В городе горят мосты

Глава 1

Вас когда-нибудь заставляли есть приторные яблоки в карамели? Против воли, когда от сладкого запаха уже кружится голова? Заставляли, не принимая отказ?..

Либерти Роуз натянула привычную вежливую улыбку и приняла слащавое подаяние. Если Праздные угощали, отказываться было нельзя. Иначе у труппы начались бы проблемы, а запрет на выступления означал бы для всех голодную смерть. Перетерпеть один раз, приняв подарок от высокопоставленных почитателей её таланта, было проще. Но как бы сильно Либерти ни была в этом уверена, от сладости яблока у неё всё равно помутнело в глазах. После нескольких изнурительных танцевальных номеров такое угощение выглядело чуть ли не пыткой. Слишком приторно и фальшиво, прямо как лицо того, кто поднёс ей этот дар. Мужчина средних лет, носивший дорогой костюм и цилиндр, был известным филантропом и жертвовал деньги на проведение праздников в отдалённых уголках страны, в числе которых был родной для Либерти город Зоннебург. Хотя вернее было бы сказать, что Зоннебург являлся единственным отдалённым уголком республики Илитион: в стране, состоявшей из двух городов, провинция плотным кольцом окружала столицу. Именно из центра и прибыл почётный гость: Либерти уже изрядно устала смотреть на его синеватое, пышущее извращённой благородностью лицо. Она бы уже давно сочинила предлог, чтобы ретироваться, но стоявшие сзади мистер и миссис Стилл, основатели труппы, отрезали все пути бегства. Добродушная на вид пожилая женщина с коротким кудряшками и её лысеющий супруг в изношенном сюртуке не давали ей и шанса ускользнуть.

– Либерти, милая, поблагодари господина за его доброту к нам! – острый подбородок миссис Стилл кольнул девушку в плечо.

– Для меня радость поддерживать честных городских артистов, – снисходительно ответил гость. – Я всегда считал своим долгом покровительствовать искусству, вашему прекрасному ремеслу! У юной леди незаурядные способности – Вам, миссис Стилл, нужно обязательно показать её в Гедонбурге. Поезжайте в столицу и выступайте там!

– Так и сделаем, мы так и поступим! – залепетала чета Стиллов. – Теперь, с Вашей помощью… Либерти, скажи же господину пару слов благодарности за средства, которые он нам предоставил, и за угощения для всей труппы!

Либерти стиснула зубы. Будь её воля, она бы сказала горделивому филантропу много крайне приятных слов.

– Я искренне Вам благодарна, ­– пришлось выдавить ей. – А теперь прошу меня извинить, моё выступление следующее.

Она выскользнула из палатки, заменявшей уличным артистам гримёрную, и проследовала прямо к деревянным ступеням сцены на городской площади. В действительности до её номера было ещё много времени, но Либерти бы не выдержала и лишнюю минуту в душной палатке. Ей ужасно хотелось на свежий воздух, пусть даже с примесью дыма и отвратительных сладких ароматов. Скрываясь в толстой ткани кулис, Либерти не могла не различать едкий запах, который тянулся к площади с городских заводов; его никак не могли перебить нотки пряных угощений из ларьков. Как бы жителям Зоннебурга не навязывали вечные праздники, но грязь и копоть фабрик – их повседневная жизнь – находили горожан даже во время шумных фестивалей.

– Либерти, зачем ты здесь? – в тесных кулисах она столкнулась с Конаном –фокусником труппы Стиллов. – Сейчас будет мой номер.

– Я знаю, просто… – Либерти осторожно выглянула наружу. Мистер и миссис Стилл уже семенили по площади, таща за собой, как на привязи, своего благодетеля. У неё не было сомнений, кого именно они разыскивали в толпе. – Я посижу здесь немного, ладно? Иначе моя голова опухнет от сладостей и бесед раньше, чем закончится праздник.

– И почему тебе так не нравится внимание? – пожал плечами Конан. – Я бы многое отдал ради того, чтобы за мной так носились. Стиллы в тебе души не чают, все зрители в восторге. Это же предел мечтаний для всех нас! Чего ещё ты хочешь, Либерти?

Он произнёс последнюю фразу слишком громко, потому что стоявший неподалёку мистер Стилл повернул голову туда, где упомянули нужное ему имя. Сквозь крошечную дыру в кулисе Либерти увидела, как он увлёк жену в сторону сцены. В этот момент раздались аплодисменты: очередной номер подошёл к концу.

– Конан, я тебя прошу! – Либерти вцепилась в рукав его разноцветной рубашки. – Дай мне выступить вместо тебя. Можешь пообщаться с этим благотворителем, если для тебя это так важно. Но лично я больше не хочу его терпеть!

Фокусник размышлял всего несколько мгновений, а затем сдался без дальнейших споров. Они с Либерти были одногодками и попали в труппу Стиллов практически одновременно, что сразу сблизило их и сделало друзьями по несчастью на долгие годы. Для двух сирот, сумевших найти себе призвание разве что в уличных выступлениях, выгораживание друг друга было единственным возможным проявлением заботы и привязанности. Конан кивнул и отошёл в сторону, делая знаки музыканту Элио, который прятался в противоположной кулисе:

– Играй мелодию для Либерти!

Сзади послышались отчётливые шаги. Девушка не стала дожидаться новой приятной встречи и поспешно вылетела на сцену под первые аккорды гитары Элио. Печальный музыкант согнулся над инструментом, практически уронив на струны длинную чёлку, и продолжил извлекать из них быстрый мотив, так контрастировавший с его внешним видом. Либерти оправила на себе длинное чёрное платье с золотыми вставками и с благодарностью взглянула на Конана. Около фокусника уже толпилась докучавшая ей весь вечер троица; Либерти расслышала шёпот миссис Стилл:

– Волосы! Волосы, дорогая!

Волосы. Конечно. Либерти машинально собрала тёмно-русые волны в высокий хвост: у миссис Стилл существовал странный пункт насчёт распущенных волос на сцене. И как бы он не раздражал Либерти, сейчас пришло время сделать приятное выражение лица и исполнить танец.

Она вышла вперёд и откинула правую руку в сторону. Секундное промедление – и Либерти сорвалась на бешеный темп, рисуя ломаные линии всем телом. Этот танец она сочинила сама и только для себя. В нём не было привычной плавности и лёгкости: она танцевала состояние своей души. И её душе было, о чём рассказать. Рваные движения руками, почти агрессивный ритм – но вот Либерти замедлилась и словно начала изображать марионетку. Ей действительно часто казалось, что некто невидимый контролирует каждое её слово, каждое движение… И теперь она говорила, кричала об этом всеми клетками своего тела. Кричала об этом толпе зевак, которые вряд ли могли понять, о чём идёт речь. Либерти взглянула на своих зрителей: какой-то старик жадно запихивал в рот десятую порцию блинов с сахаром, кучка подростков подозрительно смеялась у старого дерева, а два маленьких ребёнка, видимо, потеряв родителей в толпе, беспомощно барахтались в безумном омуте людских голов, который теперь наступал и на них самих, грозя затоптать ногами на бешеной скорости. Либерти отвернулась, посылая вслед за движением головы всё тело. Она и не пыталась донести свою боль до толпы – она уже давно не пыталась никому и ничего доказывать.

Элио исполнил проигрыш, и музыка вновь перетекла в быстрый темп. Либерти прочертила ногой полукруг и сделала несколько вращений, а затем стала изображать руками фигуры, словно пытаясь скрыть от зрителей лицо. Каждый акцент в мелодии сопровождался новым резким движением; она подпрыгнула и вскинула руки в стороны, а после возвращения на землю начала отыгрывать ритм ногами. Либерти всегда танцевала босиком, и каждый удар о деревянную поверхность сцены отзывался болью и грозил будущими ссадинами. Но посвятить ночь лечению было проще, чем тонуть до утра в болоте из собственных мыслей. В последнее время Либерти не спалось, и, кажется, дело было совсем не в простынях на полу фургона, где спали все артисты. К ним можно было привыкнуть, но к собственной беспомощности – никогда. Либерти больше не хотелось мучить себя размышлениями о том, как бы она могла изменить свою жизнь. Теперь было поздно об этом беспокоиться. Для неё всё было решено уже давно, и, как часто говорил Конан, такая судьба была подарком в Илитионе. Но пусть так твердили все вокруг, Либерти не могла заставить саму себя поверить в это. И для того, чтобы не тратить время на мысленные истязания или на однотипные, всегда заканчивающиеся одинаково ночные разговоры с тем же Конаном, она предпочитала убивать себя на сцене, не оставляя сил ни на что другое в жизни.

Либерти взглянула на толпу и поняла, что настал тот самый момент, из-за которого она так ненавидела праздники: в очередной раз люди словно сошли с ума. Уже никто не отдавал отчёт своим действиям; в воздух, как по команде, взлетели десятки рук, и народ рванулся ближе к сцене, сметая всё, что оказывалось на пути. Послышались крики боли – кого-то затоптали или придавили, но никто не обратил на это никакого внимания. Единственное счастье, которое было у многих, составляли именно эти несколько часов празднества. Особого повода не было: лишь несколько торжеств в году были приурочены к важным государственным датам. В остальном же они именовались просто праздниками и для большинства жителей проводились каждую субботу и воскресенье. Не посещать их было нельзя – те, кто не участвовал во всеобщем веселье, карались законом. Получалось так, что любовь к торжествам строилась в Илитионе лишь на страхе. Вот и теперь Либерти не понимала, кто в толпе действительно наслаждался происходящим, а кто лишь играл на публику, опасаясь порицания. Для кого-то праздники и правда являлись отдушиной, однако Либерти знала, что многие зрители предпочли бы сейчас остаться дома вместе с родными и посвятить время им, а не пустым развлечениям. Труд на фабриках Зоннебурга был тяжёл, и людям хотелось лишь покоя, но оба выходных дня безоговорочно отводились на праздники.

Перед глазами Либерти начали мелькать цветастые наряды, яркие фонари и кроваво-красные палатки с угощениями. Многие в городе просто заставили себя полюбить праздники. Но она была артисткой, вечной служительницей всех торжеств: она смотрела на происходящее с другой стороны и видела то, что было скрыто от остальных. Загипнотизированные лица в толпе продолжали приближаться к сцене. Либерти почувствовала, что и её собственное выражение напоминало одержимость. А ведь это она ввела людей в обманчивый транс, заставляя забыть о том, что для них действительно было важно. Мелодия подходила к завершению, но Либерти рьяно продолжала танцевать, одновременно с этим вглядываясь в толпу. На самом краю площади, там, где её начинали обступать невысокие жёлтые дома, девушка вдруг заметила знакомую ей маленькую копну рыжих волос. Семилетний Эмил был сыном продавца сладостей. Работать вместо торжеств в Илитионе было запрещено: такое трудолюбие считалось позорным. Но те, кто обеспечивал проведение праздников, были исключением из правил. Артистов любили; к продавцам относились, по крайней мере, снисходительно, хотя и не всегда. В отличие от Либерти, самому Эмилу повезло не работать во время празднований с раннего детства. Раньше у его родителей была маленькая кондитерская в центре Зоннебурга, приносившая хороший заработок и радость всей семье. Всё разрушилось в один миг, когда мама Эмила, Леона Флаттер, отказалась пойти на очередной праздник из-за болезни сына. В тот день на площадь отправился только глава их семейства, чтобы не привлекать внимания отсутствием всех троих. Дальше всё произошло так, как обычно и случалось в Илитионе: кто-то из соседей заметил, что миссис Флаттер дерзнула остаться дома. Добропорядочные и неравнодушные люди тут же посоветовали гвардейцам, представлявшим в стране порядок, навестить маленькую пекарню, над которой помещалась квартира семьи. Поговаривали, что после предъявления обвинения Леона не только не ушла на праздник, но и выставила непрошеных гостей за дверь. Разумеется, власть не оставила такой вопиющий случай без внимания. Миссис Флаттер была арестована, а взбешённая гвардия вернулась в пекарню и разгромила остатки семейного счастья. Отцу с сыном пришлось перебраться в маленькую съёмную комнату; разрушенная Гвардией репутация заставила их перебиваться случайными заработками, не исключая и работу во время праздников. Именно тогда Либерти познакомилась с семьёй лично, узнав о печальной истории Леоны из городских разговоров. Уже год миссис Флаттер находилась в тюрьме, и ровно столько же времени Эмил не бывал на торжествах в качестве гостя. Он был умнее многих взрослых, честнее некоторых товарищей Либерти по труппе и мечтателен, как все дети. Либерти любила говорить с ним в редкие минуты свободы, спасая ребёнка от одиночества, и всегда старалась помочь и защитить. Отец мальчика, отчаявшийся и вечно уставший, всегда знал, кому поручить сына. Либерти давно не переживала за свою жизнь, но желание заботиться о ком-то, ещё более беззащитном, чем она сама, вылилось в то, что почти всё свободное время она посвящала жизни Эмила. И теперь она разглядела его сквозь множество лиц и рук: мальчик был в компании людей, носивших слишком хорошо знакомую всему Илитиону голубую форму. Девушка стиснула кулаки. Кажется, Эмил попал в неприятности.

Не дожидаясь того, что могло произойти дальше, Либерти кинулась к краю сцены, спрыгивая прямо в толпу, тут же взорвавшуюся аплодисментами. Элио исполнил последний аккорд, заставляя исчезновение выглядеть запланированным. Краем глаза Либерти увидела мистера и миссис Стилл, которые выбежали на подмостки, пытаясь догнать её. Сообразительный Конан быстро пришёл Либерти на помощь, дёргая за нужный трос и опуская занавес. Стиллы оказались отрезаны от площади хотя бы на какое-то время. Либерти не оглядывалась назад, прорываясь через людские массы и почти остервенело расталкивая прохожих. Послышались недовольные крики; она продолжила бежать против потока, различая только стук собственного сердца:

– Только не гвардейцы!

Гвардия выполняла в Илитионе множество функций, но знаменита была в первую очередь тем, что её представители имели право творить всё, что заблагорассудится. Либерти видела, как они окружили Эмила: двое юношей и девушка, все в одинаковых рубашках и брюках цвета незабудки. Каждый имел при себе шпагу на поясе и недоброе выражение на лице. За их спинами стоял уже знакомый Либерти филантроп. Гвардейцы и Праздный – Либерти напряглась ещё сильнее. Хуже некуда.

Праздными именовали всех, кто мог позволить себе праздники хоть каждый день. Они проживали в Гедонбурге, в самом его сердце, и действительно ежедневно устраивали закрытые празднества и вечера. В Илитионе праздники были религией и политикой, мерой богатства и главной мечтой – состояние Праздных измерялось тем, сколько торжеств в неделю они могли устроить. Многие из них давали деньги на проведение общественных праздников – таких, на которых выступала Либерти – и поддерживали артистов. Однако не было известно ни одной истории о том, чтобы Праздные помогали тем, кто в этом действительно нуждался – вместо того, чтобы облегчить положение семьи Эмила, филантроп кормил труппу Либерти яблоками в карамели.

Она наконец вырвалась из толпы, подбегая к мальчику. На неё тут же уставились три шпаги:

– Назад!

– Эмил, ты в порядке? – Либерти оглядела его с ног до головы, а потом заслонила собой. – Что Вам сделал этот ребёнок?

– Оставь его, танцовщица, – отозвался Праздный. – Это не ребёнок, а малолетний преступник!

– Мы разберёмся с ним, как подобает, – усмехнулся один из гвардейцев.

– Объясните, за что Вы хотите его наказать?!

Гвардейцы уже не слушали Либерти и были готовы вырвать Эмила из-за её спины, но Праздный, видимо, вспомнив свою благосклонность, всё же решил рассказать о случившемся:

– Видишь ли, во время твоего номера я прогуливался по площади и дарил детям прелестные венки. И всё ради того, чтобы им было весело! Около палатки со сладостями мне вдруг попадается этот мальчуган – я предлагаю ему венок, а он отказывается! Отказывается под предлогом того, что цветы искусственные!

– Я не хочу носить на голове фальшивку! – вдруг выкрикнул Эмил. – Зачем вы сделали их похожими на настоящие цветы? Ведь всем ясно, что ничего живого здесь нет!

Либерти морально приготовилась к самому худшему.

– Паршивец! – взревел Праздный.

– И это твоя благодарность?! – вторили ему гвардейцы.

– Мальчишка не хочет веселиться, отвергает подарки! – продолжал филантроп. – Так ведь просто нельзя. Я подозвал этих замечательных молодых людей, дежуривших неподалёку, чтобы они разрешили это маленькое недоразумение!

Последние слова были сказаны так, как будто относились не к ситуации, а к самому Эмилу. Либерти решилась на возражения:

– Но ведь у нас нет закона, запрещающего такое поведение. Он не мешал праздновать другим, ни к чему не призывал…

– Как?! А эти речи про фальшивые цветы?

– Поймите, он работает на праздниках! Он вовсе не хотел…

– Значит, работает? – презрительно повторил Праздный. При последнем слове все три гвардейца, как по команде, сморщились. – Что же… но это ничего не меняет! В нашей стране провозглашено главенство солнца, счастья и торжества! Он не имел права, и надо с ним разобраться, чтобы другие…

– Нет!

Но никто не смог бы помешать гвардии и Праздному поступать так, как они считали нужным.

– Здесь самое время вмешаться, – заметила девушка со шпагой в руке. – Мы, как охранники порядка, не можем позволить такое отношение к главной ценности Республики! А ведь мальчику есть, в кого быть таким строптивым – помним мы эту историю Флаттеров.

– Он просто не захотел надевать венок… – с отчаянием, уже не надеясь что-либо изменить, прошептала Либерти.

– Потому что этот господин сказал, что цветы настоящие! – Эмил выглянул из-за своей защитницы и смело ткнул пальцем в Праздного. – Я же видел, что это не так, не люблю, когда обманывают!

– Что-что? – вскипел филантроп. – Так я ещё и обманщик?! Какой наглец, да ведь мои цветы были настоящими!

– Это неправда, неправда! – кричал Эмил, со всей детской пылкостью пытаясь отстоять собственную правоту.

– Впрочем, мы поступим по-другому, – Праздный неожиданно сменил гнев на милость. – Я отпущу мальчика, да… если ты, танцовщица, ответишь правильно. Какие же цветы в этом венке?

По гадкой улыбке на его лице Либерти поняла, что настало время для жестоких забав Праздных. Милый господин решил поиграть, поставив на кон судьбу ребёнка. Филантроп вытащил венок из маленьких и ярко-жёлтых цветов:

– Я утверждаю, что они настоящие, – пропел он. – Каков твой вердикт, танцовщица?

Ему представляли Либерти полчаса назад, не больше. Он даже не удосужился запомнить её имя.

Праздный хотел было протянуть венок Либерти, но вдруг стремительно, словно играясь, увёл руку в сторону, показывая цветы гвардейцам:

– А вы что скажете, друзья?

Троица засунула носы в венок:

– Запах, какой прекрасный запах!

– Они ведь настоящие, сэр!

Праздный передал венок Либерти:

– Итак?

Она поднесла жёлтые лепестки как можно ближе к лицу. Однако не почувствовала ничего, кроме вони пластика. Заметив её глаза, полные непонимания, гвардейцы прыснули, но продолжили восклицать:

– Цветы настоящие! Да, настоящие!

«Издеваются, – подумала Либерти. – Но я не дамся им так просто».

– Говори же, танцовщица! – Праздный уставился на неё с ухмылкой. Девушка сжала венок в руке.

– Моё имя – Либерти Роуз. А эти цветы искус…

– Либерти, вот ты где! – впервые за много лет она была рада появлению мистера и миссис Стилл. – А мы тебя уже потеряли, дорогая… ах, господин, и Вы здесь? Спасибо Вам, ещё раз огромное спасибо за всё!

Праздный решил более не снимать свою маску благодетеля и учтиво раскланялся:

– Буду рад помочь Вам снова. А сейчас вынужден попрощаться, мне уже пора, – он увлёк за собой и гвардейцев, а затем, проходя мимо Либерти, неожиданно добавил. – Однако ответ был неверный.

Позже, стоя у палатки отца Эмила и вооружившись его поддержкой, Либерти мягко отчитывала маленького друга:

– Нельзя было перечить ему! Ты не знаешь, что у них в головах, Эмил… я понимаю, ты хотел честности, но…

– Когда дело доходит до Праздных, всегда лучше промолчать, – закончил за Либерти мистер Флаттер. – А я ведь всего на минуту отлучился, тебя решительно нельзя оставлять одного! С таким острым языком тебе придётся трудно – ты ведь такой же, как она… вспомни про маму. Нет, вести себя так – опасно!

Либерти успокаивающе положила руку на голову Эмила, путая пряди его огненных волос. Именно наивных и скромных Флаттеров хотелось оградить от всех напастей в мире. Конан уже махал Либерти, стоя около фургона. Пора было оставлять настоящую семью и возвращаться к пародии.

Праздник успел подойти к завершению, но труппа решила расположиться здесь же, на площади, в преддверии воскресного праздника. Когда впереди были будни, мистер и миссис Стилл увозили их на самую окраину, паркуя старую машину с фургоном где-то у заброшенных зданий в самом конце Зоннебурга и всего Илитиона. Там, на пустырях, труппа репетировала номера и готовилась к следующим выходным, живя лишь на то, что они успели заработать за два несчастных дня. Некоторые пытались бегать в центр города, чтобы заработать и в будни, но Стиллы были категорически против таких вылазок и говорили, что для артистов это унизительно. Выступления давали немного заработка, но на скромную жизнь колесящей по городу труппы его вполне хватало. Другие участи, как говорил Конан, действительно были хуже. Весь функционал их города заключался в обеспечении столицы. Обнимая Гедонбург со всех сторон, провинция отдавала ему все свои жизненные силы. И главным, разумеется, было производство, связанное с праздниками. Делали всё – от гирлянд и шатров до выпечки и роскошных нарядов. Всё это доставлялось в Гедонбург и чаще всего находило приют в районах Праздных. Простым жителям столицы, как и почти всему населению Зоннебурга, доставалась лишь блестящая пыль: общественные праздники не были похожи по размаху на торжества Праздных, но даже крупицам торжественности и счастья горожане каждые выходные радовались, словно в первый раз.

Серый фургон был разделён на подобие спальни для Стиллов и всё остальное пространство, в котором ночевали предметы реквизита и сами артисты. В захламлённом и тесном пространстве Либерти всегда старалась устраиваться у стены, чтобы иметь возможность хотя бы ненадолго отвернуться от внешнего мира. Они с Конаном расположились на своих старых простынях и наблюдали за тем, как акробатка Дженни, подросток лет четырнадцати, делала сальто во все стороны, полностью заполняя собой и без того маленький фургон.

– Расшибешься, – угрюмо уточнил из противоположного угла Элио, сидя в обнимку со своей любимой гитарой. Он редко выпускал инструмент из рук и был привязан к нему сильнее, чем к любому из артистов труппы, скрывая тайные переживания в музыке и под отросшими тёмными волосами. Дженни в ответ лишь усмехнулась и поправила свои длинные косички:

– Какие вы все скучные! Ты, Элио, ворчишь, как дряхлый старик. Вот Либерти и Конан старше меня на сколько? На четыре несчастных года, а со мной разговаривают так, как будто я маленькая!

– Просто ты здесь недавно, Дженни. Многого не знаешь, можешь наделать глупостей. Нас с Либерти назначили приглядывать за тобой, поэтому мы и стараемся тебе помочь! А насчёт разговоров, не надо. Ты знаешь, что мы оба воспринимаем тебя всерьёз, – заметил Конан.

– Приглядывать? – из-за карманного зеркальца выглянула вездесущая Азалия, вторая танцовщица труппы. – Ой, Конан, не смеши так, у меня помада потечёт! Да за твоей Либерти нужно приглядывать сильнее, чем за Дженни!

– Почему это она моя? – удивился фокусник.

– Почему это за мной нужно приглядывать? – напряглась Либерти.

– А зачем ты сегодня сбежала от Праздного? Влезла со своим номером, испортила порядок выступлений… к чему это всё, а? – Азалия вопросительно изогнула бровь. – Наши родители тебя любят, а ты себе только цену набиваешь?

У Азалии была раздражающая Либерти привычка называть Стиллов «родителями» или «мамой и папой», хотя отношения между артистами и директорами труппы всегда были исключительно деловыми. В детстве она ещё мечтала почувствовать от своих начальников родительскую поддержку, но эти желания быстро разбились о реальность. Либерти знала, что все ласковые восклицания миссис Стилл длились до первого же промаха, и имела этому немало подтверждений.

– Азалия, не злись, – ответила она, даже не посмотрев в сторону девушки с медовыми волосами. – Ресницы отклеятся.

Танцовщица вспыхнула и больше не встревала в разговор, забившись в угол и бормоча под себе под нос:

– Подумаешь… если бы ты действительно была так талантлива, Либерти Роуз, то уже давно выступала бы на вечеринках Праздных. Хотя, кто знает, может ты и отказалась бы. Ты же у нас гордая…

Долговязый Элио уже дремал у двери; из угла Азалии тоже вскоре перестали доносится шорохи. Улеглась и неугомонная Дженни. Либерти подошла к стоявшей на полу лампе, чтобы приглушить её и без того тусклый свет: от изменения освещения розовые плакаты на стенах фургона стали мутно-бордовыми. Либерти вернулась к Конану.

– Я действительно переживаю за Дженни, – шепнула она, натирая ноги лечебным кремом. – Что будет с ней потом? Что потом будет со всеми нами?

– Ты о чём? – нехотя отозвался Конан. Он уже давно был готов заснуть.

– Помнишь, как мы попали сюда из приютов? Когда Стиллы выбирали детей в труппу?

– Да, и что с того?

– Когда мы только стали частью труппы, здесь были взрослые артисты. Хотя, в том возрасте нам все казались взрослыми, – лихорадочно шептала Либерти, совсем забыв о своём отказе от ночных размышлений. – Скорее всего, они были чуть старше теперешних нас. Мы выросли рядом с ними, они научили нас всему, а что потом? Куда пропали все артисты, Конан?

Фокусник задумался, вращая на запястье кольцо из своего реквизита:

– Наверное, когда подросли мы, мистер и миссис Стилл занялись новым поколением…

– А старое списали со счетов? Выгнали и обрекли на нищету? Они ведь знают, что артистам только и остаётся, что выступать! Что с ними стало, Конан? Что станет с нами? Подумай, если заменили их, то когда-нибудь заменят и нас! А ведь мы ещё будем молоды, но Стиллам понадобится новая кровь… нас просто выставят на улицу!

– А что ты предлагаешь, Либерти? – устало зашипел Конан, цепляясь за свои короткие пряди грязно-песочного цвета. – Мы живём хорошо, и у нас есть всё, чтобы прожить так ещё долго.

– Но это пока… ты вообще не думаешь о своём будущем?

– Будущее для меня слишком далеко, чтобы в него заглядывать, – зевнул фокусник. – Тем более в наших реалиях.

– Об этом я и говорю! – Либерти повысила голос. – Всё упирается лишь в то, что мы обречены из-за режима праздников!

– Мы хотя бы не мучаемся из-за него. Раньше ещё было престижно, скажем, работать в какой-нибудь больнице… мне мистер Стилл так рассказывал. Теперь нет. Праздники – вот всё, что осталось у Илитиона. И мы с тобой имеем к ним прямое отношение. С голоду не умрём, это точно. Если артист и правда чего-то стоит, он не пропадёт. Есть те, кто из-за праздников страдает – но это точно не про тебя и меня. Так к чему сетовать на жизнь?

– Я не сетую, Конан! Но иногда я думаю, что могла бы…

Фокусник вскочил с места и подбежал к окну фургона, которое было заклеено старой газетой. Оторвав бумагу от стекла, он позволил жёлтому свету фонарей и вспышкам разноцветных гирлянд проникать внутрь.

– Подойди! – он сам подтащил Либерти к окну. – Смотри, нет, смотри сюда! Вот наш мир: эти улицы, эта сцена…

Его голос делался всё раздражительнее. Либерти молчала.

– …эта площадь, этот человек!..

Она посмотрела туда, куда указывал фокусник, чувствуя у себя на плече тяжесть его холодной руки. Дом по другую сторону площади был украшен огромным портретом молодого человека с глазами цвета стали. Из-под светлых волос выступало бледное в свете луны лицо с нечитаемым выражением. Нельзя было сказать точно, улыбался он или хмурился. Скай Гресл, президент республики Илитион, смотрел на Либерти сквозь окно старого фургона.

– Поэтому давай восславим режим праздников, споём гимн вместо колыбельной и ляжем, наконец, спать! – почти закричал Конан. Сзади послышались шорохи и недовольное бормотание. Он понял, что погорячился, и как ни в чём не бывало похлопал Либерти по плечу, понизив голос:

– Ладно, не бери в голову. Я просто устал. Не одной тебе бывает трудно…

Фокусник поднял свою простынь и удалился в угол. Оставшись в относительном одиночестве, Либерти опустилась на пол и прислонила голову к стене. Позиция Конана не была для неё открытием, а на пустые обиды не было ни времени, ни сил. Фокусник держался рядом с ней только в пределах труппы; встретившись при других обстоятельствах, они бы вряд ли искали общества друг друга. Но завтра обоих артистов ждали новые выступления и новый праздник – значит, их странной дружбе было суждено продолжиться. По крайней мере, на Конана часто можно было положиться.

Либерти постепенно проваливалась в тревожный сон. В её мыслях гудела странная смесь из воспоминаний о сладких яблоках и фальшивых цветах. Она взглянула на окно, призрачный свет которого бил ей прямо по лицу. С противоположного конца площади за ней по-прежнему наблюдали серые глаза.

Глава 2

Азалия извивалась на сцене, словно змея. Они с Либерти исполняли дуэт, вырывая из толпы восторженные крики и овации. Натянутые отношения двух танцовщиц проявлялись и во время выступления: в тех частях номера, где между ними было предусмотрено взаимодействие, обе кидали друг на друга недобрые взгляды. Для очередного трюка девушки вновь сблизились: Азалия сделала наклон назад, вырастая обратно через пару мгновений. Либерти, в свою очередь, отыграла движение рукой – для зрителей всё выглядело так, будто это она невидимой силой вернула тело Азалии в исходное положение. Девушка с медовыми волосами незаметно оттолкнула её руку и подалась вперёд, словно нарочно скрывая Либерти от глаз людей, а потом выбежала в центр и стала изгибаться во все стороны, заставляя трепетать своё белое платье – оно повторяло золотые узоры костюма Либерти и отличалось только цветом. Понимая, что ей всё же не хватает амплитуды движений, она намеренно меняла их на ходу, подстраивая под себя и заставляя танец приобретать иной смысл. Либерти никак не реагировала на это, продолжая исполнять свою партию: «Если Азалии так хочется внимания, то пускай она получит желаемое».

Вечер уже окутал город в тёмно-синий шарф, и концертная программа праздника подходила к концу. Дальше планировались прогулки по площади и угощения. Перед глазами Либерти замелькали долгожданные фейерверки, кульминация любого торжества: в небе взрывались красные, золотые и белые звёзды. В Илитионе так и говорили: «Звёзды вместо огня». Фраза вошла в употребление с того дня, когда Ричард Гресл, предыдущий президент Илитиона и родной отец нынешнего, ввёл запрет на огнестрельное оружие. Теперь гвардейцы носили длинные шпаги, а порох использовался только для фейерверков. Помимо этого нововведения фигура Ричарда Гресла была интересна разве что его неожиданной кончиной, которая потрясла страну два года назад. Всё произошло слишком внезапно, и поговаривали даже о том, что кто-то был крайне заинтересован в скором уходе президента. В первую очередь, его сын, в руки которого сразу же попала власть. Выборы прошли в аккурат на следующий день после достижения Скаем Греслом совершеннолетия, и он не оставил шансов конкурентам. Новоявленной династии опасались даже Праздные: именно из высших кругов впервые поползли слухи о том, что новый президент был причастен к смерти отца. Однако получить какие-либо доказательства было трудно. Скай Гресл вёл закрытый образ жизни и нечасто появлялся перед народом.

Близился финал танца. Либерти разбежалась и оторвалась от земли, выполняя маховое сальто – они тренировали его вместе с Дженни. И никто даже при сильном желании не смог бы скрыть от публики её элемент: девушка буквально парила над деревянной сценой. Они с Азалией встретились в центре, а затем подбежали к краю сцены, принимая последнюю позу – секунда, и аплодисменты заглушили даже гул пиротехники.

Либерти поспешно скрылась в кулисах и, минуя объятия миссис Стилл, вышла на освещённую яркими фонарями площадь. Искать сегодня в толпе зевак Эмила было бессмысленно. Он ещё утром рассказал ей, что отец решил торговать на небольшом бульваре у окраины города. Мистер Флаттер слишком опасался, что Эмил опять встретится со вчерашними гвардейцами или перейдёт дорогу кому-то из Праздных. Все главные улицы Зоннебурга служили местами проведения праздников, но отличались по размаху торжеств. Самые яркие выступления, фейерверки и лучшие угощения всегда были на Центральной площади – там, где выступала труппа Либерти. Пускай они пока не были известны в столице, но в родном Зоннебурге справедливо могли назваться успешными артистами.

Мистер Флаттер, умышленно обрекая себя на меньший заработок, ушёл вместе с сыном на отдалённый Закатный бульвар. Либерти представила, как они вдвоём стоят у своей красной палатки, зазывая случайных прохожих. Ходил ли кто-то вообще в такие места по праздникам? Наверное, только те, у кого средств меньше, чем у самих Флаттеров. Слоняясь без цели между людских колонн, она тут же нарисовала в голове, как Эмил держится за потрёпанную куртку отца, и на усталом лице мистера Флаттера, из-под его тёмных, не похожих на шевелюру Эмила волос, появляется светлая улыбка. Если они встретят там бедных, то без долгих размышлений отдадут им последнюю выпечку и все разноцветные конфеты. Либерти замедлила шаг, но потом вдруг сорвалась с места. Она должна была как-то помочь Флаттерам.

В воздухе опять мелькнула яркая вспышка, сопровождающаяся громом. Либерти взглянула на небо: «Разве фейерверки на сегодня не закончились?». Крики людей усилились, но, кажется, перестали быть радостными. Она поняла, что на этот раз дело было не в «звёздах и огне».

– Буревестники! Это Буревестники! – послышался сзади тревожный голос мистера Стилла. – Они здесь… артисты, ко мне!

Потоки людей потекли в разные концы площади, но Либерти кинулась туда, откуда раздавались звуки фейерверков. За её спиной продолжал гудеть голос директора труппы, однако она и не думала ему внимать. Ей впервые представилась возможность увидеть легендарных Буревестников в действии.

Никто не знал, откуда именно они взялись. Однажды во время праздника в Гедонбурге на одной из главных площадей столицы появились трое: назвав себя Буревестниками, они объявили войну режиму праздников. Их речи призывали к борьбе и были наполнены такими словами, которые в Илитионе редко решались употреблять. Три мятежника непременно появлялись на праздниках в разных уголках страны – за ними началась охота, но гвардия так и не смогла напасть на след. Каждое новое торжество они встречали в другом месте, сопровождая его обращениями к людям, которые от страха иногда даже затыкали уши – действия Буревестников были смелыми, даже чересчур смелыми для Илитиона. Мистер и миссис Стилл называли их разбойниками и очень опасались столкнуться с бунтовщиками лично, хотя Буревестники никогда не нападали на людей, применяя оружие только во время стычек с гвардейцами, из которых всегда умело выпутывались. Чаще известия о мятежниках доходили из столицы; наконец, они решили навестить и Зоннебург.

Либерти добежала до того конца площади, где вчера произошла история с венками. Каждая новость о Буревестниках была для неё сродни порыву свежего ветра: то, о чём они говорили в своих речах, находило отражение в мыслях самой девушки. Она никогда не думала об открытом протесте и теперь боялась признаться самой себе, что слова Буревестников, обрывки которых иногда передавали друг другу в толпе пугливые голоса, слишком походили на её собственные. Либерти была бы не против праздников, но увидела за свою жизнь слишком много загубленных из-за них судеб. Глаза уже болели от наблюдений за тем, как у ярких палаток толпились дети, через силу запихивая в рот сладости, чтобы хотя бы чем-то утолить голод. В ушах звенело слишком много разговоров о том, как людей ловили на тайных подработках по выходным, на которые те вынуждены были пойти, только чтобы выжить. Но главное – у Либерти болело сердце от того, как народ терял на праздниках остатки рассудка. В последнее время участились несчастные случаи во время торжеств – городские службы и предприятия теряли ответственность за свои действия. Многие сферы жизни пришли в запустение; остатки искусства были вытеснены пышными празднованиями и существовали только в их рамках. Либерти промчалась мимо высохших до основания лип, украшенных, словно для издёвки, яркими лентами: выглядело так, как будто покойника нарядили в карнавальный костюм. Поэтому её и тянуло к Буревестникам неправильным, сломанным магнитом, который отрывал от всего привычного и грозился выбросить в пучину неизвестности. Нет, девушка не была готова отказаться от своей жизни и отправиться вслед за мятежниками. Однако прожить без них теперь, когда они обнаружили себя и вскрывали самые потаённые, загноившиеся раны Илитиона, она тоже не могла.

Либерти взглянула наверх. Низкий белый дом, облицованный деревянными балками, выходил окнами на площадь: на черепичной крыше стоял юноша с длинными чёрными волосами, сидящими на его голове подобием меховой шапки. Поверх изящной бежевой рубашки была накинута куртка из грубой тёмной кожи – и такое противоречие было во всей его фигуре: он был не слишком высок, но гордо вытягивался в полный рост, выглядел не старше Либерти, но весело смеялся, как маленький ребёнок, сжимал в руке клюшку для игры в аристократический крокет, но совсем не аристократично отбивал ей жестяные банки. Они взлетали в небо и взрывались сотнями искр, разнося по площади тот самый гром, который привлёк внимание Либерти. «Фейерверки! Значит, это Теодор Айви!» – подумала она, запомнив из слухов имена Буревестников и то, какое оружие каждый из них применял. Теодор служил в банде мятежников главным заводилой и головной болью Гвардии: поймать его не терпелось многим. Но Айви был неуловим и ловко орудовал любыми пиротехническими устройствами, которые попадались ему под руку. На заводах фейерверков участились пропажи пороха: теперь Либерти догадывалась, в чьих руках находились эти запасы. Теодор всегда работал на привлечение внимания толпы и заботился о том, чтобы выступления Буревестников выглядели эффектно. У него получалось: Либерти застыла перед домом, наблюдая за каждой новой вспышкой в небе.

– Разойдись! – рука в голубой рубашке оттолкнула её в сторону. Площадь уже заполонила Гвардия, и несколько человек тащили лестницу к зданию, на крыше которого обосновались мятежники. В то же мгновение наверху появилось новое действующее лицо: девушка с длинными, ярко-красными волосами держала в руках арбалет и целилась в гвардейца, который раньше всех забрался на лестницу. «Рей! – тут же пронеслось в голове у Либерти. – Всегда сурова и собрана, а в своих речах обличает несправедливость. Как же невозмутимо она смотрит в лицо опасностям!». Красноволосая девушка шагнула к самому краю крыши, посылая стрелы в противников и отправляя гвардейцев в неприятные полёты вниз по лестнице. В её поведении не было ни тени страха или слабости: алые пряди скрывали эмоции на лице, а движения обволакивал свободный чёрный плащ, подол которого касался черепицы.

Раненые солдаты Гвардии сбились в кучу под злополучным домом. Либерти слегка поморщилась, глядя на то, как командир отряда пытался извлечь из ноги стрелу. Гвардеец стиснул зубы и прошипел что-то подчинённым, резко выдёргивая наконечник, а затем поднялся на ноги и заковылял обратно к лестнице: два солдата поддерживали конструкцию с обеих сторон, и командир стал вновь взбираться на крышу. Раненая нога то и дело соскальзывала с досок: гвардеец цеплялся руками за лестницу, зависая в воздухе, а потом продолжал путь. Либерти подняла голову: Рей стояла на месте и словно поджидала командира отряда. Она не сделала ни одного лишнего движения, не сказала ни слова; но, когда гвардеец ухватился рукой за карниз, девушка придвинулась к нему почти вплотную, балансируя на покатой крыше, и наступила носком сапога на пальцы командира. Тот взвизгнул от боли – Рей продолжала давить на его руку, не убавляя силы. Либерти изумлённо взглянула ей в лицо. Она ожидала увидеть искажённую садизмом улыбку, однако мятежница по-прежнему выглядела абсолютно спокойно, и лишь её тёмные глаза наполнились ненавистью. Ругательства командира оборвались в тот момент, когда Рей сдвинула сапог на лестницу, отталкивая её ногой. Истошный крик гвардейца, летящего вниз с высоты, заглушил топот ног его подчинённых, которые вцепились в продольные доски и удержали конструкцию в нескольких метрах от земли. Командир спрыгнул с неё, злобно стреляя глазами во все стороны; лицо Рей выражало безразличие. Гвардейцы вернули лестницу обратно, однако лезть наверх никто больше не решался. Около дома уже стала собираться толпа из самых смелых и любопытных – командир подошёл к ним с важным видом и ткнул пальцем в стоявшего ближе всех мужчину:

– Ты! Забирайся наверх и достань оттуда мятежников.

Случайный зевака вытаращил на него глаза:

– Как?! Я безоружен, а если уж и Вы не смогли…

– Молчать! Я не смог, как вам это нравится? Делай то, что тебе говорит представитель закона! Или что же, ты тоже на стороне Буревестников?

Ситуация делалась для него безвыходной. Либерти чуть не задохнулась от возмущения. Командир толкнул мужчину в спину, увлекая в сторону дома, и тут на крыше появился третий. Сверкая шпагой на поясе, он окидывал стоящих внизу людей взглядом изумрудных глаз. Предводитель Буревестников Арес Марчелло был молодым человеком высокого роста; пряди его каштановых волос падали по обе стороны загорелого лица, имевшего благородный вид. Он носил белую рубашку с глубоким вырезом и чёрные брюки, на которых висела перевязь для ножен. Заметив командира гвардейского отряда, Арес широко распахнул свои выразительные глаза, и его громкий голос зазвучал над площадью:

– Так значит, этими методами вы хотите бороться нами? Прикрываться народом, неповинными людьми!

Он указал рукой на мужчину:

– Отпустите его.

Командир отряда ослабил хватку на плече несчастного, и прохожий поспешно скрылся в толпе.

– Я выполнил твою просьбу, мятежник. А теперь спускайся, и мы поговорим с тобой лично!

– Зачем? – грозно подала голос Рей. – Лучше вы поднимайтесь к нам.

Гвардейцы остались на месте. Девушка сдержанно усмехнулась, заметив их промедление. Арес продолжил речь, обращаясь теперь к толпе зевак:

– Гвардейцы готовы жертвовать вами ради победы над Буревестниками. Но разве не должны они в первую очередь защищать вас? Вы только что увидели, что Гвардии совсем не важны ваши жизни, и потому пришло время самостоятельно бороться за них! С вас хватит бессмысленности праздников и страха перед самодурством закона. Живите сердцем, а не трусостью разума! Начните с простого слова «нет», откажитесь потакать чужим прихотям. Все вы, каждый из вас! Вы можете стать той самой силой, которая раз и навсегда уничтожит в Илитионе страдания. Стоит только начать…

Лицо Ареса озарялось отблесками вспышек, которыми продолжал усеивать небо Теодор. Командир отряда пытался было прервать обращение мятежников к народу, но голос предводителя Буревестников и грохот над площадью заглушали всё вокруг. Гвардейцы окончательно сдались и лишь злобно перешёптывались, глядя на крышу. Толпа колебалась, однако продолжала вслушиваться в слова бунтовщика. Теодор отправил в полёт последнюю банку: она разорвалась в воздухе, на мгновение загораясь яркой звездой протеста. Довольный юноша закинул клюшку на плечо. Арес продолжал провозглашать смелую правду; в темноте его глаза светились воодушевлённостью. Либерти стояла прямо перед домом, между гвардией и толпой людей, держась поодаль и от тех, и от других. Она изучала предводителя бунтовщиков взглядом, сопоставляя в голове его образ и речи. Какую цель действительно преследовал Арес Марчелло? Как мог он настолько искренне верить в победу трёх человек над непоколебимым режимом? Зачем он заставил людей сомневаться в их образе жизни, зачем он заставил в очередной раз засомневаться во всём и саму Либерти? Она оглядела всех Буревестников, вновь вернула внимание на Ареса – и вдруг столкнулась с направленными прямо на неё зелёными глазами.

– Да, стоит только начать! Ты, артистка, – костюм Либерти позволял безошибочно определить сферу её занятий. – Скажи, кто мешает тебе быть счастливой? Назови имя!

Арес внимательно смотрел на неё, ожидая ответ. Зрители и гвардейцы во все глаза уставились на заинтересовавшую мятежника танцовщицу. Либерти нервно вздохнула, а потом прошептала так, что было слышно ей одной:

– Я. Пожалуй, только сама я и мешаю.

– Раньше я думал так же.

Она вскинула глаза вверх. Арес Марчелло обращался к ней. Но нет, он никак не мог расслышать её слова! Прочитал по губам? Или же…

– Я знал ответ.

Либерти вновь встретилась с мятежником взглядами. На секунду в ушах стихло всё, кроме звука его голоса. Он предвидел её ответ на вопрос. Подловил её на крючок. Глядя на бунтовщика, Либерти обречённо усмехнулась:

– Догадливый мерзавец.

Рядом с площадью раздались крики: весёлость глаз Ареса моментально сменилась на тревогу. Изумруды в последний раз коснулись лица Либерти, а затем повернулись в сторону источника шума. К дому подбежало несколько запыхавшихся людей в рваной одежде:

– Помогите, там пожар! Скорее! – они обращались к гвардейцам. Либерти мгновенно напряглась: судя по одышке, эти люди долго добирались до Центральной площади.

– Мы не пожарная служба, – отмахнулся командир отряда.

– Но к нам и пожарная служба не едет! Пожалуйста, помогите вызвать спасателей, вы ведь знаете, где их найти!

– Вы на календарь смотрели? – устало ответил гвардеец. – Все сейчас на праздниках, никто не будет заниматься вашими кострами!

– Там ужасный пожар, командир! – воскликнул один из прибежавших. – Если Ваш отряд может хотя бы вынести раненых, мы просим…

– Я занят мятежниками, разве не видно? – рявкнул тот, кивая на крышу. Совершенно потерянные и обезумевшие от паники люди взглянули на Буревестников, и вдруг человек в пропахшей дымом куртке в отчаянии кинулся к дому:

– Буревестники! Помогите, я умоляю! Вы же не откажете нам…

Командир вытаращил на него глаза:

– Обращается к преступникам!

Никто даже не взглянул в его сторону. Арес без промедления кивнул толпе:

– Где всё произошло?

– Закатный, Закатный бульвар!

У Либерти потемнело в глазах. Она сорвалась с места, но рука в ожогах перехватила её за запястье:

– Стой, погубишь себя! Пускай разберутся Буревестники.

Трое бунтовщиков уже бежали по черепице, легко перепрыгивая с крыши на крышу и словно перелетая от дома к дому через узкие пропасти между зданиями. Они неслись в сторону окраины Зоннебурга, откуда уже начал подниматься в чёрное небо столп дыма. Либерти проводила взглядом спину Ареса, который вёл за собой Теодора и Рей, и в бессилии опустилась на землю. Стоило лишь ждать и надеяться на то, что судьба не могла быть столь жестока к семье Флаттеров. Пожары были частым явлением для жителей провинции: отец Эмила точно знал, как выйти из опасной ситуации, а его сын всегда был шустрым и ловким. «Они не пострадают!» – беспрестанно шептала Либерти, словно убеждая в этом саму себя. Гвардейцы с равнодушными лицами покинули место происшествия, разогнав и толпу. Площадь опустела.

Глава 3

Либерти сидела около фургона, прислонившись к нему спиной. Желания заходить внутрь не было. Она сжимала в руке одну из стрел, выпущенных арбалетом Рей. Либерти была уверена: когда Эмил и мистер Флаттер выберутся с горящего бульвара, они вернутся на Центральную площадь. Иначе быть не могло: они бы не оставили её в неведении на всю ночь. Несколько раз, когда тишина неизвестности вокруг становилась слишком невыносимой, девушка вскакивала на ноги, порываясь бежать в сторону Закатного бульвара, но тут же осекалась и вновь опускалась на землю: «Но я… что я могу сделать? Ничего». Либерти оставалось только ждать – сами или с помощью Буревестников, но Флаттеры должны были остаться невредимыми. Прошло уже достаточно времени; она и не думала о сне, понимая, что не сможет отбросить сильные переживания. Неожиданные спасители в лице мятежников уже точно добрались до Закатного бульвара. Либерти крутила стрелу в своей руке, рассматривая её сверкающий наконечник, и вспоминала речь Буревестников, потом обращение предводителя к ней… Всё было слишком ново для её достаточно однообразной жизни. А ведь никто из труппы даже не пробовал искать Либерти всё это время. Конечно, все артисты давно уже спали.

Встреча с бунтовщиками произвела на неё неизгладимое впечатление. Они импонировали ей всегда, но теперь Либерти знала точно, что многие разговоры в городе очерняли Буревестников. Они не были похожи на безнравственных преступников, использовали оружие только против Гвардии, а к людям относились более чем уважительно. Во всём Зоннебурге не нашлось никого кроме них, кто вызвался бы помочь погорельцам на Закатном. После такого Либерти просто не могла ненавидеть или бояться Буревестников.

– Арес, Рей, Теодор. Только верните мне Флаттеров, прошу… мне и неважно, кто вы, если только вы спасёте их. Я и сама была бы сейчас там, вместе с вами, будь у меня хоть капля силы. Чем вам поможет танцовщица, которая всю жизнь убила на те самые праздники, с которыми вы боретесь? Но может, с вами всё действительно пойдёт по-другому? Сможете ли вы сделать Илитион лучше?..

Сбоку послышались тихие, но твёрдые шаги. Либерти резко повернула голову в сторону. Перед ней стоял Арес Марчелло с заплаканным Эмилом на руках.

– Либерти! – мальчик соскользнул на землю и кинулся в её объятия. – Я знал, что найду тебя здесь.

– Как, снова ты? – узнав её, Арес сделал шаг вперёд. Либерти направила на него руку со стрелой:

– Стой, где стоишь. Почему с вами нет мистера Флаттера?

В этот момент Эмил испустил такой истошный крик, что у Либерти защемило в груди от горькой боли и осознания. Она притянула мальчика ближе; он зарылся в её волосы, заглушая свои вопли и плач. Либерти отказывалась верить в происходящее, не пропуская страшную новость через разум. Её трясло. В глазах чувствовалось давно забытое ощущение влаги. Опомнившись, она начала неистово гладить Эмила по голове, шепча что-то успокаивающее и бессмысленное. Арес опустился на землю около неё:

– Эмил попросил меня отвести его на Центральную площадь к Либерти Роуз. Я и не думал, что это ты. На бульваре горели торговые ряды… мы пришли слишком поздно.

– Спасибо тебе, – она кивнула мятежнику. – Спасибо, что вернул мне Эмила.

Они сидели достаточно близко, и Либерти могла рассмотреть каждую черту предводителя Буревестников. Он был чуть старше её на вид; острые черты лица притягивали внимание не меньше, чем два зелёных моря его глаз. Сложив загорелые руки на груди и позволяя ветру играть рукавами рубашки, Арес вглядывался в ночное небо. Его не хотелось прогонять: рядом с ним было спокойно. Несмотря на желание Либерти закрыть себя и Эмила от всего внешнего мира, зеленоглазый мятежник не нарушал её границы своим присутствием. В темноте площади, которую рушил лишь тусклый свет фонарей, он выглядел инородным предметом, будто свалившимся на Илитион из другого мира. Арес не был похож на тех, кого Либерти видела изо дня в день. И стоило ему появиться, как в её жизни начали происходить странные вещи.

Эмил затих, проваливаясь в болезненный и чуткий сон на руках Либерти. Она устроила рыжую макушку на своём плече, бережно поддерживая мальчика. Арес вновь взглянул на них и прошептал:

– У него… остался кто-то из близких?

– Только я.

Отчасти это было правдой. Предводитель Буревестников продолжил, и его твёрдый голос вдруг зазвучал неожиданно виновато:

– Мне знакома фамилия Флаттер. Значит, Леона…

– Его мама.

Арес кивнул:

– Теперь у Эмила действительно осталась ты одна. Что с ним будет?

– Присоединится к нашей труппе. Это единственный выход, который у меня есть. Мои начальники не изверги, они же не выгонят ребёнка на улицу…

Последние слова Либерти получились слишком неуверенными. Арес облокотился на серую стену фургона, оказываясь справа от девушки:

– История Леоны Флаттер стала для меня последней каплей. Первый бунт я устроил в день её ареста.

Либерти удивлённо повернулась к нему, стараясь не разбудить Эмила:

– Серьёзно? Сюда новости не сразу доходят. Когда я впервые услышала о Буревестниках, вы уже как месяц орудовали в столице.

– И прошёл ровно месяц с ареста Леоны.

Она попыталась восстановить в памяти события прошлого года:

– Да, верно. Вы не пытались вытащить её оттуда?

– Пробовали, и не только Леону. Это невозможно, – признался Арес. – Около тюрьмы сосредоточены лучшие части Гвардии. Лучшие после тех, которые охраняют президента Гресла, разумеется.

– Ты хочешь свергнуть его? – обсуждать мятежные планы с предводителем бунтовщиков было отчего-то легко. В голове Либерти с бешеной скоростью мелькали события последних дней, рождая совершенно непонятные и пугающие её саму мысли.

– Мы с Буревестниками пока не заглядывали настолько далеко, – улыбнулся её вопросу Арес. – Для начала нужно разбудить народ, и…

– А я хочу.

Либерти смотрела туда, где висел портрет президента. Если бы не праздники, мистер Флаттер был бы жив. Если бы не праздники, Леона была бы сейчас вместе с сыном. Если бы не праздники, на руках у Либерти не дрожал бы во сне заплаканный Эмил. Если бы не праздники, то она сама бы…

– С чего всё это началось? – спросила она не то у Ареса, не то у тёмной пустоты площади. – Все наши несчастья, откуда они?

– Но не Скай Гресл выдумал этот режим, – мягко возразил её неожиданный собеседник. – Илитион всегда, с даты своего основания, был страной солнца и праздников.

– Но он мог бы остановить это! – Либерти прожигала взглядом нарисованные серые глаза, а затем вернулась к зелёным и настоящим. – Тот, у кого есть власть! Он должен был сделать то, чем теперь занимаетесь вы, Буревестники! Он должен был пресечь режим, дать людям свободу, спасти их… у Ская Гресла был выбор. У каждого президента Илитиона был свой выбор!

– Я понимаю тебя, поверь. Но как ты объяснишь Праздным, почему они должны отказаться…

– А не надо ничего объяснять Праздным! – от сдавленного крика Либерти Эмил беспокойно зашевелился во сне. – Объясни лучше этому ребёнку, почему он должен страдать! Из-за чьей прихоти? Ради чего?! Почему, почему он?..

Арес, явно не ожидавший такого яростного всплеска эмоций, ошеломлённо оглядел танцовщицу:

– Тише, разбудишь его. Не стоит так злиться – ты всё равно не сможешь ничего изменить.

Последнюю фразу Либерти восприняла как вызов. Ей начало казаться, что предводитель проверял её на прочность. Подначивал к действию. Девушке вдруг захотелось получить высшую отметку на этом своеобразном экзамене.

– Подержи, – она осторожно передала мальчика в руки Ареса и вскочила на ноги, поднимая с земли стрелу Рей. Портрет на противоположной стороне площади продолжал будоражить нервы; Либерти устремилась прямо к нему. Самодовольное выражение президента и его безэмоциональные глаза вдруг стали чрезвычайно её раздражать – хотелось сорвать портрет с фасада и покромсать Ская Гресла на куски. Однако вместо этого Либерти подошла к нему вплотную и, размахнувшись, всадила в изображение стрелу. Наконечник остался торчать на уровне шеи президента. Либерти метила в лицо, но всё же осталась довольна. Завтра вокруг этой выходки точно поднимется шум.

Она вернулась к предводителю Буревестников. Арес оценил проделанную работу, а затем усмехнулся и бросил ей одобрительный взгляд. Либерти стало удивительно от того, насколько уверенно и непосредственно она вела себя с этим незнакомцем, которого почти вся страна считала опасным мятежником. Но глядя на то, как он медленно покачивал на руках Эмила, Либерти не могла понять, кому вообще пришло в голову назвать Ареса Марчелло опасным.

– И где этот чёртов меланхолик? – раздался над площадью бойкий голос. – Говорю тебе, он сейчас рыдает где-нибудь вместе с погорельцами, жалостливая душа!

– Это Тео, – предводитель Буревестников повернулся на шум. – Они пришли за мной.

На крыше того самого дома, где висел злосчастный портрет, появились Рей и Теодор. Последний заметил предводителя у фургона и снова заголосил на всю площадь:

– Так я и знал! Арес, пошли уже, домой охота!

– Мы закончили с пострадавшими, – в более спокойной манере отозвалась Рей, взглянув вниз. – А что моя стрела делает в сонной артерии Ская Гресла?

– Замолчите вы, оба! – беззлобно шикнул Арес. – Ночь на дворе, сейчас весь город на уши поднимете.

Раньше Либерти считала, что Буревестников связывала только общая цель. Но после их почти семейных препираний она поняла, что бунтовщики были ближе между собой, чем могло показаться на первый взгляд. Арес был для Тео и Рей не командиром, а другом.

– Кажется, тебе пора, – Либерти снова взяла на руки Эмила.

– Не стоит заставлять их ждать, – с улыбкой согласился предводитель Буревестников. – Иначе Тео точно придумает, как разбудить всю площадь. Я был рад встрече, Либерти Роуз. Судьба свела нас два раза за этот вечер. Я думаю, что неслучайно… Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, то меня несложно найти.

– Знаю, – кивнула Либерти. – Спасибо тебе и Буревестникам. За всё.

Бунтовщики покидали её, и в душе начинала пробуждаться привычная опустошённость, подпитываемая горечью утраты Эмила. Арес, казалось, почувствовал её состояние: он подался вперёд, словно желая прошептать что-то личное, но вдруг осёкся и лишь легко потрепал по волосам спящего мальчика. Либерти решила не придавать этому значения. Глаза предводителя Буревестников по-прежнему светились мягким светом спокойствия; только голова Эмила на плече девушки отделяла её от этих глаз.

– Арес, кончай уже ловеласничать! – крикнул Тео, наклоняясь вперёд и буравя их взглядом. Рей толкнула его в бок. Предводитель пропустил ёрничанье друга мимо ушей и только коротко кивнул, поднимаясь с земли:

– Прощай, Либерти Роуз.

– Прощай, – она проводила его движение взглядом. – Прощай, Арес.

Имя бунтовщика странно и знакомо зазвенело у неё в голове. Он уже пересекал площадь, и каждый удар жёсткой подошвы сапог о булыжник сопровождался глухим стуком. Фигура в белой рубашке достигла здания напротив; Арес уцепился руками за навес над крыльцом, потом подтянулся и достал до ближайшего подоконника, взобрался на него, а затем полез ещё выше, пока не очутился на крыше подле друзей. Вопрос о том, как Буревестники постоянно оказывались наверху, тут же отпал: от ловкости предводителя у Либерти захватило дух. Три человека ещё недолго помаячили над её головой и вскоре окончательно скрылись из виду.

Только теперь, оказавшись в полном одиночестве, если не считать сопевшего в её объятиях Эмила, она поняла, что окончательно продрогла на ночном ветре. Тонкая ткань платья совсем не давала тепла; Либерти грело только маленькое существо рядом. Она осторожно поднялась на ноги, удерживая мальчика навесу, и с трудом приоткрыла дверь фургона, протискиваясь внутрь. Устроив Эмила на полу, Либерти обошла всё помещение, наощупь собирая по тёмным углам простыни и тряпки. Затем она вернулась к ребёнку и укутала его с ног до головы, чтобы хотя бы чем-то восполнить отсутствие мягкости и тепла. Эмил спал крепко; по его телу изредка пробегала мелкая дрожь. Либерти легла неподалёку. Она знала, что ей понадобится ещё немало времени, чтобы свыкнуться с событиями дня. Поэтому вместо тяжёлых воспоминаний девушка настроилась на ближайшее будущее: завтра труппа должна была отправиться на окраину – репетировать и дожидаться выходных. Либерти нужно было убедить Стиллов оставить Эмила при себе и учесть тот факт, что они будут пытаться извлечь из мальчика выгоду. Ей во что бы то ни стало надо было отстоять его интересы. Мистер и миссис Стилл не могли проявить жестокость к ребёнку – до них и так уже постарались другие…

Либерти постепенно накрывала апатия. Она как будто вобрала всю боль Эмила в себя, и теперь её разрывало на части от ужаса осознания. Размышления о решении проблем неизменно возвращали разум к вопросам о том, отчего эти проблемы пришли в жизнь невинного ребёнка. Мысли лихорадочно крутились в голове, неоднократно повторяясь и вызывая невыносимую тяжесть.

У каждого представителя власти был выбор. Кто не использовал его, чтобы всё изменить к лучшему?

Скай Гресл.

Арес Марчелло, предводитель Буревестников, спросил Либерти о том, кто мешал ей быть счастливой. Он требовал имя.

Скай Гресл.

Если искать причину, то в самом корне. Кто питал клан Праздных и режим торжеств? Чей портрет покоился на площади, пронзённый стрелой ненависти Либерти?

Скай Гресл.

В один момент нашёлся человек, виновный во всех её последних злоключениях. Но если свои несчастья она привыкла терпеть, то выстоять перед несправедливостью к Эмилу просто не могла. В Либерти вдруг разгорелось давно забытое стремление к правосудию. Ей не стоило встречаться с Буревестниками. Теперь за каждую слезу Эмила должен был заплатить сам президент Илитиона.

Темнота фургона обнимала девушку со всех сторон. Разум вдруг задал вопрос, прозвучавший в голове знакомым голосом бунтовщика с изумрудными глазами: «Что ты сделаешь, Либерти Роуз? Не стоит так злиться – всё равно не сможешь ничего изменить…»

– Посмотрим, – спорить с вымышленным предводителем Буревестников оказалось легче, чем с собственным внутренним голосом. – Я пока не знаю, что именно буду делать, Арес. Но ты был прав: судьба столкнула нас неслучайно.

Кто пострадает из-за режима праздников следующим?

Скай Гресл.

Глава 4

Задний двор старого дома на окраине Зоннебурга, опустевший много лет назад, уже давно превратился в огромный, заросший травой пустырь. Здания вокруг него кучковались в замысловатую фигуру, обступая со всех сторон, и поэтому во двор почти не попадал солнечный свет. Среди грязно-жёлтых домов, облицованных деревянными балками, выделялся лишь один, из тёмно-красного кирпича. Крышу пронзал бурый дымоход, торчавший над черепицей, словно рукоятка ножа. Однако дому не суждено было ожить уже никогда: клубы дыма из трубы давно перестали вылетать в небо. Окна были выбиты; годы одиночества исписали крыльцо глубокими трещинами и бранными словами. Одна из стен поросла мхом, который просачивался между кирпичами, как новый и незваный жилец. Под домом росли сорняки неприятного оттенка зелени, въедаясь в фундамент и торча из земли ощетинившимися букетами. Именно кирпичное здание Либерти знала наизусть: около него Стиллы неизменно парковали фургон. Когда артисты спали, из его окна всегда виднелись стены соседних домов, прижатых друг к другу почти вплотную, и старое, скрючившееся дерево у разбитого крыльца. Сухие ветви каждую ночь царапали стекло, заглядывая в фургон и нависая над его обитателями. Либерти засыпала и видела только когтистую лапу дерева, которая стучалась в окно, стараясь забраться внутрь с порывами ветра. В детстве она боялась зловещего стука веток и их рваных силуэтов; теперь же они лишь изредка обращали на себя её внимание.

Задний двор уже успел превратиться в полевой лагерь артистов: сюда редко заглядывал кто-то, кроме них. Правда, год с лишним назад на окраине прятался беглый солдат Гвардии – юноша, сбежавший из своего отряда, чтобы больше не быть частью карательной системы. Он провёл в заброшенном дворе несколько месяцев. Стиллы, хотя и не докладывали на предателя режима, всячески пытались оградить артистов от общения с ним, но Либерти всё же сумела выпросить гвардейца обучить её фехтованию. Самооборона никогда не была лишним навыком в Илитионе: они тренировались каждую ночь, пока остальные мирно спали в фургоне. Однажды, вернувшись на окраину после очередных выступлений, девушка не обнаружила на пустыре юного солдата – под крыльцом кирпичного дома осталась лежать только его старая шпага. Через несколько дней Республику облетела весть о казнённом беглеце. Либерти сохранила шпагу и продолжила отрабатывать приёмы, сражаясь с тёмным, сырым воздухом почти каждую ночь.

На траве лежали забытые личные вещи и реквизит, повсюду были разбросаны грязные простыни, а в самом центре двора над открытым огнём висела кастрюля со скромным завтраком. Около закоптелой посуды дежурила Дженни; Элио устроился у кирпичной стены и наигрывал мелодию, под которую репетировала новый танец Азалия. Она взмахивала ярко-розовой шалью в такт движениям и, казалось, была увлечена номером, но её голодные глаза были по-прежнему устремлены к костру. Конан неспешно прогуливался по двору безо всякой цели. Было понятно, что все в труппе хотели в это утро только одного: узнать побольше об Эмиле, чьё появление в фургоне застало всех врасплох сразу после пробуждения. Либерти решила защитить его от лишних и неприятных расспросов, не давая никому из артистов выведывать причину появления мальчика в труппе. Сама она ждала только разговора с начальниками: они должны были решить судьбу Эмила. Мистер Стилл, всё ещё находясь за рулём, наконец втиснулся в узкий проезд между домами и оставил машину в её обычном месте. Он вытащил из фургона несколько складных стульев, пригласил свою супругу присесть, а потом жестом подозвал к себе Либерти и Эмила. Они расположились в самом углу двора, около одного из жёлтых домиков и как можно дальше от посторонних ушей. Как бы Азалия не делала вид, что хореография предусматривает бесконечные шаги в сторону собеседников, она вряд ли смогла бы расслышать даже одно слово. Эмил старался казаться спокойным, но Либерти отчётливо видела его испуганные глаза. С утра он держался достойно: подавил в себе желание заплакать, со всей серьёзностью выслушал план действий, а потом пообещал понравиться Стиллам. Однако от осознания того, что от одного единственного разговора зависела вся его последующая жизнь, страх невольно прорывался сквозь карие, как и у самой Либерти, глаза Эмила. Они действительно во многом были похожи; она бы очень хотела быть ему родной сестрой.

– Так ты, Либерти, хочешь оставить Эмила в труппе?

– Да, мистер Стилл. Он очень способный ребёнок, уверяю Вас! К тому же, ему правда больше некуда пойти.

Супруги молча обменялись взглядами. Эмил смотрел на них во все глаза, опасаясь сделать даже одно лишнее движение. Либерти вздохнула и нервно сжала ладони в кулаки.

– Дорогая… – тон, которым заговорила миссис Стилл, сразу не понравился ей. – Дорогая, ты же понимаешь, что это невозможно?

Эмил слабо стиснул дрожащими пальцами руку Либерти. Он дотронулся до её ладони с опаской, как будто боясь, что теперь и она оттолкнёт его. Либерти перевела взбешённый взгляд на директоров труппы. Она не могла осознать смысл адресованных ей слов или не хотела верить в то, что они имеют смысл. Эмил съёжился всем телом, однако в его глазах продолжал сиять маленький проблеск надежды: Либерти поняла, что она должна была во что бы то ни стало продолжать бороться на его стороне.

– Почему невозможно, миссис Стилл? Эмил будет ответственным артистом и принесёт труппе много пользы.

– Пройдут годы, прежде чем он начнёт работать у нас полноправно. Сначала мальчика придётся всему обучить, разумеется, вложив в него определённую сумму. Ты знаешь, Либерти, что сейчас мы еле сводим концы с концами. Новый человек будет означать погибель для оставшейся части труппы, – пожал плечами мистер Стилл.

– Я не попрошу у Вас многого! – воскликнул вдруг сам Эмил. – Мне всего лишь нужна работа…

– И Ваша защита, – закончила за него Либерти.

– Вот ведь в чём дело, дорогие, – даже под натиском двоих миссис Стилл не собиралась сдавать позиции. – Быть может, Эмилу ещё не сказали, что мы живём таким составом уже много лет…

– Все заработки и расходы уже давно выверены и подсчитаны, – поддержал её супруг. – А на чудо надеется не приходится. Так что если в труппе появится новичок, то кому-то необходимо обеспечивать прежние условия для всех остальных артистов. Если мы не хотим скатиться в абсолютную нищету, кому-то придётся работать в два раза больше.

– Я готова, мистер Стилл. Пускай это буду я, – у Либерти не оставалось выбора. – Я дам столько выступлений, сколько скажете Вы. Буду делить с Эмилом свою долю, если не смогу заработать достаточно, чтобы прокормить его.

– Однако! – оживился директор. – Это уже другой разговор. Если ты возьмёшься обеспечивать Эмила, найдёшь ему применение в труппе, будешь выступать чаще…

Она чувствовала, как её всё глубже и глубже загоняли в ловушку. Стиллы хотели получить желаемое, а у Либерти не оставалось больше вариантов, кроме как предоставить им на растерзание свою жизнь. Её слишком заботила судьба Эмила, и начальники быстро поняли это. Теперь Либерти была готова согласиться на всё, лишь бы только Стиллы оставили при себе ребёнка. Она прекрасно понимала, что семилетний мальчик не смог бы привести их труппу к бедности, и что это жадность четы Стиллов заставляла их выдумать нелепые отговорки. В действительности же с согласием Либерти они получали не только новую и трудоспособную силу в лице Эмила, которую, к тому же, им не пришлось бы обеспечивать, но и абсолютную власть над ведущей танцовщицей труппы. Либерти вмиг делалась пешкой в их руках: больше не могло быть часов отдыха и ограниченного количества выступлений. Отныне она не выбирала, как и где танцевать. Либерти знала, что Стиллы будут выжимать из неё максимум, только чтобы заработать большие суммы и тут же положить их в собственные карманы. На Эмила, конечно, пойдёт лишь несколько льессов – валюта Республики представляла из себя тонкие бумажки с золотыми и фиолетовыми орнаментами – но Либерти будет бояться потерять и их, позволяя начальникам изнашивать себя до предела. Они давно мечтали усмирить её непростой и упрямый характер. Что же, в Илитионе нашлось существо, которым Либерти дорожила сильнее, чем собственной гордостью.

– Мистер и миссис Стилл, я согласна на всё.

А ведь она была о них лучшего мнения.

– Тогда можешь знакомить нашего юного друга с его новыми товарищами, – повелительно кивнул директор, почёсывая лысину.

– Покажи ему, где у нас еда, – миссис Стилл помахала рукой Дженни. – Ни в чём себе не отказывай, дорогой!

Эмил слабо улыбнулся – ему всё же было трудно забыть о том, что несколько минут назад эти люди были готовы обречь его на неминуемую гибель. Либерти хотела проводить мальчика, однако юная акробатка уже спешила к ним. Дженни резво ухватила Эмила под локоть и потащила его к кастрюле, на ходу закидывая вопросами. В то же время миссис Стилл задержала Либерти подле себя:

– Они точно найдут общий язык, вот увидишь! А нам пока нужно обсудить график твоих выступлений.

«Даже выдохнуть не дали», – подумала та, но всё же вернулась на своё место, вновь оказываясь напротив начальников. Солнце уже заливало задний двор, и рыжие отблески прыгали по вываливавшимся из стены старого дома кирпичам. Мягкая трава под ногами Либерти смялась от того, насколько сильно она вдавила её в землю подошвой своего изношенного сапога, плохо скрывая раздражение.

– Думаю, для тебя не секрет, – начал мистер Стилл. – Не секрет, что мы давно хотели начать выступления в Гедонбурге. Теперь же у нас появились некоторые пожертвования, плюс твоё искреннее желание поучаствовать в этой авантюре…

«Искренне-принудительное, если быть точнее», – пробормотала про себя Либерти.

– Неизвестно, что из всего этого выйдет. Публика там другая, и далеко не всё, что мы показываем в Зоннебурге, придётся им по душе. Поэтому мы и отправляем туда одну тебя – Либерти, ты всегда и всё делаешь по-своему!

– Быть может, именно это, в сочетании с твоими умениями, и проложит нам всем дорогу на грандиозные праздники в столице! – воскликнула впечатлительная миссис Стилл. – Ах, какие хорошие деньги получают там артисты, дорогая!

«Очевидно. Не ради искусства же Вы столько лет намереваетесь пробраться в Гедонбург».

– Вот как мы поступим, – оживлённо затараторил директор. – Я сегодня же поеду в столицу и договорюсь о твоих выступлениях. Пробиться в их концертную программу непросто – точнее сказать, недёшево – но я сделаю всё возможное. В конце концов, это инвестиция в будущее… есть у меня там одно старое, крайне удачное знакомство! Если повезёт, то уже вечером ты сможешь отправиться на главную площадку для проведения праздников во всём Илитионе!

Мистер Стилл залез в свой карман и выудил оттуда небольшую разноцветную бумажку. На листовке было изображено грандиозное здание солнечно-жёлтого цвета; несколько этажей тянулись вверх, разделяемые массивными арками оконных проёмов и полукруглыми эркерами. Фасад украшали многочисленные узоры и вычурные, выступавшие вперёд элементы. Остроконечная башня с куполом оттенка нефрита венчала здание посередине – именно на ней располагался странный механизм, разделённый на два идеальных полукруга. Одна часть являла собой половину башенных часов с изящными стрелками из прочной латуни; другая же служила сердцевиной огромного колеса обозрения. Оно выплывало прямо из-за карниза дома, сливаясь с ним и образуя единый, кажущийся живым организм. Центральная ось и само колесо повторяли цвет купола башни, а пассажирские гондолы были выполнены из материала, имитировавшего золото. На уровне первого этажа с фасада здания свисала широкая площадка, по своим размерам превосходившая любую сцену в Илитионе. Низкие белоснежные перила отделяли её от сидений, вымещенных кирпичом и находившихся под роскошным домом. Каждый следующий ряд помещался выше предыдущего, выстраивая на открытом пространстве высокую пирамиду, доходившую до самых краёв листовки. В напечатанном свежей краской небе взрывались фейерверки.

– Амфитеатр Желаний! Место, где исполняются любые мечты… место, которое является мечтой для любого! – восклицал мистер Стилл так, как будто объявлял концертную программу. – Да ведь каждый готов отдать всё, чтобы просто побывать там на празднике, а ты получишь своё собственное выступление!

Либерти без особой инициативы взглянула на Амфитеатр, который она видела сотни раз на афишах и ни разу вживую. Её могли принять на сцене, о которой грезили многие. Её публикой стали бы Праздные, собиравшиеся в этом месте каждый день. Торжества в Амфитеатре Желаний не закачивались почти никогда – одно плавно перетекало в другое. Финансировал их сам президент Гресл, при этом почти никогда не появляясь на своих же праздниках.

Либерти только сухо кивнула в ответ на разглагольствования директора, который продолжал красочно описывать Амфитеатр, хотя любой артист в Илитионе и так знал о нём всё.

– Но это и большая ответственность, дорогая, – предостерегающе заявила миссис Стилл. – Такую публику нельзя оставить недовольной.

Об этом Либерти знала не понаслышке. Любой промах артиста мог стать для него роковым, стоило кому-то в знатной толпе кивнуть дежурившим рядом гвардейцам. Сломанная карьера в таких случаях была самым прекрасным исходом – чаще ломались жизни.

– Я постараюсь расположить их к себе, миссис Стилл.

«А если нет, то вскоре смогу передать привет Леоне Флаттер».

Мелодия гитары Элио неожиданно сменилась: музыкант с задумчивым видом начал исполнять торжественный проигрыш гимна Илитиона. Либерти отрешённо повернула голову в его сторону. Элио дошёл до куплета и тихо пропел:

– Ветер свищет над рекою, флаг Республики терзая…

– Наше достоянье – солнце, что для каждого кумир! – радостно подхватила Азалия.

– Как Столичный Пересмешник, во дворцах звездой сияя, нам осветит путь в блаженство, праздников священный мир… – закончила Либерти едким тоном. Миссис Стилл бросила на неё странный взгляд, а затем крикнула, обращаясь к Элио:

– Лучше другой куплет, дорогой!

Однако музыкант уже перестал играть. Либерти понятия не имела, о каком Столичном Пересмешнике уже много лет пелось в гимне, и тем более не знала, почему эта строчка вдруг не понравилась её начальнице.

Мистер Стилл подорвался с места и засеменил к фургону, решив больше не затягивать с поездкой в столицу. Его супруга кивнула своими светлыми кудрями, отпуская Либерти восвояси. Продираясь сквозь высокие сорняки, девушка устремилась на поиски Эмила. Он нашёлся у кирпичного дома в компании Конана и Элио.

– Либерти! – мальчик радостно бросился ей навстречу. – Я уже всех тут знаю! Азалия и Дженни пошли делать для меня венок из настоящих одуванчиков, представляешь? А ещё я вкусно поел… а почему ты не завтракаешь?

– Я уже позавтракала, – соврала Либерти. – Если тебе всё понравилось, то возьми ещё.

Вскоре ободрившийся Эмил сидел на траве, держа в руках последнюю тарелку водянистой каши, и крутил головой из стороны в сторону, пока Азалия примеряла на него венок.

– Прелесть! – наигранно-певуче щебетала она. – И откуда ты взялся, такой хорошенький?

Эмил позволял ей обращаться с собой, как с новорождённым котёнком, но подробных расспросов всё ещё избегал – боль лишь утихла, однако не покинула его сердце окончательно. Азалия что-то сообразила и, наконец, перестала донимать мальчика вопросами. Артисты окружили Эмила, хвастаясь своими талантами и повествуя о жизни труппы. Либерти вдруг почувствовала огромную благодарность: люди, с которыми она прожила бок о бок много лет, не были идеальными, но ради бескорыстного ребёнка они готовы были обнажить свои лучшие качества.

В разгар веселья Либерти схватила за руку Конана, утягивая его в сторону:

– Нужно поговорить. Насчёт Эмила.

Они отошли подальше от артистов, укрывшись за оставленным в тени фургоном – мистер Стилл давно отцепил от него автомобиль и уехал в Гедонбург. Конан прислонился к серой стене спиной и окинул Либерти ровным взглядом, ожидая объяснений. Он сменил свой яркий костюм на однотонный синий свитер, но остался при этом в тех же белых брюках, в каких всегда выходил на сцену. Неизменным остался и скучающий вид лица Конана.

– Мне действительно не хочется просить тебя об этом, – начала Либерти после минутного промедления. – Но я не знаю, кто ещё согласился бы мне помочь.

Конан по-прежнему молчал.

– Сегодня я уеду отсюда. Вероятнее всего. Стиллы почти договорились насчёт выступлений в Амфитеатре.

Фокусник удивлённо распахнул глаза, но ничего не сказал.

– Я хочу, чтобы ты присмотрел за Эмилом. Помогал ему во всём, не давал никому в обиду. Наши начальники наобещали многое, но я не знаю, что из этого сбудется, когда здесь не будет меня.

– Но ты же вернёшься, – в утвердительной форме проговорил Конан.

– Не знаю. У меня плохое предчувствие.

– Они полюбят тебя, Либерти. Другого варианта просто нет.

– Тогда мне в любом случае придётся задержаться в столице. Праздные захотят увидеть больше выступлений, и отказаться я не смогу.

– Я не отойду от Эмила ни на шаг.

Он заявил это с такой простотой, что Либерти изумлённо посмотрела ему в глаза:

– Спасибо, Конан. С ним правда нужно каждую секунду быть начеку. Любит находить неприятности.

– Даже больше, чем ты? – с иронией в голосе спросил фокусник. Либерти усмехнулась.

– Намного больше, поверь.

Они нечасто шутили в компании друг друга.

– Но есть ещё кое-что, – беспечная пауза закончилась. – Стиллы начнут требовать от Эмила выступлений. Ты сможешь обучить его нескольким трюкам? Если я не выберусь из Гедонбурга и не смогу его обеспечить, то с твоей помощью он сможет сам зарабатывать, приносить доход труппе…

Конан неожиданно изменился в лице:

– Ты не говорила, что будешь обеспечивать Эмила сама.

– Какое это имеет значение?

– Большое. Если ты всё же перейдёшь дорогу Праздным, из-за этого перестанешь выступать или что похуже, то ответственность за мальчика ляжет на меня, как только я назовусь его наставником. Я могу контролировать его в пределах труппы, но кормить и воспитывать незнакомого ребёнка просто не имею возможности. Я не готов убивать себя ради него.

– Что же, это твоё решение, – без лишних эмоций отозвалась Либерти. – Я не могу на него влиять.

Она не собиралась уговаривать Конана и тем более умолять его о помощи. Фокусник замялся и слегка виноватым голосом добавил:

– Конечно, я буду приглядывать за Эмилом. Но учить его какому-либо ремеслу не смогу.

– Я смогу.

Либерти повернулась на голос: около фургона стоял Элио. Он согнул спину в неуверенной позе и говорил почти неслышно, словно ему было неловко оттого, что до его ушей долетела часть разговора:

– Я попробую научить Эмила играть. Думаю, она тоже будет не против, – он кивнул на гитару, которая покоилась в его руках.

– Элио, ты… – Либерти опешила от неожиданного участия музыканта. – Правда, тебе необязательно это делать. Я не хочу, чтобы все заботы упали на тебя.

– А я не боюсь забот, – голос Элио стал твёрже. – Вряд ли мне когда-нибудь будет хуже, чем сейчас.

Одинокая и медленно выпрямляющаяся долговязая фигура впервые показалась новой для Либерти. Она кивнула музыканту в знак согласия и понимания:

– Значит, всё решено.

Конан поспешно ретировался, одобрительно похлопав Элио по плечу. Тот ещё немного потоптался на одном месте, оставшись с Либерти наедине, а потом вдруг признался:

– Эмил уже просил показать ему пару аккордов. Думаю, играть ему понравится.

Либерти стремительно сократила расстояние между ними и крепко обняла музыканта за плечи:

– Спасибо тебе, Элио. Я не забуду этого.

– Осторожно, гитара, – оторопело отозвался он, приподнимая голову. Либерти уже давно не смотрела ему в глаза; теперь же они мягко сверкали сквозь тёмную чёлку. Она продолжала обнимать и Элио, и его инструмент, и его огромную, похожую на чёрный балахон, рубашку.

– Ты едешь в столицу? – спросил музыкант, отстранившись.

– Да.

Теперь она уже не сомневалась, что вечером отправится в Амфитеатр.

– Возвращайся скорее. Эмил захочет сыграть для тебя то, что выучит за это время.

Либерти в последний раз сжала его руку, лежавшую на грифе гитары.

Неподалёку послышался рёв мотора: мистер Стилл вернулся в заброшенный двор так же быстро, как и покинул его ранее. Почти на ходу выскакивая из машины, он подбежал к Либерти и пропел:

– Добро пожаловать в Гедонбург, столицу страны солнца и праздников! Добро пожаловать в Амфитеатр Желаний, место, где исполняются мечты!

Судьба Либерти Роуз была определена.

Лозунги, выкрикиваемые директором, не остались без внимания артистов: они кинулись к фургону, поздравляя и о чём-то активно её расспрашивая. Вихри слов изумления сыпались на Либерти со всех сторон, но она слышала их словно через толстую пелену, не принимая происходящее вокруг за реальность. Её состояние было близко к апатичному; в неразличимом потоке речи выделялся только голос Эмила:

– Ты же вернёшься, Либерти? Вернёшься ко мне?

И она пообещала ему вернуться.

Пытаясь выбраться из тумана в собственной голове, Либерти послушно шла следом за миссис Стилл, которая беспечно ворковала о необходимости самого лучшего костюма. Она запомнила только то, как начальница рылась в огромном деревянном сундуке на полу фургона, а затем вытащила оттуда длинное платье из алого шёлка.

– Когда-то и я выступала на сцене. Пришло время этой вещице сослужить службу тебе, дорогая.

Либерти примерила костюм: платье открывало плечи, воротник обрамлялся волновидным воланом, а приталенный корсет плавно перетекал в юбку, раскроенную в нескольких местах для удобства во время танца. Сказав миссис Стилл несколько слов благодарности, прозвучавших так, словно они были заучены наизусть, она покинула фургон. Её снова обнимал Эмил, а Либерти могла думать только о том, что должна выдержать всё, с чем столкнётся в Гедонбурге, ради него одного. Своё внутреннее состояние она объясняла себе просто: что бы ни ждало её впереди, ей было совершенно всё равно. Однако, когда рядом маячила рыжая шевелюра, в Либерти вновь пробуждались остатки жизни – поэтому в глубине души она боялась того момента, когда ей придётся оставить Эмила.

– Я отойду ненадолго, – бегло бросила она, оставляя мальчика в компании Элио и его вездесущей шестиструнной спутницы. Либерти решила, что ей нужно перевести дух: солнце медленно катилось к линии горизонта, неумолимо приближая отъезд в столицу, и ей следовало собрать последние силы, чтобы достойно попрощаться с труппой. Она поднялась в фургон и тихо закрыла за собой дверь, медленно сползая на пол.

– Соберись, в конце концов! – Либерти с глухим звуком стукнула кулаком по дереву. – Хотя бы ради Эмила!

Внутренний голос вновь прозвучал в голове тоном предводителя Буревестников. Она удивлённо уцепилась за тембр Ареса Марчелло, но его вдруг заглушили два других, более отчётливых голоса:

– Да, я уже всё подсчитал. Мы не потянем шестерых артистов.

Либерти осторожно подползла к двери, которая вела в спальню директоров труппы. Мистеру Стиллу ответил шёпот его супруги:

– Как, дорогой? Даже если Либерти будет выступать в Амфитеатре?

– Я смог договориться только об одном единственном выступлении и при этом спустил все пожертвования! У них там свои артисты, своя программа, а на нас попросту нет времени… если и случится чудо – Либерти понравится им настолько, что они пригласят её выступить ещё – то представь, сколько средств уйдёт на то, чтобы сделать достойные номера. Понадобятся новые декорации, дорогие костюмы, и ты уже не отделаешься платьем из пыльного сундука!

Либерти услышала печальный вздох миссис Стилл. Директор возобновил свою речь:

– Всё это время мы жили в иллюзии. Нет, столица нам не по зубам, и я увидел это собственными глазами. Однако я понял, что так даже лучше…

– Почему? – удивилась его супруга.

– Представь: Либерти выступит в Амфитеатре лишь однажды, но этот танец останется в истории нашей труппы навсегда. Здесь мы сразу станем артистами, выступавшими в самом Гедонбурге – и, разумеется, наши концерты будут дороже.

– И мы всё равно не потянем мальчика?

Либерти замерла в ожидании ответа мистера Стилла.

– А зачем? – отрезал приглушённый голос. – Разве не найдём мы лучшего применения заработанным средствам?

В её груди что-то сжалось от отвращения. Разговор продолжался:

– Конечно, дорогой! Я с тобой полностью согласна. Но малыш может пригодиться нам в том случае, если Либерти не вернётся в Зоннебург.

– Ты думаешь?

– Всё возможно.

– Терять артистов нам точно нельзя.

– Эмил сможет занять её место – публика так чувствительна к детям!

– Тогда продолжай делать вид, что всё замечательно. Пускай она сначала выступит в Амфитеатре. Как только мы будем уверены, что риск позади, отправим мальчика восвояси. А Либерти не узнает ничего до того момента, пока снова не окажется здесь.

«Поздно, мистер Стилл».

Голоса утихли. Она не могла понять, что шокировало её больше – расчётливость директора, хитрость его супруги или двуличие их обоих. Возможно, в глубине души Либерти и раньше догадывалась об этих качествах своих начальников. В любом случае, времени на возмущения не оставалось: ей предстояло обдумать более важный шаг.

«Прости, Эмил. Мне придётся нарушить своё обещание».

Этим вечером Либерти Роуз должна была не вернуться из Амфитеатра Желаний.

Глава 5

Сидя в автомобиле мистера Стилла, Либерти смотрела на сменявшиеся картины города сквозь грязное окно. Трёхэтажные дома с горизонтальными и диагональными брусьями снаружи, низкие кирпичные здания, вымещенные булыжником площади и тонкая линия реки, врезавшаяся в землю между линий построек, постепенно остались позади. Они въезжали в столицу: со всех сторон Либерти окружали роскошные дворцы из камня и мрамора, глаза слепило золото скульптур и высоких колонн, а небольшая речушка превратилась в широкую, бурную реку Невер, тёмно-синие волны которой с шумом разбивались о прочные габионы. Здания в тёплых тонах украшали арки и витражи; в небо тянулись башни и реющие на них флаги. В панорамных стёклах отражался багровый закат – приближался вечер и начало празднования в Амфитеатре. Либерти откинулась на исцарапанное сиденье светло-коричневого цвета. Та часть происходивших событий, которая касалась исключительно её жизни, даже начинала доставлять ей некоторое удовольствие: в конце концов, впереди ждало что-то новое. Она вспомнила, как её провожали в дорогу час назад; вспомнила воодушевлённое лицо Дженни, насупившуюся физиономию Азалии, торопливые слова Конана и спокойные глаза Элио. Вспомнила, как с трудом избежала объятий миссис Стилл и кинулась к Эмилу, прижимая его голову к груди и не успевая скрыть свою грустную улыбку. Либерти верила, что он поймёт, ради чего она пошла на всё это.

По мостовым из дорогого камня неспешно прогуливались Праздные: мужчины в вечерних костюмах, дамы в платьях и вычурных шляпах – каждый прохожий своим видом указывал на то, что старый автомобиль мистера Стилла уже пересёк границу в совершенно иную жизнь. На закате роскошные костюмы сверкали, словно красочные обёртки конфет. Пышные юбки, шлейфы, накрахмаленные рубашки и длинные трости действительно делали нарядную толпу похожей на витрину кондитерской лавки. В довершение окружавшего её сладкого кошмара Либерти заметила на углу улицы здание из чёрного мрамора, прямоугольными выступами идеальной формы напоминавшее плитку тёмного шоколада.

Однако главным украшением Гедонбурга оставались мосты: громоздкие чугунные монстры цеплялись за берега бушевавшей реки, пронизывая дугами перил всю столицу и сковывая её своими медными цепями. Либерти поразило их бесчисленное количество; некоторые были отделаны серебром и золотом, какие-то выбивались из общей массы угрюмой серостью старинного дерева, но абсолютно все готовились вскоре расправить тяжёлые крылья, чтобы пропустить вниз по Неверу небольшие частные суда. Мосты разводились ближе к ночи, позволяя Праздным добираться до Амфитеатра с помощью речного транспорта. Лодки с широкими парусами, обмотанными гирляндами по принципу рождественской ёлки, уже дежурили в мутной воде.

Либерти поняла, что окончательно примирилась с происходящим, когда замаячивший впереди шпиль зелёной башни не вызвал в ней ни единой острой эмоции. Амфитеатр Желаний взмыл над горизонтом со всем своим парадным лоском и истеричным перфекционизмом, сверкая десятками ярких огней и выталкивая из столичного неба последние лучи солнца. Золотые стрелки часов, излучавшие тёплый свет, ползли по чёрному диску в сторону колеса обозрения и словно зависали над пропастью, когда под ними исчезал циферблат. Автомобиль мистера Стилла сбавил скорость, обогнул ряды сидений из кирпича, миновал громоздкие парадные двери и скромно затормозил у неприметного чёрного входа с противоположной стороны здания.

– Дальше мне нельзя, – тихо бросил директор. – Зрители начнут прибывать с минуты на минуту. Тебя должны встретить и провести внутрь.

Либерти молча кивнула и выскользнула из салона. Мистер Стилл тут же вцепился в руль, и его высокая машина с круглыми фарами начала пятиться в обратном направлении.

– Я буду ждать тебя на этом же месте после праздника! – вдруг выкрикнул он из окна. – Мы все гордимся тобой, Либерти!

Она повернулась к нему спиной. Театр притворства и лжи, которым вдруг начали руководить Стиллы, хотелось скорее оставить позади.

«Остаётся только поступить так, чтобы я сама смогла собой гордиться», – подумала Либерти, направляясь к узкой двери, которая белой полосой въедалась в монолитную стену Амфитеатра. Она не торопилась зайти внутрь, решив дожидаться обещанного мистером Стиллом проводника, если только он вообще существовал. На улице было приятно: теплота майского вечера и порывы свежего ветра казались отрадой после душного автомобиля. Либерти незачем было рваться в закулисье Амфитеатра. Её единственная задача всё равно могла решиться лишь в момент вступления на озарённую софитами и сотнями глаз сцену.

Дверь резко распахнулась перед лицом Либерти. Высокий пучок светлых волос высунулся наружу, повертелся из стороны в сторону и, заметив гостью, наклонился назад, являя любопытные глаза своей хозяйки.

– Здравствуй! Ты Либерти Роуз?

– Да, это я.

Пучок съехал влево вслед за глазами незнакомки:

– Тогда заходи скорее. Мне сказали показать тебе всё, что нужно. Меня, кстати, Люсиль зовут. Я тоже артистка.

Либерти переступила низкий порог и наконец смогла рассмотреть девушку. На вид они были ровесницами; стройную фигуру Люсиль обнимало тонкое сверкающее трико бледно-розового цвета. Прилизанные лаком волосы строились в ту самую причудливую фигуру, которая поприветствовала Либерти раньше лица артистки. Однако теперь она разглядела нечто необычное меж густых прядей Люсиль: из самой середины пучка торчало широкое металлическое кольцо.

– А зачем тебе…

– Чтобы сажать меня на цепь в перерывах между праздниками.

Глаза Либерти распахнулись в немом шоке. Люсиль прыснула:

– Шучу. Неужели ты правда думала, что нас здесь мучают? Враньё, мы живём отлично! А это, – она указала глазами наверх. – Это для номера.

Они пошли по узкому, полутёмному коридору со стенами пепельно-коричневого цвета. Высокие потолки были украшены мозаикой и яркими витражами; множество дверей идеального белоснежного цвета выстраивались в ряд по мере того, как девушки двигались дальше.

– Говорят, главная часть Амфитеатра ещё красивее, – шепнула Люсиль, заметив изучающий взгляд Либерти. – Но я там никогда не была… нас не выпускают из крыла для артистов.

– Для кого тогда такое огромное здание?

– Сама как думаешь? – Люсиль склонила пучок набок. – Наш директор принимает здесь важных гостей. Не вздумай, пожалуйста, спрашивать, кто он такой.

– Я как раз хотела, – призналась Либерти. Люсиль схватилась за голову:

– Ах, как же сложно с этими провинциалами! Да ведь Блейка Бигэтса знают все! Начальник труппы Амфитеатра Желаний, главный покровитель праздников во всём Илитионе, в конце концов, лучший друг нашего президента…

Либерти резко остановилась.

– Президент Гресл бывает здесь?

– Нечасто. Он даже на наши праздники ходит редко, – Люсиль озадаченно пожала плечами. – Я видела его своими глазами раза два от силы, хотя я здесь уже несколько лет.

Мимо них пронеслись пары танцоров, выскользнувшие из-за ближайшей двери. У Либерти начало рябить в глазах от блёсток, перьев и неестественных оттенков костюмов. Она вдруг поняла, как несказанно была рада тому, что теперь этот мир не имел к ней никакого отношения. Либерти должна была покончить с ним в считанные часы.

– И всех вас нанимает этот Бигэтс? – спросила она, глядя вслед танцорам.

– Конечно! Переманивает из других трупп Гедонбурга. А тебе, кстати, очень повезло. Твой директор договорился, да? Выступление в Амфитеатре для девочки из Зоннебурга, неплохо, совсем неплохо! Если расшибёшься сегодня в лепёшку, может и закрепишься в столице. Шансов мало, но всё же…

– Я не собираюсь оставаться в Амфитеатре.

Люсиль подпрыгнула на месте:

– Как?! С ума сошла? Да все артисты хотят здесь оказаться! Ты что же, просто вернёшься домой?

– И не вернусь тоже.

Артистка Амфитеатра слегка замедлила шаг, словно размышляя над смыслом слов Либерти. Затем Люсиль повернулась к ней и сощурила глаза, сверкавшие пристальным блеском:

– Хочешь нарочно подставить себя под удар? Интересный способ покончить с жизнью.

– Нет, я…

– Ты не думай, я не против, – Люсиль увлекла её дальше по коридору. – Здесь нельзя переживать и сочувствовать, иначе долго не продержишься.

– И в чём тогда прелесть такой жизни?

– Как раз в этом и состоит главная прелесть, – безучастно отозвалась артистка Амфитеатра. – Без лишних забот о посторонних людях живётся намного проще. Хотя, тебя мне даже будет немного жаль. Мы бы подружились.

Прежде чем Либерти успела в этом усомниться, Люсиль вцепилась в ручку очередной двери и открыла её настежь.

– Добро пожаловать в нашу гримёрную!

Небольшая комната с огромными овальными зеркалами на стене, в которых отражался свет ярких ламп, была заставлена мягкими креслами из дорогой обивки. Привыкшую к полевым условиям Либерти не могли не поразить те удобства, которые предоставлял артистам Амфитеатр Желаний. Люсиль притащила из угла огромную сумку, доверху забитую косметикой и украшениями, и уронила её на длинную полку перед зеркалами:

– Ну что, ещё вопросы остались?

– Только один, – Либерти озадаченно опустилась в кресло. – Через что нужно пройти артисту, чтобы оправдать всё это?

Она обвела рукой богатства гримёрной комнаты.

– Мы делаем то же, что и любые другие артисты в Илитионе, – беззаботно отозвалась Люсиль. – Но только для совершенно иной публики. Дай им ровно то, что они хотят увидеть – и больше никогда не будешь знать бед.

Где-то наверху торжественно загудели трубы. Артистка Амфитеатра встрепенулась, кинулась к зеркалу, потом довольно выдохнула и вылетела из комнаты, похлопав Либерти по плечу:

– Мне пора, моё выступление будет вторым. Тебя пригласят на сцену, когда подойдёт очередь.

Либерти поднялась на ноги, прощаясь с Люсиль; как только та исчезла из гримёрной, девушка без сил упала обратно в кресло. Роковая минута беспощадно неслась ей навстречу, заставляя задуматься о том, что в её голове всё ещё не созрело никакого чёткого плана. Либерти не понимала, что именно будет делать, когда наконец окажется перед толпой Праздных. Ей нужно было вывести зрителей из равновесия, испортить им торжество, впервые в жизни заставить толпу не полюбить себя, а возненавидеть…

– Замереть на сцене и не сделать ни единого движения? – шептала она, глядя на своё отражение в огромном зеркале. – Нет, это не то… надо ударить по самому дорогому для Праздных. Гордость? Жажда власти? Что точнее всего заставит их действовать против меня?

Либерти с раздражением оттолкнула от себя сумку с гримом. На ней было красное платье, некогда принадлежавшее миссис Стилл, а теперь обернувшееся лёгкой тканью вокруг её загорелой кожи. Бросив ещё один взгляд в отражающий овал, она словно вспомнила о чём-то важном и стянула с волос тонкую ленту, заставляя строгий хвост рассыпаться на непослушные густые пряди. Либерти больше не собиралась следовать прежним правилам.

Дверь в гримёрную распахнулась с тихим скрипом. Не поворачивая головы, Либерти разглядела через зеркало вымазанное чёрной краской лицо. Она стремительно обернулась, от неожиданности цепляясь руками за кресло. В комнату шагнул молодой человек с опалёнными тёмными волосами, одетый в странный костюм из кожаных брюк и рубашки, которая напоминала тонкую рыбацкую сеть.

– Я не хотел тебя пугать, – проговорил он, заметив на себе взгляд Либерти. – Ты здесь в первый раз, верно? Поверь, бывали образы и похуже.

– Вы не выбираете, в чём выступать?

– Мы даже не выбираем, что делать на сцене, – он устало опустился в соседнее кресло. – Это неважно, если ты жонглируешь или поёшь. Но я и моя семья – артисты, работающие с огнём, и любая прихоть Блейка Бигэтса может стоить кому-то из нас жизни.

Либерти с интересом стала прислушиваться к новому знакомому. После невозмутимости Люсиль его слова показались ей особенно искренними.

– Мне никто не указывал, что именно я должна танцевать для Праздных.

Юноша усмехнулся:

– Крупно повезло. Держу пари, за тебя неплохо поручились твои начальники. Но ты бы видела Бигэтса, когда тот даёт приказы артистам… требует больше риска, больше отвратительного представления, украшенного блёстками и софитами, всё на потеху скучающей публике. А ведь они каждый раз требуют всё больше и больше!

– Но Люсиль говорила, что…

– Не слушай Люсиль, – отрезал он. – Она предпочитает не видеть проблем, потому что это единственный способ долго здесь продержаться. Похоже, это справедливо, потому что я не могу в одночасье ослепнуть и постоянно наблюдаю кошмары, а потом мне кажется, что я скоро сойду с ума…

Речь артиста становилась всё более сбивчивой, и вдруг он вцепился в свои выжженные пряди руками:

– Клянусь, когда-нибудь я сожгу себя заживо на этой сцене! И я знаю, да, знаю, что им понравится, что они попросят ещё и ещё!..

– Эдвин, веди себя достойно, – прогремел где-то позади спокойный голос. За полуоткрытой дверью стояли двое, и Либерти сразу узнала в них семью юноши. Мужчина с ожогами на лице носил костюм, который походил на одежду самого Эдвина, а с тревогой заглядывавшая в гримёрную девушка с двумя пучками на голове была обмотана чёрными ремнями поверх трико.

– Но я устал носить маски, отец!

– Эдвин, – предостерегающе повторил мужчина, подходя ближе. Ростом он был ниже своего сына, однако его повелительного тона было достаточно, чтобы оказать заметное влияние на молодого человека. – Мы, Гессы, никогда не говорим о своих проблемах. Всё, что происходит в семье, должно в ней и остаться.

– Что тебя так расстроило? – девушка с тёмными пучками опустилась на пол рядом с Эдвином. В руках она сжимала две странные конструкции, походившие на огромные веера с тлеющими головёшками на концах. – Сегодня всё прошло хорошо, разве нет?

– И это повод, чтобы продолжать рисковать своей жизнью? – резко перебил он. – Мне безумно страшно за тебя, Имани, как ты этого не понимаешь?

– Хватит! – отрезал мистер Гесс. – Твоя сестра управляется с огнём ничуть не хуже тебя.

Он обратил внимание на Либерти и смягчился:

– Простите за эти разборки. Могу я узнать Ваше имя?

– Либерти Роуз из Зоннебурга.

Артист благосклонно кивнул:

– Я и мои дети рады приветствовать Вас в Амфитеатре Желаний.

– Беги отсюда, пока не поздно, – хмуро добавил Эдвин. Имани уронила веера и с беспокойством в глазах придвинулась ближе к брату.

Сверху полилась медленная, лиричная музыка. Юноша указал глазами на дверь:

– Сейчас выступает Люсиль. Если действительно хочешь понять, что здесь происходит, тебе стоит взглянуть.

Он оттолкнулся от кресла, вставая на ноги и сбрасывая с колена ладонь Имани. Под пристальным взглядом отца Эдвин пересёк комнату и склонился над небольшой раковиной у стены. Либерти увидела, как он ожесточённо начал смывать с лица чёрную краску. Находиться в гримёрной становилось невыносимо, и она решила не упускать возможность вырваться из замкнутого пространства, наполненного лишь безысходностью семьи Гесс. Либерти подошла к двери и легко толкнула её от себя, вновь оказываясь в коридоре. Последним, что она увидела, покидая комнату, были мутные разводы на лице Эдвина: краска стекала вниз, пачкая его шею и руки, а глаза казались мокрыми не от воды, а от слёз.

Либерти захлопнула дверь и направилась в сторону, противоположную той, откуда привела её Люсиль. Звуки оркестра становились всё громче, огни на потолке – ярче. Она вышла в круглый холл, к которому с разных сторон тянулись несколько точно таких же коридоров. Около каждого из них дежурили гвардейцы: Либерти поняла, что через противоположные коридоры можно было попасть в основное крыло.

«Вы-то мне и нужны… – подумала она, вглядываясь в суровые лица представителей порядка. – Так может, стоит просто попытаться прорваться туда, чтобы они схватили меня уже здесь?».

Столичные гвардейцы показались ей куда более ответственными и преданными своему делу: они заметно напряглись сразу же, как Либерти начала вглядываться вглубь закрытых коридоров. Она не сомневалась, что стоило бы ей сделать шаг в их сторону, и она тут же встретилась бы с несколькими острыми шпагами.

«Нет, всё должно случиться по-другому. Я обязана выйти на сцену Амфитеатра».

Освещённый хрустальной люстрой холл заканчивался с одной стороны занавесом из багрового бархата. Именно из-за него доносились звуки музыки и шум толпы Праздных. Либерти оставила гвардейцев и приблизилась к толстой ткани вплотную, прислушиваясь, а потом и вовсе отгибая занавес в сторону. В её глаза тут же ударил яркий свет; сцена была залита жемчужно-белым светом десятков софитов. В ложе справа от сцены расположились музыканты: чёрные фраки делали их похожими на изогнутые и тонкие скрипичные ключи. Казалось, что и сам Амфитеатр Желаний превратился в огромный орган, подыгрывавший своим глухим гулом скрипкам, флейтам и изящному роялю. Либерти повернулась влево, наблюдая за тем, что происходило прямо перед кулисой. Люсиль порхала в воздухе; вращаясь вокруг себя с неимоверной скоростью, она изламывала тело в бесконечном множестве фигур и трюковых элементов, взмывая наверх. Над сценой её держал толстый трос, который тянулся откуда-то со второго этажа, и крепился – Либерти проследила за ним и ахнула от изумления – к металлическому кольцу в волосах Люсиль. Девушку поддерживала в воздухе только прочность её собственных светлых прядей. Когда она замирала в одной позе и прокручивалась вокруг своей оси, то напоминала игрушку из музыкальной шкатулки: такая же миниатюрная и прекрасная в свете софитов, такая же хрупкая. Либерти оценила расстояние между Люсиль и желтым мрамором сцены. Любая ошибка на такой высоте могла стать роковой – но, возможно, Эдвин был прав, и публика была не прочь насладиться новым жестоким зрелищем. Артистка застыла в глубоком шпагате; в тот момент, когда она повернулась к толпе спиной, Либерти разглядела на её лице выражение тщательно скрываемой боли, которая могла вырваться наружу лишь в момент неведенья окружающих. Наблюдая за Люсиль со стороны, танцовщица вдруг почувствовала тяжесть в собственной голове. Она отвела взгляд от сцены, переводя его на зрительный зал. Там, внизу, бушевало море: сотни пёстрых пятен, в которые сливались лица и руки Праздных, колыхались в ритме музыки и движений Люсиль. В толпе царило абсолютное молчание: они словно ждали конца представления, чтобы решить, достойна ли артистка их аплодисментов. Либерти стиснула в руке ткань занавеса. Прошло немало времени, прежде чем она начала различать отдельных людей в массе бесконечных, уходящих наверх кирпичных рядов Амфитеатра. В глаза сразу же бросались зрители в ярких нарядах, походивших на те, которые Либерти видела вечером, проезжая по улицам Гедонбурга. Однако многие в толпе выглядели совсем не так, как обыкновенно рисовали для обывателей образ Праздного: они носили строгую одежду спокойных цветов, лишённую вычурных элементов, и заявляли о своём статусе лаконично – фактом присутствия в Амфитеатре Желаний. Для них роскошь в обыденной жизни была ненужным капризом – всё своё величие они оставляли для часов торжества. Девушка вдруг вспомнила одни из последних слов Эмила, которые он шептал ей во время прощания: «Может быть, ты найдёшь в Гедонбурге свою настоящую семью? Ведь и у тебя когда-то были родители…». Однако Либерти не помнила почти ничего о своей жизни до труппы и приюта. Лишь изредка, когда она вглядывалась в зеркало, в подсознании всплывали чьи-то тёмные глаза, походившие на её собственные, но принадлежавшие кому-то другому; расчёсывая длинные волосы, она иногда вспоминала, как к её лицу склонялись другие тёмно-русые кудри. Пару раз в голове промелькали какие-то душные комнаты с тусклым освещением, потом неразборчивые крики… теперь же, рассматривая лица в толпе, Либерти понимала: её родители точно не могли находиться ни среди Праздных, ни тем более за кулисами Амфитеатра Желаний.

Либерти заметила, что лица людей время от времени опускались чуть ниже уровня сцены, как будто Праздные пытались рассмотреть то, что происходило на первых рядах Амфитеатра. Они удивлённо перешёптывались, косясь вперёд с благоговейными улыбками и бросая взгляды как будто невзначай. Либерти вытянулась на полу пальцах, практически высовываясь из-за кулисы, но край сцены всё равно перекрыл обзор на ближайшие к ней зрительские места. Музыка разрыдалась в финальных аккордах и вскоре умолкла совсем. Люсиль приземлилась на мрамор и в несколько ловких движений открепила кольцо в волосах от троса, оставляя его одиноко покачиваться в воздухе. Зал аплодировал громко, но сдержанно: Либерти не услышала в толпе ни единого крика или одобряющего восклицания, которые обыкновенно наполняли площади Зоннебурга во время концертов. Артистка, словно поддаваясь настроению зрителей, скромно наклонила голову в знак благодарности и направилась к занавесу, пока державший её жизнь во время выступления трос медленно уплывал наверх. Либерти отошла в сторону, пропуская Люсиль внутрь. Та взвизгнула от радости, воссоединяясь с новой знакомой и тут же стягивая с себя маску покорности, которая сопровождала её весь сценический номер.

– Ты видела? – в глазах Люсиль больше нельзя было разглядеть ни крупицы боли. – Ну же, ты точно видела!

– Это… – Либерти было трудно подобрать нужные слова. – Это было великолепно, но как ты вообще решилась…

– Да нет! – отмахнулась артистка Амфитеатра. – Я не про выступление, неужели ты не поняла? Мне, конечно, приятно получать комплименты, но сейчас... Либерти, ты видела его?!

– О ком ты говоришь?

Люсиль набрала в лёгкие побольше воздуха и выкрикнула прямо ей в лицо:

– Президент Гресл пожаловал в Амфитеатр Желаний!

Либерти почувствовала внутри себя резкое напряжение. В голову мгновенно впились сотни различных мыслей, кружа и туманя рассудок. Люсиль не обратила на её перемену в лице никакого внимания, продолжая восклицать:

– Сегодня я увидела его в третий раз, кто бы мог подумать? Он там, да, вместе с мистером Бигэтсом! Интересно, почему президент решил навестить нас? Но я была хороша, я точно выложилась на полную!

Либерти не поддержала это утверждение: её разум уже был занят другим. Человек, которого она винила во всех страданиях, причинённых окружающим её людям и ей самой, вдруг оказался близко. Вечно прятавшийся Скай Гресл был теперь на расстоянии вытянутой руки и находился там ровно в тот час, когда Либерти решилась на всё что угодно.

Она выглянула из-за кровавой кулисы. На сцене творилась странная смесь из балета и акробатики, однако всё больше и больше взглядов миновали молодых артисток и устремлялись к первому ряду Амфитеатра.

– Даже не представляю, что сейчас чувствуешь ты! – Люсиль театрально вздохнула. – Одно единственное выступление в столице, и на нём присутствует президент Гресл собственной персоной. Ах, тебе так повезло!

– Несказанно.

Либерти постаралась произнести это как можно спокойнее, но мрачная улыбка всё же выступила на её лице. Теперь она знала наверняка, какое выступление подарит знатной публике.

Из ложи музыкантов вынырнул низкий мужчина в фиолетовом костюме из вельвета. Его длинные усы оценивающе дёрнулись, когда он покосился на девушек.

– Либерти Роуз?

Она вскинула голову.

– Твоё выступление следующее. Что играть музыкантам?

Либерти размышляла недолго. Мелодия тоже должна была выступить частью её представления.

– В Зоннебурге есть марш, под который рабочие на фабриках фейерверков начинают и заканчивают смену. Пусть исполнят его.

Люсиль удивлённо заморгала. Вельветовый костюм недоверчиво протянул:

– Не думаю, что они знают…

– Этот марш знает каждый в Илитионе, – отрезала Либерти. Мужчина недовольно закашлялся и уполз обратно к оркестру.

Она стащила с ног жёсткие сапоги и сделала несколько вращений на холодном полу, готовясь к танцу. Если Праздные жаждали из ряда вон выходящих выступлений, то она их точно не разочарует. Осознание того, кто именно будет её главным зрителем в этот вечер, медленно сводило Либерти с ума.

– Я определённо постараюсь, – прошептала она так, что не услышала даже стоявшая рядом Люсиль. Музыка на сцене оборвалась.

Когда поток артисток, вытекавших обратно в холл, иссяк, Либерти подошла к багровому занавесу. Она сжала в кулаке плотную ткань и на секунду закрыла глаза. Голос мужчины в фиолетовом костюме, выполнявшего роль конферансье, проревел совсем рядом:

– Многоуважаемые дамы и господа! Для всех вас в Амфитеатре Желаний загорается новая звезда. Либерти Роуз из Зоннебурга!

С абсолютно пустой головой Либерти отбросила кулису в сторону:

– Мне было приятно познакомиться с тобой, Люсиль.

– Постой! – зашептала сзади артистка. – Ты же это несерьёзно, верно? Я до последнего была уверена, что ты шутишь… нельзя играть с Праздными в такие игры!

Она стояла, не поворачивая голову в сторону Люсиль, но вслушиваясь в её слова.

– В конце концов, там же президент Гресл!

Либерти сделала шаг вперёд. Артистка Амфитеатра вцепилась в её запястье:

– Нет, ты же нас всех погубишь!

Она отбросила назад руку Люсиль, делая ещё один шаг. Справа загудели трубы, и Либерти Роуз вступила на сцену Амфитеатра Желаний.

Шорохи и приглушённые голоса за кулисой тут же потонули в звуках строгого марша. Медленно наступая на природные узоры мрамора, который цеплялся за босые ноги острым холодом, она подошла к самому краю сцены, как к смертельному обрыву. Ничто теперь не отделяло Либерти от наблюдателей её собственного зрелища. Скучающие, безэмоциональные – на неё смотрело бесчисленное множество глаз. Людское море тихо шепталось, колыхаясь в свете ярких фонарей. Либерти бросила взгляд в небо, чтобы встретиться с идеальным диском полной луны, а затем оторвала глаза от бледного света. Наконец, она уронила голову вниз.

В первом ряду Амфитеатра сидели трое. Слева расположился кудрявый юноша, окидывавший довольным взглядом всё, что его окружало. С другой стороны на мягкой обивке, которой был облицован кирпич, замерла в напряжённой позе молодая девушка со шпагой на поясе. Либерти взглянула в самый центр Амфитеатра и увидела его. Скай Гресл, словно сошедший с ненавистного ей портрета, восседал на своём почётном месте, устремив вверх взгляд – самый холодный из всех, которые она разглядела в толпе – наблюдая за ней и насквозь пробирая морозом. Либерти вцепилась глазами в худое, подобное восковой маске лицо, обладатель которого смог уничтожить жизнь не только в самом себе, но и в жителях подвластной ему страны. Замерев на краю сцены, она чувствовала, как внутри неё разгорается пламя. Президент Гресл выжидающе не отводил взгляд. Либерти начала танец.

Сымитировав ритм марша, она бросилась назад. Остановившись в центре сцены и приняв непринуждённую позу, Либерти всем своим видом старалась показать толпе, что в её глазах они не увидят страха перед статусом и властью. Даже если она сама не была до конца в этом уверена, ей следовало играть роль – дерзкую, не признающую авторитетов нахалку – ради того, чтобы нарушить покой Праздных. Они, конечно, узнали мелодию марша, и в сочетании с действиями Либерти это многих приводило в замешательство. Она видела, как на пустых холстах лиц, лишённых эмоций, начинала проступать яркая краска шока и возмущения.

Либерти вытянула руки в стороны и станцевала несколько комбинаций так, словно вместо ладоней у неё были острые, рассекающие воздух лезвия. Она не заботилась об идеальности движений, напротив, делая всё небрежно и почти несуразно. Выгибаясь в причудливые фигуры, словно поддразнивая публику, Либерти полностью отдалась инстинктам собственного тела и позволила ему ломаться по странным законам её сумасшедшей импровизации. Шёпот в толпе рос с каждой секундой. Она вдруг опустилась на одно колено, прикладывая руку к сердцу в издевающемся жесте, а потом сорвалась с места и кинулась к краю сцены, выполняя арабеск в прыжке за миллиметр от обрыва. Послышались крики и оханья: некоторым в толпе почудилось, что танцовщица свалится прямо им на головы. Либерти отзеркалила эмоции зрителей, передразнивая Праздных и наигранно хватаясь за голову в рваном пируэте. Она чувствовала, как диктует им свои правила – у сидящих в Амфитеатре не было другого выбора, кроме как наблюдать за представлением и невольно поддаваться на издёвки артистки. Праздные жаждали шоу, но доведённая до отчаяния Либерти решила позволить им стать его частью, наслаждаясь каждым моментом своего последнего и главного выступления. За ней на сцене наблюдали много раз, но только теперь она была уверена в том, что её танец не забудется.

Очередная ария труб сигнализировала о том, что марш подходил к завершению. Задыхаясь от напряжения, Либерти бросила взгляд туда, где сидел он – главное действующее лицо болезненного представления. Именно его больше всех других она жаждала вывести из себя, и потому почти с надеждой отыскивала в толпе пустые глаза, стремясь прочитать в них хоть одну эмоцию. Бледный, словно близнец луны, Скай Гресл не моргая следил за её движениями. На его лице по-прежнему читалось только безразличие. И тут Либерти поняла: он смотрел не на неё и не на сцену. Президент словно глядел сквозь танцовщицу, ловя глазами невидимую точку где-то за её спиной. Он не видел танца Либерти. Он не видел и не чувствовал ничего, что происходило вокруг.

Она с яростной ненавистью бросилась к обрыву сцены, преследуя лишь одно желание: спрыгнуть с высоты и кинуться на Ская Гресла. Голова предостерегающе закружилась, но Либерти, различая единственное лицо в померкшей толпе и стиснув зубы, окончательно решилась навсегда стереть равнодушие с лица президента. Океан зрителей поплыл перед её глазами; луна подсветила в толпе только одного человека. Либерти перешла на бег, готовясь сделать прыжок.

Музыка оборвалась. Из-за занавеса вырвались пары танцовщиков, которых они с Люсиль встретили в коридоре раннее. Люди в режущих глаза костюмах выбежали вперёд, отрезая Либерти от её цели и блокируя путь. Она больше не видела президента. С трудом переводя дух и как будто очнувшись от наваждения, танцовщица медленно попятилась к кулисам. «Я не добралась до него. Но это уже не имеет значения. Они видели, все видели… даже он просто не мог сейчас ничего не заметить».

Крики толпы утонули в багровом занавесе, который выпустил её обратно в холл. Представление Либерти было окончено, и она осталась им вполне довольна. Оставалось дождаться надлежавшей реакции; Либерти была уверена, что она не заставит себя долго ждать.

В холле не было никого, помимо дежуривших гвардейцев. Она выжидающе посмотрела на них. В Амфитеатре всё делалось быстро: если кто-то из Праздных возмутился, значит, у Гвардии уже был приказ. Либерти скрестила руки на груди, устало прислонившись к стене. «Поскорее бы всё закончилось», – подумала она. Гвардейцы переглянулись, поправили шпаги на поясе, но потом опять уставились на ткань кулисы, пересекая глазами холл. Никто из них даже не посмотрел в сторону Либерти. Она напряжённо нахмурилась.

«Не может быть… нет, я же окончательно испортила представление! Праздные не могли мне такого простить!».

Гвардейцы продолжали истуканами стоять у входов в другие коридоры. Ошарашенная Либерти оторвалась от стены, натянула на ноги свои оставленные в углу сапоги и медленно направилась в сторону крыла артистов. Постепенно она ускорила шаг, каждую секунду ожидая того, что за ней начнётся погоня. Быстро минуя двери гримёрных, Либерти надеялась избежать встречи с Люсиль или, того хуже, с Эдвином. В какой-то момент ей показалось, что сзади послышался громкий топот. Она обернулась – в коридоре по-прежнему никого не было. Либерти наконец убедилась в том, что гвардейцы не собирались её преследовать.

Девушка продолжила ускорять темп шагов и вскоре сорвалась на бег. Она неслась вперёд по длинному коридору и словно надеялась на то, что кто-то невидимый сочтёт её бег угрожающим поведением и начнёт преследовать. Однако крыло артистов продолжало пустовать в пугающем молчании. С трудом сдерживая нарастающее чувство тревоги, которое вплеталось в лёгкие, сжимая их с грубой силой, Либерти достигла двери и вырвалась на свежий воздух.

Переведя дыхание, она почувствовала в голове странную смесь из пустоты и тяжести. На улице была почти кромешная тьма; весь свет исходил только от Амфитеатра Желаний, который медленно оставался позади вместе с каждым новым шагом Либерти. Она уже не бежала, но шла прочь от здания так быстро, как могла. Что, если мистер Стилл знал, что её номер поставили в первый концертный блок, и сейчас уже едет по улицам Гедонбурга, чтобы вернуть Либерти в труппу как можно скорее? Ей оставалось только идти в неизвестном направлении, запутывая следы, чтобы вместо её провала Эмила спасло её внезапное исчезновение.

Либерти шла по широкой, но безлюдной улице, удивляясь тому, что ближайшие к Амфитеатру дома совсем не подсвечивались. Праздные, видимо, всё продумали и здесь, предпочтя потратить сэкономленные деньги на торжества, а освещение предоставить огромному «маяку» по соседству. Однако он становился всё дальше, а света на улице, как и людей, не прибавилось. Положение спасала только луна. В полутемноте Либерти начала прислушиваться к каждому окружавшему её звуку, чтобы хотя бы как-то ориентироваться в пространстве. Среди монотонных порывов ветра она различила невнятный шорох, выбивавшийся из общей симфонии ночного Гедонбурга. Вздрогнув от неожиданности, она обернулась: на улице не было ничего, что могло бы издавать звуки. Либерти списала всё на усталость и продолжила свой путь в никуда. Через несколько секунд на острые очертания высокого дома, мимо которого она проходила, легла тень. Либерти остановилась и медленно, почти незаметно стала поворачивать голову назад.

В этот момент её грубо толкнули вперёд, заставляя расцарапать локти о твёрдые булыжники. Либерти не успела вскрикнуть или рассмотреть лицо нападавшего: ей что-то накинули на голову, и перед глазами осталась только абсолютная темнота.

Глава 6

Либерти запомнила, как ей связали руки и поволокли куда-то вбок, свернув в переулок. Рядом завёлся мотор, а потом её приподняли над землёй и кинули внутрь, как ей показалось, автомобильного салона. Царапая ногтями плотную кожу сидений, Либерти наконец подала голос. На неё угрюмо шикнули спереди. Машина тронулась, и дальнейшее сопротивление оказалось бесполезным. Буравя глазами кромешную тьму и не имея возможности пошевелить руками, Либерти перебирала в мыслях все возможные исходы этой ночи. Она была абсолютно уверена, что похищение – дело рук Гвардии. С её стороны было безрассудно предположить, что она не поплатится за танец, оскорбивший Праздных. Однако Либерти удивило то, как именно произошло её задержание. Запоздало, тайно. Так, как будто об этом не должны были узнать. Причину этих странностей Либерти не могла отгадать, сколько бы не напрягала перетянутую чёрной тканью голову.

Автомобиль ехал недолго. Либерти ощутила резкое торможение и чуть не свалилась вниз. Её неосторожно вытянули наружу и поставили на ноги. На плечо легла мягкая, но крепкая рука, и в ночном воздухе прозвучал строгий приказ:

– Идти туда, куда я веду. Молча.

Как бы похититель не старался придать своему голосу суровости, Либерти всё равно уловила в нём мелодичность женского тембра. Почувствовав давление на плече, она сделала несколько шагов вперёд.

– Дальше.

Либерти медленно пошла туда, куда направлял её голос. Приказы сзади были лаконичными и чёткими, словно пленница была фигурой на шахматной доске.

– Стоять!

Она резко замерла на месте, чувствуя, как похитительница перегнулась через её плечо, а затем услышала скрип открывшейся двери.

– Теперь иди вперёд.

Либерти медленно пошла дальше. Ей даже не приходило в голову не повиноваться приказам: в конце концов, она весь вечер добивалась именно этого.

По ощущениям они вступили внутрь какого-то помещения. Под ногами Либерти мягко поскрипывало дерево, а её всё продолжали вести в неизвестность, то и дело поворачивая в разные стороны, словно петляя по длинному лабиринту и желая запутать. Наконец, перед ней скрипнула ещё одна дверь, и мелодичный голос провозгласил:

– Стоп.

Либерти почувствовала, как с её головы стягивают ткань, и в ту же секунду яркий свет роскошных люстр болезненно ударил ей в глаза. Она стояла в центре длинного коридора, который простирался в обе стороны бесконечными белыми стенами. Либерти повернулась назад: стеклянные двери, опоясанные решётками, вели на улицу. Вернее, к самому подножью Амфитеатра – она увидела прямо перед собой уже пустующий первый ряд. За ним продолжали пестреть лица зрителей; сверху лилась музыка. Либерти вновь попала внутрь величественного здания, однако теперь она находилась в той его части, куда вход артистам был навеки закрыт.

– Так и собираешься стоять здесь всю ночь? – окликнул её голос похитительницы. – Опомнись, танцовщица! Ты здесь не на экскурсии.

Либерти отвернулась от дверей и наконец встретилась взглядами с той, кто привёл её сюда. С запоздалым удивлением она узнала девушку, сидевшую во время представления по левую руку Ская Гресла. Недлинные, тонкие локоны пепельного цвета едва касались её шеи; большие голубые глаза недобро изучали Либерти с ног до головы. Незнакомка была одета в чёрное, однако фасон её рубашки и брюк не мог не напомнить форму гвардейцев. Серебряная цепочка на шее девушки удерживала на её плечах длинный плащ. С кожаного пояса свисала перевязь, на которой угрожающе покачивались ножны со шпагой. Похоже, с оружием она не расставалась почти никогда.

– Зачем Вы привели меня в Амфитеатр? – если всё это было арестом, то Либерти совсем не понимала, почему её вернули в главное логово праздников.

– Зачем? – похитительница смерила танцовщицу взглядом. – У меня к нему такой же вопрос.

За спиной светловолосой незнакомки находилась полупрозрачная дверь, ведущая, по всей видимости, во владения Праздных. Прежде чем Либерти успела уточнить, о ком именно говорила девушка, стекло приоткрылось, и в коридоре появилась вторая персона, сопровождавшая Ская Гресла во время представления в Амфитеатре Желаний. Насмешливое лицо Блейка Бигэтса совсем не вписывалось в напряжённую атмосферу, до сих пор царившую в воздухе. Его чёрные кудри были уложены на макушке элегантным способом; идеально белый костюм в странном сочетании с ярко-розовой рубашкой сильно контрастировал на фоне монотонного образа похитительницы Либерти. Директор Амфитеатра бросил на девушек весёлый взгляд и воскликнул:

– Ага, вот и виновница всеобщего переполоха!

Он вдруг протянул Либерти руку в жесте знакомства. Она лишь шокировано уставилась на него, продолжая держать за спиной связанные запястья. Блейк заметил это и театрально схватился за голову:

– Господи, Джульет! Как можно так обращаться с гостями?

Он смерил похитительницу обиженным взглядом. Та закатила глаза и, подойдя к Либерти, освободила её от верёвок:

– Меня обучали ловить преступников, а не гоняться за артистами. Но, может, он поступил правильно, отправив меня, потому что эта танцовщица совсем не внушает мне доверия.

Голова Либерти начала кружиться от запутанной и противоречивой информации, которая сыпалась на неё со всех сторон. Почему Блейк Бигэтс назвал её гостьей? Что значит «гоняться за артистами»? Разве её не должны просто задержать на месте за то, что она учинила на празднике?

Джульет считала, что должны. Она ещё раз подозрительно покосилась на Либерти:

– Целый Амфитеатр в его распоряжении! Зачем ему понадобилась эта провинциалка, которая, к слову, оскорбила своим выступлением зрителей?!

– Да ладно тебе, – отмахнулся директор Амфитеатра. – Они просто шуток не понимают. Отличное же вышло шоу, такого у нас не было со времён Столичного Пересмешника!..

Джульет метнула на Бигэтса быстрый взгляд, заставляя его осечься. Либерти непонимающе оглядела директора Амфитеатра: «Столичный Пересмешник – человек?.. Ничего не понятно в этом Гедонбурге…»

Блейк продолжил свою хвалебную речь.

– Но ты молодец, Либерти Роуз! Не зря твой директор отвалил за тебя приличную сумму! Ха, старину Стилла я знаю с того момента, когда занимался благотворительностью в провинции… – по его лицу пробежала странная улыбка. – А что до недовольных, Джульет, то я уже всё уладил.

Он бодро похлопал девушку по плечу. Та обречённо вздохнула. Либерти, продолжая потирать затёкшие запястья, решилась задать мучавший её вопрос:

– Скажите, зачем я здесь?

Блейк Бигэтс торжественно вытянул вперёд правую руку:

– Ты попала сюда, потому что сегодня тебя приглашают выступить на закрытом вечере для наших ближайших друзей. Это большая честь, поздравляю! Он лично так решил!

– «Он» – это президент Гресл? – медленно спросила Либерти, всё ещё не осознавая происходящее.

– Ну конечно! – Блейка практически трясло от энтузиазма. – Подумать только, я практически силой вытаскиваю его сегодня на праздник, уговариваю устроить вечер, а теперь он уже распоряжается списком артистов! Ах, Скай везде своё возьмёт… а вообще, он не мог не согласиться прийти сюда. Он же без меня жить не может!

Либерти сомневалась, что Скаю Греслу было вообще интересно что-то, кроме него самого, однако промолчала. Блейк вдруг наклонился к ней ближе, как будто желая рассказать секрет.

– Даже его резиденция стоит прямо напротив Амфитеатра! – зашептал кудрявый юноша. – Наши владения смотрят чётко друг на друга, стена к стене, хоть линейкой измеряй. Да, та самая безвкусная вилла по другую сторону Невера принадлежит Скаю!

Либерти, впервые оказавшаяся в столице, понятия не имела, о какой вилле идёт речь. Она по-прежнему негодовала от того, что даже буйных праздников Амфитеатра Желаний для некоторых было мало. Сам его директор устраивал ещё одно торжество, на которое допустят даже не каждого Праздного. Вглядываясь в смеющиеся глаза Блейка Бигэтса, Либерти вдруг поняла, почему того не задело её выступление: директор Амфитеатра воспринял насмешку над знатными гостями как очередное, дикое развлечение для себя самого.

Где-то над головой Либерти раздался размеренный бой часов. Блейк встрепенулся:

– Полночь! Он уже ждёт тебя… Либерти Роуз, тебя ждёт президент Гресл!

Ей уже было всё равно. Осуществив свою главную цель и не вернувшись в Зоннебург, Либерти окончательно отдалась в руки судьбы. В конце концов, больше она ничего не боялась. А упустить возможность посмотреть в лицо Скаю Греслу после всего, что произошло за последние дни, Либерти точно не могла.

Джульет резким движением распахнула дверь, из которой раннее вышел директор Амфитеатра:

– И всё-таки, танцовщица, я запомнила всё, что ты делала сегодня на сцене. Учти, что за тобой повсюду следуют мои глаза.

– Джульет, оставь свои запугивания! – Блейк подскочил к Либерти. – Иди скорее, тебе нужно встретиться с ним лично!

Он практически вытолкнул её за дверь, которая тут же захлопнулась с грохотом. Либерти почувствовала себя в ловушке. Она оказалась одна в огромном помещении с высоким потолком, с которого свисала хрустальная, покрытая золотом люстра. Её огни играли на светлых стенах, складываясь в десятки запутанных калейдоскопов. Либерти посмотрела под ноги и увидела, что мраморный пол был расчерчен на чёрно-белые квадраты и напоминал шахматную доску. Нарушая правила игры, она сделала множество шагов за один раз и остановилась у подножия длинной, снежно-белой лестницы, которая уходила вдаль и разбивалась на две части, ведя полукругами к другим этажам. В этот момент Либерти заметила наверху Ская Гресла.

Он медленно шествовал вниз, держа левую руку на широких перилах и не обращая на вошедшую ни единого взгляда. Оказавшись с президентом один на один, Либерти поняла, что на висевших по всей стране портретах он выглядел суровее и старше, чем в жизни. Возможно, что сам Скай Гресл просил изображать себя именно так. На деле же он был болезненно худой, хотя довольно высокий, выглядел ничуть не взрослее своих двадцати лет и прятал уставшие серые глаза под падавшими на лоб светлыми, почти золотыми в свете люстры, прядями. Президент Гресл носил строгий чёрный костюм, из-под которого выглядывали накрахмаленная рубашка и тонкий галстук, завязанный идеально, почти с истеричным педантизмом. Длинная золотая цепочка уходила внутрь нагрудного кармана его пиджака: Скай Гресл потянул за неё, и в его правой руке остались старинные карманные часы. Он мимолётно взглянул на циферблат и вдруг перевёл взгляд на Либерти. Она совсем не увидела жизни в его серых глазах.

– Существует ли конкретная причина, по которой Вы опоздали? – требовательный голос президента Гресла отразился от стен глухим эхом. Вопрос поставил Либерти в ступор.

– Вам стоит уточнить это у Вашей помощницы. Она устроила целую погоню с похищением, чтобы привести меня сюда.

– Джульет Эветт не моя помощница, – возразил президент. – Она – капитан Гвардии Илитиона. Командует всеми отрядами и, кроме того, является моим личным телохранителем. Её методы специфичны, но так было необходимо.

– С какой целью… – начала Либерти и, немного помедлив, добавила. – Необходимо с какой целью, господин Президент?

Скай Гресл спустился на несколько ступеней и остановился. Даже когда он говорил, его лицо оставалось практически неподвижным.

– Вы попали в Амфитеатр Желаний через секретный вход. О его местоположении не положено знать никому, кроме хозяина этого места, мистера Бигэтса, и капитана Эветт.

– И Вас, разумеется, – почтительно-фальшиво добавила Либерти. Президент Гресл не распознал издёвки в её тоне и сухо кивнул в ответ.

– Это я настоял на том, чтобы сегодняшнее мероприятие осталось тайной для остальных гостей Амфитеатра. Мистер Бигэтс изначально планировал его как закрытый вечер, и поэтому лично я не вижу смысла выставлять подготовку и артистов напоказ. Но Блейк любит, когда оставшиеся в стороне возмущаются.

– А Вы боитесь задеть их чувства? – Либерти с трудом смогла бы в это поверить.

– Не хочу давать лишний повод для разговоров.

– О Вас и так многое говорят, – заметила она, прежде чем успела осознать смысл собственных слов.

– Не более того, о чём я сам позволяю им говорить.

Его, казалось, совсем не удивило и не задело это заявление. Холодная маска не дала ни единой трещины, как бы Либерти в глубине души не желала её разбить. Её начинало раздражать то, как президент смотрел на неё сверху вниз с высоты лестницы. Решив поравняться с горделивыми серыми глазами, Либерти стала подниматься по ступеням.

– У меня остался последний вопрос, – оказавшись на одинаковой высоте с Греслом, она стала изучать его от наглухо застёгнутого воротника рубашки до сморщенных в ожидании бровей. – Почему на вечер приглашена именно я?

Президент устало склонил голову вбок:

– Завтра Вы навсегда покинете Гедонбург, и потому никто из постоянных гостей Амфитеатра Желаний никогда не узнает о том, что происходило здесь втайне от них. Нам незачем было приглашать сюда толпу столичных артистов. Одной танцовщицы из провинции, готовой на всё ради хорошего заработка, вполне достаточно.

«Он не знает, что теперь я ни за что не вернусь в Зоннебург. Моё место в труппе Стиллов уже занято».

– Объясните, для чего вообще устраивается этот вечер?

– Ни для чего. И для всего сразу. Я отнюдь не поклонник пышных мероприятий вроде тех, которые проходят на сцене Амфитеатра. В том, что я сегодня оказался здесь, можно винить мистера Бигэтса. Однако провести время в узком кругу относительно близких людей мне кажется более заманчивой затеей… впрочем, и среди них я доверяю не всем. От Вас же требуется одно – танцевать, – президент Гресл скрестил руки на груди и бросил на Либерти внимательный взгляд. – Вы это хорошо умеете.

– Вы не можете знать, господин Президент, – Либерти совершенно запуталась в мотивах Ская Гресла. – Вы не следили за тем, что происходило на сцене.

Серые глаза сузились и пристально уставились на неё:

– Я вижу всё, что происходит вокруг меня, Либерти Роуз из Зоннебурга. Я всегда замечаю тех, кто ненавидит меня.

Они смотрели друг на друга без слов, пытаясь поймать в воздухе то напряжение, которое возникло вслед за последней фразой президента. Он прекрасно понял всё, о чём пыталась сказать Либерти в своём танце. Она заглянула вглубь его стальных глаз и с удивлением обнаружила в них проблеск эмоции. Скай Гресл следил за каждым её действием с самого начала. И теперь он мягко и дипломатично угрожал Либерти своими молчаливыми глазами.

Президент отвёл взгляд первым:

– Время встречать гостей.

Он отвернулся от Либерти и пошёл вверх по широкой лестнице, вынуждая девушку подниматься вслед за ним. Вклинившись глазами в спину Ская Гресла, она неожиданно подумала о том, как просто было бы в этот момент ударить его сзади чем-то тяжёлым или столкнуть вниз по ступеням. В голове пронеслось несколько отчётливых картин; Либерти слегка пугали такие мысли, однако она не сочла нужным гнать их прочь.

Лестница осталась позади. Они очутились в широком холле с чёрно-белым мрамором на полу и огромными зеркалами на стенах. Либерти бросила взгляд в одно из них, подмечая то, как странно выглядел со стороны их дуэт. На фоне официального вида президента, как, впрочем, и на фоне остального монохромного антуража, девушка выступала ярким, упрямо бросающимся в глаза алым пятном. Скай Гресл, казалось, тоже заинтересовался собственным отражением. Он подошёл к зеркалу почти вплотную, и Либерти уже сделала мысленную пометку насчёт его тщеславия, как вдруг заметила торчавшую из отражающей глади дверную ручку. Президент накрыл её ладонью и потянул зеркало на себя; скрытая дверь тут же поддалась. Отойдя в сторону, Скай Гресл пропустил Либерти вперёд. Она слегка помедлила, вспомнив свои собственные недавние мысли, но решила, что у президента и так была масса возможностей избавиться от неё и к тому же совершенно отсутствовала причина, чтобы делать это именно сейчас. Отбросив тревожные размышления, Либерти шагнула сквозь зеркало.

Свет был настолько ярким, что не просто ударил ей в глаза, а полностью ослепил на несколько мгновений. Когда спустя короткий промежуток времени она вновь начала различать очертания предметов, то увидела, что оказалась в огромном бальном зале с панорамными окнами, по форме напоминавшими арки. Стены медового цвета выглядели так естественно, словно руки действительно бы стали липкими от прикосновения к ним. Паркет был украшен замысловатым узором, который делал его похожим на усыпанную осенними листьями землю. На потолке красовалось несколько хрустальных люстр, подобных той, что висела на первом этаже Амфитеатра. Именно их свет, превосходивший по силе даже софиты сцены, лишил Либерти зрения в первые секунды пребывания в зале.

Паркет, изначально предназначенный для танцев, был заставлен мягкими кожаными диванами. Справа у стены расположился длинный стол, уже заставленный странными закусками, названий которых Либерти даже не знала, массивными десертами из крема, бившими ключом шоколадными фонтанами и напитками в изящных бокалах на тонких ножках. Кроме танцовщицы и президента в бальном зале не было ни души.

– Всё пространство перед местами для гостей – Ваше, – прозвучал за спиной Либерти голос Ская Гресла. Она быстро оценила своё положение: расстояние от диванов до стены было достаточно широким, чтобы танцевать в полную ногу, к тому же гладкий паркет подходил для этого гораздо больше, чем старая деревянная сцена на площади Зоннебурга. Либерти кивнула. Она всё ещё до конца не понимала, зачем согласилась на это выступление, но вдруг вспомнила, что её никто и не спрашивал. Президент Гресл просто отдал очередной приказ.

– Следует подождать, пока не появится каждый из приглашённых. Они будут здесь с минуты на минуту, – он указал глазами на вторую, неприметную дверь в противоположном конце зала. – Джульет пригласит Вас, когда вечер будет открыт.

– Вы действительно используете её для любых задач.

– Что поделать, она слишком хороша во всём, за что берётся, – Либерти в первый раз уловила ноту привязанности в голосе Гресла. – Но я всё же не рискнул бы назвать Джульет Эветт своей личной помощницей. Она прежде всего капитан. Солдат. Беспристрастный солдат с идеальной подготовкой и здоровым чувством справедливости…

– Это она вынесла приговор Леоне Флаттер? – посмела перебить президента Либерти. Если капитан Эветт стояла во главе Гвардии, то несомненно, что это сделала именно она. И Либерти больше не могла стерпеть хвалебные речи в сторону Джульет.

– Это имя мне незнакомо, – безучастно ответил Скай Гресл.

– А Вы хорошо знаете своих граждан, господин Президент! – ядовито бросила Либерти. Контроль над словами ускользал у неё из рук каждую секунду, проведённую подле Ская Гресла. Тот смерил её изучающим взглядом и медленно выговорил:

– Я не знаю того человека, о котором Вы говорите. Но я доверяю Джульет Эветт во всём. Если она вынесла этой женщине приговор, значит, та действительно это заслужила. Капитан Эветт умело пресекает любую опасность для Республики Илитион.

– Я бы хотела, – Либерти начала задыхаться от гнева. – Я бы очень хотела, господин Президент, чтобы Вам на пути встретилась настоящая опасность, и тогда Вы бы осознали, сколько невинных отправили за решётку.

Серые глаза вспыхнули, и их обладатель наклонился ближе к танцовщице.

– А я бы хотел, Либерти Роуз, – нарочито медленно выговорил он как нельзя тактичным тоном. – Чтобы Вам на пути встретился я. В тот момент, когда я менее благосклонен, чем сейчас. Быть может, тогда бы Вы перестали разбрасываться сомнительными словами. И да, знайте: я, как президент Илитиона, не боюсь столкнуться с опасностью и готов бороться с ней во имя доверенной мне страны.

«Тогда скоро тебе предоставится такая возможность», – прошипела Либерти в своих мыслях. – «Я уж об этом позабочусь».

– До встречи на Вашем личном шоу, президент Гресл, – бросила она и стремительно направилась к двери.

Выход с противоположной стороны зала был неприметным, хотя и не походил на скрытую в зеркале дверь, через которую они вошли. Либерти схватилась за ручку медового цвета, и перед ней предстала небольшая комната, доверху заставленная железными клетками. Они были всевозможных форм и размеров; некоторые, покрытые слоем серебра или золота, свисали с потолка на толстых канатах. Либерти с напряжённым изумлением оглядывала узкое помещение. Она ожидала увидеть за дверью гримёрную или нечто вроде комнаты для артистов и музыкантов, но попала в тёмный чулан, полный угрюмых, пустующих клеток. Для кого они предназначались? Либерти отчего-то решила, что коллекционировать редких животных, выставляя их напоказ во время закрытых торжеств, было как нельзя в характере Блейка Бигэтса. В своей труппе он мучал живых людей – что было говорить о безответных зверях?..

Она сделала шаг внутрь странной комнаты, слегка задевая плечом дверь, которая начала медленно захлопываться за её спиной. Девушка обернулась и в последний раз встретилась с сопровождавшими каждое её движение серыми глазами, уже вновь абсолютно бесчувственными. Дверь закрылась, отрезая Либерти от мира Ская Гресла и погружая её в темноту.

Президент в очередной раз напомнил девушке её место в иерархии Илитиона. «Комната с клетками, как же…» – зло прошептала она про себя. – «Одна из них точно предназначена для меня». Ей вдруг пришло в голову, что и приглашение выступить на вечере было частью игры Ская Гресла, в которой разменной монетой служила гордость самой Либерти. «Он понял, что я насмехалась над Праздными в своём танце. Он не мог позволить мне уйти с победой. И нет, он решил не натравливать на меня гвардейцев, а уничтожить другим, более изощрённым способом…» – проносилось в её мыслях. Президент Гресл думал, что она забудет о своём негодовании и благодарно кинется ему в ноги, когда он подарит ей возможность ещё одного выступления и пообещает крупную сумму. Однако Либерти больше не была пленницей денег; она навсегда покинула труппу и не собиралась торговать собственной жизнью.

«Я спасла Эмила. Теперь с этим покончено, и я держу ответ только перед своей совестью», – подумала девушка, запоздало вспомнив, что именно ради маленького Флаттера она затеяла эту сумасшедшую авантюру, которая теперь тащила её в неизвестном направлении. Но если все проблемы, преследовавшие Либерти в Зоннебурге, действительно остались позади, то теперь можно было задуматься о том, чего хотела она сама. Во-первых, Либерти хотела спать: умиротворяющая темнота вокруг, в которой не видны были даже прутья кровожадных клеток, заставляла задуматься о необходимом после затянувшейся ночи отдыхе. Однако она не могла вздохнуть спокойно, пока за дверью находился он: и тут Либерти определилась с тем, чего она точно не хотела. Она не хотела поддаваться Скаю Греслу. Ни при каких обстоятельствах не позволить ему помыкать собой. «Пускай даже это решение окончательно меня погубит…» – она опустилась на пол и с упрямым, бессильным раздражением уронила голову на колени. – «Умереть-то я могу достойно?»

Либерти вспомнила, как их последний диалог вывел президента на отдалённое подобие человеческих эмоций. Так значит, в нём была хотя бы капля желчи? Ей не терпелось выжать Ская Гресла, словно грязную тряпку, выдавливая из него всё нетерпение и гнев. Пусть в масштабах бедствий Илитиона её выходка не изменит ничего. Но те, кто будут сегодня в медовом бальном зале, никогда не забудут Либерти Роуз из Зоннебурга.

Она настолько погрузилась в собственные мысли, что потеряла счёт времени. Скрип двери и пробежавшая по полу полоска света вывели её из фальшивого равновесия. На пороге стояла Джульет Эветт:

– Гости на местах.

Она выговорила это так, словно сообщала о боевой готовности к какой-то операции. Либерти показалось, что в данной ситуации такие слова были вполне справедливы. Оставив свои сапоги в комнате с клетками, танцовщица босиком проследовала в зал. Там на мягких диванах уже расположились приглашённые на вечер Праздные: их было немного, но после всего пережитого Либерти уже перестала различать лица гостей, замечая только выжидающе устремлённые на неё глаза и покрасневшие, сжимающие бокалы пальцы. В центре расположились президент и его друг; Джульет присоединилась к ним, занимая место подле Ская Гресла.

Чуть поодаль пространства, выделенного ей под танец, появилась небольшая группа музыкантов. Либерти направилась к ним, желая обговорить мелодию, но её тут же окликнул весёлый голос Блейка Бигэтса:

– Нет-нет, дорогая Либерти! Сегодня мы заказываем музыку!

Меж гостей пролетели неприятные смешки, за которыми последовал рой предложений, сливавшихся в единое, громкое тараторенье. Шум пресекла фраза президента, шепнувшего что-то музыкантам; на мгновение всё в зале стихло, и затем из скрипок полилась медленная, почти усыпляющая мелодия. Гости смирились, завздыхали и разом уставились на Либерти. Представление началось.

Она в первый раз слышала эту музыку, однако это не помешало ей умело импровизировать перед глазами зрителей, сочиняя движения на ходу. Мелодия была плавной и тягучей: на неё легко ложилось множество хореографий, заученных Либерти наизусть. Признаться, она ожидала худшего. От дёрганых движений, которые девушка показывала на главной сцене Амфитеатра, не осталось и следа. Либерти танцевала и размышляла, исполняя каждый элемент медленно и умышленно успокаивая бдительность Праздных. Ей ещё предстояло решить, как она поступит дальше. Каждым новым движением она словно думала вслух, незаметно пробегая глазами по зрителям. Те, казалось, совершенно забыли о её существовании, то и дело переговариваясь и чему-то усмехаясь между собой. Блейк Бигэтс одобряюще переводил взгляд от танцовщицы на гостей; Джульет Эветт сидела как на иголках. Президент Гресл сосредоточенно изучал люстру над головой Либерти. Та нарочно исполнила несколько резких прыжков, заставляя Праздных вновь обратить на неё внимание. Однако Скай Гресл лишь бросил в сторону танцовщицы мимолётный взгляд и снова занялся наблюдением за интерьером бального зала.

«Но он видит!» – думала Либерти, выполняя очередное вращение и всё же успевая уловить фигуру президента среди гостей. – «Он сам говорил, что видит всё…»

Её платье развевалось от каждого мимолётного движения. Яркий свет играл на алых складках ткани и дотрагивался до кончиков пальцев танцовщицы, когда она чертила руками невидимые орнаменты. Либерти поднялась на носки, осторожно поднимая ногу и застывая в грациозной позе; в этот момент сидевшая у окна девушка в приталенном золотом платье осушила свой бокал и сделала рукой резкое движение. Танцовщица сквозь пелену перед глазами проследила за тем, как к её босым ногам упало тонкое, дорогое стекло. Осколки рассыпались по паркету, к счастью, не задев Либерти, однако от неожиданности та всё равно замерла на месте, переставая танцевать. Девушка в золотом платье громко расхохоталась:

– Дорогой Скай, велите ей продолжить!

– Танцуй, Либерти Роуз, танцуй! – вторил гостье приказным тоном натянуто улыбнувшийся Блейк.

Она оглядела сверкавшие вокруг её ног осколки. Праздные совершенно забылись, утопая в липком мёде собственных пороков, в торжественности, граничащей с истерией, и пожелали издеваться над единственным существом в бальном зале, которое могло им это позволить. Вот только насчёт Либерти они ошиблись. Танцовщица плавно опустилась вниз, словно повинуясь приказу, но на самом деле отыскивая глазами самый острый и длинный осколок. Такой нашёлся около её правой ноги; она аккуратно наклонилась к нему ещё ближе, поднимая глаза на зрителей. Вернее, на того, кто руководил этим жестоким шоу от и до. Скай Гресл по-прежнему молчал, даже не сочтя нужным отдать Либерти команду, которую требовали его гости. Он думал, он был уверен, что она и так сделает всё, что захотят от неё Праздные. Президент смотрел на разворачивавшуюся перед его равнодушными глазами картину, не участвуя в развлечениях напрямую, но молчаливо одобряя каждое из них. И ведь так было во всём: Либерти вспомнила, как негодовала от бездействия Ская Гресла несколько дней раннее. Теперь же она понимала, насколько слабо президента заботило всё, что происходило вокруг, если только это не имело прямого отношения к его собственной жизни. Либерти провела ни одну ночь в темноте фургона Стиллов, всматриваясь в бледное лицо на портрете и в глубине души надеясь, что когда-нибудь Ская Гресла уничтожит его собственный режим. Она вспомнила, как пожелала ему встретиться с опасностью и пообещала самой себе исполнить это. Так почему Либерти Роуз должна была оставаться лишь немым свидетелем справедливости, которая наступила бы неизвестно когда, если она сама могла стать для президента Гресла главным источником опасности?

Либерти хотела собственными глазами увидеть его слабым, хотела заставить исказиться от боли бледную маску лица. Больше всего на свете она мечтала в тот момент запечатлеть в своём разуме страдания Ская Гресла. Зачем было ждать спасения от Буревестников или от кого-то ещё? Либерти могла одним движением избавить Илитион от гнёта смертельного паразита. Никто и никогда не подбирался к президенту Греслу так близко…

В её груди клокотало бешенство, сдавливая каждый сантиметр тела параличом отвращения и животной злости. Либерти схватила острый осколок и вскочила на ноги, занося руку над головой, пересекая пустое пространство зала и оказываясь в двух шагах от фигуры в чёрном костюме. Перед ней тут же выросло препятствие в виде Джульет Эветт; Либерти отпрянула в сторону и, не теряя ни секунды, швырнула стекло туда, где должно было находиться сердце Ская Гресла.

Глава 7

Осколок не достиг своей цели. Если, конечно, она существовала вообще: Либерти не была до конца уверена, что под столь безжизненной оболочкой могло биться живое человеческое сердце. Узнать правду не удалось. Шпага капитана Гвардии сверкнула в воздухе, отбивая стекло в стену. Оно мелким дождём рассыпалось по паркету, отлетая к диванам и вызывая вскрики гостей. Либерти и её противники не обратили на это никакого внимания. Скай Гресл вскочил со своего места; его глаза в неподдельном шоке смотрели на девушку и наливались то ли злобой, то ли хорошо скрываемым чувством страха. Каждый в бальном зале осознал, что могло произойти этой ночью, если бы не молниеносная реакция капитана Гвардии.

Джульет Эветт наступала на Либерти с обнажённой шпагой. Той пришлось стремительно отступать к огромным окнам, с досадой думая о том, что её жертва оказалась напрасной.

– Джульет, умоляю, остынь! – впервые в голосе Блейка Бигэтса было слышно что-то кроме насмешки. – Нельзя казнить людей в Амфитеатре Желаний!

– Для неё я бы сделала исключение, – зашипела Эветт. – А ведь я с самого начала предупреждала, что ничем хорошим это не обернётся!

Либерти лишилась любых путей отступления, однако бегство и так не входило в её планы. Пускай хотя бы гибель танцовщицы из Зоннебурга на время остановит вечное торжество Праздных. Она замерла на месте, встречаясь с Джульет лицом к лицу и умиротворённо выдыхая. Рука капитана Гвардии была готова сделать нужное движение; Либерти с довольной, почти безумной улыбкой вспомнила последнее выражение лица Ская Гресла. Всё было не зря.

Что-то массивное вдруг промелькнуло прямо над головой Джульет Эветт. Раздался грохот, и светловолосая девушка рухнула на паркет. По залу пронеслись испуганные вопли. Либерти изумлённо посмотрела на своего неожиданного спасителя: перед ней стоял один из музыкантов, молодой человек в узком фраке, сжимавший в руках свой саксофон.

– Беги, танцовщица, – прохрипел он, задыхаясь от волнения. – Не заставляй меня жалеть о содеянном.

Юноша напомнил Либерти Элио: такой же грустный, живущий лишь музыкой. С таким же рвением жертвующий собой ради других. Она чувствовала, что они больше никогда не увидятся, и хотела прошептать слова благодарности, но от потрясения смогла только кивнуть головой, а потом бросилась к приоткрытому окну.

– Держите её, кто-нибудь! – заверещала девушка в золотом. Скай Гресл стремительно пересёк бальный зал и склонился над Джульет; Праздные вскочили на ноги и столпились полукругом у места, где упала Эветт. Либерти краем глаза заметила, как ещё несколько музыкантов встали со своих мест, закрывая её от негодующей толпы. Больше она не оглядывалась. Распахнув окно настежь, девушка вылезла наружу и крепко вцепилась руками в небольшую скульптуру на фасаде, с замиранием сердца ставя ноги на узкую полоску карниза. Ветер трепал её волосы, бросая пряди на глаза и заставляя двигаться практически наощупь. Либерти подумала о том, что непременно соскользнула бы вниз, если бы на её ногах по-прежнему были сапоги с неустойчивыми каблуками.

Медлить было нельзя – Джульет могла очнуться с минуты на минуту, к тому же оставаться в пределах Амфитеатра, доверху напичканного гвардейцами, значило подвергнуть себя ещё большей опасности. Либерти осторожно наступала пальцами на холодный карниз, ускоряя своё продвижение и отчаянно цепляясь за скульптуры с символикой Илитиона, которые непрерывным рядом украшали здание. У неё захватывало дух от ощущения высоты, которое отдавалось жжением в груди и покалыванием в кончиках пальцев каждый раз, когда девушка случайно смотрела вниз. Там виднелись чёрные прямоугольники крыш, которые складывались в единую, мрачную мозаику ночного города и разделялись лишь редкими огнями улиц. Она поняла, что находилась с обратной стороны от сцены Амфитеатра; откуда-то сзади доносились крики веселящейся толпы и лился яркий свет. Зрители главного торжества не имели ни малейшего понятия о том, что произошло несколько минут назад в стенах главной святыни праздников.

Либерти сделала резкий шаг и почувствовала, как её нога зависла над пропастью. Она взглянула направо: фасад Амфитеатра Желаний обрывался, уступая свою законную половину колесу обозрения. Механизм, сердце которого находилось этажом ниже, угрожающе скрипел в полутьме. Либерти замерла над обрывом; металлическое покрытие колеса сверкало тусклым светом. Очередная гондола приближалась к карнизу, на котором стояла девушка. Либерти стремительно отдёрнула ногу, а потом, не размышляя ни секунды, оторвала руки от скульптуры, изображавшей разводной мост, кинулась к краю карниза и одним прыжком оказалась внутри выкрашенной в золотой цвет гондолы. Запоздало вцепившись в края овального сосуда для пассажиров и переведя дух, она сползла вниз и прислонилась к ледяному железу. Колесо стало медленно увлекать её вверх. Шум людских голосов становился сильнее с каждой секундой, и Либерти наконец поддалась ему, поднимаясь на ноги и вставая на небольшую пассажирскую скамейку, чтобы ещё раз увидеть собственными глазами человеческий океан торжества.

Сжимая левой рукой железную перекладину, которая связывала гондолу с остальным механизмом, она высоко подняла голову и окинула взглядом пестревшие далеко внизу ряды Амфитеатра. Тёмно-красные огни блуждали по людским головам, словно подсвечивая их изнутри и освещая дикий масштаб празднования. Неожиданно, всматриваясь в толпу, Либерти осознала, что этим вечером каждый из сотен взглядов был направлен на неё одну. Во время танца на сцене Амфитеатра Желаний девушку слишком заботили эмоции её зрителей, эмоции одного единственного человека, и общая масса людей осталась в памяти лишь тусклым фоном. Но теперь, когда она смотрела на зрительный зал с высоты, на которую не поднималась никогда в жизни, незнакомое ощущение собственного влияния на огромную толпу отдалось в голове приятной лёгкостью. Чем выше Либерти поднималась над землёй, тем сильнее становился ветер, и девушка чувствовала, как сливается с ним, вновь и вновь проносясь над бескрайним залом Амфитеатра. Как она сумела подчинить своему выступлению чувства бесконечного сборища горделивых людей, заставляя их в первый раз жизни оказаться в чьей-то зависимости? Да, Либерти не вышла в этой борьбе абсолютной победительницей. Однако и Праздные, и сам Скай Гресл хотя бы на миг попали под её контроль.

Гондола достигла наивысшей точки и медленно поползла вниз, всё больше отдаляясь от стены Амфитеатра. Прямо перед Либерти выросла плоская терракотовая крыша соседнего здания. Она оттолкнулась от деревянной поверхности скамейки и пересекла узкое пространство, разделявшее колесо обозрения и спасительную черепицу. Слегка задев ногой карниз, Либерти приземлилась на крышу. Прыжок отозвался болью в лодыжке; она быстро потёрла ушибленное место и вытянулась в полный рост, оглядывая окрестности. Смотреть с необычного ракурса на город, в котором она оказалась впервые, было странно и захватывающе. Взгляд Либерти мелькал между крышами и широкими проспектами, врезался в полотно реки Невер и устремлялся в графитовое небо. Девушка внезапно подумала о том, что именно так видели мир Буревестники, вечно странствовавшие высоко над головами обычных прохожих. Но у неё больше не было времени наслаждаться панорамой ночного Гедонбурга: Либерти хотелось поскорее оказаться как можно дальше от Амфитеатра Желаний.

На месте её удерживала только одна проблема. Удар ногой о карниз, чуть не увенчавшийся царапиной, напомнил девушке о том, что без удобной обуви она не преодолеет большое расстояние. Либерти задумчиво провела босой ногой по прочной черепице; рядом с Амфитеатром не могли находиться простые здания, а значит идея, зародившаяся у девушки в голове, могла поставить её в неменьшую опасность. Однако внутри дворцов, выстроенных Праздными вплотную к главному центру всех торжеств, точно скрывалось то, что было нужно Либерти. Она подошла к углу крыши и, опустившись на колени, аккуратно съехала по терракотовой черепице. Одновременно с этим цепляясь за карниз, девушка с облегчением нащупала ногами приоткрытое окно. Повиснув на крыше, Либерти резко толкнула форточку от себя и одним движением запрыгнула внутрь дома. Оказавшись на полу, она услышала, как за её спиной хлопнула оконная рама. Девушка находилась в небольшой комнате со стенами цвета ржавчины, в которой не было ничего, помимо огромного деревянного шкафа. Именно к нему и направилась Либерти; распахнув широкую дверь, она начала рыться в стопках идеально сложенной одежды в поисках желаемого. Ей попадались какие-то коробки: она открывала их, находила внутри только россыпи странных ювелирных украшений и с раздражением откидывала обитые бархатом крышки назад. Либерти настолько увлеклась своими рьяными поисками, что не услышала тихий звук распахнувшейся входной двери. Краем глаза она заметила тёмную фигуру, которая замерла на месте, а потом начала медленно двигаться вглубь комнаты, плотно и тихо прикрыв за собою дверь. Либерти обернулась. Из её груди вырвался вздох облегчения, когда она увидела перед собой Имани Гесс.

– Это ты? – артистка Амфитеатра смотрела на Либерти с неподдельным шоком в глазах.

– Пожалуйста, Имани, не выдавай меня! – прошептала девушка, косясь на закрытую дверь.

– Мне некому выдавать тебя, Либерти. Это место – дом артистов Амфитеатра Желаний. Никто, кроме нас, сюда не войдёт.

– Тогда помоги мне, прошу, – танцовщица лихорадочно зашагала по комнате. – Мне нужно убраться отсюда как можно скорее. У тебя не найдётся удобной пары ботинок?

– Если хочешь остаться незамеченной, стоит переодеться, – заметила Имани, оглядывая ярко-красное, уже слегка потрёпанное платье Либерти. Она не спросила, от кого и зачем бежала танцовщица, как будто интуитивно чувствуя ответ. Артистка Амфитеатра подошла к шкафу и вытащила откуда-то снизу чёрные сапоги из плотной кожи, увенчанные плоскими, удобными каблуками и золотыми цепочками.

– Попробуй эти, – Имани протянула Либерти обувь, которую та не заметила в темноте шкафа. Сапоги подошли танцовщице по размеру, и она благодарно кивнула своей неожиданной помощнице:

– Твоему брату очень повезло с тобой.

Имани остановилась и вдруг отрицательно помотала головой:

– Эдвин мне не брат. На самом деле мы вовсе не родственники. Мистер Гесс приютил меня ещё в детстве. С тех пор я ношу его фамилию и зовусь его дочерью.

– Но вы так похожи, – протянула Либерти, изумлённая этим признанием.

– Все так говорят. И всё-таки, мы с Эдвином не брат и сестра. Просто в условиях нашей жизни легче считать так, чем…

Она замолчала. Либерти вспомнила тот встревоженный взгляд, который бросала на Эдвина девушка, застав его в гримёрной. Подавленное состояние Гесса-младшего отдавалось в душе Имани болью, причина которой крылась глубже бытовой заботы и даже семейной привязанности. Либерти ужасно захотелось поддержать артистку, сказать что-то, вселяющее надежду, но в её сердце не было похожих воспоминаний о ком-либо. Ей было неведомо то, из-за чего страдала девушка, и потому подходящие слова не пришли танцовщице в голову. Артистка Амфитеатра встряхнула своими тёмными пучками, словно сбрасывая с себя невидимый груз переживаний, и продолжила копаться в шкафу. Вскоре она вытащила оттуда приталенные чёрные брюки и свободную белоснежную рубашку.

– Надевай, – деловито приказала Имани, больше не вдаваясь в подробности собственной жизни. Либерти не без облегчения сменила платье на более удобную одежду и застыла в центре комнаты, оглядывая себя с ног до головы.

– Рубашка велика, – бросила артистка Амфитеатра, окидывая девушку оценивающим взглядом.

– Брось, это неважно, – отозвалась Либерти, но Имани уже продолжала раскопки в шкафу, залезая в него почти полностью. Она вынырнула оттуда через несколько минут и со сдержанной, но довольной улыбкой протянула танцовщице чёрный корсет из тонкой ткани:

– Кажется, должно подойти.

– Кому принадлежат все эти вещи? – спросила Либерти, застёгивая тёмный атлас на талии. Спереди корсет украшала изящная декоративная шнуровка; сзади же он держался на двух сверкающих застёжках.

– Мне. Всем тем, кто был здесь до меня. И каждой из тех, кто будет здесь после, – ответила Имани. – Я владею этой одеждой по праву и поэтому без зазрения совести дарю её тебе.

– И у каждого артиста есть здесь такая комната?

– Да. Здание достаточно большое – обрати внимание, когда будешь снаружи. Спим тоже здесь, прямо на полу. На костюмах не экономят, это часть торжества. А личный комфорт артистов мало кого заботит.

– У нас в Зоннебурге всё точно так же, – призналась Либерти. – Но нам упорно твердили, что в столице жизнь течёт по иным правилам. С чего ей быть иной, если и здесь, и там, везде – Илитион? Убитый, высосанный праздниками Илитион?

– Я не знаю, правда, – Имани отошла в сторону, любуясь образом Либерти. – Я предпочитаю не размышлять об этом. Но когда вижу тоску Эдвина, то всё равно начинаю думать о том, что…

За дверью послышались крики и громкий топот. Артистка Амфитеатра встрепенулась и кивнула в сторону шкафа; Либерти кинулась внутрь, захлопывая двери кобальтового цвета за мгновение до того, как в комнату ворвалось несколько гвардейцев. Через небольшой проём девушка разглядела то, как они в бешеном темпе пронеслись вдоль ржавых стен, словно отыскивая что-то в каждом из углов, а потом накинулись на Имани:

– Где преступница? Отвечай!

– Мы ищем Либерти Роуз!

– С какой стати ей быть здесь? – натурально возмутилась Имани. – И кто дал Вам право врываться в мою комнату?

– Приказ капитана Гвардии! – прорычал ей в лицо один из солдатов. – Либерти Роуз была сегодня среди артистов, где она теперь?!

Для гвардейцев, как и для командовавшей ими Джульет Эветт, не существовало закрытых дверей. Имани спокойным голосом произнесла:

– Либерти не имеет прямого отношения к труппе Амфитеатра. Вам не стоит тратить время на то, чтобы искать её здесь.

– А тебе, мерзавка, не стоит указывать нам! – один из гвардейцев, крупный юноша с неприятной физиономией, грубо схватил Имани за руку и потащил её прочь из комнаты. – Надо собрать всю эту грязь на улице, там и придумаем, что с ними делать!

Оставшиеся солдаты заулюлюкали и кинулись вслед за ним. Как только шаги за дверью комнаты стихли, Либерти вырвалась из деревянного шкафа и кинулась к окну. Внизу толпилось множество людей: артисты Амфитеатра, выстроенные в шеренгу, и гвардейцы, конвоем стоявшие вокруг них. На её поиски бросили нешуточные силы; девушка поняла, что каждая секунда теперь была на счету.

Либерти распахнула окно настежь, перекинула ноги через подоконник и схватилась за карниз, подтягиваясь на руках и выбираясь на крышу. Она могла без особых трудностей покинуть окрестности Амфитеатра, однако новое чувство внутри не давало ей сделать ни шага. Девушка вновь и вновь смотрела вниз. Туда, где меж уличных огней мелькала синяя форма Гвардии. Солдаты кричали что-то артистам, взмахивали руками, пытаясь добиться информации, которой не владел никто в толпе. Даже Имани уже не могла знать наверняка, куда отправилась Либерти. Именно мысли о ней удерживали танцовщицу на месте; девушка не хотела, чтобы артистка Амфитеатра пострадала из-за своей доброты. Каждый раз, когда крики снизу становились ещё более ожесточёнными, Либерти порывалась кинуться вниз и вмешаться в конфликт. Это желание вводило её в ступор: в начале дня девушка не планировала спасать никого, кроме Эмила. Но чем дольше она находилась в Гедонбурге, тем сильнее сжималось вокруг неё плотное кольцо из людей, гнева, чужих судеб и острых шпаг гвардейцев. Либерти зажмурилась от стучавшего в голове напряжения. В конце концов, Имани спрятала её не для того, чтобы танцовщица полезла на рожон.

Девушка отвернулась от происходящего внизу, стараясь думать только о том, куда ей следовало податься после всех событий ночи. Она окончательно решила больше не появляться в Зоннебурге, несмотря на то, что вдали от столицы оказалась бы в относительной безопасности. Либерти взглянула в глубь монотонных, незнакомых ей черепичных крыш и направилась к противоположному углу той, на которой стояла, всё сильнее отдаляясь от Амфитеатра. Она начала оглядывать фасад в поисках способов спуститься на землю – перелетать через карнизы, подобно Буревестникам, казалось для Либерти невозможным. Девушка уже была готова спрыгнуть на крохотный балкон верхнего этажа, как вдруг шум с обратной стороны здания, превосходивший по силе прежний, заставил её обернуться. Она словно ждала этого сигнала, бросаясь обратно к тому месту, с которого было видно ближайшую к Амфитеатру Желаний улицу. Там, внизу, среди гвардейцев и артистов, Либерти увидела тех, кого в глубине души ждала весь вечер. Буревестники появились, как всегда, вовремя, загораживая артистов от наступавших на них солдат: синяя масса Гвардии ощетинилась и начала плотной колонной продвигаться туда, где стояли трое. Наблюдая за разворачивающейся сценой с высоты крыши, Либерти окинула взглядом каждого из мятежников. Рей закрывала собой самых младших артистов – испуганных подростков, прижимавшихся к стене здания – и держала на вытянутых руках заряженный арбалет. Теодор сжимал в руках странные округлые предметы, сверкавшие металлическим блеском, которые доставал из кожаной сумке на поясе. Ловко выудив из кармана спички, юноша поджёг один из шаров и швырнул его в сторону гвардейцев. Раздался взрыв: схватка началась.

Арес Марчелло стоял перед товарищами, заслоняя их широкой спиной, и обнажил шпагу сразу после броска Тео. Гвардия отзеркалила его движение, и десять острых наконечников встали дыбом напротив Буревестников. Колючее облако ринулось на мятежников, и вскоре Арес скрестил шпаги со светловолосым юношей, командовавшим отрядом. Теодор кинулся вперёд, осыпая гвардейцев градом самодельных гранат. Рей держала тыл, лавируя между артистами и делая частые выстрелы из арбалета. Кожаный колчан за её спиной сливался с чёрным плащом и покачивался при резких сменах положения. Либерти неожиданно для себя представила, что могла бы стоять там, рядом с Буревестниками; вся эта суматоха началась из-за неё одной, и теперь танцовщица из Зоннебурга была для Гвардии добычей, не менее ценной, чем сами мятежники. Она взглянула вниз и заметила висевший на здании, уже въевшийся в её память портрет Ская Гресла. Даже здесь президент явился безмолвным свидетелем событий, творившихся в подвластной ему столице.

Ареса окружило ещё несколько гвардейцев; ему пришлось отступить под их натиском. Предводитель Буревестников стал направлять удары шпаги в разные стороны, отбиваясь от нескольких противников сразу. Он ловко маневрировал между острых наконечников, но Либерти понимала, что даже такой опытный воин, как Арес, не сможет долго парировать удары четырёх гвардейцев. К счастью, стрела Рей, выпущенная как нельзя кстати, вывела из боя одного из нападавших. Схватившись за бок, он охнул и осел на землю. Предводитель Буревестников не стал терять ни секунды, делая резкий поворот вокруг своей оси и взмахивая шпагой; окружавшие его гвардейцы отпрянули в сторону. Двое из них отклонились назад на достаточное расстояние, однако последнему повезло меньше: Либерти проследила взглядом за тем, как он медленно опустился на колени, а потом резко рухнул на холодные камни. Окровавленная шпага Ареса мелькнула в воздухе вновь – сражение продолжалось. Чем дольше девушка смотрела на происходящее внизу, тем сильнее ей казалось, что она сама участвовала в схватке. Каждый взмах шпаги сопровождался её задержкой дыхания – Либерти спокойно выдыхала только в тот момент, когда Арес успешно отражал очередную атаку. Если девушка наблюдала за тем, как Рей поднимала арбалет для нового выстрела, то чувствовала, что стоит рядом с ней, подсказывая уязвимую цель. Либерти лавировала между синих рубашек вместе с Тео, провожая глазами яркие вспышки, кидалась на защиту артистов, вновь бросалась вперёд, помогая Аресу – каждой мыслью, каждым стуком своего сердца она была там, вместе с Буревестниками, то делая выпады со шпагой, то заряжая арбалет, притом всё это время находясь на крыше здания и не сделав ни шага.

Остальные гвардейцы по-прежнему пытались прорваться к артистам, рыская взглядами по толпе в попытках найти ту, что всё это время находилась над их головами. Тео и Рей удерживали солдат на безопасной дистанции: рой стрел и взрывающихся шаров пестрел в воздухе, не подпуская нападавших к беззащитным артистам. Предводитель Буревестников сражался с командиром отряда и рядовым гвардейцем – низкорослым, но ловким юношей. В какой-то момент шпага второго сверкнула угрожающе близко к шее Ареса; на несколько долгих мгновений задержав дыхание, Либерти кинулась к карнизу и сорвалась вниз.

Она вцепилась рукой в ткань с изображением президента, съезжая вниз по фасаду, пока не достигла уровня первого этажа. Оттолкнувшись от кирпичной стены, девушка пролетела над головами двух гвардейцев, толкнула каждого из них ногой в грудь, сбив с ног, и приземлилась перед домом артистов:

– Вы искали Либерти Роуз?! – она подняла лежавшую на булыжниках шпагу, которую бросил кто-то из солдат. – Я покажу вам, как её найти!

За спиной бывшей танцовщицы рухнул на землю портрет Ская Гресла. Она пронеслась мимо шокированного Ареса, не слишком умело, но уверенно взмахивая шпагой, и устремилась туда, где обороняли артистов Рей и Теодор. Она кинулась к первому же гвардейцу, которому не посчастливилось оказаться у неё на пути, и налетела на него, занося оружие на головой. Солдат оторопело отразил удар Либерти, пугаясь не столько её спонтанного и неловкого нападения, сколько того яростного напора, с которым она бросилась в бой. Гвардеец начал наступать на девушку в контратаке, оттесняя её назад и заставляя обороняться хаотичными движениями. Либерти сильнее сжала шпагу, пытаясь справиться с оружием. Она решила, что её поступок был безрассудным, когда солдат несколько раз практически задел её остриём. Девушке пришлось отступить вновь; она сделала шаг и почувствовала, что упёрлась плечами в крепкую грудь. Либерти поняла, что сзади её подстерегал ещё один гвардеец. Застыв на месте и размышляя о том, как выбраться из ловушки, она вдруг увидела, как из-за её спины вылетела шпага, пронзая предплечье атакующего солдата. Либерти обернулась. Позади неё стоял Арес Марчелло.

Зелёные глаза сверкали спокойным, ровным светом. Он слегка наклонил голову, сбросив с лица тёмную прядь, и аккуратно взял девушку за руку, отворачивая её от упавшего навзничь гвардейца. Либерти ошеломлённо оглядела предводителя Буревестников, а потом быстро отвела глаза и оценила своё положение: к ним приближался оправившийся от падения командир отряда. Девушка схватилась за рукоятку шпаги, готовясь к обороне, однако тёплая ладонь Ареса вновь легла поверх её собственной:

– Держи руку чуть выше, – он поправил положение оружия. – И попробуй атаковать сразу после того, как отражаешь нападение. В этот момент твой противник менее защищён.

Либерти медленно кивнула предводителю Буревестников в знак благодарности и тут же почувствовала, как тот наклонился ближе. Каштановые пряди коснулись её виска; шёпот Ареса раздался прямо над ухом:

– Я знал, что мы встретимся вновь. Давай же дадим им то, зачем они сюда пожаловали.

– Как скажете, предводитель Марчелло, – с ухмылкой шепнула Либерти в ответ. Сзади послышался шорох: теперь они с Аресом стояли спиной к спине.

– Я прикрою тебя, танцовщица Роуз, – его бодрый голос прозвучал в полную силу. Девушка поморщилась:

– Не называй меня так.

– Тогда ты не зови меня предводителем, – она почувствовала, как его сильная рука подняла шпагу. – Для друзей я просто Арес. Мой статус и фамилия здесь неважны.

– Как и мои.

Командир отряда приблизился к ним ещё на несколько шагов.

– Тогда приятно познакомиться вновь, Либерти! – воскликнул предводитель Буревестников, взмахивая шпагой, и кинулся вперёд.

– Я тоже рада, Арес, – проговорила девушка ему вслед и бросилась к гвардейцу.

Резко сменив положение, она опустилась ближе к земле, проскальзывая по булыжникам и посылая укол чуть выше колена светловолосого командира. Тот зашипел от боли, но не опустил свою шпагу, продолжая парировать атаку Либерти. Неожиданно вспомнив фрагмент одного из недавно заученных танцев, она поднялась на уровень гвардейца лёгким движением, напоминавшим волну, и резко вскинула руки в стороны. Юноша, ожидавший удара сверху, направил остриё к своей груди в защитном жесте, однако Либерти прочертила ногой полукруг, одновременно с этим опуская руку, и нанесла укол в бок. Командир отряда схватился за раненый участок тела, крича что-то оставшимся в строю гвардейцам. «Неужели он не может справиться со мной в одиночку?» – девушка усмехнулась и отразила очередную атаку солдата. Вспомнив слова Ареса, она тут же сделала ответный выпад: командир, не ожидавший этого движения, исполнил запоздалый манёвр, удерживая шпагу Либерти на безопасном расстоянии от собственной шеи. В его глазах промелькнуло осознание того, что могло случиться, если бы он помедлил ещё хотя бы мгновение. Понимание не минуло и девушку: она одновременно почувствовала жар в голове и холод в груди.

На плечо командира отряда упала ещё одна шпага. Либерти подняла взгляд и увидела за спиной гвардейца Ареса.

– Помоги артистам, – когда он обратился к ней, его голос слегка подрагивал от воинственного напряжения.

– А он? – девушка миновала взглядом мелькавшую перед лицом синюю форму, стараясь смотреть только в глаза предводителя Буревестников.

– Я закончу с ним, – спокойный тон Ареса контрастировал с его учащённым дыханием. – Пускай это будет честный бой, если только гвардейцы ещё помнят о таком понятии.

Либерти ослабила хватку на шпаге:

– Я бы не была в этом так уверена. Будь осторожен, Арес.

Она стремительно опустила оружие; командир отряда кинулся на неё, однако его внимание тут же перехватила атака предводителя Буревестников. Оставив звон двух шпаг позади, девушка бросилась туда, где толпились артисты Амфитеатра. Здание, служившее им домом, застыло в полутьме; кирпично-розовые стены освещались только огнями на фасаде. Артисты вжимались в них, царапая свежую краску острыми элементами костюмов, и словно надеялись на то, что холодный, вовсе не родной им дом сможет впустить и защитить их от преследования. Ряд гвардейцев перед ними заметно поредел, хотя и не исчез полностью. Солдат и артистов продолжали разделять двое: Тео и Рей, давно заметившие появление Либерти, продолжали держать оборону, изредка бросая удивлённые взгляды в сторону девушки. Она уже спешила им на подмогу. Минуя острые наконечники шпаг, Либерти заметила стоявшую поодаль Имани. Она кинулась ближе, сталкиваясь со стоявшим впереди гвардейцем. Сквозь звон металла девушка услышала совсем рядом голос артистки:

– Я не буду этого делать!

Либерти пыталась разглядеть Имани и её собеседника, но мелькавшая перед ней шпага гвардейца, заставлявшая девушку наносить ответные удары, закрывала обзор. Наконец она заметила ещё одного солдата, который угрожающе нависал над артисткой Амфитеатра:

– Совсем страх потеряла? Я приказал тебе позвать подмогу, так какого чёрта ты всё ещё топчешься на месте?!

– Я не подчиняюсь Вам! – Имани перешла на крик. – Прошу, оставьте меня в покое!

– Ты подчиняешься Амфитеатру Желаний, а значит сейчас пойдёшь туда и попросишь охраняющих его гвардейцев о помощи! – солдат грубо толкнул её в плечо. – Или что же, прикажешь мне пойти самому и оставить всех вас наедине с чёртовыми мятежниками?

Имани посмотрела на него с видом загнанного в ловушку зверя, потом перевела взгляд на Либерти и вдруг испустила истошный вопль:

– Лучше с ними, чем с вами! Я не боюсь Буревестников, но я боюсь вас! Только гвардейцы внушают ужас всем вокруг…

Либерти сделала стремительный выпад, задевая остриём ногу солдата и заставляя того отпрянуть в сторону, а затем бросилась вперёд. В этот момент над головой Имани словно сверкнула белая молния, которая ринулась к груди девушки и яростно впилась в неё невидимыми, хищными зубами. Гвардеец стёр пот с лица и потянул шпагу на себя – молния утонула в закате, оставляя алые пятна на трико артистки. Либерти стояла прямо перед ними, но ей показалось, что она пробиралась сквозь густой туман, когда её ноги ринулись к склонившейся над землёй Имани. Она сползла на камни, зажимая рану обеими руками и с немым вопросом глядя на окружающих её людей. Откуда-то сзади послышался сдавленный хрип: задыхающийся Эдвин подошёл к девушке, опускаясь к ней и молча заключая её в кольцо последних объятий. Либерти стояла в нескольких шагах от них, не решаясь подойти ближе. Она встретилась взглядами с Гессом-младшим, потом отвернулась к толпе артистов, замечая знакомые и впервые встретившиеся ей лица, все до единого пронзённые ужасом. Девушке показалось, что именно она соединила этой ночью несколько миров, сталкивая артистов и гвардейцев, Праздных и Буревестников в одной огромной и жестокой битве. Люди, окружавшие её со всех сторон, дышали одним воздухом с собственной смертью. Она вспомнила музыканта, спасшего её от Джульет Эветт и наверняка убитого сразу же после того, как в бальный зал нагрянула Гвардия. Вспомнила, как несколько секунд назад шпага пронзила Имани Гесс. Каждый, кто помогал Либерти, платил за это жизнью. Настал тот момент, когда она должна была взять ответственность на себя.

Девушка повернулась к ранившему Имани гвардейцу; рукоять шпаги обожгла её ладонь. Усмиряя лихорадочную дрожь в руках, Либерти подняла оружие и уже была готова нанести удар, как вдруг справа от неё просвистела стрела, закончив свой путь в груди солдата. Девушка обернулась, встречаясь с тёмными глазами Рей. Она стояла чуть поодаль от дома артистов; ветер трепал красные пряди, однако это не мешало ей стрелять с поразительной меткостью. Из-за спины мятежницы с любопытством выглядывал Тео:

– А в нашей команде неплохое пополнение!

– Замолчи, сейчас это неуместно, – одёрнула его Рей. Либерти сделала шаг навстречу Буревестникам:

– Спасибо.

Красноволосая девушка лаконично кивнула ей в ответ и продолжила делать выстрелы из арбалета. Тео кинулся к оставшейся паре гвардейцев, ловко знакомя их со своими гранатами. Где-то неподалёку всё ещё гремела музыка – в Амфитеатре Желаний продолжался праздник, который преподносили публике артисты, оставшиеся за кулисами огромной сцены. Фейерверки заглушили взрывы; остатки раненых солдат бросились в рассыпную. Либерти поспешно отошла от тела Имани, оставляя изнеможённую толпу артистов позади, и подошла к революционерам ближе. За спиной девушки раздался голос Ареса. Услышав его, она выдохнула с облегчением, которое поразило её саму.

– Рей, проводи артистов домой, – он заметил метавшегося в толпе Эдвина, который пытался вырваться из хватки своего отца, кидаясь обратно к бездыханной Имани. – Им пришлось ещё хуже, чем нам.

– Ты расправился с командиром? – поинтересовался у предводителя Буревестников Тео.

– Он больше не доставит нам проблем, – уклончиво отозвался Арес. Айви пытливо нахмурился:

– Неужели ты не прикончил его? Может, хватит уже беречь их жалкие жизни?

– Прекрати! – отрезал предводитель. – Мы ведь говорили с тобой на этот счёт. От того, что я ещё раз испачкаю руки в крови, сейчас не изменится ничего. Я ранил его, и этого вполне достаточно.

Тео вздохнул и закатил карие глаза. Арес повернулся к Рей, повторяя просьбу. Девушка кивнула и стала подниматься по ступеням, ведущим к дверям здания; предводитель Буревестников пошёл за ней следом, однако, когда толпа у дома артистов рассеялась, Либерти увидела, что он остался у стены, склонившись над безутешным Эдвином и тихо говоря с ним о чём-то, понятном только им двоим. Тео, оставшись наедине с главной виновницей всех событий ночи, больше не смеялся, но ободряюще улыбнулся ей:

– Поверь, всё кончилось довольно хорошо. Бывали стычки и посерьёзней.

Либерти взглянула в лицо невозмутимого революционера:

– И ты, конечно, вышел из них победителем.

Тео хитро сощурил глаза:

– Заметь, это не я сказал. А ты мне нравишься всё больше и боль…

Он смолк, нащупывая руками сумку на поясе и глядя куда-то вбок. Либерти проследила за его взглядом и увидела, что светловолосый командир отряда, ругаясь от острой боли, но всё же делая упрямые шаги, ковылял к ним со шпагой наперевес.

– Не дёргайся, – беспечно заметил Тео. – Сейчас устроим ему жаркое окончание ночи!

Его ладонь упёрлась в пустое дно сумки. Мятежник поперхнулся, скрывая неприятное удивление под усмешкой. От гвардейца их отделяло всего несколько шагов.

– Ладно, не страшно! – отмахнулся Тео. – Разве я и ты с ним не справимся?

«Не справимся», – пронеслось в голове Либерти, когда она стала наблюдать за застывшей в воздухе шпагой командира отряда. Силы девушки уже были на исходе; Либерти не понимала, сколько сможет продержаться с гвардейцем один на один. Раненый дёрнулся и подался вперёд всем телом, неожиданно оказываясь совсем близко к Тео. Под светлыми волосами командира сверкнули налитые кровью глаза. В этот момент Либерти показалось, что в её спину впились тысячи стрел: они были острее тех, которыми владела Рей, и посылали к ногам ледяные волны мурашек, не позволяя сдвинуться с места. Она ясно понимала, что именно должна была сделать, однако её сдерживали интуитивный страх и всплывавшее перед глазами лицо Ареса. Если предводитель Буревестников оставил командира в живых, то и Либерти должна была поступить так же. Мимо её лица проплыла весёлая улыбка Тео; шпага гвардейца зависла над головой мятежника.

Измотанный разум девушки начал смешивать мелькавшие перед ней картины. Наконец, он подкинул ей ещё слишком свежее воспоминание. Равнодушные глаза Ская Гресла. Осколок в руке Либерти. То, как он приближался к лицу президента. К его светлым волосам, так напоминавшим причёску командира отряда.

Она зажмурила глаза и распахнула их вновь. Перед ней был не один из десятков гвардейцев; теперь перед ней стоял президент Республики Илитион, единственный властитель страны и тот, кого она уже пыталась убить этой ночью.

Высоко подняв шпагу, Либерти бросилась к командиру отряда. Он тут же отвлёкся от Тео, разворачиваясь к девушке всем телом. Она взглянула в грязно-карие глаза, представляя на их месте стальные и не думая ни о чём другом, а потом сделала выпад вперёд. Её шпага утонула в чём-то мягком; рука гвардейца, державшая оружие, отреагировала слишком поздно и тут же дрогнула, медленно потягиваясь вниз. Либерти толкнула рукоять ещё дальше, через силу наблюдая за тем, как шпага исчезала в чужой груди. Командир отряда со вздохом наклонился вперёд, полностью отдавая своё тело в руки девушки. Она вздрогнула и отступила; гвардеец распластался на твёрдых камнях. Либерти взглянула на оставшуюся в её руке шпагу. Пальцы дёрнулись и выпустили рукоять. Оружие покатилось по булыжникам и остановилось совсем близко к застывшему лицу командира. Девушка заглянула в его глаза. Даже совсем безжизненные, они совсем не походили на глаза вполне живого Ская Гресла. Те были мертвее.

– Ого, – послышался в стороне хриплый голос Тео. – Неплохо для первого раза.

Слова отдались гулом в висках Либерти; чувствуя тяжесть в голове, девушка опустила её вниз. Взгляд тут же упал на окрасившиеся багровым камни. Этот цвет отчего-то напомнил ей о занавесе сцены Амфитеатра Желаний – гул в голове стал сильнее.

Стук сапог Ареса нарушил нависшую над улицей тишину.

– Теперь уже поздно, – прошептал он, поравнявшись с Либерти и глядя на бездыханного командира отряда. Цепь из запутанных мыслей в последний раз сдавила воспалённое сознание девушки, заставляя её покачнуться. Вспышки далёких фейерверков отразились светлыми пятнами на лице Ареса. Потеряв контроль над собственным телом, Либерти умиротворённо вздохнула и упала на руки предводителя Буревестников.

Глава 8

Голубой свет настойчиво пробирался в комнату через арочное окно с почти незаметной белой решёткой. Лёжа на небольшой, но мягкой кровати, Либерти без особой цели рассматривала высокий потолок, который был скошен с одной стороны. Его бледно-коричневый оттенок плавно перетекал на стены, останавливаясь лишь у паркета из тёмного дуба. Рассветное солнце начало робко бросать тонкие лучи на стоявшую в комнате мебель: вторая кровать у противоположной стены, точь-в-точь походившая на ту, которую занимала Либерти, и деревянный комод у окна были единственными предметами, составлявшими аскетичный интерьер помещения.

Несмотря на затуманенное сознание, всё ещё не оправившееся от обморока и последовавшего за ним глубокого сна, девушке было нетрудно восстановить в голове события прошедшего дня. Даже появление в незнакомом месте после пробуждения не вызвало у неё сильного потрясения. Возможно, самообладанию Либерти поспособствовала первая за долгое время ночь, проведённая в абсолютной тишине и покое.

Она медленно поднялась с кровати и тихими шагами направилась к окну. Выглянув наружу, девушка приготовилась увидеть перед собой уже въевшиеся в память изысканные фасады зданий Гедонбурга. Однако в её глазах отразилось только бледное небо, покрытое редкими лиловыми пятнами. Чуть ниже линии горизонта проступали покатые крыши с потрескавшейся черепицей – родной город Либерти взглянул на неё в ответ, сверкая десятками солнц в узких окнах. Обнаружив под ногами совсем недавно оставленный ею Зоннебург, девушка удивлённо пробежалась глазами вдоль одинаковых и неприметных переулков. С высоты Амфитеатра Желаний она видела пышную столицу Илитиона, но смотреть с такого ракурса на известные ей места было странно и непривычно. Либерти тщетно пыталась вспомнить хоть одно здание в провинции, имевшее больше трёх этажей. Она не могла понять, куда именно увлекло её знакомство с Буревестниками; вчерашняя ночь заставила девушку потеряться среди знакомых улиц.

Оторвав взгляд от деревянных полос на фасадах и булыжников площадей, Либерти ещё раз рассмотрела комнату. Отсутствие каких-либо личных вещей подсказывало, что в ней никто не жил. Девушка скользнула рукой по твёрдой поверхности комода, открыла наугад несколько ящиков и убедилась, что все они были пусты. Больше не выдерживая неизвестности, Либерти пересекла спальню и, схватившись за серую ручку, осторожно приоткрыла глухую дверь. Она оказалась в узком коридоре, цвет стен которого повторял оттенки комнаты. Свет был потушен, и это заставило девушку пробираться практически наощупь. В правом конце коридора виднелись очертания входной двери – Либерти пошла в противоположную сторону. Напротив комнаты, приютившей её на ночь, была ещё одна, однако девушка не спешила заглядывать внутрь. Вместо этого она подошла к широкой, чуть приоткрытой двустворчатой двери, которой заканчивался коридор с левой стороны. Из-под неё пробивалась яркая нить солнца, составлявшая единственное освещение дома. Либерти ещё увереннее направилась ей навстречу. Из-за двери раздавались негромкие голоса, горячо о чём-то спорившие. Девушка затаила дыхание, вставая прямо на солнечный луч.

– Арес, я тебя не понимаю.

Либерти начала прислушиваться.

– Рей, – предводитель Буревестников не скрывал усталость в голосе. – Кажется, я уже всё объяснил.

– Но зачем было тащить незнакомого человека сюда? В городе полно мест, где мы могли оставить её в надёжных руках. Что же, скоро каждый второй в Илитионе будет знать местоположение штаба?

– Либерти рискнула ради нас жизнью! – Арес слегка повысил голос, но тут же вновь перешёл на шёпот. – Как после этого её можно считать незнакомкой? Лично у меня нет причин, чтобы ей не доверять.

С каждой новой репликой тревога внутри Либерти становилась всё сильнее. Её вчерашние геройства повлекли за собой проблемы и внутренние разногласия для Буревестников. Она не хотела причинять им неудобства; впервые девушка задумалась о том, что заглянула в совершенно иной, закрытый для всех вокруг мир революционеров. Он был лишён романтики: не существовало причин для того, чтобы Либерти в одночасье стала его частью.

– Да, она помогла нам с Гвардией, – слова Рей словно вторили мыслям девушки. – Но это не значит, что теперь её можно посвятить во все наши тайны!

– Замолчите вы, оба! – полушёпот был разрушен громким восклицанием Тео. – Эта девчонка спасла мне жизнь, забыли? Поэтому решать буду я, а я считаю, что…

Либерти несильно толкнула дверь, делая шаг внутрь комнаты. Перед ней открылось помещение округлой формы, потолок которого уходил наверх высоким куполом. Это была маленькая, но странно уютная кухня, увенчанная полками на стенах и крохотными шкафами по углам. Вытянутые овальные окна, выстроившиеся длинным полукругом, впускали свет в огромном количестве, заполняя комнату солнцем от паркета и до самого конца купола. В центре кухни стоял прямоугольный стол, аккуратно заставленный простой посудой. За ним сидели все три революционера – их голоса затихли в ту же секунду, как Либерти показалась в дверях.

Рей бросила в её сторону стремительный, ничего не выражающий взгляд и вновь отвернулась к окну. Арес поднял голову и с неподдельным беспокойством проследил за тем, как Либерти подошла ближе к столу. Тео, сидевший спиной к вошедшей, обернулся и активно замахал рукой:

– Привет, спасительница! Мы как раз говорили о тебе.

– Я слышала, – отозвалась девушка, прежде чем успела осознать смысл сказанного. Арес сверкнул глазами в сторону Рей и поднялся с места.

– Как давно ты на ногах? Хорошо себя чувствуешь, или нужна помощь? – он вдруг замолчал и, словно оправдываясь, добавил. – Ты потеряла сознание, мне пришлось принести тебя сюда.

Либерти слегка замешкалась от количества заботы, которой так поспешно окружил её предводитель Буревестников. Множество мыслей неожиданно вытеснила одна единственная: девушка представила, как Арес Марчелло нёс её по крышам через всю столицу, ни на секунду не давая отдыха своим сильным рукам. Замешкавшись ещё больше, Либерти с трудом проговорила:

– Мне… уже лучше, спасибо. Теперь всё хорошо.

Рядом с Буревестниками она действительно ощущала себя намного спокойнее. Арес засуетился, оглядывая кухню, и жестом пригласил девушку сесть:

– Тогда позавтракай с нами!

Он тоже опустился за стол, оказываясь напротив неё, а потом кинул на Рей ещё один многозначительный взгляд, давая понять, что их последний разговор был окончен. Либерти не упустила момент, чтобы в очередной раз вглядеться в лицо предводителя Буревестников. Её поражало то, как неумолимость к врагам сочеталась в сердце Ареса с поразительной чуткостью.

Он приоткрыл крышку вместительной кастрюли, стоявшей во главе стола – оттуда тут же вырвались клубы белого пара и притягательный запах. Каждому досталась щедрая порция варёного картофеля, к которому вскоре присоединилась горячая яичница – Арес снял с плиты сковороду и поровну разделил завтрак между четырьмя тарелками. На лице Либерти промелькнула довольная улыбка, которую она тщетно пыталась скрыть. Девушка не помнила, когда в последний раз ела досыта; от аромата свежих продуктов у неё слегка закружилась голова, и приходилось надеяться, что она не упадёт в обморок на глазах Буревестников во второй раз. Стараясь не орудовать приборами слишком активно, Либерти осторожно наблюдала за сидящими подле неё революционерами. Завтрак проходил в напряжённой тишине: никто из Буревестников не сказал ни слова, однако мысли и настроение каждого можно было легко разгадать по повадкам. Рей не показывала лишних эмоций, но движения её рук были слегка дёргаными – было ясно, что внутреннее равновесие девушки было чем-то нарушено. Когда революционерка несколько раз метнула стрелы острых взглядов от Ареса к Либерти, то последняя сразу поняла причину её недовольства. Тео вертелся на месте, открыто и с интересом рассматривая новое лицо в их кухне. Он быстрее всех разделался с завтраком, отбросил нож и вилку в сторону, а потом замер с таким видом, как будто каждую секунду мог взорваться от нетерпения. Арес делал всё размеренно, однако часто обращал взор на Либерти, словно переживая за то, как восприняла их приём сама гостья. Когда он видел, что Тео был готов заговорить, то смотрел на товарища с предостережением, руководя Буревестниками даже в повседневной жизни. Либерти задумалась о необычности своего положения: она не являлась частью таинственного механизма революционеров, который работал под куполом небольшой кухни, но всё же хотя бы на время оказалась подле тех, чьи имена уже год были на устах у каждого в Илитионе.

Наконец, Тео не выдержал. Хлопнув рукой по столу и получив внимание всех сидящих, он воскликнул:

– Мы что, так и будем делать вид, что ничего интересного вчера не произошло? Давайте уже обсудим эту чертовски захватывающую заварушку!

– Тео… – медленно протянул Арес, уже не надеясь остановить поток слов Айви.

– А что я? – брюнет вальяжно откинулся на спинку стула. – Мне разве одному хочется услышать историю нашей новой союзницы?

– Хватит, Тео. Может быть, Либерти не хочет…

– Почему? – девушка сумела натянуть улыбку. – Я могу попробовать рассказать всё с самого начала.

Её вновь накрыли воспоминания, отдаваясь напряжением во всём теле. Однако Либерти уже успела мысленно примириться с каждым из них, и пересказывать произошедшие с ней события Буревестникам было лишь слегка неловко. Она вкратце объяснила, как попала в Амфитеатр, упомянув договор со Стиллами и слегка затронув историю Эмила. Эпизод похищения отразился изумлением на лице Тео. Встреча с приспешниками Гресла заставила Рей придвинуться ближе к столу. Когда же Либерти рассказывала о своём знакомстве с президентом Илитиона, Арес широко распахнул глаза, и его лицо заметно напряглось. Девушка становилась всё более уверенной, с каждой новой фразой передавая свой искренний гнев:

– Гресл заставил меня танцевать на потеху своим гостям. И тогда я решила убить его…

Все трое вскинули головы, глядя на Либерти шокированными глазами. Заметив реакцию Буревестников, девушка продолжила с ещё большей пылкостью:

– … и я попытаюсь сделать это снова!

Повернувшись к Аресу и обращаясь только к нему, она неожиданно для себя самой добавила:

– Теперь, когда я здесь, мы можем осуществить это вместе.

Рей с шумом выдохнула воздух и закашлялась. Глаза Тео засверкали:

– Ого, а ты бойкая! – он перегнулся через стол и вцепился в рукав предводителя. – Арес, можно её оставить? Ну пожалуйста!

Красноволосая девушка нахмурила брови:

– Успокойся уже. Арес на это ни за что не поведётся, – она мельком взглянула на него. – Я ведь права?

Предводитель Буревестников загадочно улыбнулся и вдруг вскочил на ноги, нависая над столом и глядя в лицо Либерти:

– Сегодня утром я был в столице. Знаешь, о ком все говорят?

Свежий ветер врывался в распахнутые форточки и гулял по тёмным прядям Ареса. Он стоял перед девушкой в полный рост, и в его глазах мелькала почти безудержная одержимость новой идеей. По плечам, облачённым в белую ткань рубашки, пробежал золотой луч; Либерти почувствовала разливающееся по всему телу тепло.

– Арес, ты серьёзно? – еле выговорила Рей, напрочь лишившись остатков напускного спокойствия.

– А что должно меня остановить? Мы уже несколько месяцев ходим по кругу, мы зашли в тупик! – предводитель дал волю накопившимся эмоциям. – Но вчера я впервые почувствовал, что нас не трое, а намного больше!

– И я о том же! – бодро закивал Тео. – Либерти пришла и здорово помогла нам.

Арес не слушал его, продолжая свою речь:

– В городе творится хаос, гвардейские отряды разыскивают Либерти Роуз! Правда, никто не упоминает истинную причину. Говорят о срыве выступления в Амфитеатре Желаний, а оказывается всё дело в том, что танцовщица из Зоннебурга смогла бросить вызов самому президенту Илитиона! Я верю, Либерти, что ты сможешь вдохновить людей на действия, потому что помню, с какой страстью ты говорила об изменениях той ночью, когда мы встретились в первый раз…

Настал черёд Тео закашляться от удивления.

– Постойте! – деловито проговорил он, облокотившись на стол. – Так ты та самая танцовщица из Зоннебурга? Ха, да это многое объясняет! – подмигнув Аресу, юноша довольно усмехнулся.

Рей похоронила голову в руках. Арес запнулся, но тут же возобновил речь с новым запалом:

– Тео, помолчи!.. Я понял, что нам нужно. Либерти, ты ведь можешь стать символом этой борьбы!

Он горел желанием в ту же секунду претворить в жизнь новый план. Либерти решительно посмотрела в изумрудные глаза, которые вернули ей такой же преданный взгляд. Революционер и бывшая танцовщица поняли друг друга и были согласны на всё, став последней надеждой в чужой судьбе. От того, с какой убедительностью предводитель Буревестников говорил о силе девушки, она почувствовала странную смесь из противоречивых эмоций, которые одновременно взрывались в её голове подобно фейерверкам Амфитеатра. Суровый воин и мятежник, Арес Марчелло безоговорочно верил в ту, что ещё вчера танцевала на прогнивших досках сцен Зоннебурга. Это заставляло Либерти всё сильнее привязываться к предводителю: она ощутила таинственную, незримую связь между ними.

– Я готова на всё, – откровенно призналась девушка. – После всего, что произошло вчера ночью, я поняла: у меня больше нет другого пути.

– Могу я напомнить, что сюда так просто не попадают? – устало протянула Рей.

– Послушай, я понимаю твоё желание помочь, – мягко обратился к ней Арес. – Но пожалуйста, доверься мне. Я знаю, что делаю. Буревестники – не закрытое сословие вроде Праздных, и мы готовы принять всех, кто разделяет наши мысли и желания.

– Мои желания совпадают с твоими, Арес, – кивнула зелёным глазам Либерти. – Хотя и не каждый способен это понять.

Уловив намёк, Рей безразлично ухмыльнулась, однако больше не проронила ни слова. Бывшей танцовщице было неясно, почему именно красноволосая девушка так яростно протестовала против её присутствия, но твёрдый характер революционерки вызывал у Либерти искреннее уважение. Она понимала, что должна была заслужить его в ответ; доказать своё право назвать себя Буревестником можно было только действиями.

Арес одобрительно оглядел своих собеседников, давая понять, что вопрос можно было считать решённым. Тео торжественно застучал кулаками по столу:

– Поздравляю, Либерти! Добро пожаловать в нашу странную и ужасно весёлую компанию!.. – он вдруг подорвался на месте. – Чёрт, я совсем забыл – мне нужно разобрать свою коллекцию. Для всех вас я умер на несколько часов, зовите только в самом крайнем случае!

Он исчез из кухни в считанные мгновения, вихрем проносясь мимо Либерти.

– Мне, пожалуй, тоже пора, – Рей поднялась со стула. – Пора убраться подальше от всей нелепости, которая тут творится.

Она странно посмотрела на Ареса и медленными шагами вышла из комнаты. Оставшись с предводителем наедине, Либерти почувствовала лёгкое замешательство.

– Давай… я помогу убрать посуду, – решила нарушить молчание девушка. Они начали действовать сообща, переправляя тарелки и приборы в раковину.

– Кто готовит вам всю еду? – задала Либерти интересовавший её вопрос, подходя к столу за очередной кастрюлей.

– Я, – просто отозвался Арес. Девушка представила, как он выставляет перед Буревестниками блюда собственного приготовления, а затем так же просто оглашает их революционные планы. Был ли Арес Марчелло вообще плох в чём-либо?

Заметив приятное удивление Либерти, предводитель поспешил отвлечь её внимание от своей персоны:

– Ты ведь не против небольшой экскурсии по нашему жилищу?

Девушка улыбнулась, оставляя в раковине последнюю посуду.

Они оказались в коридоре; Арес щёлкнул выключателем на стене, и помещение озарилось тусклым светом ламп. Новоиспечённая революционерка пошла вслед за ним в сторону входной двери.

– Мы не пользуемся ей, – заметил предводитель.

– Я уже поняла это, – усмехнулась Либерти, вспоминая его ловкие перемещения по крышам. – Небезопасно?

– Да. Другие обитатели дома даже не знают, кто обитает на верхнем этаже.

– Как вы вообще попали в эту квартиру? – говорить с предводителем Буревестников на повседневные темы было крайне необычно.

– Она принадлежала мне ещё до того, как я познакомился с Рей и Тео.

Либерти вдруг задумалась о том, что и у грозного лидера сопротивления когда-то была иная жизнь. Не решаясь расспрашивать Ареса и дальше, девушка заглянула в единственную комнату, где она ещё не успела побывать. На первый взгляд помещение было близнецом той спальни, в которой очнулась бывшая танцовщица. Однако стоило приглядеться, и в глаза сразу бросался широкий письменный стол у окна, заменявший комод и заставленный аккуратными стопками бумаг. Около одной из кроватей Либерти обнаружила огромную кучу всевозможных вещей: на полу валялись шпаги, элементы формы гвардейцев, коробки с непонятным наполнением и мелкий мусор. Другая сторона комнаты, напротив, была в идеальной чистоте. Девушке не стоило труда догадаться, какая кровать принадлежала Тео. Он сидел на кровати и рылся в горе хлама, подняв голову, когда Либерти и Арес вошли в спальню.

– И снова привет, спасительница! Не хочешь копаться со мной? – Айви с весёлым видом отбросил за спину тонкий кинжал.

– Ты опять устроил здесь помойку?! – воскликнул предводитель, с ужасом оглядывая комнату.

– Да ладно тебе, я скоро всё уберу! – беспечно отмахнулся Тео.

Арес бегло взглянул на свою аккуратно застеленную кровать, которую ещё не успел затронуть беспорядок.

– Зачем тебе всё это? – Либерти присела на пол около Тео, рассматривая собрание абсолютно разных предметов.

– Трофеи из битв, – гордо заявил он. – Что-то потом использую в фейерверках, что-то оставляю для себя. Знаешь, приятно сохранять интересные воспоминания! Например, вот такие.

Революционер выудил из-под кучи старых рубашек изящную шпагу. Девушка не могла понять, где именно она видела это оружие, но тут в её памяти мелькнули опустевшие глаза командира гвардейского отряда, которые сопроводил звук удара железа о камни. Либерти машинально вцепилась в лежавший у ног серый мешок, пытаясь не выдать своего внутреннего состояния.

– Кстати, – продолжил Тео, как ни в чём не бывало кидая трофей на пол. – Вчера ты неплохо обращалась со шпагой.

– Я согласен, – Арес с улыбкой подошёл ближе к девушке. – Это было неплохо… для ученика первого курса любой из столичных академий. Нет, скорее даже для подготовительного курса!

– Прошу прощения? – Либерти наигранно всплеснула руками. – Я впервые в жизни оказалась в настоящем сражении!

– Тогда нам с тобой стоит разыграть несколько битв в качестве тренировки, – усмехнулся Арес. – Ты ведь не будешь против?

– Шутишь? – глаза Либерти загорелись неподдельным интересом. – Это было бы замечательно!

– Тогда устроим репетицию в самое ближайшее время. А сейчас предлагаю оставить этого любителя хлама наедине с его побрякушками.

– Что за неуважение! – Тео схватился за голову и тут же спрыгнул с кровати. – Но я ещё загляну к тебе, Либерти! Нам точно есть, о чём поболтать.

Он подмигнул ей на прощание и захлопнул дверь, когда бывшая танцовщица и предводитель Буревестников вышли в коридор. Девушка инстинктивно шагнула к спальне, в которой проснулась, ожидая увидеть свою пустую и уютную комнату. Однако за приоткрытой дверью слышались шорохи; Либерти и Арес сделали шаг внутрь. На кровати в согнутой позе сидела Рей, которая взглянула на вошедших с каменным выражением лица.

– Я должна была догадаться, что это и твоя комната тоже, – протянула новая обитательница дома со смущением в голосе.

– Тоже? – красноволосая девушка резко подняла голову. – Нет, это просто невыносимо!

Она вскочила на ноги и вытащила из-под кровати арбалет. Либерти отпрянула назад, когда Рей быстрыми шагами прошла мимо неё, устремляясь в коридор:

– Я на крышу, тренироваться.

Любые признаки жизни в комнате исчезли сразу после ухода революционерки. Либерти совсем не удивило то, что утром она приняла спальню за необитаемое помещение.

– Не бери в голову, – Арес взглянул на девушку с участием. – Я поговорю с ней, обещаю.

– Ничего страшного, – стараясь казаться равнодушной, ответила Либерти. На самом деле очередная встреча с Рей отозвалась в её душе волнением: теперь, когда им предстояло делить комнату, любые недопонимания могли сильно накалить атмосферу.

Опустившись на свою кровать, девушка спросила:

– Скажи, о каком тупике ты говорил за завтраком?

Арес немного помедлил, а потом осторожно присел рядом с Либерти:

– Как ты видела нас со стороны? До вчерашнего дня?

– Я… не знаю, правда, – сбивчиво проговорила она под испытующим взглядом зелёных глаз. – Мне казалось, что вы способны на всё. Вы не побоялись рискнуть, когда люди вокруг тряслись от одного упоминания Гвардии или Гресла. А когда мы встретились в Зоннебурге, и я увидела, как ты командуешь Буревестниками, как справедливо вершишь расправу над врагами…

Либерти запнулась, ощущая неожиданный прилив смущения. Она вдруг подумала, что наговорила лишнего, но лицо Ареса озарилось скромной улыбкой:

– Ты мне льстишь, – мягко усмехнулся он. – Значит, мы хорошо поработали над выдержкой. Нельзя было показывать окружающим, что Буревестники испытывают трудности.

– Что? – изумлённо прошептала девушка. Она никогда не думала о том, какие переживания могли скрываться за непоколебимостью революционеров и новостями об их бесконечных победах.

– Мы не двигаемся вперёд, – признался предводитель. – Люди слушают нас, но не готовы идти следом. Они бегут при виде Гвардии, и нам приходится уходить ни с чем.

– Неужели ты думаешь, что я способна всё исправить?

– Я знаю это, – выдохнул Арес. – Вчера я успел поговорить с Эдвином…

Либерти почувствовала острый укол совести, отозвавшийся в груди сильной болью. Больше всего остального её беспокоила собственная вина в смерти Имани.

– Не зацикливайся на том, что произошло позже, – предводитель словно угадал мысли девушки. – Ты никак не могла на это повлиять. Лучше вспомни, как смело Имани дала отпор гвардейцу. Раньше никто о таком и помыслить не мог… артистка Амфитеатра Желаний против силы, составляющей власть! Она поступила так, потому что ты, Либерти, сделала то же самое. Ты ведь сама была просто артисткой, и теперь ты покажешь людям, что каждый может дать отпор!

С каждым следующим словом Ареса девушка всё сильнее верила его убеждённости, загораясь смелой идеей и мысленно обещая себе сделать всё, чтобы жертва Имани не оказалась напрасной.

– Вчера ты в прямом смысле слова свалилась нам на головы, – по лицу предводителя пробежала лёгкая улыбка. – Точно так же ты обрушишься громом на Илитион, и когда-нибудь… настанет момент, и мы полностью искореним режим праздников.

– Но что насчёт Гресла? – Либерти не могла не упомянуть президента. – Разве не следует сначала разобраться с ним?

– Я понимаю, но стоит отнестись серьёзно…

– Арес, я тоже абсолютно серьёзна. Ведь это Гресл во всём виноват. Как мы можем строить в Илитионе что-то новое, если он всё ещё у власти? Разве ты действительно не хочешь изменить всё?

– Одна смерть не изменит ничего, Либерти, – мягко проговорил предводитель. – Мы, Буревестники, боремся с системой и нравами, а не с конкретным человеком, который появился на свет намного позже того, как Илитион начал страдать.

– Но ведь и он повлиял на эти страдания! Сколько всего произошло с того момента, как Гресл получил в свои руки Республику? – перед её глазами пронеслось лицо Эмила. – А как он поступил вчера со мной?! Скай Гресл – чудовище, главная червоточина Илитиона!

– Я понимаю твоё негодование. Более того, я его разделяю. И всё-таки, дело совсем не в президенте Гресле. Вернее, не только в нём. Ты выше этого, Либерти – думай о всех тех изменениях, которые могут свершиться благодаря тебе, а не об одном убийстве.

– Я ценю твои слова, Арес, – она отвела взгляд. – Ты разбираешься в этом лучше меня, и я обещаю прислушаться.

Это было сказано абсолютно искренне: девушка полностью доверяла мнению опытного революционера, хотя и не могла в одночасье отказаться от идеи со Скаем Греслом. Мысль о расправе, на которую она уже давно была готова, залегла на дно души Либерти.

Арес, не имевший возможности заглянуть в её сердце, одобрительно кивнул в ответ на речь девушки:

– Тогда пришло время обсудить твой первый выход в свет. Весь Илитион ждёт новостей о Либерти Роуз, и нужно дать людям знать, что ты жива и присоединилась к Буревестникам.

– Но как мы известим об этом всю страну? – чувствуя прилив сил, Либерти была готова с головой окунуться в составление смелого плана Ареса Марчелло. – Нужно место, трибуна или сцена, откуда нас увидит достаточное количество людей.

– В Гедонбурге есть подходящая для этого локация, – глаза предводителя заговорщически сверкнули. – Кажется, она тебе тоже знакома.

Крыша дома, в котором обитали Буревестники, была выкрашена в тёмно-зелёный цвет. Стоя на куполе, который кольцом огибал кухню, Либерти позволяла вечернему ветру играть со своими растрёпанными волосами. День прошёл в мелких приготовлениях и сборах, а теперь все четверо выбрались на крышу: пришло время отправиться в Амфитеатр Желаний. Либерти была единственной, кто шёл туда абсолютно без оружия.

– Я не могу подвергать тебя опасности, которая будет исходить от тебя же самой, – Арес объяснил девушке причину такого решения. – Пока не станешь владеть шпагой достаточно умело, каждый из нас будет твоим защитником. Поверь, мы сделаем всё, чтобы ты не пострадала.

Тео перебирал новую порцию пиротехнических устройств в своей сумке; Рей закинула на плечо арбалет. Арес поправил ножны со шпагой: Либерти заметила, что рукоять его оружия отличалась от всех, какие она видела до сих пор. Отделанный редкими камнями и украшенный узорами прочный металл блистал в сумерках. «Это явно не захваченный у гвардейцев трофей», – подумала девушка, гадая о том, где революционер мог достать такую шпагу.

Она стала оглядываться по сторонам, пытаясь разрешить утреннюю загадку с местоположением штаба Буревестников. Слева по-прежнему виднелись низкие крыши Зоннебурга. Однако стоило Либерти повернуть голову в противоположное направление, как в небо взмыли высокие дворцы, прерываемые длинными, впечатанными в улицы разводными мостами.

– Это столица! – изумлённо воскликнула она.

– Технически мы живём в Зоннебурге, – заметил Тео. – Но ты посмотри на наш дом! Никто бы не сказал, что его адрес – провинция.

Роскошное здание из серого камня, не уступающее по высоте любой постройке Гедонбурга и увенчанное изящным малахитовым куполом, действительно с трудом можно было бы отнести к неприметному Зоннебургу.

– Этот дом стоит на границе двух городов, – Арес пристально вглядывался в темнеющую линию горизонта. – И связывает их, хотя никто не знает, как именно он появился здесь. С Буревестниками всё так же.

Они подошли к краю крыши с той стороны, которая соседствовала со столицей. Впереди пестрела черепица длинного здания с золотыми скульптурами. Тео первый ринулся в воздух, перелетая с карниза на карниз; Рей с лёгкостью повторила его действие. Либерти медленно подошла к краю купола, оценивая высоту и расстояние между домами. Вчерашний прыжок с колеса обозрения тут же показался детской игрой; к тому же, в тот момент девушкой руководил бешеный пульс, подталкивавший её на безрассудные поступки.

– Я пойду вперёд, а ты сразу за мной, – раздался совсем рядом успокаивающий голос Ареса. – Если что, успею подать тебе руку.

Либерти слабо кивнула. Видя её замешательство, предводитель лёгким движением коснулся плеча девушки:

– Я ведь пообещал защищать тебя. Ты веришь мне?

Не дождавшись ответа, он сделал резкий прыжок вперёд. Либерти проследила глазами за развевавшейся на ветру белой рубашкой и прошептала в спину Ареса:

– Верю.

Она шагнула в пропасть, отталкиваясь от поверхности купола и стремительно перелетая через черневшую далеко внизу улицу. Коснувшись ногами черепицы, девушка потеряла равновесие и качнулась на месте. В ту же секунду сильная рука крепко схватила её за запястье и притянула ближе; теперь Либерти и Арес стояли на краю крыши почти вплотную друг к другу. Непроизвольно вжавшись в плечо предводителя, девушка заглянула в его лицо, которое неожиданно оказалось совсем рядом с её собственным. Расстояние между ними позволило сделать простой вывод: Арес Марчелло был необыкновенно красив. Об этом говорили и острые черты, и пряди тёплого оттенка коричневого; но всё же, глядя на предводителя, любой бы в первую очередь обратил внимание на водовороты тёмно-зелёных глаз. Они были достойным украшением для прекрасного лица, и в них ясно отражался мужественный характер Ареса.

Осознав, что они пребывают в таком положении уже слишком долго, Либерти медленно отстранилась, пробормотав слова благодарности. Предводитель вернул ей тёплую улыбку и указал рукой в то направление, куда предстояло отправиться Буревестникам.

– Вперёд, осталось не так много времени! – скомандовал он так, как будто ничего не произошло. Однако недвусмысленная улыбка Тео ещё долго сопровождала каждый шаг Ареса и Либерти; стараясь не думать о глупых вещах, девушка сосредоточилась на своей первой прогулке по крышам. Они бежали всё быстрее и быстрее, пересекая один квартал за другим и ловко скользя по черепице. С каждым новым прыжком на соседний карниз Либерти чувствовала себя увереннее, больше не задумываясь о высоте, на бешеной скорости перелетая вперёд, словно ей снова было пять лет, и она весело прыгала по булыжникам на Центральной площади. Порывы ветра усиливали ощущение полёта, в глубине мостовых мелькали алые огни, а чувство свободы в душе девушки крепло с каждым мгновением, проведённым бок о бок с таинственными Буревестниками. Она была с ними, была их частью, и больше никто не смог бы убедить её в обратном. Предвкушение чего-то грандиозного отдавалось в груди Либерти теплом, которое расходилось по всему телу приятными мурашками, ещё сильнее подстёгивавшими азарт. Впереди уже вырос знакомый круг колеса обозрения, намертво вросший в высокую башню Амфитеатра. Готовясь сделать очередной прыжок и словно желая открыть новую главу в отношениях с этим роковым зданием, девушка разбежалась и бросилась вперёд, как вдруг её окликнул голос предводителя:

– Складываем крылья!

Либерти затормозила у самого края карниза и вопросительно посмотрела на Ареса.

– Это значит, что Буревестникам пора приземлиться, – объяснил стоявший рядом Тео. – Иначе говоря, мы пока заляжем тут.

Здание, на крыше которого они оказались, стояло позади Амфитеатра Желаний с той его стороны, к которой не примыкал зрительный зал. Предводитель подозвал всех троих к центру черепичного поля:

– Пришло время обсудить каждую деталь. Всё должно сработать без единой помехи!

Рей одёрнула на себе чёрный плащ:

– Давай, удиви меня. В чём сегодня моя задача?

– Ты остановишь музыку и уведёшь со сцены артистов, – Арес взглянул на неё с уверенностью. – На тебе все обитатели Амфитеатра: ты должна будешь удержать их вдали от основных действий.

– Значит, и я сама окажусь в тени? – хмуро уточнила Рей скорее для себя самой, чем для предводителя.

– Я буду оберегать Либерти от Гвардии, – продолжал Арес. – А ей самой предстоит выйти на сцену Амфитеатра Желаний.

– Арес, я больше не танцую, – зачем-то призналась ему девушка. Отказаться от всего, что связывало её с прошлым образом жизни, казалось Либерти необходимым.

– Это и не нужно, – предводитель окинул её внимательным взглядом. – Мы всего лишь дадим Илитиону то, что здесь любят больше всего. Мы дадим зрителям шоу.

Улыбнувшись тому, как похоже они с Аресом смотрели на ценности своей страны, девушка почувствовала, как заряжается его бодростью, и с готовностью кивнула.

– Я великодушно прошу прощения, – между ними вдруг выросла макушка Тео. – Арес, а ты ничего не забыл? К примеру, про меня?!

– Про тебя сложно забыть, – усмехнулся предводитель. – Ты получишь от меня особое поручение. Твоя задача – сделать так, чтобы всё, что сегодня произойдёт, запомнилось людям надолго. Чтобы всё случилось не зря…

Он отвёл Тео в сторону и начал шёпотом объяснять ему подробности. Либерти не могла расслышать, что именно обсуждали друзья, однако горящие глаза Айви говорили сами за себя, интригуя её всё больше. Рей кинула на них усталый взгляд и, словно смирившись со своей участью, зашагала по крыше чёткими движениями марша. Снизу раздалась громкая, торжественная мелодия.

– По местам! – скомандовал Арес. Тео отсалютовал Либерти и с плутовской улыбкой скрылся за дымоходом.

– Рей, Либерти – вперёд.

В приказах предводителя больше не звучало личное отношение к своим единомышленникам. Он управлял ими строго и чётко, вмиг превратившись в сурового командира, того самого Ареса Марчелло, который держал в страхе всю Гвардию. И всё же, вслушиваясь в твёрдый голос, Либерти ни на секунду не забывала, какому чуткому и благородному человеку он принадлежал.

Соседствовавший с Амфитеатром дом был достаточно высок, чтобы оказаться на одном уровне с зелёной башней. Рей и Либерти мельком взглянули друг на друга, а потом одновременно пересекли обрыв между зданиями, крепко цепляясь за нефритовую черепицу. Красноволосая девушка тут же сползла вниз, аккуратно вставая на кольцо из тонких золотых арок, которое огибало башню. Либерти не задумываясь последовала её примеру:

– Вы часто бываете здесь?

– Ни разу, – отрезала Рей, оглядываясь по сторонам. – Ни разу за всё время мы не брали штурмом вооружённый до зубов Амфитеатр Желаний. Мне интересно, что могло заставить Ареса так внезапно пойти на безрассудные поступки.

Предводитель перепрыгнул на башню вслед за ними, приземляясь между девушками. Рей мгновенно смолкла и начала перебираться на противоположную сторону Амфитеатра. Музыка впереди гремела всё громче; Арес увлёк Либерти за собой:

– Пора проверить, что творится на сцене.

Они оказались на парадной стороне башни, прямо над кирпичным зрительным залом. За спиной Либерти глухо стучали огромные стрелки полукруга часов. На мраморной платформе снизу уже разыгрывалось очередное представление: гимнасты в сверкающих трико прыгали и изгибались в воздухе, создавая хаотичные фигуры.

– Началось, – глаза Ареса вспыхнули в темноте изумрудным светом. – Пора и нам присоединиться к веселью.

Он кивнул стоявшей на арках справа Рей. Девушка легко тряхнула головой, отбрасывая назад яркие пряди, и поправила арбалет на плече. Она вдруг разжала руки, сжимавшие черепицу, и шагнула вперёд – в воздухе послышался стук каблуков друг о друга. Либерти изумлённо проследила за тем, как вытянувшаяся во весь рост фигура Рей резко устремилась вниз, приближаясь к покатой зелёной крыше, из которой вырастала в небо часовая башня. Когда она оказалась совсем близко, из груди девушки вырвался тихий вскрик, но Рей искусно приземлилась на черепицу, сгибая ноги и проскальзывая вниз, а затем, не потеряв равновесия ни на секунду, спрыгнула прямо в ложу музыкантов. По зрительским рядам прокатилась волна беспокойства; мелодия быстро сошла на нет. Испуганные артисты поспешно исчезли со сцены – так же стремительно опустело и пространство для оркестра. Плащ Рей взметнулся в воздух чёрным парусом, когда она перебралась на мраморную площадку и устремилась к кулисам, держа наготове арбалет.

Арес воодушевляюще взглянул на Либерти:

– Настал твой черёд. Иди и покажи им, что несмотря на всё, ты осталась жива.

– Но что именно мне сделать? Там, на сцене? – девушка поняла, что начала колебаться.

– Просто стой и смотри на всех так же смело, как ты делала это вчера. И полностью доверься нам – мы сделаем всё остальное.

Либерти взглянула вниз. Её вовсе не пугала высота, однако от осознания того, что ей придётся повторить опасный путь Рей, голова девушки стала кружиться. Чувство собственной ответственности за план Буревестников заставляло Либерти замешкаться ещё сильнее. Всё было просто лишь тогда, когда она отвечала только за свою судьбу – теперь же из-за её ошибок могли пострадать те, кому девушка совсем не хотела зла.

– Я… не могу спуститься так, как Рей, – поспешно прошептала она, пытаясь оправдать своё промедление. – Что, если я упаду?

На лице Ареса можно было легко прочесть понимание.

– Значит, я подхвачу тебя.

Либерти смотрела ему в глаза и вновь верила абсолютно каждому слову. Этим вечером она уже положилась на Ареса, и он полностью оправдал её доверие, удержав девушку на ногах во время прыжка. И Либерти знала: сколько бы раз это не повторилось, предводитель будет готов стать для неё опорой. Ей было непривычно так всецело верить другому человеку: девушку всегда окружали люди, считавшие её проблемы лишь помехой для собственной жизни. Теперь, ощущая абсолютно незнакомое чувство надёжности, Либерти хотелось плакать и смеяться одновременно, а потом яростно расспрашивать Ареса, где он был всё то время, пока она скиталась по площадям Зоннебурга в поисках себя.

Подсвеченный золотым диск циферблата позади предводителя сиял в темноте, прочерчивая яркое, сверкающее кольцо вокруг его высокой фигуры. Девушке показалось, что стук массивных стрелок замедлился вслед за биением её сердца: она была готова.

В последний раз заглянув в мужественное загорелое лицо, Либерти сделала шаг в пропасть, срываясь вниз и слегка задевая Ареса плечом. Она летела прямо к крыше, чувствуя, как всё тело пронзал слабый холод, а ноги всё сильнее притягивались к черепице. Наконец, в её ушах прозвенел отдалённый, глухой удар – девушка не ощутила даже боли, соскальзывая на твёрдую поверхность и опускаясь на колени, а затем стремглав понеслась вниз по покатой крыше. Впереди замаячил карниз; Либерти запоздало вытянула руки, поймав ими лишь воздух, и, казалось, была в шаге от того, чтобы совсем не торжественно свалиться на мраморную сцену. «Я подхвачу тебя!» – прошептал вдруг в её голове голос Ареса. Девушка подалась навстречу его словам, сжала ладонь в кулак – и неожиданно для себя осознала, что крепко держится за выступ крыши Амфитеатра. Переведя дух, она поставила ноги на висевшую чуть ниже скульптуру, быстрыми движениями перебралась на неё, потом на соседний балкон; так, шаг за шагом следуя вниз по фасаду, Либерти оказалась над багровой кулисой и с лёгкостью спрыгнула на сцену, твёрдо приземляясь на ноги. Все звуки в зрительном зале мигом стихли. Где-то позади девушки слышалось тяжёлое дыхание Рей. Либерти устремила глаза на ряды перед сценой; Праздные в немом шоке уставились на неё в ответ. В воздухе царила абсолютная, почти пугающая тишина. Девушка пробежалась по зрителям ещё одним, уже более пристальным взглядом, отыскивая в толпе Ская Гресла. Однако холодной маски президента не было видно ни в первом ряду, подле вездесущего, слабо ухмылявшегося Блейка Бигэтса, ни где-либо ещё. Этот факт слегка нарушил первоначальный план Либерти – все её взоры должны были быть обращены на него. Теперь же она растерянно вглядывалась в отчуждённую толпу, которая вмиг ощутила её колебания, и начала подавать голос – сначала тихо, прощупывая почву, а потом всё громче и громче, крича в адрес девушки какие-то обвинения и угрозы. Либерти практически не расслышала конкретные слова: в её голове произошло непонятное помутнение, и до разума долетали только обрывки коротких фраз. В тот момент, когда она уже была на грани отчаяния и бессилия, в воздухе вдруг прогремели фейерверки. Тёмное небо озарилось красочными пятнами, и толпа вновь смолкла, наблюдая за представлением, которое разворачивалось прямо у них на глазах.

Либерти взглянула на крышу Амфитеатра Желаний и увидела там Тео: он стоял в окружении громоздких ящиков, а в его руках то и дело мелькали горящие спички. С каждым его движением над зданием взрывались всё новые и новые фейерверки, перебивая неистовый зрительный зал. Тео нагнулся к одному из ящиков, откинув в сторону крышку, достал оттуда какой-то предмет и бросил его вниз. Либерти увидела, как к её ногам упала прекрасная алая роза. Лёжа на мраморной площадке, она медленно качнулась под порывом ночного ветра и уронила один из широких лепестков. В следующую секунду на Амфитеатр Желаний обрушился ярко-красный ливень: розы сыпались вниз одна за другой, попадая в зал и на сцену, лишаясь в полёте алых лепестков и заставляя их медленно парить в воздухе. Зрители подняли головы вверх, изумлённо наблюдая за необычными осадками и поспешно стряхивая с одежды тёмно-зелёные листья. Сквозь шелест лепестков Либерти услышала позади себя звон шпаг: Арес уже был на сцене, сдерживая натиск гвардейцев, пытавшихся прорваться к девушке сквозь кулисы. Рей всячески помогала ему, перемещаясь из стороны в сторону с арбалетом наготове, стреляя в кровавую ткань и в тех, кто за ней скрывался. Либерти стояла у края сцены, окружённая океаном роз и усыпанная алыми лепестками, пока сзади неё разворачивалась отчаянная битва, а впереди безмолвно колыхались волны людских лиц. Она почувствовала, что волнение Праздных усилилось; пристальнее взглянув на Блейка, девушка поняла, что он с широко распахнутыми глазами смотрел куда-то наверх. Либерти перевела взгляд на крышу, ожидая увидеть затевающего что-то Тео – она была уверена, что именно он стал причиной нараставшего в толпе беспокойства. Однако Айви, полностью опустошивший ящик с розами, стоял у карниза и смотрел на Либерти в ответ с таким же непониманием. Тогда девушка опустила голову чуть ниже. На уровне третьего этажа Амфитеатра помещались широкие окна – она окинула взглядом каждое из них, отыскивая ответ, пока наконец не наткнулась на остриё стальных глаз.

Скай Гресл стоял вплотную к стеклу и держал в руке одну из роз. Его окно было открыто, что позволило Либерти догадаться, как именно он поймал цветок. Лицо президента выражало лишь лёгкое удивление: он с любопытством разглядывал розу, вращая её за стебель. Даже капля эмоции в глазах Гресла казалась девушке неожиданным зрелищем; она невольно задумалась о причинах такой резкой перемены. Распахнув форточку ещё шире, президент накрыл розу ладонью, и в его руке мелькнул какой-то предмет. Затем Гресл внимательно взглянул на Либерти и вышвырнул цветок из окна. К мрамору сцены устремилась полыхающая в огне роза.

«Зачем он сделал это? – девушка проследила за движениями серых глаз, стараясь не отводить взгляд ни на секунду. – Решил превратить всё в очередное шоу, прославляющее его личность? Что значит горящий цветок? Намёк, угроза?.. Он считает, что так же уничтожит и меня. Нет, я не дам ему наслаждаться собственным превосходством! Если роза и сгорит, то только в честь Буревестников…»

Она наклонилась и подняла цветок со сцены. Сжав в правой руке ещё не повреждённый стебель, она подняла розу высоко над головой, озаряя воздух танцующим в полутемноте пламенем. Лепестки чернели один за другим, огонь устремлялся всё ближе к пальцам Либерти, но она упрямо продолжала держать стебель мёртвой хваткой, протягивая ладонь к зрительному залу. Толпу опять накрыла изумлённая тишина; но вдруг среди свиста ветра девушка различила отдалённые голоса. Они раздавались откуда-то справа: Либерти повернула голову и заметила на углу улицы – там, где заканчивались ряды Амфитеатра – несколько дорогих автомобилей, около которых дежурили молодые люди в рабочей форме. Это были водители Праздных, терпеливо дожидавшиеся конца вечного торжества. Однако теперь они не ждали, а сами становились частью праздника жизни, выкрикивая что-то в пустоту бодрым тоном, всё сильнее повышая голоса, которые, будучи негромкими по своей сути, на фоне всеобщей тишины звучали громогласным кличем. Они реагировали на дерзкое заявление, они поддерживали Либерти, и счастливое осознание этого заставляло её поднимать розу ещё выше, загораясь подобно цветку. Изумлённая, радостная улыбка озарила лицо девушки; в первый раз она знала наверняка, что её выступление откликнулось в сердцах простых людей. Сбоку послышался шорох: Тео эффектно выпрыгнул на сцену подле неё. Вслед за ним к Либерти подошли Рей и Арес: предводитель кивнул ей, выражая одобрение лицом и ещё некое чувство, которому девушка не смогла подобрать название – изумрудными глазами.

– У нас… получилось? – прошептала Либерти, вопросительно глядя на Ареса.

– Да, Либерти. Ты вновь заставила людей верить тебе, – он пристально вглядывался в толпу, удерживая на лице смелую улыбку.

Все четверо стояли посреди сцены плечом к плечу, встречаясь с Праздными твёрдыми взглядами. Те, возмущённые действиями собственных водителей, истошно кричали наперебой, так что весь Амфитеатр гремел от разнородного шума, призывали на помощь Гвардию и даже президента Гресла, однако в ушах Либерти по-прежнему звенели лишь отчаянные голоса нескольких юношей. Она мельком взглянула на Буревестников, которые были теперь совсем рядом, и отчего-то ощутила от этого удивительное спокойствие.

– Стоим ещё немного и разлетаемся, – скомандовал Арес, не отрывая глаз от зрительного зала. – Новые отряды гвардейцев могут нагрянуть с минуты на минуту.

Он сделал шаг вперёд – Либерти на мгновение показалось, что предводитель, подобно талантливому артисту, склонит голову в гордом поклоне. Однако Арес только в последний раз всмотрелся в ряды Амфитеатра, а потом резко развернулся и жестом поманил Буревестников за собой. Они стали карабкаться вверх по фасаду, используя для этого скульптуры и подоконники. Когда революционеры поравнялись с третьим этажом, Либерти не смогла оставить без внимания огромное окно, однако президента Гресла там уже не было. Девушка раздражённо тряхнула головой, словно пытаясь выкинуть из неё навязчивую идею, и начала упорно двигаться дальше. Она старалась не отставать от Буревестников, крепко цепляясь за выступы здания, но всё же пару раз чуть не соскользнула вниз. Тео и Арес стали всячески помогать ей, подавая руки или осторожно поддерживая за спину, и в итоге вся четвёрка одновременно достигла крыши.

Далеко внизу продолжала бушевать толпа.

– Кажется, представление им понравилось, – заметил Тео.

– Где ты взял все те ящики? – поинтересовалась Либерти.

– Фейерверки – здесь, – юноша постучал ботинком по черепице. – Их же запускают прямо с крыши Амфитеатра, присвоить себе – несложно… правда, сегодня один гвардеец залез сюда, чтобы помешать мне.

– А ты?

Тео ухмыльнулся:

– А я отправил его поцеловаться с мостовой славной столицы Илитиона.

– Занятно, – Либерти вскинула брови. – Но как ты достал такую кучу роз?

– Вот ради них пришлось побегать, – искренне улыбнулся Айви. – Но в городе у нас есть знакомые люди, у которых можно достать много всякой всячины. Откуда, думаешь, Арес берёт продукты для своей стряпни? В общем, всё это неважно – главное, что я принёс все реквизиты вовремя.

Он проворно подскочил к Либерти и похлопал её по плечу в дружеском жесте. Рядом с Тео девушка чувствовала себя комфортно: Айви легко шёл на контакт, всегда вставлял в разговор шутки, разбавляя ими даже тяжёлые темы, и умело сочетал в своём характере сумасбродство и доброту. «Вот бы и с Рей мне было так же просто», – думала Либерти, буравя глазами облачённую в длинный плащ фигуру. Они уже спешили по крышам в сторону штаба Буревестников: ночной ветер разбушевался в полную силу, темнота неба заполняла глаза, но, несмотря на все странные чувства и разнообразные события дня, девушка была довольна тем, во что так неожиданно ввязалась, и продолжала наслаждаться каждой секундой.

Купол дома, в котором располагался штаб, вырос на горизонте достаточно быстро, и Либерти даже пожалела о том, что приятное ночное путешествие не затянулось на более длительное время. Оказавшись на родной крыше, Буревестники аккуратно съехали по ней вниз, цепляясь за ободок зелёного купола, и один за другим запрыгнули в оставленное открытым окно, оказываясь на кухне. Стоило Аресу оказаться на твёрдой поверхности, как он начал мерить комнату быстрыми шагами, воодушевлённо обращаясь ко всем присутствующим:

– Вы видели?! Видели, как отреагировали на возвращение Либерти простые люди?

– Они порадовались, больше ничего, – заметила Рей, которая явно была не готова к чрезмерной бодрости предводителя после столь насыщенного вечера.

– Но ведь это уже движение вперёд! – восхищённо воскликнул Арес. – Нет, вдумайтесь, это были личные водители Праздных, их главные пешки. И они, несмотря на всю опасность положения, не побоялись поприветствовать нас, дали знать, что рады видеть Либерти! Ведь все в Илитионе так ждали новостей о ней… люди подали голос, так значит, они и на большее способны, разве я не прав? Либерти, они пойдут за тобой, потому что теперь для них ты олицетворяешь надежду.

Радостное возбуждение предводителя мигом передалось и самой девушке:

– Вот бы всё случилось именно так! Честно, я и сама не думала, что смогу заставить людей верить, что я смогу зажечь их…

– Положим, зажёг сегодня я, – довольно протянул Тео, расплываясь в широченной улыбке. Либерти шутливо задела его плечом, словно третируя за хвастовство и тут же задумываясь о том, правильно ли воспримет её действие Айви. Однако он, казалось, был очень рад её выходке и глядел на девушку с весёлой ухмылкой. Она чувствовала, как связь между ними крепла с каждым мгновением.

Рей пристально смотрела на каждого из них поочерёдно, прислушиваясь и как будто выжидая момент, чтобы высказать собственное мнение. Либерти вспомнила, как красноволосая девушка выбирала цели во время сражений – её взгляд говорил о том, что и теперь она желает выпустить острую стрелу. Желая продолжить непринуждённый разговор, бывшая танцовщица призналась:

– Я была очень рада увидеть там кого-то, помимо Праздных. В конце концов, именно такие люди представляют интерес для сопротивления. Может, в следующий раз и артисты Амфитеатра не останутся в стороне? – в её воспоминаниях проплыло лицо Эдвина. – Среди них наверняка есть ещё люди, готовые на смелые поступки.

– Но причём здесь артисты? – раздался неожиданно довольный голос Рей. – Что, мучают воспоминания о родной труппе и старом добром Зоннебурге, танцовщица Роуз? Ненадолго же тебя хватило! Уже скучаешь по дому, не так ли?

Стрела попала в цель. Либерти в очередной раз напомнили о том, что она пришла из другого мира, и ясно дали понять, что покинуть его невозможно. Отчего-то после всех событий дня осознание этого отозвалось для девушки странной болью. Не говоря ни слова, она медленно подошла к распахнутому окну и начала выбираться наружу.

– Эй, ты куда? – растерянно окликнул её Тео.

– Всё хорошо, – отозвалась Либерти. – Я просто немного посижу на крыше. Сегодня многое случилось – мне нужно обдумать всё это в одиночку.

Она через силу улыбнулась ему, а потом и Аресу, хотя прекрасно понимала, что не сможет обмануть предводителя своим равнодушием. Встревоженные зелёные глаза преследовали девушку, даже когда она оказалась на куполе.

В груди Либерти продолжала гореть мелкая обида, которая посылала по всему телу неприятный мандраж. По крыше блуждали тени; далеко внизу мерцали редкие фонари. Девушка отвернулась от них, устремляя взгляд в небо и пытаясь отыскать там хотя бы одну звезду, а вместе с ней и ответы на свои вопросы. Однако всё было тщетно: на неё смотрела лишь тусклая луна. В небе Илитиона не было ни звёзд, ни ответов.

Глава 9

Либерти медленно опустилась на жёсткую поверхность купола. Два ночных города сверкающими полотнами лежали по обе стороны от её плеч. Обняв колени руками, девушка начала всматриваться в пустоту; вопреки первоначальному плану, ей не хотелось размышлять ни о чём.

– Знаешь, ты ведь здесь не в заключении, – голос Ареса на крыше не стал для неё неожиданностью. Либерти знала, что её отговорка о личном пространстве не подействует на предводителя: он бы всё равно не удержался и пошёл за ней.

– Если ты правда скучаешь по дому, то всегда можешь навестить труппу, – продолжил Арес. – И вернуться сюда тогда, когда захочешь.

– Я понимаю. Но не хочу, – Либерти подняла взгляд на предводителя. – Рей была не права. У меня и дома-то толком нет.

Арес присел на крышу подле неё:

– Она хороший человек, правда. Но сближение с новыми людьми ей тяжело даётся. Так было и с Тео – он появился здесь несколько позже и не сразу заслужил её доверие.

– Тео был с вами не с самого начала? – удивлённо протянула Либерти. – Но с ним всё куда проще… меня Рей точно никогда не примет.

– Примет, вот увидишь. Вы с ней похожи: обе упрямые и отважные, – он бросил на девушку быстрый взгляд и тут же отвёл глаза в сторону. – Но они добрались до неё быстрее, и она всё ещё не может сбросить с себя этот груз.

– Кто – они? – забывая о переживаниях, Либерти дала волю любопытству. К её сожалению, Арес отрицательно покачал головой:

– Когда-нибудь Рей сама расскажет тебе об этом. Всему своё время – в нашем доме у каждого есть своя история… – он поднялся на ноги. – Но нам нельзя находиться здесь долго: Гвардия может выследить штаб. Я покажу тебе место, где люблю бывать в подобных случаях.

Арес подал девушке руку, помогая встать, и повёл её вдоль покатой крыши, в которую перетекал купол в основной части здания. Они направились вглубь столицы, преодолев несколько зданий, и наконец оказались на плоской черепичной площадке одинокого дома с медно-коричневым фасадом. К широкому дымоходу прислонился старый деревянный стол, на котором стоял забытый временем граммофон; по крыше были разбросаны сломанные стулья и табуретки. От карниза к карнизу была натянута верёвка с покачивавшимися на ветру и погасшими навсегда фонарями.

– Говорят, когда-то здесь был небольшой ресторан, – Арес оглядел печальную картину. – Но в Илитионе больше нет места ни маленьким радостям, ни большим мечтам.

Либерти молча кивнула, вспоминая о пекарне Флаттеров. В её голове крутилось множество мыслей, однако она не цеплялась ни за одну из них, наблюдая за пустынной мостовой под стеной здания. В тишине и отсутствии яркого освещения Гедонбург выглядел завораживающе – тёмные тона и бледный свет луны, который обнимал дорогие фасады, создавали ощущение того, что каждая улица была лишь видением из глубокого, чарующего сна. Девушка неожиданно для себя задумалась о том, что истинную красоту Илитиона не могли затмить даже все грехи его жителей. Она взглянула на Ареса: глаза предводителя повторили движения её собственных, прочерчивая линию вдоль невидимого горизонта и любуясь столицей вместе с Либерти. Повисшее в воздухе молчание становилось осязаемым, и девушка решилась прервать это напряжение:

– Я так и не поблагодарила тебя за всё, что ты сделал для меня за это время. Мне кажется, что со вчерашнего дня прошла уже целая вечность…

– Ты – наш последний шанс изменить Илитион, – голос предводителя слегка дрогнул. – Я бы сделал для тебя всё, что угодно.

Почувствовав трепет в груди, Либерти слабо улыбнулась. Осознание ответственности заставило её вновь ощутить волнение.

– А ведь я потакала праздникам, – произнесла девушка так, словно это было для Ареса неожиданным открытием. – Кормила режим собственными выступлениями. Как бы там ни было, но и я приложила руку к тому, что теперь перед нами стоит непреодолимая задача.

В глазах предводителя не промелькнуло ни крупицы осуждения:

– Все мы здесь так или иначе прожили жизнь в этой системе. Не стоит бояться или стесняться этого.

Он на секунду исчез из поля зрения Либерти, и она услышала его голос где-то за спиной:

– Не будь Илитион таким – не было бы и нас. Буревестники закончат начатое, чего бы нам это не стоило. Не трать силы на пустые заботы, у Либерти Роуз сейчас другая цель. Твоё спокойствие – ключ к успеху. Оно слишком ценно.

– Для нашего дела? – девушка продолжала наблюдать за ночными улицами.

– Для меня.

Сердце забилось быстрее – она попыталась не придавать этому значения, и неожиданный звук помог ей отвлечься от искренних слов. Тишину разрезало тихое шипение: Либерти медленно обернулась. Граммофон на столе ожил в руках склонившегося над ним Ареса, воспроизводя старую, знакомую каждому с детства песню. Предводитель подошёл к девушке ближе, сдвигая свой пояс так, что шпага оказалась за спиной; каждый его шаг отдавался мягким гулом в черепице. Изумрудные глаза были устремлены прямо на Либерти, когда их обладатель протянул ей облачённую в широкий белоснежный рукав руку:

– Ты… подаришь мне танец?

Девушка заворожённо смотрела на его раскрытую ладонь. Таинственный, отважный революционер с чарующими зелёными глазами предлагал ей танец на крыше, пока далеко внизу спал, укрытый булыжниками мостовых и редкими огнями, город, который вскоре должен был покориться им.

– Считай это первой тренировкой, – мягко усмехнулся Арес, однако Либерти чувствовала, что он был слегка взволнован. Этот факт ещё больше выбил девушку из колеи: она совсем не ожидала, что именно так закончится её первый день в сопротивлении.

Рука предводителя продолжала одиноко висеть в воздухе. Понимая, что дальнейшее промедление только усилило бы смущение, Либерти чуть наклонила голову, выражая согласие, и подала Аресу ладонь.

Нежный голос из граммофона разносился по крыше, повествуя известную историю любви. Девушка позволила предводителю вовлечь себя в медленный танец; он несильно сжал её руку, дотрагиваясь до пальцев почти невесомо. Ободряюще улыбнувшись, Либерти сделала вращение вокруг себя и вдруг ощутила, как ладонь Ареса начала осторожно поддерживать её за спину. Касание предводителя было скромным и ненавязчивым; девушка почти неслышно вздохнула и поддалась плавному ритму песни. Они вальсировали на черепице, глядя друг другу в глаза с выражением искренней преданности. Либерти понимала, что они были едва знакомы: танец символизировал не начинающийся роман, а продолжающуюся верность. Она знала, что Арес, как надёжный предводитель, готов был поддержать каждого из единомышленников. Он почувствовал, что девушке нужно было отвлечься, и нашёл уютный способ помочь. Однако Либерти отчего-то хотелось верить: танец над ночной столицей Арес Марчелло предлагал ей одной. Смело глядя прямо в изумрудные омуты, она размышляла о том, что они с предводителем во многом были похожи. Да, у них была общая цель; но, бросая редкие взгляды вниз, девушка осознала, что действительно любит Илитион во всей его внешней красоте и внутренней уродливости. Арес, в свою очередь, вёл тяжёлый образ жизни ради судьбы Республики. Они оба были преданны стране, желая ей блага, а в их сердцах по-прежнему жили мечты. Юные, упрямые и уверенные – для предводителя сопротивления и бывшей танцовщицы всё только начиналось.

Ритм песни переменился на более быстрый; танцующие проследовали вперёд по крыше, двигаясь легко и стремительно. Стук сапог по черепице усиливался с каждой минутой. Партнёр Либерти оказался искусен и в танцах: его движения были правильными и умелыми, и, когда Арес вёл, она чувствовала себя беззаботно.

«Где он обучился всему этому? Фехтование, парные танцы…» – думала девушка, тут же забывая о собственных мыслях, когда лицо предводителя склонялось ближе. Ветер мелькал в его тёмных прядях, зелёные глаза приманивали к себе взгляд, и Либерти сильнее цеплялась левой ладонью за крепкое плечо Ареса, ощущая волны слабости в груди, когда его руки напрягались во время резких смен положения. Рядом с ней была сила, от которой не исходила опасность: девушка чувствовала абсолютное спокойствие. Предводитель увлёк её в бурю беспечной живости, заставляя Либерти радоваться каждому мгновению, смеяться, забыть обо всём…

Внезапный грохот заставил танцующих вздрогнуть. В центре крыши скрывалась неприметная дверь, ведущая, по всей видимости, на чердак здания – она стремительно распахнулась, стукаясь о черепицу и вызывая рокот; снизу показались две головы, а следом и голубая форма.

– Откуда они здесь?! – Либерти отпрянула назад.

– Увидели нас с улицы, – Арес, не раздумывая, обнажил шпагу. Гвардейцы бросились им навстречу, и предводителю пришлось сделать несколько шагов назад.

– Пожалуйста, отойди на безопасное расстояние, – в его голосе слышалась тревога.

– Ни за что! – сейчас, тем более сейчас, девушка не собиралась оставаться в стороне. Она кинулась к останкам стульев, поднимая длинный деревянный обломок и замахиваясь им над головой. Если Арес не позволял ей носить шпагу, то Либерти должна была превратить саму себя в смертоносное оружие. Она подбежала к предводителю, который отражал атаки, и заставила голову одного из солдат встретиться с обломком в своей руке. Гвардеец шикнул и обернулся – предводителю хватило этого мгновения, чтобы повалить его на черепицу и выбить шпагу из крепкой хватки. Девушка метнулась вниз, сжимая рукоять и вновь вырастая с оружием в руке.

– Либерти, но я говорил… – начал Арес, хотя и не слишком уверенно. Песня на пластинке сменилась – новая мелодия была ещё резче и быстрее. Ни на секунду не выбиваясь из ритма, девушка сменила положение, оказываясь позади гвардейца со шпагой наготове:

– Говорил, что это первая тренировка. Так может научим их танцевать?

Губы предводителя изогнулись в ухмылке.

Они переместились в разные стороны, окружая солдат, у которых осталась одна шпага на двоих. Взмахнув оружием, Либерти сделала несколько быстрых шагов, отбивая темп каблуками, и направила остриё к груди гвардейца.

– Не надо, – раздался вдруг над головой предостерегающий голос Ареса. – Не надо, Либерти.

Одновременно с этим перед глазами девушки мелькнуло лицо светловолосого командира. Её рука чуть дрогнула, опуская шпагу и лишь парируя выпад противника.

– Позволь мне, – твёрдый тон предводителя не мог не заставить Либерти согласиться. Чувствуя, что Арес был позади, совсем близко, она неожиданно для самой себя исполнила изящный танцевальный элемент и отпрыгнула в сторону, проводя остриём параллельно черепице. Отвлекающий манёвр позволил предводителю оказаться лицом к лицу с гвардейцем: их шпаги в очередной раз скрестились в воздухе. В голове девушки мелькнули воспоминания о том, как хореография помогла ей во время битвы у Амфитеатра. Возможно, Арес был прав – она пока не могла сражаться с ним наравне. Однако Либерти могла танцевать, и в этом одну из самых успешных артисток провинции не затмил бы никто. Вальс с предводителем напомнил ей о том, что когда-то давно она действительно любила ощущение движения и пластики собственного тела. «Нет, я буду танцевать и теперь. Однако я буду делать это исключительно для себя – это не сражение, нет… это – мой лучший танец», – девушка ринулась вперёд, привлекая внимание оставшегося безоружным солдата. Он, впрочем, и не пытался помочь напарнику в схватке с Аресом – хоть со шпагой, хоть без неё, от юноши не было особой пользы делу Гвардии. Либерти наигранно сделала несколько ложных атак: острый наконечник резво замелькал перед лицом гвардейца, заставляя его отступить к краю крыши. Она не пыталась задеть его, лишь отпугивая и уводя подальше от сражавшихся. Бодрая мелодия придавала Либерти энергии: пританцовывая со шпагой в руке, она наступала на противника, почти не ощущая тяжести оружия и с лёгкостью принимая на себя роль нападающего. Сзади раздался скрежет металла, за которым последовал голос Ареса.

– Нужно разлетаться, – предводитель снова заговорил шифрами, однако Либерти догадалась, о чём шла речь. Он не хотел превращать спокойную ночь в кровавую бойню.

– Куда?

– Подальше от гнезда! – крикнул Арес, нанося лёгкий укол в плечо гвардейца: противник отпрянул назад, сжимая рану, и это дало предводителю время, чтобы устремиться по черепице в противоположную от штаба сторону. Либерти мгновенно оказалась рядом, огибая дымоход и отбрасывая за спину вражескую шпагу – глаза Ареса одобрительно сверкнули. Уловка удалась: оба солдата без промедления последовали за ними. Буревестники пересекли несколько крыш, переходя на бег; они не оглядывались, но каждый знал наверняка, что гвардейцы в точности повторяют их траекторию движения. Сиплые звуки из граммофона вскоре растаяли в воздухе, и за спиной слышались только тяжёлые шаги преследователей. Арес и Либерти запрыгнули на черепицу высокого здания из благородного камня, в темноте казавшегося грязно-серым. Предводитель, не останавливаясь ни на секунду, повернулся к своей спутнице:

– Беги за мной следом и делай всё так же, как я.

Либерти чуть замедлила темп бега, позволяя Аресу оказаться впереди, и уткнулась глазами в его спину, готовясь повторить каждое его действие. Предводитель достиг края крыши и сделал шаг вниз, прыгая с карниза – сердце девушки замерло лишь на короткое мгновение, после чего она сама оказалась на месте Ареса и без колебаний последовала за ним, зажмуриваясь и срываясь с крыши прямо в неизвестность. Не успев ощутить состояние полёта, девушка почувствовала, как её ноги встретились с твёрдой поверхностью. Она открыла глаза, успев заметить прямо перед собой витиеватую балконную решётку; в ту же секунду сильная рука схватила её за запястье и втащила в распахнутую дверь. Либерти и Арес оказались внутри комнаты, к которой примыкал балкон: предводитель стоял спиной к окну и укрывал девушку от глаз преследователей, притягивая её ближе. Он поднёс к лицу свою ладонь, всё ещё сжимавшую запястье Либерти, и приложил к губам указательный палец; рука девушки едва ощутимо скользнула по его подбородку. Тёплое, участившееся дыхание коснулось её щеки, заставляя всё тело застыть в волнах изумления. Где-то наверху послышались отдалённые шаги: Либерти подняла голову, старательно избегая встречи с пронзительным взглядом зелёных глаз, и увидела в окне силуэты гвардейцев, которые продолжали путь по крыше, потеряв из виду цель и даже не догадываясь, что она могла скрываться прямо у них под ногами. Когда озадаченные голоса сверху стихли окончательно, Арес поспешно отступил вбок, выпуская руку девушки, и смущённым голосом прошептал:

– Прости.

– За что? – отозвалась Либерти, стараясь не придавать случившемуся особого значения и старательно игнорируя лёгкую дрожь в кончиках пальцев. Она начала беспечно оглядываться по сторонам, исследуя новое укрытие: роскошная спальня с идеально застеленной кроватью и дорогой, броской мебелью отчего-то казалась пустой и заброшенной.

– Где мы?

– Лучший отель в столице, – голос предводителя снова зазвучал ровно.

– Но как ты узнал, что в этой комнате никого не будет?

– Этот номер пустует уже два года. С тех пор, как здесь убили Ричарда Гресла…

Либерти со странным, неприятным чувством в груди ещё раз окинула взглядом тёмную спальню, освещаемую лишь призрачным блеском луны. Мебель бросала на паркет огромные, уродливые тени, которые медленно расползались по стенам; девушка почувствовала, что в комнате стало слишком холодно. Она ещё раз произнесла про себя слова Ареса и вдруг резко обернулась к нему, широко распахивая глаза:

– Как ты сказал? Убили?

Предводитель отвёл взгляд в сторону:

– Я бы хотел не верить в это. Однако всё, что сказали после происшествия людям – слишком странно… нет, Ричард не мог уйти так просто.

– Ему помог сын, – хрипло прошептала Либерти. Арес поднял на неё глаза:

– Ты так думаешь? Я бы не стал соглашаться со всем, что говорят на улицах. И, честно сказать, я просто не хочу в это верить.

Последовало молчание. Чувствуя, как невыносимо становится находиться в комнате, Либерти направилась к балконной двери:

– Нам не пора обратно?

Арес отрешённо кивнул, в последний раз глядя на луч бледного света, рассекавший кровать на две неровные части.

Все крыши в округе пустовали: от Гвардии не осталось и следа. Буревестники направились в сторону штаба, неспешно пробираясь через покатые черепицы и не говоря ни слова. Наконец, они достигли заброшенного ресторана: забытый граммофон продолжал напевать мелодию в полном одиночестве. Либерти и Арес остановились, рассматривая крышу, на которой совсем недавно произошла стычка с солдатами; теперь всё погрузилось в привычное для этого места спокойствие. Очередная песня на пластинке, медленная и лиричная, подходила к концу. В голову девушки пришла неожиданная идея: она повернулась к предводителю и с готовностью положила руку ему на плечо. Глаза Ареса, в которых с момента разговора в гостиничном номере мелькала задумчивость, загорелись азартом. Они начали плавно вальсировать под последние аккорды мелодии, покачиваясь в красивом ритме, крепко держась друг за друга и словно продолжая обсуждать волновавшие их темы в успокаивающем танце. Музыка оборвалась, и Либерти с улыбкой склонилась в театральном реверансе, отстраняясь от предводителя.

Купол штаба показался девушке ужасно родным; они с Аресом с лёгкостью соскользнули вниз по зелёной крыше и очутились на кухне.

– Кажется, ночная прогулка слегка затянулась, – рассмеялась Либерти, пересекая комнату.

– Но ты ведь… – тон предводителя вдруг стал серьёзным. – Ты ведь больше не переживаешь из-за Рей?

– Я и забыла, что всё началось с этого, – искренне усмехнулась девушка. – Но она бы не стала говорить о том, что я вам не ровня, если бы увидела, как мы расправились с теми гвардейцами!

– Это было бы крайне несправедливо, – мирно улыбнулся предводитель и последовал за ней в коридор. Подойдя к дверям спален, оба замедлили шаг.

– Ты… можешь посидеть со мной и Тео, если хочешь, – неловко одёрнув шпагу на поясе, предложил Арес. Либерти, не спешившая расставаться с предводителем, с радостью поддержала эту идею.

За дверью их встретил сидевший на кровати и рывшийся в мешках с неизвестным содержимым Тео. На нём были чёрные очки с выпуклыми стёклами, которые обыкновенно были частью формы инженеров фабрик. Юноша сдвинул их на лоб, и Либерти встретил его хитрый прищур:

– Ну? Как прошло свидание?

– Уймись, прошу тебя! – воскликнул Арес, вихрем врываясь в комнату. – И сколько раз я просил, не проводи свои эксперименты на кровати!

– А что мне остаётся делать, если ты и на метр не подпускаешь меня к рабочему столу? – Айви развёл руками.

– Потому что это мой рабочий стол, Тео! – предводитель начал перебирать хранившиеся на деревянной поверхности стопки бумаг. – И от порядка на нём зависит многое. В том числе, и твоя жизнь!

Либерти подошла к столу, с интересом заглядывая в содержимое документов. Она обнаружила там великое множество карт, изображавших как весь Илитион, так и каждый город в отдельности: они были выполнены на старинных, пожелтевших от времени пергаментах. В углу лежали исписанные перьевой ручкой и слегка потрёпанные листы – Либерти пробежалась глазами по изящному почерку, который не мог принадлежать никому, кроме предводителя Буревестников.

– Это мои мысли, – объяснил Арес, словно оправдываясь перед ней. – Планы на будущие выступления перед людьми, обрывки речей. Хотя, хорошую речь трудно написать, сидя в четырёх стенах…

Он сгрёб в охапку стопку бумаг и, как будто вспомнив о чём-то важном, быстрыми шагами покинул комнату.

– Скоро вернётся – светлую голову посетила очередная гениальная идея, – заметил Тео, проводив друга взглядом. – В такие моменты его ничто не оторвёт от сочинения планов, даже ты.

Вздохнув в ответ на очередной недвусмысленный намёк Айви, Либерти стала наблюдать за тем, как юноша пересыпал порох в самодельные сосуды – шары, вроде тех, которыми он пользовался у Амфитеатра, жестяные банки, крохотные коробки – и в совсем неожиданные предметы из трофеев, будь то расписанная орнаментами сахарница или элегантный портсигар.

– А ведь это я обещал заглянуть к тебе! – воскликнул вдруг Айви, плотно закручивая крышку очередной банки. – Ты что же, решила меня опередить?

– Мы боремся с режимом, Тео, – хмыкнула Либерти, присаживаясь рядом с ним. – Здесь все играют на опережение.

Различив ноты юмора в её голосе и осознав, что она приняла правила его словесной игры, юноша расплылся в ухмылке:

– Надо же, с нами ты всего один день, а по торжественности речей уже не уступаешь Аресу! Признайся, метишь на его место предводителя? Переворот внутри переворота?

Либерти закатила глаза.

– А что? Свергнуть Ареса Марчелло, звучит заманчиво! – рассмеялся Тео. Он полез под подушку и достал оттуда моток плотных ниток, а затем длинными ножницами покромсал его на куски. Смотря на то, как Айви крепил фитили к самодельным петардам, Либерти неожиданно рассмеялась:

– Вот скажи: ты очень умный и специально претворяешься идиотом, или всё-таки наоборот?

– Зависит от ситуации, – в тёмных глазах сверкнуло лукавство. Тео убрал готовые снаряды в свою сумку, предварительно припрятав часть из них под кровать. Движения его рук гипнотизировали Либерти: девушка чувствовала, что чем дольше она наблюдала за работой Айви, тем сильнее её клонило в сон.

– Заканчивается моя волшебная пыльца, – с сожалением протянул юноша, отбрасывая в угол пустые мешки. – Надо бы наведаться в гости на славные заводы Зоннебурга. И готовые фейерверки мне бы не помешали: с ними всё выходит куда красивее. А теперь уж точно есть повод…

Он подмигнул Либерти и тут же добавил авантюрным тоном:

– Так что, пойдёшь со мной на дело?

– Сейчас? – удивилась девушка. Тео прыснул от смеха:

– Какая шустрая! Да ты уже минут десять носом клюёшь – сейчас с тобой даже на кухню идти не стоит! Тут надо с великим предводителем поговорить. Отправимся в Зоннебург так скоро, как он разрешит.

– Ну и пожалуйста, – Либерти стащила с его макушки смешные очки, примеряя их. Мир вокруг тут же исказился, потемнел и расширился. – Тогда до завтра, любитель хлама!

Она поднялась с кровати и направилась к двери, бросив вещь в руки владельца.

– И всё-таки, – любопытство Айви не давало ему покоя. – Что вы с Аресом делали на крыше? Говорила, что хочешь побыть одна, но всё же оказалась не слишком против его компании, а?

– Тео, ну честное слово! Я ведь едва знаю его, – Либерти до конца не понимала, кому именно адресовала эти слова.

– Знаешь, революция сближает очень быстро, – довольно заявил Айви. Девушка уже вышла в коридор и была готова закрыть дверь в спальню, однако Тео продолжал кричать ей вдогонку:

– Так что я могу только пожелать тебе удачи!

Либерти вздохнула и отпустила дверную ручку, тут же сталкиваясь лицом к лицу с Аресом.

– Прости, я исчез слишком внезапно, – проговорил он, сжимая в руках исписанный лист бумаги.

– Тео всё объяснил, – девушка кивнула на его записи. – У Буревестников есть новый план?

– И не один, – предводитель расплылся в улыбке. – Я расскажу обо всём завтра. С тобой у нас действительно началась новая эпоха…

Он вдруг осёкся и взглянул на Либерти с тревогой:

– Знаю, я обещал защищать тебя любой ценой. Но сегодня на крыше – мне, наверное, не стоило затевать этот танец. Из-за меня нас обнаружила Гвардия.

Девушка заглянула ему прямо в глаза и с уверенной улыбкой прошептала:

– Арес, я ни о чём не жалею. И я хотела сказать…

«Спасибо» так и не прозвучало – дверь, ведущая в спальню Либерти, резко распахнулась, и в темноте коридора мелькнуло усталое лицо Рей.

– Кажется, в нашем штабе когда-то был режим, – заметила она, поправляя растрёпанные алые пряди.

– Мы уже расходимся, – примирительным тоном сообщил ей Арес. Либерти заметила, как Рей беспрестанно переводила взгляд с неё на предводителя: в её глазах читалось что-то сродни любопытству Тео, однако источником этого чувства, казалось, был личный интерес. Желая проверить внезапную догадку, девушка повернулась к Аресу:

– Я хотела сказать тебе спасибо за танец. Готова поспорить, что со стороны это выглядело безумно красиво, – она бросила быстрый взгляд на Рей. – Даже жаль, что никто не видел.

В последний раз кивнув зелёным глазам, которые внимательно следили за каждым её действием, Либерти прошествовала в спальню мимо шокированного лица, скрытого красными прядями. Она не умела обращаться с арбалетом, но была уверена, что эта стрела точно достигла своей цели.

Глава 10

– Люди хотят знать, что будет дальше.

Арес пригласил Буревестников на кухню чуть позже полудня. Либерти была несказанно рада этому – с утра ей удалось пересечься с революционерами разве что за завтраком. Потом каждый оказался занят своими делами, и девушке было неясно, чем она могла увлечь себя в этом слаженном механизме свершения перемен. Предводитель исчез из штаба рано утром: Тео, ожидавший этого, заперся в спальне, откуда периодически доносился страшный грохот. Общества Рей Либерти, естественно, не искала. Однако, когда все четверо наконец уселись за стол, любые личные отношения были забыты: планы сопротивления требовали холодной головы во время обсуждения.

На столе уже остывало жаркое, и горящие глаза Тео были устремлены в сторону сковородки. Но Арес вовсе не думал про обед: он сжал кулаки, словно находясь в предвкушении важного события.

– Дальше? – Тео повертел головой. – Вот неугомонные, мы же только вчера устроили переполох в Амфитеатре!

– Ты был в столице? – Рей взглянула на предводителя, слегка поднимая голову.

– Конечно. Теперь мне нужно знать, что происходит на каждой из улиц Илитиона – от разговоров и слухов зависит наш успех. А люди… они в изумлении, понимаете? Они ждут продолжения легенды о Буревестниках, которая творится у них на глазах.

– Что стало с теми, кто приветствовал нас у Амфитеатра? С водителями Праздных? – Либерти не привыкла к тому, что дерзости сходили народу с рук.

– Не знаю, – честно отозвался Арес. – Но кажется, все слишком шокированы, чтобы предпринять какие-либо действия.

– Неужели Праздные начали допускать оплошности? – удивлённо протянула Рей. После вчерашнего она, казалось, стала спокойнее относиться к происходящему. По крайней мере, девушка больше не протестовала против присутствия Либерти в штабе и вообще не обращала на неё особого внимания. Неожиданное сближение предводителя сопротивления и провинциальной танцовщицы подействовало на Рей отрезвляюще.

– Да они просто в осадок выпали от нашей дерзости! – Тео увлечённо замахал руками. – Мы рискнули провернуть у них под носом безумно смелую штуку!

– И пока они не оправились от шока, нужно действовать быстро, – Арес вытащил из кармана аккуратно сложенные листы с записями. – Мы продолжим рассказывать эту захватывающую историю. И да, чем более дерзко – тем лучше. Кажется, это становится отличительной чертой Либерти. В конце концов, всё началось с покушения на самого президента!..

– Но ведь об этом никто не знает, – не без сожаления заметила девушка.

– Никто, кроме его ближайшего окружения. А такие люди не могут долго удерживать язык за зубами, – усмехнулся предводитель. – Я уверен, что среди Праздных уже поползли слухи о покушении. На этом мы и сыграем.

– Каким образом? – как только разговор коснулся Гресла, Либерти почувствовала нетерпение. После случая с розой она ощущала некую недосказанность: ей хотелось вновь встретиться с президентом лицом к лицу.

– У тебя с ним разворачивается что-то вроде рокового противостояния – сначала нападение, потом пылающий цветок… теперь Илитион ждёт грандиозное представление с двумя артистами в главной роли.

– Либерти приняла розу и роль в этом чёртовом спектакле! – Тео в ожидании потёр руки.

– Вчера я решил, – продолжил Арес. – Мы должны следовать за Скаем Греслом по пятам, наносить удары в ответ на каждое его действие против нас. Я догадываюсь, почему у нас так долго ничего не выходило – Илитион уже давно живёт в подчинении, и даже теперь люди ждут указания свыше. Если мы сможем склонить президента к принятию наших условий…

– Но это не случится никогда! – Либерти удивилась своему неожиданно грубому тону. – Арес, я говорила с ним – у этого человека внутри одна пустота! Он ни за что не откажется от режима, который так ему на руку.

– Ему придётся сделать это, – твёрдо ответил предводитель. – Настанет момент, и за нашими спинами будут сотни противников режима праздников. Я верю, что они и сейчас ходят по проспектам Гедонбурга, толпятся на площадях Зоннебурга – их много, очень много, и вскоре они дадут о себе знать!

Девушка согласно кивнула ему, однако про себя подумала о том, что покажет Аресу истинную натуру Ская Гресла при первой же возможности: «Нет, с ним надо покончить раз и навсегда, и я докажу это Буревестникам… Арес благороден, он не хочет расправляться с президентом, чтобы не наносить удар стране. Но с некоторыми по-другому просто невозможно».

– Эти твои сотни людей, – встрял в разговор Тео. – Им же надо наблюдать за чем-то грандиозным, ведь так?

По его голосу Либерти сразу поняла, что предприимчивый юноша что-то замышлял.

– Допустим, – Арес внимательно посмотрел на активного друга, интуитивно чувствуя подвох.

– Тогда я и Либерти навестим сегодня одну из фабрик Зоннебурга, – довольно протянул Айви.

– Ты и Либерти? – повторил предводитель с непониманием.

– Да! – радостно воскликнул Тео. – Считайте это посвящением! Идти одному за фейерверками – скучно и опасно, а вот вдвоём весело…

–… И ещё более опасно, – заключил Арес. – Хочешь, с тобой пойду я?

– Ни за что! – завопил Айви. – Опять будешь всю дорогу толкать пафосные речи, а я расплавлюсь не от жары на заводе, а от тоски!

Либерти вдруг подумала о том, что ей, напротив, всегда было интересно слушать предводителя: она бы с радостью отправилась с ним в долгую дорогу, чтобы поговорить обо всём. Однако и фигура Тео интересовала девушку ничуть не меньше: рядом с Айви в ней просыпалась почти детская жажда приключений. Либерти хотелось узнать его поближе, а заодно и совершить ещё один выход в свет.

– Арес, позволь нам сделать это, – она с просьбой в глазах взглянула на предводителя. Тот вздохнул и слегка наклонил голову, выражая согласие, а затем грозно посмотрел на Айви:

– Ну смотри у меня, Тео…

– Конечно-конечно, не беспокойся! – тот обрадовался лёгкой победе. – Всё пройдёт в наилучшем виде. Я же туда иду как к себе домой…

После этих слов Тео расхохотался, и Либерти уловила в его смехе лёгкую, но странную дрожь.

После обеда предводитель сопротивления и его новоявленный символ переместились на крышу заброшенного ресторана: Арес держал в руках две старые, незаточенные шпаги. Оба города купались в солнце, которое текло ярким светом по мостовым и площадям, поднимаясь выше по приукрашенным лучами фасадам зданий. Ветер не чувствовался даже с высоты крыши – погода была исключительно приятной. Золотые пятна бродили по черепице, иногда с опаской перепрыгивая на плечи и руки предводителя. Он вручил Либерти одну из шпаг и поравнялся с ней около дымохода:

– Вчера всё прошло неплохо. Но тренировка без прямой мотивации в виде вооружённых гвардейцев тебе всё же не повредит.

Предводитель осторожно поправил положение её пальцев на рукояти.

– Зафиксируй ладонь так. Во время битвы не суетись, двигай только кистью, – Арес нетребовательно коснулся большого и указательного пальцев, побуждая Либерти сильнее сжать шпагу.

– И… что потом?

– Просто управляй остриём. Следи за тем, куда хочешь направить укол, – предводитель терпеливо объяснял ей вещи, которые для него самого были сродни детской игре.

Девушка мысленно нарисовала перед собой силуэт противника и несколько раз взмахнула шпагой, посылая удары в выбранные невидимые цели.

– Есть ещё кое-что, – голос Ареса прозвучал почти строго. – Старайся не ранить смертельно.

– Почему? – предводитель уже не в первый раз высказывал подобные мысли, и Либерти хотелось знать причину.

– За каждую каплю крови в итоге придётся слишком дорого заплатить.

Его пальцы, по-прежнему лежавшие на рукояти шпаги девушки, слегка напряглись. Либерти повернулась к Аресу, однако на его лице уже сияла спокойная улыбка – от секундной задумчивости не осталось и следа. Предводитель стал руководить её ладонью, заставляя оружие исполнять чёткие, искусные движения в воздухе. Следуя глазами за сверкавшей на фоне неба стальной полосой, девушка пыталась понять те чувства, которые владели душой Ареса Марчелло. Она прожила совсем иную жизнь и не могла смотреть на вещи его благородными зелёными глазами, но была готова интуитивно следовать за ним. Либерти и сама не была уверена, что хотела бы вновь ощутить кошмарную тяжесть в голове, глядя в чужие и потухшие по её воле глаза. Она пообещала себе следовать совету Ареса, одновременно с этим отмечая одно единственное имя, не подчинявшееся договору и выведенное в подсознании алой краской.

Арес отпустил руку Либерти:

– Попробуем вместе?

– Вернее, против друг друга? – она нерешительно взглянула на вторую шпагу, одиноко лежавшую между черепичных полукругов.

– Ты сможешь, я уверен, – Арес поднял оружие с поверхности крыши. – Если честно, я даже слегка волнуюсь за свою жизнь.

Ухмыльнувшись, Либерти отошла от него на несколько шагов, готовясь к схватке. Предводитель стиснул рукоять своей шпаги и слегка согнул колени, приняв удачную позу для начала атаки. Однако никто не нападал первым: на крыше повисло долгое молчание. Девушка, в который раз меняя положение пальцев, выжидающе смотрела на Ареса и пыталась предугадать его поведение. Она сделала несколько медленных шагов в левую сторону – предводитель отступил вправо. Наконец, Либерти не выдержала: приподняв шпагу, девушка осторожно наступила на черепицу, сокращая расстояние между ней и Аресом.

В ту же секунду новоявленный противник кинулся ей навстречу, в два счёта направляя оружие на Либерти. Она замешкалась и отступила, слабо отражая нападение. Тишину полудня нарушил звук ударов металла о металл. Хаотично двигая рукой и поспешно пытаясь изменить ход сражения, девушка допустила ошибку: её кисть дрогнула, и шпага соскочила вниз, открывая предводителю путь к скрытой корсетом талии. Наконечник задержался на безопасном расстоянии от чёрной ткани. Арес отвёл руку назад и ободряюще кивнул Либерти:

– Хорошо, что у нас есть возможность вовремя остановиться.

«Но в настоящей битве такой возможности не будет. Очнись, речь идёт о твоей жизни!» – пронеслось в мыслях девушки. Она упрямо вдавила пальцы в рукоять, делая шаг и занося шпагу над головой. Либерти была рада, что предводитель не пытался поддаваться ей и давал понять, что значит настоящая схватка. Теперь пришла её очередь преподать ему урок.

Они шагнули вперёд почти одновременно: две шпаги вновь встретились в воздухе, исполняя замысловатые движения. Девушка сосредоточенно следила за каждой атакой Ареса, стараясь запомнить все действия на уровне механики, словно она опять заучивала хореографию для выступления на площади. Предводитель сражался с поразительной плавностью, давая себе возможность проанализировать повадки оппонента и в то же время не замедляясь ни на мгновение. С ним у Либерти не было и секунды передохнуть. Оценивая технику сражения, она пропустила очередное нападение Ареса: шпага ринулась к её груди, однако девушка резко прогнулась в спине, заставляя наконечник столкнуться лишь с пустотой. Либерти усмехнулась и вернулась в исходное положение:

– А великий предводитель Буревестников так может?

– Даже не буду пытаться, – из-под растрепавшихся каштановых прядей мелькнули весёлые глаза Ареса.

Девушка не стала сбавлять темп: она подпрыгнула и взмахнула оружием, заставляя противника отражать удары сверху. Затем Либерти опустилась на черепицу, быстро и изящно прокатываясь по крыше, а потом направила укол вниз. Предводителю пришлось изогнуться в неудобной позе, чтобы защититься от её шпаги. Опьянённая каждым из маленьких успехов, девушка вскочила на ноги. Волосы развевались от резких движений, стальные линии отражались друг в друге под аккомпанемент звона металла, а в глазах оппонентов читался неподдельный азарт. Либерти начало казаться, что они вновь исполняют быстрый парный танец на крыше: даже сражаясь против Ареса, девушка ощущала его поддержку.

Именно это и вводило её в ступор: во всех своих предыдущих схватках, пусть даже неумелых, Либерти чувствовала ярость, которая помогала ей сражаться на пределе возможностей. Когда же перед ней мелькало знакомое мужественное лицо, любые эмоции соперничества сходили на нет. Девушке хотелось исступлённо биться в полную силу, осознать все границы своих способностей, но она совершенно не понимала, как заставить себя сделать это.

«Что, если бы на месте Ареса был кто-то другой?» – Либерти в очередной раз взмахнула шпагой, и тут в её глаза впечаталось иное лицо: холодное, отчуждённое. То самое, от которого злость разливалась по всему телу. То самое, которое так хотелось уничтожить раз и навсегда.

Задыхаясь, девушка ринулась на предводителя, уже не отдавая себе отчёт в том, кто именно стоял перед ней. Она видела только пустые серые глаза, которые раздражали воображение и терзали своим призраком каждую клетку её тела. Либерти атаковала их снова и снова, пытаясь покромсать изображение в собственных мыслях на куски, всадить наконечник шпаги в самую глубину стальных глаз, чтобы только стереть их из своих воспоминаний и из истории Илитиона. Оппонент, кем бы он ни был, пытался применить несколько контратак, но девушка, казалось, даже не замечала этого, остервенело ударяя сталью по воздуху и всё же попадая в цель. Противник отступил к дымоходу и замер на месте: пути отступления для него были отрезаны. Постепенно осознавая свою победу сквозь пелену одержимости, Либерти занесла шпагу высоко над головой. В этот момент неживые серые глаза превратились в зелёные, глядевшие на неё с изумлением и восхищением.

– Невероятно, – выдохнул предводитель, опуская своё оружие в жесте подчинения. Вполне довольная этим действием, девушка победоносно взмахнула шпагой перед лицом Ареса:

– Сдавайся, мятежник!

Он вдруг прижал свободную руку к груди, стискивая в ладони ткань белой рубашки и медленно прислоняясь к дымоходу.

– Задела… нет, ничего… – слабо прошептал предводитель, откидывая голову назад. Либерти выронила шпагу и на дрожащих ногах кинулась к Аресу:

– Что?! Я не могла, нет…

Она протянула руку вперёд, чтобы накрыть ей рану – предводитель резко развернулся, взмахивая шпагой и толкая Либерти к дымоходу так, что наконечник оружия оказался на уровне её шеи.

– Я забыл упомянуть главное правило, – он задержался в позе нападения на несколько секунд, а потом сделал шаг назад, опуская шпагу. – Не позволяй врагу обмануть себя.

Предводитель отвёл руку от рубашки: на его груди не было даже следа ранения.

– Арес, ты… – Либерти изумлённо распахнула глаза. – Так нельзя, ты ужасно напугал меня!

Предводитель виновато улыбнулся:

– Это лучше, чем поддаться на уловку противника. Но ты действительно поразила меня, Либерти. У нас получилась достойная битва.

С видом человека, добившегося своей цели, Арес отбросил шпагу в сторону:

– А как ты атаковала меня снизу, это выглядело крайне эффектно!

– В танцах это называется уходом в партер, – заметила Либерти, откидывая за плечи растрепавшиеся пряди волос.

– Хорошо, что танцы стали частью твоей тактики, – предводитель усмехнулся с хитрым блеском в глазах. – Это действительно было… неплохо.

– Неплохо?! – девушка подлетела к нему, возмущённо взмахивая руками. – Просто неплохо, ты это серьёзно?

Она с наигранной обидой вцепилась в ткань его распахнутого воротника. Арес засмеялся, пытаясь отбиться от внезапного нападения и словно нарочно промахиваясь.

– Так-так.

Новый голос на крыше заставил Либерти поспешно отпрянуть от предводителя. На неё тут же уставились пристальные глаза Тео:

– Едва знаешь его, значит… – довольно протянул он, окидывая взглядом обоих. Чувствуя нарастающую без особой причины неловкость, девушка подошла к Айви:

– Ты пришёл за мной?

– Нам пора выдвигаться, – кивнул Тео. – Я бы ни за что вас не прервал, но мне очень хочется провернуть всё во время пересменки на фабрике.

– Разве мы успеем это сделать? – она могла без особого труда догадаться о краткости перерыва.

– Признаюсь, задача не из лёгких: надо за крошечный промежуток времени обчистить их хранилища. Но и я теперь не один, – Тео галантно взял Либерти под руку. – Поэтому позвольте украсть на часок-другой Вашу даму, о благородный предводитель Буревестников!

– Постой, – Арес сделал шаг вперёд, словно вспомнив о чём-то важном. Айви нетерпеливо всплеснул руками:

– Вот собственник! Да верну я её, верну!

– Тео, я не собираюсь потакать твоим шуткам, – предводитель бросил на него строгий взгляд. – Ты принёс то, что я просил?

Юноша хлопнул себя по поясу, демонстрируя висевшую там шпагу:

– Вот вам ваша игрушка. Забирай, Либерти!

– Она не для тебя? – удивилась девушка. Айви с видом оскорблённого человека сорвал с пояса перевязь вместе с оружием:

– Да нет конечно! Я с ней и обращаться-то не умею… огонь мне больше по душе, и чёрт бы побрал политику Гресла-старшего!

– Эта шпага теперь твоя, – Арес уверенно кивнул Либерти. – Не переживай, она не со свалки Тео – принадлежала лично мне.

– Но… разве я готова? – девушка неуверенным движением закрепила на поясе кожаную перевязь, и ножны со шпагой несколько раз ударились о её ногу. Оружие ощущалось непривычной, но всё же несильной тяжестью на теле.

– Ты вынуждаешь похвалить тебя, – улыбнулся предводитель. – Но ходить по Илитиону без оружия сейчас не стоит. Эта шпага поможет тебе защититься.

Либерти положила руку на ножны: ей казалось, что Арес передал ей не оружие, а заветный талисман.

Оставив предводителя на заброшенной крыше, Тео и Либерти направились в сторону провинции, привыкая к небольшой высоте зданий и узким переулкам, на которые постепенно сменялись широкие проспекты внизу.

– Мы идём в южную часть Зоннебурга, – сообщил Тео, перебравшись через очередной карниз. – Скоро появятся знакомые мне места!

– Так ты тоже не из столицы? – Либерти была рада тому, что они с Айви совпали и здесь. – Но только я жила на севере.

– Поэтому мы никогда не встречались раньше, – усмехнулся юноша, дёргая головою и отбрасывая отросшие тёмные пряди назад. – А было бы весело увидеть тебя на каком-нибудь празднике!

– Я выступала у нас, на Центральной. Боюсь, тебе бы не понравилось.

Трёхэтажные домики стали прижиматься друг к другу почти вплотную, и Буревестникам приходилось лавировать вверх-вниз по остроугольным крышам. Тео соскользнул по черепице, дожидаясь Либерти, и продолжил беседу:

– Да, я правда не фанат праздников. Ровно как и ты, иначе бы тебя здесь не было. Но, думаю, на Центральной площади всё более прилично, чем у нас. Торжества в моём квартале обычно кончались потасовками.

– Типичный юг Зоннебурга, – девушка пожала плечами. – Я слышала, что до вас не доезжали даже столичные филантропы.

– Уж я бы их встретил, – Тео расплылся в дерзкой улыбке. – А вообще я рад, что у нас появился ещё один выходец из провинции. Эти две столичные штучки даже не поняли бы, о чём мы сейчас с тобой болтаем!

«Значит, и Арес, и Рей – уроженцы Гедонбурга», – прошлое каждого из новых товарищей интересовало Либерти всё больше. Тем обиднее было осознавать, что узнать ей удастся далеко не всё.

Река сузилась до тонкого, бледного полотна: ряды кирпичных домов наконец оборвались, уступая ей законное место. Либерти и Тео съехали вниз по водосточной трубе обветшалой серой постройки и оказались на берегу. Полуразрушенная дорога перетекала в монолитный мост, на котором располагалось массивное здание из камня палевого оттенка. Широкие окна, рассечённые решёткой на длинные прямоугольники, тянулись вверх вплоть до громоздких труб, которые завершали силуэт фабрики фейерверков. Состоявший из продолговатых арок мост, казалось, трещал по швам от тяжести.

Перед зданием замелькали люди: десятки фигур высыпали из дверей завода, сопровождаемые мелкими голубыми пятнами.

– Любимые служители закона, – протянул Тео, пытаясь рассмотреть гвардейцев. – Сегодня-то вы точно от нас не уйдёте.

– Главное, чтобы мы ушли от них, – заметила Либерти, машинально поправляя шпагу на поясе.

– Не трусь! – отмахнулся Айви. – У них сейчас перерыв, вся эта громадина пустует – нам уже ничто не помешает…

Они подошли к мосту: толпа рабочих и Гвардия остались на его противоположной стороне. Скрытые от чужих глаз благодаря размерам фабрики, Тео и Либерти в два счёта очутились у чугунных ворот, протиснулись между толстыми прутьями, а потом быстрым шагом направились к каменному зданию. Айви подскочил к высокой стене, прижимаясь к ней и прытко заглядывая за угол: гвардейцы уже были далеко. Он махнул девушке рукой, побуждая её следовать за ним по пятам, и подкрался к ближайшему окну. Оказавшись рядом с наглухо захлопнутой форточкой, Тео не растерялся: он начал шарить руками по потрескавшимся камням, пока один из них не поддался, с грохотом падая на мост. В стене показался стальной лом – Айви довольно кивнул, словно приветствуя инструмент, и выудил его наружу. Затем он с видом мастера прислонил лом к оконной раме, отжимая и приподнимая створку: форточка поддалась, и Тео толкнул её ещё сильнее, заставляя открыться настолько, чтобы облегчить Буревестникам проникновение.

– Добро пожаловать! – он пропустил Либерти вперёд со всей вежливостью, какая только могла отыскаться в человеке, который мгновение назад без особых усилий взломал окно. – Как видишь, я здесь далеко не в первый раз.

Девушка пролезла в форточку, оказываясь в огромном помещении с высоким потолком: опустевший цех был заставлен длинными столами, на которых покоились оставленные несобранными фейерверки. Там же стояли деревянные ящики с мортирами, куда надлежало убрать готовые снаряды. В центре зала сверкал под солнцем остановленный конвейер; с потолка, скрытого под множеством балок, свисал заржавевший подъёмный механизм. Лестницы грязно-коричневого цвета вели на узкий верхний этаж – оказавшись внутри цеха, Тео начал осторожно пробираться к ближайшей из них. Либерти копировала каждое его движение, делая тихие шаги по дощатому полу. Они стали медленно подниматься по лестнице: девушка чувствовала своего напарника почти интуитивно, вслед за ним оборачиваясь на любой посторонний звук и минуя прогнившие ступени согласно намеченной Айви траектории пути. Перебравшись на открытое пространство второго этажа, с которого открывался обзор на весь цех, Тео указал глазами на широкую дверь справа от лестницы. Им не нужно было обмениваться словами, чтобы понимать друг друга без особого труда – осознание этого одновременно поражало и восторгало Либерти.

За дверью обнаружилась небольшая каморка, выполнявшая роль заводского склада и доверху заставленная железными банками с порохом. Воодушевлённый Тео кинулся к ним, сгребая в охапку сразу несколько, а потом пряча одну за другой в свою любимую сумку.

– И много ты так унесёшь? – слегка скептически уточнила Либерти.

– Не очень, – с лёгкой досадой в голосе признался Айви. – Но что делать? Не могу же я тащить через крыши весь завод!

Он торопливо засунул за пазуху ещё одну банку, засучил рукава кожаной куртки и, потирая руки, окинул каморку оценивающим взглядом:

– Мне бы фейерверков, только как их…

Где-то внизу послышались голоса – Тео встрепенулся и начал метаться по комнате:

– Прячься, быстро!

Чужие шаги отдались глухими ударами по лестнице. Либерти кинулась в угол и утянула Айви за собой: они пролезли за деревянные ящики и пригнули головы. Дверь в комнату приоткрылась. Девушка запоздало заметила, что макушка Тео всё же выглядывала из-за низких досок – дёрнув его за рукав, Либерти вынудила юношу наклониться ещё сильнее, с нарастающим беспокойством осознавая, что чёрные пряди Айви не могли остаться незамеченными на фоне бледно-жёлтой стены.

В каморке показалось лицо ещё не пожилого, но и уже совсем не молодого мужчины. Поверх одежды, точно не походившей на форму Гвардии, он носил рабочую куртку тёмно-коричневого цвета. Либерти выдохнула, однако в сердце тут же закралась новая тревога: хотя этот человек не был одним из гвардейцев, страх перед ними мог заставить его поднять шум. Из-под чёрных волос с лёгкой проседью замелькали тёмные, тоскливые глаза – мужчина начал оглядывать комнату. Девушка затаила дыхание. Взгляд рабочего задержался на том месте, где они прятались, однако тут же проследовал дальше, плавно скользя по стенам и ящикам.

– Здесь никого нет! – хриплым голосом крикнул он, поворачивая голову в коридор. Снаружи откликнулось несколько человек, но мужчина уже сделал шаг назад, захлопывая дверь в комнату и пресекая дальнейшие сомнения. Оставшись наедине с Тео, Либерти изнеможенно прислонила голову к стене. Рабочий точно увидел шевелюру Айви, и его промедление показалось девушке ужасно странным.

– Он позовёт Гвардию, – прошептала она. Тео окинул каморку беглым, слегка отрешённым взглядом.

– Нет… – протянул он наконец непривычным для Либерти тоном. – Нет, не позовёт.

Айви выскользнул из укрытия, встряхивая головой и вытирая пот со лба.

– Душно, как в аду, – в его голосе вновь зазвучала беспечность. – Расслабься, он же нас не заметил!

Девушка продолжала сомневаться в этом, однако повлиять на события уже было невозможно. Они постояли в комнате ещё несколько минут, не делая резких движений и прислушиваясь к тишине снаружи. Казалось, фабрика снова опустела: Тео прислонил ухо к двери, а потом, словно не давая себе время передумать, распахнул её настежь. На этаже никого не было.

Айви подался назад, сжимая руку Либерти, а затем потащил её прочь из каморки, пробираясь вниз по лестнице и как будто прощупывая ступени под ногами. Шаги тихим постукиванием разносились по пустому цеху. Несмотря на волнение, девушка чувствовала прилив авантюризма, который передавался ей через крепкую хватку ладони Тео. Спрыгнув на дощатый пол, юноша метнул быстрый взгляд на огромные часы, свисавшие со стены на противоположной стороне цеха:

– По моим подсчётам, времени убраться отсюда незамеченными у нас полно!

В этот момент откуда-то сверху начали доноситься торжественные звуки рабочего марша. Через пару секунд широкие двери с грохотом распахнулись. Тео чертыхнулся и потащил Либерти прочь из центра зала: в цех уже сыпались толпы рабочих. Сделав ещё несколько быстрых шагов, Айви кинулся в удачно оказавшийся на пути проём, скрываясь в нише между стенами и утягивая девушку следом.

– Полно времени, значит?! – прошипела та, кидая на Тео испепеляющий взгляд. Он развёл руки в стороны:

– А я не говорил, что хорош в подсчётах!

«Да как с ним вообще можно о чём-то спорить?» – подумала Либерти, в отчаянии цепляясь за волосы. Двери на другом конце цеха открылись вслед за своими близнецами, и тишину наполнили голоса нового потока людей, которых сопровождала вездесущая Гвардия. Любые пути бегства были отрезаны. В воздухе стала чувствоваться невыносимая жара.

Либерти огляделась: на полу стояло несколько ящиков, доверху набитых готовыми фейерверками. Их освещали последние лучи солнца, которое проникало внутрь через вытянутое окно. Тео тут же оживился:

– А нам сегодня несказанно везёт!

– Ты это серьёзно? – девушка осторожно выглянула из-за стены. Неподалёку от ниши располагался один из рабочих столов, и семеро человек уже согнулись над ним в удручённых позах: гвардеец около них мерил цех шагами. – Как мы теперь выберемся отсюда?

– Что-нибудь придумаем, – отмахнулся Айви. Его уже интересовало совершенно другое: глаза, налитые бешеным азартом, вцепились в изгибы пиротехнических снарядов.

– Я знаю одно: не уйду отсюда без этих фейерверков! – зашептал он, пробираясь ближе к ящикам. – Мои самодельные – совсем не то. Мне нужен этот размах!

Айви с видом ценителя провёл ладонью по салютной батарее, а потом подбежал к окну, открывая форточку. Постепенно привыкая к сумбурности идей Тео, Либерти последовала за ним. Взглянув сквозь стекло, она увидела внизу обитые дорогой кожей сиденья, по которым блуждали тёмно-оранжевые пятна заката: прямо под окном был припаркован роскошный кабриолет с изящными круглыми фарами.

– Наверняка директора, – тихо присвистнул Айви. – Давай, помоги мне!

Он подтолкнул один из ящиков к форточке – Либерти осторожно приподняла его с другой стороны, и Тео без труда вытолкнул фейерверки на заднее сиденье машины. До конца не осознавая, зачем именно они это делают, девушка принялась подтаскивать деревянные коробки к окну, помогая Айви переправить их наружу. Не давая себе и секунды отдышаться, они уложили в автомобиль все спрятанные в нише салюты – размеренные постукивания со стороны цеха побуждали работать только быстрее. Наконец, довольный Тео перегнулся через оконную раму, вываливая из сумки банки с порохом и тем самым завершая образ трофеев, расположившихся на заднем сиденье машины директора фабрики. Одна из жестяных банок столкнулась с чёрным, лакированным багажником: последовал глухой звук удара. Либерти проследила за тем, как сосуд для пороха медленно покатился по мосту и был остановлен подоспевшим на шум гвардейцем. Рядом с ним стоял пожилой мужчина, облачённый в дорогой синий костюм: чуть выше седеющих, тёмных усов метались из стороны в сторону озадаченные зелёные глаза – они достигли силуэта Тео в окне и замерли.

– Господин директор! – завопил гвардеец, сначала кидаясь ближе к Праздному и только потом к автомобилю. Не дожидаясь того, что могло случиться дальше, Айви перелетел через оконную раму, лихо залезая на пассажирское сиденье. Шокированной Либерти не оставалось ничего, кроме как прыгнуть в кабриолет следом и почти с ужасом обнаружить, что она оказалась в водительском кресле.

– Тео, что мы делаем? – с паникой в голосе прошептала девушка. Айви начал шарить руками под своим сиденьем:

– Где-то здесь должна быть заводная рукоятка… ага! – он выудил изогнутый металлический прут, а затем в два счёта выпрыгнул из машины.

– Ты куда?! – ещё сильнее запаниковала Либерти. Оказавшись перед автомобилем, Тео склонился над лобовым стеклом.

– А ты её вручную толкать до штаба собралась? Сейчас, только найти бы паз с первого раза… – пробормотал он, протягивая руки к капоту. Девушка нервно вздохнула и оставила тщетные попытки понять его действия. Айви улыбнулся и резко провернул искривлённый прут, делая несколько круговых движений: мотор тут же взревел. Он заглушил даже крики гвардейцев, которые приближались к кабриолету вслед за владельцем – возмущённый директор грозно шагал в их сторону, однако всё же не позволял себе перейти на бег.

– Умеешь водить? – уточнил вдруг Тео, запрыгивая обратно в салон и оценивая расстояние до преследователей.

– Нет! – в отчаянии вскричала Либерти, глядя на напарника широко распахнутыми глазами.

– Я тоже, – он ободряюще похлопал её по плечу. – Но я в тебя верю!

В зеркале заднего вида отразились наконечники шпаг. Девушка стиснула в руках руль и со всей силы зажала педаль газа.

Автомобиль сорвался с места, проносясь вдоль тёмной глади реки в сторону кованых ворот и на полной скорости вышибая их из петель. Грохот и отдалённые возгласы заглушил радостный вопль Тео: он вцепился ногтями в кожу сиденья, самозабвенно ругаясь и тут же осыпая Либерти словами одобрения:

– Так их, так! Гони в сторону столицы!

Они промчались по мосту, свернули на узкую улицу и понеслись вдоль провинциальных построек, заполняя каждый поворот рёвом мотора и громкими восклицаниями. Айви стал размахивать руками, указывая Либерти дорогу и просто бурно жестикулируя: высокая скорость пробудила в нём ещё большую активность. Закат нёсся за ними по пятам, обводя контуром городские крыши и бросая в салон янтарные лучи. Лицо Тео словно озарилось россыпью маленьких жёлтых фейерверков. Либерти было хорошо рядом с ним, сумасшедшим и весёлым, ощущавшим всё, что чувствовала она сама. В компании Теодора Айви девушка всецело была собой, не пытаясь держать лицо или казаться кем-то другим – он, представлявший из себя ходячий хаос, дарил ей неожиданную атмосферу уюта. Они летели по улицам всё быстрее: перед глазами Либерти мелькали обрывки низких домов и лица случайных прохожих, которые в испуге отпрыгивали прочь от дороги. Окончательно поддаваясь ощущению свободы, она с воодушевлённым выражением повернулась к Тео:

– Это безумие! Безумие, но мне так это нравится! – закричала девушка, пытаясь перебить громкие звуки двигателя. Айви ухмыльнулся:

– А то! – он вдруг вытаращил глаза и вцепился в огромный руль, заставляя кабриолет сделать резкий поворот влево и избежать столкновения с фонарным столбом. – Чёрт возьми, смотри хотя бы иногда на дорогу! Угробишь же!

Либерти рассмеялась ещё громче, увеличивая скорость и заставляя Тео завопить от удивления и восторга. Автомобиль пересёк глубокую лужу на дороге, и капли воды остались на лобовом стекле сотнями крошечных звёзд. Они проехали по широкому перекрёстку: мимо проплыло озадаченное лицо гвардейца, дежурившего там с целью контроля редкого в Зоннебурге потока машин. Айви не смог удержаться и, высунув голову наружу, прокричал на всю улицу:

– С дороги, голубой воротник – Буревестники вернулись!

Либерти в очередной раз вжала острый нос сапога в педаль газа: очертания реки, видневшейся за узкими домами, становились всё грандиознее. Автомобиль приближался к столице – в тот момент, когда до Гедонбурга по уверениям Тео оставалась всего пара кварталов, с боковой улицы вылетела ещё одна машина. В ней сидело несколько представителей Гвардии: взмахивая руками в попытках заставить кабриолет остановиться, они вклинились в движение вслед за ним и помчались за Буревестниками по пятам.

– Раздражают, – заметил Айви, повернув голову назад и разглядывая низкий автомобиль Гвардии. – Ты ведь не против?

Он перегнулся через своё сиденье и вытащил из ближайшего ящика небольшую петарду. Понимая, что кабриолет уже разогнался до предельной скорости, Либерти кивнула напарнику с запальчивой усмешкой:

– Кажется, мы не хотим видеть их на нашем сегодняшнем празднике.

Справа показалось массивное здание с потрескавшимися стенами: на измученном фасаде висел белый плакат, на котором ярко-красными буквами было выведено: «Да здравствует президент Гресл!». Вместительные банки с краской стояли тут же, под окнами дома – Либерти слегка повернула руль, чтобы миновать их. Мельком взглянув на Тео, она поняла: им овладела очередная идея. Айви распахнул бардачок перед своим сиденьем и начал рьяно рыться в нём:

– Давай же, у тебя должна быть… есть! – воскликнул он, доставая на свет зажигалку с серебряным корпусом. Подогнув под себя колени, Тео полностью повернулся назад и сжал в руке петарду: последовал щелчок и стремительное движение руки. Сбросив с лица чёрные пряди, он заворожённо проследил за тем, как серый цилиндр с догорающим фитилём приземлился в нескольких шагах от банки с краской.

Яркая вспышка золотого и последовавший за ней океан густой алой жидкости мелькнули в зеркале заднего вида. Краска разлетелась по улице, растворяя в себе свежий лозунг на плакате и заливая лобовое стекло машины гвардейцев: потеряв обзор, они устремились прямо в стену соседнего дома, вдребезги разбили капот и на этом закончили преследование. Тео издал победный клич и плюхнулся обратно в кожаное кресло:

– Вот это шоу!

Либерти не могла с этим не согласиться. Они уже ехали по длинному мосту с изогнутыми перилами, украшенными линиями жёлтых фонариков – их свет отражался в водах Невера вслед за закатом, танцуя перед глазами. Вскоре кирпич и дерево провинции сменились на столичный камень: кабриолет оказался в самом отдалённом уголке Гедонбурга.

– Нельзя тащить эту махину к штабу, такое заметят сразу, – Тео задумался, постукивая пальцами по сиденью. – А, знаю, сверни около следующего дома направо!

В очередной раз доверившись напарнику, Либерти направила автомобиль в узкий переулок. Подождав, когда они минуют несколько зданий, Айви махнул рукой, побуждая девушку остановиться: кабриолет оказался перед пепельно-коричневыми воротами гаража. Буревестники откинулись на сиденья, переводя дух и довольно улыбаясь.

– Тут наша локация, – объяснил Тео, выпрыгивая наружу и распахивая тяжёлые двери. – Владельцы или отошли на покой, или попросту забыли про это место. А нам оно как нельзя на руку!

– Тогда оставим здесь машину и большинство фейерверков, – девушка свернула в тёмное помещение и заглушила мотор.

– Ясное дело! – Тео по-хозяйски стукнул по капоту ладонью.

Выйдя из гаража, они задержались у ворот, любуясь сверкавшими в полутемноте очертаниями роскошного автомобиля.

– Быстрая железяка и ценный груз! – Айви похлопал Либерти по плечу и надёжно прикрыл двери гаража.

Они шли по темневшим с каждой минутой улицам столицы: тонкая полоса заката практически исчезла с полотна неба. Тео был в ужасно приподнятом настроении. Он прыгал по булыжникам проспектов, цеплялся руками за редкие фонари и тихо напевал незнакомую Либерти песню.

– Разве мы не должны вернуться в штаб по крышам? – уточнила девушка, осторожно оглядываясь по сторонам. Айви беспечно рассмеялся:

– Ты время видела? Все, кому мы хоть как-то мешаем, сейчас торчат где-нибудь в Амфитеатре. Давай лучше насладимся прогулкой – повод-то есть, мы с тобой крайне успешно выбрались в родной Зоннебург!

– Почему вы так редко бывали в провинции? – вопрос пришёл Либерти в голову внезапно. – Я увидела Буревестников только спустя год!

Тео махнул рукой:

– А ты пойми этого Ареса… то он твердит, что в столице мы быстрее добьёмся успеха, то говорит, что просто хочет нас уберечь.

На последних словах Айви слегка поёжился ­– Либерти поняла, что его самого с провинцией связывало нечто личное, о чём он при всей своей открытости не решался говорить вслух.

– Но в итоге вы всё же отправились туда.

Тео кивнул:

– Как ты поняла, мы попали в дурацкий тупик – Зоннебург был единственной надеждой… но теперь, – он бодро повысил голос. – Теперь Ареса уже ничто не удержит на месте!

Упомянув предводителя, Айви бросил на Либерти один из тех взглядов, которые она часто получала от него за прошедший день, если только разговор касался Ареса. Однако на этот раз тёмные глаза светились спокойной серьёзностью: девушке начало казаться, что Тео подмечал факты, которые ускользали от неё самой.

– А здорово мы украсили тот плакат! – неожиданно воскликнул Айви спустя несколько мгновений молчания – он, похоже, просто не выносил тишину. – И правильно. Ха, эта провинциальная привычка скрывать разруху под яркой мишурой!

– Готова поспорить, что Греслу бы понравилось наше творчество, – с ухмылкой прошептала Либерти. – Без его имени тому плакату лучше. Без него вообще лучше всему Илитиону.

– Ты расправишься с ним, – заявил вдруг Тео совершенно искренне. – Расправишься, вот увидишь!

Он закинул руку ей на плечо в доверительном жесте: девушка повторила его движение. Они продолжили путь, крепко вцепившись друг в друга и тем самым словно обещая держаться вместе всегда.

– И всё-таки мы должны провернуть такую вылазку ещё раз, – заметила Либерти. На её поясе плавно покачивалась шпага, которая так и не пригодилась Буревестникам на протяжении всего приключения. Айви прыснул в ответ:

– Неугомонная! Да тебе ещё успеют надоесть все эти революционные штучки!

Либерти умиротворённо подняла глаза к небу, где окрасились в глубокий сапфировый цвет редкие облака:

– Никогда.

Они шли в сторону штаба по пригороду столицы. Однако, если бы Буревестники решили направиться вглубь Гедонбурга, оказавшись в самом его центре, где-то в районе Амфитеатра Желаний, то не смогли бы скрыться от пристального взгляда серых глаз. Президент Гресл стоял у окна своей резиденции – белоснежного особняка полукруглой формы, спрятанного за высоким чёрным забором, решётка которого скалилась прямо на расположившийся на другом берегу реки Амфитеатр. Он был бледнее обычного: тонкая рука сжимала распечатанный конверт.

Послышался мягкий стук в дверь.

– Войди, Джульет, – отозвался Скай Гресл, не отрывая глаз от спокойной глади Невера. В кабинете раздались размеренные шаги капитана Гвардии:

– От кого письмо?

– От мистера Томаса Флембелла. Он интересуется, как я поступлю с мятежниками после событий вчерашнего вечера, – президент слегка нахмурился. – Должно быть, один из частых гостей Амфитеатра.

Джульет подошла ближе к ряду широких окон.

– Мистер Флембелл… был близким другом твоего отца, – она бросила на Гресла внимательный взгляд. – Он часто приходил в резиденцию, пока мы детьми играли на заднем дворе. Ты этого совсем не помнишь?

Президент отрешённо покачал головой:

– Нет.

«В какой момент он потерял ощущение жизни окончательно?» – подумала Джульет, вглядываясь в почти незнакомые черты человека, которого она знала с раннего детства. В обязанности капитана Гвардии входила забота о состоянии президента – однако средств для того, чтобы помочь Скаю Греслу, не было даже у лучшего солдата Илитиона.

Худые пальцы стиснули письмо сильнее:

– Ситуация с Либерти Роуз начинает действовать мне на нервы. Пора принять меры.

Глава 11

Арес держал в руках свежий номер газеты:

– Президент Гресл хочет сделать официальное заявление, касающееся Буревестников.

Либерти подняла заинтересованный взгляд на предводителя.

– Об этом пишут на второй странице, – усмехнулся тот. – Первая полоса кричит о том, что вчера в Зоннебурге произошло дерзкое ограбление, за которым последовала погоня.

Тео довольно потянулся на стуле, подставляя лицо утренним лучам солнца, которые плавно блуждали по кухне:

– Интересно, что сейчас делают с типографией, напечатавшей это!

– Они действительно впервые за долгое время написали правду. Вчера вы совершили нечто безрассудное – но эффектное, – Арес взглянул на Либерти. – Я даже не могу отрицать, что это сработало.

Тео повертел головой, поворачиваясь от предводителя к бывшей танцовщице:

– Ну конечно, меня бы кто похвалил!

– Тео, да это ты поставил на уши весь Зоннебург! – воскликнула Либерти, хлопая его по плечу. – Всё произошло благодаря тебе, и ты сам прекрасно это знаешь.

Девушка сидела подле него – теперь это было её постоянное место. После событий вчерашнего дня два уроженца провинции сблизились окончательно и бесповоротно.

– Итак, как вы все уже успели понять, – Арес торжественно склонился над столом. – Сегодня мы прервём речь президента.

Либерти изумлённо распахнула глаза; она не ожидала того, что сможет столкнуться с Греслом лицом к лицу так скоро.

– Да ладно! Неужели я всё-таки увижу нашего уважаемого президента вблизи? – Тео с заинтересованным видом заёрзал на стуле.

– Не на что там смотреть, – с сухой усмешкой протянула Либерти.

– Он собирается выступить перед Домом Правительства, – Арес сложил газету вдвое. – Рей, как думаешь, сколько там будет гвардейцев?

– Учитывая все обстоятельства, – девушка даже не пыталась препятствовать новому рискованному плану. – Немного. Они захотят показать, что бояться нечего. Капитан Эветт не любит стягивать в столицу крупные войска – людей это тревожит.

– Какие глубокие познания! – Тео устремил на Рей любопытные глаза.

– В отличие от тебя я стараюсь пристально наблюдать за теми, с кем веду борьбу, – спокойно заметила девушка. Теперь, когда недопонимание между ней и Либерти постепенно уходило в прошлое, последнюю вновь восхитила невозмутимая трезвость рассудка революционерки.

– Но что, если это ловушка? – когда дело касалось Гресла, бывшей танцовщице тоже было, что сказать.

– А смысл им этим заниматься? – лениво уточнил Тео.

– Потому что мы говорим о Скае Гресле, – Либерти почувствовала нараставшее в груди напряжение. – Он не упустит возможности поймать нас на наживку!

– Брось, у него было столько возможностей сделать это! – отмахнулся Айви. – Мы ведь не первый месяц маячим перед носом у Гвардии – могли бы арестовать всех троих…

– Но не четверых, – по Либерти быстро скользнули зелёные глаза. – Ставки повысились с момента нашего появления в Амфитеатре. Кажется, теперь мы представляем для президента особый интерес.

– И он точно воспользуется шансом поймать нас в удобном для себя месте! – девушка не могла скрыть раздражение, которое пронзало её при каждом упоминании личности президента.

– Звучит правдоподобно, – кивнула на её слова Рей, тут же отворачиваясь в сторону.

– Да ни черта! – воскликнул Айви. – Либерти, ты же совсем не такая, как эти два параноика! Зачем надумывать зря?

– Потому что я видела его, Тео! Я говорила с ним, я знаю, на что он способен! Гресл угрожал мне – угрожал, когда я была всего лишь провинциальной артисткой, когда у меня не было никакой возможности бороться с ним! А теперь, когда вместе мы представляем для него реальную помеху… – она запнулась, переводя дух. – Он не остановится ни перед чем.

– А ты неплохо узнала Гресла! Сколько вы с ним говорили – пять минут? Десять? – усмехнулся Айви. – Почему тогда с Аресом так не работает?

Он еле увернулся от полетевшего в него полотенца.

– Никаких разборок на кухне! – предводитель взглянул на Либерти с лёгким укором. Его, казалось, совсем не волновали шутки Тео. – Лучше приберегите силы для дела. К слову, речь президента назначена на час дня – мы же появимся там чуть позже, чтобы окончательно усыпить бдительность Гвардии.

– Давай проговорим ещё раз: в чём именно состоит наша задача? – Рей сосредоточенно скрестила руки на груди.

– Обратить на себя внимание. Не дать президенту Греслу запугать нас угрозами. Показать людям, что мы всегда опережаем события, – Арес вновь взглянул на Либерти. – И готовы сразиться за свои интересы, если это понадобится. Даже если нас подстерегает ловушка, мы сможем встретить её с достоинством.

В окно ворвался свежий ветер; вместе с потоками воздуха Либерти вдохнула лёгкое волнение. «Сразиться за свои интересы» – осознание того, насколько близко от осуществления своего плана она вдруг оказалась, заставило волны нервного предвкушения пробежаться по телу девушки. Ей отчего-то начало казаться, что все случившиеся с ней события были лишь подготовкой – подготовкой к тому, что должно было произойти уже совсем скоро.

Позже, когда до отправления к Дому Правительства оставались считанные минуты, Либерти заперлась в ванной, стискивая ладонями белый кафель раковины и неотрывно глядя на собственное отражение в овальном зеркале. Была ли она действительно готова к тому, что собиралась сделать? Тогда, в бальном зале Амфитеатра, с роем острых эмоций в голове, всё было куда легче – теперь же девушке приходилось переступать через позицию Ареса и саму себя. Слова предводителя остепенили Либерти, и теперь роковое решение давалось ей тяжело, что действовало на нервы ещё сильнее.

«Я и он – один на один, на глазах у толпы… у меня есть шпага и нужные приёмы. Неужели после всего этого я не смогу убить Гресла?»

Изображение в зеркале поплыло перед глазами, уступая место воспоминанию: рука командира отряда в последний раз дрогнула и выпустила шпагу, позволяя ей покатиться по мостовой перед Амфитеатром Желаний. Либерти в изнеможении вцепилась в волосы.

«Нет! Это… другое, это Гресл! И ради этого… один раз – и больше никогда. Один раз – и вся страна вздохнёт спокойно. Тогда, у Амфитеатра я защищала Тео. Теперь буду защищать весь Илитион. Арес никогда не возьмёт на себя жалкую жизнь Гресла – нет, он слишком благородный! Поэтому это сделаю я – мне-то уже поздно думать о благородстве. Битве быть – я не знаю, какой будет её исход, но битве точно быть! В конце концов, я должна завершить начатое – ведь это всё, о чём я думала, с того момента, как попала в Амфитеатр».

Она вспомнила о своей труппе: после своеобразного спасения Эмила ценой собственного места девушка старалась не размышлять о той жизни, которую навсегда оставила в Зоннебурге. Однако теперь Либерти задумалась о том, что слышали о ней за прошедшие дни бывшие товарищи и чета Стиллов.

– Сегодня они услышат ещё более важные новости, – прошептала она зеркалу, выдыхая весь кислород и сдержанно улыбаясь. – Надеюсь, кто-нибудь объяснит Эмилу, ради чего всё это делается.

Вернувшись на кухню, Либерти выбралась на крышу вслед за Тео. Рей и Арес уже стояли в центре купола, обратив сосредоточенные взгляды в сторону столицы.

– Нужно решить, как мы сегодня привлечём внимание людей, – произнёс предводитель, обращаясь к каждому из присутствовавших.

– Да уж, – подхватил Айви. – После всего, что мы натворили, градус эффектности понижать нельзя!

– Но фейерверки на свету вряд ли будут полезны, – Арес вытянул вперёд правую руку, усмиряя пыл друга.

– Согласен, – признал Тео. – Однако…

– Мне уже не нравится твой тон, – отозвалась Рей. Айви подмигнул Либерти и продолжил как ни в чём не бывало:

– Однако после нашей поездки у меня созрела неплохая идея. Встретимся на крыше Дома Правительства!

Он устремился в сторону Гедонбурга раньше, чем кто-то успел остановить его.

Дом Правительства находился в центре столицы. Это оказалось то самое здание, похожее на плитку шоколада, которое Либерти заметила, впервые проезжая по улицам города несколько дней назад. Буревестники затаились на крыше соседнего дома, наблюдая за тем, как перед широкой белоснежной лестницей, ведущей прямо к мраморному фасаду и дверям здания, выстраивалась толпа Праздных. На нижней ступени была установлена тёмная трибуна с микрофоном внушительных размеров; на верхней дежурили два гвардейца.

– Настолько мало? – Арес удивлённо повернулся к Рей. Та пожала плечами:

– Признаюсь, они слишком нас недооценивают.

Чувство ожидания чего-то грандиозного накрыло Либерти с головой: затаив дыхание, она вглядывалась в пустые ступени и каждую секунду была готова обнажить шпагу. Нетерпение смешалось с осознанием того, насколько легко ей было исполнить задуманное. Девушке хотелось быть там, на виду у зрителей, в центре всех событий – однако оставалось только ждать сигнала Ареса.

Предводитель смотрел вниз, не предпринимая никаких действий. Со стороны Дома Правительства начали доноситься протяжные звуки труб: на лестнице появился Скай Гресл. Голова Либерти начала кружиться от дикого предвкушения и какой-то болезненной радости. Президент был облачён в длинное чёрное пальто со множеством золотых пуговиц. Излюбленный костюм Гресла строго выглядывал из-под плотной ткани; виднелась и серебряная рукоять шпаги. Президента сопровождала Джульет Эветт, одетая в свою обыденную форму тёмных оттенков. Кивок капитана Гвардии заставил двух солдат подойти ближе; они торжественно пропустили президента к трибуне и выстроились на верхней ступени клином, который венчала сама Джульет. Скай Гресл подошёл к микрофону – гул толпы мгновенно стих. Склонившись над трибуной, президент молчал ещё с минуту, а потом резко вскинул голову вверх:

– Добро пожаловать.

Его голос прозвучал абсолютно спокойно, но достаточно громко, чтобы все взгляды в толпе разом устремились к трибуне.

– Я вижу здесь тех, кому могу полностью доверять, – продолжал Гресл. Либерти усмехнулась на эти слова, вспоминая то, как отзывался президент о своих гостях в Амфитеатре Желаний. – И тех, кому небезразлична судьба республики Илитион. Праздники – наша главная ценность; они всегда были и будут предметом гордости для каждого, кто считает себя гражданином страны солнца и торжеств. Однако, к моему большому сожалению, сегодня мы собрались совсем не ради празднования…

Девушке показалось, что он произнёс последнюю фразу с некоторым довольством.

– …В последнее время жители Республики – некоторые жители – стали ставить под вопрос процветающую систему праздников. Они именуют себя Буревестниками.

– Мы именуем себя так уже год, – Рей вскинула вверх брови. – Вам не кажется, что он поздно спохватился?

– Я считаю, что их имя вполне оправдывает себя, – Гресл слегка повысил голос. – Единственное, что они несут Илитиону, – это разрушения. И даже в условиях свободного государства…

Либерти несказанно рассмешили эти слова.

– …я не могу закрыть глаза на подобную угрозу для вверенного мне народа. Буревестники – опасные, безжалостные мятежники, которые не остановятся ни перед чем ради достижения собственных гнусных целей. Поэтому я официально заявляю: все гвардейские части бросят свои силы на поиски преступников, а о наказании позаботится лично капитан Эветт. Я же призываю всех, кто дорожит своим спокойствием, проявлять бдительность и сотрудничать с Гвардией. Если вы встретитесь с Буревестниками: не слушайте их речи, сообщите солдатам… ваши действия сегодня обеспечат нам праздники навечно.

Либерти наблюдала за фигурой президента с высоты столичного здания. Чем дольше тянулась его речь, тем сильнее ей хотелось метнуться вниз, чтобы своим появлением раз и навсегда стереть с лица Ская Гресла холодное спокойствие. Она подняла глаза выше и заметила на крыше Дома Правительства растрёпанную тёмную шевелюру: Тео помахал ей рукой, подтягивая к карнизу керамический кувшин, привязанный к толстой верёвке – Либерти смутно вспомнились приготовления к самым пышным праздникам в Зоннебурге, где использовались похожие сосуды. Арес твёрдо кивнул другу – второй акт представления Буревестников должен был начаться с минуты на минуту. Ничего не подозревавший президент устремил уверенные глаза в толпу. Его убеждённость в собственной неприкосновенности выводила Либерти из себя: на расстоянии силуэт Гресла смотрелся маленьким, почти ничтожным. Казалось, заставить его ощутить чувство страха было более чем легко. Девушка вспомнила, как шокировано он смотрел на неё после неудавшегося покушения – её начало трясти от желания запечатлеть в памяти то, как быстро пойдёт трещинами равнодушная маска президента, когда он столкнётся с нею теперь. «Я сильнее, чем тогда – намного сильнее! Он не выдержит, он всего лишь жалкий трус, привыкший скрываться за высокими стенами своих владений или в зале Амфитеатра… вся толпа Праздных будет свидетелем унижения их любимого президента Гресла – мы уничтожим его, я уничтожу, я собственноручно разрушу его жизнь!»

– Как правитель Республики, я обещаю сделать всё, чтобы…

С крыши Дома Правительства слетел огромный кувшин. Повиснув на верёвке и раскачиваясь на уровне первого этажа здания, он стремительно перевернулся, выплёскивая потоки золотой краски на фасад, лестницу и всё, что попадалось на пути. На пути оказалась и трибуна: Джульет Эветт кинулась вперёд, увлекая президента в сторону и препятствуя осуществлению задумки неугомонного Тео. Несколько золотых пятен остались на плечах капитана, стекая вниз по длинному плащу; костюм Гресла не пострадал. Краска испачкала трибуну и растеклась по белым ступеням лестницы, вызывая испуганные вздохи в толпе наблюдателей. Арес взмахнул рукой: все трое кинулись к Дому Правительства.

Оказавшись на краю соседней крыши, они ловко перебрались на фасад и начали спускаться к подножию здания. Спрыгнув на землю, Буревестники устремились к лестнице, оказываясь на виду у зрителей. Крики в толпе усилились; люди в страхе отпрянули назад. Заметив ужаснувшиеся лица Праздных, президент обернулся: подол пальто медленно качнулся вслед за движением его тела. Серые глаза распахнулись в надменно-удивлённом выражении; Либерти впилась в них взглядом, однако не смогла уловить ни капли позорного испуга.

Джульет Эветт шагнула вперёд, обнажая шпагу. Она медленно поднималась по лестнице, пока не оказалась с Буревестниками на одном уровне. С обеих сторон к ней подскочили два вооружённых солдата – теперь революционеры и гвардейцы стояли друг напротив друга. Президент Гресл продолжал наблюдать за происходящим с нижней ступени, равнодушно сложив руки на груди. Глаза капитана Гвардии налились яростью: Джульет первая кинулась в сторону предводителя Буревестников.

Арес поспешно отразил её атаку, меняя положение и поворачиваясь к Дому Правительства спиной. В воздух взметнулись две шпаги, заполняя пространство лестницы чёткими движениями стальных линий. Либерти не успела понаблюдать за действиями оппонентов: на неё уже наступал один из гвардейцев. Приняв замысловатую позу, он плавно подкрадывался к девушке со шпагой наперевес. Либерти поняла, что битва не обещала быть простой. Она вытащила оружие из ножен и невольно взглянула на рукоять, проверяя правильность своего захвата – ей отчего-то хотелось, чтобы всё выглядело именно так, как учил её Арес, и даже лучше. Хотелось показать публике идеальное представление. Слегка замешкавшись и укоряя в этом саму себя, Либерти повернула голову влево: Рей уже вступила в схватку со вторым гвардейцем. Различие в оружии не мешало ей вести с противником честную дуэль – девушка с невозмутимым выражением лица избегала уколов шпаги, отвечая выстрелами из арбалета. Либерти вернула всё внимание на своего оппонента: гвардеец был высокого роста, чуть старше её самой – крепкие руки держали оружие более чем уверенно. Ещё раз взглянув на точные, выверенные до мелочей движения Рей, девушка выдохнула и приняла боевую позу.

Гвардеец атаковал её первым; Либерти увернулась от его выпада и сделала ответный манёвр, посылая укол вниз. Солдат без труда перекрыл шпагу своей собственной, выталкивая оба острия наверх. Сражение продолжилось над головами противников, и рост гвардейца оставлял за ним огромное преимущество. Трудности подначивали Либерти ещё сильнее: она решила на корню изменить ход битвы. Отпрыгнув назад и разорвав контакт металла, девушка вновь направилась на оппонента: тот взмахнул шпагой, рассекая воздух горизонтальным движением и стараясь поразить её одним касанием наконечника. Либерти без особого труда метнулась вниз – оружие промелькнуло на безопасном расстоянии от её головы – а потом выросла в исходное положение и изогнула кисть в новом приёме, отправляя остриё шпаги в скрытую голубой тканью руку. Гвардеец поздно угадал её намерение, но всё же успел отразить выпад, выбрасывая вооружённую руку вперёд и словно пытаясь ударить Либерти наотмашь. Она резко наклонилась назад, поворачивая голову в сторону и избегая встречи с бешено просвистевшей в воздухе шпагой. В этот момент девушка вновь встретилась с бесстрастными серыми глазами.

Президент контролировал сражение взглядом, не двигаясь с места и никак не меняясь в лице – лишь изредка, когда оказавшийся в центре лестницы Арес делал слишком искусный финт, заставляя Джульет отступать и поспешно обороняться, светлые брови медленно, почти лениво ползли вверх, выражая обеспокоенность Гресла. Либерти отметила про себя, что только личность капитана Гвардии пробуждала в президенте подобия человеческих чувств; в голове совершенно не к месту промелькнул вопрос, напрашивавшийся сам собой, но прозвучавший совершенно нелепо, когда дело касалось неспособного к любым сильным эмоциям Гресла. Он продолжал наблюдать за тем, как Либерти уворачивалась от выпадов гвардейца, а она могла думать только о том, что хотела бы сражаться с ним, отражать атаки его оружия, иметь возможность ранить именно его…

Взгляды зрителей все как один были прикованы к лестнице. Казалось, такого успеха не имело ни одно шоу Амфитеатра – девушка подумала об этом, заметив впереди толпы знакомые чёрные кудри. Блейк Бигэтс во все глаза смотрел на развернувшуюся прямо перед ним битву, сложив руки в жесте переживания и чересчур ненатурально вздыхая.

«Неужели его расстроило то, что не он – устроитель этого спонтанного театра? – пронеслось в мыслях Либерти. – Как, успешный номер – и без участия директора Бигэтса? Кажется, его самолюбие не переживёт такого удара… но и мне есть, что показать!»

Она оторвала взгляд от Блейка, чтобы в последний раз скользнуть им по бледному лицу. Затем Либерти напряглась всем телом, стараясь слышать и улавливать только неоднородный звон металла; ритм был сложным и изменчивым, однако провинциальной артистке приходилось сталкиваться и с более трудными задачами. Позволив громоздкой музыке сражения забраться себе под кожу, она твёрдым движением вскинула шпагу вверх. Солдат, привыкший к частым атакам лишь со своей стороны, начал с новой силой делать хитрые манёвры, однако Либерти старалась вести битву так, как хотелось ей самой. Она не сражалась. Она танцевала: изощрённые движения телом, за которым неизменно следовали выпады девушки, сбивали гвардейца с толку. Пускай Либерти ещё не ранила его и даже не понимала до конца, сможет ли, но она держалась с противником наравне, не давая ему больше ни секунды на то, чтобы ощутить своё превосходство. Темп битвы сложился в голове девушки, образуя единую мелодию: Либерти пошла у неё на поводу, повинуясь сценическим инстинктам и пытаясь предугадать действия своего неожиданного партнёра. Её движения легли на рождавшуюся в моменте музыку, становясь всё более ловкими и изящными: на каждое действие оппонента у девушки был готов свой ответ. Наконечники шпаг мелькали перед глазами на совершенно иной скорости; окончательно привыкнув к новому ритму и доверившись ему, Либерти решилась исполнить манёвр с уходом вниз, который так впечатлил Ареса во время тренировки. Холодная поверхность лестницы обожгла её ладонь – Либерти подала правую руку вперёд, держа глаза на уровне колен противника. Укол пришёлся прямо в ногу гвардейца. Рост сыграл с ним в злую шутку: шпага не успела опуститься достаточно низко, чтобы защитить своего обладателя от атаки.

Либерти уже была на ногах. «Получилось? – удивлённо подумала она, глядя на то, как солдат прижал свободную ладонь к левой, дрогнувшей ноге. – Видел ли это Арес?». Ей почему-то очень захотелось получить от предводителя немедленное одобрение. Он был совсем рядом, отделяя Либерти от Рей и её оппонента, и ни на мгновение не отрывался от схватки с капитаном Гвардии. Если кто и заметил успешный приём Либерти, то это был Тео: сидя на крыше Дома Правительства и перекинув ноги через карниз, он с любопытством разглядывал всё, что происходило внизу. В особенности Айви заинтересовала фигура Гресла. Пристально сощурив глаза, он притянул к себе ещё один кувшин и крепко обнял его руками.

– Это что, тот самый грозный президент Илитиона? – Тео громко рассмеялся, привлекая к себе всеобщее внимание. – Капитан Эветт, где же Вы откопали этого бледнолицего мертвеца? Верните его по месту жительства, прошу!

– Замолчи! – выплюнула Джульет, остервенело взмахивая шпагой и не поворачиваясь на голос Айви. – Подожди ещё немного, и я доберусь до тебя…

– Так зачем ждать? – Тео начал активно болтать ногами в воздухе. – Я могу помочь!

С крыши сорвался второй кувшин; застыв на верёвке и опрокинувшись, он вылил всё содержимое прямо на оппонента Либерти. Толпа завздыхала – то ли от того, как красиво переливалась на солнце яркая краска, заполнившая теперь почти всё пространство лестницы, то ли от сочувствия к пострадавшему. Айви развёл руки в стороны:

– Теперь Вы можете подняться ко мне, капитан Эветт! У Вас есть целых две верёвки!

Однако Джульет уже было не до него. Бывший противник Либерти отполз в сторону, пытаясь стереть с лица густую золотую краску, лишившую его возможности видеть и сражаться. Преимущество оказалось на стороне Буревестников, и это заставило капитана Гвардии повернуться к другому солдату, а затем словно через силу зашипеть:

– Нужна подмога!

Гвардеец кинулся вниз по лестнице, и в этот момент его настигла стрела Рей: охнув, он медленно съехал по ступеням, проследив за тем, как его собственная рука выпустила шпагу. Джульет чертыхнулась и, оставив Ареса позади, кинулась на красноволосую девушку. Рей встретила капитана спокойным, но твёрдым взглядом и новым роем стрел. В их столкновении было нечто необычное, что сразу привлекло внимание Либерти: Джульет не могла подобраться к Рей достаточно близко, чтобы ранить ту шпагой, однако и стрелы революционерки не достигали своей цели из-за искусных поворотов капитана Гвардии. Оружие Джульет проносилось перед глазами Рей, мешая девушке прицелиться должным образом. Эветт выглядела, как взбешённая кошка, царапавшая всё, что попадалось под её острые когти, с привычной для кошачьего семейства грацией. Рей же напоминала нахохлившуюся птицу: широкий плащ наравне с распущенными алыми волосами помогал девушке заполнять собой всё пространство. Либерти внимательно наблюдала за напарницей, невольно переводя взгляд и на капитана Гвардии. Глядя на безжалостную технику Джульет, девушка поняла, что не хотела бы столкнуться с ней в личной схватке. Однако рядом всё ещё был человек, с которым она желала скрестить шпаги уже давно – примерно с того момента, как её рука впервые сжала холодную рукоять оружия.

Либерти обернулась к трибуне. Скай Гресл стоял в прежней позе, наблюдая за новым поворотом событий. Заметив, что девушка стала делать медленные шаги в его сторону, он выпрямился и поднял голову выше; бледная рука потянулась к ножнам. Увидев готовность противника сражаться, Либерти почувствовала, как в груди сплелись возмущение и злорадство. Президент с абсолютно равнодушным видом обнажил шпагу с замысловатой рукоятью и повернулся спиной к толпе. Его, казалось, совершенно не пугала и не смущала мысль о предстоящей схватке. Окончательно поддаваясь раздиравшим её изнутри эмоциям, девушка кинулась вниз, скользя по золотой краске, которая стекала всё дальше по ступеням; в этот момент Скай Гресл сделал несколько твёрдых шагов ей навстречу.

Либерти замерла на месте. Тщетно отыскивая тень страха на апатичном лице и исступлённо раздражаясь от его спокойствия, она столкнулась со стальными глазами. Они смотрели на неё – не безразлично. Выжидающе. Испытующе. Гресл ждал, он предвидел все её действия и словно хотел понять, насколько далеко была готова зайти девушка. Ей же было совершенно непонятно: чего добивался он сам? Какую цель теперь преследовал бесчувственный президент Илитиона? Гресл держал шпагу на уровне лица и вдруг взмахнул ей, направляя наконечник к своей правой ноге и рассекая воздух резким движением. Это движение означало одно: призыв к действию. Сердце Либерти заколотилось в сумасшедшем ритме. Она вспомнила то нервное состояние, в котором пребывала несколько дней назад, и надеялась лишь на то, что не потеряет сознание от переизбытка эмоций, как это произошло во время её первого сражения. Упасть в обморок на глазах у толпы и прямо перед направленной на неё шпагой Гресла точно не входило в задачи нового символа сопротивления. Жадно глотая воздух и глядя только в налившиеся оловом глаза, девушка наконец поняла: президент хотел взять реванш. Отыграться за покушение на свою жизнь и заставить Либерти пожалеть о том, что она посмела приблизиться к нему на столь близкое расстояние. Приняв устойчивую позу, девушка подняла шпагу выше. Серые глаза Ская Гресла сверкнули тусклым светом:

– Наконец.

Либерти резко подалась вперёд, взмахивая оружием, посылая уколы опрометчиво и не отдавая себе отчёт в том, куда именно она направляла шпагу. Президент встретил её атаку выверенным манёвром, отражая удары чёткими движениями. Ему не составило труда остаться без единого ранения; он парировал выпады девушки с невозмутимостью и злившей ту лёгкостью. Гресл сражался ровными линиями, направляя оружие строго под прямыми углами и избегая стремительных действий. Он двигал кистью плавно, полностью контролируя шпагу и делая выпады со скучающим выражением лица – словно ему ничего не стоило нанести Либерти сокрушительный удар, и битва длилась дольше одного мгновения только потому, что сам президент изъявил желание её продолжать. Он не уклонялся от атак и не сгибал голову даже в тех случаях, когда девушка направляла остриё вверх, защищаясь лишь умелыми ответными манёврами. Мысленно замирая каждый раз, когда шпага Гресла подбиралась к ней на опасное расстояние, Либерти не могла понять, почему в её прежних размышлениях президент всегда оказывался плох в фехтовании. В конце концов, обратное звучало более логично, учитывая статус Гресла; однако, уходя от очередной меткой атаки, девушка упрямо не хотела признавать мастерство противника.

Краем глаза она заметила в нескольких шагах от себя предводителя Буревестников: Арес, держа шпагу наготове, подошёл ещё ближе.

– Нет! – воскликнула Либерти, не отрываясь от бесстрастного лица перед собой. – Ты ведь говорил, что битва должна быть честной… даже с ним!

После этого она уже не обращала внимания ни на что, кроме двух острых наконечников, которые продолжили исполнять в воздухе дикий парный танец. Но Греслу оказалось мало физического сражения: взмахнув шпагой снизу вверх и заставив Либерти отступить, он изучающе оглядел её с ног до головы.

– Вы сильно изменились с момента нашей первой встречи.

Начало словесной дуэли было положено.

– А Вы ничуть, господин Президент! – выплюнула девушка, делая новый выпад с каждым следующим словом. – Вернее, господин Восковая кукла!

Размеренно покачивавшиеся на ветру светлые пряди не смогли скрыть эмоции Ская Гресла – потому что эмоций не последовало вовсе. Президента совершенно не задела издёвка Либерти.

– Разве в провинции не учат манерам? – он снисходительно поднял брови, выполняя новый ловкий манёвр; девушке пришлось поспешно отпрыгнуть в сторону.

– В провинции учат, как не умереть от голода! – Либерти бросилась на него в нараставшем приступе ярости. – Но Вас, кажется, это мало заботит!

Гресл задумчиво склонил голову набок. Подол чёрного пальто развевался каждый раз, когда президент наступал на девушку.

– Я всегда держу ситуацию в стране под контролем, – он без труда отбил изощрённый выпад Либерти. – Однако в последнее время мне слишком часто приходится отвлекаться на действия мятежников.

– Неужели?! – она сделала шаг назад, а потом вернулась обратно ловким изгибом всего тела, завершая танцевальный элемент движением вооружённой руки. – Может, это Буревестники виноваты во всех несчастьях людей? Мы создали ужасные условия для жизни? Мы мучаем их праздниками? Мы устроили тот пожар в Зоннебурге, в котором погиб невинный мистер Флаттер?!

Взмах бледной кисти: скрепя сердце, девушка отступила вновь.

– Опять эта фамилия… – президент начал контратаку. – Однако этой семье не везёт.

– Не везёт? Это Ваша фамилия стала для Илитиона настоящим проклятием! – зашипела Либерти, вспоминая предыдущего правителя Республики. Она надеялась, что упоминание семьи вызовет у Гресла вспышку гнева – он, напротив, начал вести себя ещё более сдержанно.

Сражение продолжилось без слов, хотя мысленно Либерти не умолкала ни на секунду, посылая сотни проклятий прямо в холодные глаза. Её подогревал азарт и желание не сдаться даже в том случае, если битва продолжится ещё несколько часов. Кто бы не вышел из неё победителем, девушка не собиралась убирать шпагу в ножны.

Рукав из плотной тёмной ткани медленно пополз наверх, обнажая белую рубашку и кожу запястья, которая практически сливалась с ней; Гресл выгнул руку и направил укол вперёд.

– И как всё-таки Вы, – Либерти не могла не заметить, как он подчёркивал в речи вежливое обращение к ней. – Как Вы оказались в компании Буревестников?

Девушке показалось, что он опять решил напомнить ей: совсем недавно она была всего лишь провинциальной танцовщицей.

– Я бы оказалась в любой компании, – Либерти увернулась от хитрого манёвра – достаточно хитрого для того, кто в двадцать лет сосредоточил в своих руках власть над всем государством. – Если бы только это ускорило мой путь к расправе над Вами!

Гресл наклонился вперёд, сдавливая шпагу Либерти своей собственной и уводя оба острия ближе к телу девушки. Ещё ни разу за всё сражение его шпага не оказывалась так близко. Стиснув рукоять из последних сил, Либерти упрямо давила на неё, не позволяя президенту завершить атаку. Её взгляд упал на чёрный галстук, сбившийся набок из-за стремительных перемещений: на ткани была закреплена золотая брошь, изображавшая один из столичных мостов и перекликавшаяся своим ярким отливом с цепочкой часов, которые девушка видела во время знакомства с Греслом. Они оказались при нём и теперь: съехавшая ткань пальто открыла нагрудный карман пиджака, куда и уходила тонкая золотая линия. Всё, что принадлежало президенту и было ему дорого, находилось совсем рядом с Либерти. Его драгоценности, его жизнь. И тяжёлый, действовавший на нервы аромат одеколона: в нём были ноты вишни и что-то ещё, дурманившее и путавшее рассудок. Стиснув зубы и стараясь не вдыхать раздражавший запах, чтобы не зайтись приступом кашля, девушка с отвращением взглянула в черты худого лица.

– Об этом я и говорю, – вдруг тихо протянул Гресл, продолжая оборвавшийся разговор. – Удел Вашего предводителя – сладкие речи об избавлении от гнёта. Однако Вас, кажется, заботит не столько режим праздников, сколько моя личность.

– Ваша личность и есть режим! – прошептала Либерти, пересиливая жажду отбросить шпагу и вцепиться в бледную шею руками. Президент наклонился ещё ниже:

– Тогда что же олицетворяет Ваша?

Девушка рванулась вперёд, толкая оружие от себя и заставляя Гресла нехотя отступить.

– Смерть этого режима! – она отрывисто взмахнула шпагой, готовясь произнести любую гневную тираду, которая только могла вывести президента на эмоции.

– Или же мою собственную смерть? – Гресл поднял глаза с холодным интересом. Взгляд Либерти случайно переместился за его спину: она увидела, как к залитой золотом трибуне проследовал предводитель Буревестников. Арес оглядел оставшийся в одиночестве микрофон, а затем окинул глазами толпу, замерев в открытой позе на нижней ступени. Девушка увидела, как его широкие плечи качнулись вслед за глубоким вздохом; над головами зрителей пронёсся звучный голос.

– Люди Илитиона! Я взял слово не для того, чтобы пугать вас несуществующим врагом, заставляя тем самым искать моей защиты. Я не хочу делать угрозы своим оружием, – он слегка повернул голову, бросая быстрый взгляд в сторону президента. – Так же, как и не хочу бороться за власть. Она не нужна мне – не нужна никому из тех, кто сегодня пошёл со мной в бой и кого я имею честь называть своими друзьями. Единственное, чего я желаю – это жизнь. Искренняя и настоящая. Я хочу дать свободу проживать эту жизнь каждому в Республике. Илитион прозвали страной солнца, но он станет ей только тогда, когда люди получат выбор: трудиться или праздновать, неважно, но все они должны иметь возможность быть счастливыми! И я обращаюсь теперь к вам – тем, кто славит режим торжеств – потому что верю: и вы способны войти в положение тех, кто мучается изо дня в день. Среди вас есть неравнодушные, сотни неравнодушных людей! И вы дадите им волю распоряжаться жизнями самостоятельно!

Люди в толпе замерли в исступлённом изумлении. Казалось, смелая речь Ареса настолько рознилась с их видением мира, что от сильного шока зрители даже не могли противиться ей. Либерти же ни на секунду не отвлекалась от своего собственного сражения, продолжая упорную схватку и глядя только на два стальных наконечника, сменявшихся глазами того же оттенка. Слова предводителя гремели в её голове, заставляя атаковать Гресла ещё рьянее. Оторвав взгляд от рассекавших воздух шпаг, президент обратил глаза к трибуне; с началом обращения предводителя к толпе перед ним словно выросло некое препятствие, отвлекавшее его от битвы. Гресл сделал шаг назад, отступая вниз по лестнице и позволяя Либерти зависнуть над ним в новом рое выпадов. Не переставая отражать её удары, президент плавно подобрался к трибуне – его взгляд вновь переметнулся на Ареса. Девушка поняла, что причиной тщательно скрываемого недовольства Гресла стал тот факт, что у толпы Праздных появился новый объект внимания.

Крепко сжимая дорогую рукоять и удерживая над головой два скрещённых острия, президент шагнул к предводителю Буревестников. В этот момент над головами зрителей мелькнула сталь; наконечник шпаги Ареса замер в непосредственной близости от шеи Гресла. Президент застыл на месте, склоняя голову назад и бросая на предводителя взгляд, полный гордого негодования. Даже оказавшись между двумя наставленными на него шпагами, Скай Гресл продолжал усиленно держать лицо. Арес пристально очертил его фигуру зелёными глазами и, не отрывая их от президента, возобновил речь:

– Знаю, правители Илитиона не раз обещали людям свободу.

Намёк был настолько очевиден, что, казалось, зазвенел в воздухе.

– Однако я не правитель. И не собираюсь им становиться. Поэтому я пообещаю свободу, как человек.

Твёрдым движением убрав шпагу от лица Гресла, он кивнул Либерти:

– Разлетаемся.

Команда прозвучала достаточно громко для того, чтобы продолжавшая яростную схватку Рей начала отступать к Дому Правительства. Она не перестала посылать стрелы в сторону Джульет даже после сигнала, словно та притягивала революционерку слишком сильно, без какой-либо возможности разорвать связь напряжённого противостояния. Цепляясь за продолговатый выступ мраморного фасада, Рей сделала стремительный выстрел, побудивший капитана Гвардии отпрянуть на несколько шагов – стрела не попала в цель, однако дала девушке возможность забраться выше и оказаться вне зоны досягаемости Джульет. Арес вскарабкался на крышу следующим, оставляя за собой след из ярких пятен: на его сапогах навсегда отпечаталось золото. Выстрелы Рей помогли и предводителю, переводя внимание капитана Гвардии на самооборону. Либерти отступала наверх, преодолевая одну ступень за другой и не прекращая обороняться от выпадов Гресла. Он не выглядел подавленным после публичного унижения, и лишь движения его шпаги стали более медленными и словно усталыми. Почувствовав, что шагать дальше было некуда, девушка провела свободной рукой по мраморной стене и нащупала верёвку, к концу которой был привязан один из опустевших кувшинов. Глаза президента пытливо заблестели:

– Кажется, такой побег едва ли можно назвать победой.

Либерти стиснула в ладони верёвку, чувствуя, как та дёрнулась где-то наверху: Арес и Тео крепко держали противоположный конец, готовясь помочь девушке забраться на крышу.

– Не зарекайтесь, господин Президент, – её ноги уже оторвались от земли. – Я ещё вернусь!

К лестнице со всех сторон начали подтягиваться силуэты в голубой форме, но догонять Буревестников было поздно. Верёвка, за которую цеплялась Либерти, ползла всё выше, и девушка замерла над головой Гресла с выставленной вперёд шпагой.

Он стоял на казавшейся теперь пустой лестнице, в окружении расплывшихся золотых пятен; по бокам Дома Правительства мелькали гвардейцы и тёмный силуэт их капитана. Либерти вцепилась взглядом в оловянные глаза, как будто пытаясь запомнить их каждый бесстрастный проблеск, чтобы сохранить в своей памяти до следующего столкновения, которое – она знала наверняка – должно было случиться совсем скоро. Поднимаясь выше над лестницей, девушка запечатывала внутри все эмоции, которые ощущала во время схватки с президентом, чтобы обнажить их при первой же возможности и обрушиться на противника в новом приступе ярости. Скай Гресл убрал шпагу в ножны и почти незаметно наклонил голову вперёд – светлые пряди неохотно качнулись, выражая наигранный жест прощания:

– Буду с нетерпением ждать новой встречи, Либерти Роуз.

Глава 12

К счастью, Либерти было, чем заняться, чтобы не раздражать себя мыслями о Скае Гресле. Она провела пятницу в тренировках с Аресом и бессмысленной, но приятной болтовне с Тео. Девушка попыталась вывести на разговор и Рей, однако та откликалась односложно и была не слишком расположена к общению. Но всё-таки поведение Либерти во время битвы сыскало её уважение, и стрела разногласий между двумя революционерками была зарыта в землю. Как бы там ни было, бывшая танцовщица решила не донимать напарницу пустыми расспросами – ей было, на кого направить своё внимание. Выступление предводителя перед Праздными произвело на Либерти огромное впечатление, заставив ещё сильнее проникнуться к нему духовной симпатией и стремиться проводить как можно больше времени рядом. Как ни странно, именно взаимодействие Ареса с президентом, выглядевшее со стороны как хлёсткая пощёчина двуличию Гресла, всплывало в памяти девушки чаще других эпизодов схватки. Человек, чью речь перед народом так дерзко прервали Буревестники, продолжал выводить её из себя своей апатичной невозмутимостью; Либерти ужасно хотелось столкнуться с ним вновь, оскорбить ещё больнее, кричать в холодное лицо до тех пор, пока серые глаза не вернут ей ответный приступ гнева. Да, она хотела лишить Гресла жизни – но перед этим девушка желала вцепиться в клочки эмоций президента, остатки которых он прятал глубоко внутри себя, и вытащить их на свет, чтобы напоследок насладиться ими сполна. Тщетно пытаясь вернуть себе внутреннее равновесие, Либерти мысленно пообещала игнорировать напрягавшие нервы воспоминания только для того, чтобы сохранить силы для нового сражения с Греслом. Кроме всего прочего, после случая у Дома Правительства у неё выросло уважение не только к каждому из соратников, но и к самой себе. Раз за разом анализируя битву, девушка поняла, что довольно успешно держала оборону под атаками искусных оппонентов, и могла по праву считать себя достойным противником даже для самого Ская Гресла, учитывая все изворотливые и замысловатые техники президента. Поэтому трата времени на размышления о равном ей сопернике стала казаться Либерти совершенно бессмысленным занятием.

В субботу Арес сообщил Буревестникам о новом плане.

– Сегодня мы отправляемся в Зоннебург, – заявил он, когда все собрались на кухне ближе к вечеру.

– А предупредить была не судьба? – с досадой протянул Тео. – У меня, может, свои планы на вечер были. Я как бы хотел…

– Ничего не делать ты хотел, – отмахнулся Арес с бодрым настроем. – В конце концов, ты же сюда не отсиживаться пришёл! Так что собираемся, я буду ждать всех на крыше.

– Мы на север или на юг? – примирившись со своей участью, уточнил Тео.

– Север, – кивнул Арес. – Навестим родину нашей Либерти.

В груди девушки затрепетала радость, смешанная с волнительным предвкушением. Она могла наконец навестить Эмила, удостовериться, что он был в порядке, успокоив и мальчика, и собственную совесть – к тому же, в глубине души Либерти захотелось оказаться на Центральной площади Зоннебурга в новом амплуа, чтобы уверенно столкнуться с призраками своих прошлых страхов.

– Как однажды призналась мне одна местная танцовщица, – Арес хитро улыбнулся девушке. – В провинцию новости доходят не сразу. Поэтому мы пойдём туда, чтобы сделать заявление в новом составе. На севере Зоннебурга люди знают Либерти в лицо – так пускай потом передают, что их любимая артистка вступила в бой с самим президентом Республики.

– Я вот вообще не понимаю, – вдруг сменил тему Тео. – Почему мы убрались из Дома Правительства так скоро? Правда же, легендарный был момент, мы на колени всю столичную верхушку поставили! Надо было растянуть наслаждение!

Либерти вдруг вспомнила, как надменно Гресл заявил о том, что появление Буревестников всё же не увенчалось абсолютной победой, но промолчала.

– Здесь я согласна с бешеным, – Рей с удовлетворением откинулась на спинку стула. – Такой момент торжества был нужен нам всем, причём уже давно. Но заиграться означало бы совершить ошибку.

– Нам незачем было оставаться дольше, – поддержал её Арес. – Мы сделали всё, что нужно – прямо озвучили свою позицию. Следующее решение за Праздными.

Он поднялся из-за стола, окидывая воодушевляющим взглядом собравшихся:

– А мы пока установим диалог с народом.

Когда с одной из низких провинциальных крыш открылся вид на Центральную площадь, Либерти показалось, что она не была там очень давно. Или вообще никогда: наблюдение за знакомым местом с необычного угла заставило её почувствовать себя по-новому. Белые и жёлтые дома, облицованные балками из тёмного дерева, по-прежнему обступали площадь в компании высохших лип и кустов дёрена, ветки которых давно облетели из-за отсутствия ухода и теперь торчали из земли кроваво-красными палками. На углу соседней улицы девушка заметила серый фургон; сердце тут же узнало его и забилось быстрее. Стоявший рядом Тео похлопал рукой по ящику, доверху набитому выкраденными друзьями фейерверками.

– Даже жаль немного, что я сегодня придерживаюсь классики, – он усмехнулся с лукавым видом. – Мне безумно понравился эффект от краски! Говорил же: я могу достать, что угодно!

– И кого угодно, – абсолютно ровным тоном заметила Рей.

Перед деревянной сценой уже выросла плотная толпа. Их ожидание продлилось недолго: занавес распахнулся, открывая зрителям и Буревестникам обзор на артистов. Перед публикой стоял Элио в компании своей гитары и Эмила. Либерти шумно выдохнула, обеспокоенно оглядывая каждую черту мальчика. Он носил новую, слегка большую рубашку; непослушные рыжие волосы были аккуратно зачёсаны назад – происки миссис Стилл. Эмил не выглядел слабо или подавлено, и лишь на его лице читалась лёгкая грусть, которая отчего-то делала его похожим на самого Элио. Музыкант начал тихо наигрывать медленную мелодию; мальчик подошёл к стоявшей на краю сцены стойке с микрофоном, смущённо взглянул в толпу – и вдруг запел. Его голос был робким, иногда даже слишком тихим, но с каждым новым мгновением крепчал, всё увереннее разносясь над площадью нежными переливами детского тембра. Толпа в удивлении замерла; Либерти заворожённо следила за всеми движениями лица Эмила. Он пел изумительно красиво – девушка подумала о том, что если в Илитионе и существовало когда-то настоящее искусство, то оно звучало именно так. Зрители с пристальным вниманием вслушивались в каждое слово, не прерывая выступление пустыми окриками или бешеными, ненужными овациями. Они не наступали друг на друга, пытаясь прорваться ближе к сцене; наоборот, Либерти показалось, что толпа словно почтительно расступилась перед искренностью музыки. Её вдруг пронзило осознание того, что и эти люди, которых она всегда считала ведомой массой, всё ещё были способны понять цену чего-то действительно значимого. Это не было похоже на обыкновенный провинциальный праздник – на Центральной площади Зоннебурга происходило нечто большее. Эмил продолжал петь, с уверенностью и надеждой вглядываясь в тёмное небо. Он исполнял композицию, известную каждому уроженцу севера; одни называли её колыбельной, другие – ласковой серенадой, но все до единого любили эту песню, сберегая в душе строчки как некий сокровенный дар.

Тео наклонился вперёд, приглядываясь к сцене:

– Это твой, да?.. – он впечатлённо вздохнул. – Нехило.

Когда Либерти отдавала Эмила под крыло Элио, она и подумать не могла, что у того раскроется талант к пению. Теперь же она припоминала обрывки разговоров с мальчиком: он не раз говорил ей, что прежде всегда засыпал под песни мамы.

Детский голос растворился в последних напевах мелодии. Элио подошёл ближе к краю сцены и передал гитару в руки Эмила. Тот смутился вновь, но всё же принял инструмент, крепко удерживая его на весу, и бережно коснулся пальцами нескольких струн, извлекая на свет свой первый аккорд. Толпа как будто очнулась и начала ободряюще аплодировать; Либерти показалось, что в этих овациях проскользнули ноты участия. Артисты сдержанно поклонились и исчезли со сцены так же стремительно, как и появились, оставляя зрителей наедине с неизведанными, тёплыми ощущениями.

– Пора, – раздался за спиной девушки голос предводителя.

Фейерверки озарили небо над Центральной площадью. Люди задрали головы вверх, удивляясь невиданной в провинции пышности салюта: партия пиротехники, так удачно попавшая в руки Тео, очевидно предназначалась для Гедонбурга. Арес, казалось, был готов произнести речь с высоты крыши, но Либерти кинулась вниз, плавными движениями перебираясь по фасаду и оказываясь на площади. Она бросилась прямо в толпу, словно желая соединиться с ней, но тут же обернулась на неожиданный шорох за спиной: вслед за ней на землю спрыгнули все три Буревестника. Они спустились с крыши без раздумий, повторив действия самой Либерти; девушка вдруг ощутила силу своей связи с революционерами. Все четверо обязывались следовать друг за другом по пятам, куда бы ни направился один из них. Либерти неожиданно почувствовала свою ответственность за тех, кто полагался на неё, а значит, всецело доверял жизни в её руки. Буревестники смотрели на девушку с готовностью; даже на лице Рей читалось что-то вроде согласия с её действиями. Либерти вновь повернулась к толпе, чувствуя на себе изумлённые взгляды, и начала пробираться к сцене уверенными шагами. Революционеры двинулись за ней. Зрители в шоке расступались перед ними, пропуская вперёд и заворожённо глядя на Буревестников, которые теперь оказались на одном уровне с народом. Стук твёрдых подошв о булыжники был единственным звуком, наполнявшим Центральную площадь ещё несколько минут. Затем все четверо достигли сцены, поднимаясь наверх; Арес без промедления подошёл к микрофону.

– Жители Зоннебурга! – начал он громогласную речь. – Мы, Буревестники, пришли сюда из…

– Ну и катитесь туда, откуда пришли! – послышался в толпе недовольный и резкий мужской голос. – У себя в столице разберитесь, а к нам соваться не надо!

– Что от вас толку? – вторил ему женский визг. – Только рушите всё и гвардейцев привлекаете, а они в ответ на нас огрызаются!

– Предали, всех предали! Устои наши, да всю Республику! – заголосило несколько пожилых людей.

– Да о чём речь? – вновь пробубнил мужчина, который накинулся на Буревестников первым. – Они же все там предатели! Вон, смотрите, это же мальчишка из семьи Айви! Знаете, что о нём говорят на юге?

– Предатель!

– Истребитель южных мостов!

Тео беспечно усмехнулся в ответ на обвинения, однако его глаза всё же забегали в нервном выражении. Либерти, понимавшая до сих пор, что Айви хранит некий секрет, теперь убедилась в этом окончательно. Её мучила лишь одна мысль: что вообще мог совершить этот беззаботный весельчак, если за его поступком последовала такая реакция окружающих?

В толпе началась неразбериха: все кричали наперебой, ругая Буревестников и друг друга, наконец, кто-то предложил позвать на помощь Гвардию. Осознавая, что ситуация стремительно выскользнула из-под контроля, Либерти до конца не понимала, как её исправить. Однако, находясь на своей родной сцене, она понимала: всё зависело именно от неё.

Бездумно делая шаг вперёд, Либерти мягко оттеснила Ареса от микрофона, склоняясь над ним и обращаясь к зрителям:

– Стойте!

Толпа продолжила бушевать.

– Да послушайте меня!

Лица зрителей резко обернулись на неё, с удивлением для себя замечая привычную, отпечатавшуюся в воспоминаниях картину: танцовщица Либерти Роуз вновь стояла на деревянной сцене Центральной площади.

Почувствовав, что внимание толпы направилось на неё, девушка нервно усмехнулась и взглянула на Ареса:

– Некоторые столичные неженки не знают, как у нас ведутся дела.

Зрители одобрительно рассмеялись.

– Но меня вы знаете, – продолжила Либерти чуть более уверенно. – Я была на этой сцене не раз. Я – всё та же Либерти Роуз, и я вернулась!

Среди людей начались разногласия, однако в небо всё же вырвалось несколько одобрительных криков.

– Станцуй нам, Либерти!

– Мы скучаем по твоим номерам!

– Не могу, – девушка непринуждённо повертела в руке стойку для микрофона. – Я слишком вымоталась после вчерашнего… кстати, вы же все в курсе?

– Что? Что случилось?

– Расскажи нам!

Интерес зрителей рос с каждым мгновением: опытная артистка легко поймала толпу на крючок любопытства. Арес, угадав её намерение, бросил на девушку впечатлённый взгляд.

– Разве в Зоннебурге не говорят о том, что случилось вчера во время речи президента?

– Мы слышали, что там была какая-то неразбериха, – несмело выкрикнул юноша, стоявший в самом конце людского потока.

Либерти ухмыльнулась, откидывая назад тёмные пряди и наклоняясь к микрофону почти вплотную:

– Считайте, что вы не знаете ничего. А на речи случилась я, ваша провинциальная артистка Либерти Роуз!

Люди удивлённо, но радостно зашумели. Окончательно привыкнув к новой для себя роли оратора, девушка продолжила спонтанный рассказ:

– Вчера мы с господином Президентом немного повздорили. Он, конечно, в порядке, – Либерти помедлила, повышая градус напряжения. – К сожалению.

По толпе пронеслись редкие, тихие смешки. Девушка вцепилась в микрофон и воскликнула:

– Но готова поспорить, что ему не понравилось!

Изумлённые дерзостью давно знакомого им человека, люди застыли перед сценой, ловя каждое слово Либерти.

– И зачем всё это? – вопросительно крикнул кто-то из зрителей.

– Зачем? – она вцепилась взглядом в десятки лиц. – Ради вас. Ради вас всех, хоть я и не знаю ваших имён, но зато я знаю, чем все вы живёте! И если вы верите мне – вашей танцовщице Либерти, которой незачем вас обманывать – то послушайте моего друга Ареса Марчелло. Он понимает то, о чём говорит, куда лучше, чем я.

Толпа взорвалась бурей противоречивых эмоций; среди разрозненных голосов вдруг стал выделяться один единственный. Пожилой мужчина в прохудившейся соломенной шляпе и накинутом поверх потрёпанной рубашки глиняно-коричневом жилете стоял в центре площади, взмахивая руками и призывая окружающих к тишине.

– Умолкните все! – грозно закричал он. – Дайте послушать!

Этот человек выглядел ничуть не знатнее других зрителей, но, должно быть, пользовался на севере Зоннебурга уважением, потому что толпа, слегка поколебавшись, затихла. Старик кивнул с суровым одобрением, а затем направил взгляд на сцену, обращаясь к предводителю Буревестников:

– Начинайте, молодой человек.

Люди напряжённо, но смиренно ожидали того, что произойдёт дальше. Арес вернулся к микрофону, одарив Либерти полным восхищения взглядом:

– Вчера я обращался к Праздным. Сегодня обращаюсь к вам. Не стоит бояться нас, как не стоит бояться биения собственного сердца.

Он взглянул поочерёдно на каждого из Буревестников:

– Все мы так или иначе служили праздникам. Теперь будем служить только вам, людям. Мы уже заявили о своих намерениях в столице. Всё, что сказала Либерти – сущая правда!

Несколько человек в толпе присвистнуло:

– Вот дают!

– И их не тронули?

– Поэтому от лица всех нас, – продолжил Арес тоном, полным отваги. – Я обещаю защищать каждого из вас и вашу свободу. Вот всё, что я хотел сегодня сказать…

Он замолчал и сделал шаг назад, вновь уступая сцену Либерти. Она склонилась над микрофоном лишь на мгновение:

– Наслаждайтесь торжеством. Если, конечно, действительно этого хотите!

Возгласы негодования в толпе смешались с криками поддержки. Девушка кивнула многочисленным лицам на площади, а потом вдруг заметила прямо перед сценой свою труппу: три пары глаз шокированных артистов и ещё две, негодующие и почти потухшие, принадлежавшие мистеру и миссис Стилл. Только Элио был спокоен; казалось, появление Либерти в компании Буревестников было для него ожидаемым явлением. Эмил же смотрел наверх счастливо и восхищённо, цепляясь взглядом за зависший над ним силуэт девушки и словно пытаясь прошептать ей что-то важное. Она улыбнулась мальчику, невольно сделала шаг ему навстречу – он тут же кинулся вперёд, уже готовясь забраться на сцену, но миссис Стилл резко перехватила его за рукав, вызывая печальное удивление на лице Эмила и острую горечь в сердце самой Либерти. Теперь между ними была непреодолимая пропасть, пересечь которую означало бы вмешаться и в новую, только строившуюся жизнь мальчика, и в устоявшийся уклад Буревестников.

На противоположном конце площади замелькали наконечники шпаг: Гвардия нагрянула, как всегда, некстати. Старик, обращавшийся к толпе ранее, подошёл ближе к сцене:

– Кажется, пташки, пора вам лететь обратно.

Рука Ареса с готовностью легла на рукоять шпаги:

– Мы больше не собираемся спасаться бегством.

Пожилой мужчина тряхнул недлинной седой бородой и нахмурился:

– Нашлись смельчаки! Не надо здесь шпагами размахивать. Уходите, говорят вам!

В его строгом голосе послышались ноты встревоженной, почти отеческой заботы. Гвардейцы приближались к сцене, и старик поспешно замахал руками. Эмил обратил на Либерти встревоженный, непонимающий взгляд.

– Но если вам понадобится помощь? – предводитель оценил количество солдат на площади, не собираясь сдавать позиции.

– Да не тронут они нас, – старик в шляпе усмехнулся и пожал плечами. – Или что? Вы, смелые бунтовщики, всех остальных за слабаков держите? Либерти Роуз! Скажи этому столичному, что провинциальных так просто не возьмёшь!

Гордость, прозвучавшая в последних его словах, нашла неожиданное отражение в толпе. Люди словно очнулись и вспомнили значение этого слова, оглушая площадь громкими и твёрдыми криками поддержки. Либерти повернулась к Буревестникам:

– Он прав. Пора разлетаться!

Случайно вырвавшаяся команда подействовала на революционеров. Девушка с удивлением увидела, что все трое, восприняв её слова абсолютно всерьёз, двинулись к краю сцены. Она в последний раз успокаивающе взглянула на Эмила и помахала ему рукой. Мальчик отразил её жест; маленькая ладонь замелькала над рыжей макушкой, словно выпуская на волю дикую птицу и заклиная её лететь быстрее.

Буревестники спрыгнули в толпу, устремляясь к зданию, на котором по-прежнему покоился портрет президента Республики – к большому сожалению Либерти, стрелы в нём не оказалось. Четыре человека достигли крыши раньше, чем у подножия дома появились фигуры в голубой форме. Тео наклонился к карнизу, срывая плакат с фасада и заставляя его плавно устремиться вниз:

– Я не мог этого не сделать!

Сбросив вдогонку длинному портрету маленькую самодельную петарду, Айви довольно рассмеялся – в его голосе всё ещё слышалась мелкая дрожь. Вспышка озарила небо; площадь осыпал фейерверк из лоскутов плаката.

Когда Буревестники вновь расселись за столом на кухне штаба, была уже глубокая ночь. Однако расходиться никто не торопился – за короткий промежуток времени, проведённый в провинции, произошло слишком много событий, которые следовало обсудить.

– Это было… странно, – Рей прислонила арбалет к своему стулу. – Но интересно.

– Мы достигли поразительного прорыва в провинции, – Арес не выглядел расстроенным из-за неудачного начала речи и недовольств толпы. Напротив, им овладела новая, вдохновлявшая его мысль. – И всё это – благодаря Либерти. Только ты могла заставить людей поверить нам. Ты их герой, ты для них вестник – нет, не бури – победы и будущего счастья…

Девушку не могла не впечатлить речь предводителя. Однако в глубине души Либерти всё ещё было странно от того, что эти слова адресовались ей. Она неловко усмехнулась:

– А вот Гресл говорил, что я с вами совсем не ради людского счастья.

– Да ни черта твой Гресл не понимает! – воскликнул Тео.

– Я не знаю, к чему у вас с президентом зашёл этот разговор, но он совсем не прав, – Арес внимательно посмотрел на Либерти.

– На самом деле я действительно не думала ни о чём значимом, когда ехала в Амфитеатр несколько дней назад, – девушка призналась в этом, как в чём-то постыдном. – Я всего лишь хотела спасти Эмила.

– Даже когда соглашалась на танец перед Греслом? – глаза Рей сверкнули испытующе.

– Если ты намекаешь на моё решение прикончить его, – Либерти сделала акцент на последних словах. – То эта мысль пришла ко мне уже после встречи с ним.

– Мне кажется, – Арес поспешил прервать разговор, касавшийся потенциальной смерти президента. – Что ты попала в Амфитеатр Желаний не только для того, чтобы пожертвовать собой ради Эмила. Ты, как и мы, всегда думала об изменениях в Илитионе. Поэтому ты и оказалась здесь. И теперь даже этот ребёнок знает, что ты с нами и готова бороться за него. За всех, кто тебе дорог.

– Впечатляющая речь, – присвистнул Тео. – Мне бы так сказал хотя бы раз!

Либерти начала осознавать, что весёлость друга на протяжении последнего часа была преувеличенной даже для него, и поняла такое поведение как защитную реакцию на резкие слова толпы в его адрес.

– Но ведь я не приукрашивал слова, – продолжил предводитель совершенно серьёзным тоном. – Я говорю от сердца. Либерти правда сделала многое, и никто не может возразить, что это не так. Вы все видели сегодня реакцию толпы… Для них вновь зажглась Либерти Роуз – Зоннебургская Звезда!

Услышав своё новое прозвище, девушка хотела беспечно усмехнуться, но вдруг встретилась с Аресом взглядами. Он смотрел на неё абсолютно честными глазами, в которых не читались ни преувеличение, ни лесть. Либерти изумлённо выдохнула; как мог предводитель настолько свято верить в её возможности, в неё саму? Арес сделал на девушку все ставки, ценой каждой из которых были жизни единомышленников и его собственная. Но что тогда видели перед собой зелёные глаза, когда их обладатель смотрел на бывшую провинциальную танцовщицу? Ей казалось, что это отражение было намного прекраснее того, которое она видела каждое утро в зеркале.

– Здесь пахнет новым слоганом, – по лицу Тео пробежала хитрая улыбка. – Что, отправляемся с ним в столицу прямо сейчас?

– Давайте хотя бы завтра, – зевнула Рей. – Я и так еле мирюсь с нашим новым темпом жизни.

Арес поднялся на ноги:

– Нам всем давно пора отдохнуть.

– Погодите!

Все обернулись на прозвучавший слишком громко голос Тео. Тот слегка смутился и пояснил:

– Кажется, после сегодняшнего было бы нечестно оставлять Зоннебургскую Звезду в неведении.

– Ты о чём? – не поняла Рей, однако Либерти сразу почувствовала истинную цель друга.

– О себе. Вы двое знаете мою историю, – он перевёл искренний взгляд на девушку. – А вот ты ещё нет. Но послушайте все – может, сейчас я вспомню подробности, о которых забыл, рассказывая всё это год назад.

Арес опустился обратно за стол. Либерти наблюдала за Тео, осознавая, что ему всё ещё было неловко поднимать тему, касавшуюся его собственной жизни. Но после всех переживаний, которые она замечала на его жизнерадостном лице, ей было просто необходимо пролить свет на прошлое Айви.

Он начал говорить с привычной беззаботной ухмылкой, словно силясь показать, что всё было как обычно; но с самого начала истории каждому из слушателей казалось, что рассказ Тео шёл вразрез всей его натуре. Даже речь Айви приобрела непривычный оттенок серьёзности и хмурой задумчивости, обнажая совершенно иные чувства, скрытые в его бунтарской душе:

– Я вырос в обыкновенной семье рабочих. С детства познал фабричную романтику: скрип механизмов, запах гари… Но что-то в этом меня тянуло – не в том смысле, что я хотел всю жизнь корпеть над станком. Я мечтал проникнуть в самую суть, понять, как устроено всё, что меня окружало, я жаждал сам создать что-то новое!..

– Скажи проще: в детстве ты был заучкой, – Рей сдержанно рассмеялась.

– Заткнись, ладно? – Тео повысил голос ещё сильнее. – Но, чёрт возьми, да! Я стащил в школьной библиотеке все книги по механике и физике. Конечно, в основном там рассказывалось про фейерверки, но и это притягивало меня! И притягивает до сих пор!

В тоне Айви послышался обыденный для него азарт. Страстная любовь друга к пиротехнике вдруг стала вполне объяснимой для Либерти.

– Единственное, чего я не понимал, – почему мы использовали всю мощь заводов ради ярких пустышек? Мне хотелось быть полезным – действительно полезным! Я стал мастерить, изобретать. Сбегал с праздников, чтобы испытать на пустыре очередную поделку. Помнится, я даже сколотил отцу подвижную вешалку, которая плевалась в него шарфом каждый раз, когда он собирался выйти из дома и открывал дверь.

Заметив на себе непонимающие взгляды, Тео поспешил уточнить:

– У него лёгкие слабые – мать всегда заставляет его кутаться потеплее, а он забывает…

В его тёмных глазах не смогла скрыться лёгкая грусть. Либерти вдруг осенило:

– А твои родители… тоже работают с фейерверками?

Айви кивнул.

– Значит, та фабрика, на которой мы были…

– Я бегал там ребёнком – знаю каждый угол.

– А рабочий, который видел нас там? – она не могла остановиться. – Он заметил нас, я знаю!

Тео кивнул вновь – твёрдо и даже гордо:

– Мой отец. Он просил меня не соваться к ним часто. Я не хочу, чтобы у него были проблемы, но… по-другому никак.

– Что сказали тебе родители? Когда ты ушёл от них сюда? – Либерти задумалась. Тем, кого окружали настоящие близкие люди, отрезать прошлое было куда сложнее.

– Давай я сначала расскажу, как вообще попал к Буревестникам. Когда мне стукнуло семнадцать, то обнаружилось, что выход у меня был один – на фабрику, вслед за родителями. А ведь до этого я на что-то надеялся, к чему-то стремился. Хотел учиться в столице, чтобы потом продолжить работу над своими изобретениями. Хотел быть выпускником одной из академий Гедонбурга – ведь после этого можно было встать во главе любой фабрики, и я мечтал, как буду убеждать всех делать что-то полезное! Ну и идиот же я был!

Он совсем не весело рассмеялся.

– Мне твердили – родители, что-то понимавшие учителя – что в столичных академиях учатся только дети Праздных. Я не слушал, я верил в то, что стану тем, кто сможет всё изменить!..

Тео осёкся, переводя дух и продолжая странно монотонным голосом:

– Я до сих пор помню тот душный кабинет, куда я пришёл на экзамен. Помню те лица – насмешливые, презрительные. Они допустили меня только ради собственной потехи. А потом выгнали, с позором, со свистами! Хуже и быть не могло… хотя нет, могло!.. В комиссии сидел Бигэтс – в качестве приглашённого из числа выпускников или чёрт его знает, в качестве кого. Он догнал меня в коридоре. Знаете, что он сказал?! «Может быть, всё и к лучшему…». Меня тогда перекосило от его лицемерия. Я не удержался и самым вежливым образом высказал всё, что думал о нём и о его Праздной шайке. Высказал прямо в его слащавое лицо!.. Помню, как я ехал домой с порванными чертежами в руках, рыдая от злобы и собственной беспомощности… В тот день во мне что-то переменилось. Я мог бы смириться, пойти на завод – но я понимал, что в скором времени здоровье отца не позволит ему работать, а я рано или поздно сцеплюсь с начальником и погибну от гвардейской шпаги прямо на смене. Я решил: мне нужно изменить хоть что-то, совершить самую малость, даже если в итоге это не поможет ни мне, ни близким. Я был готов упасть на дно, но хотел сделать это с чистой совестью. С чувством того, что я пытался огрызаться из последних сил…

Слова Айви стремительно проносились в мыслях Либерти, сталкиваясь со своими двойниками.

– Тогда у меня всё ещё не было чёткой цели, но было чёткое представление о самом себе. И тут объявились они, – Тео кивнул на Ареса и Рей. – Буревестники. Два выходца из столицы, которые бросили вызов её устоям. Я не знал, понадобится ли им такой, как я, не мог надеяться, что они захотят иметь дело с провинциальным неудачником – но почему-то тогда я был убеждён, что стану третьим Буревестником.

– Мы с Рей появились с речами в Гедонбурге только пару раз, и тут до нас дошли известия о Теодоре Айви, – объяснил Арес.

– Но что именно ты сделал? – Либерти снова повернулась к Тео.

– То, чего от меня все хотели, – выдавил тот, стиснув зубы. – Я устроил праздник, каких моё южное захолустье не видело никогда. В столице готовилось что-то грандиозное: все владельцы фабрик кинулись в Зоннебург, выкачивать последние ресурсы. На один из мостов, соединявших города, выставили украшения, сладости, фейерверки – всё, что должно было отправиться в Гедонбург. У меня было всё, что нужно. Завалялся чертёж механизма для моста, который я хотел показать на вступительном экзамене, но почему-то забыл. Ключи от заводских хранилищ я взял у отца…

Его тон становился всё более торжественным:

– И вот: закат накануне праздника, машины гудят, готовые загружать товары, и тут – вспышки, грохот на мосту, вся эта длинная махина пошла трещинами! А потом всё, за что так тряслись гедонбургские скупердяи, оказалось в Невере… Я был там и наблюдал за происходящим: мне до ужаса понравилось смотреть на огонь, на то, как он пожирал всё, к чему прикасался, а когда обвалился мост… Сколько, чёрт возьми, ему было лет? Нерушимое каменно-железное чудище! Сколько бы он мог простоять ещё, если бы не провинциальный повеса Тео Айви? Все узнали, что это сделал я – и кто после этого дерзнул бы назвать меня беспомощным?!

Либерти слушала друга, затаив дыхание и ужасаясь той боли, которая скрывалась внутри него под завесой дерзости и беспечных шуток.

– Конечно, после этого всех рабочих прижали ещё сильнее, и мой родной город отвернулся от меня. Оттуда и пошло – Теодор Айви, Истребитель южных мостов, грязный предатель! Но ведь не я виноват в том, что они продолжили подчиняться и позволили столичным вершить расправу над собой… Хорошо ещё, что мои не пострадали. Но незадолго до этого на фабрике, где работали родители, появился какой-то новый директор – кажется, магнат в сфере фейерверков, вот и прикупил себе ещё один завод. Впервые я увидел его в эту среду, на нашей вылазке – ну какая же у него потрясная машина… – он сделал паузу. – Была!

На его губах мелькнула тёплая усмешка, и Либерти вернула ему весёлый взгляд, ощущая, как они оба возвращались в свою привычную, непринуждённую манеру общения.

– Так вот, их директор оказался тот ещё всеобщий защитник – вроде нашего Ареса. Он сказал, что мои родители не виноваты в слетевшем с катушек сыне и оставил им работу – ну, и на том спасибо… Мне же, естественно, нельзя было показаться в Зоннебурге. Я начал скитаться по столице, в первый же вечер столкнулся с Гвардией – наверное, всё могло кончиться для меня уже тогда, если бы не Арес.

– Когда я узнал, что Истребитель южных мостов покинул провинцию, то сам стал его разыскивать, – предводитель поддержал историю друга своей частью рассказа. – И в той гвардейской потасовке я сразу узнал Теодора Айви – кидаться на них без оружия… нет, это не мог быть никто другой!

Тео ухмыльнулся внезапной похвале.

– Я немного помог ему в драке, – скромно уточнил Арес. – Потом мы долго говорили, сидя на крыше. Узнали друг о друге достаточно, чтобы понять, что нам по пути. Я спросил его, когда он будет готов вступить в ряды Буревестников…

–… А я ответил, что уже.

Тео и Арес обменялись взглядами.

– Но как же твои родители? – осторожно спросила Либерти.

– Той ночью я метнулся обратно в Зоннебург, чтобы поговорить с ними. Отец, конечно, сначала устроил трёпку. Потом долго обнимал, тихо всхлипывал – думал, я не замечу… а мама… о ней и говорить нечего.

Воспоминания давались ему всё тяжелее.

– Но они понимали, что меня уже не переубедить – меня никогда и ни в чём нельзя было переубедить. Тогда я пообещал, что они ещё услышат обо мне, услышат обо мне много интересного… и с тех пор больше не появлялся дома.

На кухне повисло тяжёлое молчание; спрятанные глубоко внутри переживания Тео обнажались сильнее с каждым его новым словом, и теперь даже Рей и Арес, знавшие о прошлом Айви не понаслышке, смотрели ему в глаза с откровенным изумлением. Заметив на себе три сочувствующих взгляда и как будто не вынося этого, юноша обратился к Либерти, усиленно подчёркивая свой весёлый тон:

– Ты не думай, что я на судьбу жалуюсь. Мне нравится всё, что со мной теперь происходит. Нравится кошмарить гвардейцев, издеваться над Праздными, осыпать небо фейерверками и слышать, как везде шепчутся о неуловимом и дерзком Теодоре Айви! Может, кто-то подумает, что всё это ненормально. Я вот вижу по глазам Рей, что сейчас она именно так и думает…

Рей тихо усмехнулась в ответ на это шуточное обвинение.

–…Но пока меня не научат жить по-другому, я буду продолжать. Всегда буду вашим сумасбродным Тео.

Его последняя фраза прозвучала в тишине кухни самой искренней клятвой. Либерти поразилась тому, как легко он сочетал в себе радость и трагедию, как искусно скрывал в сердце глубокую душевную травму, спрятав её прежде всего от самого себя. Каждая шутка, каждая выходка Айви вдруг приобрела совершенно иной смысл и стала для девушки чем-то ужасно ценным.

Молчание стало невыносимым даже для её виновника – Тео выдохнул и смешливо нахмурился:

– Ну, чего уши развесили? Я вам тут не кудрявый Бигэтс, чтобы представление устраивать! Послушали – и хватит, спать пора!

Арес усмехнулся, уступая этому своеобразному упрёку, и покорно встал из-за стола. Рей, верно, посчитала слова Айви выражением желания побыть в полном одиночестве; эти чувства были в порядке вещей для её собственного закрытого характера, и поэтому она покинула кухню без возражений. Возможно, они с Тео, будучи полными противоположностями друг друга, впервые достигли такого сильного понимания.

Каждый уходил, захваченный своими мыслями, но все ощущали некое облегчение после откровения Айви: делить заботы поровну оказалось проще, чем запирать их в собственной душе.

Арес вышел в коридор следом за Рей:

– До завтра, столичные неженки!

– Не обижайся, так было нужно! – смутилась Либерти, вспомнив свои слова на сцене. Предводитель одарил её мягкой улыбкой:

– Я знаю.

Она вновь почувствовала исходившее от него совершенно особенное понимание. Проводив Ареса глазами, девушка обернулась к Тео: его одинокий силуэт выделялся на фоне освещённой кухни тёмным пятном. Он был другой, он был совсем не похож на предводителя Буревестников, но был дорог ей ничуть не меньше. Либерти не понимала, как люди могли считать предателем того, кто готов был в прямом смысле слова испепелить самого себя, только чтобы помочь окружающим.

– Тео… – прошептала она и вдруг кинулась к другу, заключая его в крепкие объятия. – Спасибо.

– За что? – оторопело спросил Айви, хлопая её по плечу с доброй ухмылкой.

– За правду.

Они стояли в залитой тусклым светом комнате, позволяя огням лампочек блуждать по своим лицам. За окнами давно была лишь кромешная тьма; два выходца из провинции не обращали на неё никакого внимания, надолго замерев в объятиях друг друга.

Глава 13

– «Джульет, нам не нужно много гвардейцев! Джульет, они нам не понадобятся!..»

Раздражённый голос капитана Гвардии, передразнивавший слова самого президента, разносился по салону вместительного чёрного автомобиля. Скай Гресл покинул свою резиденцию в сопровождении Джульет и вездесущего Блейка.

– Успокойся, прошу, – президент устало скрестил руки на груди. – Никто не мог предположить, что всё произойдёт именно так.

– Я не предполагала, я была уверена! – капитана Гвардии уже было не остановить. – Была уверена, что эти чёртовы Буревестники нагрянут на твою речь!

– Умоляю вас, хватит уже об этом случае! – Блейк трагично закатил глаза. – Вы терзаете мою свежую рану… я так испугался!

– Не стоило так сильно переживать за меня, – выдавил Гресл, изнемождённо откидываясь на белую кожу сиденья и размышляя о том, зачем он вообще взял с собой Бигэтса.

– Я испугался за себя! – вскричал директор Амфитеатра. – За свою жизнь, понимаешь?!

– Действительно, – выдохнул президент. – У тебя точно были причины для опасения. Я рад, что ты не пострадал.

Блейк вытаращил глаза ещё сильнее:

– Ты что-то знаешь? Знаешь, да?! Они правда хотели напасть на меня?

– Непременно, – подтвердила Джульет, принимая игру Гресла. – В следующий раз тебе стоит остаться дома. Так ты будешь в безопасности…

– А я в тишине, – прошептал Скай в сторону.

Автомобиль покинул территорию резиденции и устремился в сторону Амфитеатра Желаний, пересекая длинный мост.

– Неужели мы опять вернёмся в это место? – не унимался Блейк. – Нет, я решительно не хочу больше бывать в Доме Правительства! Никто так и не убрал ту ужасную краску! Это ведь кошмар, полная безвкусица! Мятежники решительно не смыслят ничего в эстетике…

Машина вздрогнула и остановилась. Блейк завертелся на месте:

– Почему стоим?

Он опустил окно, выглядывая наружу. Мост пустовал. Бигэтс выдохнул и пожал плечами:

– Какая-то ошибка…

– Привет, кудрявый!

Блейк завопил и отпрянул от окна, цепляясь за рукав пиджака президента:

– Они опять здесь!

Ухмылявшееся лицо Тео приветливо заглядывало в салон автомобиля:

– Мы вам не помешали?

Джульет кинулась наружу, выхватывая шпагу; Гресл последовал за ней, оставляя дрожащего Бигэтса наедине с ошарашенным водителем и довольной улыбкой Айви.

Прямо перед машиной стоял, вытянувшись во весь рост, предводитель Буревестников. Либерти и Рей были подле него, преграждая дорогу автомобилю. Заметив в глазах капитана Гвардии желание кинуться в бой, Гресл первым шагнул вперёд, не позволяя бессмысленному сражению завязаться в ту же секунду.

Арес Марчелло повторил его движение. Не обнажая шпагу, он подошёл ближе и мягко улыбнулся:

– Как Ваше самочувствие, господин Президент?

– Ещё пару минут назад оно было в абсолютном порядке, – президент смерил всю компанию нечитаемым взглядом. – Однако моему спокойствию внезапно помешало некоторое недоразумение.

Рука Либерти Роуз легла на ножны. Предводитель бросил ей быстрый взгляд, а затем вновь обратился к Греслу:

– Мы пришли только для того, чтобы узнать… обдумали ли Вы то, о чём я говорил перед Домом Правительства несколько дней назад?

Стараясь не выказывать возмущения, вызванного столь дерзким и открытым вопросом, президент поднял на Ареса холодный взгляд.

– И ради этого Вы останавливаете мою машину в самом центре столицы? Это совершенно неразумно.

– В газетах писали о собрании Праздных в Доме Правительства, – объяснил предводитель крайне раздражавшим своей вежливостью тоном. – Кажется, разговор должен коснуться и Буревестников. Мы не хотим угрожать Вам, драться с Вами. Мы лишь желали убедиться, что наша позиция будет передана собранию.

– Наглость! – прошипела Джульет. – Неужели вы все думаете, что президент Гресл возьмётся за исполнение ваших идиотских требований?

– Мне кажется, что моя речь не была лишена смысла, – мягко возразил Арес.

– В любом случае, мир не вращается вокруг Вас и Ваших сторонников, – голос Гресла был по-прежнему лишён эмоций. – На собрании Праздных будут обсуждаться изменения в гимне Республики.

– Это, чёрт возьми, очень важная тема! – расхохотался Тео, услышав слова президента. – А что, других проблем у нас нет?

– Из гимна хотят убрать куплет о Столичном Пересмешнике, – продолжил Гресл, не обращая никакого внимания на крики Айви. – Символы Республики имеют привычку быть непостоянными.

Арес сдержанно усмехнулся. Президент окинул глазами длинную полосу железных перил:

– Надеюсь, хотя бы этот мост не предаст Илитион.

«Почему все так привязались к этому Пересмешнику? Разве это не просто бессмысленные строчки, которые впихнули туда лишь для красоты?» – в голове Либерти опять начали мелькать сбивавшие её с толку вопросы. Понимать Гресла становилось всё труднее.

– Кажется, не имеет смысла продолжать этот разговор, – президент обвёл Буревестников требовательным взглядом. – Я даю вам несколько минут, чтобы покинуть мост.

Угрозы после этих слов не последовало. Гресл не пугал – он предупреждал.

– Это значит, Вы не разделяете тех мыслей, которые я высказал насчёт режима праздников? – упорству предводителя позавидовал бы любой.

– Это значит, что тебе пора убраться отсюда, чёртов мятежник! – Джульет Эветт теряла терпение.

– Господин Марчелло, – серые глаза пристально устремились на Ареса. – Я считаю, что уже всё сказал.

– А вот я нет!

Перед лицом президента мелькнула шпага Либерти Роуз. Он выхватил своё оружие и вынужденно отразил её атаку, вступая в схватку почти машинально, но через несколько минут сражение приобрело такой размах, что никто уже и не думал о его завершении. Девушка кидалась вперёд, заставляя руку вздрагивать от соприкосновения металла с металлом; Гресл вновь раздражал её своими выверенными ударами.

Краем глаза Либерти заметила, как Арес сделал шаг в их сторону, желая остановить битву. На полпути дорогу предводителю преградила Джульет, наступая на него со шпагой. Арес выдохнул и с готовностью сжал рукоять – на мосту завязалась ещё одна схватка. У девушки не было времени смотреть в их сторону: Либерти слишком занимало её собственное сражение. Однако она отчего-то была уверена, что предводитель не мог пострадать.

Больше не продумывая действия, девушка посылала уколы шпаги почти машинально. В её голове вертелись обрывки первых уроков фехтования на окраине провинции, советы Ареса и случайные танцевальные движения. Перед её глазами стояло бледное лицо, которое Либерти различала сквозь мелькавший из стороны в сторону металл оружия. Она подавалась вперёд с неистовой силой, вызывая острую боль в своей правой руке и радуясь этой боли, словно знаку собственного успеха. Атакуя интуитивно, а затем отражая ответные удары, девушка постепенно начала понимать, что свыклась с идеей личного и открытого противостояния с Греслом. Её, казалось, больше не удивляла мысль о том, что она сражалась один на один с президентом Республики; напротив, ей нравилась эта мысль, заставляя без тени страха шагать навстречу искусным атакам и получать от битвы странное, но истинное удовольствие.

Фигура Айви по-прежнему маячила у окна автомобиля.

– Тео! – с укором крикнул ему Арес. – Оставь мистера Бигэтса в покое!

Тот с сожалением перестал корчить рожицы до смерти напуганному Блейку и сделал несколько шагов назад, небрежно прислоняясь к изящным перилам моста. Он оказался подле Рей, сжимавшей в руках арбалет и пристально следившей за ходом обоих сражений, но не вступавшей ни в одно из них – зелёные глаза то и дело предостерегающе смотрели на неё, призывая оставаться на месте.

Мост оглушил рёв мотора: президентский автомобиль сорвался с места, продолжая путь и унося директора Амфитеатра прочь с поля битвы. Когда машина поравнялась с Греслом, окно распахнулось, являя ему встревоженное, но уверенное лицо Блейка:

– Я… я за гвардейцами! Я сейчас вернусь, ты держись!..

Не отвлекаясь от сражения, президент кивнул ему. Бигэтс тряхнул кудрями, цепляясь за сиденья и изо всех сил крича водителю:

– Гони, гони быстрее!

Автомобиль скрылся из виду – его проводил непонимающий взгляд капитана Гвардии. Не дожидаясь того момента, когда на мосту появятся новые действующие лица, Либерти в очередной раз взмахнула шпагой. Гресл с готовностью отразил её выпад. Девушке начало казаться, что он постепенно терял былое равнодушие; бесстрастность в глазах сменялась задумчивостью и сдержанным любопытством. Президент сражался сосредоточенно, управляя оружием без лишней напряжённости и как будто сохраняя силы на то, чтобы разгадать некую тайну, которую он вдруг обнаружил в лице Либерти. Девушка с удивлением обнаружила, что отражала в себе эмоции Гресла: её собственные движения слегка замедлились, копируя оппонента. Глаза бывшей танцовщицы медленно скользили по бледным рукам, острию шпаги, видневшейся в нагрудном кармане пиджака цепочке часов, потом поднимались выше, к вздымавшимся одновременно с выпадами худым плечам и стальным, внимательно изучавшим её глазам. Она наблюдала за президентом в ответ, стараясь наконец понять его натуру. Либерти знала: Гресл не сочтёт её внезапную медлительность признаком слабости. Лицо девушки по-прежнему выражало агрессивное желание сражаться, и президенту ни за что бы не удалось проникнуть внутрь её тёмных глаз, чтобы считать истинные мысли. Умение играть на публику никогда не оказывалось для бывшей танцовщицы столь полезным.

За спиной Либерти внезапно раздался голос Ареса:

– Я не хочу, чтобы мы общались такими методами.

Звон металла резко прекратился. Девушка обернулась в сторону предводителя, в изумлении осознавая, что он вернул свою шпагу в ножны, замирая перед капитаном Гвардии в безоружном состоянии. Джульет была в шаге от того, чтобы задеть Ареса остриём, но, заметив действие соперника, застыла на месте.

– Арес, не надо! – Либерти почувствовала, как в её голосе прозвучало слишком много тревоги. Предводитель только мягко кивнул ей, давая понять, что продолжать сражение он не собирался. Рука капитана Гвардии дрогнула, а затем занесла шпагу над его головой. Арес по-прежнему не притрагивался к оружию.

– С ума сошёл? – Либерти машинально сделала шаг назад, обращая всё внимание на предводителя. – Арес, нет!

Эветт взмахнула шпагой.

– Джульет!

Спокойный голос Гресла пронёсся по мосту повелительным тоном. Остриё шпаги капитана как по команде замерло у груди предводителя Буревестников. Затем Джульет окончательно отвела оружие в сторону, нехотя подчиняясь словам президента. Либерти перевела шокированный взгляд на Гресла. Его внезапное нежелание причинять вред Аресу удивило её сильнее, чем все проявления эмоций президента за их последние встречи. Тот факт, что он отдал властным тоном приказ – не о казни, об отказе проливать кровь – абсолютно рознился с характером Ская Гресла. Девушка смотрела на него с немым вопросом, пытаясь объяснить самой себе, был ли этот жест остатком уважения к человеческой жизни или высшей формой политической манипуляции.

Президент взглянул на неё в ответ, пытливо склоняя голову набок. Либерти вдруг осознала, в каком странном положении она оказалась, внезапно прекратив схватку с Греслом и застыв перед ним истуканом с непонимающим выражением лица.

Отбросив ненужные размышления, она вновь подалась вперёд, поднимая шпагу и вместе с тем отсекая обрывки мыслей о возможном проявлении благородства президента Илитиона.

– Либерти! – осёк её голос предводителя. Сделав над собой усилие, девушка не поддалась на предостережение Ареса; в воздухе вновь скрестились два наконечника. Либерти начала давить на шпагу изо всех сил, пытаясь перенести вес на сторону Гресла. Он твёрдо держал позицию, крепко сжимая рукоять и не отступая ни на шаг. Постепенно хватка президента становилась всё сильнее: фигура в чёрном пиджаке наклонилась вперёд, практически нависая над Либерти и заставляя её терять контроль над собственным оружием. Глядя в лицо Гресла с нескрываемой ненавистью, девушка поняла, что больше не могла удерживать его натиск. Наконец, Гресл в очередной раз резко надавил металлом на металл: шпага Либерти поддалась, выскальзывая из её руки и вызывая звонкий гул на булыжниках моста.

Чувствуя, как по спине пробежался неприятный холод, она сделала несколько шагов назад. Не признать мастерство президента было ещё труднее, чем не признать его бесстрастность. Горечь такого очевидного поражения была не тем ощущением, которое девушка жаждала получить, когда они с Буревестниками отправлялись утром в центр столицы. Президент даже не взглянул в её сторону, убирая свою шпагу в ножны отрывистым движением. На мосту воцарилось молчание.

Стиснув кулаки, Либерти кинулась к выбитому из её руки оружию. Она знала, что всё не могло закончиться так. Девушка медленно подняла с земли шпагу.

– Либерти, – предупреждающий тон Ареса вновь пронёсся по мосту.

– Кудрявый!

Удивлённый голос Тео стал для Либерти неожиданностью. Резко обернувшись, она заметила, что к ним действительно приближался чёрный автомобиль. Истошный крик выглянувшего из окна Блейка Бигэтса оглушил всех, кто стоял на мосту:

– Скай, я здесь!

Джульет окинула неверящим взглядом поток из ещё нескольких машин, тянувшийся на помощь президенту:

– Я думала, он и правда сбежал…

Проявление дружеской помощи со стороны директора Амфитеатра точно было не тем, что могло занимать мысли Либерти в такой острый момент. Буревестники воссоединились у железных перил, оценивающе глядя на силуэты гвардейцев в салонах автомобилей. Арес вскинул голову, обращая взгляд на Гресла:

– Неужели это Ваш окончательный ответ?

Президент неспешным движением сложил руки на груди:

– Полагаю, что так.

– Разлетаемся, – чуть слышно прошептал предводитель последний на сегодня приказ.

Солдаты Гвардии высыпали из автомобилей, заполняя мост обнажёнными наконечниками шпаг. Тео перегнулся через перила, в два счёта выбираясь на внешнюю сторону моста, и замер, словно отыскивая что-то перед глазами. Наконец, его взгляд упал на приоткрытое окно президентской машины: испуганные глаза Блейка Бигэтса беспрестанно мелькали за толстым стеклом. Ухмыльнувшись, Айви лукаво подмигнул директору Амфитеатра и лёгким движением спрыгнул с моста. Шокированная Либерти повернула голову к глади реки: по Неверу проплывала широкая гондола, и именно на её палубе оказался Тео после прыжка. Рей одобрительно кивнула дальновидности Айви и последовала его примеру; вскоре на лодке оказался и Арес, вежливо кивая изумлённому донельзя гондольеру. Либерти перелезла через перила. В момент, когда она уже была готова сделать шаг навстречу спокойным волнам Невера, перед ней возникла фигура президента.

Гресл подошёл ближе, позволяя своим равнодушным глазам оценить положение мятежников. Его брови изогнулись в вопросительном жесте:

– Опять сбегаете с поля битвы?

Либерти раздражённо вцепилась руками в перила, пристально наблюдая за Греслом. Тот наигранный пацифизм, которым президент руководствовался на протяжении всего столкновения, вмиг разбился о его единственную фразу. Он открыто подначивал девушку, нарочно выводил на эмоции, словно действительно хотел заставить её продолжить схватку, не заботясь даже о возможном исходе битвы. Гресл не был похож на Ареса – противника любого насилия – он преследовал свои, скрытые от Либерти цели. «Да что же он такое?..» – девушка скользнула взглядом по лицу президента, а затем, словно очнувшись, разжала руки. Серые глаза стали стремительно отдаляться от неё; Либерти приземлилась в гондолу.

Лодка Буревестников устремилась вниз по течению Невера, унося их прочь от моста. Девушка взглянула вверх: силуэт Гресла тёмным пятном застыл у витиеватых перил, возвышаясь над синей гладью реки.

Солдаты Гвардии столпились около президента:

– Прикажете преследовать?

– Не стоит.

Гресл отвернулся от реки. Из окна его личного автомобиля вновь высунулась кудрявая шевелюра: окончательно убедившись, что мятежники покинули мост, Блейк Бигэтс выскочил из салона.

– Скай! – в порыве чувств он кинулся на шею президенту. – Какой ужас, опять эти бунтовщики!

– Поезжай домой, Блейк, – сдержанно протянул Гресл, хотя и не попытался отстраниться от друга. – Ты и так достаточно нам помог.

– С меня действительно на сегодня хватит! – драматично выдохнул Бигэтс, утыкая кудри в пиджак президента. – А… а как же вы?

– Нам с Джульет всё же стоит посетить собрание, – лицо Гресла вернулось к привычному равнодушию. – Тем более после всего, что сейчас произошло.

Он продолжил, обращаясь к капитану Гвардии:

– К тому же, нам придётся задержаться в Доме Правительства после собрания Праздных. Я хочу немного прогуляться по архиву.

Джульет понимающе кивнула:

– Что будем искать?

Гресл вернул безутешного Блейка в вертикальное положение; серые глаза чуть заметно сверкнули.

– Пришло время познакомиться с Либерти Роуз поближе.

Глава 14

Крыша заброшенного ресторана неподалёку от штаба оказалась отличным местом для общих тренировок. Арес прислонился к дымоходу, подставляя расслабленное лицо полуденным лучам солнца. Он мог позволить себе отдых: потеть от жары во время тренировки предстояло не предводителю.

– Либерти и Рей, – он обвёл девушек взглядом. – Теперь поработаем над скоростью. Видите крышу, на которой стоит Тео?

Либерти взглянула вперёд. Через несколько пролётов между высокими зданиями виднелся роскошный дом цвета спелого апельсина, который украшали золотые арки и эркеры. На его крыше мелькал силуэт Айви: он держал в руке шпагу и активно махал Буревестникам.

– Допустим, – Рей прочертила глазами линию вдоль столичных улиц.

– Вы должны оказаться там и отнять её у Тео, – Арес сложил руки на груди, бодро усмехаясь. – Пригодится, если вдруг окажетесь один на один с вооружённым противником.

– Но он же не умеет обращаться со шпагой, – с сомнением заметила Рей. Либерти уверенно кивнула:

– Забрать её у Тео будет нетрудно.

На лице предводителя Буревестников мелькнула широкая улыбка.

– Не пренебрегайте тренировкой. В следующий раз на месте Тео буду я.

Даже не пытаясь представить себе рукопашный бой с Аресом, девушка без дальнейших возражений приготовилась к бегу. Рей заняла позицию подле неё, сгибая колени и слегка наклоняясь к черепице – Либерти поняла, что противостояние обещало быть нешуточным.

– Пора! – прозвучал за её спиной голос предводителя.

Девушки одновременно сорвались с места, устремляясь в сторону Айви. Перепрыгивая с крыши на крышу и стараясь лавировать между дымоходов, Либерти то и дело кидала быстрые взгляды на Рей. Та сосредоточенно смотрела вперёд, не видя ничего, кроме своей цели. Её желание одержать победу начало подстёгивать азарт самой Либерти; она ускорила бег, пытаясь унять участившееся дыхание. Наглухо застёгнутый плащ Рей заметно мешал ей, однако девушка не спешила избавляться от него. Либерти, изнывавшая от жары даже в своей тонкой рубашке, снова взглянула на напарницу с недоумением. Как бы в глубине души бывшая танцовщица не хотела понять её, невидимая пропасть между революционерками заставляла ощущать давящую глухоту. «Я видела её в бою, мы не раз выручали друг друга… да что не так? Дело же не в том, что она из Гедонбурга, а я из провинции! В конце концов, нам с Аресом это совсем не помешало. Может, я знаю о нём и немного… но вот о Рей я не знаю абсолютно ничего!..» – мысли стремительно пролетали в голове Либерти, подстраиваясь под темп её бега.

Высота крыш под ногами беспрестанно менялась, и вытянутые узоры черепицы уступали место обрывкам изящных карнизов. Упрямо сдувая со лба красные пряди, Рей рванулась вперёд и сжала кулаки. Она опередила Либерти, первой оказавшись подле Тео и кинувшись к шпаге в его руках. Айви ловко увернулся и бросился наутёк, заставляя девушку преследовать его по крыше. Заметив, что Либерти наконец присоединилась к ним, Тео подскочил к ней, резво подмигнул и выпустил рукоять из ладони. Девушка без труда поймала шпагу и подняла её высоко над головой:

– Моя!

– Нечестно! – возмутилась Рей, пристально наблюдавшая за ними. – Ты же поддался ей!

Айви беспечно развёл руками:

– Не было такого! Победа за Либерти – и точка.

Глядя на негодующую в бессилии Рей, девушка подавила смешок. Тео довольно ухмыльнулся, хлопая её по плечу:

– Кажется, провинциальный темп жизни выигрывает. Может, растормошим этих столичных, а? Научим их скорости?

Вспоминая их бешеную гонку на кабриолете, Либерти прыснула от такого заявления друга. Рей смерила их обоих нечитаемым взглядом.

На крыше появился Арес:

– А это было хорошо! Можно попробовать ещё раз…

– Ты что, совсем ничего не заметил? – перебила его Рей. – Я не буду соревноваться с теми, кто действует не по правилам!

– Тогда ты и против Гресла сражаться не сможешь! – протянул Тео, корча жалостливую физиономию.

– Хватит, – отрезал Арес. – Что бы здесь ни происходило, предлагаю перемирие.

Однако по его внимательному, хитрому взгляду, который задержался на шпаге в руке Либерти, та догадалась, что их маленькая уловка не осталась для предводителя незамеченной.

Они направились в сторону штаба, но неожиданно остановились на крыше заброшенного ресторана, повинуясь жесту Ареса.

– И что, правда опять тренировка? – устало выдохнул Тео.

– Опять?! Да ты сегодня не сделал ничего, кроме того, что провернул свой грязный трюк со шпагой! – вновь завелась Рей, выражая в одно мгновение такое количество эмоций, какого в ней не было за все последние дни.

– У меня есть кое-что для вас, – Арес наклонился к дымоходу и вытащил из-за него свёрнутую красную ткань. – И нет, это не тренировка.

– Значит, очередной план, – хмыкнул Тео. Предводитель взглянул на него угрожающе.

– Ладно, молчу! – замахал руками Айви. – Давай уже, что у тебя там, и пойдёмте обедать.

Арес развернул ткань: из-под красного ситца мелькнули обёрнутые в бумагу лепёшки, спелые яблоки и свежее печенье с яркими узорами. Тео удивлённо присвистнул:

– Ну это меняет дело!

Он тут же присел на корточки, с интересом оглядывая добычу предводителя.

– Чёрт, мои любимые! – Айви схватил одну из лепёшек. – Где достал?

– На юге Зоннебурга, – ответил Арес. – Такие ведь делают только там.

– Правду говоришь, – Тео с видимым наслаждением вгрызся в лепёшку. – А хотите знать, как?

Либерти уселась рядом с ним, готовясь выслушать новую историю о находчивости на провинциальных кухнях, о которой она сама знала не понаслышке.

– Берёшь на празднике как можно больше карамельных конфет, – бегло объяснял Айви, не переставая жевать угощение. – Топишь их на сковородке, оставляешь остыть. Когда затвердеет – ломаешь на куски и в кофемолку. Потом мешаешь со всем, что хоть как-то подходит для теста. Ну и получается… сладко, конечно, но вкусно. И всё-таки лучше конфет.

Либерти взяла тонкую лепёшку в руки. Она пахла, как имбирные пряники, которые иногда можно было застать в палатках на Центральной площади.

– Даже рецепт знает! – усмехнулся Арес. – Почему тогда не готовишь их для нас?

Рей взглянула на предводителя с сомнением:

– У тебя что, запасная квартира есть?

Она с тщательно скрываемым интересом в глазах потянулась за печеньем:

– Это, я полагаю, из столичных арсеналов.

– Помнишь его? – спросил Арес. – Я в детстве просто обожал.

Тео прижал покрытые крошками руки к лицу, выражая наигранное умиление:

– Грозный предводитель Буревестников по печенью с ума сходит!

– Я ещё и шоколад люблю, – абсолютно честно признался Арес, ломая песочное тесто. В воздухе запахло тыквой. – В следующий раз можешь посмеяться над этим.

Либерти попробовала и лепёшки, которые показались ей куда лучше приторных пряников, и непривычное столичное лакомство. Однако её взгляд всё равно возвращался к огромным, тёмно-красным яблокам. Ей ужасно захотелось ощутить вкус настоящего сочного фрукта, который не был бы смешан с противными слащавыми нотами.

Арес и Рей вспоминали вкус детства, всё активнее хватая печенье. Тео уничтожал одну за другой провинциальные лепёшки. Либерти усмехнулась и потянулась за яблоком:

– Выходит, это для меня?

– Верно, – кивнул предводитель с мягкой улыбкой. – Вырваны из лап кондитеров за секунду до погребения в карамели.

– Ну уж нет, – Либерти замотала головой, вновь вспоминая Центральную площадь. – Худшего сочетания я в жизни не пробовала.

Она осторожно откусила яблоко, словно опасаясь встретиться с сахарным слоем на кожуре. На губах остался сок. Слегка кислый, но совершенно настоящий. Либерти удовлетворённо выдохнула, вновь кусая фрукт с заметным удовольствием:

– Так явно лучше.

Арес внимательно оглядел её и Тео:

– Яблоки – отдельно, карамель – отдельно… прославленная зоннебургская изобретательность!

Он ухмыльнулся и вдруг добавил:

– Вот, за что я так люблю провинциальных.

Повисло неожиданное молчание. Айви весело фыркнул:

– Что-то мне подсказывает, это относится не ко мне.

Либерти стиснула в руке яблоко и бегло метнула глаза в сторону Тео: тот уставился на неё с лукавой улыбкой. Она вздохнула и плавно перевела взгляд на предводителя. Арес смотрел на неё с открытой непосредственностью, совсем не чувствуя неловкости и словно не понимая, почему она вообще должна была возникнуть. Действительно, никто в трезвом рассудке не стал бы искать глубинный смысл в случайной фразе предводителя. Но каким бы бессмысленным не казался намёк Тео, слова Ареса ещё раз прогремели в голове Либерти, окрасившись в иной, пугающий своей неизвестностью оттенок. В конце концов, Айви уже не раз попирал здравый смысл и оказывался прав, но девушке отчего-то хотелось верить, что в этот раз он ошибся. Думать о предводителе Буревестников в таком ключе было странно. Странно и ново.

Зелёные глаза улыбнулись ей тёплым светом, как будто давая понять, что всё осталось прежним. Но мысли Либерти уже стремглав неслись в никуда, летели прямо к обрыву безудержного безрассудства, заставляя её задуматься о том, что было бы с ней и Аресом, если бы вместо клейма мятежников они оба носили только беспечные улыбки юности. Тогда всё было бы по-другому. Тогда Либерти, возможно, позволила бы себе посмотреть на Ареса не только как на предводителя сопротивления и человека, разделявшего её ненависть к режиму… Безусловно, за эту неделю он стал ей надёжным другом – желать большего было бы глупо. Они всё ещё жили в Илитионе. В прежнем Илитионе.

Пытаясь напомнить об этом самой себе, Либерти мысленно нырнула в глубь собственных переживаний, нарочно извлекая те, которые могли быстрее всего вернуть её в дееспособное состояние.

– Как поживает наш дорогой президент Гресл? – протянула она обыденным тоном.

– Писали об итогах вчерашнего собрания, – Арес перевёл взгляд туда, где должен был находиться центр Гедонбурга. – Разговор и правда коснулся нас – увы, комплиментов там не прозвучало.

– Само собой, – усмехнулся Тео.

Вспомнив происшествия на мосту, Либерти ощутила сильное чувство досады. Оно тут же взбодрило её, побудив думать о скором, вполне возможном реванше. Она знала: в следующий раз Скай Гресл не отделается речами про непонятного Столичного Пересмешника и побеги с поля битвы.

– Кстати, – девушка вовремя вспомнила ещё об одном волновавшем её вопросе. – Вы не знаете, кто такой…

– Погоди, – слегка нетерпеливо перебила её Рей, глядя на Ареса. – Неужели это всё, что известно о собрании?

– Разумеется, нет, – предводитель провёл пальцами по воротнику своей рубашки и слабо ухмыльнулся. – Главная новость Республики Илитион: из гимна всё же убрали куплет о Столичном Пересмешнике…

Либерти не выдержала.

– Кто-нибудь объяснит мне, кто такой этот Столичный Пересмешник?! Мне кажется, я скоро сойду с ума, если не узнаю, что здесь происходит… почему, наконец, все вокруг его так ненавидят?!

– Потому что раньше любили без памяти.

Голос Ареса вдруг сделался задумчивым и тихим. Либерти озадаченно взглянула на Тео, но тот лишь развёл руками:

– На меня не смотри, я не больше твоего знаю! Какой-то франт столичный – вот всё, что могу сказать…

– Люди не делятся на столичных и провинциальных, – отрезала Рей.

– Ладно, успокойтесь, – Арес обвёл их взглядом. – В Зоннебурге эту историю умышленно не придавали огласке. Либерти и Тео, я расскажу вам всё, что знаю о Столичном Пересмешнике.

Все четверо сидели на мягкой ткани, окружённые пустынными крышами и лучами солнца. Предводитель решил не испытывать терпение тех, у кого его и так не было:

– В одной Праздной семье, утратившей былое величие, но всё же пользовавшейся в обществе Гедонбурга уважением, родился сын. Родители видели в нём свою единственную надежду вернуть себе высокий статус и прожить безбедную жизнь. Они безумно любили сына, подмечали с детства все его способности, и наконец окончательно поверили в то, что он – своим талантом, своим упорством – сможет обеспечить себе счастье в кругу Праздных. Отец нанял ему лучших учителей, мать обучала всем искусствам, какими владела сама. Воодушевлённый мальчик усердно выполнял все просьбы родителей, старался отточить до совершенства все те навыки, которые могли пригодиться ему в высшем обществе, он трудился и рос… Впервые о нём заговорили, когда он появился на одном из столичных балов в пятилетнем возрасте. Тогда этот ребёнок очаровал всех своей игрой на фортепьяно. Многие Праздные были поражены тем, какое богатство сумело отыскать давно позабытое ими семейство – все начали с любопытством наблюдать за успехами мальчика. Он же стал появляться на богатых вечерах всё чаще: приглашали его и родителей, гордо сопровождавших своего сына и ценивших наследника, как свой главный козырь в хвастливом обществе. Ребёнок продолжал заниматься, работая над старыми умениями и приобретая новые: вскоре он не только играл на нескольких музыкальных инструментах, но и пел, танцевал, декламировал стихи, рисовал незатейливые портреты гостей, фехтовал, играл в шахматы с лучшими умами столицы, искусно беседовал о литературе и истории Республики, мог с достоинством поддержать разговор о торговых делах с серьёзными фабрикантами и осыпать блестящими комплиментами сопровождавших их дам… Когда ему исполнилось пятнадцать, его семья не только получила былое влияние в среде Праздных, но и возвысилась над многими, кто прежде был для них недосягаем. Столичная элита словно сошла с ума: все видели в том юноше идеал режима праздников, молодые равнялись на него, как на кумира, взрослые и пожилые люди молчаливо восхищались, бросая взгляды укора в сторону собственных детей. А он продолжал развлекать толпу, делал всё, что бы они не пожелали, и ни одно пышное торжество в резиденциях и закрытых салонах уже не могло обойтись без него, как без самого почётного гостя. Праздные вдохновились этим юношей настолько, что окрестили его Столичным Пересмешником – символом развлечения, своей певчей птицей, рождённой лишь для того, чтобы торжествовал режим Илитиона. Дошло до того, что в гимне Республики появился новый куплет – ведь никто из вас не помнит, чтобы мы пели о Пересмешнике в раннем детстве?

– Чёрт возьми! – воскликнул Тео. – Ты прав, не было этой строчки!

Либерти постаралась углубиться в воспоминания:

– Да… точно не было.

– Он стал новым знаменем Илитиона, – продолжил Арес. – Встал в один ряд с флагом и видом разводных мостов. Но Праздные забывали одну вещь: Столичный Пересмешник был не картинкой и не куплетом. Он был человеком. Живым человеком со своими мыслями и чувствами, которые оказались загублены в череде бесконечных и бессмысленных празднеств. Что говорить о чувствах… люди забыли даже его имя, неизменно объявляя юношу лишь как Пересмешника. И тогда… тогда он не выдержал.

– Что с ним стало? – медленно спросила Либерти.

– Столичный Пересмешник сам лишил себя жизни.

На крыше вдруг стало неожиданно прохладно. Девушка поёжилась – то ли от порыва ветра, то ли от страшного смысла слов предводителя.

– И… после этого… люди считают его предателем режима?

– Как видишь. Праздные пожелали забыть о кумире, который больше не мог принести им пользу. И теперь даже из гимна вычеркнули его имя, хотя настоящим оно никогда не являлось.

– Подлость… – прошептала Либерти. – Да как они могли? После всего, что этот человек вытерпел ради их потехи? После того, как он погиб по их вине?! Что, в конце концов, он сделал… умер, не посоветовавшись с собранием Праздных?!

– Да к чёрту их, Либерти, – хмуро отозвался Тео. Казалось, история Столичного Пересмешника произвела неизгладимое впечатление и на него.

– Так вот, о чём вчера говорил на мосту Гресл! – Либерти уже было не остановить. – Да как он мог назвать этого несчастного предателем?! Хотя, зная нашего президента… должно быть, он и при жизни Пересмешника относился к нему, как к пустой декорации.

– Я так не думаю, – отрешённо протянул Арес. – Мне даже кажется, что президенту Греслу было действительно жаль Столичного Пересмешника.

«Бред, – подумала девушка. – Гресл ни за что бы не стал жалеть такого, как он. Со всеми, кто должен служить режиму, наш любимый президент поступает одинаково. И со мной тоже. Впрочем, я не хочу, чтобы Арес разочаровывался в людях. Кстати говоря…»

Она повернулась к предводителю:

– Ты столько знаешь о нём, но ты сам… видел когда-нибудь Пересмешника?

– Случалось, – кивнул Арес.

– И что ты тогда думал о нём?

– Думал, что он слабый человек. Безумно любящий свою семью и знающий, что при всём, на что обрекли его родители, они любили его в ответ… но всё же – слабый…

Тео, сидевший всё это время в одной позе, вдруг подпрыгнул на месте:

– Погодите-ка! А где ты умудрился его увидеть?

– На каком-то столичном балу, – будничным тоном ответил предводитель. Айви окончательно потерял выдержку:

– А какого чёрта ты забыл на балу Праздных?!

Арес молчал пару мгновений. Затем он медленно выпрямил спину, и в зелёных глазах засветилась спокойная гордость:

– Мои родители – Патрис и Альбиона Марчелло. Либерти и Тео, вы не могли знать это, живя в провинции – но в Гедонбурге мы известны, как потомственная семья Праздных.

Рей лаконично кивнула в ответ на его признание. Либерти поняла, что та была единственным человеком, которому Арес доверил секрет того, насколько близко ему был знаком порочный режим. Наверняка, и сам предводитель знал о таинственной красноволосой девушке гораздо больше остальных. Однако сейчас Либерти заботило совсем другое.

Она смотрела на Ареса с неподдельным шоком в глазах, словно пытаясь сопоставить в голове его столичное прошлое и всё, что она знала о нём до сих пор. Тео, едва оправившись от потрясения, заголосил с новой силой:

– Вот тебе и Гедонбург! Я думал, ты из семьи слуг или гвардейцев, но чтобы так… чёрт возьми, так ты реально Праздный?!

– Что, вы теперь объявите мне войну? – предводитель усмехнулся, но Либерти всё же смогла уловить в его голосе лёгкую ноту тревоги. Неужели он и правда думал, что они отвернутся от него по этой причине?

– Какая разница, кто ты? – девушка не могла оставить это без внимания. – Какая разница, кем ты был, если теперь ты здесь, ты пытаешься изменить Илитион к лучшему!

– Точно! – поддержал её Тео. – Праздный, готовый отказаться от режима – это ж улётно! Всем бы так, проблем меньше б было…

– Арес, ты же не такой, как они! – Либерти надеялась, что он почувствует её искреннюю поддержку. – Ты смелый, талантливый, благородный!..

Она вдруг ощутила, как её ладони коснулась тёплая рука. Девушка запнулась и подняла глаза на Ареса.

– Спасибо, Либерти, – прошептал он. – Я знаю, что вы цените меня. И вы все дороги мне ничуть не меньше.

Стараясь не отвлекаться на обаяние зелёных глаз и мягкое прикосновение, Либерти упрямо продолжала свою тираду.

– А ещё… ещё… – она практически задыхалась. – Раньше я думала, что все Праздные одинаково бессердечные и циничные. Но теперь… теперь я знаю. Знаю, что есть ты. Знаю, что есть ещё десятки, может быть, сотни таких же, кто вскоре присоединится к нам. Молодое поколение Праздных не захочет мириться с прежним укладом! Столичный Пересмешник умер из-за режима – а они будут жить ему назло, мы все будем! И я верю в это только благодаря тебе.

Пальцы предводителя слабо стиснули её ладонь. Шёпот Ареса пронёсся сквозь Либерти вслед за слабым порывом ветра:

– Я благодарен судьбе за то, что отправился в Зоннебург в тот день.

– Мы вас не слишком стесняем? – уточнил Тео со всей учтивостью, на какую только был способен.

Арес закатил глаза:

– И почему с тобой труднее, чем с маленьким ребёнком?

Рука Либерти вздрогнула. Предводитель не мог не почувствовать этого и взглянул на неё с беспокойством, плавно убирая свою ладонь:

– Что-то не так?

– Твои родители… – чуть слышно выговорила она. – Что они сказали тебе на всё это?

Девушка обвела взглядом Буревестников и крышу.

– Они… не поняли меня. Но это не могло поменять моё мнение. За всю свою жизнь я видел слишком много пороков общества Праздных, чтобы суметь просто закрыть на них глаза. Это было после кончины Столичного Пересмешника – тогда я ушёл.

– И что ты делал потом?

– Поселился в Зоннебурге, нашёл работу и прожил год среди простых людей. Я был на фабриках, рынках, провинциальных праздниках. Так я познакомился со всеми, кто помогает нам теперь, снабжая всем необходимым. Так я заработал средства для того, чтобы купить место, которое теперь является нашим штабом. Потом я познакомился с Рей.

Последовала пауза – Либерти окончательно убедилась в том, что существовал некий эпизод истории Буревестников, про который знала только половина из них.

– Чуть позже к нам присоединился Тео, – Арес перевёл взгляд на Либерти и улыбнулся. – А затем нас нашла ты.

Она легко рассмеялась, но, немного погодя, всё же решилась задать трудный вопрос:

– Тебе не бывает обидно? Из-за родителей?

Хотя на лице Ареса читалась неподдельная тоска, он нашёл в себе силы ответить:

– Я сделал свой выбор. Они сделали свой. Их человеческих качеств хватило бы для того, чтобы встать против режима. Но мама предпочла покорно молчать в душных бальных залах, отец продолжил скупать заводы…

– Он фабрикант? Твой отец?

– Да. Владеет несколькими фабриками фейерверков.

Либерти широко распахнула глаза, оглядывая поочерёдно Ареса и Тео. Последний нахмурился в немом удивлении:

– На что намекаешь?

– А вы не думали, что…

– Не, ерунда! – неверяще протянул Айви. – Мало ли в стране фейерверковых магнатов!

Либерти обратилась к Аресу:

– А на юге провинции у твоего отца есть фабрики?

– Раньше не было.

Она взглянула на них с неожиданным воодушевлением:

– Значит, появилась…

Тео вдруг хлопнул себя по лбу:

– Чёрт, у меня же завалялась вещица директора!

Он выудил из кармана серебряную зажигалку и передал Аресу. Тот оглядел её с изумлением, медленно поворачивая в руках, как знакомую вещь. Затем предводитель улыбнулся и указал на выгравированную на корпусе витиеватую букву «М».

– Она принадлежит моему отцу. Выходит, мы ограбили его завод.

Все трое застыли в неподдельном удивлении. Либерти живо вспомнила директора фабрики: теперь, прокручивая в голове его образ, она находила в нём множество случайных сходств с Аресом. И в то же время не могла не поразиться тому, насколько отличались отец и сын.

– Как? Почему, чёрт возьми, мы не знали? – бормотал поражённый Айви. – В газетах же писали про нашу вылазку! Неужели ты не заметил там свою фамилию?

– Отец не любит, когда его имя фигурирует в заголовках – упоминаний сына ему вполне достаточно… – Арес вдруг замолчал, но тут же продолжил как ни в чём не бывало. – К тому же, илитионским репортёрам никогда не нужна была достоверность. Никто не разбирался, чью именно фабрику грабили Буревестники.

– С катушек слететь можно! – Тео помотал головой. – Стой-ка… значит, тот серьёзный тип… значит, та машина…

Он перевёл взгляд на Либерти и зашёлся диким приступом хохота. Осознав всю абсурдность того случая с кабриолетом, девушка тоже не удержалась от смеха.

– Ха… чёрт, вот это история! Обчистили твоего старика, неловко вышло!.. – Айви слегка помедлил. – Но я могу вернуть ту машину, знаешь?

– Не стоит, – усмехнулся Арес. – Купит новую.

Крышу заброшенного ресторана накрыла очередная волна громкого смеха.

– Погоди, – лицо Тео неожиданно стало серьёзным. – Получается, это твой отец тогда не тронул моих родителей, оставил им работу… чёрт, это так… спасибо.

– Ты ещё поблагодаришь его, – улыбнулся предводитель. – Когда мы будем стоять перед толпой Праздных, создавая новый Илитион.

– Ну тогда это я тоже оставлю себе, – Айви с плутовским видом потянулся к зажигалке. – Пригодится в создании нового Илитиона!

Арес рассмеялся, передавая другу свою фамильную ценность.

Вскоре они уже шли в сторону штаба, и Либерти слегка замедлила шаг, чтобы поравняться с замыкавшим процессию предводителем. Каждая минута, проведённая с ним наедине, дарила девушке особенные чувства, и потому она не спешила присоединяться к маячившим впереди Тео и Рей.

– Я рада, что ты рассказал о себе. Вспоминать о таком всегда тяжело…

– Почему? Что бы ни произошло между мной и родителями, тёплых воспоминаний у меня осталось гораздо больше.

По его лицу пробежала абсолютно светлая улыбка. Либерти с удивлением обнаружила внутри себя странное ощущение тоски – Арес быстро догадался об этом по её молчанию и переменам в лице.

– Я могу… спросить тебя о чём-то важном, Либерти?

– Да, конечно.

– Что ты помнишь о своих родителях?

Раньше ей казалось, что она помнила достаточно. Но теперь, глядя в лицо предводителя, Либерти решила, что все те воспоминания были лишь мелочью и говорить о них было бы крайне странно. Поэтому она сказала только:

– Ничего. Наверное, так даже лучше, потому что узнать что-либо о своей семье я уже не надеюсь.

Они оказались на крыше штаба: в окне кухни мелькнула макушка Тео. Арес не спешил возвращаться в квартиру.

– Знаешь, – произнёс он, осматривая знакомые окрестности. – С того момента, как я стал предводителем Буревестников, я многое понял о себе. Мне кажется, и ты откроешь что-то новое.

«Уже открыла», – подумала девушка, наблюдая за тем, как танцевал ветер в каштановых прядях Ареса.

Вечером в штабе царило настроение всеобщего воодушевления; казалось, неожиданный пикник и последовавший за ним честный разговор пошли всем на пользу. После ужина предводитель бросил на стол свежую газету и торжественным голосом сообщил:

– Итак, уважаемые господа мятежники! Завтра мы выходим в свет.

Либерти взглянула на первую полосу: газету венчала заметка о каком-то благотворительном вечере.

– Я действительно убеждён, что статус не может идти вразрез внутренним качествам людей, – заявил Арес, и теперь девушка прекрасно понимала, почему у него рождались такие мысли. – Мы снова вступим в диалог с Праздными – с теми из них, кто считает своим долгом помогать другим. Возможно, кто-то из филантропов прислушается к нам…

–… и решит направить деньги на что-то кроме идиотских праздников! – Тео активно забарабанил по столу.

– Кто будет на этом вечере? – спросила Либерти, в глубине души интересуясь присутствием лишь одной персоны.

– Самые богатые филантропы столицы.

– Ещё бы, – протянула Рей. – Вечер устраивается в салоне самой Изабеллы де Хелн.

Арес вновь кивнул на газету:

– Главная покровительница благотворительности во всём Илитионе.

Либерти посмотрела на напечатанную в углу газетного листа фотографию. Одетая со всей роскошью женщина средних лет, светлые волосы которой были убраны в вычурную причёску, вернула ей взгляд, полный неприступной гордости. На чёрно-белом снимке глаза незнакомки приобрели глубокий оттенок холодного, преследовавшего Либерти во снах серого цвета.

Глава 15

Редкие огни Гедонбурга освещали Буревестникам дорогу. Передвигаться по земле было довольно непривычно, однако Арес настоял на том, чтобы они появились в салоне «как подобает». Петляя между безлюдных улиц, революционеры подкрадывались всё ближе к продолговатому зданию, напоминавшему огромную теплицу. Стены из стекла держал каркас, походивший на сплетённую сеть; парадный вход, подсвеченный фонариками, венчала арка с витиеватыми элементами.

– Прошу вас, когда мы будем там, ведите себя спокойно, – предводитель Буревестников бросил быстрый взгляд на Тео. – Ты же не брал с собой свою пиротехнику?

– Да нет, что ты! – замахал руками Айви. – Ты ведь просил, чтобы всё прошло без лишнего шума…

Однако сумка на поясе Тео, явно наполненная чем-то тяжёлым, упрямо доказывала Либерти обратное.

Когда от салона их отделяло всего несколько домов, Арес махнул рукой, побуждая Буревестников уклониться вправо: они обошли улицу полукругом, оказываясь сбоку от стеклянного здания. Предводитель Буревестников кивнул в сторону парадного входа, который охраняли несколько гвардейцев:

– Зайдём через запасной. Там не должно быть солдат.

Противоположная стена салона была непрозрачной. Арес нащупал ручку двери из дорогого дерева и потянул её на себя: она не поддалась.

– Что, без лишнего шума не вышло? – усмехнулся Тео и тихо зашипел, когда получил толчок локтем от Рей.

– А если всё-таки через крышу? – предложила Либерти. Предводитель обречённо вздохнул:

– Сможешь проверить, есть ли там лазейка?

Выступы арок, окружавших стеклянные стены, облегчали путь наверх. Наконец, Либерти уцепилась за карниз полукруглой крыши и, подтянувшись на руках, оказалась на прозрачной поверхности. Под её ногами открылся вид на богатое убранство салона. Открытое пространство первого этажа, не сдерживаемое потолком, украшали яркие огни; винтовая лестница вела вверх и перетекала в тонкую полосу паркета, огибавшего верхнюю часть здания по периметру, создавая надстроенный второй этаж. Либерти сделала осторожный шаг вперёд. Стеклянный квадрат под её ногой неожиданно съехал вниз, заставляя её практически потерять равновесие. Удерживаясь на ногах, девушка перегнулась через карниз и зашептала в темноту:

– Здесь открытое окно!.. но щель слишком маленькая.

– Ну что, классно мы погуляли на вечере! – с досадой протянул снизу Тео.

– Да подожди ты! – шикнула на него Либерти. – Я могу попробовать пролезть и открыть вам чёрный вход.

– Другого выхода всё равно нет, – в потёмках улицы девушка не видела лица предводителя, но знала, что тот смотрит на неё в упор. – Только будь осторожна.

Призвав на помощь гибкость и годы голода в труппе, Либерти опустилась на крышу, а затем начала плавно протискиваться в окно. Стекло сжало её тело в тисках; девушка упрямо продолжила съезжать вниз и в итоге смогла спрыгнуть на паркет второго этажа. Шум приземления потонул в мелодии саксофона: снизу доносилась торжественная музыка. Либерти поспешно прильнула к резным ограждениям, которыми заканчивался пол, прячась от случайных глаз. Однако любопытство всё же взяло вверх над и без того слабым чувством осторожности: девушка выглянула из-за ограды, осматривая знаменитый салон Изабеллы де Хелн. Первый этаж состоял из одного просторного зала, в центре которого располагались роскошные красные софы и круглые столы на тонких ножках. Всё было украшено свечами; на окнах висели длинные гирлянды. Гости вечера, нарядно одетые Праздные, уже заняли свои места: по залу плавно прокатывались тихие перешёптывания и сдержанные смешки. Либерти подняла голову. На втором этаже салона располагалось несколько белых резных дверей, которые, по всей видимости, вели во владения хозяйки. Подтверждение этому последовало довольно скоро: на этаже послышались шорохи, и девушка поспешно пригнулась. Одна из дверей хлопнула, по паркету торопливо застучали каблуки. Когда шум слегка отдалился, Либерти снова выглянула из своего укрытия. На первый этаж спускалась сама владелица салона.

Изабелла де Хелн выглядела довольно старше, чем на снимке в вечерней газете, однако никто бы не посмел назвать её пожилой женщиной. В её повадках не было и тени усталости: она двигалась грациозно, замедлив шаг и степенно спускаясь по лестнице. Приталенное платье алого цвета подчёркивало стройную фигуру; поверх длинных рукавов был накинут полушубок из белоснежного меха. Острые каблуки изящных чёрных туфель извлекали из каждой ступени солидную мелодию, заставляя взгляды всех гостей приковаться к хозяйке вечера. Светлые, чуть волнистые волосы заканчивались у тонкой шеи, огибая и подчёркивая надменное лицо. В правой руке Изабелла де Хелн сжимала длинную трость с серебряным наконечником, изредка постукивая ею по лестнице: было ясно, что она носила с собой этот аксессуар исключительно ради красоты.

– Добро пожаловать! – провозгласила дама, когда от зала её отделяла всего пара ступеней. – Прошу извинить меня за непривычную скромность вечера. Видите ли, мне пришлось готовить всё на скорую руку…

По толпе гостей пронёсся заискивающий смех, за которым тут же последовали возгласы восхищения: действительно, Изабелла де Хелн сильно преувеличивала, говоря о «скромности» мероприятия.

– В любом случае, я не могла больше ждать! – хозяйка салона приняла печальный вид. – Когда я получила последние известия о состоянии праздников в провинции, я поняла, что мне нужно срочно брать всё в свои руки.

Гости загудели сочувствующим тоном. Это несколько ободрило Изабеллу:

– Да, простые жители Зоннебурга лишены возможности лицезреть достойные торжества! Фейерверков не хватает, а их артисты совсем перестали стараться – это новая, вопиющая мода, и я даже не хочу думать о том, откуда она взялась…

Шёпот в толпе усилился, и Либерти несколько раз отчётливо уловила собственное имя.

– А значит, самое время подключиться нам – неравнодушным, преданным гражданам Республики! Сегодня мы обсудим план дальнейших пожертвований в провинцию, и я приведу в качестве аргумента некоторые говорящие цифры. Друзья, мы – истинная опора Илитиона! Пора вспомнить об этом и помочь власти… вы не хуже меня знаете, что там сейчас другие заботы.

Либерти усмехнулась, догадываясь, чьи имена числились вверху списка забот власти. Однако неожиданная нота тревожности, которой окончилась триумфальная речь Изабеллы де Хелн, заставила её ещё раз пристально оглядеть величественную даму. Взгляд хозяйки вечера был устремлён влево. Туда, где на отдалённой софе расположился сам президент Илитиона.

Девушка ошеломлённо распахнула глаза. Она совсем не ожидала увидеть в салоне Ская Гресла. Из всего, что Либерти поняла о нём за прошедшие дни, можно было судить о неприязни президента к подобным сборищам людей. Что делало скучающее, как обычно безэмоциональное лицо Гресла в этой атмосфере пафоса и яркого торжества, было совершенно не ясно.

– Неужели и он возомнил себя благотворителем? – прошипела Либерти, разглядывая президента и всё ещё ощущая недосказанность от последней стычки с ним. Гресл был одет в длинный тёмный камзол, расшитый золотыми пуговицами и тонкими цепочками. Официальность его вида окончательно сбила девушку с толку.

Изабелла де Хелн внезапно и бодро захлопала в ладоши:

– Но что же мы не открываем вечер? Прошу вас, веселитесь!

Она метнула два стремительных взгляда: один – в сторону официантов, которые тут же засеменили вокруг столов, другой – на музыкантов в чёрных смокингах, заставляя их возобновить игривую мелодию саксофонов. Сама хозяйка салона тут же скрылась меж гостей, медленно подплывая то к одной, то к другой компании и не оставляя без внимания никого. Музыка вернула Либерти в реальность: она начала размышлять над тем, как попасть на первый этаж и при этом избежать столкновения с Праздной толпой. Теперь, когда в салоне объявился Гресл, ей не терпелось воссоединиться с Буревестниками и повернуть вечер в неожиданное русло.

Наблюдая за происходящим в зале, девушка заметила, что официанты иногда скрывались за узкой дверью; каждый раз после этого она ловила справа от себя людские голоса и шорохи. Либерти осторожно подкралась к ближайшей двери и приоткрыла её: перед ней предстала простая деревянная лестница, ведущая вниз. Голова одного из официантов скрылась из виду аккурат в тот момент, когда девушка заглянула внутрь. Не теряя времени, она шагнула в комнату, миновала стол с чистыми подносами и устремилась на первый этаж. Впереди послышался активный шёпот: Либерти замедлила шаг, дожидаясь того момента, когда вся прислуга покинет небольшую каморку и исчезнет в зале, а затем проникла туда вслед за ними.

Громкая мелодия и обрывки разговоров обрушились на неё вслед за ослепляющим светом. Девушка нырнула за одну из декоративных бежевых колонн, украшавших зал, аккуратно оглядываясь в поисках нужной двери. Она быстро отыскала глазами непрозрачную стену, с противоположной стороны которой её должны были дожидаться Буревестники. Либерти уже хотела двигаться в нужном направлении, как вдруг голоса, прозвучавшие на опасно близком расстоянии, заставили её замереть на месте:

– Ты сегодня совсем грустный. Что-то случилось?

Девушка с изумлением узнала в говорившем Блейка Бигэтса. Взволнованный тон, которым беспечный директор Амфитеатра произнёс эти фразы, абсолютно не укладывался в её голове.

– Всё в порядке, – ответил Блейку не кто иной, как президент Гресл. Либерти наклонила голову вбок, разглядывая их из-за колонны. Директор Амфитеатра, одетый в вычурную бордовую рубашку с жабо, вертелся вокруг своего лучшего друга, заглядывая тому в глаза с наивной и, как казалось девушке, наигранной преданностью.

– Но я же вижу, что ты сам не свой!

Либерти внимательно взглянула на президента: вопреки словам Бигэтса, она не увидела никаких изменений в монотонном выражении лица Гресла.

– Я же сказал, что всё нормально… – Скай вскинул голову, глядя на Блейка в упор. – Мне нужно поговорить с Изабеллой наедине. Потрудись, чтобы нам никто не помешал.

– Ну конечно, друг мой! – воскликнул директор Амфитеатра. – Всё будет сделано в наилучшем виде!

Либерти затаила дыхание, опасаясь того, что излишняя активность Бигэтса может заставить его заглянуть за колонну. Он продолжал сновать вокруг президента, который застыл истуканом под церемониальную музыку, глядя в никуда и словно прикидываясь статуей в весёлой толпе.

«А чего, в конце концов, я опасаюсь? – подумала вдруг девушка. – Даже если они заметят меня, я выйду на них с обнажённой шпагой. Так пускай лучше боятся они…»

Спереди послышались отдаляющиеся шаги, и когда Либерти снова выглянула из-за своего укрытия, ни президента, ни директора Амфитеатра там уже не было. Она начала плавно двигаться в нужную сторону, перебегая от колонны к колонне и сливаясь с предметами богатого интерьера. Остаться незамеченной в самый разгар веселья было нетрудно; к тому же, Либерти не слишком выделялась на фоне чёрно-белой формы официантов, бегавших по залу с бокалами красного вина наперевес. Девушка стала замечать, что и в нарядах Праздных преобладали оттенки багрового, прекрасно сочетаясь с напитками в их руках. Разумеется, лишь один человек на вечере счёл нужным пренебречь заявленной цветовой гаммой.

Наконец, перед глазами Либерти мелькнула деревянная дверь: девушка кинулась к ней, но замерла в нескольких шагах, когда совсем рядом зазвенел смех директора Амфитеатра. Прячась за длинным комодом, она стала прислушиваться: её поразило то, что от недавней тревоги Блейка Бигэтса не осталось и следа.

Вокруг директора столпились увлечённые гости:

– Ах, мистер Бигэтс, и откуда Вы знаете такие истории?

– По должности положено! – усмехнулся тот. – Но вот, что я вам скажу: мне удалось узнать подробности о более интересном случае. О том самом случае.

Смешки в толпе стихли. Праздные устремили заворожённые лица на директора Амфитеатра:

– Неужели?

– Что, правда?!

– Умоляю, мистер Бигэтс, расскажите всё в подробностях!..

Окончательно забыв о предосторожностях, Либерти начала наблюдать за разворачивавшейся прямо перед ней сценой. Директор Амфитеатра, довольный всеобщим вниманием, принял таинственный вид:

– Похоже, смерть Ричарда Гресла была заранее спланированным подарком ко дню совершеннолетия господина Президента… подарком, который он, разумеется, подготовил сам себе.

Гости завздыхали:

– Немыслимая жестокость…

– Так Скай Гресл специально назначил всё это прямо перед своим днём рождения?

Либерти вцепилась ладонями в холодное дерево, боясь пропустить даже одно слово. Никто в Праздной толпе ни на секунду не сомневался в том, что президент был причастен к смерти своего отца. Напротив, они уверенно обсуждали детали убийства, с готовностью ловя каждую сплетню, которую милосердно предоставлял им Блейк Бигэтс.

– Ну конечно, специально! – кивнул директор Амфитеатра. – Чтобы иметь законное право претендовать на должность президента. Ах, отец и не знал, что преподносит своему наследнику, пожалуй, самый ценный подарок…

– Но всё-таки, как?! Как всё вышло так натурально?

Блейк вздохнул с видом знатока:

– Знаете, в наше время наука творит чудеса. Конечно, не обошлось без экспертов в медицине… тех самых, которые потом сделали заключение о естественной остановке сердца.

Праздные вдохновенно закивали головами. Казалось, им доставляло крайнее удовольствие беседовать о смерти столь важной персоны и к тому же приплетать в эту тёмную историю нынешнего президента. Либерти вдруг стало ужасно противно наблюдать за тем, с каким неподдельным интересом гости шептались о конце человеческой жизни. Мало того, они совершенно спокойно очерняли имя любимого ими Ская Гресла, зная, что никто в толпе не вздумает за него вступиться: даже тот, кто считался его лучшим другом, оказался главным зачинщиком мерзкого разговора.

Либерти взглянула на Блейка Бигэтса с искренней неприязнью. Как искусно директор главных артистов страны разыграл комедию несколько минут назад, лицемерно сопереживая президенту… и всё для того, чтобы втоптать его в грязь при первой же возможности. Никто в этой толпе не испытывал к Греслу настоящей привязанности: они боялись, они льстили, но точно не были ему преданны. Девушка вдруг вспомнила, как иногда чувствовала себя в труппе. Бывало, её терзало пугающее ощущение того, что она была лишена любой поддержки и любви. Ей казалось, что никто бы не встал на её защиту, если бы она в ней нуждалась. Теперь всё было не так: теперь у Либерти были Буревестники. Но то, что стало для неё несбывшимся кошмаром, являлось обыденной реальностью в жизни Ская Гресла.

Слащавый голос Блейка Бигэтса продолжал напевать отвратительные фразы:

– Впрочем, я надеюсь в будущем порадовать вас неоспоримыми фактами. Сейчас, когда прошло уже целых два года, многое всплывает на поверхность!..

И вдруг Либерти решила: Гресл был невиновен. Она заявила это себе с такой уверенностью, что удивилась собственным мыслям. Однако ей отчего-то захотелось упорно в это верить – президент совершил многое, но только не убийство собственного отца. Девушка вспомнила свой первый разговор с Греслом: он сам сказал ей, что мало кому доверял. Если бы всё это было правдой, разве стал бы президент рассказывать об убийстве сплетнику Бигэтсу? Нет, тогда бы директор Амфитеатра не знал ничего ни о плане смерти Ричарда Гресла, ни о поддельном медицинском заключении. Президент был слишком предусмотрителен, чтобы позволить такой информации попасть в руки человека, о любви к слухам которого он попросту не мог не знать. Поэтому Либерти сделала простой вывод: в историях Блейка Бигэтса не было ни капли правды. Лучший друг Гресла разносил клевету и, похоже, делал это не в первый раз – о личных мотивах директора Амфитеатра Желаний можно было только догадываться.

Девушка резко встряхнула головой, как будто пытаясь привести себя в чувства. Ей давно было пора впустить в салон Буревестников. Стараясь выкинуть из головы лишние размышления, она медленно пошла дальше. Либерти казалось странным постоянно оказываться внутри событий, касавшихся тех, кого она считала своими врагами.

Оказавшись рядом с нужной дверью, девушка поспешно повернула ключ в замочной скважине и толкнула ручку от себя. Вместо тёмной улицы и Буревестников она увидела перед собой небольшую, но со вкусом украшенную комнату, в центре которой стоял массивный серый диван. Перед ним расположился низкий стол с чайным сервизом; по углам комнаты стояли вешалки, державшие несметное множество пышных шуб. Не понимая, как она могла перепутать двери, Либерти машинально сделала шаг вперёд: «Это всё из-за Гресла… из-за Гресла и Бигэтса. Сплетни сбили меня с толку, нельзя было так долго слушать эту чушь!»

Около комнаты послышались отчётливые шаги. Девушка метнулась к одной из вешалок, пробираясь в самый угол и скрываясь между огромными шубами из белого и чёрного меха. Оставив себе узкое пространство для обзора, Либерти тихо выдохнула от раздражения: в дверном проёме показался Скай Гресл, сопровождаемый хозяйкой салона. Изабелла де Хелн жестом пригласила гостя расположиться на диване, плотно захлопнула дверь, а затем уселась подле него, прислонив свою трость к низкому столу.

– Бедный мой мальчик, прости за всю эту суматоху! – она всплеснула руками. – Тебе сейчас не до этого, совсем не до этого! Мне следовало принять тебя в более спокойной обстановке.

Президент, сначала принявший напряжённую позу, слегка откинулся на мягкую обивку:

– Не стоит так переживать за меня, тётушка. Ты получила моё письмо?

Либерти чуть не задохнулась от изумления.

– Да, ещё вчера!

В голосе Гресла зазвучала тоска:

– И… что ты думаешь обо всём этом?

– Думаю, – Изабелла неожиданно повысила тон. – Думаю, что твой отец тот ещё подлец! Уж прости меня, Скай, но ты знаешь, что я никогда не буду лгать тебе. И почему, почему всё это не выпало на его долю? Почему ты должен страдать из-за него?!

– В том, что происходит теперь со страной, нет его вины, – сдержанно отозвался Гресл.

– А чья в этом вина? Хочешь сказать, твоя? Да ты ещё ребёнок, какой с тебя может быть спрос?..

«Многие из тех, кто страдает от режима праздников каждый день, тоже дети… – подумала Либерти. – Но это, кажется, её совсем не волнует».

– … а вот твой отец не уберёг ни тебя, ни твою мать!

Девушка взглянула на Гресла ещё внимательнее. Все вокруг говорили о его отце, но она ни разу не слышала ничего о матери президента. Скай достал из кармана часы и раскрыл их, надолго застывая без движения. Изабелла де Хелн продолжила причитания:

– Я всегда говорила Селин, что защиту ей могут дать только наши родители, только дом Ливьен… но нет, моя любимая сестрёнка предпочла оставаться подле этого тирана!

– Она делала это ради меня, – прошептал Гресл.

– Знаю, знаю, дорогой! – Изабелла кинулась к президенту, заключая его в крепкие объятия. Он накрыл её руки своими, успокаивающе поглаживая рукава полушубка; серые глаза уставились в пол, и тут на лице Гресла появилась искренняя улыбка, пронизанная неподдельным теплом и какой-то мягкой задумчивостью. Либерти впервые видела его таким.

– Я теперь осталась совсем одна, – печально проговорила Изабелла. Только сейчас девушка заметила на её шее цепочку с двумя серебряными кольцами: так носили обручальные украшения вдовы Илитиона. – Я не могу потерять ещё и тебя.

– Со мной всё будет в порядке, – Гресл осторожно высвободился из объятий и расправил плечи. – Но мне всё же нужно разобраться с Буревестниками… и теми сведениями, которые я получил в архиве.

Изабелла всхлипнула:

– Скай, мой несчастный мальчик, неужели всё это правда? Она имеет отношение к тем людям?! Все эти бунтовщики и так не подарок, но если среди них дочь тех, кто… кто…

По её гордому лицу покатились слёзы. Либерти ощутила внезапный жар в груди: он затруднял дыхание, лишая разум кислорода и заставляя мысли путаться. Девушка интуитивно почувствовала, что говорили именно о ней. Значило ли это, что Гресл знал что-то о её родителях?

– Всё сошлось, тётушка. Я бы сам хотел, чтобы всё было по-другому… но это действительно она.

Изабелла зарыдала сильнее. Президент придвинулся к ней ближе, накрывая бледной ладонью дрожащую руку. В полной тишине вдова де Хелн протянула:

– Либерти Роуз…

Последние сомнения о предмете их разговора были уничтожены. Однако большее впечатление на Либерти произвело то, каким тоном Изабелла выговорила эту фразу: в первый раз за всю жизнь её имя произнесли, как страшное проклятие.

– Роуз… Роуз! – не унималась тётушка Гресла. – Надо было догадаться раньше! А вы с Блейком притащили её в Амфитеатр!

– Я пригласил её, чтобы проверить…

Либерти окончательно потеряла голову от потока непонятных сведений, которые сыпались на неё каждое мгновение.

– Проверил? И что она сделала?! То, что не сделали тогда они!

– Но она не знает об этом. Не может знать.

«Ты прав, – стучали слова в мыслях Либерти. – Я не знаю ничего. Но теперь не остановлюсь, пока не узнаю».

– И слава небесам! Мятежники давно бы сделали из неё символ расправы над Праздными. Ах, Ричард даже это не смог довести до конца… а ведь клялся, что уничтожит всех, кто имел к нимотношение!

Фразы Изабеллы де Хелн постепенно складывались в дурманящую мозаику. Если речь и правда шла о родителях Либерти, то девушка только что нашла тех, кто был виновен в том, что у неё не осталось даже воспоминаний о них.

«Их убили Греслы… ну конечно, кто же ещё!» – кошмарная злость захватила власть над каждым сантиметром её тела. Либерти не понимала, к чему именно была причастна её семья, но сразу же ощутила ревностное желание отстаивать правоту родных ей людей. «Они встали против режима… как я! Они сделали что-то смелое и поплатились за это жизнями!..» – девушку начало трясти от осознания. Вся её страсть к борьбе за лучший Илитион, все внутренние порывы вдруг стали казаться Либерти частью судьбы, которая была предопределена ещё до её рождения. Предопределена теми, чья кровь теперь кипела в ней, разнося по телу чувства гордости и ярости.

Она так увлеклась собственными мыслями, что почти забыла о Гресле и Изабелле. Голос президента заставил девушку вздрогнуть: Либерти стиснула зубы и повернула голову к источнику звука.

– Тётя Иза… – тон Ская Гресла сделался слабым.

– Да, дорогой?

– Я так устал.

В другое время девушка бы задумалась о том, каким открытым и незащищённым выглядел президент в этот момент. Однако жажда узнать правду о родителях полностью сковала в ней все остальные чувства.

Изабелла встрепенулась и смахнула слёзы, пытаясь вернуть себе былое спокойствие. Она ободряюще сжала руку Гресла, и в её голосе зазвучала решительность:

– Тётушка не даст тебя в обиду! Поверь, пока ты здесь, тебя не потревожат ни Буревестники, ни Либерти Роуз…

Медлить было нельзя: девушка оттолкнула в сторону дорогой мех и сделала резкий шаг вперёд. Она предстала перед Греслом и Изабеллой, тяжело дыша и словно пытаясь отыскать ответы в их шокированных лицах.

В глазах хозяйки салона промелькнул ужас. Президент плавно поднялся на ноги, устремляя на Либерти нечитаемый взор. Она выдержала его взгляд, сжав кулаки и не выказывая и тени смятения. В этой бессловесной дуэли девушка стала изучать каждую черту своего противника: на лице Гресла вдруг отпечаталась нескрываемая боль. Спустя мгновение она уступила место привычной холодности. А затем сменилась чувством, которому Либерти долго не могла подобрать название. Но когда она всё же это сделала, то отступила назад в замешательстве, изумлённо глядя прямо в серые глаза. В них читалась ненависть. Настоящая, безудержная. Сколько бы раз девушка не сталкивалась с бледным лицом, сколько бы не пыталась вызвать острые перемены в выражении, но такие эмоции проступили на нём в первый раз. Гресл узнал что-то важное, что-то ужасающее для себя, и это заставило его испытать искреннюю ярость.

Либерти задыхалась, но не отводила взгляд. Она была готова сражаться с ним вновь, вступить в схватку ради того, чтобы узнать всю правду. Несмотря на то, что злость в глазах президента слегка выбила девушку из колеи, её рука машинально легла на рукоять шпаги.

До смерти напуганная Изабелла вжалась в диван.

– Скай, Скай! – завопила она не своим голосом. Либерти оглядела Гресла, понимая, что тот был безоружен: это заставило её помедлить и сделать неуверенный шаг назад. Президент склонился вниз, поднимая чёрную трость своей тёти, и неспешно двинулся вперёд.

– Скай!.. что ты…

Гресл пристально проследил за отступлением Либерти. А потом кинулся на неё, взмахивая тростью и направляя стремительные удары в разные стороны. Оторопевшая девушка выхватила шпагу, обороняясь от беспощадной атаки запоздалыми движениями. Стук трости о металл прерывали только истошные крики Изабеллы, однако Либерти не слышала почти ничего: всё её внимание поглотило чувство чистой ненависти, которое впивалось в неё сквозь стальные глаза президента. Он снова бросался вперёд, остервенело и почти бездумно, пытаясь нанести удар с жестоким рвением. От холодной выдержки не осталось и следа. Казалось, Гресла не заботило даже то, что противостоять аксессуаром против холодного острия было весьма непросто. Впрочем, это было не совсем так: навыки президента позволяли ему превратить трость в своих руках в оружие, не менее опасное, чем шпага. Несколько раз массивный, острый наконечник оказывался рядом с открытыми участками кожи Либерти. Она нервно выдыхала, отражая всё новые и новые безудержные выпады и глядя в налившиеся кровью тусклые глаза. Чем дольше девушка смотрела в них, тем сильнее ей становилось не по себе.

«Интересно, а я со стороны выгляжу так же?..» – пронеслось в голове совершенно не к месту. Гресл продолжал наступать на неё, и вскоре Либерти упёрлась спиной в дверь. Нащупав ручку, девушка резко дёрнула её на себя и кинулась прочь из комнаты: президент последовал за ней, оставляя возгласы Изабеллы позади. Сражение возобновилось в главном зале салона. Гости бросились врассыпную, наполняя воздух испуганными криками и звоном разбитых бокалов. Гресл и Либерти не обращали на происходящее никакого внимания, приковавшись взглядами друг к другу и продолжая схватку в яростном молчании. Всё происходило так быстро, что девушка не успевала отдавать отчёт в собственных действиях. Однако настал момент, когда Либерти поняла: она не сражалась. Она убегала. Парируя выпады Гресла, девушка не атаковала его в ответ, а только отступала в растерянности. Либерти почувствовала под ногами ступень и бросилась вверх по винтовой лестнице; президент преследовал её по пятам, гнал всё дальше и дальше, как гнали и распугивали птиц мальчишки на улицах провинции.

Они оказались на узкой линии второго этажа. Гресл занёс трость над головой, исступлённо взмахивая ей и побуждая девушку скрестить свою шпагу с его импровизированным оружием. Надавливая на рукоять изо всех сил, она вновь заглянула президенту в глаза. Его суровая бессловесность шла вразрез резким, почти агрессивным атакам; Либерти казалось, что на месте Гресла она бы уже осыпала себя ругательствами. То, что он упорно продолжал молчать, действовало на нервы ещё сильнее. Девушка больше не могла это вынести. Продолжая сдерживать выпад Гресла, Либерти протянула нарочито спокойным тоном:

– Как Ваше самочувствие, господин Президент? Чем Вам так насолила провинциальная танцовщица?

Он не сказал ни слова и только яростнее кинулся вперёд. Делая спасительный шаг к ограждениям этажа, девушка подумала о том, что даже былую бесчувственность Гресла понять было куда проще, чем его нынешнее состояние.

– Не отпирайтесь! – продолжала она. – Ведь Вы так активно обсуждали меня со своей тётей!

На лице президента проступило остервенение, и он наконец прошептал:

– Вы больше не услышите от меня ничего, Либерти Роуз.

Её имя вновь прозвучало проклятием. Это заставило девушку вспомнить истинную причину, по которой она вступила в эту битву. Либерти не выдержала.

– Что ты сделал с моими родителями?! – прошипела она.

– То, что мечтал бы сделать сейчас и с тобой.

Дрожавший от ненависти голос Гресла и спонтанная фамильярность его обращения заставили голову девушки закружиться от напряжения. Когда же до неё дошёл смысл сказанного президентом, она ринулась к нему, атакуя рывками, в бессильной злобе и ощущая нестерпимое жжение в груди.

Гресл с лёгкостью отразил её выпады. Сражаясь, он вытягивался в полный рост и как будто сливался с тростью в своей руке. Либерти хотела предпринять ещё одну атаку, однако звук взрыва заставил её вздрогнуть: оба противника взглянули вниз. В непрозрачной стене салона образовалась огромная дыра. На полу валялись останки двери, находившейся чуть дальше той, за которой Либерти несколько минут назад подслушала роковой разговор. «Так вот, где всё-таки был чёрный вход…» – подумала она с досадой. Праздные заголосили сильнее, оттесняясь к выходу: через дыру в стене в салон ворвались Буревестники. Гресл и Либерти одновременно застыли на месте, глядя вниз.

Появившийся на первом этаже Арес взмахнул рукой, отдаляя от лица клубы дыма:

– Тео, откуда у тебя взялась петарда? Я же просил тебя!..

– А как бы ты сейчас попал внутрь? – ловко парировал Айви, с довольной улыбкой оглядывая произведённые разрушения.

Все трое подняли головы, отыскивая глазами Либерти. Когда по девушке скользнул взгляд Ареса, задерживаясь на шпаге в её руке, ей показалось, что на лице предводителя промелькнуло разочарование. «Я всё объясню ему, – успокоила себя Либерти. – Я объясню, что просто не могла по-другому!..»

В зале показалась Изабелла де Хелн. Метнув взбешённый взгляд в сторону Буревестников, она бросилась к гостям и официантам, помогая найти выход из салона и словно ограждая их от революционеров. Помещение заполнили солдаты Гвардии, наконец оставившие свой пост у парадных дверей. Тео усмехнулся, наблюдая за творившимся вокруг хаосом.

– Дамы и господа! – провозгласил он, обращаясь к остаткам Праздной толпы. – Без паники, работает банда Марчелло!

– Тео, прекрати это! – осёк его Арес. – Я не хочу, чтобы о нас говорили, как о разбойниках.

– Ладно, как скажешь, – революционер хитро ухмыльнулся. – Дамы и господа, работает банда Теодора Айви!

В его руке сверкнул огонь. Раздался очередной взрыв, и одна из колонн рухнула на пол.

О мирном диалоге, который был изначальной целью Буревестников, уже не могло быть и речи. Гвардейцы вступили в схватку с мятежниками, заставляя стеклянные стены дрожать от ожесточённых криков и круша всё на своём пути. В этом им помогал Тео: пространство салона стало для него пустым холстом, который революционер стремился заполнить яркими вспышками петард. Даже со второго этажа Либерти ясно видела нечитаемый взгляд Ареса, который преследовал Тео. Айви тоже почувствовал это и повернулся к предводителю, беспечно разводя руками.

– А что? – он оглядел полосы огня, которые стремительно побежали по дорогому паркету. – Я сейчас в своей стихии!

На осыпанном осколками полу валялись перевёрнутые столы. Изабелла де Хелн в ужасе смотрела на то, как с каждой минутой всё сильнее разрушалось богатое убранство её салона. Около хозяйки показался Блейк: он был единственным из гостей, кто не покинул помещение в приступе паники. Заметив директора Амфитеатра, Тео ухмыльнулся и активно замахал рукой:

– Скучал по мне, кудрявый?

Бигэтс вздрогнул и спрятался за пышный полушубок Изабеллы. Та заслонила его собой, в изнеможении восклицая:

– И как вы двое могли не взять с собой Джульет?! Она бы не допустила такого кошмара!..

– Дорогая Изабелла, успокойтесь! – залепетал Блейк, хотя сам продолжал дрожать от страха. – Это всё не стоит Ваших переживаний!

– «Не стоит»?! – хозяйка устремила гневный взгляд на Буревестников. – Подлецы, хулиганы, посмотрите, во что вы превратили мой салон! Ничего не пожалели…

– Подумаешь, трагедия, – прыснул Тео. – Да Вы ещё десять таких отгрохаете, поэтому и не жалеем! Что, разве нет? Пошлёте деньги не в провинцию, а в собственный карман – и готово. Всё равно там, в Зоннебурге, никому не нужны Ваши чёртовы подачки!

– Да как ты со мной говоришь, нахал?! – возмутилась Изабелла, крича на Айви из противоположного конца зала.

– Никому, слышите? – не унимался тот, обводя глазами хозяйку салона и кидая быстрый взгляд на директора Амфитеатра. – Никому не нужно ваше фальшивое сочувствие!

Он выудил из сумки круглую самодельную гранату, швыряя её в сторону изо всех сил: последняя колонна в зале осыпалась обломками на пол. Тео ухмыльнулся и вытер пот со лба.

Изабелла и Блейк вжались в стену.

– Что вы все творите? – протянула хозяйка потерянным голосом. – Неужели в вас нет ничего человеческого?! Хотя…

Она подняла голову, с жалостью оглядывая Гресла и прожигая глазами Либерти.

–… хотя, что же это я? Нет, конечно же нет! – завопила Изабелла, окончательно срывая голос. Её крик словно вывел президента из ступора: трость в его руке дрогнула и вновь устремилась вверх.

Происходящее на первом этаже уже не могло отвлечь ни одного из них. Либерти резко взмахивала шпагой, не заботясь о том, куда именно была направлена её атака: ей казалось, что в тот момент и она, и Гресл всерьёз желали прикончить друг друга. Помимо всех тех побуждений, которые руководили девушкой последнюю неделю, её желание было подкреплено чувством горечи, всплывавшем в сознании при мысли о родителях. И это заставляло её сражаться яростнее, чем когда-либо. Президентом же по-прежнему управляла та самая причина ненависти, неизвестная Либерти, но так сильно на него повлиявшая.

Очередное столкновение трости и шпаги отдалось гулом в почти обессиленной голове девушки. Однако рука Гресла внезапно допустила опрометчивое движение: остриё оружия Либерти царапнуло рукав его камзола. Она впервые задела его. Неглубоко, без капли пролитой крови. Но по-настоящему.

Президент лишь на мгновение нахмурился от болезненного ощущения, а затем ринулся вперёд ещё более неистово. Исступлённо отбивая атаки Гресла, глядя ему прямо в лицо, девушка поняла: теперь каждого из них остановила бы только смерть другого. В воздухе рычали звуки взрывов, дышать становилось всё труднее, но Либерти упорно не хотела прекращать схватку. Девушка твёрдо решила: если президент не прикончит её, то она достанет из него желаемую правду. Или сделает так, что эту правду похоронят вместе с Греслом.

Он взмахивал тростью всё сильнее, и всё быстрее с каждой секундой рушился вокруг них роскошный салон. Либерти почувствовала очередной взрыв совсем близко: пол под ногами загудел, заставляя её сделать шаг назад от неожиданности. Гресл воспользовался этим, выставляя перед собой трость и наступая на девушку. В этот момент по паркету побежала трещина; ограждение за спиной Либерти рухнуло. Она потеряла равновесие и тут же оступилась, соскальзывая вниз.

В те несколько мгновений, когда её ноги всё ещё стояли на краю обломанного паркета, в голове девушки успели пронестись сотни мыслей. Бегло взглянув на президента, Либерти подумала о том, что он должен был ощутить радость. В конце концов, Гресл добился своего. Сзади прогремел новый взрыв: в серых глазах отразилось пламя.

И тут бледная рука резко подалась вперёд, протягивая ей наконечник трости. Девушка вцепилась в него, неверяще глядя наверх: президент плавно потянул её на себя, вытягивая на оставшийся нетронутым участок пола. Неожиданно оказавшись в вертикальном положении, Либерти отпустила трость и выставила свободную ладонь вперёд, чтобы избежать столкновения с Греслом: дрожащие пальцы впечатались в его плечо. Долгое время единственным, что слышала девушка, было тяжёлое дыхание их обоих. Вслед за кислородом в лёгкие проник аромат вишни: чтобы снова не доводить себя до недостатка воздуха, Либерти приходилось вдыхать его полной грудью. Однако одеколон президента отчего-то не вызвал в ней прежнего раздражения. По крайней мере, не в такой степени. Напротив, он напоминал ей о том, что всё было как раньше.

В глазах Гресла по-прежнему плескалась злость. Но теперь она казалась намного сдержанней и привычней той ненависти, которая владела президентом весь вечер, и гораздо больше напоминала обиду. Либерти осторожно отступила и подняла с паркета шпагу: она не направляла её вперёд, но и не убирала в ножны окончательно. Гресл внимательно взглянул в лицо девушки, а потом вдруг швырнул трость на пол. Осознав, что именно произошло, Либерти с шумом выдохнула воздух. Что бы ни руководило президентом во время схватки, сейчас оно уже осталось в прошлом. Он миловал её. Отпускал восвояси. И, заглянув в суровые стальные глаза, девушка поняла, что не могла не принять этот жест.

Она посмотрела на сражавшихся внизу Буревестников, затолкала шпагу обратно в ножны, а затем крикнула:

– Разлетаемся!

Арес поднял голову, и на его лице отчётливо прочитался вопрос: «Ты решила сделать это только сейчас?..»

Вскоре все четверо воссоединились на втором этаже салона. Гвардейцы попытались преследовать их, лавируя между стрел Рей, однако их прервал холодный приказ Гресла.

– Довольно! – твёрдо выговорил он, а потом повторил ещё раз, почти неслышно. – Довольно…

Буревестники молча прошли мимо президента Республики: тот никак не препятствовал их побегу. Оказавшись у окна в стеклянном потолке, Тео немного потоптался на месте, а затем быстро оглядел прозрачный квадрат и без дальнейших размышлений выломал его. Гресл ничего не сказал и на это. Один за другим Буревестники выбрались наверх. Президент проводил их взглядом и поспешно отвернулся: умышленно или нет, но он избежал встречи с глазами Либерти.

Стоя на стеклянной крыше, они смотрели сквозь неё на то, что осталось от знаменитого салона Изабеллы де Хелн. Тео устало выдохнул, засучивая рукава кожаной куртки.

– Чумовая ночка! А ведь мне ещё пришлось лезть сюда, – он постучал ногой по прозрачной поверхности. – Чтобы понять, почему ты застряла там так надолго. А когда я передал Аресу, что Гресл хочет сделать из тебя праздничную пиньяту…

Он усмехнулся, толкая предводителя в бок. Тот совсем не разделял его веселья.

– «Никому не нужно сочувствие», говоришь? – Арес взглянул на друга с досадой. – Разве это то, о чём мы хотели сказать сегодня филантропам? Тем, кто действительно мог бы помочь?! Хотя, о какой помощи можно говорить после нападения на президента…

– Теперь в глазах людей мы окончательно станем шайкой варваров, – заключила Рей, всё ещё глядя вниз.

– Арес, я… – прошептала Либерти.

– Поговорим в штабе.

Предводитель повернулся в сторону ближайшего к салону здания и перепрыгнул на его крышу. Рей последовала за ним. Тео и Либерти остались стоять на стеклянных квадратах. Айви наклонился к девушке и ободряюще похлопал её по плечу:

– Не бери в голову. Всё хорошо будет.

Но Либерти и не думала о будущем: её мысли упорно возвращались к тому, что произошло этим вечером. Сквозь прозрачную крышу она по-прежнему видела силуэт Гресла. Президент стоял к ним спиной, облокотившись на уцелевшую часть ограждения. Взглянув на него ещё раз, девушка вдруг призналась Тео:

– А ведь я чуть было не начала его жалеть…

Глава 16

– И всё-таки я не остановлюсь, пока не узнаю правду.

– Либерти, я понимаю, как тяжело тебе было в тот момент, – Арес взглянул на неё с абсолютной честностью в глазах. – Но затевать сражение… пойми, мы бы не стали бросать тебя одну! Во что бы ты ни ввязалась, мы в ответе друг за друга. Поэтому если ты начинаешь бой…

– Но это он его начал! Он бросился на меня в бешенстве, мне пришлось защищаться!

– Я бы тоже не оставила без внимания человека, который выпрыгнул на меня со шпагой из-под шуб, – задумчиво протянула Рей.

– Да какого чёрта мы вообще это обсуждаем?! Гресл буквально признал, что убил родителей Либерти. И что, после такого она не имела права помахать перед ним шпагой? – Тео перевёл взгляд от Рей на Ареса. – Или вы всерьёз думаете, что она бы прикончила его прямо там?

Либерти решила не упоминать, какие мысли действительно преследовали её в тот момент.

– Тео, включи голову, – предводитель попытался охладить пыл друга. – Либерти не знала родителей с раннего детства. Как в их смерти может быть виновен Гресл, если тогда он сам ещё был ребёнком?

– Но он всё знает! – не выдержала Либерти. – Значит, это всё его семья… его отец!

– В общем, мы нагрянем к нему в самое ближайшее время, – уверенно бросил Тео. – Или бледнолицый реально думает, что сможет скрыть от нас то, что нам нужно?

Предводитель поднял брови:

– Меня восторгают ваши грандиозные планы. Может, сначала закончите с кухней?

Арес и Рей сидели за столом в утренних лучах солнца, наслаждаясь кофе. Тео и Либерти, согнувшись в три погибели, уже час оттирали полки и кухонные шкафы.

– Ну что за пытка!.. – в отчаянии простонал Айви.

– Вчера вы двое так рьяно хотели расправиться с Праздными, – невозмутимо ответил Арес. – Почему бы не перенести ваше рвение на грязь?

Либерти вздохнула, продолжая уборку и занимая себя размышлениями. Хотя в салоне Изабеллы де Хелн всё кончилось довольно странно, и Гресл собственноручно отпустил девушку, она не могла забыть то, что происходило между ними до этого. Либерти не собиралась отказываться от своих планов и должна была любыми способами выудить из президента историю своей семьи.

Управившись с грязью окончательно, они без сил упали за стол.

– Но неужели больше никто ничего не знает?.. – устало спросила девушка, глядя в одну точку. Чувство неизвестности начинало плавно, но ощутимо давить на её нервы. Арес посмотрел на неё с сочувствием: он понимал истинную причину вчерашних действий Либерти и теперь стремился ей помочь.

– В Гедонбурге есть место, где содержится информация обо всём, что когда-то происходило в Илитионе. Сегодня мы отправимся к Дому Правительства. Архив, который в нём расположен…

– А чего ты молчал-то? – Тео вскочил с места. – Давайте после выступления завалимся в этот самый архив!

– Я перерою там всё, пока не найду правду, – прошептала Либерти.

– Есть только одна загвоздка, – подала голос Рей. – В архиве такая система защиты, обойти которую невозможно. А то, как попасть туда, знают только президент Гресл и его приближённые.

– Об этом я и говорю! – воскликнул Арес. – Пока что доступ в архив нам закрыт, но, если бы мы вышли на мирный диалог с президентом, наконец доказали ему, что хотим Илитиону только блага… когда все недопонимания между нами были бы улажены, я не думаю, что он бы не позволил тебе отправиться в архив и самой узнать всю правду.

– Ты, чёрт возьми, серьёзно? – вспылил Тео. – Этот человек вчера хотел угробить Либерти тростью своей тётушки!..

– Да как вы не понимаете, он же просто не хочет, чтобы я знала правду!

– Должно быть, эта история не красит его династию, – заметила Рей. Айви кивнул:

– Ну конечно! Родители Либерти точно были чем-то вроде нас…

– … а Греслы просто взяли и казнили их! – закончила за него девушка.

– Это объясняет то, почему никто ничего не знает, – Арес задумался. – Мятежников всегда стирали из истории Илитиона.

– Арес, я прошу тебя, мне нужно узнать всё это! В конце концов, потом мы расскажем об этом людям, это поможет нам в борьбе!

– Либерти, я не меньше тебя хочу, чтобы ты владела всей правдой. Если бы я только знал, как достать её прямо сейчас…

– Я знаю, – заявила она твёрдым голосом. – Мне нужно видеть Гресла. Сегодня же.

– Я бы не стал делать этого. Для твоего же блага. Неизвестно, что творится в кругу Праздных после вчерашнего. Поэтому мы и идём к Дому Правительства – там можно собрать людей и сделать публичное заявление. Нельзя допустить, чтобы пошли слухи о том, что мы разгромили салон Изабеллы де Хелн без особой причины.

Рей, казалось, тоже была готова поддержать Либерти:

– Сегодня писали, что Гресл выступит с речью перед началом праздника в Амфитеатре Желаний. Мы могли бы пойти туда и совместить цель Либерти с нашей общей.

– И ты не говорила об этом раньше?! Чёрт, да это то, что нужно! – Тео требовательно забарабанил по столу.

– Я знал об этом, – признался Арес. – Но повторюсь, нам не стоит сталкиваться с президентом до того момента, как мы объяснимся за вчерашнее.

– Бред… – с досадой пробормотал Тео. Либерти было приятно то, насколько рьяно он кинулся вслед за ней на поиски ответов.

– Решено: наша цель – Дом Правительства, – подытожил предводитель. – А от тебя, Тео, потребуется особая помощь. Сегодня нам вновь пригодятся розы.

На закате Буревестники собрались на крыше штаба. Айви вернулся к ним с мешком, полным алых роз.

– Пора выдвигаться, – провозгласил предводитель.

– Погоди! – Тео уронил мешок на купол. – Я узнал в столице кое-что интересное.

Арес вопросительно посмотрел на друга.

– Планы Гресла поменялись. Он будет вещать у Дома Правительства.

– Правда? К чему такая внезапная перемена?.. Но ты точно уверен в этом?

Айви ухмыльнулся:

– Мы можем проверить. И тогда Либерти точно вытряхнет из Гресла то, что он скрывает.

– Хватит об этом, – отрезал Арес. – В таком случае мы идём к Амфитеатру!

В свете закатного солнца на главной сцене Илитиона разыгрывалась театральная постановка. Было неясно, продолжала ли она дневной праздник или открывала новый, но зрители как будто давно вросли в ряды кирпичных сидений. Буревестники наблюдали за ними, стоя на крыше Амфитеатра.

– Похоже, пора прерывать это действие, – проговорил Арес, глядя на бесконечный романтический сюжет. Тео зевнул от скуки:

– Согласен, до конца я точно не высижу. Это кудрявый ставит такую нудятину?

Но в этот момент раздались аплодисменты: артисты поспешно поклонились и исчезли. Либерти показалось странным то, что никто не спешил убирать со сцены причудливые декорации. И тут внизу показалось новое действующее лицо, заставившее девушку отбросить все остальные мысли. К полукруглой ограде нежно-синего оттенка, стоявшей в центре и заменявшей в постановке балкон, подошёл Скай Гресл. Президент был одет в свой чёрный камзол: Либерти задумалась о том, знал ли он вообще о существовании других цветов.

Арес непонимающе взглянул на Тео. Тот развёл руками:

– Кажется, Праздные слегка попутали собственные владения. И почему он всё-таки не у Дома Правительства?

Либерти смутно догадывалась, в чём действительно было дело, но теперь её разум занимало лишь одно желание. Не дожидаясь того момента, когда Гресл начнёт речь, она бросилась вниз.

Оказавшись на сцене, Либерти в два счёта оказалась рядом с президентом и машинально обнажила шпагу. Тот отзеркалил её движение: сегодня оружие было при нём. Они начали медленно двигаться по кругу, не начиная схватку.

– Ты знаешь, что мне нужно, – прошипела Либерти. – Скажи мне, что с моими родителями, и никто не пострадает.

– Мне придётся отказать Вам в этой просьбе.

Он произнёс это с обыденной вежливостью, но как будто играючи. Либерти поняла одно: в нём больше не было привычного холода.

Противники подошли ближе, а затем одновременно кинулись вперёд, скрещивая шпаги.

– Тогда придётся выведать это у кого-то другого, – бросила девушка сквозь участившееся дыхание. – Кажется, твоя тётушка Изабелла тоже в курсе.

Гресл парировал её атаку:

– И у Вас хватит бессовестности потревожить её вновь?

– А как ты думаешь? – Либерти сделала выпад, нарочно бросаясь резкими выражениями, чтобы только поддержать их спонтанный разговор.

Зрительный зал наполнился криками: глаза людей метались от президента к символу сопротивления. Окружающие постепенно втянулись в их борьбу, и Либерти расслышала, что в толпе болели не только за Гресла. Когда она подбиралась к нему ближе, со стороны зала доносились обрывки подбадривающих голосов. Либерти наконец осознала, что и среди Праздных нашлись люди, полюбившие её за вечные шоу и, может быть, за что-то ещё. Она вспомнила слова Ареса: его предсказания всё же сбылись. Теперь они с Греслом были на равных: их обоих любили, боялись и ненавидели. Сражаясь друг с другом, они словно боролись за внимание толпы и пытались привлечь на свою сторону новых зрителей. Раньше Либерти бы решила, что Греслу это было совсем не нужно. Но теперь, глядя в его лицо, она убеждалась в обратном. В стальных глазах горело пламя. Пламя гордости, готовности биться насмерть и безудержного желания победы. В тот момент он казался каким угодно, но только не безжизненным.

Продолжая прожигать его взглядом, Либерти поняла одно: смерть Гресла больше не являлась её целью. Чувство, которое впервые дало трещину в салоне Изабеллы де Хелн, теперь разрушилось окончательно. Девушка не могла лишить жизни тайник с секретами, которые имели к ней прямое отношение. Её действительно не заботила дальнейшая судьба президента, но ей было важно то, что скрывало его прошлое.

– Гресл, просто скажи мне, – Либерти замедлила движения шпагой. – Я знаю, что бы с ними не произошло, в этом нет твоей вины.

– Откуда такая уверенность? Мне казалось, Вы были обо мне худшего мнения.

– Я по-прежнему ненавижу тебя.

К их ногам посыпались розы. Срываясь с крыши Амфитеатра, они лились вниз алым потоком и покрывали сцену лепестками. Сражение по-прежнему продолжалось, и Либерти стала вспоминать уловки Ареса, руководя шпагой так, чтобы не задеть Гресла. Ей начало казаться, что предводитель управлял их битвой, шёпотом подсказывая верные шаги.

– Для человека, желавшего моей смерти, Ваши движения слишком осторожны, – заметил Гресл.

– Я ведь уже всё сказала! – огрызнулась Либерти. – Сказала, что ненавижу тебя!

Вокруг президента не переставали падать цветы: зрители в зале замерли так, словно перед ними разыгрывалось впечатляющее представление. Сидевший в первом ряду Блейк Бигэтс смотрел на сцену заворожёнными глазами, а потом вовсе вскочил с места, ловя в воздухе розы и складывая их в букет с видом вдохновлённого ценителя. Одной рукой он продолжал сдерживать находившуюся подле него Джульет, которая каждую секунду порывалась броситься Греслу на помощь.

Мысль о том, что происходящее на сцене могло выглядеть красиво, была настолько странной, что Либерти поспешила отогнать её прочь.

– Так зачем же мне делиться с Вами какой-либо информацией? – Гресл отразил очередной выпад, вопросительно наклоняя голову. – Она едва ли способна изменить характер наших взаимоотношений.

– Ты не прав. Чёрт возьми, ты сделаешь всё только хуже, если не расскажешь мне правду!

Дождь цветов резко оборвался: противники тут же застыли на месте в напряжённых позах. Гресл плавно опустил шпагу. Либерти было неясно, почему он поступил именно так. Но гораздо сильнее девушку заботило то, что у неё самой пропала надобность возобновлять битву.

В серых глазах сверкнула решимость:

– В таком случае, можете начинать ненавидеть меня ещё сильнее.

Позднее, сидя на крыше в компании Тео, Либерти пыталась понять, как всё могло закончиться так стремительно. Она ушла после слов президента. Бросила на него последний взгляд и без дальнейших объяснений присоединилась к Буревестникам наверху Амфитеатра. После возвращения в штаб они с Айви остались на куполе, любуясь ночными городами и болтая ногами в воздухе. Темнота надёжно скрывала их, позволяя задержаться на родной крыше.

– Чёрт, люди так любят тебя! – протянул Тео бодрым тоном. – А Арес ещё переживал насчёт вчерашнего!.. Кстати, он всё ещё не верит, что Гресл оказался в Амфитеатре случайно.

Либерти вспомнила те смены локаций президента, о которых сообщал Айви раннее, и улыбнулась:

– Я тоже не верю.

Айви ухмыльнулся: сначала виновато, а потом уверенно.

– Думаешь, я бы не соврал ещё сотню раз, если бы это было ради тебя?

Взглянув в его лицо, Либерти перестала чувствовать холод ночного ветра.

– Но теперь первоначальный план Буревестников снова в силе, – проговорила она. – Мы можем продолжить бросать вызовы Греслу, и у нас нет причин не сталкиваться с ним чаще. Если он всерьёз думает, что я так быстро откажусь от своей задумки…

– Да мы измором его возьмём! Держу пари, бледный расколется раньше, чем мы скинем его с поста президента.

– Но если он всё-таки мне ничего не скажет? – Либерти вдруг вспомнила упорность Гресла и ощутила, как в её сердце закралось сомнение. Преследовать ради ответа Изабеллу де Хелн или кого-то из приближённых президента казалось неразумным шагом.

– Тогда заглянем в архив, ­– просто отозвался Тео.

– Но Рей сказала, что…

Ухмылка Айви стала шире.

– Рей знает не всё. Попасть в архив могут только Гресл, его прихвостни… – он взглянул на Либерти с дерзкой улыбкой. – И два бешеных провинциала.

Девушка почувствовала, как становилась шире ухмылка на её собственном лице. Тео похлопал рукой по своей сумке с гранатами:

– Предлагаю проверить эту теорию в самое ближайшее время.

***

Кабинет директора Амфитеатра Желаний представлял собой роскошную комнату в красных тонах; на стенах висели маскарадные маски всех цветов и размеров, по углам стояли манекены в дорогих костюмах. На письменном столе лежали листы с рукописью неоконченной пьесы – Джульет Эветт чуть не смахнула их на пол, когда в раздражении ударила кулаком по деревянной поверхности:

– Почему ты не дал мне расправиться с ней?!

– А разве это было необходимо? – уточнил президент, шагая по кабинету в сопровождении лучшего друга. Рассерженный взгляд капитана Гвардии рассёк комнату и вцепился в Блейка, который застыл между ними с охапкой роз в руках.

– Да оставь ты уже эти цветы! – не выдержала Джульет.

– А что? По-моему, это смотрелось довольно неплохо, – директор Амфитеатра мечтательно закатил глаза. – Должен признать: выходки Теодора Айви не лишены эффектности!

Эветт усмехнулась:

– Что-то ты говоришь совсем другое, когда он в радиусе нескольких метров от тебя.

– За хорошим шоу всегда следует наблюдать с должного расстояния! – парировал Бигэтс.

– Верно, – протянул президент. – И да, чтобы актёры не знали лишнего… Джульет, ты можешь сделать кое-что для меня?

– Я всё это время делаю кое-что для тебя, Скай, – фыркнула Джульет. В глазах Гресла вдруг прочиталась суровая серьёзность:

– Забери из архива всё, что связано с Днём Померкшего Неба.

Глава 17

Прошло несколько недель с того момента, как Либерти и Гресл схлестнулись в битве на сцене Амфитеатра. Слухи о том, что произошло тогда, ещё долго бродили по Илитиону: люди шёпотом, а иногда и более громким тоном передавали друг другу подробности сражения президента Республики с девушкой, ставшей символом борьбы. Теперь это действительно было так – с каждым новым выступлением Буревестников их приветствовали всё активнее и смелее. И в провинции, и в столице находились горожане, которые были готовы дать революционерам понять: их любили и ждали вновь. За ними хотели пойти. Работники фабрик и бродячие артисты, слуги и уставшие от режима молодые Праздные – Буревестники смогли сыскать поддержку во всех сословиях страны. Решительность части жителей Илитиона оказалась столь внезапной, что даже Гвардия долгое время не предпринимала никаких действий. Пару раз революционеры отбивали у солдат небольшие группы людей, которых те пытались арестовать. В остальном же в противостоянии Буревестников с представителями закона наступило подозрительное затишье: гвардейцы как будто ждали чего-то. Новых действий мятежников или приказа свыше.

В отношениях с властью не изменилось почти ничего. Революционеры по-прежнему сталкивались с Греслом и его суровой телохранительницей, и Либерти всё так же выбирала в свои вечные соперники первого. Теперь целью любой схватки для неё было не ранить или убить оппонента, но оказаться с президентом один на один, чтобы в очередной раз попытаться выбить из него правду о родителях. Гресл либо молчал, либо поддерживал диалог в свойственной ему манере. Он ни разу не выдал и намёка на ответ. Возмущаясь, злясь, проклиная президента, Либерти наконец решила пойти по плану Тео. Однако сумасшедший ритм жизни, который увеличивался вместе с ростом их значимости в Республике, заставлял постоянно откладывать поход в архив. Июнь принёс в Илитион бурные летние праздники: Буревестники неизменно появлялись на них, чередуя Гедонбург и Зоннебург. Люди радостно кричали при виде Либерти, с восхищением ловили любой её приветственный жест, после которого девушка уступала внимание публики Аресу, чтобы тот мог обратиться к толпе. Любовь огромной массы народа, так льстившая ей раннее, теперь лишь отвлекала девушку от главной цели. Чувствуя бесконечные уколы совести, она признавалась сама себе: узнать правду для неё оказалось важнее, чем завершить дело, начатое Буревестниками. Либерти казалось, что она не могла продолжать борьбу с праздниками ради общего будущего, пока её собственное прошлое оставалось в потёмках.

Она делала вылазки на заводы вместе с Тео, тренировалась с Аресом и даже обсуждала их общие планы с Рей, но её мысли упрямо возвращались к тем, кто начал сражаться с режимом задолго до появления молодых революционеров. К тем, кто был её семьёй.

В один из вечеров Либерти и Тео спешили по крышам Зоннебурга в сторону знакомой Айви фабрики: на следующий день Арес назначил масштабное выступление в столице, и запасы пиротехники кончились в самый неподходящий для Буревестников момент.

– Слышала новости? – бросил Тео, перепрыгивая через низкий дымоход. – Гресл назначил за нашу поимку награду.

– Охота снова началась? – усмехнулась Либерти. – Но тогда стоит быть осторожнее.

Она сильнее натянула капюшон длинного красного плаща, который носила теперь во время долгих передвижений по крышам. Айви сощурил глаза:

– Да что за новая мода?

– Я просто пытаюсь не привлекать внимание.

– Думаешь, много людей снуют по небу в ночи? От тебя и так Либерти Роуз за версту разит!

– Мне так спокойнее.

Когда совсем рядом показалась река, они спустились на землю. В темноте ярко и маняще сверкали огни фабрики.

– Смена уже закончилась, – пояснил Тео.

– Зачем тогда столько света?

– А у нас на всё одна причина, – ухмыльнулся Айви. – Для красоты.

Он зашагал в сторону моста, но вдруг замер на месте, уставившись на стену завода:

– Погоди.

– Что-то не так? – уточнила Либерти шёпотом. Тео тихо шикнул на неё, не отводя глаз от фабрики. И тут девушка заметила, что свет в огромных окнах мигал. Одни вспышки были короткими, другие задерживались на более долгое время; иногда свет переставал появляться вовсе, причём продолжительность этих задержек, казалось, была высчитана до секунды. Наконец, вспышки прекратились.

– Сейчас начнётся снова, – Тео напряжённо вцепился взглядом в окна. Действительно, спустя минуту мигание света возобновилось. Из фабрики вырвалось несколько вспышек: одна короткая, затем длинная, а потом ещё две коротких. Айви прижал пальцы к вискам и забормотал:

– «Л»…

Спустя несколько мгновений темноты из окон вновь вырвалась короткая вспышка.

– «И»… нет, «е»!

В следующий раз свет продлился дольше:

– «Т».

Либерти переводила взгляд от стен фабрики на Тео, пытаясь понять ту закономерность, которая подсказывала ему целые буквы по простому мерцанию лампочек. Они стояли так ещё пару минут: Айви не переставал нашёптывать что-то себе под нос. Неожиданно он вскинул голову, повернулся к Либерти и, схватив её за руку, кинулся прочь от берега реки:

– Облава! Надо уходить!

Они понеслись по тёмным улицам, всё сильнее отдаляясь от завода фейерверков. Повернув голову, девушка различила замелькавшие на мосту огни небольших фонарей.

– Там Гвардия?

– Похоже на то, – бросил Тео на бегу. – Не устояли перед наградой бледного!..

Вымотавшись окончательно, они замедлились, а потом и вовсе прислонились к стене ближайшего дома. Откинув голову назад и тяжело дыша, Либерти с трудом проговорила:

– Если… если бы нас заметили… то уже бы была погоня.

– Пронесло, – согласился Айви. – Но они знают, как часто мы наведываемся на эту фабрику. Теперь жди их там постоянно…

– Что это было?

– Ты про свет? Обычная морзянка.

– Твой отец?..

– Да. Там единая система освещения – ему всего лишь надо было щёлкать одним выключателем.

– Но если Гвардия догадается, что он хотел предупредить нас?

– Не догадается, – Тео помотал головой. – Он у меня знаешь, какой толковый!

В этих словах было столько гордости и привязанности, что у Либерти невольно защемило в груди. Она сама по-прежнему не могла сказать такого о своём отце.

– Наверное, отец разыграл замыкание света, и они попросили его остаться после конца смены. А пока он чинил то, что не было сломано – передал нам послание.

– Это в него ты такой находчивый? – улыбнулась девушка.

– Лестный отзыв, – усмехнулся Айви. – Был бы я хоть наполовину таким же находчивым, как он…

«Интересно, а я когда-нибудь буду хотя бы наполовину такая же смелая, как родители?..» – пронеслось в голове Либерти совершенно не к месту.

– А что именно передавал твой отец? – поинтересовалась она.

– «Летите, птенцы». Помнишь начало той считалки?

– Конечно. Лично мне она теперь кажется довольно жуткой.

– Но в детстве всех нас это мало заботило, – пожал плечами Айви. – Как там было дальше?

Он начал декламировать считалку, которую знал наизусть каждый ребёнок в Зоннебурге:

Летите, птенцы, вы подальше от света:

Огню на ваш щебет совсем всё равно,

Чтоб досчитаться друг друга по лету,

Чтоб целым осталось любое перо…

Тео умолк.

– Ладно, я вспомнил продолжение. Конец там правда не из счастливых.

– Их ведь тоже было четверо… – пробормотала Либерти.

– «Тоже»?

– Забудь.

Она взглянула в сумеречное небо и зашептала:

Один не поверил, второй не боялся,

И, во главе с третьим, сгорели дотла.

Четвёртый – один лишь, в живых кто остался,

Но сердце погасло его навсегда.

– Мило, – Тео склонил голову набок. Либерти оттолкнулась от стены и кивнула вглубь улицы:

– Ладно, хватит уже. Идём в штаб?

– Придётся, – согласился Айви.

Переулки Зоннебурга казались настолько пустынными, что Буревестники решили отсрочить подъём на крышу. Они быстрыми шагами направлялись в нужную сторону, проскальзывая между низкими зданиями и перебегая площади. Юг провинции выглядел ещё более безжизненным, чем при дневном свете: унылые виды в сочетании с неудачей вылазки совсем не облегчали состояние Либерти.

Буревестники свернули на узкую улицу, ограниченную с двух сторон обветшалыми домами тёмных цветов. Впереди блеснул лунный свет, падая на стену ещё одного здания: дорога оказалась тупиковой. Тео чертыхнулся и уже повернул назад, перепрыгивая через мутную лужу грязи. В этот момент Либерти разглядела появившийся в глубине улицы неяркий огонёк.

– Кто здесь? – пролепетал детский голос. – Уходите!

Ощутив трепет в груди, девушка сделала шаг к говорившему. В темноте появились очертания зажжённой лучины, которая и являлась источником света. Её держала маленькая, дрожащая рука; размытые тени упали на непослушную рыжую шевелюру.

– Эмил! – Либерти сбросила с себя капюшон и кинулась ему навстречу. Он был совсем рядом: девушка протянула руки, чтобы обнять его, как вдруг детская ладонь подалась вперёд, останавливая лучину прямо перед лицом Либерти и заставляя её отступить.

– Ты… что? – оторопело прошептала она. – Эмил, это же я!

– Н-не подходите! – воскликнул мальчик, глядя на неё с неподдельным испугом. – Я не верю, нет! Вы – не она, Вы – не Либерти!

– Зачем ты так говоришь? Эмил, что с тобой случилось?!

– Либерти бы никогда не поступила так с нами! Она бы никогда не поступила так со мной!

Эмил попятился назад, упираясь спиной в облезлую серую стену: девушка с изумлением различила в полутьме оставленный на углу улицы фургон Стиллов.

– Помогите! – мальчик забарабанил в дверь. – Помогите, здесь мятежники!

Он произнёс последнее слово почти по слогам, словно только недавно заучил его. Либерти прекрасно догадывалась, кто именно был его учителями.

Дверь фургона распахнулась, и на улицу высыпала труппа в полном составе. Азалия, Дженни и Конан в своих обыденных костюмах смотрели на девушку с враждебным недоумением. Элио только отвёл взгляд. Миссис Стилл, казалось, была в предобморочном состоянии. Начальник труппы, стоявший впереди всех, с раздражением сорвал с головы ночной колпак и потянул Эмила за руку:

– Иди к ребятам.

Мальчик тут же бросился к Элио. Либерти с искренним шоком в глазах смотрела на тех, кто ещё недавно составлял всю её жизнь. Почувствовав у себя на плече ободряющую ладонь Тео, подошедшего ближе, она решилась заговорить:

– Почему… почему вы все здесь?

– Вы посмотрите, у неё ещё хватает наглости спрашивать! – выплюнула Азалия.

– А не по твоей ли милости, Либерти? – процедил мистер Стилл.

– Причём тут я? – непонимающе выговорила девушка.

– При всём! – взревел начальник. – Чёрт возьми, при всём! При том, что две недели назад нас выгнали с севера Зоннебурга за то, что мы имели отношение к мятежнице Либерти Роуз!..

– По чьему приказу?!

– По самодурству Гвардии, – отозвался Элио.

– И теперь мы вынуждены скитаться по нищему югу, – протянула плаксивым голосом миссис Стилл. – Без постоянной сцены, без помощи, почти без средств! Так что спасибо, дорогая!

– Вы ошиблись! – вскричал вдруг Эмил не своим тоном. – Она не Либерти! Либерти бы не сделала нам зло!

– Тише, мелкий, – Тео нахмурился. – Либерти и не делала вам зла. Она же не виновата в том, что гвардейцы – круглые идиоты!

– Как-нибудь без твоих доводов обойдёмся, Предатель юга, – процедил Конан.

– Нам здесь всё про тебя рассказали! – Дженни скрестила руки на груди. – Мистер и миссис Стилл всегда были правы насчёт Буревестников.

– Если ничего не знаете, так лучше молчите! – заявил Айви. Азалия прыснула:

– Вы посмотрите, кого она себе в защитники нашла! Отличная парочка, друг друга стоят.

Она окинула Либерти завистливым взглядом:

– А ты что из себя корчишь? Героиню? Спасительницу? Нет, вы посмотрите на неё… как одета, как говорит! Безродная артистка ­– в революционеры!.. Ничего более жалкого я не видела!

– Извинись.

– Что, прости?! – истерично хохотнула Азалия.

– Ты слышала, – прошипела Либерти. – Извинись за «безродную».

Эта фраза не принесла бы ей обиды, пока девушка не знала ничего о своей семье. Теперь же, когда слова Азалии точно были неправдивы, они вызвали внутри Либерти бурю ярости. Она ещё не знала своего прошлого, однако была уверена, что в скором времени сможет им гордиться. Но, в конце концов, её родителей боялась даже династия Греслов – и этого было достаточно.

Достаточно для того, чтобы, не получив извинение, Либерти сделала резкий шаг в сторону Азалии и выхватила шпагу.

Истошный вопль миссис Стилл пронёсся по улице. Артисты кинулись к девушке, заслоняя её от революционерки. Слабые вскрики Азалии утихли лишь тогда, когда плачущий Эмил уткнул свою голову в её платье, а она обняла его в ответ.

Либерти слегка опустила остриё, усмиряя спонтанную вспышку гнева. Бывшая напарница по сцене смотрела на неё во все глаза, успокаивающе гладя шевелюру Эмила, а потом протянула:

– Чудовище…

Рыжая макушка затряслась от плача ещё сильнее.

– Вон отсюда, – рявкнул мистер Стилл. ­– Вон, или я подниму шум!

– Мы не хотели твоей смерти, Либерти! – верещала его супруга. – Не заставляй нас звать гвардейцев! Уходи, хватит напоминать о той боли, которую ты нам причинила…

Девушка окидывала артистов потерянным взглядом. Из-под тёмной чёлки Элио мелькнули его грустные глаза:

– Либерти, тебе лучше уйти. Пожалуйста.

Отрывистым движением вернув шпагу в ножны, Либерти повернулась к ним спиной и, сопровождаемая Тео, пошла прочь от серого фургона. Бросая быстрые взгляды на рыжую макушку, она замечала, как та сливалась с пёстрой массой труппы. Любовь Эмила к свободе, его бунтарское ощущение жизни – девушка больше не находила в нём тех чувств, которые роднили их раннее. Теперь мальчик казался таким же, какими были все остальные подчинённые Стиллов. Кто-то загубил в нём нечто важное, и Либерти не знала, кто был этим жестоким убийцей – начальники труппы, артисты или она сама.

Тео мягко стиснул её ладонь, увлекая всё дальше от тупиковой улицы. Девушка обернулась в последний раз и смогла увидеть только обрывки человеческих лиц. Огонь в руке Эмила потух.

Глава 18

Либерти не запомнила, как именно они с Тео оказались в таверне. Единственное, чего она хотела – полностью сбежать от тяжести проблем. Спрятанное в подвале старого здания заведение, покоившееся где-то на окраине Зоннебурга, казалось для этого подходящим местом. Сидя за маленьким круглым столом в углу и пряча лицо под капюшоном плаща, Либерти изучала закоптелые стены. Таверна была на редкость отвратительной, но внутреннее состояние девушки было гораздо хуже, и интерьер не имел никакого значения. Несмотря на поздний час, подземное помещение было наполнено людьми.

Тео заметил рядом официантку: она стояла к ним спиной и протирала соседний стол.

– Эй, красавица! – окликнул он девушку. – Слетай за двумя глинтвейнами, а?

– Тридцать льессов, – хмуро отозвалась та, даже не обернувшись к гостям. Айви усмехнулся, и это заставило официантку резко повернуть голову в их сторону. На её лице, сначала выражавшем раздражение, проступило изумление.

– А так? – хитро протянул Тео. Девушка смотрела на него во все глаза:

– А так… скидка от заведения. С Вас пятнадцать льессов, мистер Айви.

Тот вздохнул:

– Хорошо, попробуем ещё раз.

Наклонившись ближе к Либерти, он сорвал с её головы капюшон. Официантка слабо вскрикнула и прижала ладонь к лицу в жесте крайнего шока.

– Ты чего?.. – Либерти вздрогнула от неожиданного движения друга.

– А так? – повторил Тео как ни в чём не бывало.

Оглядывая революционеров в растерянности и восхищении, девушка смогла выдавить:

– Сейчас принесу…

– Умница, – расплылся в улыбке Айви.

Когда официантка скрылась, на лицо Тео вернулась серьёзность. Они с Либерти почти не говорили с того момента, как покинули злосчастную тупиковую улицу.

В камине мягко покачивалось пламя. Выцветший бордовый ковёр вёл в другой конец зала, где у барной стойки расположились высокие табуреты. Кроме огня помещение освещали только тёмные люстры на низком потолке.

Либерти снова набросила на голову капюшон.

– Что расстроило тебя больше? – голос Айви вывел её из оцепенения. – То, что родная труппа отвернулась от тебя? Или то, что не весь народ Илитиона готов поддержать нас?

– Меня ничего не расстроило, Тео, – девушка попыталась отмахнуться от пытливых расспросов. – Просто всё это для меня ещё ново, и мне нужно больше времени, чтобы…

– Ладно тебе, Либерти! Со мной такие отговорки не прокатят, – Тео придвинулся ближе. – Я понимаю, даже со стороны было чертовски неприятно всё это слушать. Твои друзья-артисты явно перегнули палку…

Либерти пожала плечами:

– Они мне не друзья.

– Ну вот опять! – Тео эмоционально замахал руками. – Ты можешь наконец сорвать с себя всё враньё и поговорить по душам? Ты больше не с ними, не надо скрывать то, что чувствуешь!

– Но они по-прежнему со мной, Тео! – Либерти наконец сдалась. – Что бы ни происходило теперь, я провела с ними всю свою сознательную жизнь. А Эмил за последний год стал для меня единственной причиной, по которой я не сдалась. И когда я увидела в их глазах страх, непонимание… я подумала, что, возможно, зря затеяла это. Мне не следовало присоединяться к вам. Я сделала всем только хуже.

Напитки уже были на столе. Либерти сжала стакан в руке, потягивая глинтвейн: горячая жидкость стала растекаться по телу, медленно унося из головы переживания.

– Страх, непонимание… – Тео задумчиво склонился над столом и вдруг резко вскинул брови. – Такая маленькая плата, не находишь?

– Что?

– Даже слишком маленькая, – он продолжал поток своих мыслей, словно не обращая внимания на непонимание Либерти. – Ты получила свободу и друзей. Тебя любят те, кому не плевать на наше общее будущее. Неужели ты не пожертвуешь ради этого одобрением кучки трусов?

– Тео!

– Я говорю, как есть. И хорошие люди могут быть трусливыми.

– Вернее, трусливые люди обычно становятся для всех хорошими.

– Может быть, – больше не встретив её протеста, Тео возобновил рассуждения. – Ты теперь изменилась. Ты не такая, как они. Зачем делать вид, что приземлённая и безопасная жизнь тебе нравится?

– Я не знаю, Тео, – мысленно она была согласна с ним, но что-то внутри неумолимо продолжало тянуть её к серому фургону. – Правда, всё происходит слишком быстро. Совсем недавно я была неизвестной танцовщицей, а теперь…

– А я скажу, кто ты теперь! – Тео, взбодрённый глинтвейном, вскочил на ноги и повысил голос. – Теперь ты революционерка, которую знает весь Илитион. Знает и верит в тебя!

– Ты сам сегодня видел, что…

– Что не каждый готов поверить? Но в этом же вся прелесть! – Тео наклонился ближе и разгорячённо зашептал. – Мне часто становится так хорошо от одной мысли, что половина страны готова придушить меня собственными руками. Серьёзные чиновники, идиоты-Праздные, шайка Гресла и все его цепные псы – и каждого из них трясёт от упоминания нас, тех, кто ещё вчера был никем! Если ненавидят меня такие, как они, то я хочу, я чертовски хочу их ненависти, Либерти! А что до любви… я покажу тебе тех, кто действительно любит Буревестников. Они все здесь!

Либерти начала озираться по сторонам. Уставшие люди в рабочей одежде, крикливая молодёжь, вызывающие недоверие лица по углам таверны. Неужели это были те самые выходцы из народа, готовые пойти ради страны на смертный бой?

– От них никто ничего не ожидает, – кивнул Тео. – И, чёрт возьми, поэтому они способны на всё! Этому меня научила жизнь.

– Ты же знаешь, что я поверю во все твои слова, – вздохнула Либерти.

– Тогда сними уже к чертям этот капюшон! – наигранно зло зашипел Тео, потянув на себя алую ткань. Больше не заботясь о конспирации, Либерти скинула плащ на пол и усмехнулась, чувствуя, как в её голове всё обретало новый смысл. Красная ткань послушно упала прямо к старому камину, пламя которого теперь убаюкивало нервы девушки, успокаивая лучше любого лекарства. Даже сама таверна стала казаться намного уютнее.

В подвал завалилась шумная кучка людей в старых костюмах, гремя и стуча тем, что было у каждого в руках. Источниками звуков оказались инструменты: разглядевший это Тео с предвкушением присвистнул. Музыканты скромно расположились у стены, заставляя Либерти морально приготовиться к ужасающим мелодиям. Однако, когда те извлекли из чехлов аккордеоны, подняли над головами тамбурины и вытянули первые аккорды из гитар, таверну наполнила живая, искренняя музыка уличных артистов, знакомая и родная для девушки с самого детства. Музыканты словно слились со своими инструментами, представая перед зрителями импровизированным, но слаженным оркестром. Бодрая мелодия как нельзя лучше подходила для танцев, и вскоре на деревянному полу послышался топот ног, а стены таверны оказались усеяны тенями тех, кто кружился в центре зала, заставляя свет мелькать и увенчивать картину маленького торжества. Это было совсем непохоже на праздники там, наверху – танец обещал быть недолгим и скромным, но обитатели таверны вкладывались в него от души. Здесь не было места напыщенности и наигранной, чрезмерной весёлости: каждый радовался абсолютно честно и ровно столько, сколько действительно мог. Либерти могла поручиться, что Праздным было бы непонятно, отчего эти люди ненавидели праздники по выходным, но предпочитали тайно отплясывать в подвалах после рабочего дня. Однако если бы ей пришлось объяснять это, она бы ответила просто: «Люди танцуют там, где им аккомпанируют сердца».

Между тем, Либерти уже не помнила, когда она сама танцевала в последний раз. Прямо перед ней двигались люди – неумело, но так оживлённо, что пальцы, повинуясь старой привычке, давно начали отстукивать мелодию, разносившуюся по таверне. Девушка поспешно напомнила себе о том, что выступления больше не были частью её жизни. Сделав над собой усилие, Либерти осталась за столом. Чего нельзя было сказать о Тео.

Ещё секунду назад он был около неё, но вдруг сорвался с места и смелой походкой проследовал в центр зала.

– Куда ты? – запоздало окликнула его Либерти.

– Я же обещал показать тебе любовь! – весело крикнул в ответ Тео. Он уже был эпицентре внимания. Реакция не заставила себя долго ждать: послышались шёпот и одобрительные возгласы, которыми сопровождалось каждое движение Тео. И хотя танцевал он ужасно, уверенность не сходила с довольного лица, и толпа охотно велась на это.

– Тео! Сам Теодор Айви здесь!

– Где же остальные Буревестники?

– Они пришли к нам!

– Они вместе с нами!

– Да здравствуют Буревестники!

– Да здравствует Илитион! – вторил Тео рёву толпы, позволяя ей закружить себя в танце, который после его появления разгорелся с новой силой.

«Народ действительно доверяет нам, – думала Либерти, наблюдая за происходящим из своего угла. Люди вокруг больше не казались ей чужими. Стоило их лицам расплыться в улыбках, как в каждом из них она нашла знакомые черты. – Но если так, то чего я опасалась всё это время?»

Девушка почувствовала, как её тело резко изменило положение. Она уже была на ногах, сняла с пояса перевязь со шпагой и бросила её на стол, а потом плавно, почти лениво проследовала в самый центр таверны. Возгласы толпы возобновились: похоже, люди и правда не ожидали увидеть Буревестников в таком месте. Но Либерти это совсем не волновало. Сегодня ночью она не хотела быть Буревестником. Она хотела быть собой.

Так зачем же было скрывать тот факт, что ей давно ужасно хотелось пуститься в пляс? Либерти быстрыми шагами подошла к Тео. Толпа замерла, словно в ожидании их речи.

– Неужели неотразимый символ восстания счёл нужным присоединиться к нам? – съязвил Тео. По лукавой улыбке было ясно, что он добился своего и был крайне доволен появлением Либерти. Но по одной его фразе девушка поняла: друг хотел довести её до самого предела.

– Я сочла нужным поставить тебя на место, Тео Айви.

Смело усмехнувшись толпе, она сделала руками несколько резких движений, предвещавших начало дерзкого, невиданного раньше в этих стенах танца. Тео тут же ретировался в сторону, уступая Либерти и место, и внимание зрителей. Смешавшись с посетителями, он закинул руки на плечи стоявших рядом людей и стал громко подпевать слова известной песни. Тем временем Либерти уже было не остановить: она взмахнула кистями, прогнулась в спине, и да, она действительно танцевала в какой-то старой, запрятанной под землёй и насквозь пропитанной дымом таверне. Девушка быстро подстраивалась под стремительно нарастающий темп, и рваные движения сами собой сливались воедино. Либерти сбросила сжатые ладони вниз, потом повела ими в сторону, одновременно с этим выгибая талию. Резкий поворот головы – она на секунду встретилась глазами с Тео, будто спрашивая друга: «Ты ведь этого и хотел, верно?». И его выражение лица, смесь гордости и авантюризма, тут же отвечало: «Да, именно этого». Мгновение, и Либерти уже потеряла с Айви зрительный контакт, развернувшись вслед за своей рукой спиной к зрителям. Она сделала несколько нарочито скучающих шагов в сторону и почти вплотную подошла к барной стойке.

– Наверх! – скомандовал сзади голос Тео хором с внутренним голосом самой Либерти, и она действительно запрыгнула на деревянную поверхность, сбивая вниз несколько стаканов и зарабатывая радостные возгласы от толпы. Сделав оборот, она стукнула каблуком, вновь встретилась взглядами со зрителями и бросилась танцевать ещё более неистово. Столы, лица людей, огонь – всё начало вращаться и мелькать перед её глазами. Либерти изображала причудливые фигуры, показывала сложные комбинации руками, покачивалась в такт мелодии, отстукивала ритм ногами, пока и песня, и она сама не достигли своего пика. Её волосы спутались от бешеного темпа – Либерти зачесала их назад, сбрасывая непослушные пряди на спину. Десятки глаз наблюдали за ней с разными эмоциями: восхищение, зависть, непонимание. Страсть. И Либерти ужасно нравился весь этот спектр эмоций. Она искушала не конкретного человека, но всю таверну, всю страну, всю себя… Прямо перед ней вдруг оказалась старомодная люстра. Либерти крепко вцепилась в неё руками, слетая с барной стойки и проносясь над головами, а затем на пару мгновений застыла в прыжке и приземлилась на ближайший стол.

Снаружи начали доноситься звуки сильного дождя, но, возможно, буря разыгралась внутри самой Либерти. Ей было хорошо до боли в груди, до жжения в запястьях, до дрожи во всём теле. Раскаты грома не долетали до подземной таверны: гремела лишь музыка, заглушая неистовство природы там, наверху. И Либерти верила, что даже если вода похоронит под собой весь Илитион, они с Буревестниками восстановят затопленную страну по крупицам, сделав её лучше, чем она была. Пусть только наводнение не трогает Ская Гресла – с ним Либерти самостоятельно сведёт счёты.

Белые рукава её рубашки развевались подобно парусам, когда она схватила Тео за руку и потащила его наверх. Теперь они стояли на столе плечом к плечу.

– Буревестники! Буревестники! – скандировала толпа, и дышать в душной таверне становилось легче.

– Выпей за нашу победу, Либерти Роуз! – донёсся бодрый голос откуда-то из правого угла. Сидевший там молодой человек сорвался с места и поднёс Буревестникам стакан с жидкостью цвета охры. – Сегодня угощаю я!

Опьянённая криками и музыкой, Либерти схватила напиток и, не уточняя даже его состав, подняла руку над головой:

– За победу! – и она осушила стакан. На языке тут же почувствовались горечь грейпфрута, кислота апельсина и ещё нечто необычное, чему Либерти не смогла подобрать описание. Охровый напиток послал волны тепла и удовольствия во все уголки её разума.

– За победу! Долой президента Гресла! – шумели люди. Она ухмыльнулась:

– Хорошо, что вы вспомнили о нём.

Ещё раз подняв стакан над головой, Либерти разжала руку. Осколки зазвенели на столе. Наступив на кусок стекла, она позволила всей толпе услышать его хруст и только потом продолжила:

– Вот, куда мы отправим президента Гресла.

Последовал рёв одобрения.

Неизвестно, сколько ещё прошло времени, прежде чем Либерти и Тео выбрались из таверны по ступеням, ведущим наверх. Свежий воздух сразу ударил обоих по лицу, заставляя зажмуриться. Звуки ливня оказались отнюдь не галлюцинацией: в городе действительно прошёл дождь, оставивший пятна грязных луж и лёгкую, приятную после жара таверны сырость. После тоста Либерти они успели исполнить несколько народных танцев, посплетничать с завсегдатаями этого места и изрядно опустошить запасы таверны. Но то, что в голове теперь ощущалась тяжесть, было совершенно неважно: главным было то, что у девушки значительно полегчало на душе. Она снова куталась в свой плащ, но теперь исключительно от холода.

– Эй, – окликнул её Тео, глядя вперёд. – А это не тот парень, который угостил тебя?

Перед ними действительно стоял молодой человек из таверны. Либерти не успела поблагодарить его за напиток, так и не отыскав нужное лицо в толпе. Но теперь он отдыхал у дороги, прислонившись спиной к фасаду здания, и, казалось, дожидался именно Буревестников.

– Вы, наконец! – он оживлённо выпрямился, заметив Тео и Либерти. – Я так хотел видеть вас лично, но из всех мест… я не ожидал встретить вас в этой таверне!

– Так ты искал нас? – удивился Тео. – Зачем?

Незнакомец сдержанно улыбнулся:

– Зачем ещё мне, простому рабочему фабрики, могут понадобиться люди, которые борются с почти уничтожившим меня режимом?

Либерти оглядела его с ног до головы: потрёпанная одежда, загоревшее – нет, почти сгоревшее лицо и добрая улыбка, так не сочетавшаяся с его грустными глазами. Было ясно, что в таверне он отдал последние деньги, чтобы Буревестники восславили победу.

– Так ты за нас! – она взволнованно выдохнула. – Арес был прав, нас гораздо больше!

– Больше, Либерти Роуз, и ты не представляешь, насколько! – молодой человек перешёл на шёпот. – Я и другие… мы ушли с фабрики, прячемся и дожидаемся вашего сигнала. Без Буревестников мы – ничто, но если вы поведёте нас за собой…

– Свершилось! – почти завопил на всю улицу Тео. – Подумать только, с нами массы!

– Теперь уже всё готово, – даже в полутемноте Либерти видела уверенный свет в глазах незнакомца. – У нас есть оружие, есть порох с фабрики. Мы готовы выступать хоть завтра, только скажите!

– Я не знаю, правда… – возбуждённое состояние молодого человека передалось и ей. – Нужно обсудить всё с Аресом, но если мы сможем устроить всё настолько скоро…

– Нечего тут обсуждать! – Тео готов был кинуться в бой. – Мы сейчас же идём в штаб и тащим к вам этих двоих. Есть у вас тайное место или что-то вроде того?

– Мы обосновались на заброшенном складе. Это здесь, совсем рядом. Если Аресу Марчелло нужно убедиться в нашей готовности, там я могу показать свои отряды.

– Ты что же, и есть предводитель? – Тео вглядывался в русую чёлку союзника.

– Да, – скромно кивнул тот. – Меня зовут Калью.

– Тео, Калью, – Либерти задумалась. – Мне кажется, будет лучше для всех, если завтра Буревестники навестят ополчение в полном составе. Бегать между нашими штабами сегодня ночью уже бессмысленно. Думаю, Арес не привык решать такие вопросы на скорую руку.

– Я не спорю, это был бы лучший вариант, – Калью, казалось, в чём-то сомневался. – Если бы только…

– Ты о чём-то умолчал?

– Вечером мои ребята засветились в Гедонбурге. Если за ними проследили, то к утру в наше убежище нагрянет Гвардия. Мы хотели разделиться и скрываться у знакомых, но я встретил вас и сразу же понял, что всё должно случиться по-другому!

События сегодняшнего дня начинали путаться в голове Либерти, смешиваясь с мыслями о том, что могло произойти уже совсем скоро:

– Что ты предлагаешь, Калью?

– Либерти, дорогая Либерти Роуз! – он был на грани отчаяния. – Нам не нужен приказ, чтобы пойти за тобой! Скажи нам всего пару слов, а мы покажем, на что способны. А как только Буревестники решат действовать – я не знаю, случится это завтра, или же пройдёт время – мы не пропустим этот момент, мы подтянемся к вам со всех уголков Илитиона. Пойми, они оставили родные дома, они прячутся там, они одиноки! Но они готовы довериться тебе, тебе одной, Либерти! Ты вдохновила их на этот шаг… так давай же завершим начатое вместе.

Калью почти с мольбой сжал в обеих руках её ладонь. Либерти взглянула на Тео – он был готов поддержать любое решение, хотя было понятно, что идея провести остаток ночи с подпольным сопротивлением была для него притягательна. Она снова вспомнила танцы в таверне и смелые крики толпы. Если у неё действительно выходило вести за собой людей, значит, пользоваться этим даром было для девушки сродни долгу.

– Калью, – она ободряюще сжала его руку. – Веди нас к ополчению.

Они шли тёмными переулками, заведомо выбирая самые неприметные из них. Калью показывал дорогу, и, несмотря на твёрдую походку, по его голосу было понятно, что он разволновался ещё больше.

– Вы не представляете, как много вы для меня сделали! – бормотал он, ощупью скользя вдоль стен. – Я никогда не забуду вас, Буревестники!

Замирая при малейших звуках, все трое переводили дух, а потом снова продолжали путь. Хотя встретить Гвардию на окраине и в такой час было практически невозможно, осторожность отнюдь не была лишней. Последнее, чего хотела Либерти, было разом выдать и себя, и единомышленников, которых они так долго искали. Она уже предчувствовала радость от встречи с ними: ощущение надежды, заготовленное для ополчения, давно начало теплиться в её душе.

Калью свернул куда-то вправо, выходя на довольно широкий, хоть и заброшенный тротуар между домами. Он огляделся по сторонам, словно ища какие-то знаки, а потом резко остановился.

– Прошу, подождите пару минут. Мне нужно отыскать здесь…

В этот момент Либерти показалось, что в её голове произошло переключение на другую частоту. Все звуки окружающего мира вдруг стали звучать фоном, как будто доносясь из старого граммофона. Она не разобрала следующие слова Калью, но догадалась, что ему нужно было подать сопротивлению некий знак. Своё странное состояние Либерти смогла списать только на переутомление и сильное напряжение. Теперь её заботило лишь то, что она не сможет произнести речь ополченцам с достаточной энергией. Сжав руки в кулаки, чтобы сохранить концентрацию, Либерти молча наблюдала за действиями Калью. Тот судорожно искал что-то за кучей грязных коробок у стены.

– А вы неплохо заморочились, – услышав приглушённый её разумом голос Тео, она повернулась к Калью спиной. – Столько приготовлений, чтобы попасть в укрытие!

– Так мы уже пришли? – подала голос Либерти, хотя и сама была в этом уверена. Ей нужно было сказать хоть слово, чтобы не упасть от бездействия на освещённый луной тротуар.

Сзади послышались шаги Калью. В следующую секунду Либерти ощутила у своей шеи холодное остриё шпаги.

– Пришли, Либерти Роуз.

Осознание наступило слишком быстро и даже побороло на несколько мгновений затуманенность в голове. Но именно этих нескольких мгновений хватило Либерти для того, чтобы податься вперёд и резко обернуться, одновременно с этим сжимая рукоять. Удар с плеча предотвратил атаку Калью: две шпаги скрестились в воздухе.

– Тео, это ловушка!

– Не стоит тратить силы, – прошипел сквозь зубы Калью. – В любом случае здесь скоро появится Гвардия.

Его лицо мгновенно исказилось: грязно-зелёные глаза помутнели от злости, улыбка превратилась в оскал, руки дрожали не от волнения, а от желания причинить боль.

– Ты вызвал их! – Тео в смятении кинулся к Калью, но так и не придумал, что делать. – Наплёл нам непонятно чего и сам же сдал ищейкам! Это всё ты, чёртова крыса!

– А что прикажешь делать? – недобро ухмыльнулся противник Либерти. Он неумело, но жестоко размахивал шпагой, пытаясь отразить её выпады. – Из-за ваших речей нас, обычных работяг, прижали пуще прежнего. Я уже не вижу семью, не распоряжаюсь своей жизнью! Только вкалываю на фабрике, а потом торчу на праздниках и смотрю, как запускают в небо мой труд, причину моих болезней и страданий! Сжигают, сжигают дотла! А всё из-за того, что вы, Буревестники, возомнили себя спасителями!

– И поэтому ты решил просто сдать нас Гвардии? – Либерти стремительно кинулась в сторону, атакуя Калью с неожиданного угла. – Сколько же сейчас обещают за мою голову?

– Достаточно, чтобы я мог обеспечить себе ту спокойную жизнь, которую давно заслужил. Я всего лишь компенсирую свои убытки, Либерти Роуз! А вас всё равно рано или поздно поймали бы. Но ты ошиблась насчёт головы: тебя хотят взять живьём, – он бросил быстрый взгляд на Тео. – А вот его…

Остервенелый удар пришёлся прямо по плечу безоружного; губы Тео скривились от сильного приступа боли.

– Задел! – он зажал рану рукой, прислоняясь к стене. Либерти с ужасом в глазах проследила за этим движением.

– Ты… – она повернулась к Калью. – Я убью тебя!

– Не успеешь, – ухмыльнулся противник. Как будто подтверждая его слова, рука Либерти дрогнула, выпуская шпагу. Чувствуя, что последние силы покинули её тело, девушка сползла по стене, задевая окровавленную куртку Тео. Успев ещё раз заглянуть ему в лицо, Либерти услышала сдавленный шёпот:

– То пойло, которое он дал тебе… – Айви сложил в голове остатки пазла. – Он тебя отравил!

– Тео… ты можешь идти?

– Могу.

– Тогда бросай меня и беги отсюда. Я ему, кажется, нужнее. И забери… забери мою шпагу, пожалуйста, – и с какой стати в предсмертную минуту ей вздумалось переживать за оружие?

– С ума сошла? – Тео зашёлся мелким кашлем. – Я тебя не оставлю.

– Тогда мы оба… здесь… сейчас… – Либерти показалось, что она начала бредить.

– Это так трогательно, что я сейчас расплачусь! – лицо Калью вновь исказила злобная ухмылка. Он навис над ними, держа шпагу на уровне груди Тео. – Однако ждать осталось совсем недолго.

Раздался рёв мотора, затем послышались отдалённые шаги, гулом отдававшиеся в голове Либерти. Картина происходившего вокруг поплыла перед её глазами, но она успела различить, что на улице появились двое.

– Сэр, я привёл мятежников.

Тёмные фигуры подошли ближе. По Либерти скользнули два взгляда, и вдруг звук отдалённого удара заглушил шум в её ушах: кто-то из пришедших впечатал Калью в грубую поверхность стены.

– Что ты сделал с ней? Отвечай! – отчеканил голос, показавшийся Либерти странно знакомым.

– Это… это снотворное, простое снотворное! – заверещал в испуге Калью. – Я знаю, что Либерти Роуз нужна Вам живой, я не стал бы убивать её!

– Оставь, я сама с ним разберусь, – зазвучал другой голос. Либерти поняла, что и его она где-то слышала.

Калью оторвали от стены.

– Разберётесь? – залепетал он. – Но мне же положена награда…

– Ты ведь сказал им, что пришёл из ополчения?

– Всё верно. Они думали, что у меня здесь целая армия!

– Ты что же, хвастаешься своей пронырливостью? Своей ложью? – второй голос разносился по пустынной улице.

– Нисколько! Я всего лишь…

– Предатель.

Слово прозвучало приговором.

– Что? – опешил Калью.

– Награда была обещана герою, который поможет Гвардии. Ради спокойствия в стране. А ты на ничтожный час сделался мятежником, чтобы подвести Буревестников под удар. Ты не герой, нет. Ты трусливый предатель.

Сквозь пелену на глазах Либерти увидела, как обезоружили Калью.

– Теперь ответь мне, – продолжал всё тот же второй голос. – Что по законам Илитиона делают с предателями?

Калью, видимо, слишком хорошо знал ответ:

– Нет, нет! Но как?! Вам же… вам же нужны были Буревестники, я привёл их! За что, за что меня? Пожалуйста, я прошу…

– Заканчивай это, – повелительно обратился первый голос ко второму. Тщедушный крик Калью пронёсся как будто вдалеке, что-то упало на тротуар…

– Мы едем ко мне. Скорее, – приказал первый голос, словно не придавая значения произошедшему.

– И с чего это вы взяли, что мы пойдём с вами? – Либерти впервые за долгое время услышала Тео. Ему явно сделалось хуже, но сдаваться он не собирался.

– Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия, Теодор Айви, – сухо обронила одна из тёмных фигур, помогая раненому подняться с земли. Собрав последние силы истощённого тела, Либерти облокотилась о стену, медленно вставая на ноги вслед за Тео. Она чувствовала, что должна была как-то повлиять на происходящее, но ресурсов организма не хватало даже на два слова. Либерти медленно подняла глаза. Стоявший прямо перед ней размытый силуэт шагнул ближе, и лёгкие вдруг наполнились ароматом вишни.

– И почему я в очередной раз спасаю твою жизнь, Либерти Роуз? – задумчиво прошептал голос, пару минут назад так холодно отдавший приказ об убийстве. Сознание окончательно покинуло Либерти: она наклонилась вперёд, закрывая глаза и невольно вдыхая пьянящий запах. Её осторожно подняли над землёй и понесли в сторону стоявшей неподалёку чёрной машины.

Девушка, ставшая символом сопротивления, уснула на руках президента Илитиона.

Глава 19

Либерти резко скинула с себя одеяло. Она не помнила, как оказалась в огромной спальне, наполненной солнечными лучами. Яркие пятна света танцевали на золотом обрамлении мебели; тёмные колонны из коричневого мрамора выделялись на фоне залитой солнцем комнаты. Панорамные окна между ними открывали обзор на центр Гедонбурга. Стекло было разделено на мелкие квадраты белой решёткой и, несмотря на впечатляющий вид, делало спальню похожей на клетку. Либерти лежала на просторной кровати с вырезанными на деревянном изголовье львами. Нет, она точно не помнила, как пришла сюда. Однако и другие подробности вчерашней ночи она тоже не помнила.

Либерти аккуратно приподнялась на руках, стараясь игнорировать жужжание в голове. Согнув ноги в коленях, она вновь принялась изучать комнату, окидывая окружавшие её предметы взглядом в поисках зацепок. Что именно произошло с ней вчера? Стены кремового цвета и висевшие на них старинные картины не подсказывали ничего разумного. Либерти заметила в противоположном углу спальни белый диван и небольшой, низкий стол около него. На кофейном столике стояла тарелка с фруктами; среди яблок и спелых груш, на самом верху, Либерти вдруг различила горсть вишен. Гул в голове вдруг стал сильнее.

Вишня. Аромат вишни в тёмной улице. Таверна, танцы, Калью, потасовка, потом ещё кто-то. Кто-то, кто пах пьяной вишней…

Либерти упала обратно на кровать, практически ударяясь об изголовье и жалея, что этого не случилось. Хотелось снова быть без сознания: примирение с произошедшим казалось невозможным. Только не с ней. Только не с ней и чёртовым Скаем Греслом.

С чего вообще начались эти злоключения? Либерти оглядела свою измятую рубашку: на рукаве осталась кровь от раны Тео. Вчера их предали. А может, и не предавали вовсе. Кто просил её верить незнакомцу из таверны? Ведь Тео говорил, что полюбят их далеко не все. Вчера ночью они столкнулись с одним из тех, кто мечтал о крахе Буревестников.

После вечерней идиллии с танцами все последующие события казались Либерти холодным, отрезвляющим душем. Нельзя было забываться даже на секунду: она же повела себя слишком беззаботно. После всех рисков, на которые пошли Буревестники ради общего дела, поведение Либерти в одночасье могло разрушить плоды их труда.

Но теперь её волновал далеко не инцидент с Калью. Если Либерти правильно восстановила в мыслях события ночи, то Калью уже был убит. Убит по приказу того, в чьих руках теперь находилась она. И с чего Гресл решил, что может так легко распоряжаться чужими жизнями?

«Нет, Калью не был трусом или злодеем. Он защищался единственным способом, который был ему знаком. Он хотел обменять мою жизнь на свою собственную. Неужели мы с Буревестниками сделали только хуже? Зачем Праздные сильнее давят на народ? Если бы можно было сейчас поговорить с Аресом… – в голове Либерти одновременно крутились сотни мыслей. – Мы не должны увеличивать страдания людей. Если всё действительно так, то нам нужно менять тактику. Праздные опять отыгрываются на слабых. Этот Калью был на грани отчаяния, но как Гресл посмел лишить его жизни? Как он посмел выставить это актом правосудия? Кто он такой, чтобы решать?! В конце концов, зачем он вершил это правосудие… ради нас с Тео? Разве сам Гресл не мечтает о нашей гибели?»

Но говоря о Скае Гресле, никогда нельзя было знать наверняка. Возможно, он просто хотел избавиться от совершенно ненужного ему Калью, а потом разобраться с Буревестниками. Ведь теперь, когда Либерти была в его логове, президенту ничего не мешало это сделать.

«Зачем он тогда разыграл этот спектакль с расправой над Калью? Ведь выглядело так, как будто Гресл защищает именно нас. Но это невозможно!.. Ему что, даже в тёмном переулке хочется казаться для всех благородным? В любом случае, теперь и я, и остальные в большой опасности. Ведь Гресл так просто не отпустит меня отсюда… а где я вообще?»

Либерти вскочила с кровати, устремляясь на противоположную сторону полукруглой комнаты. Чуть не сбив по пути стол с фруктами и ненавистной вишней, она подбежала к окнам. Антураж спальни не намекал на то, что её держат в заключении, но именно это и напрягало Либерти больше всего. Ей открылся прекрасный вид на Невер, подле которого толпились частные усадьбы с аккуратными крышами: девушка подняла глаза, и в них тут же врезался полукруг колеса обозрения. Амфитеатр Желаний величественно сверкал на солнце прямо перед Либерти. Главное здание Илитиона оказалось чётко напротив того места, где она находилась. Сквозь головную боль девушка всё же сумела отыскать в памяти свой первый разговор с Блейком Бигэтсом. Всё сошлось – она была в резиденции Гресла.

– Как можно было отключиться настолько, чтобы позволить отнести себя в дом врага? – Либерти раздражённо упёрлась кулаком в стекло. – К чему эти почести, Скай Гресл? Не лучше было бы закрыть меня в тюрьме?

Она отвернулась от окна и вдруг заметила на диване красную ткань своего плаща и покоившуюся рядом шпагу. Либерти накинула на плечи предмет одежды, ярко выделявшийся на фоне спокойных оттенков интерьера, а потом повесила оружие на пояс. Похоже, Тео не забыл её последнюю просьбу.

– Тео! – Либерти сорвалась с места. Ей нужно было срочно найти друга. Она надеялась, что рана не усугубилась, но разнообразные мысли и переживания начинали грызть душу, стоило ей вспомнить его лицо, искажённое острой болью. Как могла Либерти так долго просидеть в комнате, ничего не предпринимая? Где именно в этом огромном доме мог находиться Тео?

Она распахнула дверь, ведущую в коридор. Как, её даже не заперли? Халатность слуг президента или его собственная ловушка? Но это уже было неважно: Либерти и Тео пора было разбираться с последствиями ужасной ночи. В первую очередь, выбравшись из резиденции Гресла…

Теодор Айви вальяжно расположился в мягком кресле у окна, с любопытством ковыряя пальцем дорогую обивку. Джульет стиснула зубы. Почему ухаживать за раненым мятежником Скай поручил именно ей?

– Как плечо?

– Получше, – Тео казался абсолютно расслабленным. – Ты ещё и врач, что ли?

– Всех гвардейцев обучают базовой медицинской помощи.

– Да ну! А занудности тоже учат? – усмехнулся Айви. Эветт сжала кулаки в крайнем раздражении:

– Учти, ещё одно твоё слово…

– Джульет, не надо! – в комнате показался Блейк Бигэтс. – Я оставил вас всего на пару минут, и вы опять ругаетесь?

– Прошу, хотя бы ты не действуй мне на нервы! – вырвалось у капитана Гвардии. – Скай выдумал прекрасный план – укатить с утра в Дом Правительства и оставить чёртовых мятежников на нас с тобой. Ещё и ты куда-то исчез!..

– Я выполнял поручение Ская, – уклончиво отозвался директор Амфитеатра. – Но теперь могу тебе помочь.

– Боюсь, мне уже ничто не поможет, – процедила Джульет, глядя на Айви исподлобья. Тео с невозмутимым видом потянулся к столу, на котором стояли разноцветные пирожные с кремом:

– А вы всех пленников так хорошо кормите?

Эветт выхватила тарелку прямо из-под его носа и переставила её на пол:

– Это не для тебя, бунтовщик.

– Джульет, милая, не будь с ним так груба! – Бигэтс всплеснул руками. – Он же ранен…

Блейк, обычно опасавшийся Айви как огня, решил избрать необычную для себя роль миротворца. Тео это безумно забавляло.

– Может, ты меня и накормишь, кудрявый?

Бигэтс широко распахнул глаза.

– И… и накормлю! – он упрямо направился к двери. – И накормлю, только принесу самые свежие! Прямо из кухни!

– Ты издеваешься?! – запоздало воскликнула Джульет, но Блейк уже был в коридоре.

– Сбежал твой помощничек, – заключил Айви. – Теперь у меня на побегушках сам директор Амфитеатра!

– Сильно ты ему нужен, – пожала плечами Эветт. – Теперь он точно здесь больше не появится.

– Подумаешь, – Тео наигранно надул губы. – Не очень-то и хотелось ваших угощений.

На самом деле пирожные пахли так вкусно, что он даже подумывал немного задержаться в резиденции Гресла.

– Я посмотрю твою рану и уйду, – Джульет поднялась со своего кресла. – Мне некогда с тобой разговаривать.

– Да пожалуйста, – усмехнулся Тео. Ему ужасно нравилось выводить капитана Гвардии из себя. Обнажив плечо, он стал наблюдать за тем, как тонкие пальцы разбинтовывали рану. Она оказалась не столь глубокой, как подумал Айви при первом приступе боли. Рука Калью дрогнула во время выпада, и шпага лишь слегка повредила кожу.

Тео тихо зашипел, когда Джульет дотронулась медицинской ватой до повреждённого участка:

– А курсы пыток гвардейцы тоже проходят?

– Помолчи, – она нахмурилась, старательно заматывая рану чистым бинтом. – Жить будешь. К сожалению для всего Илитиона.

Получив назад свою левую руку, Тео вдруг стянул с себя окровавленную рубашку, оставаясь в одной кожаной куртке. Джульет поспешно отвернулась:

– Совсем манерам не учился?! И почему Скай не позволил добить тебя в той подворотне?

– Ах, какие мы правильные! – протянул Тео. – Извините уж, в ваших закрытых академиях меня не воспитывали…

После этих слов он бегло взглянул на дверь, за которой исчез Блейк. Помолчав ещё немного, Айви уточнил:

– А что, у твоего любимого президента Гресла на нас особые планы? Откуда столько уюта и вежливости?

Джульет вернулась в кресло, изучая взглядом знакомые стены одной из гостевых спален. И с чего ей вздумалось вести беседы с преступником?

– Скай слишком к вам снисходителен. Будь моя воля, вы оба давно сидели бы за решёткой. Но думаю, что через несколько часов туда вы и отправитесь.

– Наши мнения расходятся, – ухмыльнулся Тео, щурясь от яркого солнца, проникавшего в спальню. Вдруг он решился задать вопрос, который мучал его почти всю ночь:

– Зачем ты убила Калью?

Джульет встретилась с Тео взглядами и тут же отвернулась вновь:

– У гвардейцев свой кодекс чести. В той ситуации для меня не было мятежников. Были обманутые и обманщики. Кем бы ты ни был, Теодор Айви, и как бы я к тебе не относилась, я бы помогла тебе, как солдат солдату.

Тео медленно поднялся на ноги, сжимая в руках свою рубашку. Подойдя к Джульет со спины, он наклонился к ней ближе:

– А это звучит… романтично.

– Что?.. – в голосе капитана Гвардии плохо скрывался шок.

Тео резко перекинул вперёд свёрнутую ткань рубашки. Вжав руки Джульет в кресло, он узлом завязал сзади рукава.

– Ах… ты… подлец! – в ярости выплюнула Эветт.

– Прошу меня сердечно извинить, миледи, – галантно пропел Тео, одновременно с этим совсем не галантно опрокидывая кресло Джульет на пол. Крепко привязанная к обивке, она не могла даже дотянуть руку до собственной шпаги, висевшей на поясе. Лёжа на полу, Эветт прожигала Тео глазами и осыпала его ругательствами.

Не обращая никакого внимания на гневную тираду, Айви танцующей походкой устремился к двери. Она неожиданно распахнулась прямо перед его лицом: на пороге стоял опешивший Блейк с тарелкой пирожных в руках. Тео тут же подлетел к Бигэтсу и перехватил у него угощения, одновременно с этим закручивая директора Амфитеатра вокруг оси и толкая его вглубь комнаты. Блейк ахнул от изумления и приземлился прямо на идеально заправленную кровать. Айви уже оказался в коридоре. Подняв руку с тарелкой над головой, он бросил на Бигэтса последний взгляд и ухмыльнулся:

– А это я заберу себе.

– С-сумасшедший! – пискнул директор Амфитеатра, растеряв остатки своей дипломатичности.

– Блейк, чёрт возьми, сделай хоть что-нибудь! – яростно вскричала Джульет, беспомощно извиваясь на полу.

– Поздно, миледи, – Тео расплылся в улыбке, а потом свободной рукой послал Бигэтсу воздушный поцелуй. – До скорого, кудрявый!

Он захлопнул дверь, резко повернул ключ в замке и оставил его в своей ладони. Подбежав к приоткрытому окну, Айви вышвырнул ключ наружу, а затем принялся бежать по длинному коридору. Где-то вдалеке послышался жуткий грохот.

– Кажется, моя неугомонная проснулась, – заметил Тео вслух. – Вот теперь мне и правда пора.

Либерти встретилась с Айви на лестнице, практически врезавшись в друга:

– Ты живой!

– Как видишь, ­– он деловито пожал плечами, откусывая самое большое пирожное. – За тобой хвост?

– Слуги позвали охрану. Я отбилась от одного, но вскоре сюда подтянутся другие. И ещё Эветт…

– За Эветт не переживай. Она в ближайшее время точно никуда не подтянется, – хитро протянул Тео. Либерти удивлённо посмотрела на него:

– Что ты с ней сделал?

– Ничего противозаконного, так что не радуйся раньше времени.

Он привычно улыбнулся и потащил Либерти вверх по лестнице:

– Они точно будут караулить входную дверь… объясни мне их логику, почему мы должны появиться именно там?

– Ну знаешь, все нормальные люди пользуются дверями, чтобы выйти из здания, – рассмеялась Либерти.

Тео закинул в рот ещё одно пирожное:

– И когда Гресл поймёт, что мы ненормальные?

Оказавшись на последнем этаже резиденции, они понеслись по очередному коридору. Напуганная прислуга в накрахмаленной форме шарахалась от них, поспешно скрываясь в комнатах. Именно здесь сильнее всего ощущалось присутствие самого президента: в отличие от светлых гостевых и абсолютно белой лестницы, этаж Гресла был окрашен в тёмные тона. В коридор почти не проникал естественный свет: в стенах цвета махагона проступали тяжёлые дубовые двери.

– Нам стоит заглянуть и поздороваться? – усмехнулся Тео, но тут же смолк, услышав приближающиеся сзади шаги. По лестнице поднималось по крайней мере несколько человек, и вскоре в коридоре показались гвардейцы. Либерти встала в боевую позицию:

– Только не лезь на рожон, Тео.

Но тот уже лез на стоявший у стены комод.

– А я ведь так и не предложил тебе пирожное, – с досадой вздохнул он. – Они и правда шикарные. Но теперь уже поздно…

Он опустошил тарелку, сгребая в охапку остатки теста и крем, а потом размазал липкую смесь по висевшему на стене портрету какого-то предка Гресла.

– Ты что творишь? – опешила Либерти. Силуэты гвардейцев становились всё ближе. Когда первый из них подбежал к Буревестникам, она приготовилась скрестить шпаги, но Тео вдруг спикировал с комода, что-то неистово крича, и отправил свою красивую, расписанную тарелку прямо в голову преследователя. Гвардеец охнул и осел на пол. Либерти хотела отметить удачный приём, но около них оказались ещё двое. Тео помчался к бесчувственному, чтобы присвоить себе его шпагу. Перед ним вдруг выросла фигура высокого гвардейца. Либерти отвлекла внимание на себя, нанося удар сбоку, однако сзади на неё уже наступал другой. Тео бешено вертел головой в поисках хоть какого-то оружия – именно в этот момент из-за двери выглянула трясущаяся от страха горничная, сжимавшая в руке швабру.

Высокий гвардеец, заручившись поддержкой напарника, был готов снова атаковать Либерти. Но вдруг его огрели по спине чем-то твёрдым: он резко обернулся, делая выпад, и чуть не выпустил шпагу, потому что деревянная рукоятка швабры ударилась об оружие, практически выбивая его из рук. Тео эффектно покрутил щётку над головой, а затем неожиданно опустил её, попадая прямо в лоб незадачливому гвардейцу. Тот зажмурился от удара, и Айви хватило этого промедления, чтобы рассечь воздух шваброй и врезаться ей прямо в клинок, отправляя шпагу противника в стену. Оружие влетело в настенную лампу, посылавшую в коридор жёлтый свет, и разбило её вдребезги. Либерти так заинтересовалась выходками друга, что практически забыла о своём собственном поединке.

– А ты неплох, Тео! – отметила она, не переставая парировать удары оставшегося при оружии гвардейца.

– Учился у лучших, – откликнулся тот, похлопав по плечу так и застывшую в дверном проёме горничную. Он вернул ей швабру и поднял с пола две оставленные шпаги: горничная попятилась назад и поспешно захлопнула за собой дверь.

– Либерти, лови! – Тео бросил в её сторону одну из шпаг. Она подалась влево и без труда поймала оружие свободной рукой. Теперь Либерти могла защищаться и нападать одновременно, орудуя двумя шпагами сразу и посылая удары в разные стороны. Тео опять подключился к бою, наступая на безоружного гвардейца, и как бы нарочно, чтобы испытать себя, перекинул шпагу в левую руку. Плечо ответило ему на это лёгкой болью, но он только упрямее сжал рукоять. Ранить оставшегося без оружия Тео не собирался, к тому же его навыки фехтования оставляли желать лучшего. Но от солдата всё же следовало поскорее избавиться. Почти вплотную прижав гвардейца к одной из деревянных дверей, он разглядел связку ключей в замочной скважине. Плутовская улыбка, пробежавшая по лицу Тео, ввела в дрожь даже повидавшего многое солдата. Айви распахнул дверь и сделал шаг вперёд – гвардейцу пришлось отступить внутрь. Он попытался было в последний раз исправить своё положение, пробуя вцепиться в гарду шпаги, но Тео толкнул его в грудь, заставляя повалиться на пол. В комнате, похоже, находилась библиотека Гресла: ряды книжных шкафов из красного дерева были заставлены толстыми фолиантами.

Увидев ловкий трюк Тео, Либерти не заставила долго ждать себя. Ей было достаточно одного стремительного поворота корпуса, чтобы изменить траекторию движения и направить гвардейца прямо к распахнутой двери. Тот опрометчиво кинулся вперёд, чтобы нанести удар с плеча, но Либерти изящно уклонилась от оружия, а потом сделала ответный выпад. Клинки противников соединились, и в это же мгновение Либерти занесла над головой вторую шпагу. Гвардеец начал поспешно отступать; в тот момент, когда он перешагнул порог библиотеки, Тео захлопнул дверь и повернул ключ.

– Остаётся надеяться, что Гресл не пожалел денег на ремонт, – он прислонился ухом к дубовой поверхности, по которой ожесточённо барабанили с противоположной стороны.

– Идём отсюда, – Либерти выпустила из руки чужую шпагу и отправила свою обратно в ножны.

– Даже не заберём с собой трофеи? – Тео с сожалением бросил на пол оружие.

– Зачем? Ты и с метёлкой неплохо справляешься.

Они шли по коридору, похожему теперь на поле ожесточённой битвы. Но Тео этих разрушений показалось мало: он подбежал к стоявшей на прямоугольном столе фарфоровой вазе и опрокинул её, осыпая пострадавший пол новой порцией осколков. Теперь всё имущество в коридоре Гресла было испорчено окончательно. Тео победно ухмыльнулся, а Либерти показалось, что даже двери начали от страха вжиматься в стены. В самом конце коридора обнаружилась винтовая лестница из чёрного мрамора. Либерти и Тео стали подниматься по узким ступеням, ведущим на крышу резиденции. Дневной свет ударил им в глаза, и вскоре под ногами раскрылась живая карта Гедонбурга. Судя по количеству людей на улицах, было уже позднее утро.

– Хорошо, что у Гресла есть выход на крышу, – заметил Тео. – Не хотел бы я сейчас ползти несколько этажей вниз или бить окна в комнатах, чтобы выбраться наверх.

– Хватит болтать, – Либерти окинула быстрым взглядом окрестности, примечая знакомые улицы и выбирая самый короткий путь. – Пошли скорее. Не хватало ещё, чтобы нас тут поймали.

– Ой, и куда это нас отведут, если поймают? – прыснул друг. – К Греслу? Спасибо, не стоит, мы только что от него вышли!

Они действительно не слишком переживали о скрытности, получая наслаждение от медленной прогулки между крыш и порывов лёгкого ветра. Тео, как обычно, беззаботно улыбался, и Либерти вдруг почувствовала в груди укол острия вины:

– Тео, прости меня.

Он удивлённо повернул голову в её сторону, забывая смотреть вперёд, и чуть не впечатался в высокий дымоход. Либерти вовремя одёрнула его в сторону, заглядывая прямо в глаза.

– Вчера я привлекла к себе слишком много внимания. В итоге тебя ранили, и мы еле выскользнули из лап Гресла. Мне не стоило…

– Замолчи прямо сейчас, Либерти Роуз! Если я о чём-то и жалею в жизни, то только о том, что в восемь лет не начистил мордашку одному выскочке из Гедонбурга, который припёрся на нашу детскую площадку и устроил там авторитарное государство, – тёмные глаза Тео сверкали абсолютно серьёзным светом. – А во вчерашней передряге никто из нас не виноват. На неприятности мы нарвались вместе. И разобрались с ними тоже вместе. Всё просто.

У Тео Айви всегда всё было просто. Но именно это и заставляло Либерти доверять ему, как самой себе. Они снова плечом к плечу шагали по крыше.

– А всё-таки, Тео, наши неприятности ещё не кончились. Сегодня нам предстоит многое объяснить Аресу…

Глава 20

Окно в кухню оказалось открыто. Тео вцепился в раму и соскользнул вниз, приземляясь на пол. Либерти последовала за ним. Ей отчего-то показалось, что она не была в штабе уже целую вечность. Тихо пройдя через пустую кухню, Тео и Либерти вышли в тёмный коридор.

– Где эти двое? – шёпотом спросил Айви.

– Не знаю, – чуть слышно отозвалась Либерти. Они оба вдруг почувствовали себя детьми-сорванцами, которые вернулись домой к строгим родителям.

– Чувствую, прилетит нам, – обречённо вздохнул Тео. – Мы же расскажем обо всём, что случилось?

– И что же именно случилось, Теодор? – прямо перед ними в темноте выросла фигура Ареса.

– Ах, чёрт! – Айви отпрянул назад. – Нельзя так выпрыгивать на людей! Ты меня напугал, знаешь?

– Это ты не знаешь, как испугались мы, – в дверях спальни показалась Рей. – Я уже была готова к утренней газете с деталями вашей кончины.

– Расстроена, что её в итоге не было? – скорчил гримасу Тео.

– Совсем идиот? – Рей повернулась к ним спиной и направилась в кухню. Арес кивнул в том же направлении:

– Идёмте. Нам всем нужно позавтракать, а сразу после этого я хочу в подробностях услышать вашу историю.

– Я не очень-то голоден, – заметил Тео уже на кухне. – Знаете ли, меня с утра угостили просто чудесными пирожными!

– Надеюсь, они были отравлены, – хмуро заметила Рей, недовольно глядя на веселившегося Айви.

– А это, кстати, вполне возможно! – Тео с нарочито серьёзным видом поднял вверх указательный палец. – Потому что мне их дал Бигэтс.

Арес зашёлся мелким кашлем.

– Думаю, завтрак подождёт.

Пока они рассказывали о событиях вечера и таверне, Рей и Арес внимательно вслушивались в каждое слово, не делая попытку перебить. Говорила в основном Либерти, Тео же вставлял нужные на его взгляд и совершенно неважные на самом деле комментарии. Когда девушка вскользь упомянула о встрече с труппой, Арес впился в неё глазами, делая над собой усилие, чтобы не прервать рассказ вопросом. Он начал внимательно, но ненастойчиво изучать Либерти, ища ответы в её выражении лица и жестах. Заметив это, она слегка запнулась и позволила Тео взять инициативу на себя. Пока Айви в красках и не самых вежливых выражениях передавал эпизод с Калью, Арес и Либерти без отрыва смотрели друг на друга. Он как будто хотел спросить её о чём-то важном, волновавшем его и касавшимся непосредственно самой девушки. В зелени глаз Ареса можно было различить искреннюю тревогу и желание защитить. Они сидели рядом. Голос Тео вдруг начал казаться Либерти далёким…

– Арес!

– Я слушаю, да, – он медленно повернулся к Айви. – Хорошо, продолжай.

– Что «хорошо»?! Я только что рассказал, как в моё плечо всадили шпагу!

– Я всё слышал, – отчеканил Арес. – Так он напал на вас ради денежного вознаграждения?

– Да. И он сказал ещё кое-что, – Либерти словно очнулась ото сна, снова принимая участие в обсуждении. – Калью говорил, что во всём виноваты мы. Что из-за нас Праздные ужесточают режим.

– Они хотят взять народ измором, – кивнул Арес. – Чтобы у них не было ни секунды на мысли о борьбе. Теперь мне интересно лишь одно – Праздные делают это сами или по приказу президента?..

– Так вот, как раз о Гресле! – снова оживился Тео. – Либерти уже была совсем не в себе, и…

– Либерти была не в себе?! – Арес вскинул голову. – Что случилось?

– Мне очень приятно, что ты внимательно слушал меня всё это время, – расплылся в фальшивой улыбке Тео. – И если тебе хоть немного интересно, то со мной всё хорошо, спасибо за беспокойство! Я всего лишь пережил ранение и Джульет Эветт.

– Серьёзно, Арес. Ты вообще не слушал? – Рей сидела напротив, и Либерти могла поручиться, что та видела, на кого именно смотрел предводитель всё это время.

– Для особо переживающих за Либерти Роуз повторяю: Калью подсыпал ей снотворное. Так как на мою участь всем глубоко наплевать, я опущу некоторые сцены этой увлекательной истории, – Тео театрально завздыхал. – Кстати, переживающих за Либерти оказалось много. Примчался Гресл, зачем-то наорал на Калью, потом вообще приказал Эветт убить его… И с чего он так разволновался за нас? Эта скучная Джульет завела какую-то речь про предательства, но я особо ничего не запомнил, так как слегка, совсем немного истекал кровью на мокром асфальте… впрочем, продолжим о Либерти!

– Тео, угомонись.

– Итак, – Айви уже было не остановить. – Пока я с трудом терпел нахождение Эветт в радиусе миллиметра от себя, так как ей выпала честь тащить великого Теодора Айви до машины, на улице разыгралась милейшая мелодрама! Наш многоуважаемый президент поднял Либерти на руки, и она, видимо, была совсем-совсем не в себе, потому что самозабвенно уткнулась ему в шею…

– Тео! – Либерти вскипела. – Я такого не помню, замолчи!

– Значит, уже была в отключке, – рассудил тот. – Ладно, это тебя хотя бы немного оправдывает. Но вежливость Гресла длилась недолго – он закрыл нас в резиденции и точно не выпустил бы просто так! Хорошо, что мы умудрились сбежать.

– Если бы с вами что-то случилось, – Арес лихорадочно что-то обдумывал, а потом в отчаянии стукнул по столу. – Я бы ни за что не простил…

– Его?

– Себя. Я ведь поручился охранять всех вас. А вас двоих, тем более вас двоих нельзя было отпускать в город без сопровождения!

– А мне кажется, что наше рандеву можно считать успешным, – довольный Тео облокотился на спинку стула. – Готов поспорить, что Джульет Эветт оно тоже понравилось!

– Она в живых-то осталась? – с сомнением спросила Рей, даже не уточняя, что именно сделал с капитаном Гвардии неугомонный Айви.

После завтрака Тео и Рей разбрелись по спальням. Арес остался на кухне, начиная готовить обед.

– Ты вообще никогда не устаёшь? – спросила Либерти, подходя к нему со спины.

– Признаюсь, сегодня я слегка измотан. Всю ночь не мог уснуть.

– Я не хотела, чтобы так вышло.

– Знаю, – он оставил плиту и повернулся к Либерти. – Послушай, мне нужно спросить… Ты правда считаешь, что зря пришла сюда? Если мы сделали твою жизнь хуже, ты всегда можешь…

– У меня до вас не было жизни, Арес! – горячо прошептала она. – И мне неважно, сколько людей будут на меня косо смотреть, или попытаются отравить, или ещё что-то в этом духе… Даже во всей этой суматохе мне было по-своему хорошо. Когда я думала, что умру на той пустынной улице, мне всё равно не было так плохо, как до встречи с вами. Я жила спокойно, да – и в этом была моя главная ошибка. И пускай меня убьют хоть сегодня, я умру счастливой! Главное, чтобы рядом с вами, рядом с тобой!..

Арес одарил её грустной улыбкой:

– Если бы ты знала, как я не хочу тебя терять. Ты наш талисман, Либерти.

Он говорил это нежно и искренне. Девушка чувствовала, как в просторной кухне становилось тесно.

– Арес, – она решила переключиться на другую тему. – Что ты думаешь насчёт слов Калью? Что, если мы правда усугубили ситуацию в Илитионе?

– Честно говоря… я не знаю, что думать, – признался он. – Я понимал, что так будет. Без жертв никогда не обходится, как бы горько мне не было это признавать. Когда хочешь достать занозу, сперва всегда терзаешь рану. Я хотел бы обрушить все страдания на себя, но страдают и будут страдать лишь не в чём не виновные… Знаешь, я не готов поклясться сам себе, что буду закрывать глаза на их мучения ради высшей цели. Поэтому не могу считать себя хорошим революционером.

Предводитель слабо усмехнулся.

– Главное, что это делает тебя хорошим человеком… а если кто-то пострадал из-за нас, мы поможем им всем, – Либерти заявила это с уверенностью, которая поразила её саму.

– Думаешь, мы действительно сможем?

– Мы попробуем. Буревестники подарят Илитиону любую возможную помощь.

– А потом и спасение.

В глазах Ареса загорелся знакомый огонь авантюризма:

– Надо следить за новостями и разговорами в городе. Мы поможем фабрикам, поможем всем, кто работает на праздниках! Что, если останавливать фургоны с едой, которые едут в районы Праздных, и отправлять их на заводы? Или…

– Мы сделаем всё это, – Либерти улыбнулась. Она была готова в ту же секунду претворять в жизнь его планы.

– И что я сделал, чтобы заслужить тебя? – выдохнул предводитель Буревестников. Либерти слегка вздрогнула, заглянула ему в глаза и тут же пожалела об этом. Её план перевести разговор в менее личное русло с треском провалился. Арес подался вперёд и целомудренно дотронулся рукой до предплечья Либерти, как будто заметив её участившееся дыхание и желая успокоить.

– Не надо, Арес, – она мягко отстранилась. – Я вся пропахла сладкой вонью дома Гресла. Поверить не могу, что так просто отдалась в его руки. Противно от одной мысли…

– Милейшая мелодрама! – в дверях показался Тео. – Вы с Греслом вчера разыграли милейшую мелодраму!

Либерти натянула спокойную улыбку:

– Арес, ты не будешь против, если Буревестников станет трое?

– Вовсе нет, – согласился тот с хитрой ухмылкой. Либерти кинулась в сторону Тео, громко смеясь и выталкивая его в коридор:

– Ну, что ты там кричал? Повтори, а?!

– Мелодрама! Мелодрама! – дико вопил Тео, пятясь в сторону спальни Либерти и Рей. Терпение девушки лопнуло.

– Сейчас я покажу тебе мелодраму! – она толкнула его в комнату с комичной яростью. Вторая обитательница спальни в немом шоке наблюдала за тем, как Тео и Либерти покатились по кровати, ударяя друг друга подушками и бешено хохоча.

– Стой, стой! Совсем с катушек слетела? – орал Айви, оказавшись поверженным. – Ты меня убьёшь! Угробишь, неугомонная!

– У меня для тебя плохие новости! – прыснула в ответ Либерти, прыгая на Тео сверху и полностью заворачивая его в одеяло. Новоявленное привидение оказалось упрямым и боднуло её головой, заставляя приземлиться на пол и пережить ещё один приступ смеха.

– Я хочу съехать из этой квартиры, – с нечитаемым выражением лица пробормотала Рей куда-то в стену.

– Почему? С нами же так весело! – Тео стянул одеяло с головы. Теперь его волосы торчали во все стороны.

– Да, я хочу съехать, потому что это место – сумасшедший дом, а я пока ещё абсолютно здорова! – воскликнула Рей, выбегая из спальни.

– Это только пока! – крикнул Тео ей вслед, вытирая пот со лба и устало откидываясь на чудом уцелевшую подушку. Либерти устроилась рядом. В голове у неё была умиротворяющая пустота, на фоне которой выступало только странно и приятно отзывавшееся внутри ощущение дома.

– Ты в карманах записки поклонников носишь? – спросил вдруг Айви, усмехаясь сквозь тяжёлое дыхание.

– С чего ты взял? – Либерти повернулась в его сторону.

– А что шуршало, пока я тебя подушкой колотил?

– Это кто ещё кого колотил… – протянула девушка, машинально залезая в карман своего плаща. Вместо ожидаемой пустоты её рука нащупала свёрнутую бумагу. Либерти изумлённо распахнула глаза и вытащила на свет аккуратно сложенный лист.

– Я был прав! – воскликнул Тео.

– Подожди, – одёрнула друга девушка. Поспешно развернув бумагу, она столкнулась с незнакомым, изящным почти до тошноты почерком. Дыхание вновь участилось. Перед глазами замелькали обрывки фраз. Либерти судорожно выдохнула и, не говоря ни слова, поднялась с кровати, а потом вышла в коридор. Письмо словно манило её в неизвестном направлении, заставляя покинуть всё близкое, знакомое, чтобы столкнуться с чем-то совершенно неясным. Девушка стремительно пересекла кухню, избегая встречи с пристальным взглядом Ареса.

– Ты куда? – поинтересовался предводитель.

– На крышу, – бросила она, поспешно распахивая окно.

Слабый ветер трепал углы белоснежного листа бумаги. Устроившись на куполе, Либерти сильнее стиснула письмо в руках. Нет, этот почерк не мог принадлежать никому другому. Никому, кроме…

Всё зашло слишком далеко.

Теперь Вы убедились в этом сами. Я не хочу смерти ни Вам, ни всем тем, кто Вам дорог. Уверен, что и Вы разделяете моё мнение на этот счёт. Довольно игр. Нам необходимо встретиться. Без масок, без лжи. Вы не откажете мне в этой просьбе. Более того, я знаю – Вы сами давно этого добиваетесь… Вы с отчаянной пылкостью хотели вершить судьбу Республики – так помните, что теперь она и в Ваших руках. Один разговор может решить многое.

Завтра, в двенадцать часов дня. Моя резиденция. Вас встретят.

Я буду ждать.

С. Г.

Либерти задыхалась. Как смел он так нагло играть с ней, зная, что она пойдёт на всё ради желаемой правды? Что значило ночное спасение в сочетании с этим внезапным письмом? В конце концов, если Гресл так добивался встречи с ней – то почему так легко позволил уйти?..

Либерти прожигала глазами инициалы имени, которое она слишком часто проклинала в своих мыслях. Тон письма был абсолютно серьёзным – они с Греслом действительно были на равных, и теперь он признал это сам. Раздумывая о том, как ей следовало поступить, девушка рассеянным взглядом оглядывала лист бумаги. Она повернула его обратной стороной без особой цели, как будто надеясь увидеть там ответ – и вдруг столкнулась с одной единственной строчкой, словно нарочно выведенной в самом углу листа:

Мисс Роуз, я полагаю, что Вы найдёте это письмо раньше его истинного адресата. Я надеюсь на Вашу разумность и прошу передать это послание господину Марчелло.

Либерти показалось, что она начала медленно сходить с ума. После прочтения письма девушка понимала не многое. Теперь же она не понимала абсолютно ничего. Удивление, вызванное откровенностью Гресла, тут же испарилось – эта откровенность предназначалась вовсе не ей. Либерти вцепилась в бумагу яростным движением, словно порываясь разорвать её в клочья, но вовремя одёрнула себя и лишь сильнее стиснула зубы. Как бы девушке не хотелось разуверить Гресла в собственной разумности, она решила передать письмо Аресу. Президент был прав – этот разговор мог решить многое. Либерти начала медленно спускаться в штаб, отказываясь признавать одно: она была бы не против, если бы послание Гресла было адресовано ей…

Буревестники сидели за столом в полном составе. Оказавшись на кухне, девушка положила ненавистный лист бумаги прямо перед предводителем:

– Тебе письмо.

– От кого?

– От президента в чёрном пальто, – хмыкнул Тео.

– Именно от него, – хмуро бросила Либерти, падая на стул рядом с другом. Арес в изумлении вскинул брови и начал вчитываться в строки, адресованные ему президентом Республики. Через несколько минут он отложил письмо и глубоко вздохнул.

– Что думаешь? – осторожно спросила Либерти. Все замерли в ожидании ответа.

– Надо идти, – решительно отозвался предводитель.

– А если это ловушка? Нет, мы пойдём с тобой!..

– Не нужно, – отрезал Арес. – Так мы сделаем только хуже. Нет, у президента явно другая цель… и завтра я узнаю, какая именно.

На его губах проступила довольная ухмылка:

– Но он прав. Я действительно добился своего. Завтра решится будущее Илитиона.

– Постойте-ка, – протянул Тео. – То есть тебе правда написал Гресл? Гресл зовёт тебя к себе?!

Он зашёлся диким хохотом, указывая пальцем то на Ареса и Либерти, то на письмо:

– То есть… вы тут это… а он там того… ха, вот это поворот, чёрт возьми!

– Тео, предупреждаю. Одна шутка по этому поводу, и ты вылетишь из окна, – заявил предводитель миролюбивым тоном.

– Ладно-ладно! – Айви наконец выдохся. – Но чёрт, смешно же!..

– Не смешнее твоих кулинарных похождений с директором Амфитеатра, – осекла его Рей. Казалось, даже письмо Гресла не могло повлиять на её невозмутимость.

– Эй, не путай! – Тео лукаво погрозил ей пальцем. – У меня с кудрявым свои счёты…

– Арес, ты точно уверен? – Либерти по-прежнему была серьёзной.

– Более чем, – твёрдо произнёс тот. – Завтра в двенадцать дня я сделаю то, что должен был сделать уже давно.

Предводитель поднялся из-за стола и решительными шагами покинул кухню. На лице Тео вдруг появилось выражение задумчивости. Он мельком посмотрел на забытое письмо, а потом перевёл взгляд на Либерти:

– Тогда и мы завтра сделаем то, что уже давно хотели.

Глава 21

Чугунные ворота распахнулись с недружелюбным скрипом. Арес невозмутимо проследовал к парадному входу президентской резиденции, минуя многочисленные хвойные растения и низкие кустарники. Сад перед особняком куда больше походил на убранство около семейного склепа, чем на вид из окна вполне живого хозяина этих владений. Пройдя по аккуратным ступеням прямо к входной двери, предводитель Буревестников остановился. На другом берегу реки стрелки часов Амфитеатра столкнулись вверху циферблата. Спустя несколько мгновений ожидания дверь приоткрылась, и на свет показались тёмные кудри, из-под которых выглядывали пытливые глаза Блейка Бигэтса.

– Вы уже здесь, господин Марчелло? – он бегло оглядел Ареса. – Хорошо, очень хорошо! Тогда прошу за мной.

Пропустив гостя в дом, директор Амфитеатра повёл его вверх по лестнице. Предводитель послушно следовал за Бигэтсом, в немом восхищении любуясь роскошью фамильной резиденции Греслов. Солнечный свет окрашивал стены и ступени в золотые тона, хотя и настоящего золота в особняке было вполне достаточно. Дойдя до верхнего этажа, Блейк вдруг остановился и бросил на Ареса ещё один оценивающий взгляд:

– Ах, Вы могли хотя бы приодеться по такому случаю?.. В конце концов, у Вас назначена встреча с самим президентом!

Предводитель усмехнулся и поправил глубокий воротник своей рубашки:

– А что не так с моим внешним видом?

Директор Амфитеатра всплеснул руками:

– Помилуйте, Вы же ходите так каждый день! Нельзя было сочинить что-нибудь необычное для таких… исключительных обстоятельств?..

– А у Вас такие обстоятельства часто бывают? – учтиво поинтересовался Арес, делая шаг в сторону тёмного коридора.

– Да постоянно! Представьте себе – тащить на себе весь Амфитеатр Желаний, вытягивать лучшего друга из уныния и терпеть бесконечные проделки Вашей компании… терпеть безумного, безвкусного, бессовестного, беспардонного Теодора Айви!

После этих слов Блейк театрально перевёл дух:

– Так что Вы правы, господин Марчелло. Моя жизнь – сплошные исключительные обстоятельства!

– Наверное, именно поэтому Вы выглядите эффектно каждый день, – предводитель расплылся в вежливой улыбке и сделал осторожный шаг вперёд. – Так могу я видеть господина Президента?

Похвала подкупила Бигэтса: он самодовольно ухмыльнулся, бросил взгляд на свою бежевую рубашку с жабо и рукавами-воланами, а потом отошёл в сторону, позволяя Аресу пройти вглубь коридора.

– Учтите, господин, – Блейк строго погрозил предводителю пальцем. – Если Вы посмеете обидеть моего дорогого друга, Вам несдобровать!

– Я запомню это, – посмеиваясь про себя, Арес склонил голову в знак согласия.

По коридору лилась тихая музыка: чем ближе предводитель был к двери, на которую указал директор Амфитеатра, тем громче становились звуки рояля. Он уже хотел постучаться внутрь, когда Бигэтс тихо шикнул на него и отрицательно помотал кудрями из стороны в сторону:

– Вам следует подождать. Разве не слышите? Скай очень занят.

– Хотите сказать, это… – Арес вновь прислушался. Инструмент повиновался рукам крайне искусного музыканта: об этом свидетельствовали и быстрый темп, и льющаяся мелодия, наполненная мелизмами, и так явно выражаемое чувство меланхолии.

– Всё верно, господин Марчелло, – заявил Блейк с важным видом. – Держать в страхе всё государство – далеко не единственный талант моего драгоценного приятеля!

Мелодия оборвалась, то ли подойдя к логическому финалу, то ли смущённая звуками снаружи. За дверью послышался размеренный голос Ская Гресла:

– Войдите.

Директор Амфитеатра поспешно втолкнул Ареса в комнату:

– Идите же, не нужно стоять здесь истуканом!

Предводитель Буревестников очутился в просторном зале: светлые тона делали его оазисом в тёмном, мрачном коридоре резиденции. Лёгкий ветер терзал тюль на широких окнах. В самом центре зала стоял роскошный белый рояль. За ним расположился сам президент Республики.

Услышав шаги, Скай Гресл неспешно обернулся и поприветствовал Ареса лаконичным кивком.

– Я рад видеть Вас, господин Президент. Приятно наконец встретиться в спокойной обстановке, – заметил предводитель, с обходительной улыбкой подходя ближе.

– Приятно наконец говорить с Вами тет-а-тет, – произнёс Гресл. Его взгляд задержался на дверном проёме, в котором по-прежнему маячила кудрявая шевелюра.

– Тет-а-тет, Блейк, – повторил президент. Директор Амфитеатра обречённо вздохнул и захлопнул дверь. Вскоре его шаги растворились в коридоре.

– Я подозреваю, что моё письмо попало к Вам благодаря мисс Роуз, – Гресл поднялся из-за инструмента. Воротник его чёрной атласной рубашки вздрогнул под очередным порывом ветра.

– Всё было именно так. Но позвольте поинтересоваться, как Вы…

– Блейк.

Арес усмехнулся и понимающе кивнул. Кто же ещё в окружении президента мог красться через всю резиденцию к спящей революционерке, чтобы подложить письмо в карман её плаща?

– Что же, господин Президент… – предводитель сложил руки на груди. – Я готов выслушать Вас.

Гресл вопросительно поднял бровь:

– Вы полагаете, у меня есть особая речь, адресованная Вам по такому случаю?

– Но ведь Вы вряд ли позвали меня для того, чтобы я сыграл Вам на рояле, – в глазах Ареса, обращённых к инструменту, промелькнул весёлый огонёк.

– Ваши шутки здесь неуместны.

Гресл выдохнул, а затем не без удовольствия добавил:

– К тому же, Вы едва ли способны впечатлить меня своей игрой. Теперь.

Арес всегда принимал вызовы.

– Хотелось бы убедиться в этом самому.

Он опустился за рояль, всматриваясь в давно ставшие чужими чёрно-белые клавиши. Повинуясь старой привычке, руки потянулись вперёд: предводитель начал играть, сначала тихо, а потом всё громче и увереннее, извлекая из президентского рояля мелодию провинциальной песни. Гресл замер в шаге от Ареса, нахмурившись и пристально наблюдая за движениями его пальцев. Предводитель Буревестников был талантливым пианистом. По-прежнемуталантливым…

Чем дольше Арес играл, тем сильнее его одолевали воспоминания, отдаваясь тяжестью в запястьях. Не выдержав, предводитель оборвал мелодию: музыкальный зал вновь наполнила тишина.

– Каков Ваш вердикт? – Буревестник встал из-за рояля.

– Вы прогибали мизинец, – заметил Гресл с нечитаемым выражением лица. – Новый образ жизни пагубно сказался на Ваших навыках. И окончательно лишил Вас манер.

– В Вашем письме тоже не было официальных выражений.

– Они нам ни к чему, – президент вскинул голову. – Я хочу говорить с Вами прямо. Оставьте витиеватые речи для своих напарников, мне нужна только правда. Без вуали и прикрас.

– Спросите меня о чём угодно, и в моём ответе не будет ни капли лжи, – твёрдо произнёс Арес.

– Тогда идёмте.

Гресл проследовал к двери – предводитель Буревестников пошёл за ним по пятам. Они направились вглубь коридора, и в полутемноте Арес различил на стене пустую золотую раму.

– Где же портрет? – поинтересовался он.

– Вам стоит спросить об этом Ваших друзей.

– Они доставили Вам неудобства? Мне стоит извиниться…

– В таком случае придётся извиняться до самой полуночи, – тихо бросил Гресл и распахнул одну из дверей. Арес ступил в библиотеку вслед за ним: взгляд тут же потерялся между высоких книжных шкафов. На длинном столе у окна лежали стопки газетных листов. Гресл прошёл прямо к нему и, дождавшись гостя, выхватил одну из газет, а потом бросил её прямо перед предводителем.

– А теперь взгляните на это!

Арес вчитался в заголовок и перевёл вопросительный взгляд на президента:

– «Блейк Бигэтс раскрыл истинный секрет своей привлекательности»? Вы уверены, что это то, что…

Гресл уставился на него с непониманием, а затем повернул к себе газету. Увидев заголовок, он закатил глаза и с раздражением оттолкнул лист в сторону.

– Нет же! Вот!..

Президент пододвинул к Аресу другую новостную статью, легко хлопая по столу ладонью:

– Вот эта. Читайте.

Глаза предводителя скользнули по словам, венчавшим первую полосу.

– Не стоило, господин Президент. Я и так всё прекрасно помню.

– Тогда ответьте: как Вы могли перечеркнуть свою жизнь? Поставить её на кон ради туманной, несбыточной мечты? – Гресл испытующе смотрел на своего гостя.

– Я сделал это во имя всех, кто мне дорог. Во имя страны, которая мне дорога.

На лице президента мелькнула сдержанная улыбка:

– Я и не ждал другого ответа от Столичного Пересмешника.

– Не нужно, прошу, – Арес отвёл взгляд. – Этот титул мне ненавистен.

– А Ваше настоящее имя ненавистно почти всему Праздному обществу.

– Пусть так. По крайней мере, люди больше не забывают его, как прежде.

Взгляд предводителя Буревестников вновь обратился к громкому заголовку: «Столичный Пересмешник сияет вновь»… Заметив тень воспоминаний на его лице, Гресл вдруг проследовал к книжным полкам и исчез за рядом шкафов. Арес машинально двинулся следом за ним, слепо блуждая по лабиринту из красного дерева и ловя в полной тишине голос президента.

– А я ведь хорошо помню Вас тогда… кажется, это было на балу.

– На Летнем Маскараде, – уточнил Арес. – Два года назад.

– Верно. Тогда Вы вновь очаровали всех.

– Мне казалось, что все взоры были обращены к Вам. Вы только вступили в должность, и…

– На меня смотрели со страхом. На Вас – с обожанием. И в этом вся разница.

– Им стоило поступать с точностью наоборот.

– Возможно, – голос Гресла раздался совсем рядом. – Мне приходится бывать на Летнем Маскараде каждый год. Я терплю это торжество через силу, но тогда… как Вы играли в тот вечер, как Вас восхваляла толпа…

Арес обернулся – президента вновь не было видно за тёмными рядами шкафов. Он двинулся вперёд наугад, проносясь глазами по переплётам старинных книг:

– Тщеславие – не моя слабость.

– Я вовсе не пытался Вам льстить.

– Господин Президент… – Арес встал к высокому шкафу почти вплотную, словно заменяя им образ собеседника. – Но ведь Вы ненавидите режим праздников!

– Я бы попросил Вас тщательнее подбирать выражения.

– Вы хотели правды, так признайте её сами! Вы лучше меня знаете, что эта система давно изжила себя. Так почему бы нам вместе не…

– Вы забываетесь. Меня с Вами не связывает ничего.

– Да, – Арес стиснул кулаки. – Но прошлой ночью… когда я не мог спасти Либерти, это сделали Вы.

Последовало молчание. Через несколько мгновений прямо перед Аресом выросла фигура Гресла.

– У меня были свои мотивы, – он внимательно взглянул на предводителя. – И поверьте, они не совпадают с Вашими.

– Но Вы вернули мне дорогих людей. И я должен благодарить Вас за это.

– Лучшей благодарностью для меня послужит исчезновение Буревестников.

– Вы знаете, что я не пойду на это.

– Ни за что?

– Никогда.

Президент кивнул:

– Это и есть та правда, которую я хотел знать. Так выслушайте же мою: я не прикажу Гвардии остановиться, не позволю Вам завершить начатое, не стану одним из тех, кто уничтожит Илитион. Как бы я ни относился к режиму… то, что придёт ему на смену, может оказаться гораздо страшнее. Кто тогда будет готов поручиться за жизни всех этих людей?

– Я.

Гресл отвёл взгляд в сторону:

– Вы не понимаете, о чём говорите. Если когда-нибудь это и свершится, то только не моими руками.

Они вернулись к письменному столу. Президент задумчиво обвёл глазами газетные листы, а потом вновь обратился к Аресу:

– Вы ведь хорошо знакомы с историей Илитиона? Так вспомните же, что пережила вся страна в День Померкшего Неба! Вспомните, что пережил я!..

– Такое больше не повторится, – предводитель Буревестников решительно взглянул в лицо Гресла.

– Вы думаете?..

Взгляд президента упал на отдалённую стопку газет, надолго задерживаясь на ней. Арес внимательно проследил за движением его глаз. Гресл поспешно поднял со стола пожелтевшие листы, сжимая их в руках и не давая возможности заглянуть в содержимое. Затем он твёрдыми шагами направился к двери и распахнул её настежь: Блейк Бигэтс, ухо которого секунду назад было прислонено к плотному дереву, чуть не повалился на пол библиотеки.

– Пожалуйста, отнеси это в Сердце, – президент передал другу стопку газет. – И проводи господина Марчелло к выходу.

Директор Амфитеатра удивлённо заморгал:

– Как, Вы уже закончили?

– Пожалуй, что так, – отчеканил Гресл, глядя на Ареса в упор. – Нет никакого смысла в дальнейших переговорах.

Осознав, как открыто его прогоняли восвояси, предводитель подавил грустную улыбку и почтительно склонил голову вперёд:

– Что же… тогда прощайте, господин Президент.

Ответа не последовало. Гресл снял с шеи тонкую серебряную цепочку, на которой висел небольшой ключ, и отдал её Блейку:

– Вернёшь сразу же.

– Знаю, знаю!

Дверь в библиотеку захлопнулась, отрезая Ареса от пристальных серых глаз. Директор Амфитеатра с миролюбивым видом увлёк его прочь от места встречи: по дороге предводитель бросил ещё один внимательный взгляд на газеты в руках Бигэтса.

– Не пытайтесь, господин Марчелло! – Блейк угадал его намерение. – Скай даже мне запрещает вчитываться. Он вообще ведёт себя странно с тех пор, как забрал эти документы из архива…

Бигэтс осёкся, осознавая, что сказал слишком много. В голове Ареса мелькнула неожиданная идея: он с невозмутимым видом пожал плечами и усмехнулся.

– Не стоит переживать: у нас с президентом Греслом больше нет друг от друга секретов. Он открыл мне все подробности ещё в музыкальном зале. И об этом, – предводитель кивнул на маленький серебряный ключ. – Я тоже знаю.

Блейк перевёл дух:

– Ах, ну и прекрасно…

Арес ждал. Разговорчивость директора Амфитеатра должна была оправдать себя в ту же секунду.

–… но знаете, о чём я всегда думаю? «Сердце Греслов»… Какое странное, романтичное имя для сейфа в президентском кабинете! Вы не находите?

– Полностью с Вами согласен, – ответил предводитель, стараясь не выказывать излишнего довольства. Они спустились по лестнице и оказались у парадного входа.

– Полагаю, Вы вполне довольны этим визитом? – уточнил вдруг Блейк, когда Арес уже был на пороге резиденции.

– Более чем, – сдержанно улыбнулся тот.

«Даже если всё прошло не так, как я задумывал… я точно знаю одного человека, которого заинтересует Сердце Греслов».

Попрощавшись с директором Амфитеатра и убедившись, что тот скрылся за тяжёлой парадной дверью, предводитель Буревестников прошёл в печальный сад резиденции. В его груди по-прежнему пряталось чувство недосказанности. Возможно, именно оно заставило Ареса в последний раз обернуться на особняк. На балконе второго этажа, между белых колонн стоял президент Илитиона. Предводитель остановился и кивнул ему так же искренне, как кивал любому из обитателей штаба на границе двух городов:

– До свидания, Скай.

Недоумение лишь на секунду проступило на бледном лице. Эта эмоция тут же сменилась снисходительной мягкостью, и сквозь лёгкий шелест ветвей предводитель Буревестников неожиданно расслышал:

– До свидания, Арес...

Глава 22

Проводив глазами Ареса, устремившегося в центр Гедонбурга, Либерти и Тео остались на крыше штаба. Оружие было у них наготове, и никто больше не собирался откладывать налёт на архив. Они уже сделали несколько шагов в нужном направлении, как вдруг за спиной раздался голос Рей:

– И далеко вы собрались?

– Просто прогуляемся, – отмахнулся Тео.

– Вооружённые до зубов? – скептически уточнила она.

– И что с того?

– Хватит, – выдохнула Либерти. – Мы идём в Дом Правительства.

– И ты всерьёз думаешь, что вы сможете попасть внутрь?

– А кто нам помешает? – смело ухмыльнулся Тео. – Ты, что ли?

– Нет. Напротив, я иду с вами.

– Это ещё для чего?! – возразил Тео.

Только сейчас Либерти заметила на плече Рей арбалет.

– Увидишь.

Проникнуть в само здание им не составило особого труда: группы гвардейцев, дежурившие у его дверей, редко задирали головы к небу. Через крышу Буревестники попали на узкий чердак, откуда спустились в основную часть Дома Правительства. В отсутствие Ская Гресла он полностью пустовал: шаги вниз по лестницам отражались глухим эхом в высоких тёмных стенах. Дойдя до первого этажа, они оказались перед монолитной мраморной преградой. Между двух белых, позолоченных колонн на стене проступали два ряда ромбов из бархата, по семь с каждой стороны от герба Илитиона, который помещался в самом центре: золотые линии разводного моста сверкали в полутьме.

– Если это не вход в архив, то я – внебрачный сын Гресла-старшего! – тихо присвистнул Тео. – А теперь отойдите подальше…

Он выудил из сумки несколько петард.

– Ты не попадёшь туда таким способом, – не обращая внимания на слова Айви, Рей подошла ближе к мраморной стене.

– А у тебя есть другой?.. Говорю же, отойдите!

Тео уже был готов чиркнуть спичкой, когда из арбалета вырвались три стрелы, попадая поочерёдно в два ромба, а потом прямо между крыльев моста. Бархат вжался в стену, в центре мраморного препятствия послышался скрежет. Рей закинула арбалет на плечо, и в этот момент преграда, повинуясь непонятному механизму, отъехала в сторону. Перед Буревестниками открылся просторный зал овальной формы: в нём отсутствовали окна, а высокие шкафы полукруглой формы были расставлены в хаотичном порядке, начиная от центра архива.

Либерти изумлённо осмотрела зал, а потом перевела не менее шокированный взгляд на Рей:

– Но… как?

– Первый ромб слева и седьмой ромб справа, – непринуждённо ответила та. – Они означают дату основания Илитиона.

– Первое число седьмого месяца… но откуда ты знаешь код?

– Мне просто не повезло.

– Чего? – переспросил ошарашенный Тео.

– Не повезло. Мне не посчастливилось заслужить доверие Хрустального Капитана.

– Кого?

– Хватит вопросов, – Рей первая шагнула в архив. – Я и так уже…

– Сказала слишком много? – Айви усмехнулся. – Конечно, по твоим-то меркам! Теперь ещё два месяца молчать будешь, а?

– Не приставай к ней, прошу, – Либерти подошла к ближайшему шкафу. Её сильнее заботило собственное прошлое, которое сейчас было так близко. К тому же, теперь она слишком хорошо понимала цену любой правды.

Девушка ещё раз оглядела шкаф из тёмного дерева. Пожелтевшие от времени листы были завёрнуты в плотный пергамент, толстые стопки бумаг заполняли полки до отказа: изредка между ними виднелись ярлыки с буквами.

Тео вмиг оказался в самом центре зала, где на паркете были вычерчены замысловатые орнаменты:

– Ну что, пройдёмся по алфавиту? Я тогда начну сначала.

– Твоя первая разумная мысль за сегодня, – отозвалась Рей, перебирая бумаги в другом конце зала.

Либерти досталась середина архива: проводя ладонью вдоль тонких, пыльных листов, она вынимала их в случайном порядке, читая всё, что было связано с Ричардом Греслом и любым народным сопротивлением. Однако таких документов на полках было мало. Чаще девушке попадались указы о новых праздниках, хроники наиболее пышных торжеств и бесконечные выпуски газет.

– Так не пойдёт, – крикнула она наконец, обращаясь к напарникам. – Нужно понять, где именно они могут быть, и обыскать в этом шкафу каждую бумажку!

– Здесь есть свой порядок, – Рей отбросила за спину ненужную пачку документов. – Все войны – на одной полке, избрания новых президентов – на другой.

– В таком случае надо попробовать всё, – Либерти изнеможённо отбросила назад сбившиеся пряди волос. – Восстания, бунты… мои родители точно были в центре чего-то вроде этого!

– На мне тогда «протесты»! – из-за полки, помеченной буквой «п», показалась взлохмаченная макушка Тео. – Я как раз добрался до нужного места…

Он начал перебирать длинные газетные листы, но с каждым следующим лицо Айви выражало всё большее разочарование:

– Да нет тут ни черта!.. «прот», «проте»… здесь всё про какую-то «Протеже Ангела»!

– Дай посмотреть, – Рей подошла к нему, забирая несколько газет. Либерти последовала за ней:

– В Илитионе что, каждому положено вычурное прозвище?

– А то! – Тео без особого интереса бросил взгляд на бумаги. – Наверняка, это какая-то столичная девица… да бросьте её, давайте по существу искать!

– Не совсем так, – Рей удивлённо приподняла брови, убирая газету от лица. – Наша «Протеже Ангела» это не кто иной, как директор Амфитеатра Желаний.

Тео вытаращил глаза:

– Кудрявый?!

– Блейк Бигэтс, – кивнула Рей, передавая бумаги в руки Айви. Тот уставился на них пристально, с неподдельным шоком вчитываясь в каждую строчку.

– Что там такое? – осторожно поинтересовалась Либерти, видя замешательство друга.

– Статья. О выходце из провинции, который смог попасть в общество Праздных, – Тео был удивлён настолько, что в его голосе зазвучала серьёзность.

– Но ведь такого никогда не случалось!

– Не случалось, – согласилась Рей. – До этого момента.

– И это Бигэтс?!

– Он, – кивнул озадаченный Айви. – Так здесь написано. Ему и его семье помогла некая госпожа Селин по фамилии…

– Гресл, – закончила за него Либерти. – Скай Гресл – её сын.

– А ты откуда знаешь?! – Тео вытаращил на неё глаза.

– Слишком долго просидела в шубах его тётушки.

– Да, здесь так и написано, – Айви сощурил глаза. – Селин Гресл, в девичестве – Ливьен, жена президента Ричарда…

– Но причём тут Бигэтс?

– Селин занималась благотворительностью в пользу провинции. А Бигэтсы держали в Зоннебурге небольшую труппу, – Тео всё быстрее перелистывал газету, вытягивая оттуда новые факты. – Она устроила их в столице, дала работу, потом записала их сына в академию…

На этом моменте он запнулся.

– Чёрт, – бумаги выскользнули из рук Айви. – Чёрт возьми…

– Выходит, – протянула Либерти. – Тогда, на твоём экзамене…

– Я тоже об этом думаю. Чёрт, неужели он успокаивал меня без заднего умысла?

– Судя по твоему опыту с их преподавателями, – Рей взглянула сначала на Айви, потом на покоившуюся у его ног газету. – Если Бигэтс действительно учился там, то ему пришлось несладко.

– Он – первый, кто попал в академию из Зоннебурга? – Либерти внимательно взглянула на Тео.

– Похоже, что так. Чёрт… паршиво получилось.

– Мы ещё обсудим это, – оправившись от удивления, Либерти вернулась к шкафу. – Давайте, у нас не так много времени!

– Да погоди ты! – Айви тряхнул головой и поднял с пола бумаги. – Нет, это не по моим принципам!.. Пусть кудрявый хоть тысячу раз будет ручной собачкой Гресла, но тогда я наорал на него без причины! А я… нет, я так не делаю…

– В любом случае, ты не разберёшься с этим, пока сам не поговоришь с Бигэтсом, – Рей положила руку на его плечо в усмиряющем жесте. – Так что нет смысла морочиться с этим сейчас и под носом у Гвардии.

– Ладно, – пробормотал Тео, сворачивая газеты и надёжно пряча их за пазуху. – Но мы ещё поговорим, Протеже Ангела…

Поиски продолжались. Вскоре в глазах начало рябить от газетных полос и тёмных букв, а в голове собралась смесь из правителей, бунтов, преступлений и случайных свидетелей. Прислонившись виском к стене очередного шкафа, Либерти без особой цели сверлила глазами потолок.

– Ничего?

Два голоса эхом ответили ей из разных концов зала:

– Ничего…

Они встретились в центре архива. Тео озадаченно помотал головой. Либерти с последней надеждой взглянула на Рей, в руках которой покоился один единственный, изрядно потрёпанный газетный лист.

– Я не уверена, что этому стоит верить, – протянула та, замечая вопрос в глазах бывшей танцовщицы. – Это новостная заметка. В ней говорится об артистке по фамилии Роуз, которая предала Амфитеатр Желаний.

– Сильное заявление, – безрадостно усмехнулась Либерти. – Так обо мне уже составили статью? И как же, по их мнению, я могла предать место, в котором выступала только один раз?..

– Действительно, – Рей подняла глаза. – Но только это не про тебя.

Либерти затаила дыхание.

– Можно… можно мне взглянуть?

Напарница передала ей пожелтевший лист. Это оказался выпуск старомодного журнала об искусстве, в котором чаще печатали сплетни о популярных артистах. Либерти не встречала их вот уже несколько лет. Громкий заголовок гласил: «Падение звезды: последний танец Элизабет Роуз».

– Не стоит верить этой статье, – повторила Рей. – Там говорится, что Элизабет дала выступление в День Померкшего Неба.

– Но это невозможно… – возразила Либерти. – В этот день никогда не бывает праздников.

– Об этом я и говорю. Эта газета – чушь. Седьмого апреля, в День Померкшего Неба, даже Амфитеатр Желаний погружается во тьму.

– Никогда не понимал смысла этой подачки, – фыркнул Тео. – Ну дают они нам один день без праздников, и что с того? Нам легче будет? Праздные исправятся?..

Либерти молчала. Её взгляд замер на фотографии, напечатанной ниже заголовка. Там была молодая женщина. Женщина с тёмными, вьющимися волосами, собранными в строгий пучок. На её лице проступала натянутая, грустная улыбка, которая была знакома Либерти слишком хорошо – она сама носила её не раз, когда выступала перед толпой…

– Мама?

Отдалённые крики отразились от стен громким эхом. Девушка вздрогнула, роняя газету и машинально выхватывая шпагу. Через несколько мгновений в зал ворвалась Джульет Эветт в сопровождении трёх вооружённых гвардейцев.

– Стоять, именем президента Илитиона! – она кинулась к Буревестникам, взмахивая оружием. Плохо осознавая происходящее, Либерти отшатнулась назад. Перед ней возникла фигура Рей, которая тут же вскинула арбалет и готовилась сделать выстрел. Тео метнулся в сторону, поспешно орудуя спичками: первая петарда взметнулась в воздух и взорвалась под ногами гвардейцев. Это стало для капитана последней каплей.

Джульет занесла шпагу над головой и ринулась на Айви с гневным криком. В тот же момент в нескольких сантиметрах от неё просвистела стрела: Эветт повернула в сторону Рей лицо, наполненное яростью.

Либерти уже вступила в схватку с одним из гвардейцев. Но в её осознании отпечаталось одно: то, с какой неистовой силой Джульет рванулась к Рей. Потоки стрел и вскрики подчинённых не смогли остановить капитана Гвардии. Не колеблясь ни секунду, словно вовсе не опасаясь за свою жизнь, Эветт лавировала между шкафов и избегала выстрелов арбалета. Она не пыталась уйти от преследовавших её стрел. Напротив, Джульет яростно подбиралась к ним ближе, размахивая шпагой и пытаясь достать наконечником до рук, сжимавших арбалет.

Где-то сбоку раздался взрыв очередной петарды: один из шкафов задрожал и рухнул, погребая оказавшегося рядом гвардейца под обломками дерева и бумагами.

– Первый готов! – услышала Либерти голос Тео. Её собственная схватка всё ещё продолжалась. Сделав резкий выпад, она занесла ногу вверх и толкнула солдата в грудь. Противник потерял равновесие: шпага девушки успела прочертить кривую линию по его руке. Гвардеец чертыхнулся от боли и, врезавшись в стену, выронил оружие.

Либерти подхватила шпагу, которую выпустила ослабевшая ладонь солдата. В архиве вдруг стало подозрительно тихо. Прислушавшись, девушка поняла: в воздухе больше не было слышно свиста стрел.

Рей истратила на капитана Гвардии все запасы, но запутанный лабиринт шкафов позволил Джульет уйти от атак целой. Казалось, сам архив понимал, кто был в нём непрошеными гостями, и с суровым чувством правосудия помогал приближённой президента. Больше не встретив преграды, Эветт молниеносно оказалась подле Рей. Та подняла над головой незаряженный арбалет и вдруг отшвырнула его в сторону. Джульет замерла на месте, а затем холодно усмехнулась:

– Ты знаешь, что меня это не остановит.

– Знаю, – согласилась Рей с абсолютно спокойным выражением лица. – Поэтому…

Она метнула быстрый взгляд на Либерти. Выйдя из оцепенения, девушка бросила напарнице шпагу гвардейца. Пальцы Рей стремительно обвили рукоять, и она с готовностью приняла боевую позу. Джульет сощурила глаза:

– Что это, акт ностальгии?

– Назовём так, если тебе будет приятно.

Заметив вспышку азарта в обычно хладнокровных глазах Рей, Либерти окончательно перестала что-либо понимать. Она успела подумать только о том, что не знала совсем ничего о навыках фехтования напарницы. Возможно, ей следовало вступиться…

Рей резко изменила положение, оказываясь за спиной капитана Гвардии. Эветт обернулась и рассекла воздух шпагой: её атаку отразили в считанные секунды. Либерти изумлённо выдохнула и отступила к стене, наблюдая за схваткой. Раньше девушка считала, что Рей была искусна во владении арбалетом. Теперь же это мастерство выглядело детской игрой по сравнению с тем, что та творила со шпагой в своей руке. Джульет, нервы которой уже были на пределе, хотела нанести удар вполоборота – Рей плавно опустила шпагу на её плечо, как будто предостерегая от подобных выходок. Эветт стиснула зубы и отбила наконечник чужой шпаги в сторону, поворачиваясь к сопернице лицом. Либерти не могла не вспомнить редкие парные танцы на площадях Зоннебурга.

Её удивляла та невозмутимость, с которой Рей противостояла самому капитану Гвардии: истинные эмоции выдавала только отрывистость в её движениях. Увернувшись от выпада Джульет, она вытянулась в полный рост и сдержанно ухмыльнулась:

– По-прежнему предсказуемо.

– К чёрту твои сарказмы! – прошипела Эветт. – Хотя, ты всегда обращалась с языком лучше, чем со шпагой.

– Количество моих наград доказывает обратное.

– Они были заслужены несправедливо.

– Напомнишь, кто именно мне их присудил?

С каждой новой фразой капитана Гвардии прошлое Рей всё сильнее вырывалось наружу. Голова Либерти закружилась от количества тайн и усилившегося в архиве дыма. Пытаясь избавиться от последнего гвардейца, Тео осыпал зал петардами, и огонь охватил уже добрую половину ценных документов Республики. Наконец, девушка не выдержала и бросилась вперёд – то ли от желания прекратить творившееся вокруг безумство, то ли просто от неспособности и дальше стоять в бездействии. Джульет взглянула на неё лишь мельком. В ту же секунду девушку опрокинули на паркет: сапог капитана Гвардии вжал в пол её запястье, выбивая оружие из руки. Вытянутая вперёд шпага Эветт продолжала удерживать Рей от нападения. Оказавшись в странном, почти беспомощном положении, Либерти уставилась наверх. Две пары глаз испепеляли друг друга взглядами. В этот момент она поняла: личность Хрустального Капитана была настолько очевидна, что Рей даже не стоило пытаться скрыть ото всех тайну её бывших союзников.

В голубых глазах вспыхнуло чувство суровой гордости. Джульет обращалась к Рей:

– Думаешь, что испортила причёску и сразу перестала быть заметной? Но я всегда замечаю тебя, Рейвен.

Либерти перевела затуманенный взгляд на напарницу. Та молчала. Но всё же имя, произнесённое Эветт, смогло прорваться сквозь баррикаду её спокойствия.

– Хватит, Джульет. Отпусти её.

Из груди капитана Гвардии вырвался болезненный смех:

– Неужели у Марчелло так быстро появилась новая игрушка? Ещё недавно ты была его правой рукой! Не прошло и года, как тебя отправили в резерв. Но для тебя это привычно – так ведь, Рейвен? Однако новые союзники довольно поспешно списали тебя со счетов… и лишь старые друзья продолжают тебя помнить. Я не забыла ничего, Рейвен Бэрил. И я никогда не прощу тебе предательство.

Эветт одарила Либерти гневным взглядом.

– Джульет, не надо, – Рей всё ещё держала шпагу наготове. – Не надо, Жули…

Голубые глаза устремились на неё в последний раз. Эветт резко направила оружие вниз.

Шпага капитана Гвардии пронзила символ сопротивления.

Глава 23

Сначала Либерти не почувствовала рану. Стиснув зубы, она откинула голову на холодный пол. Позже девушка вспоминала, что Рей успела в последний момент вцепиться в руку капитана Гвардии, и шпага впилась в плечо лежавшей на паркете Либерти. Казалось, это был лучший исход: было ясно, что Джульет метила в самое сердце.

Стараясь не показывать слабость, она в исступлении прикусила губу. Белоснежный воротник рубашки окрасился в алый оттенок. Ощущалось так, как будто кто-то с дикой силой ударил её в плечо, но только боль не утихла даже через пару минут.

– Безумная! – Рей кинулась вниз, подхватывая Либерти под руки. Дым усиливался, становилось ужасно трудно дышать.

– Уходим, – бесстрастно отчеканила Джульет и пересекла зал быстрыми шагами. Двое раненых солдат, успев выкарабкаться из-под обломков, заковыляли следом. Последний, уцелевший под атаками Тео, тоже не колеблясь кинулся к выходу из архива. Буревестники остались наедине с кровожадным пламенем.

Либерти запомнила, как ей помогли подняться и потащили за руки прочь из архива. Последовал тяжёлый подъём по лестнице и почти невозможный путь домой. Она задыхалась, с трудом перепрыгивала с крыши на крышу и в бессилии царапала ладони напарников.

Когда Арес вернулся, Буревестники уже были в штабе. Оглядев лежавшую на кровати Либерти, он покачал головой.

– Кто делал перевязку?

– Я, – отозвалась Рей. – Мы стянули рану тканью ещё в архиве, а здесь я перебинтовала её по-человечески.

– Кто устроил пожар?

– Я, – невесело хмыкнул Тео. – А у тебя были другие варианты?

Арес вздохнул:

– Последний вопрос. Кто всё это придумал?

У Либерти хватило сил только на виноватый кивок.

Когда Буревестники собрались за столом следующим утром, пульсирующая боль всё ещё не отпускала плечо девушки, напоминая ей о череде поражений в архиве. В столкновении с капитаном Гвардии Либерти могла потерять жизнь. Но более важным было то, что она потеряла правду. Теперь, когда все бумаги архива уничтожил огонь, последний шанс узнать что-либо обратился в пепел. Осознание этого заглушало даже боль от ранения: вспоминая статью о Элизабет Роуз, Либерти всё сильнее погружалась в уныние.

Итог переговоров президента Республики и предводителя Буревестников практически не повлиял на дальнейшие планы сопротивления. Из краткого, полного недоговорок рассказа Ареса стало ясно, что встреча с Греслом не привела к разрешению конфликта двух главных сил Илитиона. Оставалось следовать первоначальному плану и продолжать добиваться поддержки народа. Это и было для Либерти самым трудным. Окончательно запутавшись, потеряв всякую веру в собственный успех, с ранением в плече и на сердце, она не понимала, как бороться дальше. Девушка бесповоротно погрязла в своём прошлом и не могла уделить внимание тому, что теперь было для Буревестников по-настоящему важным. Либерти умышленно не поднимала эту тему за столом, ясно осознавая, что у каждого из напарников были свои мысли, наверняка далёкие от её собственных. После вопроса Тео, подметившего угрюмое молчание девушки, она стушевалась и начала тараторить оправдания, пока Арес не остановил её одной лишь фразой:

– Либерти, послушай… я понимаю.

Девушка замолчала и уставилась на него в искреннем замешательстве. Предводитель пояснил:

– Я понимаю, почему ты пошла туда. Понимаю, почему рискнула ради этого жизнью. И я не могу, просто не имею права осуждать тебя за это. Будь я на твоём месте, если бы у меня была столь желаемая правда, я бы поступил точно так же.

Либерти опустила глаза:

– Теперь всё это не имеет смысла. Я проиграла, и пора сосредоточиться на других вещах.

– Но ты не обязана бороться через силу, – Арес покачал головой. – Оставайся в штабе и отдыхай столько, сколько потребуется. В конце концов, ты ранена…

– Нет, Арес! Я должна…

– Не говори так. Ты никому и ничего не должна.

– Она так не может, Арес.

Все повернули головы на Тео.

– Не может, а знаешь почему? Потому что родилась в Зоннебурге. У нас принято так: если делишь с кем-то хлеб, значит должен быть полезен этому человеку.

После недолгого молчания предводитель кивнул:

– Хорошо. Тогда я предлагаю другой вариант. Либерти, ты всё ещё не проиграла.

Она подняла на него взгляд.

– Что?

– Остался один способ узнать всю правду.

– И где ты собираешься её найти? – поинтересовалась Рей скептическим тоном.

– В Сердце Греслов.

Буревестники перевели изумлённые взгляды на предводителя.

– Это сейф в кабинете резиденции президента. Ключ он носит на шее – но, зная наши навыки, это не станет проблемой.

– Ты ведь говорил, что мы не должны вмешиваться в его жизнь, – протянула Либерти. – Это похоже на сумасбродный план, и…

– Знаю. Но мне нужен мой напарник. И ради того, чтобы вернуть его в нужное русло, я согласен на этот план.

– О, ну это меняет дело! – встрепенулся Тео. – Когда? Где?

– На Летнем Маскараде. Через неделю. Президент будет там, поверьте.

– Официальный вечер?.. Ну это не по мне! – с досадой отмахнулся Айви.

– Лучше не возмущайся, – усмехнулся Арес. – Потому что туда пойдёшь именно ты. Ты и Либерти.

– Правда? – удивилась девушка. – Ты отпустишь нас двоих?

– У вашего дуэта особый талант к таким вещам, – на лице предводителя появилась хитрая улыбка. – А мы с Рей присмотрим за вами со стороны.

– Но их схватят при первой же возможности, – заметила Рей.

– Поэтому у нас есть неделя на приготовления, – Арес поднялся из-за стола. – Для начала навестим место, от которого будет зависеть наш успех.

***

– Модный бутик? Серьёзно?

Увидев, куда именно привёл их предводитель, Тео согнулся пополам от смеха.

– Лучший во всём Илитионе, – абсолютно серьёзно заявил Арес.

Бутик «Гарнет» располагался, как ни странно, в Зоннебурге. Он смотрелся ярким пятном среди старых лавок, которые занимали первый этаж продолговатого здания из тёмного кирпича. Свежевыкрашенная вывеска и богато украшенные витрины завершали образ торжественного отщепенца, каким выглядел бутик на провинциальной улице. Арес толкнул дверь, и Буревестники шагнули внутрь. Их поприветствовал тонкий звон серебряного колокольчика, к которому тут же присоединился не менее мелодичный голос хозяина.

– Арес! Какой приятный сюрприз! Неужели ты наконец привёл ко мне своих блистательных друзей?

– Я тоже рад встрече, Эверетт, – сдержанно улыбнулся предводитель, когда его руку стиснули в гостеприимном рукопожатии.

Внутри бутик напоминал крошечный бальный зал, в котором столпились десятки нарядных пар. Но приглядевшись, можно было заметить, что танцующими были застывшие навеки манекены в сюртуках и парадных платьях. Их отражения, окрашенные приглушённым светом, мелькали в широких зеркалах с богатыми рамами. Внимание приковывали то изящные фарфоровые статуэтки, то золочёные канделябры.

Взгляд привлекала и фигура самого хозяина бутика: светлые волосы Эверетта в полутемноте принимали оттенок пудры, белый жакет перетекал в элегантные брюки и длинные тёмные сапоги. В его глазах светились уверенность и кокетливый авантюризм.

Оставив в покое Ареса, Эверетт Гарнет переключился на остальных:

– Как, Буревестники в полном составе! Хорошо, просто замечательно! Теодор, какая честь… не думал расстаться со своими лохмотьями? Ах, ну впрочем, в этом твой шарм!

Айви изумлённо кивнул на бессвязный поток речи и на всякий случай ретировался к стене, спрятав руки в карманы кожаной куртки. Эверетт не унимался:

– Рей, дорогая, сколько раз я умолял тебя избавиться от этого кошмарного плаща?! Но ты совсем не меняешься… Ха, а это…

Он замолчал и сделал шаг в сторону бывшей танцовщицы.

– Неужели Либерти Роуз? Зоннебургская Звезда собственной персоной! Я рад, бесконечно рад знакомству!

Эверетт изогнулся в поклоне, поспешно пожал руку Либерти, а потом усмехнулся и потащил её в центр зала.

– Итак, по какому случаю наряжаемся?

– Летний Маскарад…

Хозяин бутика вытаращил на неё глаза:

– Да чтоб мне праздников не видеть! Вы пойдёте туда?! Ах, это будет сенсация! И, разумеется, на вас должны быть наряды от Эверетта Гарнета!

– Помни, Эверетт – Либерти и Тео идут туда инкогнито.

– Ну конечно… – хозяин бутика лукаво сощурил глаза. – Всё будет сделано в наилучшем виде!

Вскоре Либерти начало казаться, что её окунули в океан из лёгких тканей, пышных юбок и невесомых накидок. Она прогуливалась между манекенов, присматриваясь к дорогим платьям, пока вездесущий Эверетт тащил в её сторону всё новые и новые варианты образа. Когда девушка окончательно привыкла к его громким восклицаниям, происходящее даже начало доставлять ей удовольствие. Боль в плече, воспоминания об архиве – всё наконец отошло на второй план. Либерти Роуз готовилась к новому выступлению. Возможно, самому грандиозному в своей жизни.

Тео наскоро вооружили расшитым серебром костюмом, чёрными перчатками и клиновидной фуражкой.

– Сойдёт за кадета из гвардейской академии, – пожал плечами Эверетт и вновь переключил всё внимание на Либерти. Айви выдохнул с облегчением, с сомнением оглядел вещи в своих руках и, поморщившись, отправился исследовать витрины.

– Знаю! – вскричал вдруг хозяин бутика. – Я знаю, что тебе подойдёт!

Он провёл девушку в самый конец зала: у массивного окна расположился манекен в пышном алом платье. Подол сверкал золотым блеском, сверху наряд венчался корсетом, облачавшим деревянную талию и не скрывавшим плечи. Либерти замерла на месте. Девушка никогда не носила подобные вещи, но дорогая ткань ярко-красного цвета вдруг напомнила ей о том вечере, когда она впервые оказалась в Амфитеатре Желаний.

– Я придумал его после того, как в Илитионе зажглась Зоннебургская Звезда… – послышался за её спиной восторженный шёпот Эверетта.

– Мне кажется, я сделала выбор, – протянула Либерти, кивая хозяину бутика.

Когда все вещи были упакованы, Эверетт подскочил к окну и начал бегло оглядывать улицу.

– Чисто, – пропел он. – Тогда пришло время подобрать вам ещё одну порцию нарядов!..

Прежде чем Либерти успела задать вопрос, хозяин бутика прошёл к одинокой свече, стоявшей на полке, и задул её. В ту же секунду раздался скрежет: витрины затрещали и пришли в движение, вращаясь по кругу. Манекены скрылись за стенами, уступая место богатому оружейному арсеналу. Тео присвистнул; Либерти в изумлении сделала шаг назад. Шпаги, арбалеты, небольшие кинжалы свисали со стен и превращали бутик в настоящий тайный склад. Заметив шок на лицах тех, кто в первый раз попал в его владения, Эверетт довольно ухмыльнулся:

– На одной моде здесь долго не протянешь.

– Как ты познакомился с ним? – спросила Либерти, пока Арес помогал ей выбрать новую шпагу.

– Мы встретились, когда я жил в Зоннебурге. Тогда бутик Эверетта стал пользоваться популярностью даже у Праздных. Он – пример того, как предрассудки отступают перед лицом таланта, – предводитель оценивающе провёл рукой по гарде. – Но меня интересовала другая сторона его ремесла… бери вот эту.

– Возьми, не стесняйся! – ободряюще пропел Эверетт, дежуривший у окна. – Я не беру плату с друзей и смельчаков. А вы – два в одном.

Спрятав шпагу в ножны, Либерти заметила, как Рей склонилась над тонким стеклом, скрывавшим оружие. Тео начал с интересом вертеться вокруг хозяина бутика:

– А у тебя гранаты есть?

– Не дружу с огнём, – помотал головой Эверетт. – К тому же, их трудно достать.

– Кому как, – ухмыльнулся Айви, возвращаясь к окну.

Либерти подошла к Рей. Та окидывала спокойным взглядом шпаги.

– Ну же, смелее! – воскликнул хозяин бутика. – Не говори мне, что всё ещё избегаешь этого!

Рей потянулась к оружию и стиснула рукоять:

– Я больше не заложница прошлого.

– Так может… стоит рассказать о нём? Тогда станет ещё проще.

Просьба Либерти была рискованной, но другие слова просто не пришли ей в голову.

Рей встряхнула волосами и послала девушке единственный взгляд. В нём не было резкости. Чувство тайной, глубокой грусти, прятавшееся в её глазах, означало одно: «Не сейчас». В голове Либерти обрывками пронеслись сцены из архива – лицо капитана Гвардии, затем слова самой Рей… Отгоняя мысли, она в очередной раз решила, что разберётся с этим сразу же, как откроет своё собственное прошлое.

Эверетт проводил Буревестников к выходу:

– Я буду с нетерпением ждать вашего появления на Маскараде!.. И кто сказал, что всё нельзя решить зрелищем?

Арес с улыбкой покачал головой:

– Зрелища создают Праздные. А мы привносим в них частицу правды.

***

– Буревестники приносят нам только кошмары!

Восклицания Блейка эхом отражались от стен его кабинета. Они с Греслом сидели за письменным столом, склонившись над газетой с подробностями пожара в архиве.

– Ты ведь не можешь и дальше терпеть эти наглости? Они рушат Илитион по частям, и даже твои переговоры ни к чему не привели!

– Я делаю всё, что возможно.

Однако в голосе президента чувствовалось, что он сам не способен был в это поверить.

– В конце концов, на протяжении этих двух лет я делал всё, чтобы режим праздников был нерушим. Я делал всё, чтобы меня боялись…

– В этом-то и вся проблема! – Блейк с драматичным видом поднял над головой бокал вина. – Так поступал господин Ричард, но ведь ты – другое… теперь всё принадлежит нам, юным умам! Скай, очнись, пришло новое время! Да здравствуем мы!

Проследив за тем, как алая жидкость исчезала из изящного бокала, Гресл заметил:

– Но какое отношение это имеет к Буревестникам? К тому же, если президента перестанут опасаться…

– Опасаться?! Нет, друг мой, – Блейк склонился над столом с загадочным видом. – Тебя должны любить! Любить – как люди любят меня; любить – как любят некоторые эту нахалку Либерти Роуз!

– Прошу тебя, умерь свои фантазии, – протянул президент безо всякого интереса. – Я не один из твоих подчинённых и не собираюсь играть на публику.

– Мой дорогой Скай! – Блейк опустился в кресло и торжественно взмахнул рукой. – Политики – те же артисты! Только лица у вас посерьёзнее.

– И что ты предлагаешь? – осторожно уточнил Гресл. Бигэтс воспринял этот вопрос как готовность к действиям:

– Итак! Мы сделаем из тебя новую звезду Илитиона.

– Мне уже это не нравится.

– Помолчи, прошу! – Блейка было не остановить. – Послушай того, кто слегка, но всё же разбирается в вопросе грандиозных шоу! Ты вновь будешь на первых полосах, там, где и положено быть президенту Республики! О тебе будут говорить – не боязливо сплетничать, а говорить с почтением и искренним восхищением! Люди будут ждать твоих появлений на публике, будут всюду следовать за тобой, стремиться быть на тебя похожими, будут ловить каждое твоё слово с открытыми ртами…

– А я?

– А ты будешь благосклонен и одаришь их своим присутствием, речами – никто и никогда не подумает променять тебя на кучку безвкусных мятежников! Ох, Либерти Роуз будет в ярости, когда узнает, кто сместил её имя с пьедестала всеобщего внимания!

– Но как то, что ты говоришь, сочетается с тем представлением обо мне, какое сейчас бытует в народе? – Гресл взглянул на друга с сомнением.

Блейк закатил глаза:

– Вот уж не думал, что ты будешь переживать из-за грязных слухов. В конце концов, это всё враньё…

Президент промолчал.

– Так вот, на этот счёт не беспокойся. Пускай продолжают говорить, и говорят пуще прежнего! – Бигэтс лукаво подмигнул Греслу. – Мерзавцы сейчас как нельзя в моде! Что, что нового они могут сказать – смерть господина Ричарда? А кто сказал, что убийство – не искусство?

Президент перевёл взгляд на слабые алые волны в бокале друга.

– Я сам позабочусь о том, чтобы все разговоры о тебе вытекали в нужное для нас русло, – Блейк с видом заговорщика забарабанил пальцами по столу, заставляя Ская сдержанно усмехнуться.

– Ты как нельзя хорошо это умеешь.

– Благодарю, – Бигэтс учтиво склонил голову. – Твоя похвала – лучшая плата и мотивация… что же, начнём с твоего образа!

– Постой, – хотел окликнуть его президент, но Блейк уже подорвался на ноги и кинулся к двери, распахивая её настежь и оглашая коридор повелительным криком:

– Джентльмены! Джентльмены из костюмерной, ко мне!

Гресл с видом человека, готового к худшему, откинулся на мягкую обивку.

Через несколько минут стол в кабинете окружили модельеры Амфитеатра Желаний. Блейк ткнул пальцем в газету с фотографией президента, лежавшую поверх остальных:

– Что же, мой друг, запомни себя таким! Потому что больше ты себя таким не увидишь!

Он не без театральности спихнул со стола газетные листы, освобождая место для изящного белого камзола, который доставили в кабинет его приспешники моды.

– Да, долой скучную, закрытую жизнь! – Блейк с маниакальным видом выхватил у модельера ножницы. – Долой закрытые образы!

Гресл не успел сказать ни единого слова, когда в воздух уже полетели обрывки дорогой ткани.

– Это… и так была хорошая вещь, – заметил он, наконец справляясь с шоком.

– Скучно! – возразил Бигэтс. – А вот теперь…

Теперь камзол открывал рукава: под него можно было с успехом поддеть красивую рубашку. Золотые цепочки обрамляли узор на груди – Гресл совсем не мог представить себя в чём-то столь светлом и открытом.

– Нет, всё равно чего-то не хватает, – почти обиженно проговорил Блейк, озираясь по сторонам. Президент запоздало заметил, что его внимание привлекли тёмно-синие шторы, скрывавшие кабинет от палящих лучей солнца.

– Блейк, – предостерегающе выдавил Гресл. – Блейк, нет.

Комнату наполнил треск ткани: дорогие шторы, сорванные с окна, оказались на полу. Блейк отрезал от них длинную полосу, а затем притащил импровизированную ленту к столу, закрепляя её на камзоле подобием тонкого плаща, который начинался на груди и постепенно перетекал за спину. Гресл с ужасом представил, как это яркое кольцо ткани будет обнимать его тело во время выхода в свет.

– Идеально! – воскликнул с азартом абсолютно довольный Бигэтс. – Господа, разве я не прав?

Несколько лиц в почтительном восхищении склонились над камзолом и закивали.

– Тогда доставьте этот костюм в резиденцию Греслов! Прямо сейчас! – скомандовал Блейк, в порыве эмоций хватая прислонившийся к стене зонтик и требовательно стуча им по полу. – Теперь по Республике Илитион будет бродить лишь одна сенсация – Гресл! Скай Гресл!

Президент похоронил голову в руках и окончательно смирился со своей участью.

Глава 24

Стоя у окна в спальне, Либерти оглядывала себя с ног до головы. Уложенные волосы, платье из бутика Эверетта – она уже была готова отправиться на Летний Маскарад. Оставалась лишь одна деталь: девушка раскрыла ладонь, в которой была зажата чёрная, расшитая золотом маска. Гарнет вручил её Либерти на прощание. Тео получил такую же, и вопрос с их незаметным присутствием на Маскараде можно было считать решённым. Отыскать Буревестников в толпе наряженных гостей было бы невозможно.

Либерти надеялась только на то, что найти Гресла будет намного проще. В последнюю неделю с ним творилось что-то странное: президент почти каждый день бывал на публике, давал официальные выступления и даже пару раз появлялся в провинции. Газеты кричали о его благотворительных деяниях и приветливых речах. Всё это казалось девушке нелепой игрой. Она не сталкивалась с Греслом всю неделю и с каждым днём сильнее ждала их встречи на Летнем Маскараде. Буревестникам тоже было, чем гордиться: план Ареса, касавшийся помощи людям, наконец был претворён в жизнь. Перехватывая автомобили, доставлявшие еду на столичные праздники, они отправляли всё необходимое заводам и работникам провинциальных торжеств. Пришлось заручиться поддержкой Эверетта и других помощников из Зоннебурга – но результатом остались довольны все участники авантюры. В адрес Буревестников сыпались благодарности; Либерти же могла думать только о том, какую цель преследовал Гресл. Выходило так, что любовь народа неожиданно стала переходящим трофеем в их руках. Девушка поклялась себе, что ни за что не отдаст его президенту.

Сзади послышались тихие шаги.

– Вам пора, – Арес медленно прошёл к окну. – Нужно успеть к открытию Маскарада. Мы с Рей будем дежурить на соседней крыше. Если что-то пойдёт не так… мы вас вытащим.

– Всё будет хорошо, – Либерти взглянула в лицо предводителя и улыбнулась. Затем она протянула ему маску:

– Ты… не поможешь мне?

Арес кивнул и склонился над девушкой, осторожно закрепляя чёрную ткань на её лице. Он был близко. Слишком близко, как показалось Либерти. Она ощутила неожиданный приступ волнения.

– Арес…

Предводитель замер. Всё, что происходило между ними за последний месяц, вдруг всплыло в воспоминаниях девушки. Он принимал все её проблемы. Поддерживал, даже если она была тысячу раз неправа. И… это было всё, что нужно. Либерти зажмурилась. Она больше не хотела обманывать себя. Будь Илитион раем на Земле, они с Аресом и тогда бы остались друг для друга самыми близкими друзьями. Дело было совсем не в том, что сейчас её сердцу мешали другие заботы. Просто её сердце ждало не его. Они стояли близко. И стать ещё ближе было просто невозможно.

Теперь Либерти опасалась одного: предводитель мог думать иначе. Последнее, чего она хотела, было ранить Ареса не по своей воле. С каждым мгновением тревога становилась всё сильнее.

– Либерти, я… – начал предводитель. Девушка мысленно приготовилась к худшему.

– Либерти, пойми… я не могу.

– Что? – она широко распахнула глаза.

– Не могу, – Арес сделал шаг назад. – Прости, я вводил тебя в заблуждение... Но моё сердце принадлежит только свободе. И, должно быть, так будет до тех пор, пока в Илитионе не падёт последний порок.

– Со мною всё так же.

Либерти выдохнула с неимоверным облегчением. Предводитель посмотрел на неё с лёгким удивлением, а потом усмехнулся:

– Я убью Тео за его намёки.

Девушка нащупала тёплую ладонь Ареса, сжимая её в жесте дружеской преданности:

– Навсегда?

– Навсегда, – кивнул предводитель и вдруг отвёл взгляд.

– Но… есть ещё кое-что. Я должен признаться тебе…

– Да?

Арес вздохнул и поднял на неё глаза.

– Я и есть Столичный Пересмешник.

Либерти улыбнулась:

– Я знаю.

В эту самую минуту в одном из особняков квартала Праздных творилась суматоха: мистер Томас Флембелл, давний друг семьи Греслов, собирался на Маскарад вместе со своей супругой. Два приглашения, разосланные абсолютно всем Праздным, лежали в его кабинете. Мистер Флембелл оставил золотые конверты на письменном столе и отправился торопить жену. В этот момент окно кабинета приоткрылось, и Тео Айви без особых усилий проник в комнату. Свесившись с подоконника, он потянулся к столу и надёжно спрятал приглашения в карман пиджака, который небрежно набросил поверх рубашки. Тео усмехнулся: теперь Летний Маскарад точно можно было считать открытым…

Чёрный кабриолет остановился за несколько улиц до Амфитеатра Желаний, который неизменно служил местом проведения торжества. Айви выпрыгнул из водительского кресла и нацепил на лицо маску. Либерти ухмыльнулась и, поправив подол платья, взяла друга под руку. Вместе они прошествовали в сторону Амфитеатра.

Между рядов зрительного зала уже пестрела нарядная толпа, которая потоком устремлялась в сторону парадных дверей. Тео бросил беглый взгляд на ближайшие дома. Заметив на одной из крыш два силуэта, он поспешно махнул Аресу и Рей своей фуражкой, а потом как ни в чём не бывало потащил Либерти вперёд. Они впервые входили в Амфитеатр с главного входа. Гвардеец у дверей бегло взглянул на безликие пригласительные и без дальнейших вопросов пропустил друзей внутрь. Вступив в зал с лестницей, где произошла их первая встреча с Греслом, Либерти оказалась в вихре смеха и тяжёлых запахов духов. Стараясь твёрдо держаться на ногах, она сильнее вцепилась в локоть Тео. Людской поток понёс их вверх по величественной лестнице. Проходя под мерцающей люстрой, девушка вдруг задумалась о том, существовали ли на Маскараде особые правила насчёт костюмов: вокруг неё мелькали лишь золотые, серебряные и синие ткани. Пункт о незаметности можно было с успехом вычёркивать из их сумбурного плана.

Наконец, они вошли в бальный зал: Либерти с усердием отгоняла воспоминания о своём роковом танце в этих стенах. Тихие звуки рояля переплетались с людскими голосами, пролетая над паркетом единой мелодией. Девушка взглянула наверх и удивлённо распахнула глаза: люстры на потолке были накрыты теми самыми клетками, в компании которых она готовилась к выступлению перед Греслом. Свет, скованный решётками, устремлялся вниз сотнями сияющих пятен, создавая картину, которая не могла не привлекать взгляд. Либерти и Тео остались в углу зала, наблюдая за гостями, которые сновали по паркету, словно в ожидании чего-то грандиозного. Самого Гресла среди них не было: девушка внутренне напряглась. Оставалось надеяться на то, что Арес как всегда оказался прав, и президент должен был появиться с минуты на минуту.

В центре бального зала мелькнула кудрявая шевелюра: Тео тут же вытянул голову вперёд.

– Кудрявый! – он освободился от руки Либерти. – Подожди меня здесь, нам надо поболтать…

– Совсем рехнулся? – девушка схватила его за запястье. – Раскроешь себя!

– Да не парься, – отмахнулся Айви. ­– Представлюсь кадетом, как сказал Эверетт. Но мне нужно узнать всё об этом «Протеже Ангела»!

Он зашагал прямо к Блейку, облачённому в короткий камзол бордового цвета, который заканчивался плащом на одно плечо. Либерти нервно вздохнула. Тео продолжал сохранять абсолютную уверенность – по крайней мере, до того момента, как оказался лицом к лицу с директором Амфитеатра.

– Добрый вечер, юноша! – Бигэтс улыбнулся ему той вежливой улыбкой, с которой до этого успел обратиться к почти всем гостям в зале. – Как Вам нравится этот бал?

Айви раскрыл было рот, но тут же стушевался и промолчал. Перед его глазами снова пронеслись газетные заголовки из архива. Вдобавок ко всему, он вспомнил о том, что ему следовало не выдавать свой настоящий голос, и осознание этого окончательно выбило его из колеи.

– Я… это… – прохрипел Тео. – Да-а, нравится…

– Вот и прекрасно! – Блейк закрепил на своём лице белую маску и уже был готов оставить Айви, как вдруг тот шагнул вперёд, явно выражая желание что-то сказать.

– Погоди…те, – отчеканил Тео не своим голосом. – Я… это…

– Да, юноша? Я весь во внимании, говорите!

Мысли Айви запутались окончательно.

– У Вас… красивые… шнурки.

Блейк заморгал, но вовремя очнулся и вежливо усмехнулся:

– Ах, правда? Благодарю Вас, это очень мило с Вашей стороны!

Он старался не смотреть на свои туфли, на которых не было никаких шнурков.

Разозлившись на себя, Тео стиснул зубы. Он не ожидал, что ему может быть так неловко подле директора Амфитеатра. Без привычных шуток, но зато с новыми, важными сведениями о прошлом Блейка, находиться рядом с Бигэтсом было непросто. Айви совсем не понимал, куда вести их неловкий разговор.

Молчание продлилось слишком долго. Наконец, Тео что-то решил:

– А хорошая погода сегодня в провинции…

«Такая же, как и в столице», – подумал Блейк, но вслух сказал только:

– Да, прекрасная!

– А ты… Вы давно там были?

– В Зоннебурге? Иногда бываю по рабочим вопросам, – непринуждённо ответил Бигэтс.

– Работа, значит? А как насчёт личных дел?

– Что Вы имеете ввиду? – Блейку, казалось, изрядно надоела эта беседа.

– Ну, воспоминания, знакомые люди…

– В провинции? У меня? – Бигэтс ухмыльнулся и тряхнул шевелюрой. – Вы что-то путаете, юноша! С чего бы мне иметь воспоминания об этом месте?

Тянуть было нельзя. Тео медленно наклонился вперёд:

– Может, потому что ты сам из Зоннебурга, Протеже Ангела?

Даже под белой маской было видно, как Блейк испуганно распахнул глаза. Правда, он тут же вернул себе самообладание и натянуто улыбнулся:

– Не понимаю, о чём Вы. Да, моей семье покровительствовала госпожа Селин Гресл, это известно всем… однако насчёт провинции Вы ошиблись.

– Да неужели?

Бигэтс заметно напрягся:

– В любом случае, мне уже пора объявлять начало Маскарада! Прошу меня извинить, юноша… было крайне приятно вести с Вами беседу!

Не дожидаясь того, что ещё мог придумать его странный собеседник, Блейк поспешно направился к дверям бального зала. Тео с хмурым видом вернулся к Либерти:

– Плохо дело.

– А ты думал, он тебе всю душу изольёт?

– Да нет, конечно. Но какого-то столичного солдатика кудрявый точно слушать не будет… – Тео провёл рукой по своей маске. – А вот Теодора Айви…

– Что ещё ты придумал? – зашипела Либерти, но тут её голос прервали торжественные звуки оркестра. Гости столпились подальше от дверей зала; Блейк Бигэтс с важным видом вышел вперёд:

– Дамы и господа! Добро пожаловать на ежегодный Летний Маскарад! Осталось одно – дать старт нашему великолепному торжеству… И существует только один человек, способный сделать это с достаточным размахом! Давайте же вместе поприветствуем президента Республики Илитион!

Зал наполнил шёпот предвкушения. «Началось», – подумала Либерти, оттесняясь к противоположной стене вместе с Тео. Оркестр заиграл величественную мелодию: двери распахнулись, являя толпе президента. Скай Гресл прошествовал к гостям размеренными шагами, приветствуя их лаконичным кивком и – девушка изумлённо выдохнула – благосклонной улыбкой. Неискренность такого поведения была очевидна, но Либерти раздражало то, что она не могла разгадать причину. Лицо Гресла носило гордое, почти величественное выражение. Девушка скрестила руки на груди. Она оказалась в интересном положении: как легко было исподтишка наблюдать за торжествующим врагом с мысленной насмешкой… Однако смеяться над президентом было трудно. В его фигуре не было ни единой черты, способной вызвать недобрую улыбку. Гресл был единственным, кто не носил маску. Синий плащ ниспадал с его плеч; свет люстр играл на золоте белого камзола. По залу пробежал восхищённый шёпот.

Перед глазами Либерти неожиданно пронеслись одна за другой картины: Гресл спас её жизнь в салоне Изабеллы де Хелн, потом в переулке Зоннебурга… Она не могла не признавать, что в нём было что-то, помимо холода и равнодушия. Девушка уже не раз видела эмоции на его лице. И теперь, когда президент стоял прямо перед ней, улыбаясь Праздной толпе и источая спокойный свет власти, она невольно вспоминала те моменты, когда чувства в его глазах были адресованы только ей. Либерти делала это с одной лишь целью: чтобы понять, куда в очередной раз завела их эта жестокая игра. Всё было неясно. До ужаса неясно.

Речь Гресла была короткой:

– Я рад, что некоторые вещи в Илитионе остаются неизменными. Пора начинать.

Взрыв аплодисментов стремительно перетёк в звуки вальса. Они словно пробудили Либерти ото сна, и она начала размышлять о том, как именно добыть ключ. Президента окружили именитые гости – застать его в одиночестве было невозможно. Девушка осторожно проследовала в толпу, оказываясь за спиной Гресла. Она действительно различила на его шее тонкую серебряную нить. Кто-то с восхищённым видом указал президенту на закрытую клеткой люстру – он поднял голову, предоставляя Либерти доступ к цепочке. Она была готова вытянуть руку вперёд, как вдруг Гресл резко опустил глаза. Сделав поспешный шаг в сторону, девушка почувствовала, как за ней последовало несколько подозрительных взглядов.

«Ладно… попробую ещё».

Впрочем, других вариантов у неё всё равно не было.

Прогуливаясь неподалёку, она заметила, как к президенту подошла компания солидных мужчин: пожав руку каждому, Гресл увлёкся деловым разговором. Либерти вновь подошла ближе. Заветный ключ, казалось, уже был у неё в руках… но дама в пышном наряде одним движением отрезала её от президента, склоняясь к нему в почтительном реверансе и недовольно оглядывая девушку. Либерти пришлось отступить. У стены в напряжённой позе застыла Джульет Эветт: несмотря на то, что на ней было элегантное платье, почти в точности повторявшее цвет её глаз, на поясе она по-прежнему держала шпагу. Вертеться около Гресла и дальше, надеясь незаметно достать ключ, было безрассудно.

Девушка вернулась к Тео и с раздражённым видом прислонилась к стене. Тот ободряюще похлопал её по плечу:

– Такие фокусы редко выходят с первого раза.

– Надо быть осторожнее, – шепнула Либерти. Ответа не последовало. Девушка обернулась и столкнулась с пустотой: фуражка Айви уже мелькала в центре зала, подбираясь всё ближе к Блейку Бигэтсу.

– Чёрт, да что ты творишь?.. – Либерти стала осторожно озираться по сторонам. Повадки Тео и правда могли привлечь к ним ненужное внимание. Директор Амфитеатра, заметив знакомую чёрную маску, стал поспешно отступать в противоположную часть зала. Перебрасываясь парой фраз со случайными гостями, Блейк продолжал оглядываться на Айви. Наконец, тот оказался слишком близко, и Бигэтс практически пустился наутёк. Казалось, он рассмотрел кого-то в конце бального зала и теперь спешил туда, словно к спасательному кругу. Людское море расступилось: Блейк подскочил к Либерти.

– Ах, неужели Вы тоже заказываете наряды в бутике «Гарнет»?

Либерти уставилась на него с искренним удивлением.

– Вы… знаете его?

– Ну конечно! – Бигэтс аккуратно взял её под локоть и увлёк за собой прямо в центр зала. Оказавшись на самой многолюдной части паркета, девушка мысленно чертыхнулась.

– Эверетт безгранично талантлив! – не унимался Блейк. – Если я кому и доверяю свой внешний вид, то только ему!

Либерти вдруг вспомнила слова Ареса о том, что мастерство Гарнета ломало предрассудки Праздных. Если же Бигэтс действительно был выходцем из провинции, его судьба становилась поразительно похожей на историю Эверетта. Добившись должности директора Амфитеатра, он смог сыскать уважение самых высокомерных представителей элиты. О том, что уровни его торжеств превосходили все предыдущие, было бы глупо даже спорить. Либерти не сомневалась в способностях Блейка и была бы готова порадоваться успеху юноши из Зоннебурга, но в её голове ещё проносились рассказы артистов Амфитеатра Желаний и сплетни Бигэтса в салоне тётушки президента. Стараясь избавиться от напрягавшей нервы компании, она сделала шаг вправо: Блейк вдруг вцепился в её руку, и в его глазах промелькнула мольба.

– Мисс, я прошу Вас! – лихорадочно зашептал он. – Побудьте подле меня ещё немного! Я просто не знаю, как иначе отвязаться от того странного юноши…

Он метнул глазами в сторону Тео, по-прежнему маячившего неподалёку. «Влипли оба», – с тоской подумала Либерти. Айви с непониманием уставился в их сторону. Вокруг вертелись танцующие пары. Казалось, никто не обращал на них никакого внимания.

Но так было только на первый взгляд. Сквозь блеск огней и переливающиеся костюмы девушка различила пристальные серые глаза. Скай Гресл смотрел прямо на неё, замерев посреди шумной толпы. Но самым неожиданным было то, что на его лице была явно написана эмоция. Либерти не смогла уловить её или объяснить, почему это произошло. Тем не менее, ледяная маска Гресла наконец-то начала трескаться, и ей следовало немедленно воспользоваться этой возможностью.

Не отдавая себе отчёта в том, что именно она делала, Либерти начала медленно двигаться в его сторону. Блейк издал короткий смешок и отошёл влево, уступая дорогу девушке. Или Греслу. Медленная музыка внезапно сменилась стремительным, почти дерзким мотивом: Либерти становилась смелее и ближе.

Единственным, что она слышала, была мелодия, гремевшая у неё в ушах. Либерти уже была на расстоянии вытянутой руки от Гресла. Президент посмотрел прямо ей в лицо, словно что-то в нём отыскивая. Девушка высоко подняла голову, гордо выдерживая этот взгляд.

Её глаза замерли на серебряной цепочке – Либерти была достаточно близко, чтобы дотянуться. Не думая ни о чём другом, девушка бросилась вперёд, но, прежде чем её ладонь успела дотронуться до ключа, она почувствовала прикосновение к своей руке. Либерти взглянула на Гресла с гневом и недоумением, когда президент стиснул пальцы, протянутые к его шее, и вдруг увлёк девушку в танец.

Они стремительно ворвались в кольцо кружащихся пар: их движения совсем не походили на вальс. Крепкая хватка обоих, резкие шаги и пронзительные взгляды напоминали смертельный бой. Либерти надеялась наступить Греслу на ногу и заставить его зашипеть от боли. Президент наклонился ближе, и девушке пришлось изогнуться: те части её тела, которых касались руки Ская, горели под его холодными пальцами.

«Он принял меня за Праздную, – собственные мысли казались ей туманными. – Но он даже не спросил меня, хочу ли я на самом деле танцевать… он просто взял то, что хотел».

Это привело Либерти в ещё большую ярость. Она попыталась высвободиться, но Гресл вновь перехватил её запястье.

«Ну хорошо, – подумала Либерти. – Если ты хочешь танцевать, мы потанцуем».

Она начала толкать президента назад, пытаясь перехватить инициативу, и танец продолжился с переменным успехом. Гресл закружил её, обхватив за плечи: Либерти заметила в толпе Тео и Блейка. Оба выглядели совершенно растерянными. Праздные тоже не скрывали изумление – Либерти различила шёпот, который был далеко не дружелюбным. О, как грубо с её стороны было увести самого богатого жениха страны.

Сверкающий подол платья проносился по яркому паркету: девушка наблюдала за ним, когда прожигающий взгляд серых глаз становился слишком невыносимым. Гресл по-прежнему держал её крепко, и аромат вишни заставлял задыхаться ещё сильнее. Они больше не были частью толпы, быстро двигаясь против течения.

Посреди бального зала танцевала странная пара: благородный президент Илитиона и очаровательная незнакомка в огненном платье и с самым убийственным взглядом, который когда-либо бросали на кого-то в Амфитеатре Желаний. Весь зал погрузился в тишину – гости в масках наблюдали за человеком, пытавшимся укротить стихию…

В эту самую минуту Тео был занят абсолютно другим. Блейк снова оказался рядом, и Айви не мог не воспользоваться этим моментом. Подойдя к Бигэтсу ближе, он хотел непринуждённо отбросить назад длинные пряди, но вовремя одёрнул себя, вспомнив, что его волосы были собраны в аккуратный хвост.

– Эй, слушай, – Тео наклонился к Блейку. – Давай поговорим по-человечески… Я же не запугивать тебя пришёл!

Бигэтс вздрогнул, резко обернулся и затараторил громким шёпотом:

– Да что Вам от меня нужно? Оставьте меня, наконец, в покое!

Айви почувствовал, что маска, которая и так весь вечер держалась на нём некрепко, начала ослабевать.

– Да послушай же ты!

Он стремительно подался вперёд и ощутил, как тёмная ткань плавно сползла с его лица. Блейк ахнул.

Музыка постепенно начала стихать, темп пар стал спокойнее. Либерти вдруг вспомнила, для чего она затеяла всё это безумие. Разозлившись, теперь уже на себя, девушка поняла, что у неё остался последний шанс заполучить ключ. Гресл закружил её ещё раз и остановился: они снова были близко, пристально глядя друг на друга. Президент словно пытался проникнуть под её маску, и девушка могла поклясться, что уже видела ладонь Гресла у своего лица…

Сейчас.

Либерти выбросила вперёд обе руки и дёрнула за серебряную цепочку. В тот же миг она почувствовала дуновение воздуха на своих щеках: девушка отскочила назад, крепко сжимая ключ, и увидела, что её чёрная маска осталась в руках Гресла. Президент смотрел на неё в упор. На его лице было написано что угодно, но только не удивление. По залу пронеслись вздохи потрясения и страха – времени на раздумья не было.

– Разлетаемся! – её крик эхом отразился от стен медового цвета. Джульет Эветт обнажила шпагу и отрезала Буревестникам путь к дверям; по паркету застучали сапоги гвардейцев. Тео вмиг оставил шокированного Блейка и бросился к окну. Нащупав в кармане петарду и спички, он исполнил привычный обряд, а потом, размахнувшись, заголосил:

– Разойдись!

Люди кинулись в противоположный конец зала. Раздался взрыв и звон стекла: в изящном окне образовалась дыра. Тео вдруг остановился и сорвал с головы фуражку – длинные пряди волос рассыпались по его плечам. Повернувшись в сторону Блейка, он отвесил ему самый галантный поклон, на который только был способен:

– Ещё увидимся, кудрявый Протеже!

Либерти одёрнула Айви за рукав, и они вместе кинулись к окнам, выбираясь наружу. Гвардия замешкалась, ожидая приказа от капитана или президента. Гресл молча покачал головой: Джульет, увидев это, стиснула зубы, но всё же осталась на месте.

Тео и Либерти воссоединились с Аресом и Рей на крыше – те уже были рядом, сразу отправившись навстречу виновникам взрыва. В полном составе Буревестники без каких-либо преград покинули территорию Амфитеатра.

Глава 25

Либерти медленно и осторожно двигалась по крышам в сторону резиденции Греслов. Была полночь: воды Невера беспокойно покачивались в темноте и походили на чёрную гуашь. Ветреная погода побудила девушку ускориться, и вскоре она уже опустилась на белую гладь нужной крыши. Облокотившись на неё руками, Либерти ещё раз взглянула на реку. В ней отражались все звёзды ночного неба, и девушка не смогла отказаться от шанса полюбоваться этим видом несколько бесшумных минут. Последнее время в её жизни слишком недоставало тишины. Однако цена правды была слишком высока, чтобы заставлять себя ждать.

Она с трудом убедила Буревестников отпустить её в резиденцию одну. Серебряный ключ покоился на шее. Вздохнув, девушка поднялась на ноги и начала карабкаться вниз по выступам фасада. Арес объяснял ей, где примерно должен был находиться кабинет – теперь Либерти напряжённо вглядывалась в одинаковые ряды окон, выбирая нужное. Пробираясь вдоль стены и цепляясь руками за карниз, она остановилась, когда различила за неплотными шторами очертания письменного стола. Открытая форточка поддалась без сопротивления: таинственная, приглашающая полутьма кабинета Гресла приняла Либерти в свои объятья. В углу письменного стола действительно стоял массивный серый ящик. Девушка подошла к сейфу и, склонившись над ним, сняла с шеи ключ:

– Посмотрим, что у тебя тут…

Механизм послушался её практически мгновенно: металлическая дверь распахнулась, и Либерти замерла в невыносимом ожидании.

Внутри Сердца Греслов покоилось лишь несколько старых бумаг. Но именно они и были нужны девушке.

– И с какой стати он прячет у себя моё прошлое? – возмутилась Либерти в темноту.

– Потому что Вы уничтожили моё.

Она вздрогнула, цепляясь руками за край стола. Шёпот Гресла, раздавшийся в полной тишине, заставил пальцы задрожать, словно в ожидании неизвестности. Даже не поворачиваясь, Либерти всем телом ощущала его присутствие.

«Он стоял в углу у двери, когда я залезла. Туда совсем не проникает свет… но всё равно, как глупо было не заметить!»

И как глупо было теперь не пытаться бежать.

Казалось, её сковал паралич. Она не шевелилась и почти перестала дышать. Гресл никогда не имел на Либерти такого влияния. Но что могло спровоцировать эту перемену?..

Это была ловушка. Это было похоже на искушение, на капкан. И Либерти не могла не попасться в него.

Ситуацию действительно нельзя было назвать по-другому, но само понятие пробило девушку насквозь. Оказаться в капкане Гресла? Точно не в этой жизни.

Собравшись с силами, Либерти сделала глубокий вдох и осторожно переместила правую руку на ножны. Потом она резко кинулась в сторону, выхватывая шпагу и одновременно с этим вырывая из глубины сейфа пожелтевшие листы. Теперь девушка стояла у окна и наконец могла взглянуть в лицо Гресла. Его глаза смотрели на неё в упор, тщательно скрывая лёгкую усталость. Рукава белой рубашки, засученные совсем не по официальному, открывали бледные предплечья. Гресл выглядел так, словно готовился ко сну согласно обыденному распорядку и вовсе не ждал гостей… хотя, так оно и было.

Либерти подняла шпагу выше. Оставив Сердце Греслов пустым, она могла бы уже покинуть резиденцию. Вряд ли президент стал бы задерживать её слишком рьяно. Однако что-то в очередной раз заставило девушку замереть на месте.

– И ты собирался стоять здесь всю ночь, только чтобы поймать меня? – протянула она, убеждая себя, что слова вышли насмешливыми.

– Да, если бы это потребовалось.

В серых глазах застыло любопытство. Свет луны скользнул по плечам Гресла и остановился в его волосах. Либерти отвела взгляд и небрежно бросила:

– В любом случае, мне пора.

Она повернулась к окнам.

– У Вас какая-то особая неприязнь к дверям?

– У меня особая неприязнь к тебе, – девушка толкнула форточку, собираясь вылезти наружу.

– Вы довольно искусны в медленных танцах.

Либерти застыла на месте.

– А ты танцуешь ужасно! – прошипела она, прежде чем успела осознать очевидность лжи.

Вновь повернувшись к Греслу лицом, девушка натянула усмешку и спросила, сама не зная зачем:

– О, неужели ты хотел завести знакомство с богачкой в алом платье? Жаль, что под маской оказалась Либерти Роуз!

Гресл склонил голову набок.

– Я танцевал с богачкой в алом, – его голос снова перешёл на шёпот. – Потому что она напомнила мне о Либерти Роуз.

Тело машинально подалось назад, и девушка упёрлась в подоконник. Это прозвучало честно, слишком честно для Ская Гресла.

– Ты… заткнись, не заговаривай мне зубы!

Больше не было ни масок, ни игр. Президент сощурил глаза:

– Вы и без моей помощи любите сбивать себя с толку. Оставьте эти бумажки.

– С чего бы?

– Они едва ли представляют для Вас интерес, когда я рядом.

– Что ты имеешь ввиду?!.. – Либерти запнулась. Стальные глаза обвели её внимательным взглядом:

– Я говорил, что есть нечто ценнее документов из архива. Вас интересуют определённые события – и в Илитионе нет лучшего их хроникёра, чем я.

Она медленно шагнула ему навстречу.

– Ты знал! Знал всё это время!..

– Разумеется.

Либерти спрятала шпагу в ножны и выжидающе кивнула:

– Говори.

Она положила бумаги на стол, не всматриваясь в их содержимое, но и не убирая ладонь полностью. Гресл на несколько долгих секунд отвёл взгляд – казалось, внутри него творилась какая-то борьба. Однако, когда его глаза опять коснулись Либерти, в них читалась только суровая решимость.

– Для начала уточните, сколько Вы уже успели разузнать.

– Я… я знаю о матери… – её голос вышел совсем слабым. – Что её звали Элизабет, что она была артисткой Амфитеатра и в последний раз выступала в День Померкшего Неба…

Либерти замолчала. Говорить о таком с Греслом было невыносимо и дико. Силясь хоть как-то унять ощущение того, что она обнажала прямо перед президентом самые потаённые части души, девушка вдруг спросила:

– Как появился этот праздник?

– Какой? – он не понял или не хотел понимать её вопрос.

– День Померкшего Неба.

Гресл покачал головой:

– Это не праздник. Это траур. Седьмого апреля, в День Померкшего Неба, погибла госпожа Селин Гресл. Моя матушка.

Либерти стало не по себе от того, насколько отрешённо он произнёс эти слова. Но на последней фразе ровный голос президента всё же дрогнул – и от этого девушка почувствовала странное облегчение, словно он напомнил, что перед ней был живой человек.

Серые глаза уставились в одну точку. Гресл продолжал:

– Она погибла по вине человека, которого впоследствии стёрли из истории Илитиона. Вот, почему ни Вы, ни другие ничего не знают. Желая уничтожить все упоминания, даже в архивных документах его окрестили Безымянным. Безымянным Робертом…

– Он… убил её?

– Да, – голос президента снова дрогнул. – Это был одиночный мятеж. Настоящий мятеж… Три пули из револьвера ­– и с того момента в Илитионе больше никогда не гремели звуки выстрелов.

– «Звёзды вместо огня»?..

Всё постепенно вставало на свои места.

– Да. После трагедии отец запретил такое оружие. Но её это уже не могло вернуть.

Либерти взглянула в окно. Луна била прямо ей в глаза. Селин Гресл помогала провинции, действительно заботилась о людях – помимо истории Блейка, в архиве девушка наткнулась ещё на десятки документов, которые свидетельствовали об этом. По каким несправедливым, мерзким законам её настиг столь ужасный конец?..

– Мне жаль, – прошептала Либерти. Выходило, что даже между ней и Греслом отыскались схожести. Президент взглянул на неё странно, словно через силу:

– Идёмте.

– Куда?

– За Вашей историей. Часть, в которой было больно Греслу, подошла к концу. Пришла пора и Либерти испытать эту боль.

Он провёл её по длинному коридору и остановился у широких дверей, ведущих в музыкальный зал. Девушка, до конца не понимая смысла таких перемещений, последовала за ним вглубь комнаты. Лунный свет исчертил паркет десятками тусклых линий; белый рояль походил на призрачную фигуру.

Не говоря ни слова, Гресл сел за инструмент. Либерти в удивлении уставилась на него, но не решилась задать вопрос. Тонкие пальцы дрогнули и опустились на клавиши. Полилась медленная, тягучая мелодия. Девушке показалось, что она уже слышала её раньше. Президент смотрел в залитое лучами луны окно, продолжая извлекать из инструмента спокойные, почти печальные звуки. Они постепенно усыпляли Либерти: она затаила дыхание и как заворожённая следила за плавными движениями рук Гресла. Чего он добивался – неужели хотел усмирить её бдительность?..

И тут девушка вспомнила, где слышала эту музыку. Оркестр играл её в бальном зале Амфитеатра в тот вечер, когда они с президентом встретились в первый раз. Тогда её оборвал осколок стекла в руке Либерти. Она взглянула на Гресла с недоумением: зачем он напоминал ей о том дне?

На этот раз мелодии ничего не помешало. Президент довёл её до финала и в последний раз опустил руки на клавиши, обрывая поток нот.

– Под эту музыку выступала Элизабет. Тогда, в Амфитеатре Желаний, пятнадцать лет назад…

Либерти широко распахнула глаза.

– Но ты сам говорил, что в День Померкшего Неба вся страна носит траур. Почему… она танцевала в тот день?

– Потому что пятнадцать лет назад День Померкшего Неба случился в первый раз.

– Что?

– После выступления Элизабет отец говорил речь перед народом. Я был там, пятилетний, и онатоже… Её убили на сцене Амфитеатра.

­­У Либерти участилось дыхание.

­– Элизабет провела его через крыло артистов.

– Его… Роберта?.. – она отказывалась верить в происходящее.

– Да. Убийцу моей матери. Безымянного Роберта. Роберта Роуза.

По телу прокатилась неконтролируемая дрожь. Либерти отступила назад, она не могла ни моргать, ни дышать и только трясла головой, словно пытаясь отрицать слова Гресла.

– Нет… нет, ты лжёшь… лжёшь!

– Взгляните сами, – серые глаза, которые потускнели ещё сильнее, кивнули на бумаги в её руке.

Она хотела. Но не смогла. Пальцы онемели, отказываясь повиноваться разуму.

– Сначала Роберт выстрелил в отца. Потом направил револьвер на меня. Она не должна была погибнуть в тот день, ему нужны были президент и наследник… но она закрыла меня собой. Три выстрела. И всё закончилось.

Либерти чувствовала себя так, как будто её исколотили ногами в грудь. Обжигающая боль в лёгких подползла и к горлу, лишая девушку возможности говорить. У неё вырывалось только хриплое дыхание – словно до этого она кричала, истошно и протяжно, а теперь осипший голос не давал сказать даже слова. Либерти на самом деле хотелось закричать.

Гресл резким движением потянулся к своему карману, и на секунду девушке показалось, что сейчас он выхватит тот самый, последний револьвер и убьёт так же хладнокровно, как это сделал её собственный отец. Глаза сами собой распахнулись, губы застыли в немом ужасе: она была готова, была почти согласна с такой участью… Но в руке Гресла сверкнуло золото карманных часов.

Он протянул их Либерти и впервые за долгое время взглянул ей в глаза. Без ярости и ненависти, даже без тени обиды. Устало. Измотанно. Она подошла ближе и приняла часы, открывая их и тут же глядя на Гресла – он же хотел именно этого?.. Президент молча кивнул. Либерти устремила взгляд на циферблат. Часы не шли. Стрелки безжизненно застыли на трёх часах и семи минутах.

– Это фамильная ценность семьи Ливьен. Её семьи. Моей семьи. Они перестали идти пятнадцать лет назад – сломались, когда она упала. С тех пор я храню их у себя.

Девушка подняла взгляд на золотой диск выше циферблата. Там был надёжно спрятан крошечный портрет: миловидная молодая женщина со светлыми волнами длинных волос и чарующими голубыми глазами улыбалась кроткой, нежной улыбкой. Либерти вдруг стало не по себе: если бы Селин Гресл знала, к кому сейчас обращён её взор, разве дарила бы она свою ласковую улыбку так же охотно?..

Она закрыла часы и поспешно вернула их президенту. Стук сердца по-прежнему отдавался в ушах.

– Лжёшь… – прошептала Либерти в последний раз и, почувствовав слабость в ногах, без сил опустилась за рояль, оказываясь к нему спиной.

– Гвардейцы схватили его там же, на сцене, – продолжил Гресл, словно пересказывая заученный урок. – Потом и Элизабет… Я читал судебные документы в кабинете отца. Она клялась, что Роберт, её верный супруг, хотел убить только президента Ричарда. Так он и убедил её помочь ему. Моего отца было, за что ненавидеть…

В голове Либерти вновь пронеслись все жуткие слухи, касавшиеся отца Гресла.

– Но Роберт хотел уничтожить режим. Искоренить его, искоренить всех, кто был к нему причастен… он обманул Элизабет. Оказавшись на сцене Амфитеатра, он уже знал, что будет делать. Отца сумели спасти – пуля не задела сердце. Извлекать её было нельзя, в таком случае врачи не гарантировали исход… но он продолжил жить, жить со свинцом в груди и неудержимой ненавистью ко всему, включая меня… А она умерла. Там, на сцене Амфитеатра.

Либерти повернула к нему голову, ловя каждое слово, как отравленный ядом воздух.

– Их поженили по расчёту, – вдруг признался Гресл. – И она провела свои лучшие годы подле тирана, но сохранила свою доброту ради меня, ради всего народа!.. А он, Роберт… за что он стрелял в неё?

Перед глазами девушки затанцевали чёрные, мутные пятна.

– Она не хотела этого, – произнесла Либерти настолько твёрдо, насколько смогла. – Элизабет… моя мама. Она не хотела убивать ни тебя, ни… госпожу Селин.

Отчего-то это стало последней мыслью, за которую хотелось цепляться изо всех сил, чтобы только окончательно не попасть в жестокий водоворот прошлого.

– Мне всегда хотелось в это верить. Элизабет была нашей любимой артисткой, мы с матушкой бывали на всех её выступлениях…

– Ты проверял меня, да? Тогда, в Амфитеатре? Хотел понять, действительно ли я её дочь?

­Гресл кивнул.

– Позже я убедился в том, что был прав на её счёт. Она бы ни за что не согласилась на убийство ребёнка или его матери. Тогда, пятнадцать лет назад, у неё уже были Вы.

Сдавленность в груди не исчезла, но стала тёплой, почти обжигающей.

– И всё же, когда ты узнал правду, твоя реакция была далеко не дружелюбной, – слабо усмехнулась она.

– Вы стали для меня живым свидетельством кошмара, который я пережил. То минутное помешательство в салоне Изабеллы… я не смог совладать с собой.

Его голос неожиданно зазвучал виновато. Это поразило Либерти до глубины души.

­– Странно жалеть об этом, когда говоришь с той, которая хочет прикончить тебя каждый день… – девушка пожала плечами и вдруг осеклась. – … хотела прикончить.

– Неважно, – Гресл покачал головой. Он удивлял Либерти всё больше и больше. – Но я принял своё прошлое, принял и Ваше. Вы здесь ни при чём.

– Я здесь при всём, – возразила она. – Ведь всё повторилось, разве не так? – Вы на него совсем непохожи, – твёрдо заявил Гресл. – Только…

– Что?

– Глаза.

– И ты запомнил это? Тебе было пять.

– Я помню каждое мгновение того дня.

Либерти поёжилась. Ей не стоило спрашивать о таком.

– Но сейчас я не жалею ни о чём. Ни о том, что узнал о Вас правду, ни даже об этом разговоре. Матушка бы не хотела, чтобы я замыкался в своей горечи. Все эти годы я верил в Элизабет – и не зря. Она была бы рада узнать, что я не утратил веры в людей…

Это стало для Либерти последней каплей. Сотни чувств, давно готовых вырваться наружу, наконец нашли способ высвободиться. Пальцы дёрнулись и выпустили бумаги со столь желанной раньше правдой. Она даже не посмотрела на них, боясь встретиться взглядом с тем, кто подарил и уничтожил ей жизнь. Либерти резко откинулась назад – клавиши рояля брякнули диссонанс – и ощутила, как её плечи затряслись от приступа плача.

– Это… это твоё благородство… – она задыхалась. – К чёрту бы его!..

Слёзы отказывались повиноваться остаткам разума и бесконтрольно катились по щекам. Либерти вздрогнула, покачнулась, почти теряя равновесие – и упёрлась во что-то тёплое и мягкое, что не дало ей окончательно повалиться на пол. Она запоздало поняла, что чем-то тёплым оказалось плечо Гресла, но в душе уже не осталось сил, чтобы оттолкнуть его или попытаться самостоятельно встать на ноги.

– Можешь… можешь хотя бы сейчас повести себя по-человечески?! – девушка до конца не понимала, за что именно корила его. – Кричи, пытайся убить, только, чёрт, не молчи!.. Что, объясни, что ты такое?!..

– Чудо.

На несколько секунд у Либерти остановились слёзы, не только дыхание. Она подняла на Гресла взгляд, полный недоумения:

– Ч-что?

– Чудо, что Вы живы, Либерти.

Собственное имя прозвучало незнакомым.

– Вы ещё не знаете до конца, кем был мой отец и на что он действительно был способен. Но я читал его приказы… после Дня Померкшего Неба он повелел найти и уничтожить всех, кто мог быть дорог семье Роуз. Вы живы, потому что так распорядилась судьба.

Его голос, почти переходивший на шёпот, разносился по залу твёрдым эхом.

– Так распорядилась судьба, – повторил Гресл. – Так распорядилась она. Она бы ни за что не наказала ребёнка за ошибку родителей. А я бы ни за что не пошёл против её решения.

– И теперь… теперь что?! – Либерти злилась. Казалось, будь у неё хоть немного сил, и она бы бросилась на него со шпагой, как прежде. – Теперь ты добросердечный правитель, который ценит своих дорогих людей?.. Хватит, хватит этих игр!

Сквозь помутневшие от слёз глаза девушка различила, как её собственная рука уже взметнулась в воздух, готовясь нанести последний, озлобленный и бессильный удар. Но Гресл внезапно перехватил запястье Либерти и заглянул прямо ей в глаза:

– Либерти Роуз!

– Да?

– Вы должны жить, – отчеканил он, прожигая её серыми глазами. – Вот всё, что я Вам скажу.

Она до конца не понимала, успокаивал Гресл или отдавал приказ. Но убрала руку и зачем-то кивнула, уставившись в его лицо. Либерти считала, что лунный свет был неспособен высушить слёзы – но всё же по её щекам наконец перестали бродить дорожки солёной влаги.

Осознание того, что она уже несколько минут лежит на плече Гресла, настигло девушку слишком внезапно. Либерти выпрямилась, хмуро спрашивая в пустоту:

– И… что теперь будет?

– Теперь, – отозвался он. – Теперь Вы отправитесь домой. Постараетесь не попадаться на глаза Гвардии и не предпринимать безрассудные действия. Вы вернётесь, успокоите своих друзей и успокоитесь сами. А завтра придёте сюда в это же время, и мы обсудим всё, что тревожит нас обоих. Я расскажу всё, что Вы захотите узнать.

– Например?

– Например, про Ричарда Гресла. О том, почему я свято верю в то, что дети могут не являться отражением своих родителей.

Гресл помолчал и поспешно добавил:

– Конечно, если Вы действительно решите прийти, и…

– Я приду.

Он кивнул и поднялся на ноги. Либерти последовала за ним, и вскоре они снова оказались в кабинете. Девушка в последний раз окинула Гресла взглядом, а потом прошла мимо него и устремилась прямо к окну.

– Мне стоит отправить Вас обратно в автомобиле?

Его голос заставил её остановиться.

– Обойдусь.

На душе было слишком неспокойно и без внезапных забот президента. Либерти тихо усмехнулась:

– Хороший способ выяснить местоположение штаба.

– Я бы не стал…

– Знаю.

Он бы действительно не стал, Либерти была в этом уверена. Серебряный ключ одиноко торчал в распахнутом Сердце. Девушка уже потянулась к форточке, когда позади вновь раздался шёпот Гресла.

– Вначале я думал, что Вы знаете о Роберте, – протянул он. – Думал, хотите завершить начатое.

– Почему тогда не прикончил меня первым? – она повернулась к нему.

– Мне хотелось понять, чего Вы добивались – действительно ли только моей смерти? А когда понял, что Вам неизвестна история собственной семьи… попытался скрыть её от Вас.

– Зачем? – Либерти смутно верилось в то, что президент хотел оградить её от тяжёлого прошлого.

– Надеялся, что без этой информации Вы быстрее выйдете из игры, – Гресл пристально взглянул на неё. – Я думал, Вы оставите Буревестников.

– С чего бы? – резко отозвалась девушка. – По-твоему, я для этого слишком слаба?

– Напротив, – президент склонил голову, и серые глаза стали медленно огибать силуэт Либерти. – Ты слишком сильная.

Повисшая тишина тут же стала невыносимой: девушка сделала шаг к окну, не понимая, почему это действие показалось ей бегством с поля сражения. Гресл неспешно подошёл ближе. С каждым мгновением лунный свет всё сильнее вплетался в его волосы. Они стояли около Сердца, вслушиваясь в тяжёлое дыхание их обоих.

– В тот день я навсегда запомнил одно, – замерев на расстоянии вытянутой руки, Гресл взглянул ей прямо в лицо. – Эти глаза.

В лёгкие перестал поступать воздух.

– Они погубили мою семью, – бледные пальцы потянулись вверх и замерли на подбородке девушки, невесомым касанием вызывая лёгкую дрожь во всём теле. – А теперь погубят и меня.

Интонация Гресла, его неожиданное прикосновение, уверенный свет серых глаз – всё это вызвало у Либерти неподдельное изумление. Чувствуя, что она начала задыхаться от волнения, девушка сделала поспешный шаг назад, упираясь в подоконник: рука президента упала с её лица и больше не возобновляла контакт.

– Завтра, – произнёс Гресл. – Я буду ждать в музыкальном зале.

Либерти распахнула форточку, забралась на подоконник и перебросила через него ноги. Если бы она подалась назад, то могла бы спрыгнуть в сад резиденции. Однако подайся Либерти вперёд, это непременно означало бы прыжок в бездну. Всё решало одно единственное движение. Гресл по-прежнему стоял близко, и девушка заглянула в его лицо. В последний раз.

– Прощай, Скай.

Выбравшись наружу, она с силой захлопнула форточку перед лицом президента. Когда спустя несколько минут Либерти уже была на крыше резиденции, в голове вспышкой пронеслась только одна мысль.

«Неужели я только что назвала его по имени?»

Глава 26

Находиться в штабе было тяжело. Казалось, прошла целая вечность с того момента, как Либерти покинула резиденцию. Но ровно с той секунды, как она открыла Буревестникам всю правду о Дне Померкшего Неба, делать вид, что всё в порядке, становилось невыносимо. Они были изумлены. Они, как и Либерти, были подавлены этим откровением. Они долго молчали.

Девушка внутренне готовила себя к любой реакции ­– от отвращения до ярости. Однако, когда тишина всё же перетекла в долгий, мучительный разговор, в словах Буревестников не было и тени осуждения Либерти. Было больно всем ­– и все делили эту боль на четыре равные части. Хотя, возможно, дочь Безымянного Роберта отмерила себе чуть больше этой ноши. Но они любили её, как раньше. И, как раньше, решили держать всё в секрете от остального Илитиона. В конце концов, те роковые бумаги были спрятаны за тяжёлыми дверями архива не просто так.

В планах Буревестников не должно было произойти изменений. По крайней мере, так хотелось считать Либерти. Однако в её собственной жизни переменилось всё. Она не понимала, как вести себя с Греслом. Не понимала, какую цель теперь преследовала Зоннебургская Звезда – ведь всё, чего ей хотелось, было как можно сильнее не походить на Безымянного Роберта.

Но Либерти знала одно: этой ночью она должна была увидеть президента. Пускай Гресл решит эти сотни неозвученных вопросов. Или запутает её окончательно.

Дождавшись, когда все в штабе уснут, девушка проскользнула на крышу. Долгие минуты, наполненные внутренними терзаниями – и она наконец оказалась у нужного окна резиденции. Музыкальный зал встретил её знакомым блеском луны на рояле. Гресл сидел за инструментом и поднялся сразу же, как вошла Либерти. На его плечах покоилось длинное пальто.

Не зная, как поприветствовать президента, девушка кивнула ему. Он отзеркалил её движение. Указав глазами на его внешний вид, Либерти спросила:

– У нас планируется прогулка?

– Да, если Вы не будете против.

Вспомнив, как Гресл случайно перешёл на «ты» вчерашней ночью, она глубоко выдохнула:

– Нет, но… ладно, идём.

Этого девушка точно не могла ожидать. Но, с другой стороны, так она хотя бы будет в своей тарелке. Вчера их встреча прошла на территории Гресла. Сегодня планировалась игра по правилам одной только Либерти.

Вскоре они уже шли по тёмному саду. Вокруг не было ни души.

– Я отослал прислугу, – зачем-то признался президент. Миновав ворота, они очутились на пустынной мостовой и медленно зашагали вдоль Невера. Девушка накинула алый капюшон и мысленно порадовалась, что взяла плащ с собой. Ветер, гулявший по городу весь день, не утихал и теперь.

Ситуация казалась Либерти донельзя странной. Они с Греслом шли, гуляли бок о бок по ночной столице. Она сбежала из штаба, только чтобы поговорить с ним. Что бы подумали Буревестники? Размышлять об этом совсем не хотелось. А вспоминать то, что произошло между ней и Скаем вчера, тем более было сродни пытке. Не желая усугублять происходящее, Либерти решила в очередной раз атаковать первой:

– Ты хотел рассказать об отце.

– О господине Ричарде?.. – Гресл ухватился глазами за гладь реки. – Хорошо. Он был из тех людей, какие могут иметь в Илитионе наибольший успех – умело подчинял своему правлению праздники и в то же время презирал их до глубины души…

– Так бывает?

– Так делаю и я.

– Сильное заявление, – теперь это удивило Либерти не так сильно, как должно было. – И к чему тогда все эти игры в войну с Буревестниками?

– Я не мог отказаться от режима, – покачал головой Гресл. – Вырвать с корнем все устои, поставить страну с ног на голову – такое можно сделать только с человеком, которому доверяешь. И с тем, кто действительно пойдёт на это.

– Понимаю, с такими людьми в Илитионе сложно, ­– невесело улыбнулась Либерти. Он, казалось, не услышал её и продолжал:

– Греслы – фамилия, ведущая свою историю от самого основания Илитиона. Они не раз были у власти, не раз повторялось и проклятие…

– Проклятие? – не поняла девушка. Скай был непохож на человека, ведомого на подобные вещи.

– Скорее кровавая традиция, – серые глаза прожгли камни мостовой нечитаемым взглядом. – Сын убивал отца, чтобы захватить авторитет и власть.

Либерти показалось, что пронизывающий ветер тут же усилился. Ей вмиг вспомнились все слухи о гибели Ричарда Гресла. Но ведь сам Скай не мог быть продолжателем этой традиции?..

– Он поступил так же. Убил своего отца – моего деда ­– и подчинил себе элиту Илитиона. Он ждал этого, долго ждал. И когда власть наконец попала в его руки, отец стал делать всё, чтобы её сохранить. Это была Республика страха, бессмысленного террора. Ричард не держался ни за что, самой ценной вещью в его жизни был пост президента…

– А… Селин?

– Они встретились позже. Тогда отец уже ясно понимал, что ему нужен наследник. Но мысли о проклятии, его собственное прошлое – всё это не отпускало его. И он решил, что хочет вырастить не сына, а своего двойника. Абсолютного, бесчувственного двойника. Им должен был стать я.

– Но ведь он любил её?.. Должен был любить! – Либерти сама не понимала, зачем задавала такие вопросы.

– Должен… – горько протянул Гресл. – Он не признавал другого долга, кроме долга сохранения власти. Тогда, после Дня Померкшего Неба…

Он замолчал.

– Да?

– Казнь Роузов, – тихо произнёс Скай. Сердце Либерти сдавило от боли. – Потом «Звёзды вместо огня»… ведь он делал всё это не ради памяти о ней. Он делал это ради себя. Ради своего нерушимого статуса. А потом наконец обратил внимание на меня.

Они миновали один из мостов: его распахнутые крылья чернели в небе, нависая над городом.

– Всё, что было мне дорого. Всё, что было связано с ней, для Ричарда было просто помехой. Я не мог быть его полным отражением, пока у меня оставались свои мысли и чувства. И он начал отбирать у меня и то, и другое. Даже теперь, даже после его смерти… ведь у него почти получилось.

– Почти?

Но Либерти прекрасно понимала, что он имел ввиду. Когда они встретились в первый раз, Гресл действительно походил на того наследника, о котором мечтал Ричард. Не ребёнок, не его сын. Политический проект. Без эмоций и без единого изъяна.

Но сейчас…

Девушка украдкой взглянула на Ская. Он искренне открывал ей самые личные переживания, и только потому, что их судьбы оказались странным образом переплетены. Он не боялся выказать слабость – потому что вчера Либерти имела неосторожность сделать то же самое.

Но главное, что сейчас перед ней был человек. Абсолютно живой, хотя и ужасно непонятный.

– У Ричарда не получилось, – твёрдо отрезала Либерти. – Неужели ты сам этого не видишь?

– Вижу, ­– согласился Гресл. – Теперь.

Он остановился и взглянул ей прямо в глаза.

– И чья же это заслуга, мисс Роуз?

Девушка замерла на месте. Скай смотрел на неё в упор, как будто действительно ждал ответа. Она вновь перечислила про себя все его странные слова и поступки. Вчера он обращался к ней по имени, а сегодня говорит с официозной вежливостью?..

– Что ты имеешь ввиду? – Либерти сделала вид, что не поняла сути вопроса. Это было легче, чем признать, что причиной перемен в Гресле стала…

– Ты, – выдохнул он. – Это всё ты. Господин Ричард забрал у меня не только чувства, но и жизнь. Когда мы встретились в первый раз, я был готов без сопротивления позволить тебе расправиться над собой. Но не теперь. Теперь я хочу только победы. Как бы странно это ни звучало, но ты вселила в меня желание жить.

Сердце провалилось куда-то под рёбра и вернулось обратно. Либерти вмиг окунулась в воспоминания о том, что случилось вчера ночью прямо перед её уходом. Прикосновение Гресла, выражение его лица… тогда девушка была слишком измучена, чтобы обратить на это должное внимание. Но теперь, когда их разделяли считанные миллиметры, вокруг не было ни души, а все противоречия, казалось, затонули в тёмных водах Невера, наружу вырывалось то, что Либерти жаждала бы навсегда зарыть в самой глубине себя. Последняя речь Ская и вовсе оказалась ударом под дых. Она не понимала свои мысли, но о том, что творилось в душе Гресла, не хотелось даже думать, даже давать себе попытки заглянуть в его разум и разгадать мотивы.

Ладонь президента дрогнула и сжалась в кулаке. Свет редких фонарей придал этому действию вид тайного ритуала. Почти не дыша, Либерти посмотрела прямо в серые глаза, потом сама испугалась этого, опустила взгляд ниже…

Где-то неподалёку застучали лёгкие шаги. Девушка отмерла, вздрогнула и зачем-то отшатнулась от Ская. Оглядев улицу, она поняла, что прогулка вдоль Невера завела их на окраину Гедонбурга. Ещё несколько улиц – и они бы оказались в южной части провинции. Либерти мысленно поблагодарила дороги Илитиона, которые привели их не в то место, где располагался штаб Буревестников.

Всматриваясь в полутьму, она сумела разглядеть источник шума. Под тусклым светом фонаря мелькнули рыжая шевелюра и маленькая фигура, стремительно удалявшаяся от реки.

– Эмил! – узнав его сразу же, Либерти изумлённо вскрикнула. Мальчик затормозил и поспешно оглянулся. Различив силуэты двух людей, он стал приглядываться, а потом осторожно шагнул вперёд:

– Либерти? Это… точно ты?

Эмил не кричал и не пугался её. Это уже стало для девушки облегчением.

– Я. Я, Эмил! – она еле удержалась, чтобы не кинуться к нему в ту же секунду. Но, вспомнив, чем обернулась прошлая встреча, осталась на месте и терпеливо ждала, когда мальчик сам подойдёт ближе. Он вскоре осмелел и подобрался к ним, задерживаясь на незначительном расстоянии. Внимательные детские глаза приковались сначала к Либерти, а затем к её спутнику.

– Господин Президент? – Эмил удивлённо заморгал. Девушка мысленно выругалась: наивность мальчика легко могла не сохранить их ночную прогулку в тайне. Однако Скай остался абсолютно спокойным. Наклонившись вперёд, он мягко улыбнулся растерянному Эмилу:

– Боюсь, ты ошибся. Я вовсе не президент Гресл. Я просто похож на него, хорошо?

Приободрившийся мальчик твёрдо кивнул:

– Хорошо, господин Президент!

Либерти обречённо вздохнула. Но всё же, сейчас её волновала даже не возможная огласка их странной связи. Эмил был здесь, в столице, совершенно один, продрогший от холода и озирающийся по сторонам.

– Почему ты здесь? – она опустилась к нему, с тревогой оглядывая его лицо.

Эмил неожиданно погрустнел и указал глазами вперёд: там, где река резко поворачивала влево, вырисовывались очертания длинного кирпичного здания.

– Мама…

И Либерти всё поняла.

– Труппа осталась на юге?

Мальчик помотал головой:

– Нам позволили вернуться на север.

Девушка изумлённо перевела взгляд на Ская.

–… точнее, там была Гвардия, и они проводили нас обратно. А ещё девушка с красивым именем…

– Джульет?

– Она! Была с нами в тот день. Сказала, что те, кто выгнал нас, уже наказаны…

Либерти в упор взглянула на президента. Тот пожал плечами так, как будто впервые слышал об этом случае.

– Джульет провела проверку в отрядах. Разумеется, я поддержал это решение.

– Или был инициатором? – пытливо произнесла девушка. Гресл помолчал, а потом заявил:

– Жители Илитиона не будут страдать из-за Буревестников. Это понимаю и я, и капитан Гвардии.

Либерти ничего не ответила. Разумеется, они с президентом по-прежнему были по разные стороны баррикад. Но ей отчего-то не понравилось, что он напомнил об этом именно сейчас. И всё же разрешившаяся участь труппы стала для девушки огромным облегчением. Все они были ни при чём. Они даже не хотели этой борьбы. И так было правильно.

– И ты сбежал от Стиллов, чтобы увидеть Леону? – Либерти аккуратно протянула Эмилу руку. Тот с готовностью стиснул её ладонь. В карих глазах больше не было страха, который наполнял их тогда, на окраине Зоннебурга – и от этого на душе становилось утешительно тепло.

– Да. Я очень скучаю, мне очень хочется найти её... Не знаю, как, но она ведь там! – он вновь кивнул на мрачное здание.

– Мы поможем тебе, – вырвалось у Либерти раньше, чем она осознала смысл собственных слов. «Мы» – значило она и Скай. От этого нового, непонятного «мы» ей стало не по себе. А потом стало неожиданно горячо. Горячо настолько, что девушка решила в ту же секунду претворить в жизнь план, которого у неё толком не было.

– Идёмте, – она уверенно зашагала вперёд, оставляя недоумевающих Гресла и Эмила позади. Они поспешно последовали за ней: на полпути к кирпичному зданию Скай схватил её за запястье.

– Стой. Там много гвардейцев.

Прикосновение холодных пальцев ощущалось так, как будто по коже скользили языки пламени.

– Значит, возьму тебя в заложники, – Либерти невозмутимо пожала плечами и двинулась дальше. Она до конца не понимала, перед кем из них двоих геройствует. Скай пошёл следом, не отпуская её запястье. Стараясь игнорировать это, девушка упрямо продолжала шагать.

– Я могу приказать пустить меня внутрь, – голос президента звенел в ушах тихим, но решительным полушёпотом. – И проведу мальчика с собой.

– Слишком много внимания, – хмыкнула Либерти. – Жестокому правителю-тирану такие выходки не под стать.

Гресл сощурил глаза.

– Не переживай, мы сохраним этот образ, – ей отчего-то нравилось донимать его такими фразами. – Твоя репутация в полной безопасности. Я всё сделаю сама…

Казалось, президент перестал сопротивляться. Девушка вдруг замерла и спросила, глядя на него в упор:

– И что за удовольствие казаться для всех хуже, чем ты есть?

– Ты поступаешь точно так же.

– Нет! – Либерти нахмурилась. – Я именно такая, какой себя показываю. Всегда.

– В таком случае, ты запуталась сильнее, чем я.

– Это ещё почему?!

– Обманываешь не только других, но и себя.

– А ты с чего решил, что я на самом деле лучше?.. Лучше, чем, например, теперь?

Эмил не сводил с них взгляда: он то ли не понимал ничего, то ли, напротив, осознавал слишком много.

Они остановились у высокого железного забора. По ту сторону мелькали едва заметные очертания силуэтов в гвардейской форме. Гресл выжидающе посмотрел на Либерти, явно интересуясь её следующим шагом.

– Эмил, послушай, – она присела и заговорила с ним шёпотом. – Я пойду туда и отвлеку солдат. Когда увидишь, что у входа в здание никого – пройдёшь внутрь. Не знаю, как ты будешь искать там Леону, но пожалуйста, будь осторожен… в крайнем случае зови на помощь. И умоляю, не трать слишком много времени. Скажи ей, что жив, и сразу беги обратно. Я не смогу долго удерживать эту ораву.

Эмил сжал кулаки:

– Хорошо.

Его глаза сосредоточенно пробежались по длинному ряду одинаковых тёмных окон.

– Я иду с ним, – неожиданно заявил Скай. – Ему не стоит блуждать там в одиночку.

– С ума сошёл? – раздражённо зашипела Либерти. Этого ещё ей не хватало.

– Почему?

– Эмил в два счёта пролезет и в ворота, и, если понадобится, в окно. А ты точно застрянешь где-нибудь, и учти, что я тебя спасать не собираюсь!

– Предлагаешь мне стоять здесь и наблюдать?

– Ну конечно! Полное бездействие – Ваше любимое занятие, господин Президент!

Пришла очередь Ская выдохнуть в крайнем раздражении.

– Учти: если я увижу, что вам угрожает хотя бы малейшая опасность – сразу вмешаюсь.

– Уговор, – Либерти без труда протиснулась сквозь прутья забора. – Вот только опасность скорее угрожает им.

Она тут же кинулась вперёд, исчезая в темноте, но чувствуя спиной взгляд серых глаз. От этого создалось ощущение, которое настигало девушку во время сражений бок о бок с Буревестниками. За ней попятам следовала осязаемая защита – её молчаливый источник застыл на месте в напряжённой позе. Либерти не понимала своё странное чувство, но, доверившись ему, устремилась к обветшалой стене. Её быстрые шаги сразу привлекли внимание Гвардии: повсюду замелькали фонари и послышались голоса.

Однако девушка уже была на полпути к своей цели. Старые кирпичи обвалились во многих местах, и углубления в стене позволили ей быстро вскарабкаться на крышу. Склонившись над карнизом, Либерти убедилась, что солдаты могли разглядеть её, и подала голос:

– Эй, вы! Чего застыли? Вот она, ваша Либерти Роуз! Или что, выслужиться перед президентом вы уже не хотите?..

В паре сантиметров от неё просвистела стрела. Девушка отпрянула назад и довольно усмехнулась: Арес рассказывал, что тюрьму Илитиона охраняли лучшие арбалетчики. Теперь всё, что ей оставалось делать, было отвлекать их внимание как можно дольше. Пока мишень Гвардии находилась у них над головами, путь для Эмила был свободен.

Воздух продолжали разрезать стрелы. Либерти лавировала между дымоходами, двигалась прыжками по длинной крыше и только подначивала гвардейцев:

– Серьёзно? Хоть один раз попадёте для приличия? Вам бы поучиться у нашей Рей, идиоты!

Солдаты действительно промахивались. И если первые мгновения это обнадёживало девушку, то вскоре начало казаться донельзя подозрительным. Выглядело так, как будто они нарочно не задевали её, а только запугивали, вынуждая спуститься на землю.

Однако это было неважно. По подсчётам Либерти Эмил уже должен был оказаться внутри. Снова вспомнились рассказы предводителя: по ночам все гвардейцы собирались около здания, оставляя в стенах тюрьмы разве что одного дежурного. Девушка была ужасно благодарна Буревестникам за их ранние наблюдения. Шансов, что проворный и маленький Эмил столкнётся в огромной постройке из нескольких этажей с тем единственным гвардейцем, было не много. И всё же Либерти каждую секунду была начеку.

Скай продолжал молча наблюдать за развернувшейся суматохой. Сквозь железные прутья он ясно видел и грозно направленные вверх арбалеты, и одинокий силуэт на крыше. Тёмная фигура, на которую лишь изредка попадали огни фонарей, танцевала под ливнем стрел, словно издеваясь над ними, над всем миром, над разумом и чувствами самого Гресла…

– Только не оступись, Либерти Роуз, – прошептал он. Рука вцепилась в металлический прут забора и стала ещё бледнее. – Я прошу тебя, не оступись.

Вдруг она замерла, как статуя. Качнулась на месте – то ли играла раненную, то ли действительно была поражена стрелой. Железо ворот впилось в пальцы Гресла. Он был на грани, он практически сделал шаг вперёд, чтобы прекратить это безумие, чтобы спасти то, что уже нельзя было… Но сверху донёсся смех, и Зоннебургская Звезда помчалась на другую сторону крыши, довольная собственным представлением. Она продолжила бренчать на нервах Гвардии – а Скай впервые в жизни, в первый раз за все годы бесчувствия понял, как действительно ощущалось небьющееся сердце.

Когда Либерти «отмерла», оно забилось вновь. И только спустя несколько долгих мгновений Гресл понял, что рукав его пальто дёргали детские руки:

– Я здесь, здесь! – Эмил пролез сквозь прутья и поспешно спрятался за спину Ская. Тогда тот, не теряя ни секунды, с силой ударил по железной решётке. Она загудела, привлекая внимание Гвардии и посылая Либерти нужный знак. Гресл тут же метнулся вправо, заслоняя собой мальчика и скрываясь за стеной соседнего здания. Ожидание почти сразу стало невыносимым – но вскоре над их головами замаячила знакомая тень. Либерти исчезла с подвластной Гвардии территории, пересекла несколько крыш и спрыгнула на землю прямо перед Скаем. Её лицо выражало полное удовлетворение.

– Получилось? – сразу спросила она у Эмила.

– Да! – мальчик просиял. – Я нашёл её сразу, по голосу. Там… так темно и сыро, но я совсем не испугался! А мама… она всё такая же, представляешь? Только грустнее. Но она так обрадовалась, когда увидела меня!

Он продолжал лепетать обрывками, всё ещё подрагивая от холода. Скай снял пальто и обернул плотную ткань вокруг плеч мальчика. Ноги Эмила тут же исчезли под длинным подолом. А Либерти отчего-то ужасно захотелось поколотить Гресла.

–… и я успел рассказать ей о тебе!

– Обо мне? – ей вдруг стало неловко. А что хорошего она сделала для Эмила? Если бы они встретились лицом к лицу, что бы она сказала его матери? Что поручила её сына тиранам, а потом и сама сделалась для него страшным кошмаром?..

– Я сказал ей, что ты очень хорошая! Очень-очень, я так всем теперь говорю! А они почему-то путают тебя с кем-то другим – я и сам один раз спутал, ещё на юге…

Либерти до боли стиснула зубы. Тот эпизод по-прежнему живо стоял перед её глазами.

– Но ведь это была не ты! А тогда, на сцене – вот это ты, и сейчас тоже ты… – Эмил перевёл взгляд с Гресла на девушку. Потом внезапно потупил взгляд.

– Про папу… она знает. Сюда дошли новости о… о том пожаре…

Либерти была готова увидеть в его глазах слёзы. Однако мальчик с упорным выражением лица тряхнул головой и заговорил вновь, более твёрдым тоном:

– Но теперь мама знает, что у меня есть ты.

Он взял её за руку и вдруг протянул вторую к Скаю. Гресл смотрел на него удивлённо только одно мгновение, а затем с готовностью подал Эмилу ладонь. Мальчик радостно обвил её пальцами:

– И ты… то есть, Вы тоже есть!

Они прошли так несколько кварталов, направляясь обратно в центр. Эмил уже буквально засыпал на ходу, то и дело повисая на их вытянутых руках. Тогда Скай остановил их странную процессию около здания роскошного отеля. У крыльца в одиночестве дежурила машина такси. Гресл подошёл к ней и, стараясь не наклонять лицо слишком близко к окну, прошептал что-то водителю, а потом выудил из кармана пару крупных купюр. Тот с готовностью кивнул, принимая заработок. Скай вернулся к Либерти и Эмилу, которые скрывались за колонной поблизости.

– Где же теперь остановилась прославленная зоннебургская труппа? – с улыбкой спросил он у мальчика.

– На Центральной северной площади! – гордо ответил Эмил. Гресл кивнул:

– Значит, так и скажи водителю. И поскорее возвращайся домой.

Осознав, что пришло время прощаться, мальчик крепко обвил руками Либерти:

– Я буду скучать. Но мы же ещё встретимся?

– Конечно!.. – она была готова отпустить его, но, вспомнив что-то важное, окликнула. – Погоди, Эмил!

– Да?

– Тогда, на окраине юга… – Либерти глубоко вздохнула. – Это действительно была не я.

Сейчас ей и правда казалось, что всё было именно так. Чувства, переполнявшие девушку тогда, давно утекли в прошлое. Ненависть, так долго терзавшая сердце, теперь ощущалась далёкой, почти незнакомой. Больше не было исступлённого желания что-то узнать и что-то доказать. Было… почти спокойно. Спокойно до обманчивого, но такого приятного осознания, что всё постепенно вставало на свои места.

– Знаю! – Эмил в последний раз прижался к ней рыжей макушкой, а потом направился к машине следом за Скаем. – Пока, Либерти!

Потирая усталые глаза, он уселся в дорогой автомобиль. Гресл потеплее укутал мальчика в своё пальто, кивнул ему на прощание и захлопнул дверь. Машина устремилась вперёд по пустынной улице. Они снова были вдвоём. Снова шли вдоль реки. Где-то далеко гремели фейерверки: в такой час торжества обычно перетекали из Амфитеатра Желаний на частные виллы Праздных. Но всё это казалось отзвуками другого, неважного им обоим сейчас мира.

– Я пытался, – неожиданно признался Скай. – Пытался изменить приговор Леоны Флаттер.

Либерти сделала резкий шаг в его сторону, заглядывая прямо в глаза:

– Ты… что?

– Тогда, после нашей встречи в Амфитеатре. Созывал заседание Праздных по этому вопросу.

Ещё тогда, когда она испытывала к нему только всепоглощающую неприязнь…

– Выходит, ты хоть немного вслушивался в мои слова, – слабо усмехнулась девушка.

– Даже сейчас я помню тот разговор в подробностях.

«Нет, давай лучше поговорим о Леоне. О режиме, о революции, да о чём угодно!.. Но только не о том, что происходит теперь между нами…»

К счастью, Гресл действительно продолжил:

– По закону исход дела решало голосование. Почти единогласно… сохранение прошлого приговора. Я могу приказать им подумать – но не могу думать за них.

Стало горько и легко одновременно. Горько от того, что Буревестникам предстояла ещё огромная работа, которую едва ли можно было успеть сделать за целую жизнь. А легко ­­– от того, что в одной попытке Ская крылось больше надежды, чем во всех вооружённых мятежах Либерти. Почтиединогласно… За это почти держаться хотелось сильнее, чем за рукоять уже ставшей родной шпаги. Президент и революционерка снова проводили в Илитионе проверку на прочность – но уже не режима, а простого человеческого сердца.

Белые колонны резиденции выросли перед Либерти слишком внезапно. Эта ночь – долгая, полная метаний – неизбежно близилась к концу. Теперь они с Греслом стояли по разные стороны высоких ворот. Чугунные прутья делили его лицо на несколько идеально отмеренных, бледных частей. И самым сложным оказалось не сделать шаг назад, а оторвать взгляд от этого призрачного выражения.

– Значит, всё? – Либерти через силу подняла глаза на небо, подёрнутое едва заметным голубым светом.

– Сегодня вечером в Амфитеатре большое представление. Праздник по случаю дня основания Илитиона…

Скай произнёс это внезапно. И так, словно хотел подменить ощущение прощания. По лицу Либерти поползла неуместная, плутоватая улыбка:

– И ты хочешь, чтобы я появилась там?

– Хочу.

– Я буду не одна.

– Знаю.

Он кивнул, выражая согласие и одновременно с этим ставя точку в их встрече. Потом медленно направился к зданию резиденции.

– Мы сорвём твоё торжество, – окликнула его девушка, тут же коря себя за этот поступок. Скай замер и обернулся. Чтобы чуть заметно улыбнуться ей одними глазами.

– Я приглашаю тебя именно за этим.

Глава 27

– Итак, я предлагаю...

– Давайте сегодня в Амфитеатр, – Либерти совершенно бесцеремонно перебила Ареса. – Там будет больше всего людей. И... Гресл тоже.

– Я хотел сказать именно это, – кивнул предводитель, не без удивления глядя на девушку. – Всё утро в столице только об этом и говорят.

Тео тут же сощурил глаза:

– Тогда откуда...

Действительно, Либерти с самого пробуждения была в штабе. И если осведомлённость Ареса легко объяснялась его очередной разведкой, о которой знали все, то её внезапное знание дела выглядело крайне странно. Если не подозрительно.

Вернувшись домой с рассветом, девушка смогла позволить себе лишь пару часов отдыха. Вполне возможно, что к её головной боли и смутным, но будоражащим воспоминаниям теперь добавилась и паранойя. Поступки Либерти, должно быть, казались сомнительными ей одной. Буревестники и не думали подозревать её – просто интересовались, как она смогла добыть сведения раньше Ареса.

– Вычитала в газете, – пожала плечами девушка, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость. Под внимательным взглядом Рей делать это становилось всё труднее:

– Полуночный выпуск? Либерти мысленно прокляла остроты напарницы, которые в очередной раз попали в самую точку. Но неужели Рей знала больше других? Они делили комнату, и вполне возможно, что та могла заметить ночное исчезновение...

Нет, поддаваться этим мыслям значило окончательно вырыть себе яму. Девушке оставалось только играть свою роль до конца. Усиленно делать вид, что ничего не изменилось. Пусть даже у Рей на уме были свои догадки – по её характеру Либерти отлично знала, что та не будет развивать неудобную тему или, того хуже, учинять допрос. В конце концов, она сама задолжала девушке одну личную историю.

В итоге упорное молчание оказалось самым верным решениям. Никто больше не задавал вопросов – Буревестники готовились к вечернему выходу.

– На празднике разыграется постановка с полной историей Илитиона. От основания и до наших дней, – Арес поправил на поясе ножны, сверкавшие под золотыми утренними лучами. Либерти, напротив, хотелось сощуриться от яркого света, проникавшего в кухню.

– Представляю, сколько бреда там наговорят! – присвистнул Тео.

– На это и расчёт. Как раз в тот момент, когда никто в зале уже не будет верить в эту ложь, на сцене появимся мы. И напомним Илитиону правду.

Правда... Либерти бы тоже хотела, чтобы Буревестники узнали всю правду о ней. Ведь в том, что произошло ночью, в сущности, не было ничего плохого. Возможно, она впервые поступала правильно... И вместе с тем мысль, что её непонятные сношения с президентом равнялись предательству, не покидала голову.

Да, Арес тоже виделся с ним лично. Но тогда об этом знали все. Если Либерти умышленно скрыла ночную встречу от Буревестников, значит, подсознательно считала, что на это была причина. Но что она в действительности хотела скрыть? И можно ли было скрыть, вычеркнуть это самое нечто из собственного сердца?..

Оглядывая Буревестников, легко считывая каждое чувство, написанное на их лицах, ведь это были лица её семьи, Либерти в первый раз пожалела. Пожалела о том, что Скай Гресл был несокрушимым президентом Республики. И о том, что несокрушимым президентом Республики был именно Скай.

Повстречайся они при других обстоятельствах – тех, при которых она не попыталась убить его спустя двадцать минут знакомства – что чувствовали бы оба сейчас? Но думать о том, что всё могло выйти по-другому, казалось глупым и неправильным. Они по-прежнему были при своих ролях. И всё, что оставалось Либерти, это ждать очередного представления.

Амфитеатр Желаний выглядел роскошнее обычного. Софиты озаряли сцену и медленно темневшее небо. Буревестники скрывались на крыше здания, примыкавшего к самому концу зрительного зала: вся сцена оказалась прямо перед их глазами.

Не было видно ни одного свободного места. Казалось, здесь была вся столица. Громкий шёпот зрителей затих лишь с первыми звуками фанфар. На залитую огнями сцену вышел Блейк Бигэтс. Он вскинул руки вперёд: Либерти разглядела в них скрипку и смычок. Зал погрузился в полную тишину, ожидая того, что произойдёт дальше.

Блейк принял важный вид и заиграл. Мелодия скрипки полилась со всей торжественностью, присущей гимну Илитиона. Зрители поднялись со своих мест, готовясь хором исполнять главную песню Республики:

В государстве-незнакомце

Расцветает мирный дом.

Славьтесь, праздники и солнце,

Славься, наш Илитион!

Либерти стала думать о том, где в этот момент находился Скай. Должно быть, в первом ряду зала – наблюдал за представлением. Или же втайне ожидал, когда Либерти прервёт ненавистное торжество своим появлением…

Мы живём во имя счастья,

Каждый день наш – торжество.

Нет оков уж на запястьях,

Наслажденья естество.

– Не пора остановить эту демагогию? – уточнила Рей.

– Тише! – шикнул Тео. – А ты не слова слушай, а музыку. Играет-то кудрявый красиво!

С этим было сложно поспорить. Но Либерти всё равно взглянула на переменившегося Айви с неподдельным любопытством.

Крылья все мосты расправят,

И свобода, что сильней,

Это небо жечь заставит

В сотнях праздничных огней.

– Нужно дождаться основного представления, – Арес не хотел торопить события. В его голосе неожиданно прозвучала тоска. И Либерти поняла, почему. Ещё несколько месяцев назад в этот момент прозвучал бы куплет о Столичном Пересмешнике.

Однако вместо этого гимн подошёл к завершению. Казалось, что сам предводитель Буревестников был этому рад.

В государстве-незнакомце

Расцветает мирный дом.

Славьтесь, президент и солнце,

Славься, наш Илитион!

Хор благоговейных голосов утих. Блейк передал скрипку ассистенту в чёрном костюме – десятки таких же уже сновали по сцене, расставляя декорации для постановки.

Всё пространство поделилось на несколько частей: на каждом участке мраморной площадки стояли свои замысловатые реквизиты. Директор Амфитеатра вышел в центр и громко объявил:

– Пьеса «История славного государства Илитион» в шести картинах!

Зал восторженно зааплодировал. Блейк отошёл к занавесу, откуда должен был читать авторский текст. Либерти была почти уверена, что он сам и числился в авторах постановки.

– Картина первая – «Блуждающие во тьме»!

В левом углу сцены появились актёры с чёрной тканью на лицах. Бигэтс глубоко вздохнул и вдруг продолжил совершенно другим, заунывным голосом:

– Когда-то давно на землях, которые мы сейчас именуем Илитионом, располагалась граница двух государств.

Актёры стали наощупь бродить по первому участку сцены. Двое из них натянули алую ленту ­– «границу».

– В одном государстве воспевали свободу, в другом ­– сладость жизни. Но только люди не чувствовали ни того, ни другого. Они, словно слепцы, блуждали по жизни в поисках счастья, но находили только труд и войны во благо чужих стремлений и кошельков…

Несколько артистов упали на сцену, разыгрывая приступ боли.

– А сколько ещё было таких?.. На севере, на юге, здесь и далеко отсюда?! Десятки стран, сотни народов! И вот наконец… самые смелые из них начали искать своё будущее здесь, на этой самой границе.

Актёры сняли ткань с лиц. Алая лента границы зашевелилась в их руках и начала петлять, запутывая людей в хитрую фигуру. В таком положении процессия двинулась к следующей части сцены. Там стоял лишь один незажжённый факел.

Голос Блейка становился бодрее с каждой секундой. Он провозгласил:

– Картина вторая – «В поисках света»!

Один мужчина из толпы актёров поднял факел над головой. Другие последовали за ним, шагая вперёд, сталкиваясь и натыкаясь на невидимые препятствия.

– Они разыскивали место, где смогли бы построить собственный, лишь им принадлежащий рай. И наконец нашли его здесь. В месте, откуда не видно высоких гор – однако ощущается их суровое величие. В месте, не имеющем морского побережья – но пропитанного лёгким бризом, какой иногда прилетает с юга. Земля, полная нетронутой природы и целительной тишины… Все несогласные с гнётом прошлой жизни собрались здесь, чтобы устроить совет – и уже больше никогда не покидали границ того, что вскоре получило название Республики Илитион.

К человеку с потухшим факелом подошёл другой: он чиркнул спичкой, и в воздухе заплясали языки пламени. Пока два актёра-предводителя держали огонь над головами толпы, другие радостно восклицали и простирали руки к небу, словно приветствуя первый рассвет на своей новой земле.

– Картина третья – «Основание великого»!

Артисты последовали за факелоносцами и остановились перед толстой верёвкой, одиноко висевшей над сценой. Те двое, что шли впереди, поднесли к ней огонь.

– Тогда и началось грандиозное строительство. Стремясь к полной свободе, люди, говорившие на разных языках и жившие по разным законам, возвели два новых города.

Конец верёвки вспыхнул. Пламя начало медленно подниматься по ней.

– Гедонбург – сердце и разум Илитиона, питавший его жизненной силой. Зоннебург ­– защита и символ единства, окруживший столицу плотным кольцом. Два равных, сильных города, без которых был бы невозможен сам Илитион!..

Верёвка догорела и, казалось, запустила где-то над сценой сложный механизм. Спустя несколько мгновений скрежета и лязга на мрамор рухнул макет Республики. Крошечные, походившие на кукольные, дома и дороги обоих городов Илитиона приземлились за спинами актёров.

– Картина четвёртая – «Торжество длиною в вечность»!

Один из бывших факелоносцев выдернул из игрушечной страны макет Амфитеатра Желаний и, подняв его, проследовал вперёд. Актёры бросились за ним на перегонки, весело смеясь и пританцовывая. Теперь они были в самом центре сцены. Вытащив из карманов маски, корсеты и яркие элементы одежды, артисты стали разыгрывать безграничное счастье и празднество. Человек с макетом в руках встал позади, раскручивая колесо реплики Амфитеатра и словно замыкая торжество на сцене в бесконечный круг.

– Когда Илитион стал настоящим государством, его новый, освобождённый народ пришёл в восторг. Восторг стал весельем. Веселье – шумным праздником. Они длились долго, и никто не желал их окончания. Тогда основатели Республики провозгласили её главный, нерушимый закон: праздники – вот то, ради чего был основан Илитион!

Все Праздные – фальшивые на сцене и настоящие в зале ­– захлопали с воодушевлёнными возгласами.

– Так наша страна начала торжество, которое продолжается по сей день. Для того, чтобы отпраздновать такую желанную свободу. И для того, чтобы проживать каждый день в счастье и наслаждении!

Под крики толпы актёр оставил макет Амфитеатра и вдруг сорвал с себя тёмный плащ, в котором ходил до сих пор. Он был одет в старомодный камзол, каких не носили уже давно. Суровый взгляд, чёткая походка – Либерти враз вспомнила всё, что знала о Ричарде Гресле.

– Картина пятая – «Звёзды вместо огня»!

Артист всё же не слишком походил на прошлого президента Илитиона – вряд ли у того были грязно-светлые волосы и чуть сгорбленная спина. Но всё же актёр старался изо всех сил. Он прошествовал вправо и с величественным видом опустился в бархатное кресло. Второе, точно такое же, стояло рядом, но пока что пустовало.

– Президент Ричард был выходцем из династии Греслов – семьи, ведущей свою историю от самих основателей Илитиона и не раз бравшей страну под крыло своего мудрого правления…

Артисты почтительно склонились перед его креслом. Среди них мелькнула молодая девушка – подойдя ближе, она заняла место подле Ричарда. По светлым волосам и широко распахнутым глазам Либерти неожиданно узнала Люсиль. Гимнастка, должно быть, изображала Селин. Сердце девушки сжалось, отбирая воздух. Как чувствовал себя Скай, когда перед ним разыгрывали подобное?

И тут случилась та самая страница истории. Люсиль накрыли плотным чёрным полотном, и она исчезла со сцены так же стремительно, как и появилась.

– После ухода госпожи Селин был издан указ, призванный пресекать вражду и кровь, пролитую из-за неё. Отныне огонь вырывался не из револьверов, а с крыш, освещая небо и продолжая вечное счастье. Ведь жизнь без страданий – это то, чего желала народу великая и милосердная Селин…

«Он не сказал правду. Он, наверное, даже не знает…» – думала Либерти. Словно подтверждая слова Блейка, над Амфитеатром заискрились фейерверки. В ослепительном свете разглядеть лица артистов стало ещё легче. Вспомнив о Люсиль, девушка принялась искать других знакомых. Скользя глазами по силуэтам артистов, она вдруг замерла: второй факелоносец, разжёгший огонь, резко повернулся к зрительному залу. Либерти узнала в нём Эдвина Гесса. Его руки мелко дрожали – то, что он смог удержать в руках спичку, было удивительно. Девушка не смогла в подробностях разглядеть выражение лица Эдвина, но казалось, что на нём было написано нечто между полной чёрствостью и бессильной злобой.

Он не пережил свою потерю. Либерти стало и больно, и стыдно. В то же время в голове отчего-то пронеслась мысль, что если она и могла помочь ему, то только теперь. Теперь, когда существовал вполне реальный шанс натолкнуть Ская на борьбу с режимом.

Ричард исчез со сцены. Актёры выстроились в две шеренги в правом углу сцены, символизировавшем последнюю часть истории.

Блейк сделал драматичную паузу.

– Картина шестая – «Стальная надежда Республики»!

Из ложи музыкантов полилась медленная пафосная мелодия. На сцену вышел тот, кто должен был олицетворять Ская Гресла. Однако приглядевшись, Либерти поняла: это был он, собственной персоной. Выдержанное выражение лица, гордо поднятая голова, новый излюбленный белый камзол – всё это могло принадлежать только ему одному. И даже скрывавшаяся над зрительным залом революционерка появилась здесь только потому, что так хотел он…

– Президент Скай Гресл – наследник величайшей из династий, дитя власти и милосердия!..

Он вышел в центр – актёрские шеренги зашагали к нему, выстраиваясь справа и слева подобно гвардейцам на параде.

– Он – новая эпоха, новая глава в истории Республики Илитион! Молодой разум, способный совершить невозможное. Наша надежда, наш президент… – Блейк, выдержав паузу, медленно проследовал к Скаю и вдруг обвил его руками. – И мой лучший друг!

По залу прокатился лёгкий смех. Возвращение Бигэтса от авторской отчуждённости к личным эмоциям означало одно: постановка была окончена. Арес призывно махнул Буревестникам рукой.

Они оказались на сцене в считанные секунды. Артисты бросились врассыпную, Блейк в неподдельном шоке схватился за голову. И только Скай остался абсолютно спокоен. В конце концов, он сам этого ждал.

Гресл и Либерти сверлили друг друга взглядами. Испытывая, словно спрашивая, как стоит теперь вести себя на публике. Он легко наклонил голову, как бы желая отблагодарить её за этот визит. Девушка лишь усмехнулась в ответ.

Скай и сам в этот момент походил на актёра. С выверенными шагами, заготовленной речью и невозмутимой, почти надменной улыбкой. Главная звезда, главное действующее лицо её собственного спектакля, который длился между ними вот уже несколько месяцев. Они были в паре метров друг от друга – но из-за сотни глаз, вцепившихся в сцену, Либерти ощутила перед собой огромную пропасть.

Из-за занавеса вылетела Джульет, тут же кидаясь в сторону Буревестников.

– Вот чёрт! – от неожиданности Тео отпрыгнул в сторону.

– Для Вас она – капитан Гвардии! – услужливо подсказал Блейк шёпотом.

– По мне, первый вариант больше подходит, – пожала плечами Рей. Эветт снова ринулась вперёд.

– Оставь это, Джульет, – приказал вдруг Гресл. Она замерла в нескольких шагах от мятежников со шпагой наготове и выжидающе посмотрела на него.

– Вы хотели говорить? ­­– уточнил Скай, обращаясь к Аресу.

– А Вы полагаете, что у меня есть особая речь по такому случаю? – парировал тот.

– Я в этом уверен, ­– Гресл скрестил руки на груди. ­– Итак, вся столица во внимании.

– Раз так… – предводитель прошёл в ту часть сцены, где разыгрывалась первая картина. – Начнём с начала.

Зал затаил дыхание.

– Государство на границе двух других, – Арес поднял со сцены забытую алую ленту. – Но ведь эти земли принадлежали кому-то до Илитиона? Этим самым странам? И каждому из нас это хорошо известно…

Он стиснул ленту в руке.

– Страна, желавшая мира, начала свою историю с войны. Так мы получили то, что теперь именуем Республикой солнца и праздников.

Предводитель прошёл дальше – туда, где артисты зажгли факел:

– А что до прекрасной земли… да, это место действительно было чарующим. Так пишут в книгах, сохраняют эту красоту в старых картинах… но что теперь? Что стало с той нетронутой природой, которой восхищались основатели Илитиона? Всё, что не выжег огонь в сражениях, уничтожили люди при строительстве своей новой жизни.

– Неужели Вы знаете примеры, когда всё было иначе? – скептически протянул Скай. – Человеку-творцу свойственно оставлять для себя чистый холст. Такова человеческая природа – жестокая, но всё же человеческая.

– Жестокость – это лишь выбор, – Арес покачал головой. – Человек может стать выше этого. Но теперь у нас нет ни ясного неба, ни оливковых рощ. Только камни дворцов и дым фейерверков. Так для чего же был нужен тот самый чистый холст?..

Повисло молчание. Предводитель, словно ожидавший этого, упорно двинулся дальше – в центр, где раннее показали эпизод «строительства».

– Основатели Илитиона хотели не знать труда. Но как же тогда они воздвигли два города поразительной красоты? Ответ прост: одни строили, опираясь на вдохновенную философию. Другие, сидя в тени, сочиняли эту самую философию. Для первых жизнь без гнёта стала целью, для вторых – истиной, уже тогда. Так появился Гедонбург. Так появились Праздные. Тем, кому не хватило места в столице – по той лишь причине, что они были заняты её созданием – пришлось ютиться на границе. Так появился Зоннебург. Он не защищал столицу, а пугливо прижимался к её бокам со всех сторон. Он строился там, где было дозволено.

Арес не пощадил никого, даже себя, продолжая твердить горькую правду.

– И самое главное – вечное торжество… Люди действительно были рады новому началу. Они построили свой мир и все до единого праздновали его рождение. Они и правда почувствовали счастье. Однако потом…

– Что? – испытующе поинтересовался Гресл.

– Потом стёрлись границы. Люди уже не понимали, где радуются они, а где наигранно радуются их лица – потому, что так было велено… Их поглотило ощущение, которое не раз испытывал каждый из нас – когда после бесконечного торжества ты забываешь, каким пришёл на этот вечер и кем ты был до него.

– В книгах говорится, что для некоторых это стало спасением.

– А для других – сущим кошмаром.

Арес вернулся к Буревестникам. Гресл взглянул на него с непониманием:

– Кажется, Вы пропустили ещё две картины. Разве не хотите пройтись по моей династии?

– Ни в коем случае. Я не произнёс ни одной фамилии, ни одной исторической личности – не стану делать это и сейчас. Я говорил о каждом из нас.

– И ввели всех в полное уныние.

На лицах зрителей и правда мелькала искренняя горечь – все они только что попробовали правду на вкус.

– Лишь для того, что напомнить: всё это – не мы. Всё это – прошлое. А мы, – Арес окинул глазами сцену. ­– Мы творим настоящее.

Сердце Либерти начало отстукивать совершенно новый ритм. Она была с ним согласна. Всё, что произошло – основание Илитиона, День Померкшего Неба, пустая вражда со Скаем – уже являлось прошлым. Теперь ей предстояло лишь одно – решить, в какие цвета окрасить будущее.

Гресл по-прежнему стоял недалеко от неё. Но только сейчас Либерти заметила на его поясе шпагу. Заглянув в серые глаза с немым вопросом, она тут же прочитала ответ. Предлог. Предлог, чтобы начать очередное представление и наконец остаться наедине. И если это действительно было тем, чего он добивался весь вечер…

То Либерти уже всё решила.

– Картина седьмая, – она подошла к краю сцены. – Седьмая и последняя. «Песнь Буревестника»!

Обнажив шпагу, девушка кинулась к Скаю.

– Так давайте же испытаем Стальную надежду Республики!

В серых глазах сверкнул огонь азарта. В воздухе раздался скрежет металла. Эветт уже была готова вмешаться, как вдруг Гресл крикнул:

– Джульет, не надо! Это личное…

Сцена и зал погрузились в тишину. В лицах Буревестников отражалось полное непонимание. Словно желая скрыть себя и его от чужих взглядов, Либерти отступила в сторону занавеса. Спустя несколько шагов они уже были в стенах Амфитеатра: вокруг не было ни души. Не прекращая сражение, противники миновали коридор, ведущий в основные владения. Девушка твёрдо держала оборону, однако делала это так, чтобы у неё не было и малейшего шанса ранить президента. Теперь, когда схватка была несмертельной, им стало действительно интересно испытать друг друга на прочность.

Они оказались в холле с зеркалами: на стенах заплясали многочисленные силуэты, в точности повторявшие действия дуэлянтов. Чувствуя, как стальные глаза прожигали её со всех сторон, девушка поняла: больше одного Ская – это уже чересчур.

Движения его руки были резкими и направляли шпагу под правильным углом. Либерти отвечала рьяно, пытаясь перейти в наступление, но схватка продолжалась с переменным успехом. Каждый следующий шаг менял возможный исход поединка, легко передавая преимущество. Девушка не переставала ждать от Гресла ловушки. Мышцы Ская напряглись, его грудь вздымалась от напряжения. Либерти моргнула и вновь перевела взгляд на лицо президента. Гресл сам по себе был ловушкой.

Шпаги скрестились вновь. Они уже были около лестницы, на которой встретились впервые. Скай медленно отступал к ней под напором атак девушки. Удача оставалась с ней, и Либерти размышляла о том, как погонит президента вниз по лестнице, когда один её стремительный выпад выбил шпагу из руки Гресла. Она сверкнула серебряным отливом и покатилась по ступеням, исчезая далеко внизу.

Проследив за этим, словно сквозь пелену густого тумана, девушка очнулась и использовала все оставшиеся силы, чтобы вжать Ская в стену. Приставив наконечник шпаги к его шее, пробуя победу на вкус, она наклонилась ближе к лицу президента и ядовито прошептала:

– И как ты теперь поступишь, Скай Гресл?

Он молчал несколько мгновений, внимательно посмотрел на шпагу, плавно перевёл взгляд прямо на губы Либерти, а потом атаковал их, требовательно и настойчиво, целуя с такой силой, что она выдохнула в него весь кислород, глотая шок и возмущение. Скай душил это возмущение, душил поцелуем саму Либерти, продолжая терзать покрасневшие губы.

Пальцы дрогнули и выронили шпагу. Это позволило девушке обвить руками шею Гресла, притягивая его ещё ближе. Она яростно целовала Ская в ответ, не желая принимать поражение. Где-то далеко загремели фейерверки, но даже они не могли заглушить бешеный гул в ушах. Безумие продолжилось, когда Либерти вцепилась в воротник камзола Гресла, крепко стискивая ткань, а его рука, лежавшая на её плече, заскользила ниже…

И тут сквозь звуки салюта и стук собственного сердца девушка различила отдалённые шаги. Она резко оттолкнула Ская от себя, оглядываясь на пустынный холл и жадно глотая воздух. Первым порывом было вновь податься вперёд. Должно быть, Гресл ощутил то же самое, потому что он тут же сделал уверенный шаг к Либерти.

– Не смей! – это действие окончательно отрезвило девушку. Выставив в его сторону ладонь, она продолжила сверлить коридор глазами. Шум усиливался: теперь в нём можно было отчётливо различить два голоса.

– Говорил тебе, не здесь искать надо.

– Да помолчите Вы наконец, Теодор!

– Мы так до утра провозимся.

– Не провозимся, если Вы опять не потеряетесь.

– Да потому что это не Амфитеатр, а чёртов лабиринт!

– Мой лабиринт, мистер Айви. Так что держитесь рядом, и ничего страшного не случится.

– С твоей скоростью мы и правда их на следующую годовщину Основания найдём… Ты чего такой медленный?

– А Вы несётесь, как скоростной состав!

Наконец, в холле показались два источника шума.

– Скай! – Блейк перевёл дух и бросился вперёд.

– Нарисовались, – хмыкнул Тео, подходя ближе. – Это что за трагедия в двух тактах?

– Актах, Теодор!

– Уймись уже, умник!

Либерти подняла шпагу и слабо кивнула другу:

– Нам пора.

Она старалась не смотреть Скаю в глаза. В противном случае девушка бы точно пала их жертвой. Отвернувшись, она быстрыми шагами устремилась прочь от лестницы. Тео последовал за ней. Сердце вмиг превратилось в дикое животное, которое пыталось вырваться из своей клетки. Либерти лишь надеялась, что это не произойдёт, пока за ней наблюдал Гресл. Хотелось распластаться по стене. Ноги отказывались слушаться, в голове было абсолютно пусто, а губы всё ещё горели.

Последняя битва со Скаем не закончилась. Теперь она продолжалась внутри самой Либерти.

Глава 28

Либерти стояла на одной из крыш Зоннебурга с высоко поднятой шпагой. Буревестники только что закончили речь, обращённую к народу, и теперь вся площадь утопала в радостных криках толпы. Несмотря на то, что девушка удерживала на лице гордую улыбку, вкус победы не чувствовался совсем. Вместо этого она по-прежнему чувствовала губы Ская Гресла.

Поцелуй отнял у неё всё воодушевление. Люди были поражены выступлением Буревестников в Амфитеатре, они верили им, как никогда… Либерти проживала момент, которого ждала долгое время, но никак не могла насладиться им в полной мере. Все её мысли упорно возвращались к Скаю. Ночь после поцелуя была похожа на кошмар. Она думала, что подхватила лихорадку: кровь приливала к лицу, сердце стучало, как сумасшедшее, сотни мыслей крутились в голове и не давали уснуть. И теперь Либерти окидывала улицы Илитиона взглядом победителя, но в душе мечтала о скорейшем завершении этой импровизированной церемонии.

Скай Гресл испортил всё. Опять. Но больше всего пугало то, что она была совсем не против. Картина поцелуя раз за разом проигрывалась в воспоминаниях – и губы сами собой сложились в едва различимую, но настоящую улыбку. Либерти даже не пыталась объяснить себе, что за отношения теперь были между ней и Скаем. Того факта, что ей понравилось целовать его, было вполне достаточно.

Вскоре Буревестники вернулись в штаб. Девушка без цели слонялась по дому, словно тень. И на что она надеялась, когда хотела уединиться с Греслом в Амфитеатре?.. Но до того, как это произошло, Либерти и не думала, что её станет пожирать изнутри ворох противоречивых эмоций. Он по-прежнему был на другой стороне. По-прежнему был противником, которого она поклялась победить.

Как бы отреагировали Буревестники на то, что Либерти целовала их врага? На то, что ей это действительно понравилось?

– Чёртова предательница, – шепнула она сама себе, сталкиваясь с лицами напарников и видя в них абсолютное доверие.

Вчера в Амфитеатре было легко поверить, что каждый из них распоряжался собственной судьбой. Однако битва продолжалась. Илитион всё ещё душило режимом, а Скай не изменил ничего. Либерти не простила бы себе эту слабину.

«С этим покончено. Я просто забуду».

– Но зачем? – тут же пытливо интересовался внутренний голос.

«Он ­­­– враг».

– Почти побеждённый враг. Так может, это был способ отпраздновать победу?..

«Загнать его в угол и целовать до потери пульса ­– и это ты называешь победой?!»

Либерти пожалела о том, что вспомнила это. Память о руках Ская, блуждавших по её плечам, заставляла кровь вскипеть.

Буревестники сидели за столом. Тео мирно жевал лепёшку, чтобы в следующую же секунду прикончить девушку одним единственным вопросом:

– И всё-таки, куда вы с бледным вчера испарились?

– А? Ч-что?

Её смущение едва ли могло остаться незамеченным. Либерти судорожно пыталась выдавить из себя хотя бы слово.

– Я… я хотела… отпраздновать победу?

Перед тем, как пытливый взгляд Рей успел коснуться её горящих щёк, Арес спас честь Либерти и жизнь чересчур любопытного Тео:

– О победе говорить ещё рано. Но мы и правда на пути к переменам – ещё месяц назад такое было невозможно. Наши отношения со столичной элитой… да, остался азарт – но мы искоренили старую вражду, мы не желаем друг другу зла. И самое время ­– только теперь настало самое время ­– выйти на честный разговор.

– Разговор, конечно!

Либерти произнесла это так воодушевлённо, что все с удивлением повернулись в её сторону. Но фраза Ареса приобрела для неё совершенно иное значение. Ей нужно было поговорить со Скаем. Сегодня же. Дать ему понять, что она не позволит играть своими чувствами. Раз и навсегда отрезать вчерашнее безумие. Если Либерти докажет Греслу, что между ними возможно только противостояние, значит, поверит в это и сама.

– Снова встретиться с ним ночью? И о чём ты только думаешь?.. – вновь игриво пропел внутренний голос.

«О том, как закончу всё это».

Когда впереди показалась резиденция, Либерти выдохнула с неимоверным облегчением. Ужасное путешествие было окончено. Ночь была холодной, крыши – мокрыми от недавнего дождя, а она беспрестанно шептала сама себе: «Не позволю ему обмануть себя… не позволю даже подойти ко мне».

Скай не был похож на человека, который стал бы целовать её ради потехи. И всё-таки поверить в обман, в его ошибку было проще, чем признать: президент Илитиона сам этого хотел…

Пробираясь вдоль окон, она заметила в кабинете знакомый силуэт. Без стука пролезла внутрь и, поставив ноги на паркет, замерла у самого подоконника.

– Здравствуй, Либерти.

Он расположился в своём кресле и механически поправлял рукава чёрной рубашки. Расслабленная поза и абсолютно спокойное лицо совсем не намекали на то, что внутри него бурлили переживания. Это слегка разозлило Либерти: сама она еле сдерживала нахлынувшие эмоции.

– Я пришла ненадолго, – бросила девушка без промедлений.

– Может, тогда хотя бы зайдёшь полностью? – предложил Скай, глядя на то, как она упиралась спиной в подоконник. Либерти колебалась ещё несколько мгновений, но потом сделала шаг вперёд. Гресл медленно поднялся на ноги и жестом пригласил её к столу. Она заметила на нём небольшой сервиз.

– Чай? Серьёзно? – вырвалось у девушки. Скай подошёл к ней со спины.

– Ты ожидала что-то… покрепче? – он аккуратно взял Либерти за плечи, помогая снять плащ. Прикосновение отозвалось в теле волной тепла.

– Чай подойдёт, – она поспешно опустилась за стол, не давая Греслу продолжить касания. Разум и без того был достаточно затуманен: кабинет был пропитан тяжёлым запахом вишни.

Скай наполнил её чашку и сел напротив. Расстояние между ними казалось терпимым. Не отводя от него взгляда, Либерти сделала первый глоток. Горячая жидкость слегка обожгла губы: она не показала этого, продолжая сверлить глазами Гресла. Он смотрел на неё так же пристально и не спешил начинать разговор. Девушка решила положить конец молчаливой пытке.

– Я и ты… я не могу позволить, чтобы это продолжилось. Мы враги, понимаешь? Навсегда.

– Здесь темно.

– Что?! Ты слышал меня, Гресл? Нам надо поговорить!

– Слишком темно, – повторил Скай. – Нужны свечи.

Через несколько минут стол окружили толстые восковые свечи. Тонкие языки пламени танцевали около их рук, бросая мелкие тени на стены.

– И почему нельзя было просто включить свет?

– На том берегу обитают слишком любопытные глаза.

Амфитеатр. Блейк. Либерти кивнула с пониманием.

– Ты же знаешь?

– О чём?

– О Блейке. Он вечно распускает про тебя слухи.

Гресл взглянул на неё с неподдельным удивлением.

– Ты слышала это?..

– Ещё в салоне Изабеллы.

– Значит, не верила в то, что он говорил?

– А с чего бы? Нет, ты совсем не похож на отцеубийцу… чёрт, и почему ты говоришь об этом так спокойно? Зачем терпишь эти грязные сплетни около себя?

– Наверное, сначала тебе стоит узнать всю правду.

– Какую правду? О чём?..

Скай взглянул на неё в упор:

– О том, как я убил своего отца.

Либерти вцепилась пальцами в фарфор чашки.

– Говори.

Она по-прежнему не верила в это.

– Я уже говорил тебе, что он пытался отрезать меня от всего живого. Рояль в музыкальном зале… я помню такой же из своего детства. Она учила меня играть. А после её ухода Ричард разбил его. Музыка не звучала в резиденции тринадцать лет.

Девушка молчала, ловя каждое слово Ская.

– Он каждый день напоминал мне, что простые человеческие радости должны быть чужды тому, в чьих руках власть. Я должен был стать новым правителем Илитиона – и чем чаще отец твердил мне об этом, чем старше я был, тем ненавистнее для меня становился пост президента…

Он перевёл дыхание и продолжил.

– Ричард зашёл ещё дальше. Он создал для меня идеальное окружение, которое должно было стать моей опорой в должности. Одна из них – Джульет. Только она и была мне настоящим другом все эти годы. Остальных я отрезал от себя сразу же, как стал распоряжаться собственной жизнью.

– Как… как это произошло?

– Это случилось за несколько дней до моего совершеннолетия. Я понимал: стоить пересечь этот день календаря, и народ начнёт шептаться о преемнике. Мне же казалось, стоить вступить на этот проклятый пост – и я окончательно превращусь в двойника господина Ричарда. Для меня это было сродни смерти. Хуже, чем смерть – лишение любых чувств… И тогда я прямо сказал отцу об этом. Тогда я впервые обрушил на него всё, о чём думал многие годы. Я впервые не побоялся противостоять ему. Мама, несправедливые казни, интриги – я припомнил ему всё. Я поклялся, что никогда не буду подобным ему…

Гресл замолчал.

– И он пришёл в ярость. Сказал, что уничтожит всех, кто мне дорог, если я не вступлю в должность, когда он того захочет. Конечно, стараниями Ричарда дорогих людей у меня осталось не так уж и много… Но тётя Иза, Джульет… я бы не простил себе, нет… Отец был на грани приступа, но всё же поехал в тот вечер в отель, где собирался клуб его ближайших соратников. Как мне передали потом, ему стало плохо сразу по прибытии. Пуля, та самая пуля спустя пятнадцать лет… одно смещение – и конец. Он скончался в том номере. Я убил его, потребовав свободу.

Либерти едва удержала себя от того, чтобы не накрыть его дрожащую ладонь своей.

– Тогда стало ещё страшнее. Я один перед лицом той самой власти, которой так опасался и которую так неожиданно получил. Я мог бы отойти от дел – нашлись бы и другие желающие уничтожить себя… Но меня окружили приспешники отца, мои собственные друзья и близкие – весь этот ворох лиц сводил меня с ума. В голове ещё была жива угроза отца. Это было безрассудно, глупо, но я действительно испугался за тех, кто был мне дорог. Все наперебой предлагали помощь в выборах. И я не отказался. Я стал тираном, сделал это почти машинально… как того и желал всегда господин Ричард.

– Но откуда взялась эта легенда про убийство?

– Она существовала уже давно – я ведь говорил тебе про проклятие Греслов?.. Мне всего лишь нужно было сильное оружие против недовольных – в первую очередь, среди элиты. И совершить то, чего от меня и так все ждали, оказалось легче всего. Благодаря страху ко мне все они сплотились. Сплотились подле меня же…

Пламя свечей заколыхалось.

– Тогда я и встретил Блейка. Перспективный юноша, окончивший академию Праздных, будучи выходцем из Зоннебурга. Первый в своём роде, лучший на актёрском курсе… к тому же протеже моей матушки. Я знал, что он будет предан ей до конца дней – а значит, и я, её наследник, мог рассчитывать на полную верность. Я взял его на должность директора Амфитеатра Желаний. Он сделался моим ближайшим советником, а потом и другом.

– А слухи?!

– Я просил его делать это. Нет, я почти умолял. Он, Джульет, Иза – все отговаривали меня от этого шага. Они не хотели мне такой славы. Но тогда, казалось, это был единственный способ защитить их и себя. Блейк говорил то, что я хотел донести до Праздных. И надо отдать ему должное, он до сих пор старается изо всех сил, каких бы страданий ему это ни стоило…

Либерти перевела отсутствующий взгляд на окно. Блейк Бигэтс проводил год за годом, отыгрывая свою вечную роль. Он вжился в амплуа подлеца, позволяя ему врасти в собственное сердце, которое всецело болело за Ская. Блейк жил этим образом, как истинный актёр. Жил несмотря на то, что этот образ уничтожал его изнутри. И Либерти в первый раз поняла директора Амфитеатра по-настоящему. Настолько, что подумала: они были поразительно похожи. Два артиста, два выходца из провинции, почти насквозь искалеченные режимом. Два человека, которые, пожалуй, были преданны Скаю...

– И как вы все живёте в такой груде лжи?.. – прошептала Либерти. Тень от пламени заскользила по лицу Гресла. Среди ярких свечей его бледный силуэт отчего-то показался девушке ужасно одиноким.

– Либерти, – вдруг тихо произнёс он. – Ты правда никогда не верила в то, что я убил своего отца?

– Не верила.

– Это так... странно, – президент замолчал. – Я имею в виду... столько людей клялось мне в верности до гроба, а в итоге ты – та, кто поверил, что я не абсолютное чудовище.

– Скай, – это не должно было прозвучать так нежно. – Я не жалею о том, что случилось вчера. Но что бы теперь ни назревало между нами, это нужно остановить. Прямо сейчас. Илитион верит в меня, и я не могу предать его.

Гресл молчал и смотрел на неё так, как будто ждал ещё каких-то слов.

– Просто оставь меня в покое, – наконец голос Либерти дрогнул. – Пожалуйста...

– Но почему?

Он осторожно разжигал пожар в её голове. Внезапно расстояние между ними показалось девушке непреодолимым.

– Я не смогу быть с тобой, пока твоё лицо красуется на каждом плакате, представляющем режим. Он причинил слишком много зла моим близким. Понимаешь, я дала клятву сама себе...

Скай поднялся из-за стола. Либерти непроизвольно вжалась в кресло: тело напряглось, словно в ожидании неизвестной опасности. Он медленно подошёл ближе и вложил что-то в её раскрытую ладонь. Их пальцы едва соприкоснулись. Девушка сжала руку и почувствовала в ней холод металла. Это были фамильные часы Селин Гресл.

– Посмотри на меня, прошу.

Она подняла глаза.

– Либерти, ты говоришь, что это нужно остановить... но ничего даже не начнётся. Я ценю твоё слово. И это... это мой прощальный подарок.

Девушка вытянула руку и позволила часам раскачиваться на длинной золотой цепочке. Эти движения постепенно вводили её в транс. Она стиснула пальцы. Наваждение должно было окончиться сейчас же.

– Прощай.

Либерти встала из-за стола и набросила на плечи плащ. Протолкнув часы вглубь кармана, она прошла к двери – ей не хотелось давать Скаю повод для насмешки. Однако ноги отказались покидать кабинет в ту же секунду. Стоя спиной к Греслу, девушка больше не оборачивалась. Каждая встреча их глаз могла стать переломной, заставив Либерти пойти на то, что категорически запрещал её разум. Она крепко стиснула дверную ручку: лёгкая боль отвлекала внимание, вытесняя собой опасные мысли.

Тихий голос Ская, раздавшийся позади, вызвал дрожь во всём теле:

– Хочешь, я дам тебе машину? Или провожу, сколько позволишь?.. Что мне сделать для тебя, Либерти?

Она зажмурила глаза.

– Поцелуй меня.

В следующее мгновение на неё обрушился вихрь: давно желанные губы захватили её собственные, жадно, почти несдержанно. Либерти выдохнула в поцелуй, чувствуя, как она плавится под холодными, но прожигающими насквозь глазами. Руки сами собой сомкнулись кольцом на шее Ская. Даже сейчас они оба боролись за превосходство: поцелуй выходил рваным и диким. Девушка вцепилась в светлые пряди, заставляя Гресла приглушённо зашипеть. Она начала задыхаться – Скай поспешно отстранился, позволяя лёгким Либерти вернуть кислород, а потом снова углубил поцелуй, притягивая её ближе.

Запах вишни продолжал кружить голову.

– Так мы скоро сгорим, – прошептал Гресл в губы девушки, заставляя её улыбнуться. – Нет, это была не фигура речи... нужно потушить свечи. Иначе мы действительно скоро устроим пожар.

– О... – Либерти сделала шаг в сторону. Скай чуть слышно усмехнулся, а затем склонился над свечами, задувая их.

В этот момент девушка заметила лежавший на письменном столе кинжал. Он выглядел так, как будто им давно не пользовались. Казалось, оружие поместили в кабинет лишь ради эстетического наслаждения. На чёрной рукояти были вырезаны замысловатые узоры и символы с непонятным значением. Либерти не стала терять время на их изучение, осторожно протянув руку к кинжалу.

– Он не заточен, – заметил Скай, не поворачивая головы в сторону девушки. Она мысленно чертыхнулась и отпрянула от стола:

– Как ты понял?

– Ты всегда была для меня предсказуема, Либерти.

Президент отошёл к окну. Мгновение – и девушка уже была рядом, шипя ему в губы:

– Тогда попробуй предсказать это!

Она целовала его медленно и настойчиво, с каждым новым прикосновением возвращая краски в бледное лицо. Спокойствие исчезало из глаз Ская всё быстрее, сменяясь на размеренный, но поминутно разгорающийся сильнее серый огонь. Либерти не могла не замечать этого – любая, даже самая малая перемена в президенте сводила её с ума, заставляя ещё яростнее прижиматься к сухим губам Гресла.

Он взял её ладони в свои, заставляя обвить ими крепкие плечи.

– Устроим пожар, говоришь? – выдохнула девушка.

– Именно так, – Скай склонился ещё ближе. – Сожги меня дотла, Либерти.

Он продолжал целовать её: тепло губ будоражило каждый нерв тела.

– Я… я больше не могу тебя терпеть! – шикнула девушка и ответила на поцелуй, тут же перечёркивая эти слова. Гресл держал её в своих объятиях, так, словно опасался, что она может исчезнуть в следующую секунду. И как только Либерти задумалась об этом, осознание тяжёлым грузом упало на её плечи.

– Скай… – она нехотя отстранилась. – Мне… действительно уже пора. Кажется, Рей начинает что-то подозревать. А если сегодня они заметили моё отсутствие? Они будут волноваться, так нельзя!..

– Ещё пять минут.

Гресл походил на торговца, требовавшего большую плату за ценный товар.

– Только одну, – Либерти поспешно наклонилась вперёд и быстро поцеловала его. – А теперь мне нужно идти.

Скай пропустил её к двери. Девушка шагнула к выходу и взялась за ручку.

– Либерти.

– Да? – она повернулась на его голос.

– Завтра, в это же время.

Либерти кивнула и вышла из комнаты. Серые глаза преследовали её, даже когда она захлопнула дверь. Пытаясь не обращать внимания на волны тепла внутри, девушка повторила про себя:

– Завтра, в это же время…

Эта битва не закончится никогда.

Глава 29

Её разбудил восторженный крик Ареса, гулом пронёсшийся по штабу:

– Победа! Наша победа!

Заспанные Буревестники повскакивали с кроватей и кинулись на кухню, требуя немедленных объяснений. Предводитель сиял: торжественно подняв голову, он держал в руках утренний выпуск газеты.

– Я встал пораньше, чтобы прогуляться в Гедонбург. И о чём, вы думаете, там все говорят? Переговоры! Наши переговоры с Праздными, в лице самого президента! Это его инициатива, понимаете?.. Он наконец принял нашу сторону.

– Хочешь сказать… – прошептала Либерти. – Он хочет отменить режим?

– Другого повода быть не может, – Арес бросился к оторопевшей девушке и слегка встряхнул её за плечи. – Либерти, очнись, мы убедили самого Ская Гресла!

Она не могла поверить. Спустя несколько часов с момента их прощания президент принял решение, к которому Илитион не мог прийти столетиями. Но неужели он действительно пошёл на этот шаг ради неё?..

Тео носился кругами по кухне и вопил так, что дрожали стёкла. После его лестных и красочных пожеланий режиму Рей слегка поморщилась, а потом предложила:

– Может, отметим это завтраком в тишине?

– Никакого завтрака! – отрезал предводитель. – Через час мы должны быть в резиденции. Поэтому сейчас летим к Эверетту, одеваемся достойно и выезжаем в столицу на машине, как положено.

– Только не к Гарнету! – застонал Тео. – В его одёжках даже дышать нечем. А вот дома у меня был достойный костюм…

Арес вздохнул.

– Хорошо, иди к родителям. Поздравь их, и от моего имени тоже. Встречаемся у штаба не позже половины десятого.

Окрылённый Тео тут же исчез в окне.

На сборы у Эверетта они потратили чуть больше времени, чем рассчитывали. Но даже учитывая задержку, Айви не присоединился к ним вовремя. Нервно постукивая по двери кабриолета, Арес вздохнул и наконец заявил:

– Больше ждать нельзя. Наверняка он застрял, беседуя с семьёй… Но он всё равно найдёт нас в резиденции.

Автомобиль отправился в столицу с тремя пассажирами. Когда впереди показались очертания белого особняка, Либерти, по-прежнему взволнованная до глубины души, ощутила неудержимый приступ настоящего счастья. Всё могло начаться заново, прямо здесь и сейчас.

Чёрный кабриолет остановился перед распахнутыми настежь воротами резиденции. Стоило девушке ступить на широкую мостовую, как её ослепили вспышки фотокамер. Арес с невозмутимым видом взял Либерти и Рей под руки, а затем устремился вместе с ними к парадному входу. Им вслед гремели изумлённые крики зевак и обрывки вопросов от репортёров: на улице было страшное столпотворение. Предводитель провёл девушек к крыльцу. Серый костюм и собранные волосы делали его похожим на типичного представителя Праздной элиты. Либерти и сама была на себя непохожа: белое платье с прямым, заниженным силуэтом скрывало изгибы фигуры и завершало образ глубоким вырезом на спине. Рей была в подобном, и единственное отличие заключалось в чёрной ткани, расшитой золотыми пайетками. Теперь они действительно походили на тех, кого так долго пытались лишить власти. Но Либерти даже не думала об этом – сегодня, возможно, в первый раз за всю жизнь, ей действительно хотелось праздновать.

Гвардейцы, дежурившие у дверей, пропустили гостей внутрь. Там Буревестников уже ждала Джульет Эветт, встретившая их своим неизменным хмурым видом.

– Президент ожидает вас. Прошу за мной.

Она повела их по коридору первого этажа, пока из-за одной двери не послышался шёпот предвкушения:

– Скоро начнётся! Они скоро будут!

Джульет остановилась и пропустила Буревестников в широкий зал с длинным дубовым столом. Около него сновал из стороны в сторону возбуждённый Блейк. За столом расположился Скай: как только они вошли, Либерти ощутила на себе его взгляд. Ей показалось, что они не виделись долгие годы. Каких усилий ей стоило не броситься к нему в ту же секунду, наплевав на все предостережения…

– Добрый день, – Гресл встал, кивая гостям.

– Здравствуйте, здравствуйте! – не унимался Бигэтс. – Проходите, садитесь скорее… но где же Теодор?..

– С ним возникли некоторые трудности, – сдержанно улыбнулся Арес, опускаясь за стол. Блейк фыркнул:

– Ах, а когда их не было?

Скай выглядел так, как будто впервые услышал имя Буревестника, о котором шла речь. Он пожал руку каждому: в тот момент, когда его пальцы коснулись ладони Либерти, девушку будто обожгло. Блейк оказался за столом напротив предводителя; Джульет сверлила глазами Рей. Ей же предстояла самая трудная позиция: на протяжении всего разговора удерживать контакт с внимательными, испытывающими серыми глазами, которые сверкали прямо перед ней.

– Начнём, – объявил президент, ни на секунду не отрываясь от лица Либерти.

– Итак, мы действительно здесь, чтобы… – с вопросительной интонацией заговорил Арес, но Скай тут же прервал его.

– Да. Мы здесь, чтобы положить конец режиму праздников.

Блейк зааплодировал с драматичным видом и в полной тишине. Предводитель перевёл на него заинтересованный взгляд:

– Мистер Бигэтс, разве торжества – не Ваш хлеб?

Директор Амфитеатра чуть не задохнулся от возмущения:

– Как можно!.. Господин Марчелло, я служу только искусству! И я буду несказанно рад, если вместо помпезных, но пустых номеров в Амфитеатре начнут появляться постановки со смыслом. Думаете, мне самому приятно нынешнее состояние моего призвания?.. Нет, таким заявлением Вы оскорбляете меня до глубины души! Хлеб, тоже мне… если надо, я и поголодаю!

А ведь он был из провинции, пронеслось в голове у Либерти. И он точно знал, о чём говорил…

Она взглянула на Блейка с искренним уважением.

– Итого, мы имеем, – Скай попытался вернуть переговоры в правильное русло. – Капитан Эветт представляет Гвардию. Мистер Бигэтс – класс деятелей искусства. Я говорю от лица политической элиты. И мы все единогласно готовы ограничить режим торжеств…

– … при определённых условиях, – тут же отчеканила Джульет. Было видно, что снисходительность президента тревожила её сильнее всех.

– Каковы требования? – Либерти уставилась на Ская в упор.

– Требование одно. И конкретно к Вам, мисс Роуз, – не пересекая грань, он всё же чуть наклонился вперёд. – Я прошу Вас о революции.

– Что?..

– Я не могу допустить смуты внутри Республики. Но я поручаю Вам устроить лишь одну, под моим полным контролем. Пускай люди хотя бы раз сами примут решение… призовите их на восстание, приведите толпу к окнам резиденции – и тогда я вынесу бумагу с указом, который мы подпишем уже сегодня, в этом зале. – В чём смысл такого восстания?

– В его фальшивости. И в итоге довольны останутся все. Консерваторы сохранят свои места и нажитое богатство, народ получит свободу от принудительных торжеств. Как только каждый будет при своём, обоюдная злоба потухнет. А дальше каждый сможет решать – прожигать жизнь за собственный счёт или строить что-то совершенно новое…

– Почему я?

– Потому что до сих пор люди шли именно за Вами.

Сердце забилось быстрее: Либерти стало интересно, расслышали ли другие ноту теплоты в его ровном голосе.

– Я не пойду на это без своей семьи.

– Разумеется. Мне лишь нужен сам образ. В конечном итоге, лидер – это понятие в единственном числе.

– Я согласна.

Арес и Рей поддержали её кивками. Через несколько минут на свежий пергамент легли две подписи: витиеватая и заученная – Ская, а потом прерывистая, сочинённая только что – принадлежавшая Либерти.

– Что мы сейчас объявим людям?

– Не больше, чем обычно. То есть, совершенно ничего, – Гресл устало склонил голову. – Пусть ходят разговоры о том, что мы ещё не пришли к соглашению.

– Я понял, – кратко бросил Блейк, и девушка сразу догадалась, кому адресовались слова президента.

За широкими окнами произошло какое-то оживление: послышались крики и звуки громкого спора.

– Что такое? – Блейк завертелся на месте. Тут среди смешавшихся голосов снаружи прогремел единственный, заглушивший все остальные:

– Какое к чёрту удостоверение?! Буревестник я – и точка!

– Кажется, сейчас что-то будет… – прошептал с испугом Бигэтс. И, словно в подтверждение его слов, за окном раздался взрыв.

– Вот вам моё удостоверение, голубые воротники!

– А я надеялась, что он потеряется по дороге… – выдохнула Рей.

Джульет вскочила с места и устремилась к дверям. На улице поднялась суматоха: рёв гвардейцев, возгласы Тео и вопли толпы зазвенели в единой симфонии хаоса. Арес стиснул кулаки и бросился к выходу, увлекая девушек следом.

– Успокойте же его, кто-нибудь! – голос Блейка уже раздавался в коридоре. Либерти покидала зал последней. В тот момент, когда она сделала шаг к двери, её поспешно схватили за руку и втянули обратно в зал. Скай крепко сжимал её ладонь и, часто дыша, вёл дальше, вглубь комнаты. Остановившись в самом углу, он вдруг притянул Либерти к себе и прижался к её губам. Слабо осознавая происходящее, девушка вцепилась в лацкан чёрного пиджака. Рассудок медленно покидал её, сбегая куда-то за пределы зала. Снаружи раздавались крики, в окне отражались вспышки огня, стёкла гремели, тряслись, а они продолжали крепко держаться друг за друга, растворяясь в сумасшествии поцелуя. В ушах гудело; казалось, ничего вокруг них просто не существовало. И в тот момент, когда Либерти окончательно потеряла счёт времени, зарываясь пальцами в светлые пряди, где-то в стороне мелькнуло алое зарево.

«Неужели закат?.. Уже?» – пронеслось в голове жалящей мыслью. Вслед за ярким светом послышался запоздалый грохот двери – и только тогда она, вздрогнув, отстранилась от Ская. Они одновременно повернули головы к выходу. Чтобы столкнуться с шокированными, впившимися прямо в них глазами Рей.

Лучи солнца в зените освещали красные волосы, становясь тем, что Либерти приняла за закат. Снаружи наступила тишина. И, судя по всему, уже давно.

Надо было отдать Рей должное: она быстро вернула себе самообладание. Кратко выдохнула и проговорила:

– Пресса ждёт всех нас снаружи.

В следующую секунду они снова остались наедине. Скай увлёк девушку к выходу: она шла следом на негнущихся ногах, плохо осознавая происходящее. На крыльце резиденции стояли Буревестники, капитан Гвардии и директор Амфитеатра. Камеры гремели монотонным треском; белые вспышки вонзались в глаза, снова замедляя время. Голос журналиста, который Либерти расслышала смутно, словно из-под толщи воды:

– Каковы же итоги, господин Президент?..

И серые глаза, не выпускавшие её из виду ни на секунду.

– Об итогах будут судить наши потомки.

Запыхавшийся Тео с хмурым видом скрестил руки на груди. Все отличия от его прежнего образа заключались в рассечённой брови и паре царапин на руках. Либерти насторожилась и уставилась на друга с немым вопросом.

– Потом, – шепнул Айви, сильнее натягивая рукава кожаной куртки.

На общем фото они с Греслом оказались плечом к плечу. Кровь, разгоревшаяся после их раскрытия, всё ещё пульсировала в висках. Однако, несмотря на всё бешеное волнение, чувствуя тепло Ская рядом с собой, Либерти невольно усмиряла своё сердце.

Он проводил гостей до машины. Подал обоим девушкам руку, помогая сесть внутрь. На секунду – под лицами газетчиков, прямо перед глазами Рей – он сжал её ладонь, удерживая чуть дольше обычного жеста вежливости. Пальцы Либерти дрогнули и скользнули в салон вслед за ней. Лицо, сверкавшее живой бледностью, качнулось, вспыхнуло и медленно поплыло назад, въедаясь в память и ставя точку в переговорах, уже вписанных в историю Республики Илитион.

– Что у тебя случилось? – спустя несколько минут молчания девушка всё же решилась узнать о злоключениях Тео.

– Юг, чтоб его, – прошипел Айви. – О местных бандах слышала?

– Кажется, что да, – она действительно знала о причинах беспокойств на юге Зоннебурга. – Но чем они всё-таки занимаются?

– Да чем угодно, только не работой. Это если бы мы и правда были чокнутыми на всю голову. Грабят без разбора, устраивают перепалки, портят жизнь всем подряд. Им плевать, какой сейчас режим. Они в любом случае имеют свою гнусную выгоду.

– Но что им нужно от тебя? – с водительского сиденья раздался голос Ареса.

– А чёрт знает. Привязались ко мне ещё год назад, после истории с мостом. Хотели, чтобы я присоединился к ним. А потом оскорбились, что пошёл в Буревестники. Ненавидят нас до жути.

– Ты не успел дойти до родителей? – Либерти взглянула на него с тревогой.

– Нет… те, что всегда орудовали в моём квартале, поймали прямо у дома. Они, конечно, тоже не ушли без моего подарка, – Айви слабо, но довольно ухмыльнулся. – И всё равно… паршиво вышло.

– Главное, что ты не пострадал серьёзно, – Арес свернул на улицу, где располагался штаб. – В следующий раз я ни за что не соглашусь на такие авантюры.

– Главное, что ты почти не сорвал встречу, – протянула Рей, глядя в окно. – Там и без того…

Либерти затаила дыхание. Она ждала, что напарница прямо сейчас расскажет всем об увиденном в зале… однако та замолкла. И это было как нельзя в характере Рей. Оставалось ждать момента, когда они останутся наедине – Либерти знала, что ей не избежать этого разговора.

Он случился к вечеру, когда, сославшись на усталость, девушка отправилась в спальню раньше обычного. На самом деле она едва ли смогла бы уснуть. К тому же ночная встреча со Скаем по-прежнему была в её планах. Либерти забралась на кровать и положила голову на согнутые колени. Оставалось надеяться, что откровенность с Рей не нарушит привычный ход вещей в штабе.

Стоило ей задуматься об этом, как дверь тихо скрипнула: Рей внимательно взглянула на неё, прошла вглубь комнаты и устроилась на своей кровати.

– И?

– Что «и»? – протянула Либерти, всеми силами пытаясь оттянуть беседу.

– Так и будешь изучать потолок? Кажется, он не настолько интересный.

– А что интереснее? – вспомнив вечную философию защиты и нападения, она бросилась в атаку. – Может, история твоей дружбы с Джульет?

Рей даже не моргнула. Но всё же чуть смягчила тон и медленно выговорила:

– Нет. Знаешь, это будет почти что скучный рассказ.

Либерти повернулась к ней, глядя прямо в лицо:

– Я обещаю не заснуть.

– Ну хорошо, – отбросив назад мешающие пряди волос, Рей заговорила тихим, но твёрдым голосом. – Моё полное имя – Рейвен Бэрил. Я из столичной семьи слуг, живших в доме Праздных. Там, на одном из закрытых вечеров, случилось страшное происшествие. Была дождливая погода, и хозяева возжелали запускать фейерверки прямо под крышей своего особняка. Говорят, их потолки были неимоверно высокими… однако законы науки везде работают одинаково. Огню неважно – пожирать развалины или дворцы. Праздные успели спастись. Прислуга осталась внутри, отдавая последние минуты жизни на сохранение чужих. Но всё это я узнала гораздо позже. А из детства запомнила только одно: приюты Гедонбурга.

– Рей, я… – Либерти поднялась с кровати и пересела к напарнице. – Подумать только…

– Не скажу, что мне жилось очень плохо. Главный урок там всего один…

– Прибиться к толпе, что сильнее тебя? – она слишком хорошо понимала, о чём говорит. Рей кивнула с горькой улыбкой:

– Значит, и ты была хорошей ученицей. Но я отлично понимала: за воротами приюта моя жизнь оборвётся раз и навсегда. Я была ничто, без будущего и даже без прошлого. И каждый день, проведённый там, в относительной безопасности, приближал мою кончину.

– У нас сирот забирали в артисты.

Рей вскинула голову.

– У нас – в ряды Гвардии.

Либерти затаила дыхание, ловя каждое следующее слово.

– Рядовой гвардеец – не самая завидная для Праздных должность. Их набирают из самых ловких и сильных воспитанников приютов. И я долго билась за то, чтобы вписать своё имя в список зачисленных в гвардейскую академию – то был список тех, кто выживет…

На ней снова был привычный чёрный плащ, однако только сейчас Либерти вгляделась в цвет рубашки под ним. Ткань почти полностью выцвела. Но в некоторых участках, особенно когда Рей расправляла плечи, можно было уловить едва заметный, тусклый оттенок голубого.

– Тогда, в пятнадцать лет, я и встретила Джульет. Мы одногодки, попали на один курс. Она – девушка из семьи Праздных, мечтавшая о военной карьере. Небывалый скандал, но её родители умнее многих в своём окружении – они поддержали решение дочери. Я – по-прежнему ничто, но уже с ожившим шансом на человеческое существование. Странно, однако мы сошлись.

– Но как? Кажется, она мало кого подпускает близко.

– Не могу знать. Но Джульет всегда видела во мне достойного соперника – а это, пожалуй, единственное, что может заслужить её уважение. Мы стали тренироваться вместе, после занятий и даже по ночам. Она открывалась мне всё сильнее. И… ей тоже пришлось несладко. Однокурсники видели в ней лишь Праздную, избалованную девочку, которая будет махать шпагой ровно до тех пор, пока удачно не выскочит замуж. Для неё же это стало вопросом чести – сколько раз я была её секундантом, когда она обезоруживала в честной схватке очередного недалёкого кадета…

Воспоминания легли на лицо Рей тёплой усмешкой.

– Как они не понимали… она была лучше, искуснее их всех, преданна Республике до невозможного. А я – я хотела быть преданной только ей. Может, во мне сыграло сиротское рвение найти кого-то сильнее себя. А может, всему виной лакейские гены. Но я пожелала следовать за Джульет повсюду, во что бы то ни стало.

– Но чего хотела она?

– Занять своё законное место, – Рей бросила на неё проницательный взгляд. – Рядом со Скаем Греслом.

Либерти напряглась всем телом. Конечно, разговор о Джульет не мог не коснуться его.

– В каком смысле?

– Не в том, о котором ты могла подумать, – Рей распознала ноту ревности раньше, чем та успела зазвенеть в голове самой Либерти. – Хотя все действительно ожидали их помолвки. Говорят, это была воля президента Ричарда – он выбрал сыну невесту, поставив их обоих перед фактом. Они друзья детства, но Джульет всегда стремилась защищать его, нежели быть спутницей. Она мечтала о должности капитана.

В комнату ворвался вечерний сквозняк. За окном уже была кромешная тьма.

– Знала бы ты, сколько раз мы воображали себя в будущем: она – предводитель Гвардии, я – её правая рука и опора. Только тогда она становилась не той суровой Джульет, от которой шарахались практически все в академии, а мечтательной, почти наивной Жули – такой её знали немногие. И лишь самые близкие.

– Как… как расстроилась помолвка? – Либерти захотелось прибить себя за этот предательский вопрос. Рей, казалось, это совсем не удивило.

– Сама собой, сразу после смерти Ричарда. Разумеется, Скай Гресл сразу отдал Джульет пост капитана Гвардии.

– По старой дружбе?

– По новой вере. Он доверяет ей так, как, пожалуй, доверять опасно. К тому же, никто во всей Республике не сравнился бы с ней в бою. Ни тогда, ни даже сейчас.

Либерти вдруг вспомнила, как сама Рей противостояла Джульет в архиве.

– Тогда, с уходом президента Ричарда, всё и переменилось. Она стала тем самым Хрустальным Капитаном, о котором потом слагали легенды: изящество и прочность – то, что оказалось ценнее всего в стране вечных торжеств. Но её изменила совсем не гордость – и если бы я только знала, что…

– А ты?

– Я продолжала свято верить в неё, как в своего единственного кумира. Как и обещала мне Джульет, я сделалась её главной соратницей. Стараясь оправдать доверие, я исполняла всё, что приказывал мне мой капитан. Разрывала себя на части в рейдах, потом тонула в наградах – и всё это лишь с одной целью… Надо отдать Джульет должное, она действительно умела ценить верность. Так мы и оказались в архиве.

– Она провела тебя туда?

– Да. Я никогда не оставляла надежды найти свою настоящую семью. Джульет знала, что это значило для меня. И хотя в архиве я отыскала только горькую историю прошлого, это стало самым важным, что она сделала для меня. И, кажется, Джульет до сих пор не простила себе ту слабину.

– Ты говорила, что исполняла всё. А если приказы были несправедливыми?

– Разумеется, они были несправедливыми! – Либерти впервые услышала, как напарница повысила голос. – Но стала бы я думать об этом тогда, ослеплённая благодарностью? Я чувствовала, знала, что Джульет переходит грань. Она буквально стала жить сохранением режима. Превратилась в параноика, на уме которого была только жизнь президента Гресла. И любой, кто хотя бы слегка не вписывался в систему торжеств…

– Буревестники?

– Тогда был только Арес. Джульет назначила меня главной в провинции, хотя я и пробыла там недолго. Мы пересеклись пару раз – я совсем не понимала его. Праздный, оставивший дом и статус, ведущий чуть ли не бродячий образ жизни. По словам Джульет, мне следовало задержать его ещё тогда, но ведь не существовало ни единой причины для ареста… Он сразу почувствовал, что я колебалась. Он предлагал мне поддержку, предлагал общую борьбу – тогда я с ужасом оттолкнула его руку помощи. Предать капитана!.. Это казалось мне немыслимым. Тогда я стала даже хуже Джульет – выполняла всё, почти маниакально!

Голос Рей дрогнул.

– Рано или поздно это должно было кончиться. Вечером, на южной площади – мой отряд поймал пожилого мужчину, который хотел покинуть праздник. Он был напуган: потерял в толпе дочку. Или внучку…

Её пальцы вцепились в простынь так, что стали белее самой ткани.

– Он хотел найти её. Только найти. А они свершили самосуд.

– Нет! – Либерти практически вскочила с места. – По закону казнь не положена, если…

– Им было положено всё. Они творили то, что хотели, ведь никто не запрещал им обратное. Когда дело касалось соблюдения режима, им позволялось всё… Я была не властна над ними. Я была таким же солдатом – с тем лишь отличием, что мне доверяла сама Джульет Эветт. И когда они вершили линчевание… одна шпага, потом ещё одна. Пронзили его насквозь. Они смотрели на меня и ждали. Выжидали, что я последую их примеру. Ведь иначе – о Небеса, что скажет капитан Гвардии?..

Она смотрела куда-то в пол и продолжала говорить, не замолкая ни на секунду.

– Я почти не ощущала себя в тот момент. Вспомнила Джульет и сделала это – сделала, почти машинально… А он смотрел на меня, с мольбой, он до последнего не терял надежды. Так и застыл – ровно после моей шпаги и глядя прямо мне в глаза.

Либерти вздрогнула, бессознательно вжимаясь в стену. Она не хотела отстраняться от Рей, но её слова невольно напомнили о первой битве перед Амфитеатром Желаний. Она не хотела, но до липкой, мерзостной боли понимала всё, что чувствовала тогда её напарница.

– Той ночью во мне сломалось всё. Ужас накрыл сразу же, как я сделала выпад шпагой. И с того самого момента я не хотела даже дышать подле тех, кого раньше считала своими преданными соратниками. Я боялась взглянуть в сторону Джульет…

Либерти страшно захотелось как можно крепче обнять напарницу.

– Я сбежала из Гвардии на следующую ночь. Нашла в Зоннебурге Ареса, и он без колебаний принял меня к себе. Мне было некуда и не за кем идти… он дал мне и то, и другое.

Только теперь Либерти поняла, чем именно было вызвано недовольство Рей в её первые дни в штабе. Она ревновала Ареса не как человека, а как предводителя, который подарил ей новый шанс и сделался единственным смыслом.

– С тех пор у меня началась совершенно иная жизнь. Я, как и он, всем сердцем пожелала уничтожить режим. И, стремясь изменить наше будущее, я в первую очередь изменила себя. Окрасила волосы, отрезала фамилию… и осталась просто Рей. Красноволосой мстительницей с арбалетом, девушкой без истории и привязанностей.

– Вот, почему ты не носила шпагу…

Она кивнула.

– Только сейчас у меня начало получаться держать её в руке. Без мандража и дрожи.

Либерти не выдержала и, подавшись вперёд, заключила Рей в объятия.

– Мне так жаль.

– Не стоит, – та сдержанно улыбнулась. – Всё стало намного лучше. С твоим появлением… ты как будто всё перемешала, понимаешь? Мы оказались в архиве, я вновь столкнулась с Джульет. И мне пришлось научиться смотреть в глаза прошлому.

– Неужели без меня тебе было здесь хуже? – хитро протянула Либерти. – В полной тишине, покое…

– Ты забываешь о Тео, – отозвалась Рей с ухмылкой. – Представь моё лицо год назад, когда Арес притащил этот ходячий и вопящий хаос посреди ночи!

Либерти рассмеялась. После медленной, тягучей беседы этот смех показался громом в тёмном небе комнаты.

– Но вы двое подарили мне не меньше, чем Арес. Так что теперь, когда всё почти закончилось… мне кажется, скоро я смогу назвать себя счастливой.

«А я?.. – пронеслось в голове. – Я буду счастлива? Рей права, я всё поставила с ног на голову. И себе тоже. Но всё-таки, если забыть о режиме… ведь Скай пошёл мне навстречу. Тогда, может быть… и у нас получится?»

Рей сбросила с плеч плащ и непринуждённо потянулась, глядя на Либерти в ожидании:

– А как же ты? Ничего не расскажешь?

Она произнесла это не с пытливостью. Скорее, с тёплым, почти дружеским интересом. Рей хотела не обвинить, а помочь. Либерти глубоко вздохнула.

– Да. Рей, послушай… Я и Скай Гресл…

– … любите друг друга.

– Что? – она озадаченно нахмурилась. Что бы ни происходило между ней и президентом, ей было странно и одновременно страшно называть это именно так.

– Нет, я… действительно до конца не понимаю, что всё это значит. Но… ты видела сегодня, когда он рядом, я попросту схожу с ума!

– Причём уже давно.

Либерти рьяно замотала головой.

– Раньше это было другое. А теперь… нет, я даже думать не хочу!.. Просто мне надо видеть его, видеть как можно чаще, и точка. А там что я решу – убить его или целовать – это уже моё дело!

– Я никому не скажу. И даже не знаю, стоит ли вообще держать это в тайне.

– Стоит, хотя бы пока! Когда режим падёт… может быть… но это всё ещё так далеко.

– Ладно, – Рей не сопротивлялась. – Только без глупостей, хорошо?.. Береги себя.

– Я постараюсь, – она почти не видела лица напарницы в темноте, но отчего-то была уверена, что та заулыбалась. – Хочу пойти к нему сегодня. Прикроешь?

– От кого – летучих мышей? Кто будет следить за тобой в такой час?

– Не знаю, правда… в последнее время у меня в голове какие-то пугающие и совершенно нереальные фантазии. Но вдруг Тео или Арес не спят? А если проснутся раньше, чем я вернусь?

– Всё-всё, успокойся, – Рей практически силой сдёрнула её с кровати и подвела к окну. – Тогда поспеши. И не задерживайся слишком долго – по крайней мере, пока окончательно не переедешь в резиденцию…

– Точно не в этой жизни, – прыснула Либерти.

«Почему же?..» – эхом ударил в груди внутренний голос.

Глава 30

Ворота резиденции были приглашающе открыты. Тогда Либерти решилась впервые постучаться не в окно, а в дверь. Она распахнулась почти мгновенно: девушка шагнула внутрь, но тут же отпрянула назад.

– Бигэтс?!

Перед ней действительно стоял Блейк собственной персоной.

– И Вам доброй ночи, мисс Роуз! – он как ни в чём не бывало склонился в приветственном поклоне, а затем увлёк её внутрь.

– Что ты… – Либерти была настолько поражена его появлением, что не могла выговорить ни слова. Она очнулась только у лестницы, замерев на месте.

– Стой! Куда ты меня тащишь?

Блейк уставился на неё в искреннем изумлении:

– Как куда? А разве Вы пришли не к Скаю?

Отпираться было бессмысленно. И до ужаса глупо. Видя нервное смущение на лице девушки, Бигэтс засуетился:

– Выдохните наконец! Я на вашей со Скаем стороне. Иначе стал бы я томиться здесь посреди ночи?..

– Он рассказал тебе о нас?

Блейк фыркнул, смешивая в голосе добродушие и крайнее довольство собой:

– Я и сам в состоянии был догадаться. Видели бы Вы его последние несколько недель…

«Он говорил обо мне? Думал обо мне?..» – эта мысль защекотала приятными касаниями глубоко в груди.

– В любом случае, пока всё не встанет на свои места, я буду вашим верным помощником. Потому что Джульет… лучше не знать об этом, – Блейк взволнованно затеребил лацкан белоснежной рубашки.

– Она что, правда оберегает Ская буквально от всего?

– Почти от всего. Но от Вас… от Вас она будет защищать его с крайней рьяностью. Джульет, бедная Джульет! Она попросту не верит в такие истории.

– А ты?

Либерти сама не понимала, почему ей было так важно услышать его ответ.

Блейк перевёл дыхание и вдруг выпалил:

– Мисс Роуз! Либерти! Я оставил все свои дела, пустил Амфитеатр чуть ли не на самотёк, час просидел под входной дверью, а остаток ночи проведу, служа для вас двоих вахтёром!.. Неужели после этого у Вас остались вопросы?

Несколько мгновений она не знала, как реагировать на эту пылкую речь. Но потом ответ родился сам собой и оказался донельзя простым:

– Спасибо… спасибо, Блейк.

Директор Амфитеатра с улыбкой тряхнул кудрями.

– Не стоит, право.

Но Либерти видела, как приятна ему была эта благодарность.

– И ещё… прости меня, ладно? За эти несколько месяцев.

Бигэтс усмехнулся:

– Конечно, я могу показаться мягкотелым. Но я в состоянии пережить пару сорванных выступлений.

– Я думала о тебе плохого больше, чем говорила.

– И это для меня не в новинку. Либерти, прошу, не забивайте себе голову!

– А Тео…

Блейк тут же затих и спросил куда-то в сторону:

– А что он?

– Ему очень жаль. За Академию. И за всё, что было после.

Либерти было волнительно говорить от лица друга, но она верила, что он сам бы хотел сказать Бигэтсу именно эти слова.

– Да, разумеется… – задумчиво протянул Блейк, а потом резко вскинул голову и поинтересовался. – Но неужели у Теодора не хватит смелости признаться мне в этом в лицо?

– Мне кажется… ему бы очень этого хотелось, – честно призналась девушка, вспоминая тщетные попытки Айви поговорить с Бигэтсом на Летнем Маскараде. – Может, он просто не понимает, как…

– В любом случае, я буду ждать этого момента, – Блейк примирительно усмехнулся и снова принял бодрый вид. – Идёмте же, не стоит заставлять Ская томиться в одиночестве!

Они поднялись по лестнице и устремились к кабинету Гресла. Бигэтс остановился у двери. Прежде чем пропустить девушку внутрь, он склонился к ней и прошептал:

– Либерти… в последнее время в нём словно заколыхалась жизнь. Поэтому прошу Вас, завершите начатое… верните мне моего друга.

Девушка шагнула в комнату. Темнота окутала глаза, заставляя потерять ощущение пространства. Блейк осторожно закрыл за ней дверь, и по коридору прокатились звуки его отдалявшихся шагов.

В это же мгновение пара рук обвила плечи Либерти, поспешно утягивая её в сумрак кабинета.

– Думал, что не дождусь, – дыхание Ская отпечаталось на губах, растворяясь в них смазанным, но ненасытным поцелуем. Не теряя ни секунды, она прижалась к нему теснее. Долгое время – ей показалось, что прошла целая вечность – девушка чувствовала только пряди Гресла под своими пальцами и вдыхала тепло его лица. Темнота и поцелуи кружили голову: Либерти очнулась лишь в тот момент, когда практически повисла безвольной пелериной на плечах Ская. Переведя дух, она попыталась вернуть ногам опору. Гресл продолжил сжимать её ладонь.

– Ты… ты рассказал всё Блейку.

Констатация фактов была единственным, что рядом с ним ощущалось лёгким.

– Так будет лучше, поверь.

– К чему тогда была вчерашняя скрытность? Свечи?..

– Пустая привычка.

Скай заключил её в объятия, обжигая ухо шёпотом:

– Я больше не хочу скрываться, Либерти. Я не хочу прятать тебя.

– А как же Джульет?

– Когда режим падёт, её догмы не будут иметь никакого значения. Ей придётся принять моё решение.

Несмотря на всю призрачность будущего спокойствия, голос Гресла имел на девушку странное влияние. Она не могла не поверить ему. Не могла не выдохнуть с умиротворением, утыкаясь в его рубашку.

– Рей тоже всё знает.

– Признаюсь, это было ожидаемо. Она кажется достаточно проницательной.

– Иногда даже чересчур, – усмехнулась Либерти. Её дыхание затрепетало на воротнике Ская. – Будет Блейком с моей стороны.

– Я думал, к тебе ближе всех Теодор.

– Каждый из них для меня – самый близкий. А Тео… в любом случае скоро всё узнает. Будет смеяться – придётся его поколотить.

Скай, видимо, решил не вдаваться в подробности их дружбы. Однако на его губах заиграла улыбка. Пока в голову Либерти вонзалось желание навсегда сохранить эту тонкую линию в поцелуе, Гресл вдруг спросил:

– Но что насчёт Ареса?

Девушку даже не удивило то, что он назвал предводителя по имени. В их взаимном уважении было нечто сокровенное, сродни забытому понятию рыцарства – и теперь это поразительным образом доставляло Либерти удовольствие.

– А что с ним? Для него, пусть мы занимаемся чем угодно, только чтобы не цапались на шпагах. Он же правильный до жути…

– И надёжный.

Девушка резко подняла голову:

– Что?

– Рядом с ним ты была бы в безопасности. По всем законам здравого смысла…

– Здравого смысла во мне ты точно не найдёшь, – отозвалась Либерти. – Всё-таки есть вещи, которым никто не может противостоять.

Я и Скай Гресл-

Любите друг друга, прозвенел в голове голос Рей. Девушка вздрогнула. Ей по-прежнему было страшно показаться перед президентом слишком искренней. Она ухмыльнулась:

– А ведь у меня было бы столько возможностей прикончить тебя…

– Двенадцать с половиной раз, – заметил вдруг Скай. – Двенадцать с половиной раз я бы мог прикончить тебя за прошедшее время.

– Откуда взялась половина?

– Один раз шанс увернуться был слишком большой, – Гресл медленно обвёл глазами её лицо. Минуты казались бесконечными. Наконец, всматриваясь в потемневшие глаза, Либерти не выдержала. Она нетерпеливо увлекла его к стене, наступая на Ская и оказываясь почти вплотную.

– Тринадцать с половиной, – успел уточнить Гресл, прежде чем его дальнейшую речь прервали тёплые губы. Либерти увлекла его в отрывистый, раздражённый поцелуй, стараясь отпечатать в своём сознании каждое болезненное мгновение, словно эти противоречивые чувства были единственной причиной, по которой она пришла в резиденцию. Но когда Скай притянул её ближе, касаясь ладонью талии, девушка решила, что это действительно было так. Президент больше не бросался длинными речами, не прятал переживания за холодной улыбкой, а только целовал Либерти в ответ. Он обнимал её крепко, но ненастойчиво, как будто пытаясь скрыть их присутствие в кабинете от всего мира.

– Если… – выдохнула Либерти, отстраняясь. – Если поцелуй это единственный способ заставить тебя замолчать, то у меня есть плохие новости…

Она вновь подалась вперёд, цепляясь руками за воротник рубашки Ская.

– Мы станем делать это чаще? – прошептал президент ей в губы. – Я вовсе не против.

Он углубил поцелуй, заставляя Либерти сильнее стиснуть пальцами дорогую ткань. Сквозь застилавшую глаза пелену девушка вдруг разглядела стоявшую на подоконнике статуэтку. Она изображала высокую башню с длинным, острым шпилем и была непохожа ни на одну постройку в Илитионе. В голове Либерти тут же созрела идея. Выскользнув из хватки Гресла, она схватила выдуманное здание и, вжав Ская в стену, занесла шпиль над его головой:

– Добавь одну попытку убийства на мой счёт.

– Итого: один против четырнадцати с половиной, – провозгласил президент, изогнув бровь.

– Откуда взялось четырнадцать? – не поняла Либерти, чувствуя очередную уловку Ская. Она оказалась права: через секунду её схватили за запястье, стремительно меняя положение так, что теперь Гресл нависал над девушкой, прислонив её спиною к стене.

– Всё верно. Ровно четырнадцать с половиной, – отчеканил президент, наклоняясь ближе к лицу Либерти. Она швырнула статуэтку на пол и вплела пальцы в светлые пряди, притягивая Ская ближе и целуя открыто, дерзко, вжимая его грудь в собственное тело.

– Это была ценная вещь, – будничным тоном проговорил Гресл в перерывах между поцелуями.

– Отлично, – ядовито бросила девушка, голодными движениями впечатываясь в губы Ская.

Когда за окном стала вырисовываться тонкая светлая полоса, Либерти решила, что у неё начались галлюцинации. Нет, они не могли провести здесь всю ночь…

– Рассвет?

– Рассвет, – кивнул Гресл. В кабинете не было часов. Они то ли сидели, то ли стояли, облокотившись на стол. Девушка не убирала головы с плеча Ская.

Только сейчас она заметила на краю стола микрофон. Небольшой, металлический, на короткой стойке с круглым основанием. Либерти осторожно взяла его в руки. От микрофона тянулся толстый шнур в тканевой оплётке: он уходил со стола вниз, к стене, где исчезал в прямоугольном ящике с вентиляционными прорезями, стрелочным индикатором и несколькими бакелитовыми ручками.

– Дальше провод идёт на городские линии, – объяснил Гресл. – Так я могу связаться со всей страной. Если честно, никогда этим не пользовался.

Либерти поднесла микрофон ближе.

– Выключен, – заметил Скай. – А разве ты хочешь что-то сказать?

Девушка вернула микрофон на место.

– Нужно что-то начинать. Что-то большое… – протянула она.

– О чём ты?

– О переменах. Я хочу покончить с праздниками как можно скорее. Хочу начать сегодня же, сейчас же.

– Я уверен, ты быстро с этим разберёшься, – он провёл пальцами по её щеке, касаясь спутавшихся волос.

– Главное не переиграть самих себя. А то люди взбесятся настолько, что отправят тебя на казнь.

«Хватит, – шипел внутренний голос. – Довольно уже шутить над смертью!..»

Скай повернулся к ней, заставляя Либерти поднять голову.

– Каким бы ни было моё будущее, – он взглянул ей прямо в глаза. – Я хочу видеть в нём тебя. Хочу, чтобы ты была рядом со мной. И неважно, на трибуне или на эшафоте.

– На последний я пока ещё не собираюсь, – азартно улыбнулась девушка, вновь склоняя голову на плечо Гресла.

Торопливые шаги в коридоре застучали для них обоих звуками из потустороннего мира.

– Скай! Мисс Роуз!.. – шёпоту Блейка аккомпанировала барабанная дробь в дверь. – Рандеву подходит к финалу!

Гресл нехотя подошёл к выходу из комнаты:

– Ты можешь объяснить по-человечески? Что происходит?

– Джульет была здесь несколько минут назад!

Скай нахмурился и приоткрыл дверь.

– Что?

– Она искала тебя. Вы, кажется, собирались с утра в Дом Правительства…

– Разве уже пора?

В дверном проёме забегали карие глаза:

– Похоже, что так. Я, конечно, ответил, что ты очень устал и присоединишься к ней позже… Теперь она ждёт тебя там, так что лучше поторопись – никто из нас не захочет, чтобы Джульет сюда вернулась!..

Он снова исчез.

– Мы даже не слышали, как подъехала машина, – протянула Либерти. – Безумство, нельзя так забываться!..

– Зоннебургская Звезда теряет хватку? – Скай вернулся к ней и, склонившись к лицу, оставил на губах прощальный поцелуй.

– Ужасный президент Илитиона тоже не проявил бдительность. Когда увидимся снова?

– Сегодня же. Приходи каждую ночь, если можешь. Иначе… иначе я попросту…

Скай замолк. Когда, стоя в дверном проёме, они расцепили руки, он словно позволил потоку рутины затянуть себя вглубь кабинета, оставаясь там лишь с одинокими лучами солнца.

Блейк вёл девушку по саду. Утренняя свежесть с игривостью хлестала их лица.

– Послушай… – Либерти взглянула на директора Амфитеатра. – Если Скай рассказал тебе про нас, то наверняка упомянул и…

– День Померкшего Неба?

– Да.

Бигэтс печально улыбнулся:

– Я всё знаю. Довольно Скаю оберегать меня от страданий. Ведь это я принял Вас в Амфитеатре в тот день…

– Теперь жалеешь об этом?

Блейк покачал головой.

– Ничуть. Узнай я раньше, наверно, пришёл бы в отчаяние. Но теперь… я рад, что подарил Вас Скаю. Знаете, с Вашим появлением… у меня в голове будто сложилась мозаика.

– Какая мозаика? – не поняла Либерти.

– Крайне важная для меня, – уклончиво отозвался директор Амфитеатра. Они уже были у ворот.

Оказавшись на улице, Либерти была готова отправиться в сторону штаба. Но что-то заставило её задержаться у чугунной решётки. Блейк тоже не двигался с места, словно ожидая последних слов девушки.

– Мне только одно не даёт покоя, – заговорила она неожиданно для самой же себя. – Скай говорил, что его отец хотел уничтожить всех Роузов. Как же тогда спаслась я? Как попала в тот приют, откуда меня забрали Стиллы? Я теперь знаю всю свою историю. Кроме этого крошечного эпизода…

Обхватив руками решётку, Блейк наклонился ближе и прошептал голосом сказочника, повествующего легенду:

– Поверьте мне, Либерти… Иногда необязательно знать. Иногда лучше признаться себе, что свершилось немыслимое. Признаться, поблагодарить небо и жить дальше.

В карих глазах плескалась искренняя вера в чудо. Девушка не смогла сдержать улыбку.

– Может быть, ты и прав.

Распрощавшись с Блейком, она пошла вдоль ясной глади реки, наслаждаясь чувством истинной свободы. Можно было не прятаться и не озираться по сторонам. Даже если бы Либерти обернулась, то увидела бы только одно: место, где её сердце забилось по-настоящему.

Блейк оставался у ворот, глядя ей вслед. С каждым шагом Зоннебургской Звезды к нему всё сильнее подкрадывалось его собственное прошлое. Но, разобравшись со своими воспоминаниями, Бигэтс больше не хотел гнать их прочь. Пригладив кудри, он беззлобно усмехнулся и тихо пропел:

– Разумеется, Либерти. Разумеется, я прав…

Блейк хорошо помнил то время: ему было пять лет. Низкие дома в Зоннебурге казались гигантами, а на улицах конные повозки встречались намного чаще автомобилей. Тогда машины ещё были в диковинку, а самого Блейка, казалось, не сильно заботило появление нового чуда техники. Ему больше нравились лошади: красивые, сильные. С мудрыми и добрыми глазами. Он любил распутывать их длинную, тёмную гриву, зарываясь в неё пальцами и тихо смеясь. Так было и в тот день: Блейк стоял во дворе крошечного дома, в котором их семья снимала комнату. Простой экипаж, заказанный заранее, ожидал отправления – как Бигэтс узнал позже, в столицу.

Закончив расчёсывать густую гриву, он встал на цыпочки и нежно погладил самую низкую в упряжке лошадку. В экипаже лежало несколько старых чемоданов: Блейк понял, что поездка будет долгой.

Мама уже спешила к повозке. Он радостно помахал ей рукой и с предвкушением запрыгнул в экипаж. Маргарет Бигэтс отчего-то не разделяла веселья сына: в последний раз оглянувшись на покосившийся дом, она подсела к Блейку и с грустной улыбкой огладила его кудри. Тот всё ещё не замечал её тревоги и только беззаботно болтал ногами. Короткие шорты не скрывали поцарапанные колени, и ветер осторожно касался ссадин. Как считал юный Бигэтс, они того стоили: он любил репетировать наравне со взрослыми артистами, ликуя от каждой маленькой победы, пусть даже та доставалась ценой десятка падений и неудач. Бигэтс скучал по весёлым вечерам на площади, где они собирались с родительской труппой, чтобы сочинять новые номера. Уже давно не было выступлений; не было и самих артистов. Мама сказала Блейку, что они отправились в отпуск, но время шло, а рабочие будни труппы не возобновлялись. Образ жизни самих Бигэтсов с каждым днём становился всё скромнее. Но мальчика заботило не это: он правда сильно скучал по артистам, о которых всегда думал не иначе как о друзьях – назвать их подчинёнными своих родителей у него бы язык не повернулся. Теперь же они пропали. А с самого утра Блейк не видел отца, и ему не хотелось верить, что он отправился на поиски их друзей и сам исчез вслед за ними.

– Мама, а когда они вернутся?

– Кто, дорогой?

– Ну… мистер Стилл и остальные тоже… – он стал вглядываться в пустую улицу.

– Мы скоро встретимся с ними, дорогой. Обещаю, ты увидишь их в Гедонбурге.

– Столица! – глаза Блейка загорелись восторгом. – Значит, они все будут там?

– Я надеюсь, что так, – тихо прошептала Маргарет.

– И мисс Элизабет тоже?

Мама вздрогнула.

– Боюсь… что нет, дорогой. Мисс Элизабет теперь далеко. Очень далеко…

– Но она вернётся, я знаю! – твёрдо произнёс Блейк. – У нас же теперь всё будет хорошо, правда?

Маргарет придвинулась к сыну и крепко обняла его за плечи. Он снова почувствовал дрожь её рук.

– Мама, тебе холодно?

– Нет-нет… всё хорошо, дорогой, – миссис Бигэтс нашла в себе силы улыбнуться. – Ты прав, теперь всё пойдёт намного лучше…

На углу улицы показалась знакомая фигура.

– Папа! – Блейк радостно вскочил на ноги. Реджинальд Бигэтс спешил к экипажу, держа на руках маленькую девочку, которая испуганно цеплялась за его шею. Забравшись в повозку, он бегло оглянулся по сторонам и кивнул угрюмому извозчику:

– Можем ехать.

– Гедонбург? – уточнил тот.

– Сначала на север, – Реджинальд усадил девочку между собой и Блейком.

– Привет! – Бигэтс с дружелюбным видом помахал ей рукой. Девочка быстро заморгала своими большими тёмными глазами, съёжилась и ничего не ответила. Юбку её короткого белого платья трепал ветер; ситцевый бантик сбился в растрёпанных волосах.

Экипаж устремился вперёд, и мама Блейка подала слабый голос:

– Реджинальд… мы правда оставим её там?

– У нас нет выбора, – отрезал мистер Бигэтс. – Её будут искать здесь, на юге…

Мельком взглянув на извозчика, он заговорил ещё тише:

– И, кажется, уже ищут… если возьмём девочку в столицу – погубим и себя, и её.

Блейк изумлённо уставился на отца. По его тону и по тоске на лице мамы он догадался: произошло что-то очень нехорошее, о чём не следовало даже спрашивать родителей. Опустив голову, Бигэтс решил не издавать лишнего шума. Он не понимал одного. Плохие дела обычно совершали взрослые и злые люди. Со свирепыми лицами и неприятным смехом, вроде тех злодеев, которых всегда побеждали герои его любимых рассказов. Но причём тогда здесь была маленькая, дрожащая девочка? Причём здесь были его мама и папа? От кого и зачем они убегали, если никогда не делали ничего плохого?..

Прошло немало времени, прежде чем повозка остановилась около грязного двора: за ржавыми воротами виднелся мрачный серый дом. Мистер Бигэтс снова взял девочку на руки и шагнул вместе с ней на грязный тротуар.

– Реджи!.. – окликнула его Маргарет. – Подожди, ты… скажешь им её настоящее имя?

– Я не могу лгать о таком, – он покачал головой. – Мы ведь обещали Элизабет. Эта история не покинет границ Гедонбурга, даже границ президентской резиденции… здесь же её имя ни о чём не говорит. Я не хочу лишать девочку последнего, что у неё осталось.

Реджинальд отвернулся и быстро зашагал к воротам. Блейк почувствовал, как ему становилось не по себе. Если бы его оставили одного в столь жутком месте, он бы немедленно пришёл в ужас. А как же эта маленькая, боязливая девочка? И что значили слова «последнее, что осталось»?.. У маленького Бигэтса осталось ещё много всего: мама и папа, их домик, его любимые артисты – Элизабет, мистер Стилл, и другие… Ещё, иногда, у него были выступления и радостные крики зрителей. Разве может быть так, чтобы у человека – человека, который был даже меньше самого Блейка – не осталось совсем ничего?

К счастью, отец вернулся скоро. Покинуть страшное место не терпелось и мальчику, и его родителям, и, казалось, даже смелым лошадям. Тогда экипаж направился в Гедонбург – в дом, большой и холодный, который ещё долгое время казался Бигэтсу чужим. Но, как он узнал впоследствии, другого у него больше не было. Когда же Блейк наконец привык к нему, нанятая чёрная машина уже везла его в совершенно другое место. Место, где среди сверстников, издёвок и болезненных падений Бигэтс раз и навсегда выучил свой главный урок. Наверное, это люди и вкладывали в смысл слова «образование».

Он никогда не роптал на судьбу. Потому что судьба его собственной семьи стала последним указом госпожи Селин Гресл. Особняк, подготовленный для них в столице, по несчастливой случайности был готов принять Бигэтсов на следующее же утро после Дня Померкшего Неба. А фамилия Блейка, внесённая в зачислительный список Академии изящным почерком Селин, таилась там десять лет, пока не пришло время разослать будущим студентам приглашения. Поэтому Бигэтс, стиснув зубы, продолжал принимать удары судьбы – она стала для него капризной, заносчивой спутницей жизни, за каждый поцелуй которой приходилось расплачиваться десятком пощёчин. Но, в конце концов, у него по-прежнему оставалось ещё много всего…

Мама и папа, воспоминания о тёплых днях в Зоннебурге. Потом Академия: ссадины, слёзы и высокие отметки. А ещё дом – достаточно громадный, чтобы в нём потеряться, и недостаточно тёплый, чтобы согреть.

Вот всё, что осталось у Блейка.

Глава 31

Следующие дни были донельзя разношёрстными. Несмотря на это, они остались в памяти Либерти единым полотном из пламенных речей, бунтов и сжигавших дотла поцелуев. Днём она была Зоннебургской Звездой, вдохновлявшей народ на искоренение режима праздников. Ночью – Либерти, просто Либерти в объятиях президента Илитиона, позволявшей себе отринуть статус, прошлое и любые границы между ними. Скай, как и она, жил теперь в бешеном ритме: сначала склонялся над столом, расписывая законы, которые должны были стать заветом для Республики после отмены режима вечных торжеств. Потом играл для Либерти на рояле, читал ей вслух собственные записи, а затем, когда рамки сдержанности уничтожались окончательно, отбрасывал бумаги на стол, притягивал девушку ближе и целовал, долго и будоражаще, словно желая расплавить её сердце в багровый сургуч для печати.

И как бы волнительно ей ни было иногда подле Гресла, часы, проведённые с ним, оказывались самыми спокойными. В повседневной жизни сопротивления, если только её можно было назвать таковой, Либерти не хватало чувств. Буревестники жили в собственное удовольствие: погони с участием Гвардии, полные азарта появления на публике и абсолютная вседозволенность стали для них частью обыденного расписания. Но чем сильнее волны людской толпы приходили в движение, тем больше девушке претила эта игра. Она не хотела обрушивать гнев на Ская, не хотела безжалостного, пусть и фальшивого, восстания. Но ещё страшнее для Либерти была одна лишь мысль о том, что она хоть на секунду встанет в один ряд с Безымянным Робертом. «Настоящий мятеж…» – слова Гресла пульсировали в висках всё чаще. Девушка не желала, но всё же продолжала в исступлении сравнивать себя с отцом, прогоняя в голове каждое своё слово и пытаясь различить даже единственный намёк на жестокость. Нет, она не должна была повторить его судьбу… Страх становился осязаемым, и Либерти только пуще загоняла себя в предательский круг, уже не различая опасения и реальность.

Решение отправиться на юг Зоннебурга вышло спонтанным. Бунтов становилось всё больше. Времени на то, чтобы осознать это – меньше. В один из вечеров, когда Буревестники возвращались в штаб, Тео устало взглянул на Либерти и вдруг произнёс:

– Погнали к моим, а?

– К твоим… родителям?

– Ну да, – Айви пожал плечами. – Творится чёрт знает что… не знаю даже, когда увижу их снова.

– А я тебе зачем?

– Да просто… – Тео замялся.

– Погоди, ты боишься встречи с ними? – Либерти посмотрела на него с удивлением.

– Чего-чего? – Айви нахмурился. – С чего бы мне бояться?

Но тоска в карих глазах говорила за него.

– Пошли, – отозвалась девушка тихим голосом.

Конечно, Скай ждал её в этот вечер. Но если бы Либерти отказала просьбе Тео в пользу похода в резиденцию, она бы не простила себя. Юг встретил их грязными лужами на тротуарах и многолюдными площадями: Айви свернул на одну из них.

Место скорее походило на узкий двор, спрятанный между старыми, полуразрушенными домами. Игнорируя горы мусора, Буревестники прошли в самый центр. Тео выглядел бодрым, но в его походке явно ощущался груз тревоги. В последнее время даже ему, заядлому весельчаку, не хватало простого покоя.

Во дворе были расставлены длинные столы, на которых стояли одинокие тарелки со скудным наполнением. Люди располагались по всему периметру – кто-то сидел у стены дома, а кто-то развалился на треснувшей лавке. Всё это было подобием торжества, каким его знали обитатели юга.

Народ здесь праздновал скорее по инерции, чем по принуждению. Конечно, гвардейцы могли нагрянуть в любой момент, но было непохоже, чтобы кто-то из присутствующих сильно этого опасался. Более того, казалось, этих людей не заботило вообще ничто. Юг Зоннебурга стал для сопротивления самым тяжёлым на подъём. Истощённым бедностью, ослабленным грабежами банд, многим было уже не плохо – им было всё равно.

Глядя на вялые лица людей, Либерти вдруг с ужасом задумалась о том, откуда пошёл упадок юга. Сотни возможных причин обрели в голове человеческие формы, а потом неоспоримо и безжалостно ткнули пальцами в неё саму. Ричард Гресл жаждал уничтожить всё, что было дорого семье Роуз. Так что же мешало ему разорить половину беззащитного провинциального города?..

От этого девушке окончательно стало не по себе. Страшно захотелось отвернуться, сбежать и оказаться далеко отсюда, в белоснежных стенах резиденции, чтобы навсегда спрятаться в бледных руках её хозяина.

Взгляды горожан скользнули по Буревестникам с разной степенью интереса, а потом, как по команде, вернулись к определённому месту во дворе. Там было установлено нечто вроде крошечного занавеса, из-за которого то и дело высовывались уродливые, наскоро сшитые тряпичные куклы. Такой театр был единственным доступным развлечением на юге. Понаблюдав за тем, как дёргались нарисованные лица безвольных актёров, Либерти хотела отвернуться, как вдруг вздрогнула и во все глаза уставилась на занавес. Она увидела там себя.

Кукла носила белую рубашку и крошечный корсет. Волосы из выцветшей чёрной тряпки развевались на ветру. А ещё у куклы совершенно точно были глаза Либерти. Большие, карие и широко распахнутые в пронзительном выражении.

– Это… что? – сумела выдавить девушка, не в силах оторвать глаз от жуткого представления.

– Кажется, так они заявляют, что приняли твою сторону, – шепнул Тео, поёжившись. Над занавесом тем временем начался новый акт: появилась ещё одна, абсолютно плохо сделанная кукла. Из её головы торчала солома. Тёмный балахон несуразно обнимал тело. На лице зияли две ничтожные серые точки.

Либерти потеряла способность дышать. Рука вцепилась в предплечье, впиваясь ногтями в кожу. Нет, они не могли, не могли так низко и бесчеловечно издеваться над живой, существующей совсем рядом личностью, душой, которая болела за них так всецело…

В тряпичной руке той, другой Либерти сверкнула игла – шпага, не иначе. В толпе впервые произошло оживление: свист одобрения холодом пробежался по спине девушки. Кукла занесла шпагу над головой – пошатнувшись, Либерти сделала шаг назад и едва не потеряла равновесие.

– Нет… нет!

Игла пронзила тряпичную фигуру Ская. А потом ещё и ещё раз. Она вонзалась в него с остервенением под разгорячённые, бешеные крики людей, пока вся кукла не превратилась в истерзанное тряпьё. У Либерти поплыло перед глазами. Голова закружилась, лёгкие словно пытались выползти наружу. Ей было и больно, и отвратительно. Неужели когда-то она сама хотела пронзить его точно так же?..

Под восторженные возгласы зрителей куклу швырнули на землю, в глубокое пятно грязной воды. Либерти не выдержала и отвернулась. Её тряпичная копия отвесила толпе поклон и скрылась в занавесе. Загремели дикие аплодисменты.

– Зачем ты прячешь взгляд, Зоннебургская Звезда? – прохрипел откуда-то сбоку голос. Тео тут же помрачнел:

– Чтоб их… опять здесь.

– Банда?..

Окинув взглядом двор, он кивнул.

– Вон они, сидят в углу, как крысы. А вот и их главарь…

В кучке потрёпанных юношей с хищными взглядами действительно выделялся лишь один. Поднявшись на ноги, он без труда запрыгнул на стол и медленно прошествовал по нему в сторону Буревестников, пиная тарелки и превращая общий ужин в хаос.

– Смотрите-ка, оба провинциала здесь, – не спускаясь на землю, главарь с горделивым видом наклонился к Либерти. – Птички решили вспомнить корни?

– Оставь её, Максимилиан, – Тео стиснул кулаки. Главарь зашёлся хохотом:

– Айви… всё такой же круглый дурак! Если захочу тронуть, ты меня уже не остановишь.

– Ошибаешься, – Буревестник усмехнулся и обратился к прихвостням Максимилиана с невозмутимым вопросом. – Что, не забыли ещё прошлую взбучку?

Те зашипели ругательства и двинулись в их сторону. Один из самых крепких удерживал на весу перевязанную руку:

– За всё заплатишь, Истребитель мостов!

– Тише, – шикнул на них главарь. – Не портьте веселье раньше времени. У нас тут особый случай…

Ткнув себя в грудь, он заявил, глядя прямо на Либерти:

– Чёрт, и где мои манеры?! Максимилиан Солари, предводитель вот этих отбросов.

– Это и без тебя видно, – хмыкнул Тео. Глаза главаря налились кровью:

– Тебе давно марафет не делали, Айви? Прикусишь язык сам, или помочь?..

– Да всё ясно, это он перед ней рисуется! – загоготал отряд Максимилиана. Остальные люди во дворе стали плавно расползаться по домам.

– Совсем рехнулись, что ли? – буркнул Тео. – Домой пройти дайте!

Солари заморгал своими болотными глазами, как будто Айви сказал что-то поразительное. Потом присел на корточки и нарочито ласково протянул:

– Ты что же, правила забыл? Ха, да он совсем от рук отбился!.. Ну-ну, я напомню. Ответ, Теодор. С нами ты или нет? Отвечай и иди восвояси. Или подставляй голову, если опять ответишь неправильно. За подружку тоже скажи.

Либерти выхватила шпагу:

– Я и сама за себя скажу. Так подойдёт?

Члены банды оживлённо закряхтели, разминая руки. Максимилиана, казалось, тоже позабавила эта выходка:

– Мда, а слухи о тебе правдивы… С таким характером – и в Буревестники? Подчиняться бывшему столичному пижону? Открой свои прелестные глазки, Звезда! Твоё место – среди нас!

Оценив перспективу, толпа радостно заулюлюкала.

– Грабить и рушить без разбора? Очень сомневаюсь. Я борюсь против режима.

– Ну вот опять… – завздыхал Солари. – Объяснял я уже твоему хвостику Айви: не разберётесь вы ни за что! А по мне, тогда уж лучше жить на полную. Режим вечного удовольствия, чтоб его!

Стараясь перекричать хохот банды, Либерти выговорила:

– И откуда такая уверенность?

– Откуда? – Максимилиан свесил ноги со стола. – А я скажу.

Он подозвал её ближе. Девушка настороженно сделала шаг вперёд.

– Скажу, – зашептал ей Солари. – Что тот, кто пятнадцать лет назад напал на всю президентскую родню – настоящий герой.

Либерти застыла на месте.

– Что я вижу? Ты удивлена? Да пусть Гресл сколько угодно скрывает от нас правду, мы всё равно своего добьёмся! Ясно же, что тогда, в День Померкшего Неба, вся страна слетела с катушек!..

Девушке показалось, что её, подобно тряпичной кукле, проткнули сотней мелких игл.

– Поэтому они и боятся, поэтому и прячут от нас его имя. Но говорю тебе: кончина Селин Гресл, потом этот праздник… всё неспроста! Ходят же слухи – от тех, кто был в Амфитеатре в тот день. Да, вот это был размах, вот это было восстание!..

– Настоящий мятеж, – вновь прошептала Либерти, уставившись в одну точку.

– Но ведь мы умнее, чем думают Праздные. Мы и сами способны догадаться… Короче, мой вам совет: хотите что-то поменять – ищите наследника.

Её дрожь не могла остаться незамеченной.

– Какого… какого наследника?

Максимилиан склонил голову набок:

– Звезда, ты меня совсем не слушаешь? Наследника героя, кого же ещё?

– С чего… ты взял, что он вообще существует? И почему вдруг ему быть копией отца?!

Тео перехватил руку Либерти, сжимая её в успокаивающем жесте:

– Забудь, не слушай его.

– Нет, погоди! – она вырвалась и шагнула ещё ближе к Солари. – Причём здесь его ребёнок? Может – даже если он действительно есть – может быть, он совершенно другой!..

Главарь прыснул от смеха, неумело скрывая это рукавом порванной куртки.

– Ха, ну что за прелесть! Сама-то в это веришь? Вот смотри, – он кивнул на громилу с перевязанной рукой. – Кэл наш – сын бродяги. Раньше думал выкарабкаться, пойти в Гвардию. В грудь себя бил, мол, не буду, как отец! А теперь что?

Кэл гордо поднял подбородок, демонстрируя россыпь шрамов. Товарищи одобрительно похлопали его по плечам.

– С нами он теперь! И таких отъявленных ещё поискать надо. Так, кого бы ещё в пример привести? Уж не Гресла ли?

– Нет! – Либерти больше не могла скрывать свою ярость. – Он не такой, как Ричард, вовсе нет!

– Ну, а ты, конечно, хорошо его знаешь, – ухмыльнулся Максимилиан. – Настолько отличается от отца, что запугал всех так же, как он? Настолько другой, что продолжал толкать речи о твоём ненавистном режиме праздников?

Девушке хотелось вцепиться в его воротник, прокричать прямо в лицо: «Всё не так!», но она понимала, что это значило окончательно раскрыть себя. Стиснув зубы, Либерти промолчала.

– Кто же ещё? – Солари указал на Тео. – Ну, Айви у нас исключение: этот в мать пошёл!

В толпе послышались смешки, впрочем, лишённые издёвки. Максимилиан вдруг спрыгнул со стола и навис над Либерти, пытливо заглядывая в её лицо:

– И ты, Звезда. Ты – дочь своего отца, кем бы он ни был. Поэтому прошу, не трать моё время на сказки.

Внутри всё похолодело. Либерти до глубины души возненавидела Солари за это сравнение. Тот невозмутимо сбросил со лба слипшиеся светлые пряди и заявил, пытаясь придать своему голосу дружеский тон:

– Лично я пошёл бы на восстание. Но только за его наследником. Говорю за нас всех, Звезда. Люди запоминают только тиранов и освободителей. Так что, пока Буревестники не канули в небытие, задумайся.

Повисло молчание. Впрочем, Максимилиану оно быстро наскучило:

– Но что-то мы заболтались. Кажется, правильного ответа я так и не дождусь.

Засучив рукава, он сделал знак банде и оскалился.

– Звезда, подожди в стороне. Ты меня неплохо повеселила, так что я буду сегодня вежливым. Только слегка вправим кости твоему другу – и сразу отпустим, не бойся…

Толпа рассредоточилась, сжимая Буревестников в плотное кольцо. Тео с готовностью сжал в руке гранату. Либерти снова положила ладонь на ножны. Уступать не собирался никто.

Солари неприятно рассмеялся, готовясь дать банде новую команду. В этот момент дверь одного из покосившихся домов распахнулась со страшным грохотом.

– А ну вон отсюда, щенки бесхвостые!

На пороге, уперев руку в бок, стояла крепко сложенная женщина с короткими иссиня-чёрными волосами. Одёрнув сбившийся передник, она угрожающе стукнула о землю хозяйственной метлой.

– Мама… – протянул Тео.

– Особое приглашение выписать? Пошли отсюда, пока целы!

Максимилиан оценивающе оглядел всех противников, а потом сплюнул и отмахнулся.

– Сейчас как поднимет шум… В другой раз поквитаемся, Айви!

Он неспешно удалился со двора. Члены банды засеменили следом, исчезая так же неожиданно, как они и появились. Напоследок Солари успел подмигнуть ошарашенной Либерти:

– Выходит, до встречи, Звезда.

– Иди уже! – подгоняла их женщина с порога. Тео быстро перевёл дух, просиял и потащил Либерти к дому.

– Мама!.. Как всегда вовремя, чёрт возьми! Опять нарвался на этих олухов, – затараторил он, подходя к двери. – А это… вот… Либерти. Мы как бы зайти хотели, а тут вон что… Но спасибо, спасибо!

Миссис Айви сменила выражение лица, глядя на них с неподдельной радостью. Но только на одно мгновение. Потом она нахмурилась ещё более грозно, шагнула к Тео и выставила метлу прямо на него:

– Теодор Айви! Ты ещё соображаешь головой, или у тебя там последние мозги отбили? Куда ты лезешь на рожон, чтоб тебя? А потом за материну юбку прятаться?! Сначала год не появлялся на пороге, а тут нате вам – явился! Соскучился, что ли? Или выгнали тебя взашей?..

По рассказам друга Либерти ожидала увидеть тихую, измотанную горем женщину. Теперь же она с изумлением в глазах застыла на пороге, глядя, как миссис Айви наступала на сына.

– Год! Год от тебя ни слуху ни духу! Только газеты, где ты рожи корчишь! А тут… нате! – повторила она и вдруг, отбросив метлу, крепко обвила сына руками. – Лопух ты мой… не забыл ещё мать?

– Тебя забудешь, – прохрипел Тео, не в силах высвободиться из крепких объятий. – Я тоже скучал, мам.

Она отстранилась, с ласковой строгостью оглядывая его с ног до головы:

– Крепче стал… только худой какой-то. Совсем вас предводитель ваш не кормит?

Тут миссис Айви встрепенулась, как будто вспомнив что-то, и переключила всё внимание на спутницу Тео:

– Либерти! Девочка моя! – ей тоже досталась щедрая порция объятий. – Наслышаны, ой как наслышаны! И очень рады. Хоть что-то хорошее от этого недотёпы!

От миссис Айви пахло сладкой выпечкой и приправами. Либерти широко улыбнулась:

– Я тоже рада…

– Тора, – подсказала та. – Тора Айви. Надолго вы?

– Не очень, – покачал головой Тео. – Посидим немного – и в штаб.

– Ну так заходи в дом! – Тора легко шлёпнула его по затылку. – Чего стоять истуканами?

– Весь в маму, значит? – шепнула Либерти, шагнув внутрь. Тео с ухмылкой развёл руками.

Дом, в котором помещалась квартира семьи Айви, был из старого, но добротного бурого кирпича. Длинная крыша натягивалась на фасад, словно сдвинутая на лоб фуражка. В узких окнах отражались фонари. Внутри Либерти встретила крутая лестница, которая провела их на верхний этаж. Тора толкнула чуть покосившуюся дверь:

– Встречайте гостей!

Спустя мгновение на них обрушился вихрь. Что-то завертелось под ногами, радостно повизгивая и суетясь. Тео вторил этой восторженности, захохотал и кинулся вперёд, опускаясь на колени.

– Ушастый! Ты-то хоть скучал?

Через секунду его сбили с ног, утягивая в бешеную потасовку. Айви покатился по полу, устраивая хаос и прижимая к себе то, что оказалось крупным биглем.

– Ну тише, тише! Всё! – но он и сам не мог унять радость, теребя большие уши пса. – Здравствуй, друг! Здравствуй… ай, фу!

Всё успокоилось только после нескольких шумных минут, когда Тео, облизанный снизу доверху, устроился у стены, притягивая к себе неугомонного бигля и успокаивающе поглаживая короткую шерсть.

– Ты посмотри на них, – Тора радушно закинула руку на плечо Либерти. – Два сапога – пара, а?

– Фидо, и чего они там шушукаются? – хихикал Айви, не отрываясь от пса. – Ну, как ты тут без меня? Скучно, наверное?

Ответом ему была очередная атака длинного языка.

На вопли вышел и отец семейства. Тео вмиг оказался на ногах и подошёл к мистеру Айви:

– Здравствуй, пап. Ты прости, если…

Его тут же заключили в молчаливые и долгие объятия.

Реми Айви оказался полной противоположностью своей жены. Спокойный, уставший от тяжёлой работы, он мало говорил и больше наблюдал за гостями с грустной улыбкой. Когда, наигравшись с Фидо, Либерти и Тео уселись за стол подле друг друга, девушке показалось, что в глазах мистера Айви мелькнули тихие слёзы счастья.

– И слушать ничего не хочу! – командовала Тора. – Пока не поедите, обратно не пущу. На себя посмотрите, вас же скоро с крыши сдует!

Небольшая квартира со скошенными стенами делилась на спальню и кухню. В последней витал аромат самой хозяйки: даже если бы Тео тысячу раз стоял на своём, Либерти бы всё равно не удержалась и попробовала все угощения Торы.

Хвост Фидо требовательно выглядывал из-под стола. Девушка отломила кусок ржаной лепёшки и протянула его биглю.

– Тоскует без тебя, – кивнула на пса миссис Айви, обращаясь к сыну. – Ищет постоянно… Гуляли с ним недавно возле твоей старой школы: упёрся и сел, не хотел идти дальше. Ждал тебя, как раньше…

– Ну не начинай, – горько отозвался Тео, отворачиваясь к окну. Либерти захотелось разом обнять всю семью Айви. – Вы-то сами как?

– Да как обычно, – пожала плечами Тора. – Отцу жалование повысили.

– Аресов отец, – усмехнулся Буревестник.

– Значит, хорошая у них семья, – кивнула миссис Айви. – Видать, в папу ваш Арес и пошёл.

Либерти стиснула в руке жареный хлеб с чесноком и томатами. Крошки усеяли стол.

– А как соседи?

– Ничего. Живут, тебя добрым словом поминают.

– Вас не трогают?..

– Сплюнь, – отец поднял на Тео взгляд. – Слишком твою маму в городе уважают.

– Ещё бы, – гордо хмыкнула Тора. – Да и на тебя, кажется, больше по привычке бубнят. Ты же спас нас, когда ушёл из Зоннебурга. Гвардия узнала, что ты в столице – и тут никто шум не поднимал. Слава небесам, обошлись без разборок, а не как пятнадцать лет назад…

Либерти стиснула зубы. Тео помрачнел и протянул:

– Вот поэтому я и не возвращался…

– Забудь уже. Сейчас у всех другая причина на ушах стоять, – Тора склонилась над столом. – Скажите, правда вы скоро бунт поднимете?

Либерти кивнула. Миссис Айви глубоко вздохнула:

– Неужто я и впрямь конец праздников увижу?

– Вы только… – девушка машинально вцепилась пальцами в скатерть. – Когда всё начнётся, не ходите туда, прошу. Мало ли, что может случиться.

Настоящий мятеж… Либерти стало почти панически страшно, что боевая Тора окажется в центре кровавого омута.

– Обижаете, леди! – фыркнула миссис Айви. – Что мне до столицы и до бедняги Гресла? Я всегда буду здесь, мне своих провинциалов защищать надо. А то шатаются по улицам, как безвольные… куда ж они без меня?

– Эти безвольные только что спектакль с расправой разыгрывали, – буркнул Тео.

– А это ты мне скажи, Теодор – какую лапшу вы им на уши вешаете? Это предводитель ваш грань знает, а они?.. Науськаете их, а потом не только президента, но и вас проглотит! Видели же только что банду Солари – им нечего терять!..

И Либерти поняла. Поняла, что держала в руках разумы людей так же легко, как теперь сжимала ложку.

– Всё хорошо будет, – отмахнулся Тео. – Пока наша Либерти у руля, будьте спокойны!

Однако теперь спокойствия лишилась сама Зоннебургская Звезда.

Беседа перетекла в более отвлечённое русло. Тора жаловалась на Фидо, то и дело подкладывая в тарелки Буревестников картофельные клёцки, потом инициативу перехватывал Тео, повествуя байки о жизни сопротивления.

– Не было такого! – оживлённый разговор помог Либерти отвлечься от глодавших сердце тревог. – Тео, ты врёшь и не краснеешь. Какие десять гвардейцев, они бы там даже не поместились!

– Говорю: было десять, и точка! – хихикнул друг. – Двоих я сразу из игры вывел, потом ка-ак выхвачу конфетку…

Он продемонстрировал семье гранату.

– А ну спрячь эту гадость! – вспылила Тора. – Никаких «конфеток» в моём доме! Раньше хоть полезные вещи мастерил, а это что?

– Это – гарантия моей жизни, – парировал Айви, спрятав снаряд.

– Хватит уже геройствовать, – Либерти похлопала его по ладони. – Все всё поняли, сказочник!

Заметив это прикосновение, Тора уставилась на них с умилённым выражением лица. Тео тут же встрепенулся:

– Э, ты не подумай… мы не это, не того…

– Да уж поняла я про тебя всё, Теодор! Не утруждайся, – рассмеялась миссис Айви. – Нужен ты больно, оболтус. За Либерти и так строй женихов дежурит.

– Да нет, не то чтобы… – замялась девушка.

«То же мне, невеста президента Гресла», – усмехнулась она про себя и сразу смутилась этой мысли. Если отбросить все страхи, всех Максимилианов Солари, все жуткие провинциальные постановки… существовал же вариант, при котором они оба останутся целы? А если так, какое будущее ждало их обоих? Какое… общее будущее?

«Я хочу видеть в нём тебя», – прошептал в голове голос Ская. Но не мог же он всерьёз…

Эти размышления продолжали преследовать её, когда она прощалась с Реми и Торой. Не исчезли, даже пока она почёсывала за ухом довольного Фидо.

– Вернусь, – шепнул псу Тео. – Скоро вернусь, ушастый. И навсегда.

Воссоединение с родителями пробудило в нём особую, хорошо скрываемую тоску. Но как только Буревестники остались вдвоём на пороге кирпичного дома, все чувства Айви разом хлынули наружу.

– Не могу, – прошипел он, зажмурившись и прислонившись к стене. – Не могу больше, Либерти… Мама сказала: «Раньше мастерил полезное». Правда. А теперь что?.. Не мастерю, только разрушаю!..

– Это не так, – поспешно возразила девушка, не зная, как успокоить друга. Он взглянул на неё глазами, полными боли.

– Так, Либерти. Всё так. Хватит уже врать самим себе. Конечно, чёрт возьми! Когда играешь в спасателей, приходится связывать по рукам и ногам собственную жизнь. Но только кто спасёт нас? Потом, когда всё это закончится?

– Ты боишься, – тихо выговорила девушка. – Но это в порядке вещей, я тоже…

– Я не боюсь, Либерти. Я теряю себя. По чуть-чуть, каждый день, ровно как и ты. Шутки кончились в тот момент, когда люди стали протыкать наши чучела иглами. Когда я сжёг полруки этому Кэлу, прихвостню Солари…

Тео выудил из кармана гранату и взглянул на неё почти с ненавистью.

– Когда я встретил Ареса, тогда, после подрыва моста, он обещал мне. Обещал, что я смогу оставить всё это в прошлом. Конечно, я сейчас не его виню. Он думает о целой стране… Но как же мы с тобой, Либерти? От режима не останется ничего, но и от нас тоже!

– Это наша плата, Тео. Плата за то, что…

– Да понимаю я всё! – с горечью отозвался он. – Но что с того? Знаю, знаю я, что дурак, что надо было думать раньше… Правда – круглый идиот! И всё равно: неужели поздно? Неужели уже не остановить?

– Остановить что – жизнь? Всё будет так, как должно. Мы же мечтали подарить людям свободу.

– Илитион, может, и будет жить свободно. Вот только мы – нет. Скольким я уже отравил жизнь? Скольких, может быть, погублю, пока всё это будет продолжаться? А вначале, казалось, всё было так просто… В какой момент всё слетело в этот чёртов ад?..

«Я знаю, когда. С моим приходом. Ведь это всё я… Желала Скаю смерти, натравливала на него толпу, Буревестников – а теперь ожоги и иголки… Не хотела быть, как Безымянный. И всё-таки, подсознательно…»

– Либерти.

– Да?

Он взглянул ей прямо в глаза.

– Ты только не бросай меня, пожалуйста. Ладно? Если кто и может покончить с этим без крови… Я теперь верю в тебя одну.

Вот только Либерти уже себе не верила. С помутневшим сознанием, в полной темноте, она продолжала верить лишь Скаю. В то, что его желание восстания должно было полностью оправдаться. В то, что его замыслы не могли иметь ложного эффекта.

«Он не такой. Он не обманет, пусть даже весь остальной мир убеждает меня в обратном».

Буревестники направились в штаб, больше не говоря ни слова. Словно ища поддержки, девушка вцепилась в руку Тео. Вскоре они вышли к узкому, безымянному притоку Невера: мутная вода исказила их отражение. Айви наклонился к реке и сбросил в неё гранату. Тёмный корпус тут же погрузился на дно.

Было раннее утро, накрапывал мелкий дождь. Друзьям пришлось ускорить шаг. Перед глазами Либерти стояло её собственное, искривлённое и дрожащее отражение в тот момент, когда по воде пошли круги.

– Хорошо бледный выдумал, конечно, – протянул Тео. – Подконтрольная ему революция… Что дальше, милосердная казнь?

И тогда Либерти всё решила. Взглянув в пасмурное небо, повторявшее цвет одной пронзительной пары глаз, она чётко проговорила про себя: «Предашь меня – казню. Сначала тебя и себя. Потом всю Республику».

И эта казнь не будет милосердной.

Глава 32

Увидев на крыше резиденции тёмный силуэт, Либерти замерла на месте. Потом кинулась вперёд, минуя ворота и оказываясь под белым фасадом:

– Совсем рехнулся? Ты что там делаешь?!

Скай жестом пригласил её подняться. Когда девушка оказалась подле него, Гресл склонился к ней и прошептал:

– Покажешь мне, как ты обычно гуляешь по городу?

– Что? – Либерти моргнула. – Погоди, то есть, ты хочешь…

– По крышам, – подтвердил он.

Его взгляд пробежался по изгибам столичных имений, огням Амфитеатра Желаний и чёрному полотну реки.

– Давно пора было увидеть свою страну с такого ракурса.

– Так она всегда красива, – кивнула Либерти, оглядывая ночную панораму.

– Да, – протянул Скай. – Она красива всегда.

Девушка обернулась. Он смотрел не на город. На неё. И все мысли, все подозрения прошлых дней стёрлись из памяти сразу же, как его губы захватили её в плен.

– Если увидят?.. – выдохнула она, удерживая Ская непозволительно близко. В серых глазах сверкнул огонь – огонь, который сводил Либерти с ума.

– Так пускай захлебнутся от возмущения.

Он крепко обнял её, целуя жарко, въедаясь под кожу смертельным и приторным ядом. Пытаясь слиться с ним, девушка обвила руками шею, прижимаясь губами к его лицу так часто, словно она задыхалась и ловила воздух. Прикосновения Ская – Либерти уже не отдавала отчёта в том, где и как их ощущала. Если бы они сейчас были не здесь, если бы не на глазах у великой Республики Праздников…

Гресл пересилил себя и отстранился, обжигая тёплым дыханием её щёку:

– Боюсь, так мы далеко не прогуляемся.

– Похоже на то, – Либерти совсем не расстроило это заявление. Она вновь с готовностью потянулась к манящим губам, окончательно забывая про весь остальной мир. Скай поцеловал её кратко, как будто продолжая сдерживать себя:

– Сегодня ещё нужно многое успеть. Идём?

Позволив себе глубокий вздох и надеясь, что он не вышел слишком разочарованным, девушка подала ему руку.

– Обещай не свалиться.

– Буду стараться.

Они медленно двинулись к тому краю крыши, откуда легче всего можно было достичь соседнего здания. Сильнее стиснув ладонь Гресла, Либерти потянула его за собой:

– Теперь смотри вперёд. И просто шагай.

Пропасть между фасадами мелькнула под ногами, тут же сменяясь другой черепицей. Твёрдо удержавшись на ногах, Скай притянул девушку ближе.

– Я быстро учусь?

– Настолько, что это раздражает.

Они прогуливались по широким крышам Гедонбурга, пересекая препятствия ночного города бок о бок, не расцепляя рук. Иногда Либерти вознаграждала манёвры Гресла поцелуями ­– даже не понимая, кому из них двоих придавала большей мотивации. Столица горела кострами на фасадах: тёплый свет на балконах и эркерах огибал величественные постройки, заставляя глаза бесповоротно приковываться к естественной красоте. Огонь горел и внутри. Может, оттого девушке и было совсем не холодно этой безветренной летней ночью.

Она осторожно наблюдала за Скаем. Сначала – действительно опасаясь, что он может оступиться. Потом, слегка успокоившись, Либерти стала делать это уже по инерции. Просто ей нравилось, как темнело небо на фоне его светлых кудрей. Взгляд, направленный то вперёд, то на неё, отзывался приятным чувством в груди. Ей было хорошо. Смотреть на него – хорошо, говорить с ним – тоже, молчать – не менее интересно. Какие мысли бродили в его голове, пока он бродил с ней по крышам? Думал ли он о Республике, власти – или, может быть, о будущем? Об их будущем?

Девушка не понимала, как могла хоть на секунду засомневаться в нём. Скай казался кристально понятным, честным насквозь и почти сказочно искренним. Он никогда бы не навредил ни ей, ни Илитиону. И пусть Либерти знала: завтра, в очередном мятеже, она снова начнёт уничтожать себя изнутри. Эти часы внутреннего кошмара не могли отравить моменты, проведённые подле Ская.

А потом всё закончится. Этот покой, эта тихая радость ­– они станут её единственными спутниками. Ещё чуть-чуть сил, совсем немного безжалостной борьбы…

И ещё один поцелуй, чтобы всё это пережить.

Когда они вновь сумели оторваться друг от друга, на губах Гресла заиграла улыбка.

– Утром, когда ты прервала моё обращение к Праздным… мне понравилась твоя новая речь.

– Скажи спасибо Аресу, – усмехнулась она.

– И всё же я хочу оставить этот комплимент именно тебе, – комплиментом оказался новый, укравший кислород поцелуй. – Как там было? «Состояние бесноватого гедонизма, в котором вы живёте…» Кажется, когда ты крикнула им эту фразу, они действительно испугались.

– Может, просто не знают таких слов? – Либерти усмехнулась. – Говорю же ему сочинять попроще…

– Кажется, у Ареса особый талант к подобным вещам. Знаешь, когда режим падёт, я был бы не против видеть его в кругу своих приближённых.

Девушка взглянула на него с изумлением.

– Отчего бы нет?.. Он умён, красноречив, заслужил любовь публики. В высших кругах свежа память о талантливом Столичном Пересмешнике. В народе – о храбром предводителе Буревестников. Он сможет объединить их. Сможет помочь мне.

– Интересная выйдет картина, – улыбнулась Либерти. – А самое поразительное то, что Арес, конечно, согласится. Преданный…

– Это у него в крови. И, пожалуй, такое качество в нём ценнее всех владений шпагой и ораторских навыков вместе взятых.

«А я? Где в твоей иерархии окажусь я? Где же в новом Илитионе место Либерти Роуз?..»

Она пока не думала об этом. Пока решила одно: оставаться рядом с Греслом во что бы то ни стало.

Они оказались в отдалённом районе Гедонбурга. Под ногами петляла и приглашающе сияла под луной река. Либерти заметила небольшую пристань: лодки и небольшие парусники дежурили у берега в полном одиночестве, дожидаясь хозяев.

– Спустимся? – вдруг предложил Скай. Девушка удивилась, хотела съязвить насчёт его выносливости, но в итоге кивнула, промолчав. Их последний поцелуй – долгий, жгучий, до лёгкой боли в губах – всё ещё живо стоял перед её глазами.

Оказаться на земле было легко. Труднее было игнорировать на своей талии руку Гресла, которая сопровождала девушку весь путь вниз. Зная его, это был лишь целомудренный жест заботы – но у колотившегося в исступлении сердца Либерти имелось своё мнение на этот счёт.

Скай первый спрыгнул на мостовую и подал ей ладонь. Вместе они прошли через улицу прямо к пристани.

Под фонарём дремал седой лодочник. Гресл тихо постучал по решётке берегового ограждения:

– Вставай же. У нас заказано.

Гондольер встрепенулся, мигом оправился и засуетился:

– Как же, как же… помню! Прошу, проходите.

– Сегодня ты не перестаёшь меня удивлять, – шепнула Либерти, усаживаясь в длинную лодку. – А если проговорится?

– Президент Гресл по ночам катает революционерку Роуз в его гондоле?..

– Что, слишком абсурдно?

– Совсем наоборот для здешнего народа. Поверь, они сочиняют такое каждый день.

Либерти усмехнулась. Всё же Скай никогда не был глух к голосу подвластной ему страны.

Лодка качнулась пару раз и оторвалась от деревянной пристани. Старик устроился за их спинами, вставая в привычную позу позади, на корме, и вооружился веслом. Гондола медленно устремилась вперёд, проплывая вдоль живописных даже в темноте улиц.

– Зачем всё это? – озадаченно спросила Либерти. Гресл пожал плечами:

– Думаю, ты никогда не видела эти места такими.

Он был прав. Могла ли Либерти мечтать о речной прогулке по Неверу, могла ли представить, что будет любоваться тихими, суровыми красотами столицы? Могла ли подумать, что сделает это с тем, кого совсем недавно не подпускала и близко к собственной душе?..

Чёрная рябь усеивала воду со всех сторон. Лодка продолжала свой путь, как единственный ночной светлячок в сумерках реки. Редкие волны ударялись о массивные габионы на берегах, отдаваясь в ушах мелодичным гулом стихии. Город был виден как на ладони. Город был ещё прекраснее, чем с высоты крыши.

С обеих сторон к ним наклонялись высокие дворцы: их золото вспыхивало в полутьме гордым блеском. Где-то вдалеке гремела музыка; изредка небо окрашивалось разноцветными звёздами фейерверков. Вскоре всё чаще стали встречаться мосты. Некоторые из них заканчивали свой ночной путь, плавно расползаясь по двум берегам. Другие же давно застыли с разведёнными крыльями, открывая любым судам дорогу по течению Невера. Нерушимые, огромные – вблизи они поразили Либерти ещё сильнее. Поддавшись порыву, она встала на ноги, заворожённо глядя на очередного железно-каменного гиганта, к которому они приближались. Скай тут же последовал её примеру, легко поддерживая девушку за плечи и сжимая её ладонь. Гондола проплывала в аккурат под мостом. Либерти изумлённо, совершенно по-детски широко распахнула глаза, вдыхая влажный воздух, чтобы потом задержать дыхание и ощутить телом каждое мгновение. Скай не отпускал её ни на секунду.

«А ведь это он, всё он! Всё это – благодаря ему одному!..» – мысль билась, выворачивалась наизнанку в её разгорячённой голове. Она смотрела вперёд – и всё равно видела перед глазами только его, лишь его лицо, глаза, руки. Слушала шум воды, но в воспоминаниях отпечатывалось одно: его дыхание.

«Я и Скай Гресл…»

Любите друг друга.

Любила ли?.. Либерти не знала наверняка. Но отчётливо осознавала, что своим измученным, искровавленным сердцем она действительно теперь любила многое.

Она любила Илитион, потому что им правил он.

Она любила жизнь, потому что был жив он.

Она любила…

Лодка вздрогнула. Либерти тоже. Ей показалось, что она очнулась от глубокого сна. Они причалили к пристани неподалёку от Амфитеатра Желаний, который уже успел погрузиться в свою недолгую дрёму. На город опустилось время всеобщего предрассветного затишья.

Скай помог ей выбраться из гондолы. Девушка по-прежнему пребывала в зачарованном, сладостном состоянии тумана. Она видела, как Гресл щедро расплатился с седым лодочником:

– Купи судно побольше. И не трать время на развозы Праздных, когда после торжеств они не в состоянии даже усесться в лодку. В городе есть люди, которым твоё мастерство нужнее.

Старик закивал, рассыпался в благодарностях и вскоре остался позади вместе с гондолой, пристанью и лучшими часами в жизни Либерти. На следующий день он уже хвастался перед товарищами новым парусником, не забывая приговаривать:

– Давно пора было бросать эти торжества!

– Так Праздные покровительство дают! – спорили с ним. Лодочник тихо усмехнулся в бороду:

– А влюблённые платят щедрее…

Либерти и Скай стояли на пустынной мостовой у берега. Объятия, казалось, были дольше, чем вся их прогулка. Оставляя на его губах последний – лишь на несколько часов ­– поцелуй, девушка призналась:

– Я бы не хотела, чтобы сегодня был рассвет.

– Вечная ночь?

– Наша ночь, – она легко пригладила пряди Гресла. Он перехватил её запястье, нежно прикасаясь губами к пальцам.

– Обещаю, – шёпот защекотал ладонь Либерти. – Скоро все ночи в Илитионе будут принадлежать нам.

Скай отпустил её руку лишь тогда, когда девушка бесповоротно в это поверила. Проводил глазами тонкий силуэт, а с его полным исчезновением вдали направился к резиденции. Прошёл за ворота, миновал сад. Там было сыро и одиноко – почти привычно.

Как бы того ни хотелось Либерти, ночь не удержалась на своём посту. В Илитионе медленно наступало прохладное утро. Ветви низких елей покачивались в такт шагов Гресла. Наконец, он оказался в резиденции. Устало выдохнул и поднялся по лестнице. В окна проникало тусклое свечение. Его путь вверх отдавался глухим стуком о мрамор.

Пройдя по коридору, президент замер. Дверь в кабинет была приоткрыта. Скай взглянул на неё с лёгким, почти незаметным удивлением и ступил внутрь. Синева на улице осветила комнату, позволяя разглядеть фигуру, сидевшую за его письменным столом. Лицо незваного гостя с пристальным выражением повернулось к Греслу сразу же, как он вошёл.

Скай остался невозмутимым.

– Здравствуй, Джульет.

Он проследовал к столу, встречаясь с голубыми глазами, глядевшими на него в упор.

– Даже не спросишь, как я вошла?

– В этом нет необходимости.

– Если уж делаешь вид, что заботишься о конспирации, следовало оставить Блейка здесь на всю ночь.

– Он не мой солдат, чтобы дежурить в резиденции каждый день.

– Может, будь он здесь, не пропустил бы меня внутрь.

– Очень сомневаюсь, что Блейк бы захотел противостоять тебе.

– Честно? – Джульет слегка вскинула голову. – Я тоже.

На несколько минут в кабинете повисло молчание. Затем Эветт заговорила вновь:

– Так и будем пилить друг друга взглядами? Ничего обсудить не хочешь?

– Например?

– Например, – глаза капитана Гвардии сверкнули. – Либерти Роуз.

Гресл понимающе усмехнулся и опустился в кресло напротив Джульет. Её встретило привычное, холодное выражение его бесчувственного лица.

– Давно пора.

Глава 33

В комнате было зеркало. Широкое, овальное, с резной рамой. Сначала Либерти увидела на ней запутанные орнаменты. Потом – огромные вензельные буквы. Пытаясь игнорировать бесконечные «С» и «Г», она подошла ближе.

Собственное отражение показалось чужим. Оно было незнакомым и прекрасным. В волосах сверкало золото. Белое свечение, походившее на жемчуг, горело над головой множеством крохотных лун. Казалось, Либерти короновали ночным, звёздным небом, которое озаряло комнату неземным светом.

И тогда отражение начало меняться. Тёмные, угрюмые глаза мелькнули прямо за её плечом. Застыв на месте, она не дышала и продолжала наблюдать за движениями чёрных зрачков. Секунда – и они исчезли за её спиной. Либерти поёжилась и, пересилив себя, вновь пристально взглянула в зеркало. Внезапно в нём отразилась вспышка пламени.

Лицо девушки исчезло в огне. Руки дрогнули, выпуская неизвестно откуда взявшуюся шпагу.

Вскрикнув, она кинулась к зеркалу, желая разбить, уничтожить проклятую прозрачную гладь. Неизвестная сила отдёрнула её назад, утягивая куда-то вглубь, цепляясь за кожу, царапая. Либерти дёргалась, отбивалась и – проснулась.

Солнце уже начертило на стене тонкую бледную линию. Она вернулась в штаб всего пару часов назад. И опять, в очередной раз, её настиг ставший привычным кошмар. В последнее время становилось только труднее. Размышления о Безымянном Роберте, его наследнице – о себе самой – вгрызались в сердце изнутри. Либерти чувствовала, как нечто огромное и мерзкое, что было намного сильнее её, притягивало ближе с каждым днём, сковывая по рукам и ногам, играя с разумом и посылая в голову грязные, отвратительные мысли, от которых хотелось болезненно впиться ногтями в собственное тело.

Девушка приложила руку к разгорячённому лбу и медленно сползла с кровати. Рей в комнате уже не было. А значит, Буревестники ждали только Либерти. Пора было вновь впрягать себя в гремящую, тяжёлую повозку перемен, которая должна была стремглав пронестись по улицам Илитиона, сметая всё на своём пути.

Одна из главных площадей юга Зоннебурга ещё сохраняла прежний, надлежащий вид места проведения праздников. Люди столпились у подмостков – не в ожидании торжества. В ожидании её. И простой, деревянной сцены хватило Либерти для того, чтобы дать толпе это зрелище.

Говорить не хотелось. В висках гулко стучала кровь. Буревестники освободили для неё достаточное пространство, оттесняясь назад. Тогда Либерти решила: этот вечер будет последним. Она должна была поднять их на борьбу, здесь и сейчас. Стоя на сцене, ловя на себе десятки глаз, девушка отыскала единственный способ сделать это.

Она должна была исполнить свой финальный танец.

Толпа быстро поймала её настрой. Крики утихли. Хлопки стали упорядоченными, словно люди пытались уловить неслышимый ритм. К нему присоединился топот; к топоту – редкие удары о трубы, оконные рамы и камни площади. Палки, топоры – гремело всё. В этой живой, невидимой симфонии провинциальных улиц дышал сам Илитион.

Либерти задышала с ним в унисон. И начала.

Сердце билось в такт стремительному мотиву. Ноги стали отбивать тот же ритм, то ли стуча, то ли маршируя по деревянному постаменту. Тут ей отчего-то вспомнилась колыбельная, с которой так давно выступал на Центральной площади Эмил. Удерживая в голове нежную мелодию, Либерти доверилась ей одной. Она понесла девушку вперёд, неудержимо увлекая в поток отточенных движений. Зоннебургская Звезда летала над головами толпы. Теперь Либерти больше не чувствовала себя ведомой под зрительскими взглядами. Это они велись на неё, следовали по пятам за каждым её действием – и уже были почти готовы поднять руки в жесте собственного протеста.

Она не отдавала себе отчёта в том, что и как танцует. Но девушке интуитивно казалось: все её движения были правильными. Алый плащ порхал за спиной. Либерти и сама напоминала птицу: то стремительную, то раненую. Она взмахивала руками, взывая к толпе, ко всему Илитиону, к небу. Элементы танца длинными, острыми стрелами направлялись туда, куда хотела она сама. Это было тягуче и резко, нежно и безжалостно. Это была жизнь в её крайнем, неудержимом проявлении.

Где-то вдалеке замаячила гвардейская форма. Берега людского моря встрепенулись и ощетинились, не подпуская их и близко к Зоннебургской Звезде. Ничто уже не могло остановить этот танец. Казалось, даже если бы Либерти пала замертво прямо на сцене, нечто незримое и лёгкое продолжило бы носиться над головами зачарованной толпы. Девушка старалась не вглядываться в своих зрителей и не замедлилась даже тогда, когда по левую сторону площади мелькнула ухмылка Максимилиана Солари.

Она сорвала с плеч плащ. Размахивая им за спиной, словно трепещущими крыльями, бросилась к краю сцены. Руки зрителей молниеносно взметнулись вверх, то ли в жесте поддержки, то ли действительно желая подхватить её при падении. Очередной порыв ветра вырвал у Либерти алую ткань. Она успела уцепиться за его край, замирая с развевавшимся над головой плащом – глядя вперёд, вдыхая сладкий вечерний воздух. И вслед за этим движением стихла стихийная музыка.

От перенапряжения казалось, что лёгких в её груди просто не существовало. В горло словно просочился разъедавший его яд. Однако теперь, только теперь Либерти упорно ощущала себя абсолютно живой.

Следующий шаг был за ними.

– На рассвете!

– Завтра, уже на рассвете… – слышалось в толпе.

Илитион принял первое самостоятельное решение.

Вскоре Буревестники стояли на крыше штаба: на закате казалось, что вся страна горела в пожаре. Они с надеждой смотрели в сторону провинции – однако взгляд Ареса то и дело обращался к Гедонбургу.

– Ну не сверли ты его глазами, дыру прожжёшь, – хмыкнул Тео, а потом спросил совершенно серьёзным тоном. – Чего… тоже к своим потянуло?

– Меня всегда тянет к семье, – пожал плечами предводитель. – Но сейчас… я не могу не встретиться с ними до того, что произойдёт завтра. Иначе перестану уважать себя как сына.

– Иди, Арес. За пару часов ничего не случится, – Либерти положила руку на его плечо в ободряющем жесте.

– Знаю. Но я не уверен… что они захотят меня принять. Когда я уходил в провинцию, мы распрощались на плохой ноте.

– Так перепиши этот оркестр, чёрт возьми! – Тео уже практически толкал Ареса в направлении столичных крыш. – Иди давай, потом поздно думать будет!

Либерти улыбнулась, вспомнив замешательство самого Айви перед встречей с семьёй. И тут Рей без единого слова сделала шаг следом за предводителем. Он обернулся:

– Ты со мной?..

– Естественно, – отозвалась та будничным тоном. – Вдруг свалишься от переизбытка эмоций где-нибудь по дороге?

– Ты уж дотащи его обратно, если что, – тут же подключился Тео.

– Да успокойтесь! – Либерти стало жаль Ареса. – Ему и без ваших острот весело…

– Ничего, – мягко усмехнулся предводитель. – Лучше и правда постарайтесь не бедокурить хотя бы до нашего возвращения.

– Ага, каша на плите, а спать – после ужина! – запел Тео слащавым тоном. – А иначе что, поставите в угол?

– Тебя – выпорю. Я, лично, – сощурила глаза Рей. – Спокойной ночи, дети. Сидите тихо и не гуляйте после отбоя.

Последняя фраза была явно обращена к Либерти. Та потупила взгляд. Не увидеть Ская до рокового рассвета… Слишком большая роскошь.

– Мам, пап, а вы сегодня исчезнете наконец, или нет? – протянул Айви. «Строгие родители» смерили его взглядами и отчалили в столицу.

А Либерти так и не решила до конца, ослушается ли она их наказа этой ночью.

Фамильный дом семьи Марчелло располагался чуть поодаль от сердца Гедонбурга. Он, как и его хозяева, предпочитал оставаться на расстоянии от хаоса торжеств, впуская их лишь по формальной необходимости. Эти черты сдержанности отражались и в самом доме: трёхэтажный дворец-особняк был выдержан в традиционном городском стиле. Он чётко делился на ярусы – нижний был отделан грубым камнем. Вверху же здание приобретало привычное для столицы изящество, украшаясь полукруглыми окнами и наличниками. Однако Рей, впервые наблюдавшая дом Марчелло, не могла не заметить: его красота имела границы. На фасаде не виднелись кричащие линии золота, а строгие колонны выстроились в ряд скорее для поддержания устойчивости, не статуса. Казалось, здесь всё было на своих местах и подчинялось определённым законам.

Они спустились с крыши здания напротив и пересекли широкий проспект. Поднялись на крыльцо и как по команде замерли. Арес, преодолев смятение, оглушил дверь уверенным стуком.

Она открылась почти мгновенно. Показавшееся в проёме лицо швейцара, не успевшего даже взглянуть на гостей, выражало вежливое равнодушие.

– Господин Марчелло сегодня не принимает… – он хотел было захлопнуть дверь, но его глаза успели ухватиться за знакомую фигуру. – Господин Марчелло?!

Отпрянув в радостном изумлении, швейцар позволил молодому хозяину и его спутнице пройти внутрь. Было видно: если бы не нормы вежливости, он давно бы кинулся к Аресу с объятиями.

– Как?.. Мы совсем не ждали. Но как же, как же я рад! – тараторил слуга, кивая в ненаигранном почтении. – Неужели Вы наконец к нам вернулись, господин?

– Я тоже несказанно рад быть дома, Луи, – предводитель тепло пожал его руку. – К сожалению или к счастью, мне скоро вновь придётся его покинуть. А пока позаботься о Рей, пожалуйста.

Швейцар принял у девушки плащ и засуетился:

– Проходите поскорее! Господин и госпожа как раз отдыхают в гостиной.

– Отец всё так же пропадает на фабриках?

Луи кивнул:

– Вернулся с полчаса назад. Но, кажется, сегодня он не в лучшем расположении духа…

– Другого времени у меня всё равно нет, – отрезал Арес. – Нет нужды провожать нас, Луи, спасибо. Родной дом я по-прежнему не забыл…

Предводитель повёл Рей вглубь широких залов: убранство комнат было столь же аскетично, как и фасад здания. Мебель, хоть и сделанная из добротных материалов, стояла ровно там, где была необходима и исключала любую напыщенность или хвастовство. Девушка подмечала про себя каждый элемент, составляя картину прошлой жизни Ареса. В ней было спокойно и понятно – и почти не было места свободе.

Они прошли через музыкальный зал. Игнорируя скрипку и несколько изящных флейт на полках, предводитель бросил быстрый, болезненный взгляд на чёрный рояль. А потом вдруг просиял и бросился вперёд, заметив у окна силуэт в белоснежном переднике.

– Мадлен! – здесь сам хозяин забыл о приличиях, крепко обнимая девушку и практически кружа её в танце. – Я и не надеялся встретить тебя здесь!

Та заморгала своими ясными глазами, выражавшими шок.

– Молодой господин? Вы?..

– Брось, оставь это! Ты всегда называла меня по имени. Ты одна и помнила моё имя, когда для остальных я стал Пересмешником!..

Пылкая речь предводителя словно напомнила Мадлен о чём-то сокровенном. Она ласково, чуть смущённо улыбнулась, оставляя на подоконнике маленькую метёлку для пыли.

– Простите… что встречаю Вас в таком виде, Арес, – девушка неловко поправила подол закрытого серого платья. – Сколько раз я представляла Ваше возвращение, но не думала, что всё будет так…

Она взглянула на Рей, стушевалась и смолкла. Предводитель подвёл напарницу к Мадлен.

– Думаю, ты и так знаешь о Рей многое. Но я представляю её тебе, как своего дорогого и близкого друга.

Девушка с волосами цвета свежего льна склонилась в почтительном реверансе:

– Я очень рада знакомству, госпожа.

Рей поморщилась.

– Ещё чего? Мы с тобой – ровня, не надо этой жеманности.

Она поспешно пожала руку удивлённой донельзя служанке.

– Мадлен – мой крошечный якорь спасения, – объяснил Арес. – Когда я не видел дневного света из-за постоянных занятий, она всегда была рядом. Стала мне единственным другом детства – считай, что выросли мы вместе. И осталась для меня лучше всех тех, кого мне навязывали на бесконечных балах.

От таких откровений Мадлен стушевалась ещё сильнее.

– Я думал, ты уже давно покинула наш дом, – предводитель взглянул в её лицо с обеспокоенной заботой. – Думал, отец отослал тебя, когда ушёл я…

Девушка мило усмехнулась:

– Это правда, что раньше меня держали больше для того, чтобы у Вас была компания. Но никто и не подумал прогонять меня после, что Вы! А я – куда же я отсюда уйду? Господин Патрис и госпожа Альбиона дают мне всё: защиту, хорошее жалование. К тому же…

– Что?

– Я хотела дождаться Вас, Арес.

В её голосе было столько наивной надежды, что Рей стало искренне жаль девушку. Предводитель смотрел на неё, внимая каждому слову.

– Мы видели старину Луи. Как он, всё такой же?

– Конечно. Только ворчит чаще, хотя Вас это, разумеется, не коснётся.

– Раньше и мне доставалось, – прыснул Арес. – Стоило только обыграть его в петанк. А как живёт его семья?

– Не слышала, чтобы он жаловался, – Мадлен не сводила с него глаз. – Арес, все мы живём хорошо… расскажите лучше о себе.

Предводитель задумчиво наклонил голову.

– Мне, в сущности, и рассказывать нечего.

– Не сомневаюсь, – прогремел вдалеке суровый голос. Все трое обернулись.

В дверях музыкального зала стоял сам Патрис Марчелло. Скрестив руки за спиной, он окидывал пронизывающим взглядом собравшихся. По ровной осанке, изумрудным глазам и благородному выражению в нём слишком легко угадывался отец Ареса. Из-за плеча мужчины выглядывало миловидное лицо Альбионы Марчелло. Тёмные волосы не могли скрыть слёзы, проступившие в её глазах при виде сына. Она была готова броситься к нему – однако Патрис остановил её одной фразой.

– Нет, дорогая.

Помолчав, он добавил:

– Пусть не думает, что все кинутся ему в ноги, как только он переступил порог.

С этими словами глава семейства кратко взглянул на Мадлен. Та виновато уставилась в окно.

– Я тоже рад видеть тебя, отец, – выдохнул Арес. Потом, уже без единого признака сарказма, он почтительно поклонился родителям.

– Оставь паясничество для своих новых друзей, – теперь пронзительного взгляда удостоилась и Рей. – Зачем пожаловал?

– Домой, – просто отозвался предводитель.

– «Домой», значит. Год назад ты говорил совершенно другое.

– Теперь мне есть, с чем вернуться.

– Неужели? Ты заимел повод для гордости?.. Однако, мне даже интересно послушать.

Он развернулся и без единого слова проследовал к дверям, ведущим в гостиную. Это дало госпоже Марчелло шанс наконец приблизиться к сыну, хватая его за руки и притягивая их к себе:

– Арес!.. Мой мальчик, скажи, это правда ты?

Она беспрестанно оглядывала его чуть огрубевшие от оружия ладони, что-то шептала и никак не желала отпускать, словно опасаясь, что предводитель Буревестников исчезнет так же неожиданно, как он и появился в доме.

– Я, матушка. Ты только не волнуйся, прошу, – он довёл её до гостиной и усадил на диван. Сам устроился напротив вместе с Рей и Мадлен.

Оказавшись подле супруги, Патрис заметил:

– Разве этот разговор не должен быть семейным?

– Он будет именно таким, – Арес перехватил запястье Мадлен, порывавшейся уйти. Альбиона, справившись с шоком, обрела вид порядочной хозяйки, как ни в чём не бывало принимавшей гостей.

– Позвольте представить вам Рейвен – мою соратницу, – кивнул предводитель, обращаясь в первую очередь к матери. Та одарила девушку благосклонной улыбкой. Стараясь не хмуриться от упоминания собственного полного имени, Рей наклонила голову в ответном жесте приветствия.

– Где же другие двое? – с резкостью в тоне поинтересовался Патрис. – Разве не хотят вернуть мне мой автомобиль?

– Прости, но он ещё пригодится нам завтра.

Марчелло-старший едва удержался от того, чтобы вскочить на ноги:

– Завтра!.. Что вы устроили, все вы?! Хотя бы понимаете, к чему это может привести?

– Например, к свободе от режима праздников, – абсолютно спокойно заметила Рей. В этом доме она была чужой, выходцем из другого мира – но для человека, привыкшего чувствовать себя чужим везде, это не играло особой роли.

Патрис смерил её нечитаемым взглядом.

– Неужели мой сын выбирал себе тех, кто будет восхвалять каждый его шаг?

– Это точно не про меня, – Рей подняла голову. – Я всегда скажу то, что думаю.

– Например? – Патрис выжидающе сверкнул глазами.

– Например?.. Вы, господин Марчелло, боитесь своего же статуса. Понимаете, что он даёт Вам право многое поменять – и сами опасаетесь этих изменений.

Глава семейства заметно побледнел.

– Ваш сын куда смелее Вас, – заключила девушка.

Патрис угрюмо молчал. Мадлен метала испуганный взгляд по комнате. Альбиона взглянула на неё и, словно спохватившись о чём-то, попросила:

– Милая, сбегай, пожалуйста, на кухню. Попроси чай – я совсем забыла подать что-нибудь к нашему столу…

– Я могу приготовить его сама, госпожа, – Мадлен поспешно поднялась с места. Альбиона кивнула:

– Как тебе будет удобно.

Но по её интонации Рей поняла: госпожу Марчелло устраивал тот вариант, при котором Мадлен пробыла бы вне стен гостиной как можно дольше.

Подтверждение этому она получила сразу же, как тонкая рука служанки прикрыла за ней дверь. Альбиона бросила на сына пронзительный взгляд, склонилась ближе и зашептала:

– Мальчик мой… Выслушай теперь моё мнение. Я не сужу тебя за тот страшный жребий, который ты вытянул сам себе. Не обижаюсь на то, что ты покинул меня и отца на долгий, полный тревог год. Но скажи, как ты мог так просто оставить эту бедную девочку?

– Альбиона, не драматизируй, – осадил её Патрис, оглядываясь на дверь.

– Как можно! Она свято верила тебе, следовала за тобой по пятам. Мечтала… А ты исчез, оставил её на наше попечение.

– Альбиона, – повторил господин Марчелло с глубоким вздохом. – Ты думаешь не о том. Кто просил её сочинять невесть что в своей полной грёз голове? Ты знаешь, она мне почти дочь. А эта боль моих глаз, которую ты зовёшь нашим сыном, любит её как родную сестру. Небеса, неужели она всерьёз мечтала о помолвке?..

– А отчего нет, Патрис? – Альбиона всплеснула руками. – Очнись же, наш сын положил конец этим предрассудкам. Если и правда, что завтра праздники станут ничем, так значит, больше не будет и Праздного статуса! И век бы мне его не видеть – я хочу только увидеть счастливыми своих детей!

– Пусть так, – вспылил Марчелло-старший. – Хорошо, пусть так! Зовите её сейчас же, и я благословлю этот брак. А потом пойду восвояси, пока меня не выгнали взашей из собственного дома!

– Никто не выгонит Вас ни завтра, ни через год, – как бы невзначай уточнила Рей. – У Вас интересное толкование слова «свобода».

Она была готова столкнуться с гневной тирадой Патриса – но тот словно не слышал её, во все глаза глядя на сына. У которого на лице было написано столько гнева, сколько Рей не видела за все злоключения в своей жизни.

– Какой, к чёрту, брак? – отчеканил он.

– Язык! – шикнул на него отец. – Новые знакомства тебе ещё и лексикон обновили?

– Да пусть так! – Арес вскочил с места. – Зато они научили меня жить по-настоящему! Свободно, не считаясь ни с кем! А ведь каждый из них называет меня своим спасением – но это они спасли меня!..

Рей смотрела на него с лёгким удивлением. И одобрением.

– Никогда, никогда я не опускался до того, чтобы роптать на родителей! Даже когда вы стёрли моё детство ради сохранения величия фамилии… Я благодарен за всё – теперь я такой, каким, кажется, стремился быть всегда. Но умоляю вас обоих, не смейте поступать так сейчас!

Он взглянул на отца:

– Ты видишь во мне преемника своих дел.

Обратился к матери:

– Ты – героя идеальной сказки, которая должна окончиться свадьбой с принцессой на радость родителям.

Тут Арес повернулся к Рей и закончил, словно сознаваясь ей в чём-то:

– Вот только я – ни то, ни другое. Я, Мадлен, все юноши и девушки Илитиона – мы всё решим сами. И я беру на своё сердце ответственность за всё, что случится сегодня на рассвете.

В повисшей тишине скрип двери прозвучал слишком громким. Мадлен, покачиваясь с чайным подносом наперевес, вернулась на своё место подле Ареса. Её преданный взгляд, обращённый только к нему, действительно не оставлял Рей других мыслей. Предводитель продолжал твёрдо смотреть отцу в глаза. У того, казалось, оставался последний аргумент.

– Твоя мать сказала, что не обижается… И всё же, ты подумал о нас? О том, что нашу династию могли сравнять с землёй, когда ты предал Праздных. И если бы не протекция господина Президента…

Арес чуть удивлённо поднял брови:

– Скай?

– И когда вы с ним успели дойти до панибратства? – нахмурился Патрис.

– Хотя бы в тот момент, когда подписывали мирный договор, – протянула Рей. Настала очередь Марчелло-старшего выразить глубокое удивление:

– Договор?.. Так значит, восстания не будет?

– Будет лишь его имитация. Но вы не должны этого пугаться. Помните, что все события этого утра пройдут под нашим полным контролем.

Мадлен сжалась от слова «восстание», но заметно воспрянула духом на последней фразе Ареса.

Патрис задумчиво уставился на стол:

– Договор… Однако, это интересно. Неужели мой сын совладал со словом не хуже, чем со шпагой?

– Он делал всё, чтобы пользоваться последней как можно реже, – Рей не понимала, как отец предводителя мог не чувствовать самой сути характера своего сына.

– Хм… Что же, признаться, я никак этого не ожидал. Значит, всё-таки слово…

Глава семейства по-прежнему выглядел хмурым – но в его голосе слишком очевидно звенела благородная гордость.

Когда они прощались спустя несколько часов, Патрис удостоил сына лишь формальным рукопожатием. Однако в его глазах светилось столько отцовской, тщательно сдерживаемой любви, что Рей решила: они побывали здесь не зря.

Альбиона обнимала и её, и Ареса. Мадлен едва сдерживала слёзы. Она вышла провожать их на крыльцо – перед тем, как шагнуть на пустынную мостовую, предводитель в последний раз стиснул ладонь девушки:

– Найди свою жизнь, Мадлен. И проживи её счастливо.

Маленький силуэт ещё долго мелькал на фоне величественного дома.

Рей и Арес выбрали дорогу, которая быстрее всего привела бы их в штаб. Небо было подёрнуто полупрозрачной голубой дымкой. Шагая с предводителем в одном темпе, девушка наблюдала покой в его зелёных глазах. Тогда Рей ясно поняла: следовать за каждым из них, колоть честными шутками, хвататься за шпагу ради их интересов – это всё, что ей было нужно. И этому она была готова посвятить всю оставшуюся жизнь. Потому что это было не служение – надёжность. Взаимное ощущение надёжности.

Небо покрывалось светлыми трещинами: в него уже давно готовился ворваться рассвет.

– Пора? – Рей обернулась на предводителя. Его глаза не отрывались от небесного горизонта.

– Пора.

Глава 34

Либерти сидела на кровати в неестественной, скованной позе. Всему виной был новый костюм, который она забрала в бутике Эверетта ещё накануне. «Нельзя выглядеть как попало, когда поднимаешь восстание! – возмущался Гарнет. – Ты будешь на снимках, которые войдут в историю!.. Не спорь, это сейчас тебе всё равно, а через несколько лет мне спасибо скажешь».

Теперь на Либерти был чёрный камзол – подобный тем, какие носил раньше Скай, но приталенный и украшенный серебряными цепями на груди. Причиной её зажатого состояния была не только непривычная одежда. Девушка держала в руке раскрытые часы семьи Ливьен. В темноте комнаты голубые глаза Селин Гресл смотрели прямо ей в душу. Либерти становилось не по себе. Она захлопнула золотой диск, отрезая себя от нежного взгляда.

– Не заслуживаю его, – прошептала девушка. – Не заслуживаю хранить их у себя.

Неужели на рассвете, когда Либерти поведёт людей на резиденцию, в её кармане будет бережно лежать портрет матери Ская? Чтобы она своими глазами увидела, как загонят в ловушку, пусть и фиктивную, её собственного сына?.. За которого Селин отдала жизнь по вине…

Сейчас думать о Безымянном Роберте хотелось меньше всего. Но в тот момент Либерти неожиданно нашла предлог, который неумышленно отыскивала весь вечер. Предлог, чтобы всё же увидеть Ская этой мучительной ночью.

– Безрассудно, да. Я опять подведу их доверие. Но я должна вернуть часы, сейчас же, иначе это утро для меня не наступит никогда…

В сердце забилась странная, волнительная радость. Силясь перебороть возбуждённый мандраж, Либерти осторожно прокралась в коридор. Как раз вовремя: Тео шествовал из кухни в сторону своей спальни.

– Смотрите-ка, уже при параде, – хмыкнул он.

– А ты думаешь, с утра у меня будет время на все эти пуговицы?

– Я ничего не думаю, – зевнул Айви. – Я спать хочу. Ты тоже на боковую?

– Конечно. Чем, по-твоему, мне ещё заняться в такой час?

Тео лукаво улыбнулся и шагнул в свою комнату.

– Тогда до завтра, неугомонная!

Либерти проследила, как за ним медленно закрылась дверь.

– Спи покрепче.

Резиденция показалась ей чужой. Может оттого, что их последняя встреча прошла вне её стен. Или из-за захлопнутых впервые за долгое время ворот. Девушка постаралась не думать о причинах, запрещая разуму все тревожные догадки.

Это не имело значения: она легко пробралась к окну и по крышам. В кабинете было пусто – на этот раз Либерти внимательно проверила все углы. Однако её встретили только привычные полосы лунного света на стенах, письменный стол и распахнутое Сердце Греслов. Девушка ещё раз обернулась, словно не доверяя собственным глазам. Дверца сейфа действительно была приоткрыта. В пелене горячих воспоминаний о часах, проведённых здесь, Либерти никак не могла понять, было ли так всегда. Она давно перестала следить за происходящим вокруг, редко озиралась по сторонам: всё, что её волновало – тот, кто волновал её своим присутствием – всегда находился прямо перед ней.

В глубине Сердца мелькнуло несколько бумаг: те самые, подсвеченные бликами луны, они вдруг неудержимо поманили Либерти к себе. Она возвращала Скаю его память. Наверное, было лучше для всех в ответ забрать и свою.

Девушка приблизилась к столу. Теперь встреча с глазами, так похожими на её собственные, не пугала её, как раньше. Либерти настолько устала бояться, что отнеслась к предстоящему знакомству почти с равнодушием. Ей просто хотелось увидеть, всего лишь узнать в лицо… Она протянула руку, сжала пальцами тонкие листы.

В этот момент дёрнулась дверная ручка. Либерти отзеркалила её нервное движение, а потом, засуетившись, поспешно впихнула бумаги в глубокий карман камзола. К чему ей было это вороватое поведение, она и сама не поняла. Дверь распахнулась, Скай ступил в кабинет, не подняв глаза на свою гостью.

Это стало для Либерти первым предвестником. Она хотела подойти ближе, вместо приветствия оставить на его губах поцелуй – но необъяснимое, чужое выражение мертвенно-бледного лица заставило застыть на месте.

– Что с тобой?..

Он наконец посмотрел на девушку. В серых глазах проступило неясное, болезненное сомнение. Гресл что-то обдумывал. Но, казалось, всё равно знал правильный ответ уже давно.

– Присядь, – не дожидаясь Либерти, он опустился за стол.

– Скай, ты слышал мой вопрос? – оказавшись в кресле, она заглянула в его лицо, по-прежнему надеясь, что ей показалось. – Что случилось?

– Всё в порядке, – отозвался Гресл как будто через силу. – Но нам нужно поговорить.

– Что? Поговорить о чём?.. Какое «в порядке», ты на себя непохож!

Скай бросил рассеянный взгляд на своё слабое отражение в окне.

– Но ведь это и есть я.

Такого признания Либерти никак не могла ожидать. Тревога с каждой секундой сильнее вонзалась в грудь.

– Да о чём ты?..

– Ладно. Если хочешь, мы поговорим о чём-то более для тебя понятном. О Буревестниках.

Скрестив руки на столе, Скай вновь устремил глаза на девушку. Она то ли опасалась, то ли не хотела говорить ничего в ответ.

– Хочешь знать, почему у Зоннебургской Звезды действительно получилось?

– Причём здесь я?! Сегодня утром этот титул перестанет существовать, всё закончится! К чему тогда эти разговоры?

– Люди пошли за вами, потому что видели в Буревестниках тех же артистов. Им лишь хотелось новых праздников, неизведанных ощущений – и вы подарили им эти чувства. Вы разыграли новомодную, свежую постановку, в которой приняла участие вся Республика. Так чем же тогда отличается режим Буревестников от того уклада жизни, который существовал в Илитионе до сих пор?

Либерти широко, до боли в висках распахнула глаза.

– Ты что, решил напоследок поиграть в властителя-философа? Скай, прекрати, мне не нравится то, что ты говоришь. Точно не сейчас…

– Я действительно так считаю.

– Да неужели?! – вспылила Либерти. – Назови хоть одну причину, почему наш ежедневный риск, наши старания можно приравнять к пустому торжеству?

– Причина найдётся, – Гресл медленно поднял голову. – Хотя бы тот факт, что ещё год назад я запретил Гвардии трогать Буревестников.

– Что? – неверяще выдохнула девушка.

– Именно так. Когда они объявились в первый раз, я понял – стереть их с лица земли я успею всегда. Вот только зачем? Стоило Праздным почувствовать опасность, они покорно кинулись ко мне, умоляя о защите. А что может быть лучше для объединения страны? Что может быть лучше для поддержания моей власти?

– Ты… ты использовал нас?!

– Сначала их, потом их и тебя. Затем – тебя одну. И никто ведь не догадался… В этой пьесе вы были злом. Я – героем-спасителем. Выходит, вечная хвала режиму торжеств…

Либерти вцепилась дрожащими руками в плотное дерево стола. Все просчёты Гвардии вдруг стали в её глазах не счастливой случайностью, а заранее выдуманным, идеально спланированным капканом.

– Ты запрещал им убивать нас?

– Да. Инциденты случались, но в общих чертах я доволен тем, как они проявили себя. А Буревестники нужны были мне живой гарантией статуса президента.

Девушке хотелось вскочить, зажать рукой его рот, чтобы с губ, которые так сводили её с ума, больше не срывались ранящие в самую глубь души слова.

Она уже была на грани. Была готова вцепиться ему в горло. Но почти с извращённым удовольствием желала дослушать правду до конца.

– Зачем подписал наш договор?

– Это мне совершенно не мешает. Я могу обнародовать его через несколько минут после того, как ты покинешь резиденцию. Зоннебургу – свобода от праздников, Гедонбургу – сохранение прежних регалий. И все наперебой благодарны мне. А праздность всё равно сохранится, так или иначе. И поверь, Либерти, пусть так – это один из самых безобидных пороков.

– Значит, восстания ты не допустишь, – прошептала девушка, не узнавая собственный, охрипший голос.

– Разумеется, нет. Я сделал всё ровно так, как завещал мне отец. Теперь уже никто не посмеет посягнуть на то, что принадлежит мне по праву.

– А мы?! – Либерти вскочила с места. – Мы, я и ты – тоже были частью твоего мерзкого представления?!

– Все отыграли как нельзя хорошо, – отозвался Гресл. – И я, и Блейк, и даже Джульет.

– И только ради того, чтобы запугать весь Илитион?

– Верно, я строил власть на запугивании. Потому что любовь хрупка. Страх же прочен: он порождает ненависть, а ненависть длится вечно…

Либерти уставилась на него ослабевшим, загнанным взглядом.

– Ты спрашиваешь, верю ли я, что ненависть может перерасти в нечто другое? Никогда. Искупление – удел дураков.

И тут гнев Либерти испарился. Исчезла злоба, сошло на нет острое желание убить Гресла прямо здесь и сейчас. Осталось лишь равнодушие. Тупое, серое безразличие к человеку, который находился так близко. И совсем недавно казался близким для неё.

Вмиг она стала поразительно на него похожа. Они сидели друг напротив друга, как два бесчувственных близнеца, отражая в лицах идентичные чувства или то, что вернее всего можно было окрестить их полным отсутствием.

– А знаешь, Скай, – сумела выговорить девушка. – Ведь я никогда не испытывала к тебе ненависти. Теперь я это понимаю. Потому что сейчас, только сейчас я почувствовала, каково это на самом деле. Страшно. Безумно. Знай, я тебя ненавижу.

Она резкими шагами подошла к окну и, не оглядываясь, выбралась наружу. Подальше, скорее подальше от этого жуткого места, где она похоронила остатки своей чести и еле живой души. Пошатываясь, раз за разом переживая отвратительный мандраж, Либерти брела по крышам в сторону штаба.

Он использовал её. Чувства подвернулись полезным инструментом в его идеальном плане. Девушка не хотела помнить ночи, проведённые рядом с ним. Не хотела даже знать его имени. Смотреть по сторонам, чтобы не упасть с очередной крыши, и вовсе казалось ей совершенно ненужным.

Разумеется, фигура, выскользнувшая из тени резиденции и преследовавшая её с самого начала пути в штаб, тоже осталась без внимания покрасневших от пронзительной боли глаз.

Глава 35

Она влезла в окно, прошла по пустынному коридору. Приоткрыла дверь в спальню Тео и Ареса – макушка Айви чернела на подушке, вздрагивая от посапываний грозы всей Республики. Либерти отпустила дверную ручку и вернулась на крышу. Оставаться на куполе не хотелось: она проследовала по обрывкам черепиц в сторону провинциальных построек. Разбудить Тео было бы глупо и бессмысленно. Признайся Либерти ему во всём, что бы он ответил?.. «Ну ты даёшь, неугомонная. Как можно было довериться этому бледному мертвецу?!»

Она и сама не знала, зачем отдала все свои чувства безжизненному получеловеку. Зачем поверила ему так, как не верила никогда и никому. Либерти замерла на очередной узкой крыше, сползла по дымоходу и прислонилась к нему спиной. Глаза бесцельно уставились вниз, на грязно-тёмные артерии улиц Зоннебурга.

Теперь ей казалось, что она и раньше не ощущала к Греслу ничего настоящего. Их встречи, поцелуи – всё было отравлено, скрыто какой-то липкой пеленой безумия. Хотелось откреститься от этих воспоминаний, скорее отрезать их, как воспалённый участок кожи. И Либерти не придумала ничего лучше, чем обратиться к единственному клочку чего-то родного, который у неё оставался.

Вытащив из кармана пожелтевшие листы бумаги, она, не глядя, расправила их, а потом резко подняла глаза. Это был гвардейский рапорт. Подробный до озноба пересказ событий Дня Померкшего Неба. С прикреплённой в углу фотографией.

Он глядел исподлобья. Угрюмо, с ожесточением, словно загнанный в ловушку дикий зверь. И одним этим взглядом они были похожи друг на друга, как две капли крови. Возможно, раньше Либерти и была девушкой без прошлого, купавшейся в своих романтических, наивных иллюзиях. Но теперь – теперь она всецело стала дочерью своего отца.

Даже не знай Либерти об их родстве, одного взгляда на фотографию ей было бы достаточно, чтобы понять: между ними крылась особая, почти сакральная связь. Разорванная рубашка Роберта, неухоженная щетина и спутанные тёмные волосы – всё это показалось Либерти жутко знакомым. И хотя чёрно-белый снимок не передавал точный оттенок карих глаз, девушка знала: это были её собственные глаза.

Следующими бумагами были указы о неразглашении, касавшиеся полного имени Безымянного, и приказ о казни с двумя прочерками. Либерти смотрела на них, словно на могильные кресты. Иной памяти у неё всё равно не было.

От Элизабет – метания и внутренние тревоги. От Роберта – всепоглощающая, неистовая ярость. Она была их дочерью. Его наследницей.

В голове сиреной заревел голос Максимилиана Солари. «Хотите что-то поменять – ищите наследника…». Выходило, что Либерти нашла себя уже давно. Она была здесь – та, кого искали и ждали сотни людей Илитиона. И если бы только они узнали…

Девушка вскочила на ноги. Сейчас всё зависело от неё. Она прижала к груди архивные бумаги, кинулась вперёд – но ослепительная огненная вспышка, за которой последовал звук страшного взрыва, заставила её отпрянуть и распластаться по дымоходу. Первые секунды Либерти казалось, что её обжигало неистовое пламя. Переведя дух, она сумела обратить расфокусированный взгляд на крышу. И поняла: взрыв не мог задеть её, потому что произошёл не рядом и даже не на расстоянии нескольких зданий. А чуть дальше, за пару улиц, где проходила граница двух городов.

Либерти бросилась в сторону штаба. Спотыкаясь, резко дёргая окаменевшими ногами, она бежала обратно, стараясь удержать под контролем прерывистое дыхание. Оно вдруг стало для неё самым подлым предателем, рискуя лишить очередного вдоха и заставить упасть в приступе удушья. Не помня себя от отчаяния, Либерти оказалась над нужной улицей: дом, который населяли Буревестники, был прямо перед ней. Вернее, её глазам представилось то, что от него осталось.

Верхний этаж и купол – всё пространство штаба – были стёрты с фасада, полностью уничтожены огнём. Вместо крыши в здании зияла длинная, уродливая дыра. В ней тлело то, что раньше наполняло дом Буревестников. Торчали обугленные трубы и раскрошившиеся камни.

Либерти упала на черепицу. В коленях даже не отдалась боль от удара: вся она сосредоточилась внутри, ноя в груди бессильной апатией. Это был конец. Конец для Буревестников, для их надежд, для прошлой, счастливой жизни Либерти. Конец для того, кто, устав от вечной шутливости, мирно сопел в подушку, когда здание пожрало пламя.

По улице сновали перепуганные люди – жители нижних этажей. Их квартиры остались нетронутыми, но шока и страха было достаточно, чтобы ночь наполнилась криками. Дом окружило несколько гвардейских автомобилей. В хаосе множества голосов Либерти различила приказной тон Джульет Эветт.

– Жертв нет?.. Других жертв! Нет? Ясно. В столицу, немедленно!

Гвардейцы наспех разогнали перепуганную толпу, расселись по машинам и вскоре исчезли из виду. Девушка не сделала ни единого движения. Перед глазами померкли даже огни догоравшего пожара.

Джульет следила за ней с самой резиденции. И делала это по приказу Ская. Его ледяная хватка не желала отпускать Либерти даже после их прощания. Он выжимал её до последнего судорожного вздоха, отрезал всё, что было ей дорого. И за что? Зачем?.. Он и так получил всё.

Тео бы не дался Гвардии живым, Либерти точно знала это. Он готов был отречься от огня, но ради Буревестников – чтобы дать им финальный сигнал – превратил их штаб в маяк и осветил небо однократной вспышкой. Гвардейцы бы ждали остальных революционеров здесь, в засаде – теперь же её попросту не было. Но были важные сведения, которые они и поспешили сообщить президенту. Одним выстрелом он убил двух птиц: одну – наповал, другую – отравив изнутри. Но вряд ли гибель Истребителя южных мостов была для Гресла столь же приятной, как гибель Либерти в его руках.

Она была противна сама себе оттого, что предательство Ская затмевало внутри боль потери. Хотелось бы кричать, рыдать, просить прощения у самого близкого, верного ей до конца друга – но девушка не могла даже пошевелиться. Всё смешалось в единый клубок липких ниток, который раз за разом прокатывался по истощённому сердцу. И неумолимо приводил Либерти обратно в резиденцию Греслов.

Он, вновь всему виной он один. Толкнуть её лицом в грязь ему показалось мало. Скай не верил в искупление врагов – и потому уничтожал их, окончательно и неумолимо. Он любыми способами желал избежать восстания: налёт на штаб Буревестников должен был стать его последним ходом.

Гресл был настолько уверен в своём успехе, что благородно открыл Либерти правду за несчастный час до своего главного шага. Потому что знал: это разобьёт её, безвозвратно выкинет из жизни, лишит любых сил и жажды сопротивляться. Но если и существовала ещё в Илитионе справедливость, то девушка только что уловила её ленивый, скупой выдох. Буревестники не были разбиты. Арес и Рей остались целы. А Либерти…

Еле-еле, словно её тело сколотили из громоздких кусков железа, она поднялась на ноги. Они вернутся, и вся ответственность падёт на неё. И оставался единственный, почти ничтожный шанс сохранить хотя бы каплю собственной чести после всего, чем девушка отплатила своим близким. Либерти продала доверие врагу – но в её руках по-прежнему оставался ключ к доверию Илитиона.

Не давая себе времени передумать, она устремилась на юг. Дорога показалась ей долгой и трудной, кромешная тьма ночи даже не пыталась помочь её замыслу. Тут в девушке взыграло сильнейшее желание не сорваться с крыши: это было бы страшно некстати. Впервые с момента рокового разговора Либерти действительно начала дорожить собственной жизнью. Пульс участился – буйство ощущений внутри казалось ей приятным, словно она очнулась после долгого паралича. Когда на горизонте замаячили полузаброшенные дворы, девушка перешла на бег. Вскоре Либерти оказалась на земле, шагая меж узких домов и разбитых тротуаров.

В груди зацарапалась горькая совесть: это были места Тео. Но даже эта неудержимая тоска стала вдруг для неё странным, но упорным вожаком. Вслед за совестью подняли шум гнев и желание мести. Она вцепилась в оба этих чувства, выжимая из них живительный, болезненный азарт.

Тусклый фонарь осветил очередную кирпичную стену. Либерти взглянула на жёлтое пятно мельком, но тут же остановилась. Она смотрела на саму себя. В полутьме широко распахнутые карие глаза темнели двумя глубокими омутами.

Стена была достаточно широкой, чтобы на ней уместились портреты четырёх человек. Гордые, полные героического вида лица Буревестников глядели чуть свысока, словно проверяя каждого прохожего на стойкость. Даже сама Либерти на пару долгих секунд стала заложницей незримого ощущения.

Это было признание в любви. Провинция выбрала их, вдохновилась ими и поклялась в вечной верности. На картине, созданной рукой неизвестного в отдалённом уголке страны, Буревестники казались ещё красивее, ещё благороднее. Ещё лучше. Свет фонаря пробегался по полным уверенности лицам. Такими их видела Республика.

Затаив дыхание, Либерти подошла ближе. Замерла около знакомой лукавой ухмылки, потянулась вверх – и накрыла руками полные смеха глаза, давая им хотя бы мгновение покоя.

– Ты простишь меня, я знаю.

– Самолюбование – это плохо, Звезда!

Девушка резко обернулась. Она не прогадала с местом: тот, кто был ей нужен, стоял перед ней в сопровождении вездесущих прихвостней. Либерти натянула на лицо равнодушное выражение и шагнула навстречу Максимилиану Солари:

– Новое слово выучил? Это не может не радовать.

Тот нахмурился:

– Чего выпендриваешься? Учти, если мы отпустили тебя в прошлый раз…

Девушка подняла руки в наигранном жесте примирения.

– Ладно тебе, это похвала. Мне как раз такой и нужен – находчивый.

– Тебе? – прыснул Солари. – Хочешь сказать, мы – на тебя работать?..

– Схватываешь на лету, – заявила Либерти. – А это радует вдвойне.

С лица Максимилиана пропала всякая весёлость.

– И давно Звезда нам правила диктует? Исчезни, и прямо сейчас. Понимаешь, а? Иначе…

Он неприятно оскалился. Либерти с хладнокровием пожала плечами:

– Как скажешь.

Держа ладони в карманах, она медленно прошла мимо шайки. Но, как только девушка поравнялась с Солари, её руки, сжимавшие бумаги, вырвались наружу. Швырнув документы прямо в его ошарашенное лицо, Либерти проследовала дальше, даже не обернувшись.

Сзади послышались крики и возня. Кажется, кто-то из банды кинулся было за ней в погоню…

– Стоять! – рявкнул Максимилиан. Пытаясь сдержать себя от довольной улыбки, девушка оглянулась. Команда вожака действительно предназначалась нескольким из шайки, кто бросился следом за Либерти. Сам же Солари и думать забыл об оскорблении. Его вытаращенные глаза выводили зигзаги по гвардейскому рапорту:

– Роберт Роуз?..

– Остальное объяснить, или сам додумаешься?

Максимилиан с жутковатым благоговением свернул листы бумаги, надёжно пряча их за пазуху.

– Хм… и впрямь наследница? – он оценивающе оглядел девушку, и в болотных глазах зажёгся незнакомый ей огонь. – Его дочь!..

– Потом дифирамбы сочинять будешь. Для вашей компании есть особое поручение, – Либерти усмехнулась. – Или можете продолжать уносить ноги от местных.

Эпизод с Торой отозвался на лице Солари скривившимися губами. Шайка заинтересованно подтянулась поближе к девушке. Максимилиан, колебавшийся ещё секунду, без особого огорчения сдался:

– Валяй, Звезда.

Либерти кивнула на свёрток под его рубашкой:

– Сделаете так, чтобы к рассвету об этом узнали все?

– А то! – Солари расправил плечи. – Скорости южным пройдохам точно не занимать.

Банда воодушевлённо зашумела.

– Вот и поглядим, – Либерти скрестила руки на груди. – Эта лодка с названием «Илитион» уже давно заскучала. Я жду, что вы все расшатаете её.

– Грандиозно, – присвистнул Максимилиан. – Но тебе, Звезда… чёрт, а ведь я и правда ей верю, вот идиот!

Толпа «идиотов» радостно приветствовала дочь Безымянного Роберта.

– Ну хорошо, – успокоив шайку, продолжил Солари. – А что на рассвете?

– Встречаемся у моста, который год назад подорвал Истребитель. Дальше – узнаете.

Лица членов банды исписал дикий азарт.

– Последний вопрос, наследница Безымянного. Повеселиться-то нам можно? А то Праздные так и не узнают, что их свергают!

– Это как нельзя приветствуется, – кивнула Либерти. – Я жду всех вас, Солари. Жду с толпами, с тысячами людей.

– Замётано, – Максимилиан махнул рукой. – Ну, чего встали? Ночь, чай, не вечная будет!

По пустынной улице прокатились волны смеха и топота. Перед тем, как скрыться из виду, Солари хитро подмигнул Либерти.

– Я тоже на тебя надеюсь, Звезда. Всегда считал, что есть в тебе нечто… этакое.

Грязно-зелёные глаза растворились в темноте.

Либерти поднялась на крышу дома, стену которого украшал совместный портрет Буревестников. Присев на черепицу, она позволила мыслям отвлечь себя от длительного ожидания. Ей было, о чём подумать. В голове роились десятки планов и желаний – все они требовали утра, всеобщей осведомлённости. Но казались такими прекрасными, что сердце пропускало удары. Девушка уже привела народное море в смятение. Оставалось добавить в него последнюю каплю рукой Максимилиана Солари, а потом обрушить эти волны в самую душу Илитиона.

Он недооценил её. Она заставит его пожалеть об этом, пожалеть обо всём содеянном против страны, Буревестников. Против неё. Либерти собиралась забрать то, что принадлежало ей по праву. Жаждала завершить дело, начатое её отцом.

Девушка не знала, сколько времени она потратила на размышления. В груди было настолько жарко, что пламя заплясало в мыслях, в мечтах и даже перед её глазами. Приглядевшись, Либерти поняла: это действительно было так.

Рассвет. Он наступал неизбежно, как и всегда. Ему было всё равно, для кого стать последним. Он был жесток. И красив.

Девушка вдыхала сырой воздух, пробегаясь глазами по алым мазкам на небе. Её рассвет. Её день. Её страна.

– Илитион будет моим, – клятва отразилась кровавым заревом на небосводе.

В этот момент в сердце столицы подходил к концу очередной затянувшийся вечер в Амфитеатре Желаний. Праздные, уже порядком сонные, но довольные, упорно устремляли глаза на сцену, наслаждаясь тем, что было положено им по определению. Ощущая дуновение перемен, те, кто были их противниками, упрямо и жадно цеплялись за свой прежний уклад.

На сцене Амфитеатра показывали огненное шоу. Эдвин Гесс стоял в центре, размахивая длинным канатом, на концах которого были закреплены горящие головёшки. За тканью занавеса мелькали взволнованные артисты: на их настроении сказалось и отсутствие директора, и новые сведения, полученные буквально накануне. Бумаги, подброшенные в гримёрную, разожгли в труппе Амфитеатра настоящее смятение. Пара гвардейцев, дежурившая за сценой, поглядывала на артистов настороженно, однако, не зная истинной причины, ничего не предпринимала. Но Эдвина уже не пугало их вмешательство. Амфитеатр на несколько часов остался без хозяина, который уехал в резиденцию по срочному вызову президента – и за это время им предстояло поставить на сцене главное представление. Во всеобщем смятении Гесс неожиданно принял на себя лидерство: он знал наследницу Роуз, был близок с ней во время её недолгого пребывания в театре. И теперь большинство артистов – те, которые не испугались пойти за Эдвином – толпились за сценой, ожидая не своей очереди, а его сигнала.

Среди них не было Гесса-старшего: болезнь, вызванная долгими годами истощения, приковала его к кровати ещё месяц назад. Не было и Люсиль: едва услышав о заговоре, она впопыхах покинула Амфитеатр в сопровождении остальных несогласных. Эдвин не препятствовал этому. Напротив, он помог беглецам избежать встречи с Гвардией. Но в отсутствие директора Бигэтса кто-то едва ли смог бы перечислить всех артистов поимённо.

Однако главным для Гесса было то, что ни за кулисами, ни на сцене его не ждала Имани. Её уже нельзя было вернуть. И теперь в его воспалённом горем разуме оставалось только одно желание: испепелить, сжечь дотла тот мир, который поступил с ней так жестоко.

Глаза болезненно впились в лица зрителей. Скучающие, насмехающиеся над покорностью тех, кто жил им на потеху. Эдвин вздохнул, опустил руки. А потом швырнул горящие головёшки в самый центр зрительного зала. Послышались крики агонии и ужаса. За спиной Гесса застучали шаги стихийной толпы артистов.

Праздник был окончен.

Глава 36

Эмилу пришлось бежать. Бежать быстрее неудержимого потока, который рвался вперёд. Вначале он подумал, что река Невер вышла из берегов. Улицы и правда были затоплены – но людьми. Это был огромный океан голов, шпаг, штыков: его волны проносились по фасадам зданий, сбивали прохожих с ног и устремлялись всё дальше.

Эмил не понял, когда это началось. Фургон артистов стоял на Центральной площади. С самого утра она отчего-то была заполнена людьми: они не работали, не готовились к празднику. Они ждали, но только чего? Когда на площади показались другие, толпа поприветствовала их, пришла в движение… И тут мальчику стало по-настоящему страшно.

Они не слышали ничего. Не подчинялись никому. И ничто не смогло бы их остановить. Ощетинившаяся, колючая толпа наступала прямо на сцену, на маленький фургон, на Эмила и погребала всё на своём пути. Треск, хруст, скрежет оглушали площадь, навеки впиваясь в память мальчика. Он не знал, что есть такая музыка. И мечтал бы не слышать её и дальше.

С того момента прошло уже несколько часов, но юному Флаттеру показалось, что всё это случилось с ним за считанные мгновения. Завидев толпу, мистер и миссис Стилл переполошились. Отцепили фургон – Эмил решил, для того, чтобы всем вместе уехать как можно быстрее. Он стал лихорадочно пересчитывать в голове артистов – смогут ли они уместиться в одну машину?.. И в тот момент, когда мальчик уже мысленно дошёл до Элио и себя, раздался рёв мотора: автомобиль сорвался с места, унося беглецов от своих названых детей.

– Приплыли, – услышал он за спиной голос Азалии.

Испугавшись ещё сильнее, Эмил поспешно кинулся к Элио. Тот прижал его к себе, помогая заглушить жуткую мелодию толпы. Он о чём-то разгорячённо спорил с остальными. Кажется, Конан предлагал какое-то решение. Музыканту же оно не нравилось.

– Идите, – подытожил он. – Без меня и мальчика.

– Ну и команда, – фыркнула Азалия. – Хотели же держаться вместе!

– Да, – кивнул Элио. – Я и держусь. Его мама – здесь. Сам Эмил тоже останется здесь. А я всегда буду с ним. Вы же – решайте сами.

– Ты из нас виноватых не делай! – закипела Дженни. – Теперь где угодно будет лучше, чем здесь.

– Поэтому я и предложил свой вариант, – пожал плечами Конан. – Раз праздников больше нет…

Он оглянулся на людской поток, который подбирался всё ближе.

–… то и нам в Илитионе больше делать нечего. А если человек чего-то стоит, он нигде не пропадёт.

– Так к чему тогда бежать? – вопрос Элио поставил фокусника в тупик. Азалия тут же пришла Конану на помощь:

– Да чего ты пристал?! Хотим – и бежим! Напомнить тебе, как только что поступили наши дорогие родители? А я их даже не виню. Кажется, пора и правда подумать о себе любимой… Конан, как быстрее всего пройти к границе?

– Идём, – кивнув Элио на прощание, фокусник увлёк Азалию и Дженни за собой. Эмил изумлённо смотрел, как их фигуры поспешно отдалялись от площади и вскоре растворились вдалеке навсегда.

– Почему они не сказали мне «пока»? – он поднял глаза на музыканта.

– Слишком торопятся, – тот подхватил с земли гитару и сильнее сжал ладонь мальчика. – И мы с тобой тоже не будем терять время.

Вскоре Центральная площадь Зоннебурга осталась позади. Быстро семеня ногами, Эмил успел оглянуться только один раз – и увидел, как старый серый фургон, столкнувшись с толпой, покачнулся, повалился набок и остался под ногами людей грудой кривых досок.

Дальше всё было, как в тумане. Они чудом добрались до столицы – но, казалось, здесь всё было ещё страшнее. Потоки людей наводняли улицы, сливались в единую, грозную стихию, кричали непонятные мальчику фразы. Он так и не решил, что именно происходило в городе, но запомнил одно единственное, жуткое слово, начинавшееся с буквы «Р».

Когда две толпы прямо перед ним вдруг вцепились друг в друга, как бездомные собаки, желавшие загрызть свою помеху, Эмил решил, что не любит эту букву. Ему вдруг не понравилось, что на неё оканчивалась его фамилия.

Но в полном имени, которое беспрестанно срывалось с губ обезумевших людей, «Р» встречалась целых два раза. Она рычала вместе с толпой, прокатывалась по улицам волнами и разбивалась алыми пятнами о фасады. И даже зеваки, теснившиеся у стен, мало по малу оказались захвачены в это бурное течение. Одни примыкали к нему добровольно, других сносили с ног, топтали в неистовом движении вперёд и оставляли корчиться, задыхаться на мостовых. А Эмил, продолжая пробираться вслед за Элио сквозь оглушающий кошмар, никак не мог понять, откуда он знал это сводившее всех с ума имя.

Казалось, музыкант искал для них обоих укрытие. Вот только в Илитионе больше не было спокойных мест. Страна ходила ходуном, гудела и стонала. Они кинулись было к какой-то покосившейся двери, но Элио тут же отпрянул назад, притянул Эмила к себе, накрывая своим телом – и тут в глаза мальчика впилась яркая вспышка. Вслед за ней раздались грохот и возмущённое бренчание стукнувшейся о землю гитары. Эмил вдохнул клубы грязной пыли и закашлялся.

– Бежим отсюда! – он высвободился из защитной хватки, подхватил инструмент и хотел было взять музыканта под руку, но детская ладонь вдруг сжала лишь холодный воздух.

– Элио, ты где? – мальчик обернулся и увидел его ровно на том месте, откуда только что поднял гитару.

Музыкант, скрывая тяжёлое дыхание, не отрывал глаз от неба. Эмил в испуге присел на корточки: ноги промокли в чём-то горячем и липком.

– Элио, поднимайся!.. – почти потребовал он, до боли сжимая в руках гитару. Музыкант покачал головой:

– Ты… лучше послушай меня, Эмил. Ты сбережёшь… её?

– Её? – мальчик уставился на инструмент.

– Да, верно. Сбереги её, пожалуйста. И подари своей маме, когда найдёшь…

– Хорошо, обещаю!.. – выдохнул Эмил. – Но ты…

– А теперь повернись туда, – перебил его музыкант, кивая на восток, откуда медленно поднималось солнце. – Иди на свет… понимаешь? Держись подальше от толпы, от огня… и больше не оборачивайся.

– Я-

– Эмил, ты пообещал.

Опустив голову, притянув к себе гитару, мальчик шмыгнул носом и упрямо зашагал вперёд. Хотелось упасть на землю и заплакать – но он слишком боялся ненароком повредить гитару, и потому продолжал брести, прогоняя слёзы прочь из глаз.

– Молодец… – успел тихо прошептать Элио.

Так Эмил и оказался в центре столицы – один, мечущийся от улицы к улице, врезающийся в стены, как пойманный в стакан светлячок, и неизменно прижимающий к груди гитару. Повсюду сновали гвардейцы и разрозненные людские отряды: все они бросались друг на друга, словно желая что-то поделить или доказать, как будет лучше, а юному Флаттеру хотелось крикнуть им всем: «Остановитесь! Я ничего этого не хотел, не просил!..».

Он желал теперь только увидеть маму. Мальчик смирился с тем, что больше не встретит ни Элио, ни других артистов. Но потерять её… Чьё бы имя ни кричала толпа, этот неизвестный человек не мог обойтись с ним так плохо. Это было бы попросту нечестно…

Размноженные в типографии архивные бумаги сверкали тёмными глазами с каждой стены. Но даже если бы Эмил вчитался в их содержимое, вряд ли смог бы понять, для чего творилось это безумие. Да и существовала ли вообще разумная причина? Голос, донёсшийся с крыши одного из домов, думал так же:

– Либерти, прекрати это! Я прошу тебя, останови их!

Мальчик замер, вжался в стену и поднял голову. Ведь у него ещё была Либерти, если бы знать только, как её отыскать!.. И как странно выходило, что её имя было созвучно тем страшным звукам и рычаниям, какие скандировали люди…

На крыше стояли трое. Двух из них Эмил узнал сразу, он помнил их лица ещё из газет – это были Арес и Рей. Они были добрые. Они хотели помочь. А третьего человека…

Её лицо почему-то казалось знакомым. Но таких выражений мальчик не встречал за всю свою жизнь. Она смотрела на собеседников с каким-то болезненным высокомерием, как будто каждую секунду была готова зайтись в приступе смеха.

Нет, это была не Либерти. Точно не она.

– Зачем? Они сами выбрали сторону.

– Но ты хотя бы видела, кто выбрал тебя? Это же сплошь бандиты, какие-то отъявленные мерзавцы, которые только и ждали случая, чтобы их поступки стали оправданными!..

– Да, это южные банды. И те, кто не забыл, что на самом деле произошло в День Померкшего Неба.

– Неужели ты теперь считаешь это геройством?!

– Мне достаточно того, что так думают они. А мне нужен настоящий переворот. Не то трусливое согласие на подачки, о котором мечтал ты.

– Либерти, мы можем поговорить честно? Если Гресл имеет к этому отношение…

– Гресл. Здесь. Ни при чём. Даже не пытайся, Рей.

– Либерти, – прошептал полный надежды голос. – Но разве это не то, чего мы хотели? С самого начала… Мы желали подарить Илитиону покой.

– Это было давно! Арес, тогда я не знала, что всё это время страна ждала именно меня. И мне даже кажется… что тогда я была другим человеком.

– Знаешь, это действительно так.

Эмил опустил глаза, продолжая вслушиваться. После недолгого молчания голос, уже лишённый надежды, заговорил вновь.

– Если ты считаешь меня трусом… думаешь, что я так и не избавился от Праздного прошлого… то знай: среди Праздных есть множество тех, кто готов был пойти за Буревестниками. Я подниму их на бой, и скоро они будут здесь. Я клянусь, что не отступлюсь от нашего договора. И не дам тебе превратить Илитион в неуправляемый хаос.

– В Гвардии тоже есть несогласные с режимом. Я приведу их, мы будем сражаться – за свободу, а не ради кровопролития. Либерти, не думай, что кто-то сдастся тебе без боя.

– Хорошо, – протянула та, третья. – Тогда уходите прямо сейчас. И лучше не встречайтесь мне снова. Иначе я не могу поручиться, что эта встреча будет дружеской.

В паре метров от Эмила под дикий хохот прогремел взрыв: очередная шайка пронеслась мимо. Он закашлялся и бросился бежать, минуя полыхающее здание. Горела типография. Пепел и обрывки сожжённой бумаги летели вниз, осыпая улицы, словно чёрные лепестки.

Под этим удушающим ливнем мальчик свернул куда-то вправо и обнаружил себя на широком, некогдакрасивом проспекте.

Теперь дорогие фасады были как будто вывернуты наизнанку. Где-то зияли дыры и догорали костры пожара. Пара зданий, к счастью, осталась нетронутой. Эмил вдруг заметил, как с крыльца одного из них сбежала худенькая молодая девушка.

– Мадлен, стой!

Она даже не оглянулась на крик. Мальчик решил, что эта девушка была во многом на него похожа: невысокая, напуганная, она шарахалась от сновавших по улице людей, но упорно продолжала свой путь. Её глаза были устремлены вверх. Эмил проследил за этим взглядом и заметил на крыше фигуру отважного предводителя Буревестников. Он быстро шагал вперёд и ни на секунду не обращал взгляд вниз. А девушка спешила прямо к нему, махала рукой и звала, с ужасом глядя на то, как далеко от неё он оказался.

– Арес, я здесь!

И тут Эмил заметил, как на её пути возникли кровожадные челюсти толпы. Они двигались только вперёд, своей огромной массой сжирая всё, что попадалось под руку. Они заполонили уже почти всю улицу. Девушке следовало бы повернуть обратно, вжаться в спасительную стену её дома – но она и не взглянула на жестокий людской поток. Она летела, бежала, словно наощупь. Пасть прижалась к ней почти вплотную.

– Арес!..

Челюсти схлопнулись. Она упала, покорно и безвольно, не успев даже вскрикнуть. Эмил не знал, что топот человеческих ног мог звучать так по-животному безжалостно.

Сам он успел забраться на низкий забор, оказываясь над головами участников жуткого парада. Если бы мальчик мог, он бы забрался ещё выше, даже выше, чем был предводитель Буревестников, так и не узнавший, как сильно его хотела вернуть на землю та девушка. Эмил бы залез на самое небо. Там было спокойно, без всякого шума и огня. Оттуда можно было бы любоваться городом: и даже взрывы, которые продолжали греметь на улицах, там отражались бы лишь немыми разводами светлых красок.

Он спустился нескоро, когда по улице перестали протекать людские потоки. Должно быть, они уже утекли в другое, ещё нетронутое место. Мальчик не хотел думать об этом. Пора было сделать то, что он пообещал Элио. Пора было найти маму.

Эмил помнил дорогу. Но всё же долго петлял по улицам, пока не оказался на границе с провинцией. Карта страны менялась на его глазах: там, где раньше была дорога, могла оказаться непроходимая, обмякшая баррикада, глядевшая на него десятками пустых глаз.

В квартале, граничащем с Зоннебургом, всё было относительно спокойно. Человеческие волны улеглись. Эмил видел, как медленные процессии понесли какие-то длинные белые свёртки. Ткань разматывалась, падала на землю и волочилась следом. Он поёжился: казалось, на головы несущих легли бесформенные тени призраков.

У кирпичного здания столпились люди. Они выламывали ворота, рвались к стенам и кидались на тех, кто по-прежнему держал пост охраны. Там же, на исцарапанном капоте автомобиля, стояла и она. Та, что зареклась больше не встречаться с Буревестниками.

К ней подошёл светловолосый юноша, с дикой и довольной ухмылкой озиравшийся по сторонам. Похлопав по двери машины, он заявил:

– Трофейная!

– Где взяли? – спросила она.

– Где взяли, там уже нет, Звезда. И тут Эмил вспомнил, как играл на окраине Зоннебурга с этой самой дверью, когда отлучался по делам мистер Стилл. Она забавно хлопала. Как крыло огромной птицы. Мальчик зажмурился.

– Что делаем с этим безобразием?

– Взрываем ворота и дверь. Только аккуратно, чёрт возьми!

– Как всегда к твоим услугам, Звезда.

Эмил распахнул глаза. Перед ним замелькали факелы и деревянные ящики.

– Все слышали? Давайте, по команде!

Он не мог сдвинуться с места. Ледяной ужас сковал почти всё тело. И только… мальчик взглянул на свои руки, сжимавшие гитару. Потом принял уже привычную позу, положил пальцы на струны. Они послушались.

Если он не сможет отдать маме инструмент, то хотя бы подарит ей музыку.

Эмил заиграл. Любимая мелодия Элио, протяжная, осторожная, наполненная светлой грустью. Но он исполнял её не с тоской. С верой. Затем тихо запел. Запел ту самую колыбельную, которую некогда исполнял на площади и которую так давно пела ему мама. Никто не обратил на него внимания. Люди сновали туда-сюда, кричали, дрались. Потом один за другим прогремели взрывы. Эмил продолжал играть. Если становилось слишком страшно – он закрывал глаза, и пальцы с лёгкостью повторяли заученные аккорды вслепую. Но мелодия, в этом полном кошмаров месте ставшая вдруг наивной и нежной, не прервалась, не прекратилась даже на мгновение, продолжая разливаться по улице. Она заглушила даже разрушительный грохот.

Эмил пел уже в полный голос, со всей смелостью своих последних выступлений. Когда колыбельная закончилась, он начал её заново, затем ещё раз, затем от последнего к первому куплету… Где-то впереди задрожали стены. Мальчик играл, бережно обнимая гитару. И тут к его голосу присоединился ещё один. Взрослый, чуть осипший. Но такой же тонкий и ласковый, как раньше. Не давая этой счастливой иллюзии рассеяться, Эмил запел с ним в унисон.

Но голос не спешил исчезать. Напротив, он становился всё громче и громче, словно двигался мальчику навстречу, подбираясь ближе. Эмил не выдержал и открыл глаза.

– Мама!

Мелодия оборвалась только теперь. Она стояла перед ним и дарила самую тёплую улыбку. Длинные рыжие локоны развевались за спиной. Она вернулась из совершенно чужого места – но пахла уютом, бесконечной заботой. Домом. Он выронил гитару и кинулся к ней.

– Мамочка!

Обнял руками родную шею, укрыл лицо её волосами. И остался так надолго, не желая отпускать её даже на мгновение.

Их быстро оглядела другая пара карих глаз. И тут же отвернулась, устремляясь к огненным разводам на земле.

Леона ещё раз крепко сжала сына в объятиях, а потом выпрямилась и положила его ладонь в свою.

– Идём, милый.

– А куда? – он поднял гитару, не расставаясь с ней и теперь.

– Домой.

– Но… разве…

– Ты и есть мой дом, Эмил, – она одарила его мягким светом глаз. – Остальное неважно. Мы вернёмся в Зоннебург, а там – увидим. Но обещай, что сыграешь мне ещё раз.

И мальчик дал вторую за этот день клятву. Солнце осветило две рыжие макушки: силуэты, ставшие одним целым, покидали истерзанное сердце столицы Илитиона.

Пока страна медленно накладывала на себя руки, они продолжали брести домой.

Глава 37

Либерти толкнула ногой остатки двери и шагнула внутрь. Проводив взглядом Леону и Эмила, она сама не понимала, зачем направилась в бесконечные ряды холодных решёток. Заключённых освобождал Солари. Далеко не все были столь же тихими, как миссис Флаттер. Максимилиан с разной долей успеха усмирял их, склоняя на сторону восставших. Либерти шла дальше по тёмному коридору без особой цели. Гвардия всё ещё не была разбита. Позорный приказ Гресла больше не оберегал девушку. Забываться было опасно, но она продолжала свою странную прогулку, не видя ничего перед собственными глазами.

– А мне не хочешь помочь, неугомонная?

Либерти резко обернулась на голос.

– Тео!

Это действительно был он. Потрёпанный, уставший, но всё такой же живой. С сияющей сквозь решётку довольной ухмылкой. Девушка бросилась к нужному замку и выпустила друга наружу.

– Чёрт возьми, Тео!.. – она тут же кинулась к нему, стискивая в объятиях. – Ты хоть знаешь, что я уже похоронила тебя?

– Что, даже без почестей? – его лёгкий смех защекотал её щёку и волосы. – Нет уж, я так просто бы не дался!

– Тогда – как же ты…

– Признаюсь, история весьма увлекательная.

Его разбудили страшный грохот и звон стекла. «Это точно не наши», – быстро сообразил Тео, соскальзывая с кровати и успевая подхватить спичечный коробок. Шагнув в коридор, он различил доносившиеся со стороны кухни чужие голоса.

– Либерти, подъём!.. – шикнул Айви, врываясь в её спальню, и тут же в недоумении застыл. В комнате никого не было. Из коридора послышались отчётливые шаги.

– Интересно выходит, – пробубнил Тео. – Меня один на один с голубыми воротниками бросили?.. Ладно, жаловаться не буду.

Он рванул прочь из спальни.

– За ним! – прозвучал прямо над ухом приказ капитана Гвардии.

«Ба, сама элита пожаловала!.. Придётся на крайность пойти».

И Тео впервые за всё время жизни в штабе распахнул входную дверь.

– А ну встаём! – рявкнул он. – И бегом отсюда, если не хотите на воздух взлететь!

Его голос разнёсся вниз по этажам. Сам Тео ринулся следом, уводя гвардейцев за собой. Перепуганные обитатели дома выскакивали из своих квартир, и вскоре лестницу заполонила толпа. Улучив момент, Айви юркнул в одну из распахнутых дверей, запутывая следы. Не теряя времени, бросился к окнам и выбрался наружу. Вскоре он уже стоял на куполе крыши, шаря руками по её поверхности:

– Давай же… Ну где ты?

Гвардия уже окружила здание снаружи. Ещё минута – и они бы поняли свою оплошность. Тео нащупал скрытый в досках толстый фитиль:

– Есть!

Чиркнул спичкой и кинулся к самому краю крыши.

– Эй, капитан Эветт! – свистнул он, глядя вниз и различая фигуру Джульет. – А я-то здесь!

За спиной громыхнул ставший привычным звук череды взрывов. Чувствуя, как его стремительно догоняет огонь, Айви сделал резкий прыжок. Пламя попыталось ухватиться за затылок, однако Тео опередил его, летя вперёд. Точнее, вниз. Он чертыхнулся.

– Не рассчитал…

Достать ногами до соседней крыши было невозможно. Айви запоздало уцепился за каменные выступы фасада, пытаясь упереться в него всем телом и затормозить падение. Результат вышел спорным: руки предательски поползли вниз, даря голове ощущение полёта. Сомнительного удовольствия, как решил Тео. В последний момент пальцы вцепились в решётку балкона нижнего этажа. Айви охнул от острой боли, но всё же вцепился в чугун мёртвой хваткой.

Внизу столпились гвардейцы, ожидая неизбежного.

– Держаться… только бы удержаться…

Сил вскарабкаться обратно не было. Руки онемели окончательно. Тео оценивающе взглянул наверх: штаба больше не было. Линия огня охватывала участки крыши один за другим. Буревестники увидят этот знак. Он сделал всё, что должен был.

Этот план они с Аресом обговорили уже давно.

– Ты ведь разбираешься в этом? – попросил предводитель в самом начале пребывания Айви у Буревестников. – Сможешь сделать так, чтобы одной вспышкой можно было бы избавиться от всего штаба сразу?

– В теории… – тогда Тео едва ли мыслил так грандиозно. – Можно пустить цепную реакцию. Протянем фитиль по всей квартире.

– Тогда работай, – согласился Арес. – Но помни, это только на самый крайний случай…

И вот такой случай наступил. Голубым воротникам не достанется ничего. С этой мыслью Айви ухмыльнулся и разжал руки, самостоятельно приземляясь на тротуар. – А вот и я!

Его тут же схватили и затолкали машину. Тео вновь расслышал голос Джульет:

– Жертв нет?.. Других жертв! Нет? Ясно. В столицу, немедленно!

Одинокий силуэт, появившийся в этот момент на одной из крыш, остался без всеобщего внимания.

Среди всех помещений тюрьмы Тео выше всего оценил комнату для допросов. Расположившись за столом на вполне не сломанном стуле, он с широченной улыбкой смотрел в усталые глаза капитана Гвардии.

– Может, выходной себе устроишь? А я здесь подожду, честно-честно!

– Заткнись, – процедила Джульет. – И живо выкладывай, где остальные.

– Самое смешное, – возмущённо протянул Тео. – Что я и сам толком-то не знаю! Кинули меня, понимаешь? И верь после этого людям!

Отчасти это было правдой: куда запропастилась Либерти, он и правда не понимал.

– Я каждого из вас достану, – шикнула Эветт, прерывая поток его спонтанной речи. – Так что можешь паясничать, сколько угодно.

– Да ты нас и пальцем не тронешь! Про наш договор с бледным уже забыла? – хмыкнул Айви.

– Да какой может быть договор?! Хотя бы кто-то из нас должен быть умнее...

– На себя намекаешь?

– Я говорю прямо, жулик. Ради сохранения Илитиона я готова на всё. Потому что сама выбрала себе этот долг.

– Может, тебе этого не говорили, – Тео расплылся в улыбке сочувствия. – Но, по-моему, ты просто обиженная выпендрёжница. За дурака не держи, какая такая «избранная с долгом»?

Взгляд капитана Гвардии упёрся в глухую каменную стену:

– Посмотрим.

Около гостиничного номера столпились суетливые, совершенно не нужные сейчас люди. Джульет смерила их быстрым взглядом и проследовала внутрь следом за слугой, который тут же плотно закрыл за ней дверь. С постели на неё смотрели помутневшие, но всё ещё пристальные серые глаза.

– Господин Президент!..

Она шагнула ближе к Ричарду Греслу. Вместо приветствия тот зашёлся в приступе кашля. Джульет стиснула зубы и решила замереть на месте.

– Подойди.

Она подняла глаза, прошла вперёд и опустилась на колени подле изголовья.

– Я послал за тобой и сыном.

– До резиденции отсюда далеко...

– Замолчи, не трать время! – откашлявшись, он продолжил. – Я не пустил к себе врача, чтобы поговорить с вами.

– Но господин Ричард, может быть, стоит...

– Нет, – отрезал президент. – Мой сын не удосужился быть здесь? Хорошо... Тогда ты выслушаешь меня, Джульет. И сделаешь так, как скажу я.

Эветт обратила взгляд в его искривлённое болью лицо.

– Ты знаешь, я видел тебя невестой сына. Ты и сама мне как дочь... Но теперь ему понадобится не жена. Ему нужен щит.

– Да, я...

– Молчи. Ты станешь ему тем самым щитом. Потому что сейчас в руках этого истеричного недоростка останется целый режим. Сегодня он показал мне, что совсем недостоин этого...

Очередной приступ прервал его речь. Джульет, не в силах наблюдать это, хотела броситься к двери и позвать помощь, как вдруг её остановил резкий голос:

– Стоять! Но другого выбора у меня нет. Мисс Джульет Эветт, я приказываю Вам принять пост капитана Гвардии и блюсти Илитиону верную службу до Вашего последнего вздоха.

Она покорно склонила одно колено к кровати.

– И вот... – Ричарду становилось всё труднее говорить. – Вот Вам... мой последний наказ: защитите режим – а он защитит моего сына. Не повторяйте моей ошибки и не полагайтесь только на шпагу. Слово может оказаться куда сильнее. Оберегайте режим. Оберегайте слово. От любой, даже самой ничтожной напасти...

Джульет не двигалась с места.

– Президентом станет мой сын – но он даже не приехал сюда, чтобы принять у меня власть. Поэтому я отдам её Вам, капитан Гвардии, – Ричард чуть приподнялся и вложил её ладонь в свою холодную руку. – Запомните же: отныне Илитион принадлежит Вам.

Она в последний раз подняла на него глаза.

– Да, господин Президент.

Бледные пальцы сжали её ладонь так, что Джульет показалось: она расслышала хруст костей. А потом навсегда отпустили новоявленного капитана Гвардии.

Она вышла в коридор. Теперь он пустовал, и только вдалеке слышались усталые возгласы гвардейцев, сдерживавших взволнованных зевак. С того самого момента, как Эветт захлопнула за собой дверь номера, все эти голоса принадлежали ей.

В коридор ворвался измученный, смятённый силуэт. Джульет шагнула ему навстречу и столкнулась с отражением тех серых глаз, которые только что погасли в её немом присутствии.

– Джульет!.. Что с ним?

Подойдя к Скаю вплотную, она крепко обняла его за плечи. Затем так же поспешно отстранилась и склонила голову. В коридоре застучали быстрые шаги: вскоре широкий холл заполонили слуги, гвардейцы и постояльцы. Заметив перед собой Гресла и Эветт, все они остановились, устремляя вопросительные взгляды на дверь. Повисло тяжёлое молчание.

Джульет нащупала на поясе шпагу – лишь за несколько месяцев до выпуска старшим кадетам гвардейской академии позволяли носить оружие. Теперь же она в одночасье стала значить больше, чем её сокурсники, чем каждый из столпившихся в коридоре солдат. Теперь все они подчинялись ей.

Эветт обвила пальцами рукоять. Шпага взметнулась, заставляя гвардейцев повиноваться привычке и мгновенно вытянуться по струнке.

– Да здравствует новый президент.

Тео щёлкнул пальцами в воздухе:

– Чего застыла? Давай быстрее свои вопросы – я от каждого отвинчусь и пойду уже отдыхать!

Джульет привстала с места, направляя на него остриё шпаги.

– Никуда ты отсюда не пойдёшь.

Айви сощурил глаза, подсчитывая свои шансы и окидывая беглым взглядом комнату. Казалось, скажи он ещё хоть слово – и Эветт бросилась бы на него с оружием.

В этот момент тяжёлые двери снесло с петель.

– Работаем, олухи!

– Солари?.. – Тео с озадаченным видом обернулся на коридор. Джульет вскочила из-за стола:

– Закройте его, быстро!

Шаги капитана Гвардии растворились вдалеке, оставляя Айви на недолгое попечение солдат.

– А потом: туда-сюда, взрывы, ну и ты прибежала. Выходит, вот и всё.

Тео откинулся на сиденье автомобиля, по-прежнему стоявшего неподалёку от остатков здания тюрьмы. Сидевшая рядом Либерти усмехнулась:

– И что, всё это время в штабе мы жили на пороховой бочке?

– Не спорь, так было лучше, – хмыкнул Айви. – Ты лучше объясни мне, что происходит? Что стало с нашим перемирием? И почему ты в компании этих...

Он перевёл подозрительный взгляд на компанию Солари.

– В общем, ты поняла. Вот этих...

– Гресл обманул нас. Мира не будет, изменения режима тоже. Поэтому мы начали восстание сами.

– «Мы»? Значит, Арес придумал, что делать? – Айви заметно просиял. – Так где он? И где красноволосая зануда? Я, может быть, соскучился!

– Тео... – Либерти взяла его за руку. – Они не пошли со мной. Они не поняли...

– Да я бы сам не понял! С тобой компания Солари, они же вообще ненормальные! И куда ты таким составом собралась?

Девушка склонилась к его уху, прошептав то, что пока скрывала даже от других напарников.

– …ты же поможешь мне?

Айви шокированно распахнул глаза.

– Ты это серьёзно?

– Абсолютно. Сейчас это единственное верное решение. И без твоих навыков мне никак.

– Но это… чёрт возьми, Либерти! – Тео накрыл лицо руками. Его голос стал звучать приглушённо. – Ночью, в штабе… я поклялся матерью, что это будет последний раз. А теперь ты… и зачем, на кой чёрт тебе такие меры?!

– Я всё понимаю, Тео… но ты должен пойти со мной, ну пожалуйста! Мы ведь всегда были вместе…

Айви медленно выпрямился и взглянул ей в лицо.

– Значит, пришло время разойтись по разным дорогам.

Он произнёс это с улыбкой. Как будто совсем не разочаровался в ней, словно нашёл причину посочувствовать, хотя не мог ни понять, ни принять позицию Либерти. Та смотрела на него так же внимательно. И тоже без всякой злобы.

– Тогда... до встречи, Тео. Будь осторожен.

Айви кивнул и выкарабкался из машины:

– И ты себя береги, неугомонная.

Махнув девушке рукой, даже не взглянув в сторону банды Солари, он направился вперёд. Тео до конца не понимал, как именно будет действовать – сможет ли найти Буревестников или станет помогать людям в одиночку. Но знал одно: если Илитион разрывало на части, он не мог трусливо оставаться в стороне.

Следуя внутреннему порыву, Айви свернул на дорогу, которая быстрее всего привела бы его в южную часть Зоннебурга. Засунул руки в пустые карманы и торопливо зашагал по булыжникам. Пора, давно пора было вернуться домой – и наконец сослужить родным местам достойную службу.

Тео не знал, сколько времени брёл всё дальше и дальше от столицы, когда ему навстречу высыпал ровный отряд людей. Вместо шпаг они были вооружены чем попало: длинными палками, молотками, вилами. Но шагали спокойно, с поразительной дисциплиной и чувством меры, какое едва ли можно было встретить даже в гвардейских отрядах. Айви удивился, стал приглядываться к лицам – и различил в них десятки знакомых. Это были провинциальные. Неприхотливые в жизни, трудолюбивые в работе. И самые пылкие в любви к Илитиону. Те из них, кто никогда не говорил и не делал лишнего, но теперь оказался единственной силой, способной вернуть городу покой. Тео заулыбался, бросился к толпе и вдруг увидел во главе шагавших...

– Мама!

Он мигом оказался подле Торы Айви.

– Одумался, значит, пироман малолетний, – усмехнулась та. – Идём с нами.

– Но куда? Что с домом?..

– Выдохни уже, – Тора кивнула на отряд за своей спиной. – Отстояли мы юг. Ты теперь там ни одной шайки не найдёшь. А вот в центре... в квартал Праздных мы идём, помочь. Там сейчас самое пекло.

Тео сжал кулаки:

– Я проведу вас. Знаю короткую дорогу.

Он и правда думал, что знал это место. Но теперь самую красивую часть столицы едва ли можно было отличить от самого последнего захолустья Зоннебурга. Повсюду полыхали огни пожаров. Мародёры по типу Максимилиана Солари заполонили квартал, наслаждаясь лучшими моментами своих подлых жизней: они грабили направо и налево, выгоняли до смерти напуганных хозяев из роскошных владений и оглушали город взрывами.

– Откуда только порох берут, – в исступлённом раздражении шептал Тео. – Неужто Либерти подсказала?.. Нет, не могла!

Отряд Торы рассредоточился по улицам, отыскивая раненых и разгоняя бандитов по углам численным превосходством. Айви наконец заметил и отца: тот помогал выбраться из-под завала какой-то даме. Тео тут же подлетел к нему, приходя на помощь:

– Не ждал меня, а?

– Очень ждал, – с улыбкой перевёл дух мистер Айви.

Вместе они помогли женщине в изящном, уже чуть потрёпанном чёрном платье подняться на ноги.

– Спасибо Вам, – поправив светлые кудри, обратилась та к Реми. – И Вам, молодой человек, тоже.

Она устремила взгляд на Тео:

– Вы можете собой гордить... это ты, мальчишка?!

Только сейчас Айви узнал в даме Изабеллу де Хелн.

– Спокойно, спокойно! – он тут же вскинул руки в примирительном жесте. – Каюсь, я не подарок, но я уже исправился!

– Ах... нахал! Сколько времени я потратила на восстановление салона?! А теперь... – Изабелла с пустым взглядом села на каменные обломки. – А теперь посмотри вокруг: у меня не осталось ничего...

Тео приземлился подле неё:

– Иди, отец. Здесь ещё многим нужна помощь. Я и сам себя за тогдашнюю глупость отчитаю...

Изабелла тут же расправила плечи:

– Так Вы мистер Айви?

Реми поспешно кивнул. Дама наклонилась вперёд, тепло пожимая его руку:

– Вы воспитали достойного сына.

Когда фигура отца стала отдаляться от них, Тео с хитрым видом повернулся к Изабелле:

– А сами только что ругали...

– Замолчи, подлец! Хвалю я твоего отца, а вовсе не тебя! – вспылила светская львица. – Только его и надо благодарить за то, что в твоей голове хотя бы капля разума осталась!

– И делай после этого добро, – развёл руками Айви.

– Ах так? Если желаешь – иди обратно к своим дружкам, и продолжайте сгрызать наш дом, вредители несчастные...

– Ну уж нет, – покачал головой Тео. – С этим покончено. А те, кто это устроил – вовсе мне не друзья.

Изабелла вдруг закрыла лицо руками и всхлипнула.

– Вы... вы чего это? – засуетился Айви.

– Я себя благотворителем считала... вам всем хотела помочь. И как так вышло, что это вы нас спасаете?

– Так для этого и нужны соседи, – пожал плечами Тео, желая поскорее успокоить безутешную де Хелн.

– Кто?.. Почему «соседи»?

– Ну, провинция и столица – это тоже вроде как соседи, получается.

Изабелла подняла голову. По её щекам размазалась тёмная тушь.

– Интересный у Вас склад ума, Теодор... Вы бы в люди пробились. Прямо как...

Тут она уронила голову на колени, заходясь в неудержимом приступе рыданий. В груди Айви что-то неприятно кольнуло.

– Прямо как... как кто, миссис де Хелн? Нет уж, договорите, пожалуйста!

Он знал только одного человека, по отношению к которому в Илитионе могли употребить такое выражение.

– Бедный... бедный мальчик! – продолжала всхлипывать Изабелла. – Не спасти уже, точно не спасти...

– Кто «бедный», кого «не спасти»?! – Тео заметно напрягся.

– Да Блейка, несчастного Блейка, кого же ещё? – вскричала де Хелн.

Айви резко обернулся к ней всем телом:

– Что с ним? Говорите и, чёрт возьми, поскорее, пока я вконец не растерял свою внезапную вежливость!

Даже не возмутившись на ругательство, Изабелла затараторила сквозь всхлипы.

– А Вы... Вы разве не слышали, с чего начался этот кошмар? Восстали артисты Амфитеатра. Скай и Блейк тогда были у меня. Конечно, мальчик тут же ринулся туда, успокаивать этих безумцев... Не дождался даже Гвардию! Скай попросил его потом вернуться ко мне, сам куда-то умчался... Но вот от Блейка уже несколько часов никаких вестей! Что они могли с ним сделать, о Небеса!.. Даже думать страшно!

Она вновь зарыдала. Тео без лишних слов вскочил на ноги.

– Куда Вы, Теодор? – изумлённо уставилась на него Изабелла.

– Вы ведь из семьи Ливьен, как и госпожа Селин?

Та кивнула.

– Так попросите сестру, чтобы она покараулила своего протеже ещё пару минут.

– Что?.. Зачем?!

– Пока я не добегу до Амфитеатра.

Его силуэт испарился вдали. Изабелла проводила Айви растерянным, но полным надежды взглядом. Потом едва слышно прошептала:

– Да, мистер Айви... Вы и правда воспитали достойного сына. Такой дисциплины в академии Праздных точно нет...

Амфитеатр Желаний был пуст. Гвардейцы, нагрянувшие туда пару часов назад, так и не смогли отбить здание у мятежников. Да и сами артисты вскоре оставили полуразрушенный театр в руки грабителей. Потом, набив до отказа мешки, исчезли и те. И только два человека продолжали петлять по лабиринту бесконечных, богатых коридоров.

Блейк бежал к секретному ходу, который мог помочь ему раз и навсегда покинуть здание, за эти часы ставшее для него главным кошмаром. Сначала его защитили гвардейцы. Потом – идеальное знание географии Амфитеатра с его сотней потаённых каморок и узких переходов. Но скрываться вечно он не мог. И не хотел. Теперь в театре их было лишь двое: он и Эдвин Гесс.

Окончательно обезумевший от ярости и горя, бывший артист следовал за ним по пятам. Он чуть не кинулся на директора ещё тогда, при Гвардии. Но сейчас его уже не удержало бы ничто. Ни пустота залов, ни зажатая в обожжённой руке шпага.

Впереди показалась спасительная дверь, искусно сливавшаяся со стеной парадного коридора. Блейк выдохнул и бросился к ней, цепляясь за ручку.

Та поддалась. Даже слишком быстро.

Дверь распахнулась изнутри.

Из подземного хода на него шагнул Эдвин. Шпага замерла на уровне сердца директора Амфитеатра.

– Лучше не дёргайся, – прохрипел Гесс, окидывая фигуру Блейка бешеным взглядом. – Может, я и мешкал всё это время, но мне точно хватит смелости сделать один шаг.

Один шаг, и шпага вонзилась бы прямо в сердце.

– Даже не спросишь, откуда знаю про твой тайный ход? Быть незаметным, но зорким иногда то ещё удовольствие! Что, хотел сбежать, как последняя крыса?

– Эдвин, послушай, – Бигэтс смотрел на него совершенно потеряно. – К чему тебе всё это?.. Легче не станет, поверь!

Гесс резко схватил его за руку, меняя их положение и припечатывая Блейка к двери:

– А ты, конечно, знаешь в этом толк! Скольких ты загубил в своём чёртовом театре?

Видя остриё шпаги прямо перед собой, Блейк выдохнул, теряясь в беспомощных попытках что-то изменить.

– Эдвин… я знаю, что не святой. Знаю, что мог бы не потакать режиму. Но что оставалось? Тогда никто и помыслить не мог, что нагрянут перемены. Я желал оправдать свой статус протеже. Не подвести госпожу Селин Гресл, которая поручилась за меня незадолго до своего ухода…

– И за всё это страдали мы?!

– Страдали?.. Я делал всё, чтобы вы нравились Праздным, потому что это означало выжить.

– Мы работали на износ!

– Я лишь просил вас проживать на сцене лучшую жизнь. Потому что другой нет ни у всех вас, ни даже у меня.

– Враньё.

– Прости, если я покажусь тебе грубым, – Блейк сглотнул. – Но режим уничтожил тебя ещё до того, как я вступил в должность директора. И в этой пьесе ты всегда видел во мне антагониста, что бы я ни делал. Кажется, ты и сам уже не понимаешь, что было наяву, а что в твоих опасениях…

– Вы, вы все убили невинную Имани!

– Я бы отдал всё, чтобы её вернуть. Но разве ты сам не понимаешь, что я не мог быть причастен к её гибели?.. – Бигэтс опустил голову. – А твой отец, как же…

– Твои подачки ему? Врачи? Я всё знаю, – хмыкнул Эдвин. – И этим ты думаешь подкупить меня? Твоя помощь всё равно не перечеркнёт годы его мучений. И какой был смысл, расположить к себе всех нас?

– Помочь, Эдвин! Очнись, ты теряешь последнее, что у тебя осталось!..

Гесс сильнее сжал рукоять.

– В тот день я уже потерял всё.

Ясно прочитав в его помутневших глазах решимость, Блейк покорно зажмурился.

– Пускай. Но поклянись, что я буду единственным, кто за это поплатится.

Эдвин прижал остриё к тонкой ткани рубашки:

– Уговор.

– Пригнись, кудрявый!

Блейк растерянно распахнул глаза и машинально вжал голову в плечи. За спиной Эдвина промелькнуло какое-то движение: в следующее мгновение его огрели тяжёлым обломком парадных ворот Амфитеатра. Гесс упал навзничь, и перед Блейком предстал взъерошенный, запыхавшийся, но до жути довольный собой Истребитель южных мостов.

– Теодор! – Бигэтс ахнул от изумления.

– Потом благодарности, – Айви схватил его за локоть и увлёк вперёд. – Надо исчезнуть отсюда.

– Я не пойду через зал, – заявил вдруг Блейк, когда вновь обрёл дар речи. – Там всё разрушено, страшно смотреть!..

Тео закатил глаза:

– Неженка. Ты только что на голую шпагу шагал, забыл уже?

– Предпочту не вспоминать.

– Тогда по старинке, через крышу.

Айви потащил Блейка вверх по этажам.

– На колесе поднимемся, – рассуждал Тео на бегу. – Так, а как к нему пролезть?.. Ну, пусть через сцену.

Спустя несколько минут шокированный Бигэтс действительно обнаружил себя на сцене Амфитеатра.

– Погодите, зачем…

– Потом, говорю же!

– Теодор, стойте!

Они пересекли уже половину мраморной площадки.

– Выберемся и поговорим, – отмахнулся Айви.

– Да никуда я с Вами не пойду! – Блейк вырвался и замер на месте. – Никуда, слышите, пока Вы не объясните мне, что здесь происходит? Почему Вы осыпали меня проклятиями в Академии, потом просто не давали жизни, а теперь вдруг спасаете, рискуя собой? К чему были те странные разговоры на Маскараде?

– Нет же, я не…

Бигэтс не слушал.

– Что это всё значит?! Какая-то новая форма издёвки? Если так, то это совсем не смешно! И совсем не вовремя!..

– Да это ты надо мной издеваешься! – наконец не выдержав, гаркнул Тео. – Тётушка бледного чуть с ума не сошла, пока ты здесь от артиста бегал! Я примчался, чтобы тебя отсюда вырвать, а ты сцены закатываешь?

Блейк открыл рот, но вдруг передумал что-либо говорить.

– А с Академией… Да чёрт бы с ней, я вёл себя, как дурак! Потому и бегал за тобой, извиниться хотел. Ну не думал я, что Праздный за меня по правде вступиться может. А теперь, – он махнул рукой. – А теперь видишь, что творится?! И я за тебя, и ты за меня, и все мы друг за друга, потому что иначе – всё, конец!

Бигэтс по-прежнему молчал.

– Они говорят, что перевернут Илитион с ног на голову. Но мы с тобой уже его перевернули, куд… Блейк! Ещё в тот день, когда ты поддержал меня в Академии. А теперь закрепили, когда я треснул железкой того чокнутого.

– Теодор…

– Для друзей – просто Тео, – Айви усмехнулся. – Шевелись, протеже! Тётушка бледного без нас долго не протянет. Поэтому сейчас мы с тобой, как самые настоящие провинциалы, зашагаем под ручку навстречу сам не знаю, чему. Не забыл ещё дым родных заводов, а?

– Никогда, – Блейк расплылся в улыбке и последовал за Тео. – Но прекрати дразнить Ская бледным, чёрт возьми!

– Вот это да! С таким напором я даже согласен подумать, – пропел тот.

Они поднимались к крышам на чуть скрипящем колесе обозрения. Окидывая глазами свои владения, словно прощаясь с ними, бывший директор Амфитеатра вдыхал сладкий дневной воздух полной грудью. Знать бы ещё, где сейчас его самые близкие люди. Где Джульет, где сам Скай?..

Ровно в этот момент, словно отвечая на его вопрос, над страной разнёсся голос президента Республики.

Глава 38

Звучный, чуть механический из-за линий городских проводов голос Ская Гресла доносился из всех громкоговорителей, закреплённых на фонарных столбах от центра столицы и до самой окраины Зоннебурга.

Либерти с болезненным интересом подняла голову. Она и банда Солари вернулись к разрушенному провинциальному мосту, чтобы обговорить планы. Теперь же казалось: всё могло поменяться в считанные секунды. Либерти вслушивалась в каждое слово Гресла.

– Я говорю с Республикой, вверенной в мои руки. И в то же время обращаюсь лишь к одному человеку. Либерти Роуз – я прошу Вас остановить происходящее. Не допустите, чтобы эта чудовищная ошибка унесла ещё больше жизней. Гарантией же свободы послужит мой добровольный отказ от поста президента Илитиона.

– Нехило, – присвистнул Максимилиан. – Звезда, мы прихлопнули самого Гресла!

– Молчи, – шикнула на него Либерти. – Я теперь слишком хорошо его знаю. Он бы ни за что не отдал власть просто так…

Металлический голос из рупоров продолжал:

– Ровно в полночь я буду ждать Вас у ворот своей резиденции. Там мы окончательно закрепим этот договор. А до тех пор я вынужден требовать полное прекращение огня и бессмысленного разбоя. Так желаю не я, а исходное чувство здравого смысла…

«Он требует. Да как он смеет что-либо у меня требовать?»

– Тут договор предлагают, Звезда, – Солари зачем-то напомнил ей содержание обращения.

– Проходили уже мирные договоры, – сквозь зубы процедила Либерти. – Либо обман, либо ловушка. Но это ничего… меня он больше не переиграет.

– Как поступим?

– Передай везде: мы прекращаем наступление. Пускай уймутся на пару часов.

– Скучновато выходит, – не без досады протянул Максимилиан.

– Потому что тебе надо помолчать и дослушать. Собирайте остатки пороха.

– На заводах остались только готовые фейерверки! – отрапортовал стоявший рядом громила Кэл.

– Тем лучше. Пусть последнее шоу будет самым ярким из всех. Потом достаньте чертежи разводного моста между Амфитеатром и резиденцией.

Главарь банды усмехнулся.

– Решила податься в инженеры? Звезда, это не…

Либерти резко обернулась на Максимилиана:

– Солари, ты ещё не понял? Сегодня в полночь я хочу завершить то, что начал мой отец.

Её глаза коснулись торчавших из воды железных костей разрушенного моста.

Темнота накрыла Илитион вслед за долгожданной тишиной. Беспорядки прекратились, и оба города замерли в томительном ожидании. Либерти, Солари и их приспешники стояли у моста со стороны Амфитеатра Желаний. Максимилиан склонился над широким плакатом со схемами и цифрами:

– Ну, вроде разобрался. Будку управления мы захватили – теперь открепляем замки, останавливаем сто-пор-ные механизмы…

Из уст Солари такие планы звучали как минимум угрожающе. Либерти обречённо вздохнула.

– Был бы здесь Тео… Солари, только не смей ничего испортить!

– Как можно, Звезда! – возмутился тот. – Фейерверки мы заложили, лучшие ребята ждут на позициях. А захочет Гресл сбежать – тут-то мы крылышки и подрежем!

Либерти стиснула зубы.

– Следи за тем моментом, когда он появится на мосту. С этой секунды – твоя полная свобода действий.

– Парни знают, что делать! – заверил её Максимилиан. – Наша сторона моста останется нетронутой, так что можешь смело подойти ближе, полюбоваться…

Девушка отвернулась от реки. Со стороны нескольких улиц, окружавших Амфитеатр, произошло оживление: послышалось множество шагов, голоса. Либерти повернула голову на шум.

Она увидела их. Буревестников. Они шли, ведя за собой отдельные толпы, но в то же время сливаясь в единый грозный поток. За Аресом следовали молодые, одетые знатно юноши и девушки. В их рядах сверкали позолоченные шпаги. За Тео – Либерти с изумлением разглядела подле него директора Амфитеатра Желаний – шагала масса провинциалов, рабочих и артистов. Последней к ним примкнула Рей: она вела ровные гвардейские отряды.

Разноцветное полотно народа Илитиона покрыло мостовую, растянувшись на много улиц вперёд. Все они выжидающе устремили глаза на резиденцию Греслов. С немой терпеливостью, повинуясь настроению своих предводителей. Сами Буревестники поравнялись с Либерти.

– Зачем вы вернулись? – теперь, когда она была в шаге от роковой минуты, их присутствие рядом вносило в разум смуту.

– Мы не дали тебе разрушить Илитион, – Арес окинул взглядом мостовую. – Не дадим разрушить и твою собственную жизнь.

– Не нужно. Мы заключим договор, и всё закончится.

Поведать им об истинном решении означало загнать себя в капкан.

Тео нахмурился:

– Выходит, ты всё-таки не…

В его памяти по-прежнему стоял их последний разговор.

– Я же сказала, что нет, – резко оборвала Айви девушка. Стоявший рядом Блейк нахмурился с тревогой на лице, глядя на противоположный берег.

Несколько человек из числа гвардейцев втолкнули на мостовую Джульет. Держа руки за спиной под клинками направленных на неё шпаг, она опустилась коленями на грубые камни. Во взгляде капитана Гвардии застыли чувства загнанного в ловушку, но непокорившегося зверя.

Её собственную, уже повреждённую в боях шпагу кинули к ногам. Джульет слабо оттолкнула оружие в сторону Рей.

– Давай же, – Эветт обратила на неё глаза, полные решимости. – Ты давно об этом мечтала.

Рей подняла шпагу, обвела пристальным взглядом Джульет. И вдруг отшвырнула оружие в каменный фасад ближайшего здания. Ослабевшее основание клинка у гарды треснуло, ломаясь на две неравные части.

– Никогда, – отчеканила Рей. – Этого я не хотела никогда.

В глазах капитана Гвардии мелькнуло раздражение. И едва заметное, прорывавшееся сквозь него – чувство гордой благодарности.

– Для меня уже ничего не имеет значения, – протянула Джульет. – Она убьёт его…

Эветт обернулась на Либерти.

– Я знаю, что убьёт. И не хочу видеть, как меня лишают достоинства капитана Гвардии. Это я не уберегла президента Илитиона.

Все устремили глаза на Либерти. Она же не отводила взгляд от противоположного берега. Ворота резиденции распахнулись. У моста показался одетый в белое Скай Гресл.

Среди новых приспешников Либерти произошло оживление. До полуночи оставалась пара ничтожных минут.

– А ведь я говорила, – голос Джульет отдавался в каждой клетке тела. – Я заклинала его не доверять тебе, дочь убийцы!

– Он и не доверял, – отозвалась девушка. – Думаешь, я не догадалась, что ты преследовала меня по его приказу?

– Нет.

Повисшая тишина болезненно ударила по вискам. Либерти резко взглянула вниз, прямо в лицо капитана Гвардии:

– Что?

– Я проследила за тобой, потому что иначе это бы не кончилось. Если Скай не хотел бороться за сохранение Илитиона, я должна была взять этот долг на себя.

– Не лги мне, Джульет! – Либерти теряла терпение. – Он сам сказал мне, что изначально планировал уничтожить нас!

– И ты поверила? – Эветт горько усмехнулась. – Неужели это и есть то, на что рассчитывал Скай?..

– Давно пора, – Гресл опустился в кресло.

– И? – Джульет не спешила начинать разговор.

– И… я скажу тебе, что не намерен сохранять режим ценой счастья.

– Своего? Знаешь, для правителя это звучит крайне эгоистично.

– Ради её счастья, Джульет! И ради счастья многих в Илитионе. Я не знаю, кому ты поклялась в этой слепой верности режиму праздников, но я приказываю тебе: остановись. Ты – капитан Гвардии, ты отвечаешь за мою жизнь. Но я больше не позволю никому распоряжаться ей.

– Ты прав в одном. За твою жизнь по-прежнему отвечаю я. И я не собираюсь молча смотреть на то, как эта бесстыжая отбирает у тебя власть. Не оттолкнёшь её сам – я вмешаюсь. Ты знаешь, Скай, что я легко сделаю это.

Рука Джульет медленно сползла на рукоять шпаги.

– Шантаж? – прошептал Гресл.

– Оборона…

Либерти усмехнулась и тряхнула головой.

– Говоришь, он состроил из себя обманщика и стратега, чтобы защитить меня? Смешно… Неужели не нашлось других методов?

– А ты бы отступила от него в противном случае?

Вопрос кольнул где-то в области сердца. День назад она бы действительно… Что бы он ни сказал ей, как бы ни убеждал, Либерти бы никогда не оставила Ская. Пусть даже обнажённая шпага капитана Гвардии прижималась бы прямо к её груди, она бы ни за что не предала призрачный шанс видеться с ним, целовать его…

Либерти сжала своё запястье, словно выдирая из-под кожи отравляющие мысли.

– И он отлично понимал, – прошипела Джульет. – Понимал твой упёртый, мерзкий характер! Тебе нельзя было объяснить – ты бы послушала только пощёчину…

Либерти резко опустила голову, глядя на капитана Гвардии во все глаза. Не поверить в слова Эветт было легче всего – но как же уничтожающе правдиво звучали её доводы…

За спиной девушки прозвучало двенадцать глухих ударов: часы Амфитеатра Желаний объявили полночь. Фигура Ская Гресла на другом берегу сдвинулась с места и медленно направилась по мосту в сторону Либерти.

– И чем всё это обернулось для него!.. – чуть слышно прошептала Джульет и больше не поворачивалась к реке.

– На что ты, чёрт, намекаешь? – Либерти шагнула к ней вплотную. – Что он был честен со мной?!

– Да. Был, всегда был!

Голова рвано качнулась в жесте отрицания.

– Не может такого быть.

– Он сошёл с ума по твоей вине! – продолжала Джульет. – Отдал тебе столько, сколько опасно. Сновал по дому со своими часами, как помешанный призрак…

– Причём здесь?.. – и тут Либерти замолкла на полуслове.

Часы. Фамильные часы Ская всё ещё лежали в её кармане. Она вырвала их из глубины ткани, сжимая обеими руками. Распахнула, окинула помутневшим взглядом портрет Селин Гресл.

И только потом поняла. Часы открывались с двух сторон. Стиснув пальцами другой золотой диск, Либерти открыла его рывком. А потом увидела внутри себя.

Её фотография – аккуратная вырезка из газеты. Остаток тех безумных дней, которые были полны мятежей и схваток. Но на снимке не было видно ни шпаги, ни окружавшего девушку хаоса. Только она и её пронзительный взгляд, направленный куда-то в сторону.

Чёрно-белая фотография Либерти против цветного портрета матери Ская. Он носил их обеих у сердца. После стольких лет затворничества, Гресл пропустил в него ту, что клялась остановить его биение.

Скай берёг её. И хотел сберечь до самого конца.

Либерти обернулась на чёрные, громоздкие крылья моста. Гресл приближался к его середине. Он шёл, чтобы отдать ей власть, Илитион, свою жизнь, если только это успокоит её мятежную душу. Но ей уже не нужно было ничего. Кроме него самого.

Пускай он невольно ранил Либерти в самое сердце, теперь это казалось ей ничтожным перед тем, что собиралась совершить она. И она не желала такой участи никому, кроме самой себя. Девушка оглядела окруживших её Буревестников. С немым вопросом в глазах, почти по-детски растерянно. Она не понимала, почему всё это собиралось свершиться её собственными руками.

Или всё же рукой Солари, которая медленно проплыла в воздухе прямо перед лицом Либерти и неизбежно тянулась к земле в финальном жесте сигнала. Настало время очнуться.

– Стой! – она кинулась вперёд. – Не надо, остановитесь!..

Но они уже не подчинялись ей. По головам бродило слепое, кровожадное правосудие, руководившее их шагами и взглядами. Оно и запустило механизм подъёма. Крылья моста ринулись вверх.

Тёмное, тяжёлое полотно из камня ползло прямо на Либерти. Она вытянулась всем телом, пытаясь разглядеть на той стороне серые глаза, любимые глаза того, кого теперь так безудержно не хотелось отпускать. И мимолётно ощутила, как по ней проскользнул его прощальный взгляд.

Раздался первый залп. Фейерверки окрасили небо алыми пятнами – Либерти не видела этого. Она следила лишь за тем, как вмиг подкосилась монолитная, нерушимая конструкция. Левое крыло моста треснуло, миллиметр за миллиметром уходя вниз, под воду. И тогда девушка бросилась бежать.

Она сама не поняла, как взлетела на мост. На той стороне всё рвалось по швам: откуда-то снизу взмывали фейерверки, не добираясь до неба и рассыпаясь трещинами на крыле. Оно по-прежнему рвалось вверх. Скай по-прежнему не сделал и шага. Огонь подбирался к нему всё ближе.

Под ногами стоял гул. Он пронизывал тело и запечатывался под сердцем. Либерти бежала, продираясь сквозь тяжёлый воздух, соскальзывая с наклонившегося вниз крыла, и устремлялась только к нему. Ни за что, он не мог и не должен был умереть сейчас, когда она готовилась подарить ему своё последнее дыхание.

Плакала или кричала – Либерти не понимала. Но ей казалось, что у неё не вырвалось ни звука. Скай был близко, почти рядом с ней. Крылья моста, тянувшиеся вверх в неестественном, безумном темпе, повинуясь рукам сумасшедших, предательски заскрежетали, начали противиться и замерли напротив друг друга. Оставался финальный залп – Либерти в исступлении заглянула в серые глаза.

И приняла решение.

Подавшись вперёд, она вцепилась в его плечи и тут же с силой толкнула назад. На лице Ская проступило изумление – но он уже был на правой, нетронутой части моста. А всё остальное для Либерти не имело значения.

Оттолкнуть, чтобы спасти. Он ведь поступил точно так же.

В этот момент на левом, изорванном в клочья крыле прогремел взрыв. Она заняла его место. Как всегда и мечтала.

Послав на правый берег виноватую, но умиротворённую улыбку, Либерти качнулась и почувствовала, как её уносит куда-то вниз. Серые глаза потерялись далеко в небе. В следующую секунду её собственные накрыла пелена ледяной воды.

И если бы кто-нибудь сказал ей раньше, что лучшим чувством за целую жизнь окажется лишиться её ради того, кого она должна была ненавидеть…

Но не смогла.

Закрыв глаза, теряя сознание от всей пережитой боли и рвущегося наружу сердца, Либерти увидела сквозь темноту размытую картину: откинув руки и голову назад, она парила над водой.

Или безвольно лежала в чьих-то руках.

Глава 39

Тусклое свечение глубокого синего оттенка, пробивавшееся сквозь окно, не могло стать причиной её пробуждения. Но Либерти поняла, что просыпается не в первый раз. Когда её глаза распахнулись через несколько минут после обморока, она уже была в этой огромной комнате. Тогда в сознании не отпечаталось почти ничего. Разум убедился, что тело всё ещё было живо, и плавно перебросил девушку в состояние тяжёлого, необходимого после истощения сна. Только теперь она пробудилась окончательно. Был предрассветный час. Минута, проведённая ровно в полночь у моста, теперь казалась Либерти бесконечной, самой длинной в её жизни.

Девушка медленно поднялась и свесила ноги с широкой кровати. Чем всё закончилось?.. Она почти не помнила этого. Река, Скай. Либерти хотела спасти его.

Просторная спальня с тёмными колоннами предстала перед её глазами призраком из прошлого. Казалось, девушка когда-то была здесь, но в то же время всё стояло не на своих местах. Комната выглядела… шире, удобнее. Богаче. Такие предназначались, разве что, для хозяев владений.

Это была резиденция, оставшаяся нетронутой благодаря верным гвардейским отрядам, которые до последнего продолжали оберегать её от налётов. Это была его спальня. Река, Скай и Либерти, мост. Она бежала ему навстречу.

Осторожно, стараясь не потерять равновесие, девушка встала с кровати. Глубоко вздохнула и сделала шаг в сторону двери. Река, мост, взрыв. У Либерти перехватило дыхание.

Воспоминания вернулись к ней до жестокости быстро. Она рывком протянула руку к двери: ладонь задрожала, посылая мёртвую скованность во всё тело. Либерти была здесь, живая. Значит, Скай остался там и был…

Ноги не двигались с места. Она не сумела, финал событий на мосту был лишь иллюзией. Комната поплыла, затанцевала перед глазами. Ей было страшно дышать, больно находиться в собственном теле. Либерти зажмурилась и рванулась вперёд, пытаясь выкарабкаться из кошмара, который настиг её в спальне.

Он следовал за ней по пятам. Гнал вдоль коридора, заставил сбежать вниз по лестнице. Очутившись на другом этаже, девушка пронеслась мимо ряда одинаковых дверей, окидывая их загнанным взглядом. Ни души, вокруг не было никого…

И только из глубины холла раздавалось мерное тиканье часов. Либерти слепо двинулась на этот звук, в бессилии вцепилась в нужную ручку и вжалась плечом в дверь. Та приоткрылась.

Комната оказалась гостиной. На стенах висели цветочные натюрморты. Незабудки, алые розы – девушка отвела взгляд. В центре стоял длинный диван из белой кожи. И тот, кто расположился на обивке, практически сливался с ней своей бледностью и светлым камзолом.

Девушка то ли шагнула, то ли вползла в гостиную.

– Ты встала слишком рано.

Скай сидел в спокойной позе, закинув ногу на ногу, и читал газету. Подле него лежали карманные часы. Либерти устремила на них глаза, принимая за источник стука – однако, казалось, они по-прежнему не шли.

В гостиной стояли напольные деревянные часы. Именно их стрелки и отчертили очередную минуту, когда девушка ворвалась в комнату.

Фраза Гресла стала для неё последней каплей.

– Рано?! Ты это серьёзно? – Либерти вмиг оказалась перед ним, резко дёргая за лацкан камзола и заставляя президента подняться. ­– Скай, я думала, что убила тебя! А ты… ты сидишь здесь, такой довольный, как будто… будто ничего не было…

Последние слова она прошептала, намертво прижавшись к его плечу. Гресл обнял её, успокаивающе провёл по волосам. Потом аккуратно отстранил от себя, заглядывая в лицо.

– Но ничего и не было. Сегодня, ровно в полночь Либерти Роуз остановила покушение на президента Илитиона. Спасла его, рискуя собственной жизнью.

Девушка рьяно закачала головой.

– Нет, ни за что. Я возьму ответственность за всё, что сделала.

– Либерти…

­– Зови Гвардию, пусть арестуют меня сейчас же.

– Но они…

– Я всё признаю. И приму любой приговор.

– Послушай меня наконец! – он притянул её ближе. – Я больше не дам тебе отвечать за мои решения. В том, что произошло, виноват я один.

– Ты поднял Илитион на мятеж? Ты хотел устроить публичную казнь невинного?

– Я поступил хуже, – пальцы Ская вычертили линию от виска до изгиба шеи. – Я отравил, казнил словами человека, которого так безудержно люблю.

– Скай…

Раньше он не говорил этого прямо. Разом отринув все мысли, Либерти двинулась навстречу серым глазам.

Она и не знала, насколько соскучилась по их поцелуям. Но от одного прикосновения губ, от осознания того, что можно было ощущать это вновь и вновь, хотелось ликующе кричать. Скай дышал с ней в унисон. Когда девушка появилась в гостиной, он выглядел так по-домашнему умиротворённо – и всё это тянулось к сердцу тёплой волной счастья.

– Так что даже не думай, – шёпот Гресла рассыпался по коже мурашками. – Я никому не отдам тебя, Либерти.

– Я… тоже… – выдохнула она.

– Всё свалил на тебя. Я должен был спасать Илитион, я, а не ты!.. Ведь я поступил с тобой жестоко ещё давно, когда мы подписали тот убийственный договор. Я сбросил на тебя непосильную ношу.

– А я слушала только свою гордость. И когда ты отверг меня…

– Всё моя вина, – отрезал Скай. – Больше так не будет, я один…

– Нет, не ты – мы вместе. И только так.

Она накрыла ладонью его руку, всё ещё лежавшую на плечах. Вместе… И тут Либерти вздрогнула.

– Где все? – девушка резко подняла голову. – Скай, где они?

– Тише, не кричи. Все остались целы. Теперь ждут только известий о тебе.

Она изнеможённо выдохнула.

– А… банда Солари?

– Взяты под стражу. Ты никогда не руководила ими по-настоящему – такие люди не подчиняются никому.

– Их казнят?

– В новом Илитионе не будет казней.

Либерти взглянула на него во все глаза. Потом опустилась на диван и сжала в руке золотые часы.

– Фотографии поудачнее не нашлось?

Гресл сел рядом.

– Довольно, Либерти.

Его следующий поцелуй лишил её остатков колкостей. Глубоко, ревностно – она обвила руками шею Ская.

– Знаешь… – его губы вывели зигзаг вверх. – О чём я думал до того, как ты пришла?

«Скажи… – мысль исступлённо билась в висках. – Расскажи мне всё!..»

– Об отце.

Либерти моргнула и в недоумении отстранилась.

– Он любил сидеть прямо здесь. Читал, раздавал приказы. И всё думал о чём-то… как он считал, «важном». А я – за всё время, пока был здесь – думал только…

– О чём?

– О тебе. Нет, мне не место у власти… Либерти, ведь я хуже, чем помешанный. Небеса, как же я рад, что ты избавила меня от неё.

– Избавила? Почему?

– Ещё до моста. Я отрёкся, помнишь?

– Да. Но Скай, это…

– Потом, – он крепко прижал девушку к себе. – Мы решим всё потом.

– Скажи мне, что было после взрыва, – попросила Либерти, уткнувшись в тонкую белую ткань.

– Ты упала в реку. Тебя вытащили.

– Кто?

– Я.

– А потом?

– Народ. Они окружили людей Солари. Я принёс тебя домой. Джульет сказала, ты очнёшься. Оставила меня ждать.

– Она бы предпочла, чтобы я никогда не очнулась.

– Это не так.

Либерти подняла голову. Он по-прежнему был рядом. Он оставался с ней.

– Скай, я хочу знать… в том, что ты говорил мне накануне восстания, была хотя бы капля правды?

На бледном лице выступило горькое сожаление.

– Прости… Либерти, ты простишь меня?

Она крепко прижала пальцы к его губам.

– Не извиняйся. Просто ответь мне прямо.

– Я действительно запрещал Гвардии нападать.

– Но зачем?

– Здесь я не лгал: Буревестники помогли мне заслужить доверие Праздных. У меня уже был их страх – а вы открыли мне нечто другое.

– Выходит, страх и ненависть…

Либерти ждала, что он завершит её слова.

–… не вечны, нет.

– Но тогда… Скай, ты представляешь, насколько убедительно ты звучал тогда?!

– Предполагаю. Привычка взяла своё.

– Это было… чёрт, слишком убедительно!.. Пообещай мне больше никогда не говорить таких вещей!

– Хорошо, – Гресл вдруг сжал её ладонь, заглядывая в глаза. – Тогда и ты пообещай, что больше никогда так не поступишь.

– О чём ты?

– Не смей бросаться в огонь из-за меня.

– У меня не было выбора. И другого выхода.

– Какой выбор, Либерти? – Скай с шумом вдохнул воздух, склоняясь ближе. – Ты понимаешь, что могла погибнуть?

Его тон стал резче – и этот страх за неё, который Гресл так старался удержать в себе, оказал на девушку странное влияние. К груди хлынул поток тепла. Она вздрогнула и прижалась к нему теснее. Очертила взглядом лицо, потом похоронила в волосах Ская свою голову. И призналась светлым, спутанным прядям:

– Значит, погибла бы. Глядя на самое красивое, что видела.

Он широко распахнул глаза. Кажется, намеревался что-то сказать, но тут же передумал и первым подался вперёд, впиваясь в её губы. Либерти ответила с готовностью, больше не собираясь отстраняться, останавливать себя и подчиняться правилам – теперь забытым, канувшим в другую, чужую для неё жизнь.

– Говоришь, я всё же свергла тебя? – разгорячённо шепнула она.

– Бесспорно, – Скай быстро принял игру, откидывая голову на мягкую обивку. – Теперь я весь в твоей власти.

Она последовала за его губами, вновь находя их и загоняя в ловушку. В этом сражении не уступал ни один из них, хотя оба втайне мечтали быть поверженными. Либерти вдруг поняла, что так и не выпустила из рук часы. Склонившись вперёд, она разжала ладонь: золотая цепочка скользнула куда-то за диван. Сейчас прошлое было им ни к чему.

– Стой… – ощутив её так близко, Гресл поднял затуманенный взгляд. – Либерти, нас ждут…

– Значит, подождут ещё, – она не собиралась сдавать позиции. Руки скользнули по плечам Ская, крепко цепляясь за ткань рубашки. Прежде чем вновь накрыть его губы своими, девушка перевела дыхание и заметила:

– Я, может быть, тоже долго ждала…

Гресл всё же оставался человеком. И даже у его стальной выдержки были свои границы. Она пересекла их все. И потому почти не удивилась, когда Скай перехватил инициативу, углубляя поцелуй и повторяя движения её собственных рук. Наивно – ведь он знал, что ни за что не переиграет её.

На белом камзоле было семь пуговиц, Либерти сосчитала их несколько раз. Две – на воротнике, остальные – ниже, обрамлённые золотом. Настенные часы отпечатывали каждый вздох новым ударом стрелок.

– Либерти… – механизм внутри Гресла по-прежнему не желал давать сбой. – Либерти, что ты делаешь?

Она и сама не знала. И тогда ответила первое, что вертелось в опалённом безумием разуме:

– Я люблю.

В глазах Ская застыло нечто новое. Оно тормозило, ломало привычный ритм сердца, подобно сломанным золотым часам, которые оказались на полу. И он поддался – поддался, как и несколько месяцев назад, когда своим появлением Либерти нарушила привычный ход вещей. В молодом Гресле, властителе Илитиона, все видели идеал. Ей следовало относиться к нему так же, подобно творцу, который любуется созданным произведением искусства.

Но Либерти поняла одно: у неё плохо получалось творить. Зато она всегда знала, как рушить.

Девушка внимательно очертила взглядом его лицо, глаза, руки. А он уже повёлся, попал в ту отравленную сладким ядом ловушку, которая теперь заставляла его прижимать Либерти ближе. Где-то под ними протестующе захрустели листы бумаги: Скай уже давно отбросил свою газету. Кричащие заголовки, фамилии, события – всё сминалось, рвалось и погребалось без всякого сожаления.

Белоснежная, рельефная обивка дивана скользила по коже и утягивала далеко вниз. Холодная поверхность посылала по телу мурашки, которые тут же сгорали от естественной, повышенной в несколько раз температуры.

Скай смотрел на неё снизу вверх. Нежно, заворожённо. Уставший от своего бремени правитель, он наконец вспомнил, каково это – по-настоящему владеть. Обладать. Наслаждаться полнотой этого чувства в самой крайней степени.

Он всё же повелевал ей. Спокойно, без напыщенной ярости, хотя и с неудержимым огнём в глазах. И это пламя заставляло Либерти жмуриться, плавиться в его руках, раз за разом уступать жестам и дыханию Гресла. Пальцы исписали дорогую кожу тонкими строками царапин. Стук часов гулко разбивался о загустевший воздух.

Улыбка выступила на лице невовремя и, казалось, сделала это сама собой. Либерти не оставалось ничего, кроме как навсегда похоронить её в долгом, напоминавшем клятву поцелуе.

Сквозь окна за ними наблюдал Илитион. Вскоре и он покраснел смущёнными, розовыми лучами утреннего солнца.

Глава 40

– Дамы и господа, поприветствуйте президента Республики!

Либерти шагнула на сцену под гулкие овации толпы. Золото зарождавшегося на крышах заката прокатилось по зрительному залу отстроенного Амфитеатра Желаний и остановилось, играя с металлом браслетов на её запястьях и предплечьях. За спиной больше не слышался скрежет механизма – здание лишилось колеса обозрения ещё месяц назад по всеобщему решению, и в особенности по требованию последнего директора театра. Полукруг циферблата также заменили: на его месте красовались новые, цельные часы, указывавшие время каждому жителю нового Илитиона.

Либерти позволила порыву ветра пробежаться по белой тунике, которая заканчивалась чуть выше её коленей. Позади послышались первые звуки мелодии, предназначенной для неё одной. Девушка обвела взглядом зрителей – грохот приветственных аплодисментов отдавался в голове забытыми залпами фейерверков. Музыка лилась сквозь Либерти струнными аккордами арф и пышных скрипок. Торжественно, чуть меланхолично, оркестр медленно погружал зал в гипнотический ритм. То были символы иной эпохи – и мелодия, и девушка на сцене.

Либерти танцевала. Она поднялась сюда лишь за этим, и теперь отрывисто, сквозь каждое движение щедро дарила людям своё сердце. Величественная музыка сопровождала все её шаги, вкрадчиво нашёптывая зрителям историю, которая уже давно была у них на устах. А Либерти раз за разом умирала на сцене, делая это добровольно, с неимоверной радостью, и вновь оживала под сотнями пламенных взглядов.

Она стала различать в зале знакомые, уже ставшие родными лица. В первом ряду сидела Изабелла де Хелн. Лоск спокойствия и благородного довольства не сходил с её лица. Казалось, она впервые чувствовала полное удовлетворение и собой, и происходящим. Ощутив на себе глаза Либерти, дама послала ей краткий, дружеский кивок. Девушка, как могла во время очередного движения, вернула де Хелн тот же жест. В последнее время Изабелла сделала для их общего дела многое – и в особенности Либерти радовало то, что она помогла новой, рисковой задумке Тео и Блейка.

С роковых событий на мосту прошло ровно два месяца. Теперь девушка по праву могла считать неприступную даму де Хелн своей семьёй – вернее, это та приняла Либерти, соединяя её руку с рукой своего дорогого племянника в один из совместных вечеров в резиденции Греслов. После всего случившегося старшее поколение выдохнуло чуть свободнее, позволяя детям самостоятельно продолжить намеченный путь.

Свидетельством тому был и просветлевший взгляд Патриса Марчелло, который присутствовал на вечере вместе с супругой. Он больше не возмущался, видя сына в компании бывших Буревестников, терпеливо принял все изменения, привнесённые в Республику их руками. А учитывая последние известия, касавшиеся Ареса, сейчас чета Марчелло гордилась им как никогда.

Переполняла гордость и родителей Тео: Айви сидели в самом центре зала, а Тора то и дело рьяно махала Либерти с широкой улыбкой. Их дела явно пошли в гору – Реми оставил завод в пользу собственной небольшой мастерской, где в свободное время пропадал и его сын. Тора же с чувством выполненного долга переключилась на семейные хлопоты и помощь соседям: однако никто не покидал дом Айви, не выслушав все истории о «моём отважном, умном и скромном сыне».

Ударные пульсировали, смешиваясь с биением сердца, и заставляли Либерти снова и снова парить над сценой. У них получилось – Республики праздников больше не было. Сегодня люди пришли взглянуть на неё лишь по велению собственной души. Над ними больше не склонялись в угрожающем жесте острые шпаги.

Они не праздновали ­– а жили. Провинциальные, столичные, любившие Буревестников и до конца преданные элите, сейчас все они были здесь. И, заканчивая танец, Либерти не могла не ощутить в груди прилив тепла, когда увидела по правую руку семью Флаттеров. Эмил заворожённо наблюдал за представлением и поминутно восклицал, обращаясь к Леоне:

– Мама, это Либерти! Это она!..

Миссис Флаттер заботливо укладывала его непослушные рыжие пряди, держа на коленях пироги из новой семейной пекарни, которые после окончания вечера она собиралась разделить между всеми желающими. Либерти вздохнула, прочертила взглядом линию вдоль горизонта и замерла в финальной позе. Музыка в последний раз окатила Амфитеатр протяжным эхом.

Не позволяя овациям заглушить собственное дыхание, девушка склонила голову в знак благодарности, а потом отошла к краю сцены. Её задача на сегодня – открыть речь президента Республики Илитион – была окончена.

Устремив глаза на занавес, Либерти стала ждать. Не прошло и нескольких секунд, как из-за плотной ткани показался предводитель Буревестников.

Арес уверенно шагал вперёд к постаменту, который появился в центре сцены. Замерев у трибуны, он успокоил ликующую толпу жестом и без лишних предисловий начал:

– Здравствуй, Республика солнца. Позволь поздравить тебя с первым рассветом и закатом.

По толпе прокатились овации. Либерти заметила, как заискрилась улыбка на лице Патриса Марчелло.

– С этого пробуждения никто из вас больше не будет во тьме. И я с благодарностью склоняю голову перед вашим выбором, который позволил мне стать одним из проводников. Проводников к свободе, к новой жизни. Подаренная мне должность была создана именно для этого. Спасибо за возможность быть вашим избранником… быть правой рукой президента. Быть сенатором Илитиона.

Поклонившись той части зала, откуда за ним наблюдали родители, он отошёл назад и встал подле Либерти. Глаза зрителей вновь устремились к занавесу.

И тогда на сцене показался он. Подлинный, верный президент Илитиона. Скаю оказалось достаточно одного взгляда, чтобы успокоить пришедший в неистовство народ. И одной улыбки, чтобы согласно устоявшейся традиции выбить мраморный пол из-под ног Либерти.

Он говорил недолго. Поблагодарил людей за оказанное на выборах доверие, отметил новую должность сенатора и упомянул постепенное восстановление Республики после «недавних разрушений». Затем одарил Либерти ещё одним многозначительным взглядом и неспешно исчез за кулисами. Покрытая закатными лучами толпа потянулась по домам. Девушка, словно заворожённая, потянулась следом за Скаем.

Она настигла его в длинном коридоре. Утянула в нишу между гримёрными, склонилась к плечу.

– Понравилась речь? – шёпот защекотал её волосы.

– А тебе – танец?

– Отвечать вопросом это классический приём в переговорах, Либерти, – Скай увлёк её ближе. – Но сейчас… тебе это едва ли необходимо. Ты была очаровательна. Равно, как и всегда.

– Ты, равно как и всегда, был занудой, – не удержалась девушка, крепко прижимаясь к его губам.

Поцелуй длился долго, заставляя обоих окончательно потерять счёт времени. Либерти не хотелось отпускать Гресла. Ни сейчас, ни когда-либо вообще. Ей показалось, что в серых глазах отпечаталось похожее чувство. Через пару мгновений Скай действительно прошептал:

– Если выступление уже окончено… давай проведём вместе весь день.

И тысячи таких же дней в будущем.

– Разве вы с достопочтенным сенатором не идёте проверять мост?

– Это не займёт много времени. После Арес собирается к семье – значит, и я могу поступить так же.

Слова врезались в самое сердце, заставляя его зайтись в взволнованном ритме тепла.

– Я зайду за тобой сразу, как мы закончим, – Скай закрепил обещание кратким поцелуем. Либерти упрямо вцепилась в его плечи, не желая разрывать мимолётное прикосновение. Должно быть, она бы одержала победу, и президент Илитиона так и не явился бы сегодня контролировать строительство нового моста, но неожиданная помеха заставила их нехотя отстраниться и оглянуться на коридор. По нему пронеслись крики и топот – вся громкая масса направлялась к кулисам.

– А ну стой! – прогремел голос Джульет.

Либерти и Скай переглянулись, потом с усмешкой направились следом. Оба уже подозревали причину разногласий в их разношёрстном круге близких.

В холле за кулисами царил хаос: Эветт наступала на Тео, осыпая того обвинениями. Либерти обречённо развела руками – их со Скаем догадка подтвердилась.

Рей и Блейк были здесь же, с разной долей успеха пытаясь остановить неизбежную бурю.

– Джульет, он же пошутил!.. – лепетал Бигэтс.

– Не доводи до крайности из-за пустяка.

– Потому что не надо, – шипела Эветт. – Не надо пытаться приклеить что-то мне на спину, пока я стою в карауле!

– Ну честное слово, я не мог упустить такой момент, – Тео едва сдерживал смех. – К тому же на том листке ни слова лжи!

– А ну говори, что там было?!

– Комплименты. Восхваления. Наши признания в любви тебе, о драгоценная Джульет! – не унимался Айви, с наслаждением пропевая каждое слово.

Либерти поспешно отвернулась, пряча улыбку. По крайней мере, никто из них больше не пытался убить друг друга.

Арес стоял чуть поодаль, посмеиваясь одними глазами. Как только Скай поравнялся с ним, кивая в сторону выхода, оба вдруг сорвались на увлечённый рабочий спор.

– Нет, даже не говорите мне о должности бургомистра!.. – Гресл улыбнулся Либерти, удаляясь вперёд и не прекращая дискутировать. – Арес, к чему нам эта пустая бюрократия?

– Почему же «пустая»? Народ уже выбрал меня в сенаторы, так отчего бы не добавить в совет ещё и представителей от каждого города?

– Именно. Народ выбрал Вас, неужели теперь Вы боитесь не справиться в одиночку?

– Напротив. Скай, я хочу, чтобы мы услышали все голоса. Поэтому предлагаю бургомистров. Одного – от столицы, двух ­– от провинции.

– Новые бумаги, формальные, ненужные отчёты. И слышать не хочу!..

– И всё-таки, от юга Зоннебурга я бы выбрал Тору Айви.

Их разговор постепенно растворился в глубине холла. Либерти отчего-то знала: ещё пара метров, и они придут к соглашению.

Перепалка Тео и Джульет, которая давно стала привычкой, нежели настоящей неприязнью, успела сойти на нет. Айви с довольным выражением скрестил руки на груди:

– Ещё потолкуем, когда будешь работать в нашей академии.

– Ни за что не соглашусь!

– Если Рей согласилась, то и тебе недолго осталось, – хмыкнул Тео. – Выучим лучших фехтовальщиков!

– До сих пор не верю, что Изабелла помогает нам, – мечтательно выдохнул Блейк. – Это место – не театр, а академия! Здесь будут учиться и настоящие артисты, и будущие гвардейцы – мы каждому найдём применение.

– Да уж, грандиозно, – Айви оценивающе обвёл глазами холл. – В такой-то махине… здесь все поместятся. Даже те, кому совсем идти некуда.

Сотни детей Илитиона… Либерти взглянула на новоиспечённых директоров Академии имени Селин Гресл с искренним восхищением.

– Ну на тебя-то мы можем рассчитывать? – Тео с просящим выражением лица хлопнул девушку по плечу.

– Конечно. Считайте, я уже с вами.

– Вот и решили. Скоро весь народ научится отплясывать так, что бойся!

– Они научатся искусству, Тео! – с укором воскликнул Бигэтс. – Вот что важно!

– Конечно-конечно, – Айви зашагал к нему с заговорщическим видом. – Кстати, что делаем со старой академией? Кажется, блед… наш драгоценный Скай передал этот вопрос нам.

– Ничего плохого не делаем! – всполошился Блейк. – На месте того здания можно построить что угодно.

– Значит, под снос, – Тео резво махнул рукой. – А жаль, что так скучно! Ради этого проклятого местечка даже огнём воспользоваться не жалко.

Бигэтс закатил глаза:

– Ах, довольно. Прошлое следует оставлять без всякой злости… Пожалуйста, сообщи мне о дате сноса – по такому случаю я закажу у Эверетта новый костюм.

Тео захохотал. Джульет покачала головой:

– И чему вы можете научить детей с такой дисциплиной?..

– А всё-таки ты будешь работать у нас! – поддразнивал Айви.

– И не подумаю. Моя должность по-прежнему кажется более завидной.

– Да ну! Напомни, чем ты занимаешься последние месяцы? И всё потому, что у кого-то – паранойя!..

Либерти смущённо отвела взгляд. В этот раз Скай дал капитану Гвардии поистине необычное поручение. Теперь Джульет сопровождала Либерти – охраняла не президента, а ту, что была ему так дорога. После летних волнений Гресл продолжал опасаться тех, кто мог затаить на девушку злобу. И хотя его страхи ни разу не подтвердились, он по-прежнему настаивал. А Либерти не находила в себе сил возражать.

Мысли о Скае вернули её в состояние тягучего, томительного ожидания. Она хотела видеть его как можно скорее. Только теперь, в кругу близких, мозаика счастья Либерти сложилась полностью. И ей не терпелось вернуть в неё такую важную, окрашенную в самые прекрасные цвета часть.

Девушка оглянулась на друзей – там продолжалась повседневная суматоха.

– Решим всё пари, – Рей примирительно подняла руки. – Выиграю я, Жули – и ты примешь приглашение преподавать в академии.

– Твои условия, Рейвен? – казалось, для Джульет это в корне меняло дело.

– Они остались прежними. Дуэль.

Эветт сощурила глаза:

– Выходит, попасть сюда мне не судьба.

– Судьба заранее не зарекается.

Скай и Либерти вдруг стали для всех тем самым мостом, который объединял незримой, но крепкой связью. Он оказался прочнее прошлых, разводных. Наверно, был прочнее и того монолитного моста, который теперь возводили на месте обрушенного между Амфитеатром и резиденцией. Вернее, между Академией Селин Гресл и домом Либерти.

Она так и не научилась терпению. Скай был совсем рядом – так к чему было ждать его возвращения? Либерти сама пойдёт к нему, увидит его сейчас же. Больше не раздумывая ни секунды, она шагнула в сторону выхода.

– Я встречу Ская.

– Тебя проводить? – Джульет с готовностью положила руку на ножны.

– Не нужно, он же совсем рядом.

– Соскучилась! – ехидно протянул Тео, зарабатывая лёгкий толчок локтем от умилённого Блейка.

– Не слушай его, – Рей приподняла кулису, и холл залило пунцовыми лучами. – Иди, Либерти.

Она не шла, бежала к выходу, потом стремглав пересекла ряды зрительного зала – и вот перед ней предстала широкая синева Невера, над которой простирался новый железный мост. На его середине отчётливо выделялась фигура в тёмном камзоле. Либерти поспешила туда.

Свежее покрытие подталкивало ноги вперёд, и вскоре девушка замерла в нескольких шагах от Гресла. Тот сидел, преклонив одно колено к узорной решётке. Либерти увидела, как он повесил на неё золотые карманные часы. Цепочка навеки скрепила крылья моста.

– Теперь – всё, – шепнул Скай, поднимаясь на ноги и оборачиваясь к девушке. На его лице отразилось лишь лёгкое удивление тому, что она, вопреки уговору, оказалась здесь.

– Не могла дождаться, – призналась Либерти, вмиг уничтожая расстояние между ними. Мгновение – и Скай увлёк её в поцелуй, медленный и нежный, словно желая скрасить даже те крупицы времени, которые она провела вдали от него.

Под ними сверкало золото часов. Над их головами – золото заката. Тягучее, ласковое, неимоверно сладкое ощущение пронзило Либерти насквозь.

И это чувство было слаще любого яблока в карамели.