В глазах енота

Глава 1: Меж природным и человеческим

Человеческую историю гораздо легче понять, если уяснить себе: большинство великих побед и трагедий произошло не потому, что их виновники были по натуре своей плохими или хорошими. Они по натуре своей были людьми

Нил Гейман и Терри Пратчетт «Благие знамения»

1

Когда мечтаешь о том, чтобы оказаться одному, нужно быть осторожным в своём желании, ведь оно может сбыться.

Помню, как довело меня одиночество в те дни. Забавно, что до того, как остаться последним человеком, я мечтал об одиночестве. Оно казалось таким манящим, равно как и перспектива безмятежно почитать книгу в одиночестве. Но ситуация изменилась, и на пятый день своего пути я хотел видеть хоть что-то. Человека, машину, да хотя бы бродячую собаку… – проносилось в моей голове. За спиной рюкзак, который был собран наспех. Надо было взять больше воды, еды и одежды. С другой стороны, уже не было смысла жалеть о том, что не изменить. Уже слишком много прошёл.

Я хожу по кругу в своих мыслях, снова и снова вспоминая о том, как я оказался в такой ситуации. Если бы мне пришлось идти ещё и в тишине, то дошёл бы я максимум до отчаяния. Но вместо этого, у меня был голос в наушниках, что рассказывает занимательные лекции по литературе. До всех этих событий я загрузил около сотни записей, и теперь появилась возможность их послушать.

Мне хотелось музыки, но, к сожалению, вся она была на стримингах. Кто же знал, что наступит день, когда интернета у меня не будет? Но хотя бы есть лекции, тоже хорошо. Сколько раз я говорил о том, что мне повезло с этим? Много. Наверное, за время пути я успел обдумать всё, и аудио плёнка моего разума, перекрутившись, пошла заново.

Всё начинается заново.

Ровно семь дней назад, проснувшись в своей комнатушке, я ощутил давно забытое чувство бодрости. Впервые за долгое время выспался, подскочил сразу же, ибо понял, по какой причине это произошло, и чего это будет стоить. Проспал школу.

Несколько минут носился по дому, проклиная все будильники и одновременно одеваясь. Брюки, носки, обувь. Накинул на лету рубашку. Мгновенно выпил стакан апельсинового сока, чисто чтобы было какое-то подобие завтрака. На тот момент мне показалось, что мозг этого даже не почувствовал, потому что не выдал никакого вкуса, будто пил воду. Но это меня не волновало, хотя уже тогда можно было заметить тревожный звоночек.

Были и другие странности. Например, заглянув в комнату, где формально должны были быть мама или дед (чаще всего оба), я застал бы ее пустующей. Ну, или, будь я проницательней, то обратил бы внимание на отсутствие электричества по всему дому. Но, видимо, на тот момент волновало меня только опоздание. Застёгивая рубашку на бегу, я помчался в сторону школы. Только на полпути, странности начали отчетливо проявляться в моей голове. Машины не ездят, даже на дороге не стоят – все припаркованы во дворах и гаражах. И ладно бы только это, но в течение всего пути я не встретил людей. Ни одного человека! Чуть погодя мой бег замедлился, пока не превратился в обычный, спокойный шаг.

Я продолжал смотреть по сторонам, удивляясь тому, что все сегодня решили сидеть по домам. Это не редкость в дождливые дни, но даже тогда по дороге время от времени проезжают машины и незадачливые пешеходы спешат куда-то по тротуару. Но сейчас, в солнечный день, их отсутствие немного пугало.

Была мысль, что сегодня воскресенье, но я, как дурак, перепутал дни и решил пробежаться до школы. Нет, воскресенье, определённо, было вчера – сразу пришёл мысленный контраргумент. А даже, если бы сегодня, и правда, был выходной, хоть какие-то люди по дороге должны были встретиться. Хотя бы дети, что крикнули бы мне: «Ты дебил, сегодня в школу не надо».

Дойдя до двери учебного заведения, и убедившись, что они открыты, зашёл. В любом случае придётся проверить здание на наличие обитателей.

Никого.

До этой минуты мне не доводилось видеть школу настолько пустой. Разумеется, по времени сейчас идёт урок, но на первом этаже меня, как минимум, должен был встретить охранник. Мало того, обычно хоть кто-то есть в кабинете директора, там всегда слышны какие-то разговоры.

Вздохнув и поборов страх перед главным лицом школы, заглянул в кабинет. Выдохнул. Ни единой души. Затем, уже более расслабленно, я заглянул в столовую, которая тоже оказалась пуста. Зато там была наготовлена еда. Я своровал котлету и, на всякий случай, убежал, вдруг именно в этот момент кто-нибудь появился бы?

Идя по коридору и жуя котлету (она была пресная, но в нашей столовой это нормальное состояние для котлет), наплевательски открывал все кабинеты по очереди с первого по третий этаж. Последней надеждой был актовый зал. Мало ли, может сейчас там идёт линейка, а я тут хожу.

И вновь нет.

У меня были смешанные чувства. Какой-то коктейль из страха, удивления и… восторга. Странно, что в тот момент мне действительно это казалось весёлым. Да, ненадолго, но это было. Конечно, можно свалить улыбку в тот день на защитную реакцию. Но зачем обманывать себя? Это было проявление внутренней инфантильности. Это состояние возникло в тот момент и продолжалось до первого заката солнца.

На всякий случай, чтобы пока не поддаваться внутреннему желанию делать что захочется, я решил перепроверить наличие людей хоть где-то. Уже выйдя из школы, считалочкой выбрал один из домов. Жребий пал на место, где жила одна моя одноклассница. Она была девушка милая, и было бы хорошо провести время в ее дружеской компании. Конечно, она сначала удивится, но будет рада со мной увидеться.

Зайдя в дом, и мечтательно обыскав все комнаты, я ничего не обнаружил. Это было досадно. Вот проблемы выдумщиков. Их желания никогда не совпадают с действительностью. Зато лишний раз подтвердилась моя теория – эта деревня пуста.

Мне захотелось пить, поэтому, взяв в ближайшем магазине бутылку колы, я пошёл дальше. Выходить не оплачивая, было приятно, ещё приятнее от того, что это не было воровством. Разве можно считать что-то кражей, если ты единственный человек?

Кола по вкусу была скорее горькая, чем сладкая, будто из неё убрали всё, кроме бьющих в нос пузырьков газа. Ну, хоть освежает, в принципе, мне большего и не надо.

Сначала мне казалось забавным ходить в наушниках по домам, попивать газированный напиток и проверять, есть ли кто в каждом из домов. Подобное хулиганство я бы никогда себе не позволил при других обстоятельствах. Меня не сильно удивляло, что ни один дом не был заперт. Обычно люди не закрывались днём, а тут никого нет, значит, у них даже возможности не было это сделать.

К сожалению, всё оказалось не так весело, как представлялось. Быстрее всего наскучили интерьеры. Каждое новое помещение выглядело как видоизменённая версия предыдущего. Да, в каждом доме были свои мелкие особенности, свои признаки богатства и нищеты, но в целом – всё едино. Настолько обыденно, что к десятому дому я бросил это дело.

Даже как-то странно, зная, как люди любят выражать себя в индивидуальных особенностях интерьера, видеть настолько похожие шкафы, столы, стулья. Будто все они закупались в одном и том же месте. Возможно, в СССР так оно и было, но сейчас, в эпоху свободного рынка, можно и развлечься декором.

Всё ещё удивляет, что мне не встретилось ни одного домашнего питомца. Собаки и кошки пропали безвозвратно. А были ли они у нас во дворе, когда я выбегал? Нет.Наша собака, наверное, была бы счастлива погулять на свободе без поводков и цепей, а где она сейчас – неизвестно. Это меня немного опечалило.

Хорошо, что у меня телефон есть. Хоть какой-то голос.

Внезапно в наушниках произнесли нечто, заставившее мои глаза округлиться. «Каждый из нас хотел бы остаться один…». Какое чудное совпадение! Будто телефон знает, что мы с ним именно одни.

Ещё с обследования самого первого дома я узнал об отсутствии электричества. Следовательно, ни смотреть телевизор, ни посидеть за компьютером, у меня возможности нет. Когда нет электричества, сразу приходит мысль: «а есть ли интернет»? Включил телефон. И на тот момент испугался, ведь заряд показывал 19%. Неужели он ночью не заряжался? Или электричество исчезло до полного заряда батареи? Знал бы я, что спустя пять дней, заряд телефона останется на том же уровне, так сильно бы не расстраивался. Это, конечно, загадочно, но когда странное на моей стороне, оно больше радует, чем пугает.

По огромному красному иксу, который перечёркивал полоски связи, стало очевидно, что теперь и возможности войти в интернет, равно как и позвонить, у меня не было. Всё равно, на всякий случай я зашёл во все социальные сети, что у меня были. Безрезультатно.

Вновь наушники, вновь голос лектора. «Чтобы всё принадлежало нам…». Вот это ты прав уважаемый. Уверен, я тоже думал об этом, пусть никогда и не желал, и не предполагал, что такое действительно произойдёт. И вот открыт целый мир для меня одного.

Пустой. Без людей он напоминает макет, а не настоящую жизнь. На тот момент думалось, что моё одиночество временно и в любую минуту все они вернутся, и макет заиграет жизненными красками.

Первое, что захотелось – это удовлетворить свои физические потребности. Я не голоден, но когда у меня ещё будет возможность бесплатно полакомиться чем угодно в любом магазине? Ближайший магазин, к которому школьники часто ходили, чтобы потратить свои карманные деньги, был достаточно богат на выбор. В тот момент мне очень хотелось сладкого. Выбор пал на шоколадные батончики, но вот что странно, по вкусу они напоминали скорее шелуху от семечек, которую после характерного щелчка ты выплёвываешь, но никак не ешь в надежде на приятный вкус. Ради интереса попробовал ещё шоколадные плитки – на вкус как сырая картошка. Хлебнул соус чили – будто топлёное сало. Съел солёного печенья и попробовал прочие продукты с ярко выраженными вкусами. Всё было безвкусным или имело консистенцию, напоминающую тот продукт, но не являющуюся им. Будто из еды высосали весь смак и оставили лишь пустые оболочки с легким привкусом прежнего.

Немного разочарованный, я взял бутылку обычной воды и пошёл на прогулку. Мне нравилось вот так гулять одному. Справа река, слева дома и ты меж двух стихий – природной и рукотворной. Между человеческим бытом и бесконечно петляющей веной природы. Странное сравнение, но если представлять землю как живой организм, то самое подходящие сравнение к реке – вена. Реки всегда казались мне красивыми, что-то было манящее в этой движущейся и разветвляющейся водной глади. Нет, не глади… Это видоизменяющийся, бесконечно волнистый атласный платок, который смяли и вновь развернули, и пусть платок лежит развёрнутый, на нём видны все сгибы и неровности.

С другой стороны были дома, и не могу сказать, что они мне нравились меньше. Деревня быстро менялась, и уже не осталось тех заброшенных зданий, которыми она так выделялась раньше. Всё занято, снесено, перестроено, кроме одного последнего участка земли. Эта заброшка вызывала агрессию, мозоля глаза своей убогостью и давая понять старшему поколению, что, как бы они не наводили лоск, им не скрыть наличие угрей старого времени. Но у молодёжи, с другой стороны, этот последний оплот анархизма вызывал восторг. Я не был особым искателем приключений, но о происходившем в том месте ходили легенды, и часто разворачивались своеобразные события.

Днём по нему носились дети, причём буквально «по нему». Они бегали на самих стенах, прыгая с одного уступа на другой, параллельно делая кувырки и сальто. Удивительно, что там не было несчастных случаев. На мой взгляд, лучше бы они играли за компьютерами, чем так рисковали здоровьем. Видно детей, правда, хранят ангелы.

Вечером бывало хуже. Пьяные ребята со своими пассиями пробирались в одинокие комнаты и занимались непотребствами, про которые не стоит знать их родителям, но таких было не очень много. Куда больше было тех, кто забредал туда со своими компаниями в пьяном угаре, чтобы продолжать попойку в более спокойном месте, подальше от посторонних глаз.

Отхлебнув воды, я отвлекся, она на секунду показалась мне солёной, хотя в дальнейшем вновь безвкусной. Почему-то привкус соли пробудил другое воспоминание. С тех пор, как это произошло, долгое время не проходило и дня, чтобы я не возвращался к мыслям об этом инциденте. Мои воспоминания об этом месте связанны не с радостью, а со смертью. Здесь повесился мой одноклассник. Помню, как плакали его родители, какими искренне грустными казались одноклассники. Смерть всегда неожиданна. Суицид же можно предотвратить и, если ни родители, ни учителя, ни одноклассники не заметили тревожных предпосылок, то это их вина. Во всяком случае, по мнению тех, кто остался жить.

Хотел бы сказать, что никто не виноват, но это было бы лукавство. Он мог как винить кого-то конкретного, так и всех сразу. А мог не винить никого. Этого мы никогда не сможем узнать, разве что спросив напрямую.

Огромная надпись алой краской: «Помним. Любим. Скорбим». Вообще, все стены были зарисованы разными граффити, словами, буквами, рисунками поверх других рисунков, но эту… эпитафию, никто не трогал. Не хватало наглости на подобное. Среди надписей хватало банальных глупостей вроде имён, например, кривое «Артём», небрежно выведенное аляповатым голубым аэрозолем, красовалось прямо под ветхим потолком. Но имелись и более интересные граффити, вроде названий групп, логотипов и разного рода стилизованных словосочетаний. Мне всегда нравился смайлик, отсылающий к группе Nirvana. Возможно, потому что любил их песни и приятно видеть, что любил не один.

И вот, рассматривая забрызганные краской стены, мне пришла глупая, но вместе с этим забавная мысль. Я понимал, что во мне говорит либо внутренний анархизм, либо просто взыграло что-то подростковое, но идея уже зародилась, и теперь осталось лишь привести её в исполнение.

Рисовать на школе. Глупо, но весело. Такая возможность редка и воспользоваться ею надо обязательно. Когда люди в следующий раз исчезнут из деревни? Может они завтра вернутся. Надо пользоваться случаем, пока могу.

На тот момент, загоревшись, я намеревался бежать за краской в строительный магазин, но стоило мне выйти из здания, как мой взгляд упал на крест. Этот крест стоял на той же территории, просто чуть подальше. Со стороны можно было подумать, что это маленький памятник в честь погибшего парня, но, на деле, он обозначал место будущего строительства церкви. Кто-то сказал бы, что строить святой храм на месте разврата, самоубийства и морального разложения – нечто неправильное, если не богохульное, на мой же взгляд, это великолепная метафора «цветок веры, который пророс сквозь бетонный слой мерзости».

Пусть я и не уверен в существовании Бога, но в этом что-то есть. Эти мысли остановили меня лишь на мгновение, хотя конечно и ударили по моему оптимизму. Однако мне нравился мой план. До этого дня ни один человек, от старших до самых младших, не мог меня обвинить в хулиганстве, так как поводов для этого не было. Вот, что делает с подростком абсолютная свобода.

В строительном магазине взять краску в баллончиках оказалось проще простого. Она лежала у подножья стеллажа с красками. Самая низкая полка. Выходить, не оплачивая, было ещё веселей, возможно, потому что этот магазин значительно дороже продуктового. Ну и, разумеется, никто не докажет, что я что-то украл. Главное, к этому не привыкнуть.

Я обожал вместительный рюкзак, который таскал в школу. Он великолепно подходил как для ношения учебников, книг, тетрадей и утвари, сделанной на уроках труда, так и для пеших походов с кучей вещей и снаряжения. Не сказать, что походы были частыми, но они были.

В сумку были сложены баллоны. Пока они были закрыты, но, на всякий случай, стоило куда-то деть учебники, дабы в дальнейшем их не запачкать. Желание выкинуть их в ближайшую мусорную урну, было побеждено первым. Всё же была вероятность возвращения людей, а фраза «я думал, вы все исчезли навсегда» для школьного библиотекаря вряд ли будет аргументом. Вместо этого, уже в школе, я просто оставил книги на ближайшем подоконнике. Встал выбор, где я буду рисовать и что? Сначала возникло желание рисовать снаружи, даже вроде начал, получилось только жёлтое пятно. Я тут же передумал и решил, что внутри будет лучше, ведь так можно было рисовать на всех этажах, а не только на первом.

На вопрос же «что рисовать?» внезапно ответил лектор словами «Все люди любят цитировать…». И это правда, во всяком случае, мне точно нравилось. Возможно, таким способом я вторил авторитетам, а может, некоторые слова и мысли великих людей прошлого просто звучали в унисон с моими, теперь сложно сказать.

Однако вскоре, увидев закатное солнце, я понял, что к закату потянулось и моё желание заниматься граффити. Сразу всплыл внутренний голос, который как бы отговаривал меня от поспешных решений. Я до этого в хулиганстве не был замечен, и если они всё же вернутся, вдруг каким-то образом станет известно, кто это сделал.

Вторить сомнениям стала и логика. Скоро ночь, много ли ты нарисуешь в кромешной темноте без электричества? Да и не хотелось мне оставаться в тёмных коридорах школы, напоминающих декорации фильмов ужасов. Там и с ума сойти можно от страха.

Тем не менее, дух бунтарства всё ещё не потух, поэтому я решил пойти на сделку с самим собой. Если люди завтра вернутся, то забуду о своей затее, как о подростковых глупостях, но если не вернутся, то развлекусь, как захочу.

С чувством усталости от новых впечатлений я вернулся домой, и только в этот момент что-то неприятно сдавило грудь. Так чувствует себя ребенок, внезапно потерявший свою маму, но в отличие от малого дитя я не мог дать волю чувствам. Темнота, в отсутствие электричества, поднимала со дна сознания потаенные страхи. Тишина, без вечно включённых болтающих телевизоров и голосов семьи, встречающей меня после школы, угнетала.

В обычный день, если бы я так припозднился, мама начала бы меня ругать. «Ты меня до смерти напугал!», «а если бы с тобой что-то случилось?» и так далее. Слова, сказанные грубо, но с той любовью, которая есть у мам. Дед бы в это время добродушно говорил ей в ответ что-то вроде: «Он парень взрослый и не должен сидеть всё время в четырёх стенах». После она бы успокоилась и просто лишний раз напомнила: «Если задерживаешься, то лучше звонить и тогда я не буду волноваться»

Но их нет.

Только тогда мне стало грустно, но слез я не проронил, ибо пусть и юный, но я всё же мужчина. Заснул, в любом случае, с тяжкими мыслями и комом в горле, будто всю радость дня высосала злая ночь.

Проснулся я тогда с надеждой на лучшее. Даже не с надеждой, а почти уверенностью, что произошедшее вчера всего лишь сон. Обычный, непримечательный сон, который начнёт забываться, когда мне доведётся вновь влиться в обычную рутину жизни. Встав с кровати, аккуратно побрёл осмотреть все комнаты. Никого. На всякий случай попытался включить повсюду свет. Ничего. На тот момент моя грусть сменилась злобой. Этот отвратительный день не мог начаться хуже, и поэтому захотелось что-то уничтожить, разрушить, испортить под стать вызванной эмоции. Надев свободные штаны и футболку, с рюкзаком за спиной, и наушниками, звук в которых был громче моих собственных мыслей, я пошёл в школу.

Солнце будто насмехалось надо мной своей яркостью. Лживое – вот какое оно было. Как будто под маской счастья скрывалась безграничная печаль. Это Солнце не горячее, оно пытается таким казаться, но нет. Оно холодно ко мне.

Освежило меня дуновение лёгкого ветра. Я остановился, как бы пропитываясь этим приятным бризом, на секунду закрыл глаза. Выдохнул. Обдувая мое лицо, он будто забирал ту нарастающую злобу, не давая ей переполнить меня.

Разум же прояснился, когда, открыв глаза, я увидел пустырь. Странно, даже не заметил, как до него дошёл, будто слепая злоба сама довела меня досюда. Будто именно мой гнев связан с этим пустым пространством. Когда-то тут был жилой дом. Уж не знаю, чем он не угодил людям, но остался от него лишь фундамент, со временем заросший травой. Примечательно было то, что из-под развалин, пробивая камень, выросло большое дерево. Казалось бы, красивое место, но от его вида мне становилось дурно. Возможно, просто плохие ассоциации, но, хоть убей, не помню, с чем они связаны.

На долю секунды, мне показалось, что там, в траве, лежит чёрная длинная шляпа. Цилиндр, как у фокусников, или как у людей прежних времён. Сейчас в таком никто не ходит. А зря. Эстетичная вещь.Очень жаль, что осталась в прошлом. Несмотря на то, что я люблю такие вещи, мне не захотелось его подбирать. Хоть он и выглядел нормально, не потрепанный и, на первый взгляд, не порванный, от него шло какое-то странное, ничем не обоснованное тревожное чувство. Вокруг него в воздухе витало беспокойство, и мне и захотелось уйти как можно быстрее.

Немного погодя, я решил вернуться в школу, чтобы исполнить вчерашний план, но теперь моё настроение поменялось, а вместе с ним и восприятия собственных действий. Странная смесь всех возможных эмоций, буря, передать которую, нет сил.

Я вновь стал думать о других вещах. Хотелось встретить хоть одну собаку по пути. Если она где-то есть, пускай и чужая, наверняка сейчас чувствует пустоту и растерянность после потери хозяина. Если нам получится подружиться, то я обрету верного спутника. Получился бы хороший рассказ в духе «Парня и его пса», только без апокалипсиса, а может и с ним?.. Я же не знаю, что произошло. Эх, жаль некому такое написать.

Каменная школа выглядела чудесно в утреннюю пору. Пусть, как и любой школьник, я её не любил, но отрицать, что в ней была какая-то эстетика, не мог. Вандализм мне не нравился, хотя именно им хотелось сейчас заняться, но мои дальнейшие поступки воспринимались как-то иначе. Это уже не желание «навредить», а скорее изменить. Переделать, оставив в ней что-то своё, пусть даже граффити в кабинетах. Что я буду писать, мне ещё вчера подсказал лектор. У меня в голове вертелось много всяких фраз из классики, строчек из стихов и современной прозы, которыми просто хотелось закрасить стену. Обдумав всё и уже не слишком горя этой идеей, решил сделать это только на одной стене коридора третьего этажа. Моего любимого, так как там подряд шли кабинеты с лучшими, на мой взгляд, предметами. История, литература, русский, английский и обществознание.

В наушниках включилась новая лекция о Леониде Андрееве. Его я не читал, но послушать о ком-то новом, было интересно. Встал у стены и стал вспоминать цитаты, те, что были на подкорке, но не показывались без надобности. И вот…

Будьте реалистами, требуйте невозможного.

Красный.

«У человека вырабатываются некоторые барьеры, которые как мозоль при соприкосновении со страданием вырабатываются у всех людей…»

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.

Чёрный.

«Неспособность отвести глаз от гнойной язвы...»

Замечательный день сегодня. То ли чай пойти выпить, то ли застрелиться.

Коричневый

«К страданиям привыкаешь, но он…»

Только пустые люди знают себя

Фиолетовый

«Расчёсанный ожёг…»

Лошади живут долго, потому что не выясняют отношений.

Синий

«Она была ещё живая, но от неё уже пахло тлением…»

Надежда умирает последней.

Красный

«Бессмыслица довлеет над всем. Давит на всё…»

Тварь ли я дрожащая или право имею.

Чёрный

«Движение трагедии к фарсу…»

Я не считал, сколько фраз было написано, но что ими была заполнена вся стена этажа – это факт. Уже стоя, облокотившись на подоконник и смотря на полученную картину, меня нечто поразило. Странно получилось, но сам не понимая, цитаты я рисовал не сумбурно, а в определённой не задуманной последовательности. Каждая дверь несла атмосферу кабинета и будто под властью неведомой ауры, участок определённого кабинета, занимали цитаты, подходящие предмету. Писатели говорили у кабинета литературы, исторические личности у кабинета истории и так далее.

Сам не знаю, сколько вглядывался в стену, но бросил я это дело, как только сменилась лекция. Удивительно, что попытка разрушения привела к созданию чего-то нового и яркого. Конечно, это в любом случае вандализм, но не такой страшный, какой изначально планировался, что, конечно, к лучшему. Однако глядя на то, что сделал, мне становилось дурно. Сейчас не могу сказать, что конкретно вызвало упадок настроения. Мне кажется, где-то подсознательно я надеялся, что это как-то повлияет на мир, что таким образом они вернутся. Вернуться хотя бы для того, чтобы устроить разборки со мной.

Дальнейшие события помню смутно, ведь я был в состоянии близком к апатии. Помню, что гулял, проходя по одним и тем же улицам несколько раз. Помню, что голос в наушниках заглушал тишину, но не полностью, будто маленький щит, пытающийся оградить меня от опасного врага. Я банально не знал куда идти и что делать, но вдруг мой взгляд зацепился за высокую конструкцию на горизонте. Мне захотелось туда залезть. Это была закрытая территория, на которой строилась котельная, но теперь мне всё можно. Недалеко была и старая котельная, по которой лазили все кому не лень, это просто и скучно, а вот стройка – это просто мечта любопытного смельчака, готового залезть в любые подземелья и покорить любую высоту. И она исполнится.

Я прошёл по горам песка, которые еще издалека бросались в глаза случайному прохожему. Затем прошёл через стальные рёбра, которые в будущем стали бы каркасом здания. В конечном итоге встал у такой манящей меня кирпичной башни.

На секунду меня взволновала высота. Лестница, ведущая к ее вершине, выглядела не так устойчиво, как хотелось бы. Но, учитывая, сколько тут было рабочих, большинство из которых были значительно крупнее меня, переживать было особо не о чем. Эти «оранжевые жилеты» часто то спускались, то вновь поднимались, и не было случаев их падения.

И вот теперь моя очередь… – подумалось мне.

В самом начале пути, я немного испугался и уже думал спуститься и забить на затею, но, чем выше поднимался, тем смелее карабкался дальше. Пронеслась мысль: Я должен туда залезть, чтобы что-то понять. Не знаю, чья это идея, моя или голоса в моей голове. Наверху, держась исключительно за странную маленькую неустойчивую оградку, понял, что это была глупая затея. Казалась, будто башня качается от ветра, понимал, что это невозможно, но обман зрения пугал меня. Страх прошел только когда взгляд потерял концентрацию. Когда я стал смотреть на всё село в целом, а не на определённые его участки. Не описать то чувство, когда смотришь на всё сверху. Так бы видел нас Бог, если бы он существовал…

Но, красота красотой, а что делать дальше было непонятно. Внезапно где-то из дебрей разума появилась коварная и страшная мысль – прыгни. Это такая дверь, которая каждый раз открывается в ситуациях, когда ты не знаешь, как поступить. Когда видно иных путей. Просто выйти из игры… В тот момент это казалось, если не лучшей идеей, то, как минимум, достаточно здравой. Её отогнал голос. Тот самый, что сопровождал меня в последнее время. «Каждый житель в деревне мечтает сбежать в город…».

Точно. Как можно быть таким глупым? Можно ведь дойти до города, возможно, там будут люди. Как минимум, один такой же потерявшийся, как я сам.

В приподнятом настроении я не заметил, как спустился с башни, будто спустился на крыльях.

Дома сумка тоже будто собиралась сама по себе. Спички, олимпийка, еда, которую набрал из магазина, вода в бутылках и нож. Так и начался мой путь.

2

Очевидная мысль с запозданием посетила мою голову, именно в тот момент, когда на возвращение обратно в деревню не оставалось ни возможности, ни желания. Можно было попробовать завести машину. Водил я не особо хорошо, но это лучше, чем идти пешком. Конечно, не факт, что машина завелась бы, ведь не работают и остальные виды техники, но попробовать стоило. Хотя, надо сказать, что это не сильно меня расстраивало ведь, несмотря на долгую ходьбу, ноги не болели. Я часто пропускал физкультуру и, чисто теоретически, даже один день подобной прогулки должен был меня разбить. Не говоря уже о пяти. Но вместо этого, самочувствие было нормальным. Возможно, несмотря на мою не лучшую физическую подготовку, у меня хорошая выносливость.

Жалел я о некоторых вещах, которые всё же стоило бы взять, например, книгу. Кто-то сказал бы, какое может быть чтение, когда ты идёшь? А почему бы и нет? Во время ходьбы можно читать. А если бы я выключил наушники, то будет комфортная для чтения тишина. Да и временами у меня ведь бывали остановки. Так же стоило вместо олимпийки взять дождевик или куртку. На момент моей вылазки из деревни, да и все дни после, было солнце и приятный ветер. Но сейчас, судя по сгущающимся тучам, быть дождю.

Ну, и еда почти закончилась. По какой-то причине есть мне не хотелось. Не знаю, может я сам себя убедил, что не голоден, а возможно, научился питаться словами, что произносит лектор. Какое счастье, что с телефоном случился какой-то сбой, и он не сел. Не представляю, что бы делал без дружеского разговора о литературе. Иногда мне по-настоящему казалось, что со мной идёт приятный собеседник, чьи списки прочитанных текстов значительно превышают мои.

Мне бы сейчас книгу Брэдбери. Что-то доброе. Автора, у кого есть способность художественным способом сказать мне, что всё будет хорошо, неприятность эту ты переживёшь. Ладно. Не печалься. Твой отец проходил этот путь, когда был молодым. А ты что? Хуже, что ли? Нет не хуже, тем более не хуже, чем он. Нужен оптимизм, чтобы даже и думать не смел поддаваться унынию.

Больше всего страшила меня мысль, что в городе никого нет, что, придя туда, увижу пустые бетонные дома и всё. Эта мысль глодала меня, как собака новую кость, с тех пор, как мои ноги ступили на главную трассу. Ну, вот, траскидался банальными метафорами… А что делать, если подходит? Чем ближе я к городу, тем больнее вгрызались собачьи зубы.

Основой усиливающегося страха было именно отсутствие машин. Ведь логично предположить, что в жилой город (или из него) должны ездить автомобили. Но их нет. Следовательно и людей в городе нет.

– Опять плохие мысли… – произнёс я вслух.

«Надейся на лучшее, а готовься к худшему…»

– Именно. Надеюсь на то, что там есть хоть кто-нибудь, но готовлюсь к пустоте.

Совсем с ума сошёл, отвечаешь записям. А, с другой стороны, когда у тебя нет ничего, кроме них, то почему бы и нет? В конце концов, можно идти и демонстративно разговаривать вслух. Всё равно никто не увидит. Да и давно доказано, что все люди, так или иначе, общаются сами с собой. И нет смысла это скрывать. А тут, формально, я даже не с собой говорю, а с собеседником из головы. Нет, «из головы» как раз таки звучит, как сумасшествие. Из наушников. Хотя, опять же, какая разница?

Темнело. Ещё и тучи сгустились. Мне нравились дожди и пасмурная погода, но не во время подобного похода. Промок бы насквозь даже в олимпийке. Сейчас у меня нет защиты.

А вот и есть.

Внезапно вдалеке увидел чёрное в два этажа здание. Это монастырь? Нет, похоже, церковь…

Это сразу меня воодушевило. Конечно, старые деревянные стены и половицы этого места не особо располагали к уюту, но их наличие, во-первых, означало, что не придётся спать на улице, а во-вторых, что я относительно недалеко от города. Ещё день ходьбы.

Мой дед многое рассказывал, в том числе историю о деревне, что была на этом месте много лет назад. Небольшая, домов двадцать, но в ней была жизнь. Когда её основали, точно сказать нельзя было, а вот разрушили её однозначно в сороковые года прошлого столетия. Неизвестно, было ли это военное время или послевоенное, но, как факт, за считанные часы люди были прогнаны с этого места в ближайшие села, а сами жилища были разрушены. Надо отдать должное, чисто сработали. Что-что, а разрушать люди умеют…

На месте сохранилась только старая церковь. На мой логичный вопрос: «почему не уничтожили?», дед отвечал древнейшим образом: «неизвестно».

Хотя в прошлом это место было домом Бога, ныне просто заброшенное здание. Из всех излаженных мной мест, это имело особую эстетику. «Любой покинутый Богом храм, это Дьявола дом». Это я где-то взял или сам придумал? Не помню.

Начал моросить дождь. Я быстро принял решение переночевать в здании. Уже в арке, где когда-то была дверь, стало понятно, что на первом этаже стояла темень, хоть глаз выколи. Единственный источник освещения – тусклый уличный свет, пробивающийся в дверной проём. Поэтому, чтобы в дальнейшем не возиться в темноте на ощупь, я достал налобный фонарик.

С ним будет лучше.

Возраст здания выдавали скрипы половиц. Не меньше ста лет. Боже, ведь это здание прожило дольше, чем большинство людей! Однако, в отличие от множества других старых домов, за этой церковью никто не следил. Она долго держалась в неизменном виде, пока не потеряла всех своих служителей и прихожан и не осталась медленно стареть и умирать.

Странно, что здесь нет никаких рисунков и проявлений вандализма. Ну, то есть, в ней нет двери, а на втором этаже окон, но уверяю, всё могло быть хуже.

На первом этаже окон не было никогда, на втором были, но задолго до моего рождения. Отсутствие окон я заметил ещё на улице, пока рассматривал здание со всех сторон. Подняться на второй этаж, когда есть шанс мгновенного обрушения, мне не хватило духу. Не хватало умереть под завалом.

Странно, что крест не сняли, – подумалось мне, когда дед рассказывал эту историю. Ведь тогда была пропаганда атеизма. С другой стороны, кому нужно лезть наверх ради деревянного креста? Был бы он из золота, народ бы драку устроил за обладание им, а так, пусть остаётся. Так и остался оплотом духовности в этом гнилом месте…

Сев у параллельной входу стены и положив перед собой рюкзак, стал просто слушать лекции. Будто в сопровождение к пасмурной погоде сменились и их тематики. Ужасы и готика английской и американской литературы. Большинство имён мне были незнакомы. Например, Трумен Капоте или Фланнери О’Коннор. Других я знал по очевидным и всем известным произведениям: Брэм Стокер с его «Дракулой» или «Призрак дома на холме» Ширли Джексона. Третьи, вроде старины Стивена Кинга и Говарда Лавкрафта, мною были многократно зачитаны. Обычно, именно при упоминании знакомых имён на душе становилось легче.

Разговоры о демонах, фантомах, вампирах, убийцах и прочих созданиях темноты изрядно усугубляли моё и так тяжёлое состояние. Будто всё сейчас настроено на определённую, но неведомую мне атмосферу. Параллельно мысли возвращались к городу и тому, что с вероятностью в девяносто девять процентов он будет пуст. Но всё же на всякий случай я подготовил сразу два плана.

При первом, в случае, если люди есть, немедленно пойду к своему дяде, расскажу обо всём случившемся, и дальше пусть действует он. Мне бы очень хотелось сделать именно так, это самый логичный вариант. Ведь у него, как у взрослого человека, бóльшая возможность в выборе спектра действий. Да, в каком-то смысле, можно считать, что это перекладывание ответственности на другого человека, но сейчас именно тот случай, когда это оправдано. Во втором варианте, который кажется более вероятным, наберу в ближайшем магазине провизии, наполню рюкзак и пойду в библиотеку. Там и проведу ближайшее время, пока что-то не изменится, в худшем случае – до конца своей жизни.

В своих раздумьях, которые иногда прерывались словами лекций, а потом вновь возвращались, я находился будто в забвении. Из него меня вывела внезапная затянувшаяся пауза. Это включалась новая лекция, вернее, та же, но вторая её половина. Но этого минутного молчания хватило, чтобы обратить моё внимание на темноту. На шумящий уличный ливень, бивший яростными каплями по моему убежищу. Странно, что при всей ветхости здания, с крыши не капало. Даже брызги от входной арки без дверей не доставали до меня. Мой угол зрения ограничен лучом от налобного фонаря, но я был рад и этому. Не взял бы фонарь, сейчас был бы слепее крота.

Мой взгляд сфокусировался на рюкзаке. По сути своей, он был почти пуст. Нож, спички, бумага и пачка печенья, которую я с уверенностью открыл. Ничего, завтра весь день побуду без еды, зато вечером наемся до отвала, придя в город.

Ниже среднего – вот описание моего состояния по всем фронтам. Настроение, уют, голод, припасы. Всё подходит под такую формулировку.

– Эх.

Оторвавшись от безрадостных раздумий, я поднял голову, чтобы понаблюдать через арку за гнущимися на ветру деревьями. Вообще, наблюдение за непогодой всегда приятно, где бы ты ни находился, главное, чтобы не на улице. В свете фонаря на мгновение я увидел нечто более пугающее, чем бушующая стихия. Это нечто – тень, что стояла в дверном проёме, мгновенно метнулась в сторону. Тут же взгляд сам опустился обратно к рюкзаку. Мне не удалось разглядеть, как оно выглядело существо, но два глаза, которые отразили свет, явно принадлежали зверю. Непонятно, каких оно было размеров, но страх не позволял взглянуть в ту сторону еще раз, чтобы убедиться.

«Мы боимся силуэта, что сидит в темноте…»

Краем глаза я увидел, что это существо зашло внутрь, и машинально схватил нож. Так просто сдаваться я не намеревался. Меня смутил звук, точнее почти полное его отсутствие. Доски не скрипели под ним, как до этого подо мной. Он передвигался тихо, еле слышно. Значит, существо маленькое. Кот или…

«Но когда нам раскрывают карты, мы понимаем, что всё не так страшно, как мы думали…»

Я поднял взгляд, и мой луч осветил этого зверя. Енот. Маленький, полосатый, мокрый, по виду безобидный и даже не думающий нападать. Он подошёл ко мне ближе. Его круглые глаза в обрамлении чёрных кругов бросили на меня пронзительный взгляд, будто говоря мне: «Кто ты и что ты тут делаешь?». Затем я увидел, как задвигались его ноздри. Теперь более интересным ему казался мой рюкзак. Он забрал своими чёрными короткими лапками последнее печенье.

– Да на здоровье. – сказал я, ухмыльнувшись этому забавному зверьку.

Действовал он со всей присущей ему быстротой. Мгновенно побежал, держа в лапках свою добычу. Не думал, что можно быть ещё очаровательней, но у него получилось. Рванул енот так, будто был хоть какой-то шанс, что у него заберут еду.

Не думал, что в наших лесах есть еноты. Хотя, если на чистоту, кроме наличия медведей в лесах, больше мне ничего о зверях не известно. Теперь знаю, что есть и вот это. Чудесное открытие. Уж лучше милое маленькое животное, чем что-то готовое сожрать меня, а не моё печенье. Ладно, сидеть можно долго, но лучше попытаться поспать.

Рюкзак стал моей подушкой, и под голос в наушниках я провалился в дремоту. Не сразу, в последнее время не удавалось быстро засыпать, но уснул. Кончилось воскресенье.

Я сидел за огромным, почти бесконечным столом. Скатерти его были невиданной расцветки. То напоминали стилизацию под структуру древесины, то под камень, то рассеивались в странное травянистое поле. Иногда, всего лишь на мгновение, они становились призрачно-белыми с маленькими алыми вкраплениями, будто белок глаза.

На столе было невероятное количество неповторяющихся блюд и напитков. Каждый стакан был полон различными жидкостями от банального чая, до невиданных мне настоек. Также и содержимое блюдец с тарелками не повторялись. Обжаренные золотистые куры в гриле, картошка с мясным бульоном сверху, котлеты с макаронами, обжаренные со всех сторон кусочки шашлыка, разные соусы, тазики, в которых находились пельмени, варениками, манты, хинкали и тому подобное содержимое. Жареное, варёное, копченое, томлённое. Икра красная, чёрная. Всё что угодно душе было на том столе, конца которого не было видно.

Сначала я попытался съесть один пельмень. Мне всегда они нравились, и после долгих полуголодных скитаний они были бы самое то. Стоило мне засунуть его в рот и начать жевать, как живот заболел знакомой каждому, не знающему меры в еде человеку, болью. Будто одним куском я смог наесться до рвотного состояния. На секунду, которая казалась длинна, как сама вечность, мои глаза закатились за веки и будто стали смотреть внутрь меня. Они сделали полукруг в 180 градусов, который сопровождался невероятной болью, и встали во внутренние веки, которых не могло существовать и, в то же время, они были. Здесь и сейчас через них я видел старое воспоминание. Семилетний я сижу за столом и страдаю от той самой боли. Ребенок, который не видел меры в своём обжорстве, мучается от собственного глупого поступка. Помню, что на следующий день меня рвало. И не один раз.

Глаза не менее болезненно встали на место, сделав полный круг. Не нужно хорошо знать биологию, чтобы понять, что происходящее просто физически невозможно. Подобные движения глаз порвали бы все каналы связи с мозгом, и возможность видеть у меня исчезла бы навсегда.

Вернувшись за бесконечный стол, я обнаружил, что пельмени были покрыты червями и медведками, а сам тазик сгнил и выглядел как трухлявая расколотая ракушка. Я в испуге отшвырнул его, а потом со страхом смотрел, как он пропадает в пустоте пола. Пустоте не менее бесконечной, чем сам этот зловещий стол.

Немного отдышавшись и обнаружив, что вновь голоден, решил съесть куриную ножку. Не знаю, почему мой мозг в этот момент не пришёл к логичной мысли, что повторять этот печальный опыт сейчас небезопасно. Лишь откусив, вновь почувствовал рвотные позывы и вновь отправился в момент жизни, когда сидел в закусочной, подающей вредную пищу, и наелся до этого же состояния. Тогда был мой день рождения, мне подарили деньги, и как многие не умеющие распоряжаться деньгами дети, я решил потратить их на еду. Оба раза были одинаковы по ощущениям, но боль была немного разная. Будто болело в разных областях живота. И в этот момент болело что-то ещё… Неназванное.

Вернувшись и взглянув на куриную ножку, я увидел на ней таракана. В страхе отбросил ее прочь. Взглянув в корзину, увидел тысячи тараканов, расползающихся, куда глаза глядят. Будто даже еда, на которой они сидели, была с усиками. Уже без сильного страха, а скорее просто с брезгливостью выкинул со стола и корзину. В этот момент я решил, что, если и в следующий раз произойдет нечто подобное, уйду отсюда.

Взяв в руки варёное яйцо, откусил. И вновь боль, но в этот раз болел не только желудок, но и печень. Печень. Она болела и в прошлый раз, но мне не хватало опыта определить, где именно была боль, ведь тогда я был еще ребёнком. Вновь на мгновение оказался в моменте времени, когда до состояния рвоты переел на Пасху. Этот праздник был из тех, во время празднования которых сложно увидеть грань.

Вновь я вернулся обратно за стол, убеждённый, что обнаружу условную сороконожку на вареном яйце и очень удивился, не увидев никакой живности.

Странно… – подумалось мне. Только когда я уже с облегчением выдохнул, будто от пара моего дыхания яйцо начало чернеть и становиться будто латексным. Обычно они так чернеют только когда лежат очень долго и семь раз успевают протухнуть. Это мерзкая чернота выглядела настолько страшно, что из меня чуть не вырвался вопль, но настолько завораживающе, что перехватывало дыхание. Из белка на меня взглянул глаз. Карий глаз. Такой мог носить красивый парень, но никак не чёртова потенциальная яичница. Я не смог выкинуть его, но отвести взгляд от глаза получилось. Не стоило. Равно, как и не стоило смотреть на стол.

Огромная, неописуемо мерзкая, маслянистая сальная масса с точно такими же глазами глядела на меня. Откуда-то мне было известно, что с самого дальнего конца стола она медленно, но верно ползла сюда, чтобы доесть всё на своём пути, включая несчастного невезучего человека на другом краю. А какой от этого существа был запах! Так пахнет отрыжка в те моменты, когда тело человека не справляется с употреблённой пищей. Вонь тухлых яиц.

Проснулся я от неудержимого рвотного позыва. Наружу вышло всё, что только могло, хотя, казалась бы, когда я в последний раз плотно ел? Сидел рядом с лужей блевотины на полу, смотря куда-то рассеяв взгляд.В моей голове была лишь одна мысль: «Что за хрень?».

Мой разум непроизвольно, будто пытаясь меня утешить, из тысячи слов начал формировать что-то напоминающее шутку. Когда предложение сформировалось, мой рот тоже на автомате его выдал.

– Интересно, что этот сон означает по соннику? – сказал я пустоте. – Может то, что мне нужно было очистить желудок? Ну, тогда предсказание сбылось.

Очень не смешно. Зато успокоился.

Встав, взглянул на улицу – никакого дождя. Серое небо закрывало собой солнце, но дождь не намечался. Ветер, который будет дуть мне в спину, давал понять, что нам с ним по пути. Природа-благодетель решила, что мне нужно идти, и создала все нужные для этого условия. Собираться долго не пришлось, накинул рюкзак и в путь.

Шёл я немного растерянный, сильно болела голова, да и сон скорее вымотал, нежели дал отдохнуть. Будто ложился бодрее, чем проснулся.

Этот зверёк вчера напугал. Забыл, кто это.… Как же он назывался? Вот так всегда, простые слова забываются, а сложные нет. Не суть важно… Сначала он напугал меня до дрожи в коленях, затем этот странный сон. Скорее мерзкий. Разум просто так сны не выдаёт, наверное, сочетание голода и вчерашнего страха перед зверем. Первое воссоздало ту гору еды, а второе – того мерзкого монстра с глазами, как у енота.

Енот! Это был енот. Милый зверек, жаль, что стал причиной моих кошмаров.

Впереди был мост – своеобразный символ того, что начался финальный рубеж. Буквально пара часов, может чуть больше. В жизни я мало мостов повидал, но мне всегда они нравились. Это одно из важнейших сооружений, придуманных человеком. Я всегда испытывал особый трепет по отношению к творениям рук человеческих, созданным для объединения людей. Иногда на ментальном уровне – книга, (мост, созданный буквами и словами) которая нравится мне и тебе, нас соединяет; иногда – буквальное средство перемещения между одним берегом и другим. Мы ошиблись, когда выбирали символ для интернета. Мосты – вот эмблема для всемирной сети. Объединение в единое целое каждого отдельного человека на Земле. Мы строим мосты между нами вне времени и пространства. И всё же, как бы я их не любил, нельзя отрицать, что без людей и машин эти конструкции выглядят куда страшней, чем обычно. Мне хотелось как можно быстрее пройти на противоположный берег.

Итого: пустые деревни, дороги, на которых не найти ни людей, ни проезжающих машин, енот, который решил меня напугать до полусмерти и забрать печенье, и отвратные сны, от которых тошнит. Всё чудесатее и чудесатее, как говориться.

«Странные события, как правило, предвестники ещё более страшных вещей…»

– Ой, ну спасибо. Не хватает мне сейчас напряжения в жизни.

Да, я продолжал общаться с записью. Мне явно нужен был собеседник. Хотя, шанс идти в компании какого-нибудь идиота мне тоже не особо импонировал. Этот голос хотя бы умный…

За мостом вновь простиралась широкая дорога. До города оставалось недолго, и я уже готовился к худшему. Времени у меня было достаточно, чтобы свыкнуться с невезением в этом деле.

Даже если людей найти не удастся, смогу сделать что-то весёлое. Может, вновь акты вандализма, хотя, мне не особо это понравилось в первый раз. Вариантов того, что можно делать предостаточно. От того, что хотелось изначально, до чего-то уникального. Целый город у меня в распоряжении!

По привычке я периодически оборачивался в надежде увидеть машину. Причём, когда ты идёшь в наушниках, часто кажется, будто кто-то зовёт, или едет сзади, или другие слуховые галлюцинации. У этого был какой-то научный термин, но вспомнить его не смогу. И вот, в очередной раз повернувшись, я обнаружил, что на небольшом расстоянии от меня шёл старый знакомый енот.

3

Мне не нужно было точных доказательств, что это именно тот зверь, который явился ко мне прошлой ночью. Особых внешних черт у него я не отметил, но только взглянув в чёрные бусинки глаз окружённые, под стать цвету, мехом, сразу его узнал. Шёл он на задних лапах, но делал это уверенно будто это его обыденный шаг.

Не понятно, зачем идти ему за мной, но от этого мне ни горячо, ни холодно. Возможно, думает, что у меня будут ещё подачки. Глупое животное даже подумать не может, что съело вчера последние мои запасы.

Сначала енот держал дистанцию, потом, всё больше и больше стал её сокращать. В какой-то момент мы и вовсе поравнялись. Мне это было не особо интересно. Рано или поздно обитатель леса вернётся в свои владения. Долго мы с ним не пробудем.

Мой разум отвлекали лекции. Лектор говорил о романе «Война и мир» Льва Толстого, и я был поражён, что такое обширное произведение может быть настолько интересно в изложении. Разумеется, лектор рассказывал лишь некоторые моменты, для того, чтобы лучше понимались его мысли, но и этих кусочков хватило, чтобы заинтересовать меня книгой объёмом в 1300 страниц. Кроме интереса, голос вызывал успокоение. Успокоение не выраженное, но достаточное, чтобы не дать мне впасть в рефлексию.

Рефлексия, самокопание, все вот эти порывы нытья мне не к лицу. Надо уметь отвлекаться. Уж лучше вникать в слова умного человека об эпопее, которую мне обязательно предстоит прочитать, чем идти и плакать в духе «о нет, какой бедный и несчастный я, остался один в этом злом и несправедливом мире».

Дорога с обеих сторон была окружена деревьями, но радовало, что это последний участок леса из тех, что мне придётся пройти. Дальше будет подъездная к городу и никакой пугающей природы. Нет, в обычные дни мне нравилось проводить время на природе, но в тот момент от неё исходила аура угрозы. За эти шесть дней, я впервые понял, насколько мал по сравнению с окружающим миром. Это было очевидно и раньше, но этому факту не придавалось такое значение, ведь он никак не влиял на мою обыденную жизнь.

Идя и понимая, что осталось немного, я ненароком улыбнулся. Да, возможно, сейчас не время для радости, но ничего не мог с собой поделать. Не считая паршивого утреннего пробуждения, день проходил удачно. Приятный попутный ветер, солнце не слепит глаза избыточным светом – всё так, как и должно быть в хороший день. Возможно, от лёгкого воодушевления вспомнились строки. Всю дорогу они вертелись на языке, но именно сейчас, когда идти осталось недолго, вспомнилось: «Облака в небо спрятались, звёзды пьяные смотрят вниз и в дебри сказочной тайги, падают они…».

Из российских групп самая любимая для меня – «Агата Кристи». Во всяком случае, более интересного мне коллектива вспомнить не мог. Мне нравилась мрачная атмосфера их песен, не грустно-слезливая (хотя и такое они делают мастерски), а именно мрачная.

Вот тебе и плюс скачивания музыки. Она будет работать в случае апокалипсиса. Жаль я раньше об этом не задумывался. Хотя, формально в случае нормального конца света техника, воспроизводящая музыку, так же перестала бы работать. А у меня тут телефон шестой день на одном уровне заряда держится. Но я не жалуюсь.

Мне в глаза бросился огромный раскидистый дуб. Величественное, всё же, дерево. Подходить и рассматривать ближе не было необходимости, его красота и мощь были видны издалека. Он рос на удивление близко к асфальту. Дуб и трассу разделяла небольшая канавка, которая, после недавнего обильного дождя, была наполнена до краёв. Хотя, у канав нет краёв как таковых. В любом случае, воды было достаточно для разделения творения природы и пути для машин, созданного руками человека.

Так сразу и не скажешь, что прекраснее – творение Господа или творение его сыновей и дочерей. А говорить однозначно что-то вроде «все, что делают люди ужасно, а то, что делает природа прекрасно» может только лицемерный человек. Ведь легко говорить о вреде человечества, (который, разумеется, есть) пользуясь теми благами, что оно дало.

О чём ты думаешь? Сейчас не до подобных разговоров. Ты почему-то каждый раз забываешь, что возможно, ты единственный на всей земле. Теперь единственное лицемерие, которое может быть, пойдёт от тебя, так что просто живи в гармонии.

«Так, например, семантика дуба у Ростовых символизирует крепость их семейных уз…»

Иронично сейчас слушать о человеке, который в своих произведениях настолько масштабно описывал деревья, что это само по себе стало узнаваемой чертой его творчества и даже поводом для шуток. Толстой бы, наверное, на нескольких страницах рисовал картину этого дуба, а я, дай Бог, уложился бы в пару абзацев. Либо у меня словарный запас как у зубочистки, либо Лев Николаевич был избыточным графоманом в некоторых вещах.

Только в тот момент, стоя на одной параллели с дубом, я увидел существо, что дремало у его подножья. Чёрная и сальная шерсть, бивни, выпирающие из-под морды, пятак с застывшей на нем грязью и слизью. Кабан. Крупный зверь, возраст которого лет пять, что по человеческим меркам пятнадцать-шестнадцать. Самый расцвет физической силы и умственных способностей. Вокруг него лежали какие-то непонятные остатки, будто он что-то усердно жевал, перед тем, как впасть в дремоту. Возможно, уснул недавно, набив брюхо всем, что смог достать.

«Свинья под Дубом вековым наелась желудей, досыта, до отвала…»

В этот момент стишки, выученные в детстве, вспомнились сами по себе. Как и свинья из басни, кабан вызывал у меня отвращение, но к этому чувству добавлялось новое. Страх. Именно страх. В голове сразу всплыли моменты истории, когда на охоте раненные кабанами люди умирали, истекая кровью в течение нескольких дней. Последнее, чего мне хотелось, это быть замеченным и помереть, не дойдя до города.

Именно в тот момент, когда я пытался как можно тише пройти мимо, свин открыл глаза, а ведь шёл я медленно и почти бесшумно. Крался. Был почти уверен, что он не заметит, но как назло, дьявол будто в шутку толкнул его именно сейчас. Енот словно почувствовал этот взгляд и мгновенно убежал в лес. Хорошо, что побежал он не в сторону кабана, а в противоположную, а то подобным движением можно было лишний раз спровоцировать его на агрессию. Хотя, что-то его в любом случае тревожило, и тот издал тошный мерзкий визг. Здоровый зверь не должен так звучать, так обычно ревет раненный, умирающий кабан. Вот только он не был при смерти. Это был пугающий звук, предрекающий последующее нападение.

Мой мозг не сразу смог воспринять происходящее. Видимо, слыша яростный рев даже через наушники, я слишком медленно выходил из оцепенения. Вдруг зверь успокоится, если обнаружит, что мне не нужны проблемы, и я просто собираюсь уйти? Зря даже допустил такую мысль.

Зверь встал на ноги. Поднялся неуклюже, будто не совсем управляя своим массивным телом. Теперь стоя глядел прямиком на меня, будто в саму душу заглядывал, находя в ней неподдельный нарастающий страх. Эти страшные переглядывания длились несколько секунд. Но какими они казались тяжёлыми и долгими! Вот что называется дуэлью взглядов, и в этой пока ещё не физической битве я проиграл.

Со всей данной ему природой скоростью зверь побежал на меня. Вода канавы брызгами полетела в разные стороны под его копытами. Ему было наплевать на всё. Сейчас перед ним был враг, который, пусть и случайно, но вторгся на его территорию. Жаль, что животные не понимают человеческой речи, и нет возможности объяснить ему, что я не представляю для него опасности и немедленно уйду, если он позволит.

Пока я думал, мои движения работали на каком-то странном автоматизме. Первые секунды я стоял и в страхе наблюдал за бегущим на меня существом, но затем, внезапно, когда его бивни были уже рядом со мной, отпрянул в сторону. Прыгнул не особо удачно и телефон с наушниками выпали. Я видел, как они быстро скатились в канаву. Мой слух быстро сфокусировался – упали они с ярко выраженным звуком "бульк".

Кабану понадобилось какое-то время, чтобы остановиться. Всё же он большой и неповоротливый. Этого времени хватило, чтобы быстро скинуть рюкзак и олимпийку, они сковывали мои движения, а нужно было реагировать быстро. У меня были не особо удобные штаны, когда я собирался в дорогу, как-то в голову не пришло, что придётся выйти один на один с кабаном.

«Во многих культурах есть произведения, рассказывающие о взаимодействие зверя и человека...»

Прозвучал голос, но наушников, из которых он мог бы доноситься больше нет… Видимо, разум настолько привык слышать его, что всё ещё не мог отойти. Возможно ли это? Не знаю. Да и не было у меня времени с этим разбираться. Кабан уже повернулся и смотрел на меня.

«Яркими примерами такого взаимодействия являются «Мцыри» Лермонтова и «Маугли» Киплинга…»

Всё же свиньи не умеют бежать слишком быстро. Самое то, чтобы успеть вновь увернуться. Во второй раз он чуть задел ногу, чувствовалось, как к ней на секунду прижалась штанина. Кабан побежал дальше, вновь пытаясь остановиться.

Одна мысль была у меня в тот момент: Сколько ещё я смогу так прыгать? В какой-то момент ему удастся ударить меня со всей силы и там уже будет не до борьбы. Не знаю, как это создание намерено со мной разделаться. Либо он просто забьёт меня ногами и клыками до потери сознания, либо попробует меня на вкус. А что? Они же всеядные.

От этих мыслей становится неприятно на душе. Определённо, надо что-то делать. Но что?

«Когда зверь угрожает человеку, человек начинает использовать оружие, не ведомое зверю…»

Нож! Спасибо за помощь. Как можно было забыть про единственное оружие, которое у тебя есть? Я немедленно побежал в сторону рюкзака, но одновременно с моим рывком к сумке, туда побежал кабан. Я его обогнал. Никогда до этого не думал, что могу так быстро двигаться. Хотя, конечно, радоваться отличной форме сейчас нет смысла, надо разбираться с проблемой, вставшей на пути.

Не медля ни секунды достал из рюкзака нож, и тут на меня вновь понеслась эта зверюга. В этот раз из-за страха или по какой-то другой причине отпрыгнуть получилось плохо. Я полетел вбок, ударившись ногой о бивень кабана, а он побежал дальше. На миг было ощущение, что удар сильнейший, а затем пришло понимание, что это просто ушиб. Больно, но не смертельно. Наплевать. В левой руке ножик, в правой рюкзак. Сам того не осознавая, я почему-то даже во время прыжка не выронил эти вещи. Поднялся на ноги, стою чуть неровно из-за боли в ноге, но всё ещё живой.

Так просто я не сдамся.

Вдруг пришло успокоение. Мне будто что-то вкололи и сейчас должен начаться приход. Такая фаза между стрессом и новым стрессом… Фаза…

Кабан делает три фазы остановки. Притормаживает, останавливается и поворачивается.

Сейчас он на первой.

Я глубоко вздохнул. В этот момент в мою голову пришла очевидная, но вместе с тем важная мысль. Сейчас не только здесь, но и вообще, нет никого кроме меня и этого зверя. И это не художественное выражение. Это факт. Лес пуст, за исключением енота, убежавшего в страхе. Этот кабан – что-то вроде тролля под мостом и, чтобы пройти, придётся его победить. Убить. Если я проиграю, то это смерть, выиграю – жизнь. Нет никого, кто может спасти, нет никого, кто сможет найти мой труп. Только я.

Кабан – по своей сути это та же свинья. А мне доводилось сотни раз видеть, как расправляются с этими животными. Жители деревни сталкиваются со смертью чаще, чем городские, ведь сами являются ежегодными палачами для половины своих питомцев. Мой дед в свиней обычно стрелял и настолько преуспел в убийстве при помощи ружья, что делал это с первого выстрела. Только один раз мне удалось на это посмотреть и ему хватило минуты, чтобы животное валялось в конвульсиях перед его ногами.

Мой дядя сначала ударял по голове свиньи огромной кувалдой, которую я не смог бы поднять даже сейчас. Во всяком случае, мне так кажется. Обычно, во время этого слышался этот характерный звук ломающейся кости. После удара дядька протыкал сердце животного ножом. Происходило это тоже быстро, только конвульсий чуть больше.

Однако больше всего мне запомнилось, как их лишал жизни мой отец. Накрывал голову свиньи тряпкой или полотенцем, после чего бил ножом в сердце. Этот способ вызывал самые долгие конвульсии, но был также эффективен, как и другие.

Я хорошо запомнил, где главный моторчик этих созданий, и сейчас мне придётся использовать знания на практике.

Кабан смотрел на меня яростным взглядом. У меня нет кувалды и огнестрельного оружия, но есть нож и рюкзак. Ноги зверя вновь быстро понесли на меня его массивную тушу, а мой разум начал действовать максимально эффективно. Я понимал, что бежит он на всех парах, но почему-то происходящее мне вдруг стало безразлично. Такое чувство, будто даже сердце стало биться реже. Адреналин всё ещё бил, но гораздо меньше. Если мой план не сработает, то я получу сильнейшие ранения и буду умирать долго и мучительно.

Не сейчас, так позже. Один шанс. Всё или ничего.

Вот оно. Рюкзак, который всё это время был открыт, накинул на его голову, попытавшись закрепить лямки на его бивнях. Мгновенно одним рывком я оказался сбоку от кабана. Пока он остановился и пытался снять сковывающую его зрение сумку, нечто острое уже вонзилось ему под ребра. Мне пришлось склониться, чтобы нанести этот удар. А потом нанести снова, и снова, и снова, пока нож не треснул, и лезвие его не застряло в грудине поверженного зверя.

Уже после первого удара он визжал ещё громче и брыкался ещё свирепее, умудрившись ударить меня копытом по ноге, как назло именно по той, которую прежде задел бивнем. Я не проронил ни слова, только продолжал наносить удары. Пока само орудие не сказало мне «достаточно».

В тот же момент, как я опустился на землю, упал и мой рюкзак. Умирающие глаза животного смотрели на меня, я же старался не встречаться с ними взглядом. Просто отошёл как можно дальше и наблюдал за смертью кабана. Мне нужно было дождаться его последнего вздоха, чтобы точно быть уверенным. Если бы это была обычная деревенская свинья, то после ее умерщвления всё было бы достаточно рутинно. Во всяком случае, так это выглядело для людей, бывших на процедуре множество раз. Убивают все по-разному, а в разделывании у всех методы одни и те же. Сначала свинья смолится. Для этого нужно специальной лампой пройтись по телу сжигая её малую шерсть. Труп покрывается жёлтой коркой, она снимается ножичком и отмывается тряпкой. Затем, по линии живота, туша вертикально разделяется на две половины, после чего отрезается половой орган. В дальнейшем все внутренности вываливаются в специальный бак. Собирается кровь для дальнейшего использования, некоторые особенные эстеты обязательно хлебнут стаканчик-другой из свежего трупа. Что-то вроде традиции. Кишки в дальнейшем очищаются и используются в приготовлении сыровяленых колбас, шпика и других блюд, равно как и желудок, печень и сердце. Ну а в конце, с помощью тандема топора и ножа, труп разделывается. По традиции, в этот же день готовится свеженина. Разумеется, делать это с кабаном я не намеревался. Хватит и того, что он убит и мне можно идти.

Подойдя к канаве и достав телефон, я сразу заметил, что его экран был разбит, но трещины были бы не так страшны, если бы он включился. Однако попытка оказалась безрезультатна. Но попробовать стоило.

Телефона у меня больше нет. Наушников тоже. Да и Бог с ними.

– Пока. – грустно попрощался я с телефоном, кидая его обратно.

Хотел подобрать олимпийку, но потом решил, что в ней будет жарко, плюс она вся в грязи. Да и в городе можно легко найти хоть десять таких. Зато рюкзак взял, пусть даже теперь у него была лишь одна цельная лямка. Жаль нож, но ничего, новый найду.

На всех элементах моей одежды были пятна крови, но меня это не сильно напрягало. Вообще, почему-то убийство свиньи не вызывало у меня какого-то буйства эмоций. Возможно, это из-за того, что я и раньше видел их смерти, и мною это воспринимается как нечто довольно обыденное.

Но если тебе наплевать, то почему у тебя трясутся руки? А это, скорее всего из-за того, что я никогда не убивал сам. Наблюдать и делать немного разные вещи. Это новый страшный опыт, который, я надеюсь, мне больше не пригодится.

И вот я шел по безлюдной дороге с полным пониманием того, что выгляжу я, наверное, просто ужасно. Руки в крови, лицо тоже, вся одежда. Этакий убийца после завершенного дела, возвращающийся домой.

Сердце уже перестало колотиться. Значит, прихожу в норму. Убийство, как и смерть, вещь страшная. Всегда думал о том, что же дальше, но не мог придумать здравой гипотезы, как это происходит. Куда отправляются души после смерти? В рай или ад? Или куда-то в другое место. А лучше ли это место тех, что уже были описаны? Может. они перерождаются и тогда существование, это бесконечная цепь жизней. И вот сейчас, как только остановилось сердцебиение этого существа, где-то забилось новое сердце. Возможно не кабана, а птицы или любого другого животного. Красивая концепция.

А может, смерть подобна бесконечному сну. Разум, перед тем как умереть воссоздает такой произвольный локальный рай, его финальные минуты блаженства. То, во что всю жизнь верил или хотел достичь разом даётся разумом. Тогда, возможно, в своей голове, этот кабан всё ещё мирно спит у дуба.

Или просто выключение экрана. Компьютер погас. Села батарейка. Нет ничего. И этого кабана больше нет.

Рюкзак волочился по земле. Я мог бы его поднять и закинуть, например, на плечо, но он кажется таким тяжёлым, таким давящим. Хотя в голове я понимал, что он почти пустой. Мне вообще ничего не хотелось.

Поверить не могу, что только что дрался, а теперь должен делать вид, что всё нормально. Как будто я через камень переступил, а не через труп.Если бы не поставленная цель дойти до города, лёг бы на асфальт и расплакался. А почему нет? Тут нет никого кто с пренебрежением сказал бы «терпи, ты ведь мужик». Только я сам себе.

Эти звуки природы. Клокочущая бездна леса невыносимо меня раздражала, неужели ещё несколько часов мне придётся слушать это? А может и всю жизнь? Хотя нет, в городе таких звуков не будет, там исключительно тишина. Там нечему и некому издавать звуки.

А что хуже? Слышать что-то раздражающее или не слышать вовсе? Это только предстоит узнать.

Что бы я там себе ни надумал во время драки, а животные явно не исчезли. Тогда фразы вроде «лишь я и он» были средством защиты, а не точным определением. Ни птицы, ни насекомые, ни разного рода живность, ничего не исчезло. И они издавали звуки своей жизни. Для них ничего не поменялось. Им наплевать. Есть люди, нет людей…. Это мне сейчас невыносимое страдание испытывать приходится.

Какие муки? Это из-за крови, которую я пролил? Ты ведь только что говорил, что тебе всё равно. Видимо нет. Тоже средство защиты…

А вот интересно. Если есть ад и рай, то куда попал этот кабан? Ведь у животных нет нравственных начал, за нарушение которых Бог может их судить. Не будет же святой Петр объяснять льву возле райских ворот, что не пустит его из-за убитых и съеденных за жизнь газелей. Так и этому кабану он не будет в упрёк ставить грехи, которым он придавался. А если будет, то это был бы самый глупый и несправедливый суд в истории. Я бы хотел прочитать библию, хотя бы, чтобы уточнить факты о животных, если они там есть.

И всё же этот звук продолжал действовать мне на нервы. Раньше я закрывался от него с помощью наушников, теперь же остался с ним наедине. Обернулся, кабан уже пропал из виду, в то время как енот вновь идёт за спиной. Он перебирал лапками и шёл как можно быстрее, почти бежал. Возможно, для того, чтобы идти со мной рядом.

Не знаю, почему мне выпала такая честь, но я рад. Последнее, что мне хотелось, это оставаться в полном одиночестве.Зная себя, в какой-то момент я с ним начну разговаривать. Какое бы дать ему имя? А какие вообще имена подходят енотам? Ракета, Рокки, Купер, Печенюха… а может просто оставить Енот. Я ещё подумаю. Может, в конечном итоге, вообще назову Антоша. А вообще не плохо.

Немного повеселел. Каюсь, думал, что отходить от убийства буду дольше, но возможно, это потому что я видел смерти до этого. Да и смерть животного отличается от смерти человека. Убить человека, оборвать его жизнь, вот это страшно.

Не представляю, как можно это сделать. Я читал много книг, где люди убивали кого-нибудь. В зависимости от случая, убийство играло разными красками, и вызывало разные эмоции. Причём не всегда негативные. В «Преступлении и наказании» убийство – это способ доказать идею о возможности убить во благо. Ну, так его подают. Однако, на мой взгляд, Раскольников просто изначально был психом, искавшим повод убить. Да и давайте будем честны – он хотел денег, а теория так, прикрытие. В любом случае, убийство в этой книге нужно, чтобы в дальнейшем показать, как человек начинает съедать себя изнутри из-за нервов и паранойи. Показать, что случается с такими людьми.

В детективах, которые я читал, убийство – это скорее фон, а на первом плане стоит "кто кого убил и каким образом". Так это происходит у Дойла в романах о Холмсе или у Кристи в книгах о Пуаро. Ну, наверное, не только про Эркюля, у неё вроде и другие детективы были, но про них истории мне прочитать не удалось. В любом случае тут смерть – это ещё одна деталь для раскрытия методов расследования, изысканий и умозаключений детектива.

Иногда смерть нужна для вызова определённой эмоции. Злорадства, страха, чаще всего грусти. Смерть может быть героической, как во «Властелине колец» или позорной, как у Лескова в «Железной воле». Смерть – вещь литературно многогранная. Может быть на переднем плане, может играть второстепенную роль. Может быть мотивом, местью, метафорой, страстью и даже жизнью. Как прекрасна смерть в литературе, и как ужасна в жизни!

Енот шёл рядом с болтающимся в моих руках рюкзаком. Его не пугал ни звук, который он издает, проезжаясь по асфальту, ни растрёпанный и кровавый я.

Скучаю по книгам. У меня начинается своеобразная книжная ломка. Взять бы в руки что-нибудь из современной или классической прозы. Наугад, случайную книгу, и просто читать, читать и читать. И пусть это будет даже самая отвратительная книга в моей жизни, зато я избавлюсь от странного зуда разума. Люди, не увлеченные литературой, меня не поймут. У них не было этого чувства. Чувства пустоты без новой прочитанной страницы. Вообще забавно, все, что я делаю, это либо читаю книги, либо слушаю о книгах, либо думаю о них. Наверное, после школы подался бы в учителя литературы, или в филологи, или в лингвисты.

Еще пару часов в том же темпе, и я буду в городе. Уже абсолютно не надеюсь встретить хоть кого-нибудь, ведь за всё это время, не было слышно ни одной машины, ни одного звука, похожего на человеческий голос. Только мерзейшее кряхтение природы.

– Ненавижу эту чёртову тишину! – в порыве гнева крикнул я.

Как же хотелось поговорить! Я мог отдать многое ради собеседника. Хотя, по своей сути, мне нечего было отдавать. Шёл себе "на автопилоте", мозг периодически даже переставал анализировать и переваривать информацию и просто отключался. Ноги переставлялись сами по себе, как у запрограммированной машины. Режим экономии энергии, на который поставлен не компьютер, а человек. Из этого состояния меня вывело то, чего я уж никак не ожидал услышать. То, что было желанным, но невероятным. Голос.

– Ну, мы можем поговорить. – сказал кто-то.

Глава 2: Однажды в Библиотеке

1

Большее удивление было вызвано не первой, услышанной за долгое время человеческой речью, а тем, что она по своей манере была идентична голосу из моих записей. Сам не понимая зачем, я ошарашено засунул пальцы в уши, убеждаясь, что не нахожусь в наушниках. Это и невозможно! Мне ведь было точно известно, что они лежат на дне канавы вместе с телефоном. Видимо, в тот момент мои руки работали быстрее разума.

Я поворачивался во все стороны и внимательно вглядывался в окружающее пространство, стараясь найти источник голоса. Наверное, со стороны это выглядело комично – этот мой слегка безумный взгляд и резкие повороты. Хотя, из-за обилия крови на одежде и руках, это скорее казалось пугающим. Удивительно, как смешное и страшное иногда подобно. Будто у этих чувств один источник и между собой они взаимодействуют. Одно может перерастать в другое и наоборот.

Радость от услышанного голоса не успела даже отчетливо проявиться, как её затмил страх. Никого, кроме зверя рядом нет. Кроме маленького, не выше моего колена, енота. Посмотрев на животное, сидевшее у моих ног, которое чёрными глазами-пуговками вглядывалось в меня, отогнал эту мысль. Быть не может, чтобы он говорил, я же не в сказке. В сказках кабанов не убивают, и они не сдыхают страшной смертью.

Но мои сомнения были рассеяны, когда зверёк произнёс:

– Здравствуй.

Своими глазами я видел, как непредназначенная для этого мордочка двигается в непривычной мимике и отчетливо издаёт слово. У меня же слов не находилось, попытка что-то сказать привела только к мычанию.

– Я... – выдохнул. – Как?

– Вежливые звери сначала здороваются, а потом задают вопросы.

Мы только познакомились, а он уже успел меня напугать, удивить и пристыдить. Он звучал чуть злобно, но в этом были нотки наигранности. Голос был дикторский, поставленный и серьёзный. Какой контраст с моим собственным – слишком высоким и скачущим! Он должен был выровняться со временем. Со временем, которого теперь нет.

– Привет.

– Вот, уже лучше.

Из всех странных ситуаций, что со мной произошли, эта определённо в топе страннейших. Говорящие животные, это что? Мультфильм? Так гляди, скоро и песни начнутся, а я не умею петь и не хочу.

Он следил за моим лицом, как бы улавливая все возможные изменения. Пусть в голове я старался звучать спокойно, но лицо выдавало моё истинное состояние. Страх – вот что читалось в моей мимике.

– Вот именно такой реакции я и боялся. Как с вами, людьми, вообще можно общаться, если на любую, выбивающуюся из вашей картины мира, вещь вы реагируете так? Поэтому разумные звери не выходят из лесу. Вас встретить себе дороже.

– Ам…– на секунду у меня пересохло во рту, не получалось собраться с мыслями и единственное, что я смог выдать из себя, было: – Прости. Я просто…

– Ты просто никогда не общался с говорящим енотом. Понимаю. Просто немного расстраивает такая реакция на настоящее чудо.

– Воистину чудо.

– Ну, ты ещё перекрестись… – его мордочка казалась немного приунывшей. Хотя абсолютной уверенности в этом не было. Люди хорошо воспринимают эмоции своих питомцев, но, когда дело доходит до иных зверей, начинаются проблемы.

Мы шли в тишине, и меня не покидало чувство стыда. Он открылся, понимая, что его могут отвергнуть, но желая избавить меня от одиночества, и получил такую реакцию… Конечно, я не просил его это делать…или просил?

Под давлением совести в сочетании с желанием поговорить, я решил начать беседу заново и попробовать сделать вид, что ничего не было.

– Как тебя зовут?

– Дмитрий.

– Енот по имени Дмитрий. Странно.

– Обыденно. – сказал он, не сводя глаз с асфальта.

И что говорить дальше? Разговор явно не задался. Желал получить собеседника и вот он перед тобой, но нет ни единой мысли, о чём с ним можно поговорить. Что у меня может быть общего со зверем из леса? Какую беседу в принципе можно устроить с подобным существом? Мне хотелось узнать, как он говорит. Могут ли так другие звери? Общался ли он до этого с кем-то ещё? Много разных вопросов возникало, но они казались мне неэтичными. Будто так есть шанс его обидеть.

– Я не знал, что у енотов есть имена.

– У всего есть название, каждое существо, живущее в социуме, имеет имя. Иногда, имена одной культуры не понятны другой. Так мне, например, за редким исключением, сложно произносить имена волков, но они есть. Они отображают не только личность, но и являются меткой для взаимодействия в обществе. Я – Дмитрий, сын Льва. Так меня зовут, но важнее всего, на это я откликаюсь.

–Так ты Львович?

– Да.

– Дмитрий Львович. Приятно познакомиться. А я…

– А имеет ли смысл твоё имя?

– Что?

– Судя по всему, людей больше нет. Во всяком случае, я их не видел почти неделю. А разве имеет смысл давать имя последнему представителю вида? Его вид и есть идентичность. Ты – человек, так и буду тебя звать.

Мне хотелось сказать, что это неприятно, что обращаться к кому-то «человек» как минимум неприлично, но сразу вспомнил, что сам хотел называть его “Енот”. И имею ли я после этого какое-то право его судить? Я человек, а он – как представитель большого лесного вида – Дмитрий Львович. Он – один среди тысяч, я один среди одного.

Начало нашего разговора явно было неудачное. Меня можно было понять, ведь это первое моё общение с не-человеком. Надо как-то выруливать диалог на правильный путь.

– Извини.

– Не извиняйся, на нечто подобное я и рассчитывал. Вы, люди, плохо воспринимаете вещи, которые выбиваются из вашего мировосприятия. Как только происходит что-то «странное», вы стараетесь не принять это, а отвергнуть.

– Откуда тебе знать? Разве до этого ты разговаривал с людьми?

– Не разговаривал, но нечто подобное часто встречается в ваших книгах.

– В наших? – это окончательно выбило меня из равновесия.

Ладно, говорить. Это можно принять. Но чтобы он мог ещё и читать! Это окончательно похоже на бред, и насчёт этого мне точно нужно было узнать подробнее.

– Ага. Очень часто в литературе при встрече с необъяснимыми явлениями вы начинаете, так или иначе, закрываться. Мало того, когда персонаж идёт разобраться со странностью, решает загадку или даже борется с несправедливостью, вы, люди, воспринимаете его поступок как глупость.

– Такое и правда есть. Я, когда фильмы ужасов смотрю, часто думаю, что персонаж ведёт себя глупо.

– Глупо вести себя можно по-разному, и персонажи часто ведут себя неправильно, но идти увлечённым загадкой, наоборот, хорошо.

– Иногда можно испугаться странности и промешкаться.

– Жуткая загадка сама придёт и от неё не спастись, а интересную тайну можно и потерять, если вовремя не схватить. – сказал Дмитрий, после добавил. – Хотя, я так понимаю, ты намекал на себя. Я – странность, ты – человек, который промешкался.

– Да. – сказал я, только в этот момент поняв истинное значение своих слов. – Об этом и говорил.

– Так вот, тогда тебе повезло успеть. И «странность» на данный момент хочет с тобой поболтать. – он улыбнулся.

Благо, у всех существ улыбка выглядит примерно одинаково, и гадать насчёт этой эмоции мне не пришлось. Вновь захотелось спросить, почему он разговаривает. Этот вопрос не выходил у меня из головы. На тот момент для меня, это вторая, после исчезновения людей, действительно важная загадка. Вроде, у нас налаживается диалог и сейчас, для поддержания беседы я мог спросить... Пока я обдумывал эту мысль, мой рот выдал иной вопрос. Похожий, но иной.

– Так ты читал людские книги?

– А других и нет. Во всяком случае, я не встречал книг, написанных лисом или белкой. Первые заняты другими вещами, а белки слишком примитивны.

– Но как книги попали в лес?

– О-хо-хо. Тебя ждёт крайне интересная история.

«Помню, это был день, подобный этому. Чуть пасмурное небо, но не настолько, чтобы ждать дождя. Помню запах мокрой травы не резкий, а тонкий, едва окружающий мои ноздри. Как я бежал по делам, моча в росе свои лапки и получая от этого странное удовольствие.

В те дни сильно приболела моя мама, и я, как достойный сын, бегал по лесу, собирая нужные ей травы. Ты, наверное, сам знаешь каково это, ухаживать за матерью. Наверняка, у тебя тоже были случаи, когда только ты мог ей помочь. Хотя, насколько я знаю, у вас иначе. Вы обычно вызываете сведущих в этом людей, а не пытаетесь вылечить сами. Тут, наверное, вы правы, ведь люди, имеющие лекарства и оборудование, смогут помочь лучше, чем кто-то своими силами. У нас в лесу медицина не развита, поэтому приходилось действовать самому.

По времени, точно помню, был вечер. Закатное солнце как раз последними лучами освещало лес и вашу трассу. И вот, когда я решил из-под полога леса забраться на деревья и передвигаться по ним, с верхушки увидел одну из ваших грузовых машин. На дороге она вела себя странно: петляла из стороны в сторону, будто её водитель потерял управление. Влево - вправо, влево - вправо, пока в какой-то момент не сорвалась с дороги и не покатилась в лес.

Я следил за этой «штукой», на тот момент я называл ее именно так. Меня поражало, насколько долго такой габаритный объект, виляя по лесу, умудрялся не врезаться ни в одно дерево и преодолеть большое расстояние. Пока он ехал по дороге, казалось, что управление потеряно, в лесу же было чувство, что в кабине мастер своего дела. Рано или поздно его удача должна была иссякнуть, и это произошло на одной из лесных полянок. Там, проехав по заросшей травой лужайке, у него не получилось вместиться между двумя деревьями. Этот звук (бам-м-с!), в сочетании со звоном разбивающегося стекла, я запомнил навсегда…»

Пока он рассказывал, я завороженно наблюдал за ним. Его голос звучал в точности, как голос лектора, но издавался куда более милым созданием. Он размахивал своими крохотными лапками, как бы говоря «вот так и было».

– Ты меня слушаешь? – спросил он, ладонью наружу указывая на меня.

– Разумеется! – мой голос звучал как-то странно и слишком громко, поэтому, чтобы перебить сказанное, я добавил более серьёзно. – Ты так интересно рассказываешь, как можно не слушать?

Енот просиял. К какому виду не принадлежал бы рассказчик, он все равно будет любить комплименты. Нет существ, которые не любят похвалу.

«Ну, так вот. Разумеется, первая моя мысль была пойти посмотреть, что, в сущности, я и сделал. Смелость не порок, в отличие от глупости. Они часто бывают сёстрами, но если ты умеешь быть смелым и не превращать всё вокруг себя в фарс, то перед тобой откроется весь мир.

Решил, что ничего плохо от такой проверки не будет. Проскакав по деревьям, я крайне быстро оказался на месте. В дальнейшем туда сбежится огромное количество разных зверей, но я был первым. До этого мне не доводилось видеть авто так близко, в особенности такое большое. Пройдясь по кругу, принюхавшись и не почувствовав никакой опасности, решил, что стоит попробовать пробраться внутрь. Чтобы открыть заднюю часть машины, нужно нажать на кнопочку в её кабине, но, на тот момент достаточно глупый я долго ломал голову, пытаясь пробиться туда снаружи. Заняло это у меня приличное время, пока, сдавшись, я не решил сначала осмотреть передние сидения. Пробраться туда, через открытое окно, оказалось легко. Куда легче, чем, ломая когти, царапать заднюю дверь.

Первое, что меня тогда поразило – это отсутствие водителя. Эту громадину должен был ведь кто-то вести, не могла она всю дорогу ехать сама, но, тем не менее, ехала. Как и полагается неразумному зверю, решившему развлечься, я нажимал на все кнопки, что находил: одна включала дворники, вторая открывала и закрывала окно, третья включала фары. И вот, одна из них, открыла багажник со специфичным звуком. Увидев через маленькое окошко, объединяющее сидение и грузовой отсек, что дверь открылась, я спрыгнул и побежал смотреть, что же там такое.

Не передать моё разочарование, когда вместо желаемых вкусностей я обнаружил непонятные ящики. В них и были…»

– А ведь крайне интересная история. Я теперь понимаю, откуда в лесу книги, но это не отвечает на вопрос. Как ты их читал? Откуда у тебя способность к чтению.

– Это, если честно, самое странное и мне самому неведомое. Попробую рассказать, как это чувствовалось, но не обещаю, что получится понятно. И уж тем более, я не смогу сам это объяснить.

«…Зайдя внутрь, я увидел огромные коробки. Мой нос не учуял запах еды, но большие непонятные башни из поставленных друг на друга картонных ящиков подогревали мой интерес. Сначала столкнул одну из башен. Картонные коробки не разлетелись, а такой же башней упали и просто приняли горизонтальное положение. Выбрав одну из коробок, прогрызая клыками и царапая лапами, я порвал её. Вскрыть ее было сложно, но в конечном итоге поддалась. Из огромной, погрызенной, а затем ещё и порванной картонки, я достал содержимое коробки.

Книгу.

Она была красная, не крупная, удобная для того, чтобы я мог держать её небольшими ручками. В дальнейшем я доставал книги куда как крупнее и значительно сложнее для перетаскивания. Эти книги читались прямо на месте. Но, на тот момент я не имел понятия, что это, и как оно работает. Только взглянув на обложку, я смог прочитать слова…»

– Но, как? Ты ведь не учился грамоте.

– Может, учился, может, нет.

«Так или иначе, слова сложились в словосочетание, а словосочетание родило ассоциацию. Эта была книга «Унесённые ветром». Мой мозг просто сам выстроил объяснение. «Ветер», сказал мой разум, это то, что обдувает твой мех, «Унесённые» – это листья, которые ветер гоняет за собой, пока в какой-то момент не отпускает на землю. Так было со всеми словами, мой мозг сам давал ассоциативный ряд для каждого слова. И первое, что я в своей жизни прочитал, были названия кучи разных, на тот момент мне не известных книг.

К тому моменту, ко мне подбегали другие звери, но видя, что нет ничего съестного, уходили. А на мою находку они просто плевали, как на что-то, не имеющее значения. Но в них было значение, и в дальнейшем я это доказал»

– Печально, что ты не знаешь, как научился читать.

– Такое чувство, будто всегда умел.

– А как вы им доказали? – сказал я с неподдельным интересом. – Вы ведь не зря бросили эту фразу.

Почему-то, я обратился к нему на «Вы». Вроде бы, он пытался быть со мной на одном уровне, но казалось, что он выше. Наверное, глупо говорить, что енот выше тебя, но его речь свидетельствовала об этом.

– Ты прав. Не зря. Слушай.

«…Чтение продвигалось медленно. Разумеется, я старался, как мог, но мои глаза быстро уставали. Иногда встречались слова, ассоциация к которым в голове не появлялись. Слова, рельеф которых не было видно. Такие слова приходилось восстанавливать по контексту.

Первым моим слушателем стала мать. Она тогда лежала с жаром, и я для утешения пересказывал недавно прочитанные истории. Ей понравился мой пересказ «Обитателей холмов». Эта книга была одной из первых прочитана мной до конца.

Наверное, как зверю, моей маме было легко проникнуться жизнью других зверей. Помню её «вау», «вот это да» и моё любимое «что дальше?». Она произносила это странно, проглатывая буквы. На вашем языке это звучало бы как «шо далше». Когда ей стало лучше, она проболталась о моих историях своим подругам, они своим детям, мужьям.

Я стал кем-то, вроде чтеца. Вставал на пень, а вокруг меня собирались соплеменники и слушали мои пересказы. Они говорят, что во время чтения, поляна будто тает и остаётся только история, которая мною рисуется…»

– Звучит круто. Тебя, наверное, любят в твоём племени.

Он улыбнулся с какой-то лёгкой грустью, хотя, возможно, мне это только показалось: – И не только там. К нам иногда даже звери других видов приходили, меня послушать.

– И им нравится?

– Публика разная, иногда им не нравилась выбранная история, и они уходили разочарованными. А иногда, вся публика радовалась. Почему-то, многим зверям нравилось слушать о людях. Я сначала думал, что буду искать книги о животных и читать вслух только их, но этого не потребовалось. Вы интересны даже зверям.

– Понятно. А это давно было?

– Да, очень давно.

– А в последнее время ты видел людей?

– Ни единой души. Будто все вымерли.

На этой ноте мы вновь замолчали. Рассказчиком он и впрямь был интересным, и пока он говорил о своей жизни, я забыл про кабана, про кровь, про сны и даже про дорогу. Такие чувства у меня обычно вызывали книги. Чувства, будто на время у тебя нет проблем и ты, со спокойной душой, читаешь.

Перед моим взором встал город. Оказалось, что мы уже подошли к нему. Удивительно, я и не заметил. Я смотрел на него, и первым моим чувством было удовлетворение. Несмотря на кучу потраченного времени, несмотря на трудности по дороге, у меня получилось закончить этот путь. Такое чувство появляется, когда достигаешь чего-то, несмотря на все препятствия, как после сложного уровня в игре, который, наконец, поддался.

Людей нет – вот моё заключение. Эта мысль сразу опустила удовлетворение до печали. Я готовился именно к этому, но маленький ручеек надежды оставался. И вот, его перекрыли. Тысячи пустых громадин, которые когда-то были заполнены людьми. Улицы, по которым они передвигались на своём разномастном транспорте. Половина машин стояла по гаражам, другая аккуратно припаркована во дворах.

Кирпичные и панельные дома на фоне пасмурного неба казались ещё более унылыми, чем были изначально. Что не давало им вызывать апатию у людей раньше? Наличие жизни. Знание, что в каждой квартирке есть кто-то со своими чувствами, неприятностями и радостями. Сейчас весь город больше походил на брошенный муравейник. Не разрушенный, а именно брошенный. Если бы город напоминал военные сводки, где города уничтожались до основания, то в этом хотя бы был смысл. Люди тысячами лет видят войны и прекрасно знают, что это такое. Война – страшнейшее из проявлений человека, но в ней есть свой жестокий смысл. Ты понимаешь что это, а главное, где в ней место людей. А тут нет.

Мне вспоминались фотографии Чернобыля, не новые, где дома уже потрёпаны временем, а старые, когда с ухода людей прошло не больше года. Нетронутый, но опустошённый. Также выглядит. Также пугает. Может, тут тоже есть невидимая опасность, подобная радиации в зоне отчуждения? Хотя, вряд ли

– И что ты молчишь, как сталкер в зоне?

– Действительно. Зона. Только без аномалий.

– А откуда ты знаешь? Да, конечно, вряд ли у тебя родится мохнатая дочь, ведь тут, как минимум, нет женщин. – Он шел на задних лапах и в его шагах был какой-то странный пафос. – Но почему бы не появиться каким-нибудь магнитным аномалиям? Ты ведь теперь ничего не знаешь об этом мире.

– Эх…. Всё буквально рушится. Люди исчезают, животные говорят. – Тут же взглянув на него, добавил. – Без обид.

– Привыкай. Теперь тебе тут жить. – и тут же, будто пытаясь сменить тему, он добавил. – Кстати, насчёт жизни. Где ты собираешься остановиться?

Я, было, хотел ответить, но увидев, что уже стою у здания городской библиотеки, просто сказал:

– Тут.

– Тогда завтра тут и увидимся, а мне надо в лес, пока не стемнело. Так что давай, прощай.

И он побежал в обратном направлении. Видимо, ему было пора возвращаться домой. Как только я понял, что нам придется на время расстаться, меня одолела грусть. Однако он обещал вернуться и мне в это верилось.

Теперь у меня есть собеседник – это плюс.

Когда он скрылся из виду, я направился в сторону продуктового магазина. Дверь была не заперта В первую очередь взял корзину с колёсиками и вывалил в неё ящик лапши быстрого приготовления.

А как я буду её варить... Ладно, сырой пожру.

Чуть пройдясь, увидел огромную бутыль с водой, взял и её. Достал немного колбасы, сосисок, копченого мяса и прочей еды, готовить которую не было необходимости. Хотел взять молочные продукты, но понял, что сейчас, с не работающим охлаждением, именно они будут портиться в первую очередь. Хотел набрать много сладкого, но потом решил, что здесь ему будет лучше. Да и вкус в любом случае не чувствуется. Взял лишь одну плитку шоколада. Недалеко от выхода, около кассы увидел кастрюлю.

– О да! Кастрюля! – сказал я вслух и сам испугался от своего голоса.

Конечно, я мог бы сходить в посудный магазин, но он далековато, да и темнело уже. А тут кастрюля, удача, не иначе.

Вместе с тележкой, полной всякого, направился к библиотеке. Затаскивать всё это туда не стал. Обустроился возле нее не потому, что не захотел осквернять едой литературную святыню, а потому что решил развести костер и на нём запарить лапши. Ну, а разводить костёр в помещении явно не лучшая идея.

В первую очередь, мне нужно было найти древесину. Разбив витрину мебельного магазина «Солнечная Сторона» (я мог войти в дверь, но мне захотелось так) и, сломав несколько столов и стульев, я принёс себе дров, пришлось сходить к нему три раза. Первая охапка, вторая охапка, а в третий раз я принёс приглянувшийся мне матрас. Матрас положил как можно дальше от места разведения костра. Рядом поставил рюкзак и так же недалеко продуктовую тележку. Дальше начал разводить огонь. Конечно, как розжиг можно было бы использовать книги из библиотеки, но сжигать книги для меня – кощунство. Сначала, разумеется, надо было правильно разложить дрова, затем нужно найти щепки. Щепки…Чёрт, мне нужен был нож. Вновь пришлось бежать до продуктового в надежде, что там есть хоть что-то режущее. Как ни странно, было. Это был маленький ножичек для масла, но альтернатив не предвиделось. Уходя, я заранее взял кроссворды, лежащие на кассе, и туалетную бумагу. Для розжига.

Уже у себя на «базе», взяв одну из ножек стула, я начал отщёлкивать щепки. Делал я это долго, щепок получалось много, а мне не хотелось останавливаться, хотел, чтобы их было больше. И меня бы ничто не остановило, но на одном из более твердых участков нож сломался. Психанув, я выбросил его. Китайское барахло.

Затем, подложив щепки под дрова ниже бумаги, поджег нижний слой. Огонь от бумаги перешёл на щепки, а с них на дрова. Не быстрая, но эффективная цепь воспламенения. В данном случае, дрова «взялись» даже слишком легко, думал, придётся помучаться, а вот нет. Деревенские ночёвки у реки не прошли даром, раз у меня всё получилось так просто.

Долго думал, как лапшу на костре сварить так, чтоб и ее саму не спалить, и костёр не потушить, и самому не обжечься. В результате, взял две ножки стула, воткнул их в землю вертикально по краям импровизированного костра и сверху поставил кастрюлю, закрепив ее ручки на концах получившихся жердей. Да, пришлось немного поддерживать ножки, чтобы кастрюля не упала и вода успела закипеть, но это лучше, чем держать ее над огнём.

В закипевшую воду я кинул пять пачек лапши, всю приправу и зелень. Хотел нарезать колбасы, но лень было идти искать выброшенный сломанный нож, поэтому покрошил сосиски руками и кинул так. Пока все парилось, я смотрел на огонь и думал о том, что буду делать дальше. С одной стороны, приятно, что ко мне приходит пообщаться енот, с другой стороны – расстраивает то, что больше никого нет, и не будет. Лёгкая злость, в первую очередь на самого себя, будто во всём этом виновен только я. Мне не этого хотелось, никогда не желал такого одиночества. Никогда в порыве гнева не кричал «Хочу остаться один навсегда!».

Лапша была готова, ел я её прямо из кастрюли пластмассовой вилкой, взятой на кассе в магазине. «Понятия не имею, что делать дальше», – все, что было в моей голове. Доесть всё я даже не пытался, чуть перекусил и лёг спать. Ворочался долго – разум выдавал всё новые и новые кадры произошедшего убийства. Такое всегда происходит перед сном, мозг напоминает худшие моменты дня, как бы говоря «смотри, ты виноват». В такие моменты я представлял воспоминание в виде фотографии и медленно её сжигал, будто снимок из альбома воспоминаний, который я достал и кинул в огонь. Повторял это столько раз, сколько было необходимо, чтобы заснуть и вот сейчас, чтобы провалиться в сон, эта процедура проводилась уже седьмой раз.

Сны почти всегда кажутся правдоподобными, но это был не тот случай. Хватило посмотреть по сторонам, чтобы сразу понять, что всё это не по-настоящему. Будто мне даже не дали возможности поверить в реальность происходящего. Я стоял на белом мраморе шириной с тротуар. Этот тротуар не разделял здания и дорогу. Нет. Слева и справа от меня находились книжные стеллажи. Они размещались в нишах стены, равных полке по глубине. Иногда шкафы были короткие, и промежуток между ними занимала кирпичная кладка. Путь был только вперёд. Один бесконечный ряд. Всё, что оставалось – это идти прямо.

Откуда ни возьмись, у меня появилась продуктовая тележка. Толкая её перед собой, я пошёл по мраморной дорожке вперёд. Шел, медленно бросая взгляд то на одну полку, то на другую. Первая полка, перед которой я остановился, была заставлена книгами Набокова. Напротив нее стоял стеллаж с менее грандиозными по объемам изданиями неизвестного мне автора. Полка же Владимира была именно что грандиозна, и намного красивее смотрелась в сочетании с чудеснейшим белым деревом, на котором располагались книги. На одной полке были собраны разные произведения, опубликованные на всех языках, на которые когда-либо были переведены. Тут и русскоязычное издание в современном оформлении, и американские первые копии, и версии на неведомых мне языках в неизвестном году. Выставлены они были так, что чем ниже спускался мой взгляд, тем старее экземпляры я находил. А в самом низу лежали черновики.

На одном стеллаже умещались годы работы человека: от авторских набросков, до современного, уже неизвестно какого по счету, переиздания. Автор начал жить, когда написал свой черновик. Его полка появилась, когда он взял в руки перо и стал создавать свою рукопись. Свою жизнь. Он дал прочесть её друзьям, знакомым, родным…. Поделился частью души в виде букв и слов. Возможно, сначала неказистой, но частью души.

То же самое было и у других шкафов, чем известнее автор, тем больше его стеллаж в габаритах. Над каждой верхней полкой висела фотография. Иногда, смотря на них, приходила мысль «а, вот как он выглядел». Перед Набоковым остановился в первую очередь из-за этого. А еще, потому что хотел определить материал, на котором лежат книги. Точно дерево с белой древесиной, но какое конкретно не понятно.

Затем пошёл дальше. Полки с Достоевским и Толстым стояли рядом, напротив друг друга и выполнены были из одного вида дерева, предположительно. Странно, что они стояли так близко, ведь авторы были противоположностями во многом, от взглядов до стиля. Рядом со Львом Николаевичем лучше бы смотрелся Куприн. Ну, или Гюго, на которого он равнялся. По тем же параметрам с Фёдором Михайловичем мог стоять Ницше как человек, со схожими моральными установками или Диккенс, похожий по стилю. А может в этом и смысл – своеобразное противостояние двух мировоззрений? Правая и Левая сторона. Великий свет русской литературы и великая тьма. Лев Николаевич Толстой и Фёдор Михайлович Достоевский. «Война и Мир» и «Преступление и Наказание». Странная, но интересная параллель. К слову, Набоков стоял со стороны Достоевского. Ему бы не понравилось такое соседство.

Авторы стояли в хаосе – временном и национальном. За классическими британцами могли идти современные японцы. Так после полки Агаты Кристи справа и Артура Конана Дойла слева, шли Харуки Мураками и Рю Мураками.

Когда я посмотрел на полки с последними авторами, в голове окончательно встала на место моя теория с параллельностью. Тьма и Свет. Разумеется, она условна, но ведь искусство может быть как возвышенное и светлое, так и приземленное и тёмное. И ни то, ни другое не плохо. С двумя Мураками это особенно видно. Словно Инь и Ян в одно время родился автор белой, чистой, по-доброму меланхоличной литературы и автор чёрного, грязного, мерзейшего чтива. «Слушай песню ветра» и «Дети из камеры хранения». Старая мысль о том, что в каждом из нас есть добро и зло, воплощённая в жизнь.

Остановился я и у полки со Стивеном Кингом. Параллельно, напротив него стоял какой-то другой американец, которого я не знал. Судя по слову «сборник», он писал одни рассказы, а по названиям казалось, будто это очень добрые истории. Автор стоял со стороны (буду называть её так) «света». Полка этого автора уступала по масштабам аналогичной у Кинга. Представьте сколько книг у Стивена и на сколько языков они переведены! А, теперь вообразите, что во многих странах есть несколько вариаций изданий и все они тут на одной полке. Такие разные и такие интересные.

Мне не нравилось слово «фанат». Оно звучало слишком мерзко и ассоциировалось скорее со странными людьми, которые обычно просят расписаться на разных частях своего тела, а затем выбивают на этом месте тату. Таким образом, подпись кумира буквально попадает под кожу. Или с теми, кто похищает вещи своих идолов или их самих. Я просто человек, которому нравились его книги, без лишнего фанатизма, но когда я увидел, что тут есть буквально всё, мои глаза начали разбегаться. Я брал все книги, которые не были мною прочитаны и клал в свою продуктовую тележку одну за другой. Эти книги не должны были достаться кому-то другому.

Мне было неважно, что от набранных книг тележка выгнулась и деформировалась. Невдомёк, что на такой груз она не была рассчитана. Я пытался вместить как можно больше в ограниченное пространство, но одно дело совершать подобное, когда все взятые вещи важны, а другое, когда просто хочется всё. Внезапно, на самой нижней полке после долгого сияния возник черновик. Видимо его только написали, поэтому он появился тут. Немедленно потянувшись за ним, я кинул черновик в корзину, в этот момент железные прутья лопнули и все книги упали на «тротуар».

Очнулся. В отличие от предыдущего сна, этот был лёгкий и даже приятный (за исключением его финала). Единственное, что его отличает от тысячи снов до этого – незабываемость. Он не выветривался из головы сразу же после пробуждения, и было ощущение, что это был посмотренный фильм, а не типичное сновидение.

Смысла в обдумывании сна не было – тележка появилась во сне, потому что она буквально стояла рядом с моим матрасом, книги – из-за мыслей о библиотеке. Ничего необъяснимого, даже слишком понятно.

После пробуждения я еще некоторое время сидел на матрасе в хорошем расположении духа. Осталось дождаться моего друга. Казалось, что этот день будет удачнее предыдущего.

2

Мне думалось, что ждать его придётся долго, на самом же деле не прошло и получаса. Это время я потратил на сонные мысли и пустой взгляд вдаль. Кто-то сказал бы, что это зря потраченное время, но для меня это было что-то вроде попытки свыкнуться с мыслями, лишний раз прокрутил в своей голове всё происходящее. Это уже не вызывало того странного давящего чувства где-то глубоко внутри. Свыкаюсь.

Хотелось бы проснуться в своей кровати и забыть обо всём пережитом, как о кошмаре. Вернуться в рутину и просто жить, но такому не бывать, и это нормально.

Хотелось ли мне вернуться к обыденной жизни на самом деле? Каждый из нас желал бы стать героем книги или фильма, чтобы в их жизни происходило что-то значительное, необычное, уникальное, невероятное. И вот, в моей жизни это происходит, но никакой радости почему-то не вызывало. Почему? Потому что я изначально себя неправильно настраивал. Надо было искать что-то позитивное во всём происходящем. Ты и есть этот герой написанной кем-то истории. Сегодня ты не просто школьник, который старается держать баланс между учёбой и личной жизнью. Теперь ты юный герой, который начинает своё уникальное приключение.

Посмотрим, что будет дальше, – мой взгляд ненароком остановился на собственной ноге. – Правда, сильно надеюсь, что дальше будет менее травмоопасно.

«Фиолетовое озеро», появившееся на моей ляжке, напоминало чернильное пятно. Казалось, что и без того не особо растущие на ногах волосы на месте синяка вовсе исчезли. Притом, что выглядел синяк ужасающе, боли от него не было, поэтому смысла вглядываться и вспоминать вчерашний день, я не видел. Хотя, образ белых бивней всплывал сам по себе, равно, как и вид мёртвого кабана. Я надеюсь, что мне больше не придётся сталкиваться с подобным. Одному справляться со всем этим было сложно. Одному.… Где все? Возможно, они вовсе мертвы.…

Нет, мне не хотелось думать об этом, от мыслей о судьбе человечества моя голова начинала раскалываться. Что уж говорить, если в голову придут какие-то неутешительные выводы, тут и самому недолго поехать кукушкой и сыграть в ящик… Всё пустое, включая мои собственные мысли. Сейчас существовало только одно правило – «адаптируйся или умри». И последний вариант мне не нравился.

Адаптация. Вот что происходило со мной в эту минуту. Однажды, когда я приехал из деревни на каникулы в город, у меня разболелась голова, она болела в течение дня и ночи. Так мой организм привыкал к городскому воздуху и атмосфере. Здесь тоже надо было привыкнуть. Это действительно новый мир, где я чужак, и чтобы нормально в нём существовать, необходимо было стать его частью, быть с ним за одно, а не наперекор. «Человек не скотина ко всему привыкает».

Вот и он. Мчался на четырёх лапах по белой дорожной разметке. Если бы машины сейчас ездили, его бы точно кто-нибудь сбил. Часто в кино и книгах (в основном американских) кто-то да сбивает енота. У нас чаще сбивали собак, но сейчас, без людей, не было смысла бояться машин.

– Приветствую, последний человек на земле, – сказал он, остановившись передо мной.

По фразе, да и по тому, как она была сказана, (позитивно и наиграно) сразу чувствовалось, что он подготовил её заранее. Не могу сказать, хотел ли он меня этим поддеть или же подбодрить/похвалить. Звучало это уважительно, будто этим он меня возвышал, при этом иронично, будто имелся в виду «последний человек, но далеко не лучший». А, возможно, я надумал себе лишнего, и эта фраза просто казалась ему забавной.

– Доброе утро! Более или менее, доброе…

– Ну, ты хоть поел, значит уже неплохо, – сказал он, бросив взгляд на кастрюлю, затем, взглянув на сгоревшую груду древесины. – И костёр разжёг, значит, и без электричества хорошо справляешься.

– Но с ним было бы лучше.

– Неоспоримо.

Он какое-то время ходил вокруг моей импровизированной базы, рассматривая, как я справляюсь. По этому зверьку было непонятно, убеждён он сейчас, что я откровенный профан в выживании, или, наоборот, удивлён, что я смог так хорошо устроиться. По нему ничего не было понятно. Людей можно считывать, и у меня хорошо это получалось, а с ним… Идеальный игрок в покер. Его моська была неизменна почти всегда, и только улыбка, что показалась, когда его взгляд остановился на ноже, была четко выражена на мордочке.

– Ты сломал нож, сталкер, – сказал он, параллельно повернувшись к моей тележке и достав из неё палку колбасы. – Дважды, – его лапки аккуратно водили по неоткрытой обертке, плотно прилегающей к еде. – А нож в твоей ситуации пригодится. И чем острее и прочнее, тем лучше, – маленький, но острый коготь прошёлся по обёртке, прорезав тонкую линию. Развернув по шву, он открыл свою еду и слегка откусил.

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю сходить за ножом в охотничий магазин.

– Но я не знаю где он…

– Зато я знаю.

Откуда ему, еноту, знать, где это место? На мой незаданный, но читающийся на лице вопрос он ответил скучающим: «А, почему бы мне этого не знать?». Ответ, который стоило расценивать как «не приставай ко мне, сказал – знаю, значит знаю».

Со мной он шел исключительно на задних лапах и казался так более человекоподобным. Хотя, разумеется, это была лишь иллюзия, и если ему понадобилось бы идти быстрее или убегать, то, несомненно, он перешел бы на четыре лапы. Такой вот быстрый переход от интеллигентного шага к первобытному бегу.

Пасмурная погода без дождя, но и без солнца всё ещё держалась. Оно и к лучшему. Никогда не любил чрезмерное солнечное тепло. Сразу в такие дни чувствуешь себя неприятно, склизко, грязно и не хочется ничего делать. Да и, мне так кажется, в жаркую погоду еноту было бы некомфортно до меня добираться. Всё же голыми лапами по горячему асфальту идти было бы не просто неприятно, а вообще больно.

Теперь я ещё и беспокоился за него. Сказал бы мне кто-нибудь пару недель назад, что я буду носить титул последнего человека на земле, а единственным моим собеседником станет говорящий енот, я бы не поверил. Конечно, вряд ли были люди, которые поверили бы в такое необыкновенное описание будущего, в особенности, если настоящее не отличается исключительностью и разнообразием. Как человек может быть уверен в том, что в жизни ждёт нечто интересное, если он не уверен, ждёт ли его завтра жизнь в принципе?

– Смотри, – сказал енот, протягивая маленькую лапку.

Он сказал это так, что мгновенно выбил меня из размышлений. Взгляд сразу же остановился на том, что показывал енот. Впереди, на расстоянии около семи зданий, стоял волк. Я не мог его детально рассмотреть, по силуэту и цвету шерсти, было очевидно, что это волк, но каких-то нюансов с такого расстояния я обнаружить не смог. Мне было даже непонятно, смотрит ли он на нас или на что-то иное. Может, его и вовсе не было смысла бояться.

Он кивнул. Странное движение головой, которое никак иначе, кроме как «кивок» и не назвать. Ни я, ни енот не пошевелись. Волк кивнул вновь. У меня был порыв сделать то же самое, но мало ли на что я этим соглашаюсь. Мы вглядывались в его фигуру и оба, будто пытаясь загипнотизировать, как бы внушали «уходи, не нападай». Самым удивительным для нас обоих стало то, что он действительно ушёл. Просто отвернулся и рысцой побежал вперёд по дороге. Во взгляде Димы, я видел то же удивление, что и у меня.

– Не все животные враги.

– Я догадался об этом после нашей с тобой встречи.

После короткой паузы он завёл литературную шарманку. Его голос, так похожий на голос телефонного лектора, вводил меня в тот же странный транс. Казалась, что я пропускаю большую часть выдающейся мне информации. В принципе, так и было.

Волк, которого Львович в шутку назвал Вульфи, убежал, и когда мы дошли до того места, где он стоял, дальше по улице никого уже не было видно. Наверное, не стоило воспринимать всех животных в штыки. Один напавший кабан, а я на нервах при виде любого зверя.

Почти любого, – на этой мысли мой взгляд опустился на размахивающего лапками в попытке донести информацию более доступно, енота. Этот милый зверь даже в теории не может быть врагом. С чего ты взял? Потому что он был к тебе добр? А разве маньяки, убийцы, педофилы не кажутся «хорошими», чтобы втереться в доверие, а затем предать его? Ты читал столько триллеров, смотрел столько ужасов, но всё равно поверил первому встречному. Неужели ты глуп? Бред.

Это глупо, и я сам понимал, что это так. Главное было случайно не произнести свою паранойю вслух. Не хотелось обидеть и потерять единственного собеседника и единственное дружелюбное создание в этом страшном мире. Да и как рассказчик, он действительно хорош.

–…в тот момент, понимая, что жизнь его дамы сердца была испорчена, он поехал убивать того, кто посмел её осквернить. По своей сути, он убивает своего доппельгангера. Да, формально это два разных персонажа, но у них много параллелей, которые, очевидно, введены не просто так. Чтобы нам в какой-то момент показалась, что он убил более успешную версию себя…

– А чем он его убил?

– Пистолетом. Не помню, каким именно, но явно выпущенным в первой половине двадцатого века.

– Почему явно?

– Потому что роман был написан в середине двадцатого века, обалдуй.

Был бы тогда со мной огнестрел, этот хряк умер бы в мгновение ока, и не пришлось бы развлекать его своими прыжками. В принципе, если бы я не поленился и обыскал все дома в деревне, то нашёл бы ружьё и патроны. Кто-то в деревне точно имел оружие, не бывает деревни без охотников. Вот уж, действительно обалдуй.

– А там будут пистолеты или ружья? – вновь перебил енота я.

– Нет, костюмы, шляпы, качественные ножи и ножны, но не огнестрельное оружие. Для этого другой магазин есть, но где он, мне неизвестно.

Как-то странно делать охотничий магазин, но при этом не завозить туда оружие. Раньше мне казалось, что подобные вещи должны быть в одном месте, для удобства, чтобы всё было под рукой. Видимо, нет.

Надо сказать, подобные непонятные вещи окружают людей на постоянной основе. Например, когда ради оформления одного документа приходилось ездить по всему городу в разные места. Сидеть в очередях, заполнять бумаги. Только потом, уже с внушительной стопкой данных ты оформляешь тот самый, один единственный нужный документ. Казалось бы, для удобства, разве нельзя было запихнуть всё в одно конкретное здание. Никогда мне всего этого не понять, да теперь и не надо. Теперь, когда все жилые здания, все министерства и учебные заведения оказались пусты, мне не нужно было ничего, кроме утоления своих собственных потребностей.

Одиночество приводит к эгоизму. Однако, опять же, разве эгоизм что-то плохое, если он не может негативно влиять на других людей? Наоборот, было бы странно, если, будучи один, я думал о других. Что-то в духе: «Да, я хочу сходить по нужде у этого здания, но в этом здание жил Валера, и я не буду этого делать, ведь Валере, если бы он был здесь, было бы неприятно».

«Ты всё равно думаешь о людях. Пусть даже косвенно и вот в таком ироничном ключе», – издевательски напомнил мне внутренний голос.

– Наверно, страшно видеть его пустым, – сказал Львович, кивая на город. – Тут жили тысячи. Нет. Тысячи тысяч человек. И все они, за одним исключением, исчезли. Ты, поди, думал о людях в данный момент? Меня обычно не заткнуть, но я вижу, когда меня не слушают…

Я побагровел от стыда. Всё же, он не бездушная запись, ему было обидно. Какая бестактность с моей стороны!

– Не переживай, я могу понять твои чувства, – он взглянул на меня и добавил. – Ты пытался это осмыслить? Как? Почему? Зачем?

– Нет, не пытался. Признаться честно, мне страшно думать и пытаться это для себя прояснять. Боюсь представить вывод, к которому приду в ходе размышлений.

– Умный ты парень. Может, именно таким и должен быть последний человек на земле.

Мы уже подходили к магазину. Казалось, будто прошли мы немного, а на деле несколько улиц позади. Так и тает дорога в хорошей компании.

Магазин был открыт. Странно, что они все оказались открыты, будто специально для таких мародёров, как я. К этой странности я тоже привыкну. Скоро буду удивляться, когда что-то для меня будет закрыто.

Помещение внутри было не очень большое. Заходишь, немного проходишь вперёд, и вот – касса. За кассой помещение становилось чуть больше, там висели охотничьи шляпы, комбинезоны, жилетки, сапоги, болотники и прочие элементы одежды. На кассе за витринным стеклом лежали разного рода мелочи: фонарики, брелоки, батарейки и, разумеется, ножи. Они лежали рядом со своими ножнами, и каждый из них был индивидуален. На лезвии одного были выгравированы охотники, загоняющие дичь, на другом – оскалившаяся собака. Ручка одного сделана в виде перьев, а у основания красовалась изящная орлиная голова. Ручка второго была украшена собачьей мордой в начале и оттиском собачьей стаи на рукояти, с которой изображение переходило на само лезвие. Даже на ножнах были эти псы. Видимо-невидимо животных на рукоятях. Всё, что симпатично охотнику – от банальных, вышеупомянутых, собак и орлов, до уникальных лис, волков, кабанов, оленей, выдр и…

– Смотри, вон моё лицо! – показал енот на один из ножей.

И это была правда. Серебряная мордочка енота на рукояти переходила в деревянную ручку, поверхность которой повторяла структуру шерсти. Из-за беспорядочно выпирающих клочков «меха» казалось, будто её обдувал ветер. Ручная работа, нет сомнений. На лезвии были написаны японские иероглифы. Такие же иероглифы были на ножнах, выполненных в расцветке хвоста енота – серый, черный, серый, чёрный. В то же время, иероглифы для акцентирования были в противоположной расцветке. Чёрный, серый, черный, серый.

– Не знаешь, что написано?

– Откуда еноту знать японский?

– А откуда ему знать, где охотничий магазин?

– Аргумент, – он взял в лапы ножны, и, пытаясь хоть что-то вспомнить, водил по написанному коготком. – Здесь только последнее слово очевидно. Вот это, – он показал на иероглиф, напоминающий схематичное изображение Парфенона. – Означает «кровь». Больше мне ничего не известно.

Вряд ли там было написано что-то действительно важное. Возможно, какое-то изречение некого японского мудреца, чьей мудрости суждено было стать надписью на оружии.

Я уже хотел положить нож в карман, но мой друг предложил заменить мои джинсы. Тут висели камуфляжные охотничьи штаны. При первом взгляде на них мне это показалось бессмысленным, но переодевшись, оказалось, что ногам стало комфортней. Джинсы хоть и красивее, но стесняют движения, а эти штаны нет, к тому же, идеально подошли по размеру. Вспомнилось, как часто мы покупали вещи чуть длиннее, и моей маме приходилось их подшивать. Сейчас, слава Богу, это не понадобилось. Через штаны был продет мягкий и широкий кожаный ремень, на который отлично цеплялись ножны. Собственно, наверное, для этого он и нужен. Я закрепил их на поясе с правой стороны, чтобы было удобно доставать нож левой рукой.

Посмотрев в висящее зеркало, я увидел, что выгляжу очень даже неплохо. Также я решил взять крутую безрукавную жилетку и закинул в нее фонарик. Налобных фонарей не было, зато был обычный. Но ничего, много не бывает. Да и мой, взятый из дома, значительно тусклей этого. Поставил новые батарейки, проверил, включается ли он, после чего насыпал ещё батареек в другой карман. Люблю, когда много карманов.

Обновленный я вышел из магазина, и радость моя была искренняя. Всё шло слишком хорошо. Никакой злобы от мира не поступало в отличие от вчерашнего дня. Даже то, что кому-то показалось бы проблемой, как, например, серое небо, для меня было приятно. Видимо, ненароком я стал улыбаться, и это было замечено моим спутником.

– Ты так радуешься обновкам или тому, что за них не нужно платить?

– Одно другому не мешает.

– Наверное, есть что-то приятное в том, что ты больше не привязан к экономической системе? К этим вашим деньгам, банкам, биржам, курсам…. И тут раз. Теперь это просто бумажки. А все продукты, что есть, ты можешь взять бесплатно. В одночасье ты перестал зависеть от деньг.

– Знаешь, я об этом не думал, но ты прав. Сейчас это просто своеобразная бумага, ею только подтереться.

– А всё почему? Потому что нет людей. Люди давали деньгам смысл, а, следовательно, и власть над собой. Редко деньги обесцениваются. Войны, кризисы, инфляции в определённом смысле, ещё некоторые ситуации. А теперь деньги обесценились, потому что последний человек на земле не хочет больше от них зависеть.

– Да я никогда и не зависел.

– А, ну да, ты же ещё юный. За тебя родители платили. Ну, вот, ещё вчера за тебя отвечали родители, а теперь ты отцовским ножом убил кабана. Наверное, он тобой бы гордился.

– Не знаю.

Как резко сейчас поменялось моё настроение. Хотя, мне всегда становилось хуже от упоминаний об отце. Я бы мог рассказать своему собеседнику о том, что его я почти не знал, что он приходил редко, а когда приходил не был дружелюбен. В основном, он появлялся, когда мама просила его о помощи в те дни, когда другого выбора у неё не было. Будучи трезвым, он заявлялся, да и пьяным тоже… Но, если он был в таком состоянии, то из комнаты я даже не выходил. Не люблю алкашей. Я никогда не спрашивал мать о причине расставания, но одно знал точно – это к лучшему. Родной отец всегда был мне чужд.

Но, разве имело смысл пересказывать всё это моему новому другу? Разве не походило ли это на нытьё? Да. Это останется в моей голове, пусть думает, что всё хорошо.

Мы возвращались обратно. Я долго молчал, а он продолжал что-то увлеченно рассказывать, но внезапно перешёл на тему жизни и творчества Ивана Тургенева. Как оказалось, Тургенев тоже был безотцовщиной. Очередное, надоедающее совпадение. Может, енот умеет читать мысли? Или как-то увидел, о чём я сейчас думал. Хм... Тогда он бы попытался меня утешить, а не просто выбрал эту тему для лекции. Разумеется, нет, он просто угадал.

Я уже привыкал к странностям, оставалось научиться их не замечать. Как только я это смогу, этот мир станет мне гораздо симпатичнее.

Он так увлекательно рассказывал о творчестве автора, что я даже заинтересовался. До этого я не читал ни единого его произведения. Даже «Муму». А сейчас захотелось прочитать всё, что смогу найти.

– Основным преимуществом Тургеневских романов перед романами его современников была краткость. Во времена, когда романом считалось нечто объемное и масштабное, Иван Сергеевич мог укладываться в 200 страниц и менее… Я, наверное, зря всё это рассказываю. Устроил тебе абсолютно не нужный урок.

– Нет, что ты! Мне нравится тебя слушать, даже почитать захотелось.

– Уверен, в библиотеке есть Тургенев, – он улыбнулся. По его блестящим глазам было понятно: ему льстит, что после его слов, хочется что-то прочесть. – Вообще, русская классика в любой библиотеке всегда есть. Особенно, в главной городской.

Приятно одной фразой радовать собеседника, в особенности, когда для этого не приходилось лгать. Животные улыбаются милее, чем люди, и когда смотришь на них, также хочется улыбнуться.

Внезапно, он не продолжил свою лекцию, а попросил о возможности задать несколько вопросов.

– Валяй. Я же тебе вопросы задавал.

– А что ты хотел делать по жизни?

– В смысле, кем я хотел работать?

– Да. Если, конечно, это не секретная информация.

– Нет. Я хотел стать писателем.

– Ты сейчас серьёзно?

– Да, но теперь это бессмысленно, ведь нет людей, которые это прочтут.

– То есть ты собирался писать для людей?

– Ну, не в первую очередь, но да.

– Интересно. Очень интересно.

3

Мы шли, а он продолжал задавать вопросы: «Была ли у тебя девушка?», «нет»; «Много ли у тебя было друзей?», «мало»; «Как давно ты читаешь книги?», «с пяти лет» и прочее.

Странно, но то, что он задавал мне вопросы, мне льстило. Будто я интересная личность, о которой мало информации, а он меня интервьюирует, но в этом и минус таких вопросов, напоминающих опрос. Это пополнение информации, а не общение в привычном ключе. Он узнаёт меня лучше, но не углубляется. Такое хоть и приятно, но будто пусто.

До этого общение было дружеское, а сейчас словно стало отстранённое. К концу опрос уже и вовсе начал надоедать. Словно почувствовав это, он замолк, и оставшийся путь мы прошли молча. Дошли до библиотеки уже ближе к вечеру, когда жёлтый прожектор солнца начал скрываться за городом и менять свой фильтр на багровый. Он весь день был закрыт тучами, которые всё ещё висят в небе. Только сейчас, когда разгорелся красный закат, солнце смогло показаться во всей красе.

Говорят, что самая тёмная ночь перед рассветом, но можно сказать и наоборот. Самый светлый день перед закатом.

Дмитрию Львовичу в скором времени надо было уходить, но, перед этим, он решил помочь мне с переносом вещей с улицы в здание. Под помощью подразумевалось то, что он будет наблюдать, говорить и ходить рядом со мной.

А ещё он украл из тележки сосиску и съел. Буду считать, что он таким образом помог мне разгрузить тележку.

Зайдя в библиотеку, мы сразу увидели стол, он своей круглой формой и пустотой внутри напоминал бублик. Раньше, в середине этого бублика стоял бы библиотекарь. Вернее, тот человек, что пробивал книги по базе данных. Не уверен, есть ли у этой должности какое-то определённое название или библиотекарь – он и в Африке библиотекарь.

Вряд ли в Африке были библиотекари.

Главный холл. От него большие дверные арки вели в две стороны. И там, и там были лабиринты полок с лежащими на них книгами. Пока идти туда не было смысла, но я был уверен, что в какой-то момент в этих книгах мне захочется надолго потеряться. Ещё две широкие бетонные лестницы, слева и справа, вели на второй этаж. Их деревянные, покрытые блестящим лаком перила красиво изгибались на поворотах между этажами и, закругляясь книзу, уходили в пол рядом с подножием лестницы. Поверх ступеней были мраморные плиты идентичные тем, собой пол всего этажа.

Идентичны тем, что были в моём сне…

Красота библиотеки напоминала мне о том, какую, всё же, цивилизацию мы потеряли. Сколько гениев литературы, архитектуры, науки исчезло. А сколько из них никогда не будет существовать? Как же странно, что именно я был здесь. Восемь миллиардов человек, среди которых было множество умнейших людей. Кто-то из этих «умнейших» могли быть тут вместо меня. Но нет. Почётное звание «последний человек на Земле» носит школьник из России.

Сколько людей превозмогали свою ненависть к миру и мечтали о том, чтобы быть одни во вселенной! А я? Подобная мечта приходила мне в голову настолько редко, что это можно было бы и не засчитывать. Выбрали меня. Возможно, все люди переселены в какое-то потрясающее место, и мне наоборот не повезло быть тем человеком, которого забыли. Но я пессимист. Они мертвы. Всё. Не думай об этом.

Я хотел спросить что-нибудь у Львовича. Что угодно, лишь бы не думать о возможном уничтожении человечества, но он сам нарушил тишину.

Криком.

– Берегись! – крикнул он, показывая лапой куда-то за мою спину.

Я обернулся мгновенно и увидел оскаленную волчью пасть, что летела на меня с придатком в виде самого зверя. Он прыгнул откуда-то сверху, видимо, чтобы усилить свой удар. Но мой поворот в его планы не входил, ему хотелось напасть втихую. Со спины.

У волков два взаимоисключающих образа: с одной стороны, их изображают как животных, вызывающих уважение, и чуть ли не королей лесов, с другой – как последних сволочей.

Этот поступок явно не был «ходом короля», а скорее атакой крысы. Но он не ожидал, что я повернусь, не думал, что от его укуса, нацеленного в шею, я закроюсь рукой. Его челюсть сомкнулась на моём предплечье. Я почувствовал каждый зуб, впившийся в кожу. Нет. «Впившийся» – слишком мягкое слово. Каждый зуб воспринимался, как вбитый в руку кол. Будто в дальнейшем никогда моя рука не сможет функционировать, ведь остался от неё лишь кусок мяса на кости. Укус волка мощнее, чем укус собаки. Наверное, только боксёрские породы могут хоть как-то сравниться с ним по силе, но даже в этом у меня были сомнения.

Рывком он попытался вырваться, не разжимая свою челюсть, и мне нужно было как-то быстро среагировать. Мой разум был недостаточно хладнокровен, чтобы додуматься до применения каких-либо тактик. Да и кто в такой ситуации смог бы продолжать мыслить здраво? Я сжал кулак и со всей силы, что у меня была, и ударил волка. Как ни странно, это сработало. Он опустил мою руку и несколько секунд недоумевающе пытался прийти в себя, ведь удара в глаз он не ожидал. Волк вообще мало чего ожидал от своей жертвы.

Свет закатного солнца всё ещё освещал библиотеку. Колонны, мраморные плиты всё отражало солнечный свет и отдавало оттенком, который можно было принять за красный неон, если бы я не знал его источник.

Я прекрасно видел, как зверь моргал, как бы приходя в себя. Прекрасно видел, что, когда он восстановился, глаз, на который пришёлся удар, был чуть прищурен.

– Хороший удар! – послышался где-то за мной голос енота. – Но я на твоём месте проткнул бы ему глаз ножом!

Чёрт! Где ты раньше был? Можно было закончить с ним быстрее, если бы я именно так поступил. Ладно, еще не поздно. Я достал нож рукой, которую не прокусил волк. Вторая рука безжизненно висела вдоль тела, и попытка ею пошевелить отдавалась по всему телу сильнейшей болью.

Всё же приятно думать, что у тебя есть шанс. Шанс сегодня не умереть в виде наличия ножа. Шанс не остаться одноруким, и шанс вернутся к людям, если они всё ещё где-то есть.

Я не был обижен на енота, за то, что он не пытался помочь. Он недостаточно хорошо меня знает, чтобы пойти на такую, возможно суицидальную, авантюру. Да и чем он может мне помочь? И вновь, с оружием в руках, я стоял перед переполненным ненавистью зверем. В этот раз противник куда страшней и опасней, я уже не отделаюсь простым ушибом.

В моей руке был нож. Новый, крепкий. Оружие, холодное лезвие которого, не оставило бы этому зверю шанса уйти без ранений. Я пролью кровь и окроплю ей это лезвие. Вот чего хотелось тому японскому философу. Глаза волка были налиты яростью и чем-то ещё. Чем-то, вызывающим страх куда больше. Эти глаза будто говорили: «Пусть ты и брыкаешься, ты – мой, и енот этот мой, и место это моё. Попробуй, докажи мне обратное». Ещё больше пугал этот белозубый оскал. Понимание, что в любой момент он может впиться этими клыками мне в голову и добить окончательно.

Первый рывок сделал он. Ох, как бы хотелось, чтобы этот рывок оказался попыткой убежать, но нет, это было желание вцепиться мне куда-то в область паха. Что сказать, если бы я не был готов к этому, у него могло всё получиться. Отпрянув в бок, я обошёл его и попытался ударить ножом в область шеи, но это была не свинья, которая не могла быстро реагировать на действия противника. Он чуть отошёл, а потом рывком запрыгнул на меня. Когда он повалил меня навзничь, я впал в панику. Мои руки сжались у него на шее, но не в попытке задушить, а скорее в желании оттолкнуть его лязгающие/клацающие челюсти подальше.

Душить…. Появилась одна идея, которая, безусловно, могла не сработать, и, в конечном итоге, я был бы мёртв. Однако любая авантюра лучше, чем бездействие. Если ничего не делать, то смерть становится единственным итогом. Рывком я пнул волка в живот. Это было не специально, но играло мне на руку. Руками приподнял зверя, ухватив под передние лапы, выбрался из-под него и сразу, даже не поднимаясь, зажал его спину ногами, хватая того за горло наподобие удушающего захвата.

Задушить у меня не получится, но какое-то время я мог бы его сдерживать.

– Львович! Нож!

Я видел, как четыре лапки на всей скорости подбежали ко мне и вложили оружие в руку, что была дальше от волка (больную руку). Превозмогая адскую пульсацию во всей руке, я взял нож крепче и, ослабив хватку другой руки, воткнул его в шею зверя. Нож вошёл, как в масло. Ещё проще он оттуда вышел. После этого я сразу же отполз от тела на самое большое расстояние из возможных. Волчья туша корчилась в агонии и пыталась подняться, но мне уже было безразлично.

Нет тут ничего твоего, равно как и моего.

Один холл. С одной стороны, умирает зверь, с другой парень в крови лежит и смотрит в никуда почти невидящим взглядом. Зверь и Человек. Симметрия…

Помню, как ко мне подбегал енот, но в тот момент я терял последнюю связь с миром. Терял сознание. Я бы никогда с этим не свыкнулся, потому что свыкнуться с этим абсурдом было невозможно. Выключаюсь.

Умираю.

Странная эта библиотека. Она явно снилась мне. Подобный бесконечный, бескрайний коридор не может не сниться. Подобные полки не могут не сниться. У меня уже были воспоминания об этом месте, но не помню, откуда.

Слева писатели света, справа писатели тьмы. Или наоборот. Ведь не всё свет, что я таковым называл. Может, для кого-то и запертые в камере хранения дети с забитыми топорами старухами – добро.

Я стоял на месте. Казалось, будто если бы сейчас пошевелился, то мои движения были бы медленными, заторможенными. Но, сделав шаг, я почувствовал, что двигаюсь нормально. Так и двинул дальше по коридору, окружённому книжными стеллажами.

Чем дальше я шёл, тем более незнакомые фамилии видел. Периодически встречались и известные. Сандерсон стаял напротив Джордана. Странно было видеть их именно напротив, учитывая, что один продолжал цикл за другим. Да и вообще, я считал их скорее схожими авторами. Ну да ладно, в конце концов, ни того, ни другого я не читал, как и множество фэнтези циклов.

Надо заметить, что фэнтези мне не нравилось, а фамилии эти я просто слышал где-то в интернете. Мною были не прочитаны еще множество книг разных жанров. Не прочитал я Дина Кунца, которого Кинг называл главным конкурентом, Робин Хобб, чьи фэнтези сильно хвалят любители жанра. Не смог оценить творчество Моэма или Хеменгуэя, кроме его «Старика и моря». Не вчитался, как следует, в Гомера, Байрона, Террайля, Вулфа, Голсуорси, Бальмонта и тысячу тысяч других авторов. Когда проснусь, обязательно это наверстаю, ничего больше мне и не остаётся.

Я шёл дальше и дальше, дошёл до полки с Быковым. Долго вглядывался в неё и думал, как так получилось, что я слышал почти все его лекции, что есть в доступе в интернете, но не прочитал ни одной книги? Насколько же это печально!

Я обращал внимание, что встречалась и литература нехудожественных направлений. Философы, психологи, биографы и другие. Но в какой-то момент, когда оканчивались даже публицисты, начинались пустые полки. Это меня удивило. Ведь это полки с писателями, а как человек может быть писателем, если ничего не написал? Это же оксюморон!

Так же, как и до этого, над полками весели фотографии и имена. Алексей Петрович Проворкин. Фото мужчины в очках с острейшим подбородком и сильнейшими залысинами. Напротив него висело фото женщины. Грустной женщины по имени Аделаида Рубенштейн. Тоже пустая полка. Юноша по имени Иосиф с квадратным лицом и приятной улыбкой. Пусто. Кто вы все?

Смотря вперёд, я обратил внимание, что все полки дальше были такие же пустые, но даже не это меня удивило. Внезапно, у этого бесконечного книжного ряда появился конец, и чем дальше я шел, тем ближе была стена с последней полкой. Даже не подходя к ней близко, будучи на расстояние, я понял, чей портрет это висит. Понял, чья эта пустая полка.

Молодой юноша без каких-либо выдающихся черт. Русые волосы, две родинки на шее, серые глаза. Место, где было написано имя, фамилия и отчество было затёрто, словно кто-то пытался скрыть личность этого человека, но я сразу его узнал. Как не узнать того, кого каждый день видел в зеркале?

Сначала мне казалось, что полка пустая. Оно и понятно, ведь ни один черновик я не дописал до конца. А потом увидел маленький листочек. Маленький тетрадный лист, который я однажды принёс своему учителю литературы. Мне даже не нужно было смотреть на него, чтобы сразу узнать. Как я могу забыть тот день?

Был объявлен конкурс поэтов и я, вдохновившисьсловами учителя литературы, захотел участвовать. Для этого надо было написать свой собственный стих. Всю ночь я пытался написать что-то и единственная тема, которая мне казалась подходящей, была любовь к маме. Единственный человек, который меня понимает. Последний человек, которого я любил.

Ночь я потратил на этот стих.

«Любовь придумана богами

Любовь, сей дар, дана лишь нам,

Но больше всех дано лишь маме,

Дарить любовь своим детям…»

Прочитав лишь первое четверостишье, я не смог сдержать слёз. Когда я показал этот стих своему учителю литературы в надежде на похвалу, увидел улыбку. О, какую бурю эмоций вызвала у меня эта снисходительная, если не сказать надменная, улыбка. Неужели нельзя было выбрать слова лучше, чем те, что она сказала: «На, в следующий раз для конкурса старайся лучше. Это никуда не годится»?

Я никогда больше не участвовал в конкурсах. Этот случай отбил у меня всё желание. В тот день я долго плакал в подушку. Как плачу сейчас при виде мною написанного. Да, стих действительно неказистый, но неужели он настолько плох, чтобы с таким пренебрежением мне его отдавать?

Мама, несмотря на мои протесты, поставила стих в рамку и сказала, что лично ей понравилось. До сих пор не знаю, говорила она это для поддержки или ей действительно нравилось. Она ведь родной человек, она не могла сказать, что это плохо. Хотя, с другой стороны, другой мой родной человек выразился более открыто.

«Мусор».

Я читал написанные строчки и вспоминал, что имел в виду тогда под теми или иными словами. Особенно мне понравилась фраза: «…Жадность к любви не порок…». А сколько мне тогда было? Одиннадцать. Я написал эти слова так рано? Интересно, это признак гениальности или какой-то нездоровой алчности по отношению к любви. А какая разница? Очередной недолюбленный недомерок размазал слюни... Не говори так про себя!

Я смотрел на одно слово и не понимал его значение. Может, в нём была ошибка или мой мозг не давал прочитать этот набор букв, но вглядывался я в него долго. Оно будто гипнотизировало меня. Это слово… когда проснусь, надо спросить у Львовича, что оно обозначает. И вдруг, внезапно, оно исчезло, а от него волнами-кольцами, как от упавшего в воду камушка, начали исчезать и другие слова. Затем и пустой лист в моей руке пропал, обжигая всю руку. А затем исчез и я.

Проснулся я в том же углу, не смог бы назвать этот сон «хорошим», но и не настолько страшным как самый первый. Рядом горел фонарь. Рука была забинтована и почти не болела. Взглянув на нее, я сразу же вспомнил, что происходило вчера, и посмотрел вперёд, думая, что увижу тело волка.

Но его не было. Видимо, Львович его утащил. Только вот он мал для этого… Впрочем, ему же не надо его поднимать – тащи да тащи по земле.

Рядом, придавленный фонарём, лежал лист. Сначала я испугался, что это мой стих как-то вылез из сна и оказался здесь. «Прости, что не могу остаться. Я сделал все, что мог, с твоей рукой, и, чтобы тебе было удобно, на столе в главном холе я оставил завтрак. Е.Д.Л.»

Енот Дмитрий Львович. Очаровательные инициалы.

На столе оказались варёные сосиски с хлебом и чай. Изначально я подумал, что он налил мне чай из бутылки, так как это было бы проще, но нет. Судя по заварке, торчащей из кружки (где он её нашёл, интересно), он кипятил воду. Видимо, он подумал, что так чай будет вкуснее. Как жаль, что я не могу прочувствовать его вкус и порадоваться в полной мере такой заботе.

Какой он, всё же, хороший.

Во время завтрака я некоторое время рассматривал стены и полки во мраке, параллельно поедая сосиски и запивая их чаем. На дальней стене сквозь штукатурку проступали какие-то глубокие царапины, но мне было лень подходить и разглядывать их.

Только позже я узнаю, что на стене было нацарапано «Alone».

Глава 3: Alone Forever

1

Завтрак – один из важнейших приёмов пищи. Даже если у него нет вкуса. Только после него можно действительно чем-то заняться, мыслить и действовать в полной мере, а не чувствовать себя вялым овощем без смысла существования.

Раз уж встал, то можно рассмотреть это помещение внимательнее. Вчера это не удалось из-за непредвиденных обстоятельств. Я посмотрел на свою руку, которая оказалась аккуратно забинтована. Боли не было, и это казалось явным плюсом. Львович постарался на славу, работая над моим ранением. Было желание посмотреть, как всё это выглядит под бинтами, но решил не тревожить то, что не подаёт признаков боли. Рукой я шевелил, как обычно, а остальное было неважно.

Было еще рано, и единственным источником света оказался включённый фонарь. С ним в руках пошёл туда, куда глаза глядят, а глядели они в сторону книг. На секунду я почувствовал себя жителем викторианской Англии, что с масляным фонарем наперевес идёт на странный звук. Образ мистический и романтичный, почти как я сам. Только фонарь у меня на батарейках. Электричество убило романтику. Я давно об этом думал, ещё до всех этих событий. Удобства удобствами, но многие вещи со временем стали менее красивыми. Меньше эстетики, больше полезности. Здесь тоже нужен какой-то баланс.

Хотя на смену нашему обществу могло прийти постиндустриальное, кибернетическое. Красота технологий будущего, эстетика механизмов, доведённая до идеала. Казалось, что наше время – переходное от «старого» к «новому», лишь промежуточная стадия. Весь мир стремился к тому, что описывали фантасты в лучших из своих футуристических работ.

Ключевое слово «стремился». Но не дошёл. Никакое развитие без людей невозможно, а вот возвращение к истокам – да. Ведь без учёных и инженеров-технологов не будет и будущего в том виде, что мы представляли.

Что я мог один? Жить, пока у меня есть такая возможность. Теперь я больше отдыхал (хотя, столкновения с дикими животными под определение слова «отдых» не подходили), чем пытался выжить, но в будущем, особенно в холодное время будет куда сложнее. Зимы в историях про выживание в условиях апокалипсиса всегда были худшим временем. Я даже не мог представить, каково будет мне в таком суровом северном регионе России.

Если так подумать, то вообще не стоило мне уходить из деревни. Там была печка, которая и без электричества сможет обеспечить дом теплом, только дрова подкидывай. Я мог бы сделать из своего дома что-то вроде укреплённой базы. Набрать всей еды, что была в деревне, все книги из школьной библиотеки. А что мне ещё надо? Дрова? Их всегда можно найти у нас во дворе, а когда они кончатся, то в чужих двориках. Когда закончатся и они, заготовить новые – не настолько сложное дело.

Хорошая жизнь.

Нет. В том, что я ушёл, были и свои плюсы, а мои мысли – это именно что мысли, не имеющие ничего общего с реальностью. Я бы жил в вечном чувстве «вдруг в городах люди». Был бы невероятно одинок, не имел бы даже намёка на смысл жизни, а главное, я бы не нашёл друга.

Гуляя между рядами, я читал таблички с жанрами. Как ни странно, но с моей (правой) стороны была литература развлекательная: фантастика, фэнтези, ужасы и тому подобное. Тогда стало понятно, что, пойди я налево, обнаружил бы поэзию и реалистическую прозу разных стран и времён.

Вновь разделение. Опять симметрия. Будто мои сны лезут в реальность, но лишь мелкими деталями, не сбываясь буквально. Тут было разделение не на «тьму» и «свет», а на низший и высший жанры.

Конечно, никто не скажет это вслух, но тот, кто делил книги, наверное, думал так: «Пусть люди, которые хотят убить время, идут направо и зачитываются своим Гарри Поттером, а умные люди, которые действительно хотят понять литературу как искусство, идут налево».

Ненавижу такое пренебрежение…

А почему ты вечно думаешь о плохом? Может, всё было не так. Может, тот, кто расставлял книги, думал об удобстве читателя. Ведь человек, читающий фэнтези, скорее всего, может взять и фантастику. Читатель ужасов может взять триллер или детектив. И вот, они рядом! Меньше негатива.

Я с фонарём в руках присел между двумя полками с ужасами. Видя, в каком беспорядке стоят книги, я ненароком вспоминал прекрасные стеллажи из сна. Каждому автору принадлежала своя полка, никакой мешанины. А тут – истинный хаос из фамилий и названий. Был бы я перфекционистом, переставил бы книги, чтобы они шли по алфавитному порядку фамилий авторов.

Так уж получилось, что сел я как раз-таки перед той самой стеной, на которой чуть ранее мной была замечена какая-то надпись. Увидев повреждения на стене периферийным зрением, я посветил в ту сторону, где на английском языке было выцарапано лишь одно слово «Alone».

Один. Это описывает моё состояние на данный момент.

Интересно, кто оставил это тут? Может, грустный ребёнок, обиженный кем-то из сверстников. Может, расстроенный подросток, не понятый родителями и сбежавший из дома в библиотеку. Может, просто какой-то одинокий вандал. В любом случае, того, кто оставил это послание, больше нет, и смысл оно имеет только для меня.

Вытащил нож, оказавшийся в моих ножнах. Видимо, енот, для моего удобства, положил его на место. Я хотел нацарапать что-то рядом, и единственное, что пришло мне в голову, это слово «forever». Мне показалось, они выглядят хорошо рядом. Сочетание одиночества и вечности: «forever alone».

Я ушёл из отдела с ужасами. Хочу что-то более светлое. Без негатива. Его и так хватало в моей жизни.

Окидывал взглядом стеллажи в поисках Рэя Брэдбери и его «Вина из одуванчиков». Мне говорили, что это один из лучших романов в моменты, когда плохо себя чувствуешь. Книга-антидепрессант, как «Маленький принц» или рассказы Чехова. Нашёл я её в левом крыле в разделе «Англо-американская классика». На обложке был изображён юноша, дующий на белый одуванчик. Я открыл книгу. Перевернул страничку. И ещё, и ещё, и ещё, открыл середину, открыл конец, а потом со страху выбросил её в холл. Она ударилась об пол углом, отскочила, ударилась вновь и, раскрытая страницами вниз, упала наземь.

Все страницы были пусты.

Затем я взял оттуда ещё одну книгу, «Портрет Дориана Грея». Заполненная. Вот он, текст, который я так давно прочитал и до сих пор хорошо помню. Матеря всё, что окружает меня в последнее время, я носился по библиотеке, брал с полок все книги, которые я знал, и швырял в центральный холл. Сначала с левого крыла, затем с правого.

Какой смысл быть с книгами аккуратным, если они оказались пусты? Те, в которых что-то будет, я обязательно верну на место, а эту макулатуру буду использовать как бумагу для розжига!

Когда в холле набралась приличная груда, я стал разбираться. Сел рядом с ними, медленно вдохнул, медленно выдохнул. Раскрыл книгу. Пустая. Положил в стопку. Взял вторую. Пустая. Положил туда же. Взял третью. Заполненная. Положил в другую стопку. Таким образом, в течение часа я разделил книги на две группы. Когда дело было сделано, я, сидя между ними, стал усердно размышлять вслух.

Почему? Почему некоторые книги пустые, а некоторые нет? Очередная странная загадка. Я за эти дни повторил слово “странно” больше, чем за всю свою грёбаную жизнь.

Через окна начало пробиваться рассветное солнце. Утро. Скоро должен был прийти Львович. Ладно, когда придёт, тогда придёт. Мне не до этого.

Брэдбери почти весь пуст, Стругацкие почти все заполнены, Кинг заполнен, Достоевский пуст, кроме двух книг, Толстой – кроме одной, Уайльд полностью с текстом. Никакой связи!

Взгляд на одну стопку, затем на другую. Снова на первую, вновь на вторую. Но, когда я посмотрел на две книги Достоевского, текст которых был всё ещё виден, всё прояснилось. Будто разгадка не пришла, а влетела мне в голову!

Конечно! Я читал две книги Достоевского, и именно эти две книги заполнены. И вообще, это кучка книг прочитанных, а это – тех, что не читал.

Сначала я чуть ли не подпрыгнул от радости, но тут перебинтованная рука дала о себе знать и как бы осадила меня. Она не болела даже тогда, когда я обеими руками кидал книги на пол. Возможно, Львович использовал какую-то мазь или что-то в этом духе и только сейчас её действие прекратилось.

Что бы я без него делал. Без этого маленького зверька. Эх.… А если так подумать, то разгадка мне ничего не даёт. Я знаю, что текст в книгах, которые я не читал, исчез, но напрашивался вопрос – почему?

– Ничего не понимаю… - сказал я вслух. Затем улёгся между стопками, закрыл глаза, и всё. Просто лежал без слёз, без сна, лишь наедине с самим собой.

Вчера я весь день пытался убедить себя, что свыкаюсь со всеми окружающими меня странностями, но как с таким можно свыкнуться? Со всем этим неведомым ужасом? Такое чувство, словно один из сумбурных ночных кошмаров пробрался в реальность и сейчас насмехается надо мной. Играет и ломает мой разум, душу и тело.

Нет смысла себя уговаривать. Теперь у меня даже нет развлечения, которое могло бы мне помочь забыть обо всём происходящем. Я честно думал, что буду читать книги в свободное время и таким образом смогу хоть иногда погружаться в другую реальность и расслабляться. Думать о чудесных историях разных авторов, а не о своём спорном положении. Но нет.

Теперь я могу только перечитывать старые книги по несколько раз. А сколько я прочитал за жизнь книг? Там и сотни не наберётся… Такое чувство, будто внутри пусто. Это моя потеря, которую уж точно не преодолеть обычным методом «отпустить и забыть».

Дверь аккуратно приоткрылась, и маленькие лапки, шаркая по полу, подошли ко мне. Не нужно быть зоологом, чтобы понять, чьи именно они были. А голос моего знакомого лишь подтвердил, что его ни с кем не спутать.

– Привет, и что ты тут делаешь? Построил какие-то башни из книг. Надеюсь, это твои планы на чтение.

– Если бы. Я думаю над новой загадкой этого мира.

– Всё-таки начинаешь задумываться обо всём этом. А что за загадка?

– Вот смотри, слева книги, которые я читал, и с ними всё нормально, справа – которые не читал, и они абсолютно пустые. И так во всей библиотеке.

– Хм. Интересно, – он лапкой взял книжку из «непрочитанного». Это была пьеса Леонида Андреева «Чёрные маски».

– «Богатая, заново отделанная зала в старинном рыцарском замке. На стенах фрески, кое-где старые, потемневшие картины, оружие и скульптуры», – он немного прокашлялся и заключил. – Я всё вижу, хотя данную пьесу не читал.

Я взял из рук Дмитрия Львовича книгу и обнаружил, что на странице и впрямь есть слова, но кончаются они ровно на том месте, до которого дочитал он.

– Тут появился только тот текст, который ты прочёл, дальше пустота. Какой же это всё бред. Прямо зла не хватает.

– Хм... То есть если я читаю текст, то он появляется и для тебя. Возможно, это означает нашу связь... Хотя подожди, – он несколько минут водил карими глазками по строчкам, после чего вновь дал книгу мне.

– Тут нет новых предложений.

– Я так и подумал. Нет у нас «особой» связи, кажется, тут все немного проще. Твой мозг не может видеть текст, но воспринимает его на слух, и когда ты слышишь книгу, то появляется и текст.

– Но почему это так? В чём смысл всего этого? Бред.

– Если называть всё бредом, к истине прийти невозможно.

Я сидел, вглядываясь в стены, и пытался выдумать хоть одну причину, почему я не вижу текст, но в голову не лезло ни одной мысли. Тьма и больше ничего.

В окнах рассвело, а поскольку уличный свет не бил в глаза, стало понятно, что небо там по-прежнему было пасмурное. Енот сначала посмотрел на меня, затем на книги, потом снова на меня. Выдохнул. Набрал воздуха и произнёс:

– Друг! Я понимаю, что ты в раздумьях, и это важно, но я голодный. Может, пойдем поедим? Я не могу думать на голодный желудок.

Я кивком согласился с моим пушистым приятелем, и мы вышли на улицу. Меня радовало, что солнца нет, и его лучи не режут глаза, намекая: «Возвращайся-ка ты обратно в свои катакомбы». Можно было спокойно выйти, потянуться и подумать, что бы такое сварганить и по-быстрому съесть. Внезапно я увидел свой потухший костёр. Над ним теперь возвышался большой абажурный каркас. Он обуглился, но не плавился. Поверх него, на небольшом металлическом круге, стояла кастрюля. Я бы до такого не додумался.

– Я так понимаю, ты держал кастрюлю на тех ножках? – спросил енот, вновь практически читая мои мысли. – Уж извини, но мне так неудобно, ни силой, ни ростом не вышел.

Он расхохотался. Ненароком я сам стал улыбаться, немного от стыда и от собственной глупости, немного от того, как звонко звучал смех зверя. Это был насыщенный смех, живой. Он напоминал мне смех гиен, что я видел в интернете, хотя, конечно, другу бы не польстило такое сравнение. Когда поток смеха иссяк, мы стали обсуждать, что конкретно нам хотелось бы сейчас поесть и, в итоге, сошлись на пельменях. Это и вкусно, и питательно, и готовится просто. Вытащив из морозильника два мокрых пакета с пельменями, мы вернулись к костру. Развести огонь оказалось не так уж и сложно, мне в этом плане последнее время везёт, и никаких проблем не появляется.

Параллельно Дмитрий Львович рассказывал о том, как нашёл этот абажур и как выцарапал из него всю ткань, чтобы она не загорелась. Также упомянул и о моей руке: оказалось, что ранение было менее серьезным, чем он предполагал изначально. И тут мне повезло.

Я спросил у него, кто из писателей, по его мнению, мог бы выжить в такой обстановке. Львович ответил, что Горький, после чего в подробностях рассказал, почему именно этот писатель смог бы прожить дольше всех в нашей ситуации. Как ни удивительно, он ссылался больше не на способности выживания, а на силу воли, которая не позволила бы ему пасть духом в таком положении, не смотря ни на что.

Мне не хватает такой силы духа. Львович на это не намекал, конечно, но личные ощущения говорили именно об этом.

Пельмени сварились. Диме пришлось быстренько сбегать в магазин за тарелками. Я всё ещё удивлялся, когда во время бега он переходил на четыре лапы. Непривычно видеть его в таком положении.

Когда мы уселись возле потухающего костра и начали есть, ощутил себя лучше, пусть и вкуса и не чувствовал. Судя по тому, с каким аппетитом ел енот, ему действительно было вкусно. Хоть за него можно было порадоваться.

Возникало какое-то странное чувство, словно, потеряв людей, я потерял себя. Очень неправильное стадное чувство. Теперь чувствую себя деревенским козленком, который немного заигрался и отбился от стада, ушедшего щипать травку в другое место. В такие моменты козлик кричит от страха и одиночества, зовя остальных, и обычно его находят.

Но, если я начну кричать, то вряд ли это что-то даст. Меня никто не услышит, ведь слышать некому. Только енота напугаю, а это окончательно укрепит моё одиночество и отчуждённость здесь. Львович моя последняя соломинка, удерживающая от безумия.

– Ладно. Думаю, ты уже давно хочешь поговорить обо всем, что тут происходит, – сказал я. – И не делаешь этого только потому, что я не готов… Я и сейчас не готов, но устал от всего этого. Расскажи, что думаешь. Почему всё так? – выдохнув, я решительно задал вопрос другу.

– Если бы ты не спросил, я и не заговорил бы об этом, – сказал он, усмехнувшись. – Но сейчас ты сам дал мне свободу действий в плане теорий. И честно, я перебрал множество идей и гипотез.

– Рассказывай. У меня нет никаких мыслей. Я пуст.

– По старой школьной привычке, я разделю варианты на две группы. В первой мы разберём случаи, если что-то случилось с миром, а во второй, если что-то случилось с тобой.

– Ну, давай, интересно, – и тут же я осёкся и спросил. – О какой «школьной привычке» ты говоришь? Ты ведь нигде не учился. Ты енот…

– А, словосочетание паразит. Я его говорю, когда что-то делю на пункты, даже сам не замечаю, – его взгляд немного притупился, а после вновь просиял и, с вернувшейся в голос уверенностью, он сказал. – Но не обо мне сейчас речь.

Он отложил свою тарелку, встал и выразительно, словно сейчас начнёт читать стихотворение, посмотрел на меня.

– Итак. Вариант первый, допустим, людей забрали пришельцы…

– Ты вот сейчас серьёзно?

– Вполне. Ты последний человек на земле, который сейчас разговаривает с енотом, и думаешь, что теория с пришельцами странная? Есть вероятность, что инопланетная раса забрала всех людей на свою планету, по той или иной причине. И, по недосмотру, забыли тебя.

– А, ну да, инопланетные расы всегда славились своим раздолбайством!

– Возможно, они и славятся. Ты ведь знаешь их только по историям, в которых их нарочно делают чрезмерно умными и дальновидными, а в жизни они могут быть обычными ребятами со своими проблемами и ошибками. Ну, ошиблись вот, забыли одного.

– Честно, я в этом сомневаюсь.

– Я тоже. Просто хотелось разбавить напряжённую обстановку, однако и такой вариант отвергать не стоит. Всё возможно, – он усмехнулся, но чувствовалось, что фраза «всё возможно» была абсолютно серьёзна. – Из подобных фантастических вариантов, мне нравится версия, что всё это время люди жили в симуляции и их отключили, а тебя, опять же, забыли.

– А кто тогда, по этой логике, ты?

– Хотел бы я сказать, что специальная программа для помощи таким вот оставленным как ты, но на деле я скорее сбой. Ошибка.

– Мне не нравится, что ты так о себе говоришь. Ты – нечто большее!

– Спасибо…

Я не знаю, о чём он на секунду задумался, но я размышлял об этих фантастических вариантах. Он прав, не мне в моём положении отвергать подобные теории. Всё возможно, даже то, что я когда-то в прошлом считал невероятным, сегодня может оказаться правдой. Эти варианты импонируют именно тем, что мои родные в них живы. Что, хоть это и проблемы «за гранью», но проблемы решаемые. Уверен, среди его вариантов есть и похуже. Такие, от которых будет значительно страшнее, но мне придётся их выслушать. У фантастических вариантов есть изъяны и много. А главный…

– Нет. Если бы эти варианты были правдой, то мои родители меня бы искали и пошли бы разбираться с главными. Только в случае, если пришельцы не понимают человеческую речь, или симуляцией управляют злые учёные из антиутопий, у них ничего не получится.

– Да. В этих случаях твой единственный шанс, это просто ждать.

– Есть ещё теории?

– Метафизическая. Ты читал библию? Даже если нет, то вот тебе маленький экскурс. В ней есть «вознесение», когда людей с чистой душой забирают на небеса, а всех остальных оставляют на земле.

– Ну, даже если бог есть, хотя, ты сам наверняка в это не веришь, неужели я менее чист душой, чем убийцы, насильники, педофилы и диктаторы?

– На самом деле, единственный вариант, который могу придумать я, это то, что ты каким-то образом можешь ему навредить, и он решил тебя не принимать.

– Я? Навредить богу? Сомневаюсь. Как?

– Да мне почём знать, грешник? Мало ли, какой у тебя потенциал! Одно меня напрягает, в случае вознесения вас должно быть больше, – усмехнувшись, он продолжил. – Ну, и наконец, самый невероятный из возможных вариантов исчезновения людей: допустим, всех людей по той или иной причине перевезли в масштабные пункты эвакуации за пределами всех городов и поселений, и ты банально не услышал об эвакуации, так как очень крепко спал.

– Ну, это самый дырявый вариант, которой мне тоже приходил в голову. Во-первых, мама попыталась бы меня разбудить и, скорее всего, сделала бы это. Во-вторых, меня легко разбудить, и я очень беспокойно сплю. В-третьих, в случае эвакуации не осталось бы машин, в то время как тут их куча, и они аккуратненько стоят на парковках. Дыр в этой теории ещё уйма.

– Я же сказал, самое невероятное предположение. Иронично, что сейчас в гипотезе с пришельцами меньше дыр, чем в, казалось бы, приближенной к реальности версии с эвакуацией, – он усмехнулся, а потом уже более серьёзно произнёс. – Теперь я хочу поговорить о тех вариантах, при которых с миром всё нормально, а с тобой что-то не так.

– Прошу. Мне нечего сказать, но слушать эти варианты хотя бы интересно.

– Ты читал «Лангольеры» Кинга?

– Вот я иногда не понимаю, ты серьезно или нет?

– Вполне. Что, если ты остался в фантомной версии прошлого. Весь мир идёт своим чередом, а ты остался во «вчера». И теперь в предвременном пространстве ты не можешь догнать своё настоящее.

– И что мне надо сделать, чтобы вновь вернуться в своё время?

– Не знаю. Возможно, тебе стоило оставаться в деревне и засыпать в месте, где ты уснул до исчезновения.

– Я и так там засыпал, мне это ничего не дало.

– Возможно, надо было делать это до победы. Хотя, конечно, ты только что сломал единственный вариант решения, который приходит мне в голову. В принципе, ты мог бы просто встать и стоять на месте, где ты должен был быть «завтра». Но, опять же, ты ходил по всей деревне и, в первую очередь, был дома и в школе. В двух местах, где ты должен был быть! – он выдохнул. – А теперь два варианта, которые не нравятся лично мне и будут неприятны тебе, но имеют смысл.

– Говори, хуже не будет, я к ним и готовился.

– Есть вариант, что ты в коме, а это твой путь на выход из неё. Это объясняет многие странности: почему ты не можешь прочесть то, что никогда не читал, почему мой голос кажется тебе не уникальным, будто ты слышал его в лекциях. Этот вариант даёт нам безграничные пути действия. По своей сути, любые твои поступки становятся шагом для выхода. Ты просто должен всё время что-то делать.

– Этот вариант много объясняет, но ты прав, мне не нравится. Второй хуже?

– Да. Ты умер, и в зависимости от того, принимаем ли мы существование бога или нет, у нас два варианта. Либо это всё твой посмертный сон, созданный из компиляции твоей личности и знаний. Либо Бог есть, а это ад.

– Ну, знаешь, для кого-то это может быть и рай.

– Да, но ты не кто-то, ты это ты. По-видимому, для тебя вечное одиночество ад, – он немного помрачнел, но, собравшись с силами, добавил. – Данный вариант опять же все загадки объясняет, но хуже предыдущего тем, что любые твои действия становятся бессмысленными. Делай что хочешь – назад не вернуться.

– А кто тогда ты?

– Я – создание, призванное помочь тебе справиться с тягостным одиночеством. Конечно, мне больше нравится вариант, что меня создал Бог, для того чтобы привести тебя на праведный путь. Но больше верится, что я просто плод твоего неплохого воображения.

– Ну, ты и загнул!

– Нет, загнул ты. Меня-то тут вообще, получается, нет.

– Ну, не знаю. Может это всё, включая меня, симуляция для проверки новой расы разумных енотов.

Он улыбнулся. Я тоже улыбался, хотя в голове мне было не до смеху. В моём положении любой из этих вариантов ничем не хуже, и ничем не лучше. Все они нормальные, но ни один из них не имеет пути решения. Словно единственный выход – это ждать и надеяться, но мне не нравится сам факт, что моя судьба не в моих руках.

Самое сложное, когда всё вокруг тебя рушится, найти смысл. Цель. «Если ставится чёткая цель, то пустые скитания становятся квестом».

– Ты, наверное, думаешь о том, что тебе нечего делать…. – угадал он. – Есть у меня одна мысль. Небольшая теория, которая мне кажется вероятной. Мы с тобой сделали поспешный вывод, что ты последний человек на земле, но думаю, это не так.

– Слушаю, – сказал я заинтриговано.

– Представь шар, поверхность которого покрыта разного рода неровностями и шероховатостями, словно шар этот сделали из древесины, а в определённых точках отшлифовали его до идеальной гладкости. Таких мест не так много, но они есть. Там ничего не осталось, кроме двух-трёх маленьких заусенцев, не поддавшихся полировке.

– Представил.

– Шар – Земля. Гладкие области – это места где никого не осталось. А ты –«заусенец». Метафорический, конечно, – тут же добавил он. –Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Примерно.

– Скажу прямо, я не верю, что люди вообще исчезли. Возможно, лишь в определённых точках. И я предлагаю нам с тобой пойти на запад в их поисках. Думаю, мало того, что это возможность кого-нибудь встретить, так это еще и не сидение на месте, не беспомощность. Это путь.

Он специально оставил это на конец своей речи, чтобы я воспрянул духом. И, надо сказать, у него получилось. Сам факт того, что я слишком рано поставил крест на мире, меня удивил. Проверил один город и одну деревню и всё. Мира нет. Опрометчиво. Да, возможно, после разочарования от отсутствия людей тут, я не хотел себя зря обнадёживать. Не хочется разочаровываться снова и снова, пока не паду духом окончательно, а с другой стороны, оставаясь на одном месте пока не умру, я сожру себя изнутри намного раньше. Енот только что открыл мне путь.

Неважно, почему исчезли люди. Пришельцы, эксперименты, бог. Важно, что они не могли исчезнуть полностью, и я хочу в это верить. Единственное, мне больше не хочется идти на своих двоих, и с этим надо что-то делать.

– Как думаешь, в библиотеке есть хоть один ключ от этих машин? – спросил я, показывая в сторону припаркованных автомобилей. – И заведутся ли они?

– С вероятностью в 50% мы найдём ключи хотя бы от одного из этих авто. Но даже если ключи найдутся, то не факт что мы сможем эти машины завести. С одной стороны, электричества нигде нет, с другой стороны автомобили – это техника автономная и от сети питания у них зависимости нет. Так что тут тоже 50%. Пятьдесят процентов от пятидесяти процентов – двадцать пять процентов, что у нас что-то получится.

– Но шанс есть.

– Безусловно.

Наверное, его слова об этих процентах и числах были сказаны, чтобы немного приуменьшить мой оптимизм по этому поводу и, надо сказать, ему это удалось. Видимо, я внушаемый человек и мной не так сложно манипулировать, как я думал раньше.

С другой стороны, полностью затушить порожденный оптимизм сейчас было бы трудно. Я рад тому, что у меня действительно появилось желание что-то делать, к чему-то идти. Я проеду всю Россию в поисках людей. Надо будет, и всю Европу. Надо будет – весь мир. Вот мои планы на будущее.

– Как насчет того, чтобы пойти и поискать ключи?

–Идём и обыщем каждый шкафчик и полочку в библиотеке, и пока наши поиски не увенчаются успехом, мы не уйдём.

Мы зашли в библиотеку с уверенностью, что просто нет другого варианта кроме того, что мы где-нибудь найдём ключи. Больше шансов было, что машина не заведётся. Но, как оказалось, даже поиск ключей был проблемой.

2

Мы разделились – я проверял первый этаж, он второй. Разумеется, мы проверяли исключительно столы и шкафчики и не подходили к самим книжным полкам. Вряд ли хоть один здравый человек оставит ключи от своего авто на полке с книгами, где их в охапку с этими самыми книгами мог бы взять любой желающий.

Я проверил стол-бублик в центре, все окрестные шкафчики и внутреннюю сторону двери, которая вела в подсобку. Стол-бублик был пуст и единственное, что там лежало, это упаковка жвачки. Видимо человеку, встречающему новых людей в библиотеке, был важен приятный запах изо рта. Логично, библиотекари ведь хотят, чтобы люди спустя время возвращались, а вонь изо рта администратора этому явно не способствует.

Шкафы были заполнены всякими карточками с фамилиями, именами и тому подобным. Важная часть работы библиотекаря, но на данный момент, просто ненужная макулатура. В подсобке было ещё больше макулатуры, но вдобавок к ней тут оказался диван для отдыха сотрудников, а также швабры с тряпками. Не особо уютное место из-за облупившейся краски и грязной плитки. Как она контрастирует с главным холлом, красота которого несомненна! Красота снаружи, грязь внутри. Будто описываю чью-то жизнь.

Поиски у енота также не увенчались успехом. В его распоряжении были шкафчики на втором этаже, комната с надписью «архив» на двери и место, на которое нами возлагалось больше всего надежд – отделение для личных вещей. Когда мой приятель пришёл ко мне ни с чем, я предложил ему проверить всё снова, только теперь поменяться этажами. Это была моя последняя надежда. Надежда, что я попросту пропустил что-то, и сейчас Львович найдёт ключи. Почему-то в тщательности проверки самого енота сомнений не было. Лишь ради галочки, я на всякий случай перепроверил места, где он искал.

И вновь провал. Здесь ключей нет, и никогда не было. Когда я уже было приуныл, енот предложил последний вариант. Ключи всё это время могли быть в машинах. Почему нам только сейчас пришла эта идея в головы. Возможно, мы только что зря потратили время на поиски и давно уже могли проверить, заводятся ли авто.

Енот видел, что из здания библиотеки я чуть ли не выбежал, сам он шёл медленно, будто не видел смысла в быстром шаге. Автомобили-то все равно без нас не уедут, будем мы спешить или нет.

Когда енот вышел, я уже открыл первую дверь. Ключа на месте не было, но, не отчаиваясь, я проверил бардачок возле рычага переключения передач, бардачок на панели перед пассажирским сидением, два козырька и даже заднее сидение. Пусто.

Так я проверил все машины, что стояли у библиотеки, в то время как енот наблюдал проницательным, но ничего не говорящим взглядом. Он видел мою злость. Видел брань, что я проговариваю губами, но не произношу вслух. И в конце, видел печаль, когда после проверки последнего стоящего у библиотеки автомобиля, я опустил спинку сидения и лёг.

Я мог пойти дальше, и была огромная вероятность, что хоть в одной машине в городе есть ключ, но мне откровенно надоело, я всё ещё не отказался от поездки на запад, но к чёрту поиски ключа, когда есть шанс что даже с ним авто не заведётся. Я полулежа расположился на пассажирском сидении, на водительское пробрался енот. По началу, он молча смотрел на меня, и его взгляд был не читаем. Возможно, ему было меня жаль. Если так, то это не хорошо, больше всего я не любил вызывать жалость.

Я не ребёнок и не маленький безобидный зверёк. Я мужчина и нытьё от мужчины выглядит убого, а уж когда мужчина вызывает жалость, то это автоматически пробуждает у людей брезгливость вдвойне.

– Всё нормально.

– Нет. Всё не нормально. Я чувствую себя ужасно, и мне хочется сделать что-то, чтобы всё это закончилось. Что мне сделать?

Енот не вздыхал, не пытался меня утешить, просто смотрел на меня не моргающими глазами. Он либо злился, либо был опечален. Либо и то, и другое одновременно. Я будто слышал, как его разум пытается найти ответ. И он его нашёл.

– Жить, – сказал енот севшим голосом, после своим обычным добавил. – Просто жить и не сдаваться. Всё будет лучше.

Эх, Дима-Дима. Знал бы ты, какую бесконечную печаль я испытываю в данный момент и как за неё себя ненавижу. Ненавижу все, что меня окружает. Весь этот город с его опустошенностью. Ненавижу тебя за то, что ты настолько хороший, и находишь простые ответы на вопросы, которые я даже задать не могу.

Я вышел из машины, не закрывая дверь. Мне хотелось дышать полной грудью, а не задыхаться в гробу на колёсах, который даже завести нельзя. Окна машины были открыты. Если задуматься, они были открыты в каждом авто, и я физически не мог там «задыхаться». Очередной самообман. На самом деле мне просто хотелось выйти. Запах города был неприятным и почти не отличался от запаха в авто. Разве что было чувство, словно воздуха больше. Но больше не значит лучше. Хотелось вернуться в лес хотя бы ради его свежести.

Хочется вернуться в деревню и там остановиться, пока не умру.

Не отходя далеко от машины, я лёг на асфальт. Серое небо не меняло свой вид ни разу за день, и этот его вид удручал. Ты видишь всё, но чувствуешь, будто всё это статично и не поменяется, как бы сильно тебе этого не хотелось.

Что со мной происходит? Так резко изменилось настроение. Переход от счастья к печали. И всё это из-за ключей? Нет, не из-за них. Меня печалит, что даже, казалось бы, очевидный выход из ситуации закончился тупиком.

Пальцами я ощущал асфальт, на котором лежу, его шероховатости и неровности. На секунду, я вспомнил детство. Вспомнил, как маленький я также лежал на асфальтированном участке моего двора, ведущем от крыльца дома до калитки. Больше нигде таких вставок не было, только там. Мой отец, на тот момент живший с нами последний год, говорил, что этот участок нужен для того, чтобы это место не превращалось в непроходимое месиво во время дождей. Чтобы даже в худшие ливни можно было зайти и выйти. До того как тот участочек появился, многие, кто приходил, поскальзывались, некоторые падали, но стоило так же поскользнуться и приземлиться на копчик отцу, так он сразу же заасфальтировал это место.

Я был ребёнком. Существом без обязанностей и тревог, без печалей и невзгод. Мир тогда казался таким большим, но чувствовал я себя не меньше. Казалось, что для меня нет преград, а те, что есть, исчезнут с возрастом. Возраст пришёл, а преграды остались. Мало того, с каждым годом они укреплялись. Оказалось, что этот мир имеет тысячи правил, законов и стандартов поведения, которых ты должен придерживаться. И Люди с бунтарским духом с возрастом загоняются в рамки, и, в конечном итоге, начинают оправдывать и хвалить свои ограничения. Любить те самые преграды. И таким людям становится особенно страшно, когда всё, чем заполнялся их бесформенный дух, исчезает. Когда рамки, преграды и ограничения испарятся, когда их аморфная масса выльется вовне и никогда не соберётся обратно.

И вот, теперь они исчезли, а я растёкся по асфальту, просто не зная, что делать. Енот лёг рядом и свернулся в клубок, грея самого себя. Лёг он почти сразу, как только это сделал я и сейчас, когда я наконец-то обратил на него внимание, увидел, что он спит.

Каким бы умным, воспитанным и говорящим он не был, в первую очередь он зверёк. Смотря на него спящего, не кажется, что этот маленькое существо может говорить, разбирается в литературе и может выдвигать теории об исчезновении человечества. Спасибо, что у меня есть хотя бы он. Я погорячился, когда мысленно сказал, что его ненавижу. Он единственный, кого можно сейчас любить.

Так я лежал и думал обо всём со мной происходящем и об ином финале, который должен непременно когда-нибудь случиться. К чёрту все негативные мысли. В какой-то момент все вернутся, и я буду вспоминать эти недели с ностальгией. С годами, своё сегодняшнее одиночество, я буду вспоминать всё реже, пока однажды не перестану это делать вовсе. Возможно, смотря на своих детей, я периодически буду бояться, что они переживут то же самое… Мысли уходят в позитивное русло. Может, это енот так на меня влияет? Подобно домашним зверям, которые будто забирают печали своих хозяев, енот ослабляет мой негатив просто своим существованием. Конечно, он ни в коем случае не питомец и подобное сравнение его бы оскорбило. Я имел в виду конкретно схожее свойство. Отношение у меня к нему, разумеется, ни в коем разе не как к животному.

Не знаю, кстати, почему я представил детей, думая о будущем… Мне, всегда, казалось, что жена (да и вообще любовь), работа, дети – это всё так скучно. Этот стандартный набор «хорошего члена общества», который обязательно должен быть у каждого приличного человека.

Именно поэтому мне нравились книги. Они помогали мне почувствовать себя человеком с интересной судьбой, которому не нужно думать об обычных вещах. Не обычным школьником, а великим ведьмаком, «мальчиком, который выжил», хоббитом, несущим кольцо к жерлу вулкана или другим фантастическим персонажем. Потом мне захотелось быть чем-то большим и в контексте более высокой литературы. Классики. В классической литературе я пропитался и положительными чертами обычной жизни. Пусть строить её в реальности всё ещё казалось скучным. А затем я хотел сам создавать новые миры, а не играть на поле, созданном кем-то другим. Хотел писать книги, и вот теперь нет никого, кто смог бы их прочитать…

Возможно, если бы с миром не случилось этого катаклизма и я смог бы жить дальше, мне бы захотелось строить свою историю и в реальной жизни. Я бы перерос всё это юношеское отрицание и стал обычным человеком. Скучным для подростков, нормальным для взрослых и счастливым для себя.

Но, возвращаясь к мысли, которая мне уже приходила, можно предположить, что именно это у меня и получилось. Вдруг, это и есть моя история? Просто, в отличие от большинства, что пишут жизнь «классическим» пером, моя жизнь пишется пером более таинственным. Более интересным и уникальным. В этом и есть моя победа.

Какой подросток ещё может похвастаться тем, что остался последним человеком на земле? Только я. Молодой, начитанный парень с писательскими задатками. Да, вот оно. Я герой истории. Интересной истории о загадках и боях с животными. Какой ещё подросток сможет похвастаться, что в честном бою убил кабана и волка? Единственный и неповторимый. Ушиб пройдёт, а вот шрам от укуса волка останется навсегда. И спустя годы, когда всё вернётся на круги своя, я буду показывать его, говоря «А это укус волка, я дрался с ним один на один с ножом наперевес». Слушатели будут мне не верить, как и сам я в какой-то момент перестану верить, что всё это действительно происходило. Смогу убедить себя, что это была какая-то галлюцинация на почве болезни. Мечтатель.

В одном я могу точно быть уверенным, Львович прав. Всё, что мне остаётся, это жить, и, по возможности, оставаться собой, а чтобы все изменения мои были к лучшему, между смертью и жизнью я выбираю жизнь.

– «В этом мире есть два пути: суицид или стоицизм. И если выбрал не суицид, тогда терпи, хватит ныть, дай вовсю идти…»

– Хм… Интересные строки, – сказал енот, открыв глаза и посмотрев на меня. – А чьи они?

– Одного рэпера, вряд ли ты его знаешь.

– Я даже не знаю, какой по звучанию этот рэп. Знаю, что это музыкальный жанр и на этом мои познания кончаются, но эти строки хороши.

Моя голова была повёрнута в сторону енота, но за ним я увидел нечто выделяющееся. Рыжее пятно на серых пейзажах. Резко вскочив, я посмотрел в сторону – оказалось, это был лис, ползущий в нашу сторону. Со стороны было похоже, что он крадётся, но чем дольше я вглядывался, тем больше понимал, что он не охотился, не пытался напасть, не таился среди травы, ничего подобного. Дело в том, что задние ноги животного не двигались вовсе, и ему приходилось передвигаться исключительно с помощью передних.

Сначала енот в недоумении посмотрел на меня, но заметив, что я смотрю на что-то за его спиной, обернулся и также начал наблюдать за новым гостем. Двое, смотрят на одного. Лис по нашим резким движениям сразу понял, что мы его заметили, но вместо того, чтобы сбежать, просто остановился и начал наблюдать за нами. Эта картина напомнила мне переглядывание со вчерашним волком. С тем волком, которого поначалу мы посчитали безобидным. В этот раз я не буду таким наивным и сразу буду готов к атаке. Пока я стоял, ожидая нападения, Дима решил двигаться решительней. Он подбежал к лису и начал о чём-то с ним разговаривать. Они говорили всего около двух минут, хотя из-за напряжённости, которую я ощущал, казалось, что время идёт дольше.

В какой-то момент разговора, они подозвали меня. Я шёл медленно и про себя думал о том, что сказать. Нужно ли поздороваться, и насколько будет бестактно идти с ножом в руках? С последним я всё-таки решил повременить. Если бы енот посчитал нового собеседника врагом, вряд ли он так спокойно с ним общался, и уж наверняка, он бы не позвал меня подойти ближе.

– Здравствуй, – решил поздороваться хотя бы из вежливости.

– Он тебя не пон…

– Лис понимает, – сдавлено произнёс Лис, глядя в мои глаза.

Сам тембр голоса был знаком, но звучал он странно, словно у существа, что произносит слова, занемела челюсть от анестезии, или сложно двигается, как при переломе. В любом случае, в первую очередь, в этом голосе чувствуется невозможность говорить и внутренняя боль.

– Он хочет попросить тебя о помощи, – сказал Львович, его маленькие карие глазки слезились.

– Какой помощи?

– Лис расскажет тя историю, – его «тя» звучал как тявканье, но было понятно, что он имеет в виду «тебе». – Потом Лис попросит…

«Лис родился с неходячей лапой. Когда Па это понять, ушёл от Ма и старался не вспоминать о Лисе. Ма растила и заботилась о Лисе как могла, но, когда луны взяли своё, Лис начал заботиться о Ма. Лис не как Па, Лис любит, кого называет семьёй. Охотился для Ма. Охотился, иногда забывая про Лиса…»

Это только начало его истории, а мне уже становилось печально, когда я смотрел на этого милого зверя, подбирающего слова, и так старающегося мне поведать о своей жизни. Подбором слов он напоминал ребёнка, прибежавшего к родителям в попытке что-то донести. Только это дитё говорит взрослым голосом и рассказывает нечто серьёзное.

«Тя, наверное, понимает. У тя тоже Ма. Лис не мог ходить ногой, но ещё и болела. Болела сильно. Моя болезнь она п-про-при…»

– Прогрессировала, – произнёс енот нарочито сильным голосом, но сам отвернулся и не смотрел на нас.

Мне и не хотелось видеть его в столь удрученном состоянии. Наверное, мы с ним похожи, и он не хочет, чтобы кто-то видел его слабость. Чтобы я видел его слёзы.

«Лис сказал племени о болезни. Друзья сказали, что будут помогать Ма и Лису. Племя думали, что Ма заберут луны, а Лиса болезни. Болезнь та известна. Нет фьюуа…»

Последнее звукоподражание было именно что лисьим и не напоминало человеческую речь. Но за моей спиной раздался голос енота, который вновь, ни на кого не глядя, сказал:

– Лекарства от этой болезни нет.

Мне всё ещё было непонятно, к чему он клонит. Если, несмотря на болезнь, племя хотело о нём заботиться, почему он не с ними?

«Огонь. Племя в огне! Огонь пришёл во время снов. Лис не спал. Лис был далеко и не успел прибежать и спасти. Ма в огне. Все в огне. А потом черный лес и лисы тоже черные…»

Боже.

Я представил десятки чёрных обугленных лис и лисят. Как сгоревшая шерсть осталась налётом на их телах, и единственное, что выделяется, это белые зубы.

Чего бы он ни хотел, я готов помочь. Если ему хочется присоединиться к нашему небольшому лагерю, то пускай. Наплевать на болезнь. Пока он болен, он может жить со мной. Я не против этого, и уверен, Дима тоже.

«Лис остался один. Больно лапы, тело, голову, уши. Всё больно. Больно и сердце, иначе, больно…»

– Если ты хочешь к нам, то мы готовы тебя принять. Будешь нашим другом.

«Тя добр. Лис не хочет этого. Лис хочет, чтобы тя был злой. Чтобы тя ударил, чтобы тя…»

– Он хочет, чтобы ты его убил. Ударил в голову ножом, что висит у тебя на поясе.

– Я не могу.

– Его болезнь будет прогрессировать, пока в какой-то момент он не превратиться в обездвиженное тело, которое при этом будет невероятно болеть. Это милосердие, – Дима повернулся ко мне и по его глазам я отчётливо прочёл, насколько всё это ему не нравится.

«Прошу» – всё, что смог из себя выдать лис, перед тем, как по его мордочке пошли слёзы. Слезы, оставляющие две линии мокрой шерсти на его морде.

Он замолк, будто ему нечего было больше сказать. Я же смотрел в жёлтые, наполненные человечными слезами, глаза и думал о решении, которое мне нужно сейчас принять. Львович смотрел на меня, когда я бросил на него взгляд. Всё, что он сделал, это кивнул мокрой мордочкой. Слёзы у него уже не шли, но глаза были наполнены бесконечной грустью, а шерсть ещё более мокрая, чем у лиса. Его кивок не означал «давай», это было «решай сам». Это меня и пугало. Мне не хотелось решать что-то сейчас, но это было необходимо.

Я достал из ножен оружие. Долго смотрел на него. Рукоять в виде енота и лезвие сверкали, отражая рыжую шерсть своей будущей жертвы.

Пусть это и убийство, но во имя милосердия.

– На счёт три, – сказал я, взяв волю в кулак. Волю чувствам я не дал. От человека в слезах нет толку в такой ситуации. – Раз.

– Два, – сказал навзрыд енот. Он свои чувства в эту минуту сдержать не смог.

– Три, – улыбнувшись, сказал Лис.

Мой нож опустился на голову зверя и настолько просто вошёл в череп, будто для этого и был предназначен. Я ударил даже слишком сильно – небольшой кончик лезвия вышел наружу из его горла. Вытащить оружие тоже не стало проблемой. Неужели у зверей такие нежные черепа?

Багровые капли падали с ножа на асфальт, подобно алым краскам с кисти художника на листок бумаги. Держа оружие в руках, я упал наземь. Не специально, просто в какой-то момент мои ноги подкосились, будто только что я получил подножку.

Мысленно я проклинал себя, Львовича, людей, которых тут нет, животных, которых было слишком много и этого лиса, просившего о помощи. Почему он не попросил убить его случайного зверя в лесу? Почему ему нужно было выйти из лесу и просить меня о таком страшном одолжении?

Львович смотрел на меня и не знал, как подойти и что сказать.

А что он мог сказать? Даже ему в данной ситуации не хватало слов, чтобы меня успокоить. Я убийца. Да, по логике я был им и до этого момента. Я уже убивал животных, но только в контексте самообороны. Так вот, что чувствуют врачи, которым нужно избавить от страданий людей в коме и смертельно больных. Нет. Они чувствуют не это. Нажимать на кнопки отключения аппаратов легче, чем вонзить в череп нож. С другой стороны, они убивают людей, а я убил животное. Убивать людей сложнее. Охотники убивают животных тысячами и ничего. Но это животное было разумно. Он говорил, вспоминал, мыслил. Имел ли я право, а главное, почему я принятие такого ужасного решения выпало мне? Никогда даже в голову не приходило, что мне придётся пробить ножом что-то прекрасное вроде лисы.

– Пойдём, – сказал Львович, подойдя ко мне. – Пойдём, я полью тебе на руки бутылки.

Это всё, что он мог предложить. Я послушно встал и пошёл за ним к нашему импровизированному лагерю.

Лис попросил меня это сделать, потому что я человек. Вид, который славится своей жестокостью, как по отношению к своему виду, так и к чужим. Огромная вероятность, что тот пожар, в котором погибло его племя, тоже дело рук человеческих. Тогда это была не просьба, а способ вернуть обратно грех, посеянный человеческим родом. Принять на душу этот грех мог только я. Ведь я последний человек на земле. Или на этой территории. Неважно.

Енот попросил меня снять футболку. Я так и сделал, а потом осел на землю по вине подкосившихся ног.

– Вытяни руки, – сказал он, держа в лапках бутыль воды.

Я сделал, что от меня требовалось, и он стал поливать мои руки водой. Как он поднял эту бутыль? Она достаточно крупная. Видимо, он всё же сильнее, чем мне всегда казалось. Медленно мои руки вновь приобретали человеческий вид. Никаких алых пятен, бросающихся в глаза и изрядно меня страшивших.

Дмитрий перестал поливать и убрал бутыль, а я всё смотрел на руки. Закрыв глаза, я вновь видел перед глазами кровавые пятна и мёртвого зверя. Кровь… Руки… Кровь… Руки… Кровь…Руки… Руки в крови… Руки без неё.

Моё тело этого не выдержало и меня стошнило. Казалось, будто из меня вылезает всё, что я ел за эти дни. Всё переваренное, бледно-жёлтое, мерзкое. Вспомнился день в той зловещей церкви, когда после сна меня так же рвало. После этого потерял сознание, мой взгляд покрывала пелена, будто из глаз медленно выкачивался весь свет. От радужки глаз и зрачка, до остатков рудиментарного третьего века. Остался только белок. Бельмо. Вместе со зрением. К вечеру, так и не придя в себя, я провалился в глубокий сон.

3

Я в школе. Отдыхаю на лавке в коридоре второго этажа, в наилучшем расположении духа. Сижу и читаю книгу в телефоне. Мимо бегут дети, играя в догонялки, и заметно, что между ними есть какая-то химия. Это явно друзья и для них нет сомнений, что их дружба продлится годами.

Я намного старше и знаю, что друзья – категория изменчивая, и те, кого ты считаешь товарищем сегодня, уже завтра могут стать никем. Или даже врагом. Даже в своём небольшом классе я наблюдал, как дружба перерастала во вражду и наоборот.

Кабинет «биологии-химии» под цифрой «14» с раскрытой дверью находится прямо передо мной. Я вижу только последние ряды. Других одноклассников нет, и только один парень сидит на стуле и тыкает пальцами в телефон.

Давно у меня в голове живёт мысль, что взаимодействие между учениками в школах отдаёт чем-то первобытным. Диким. Разумеется, у нас, в отличие от животных, есть множество противовесов в виде законов, воспитания, морали, но, при желании, они могут легко уйти на второй план.

В классе, в какой-то момент построилась иерархия. Одноклассники сами не понимают, какой первобытно-племенной строй возник среди них. Лидеры – те, что больше всех кричат и легко переговариваются. У лидеров есть друзья, те, кому они доверяют. Можно сказать, что это такая банда. Рядом с этими «бандами» ходят подпевалы, которые ведут себя нарочито вальяжно, но ходят на цыпочках перед тем, кто сильней. Такие ребята всегда рядом, но недостаточно близкие, чтобы можно было кинуть в их сторону слово «друг». Есть шестёрки. Трусы, которые выполняют любые поручения чтобы лишний раз не получить леща. Таких людей даже трогать жаль. Но и для них есть место под солнцем. Я использую эту терминологию, «банды», «шестёрки», потому что в моём классе говорят именно так. В разных группах могут быть разные названия или не быть вовсе, но исполнение ролей происходит.

У девушек своя иерархия, которая в чем-то сходна с мужской, но, при этом, ей противоречит. Мне, как парню, сложно об этом судить.

Но что происходит с ребятами вне этих групп? У них у всех своё «место под солнцем». Кто-то спортсмен и после учёбы идёт на тренировку. С ним все общаются, но друзья его именно там, за приделами классного кабинета. Кто-то отличник, который всем даёт списать и при этом на хорошем счету у учителей. Его не трогают, потому что он «не жмотит домашку», и потому что он под защитой учителей. Таких они почему-то защищают сильней, чем других учеников. Да и в отличие от ребят похуже, у этих есть будущее. А ещё, есть такие, как этот парень. Он получил свою роль в этом диком театре абсурда. Он – жертва. Поедать его, конечно, никто не будет, разве что морально. Сомневаюсь, что есть школы без подобного проявления буллинга. Однако, эти новомодные англицизмы не описывают эту ситуацию лучше, чем наши «издевательство», «унижение» и, разумеется, «травля».

Не могу сказать, что он был уродлив. Красивым он тоже не считался, иначе у него был бы шанс на какую-то защиту. Он был толстым, но это ему в определённом смысле даже шло. Его кудрявую шевелюру мы видели редко, стригся он обычно довольно коротко. Вечно сидел за партой с грустным лицом обрюзгшего мопса. Словно на завтрак ему не доложили в миску.

Я наблюдал, как он иногда пытался завести друзей. Порой, во время чьих-либо разговоров он старался влезть и попытаться поговорить со всеми, но в большинстве случаев ловил на себе осуждающие взгляды. Он был не из тех, кто имел право на такую вольность как «участвовать, в общем обсуждении». За глаза его обзывали. Некоторые это делали даже в глаза, и в какой-то момент он потерял желание с кем-то подружиться.

Обычно он сидел в наушниках на лавочке или на стуле в классе. Ни я, ни кто-либо другой не знали, что у него в душе. Да и, если честно, было всё равно, и без него хватало проблем: учёба, любовь, друзья и прочее.

Какая роль у меня? Никто не оскорблял меня, и никто не бил. В отличие от этой свинки я мог вступать в любые диалоги и обычно с успехом. При этом я не вступал в драки банд и прочие сомнительные дела, только наблюдал и колко комментировал некоторые вещи. В пределах разумного, понятное дело, чтобы никого никогда не обидеть. Кто же я?

И вот, как-то раз в том самом кабинете «химии-биологии» меня пересадили за одну парту с ним. Химия не была моим сильным предметом, но это и неважно, ибо в то день учительница дала классу простое задание. Настолько простое, что, сделав его за пол-урока, я уже сидел и читал главу книги, что не дочитал на перемене. Бросив взгляд на экран телефона соседа по парте (он закончил работу значительно раньше меня), я обнаружил, что он также читает.

– Что читаешь? – спросил я шёпотом.

– Хемингуэй. «По ком звонит колокол», – ответил он. – Отличный автор.

В его голосе, даже в шепоте, сочеталось смущение и страх.

– Я читал его не так много. Только «Старика и море» и «Пятую колонну».

– А я читал у него только «Прощай, оружие» и вот сейчас «Колокол».

Странно, но мы с ним хорошо разговорились. Он был парнем интересным, но замкнутым. Сам большой любитель почитать, я всегда готов поговорить о литературе. Учитель шипел на нас несколько раз за урок, и волей-неволей другие одноклассники оборачивались и смотрели взглядом как бы говорящим «Он? С ним?».

Это был последний урок и после школы мы пошли вместе. Мне только дай повод поговорить о литературе, не зря я был лучшим на этом предмете. Оказалось, что и этот парень подкован в предмете. Даже удивительно, что на уроках он не блистал знаниями. Ах, да, зажатость и скромность…

На следующий день я заболел. Не знаю, возможно, если бы этого не произошло, то мы с ним поболтали снова, и он вошёл бы в короткий список тех, кого я могу назвать сильным словом «друг». Но этого не произошло. Болел я около недели, после чего вернулся в школу. В первую очередь, меня встретили мои товарищи. Хорошие ребята. Спросили, как я себя чувствую и чем конкретно болел, приятная забота.

Как оказалось, пока меня не было, они его донимали. Всё началось, с глупой, но почему-то всем понравившейся шутки о том, что я после разговора с ним чем-то заразился. Разумеется, заболел я, потому что выпендриваюсь, и хожу с расстегнутой курткой и без шапки даже в морозы. Странно, но хватило одной шутки, чтобы подобно лавине, она начала набирать обороты. Они называли его тифозным, спидозным, чумным и заразным. Старались не трогать вещи, которые трогал он. Так на географии учитель положил на парту образцы грунта и почвы и попросил, чтобы их змейкой передавали от парты к парте. Девочка наотрез отказалось брать образцы с из его рук. А потом, поддержав её, весь третий ряд не взял их. Учитель кричал на глупых подростков в попытке защитить парня, но куда ему против этой сплоченной силы.

Спустя два дня после моего возвращения произошло нечто куда хуже. Один из моих одноклассников ещё в пятом классе украл связку из двух ключей. Один открывал все окна школы, а второй все туалеты. Помню, какие долгие были разбирательства. Проверяли портфели, пеналы, карманы, но безрезультатно, а когда кончились проверки, ключ стал ходить по классу и стал общим достоянием.

Четверо парней схватили свою жертву и вырвали у него портфель. Его отбросили. После вчетвером они начали связывать его. В рот они сунули ему какой-то комок, напоминающий носки и заклеили скотчем в два слоя. Затем сильно связали ему руки за спиной. Я как раз в этот момент проходил мимо, с рюкзаком на плече и в куртке с накинутым на голову капюшоном. Увидев всё это, остановился и стал наблюдать.

Он бросил на меня жалобный взгляд как бы говорящий «помоги». Мой разум стал проверять варианты действия. По сути их было два – помочь и не помогать. Если бы он был мне другом, то, может, я и заступился бы. Но кто он мне? Если я ему помогу, то какие будут мои собственные потери в репутации?

Моя роль не в том, чтобы помогать ему, равно как и не в том, чтобы помогать им. Ввяжусь и буду нелюбим среди тех, чьим доверием дорожу. Не ввяжусь, что я потеряю? Его в любом случае так и будут унижать. Да и глядя на него сейчас, в таком положении, я не испытал ничего, кроме пренебрежения. Это будет для него опыт, который поможет в дальнейшем. Как ты себя поставишь таким и будешь. Он там, а я здесь, я выше его на этой статусной лестнице. Я наблюдатель. И я ушёл, ведь наблюдение – это тоже участие. Решил сделать вид, будто ничего не видел. Предпочитаю быть выше всех этих глупостей.

Его заперли в туалете, связанного скотчем и в слезах, а его рюкзак за короткий конец лямки они оставили свисать из окна. Рюкзак снаружи и маленький кусочек внутри. Кусочек, за который, даже при всём желании, не вытащить рюкзак при открывании окна.

Неизвестно, сколько он сидел взаперти. Непонятно, сколько он мычал и ломился, пропитывая слюнями чьи-то носки, и сколько он рыдал по дороге домой и уже дома. Всего этого я не знаю. У меня есть только существующий факт – на следующий день он не пришёл в школу. В тот же день, уже после школы, играющие дети, нашли его повешенным в заброшенном здании. Узел был завязан на самой крепкой перекладине. Кажется, будто с местом он определился давно и всё ждал, когда накопится «последняя капля».

Я был на его похоронах, как и весь класс. Внезапно, каждый словно надел маску «сожаления». Вели себя, словно потеряли кого-то важного. Девочки, которые с таким пренебрежением относились к нему, сейчас рыдали. Парни, которые заперли его в туалете, стояли вчетвером передавая друг другу коробочку сока. Разумеется, это был не просто сок, а с большой примесью водки. Так и вкуснее, и никто не спалит. Вернее, все и так всё понимали, но не было смысла в таком месте выяснять, что конкретно пьют парни.

Его родители рыдали, не переставая, и от их вида у меня буквально сжималось сердце. Я не посмел сказать им что-то, кроме безликого и почти ничего не значащего «соболезную». Когда на двух верёвках гроб спускали в землю, всего лишь на мгновение мне показалось, что где-то вдалеке, перекрывая рыдания и молитвы, звонит колокол.

От сна я избавился, буквально вскочив с места, на котором уснул. Это был не просто «сон», а воспоминание, скомпилированное в своеобразный коллаж. Всё лишнее было удалено, кроме того, что связано с определённой темой. От того, что я резко встал, у меня мгновенно заболела голова. Хотя, думаю, она болела ещё и от неудачного места сна, от самого сна, который нельзя назвать словом «приятный» и от пережитого вчера.

Боже! Почему я тогда бросил того пацана на съедение этим ржущим гиенам? Неужели я такой трус и всю жизнь этого не замечал? Нет. Тут другое, это не трусость. Это зовется другим словом, но вспомнить его у меня не получается. Никогда мне не было страшно при виде тех парней и, чисто теоретически, если бы захотел, то я мог объяснить им, почему то, что они творят, это уже перебор. Что это не весело, а отвратительно! Они бы могли послушать меня, ведь в их глазах я также не отличался пустословием и трусостью. Единственное, что могло произойти, это удар по мне в школьном социуме. Пал бы не я и не он, но мой статус. Моя гордость не позволила тогда вступиться за парня. Но сейчас я бы многое отдал за возможность не совершить ту ошибку, чтобы вернуться назад и всё изменить.

Вся моя одежда была мокрая, будто меня обливали водой. Думаю, так и было, Дима мог поливать меня водой в надежде, что от этого я проснусь. Взяв футболку, которая лежала рядом, но на ощупь была как половая тряпка, я быстро положил ее назад, ибо надевать на себя такое смысла не было. Штаны мерзко прилипали к телу, и носить их было так же неприятно, как и снимать. Бросил на землю. К чёрту одежду. Потом ещё что-то найду и надену – у меня целый город бутиков на выбор. Трусы были не сильно мокрые, поэтому я остался в них. А вообще, я могу и в одних трусах ходить. Кто мне что сделает?

В таком виде я попытался встать, от резкого движения закружилась голова, но быстро пришла в норму. Пошёл в сторону места, которое теперь можно назвать «моя база». Библиотека. Сейчас не хотелось оставаться на улице.

На столе-бублике я обнаружил тарелку пельменей. Видимо, Львович наварил их перед уходом. Приятно, что он обо мне заботится. Я взял одну, они были ещё тёплые, значит, ушёл он недавно. Съел.

На столе стоял и фонарик. Я не придумал ничего лучше, кроме как закрепить его на трусы. А почему собственно нет? Взяв тарелку, пошёл гулять по библиотеке, варварски поедая пельмени руками. Не знаю почему. Мне просто захотелось одновременно и размять ноги, и поесть. Шёл между полок, поедая одну за другой. Мясной бульон приятно грел мою глотку при откусывании нового пельменя, а фарш насыщал моё тело. К сожалению, самого вкуса так и не появлялось.

Иногда в голове всплывали образы мёртвых животных, но казались они бесконечно далёкими. Только лис был всё так же близок. Неужто, мы не могли найти способ, чтобы он продолжал жить? Да, вариантов были тысячи, но он сам решил так, а я ему помог. Не знаю, сколько нужно времени, чтобы привыкнуть к убийству животных. Хотя, охотники это делают, значит, само привыкание возможно. Значит, рано или поздно это произойдёт.

В одних трусах и с тарелкой в руках я уже намерен был возвращаться к лавочкам, но заметил слова на стене. Не сразу вспомнил, что это, поэтому решил подойти. Потом увидел знакомые английские слава «alone», «forever». Но подойдя поближе, я обнаружил ещё одну фразу, написанную на русском «Кто ты?». Я усмехнулся.

Видимо, теперь вот такая у меня реакция на чудеса. Усмешка. Вместо бессмысленных криков, проклятий и прочего, чем я встречал подобное раньше. Решил сразу приступить к анализу, причём решил делать это вслух.

– Значит так. Либо это сделал Дмитрий Львович, что маловероятно, либо кто-то ещё. Если это написал кто-то другой, значит, тут есть другой человек.

Я положил тарелку на пол, а потом подошёл к стене. Надпись была нацарапана ножом, это точно. И почерк написания вопроса похож на тот, что у первого слова. Была вероятность, что обе реплики, написал один человек. Однако, конечно, это могло быть и совпадение.

– Может, тоже что-то написать. Имя? Кому нужно твоё имя, что оно даст? Потом пришла вторая мысль: «А, я в любом случае не взял нож. Да и где он вообще?»

Ножа явно не было, когда я вставал. Возможно, его взял Львович, а значит, он мог и нацарапать это. Но на кой чёрт ему это надо? Бессмысленно. Я вышел из того отделения между двумя полками и пошёл на улицу. Обыскал место, где спал, одежду, все вещи, что лежали рядом, ножа не нашёл. Ну и куда этот енот мог деть?..Если бы я был умным и начитанным енотом, то где бы оставил холодное оружие?Может, он где-то в библиотеке…

Вернувшись назад, я подошёл к главному столику. И что же я там обнаружил? Нож. Будто кто-то положил его туда, в момент, пока меня не было. Звучит странно, учитывая, что никого кроме меня и Дмитрия Львовича тут не было. Да и тот не здесь, а неизвестно где. Взяв нож, я вновь направился в сторону той стены. Меня уже ничего не удивляло и от изумленного и растерянного «Не может быть!» моё отношение преобразовалось в ехидное «Надо же!».

Четыре слова: «Alone», «Forever», «кто», «ты». Я решил, что на поставленный вопрос нужно ответить подобающе, но какой ответ хорош в этой ситуации? Имя? В нем нет толка, если тут даже еноты с ними. Вдобавок ещё и с отчеством. Может написать «парень»? Опять же, не ясно… Указание пола – неподходящий ответ на вопрос «Кто ты?». И тогда пришёл самый логичный вариант.

Движениями, напоминающими больше удары ножом об стену, я стал корябать слово. Первая буква шла немного проблематично. Эти зигзаги буквы «Ч» немного неудобны для воссоздания на стене. Для простоты «Е» была начерчена именно в заглавном виде, чтобы не пришлось нажимом пытаться делать закругление. «Л» я изобразил двумя палочками, немного повозился с буквой «О». Вместо этой буквы был нарисован прямоугольник, который схематически напоминал эту букву. Конечно, «чел» тоже понятное сокращение, но у меня вызывает скверные ассоциации с не особо приятными личностями, поэтому решил дописать слово целиком. Такой же ступор у меня вызвала и буква «В». Из неё я сделал такой же прямоугольник, но с горизонтальной линией в центре. Оставшиеся буквы не вызвали у меня затруднений. «ЧЕЛОВЕК»

После того, как моё краткое послание было написано, я сел поодаль от стены, взял первую попавшуюся книгу и тут же психанул от того, что она пустая. Затем взял Кинга и начал заново читать уже давно знакомую историю, как четыре мальчика, пошли смотреть на труп.

Глава 4:Девушка в стене

1

Лишь на время я смог потеряться. Исчезнуть в знакомых буквах и словах, в старой повести, которая стала моим билетом к литературной любви. Я много вру и врал когда говорил, что читаю с детства. На самом деле, начал всего-то три-четыре года назад. Лгал я об этом, как бы ни было стыдно это признавать, чтобы казаться лучше на фоне своих одноклассников. К несчастью, литература стала способом возвысить себя.

«Я такой умный, читаю книги и при этом не забитый лох» – так я думал. Но, если ты ставишь себя выше других, то надо этого придерживаться. Если ты такой, то с рождения, а не вчера изменил образ. У меня получилось убедить всех, что я читаю с детства, что знаю больше чем они, что морально сильнее, чем являюсь на самом деле. Все мы носим маски. Эти маски дают нам определенный статус: обидчика и жертвы, умного и глупого, сильного и слабого. Большинство людей получают свои наборы черт на масках случайно, такие как я, творят их сами.

Рано или поздно маска, позволяющая тебе играть одну или другую роль, заменяет тебе лицо. И, как бы мне ни хотелось, но избавляться от маски больно, словно с ней отрываются куски кожи. В какой-то момент при разговоре или действии, я ловил себя на мысли «а как бы поступил мой персонаж?», «подходит ли эта реплика моему образу?». На самом деле, мне хотелось окончания маскарада. Кто бы мог подумать, что вскоре ожидался конец всего, а не только притворства? Исчезли люди, окружающие меня и держащие оковы. Забавно, что оковы созданы и надеты мной, а держали они. В каком-то смысле, в обществе это даже нормально…

Нет, не нормально.

На самом деле, книги я полюбил в 11 лет. В домашней библиотеке у нас было множество книг, собранных бабушкой и дедом за их долгие годы жизни. Какие-то выписаны, другие получены за макулатуру, были и те, что дед с усмешкой называл «ворованные». Он работал в печати какое-то время. Когда была возможность, забирал один набор напечатанных листов себе и склеивал их самодельной обложкой. Таких самоделок тут было не мало, мне нравились истории, как они получали эту литературу, но сами книги меня не интересовали.

Однажды по всей деревне отключили свет. Телефоны сели, телевизоры были обесточены, работы нет. Мама и дед решили поспать, а я, от нечего делать, собрался с духом и взял книгу. Попытки навязать мне чтение раньше ничего не давали. Думаю, из-за того, что меня пытались заставить, сам процесс воспринимался, как наказание. Сама мысль, что это может мне понравиться, смешила. Но в тот день всё и изменилось.

Ради интереса я стал просматривать все книги, что есть. Ничего интересного не находилось, в основном, потому что эти названия мне ничего не говорили. Потом, со временем, я стал безмерно благодарен деду за всю эту коллекцию, но на тот момент меня привлекла лишь одна повесть с лаконичным, но броским названием «Труп». Вроде просто, но тогда это слово настолько врезалось в сознание, что я впервые попытался прочитать что-то самостоятельно и, вплоть до включения света, не оторвался ни разу, да и после еще долго сидел и дочитывал.

Если свет включится сейчас, я вскочу как ужаленный и забуду обо всех книгах на свете, буду бегать и радоваться. Со светом появились бы новые возможности. Мог бы смотреть сериалы и кино… Раз я воспринимаю новые книги только на слух, то мог бы слушать аудиокниги.

Дни, когда по земле ходили люди, кажутся такими далёкими. Детали старой жизни всплывают в памяти, и это вызывает смесь печали и откровенного раздражения. Печалит то, что я не знаю, как там моя родня и вряд ли увижу их в ближайшее время. Раздражает, что всё это происходит именно со мной. Мне хочется верить, что где-то на западе остались люди. Димина версия казалась заманчивой, в каком-то смысле даже сказочной. Но даже сказка лучше, чем пустота. Наверное, так рассуждают некоторые люди, что приходят к Богу. Лучше истории о Боге, чем бескрайняя обволакивающая тьма.

Я отвлёкся от текста на свои рассуждения, раньше со мной это случалось куда реже. Видимо обстановка так влияла. Книжная амнезия должна была закончиться, и произошло это, когда я услышал скрежет ножа по стене. Отпрянув от книги, стал внимательно и недоумённо наблюдать, как на стене появляются новые отметины. Сначала буква «я», после чего, слово «тоже». В отличие от моих, эти буквы «о» и «е» были округлёнными и выглядели, если не красиво, то, как минимум приятно глазу.

Я и не думал, что буквы на стене будут появляться сами по себе. До такого уровня магии мой разум не доходил. Всё же, мне представлялось, что это существо придёт сюда, и мы вместе поговорим, но никак не это. Первое, что я решил сделать, написать свой пол, мне показалось это важным. Но писать такие слова как «мужчина», «парень» и тому подобное слишком долго. Поэтому, решил воспользоваться знаками. В отличие от мерзейшего «чел», буквы «М» и «Ж» для отображения пола используются повсеместно. Думаю, оно (пол пока неизвестен) поймёт такое обозначение. Его все понимают.

Сначала написал последнюю букву алфавита, затем поставил тире, а потом и букву пола. Следующий скрежет прозвучал буквально через пару минут. Три линии перекрестили друг друга и образовали букву «Ж».

– Очаровательно, – сказал я, сам не зная зачем.

Я не понимал, ни почему это происходит, ни, уж тем более, как. Сначала мне пришла мысль о том, что эта девочка в стене или приведение, или что-то в этом духе. Поэтому я задал, как мне казалось, самый логичный вопрос: «Где ты?». Уже не пытался корябать слишком глубоко, чисто снимал краску со стены в форме нужных букв. На этот вопрос получил в ответ «библиотека». Слово писалось долго, и было понятно, что подобная настенная переписка станет для нас проблемой. Я написал фразу «Я тоже». Странно было находиться в одном месте, но при этом друг друга не видеть.

На стене ещё дольше писалось новое предложение от неё. Она потратила около пяти минут, но они казались мне лишь мгновением. Эти буквы меня буквально завораживали. «У тебя тоже некоторые книги пустые». Вопросительный знак она не поставила, но было очевидно, что это вопрос, а слово «тоже», означало, что и у неё данная проблема. Ответил: «Да».

На этом она пропала. Вот это время было ощутимо, будто я что-то потерял. Мне было даже немного обидно, словно меня бросили. Конечно, она не обещала, что мы будем общаться весь день, но и так резко покидать меня тоже неправильно. И только когда я окончательно отчаялся, на стене начали появляться буквы. Я смотрел, как красиво маленькие царапины росли, создавая новое слово. У – две линии, П – три, Ы – самая долгая из них, Р и Ь.

Упырь. Ну, спасибо. Что я сделал-то? Мне говорили, что девушки обидчивые, но чтобы вот так. Чтобы я ещё хоть раз вёл переписки через стены! Звучит даже слишком абсурдно.

Но тут на стене пошло продолжение, ей не нужно было дописывать полностью, на «А. Тол...» я понял, что она имеет виду книгу Толстого. Книгу искать долго не пришлось, среди литературы ужасов не так много Толстых. Эту книгу я не читал, так что при открытии готовился увидеть пустые страницы, но вместо этого увидел написанные чёрной ручкой слова «Надеюсь, так тоже можно».

Сразу поняв, что это за чертовщина, я бегом побежал в регистратуру и взял там ручку. Написав слова «И правда, можно», я обнаружил, что они идентичны как по цвету, так и по перу. Какое-то время я не знал, что писать. После написал вопрос «Ты тоже последний человек на земле?». Конечно, я помню, что первое слово на стене было «alone», но это же не значит, что она и правда одна. Может, имелось виду душевное одиночество, или то, что рядом с ней никого нет конкретно в этот момент. Но мои мысли прервались одним, немного наклонным красиво выведенным «Да».

«Я тоже»

В какой-то момент это начало походить на переписку. Ради удобства, она начала писать с левой стороны страницы, а я так и остался с правой. Также я начал перед своими фразами ставить «М:», она же обратное «Ж:». Это не была договорённость, так получилось интуитивно. Всё же подобный вид переписки смотрелся более правильно.

Выглядело это так:

M: А ты встречала на своём пути животных?

Ж: Я тоже хотела это спросить. Кабан, енот и небольшая стайка собак.

М: Два совпало. Кабан, волк, лис и енот. А твой енот говорил?

Ж: Нет, он напал на меня и пытался выцарапать глаза. А твой говорит?

М: Он мой единственный собеседник. Он странноватый, как и всё здесь. Его голос принадлежит одному человеку. А ещё у него есть имя и отчество.

Ж: Звучит как бред, но я тебе верю. Столько странного происходит, что я сейчас поверила бы во все, что угодно.

Я думал, что же такое написать, чтобы продолжать общение. Однозначно в будущем мы будем с ней очень часто переписываться, ведь она человек. Пусть она мой «друг по переписке», узнавать о ней будет интересно. Да и, мне кажется, она сама хочет общения. Но стоило мне так подумать, как она меня удивила написав.

– Я пошла спать.

– Спокойной ночи,

– Пусть тебе приснится самый светлый сон.

– Спасибо. Звучит мило.

Отсылку не поняла. Ну и ладно. Не ожидал, что меня так быстро обломят в плане разговора. Я уж думал, что до прихода Львовича я буду переписываться, а потом покажу ему, что происходит. Думаю, ему было бы интересно это увидеть. Сейчас вспоминая все его теории, вот это не вяжется ни с одной из них. Просто все, что он говорил, в пепел и развеять на ветру.

Девушка в Стене. Загадка, но приятная.

Уже по этому короткому обмену сообщениями я построил в своей голове образ молодой и красивой, а главное, умной девушки, оказавшейся в ситуации, идентичной моей. Ничего из сказанного ею не подтверждало выстроенный образ. Разумеется, всегда есть вероятность, что на деле там сорокалетняя женщина неказистая и с плешью.

Но не внешность делает человека. Человека создают поступки и слова. В данном случае написанные слова, а писала она достаточно приятно, даже почерк был милый. Обязательно спрошу у нее про возраст.

Когда я закрыл книжку, первые минуты я улыбался. Потом, положив её отдельно к расписанной стене, я обнаружил, что напеваю.

– Ам сингинг ин зе рейн… – не зная, как дальше на английском, я заменил слова звукоподражанием: «Па-пам па-па-пам». А когда перестал и это, запел версию на русском: «Я пою под дождём, я так счастлив, что пою под дождём».

Не знал ни английский оригинал, ни русский дубляж, даже намычать полностью не мог, но пел это всегда, когда резко поднималось настроение. Я даже фильма не смотрел, а песню знаю по экранизации «Заводного апельсина». При этом уже давно поймал себя на мысли, что вспоминаю эту песню, когда мне хорошо или когда я счастлив. Я всегда удивлялся, как иногда у людей в безвыходной ситуации легко меняется в настроение из-за какой-нибудь счастливой мелочи. Ведь эта мелочь не перекрывает всего плохого, что происходило и происходит, а они улыбаются! И вот сейчас я сам радовался просто из-за нового собеседника. Этот человек еще не сделал мне ничего хорошего, но при этом, подарил улыбку.

Утро слишком раннее и, скорее всего, мой друг придёт нескоро, думалось мне, но сегодня это оказалось не так. Ждать его долго не пришлось, с первыми лучами солнца, с востока он пришёл. Раньше он приходил днём, а сегодня вот так. Возможно, у него нет дел, или проснулся он не в обычное для себя время.

Легонько приоткрытая дверь и шарканье лапок по паркету сразу дало знать, что зашёл мой товарищ. Я вышел к нему в холл. Его взгляд прошелся по мне снизу вверх.

– Я, конечно, думал о том, что в какой-то момент ты сойдёшь с ума, вследствие чего начнешь ходить голым. Но мне казалось, что это произойдёт не так быстро.

– Да я весь мокрый проснулся, вот и разделся.

– Шучу. Не переживай. Пока ты не один, сумасшествие тебе не светит. Советую тебе всё-таки одеться, мне на тебя смотреть неудобно.

– Ты же сам голый!

– У меня шерсть. Поверь, тебе бы не хотелось увидеть голого енота, как и мне не хочется смотреть на бритых обезьян, уж извини, – его тёплый взгляд резко изменился и он продолжил. – Прости, мне иногда изменяет чувство такта. Ты ведь, наверное, всё ещё не отошёл от вчерашней ситуации, а я здесь со своими глупыми хохмами.

– Нет, всё нормально, – тут же ответил я, ведь уже думать забыл о произошедшем вчера. На деле я даже не сразу понял, о чём конкретно он говорит и по какой причине вообще мне может быть плохо. – Когда я встал, меня еще посещали мысли о вчерашнем, но потом появилось нечто более интересное.

Он вскинул брови или, если так удобней, две белые линии над чёрными кругами, заменяющие брови и посмотрел на меня удивлённо. Может, он был даже чуть расстроен тем, что я так быстро обо всём забыл. Не хотелось его расстраивать, но, видимо, в каком-то смысле, это уже произошло. Печально, но сейчас, когда я расскажу ему о НЕЙ, енот тоже думать забудет о том лисе.

Я быстрым шагом продвигался к стене. Он на четырёх лапах бежал за мной. Было видно, что написанный текст привёл его в замешательство. На его немой вопрос «Что это значит?» я ответил «Сам не знаю».

– Полагаю, это писал не ты.

Взглянув на нацарапанные слова, я сказал: «Чётные реплики мои, нечётные – её».

– Интересно, – он усмехнулся. – А ты точно написал это не сам?

– Точно, – сказал я, удивившись такому обвинению.

– А причём тут Толстой?

Я немедля взял книгу, лежащую на полу, и передал еноту. Маленькие лапки открыли первую страницу. Взгляд выразительных карих глаз сначала прошелся по строчкам нашей переписки, после чего взметнулся на меня.

– Да, почерки явно разные, – сказал он, после чего добавил. – А почему именно в этой книге?

– Потому что ни я, ни она не видим текста в ней, –пояснил я.

– А, ну да, – скептически сказал он, вглядываясь в меня. – И, разумеется, она сразу поняла, что ты её не читал. Какова вероятность такого совпадения?

– Дим, наше поколение вообще не читает. Вероятность такого совпадения больше, чем тебе кажется.

– Да. Думаю, ты прав… – его взгляд вновь опустился с меня на книгу, после чего он вернул ее и добавил. – Когда она напишет, обязательно скажи мне.

Уж не знаю, как это воспринимать. Вроде, он не зол и мне верит, а вроде, складывается впечатление, что не доверяет. Вообще, если задуматься, мой друг скрытный и не сразу понятны его намерения.

Брось. Он просто хочет убедиться. Если бы тебе кто-то рассказал о переписках через стены с невидимыми людьми, ты бы тоже не сразу поверил. Пусть сам увидит.

День, как всегда, планировалось начать с завтрака. Дмитрий Львович носился возле костра, по-животному отбегая подобрать пару палочек, а затем вновь, как человек, подбрасывая их в огонь. Я же вновь пошёл в магазин.

Попозже надо будет сходить за одеждой. Разгуливать в трусах действительно некомфортно. Холод не чувствуется и дискомфорт ощущается явно не из-за этого. Скорее я просто приучен, что улица – это не место для голых людей. Пусть и увидеть меня некому, кроме Львовича. Ему ещё и неловко на меня смотреть. Обязательно схожу за одеждой. А ведь ещё и выбрать можно что угодно! Чудесно.

Заглянул в морозилку, в ней всё ещё был лёд и белые заморозки по бокам. Такое чувство, будто он всё ещё работает, но это невозможно. От морозильной камеры даже звуков никаких не исходило.

Я не чувствовал голода, равно, как и насыщения, холода, жары и прочего. Мне было не важно, что будет приготовлено. Набрав замороженные обеды «макароны с курицей» и «толченая картошка с рыбой», я вернулся обратно. На костре еда готовилась быстро. Вроде пахло вкусно, но стоило мне съесть кусочек, я почувствовал вкус картона на зубах. Примерно так я ел последнее время. Иногда вкусы возвращались, и тогда я радовался, как ненормальный, поедая то, что ненадолго вернуло эти чувства. Но магия быстро кончалась. Мгновенно. Маленький всплеск ощущения в волне безвкусицы.

– Так что ты думаешь насчёт девушки?

– У меня есть два варианта, – сказал он, съедая кусочек рыбы. – Возможно, ты сошёл с ума. Тогда, к сожалению, мне придётся тебя покинуть, так как помочь я тебе не смог бы, а общаться с душевнобольными желания нет.

– А второй?

– Ну, возможно… – он какое-то время ковырялся в своей еде, после чего продолжил. – Возможно, это своеобразное зеркало.

– Что?

– Сам подумай. Она девушка, попавшая в ситуацию, идентичную твоей. Вы оба сражались с животными и оба выбрали своим убежищем библиотеку. Те же книги без слов. Те же агрессивные звери. Позже спроси у неё ещё о каких-нибудь странностях и, уж поверь, они совпадут. Допустим, чувствует ли она вкус пищи? Спроси потом.

Не помню, говорил ли я Львовичу о том, что не чувствую вкусов. Видимо, говорил, раз он знает. Действительно, надо будет спросить, как у неё с ощущениями. Клубок странных нитей, распутать который не смог бы никто. Но, возможно, она и есть тот самый кончик, с которого можно начать разбираться в загадке.

– Но смотри, – продолжил он. – Пусть обстоятельства одни, люди и существа, в них находящиеся, разные. Поэтому это кривое зеркало. Схоже, но изображения отражаются справа налево и отличаются деталями.

Он показал на свою тарелку, в которой еда была аккуратно разделена на две половины посередине. Отличалась только рыба (с одной стороны голова, а с другой хвост) и добавки (лук слева, укроп справа). Я какое-то время смотрел на еду, но в моей голове всё ещё бушевало непонимание, пусть и этот пример был достаточно наглядный.

– Другими словами, – сказал он. – Если продолжать мою аналогию с едой, картошка – это основная локация, пустой город, голова и хвост рыбы – это основные герои, ты и она. Лук и укроп – это звери, встречающиеся вам по дороге.

– Хм. Есть ещё одно важное различие.

– Какое?

– Ты! Ты не фон, не зверь на пути, но и к главным героям ты себя не причисляешь.

– Я… – он немного замялся, после чего ненадолго убежал в магазин. Вернулся он с бутылкой кетчупа, налил его со стороны рыбьего хвоста и сказал. – Я как необязательный соус: чили, кетчуп, майонез, тартар, васаби.

– Ну, я бы не сказал, что ты незначительный. Если бы не ты, я бы, наверное, с ума сошёл ещё в самом начале пути.

Он искренне улыбнулся, какой-то странной улыбкой радости и стеснения. А может, мне только показалось.

– Вообще, чем больше я думаю о твоей ситуации, тем больше литературных произведений вспоминаю. Сам подумай, сколько написано о том, как кто-то остаётся один в мире… – вновь усмехнулся мой собеседник.

– Серия с таким сюжетом была даже в Губке Бобе, – сказал я, и только после сказанного в голову пришла мысль, что енот не знает что это такое.

Нахлынул небольшой поток воспоминаний. Я вспомнил, как маленький смотрел этот эпизод и смеялся с глупости ситуации и поведения персонажа, а главное, с концовки. Главный герой просто всем надоел, и они устроили себя праздник отдыха от него. Тогда это казалось смешным…

– Но это не книга. Я нахожусь здесь и мне тяжело. У меня болят раны, несмотря на отсутствие голода и вкуса, мне нужно есть, иначе я умру, мне всё так же надо спать и прочее.

– А, на твой взгляд, литературные персонажи не спят, не едят, не болеют, не могут пораниться и не умирают?

– Ты хочешь убедить меня, что я персонаж книги? Это же бред.

– Такой же бред, как и всё тут.

Мы помолчали. Он долгое время смотрел в мутную известь неба. Не знаю, что происходило в его голове, но каждая его мысль по какой-то причине казалась мне в равной степени, как интересной, так и абсурдной. Его голова помещалась мне в ладошку, но при этом его ум, знания и заключения были выше всего моего, человеческого. Затем мне пришла мысль, что по его литературной теории и он персонаж, а значит, он ставит под сомнение и своё существование.

– Ты прав. Это абсурд, – произнёс он, смотря на меня. – Читал «Т» Пелевина?

– Нет, – честно ответил я.

– Жаль. Именно при чтении этой книги я поставил под сомнение своё существование. Знаешь, когда твой «стандартный» мир рушится, стоит задуматься, а не проявление ли это высшей силы. Силы писателя, управляющего твоей жизнью, – он проглотил ещё кусочек картошки, затем продолжил. – Внутренний мир человека, как и его душевное состояние – это очень хлипкий забор, ограждающий человека от безумия. Каждый укрепляет его, как может, но сломаться он может в любую минуту.

Рыба попала в его пасть, и я заметил, что съел он её с костями. Да, он ведь животное. Из-за его развитого ума и мыслей, которые я не всегда способен понять, об этом можно забыть. Его тарелка была почти пуста. Быстро он ест, и при этом продолжает со мной разговаривать.

– Представь, если бы по твоей вине умер человек, – это был удар ниже пояса, и я старался держать лицо в расслабленном состояние, хотя одна эта фраза делала мне безмерно больно. – Такое может сломать слабого человека.

– Да, но это именно у слабых людей. Сильный человек сможет пережить подобное.

– Да…– он вглядывался в меня. – Сильный, – его взгляд смягчился. – Так, о чём это я? Писателю важно, чтобы чтение им написанного было интересно. Кто-то работает для своего собственного удовольствия, кто-то для счастья читателя. Но интерес это важно. Мучение персонажа для того, чтобы достичь цели – это классический приём. Физическое или душевное.

– Так, к чему мы пришли?

– Ну… Есть что-то, вроде постановки. Возможно, в зависимости от человека, главного актёра, меняются и окружающие декорации. Я твой спутник. Возможно, в её вариации я ей не встречался. Или умер до того, как она осталась одна. Или у неё другой спутник, которого она пока не встретила. Не уверен, что спутник так уж важен, но явно не лишний.

– Вообще-то, если ты помнишь, она писала что убила одного енота.

– Полагаю, на неё напали, – он сглотнул. – И очень надеюсь, что это был не я.

– И что будем делать?

– Что и планировали – уйдём на запад. Чем дальше мы будем уходить, тем сильнее нашему взгляду будет раскрываться эта картина. Мир будет подбрасывать нам… – он замялся, смотря куда-то за меня. – Детали пазла, – прошептал он, после чего добавил. – Олень за твоей спиной.

Я резко повернул голову. Где-то на расстояние в три дома стояло благородное животное, рога которого напоминали ветви дерева. Даже на такой дистанции я видел два жёлтых глаза. В этом животном была эстетика. Что-то красивое и в его шкуре, и стойке, и в лёгкой надменности его позы. Будто смотрит не издалека, а свысока.

В голове пронеслись мысли о моём ноже, которым Дима открывал коробки с полуфабрикатами. Лишь бросив взгляд,самым быстрым доступным мне движением я взял его в руку. После чего, опираясь руками о колени, я поднялся на ноги в ожидании нападения.

Но олень надменный взглядом «Наполеона при Аустерлице» окинул нашу территорию и смерил меня жёлтым янтарём глаз.

«Мне видно, что поднял ты, глупый человечишка», – говорил этот взгляд. – «Ты ниже меня, пусть и считаешь себя королём».

Будто вторя моим мыслям, чудесное создание с гордо поднятой головой ушло. Он не ускакал, поджимая лапы к бёдрам, а именно ушёл, спокойный и непобеждённый. Второго взгляда он меня не удостоил, потому что «Своим поведением ты не заслужил, чтобы на тебя смотрели».

– Хм…Может, он не хотел нападать на меня?

– Или понял, что нападать на тебя в эту минуту – верная смерть.

– Либо мирный, либо умный, – сказал я. – Или, как тот волк, хитрит.

– Олени, какие угодно, но не хитрые. Поверь, скорее он просто шёл по своим делам, а мы встретились ему на пути.

– И он не пошёл на нас, чтобы не попасть в неприятности?

– Он не пошёл на нас, чтобы не дышать с нами одним воздухом.

– Мой знакомый так девушек описывал.

На самом деле, до знакомства с одной моей подругой, это я так воспринимал противоположный пол.

Енот расхохотался.

Если есть сейчас что-то, заряжающее меня оптимизмом, это его смех. Как говорится, смех – лучшее лекарство, но мало кто понимает, что подразумевается смех других. Не над тобой, а вместе с тобой. Теперь, кроме енота, радость у меня вызывает ещё одно существо. Леди за стеной. Вот оно. Так и буду её звать. Звучит величественно и приятно на слух.

– Хочу написать ей что-нибудь, – произнёс я.

– Иногда я не успеваю за потоком твоих мыслей. Напиши. Заодно я посмотрю, как это происходит.

Мы вместе направились внутрь помещения. Уже машинально я шёл именно к той стене, через которую вилась переписка. Подойдя к ней, я поднял с пола книгу и ручку. Несколько секунд я подбирал правильные слова, после чего написал «Привет. Тебе сегодня звери встречались?».

Минута, две, три, нет ответа. Я вскинул глаза на Диму.

– Два варианта. Либо она просто находится далеко от книги или книга закрыта. Либо ты съехал с катушек и фокус не получается из-за того, что я рядом.

– Да, видимо, её нет на месте.

Достав нож, я написал на стене две чёрточки изображающие цифру один.

– А это зачем?

– Ну, чтобы, когда она пришла, увидела, что у неё новое сообщение. Как в приложениях для соцсетей. Над программой появляется циферка с количеством новых сообщений.

– Всё, что я читал об этих «соцсетях», имело исключительно негативный окрас. Цитата «эта молодежь совсем на своём интернете помешалась».

– Мой папа тоже так говорил. Я что виноват, что это удобно? А подобные знаки узнаваемы и интуитивно понятны, не всю же фразу полностью писать.

– Я лишь говорю, что читал. Насчёт этого у меня нет предубеждений.

Ненароком я бросил взгляд на книгу и увидел, как там начали появляться буквы.

– Смотри!

Он взглянул на книгу и его карие глаза начали округляться и становиться больше. Даже если он поверил моим словам, видеть это воочию было куда как убедительней.

«Привет. Вроде никого. Сегодня спокойный день». Буква за буквой появлялась прямо на наших глазах.

– Ладно. Верю, – произнёс он, после чего я забрал у него книгу и начал отвечать.

«А мне встретился олень, но он не напал, что странно. А каким ты оружием пользуешься?».

Написав эту фразу, я сел на пол, чтобы Львович тоже мог увидеть её ответ. Второй вопрос был задан просто ради интереса. Я намеревался услышать что-то, вроде «нож» или «топор», или любое другое холодное оружие ближнего боя, но вместо этого прочитал: «В основном пользуюсь ружьём, хотя у меня есть ещё нож».

– Спроси, где она взяла ружьё.

– Я и собирался.

«Вау! А где можно ружьё найти?».

И секунды не прошло, как она написала адрес, рядом добавила «Там небольшой продуктовый магазинчик. Владелец был и продавцом. Однажды его магазин ограбили, после чего под столом с кассовым аппаратом он держал ружьё».

– Хм, это далековато. Если выйдем сейчас, то вернёмся обратно к закату, – сказал енот. – Что-то ещё пишешь?

«А откуда ты знаешь?».

«Он был моим отцом».

– Не умеешь ты вовремя остановиться.

–Ты прав. Сам себя ненавижу. Стыдно-то как!

«Прости, я не хотел. Сам по родителям скучаю».

«Да ничего. Я уже выплакала всё, что могла. А теперь иди за ружьём, думаю, оно тебе понадобится. Приятно пострелять)».

«Спасибо. И тебе всего хорошего)».

– А зачем эти скобки вместо точек?

– Ну, это типа улыбка.

Он ударил себя лапкой по голове в жесте высшего недоумения.

– Серьёзно, вы используете смайлики в тексте? Я уже говорил, что у меня нет предубеждений к интернету, но это аппендикс вашей культуры мне не нравится.

– Пусть и текстовая, но всё равно переписка. А в переписках смайлики несут больший смысл, чем многие думают. Это акцент, который не даёт понять текст иначе. Один символ, который может дать поддержку в сложный час.

– Звучит убедительно. Мне не понять, но поверю твоим словам.

2

Перед тем, как пойти по указанному адресу, мы решили заглянуть в магазин одежды. Теоретически, я мог бы пройтись и в трусах, но мне было как-то неуютно именно перед моим другом.

Первая футболка, что понравилась мне, это полосатая серо-чёрная. В ней было просторно, возможно, на размер больше чем надо. Мне такая одежда и нужна, чтобы движения не сковывала. На ней была надпись на языке мне неизвестном, но на вид, латынь «Non est mundus sine me». Не знаю, что это значит (первое вроде «нет», а последнее однозначно «меня», но переводить я не мастак).

Также я надел удобные трико и взял кеды. Они какими-то визуальными особенностями не обладали. Пояс, который я нёс из лагеря, надел на трико. Теперь у меня справа вновь висело оружие, которое в любой момент можно пустить в ход. Подумывал взять ту жилетку с карманами, но, как показывает практика, в ней неудобно двигаться.

Ненароком вспомнилось, как мы с мамой ходили по рынкам и там выбирали что-то одновременно красивое и недорогое. Это не в упрёк, мне всегда было безразлична одежда. Она ничего для меня не значит. Не голый – уже хорошо. Маму злило такое отношение. Но ведь я не только к одежде так относился, а ко всему, что меня окружало. Одежда, еда, разного рода вещи, животные, семья – это всё обывательское. И вот сейчас, мне не хватает этой обыденности.

Даже если нечто материальное я могу взять в любом магазине, то людей мне действительно недостаёт. Я хочу к маме, хочу играть в шахматы с дедом, читать книжки в своё удовольствие, ходить в школу. Жить.

Мы вышли из магазина и двинулись по адресу, написанному в книге. Виды пустого города ненароком напомнило Стругацких и наш диалог о них. Казалось, это было так давно. В принципе, возникало чувство, что пришёл я в город месяцы назад, а брожу одиноким скитальцем и вовсе годами.

На деле сегодня был всего-то четверг второй недели.

– Никогда не любил апокалипсисы, но отрицать не буду, что через сто лет, когда природа заберёт своё, сочетание бывшей цивилизации и истинной царицы этого мира будет выглядеть эстетично.

– А что за истинная царица мира?

– Природа. Я ведь сказал.

– Хм…Ты анархист?

– Я животное. По мне, что есть человечество, что его нет, всё одно.

– И всё же ты больше рад исчезновению людей. Или нет?

Он немного замялся и какое-то время не хотел ничего говорить. Но потом будто подобрав правильные слова, сказал:

– Обещай, что мои слова не повлияют на твоё отношение ко мне. Обещай, что ты сможешь принять мнение, отличающееся от собственного.

– Обещаю.

– Кролик ест траву, кролика ест волк, волк когда-нибудь умрёт и микроорганизмы превратят его тело в перегной, из которого вырастет трава. В организме у волка и у кролика есть паразиты. Наверное, нечто подобное есть и у микроорганизмов, но я не уверен.

– К чему ты клонишь?

– Человечество в своем роде тоже паразит. Но паразит не определённого организма, а целой планеты. Понимаю, звучит, наверное, отвратительно. Но сам подумай: полезные ископаемые исчерпываются, вы перенаселили всю планету и заражаете её своим мусором, а забираете её блага. Вы, люди, обладаете множеством чувств, эмоций и стремлений, но при этом уничтожаете нечто более важное, чем ваша самодостаточность.

– Но ведь все живые существа берут блага планеты. Но допустим, себя ты паразитом не называешь.

– Я – енот. Да, я ем то, что нахожу в лесу и это, правда, блага природы. Но я и не оставляю за собой хлам.

– Всё упирается в мусор?

– Паразитизм, это не только питание за счёт чего-то другого, но ещё и нанесение этим вреда. Вы берёте у природы песок и делаете из него стеклянные бутылки, чтобы из них пить свои напитки. Идёте на пикник в лес и оставляете разбитую бутылку там. А что же дальше? Эта бутылка будет лежать там бесконечно долго. Обязательно, какой-нибудь енот поранит на месте пикника лапу, а там и смерть от заражения крови. Ведь животное может зализать рану, полученную естественным путём, а как справиться с творениями рук человеческих не знает.

Какое-то время мы шли молча. Я не злился на него, как и обещал. Отчасти я был согласен с ним, но что-то не давало мне покоя. Есть какое-то противоречие. Словно его слова и какие-то его действия друг с другом не сочетались. Подумав, я добавил:

– Ну, люди дали этому миру искусство, включая литературу, которой ты так упиваешься.

– Я знал, что ты об этом скажешь. Представь, если бы человечество не исчезло, а вообще не существовало. Представь эту всё так же девственную землю, без единого домика. В таком мире ваше искусство даром не нужно было бы. Я бы никогда не взял в руки книгу, ведь их никогда не было. Обычный енот в обычном бескрайнем лесу. Один среди тысяч.

– Разве быть частью массы хорошо?

– А разве плохо? В любом случае я жил и живу в лесу, ведь понимал, что стоит мне хоть как-нибудь показать людям, что я не такой, как все животные, сразу окажусь в клетке какой-нибудь лаборатории. Уж лучше изначально не отличаться от других.

– Но разве ты, будучи настолько умным, не приходил к мысли стать чем-то большим, чем простым животным?

– Сначала было такое. Молодым я представлял, как стану известным, и люди будут считать меня чудом. Но, повзрослев, понял, что не стоило мне тогда брать книгу в руки, не стоило расширять границы познания. Ведь кто счастливей? Тот, кто, увидев ягоды в лесу, сразу набросится на еду или тот, кто будет вспоминать виды ягод?

– Но тот, кто бездумно съест ягоду, может и отравиться.

– Тогда другое сравнение для тебя, мой друг. Кто счастливей, тот, кто подумает перед тем, чтобы сделать или тот который сделает не подумав? Кто счастливей? Алкаш, который бездумно тратит все деньги на алкоголь или человек, который думает обо всех своих деньгах и распределяет их на каждую покупку?

– Второй, – не задумываясь, ответил я.

– Второй, какой угодно – умный, бережливый, но не счастливый. Счастье в глупости. Счастье в простоте.

– Ты говоришь ерунду.

– Возможно, это из-за того, что ты ещё юн и просто не понимаешь. Люди, преуспевшие в своем развитии, страдают просто из-за того, что не перестают думать обо всём на свете. Как считаешь, почему так много гениев умирает не своей смертью? Познание приводит к абсолютному нежеланию жить. А, даже не глупые, а именно простые люди видят счастье в том, что есть. Во вкусной еде, к примеру. Они не будут анализировать, из чего она состоит. В жене и детях, причём детей надо родить как можно больше, и наплевать, на что они будут жить. Счастье в том, чтобы не думать о будущем и не анализировать прошлое. Жить одним днем.

Мы шли молча. Я не знал, что ему ответить. С одной стороны его мысли правдивы. Человечество действительно негативно влияло на планету. Но ведь есть люди, которые всю жизнь занимались спасением этой самой планеты. Вообще мне, как человеку, было абсолютно всё равно, что происходит с природой. Обычно «люди природы» и другие «зеленые» вызывали у меня скорее усмешку, ведь ты, говоришь о вреде пластика и, при этом, пьёшь лимонад из пластиковой бутылки. Но это люди, а он енот…

Ему нет смысла говорить что-то ради одобрения и поощрения. Некому поощрять и некому одобрять. Да и вообще он единственный в своём роде разумный енот. Ещё этот странный монолог о счастье… Неужели он прав, и счастье с остротой ума не сочетается? Раньше такое показалось бы мне не заслуживающим внимания, но вот. Сам я не умён, и говорить об этом права не имею. Но если задуматься, сколько мне известно историй об умных людей страдающих всю свою жизнь от депрессий и желаний убить себя? Был бы интернет, я бы посмотрел, есть ли какая-то связь между интеллектом и счастьем. Значит, судя по его рассуждениям, енот несчастен. Несчастен и не любит людей.

– Людей не осталось. На этих территориях как минимум. Сбылась мечта зверей, теперь-то вы будете счастливы.

– И я этому не рад, вот ирония.

– Но почему?

– Все неразумные будут счастливы этому, когда поймут. Но не я, если тебе интересно моё мнение. Я чувствовал радость в ненависти к людям. Ощущал радость при созерцании вашего искусства. И пусть к вашим «человейникам» я относился пренебрежительно, отрицать достижений вашей цивилизации я не мог.

– Ты хочешь сказать, что ненависть вызывала у тебя счастье?

Я пропустил мимо ушей его слова об искусстве, ибо меня поразил сам факт, ненависть – источник счастья. Это не поддавалось моему осознанию.

– В каком-то смысле, – сказал он, после чего переменился и добавил. – Мы пришли.

Небольшой магазинчик, на который вы бы не обратили внимания, даже если бы искали, слишком уж он был не примечательный. В этом мире, теперь двери не имели свойства запираться. Казалось, словно вселенная ждала, когда в один миг по всему миру каждая дверь будет открыта и только тогда уничтожила людей. Для моего удобства.

Зашли, обстановка показалась до боли знакомой. И кому угодно показалось бы таковой. Если ты бывал в одном маленьком магазинчике, то бывал во всех. В этом плане у супермаркетов разнообразия больше, и то не на много.

Дмитрий прошёл под низом лавки, я же открыл её, так как рост не позволил бы поступить, как енот. Подошли к кассовому столику, на котором кроме кассового аппарата лежали также весы и счёты. Посмотрев под него, мы увидели ружьё. Ни я, ни уж тем более Дмитрий Львович, в ружьях не разбирались. Всё, что мы знали об оружии, мы знали, в основном, благодаря литературе: куда следует нажать, чтобы открыть патронташ, и как снять его с предохранителя. Открыть патронташ оказалось не сложно, нужно было всего приложить чуть больше усилий нагибая дуло к рукояти. Там уже стояла два патрона. Щелчком ружьё вновь закрылось. Внизу также лежал чехол, или переноска, или как эта штука называется для переноса ружья за спиной. Как уже говорил, мы не разбирались. Рядом также лежала коробка патронов.

Никогда до этой минуты мне не приходилось держать в руках огнестрел. Мало того, я испытывал откровенный страх перед оружием. Но здесь, на месте, держа его в руках, ружьё казалось продолжением руки. Внезапно, внутренний голос как-то издалека шепнул мне «выстрели во что-нибудь, ведь ты хочешь». И, правда, хотел. Глазами я начал искать свою мишень.

– Хочешь выстрелить? – спросил енот с усмешкой. – Сейчас, подожди.

Сначала, он залез на деревянный лоток с хлебом, взял круглую чёрную булку и побежал в дальний угол, где стоял столик со всяким барахлом. Выкинув весь хлам, он поставил булку, оперев о стену. Сам он спустился и на четырёх лапах побежал ко мне.

– Прошу.

Одной рукой я поддерживал цевье, другая держала рукоять, палец лежал на спусковом крючке. Уже было хотел выстрелить, как мне кое-что напомнили.

– Предохранитель.

– Предохранитель, – прошептал я, после чего снял его.

Немного колебавшись, я смотрел на булку. Этот круг напоминал мишень со средневековых турниров, но, если там мишень была сделана из шерсти, а стреляли в нее из лука или арбалета, то тут хлеб и ружьё. Не особо равноценная замена.

Выстрел.

Он был мягким, отдача, если она и была, мной почти не почувствовалась. Будто и не было никакой отдачи. Сначала раздался громкий звук, потом ошмётки хлеба полетели во все стороны.

– Ты точно никогда не стрелял?

Я покачал головой.

– Хороший выстрел для новичка. Ещё стрелять будешь?

– Наверное, нет. Будут ещё поводы пострелять.

Я хотел закинуть ружьё в чехол, который заранее закрепил за спиной, как мне вновь напомнили.

– Предохранитель!

– Предохранитель…– потупился я. Это же надо. Так можно и самого себя подстрелить.

С ружьём на спине и патронами в руках, мы вышли на улицу. Между нами была какая-та странная атмосфера. Будто и я, и он хотели что-то сказать, но не могли. И не удивительно, что это произошло. Я стал относиться к нему как другу, а он так холодно «прошёлся» по людям, будто обвиняя меня…

Никто тебя не обвинял. Он просто рассказал что чувствовал, а ты для себя сделал такие выводы. Мало того, он предупредил тебя перед тем, как затронуть эту тему. Надо перестать вести себя подобно неразумному ребёнку и начать уже разговор.

– Искусство – это единственное, что создавали люди без выгоды. Тебе так не кажется?

– Я так и думал, что тебя всё ещё не отпускает эта тема. Но почему только искусство? Человечество создало множество других вещей. Почему ты не говоришь о них?

– Технологии созданы для облегчения жизни. Медицина развивалась, чтобы сохранять наше здоровье. И только искусство создавалось для чего-то более важного.

– Для человеческого досуга, – печально ответил енот, после добавил. – Теперь людей нет и развлечений им не надо.

– По-твоему, кто-то читает условный «Улисс» для досуга?

– Но сколько писателей фэнтези, детективов и прочей более популярной литературы…

– Я говорю не о «такой» литературе! – перебил я его.

– А что ты подразумеваешь под «такой» литературой? Зачем ты делишь литературу на низшую и высшую? Я думал, в тебе отсутствует литературная ксенофобия, но видимо ошибся. И та и другая создаётся, чтобы читатель мог в свое удовольствие убивать время, ради обогащения публики мыслями автора и обогащения самого автора. Разница только в том, что они апеллируют к разной аудитории. Зачем ты хотел писать? Ты сам сказал, что без людей нет смысла что-то создавать, так значит и у тебя была цель – выгода.

– Нет выгоды. Я хотел создать историю, которая сделает легче больному. Чтобы читатель даже в худшем состоянии души, читая книгу, чувствовал себя лучше. То, чего не хватало мне, и что я сам нашёл в книгах.

– Прости. Я не хотел.

– Ничего. Твоё право злиться, отрицать и не соглашаться. Но я не могу отрицать, что в худшие дни, в секунды, когда меня переполняла боль, искусство приводило меня в чувство.

– Всё. Мы не будем об этом говорить. Знал бы, что это настолько для тебя серьёзная тема, даже не начал бы.

– Перед тем, как мы замолкнем, я должен сказать, что не согласен с тобой. Если бы люди не появились, то из моря вышла бы другая раса. У них с людьми была бы разница. Цвет кожи и форма ушей другая, допустим. История у них могла пойти иначе, но искусство бы жило всё равно.

– Допустим. Но сейчас мы с тобой живём так, словно человечества нет. Во всяком случае, рядом с нами.

– Даже если мы доедем до Атлантического океана и никого не найдём, это не так плохо. Я умру, ты умрёшь. Но через время, среди тысячи современных видов появится новый вид, который унаследует судьбу человечества.

– Хм… Мальчик, я тебе говорил, что ты мне нравишься?

– Говорил, Дим. Но я был рад услышать это снова.

– Слушай, я помню, как грубил тебе в начале нашей дружбы. Ты не хочешь сказать мне своё имя? Теперь мне это важно.

– С удовольствием сказал бы, но я его не помню. Вроде, оно было на языке, когда мы с тобой только познакомились, но сейчас не могу вспомнить. Вообще, я многое не помню. Как будто силуэты прошлого, а не воспоминания.

– Это плохо. Самое страшное это потерять себя.

– Ты ведь тоже не понимаешь, что происходит и почему всё так?

– Каким бы я не казался умным со стороны, для меня это непонятно.

Последовало молчание, но в отличие от давящей тишины, что была раньше, это молчание было наполнено чем-то ярким. Словно, несмотря на тишину, всё у нас хорошо. Будто, невзирая на тяжкое для меня время и мрачные сказанные слова – это не имеет никакого значения. Мне проще, пока рядом товарищ. И он останется другом, вне зависимости от любых его слов. За этот короткий срок я полюбил его.

При воспоминании о прошлой такой прогулке, появляется настойчивая мысль о том, что не стоит думать о счастье. Как только я вылезаю из уныния, меня вновь туда заталкивает какое-то событие.

Событие произошло.

3

Перед нами появился утренний гость. Только взгляд его был более дружелюбный, будто он абсолютно мирное животное. Возможно, это чувство появилось у меня от внутреннего тепла возникшего, пусть и раньше, но также неожиданно, как зверь перед нами.

Олени животные гордые, но пугливые, насколько мне известно. Если он почувствует от меня опасность, то, скорее всего, убежит. Сомневаюсь, что произойдёт нападение.

Мы были близко к нашей «базе» и это тоже повлияло на мнимое чувство безопасности. То есть да, его и не должно быть, ведь буквально позавчера в стенах библиотеки на меня и напали, но чувство дома, которое появлялось при виде этого здания, пересиливало логику..

Чем ближе я подходил, тем сильнее тревожилось животное. Но я, будто не замечая этого, подбирался к нему. Атака произошла, когда я уже стоял перед ним, а моя протянутая рука прижалась к его морде. Опрометчивое решение, которое привело к трагедии.

Мгновения не прошло, как он ринулся на меня. Я был готов к этому и успел достать ружьё, но вот выстрелить не успел. Удар оленьих рогов пришелся на мои руки и ружьё выпало. Оно летело так медленно, словно говоря «это был шанс, который ты потерял».

Взмахом головы он сразу же нанес второй удар, которым я был пригвождён к стене одного из домов. Удар рогов о стену был такой громкий, что казалось, эти самые рога обломятся. Или же звук казался громким из-за того, что я находился в эпицентре действий. Вернее сказать, был жертвой нападения.

Чуда не случилось, рога все еще были на месте. Мало того, они впились и в мои руки, и в туловище. Они мешали моей левой руке дотянуться до ножа, в то время как правая рука пыталась хвататься за выступ рога, который ежесекундно угрожал выколоть мне глаз. Сам не знаю зачем, ногами я обвил шею зверя, пытаясь руками как-то заломить его голову назад. Ничего из этого не вышло. Попытки сопротивления приводили к жуткой боли в местах новых ранений, словно я проворачивал лезвие ножа в открытой ране.

Боль.

Понимая, что шею животного мне не свернуть голыми руками, да и руки начинало нестерпимо жечь, я осознал, что у меня есть лишь один выход. Выход, что сделает мне ещё больнее, но даст хотя бы шанс на победу. Резким движением я надавил на рога оленя, а затем отпустил обе руки и схватился за нож. Острия рогов тут же впились в мои плечи и рёбра, а маленький отросток, что угрожал моему глазу, благодаря вовремя склоненной вниз голове, прошёл мимо. Но неудача вновь постигла меня. От удара по рёбрам, которого я не ожидал, руки разжались, и нож выпал. Боль пронзила меня как снаружи, так и изнутри.

Вот и всё. Моя глупость, наивность и опрометчивость сыграла злую шутку. Умереть на рогах оленя звучит не так сильно, как смерть от волчих зубов. Но величия и красоты в этом ничуть не меньше.

Казалось бы, после кабанов и волков, олень должен стать самым лёгким соперником. На самом же деле, боль от его рогов была сильнее, чем самый сильный укус и пульсирующее жжение от волчьих зубов. Неожиданно для меня, к ней добавлялась боль душевная, а это было на порядок хуже.

После первого удара я чуть не сдался, ведь казалось, что подобно самой сильной депрессии этот удар иссушал душевные соки и счастье. Но, собравшись силами, я сумел достать нож, тут же его потеряв. Второй удар, вот этот, оставил меня без надежды на спасение.

Неясно почему, смотря в злобные глаза оленя, я вспомнил того парня, который убил себя по моей вине. Можно врать себе сколько угодно, но если бы тогда я вступился за него, то он, возможно, был бы жив. Тогда гордость пробила мои моральные барьеры и заставила отвернуться от человека, нуждающегося в помощи. Если смотреть на это со стороны, без оправданий, без предвзятости, смотреть со смертного одра, это я виноват в его смерти. Я убил его.

Сегодня, будто в наказание за тот проступок, моё тело в нескольких местах пробили ветвистые рога. И я чувствую, что заслуживаю этой боли, этой смерти.

Внезапно енот вскочил на спину оленя и ударами лап прошёлся по его шее. Вот таким я его ещё не видел! Мой маленький герой впервые показал эту сторону своей дикой натуры. Этого удара было недостаточно, чтобы убить, но хватило, чтобы удивлённое животное, напуганное и недоумевающее, отпустило меня в попытке скинуть с себя разъяренного енота.

В этот момент, превозмогая дикую боль и дрожь во всем теле, я смог дотянуться до лежащего на земле ружья. Взял его в руки. Выстрелил. Ничего!

– Предохранитель! – крикнул Львович, лапы которого яростно царапали оленя.

– Предохранитель… – прошептал я, снимая его.

Вновь выстрел, я почти не целился, но попадание было точным. Олень не корчился, не пытался дальше драться, а просто упал, как мешок с картошкой, который уронили при подъёме из подвала.

– Ты ранен?

– Нет, – енот оглядел себя. – Небольшая царапина в сравнении с твоими ранами.

– Но, зачем ты?..

– Я посчитал, что тебе нужна помощь. Но главное, теперь я не прощу себя, если ты умрёшь. Ты стал моим другом.

На секунду я забыл о боли и чувствовал лишь теплоту к нему. Он пришёл тогда, когда мне нужна была помощь. Я поднял своё тело под крики «аккуратнее» и «осторожнее». Меня тянуло вниз, хотелось упасть, но поддержка давала мне сил на удержание равновесия и движение вперед.

Качаясь, как маятник, я зашёл в библиотеку, больно ударившись о дверь ногой, но не издав не звука. На матрас я не лёг, просто рухнул всем телом, словно разом отключились все двигатели и опоры тела.

Я лежал. Львович, накладывающий на мою грудь перекрестием бинты, сидел на мне, перепрыгивал, периодически просил приподняться. До этого, на мне никогда не было так много бинтов. Бинты нужны человеку, ранения которого происходят регулярно. Теперь это и моя судьба.

Я не смотрел на свои раны, лишь чувствовал, как маленькие лапки наносили на больные места какие-то холодные мази, а после заматывали бинты.

Люди думают о жизни лишь тогда, когда находятся на грани. Это нормальный барьер. Если бы мы думали о смерти каждый день, то сходили бы с ума куда чаще. Вот и я до исчезновения людей о своей смерти никогда не думал. В целом, чувство, что смерть где-то рядом, не покидало меня с момента исчезновения людей ни разу. Раньше можно было принять этот внутренний холод за страх, грусть или ненависть, но все это не то. Это Смерть положила руку на моё плечо и леденящим дыханием произнесла «привет». Сегодня мои глаза раскрылись, и это чувство не спутать ни с чем.

Перед тем, как уснуть, я видел, что Дима выходил на улицу, потом обратно, затем снова на улицу. В первый раз за ножом, второй – за ружьём. Он подошёл ко мне и сказал, что сегодня никуда не уйдёт, что мне он сегодня нужнее. Это и приятно и неловко одновременно. Сквозь меркнущий в глазах свет я видел, что енот, с какой-то книгой в руках вышел из библиотеки. Что он решил сделать? Завтра узнаю.

Отключение системы... Спать мне нравилось, но видеть сны – ужас.

Ночная прогулка по деревенским улицам всегда расслабляла меня. Ночью в селениях звёзды ярче, чем в городах, это все знают. Но мало кто знает, почему именно так. Вот и мне неизвестно. Возможно, это как-то связанно с чистотой воздуха, с тем, что в городах много заводского смога.

В деревне было мало асфальтированных участков, и я находился на одном из таких. Вокруг обновлённые, в сравнении с моими воспоминаниями из раннего детства, магазины. Я стоял в небольшой беседке и просто наслаждался свежим воздухом. Она тоже была построена недавно. Древесина ещё не успела потемнеть от времени и покрыться следами пребывания человека.

Фонари ещё не загорелись, хотя по времени уже должны были. Эти красивые резные фонарные столбы стоят здесь всего год. Раньше на их месте были старые и неказистые и эстетика проигрывала полезности. Работает и ладно. А теперь узоры, которые так и кричат «у нас новая жизнь, даже столбы расцветают».

Разумеется, больше всего мне нравилось, что остались ещё бельма разрухи. И вот одно из таких передо мной. То самое заброшенное здание. Я подошёл к нему вплотную, сам не понимая, как это произошло. Будто меня перенесли сюда. Внезапно появилось чувство, будто карта местности сжалась. Пустырь, который был далеко, теперь появился за моей спиной, а дома и магазины, находящиеся между ним и заброшкой, сложились. Всё пространство смялось, а локации «скрутились» и превратились в длинные, до самого неба, чёрные свернутые бумажки.

Когда я был в беседке, по деревне ходили люди. Сейчас, возможно, они скрутились вместе с домами. Неизвестно. Есть только я. Здание хауса передо мной. Пустырь безмерной пустоты за спиной. И тонкие длинные трубки, тянущиеся до самого звёздного неба.

Луна неизменна, что бы ни корчил из себя мир. Она будет освещать самые страшные события, словно они обыденны. Для неё всё обыденно. Всё безразлично.

От здания шла выпирающая цементная балка. Она должна была идти внутрь, а не наружу, но это было не так пугающе. Человек между балкой и землёй пугал меня куда больше.

Висельник.

Я знаю, что эта балка должна быть внутри, потому что множество раз смотрел на неё. Именно на ней повесился тот самый парень, которому я не помог. Каждый раз мне представлялся этот труп, и вот он. Смотри на здоровье. До скончания веков.

Это точно был он, лицо узнаваемое. Вот только взгляд его был не осуждающий, не злой, не мёртвый. Уголки его губ были натянуты вниз в изображение маски печали, безумно неестественной грусти. Такое изображают на карикатурах, а люди, даже в высших степенях печали не корчат лица в таком выражении. Смотреть на это лицо было намного страшнее, чем на мертвеца. То, что он был раздет догола, подливало масло в огненную топку ужаса. Хотя, казалось бы, нет ничего более нормального, чем человеческое тело в своём природном естестве, но мёртвый в таком состоянии (если ты не патологоанатом) нагоняет мрачные мысли.

Даже в лунном свете и при том, что смотрю я на него снизу вверх, мне видны ещё две главные странности его тела. Первое: никаких волос, не только на голове, но и по всему телу. Мало того, казалось, что тело настолько гладкое, что лунные лучи отражались в нём. Второе: там, где у нормального человека должны были быть половые органы также пусто. Анатомия игрушки. Словно на манекен надели человеческую голову. Его голова и тело даже по тону кожи будто относились к разным организмам!

За спиной слишком громко, чтобы быть галлюцинацией, раздалось мерзкое шуршание. Я обернулся, и взгляд мой упал на пустырь. Если подвешенное тело освещал свет луны, и я мог видеть его детально, то силуэт человека на пустыре рассмотреть было невозможно.

Территория на границе моего пребывания, словно делилась на светлую и тёмную: область, на которой есть луна, и ту, на которой её никогда не будет. Место, где, несмотря на все невзгоды, взойдет солнце, и место, где все попытки добавить света окончатся безуспешно, а человек, что совершал этот «подвиг», будет проглочен чудовищем пустоты.

Если ауру можно почувствовать, то от силуэта веяло злом. Такое ощущение, словно за его спиной гасли звёзды или, быть может, он забирал их и собирал в свой цилиндр. Этот головной убор казался мне знакомым, словно когда-то он уже попадался мне на глаза. Хотя, во тьме так и не скажешь.

Он явно был выше меня, а цилиндр и вовсе возвышал его. Казалось, что он и одет во всё черное. Черные туфли, брюки, рубашка, и в руках он держал что-то чёрное и не имеющее узнаваемой формы. Основание – как у доски, а дальше нечто неведомое. Конечно, возможно, при ином освещении я бы смог разглядеть оттенки, но сейчас это непроглядная тень.

Тень – вот имя, что я ему дам.

То, что с ним происходило, лишь убеждало меня в данном имени. Он менял форму. То становился длиннее и возвышался над трубками-домами, то уменьшался до состояния «ниже уровня земли». В момент он мог исчезнуть и появиться вновь. Перед каждой трансформацией он принимал истинный облик, после вновь начинал играть на показ, специально пугая меня.

Он прекрасно знал, что пугают меня больше не его манипуляции с размерами, а то, что, несмотря на метаморфозы, улыбка оставалась на одном и том же месте. Черная тень с ослепительной, во все зубы, улыбкой. Широкой настолько, что ее можно считать ситуативной противоположностью печальной мине Висельника. Из-за того, что улыбка оставалась на одном и том же уровне, в одном и том же месте, что бы он ни делал, я вспомнил Чеширского Кота. Правда, кот, пусть и выглядел пугающе, но все же помогал Алисе. Может ли этот страшный на вид персонаж помочь мне?

– Рано, – сказал девичий голос за моей спиной.

– Что?

– Рано, – произнесла она так сладко, так маняще. – Вы с ним ещё увидитесь. Но эта ночь наша!

Она взяла мою руку и нежными зелёными глазами взглянула на меня. Мне хватило лишь взгляда, чтобы узнать мою одноклассницу, которую я так давно не видел. Девушка, с которой хотелось бы провести эти одинокие часы. Дама, которую я любил, как мне сейчас кажется.

Нежной улыбкой и кивком в сторону она приглашала меня заглянуть в заброшенное здание. Разумеется, в порыве любви и желания я пошёл за ней. Помнил, чем для других кончались уединения тут, помнил зависть, которую я испытывал к этим порывам пошлости, которые не мог позволить себе. Она всё это время любила меня, а я не замечал.Как можно быть таким слепым? Пока сейчас, в этот момент, она сама не намекнула о своих чувствах.

Но вот все карты раскрыты и нет времени на бессмысленное притворство. Я шёл по мусору, который не замечал. Мне представлялись осколки бутылок, разбитых бетонных кусков, мусора всех форм и размеров. Хотя, по звуку хруст под ногами напоминал скорее ломающиеся ветви.

Встав в уголок между двумя стенками, мы стали страстно целоваться. Это был мой первый поцелуй. До всего этого я даже не думал, что могу чувствовать нечто подобное. Говорят, что при первом поцелуе словно «бьёт молния». Такого у меня не случилось, чувствовалась лишь лёгкая слабость в ногах и на секунду показалось, что я вот-вот упаду. Этого хватило, чтобы, не отдавая себе отчёта, я попытался прижать её сильнее, а руками стал водить по телу под одеждой. В голове лихорадочно проносились мысли. Я то вспоминал, как она смотрела на меня в школе, то наблюдал, словно со стороны, за поцелуем, то представлял наше с ней будущее. Никогда, до этой секунды, я не был таким нежным. Если чувство, испытываемое мной – любовь, то мне хочется испытывать его вечно. До скончания веков.

Что-то должно было выбить меня из колеи. И кто мог подумать, что все мысли, эмоции и чувства уничтожит вкус гнили её таких милых и мягких губ. Я не подал виду, но попытался разорвать поцелуй. Она не поддавалась. И вот новое чувство – кроме запаха рыбьей требухи, который добавился к мерзкому вкусу, я обнаружил, что её язык находится слишком глубоко в моём рту. Он вился где-то в глотке и обвивал даже нёбный язычок.

Почувствовав это, я открыл глаза и ужаснулся. Всё это время ее глаза были распахнуты и впивались в меня мертвым потухшим взглядом. От испуга, в порыве паники я резко отпихнул её. В ответ она звонко засмеялась и этот смех, отражаясь от стен, отдавался тысячью новых голосов. От этого стало ещё страшнее, словно я был окружён легионом злобных созданий тьмы.

– Как дело дошло, так ты отпихиваешься!

Сказала она это невнятно, проглатывая буквы, ибо вывалившийся изо рта, опухший и покрытый гнойниками язык, свисавший до её грудей, мешал ей говорить. Но даже с этой весящей блямбой она всё равно улыбалась.

Свет, напоминающий лунный, но исходивший откуда-то со стороны, пал на неё. Теперь ее можно было разглядеть внимательнее. Из темноты проступало бледное лицо, которое почти перестало иметь общие черты с лицом девушки, которую я любил. С трудом я смог перестать смотреть на уродливый язык, который только что был у меня во рту. Мысли об этом вызывали у меня рвотный позыв. Всё ее тело было покрыто вздувшимися темно-синими венами. Человек с таким телом должен был уже давно проиграть схватку со смертью и почить с миром, а не пугать меня жуткими вечерами.

Глаза у неё мутные. Стеклянные. Я видел такие глаза у слепнувших от старости собак. Только в отличие от животных, тварь передо мной не вызывала сострадания. Вновь смех. Света стало ещё больше, он заливал всё помещение, куда бы ни пал мой взгляд. Всё пространство было заполнено тварями, подобными этой. Возможно, в этом помещении была каждая женщина, которую я когда-либо видел за свою, не такую уж и длинную, жизнь. От знакомых, с которыми часто общался, до актрис, которых видел единожды в каком-то из фильмов.

Возможно, если бы мне удалось разглядеть каждую, я бы увидел даже свою маму. Но наверняка она, как и каждое существо в этом помещении, имела бы те глаза, то тело, тот язык. Уж лучше смерть, чем увидеть маму в таком облике. Благо, смерть была близка.

Внезапно стало понятно, что хруст по ногами издавал не мусор, а крошащиеся кости их рук и ног. Удивительно, как я раньше не понял. Ещё более страшно и жутко, что, несмотря на это, никто из них не издавал ни звука. Зато сейчас, когда они бежали ко мне, каждая издавала множество звуков. От рычаний до стонов. От смешков до обрывков слов. Я не пытался убегать, не пытался драться. Сдался и лёг наземь. Незачем волноваться из-за такого пустяка, как смерть. Мне, в любом случае, не справиться без оружия, без выхода, без друзей. Я слишком слаб, чтобы противостоять злу.

Вначале они разорвали на мне одежду. Затем тело рвалось в клочья с кровью и мясом. Но им на печаль, они не смогли разорвать мой дух. Дух был совсем в другом месте.

С криком вскочив, я сразу же разбудил енота. Моё дыхание было настолько учащенным, словно смерть подошла ко мне вплотную не во сне, а наяву. Никому бы не пожелал испытать нечто подобное. Даже врагу. Даже существу, что оставило меня одного на планете.

– Тебе больно? – подбежал он. – Я пытался, как мог, но твои раны такие глубокие, что при всём желании, облегчить твои боли почти невозможно. У меня мало опыта в этом. Я енот с книгами, а не врач…

– Нет. Просто кошмары. Они всё это время со мной, Дим. Но последние два дня особенно жутко. Словно даже там мне не хотят дать успокоение. Везде таится опасность.

– Хочешь рассказать? Всяко лучше, чем держать в себе.

Глава 5: Стая

1

«Рассказать всё» ощущалось, как некое подобие исповеди. Хотя, конечно, прямой связи тут не было. Поделился тем, что в течение всех этих дней тлело внутри, и не больше. Но каким облегчением был сам факт, что излияния о моих проблемах кто-то слушает.

Эта исповедь длилась почти полчаса.

Теперь он знает. Внутри и так было чувство, что ему известно больше, чем он говорит, но теперь хотя бы это чувство не беспочвенно. Теперь каждый раз на мысли «а я говорил ему об этом?», я буду ссылаться на сегодняшний день.

Енот слушал внимательно. В его глазах не читалось никаких эмоций. После пересказа последних двух снов он кивнул, подошёл ко мне и обнял. Я сидел на полу, поэтому ему как раз было удобно это сделать. Уткнувшись носом в мех, я ненароком почувствовал подступающие к глазам слёзы. Слезы, которые я, как всегда, попытался сдержать и вновь удачно. Он дал мне поддержку, которой мне не хватало в эти страшные и странные дни. Тепло, полученное от него, дало то успокоение, которым я сейчас упивался.

Маленькие лапки обвились вокруг моей шеи. Я чувствовал, как маленький коготок нежно, даже не впился, а скорее прикоснулся к затылку.

– Сны имеют значение, даже когда ты их не понимаешь, – сказал он, когда «время эмоций» прошло. – Это образы, которые создаёт твой мозг, и у него всегда есть для этого причины. Даже отсутствие снов – это тоже важно и о чём-то говорит.

– Я знаю, что есть какие-то сонники, где описываются значения символов во снах, но мне всегда казалось это бредом.

– А, так оно и есть. Сон имеет значение только для одного человека. Для того, кто их видит. Для тебя самого.

– Ясно.

Действительно. Образы, созданные моим разумом, лишь коллажи из чувств и эмоций. Иногда они всплывают так неожиданно, что даже мне, как очевидцу, неведомо, откуда они возникли, и уж тем более, как понять их смысл. Висельник навеян мыслями о том парне, спасти которого мне так и не удалось. Девушки – мыслями о том, как хорошо было до исчезновения людей в обыденности. А тень… Вот тут пробел. Кто он? Почему? Ладно.

Хватит грустить об этом, раны, что должны были изнывать, не болят абсолютно. Это ли не счастье? Неужели енот такой богоподобный врач, что просто забрал мою боль и выкинул в неизвестном направлении? Причём, он сделал это и с душевными страданиями. Я всё это время пропитывался к нему нежными чувствами. Не будь он зверем, я бы назвал это любовью.

Несмотря на все, меня не покидало чувство, что в этом… В каждой детали есть смысл. Сны связаны между собой, и, собрав их, я бы открыл нечто важное. Будто эти сны – одна картина, на которую я смотрю кусками. Как в той притче, где слепцы на ощупь пытались определить создание перед ними. Они трогали разные части и описывали по-разному одного слона.

Вот и я не могу увидеть слона.

– Ты ведь всё равно с недоверием относишься к моим словам, пытаешься найти связь. Не надо оправдываться, я это вижу. Но, поверь, теперь, когда я узнал подробности, если бы у меня были теории, объединяющие всё и сразу, то, несомненно, ты бы их услышал. Но, нет! У меня вообще нет никаких разумных предположений о связи одних снов с другими или с окружающей действительностью, да и неразумных тоже. Сны слишком разные. Сюрреализм первого дня, двойной сон про библиотеку, напоминающий что-то в духе магического реализма, чистой воды реализм сна вчерашнего и, вновь, сюрреализм сегодняшнего.

– Можно взять за порядок их чередование. Сюрреализм, магический реализм, реализм. Сегодня всё пошло по второму кругу.

– Если ты прав, то можешь ожидать этой ночью что-то в духе сна про библиотеку. Но даже так, от знания порядка, смысла не прибавилось.

Действительно не прибавилось, но знание чего-то всегда лучше незнания. Каждая деталь важна для полной картины и мой друг, кажется, не хочет этого признавать. Странно, даже. Дима ведь был тем самым теоретиком для меня.

– А что? Уже утро? – спросил я, увидев светлеющую улицу.

– Да, ты проснулся рано, но не настолько.

– Может, написать ей «доброе утро»? Как думаешь?

– Думаю, если ты ей напишешь, вы начнёте общаться, и это надолго затянется. Давай мы, наверное, сначала позавтракаем, а потом ты начнешь переписку.

– Хорошо.

Так мы и сделали. Очередной день, очередной завтрак. До того, как попасть в подобную ситуацию, я не знал, что мне придётся кипятить чай на костре, также я не думал, что мне придётся жарить на нем яйца с сосисками. Как хорошо, что этот навык у меня был, и теперь я им охотно пользовался.

Львович ликовал, что, наконец-то, готовит не он. Разумеется, периодически ему приходилось, но при его маленьком росте, это было крайне неудобно. Он показывал, как в некоторых местах подпалил шерсть, и я почувствовал себя виноватым. Всё последнее время готовка оставалась на нем, и я даже не задумывался, насколько это было проблематично для него.

– Извини.

– Да, брось ты. Если бы я сам этого не хотел, то и не делал бы.

– Если честно, я всё ещё не понимаю, зачем ты со мной возишься? Ведь, ну, тебе бы проще жилось, если бы меня не было.

– Знал, что мы когда-нибудь дойдём до этого вопроса, поэтому не буду отрицать, готовился заранее. И ответ мой таков. Я с тобой по той же причине, почему и ты со мной. Одиночество. Ты одинок из-за того, что, возможно, последний из своего вида, а я, потому что единственный в своём роде. Мы похожи, и мне было бы стыдно бросить тебя.

Я увидел, что его глазки начали покрываться плёнкой слёз, и от этого у меня сжалось сердце. Для него это было важным, да и для меня тоже.

– Прости. Не думал, что это вызовет такие грустные чувства. Я хочу сказать, что для меня это очень важно. Спасибо, что всё это время ты не бросал меня, и что ты стал моим лучшим другом. Если нужен был апокалипсис, чтобы найти такого товарища, то я принимаю эту цену.

На этих словах енот прослезился. В отличие от меня, он не пытался скрывать своих эмоций, а прямо показывал слёзы и чувства. Он отложил завтрак (рано еще для обеда)), подошёл и вновь меня обнял.

Сегодня у нас очень эмоциональное утро и, что скрывать, мне это нравилось.Будто от того, что мы сегодня ночевали под одной крышей, окончательно закрепилась наша связь. Связь человека и зверя. И теперь, мне не плевать на его судьбу и думать я буду не только о спасении своей шкуры, но и о помощи другу. А, судя по тому, что вчера сделал Дима, он теперь считает точно также.

Я вспомнил, о чем мне напомнили его объятия. Не буквально, но по внутренним ощущениям. Теплота, как когда ты, проснувшись, видишь, что твой кот всё это время лежал рядом. Скорее всего/не исключено/велика вероятность, что кот только пришёл, но почему-то хочется верить, что он был проводником, пока длился сон. Вот и енот – мой проводник, но не по царству Морфея, а по миру после пробуждения. Этому миру.

– Хватит плакать, – сказал он сам себе. – Позорюсь тут перед тобой.

– В этом нет ничего позорного. Теперь я знаю, что мы оба испытываем схожее.

– Вообще, я хотел не так день начать. Я думал, мы позавтракаем, а потом я подарю тебе свой подарок. Но вместо этого, у меня тарелка, полная слёз. Теперь и есть не хочу.

– Какой подарок?

– Хитрый. Доешь, узнаешь.

– Но, я уже доел!

– Тогда иди за мной. Я уверен, тебе ой как понравится!

Одна фраза и я заинтригован. Возможно, мой интерес вызван не тем, что он сказал, а тем, как он это сказал. Подарок – сюрприз в хорошем смысле. Такого мне и не хватает. Битвы с дикими животными за право выжить не считаются «хорошим сюрпризом».

Всего в нескольких шагах от нашего пикника, на обочине, была запрятана его тайна. Секрет, скрывавший, что именно он делал хмурым вчерашним вечером и куда он бегал с книгой после того, как я потерял сознание.

Он подошёл к небольшой иномарке. Я использую это слово, потому что не разбираюсь в машинах абсолютно. Чёрного цвета, невысокое, эстетически приятное глазу авто. Небольшая вмятина на крыле, но не такая заметная, чтобы машина казалась «изуродованной». На таком авто могли бы спокойно ездить «блатные» из очередного сериала про 90-е. А мог бы ездить и просто молодой парень, который всегда мечтал о такой машине и в конечном счете смог себе её позволить. Не зря же она стоит у библиотеки, её хозяин как минимум любил свободное время проводить за книгами.

– Я сейчас залезу в неё, а ты развернись, пока не услышишь. – Он не договорил, что конкретно я должен услышать, но я предположил, что его самого. Какой-то условный знак, который я не спутаю.

Я послушно развернулся и направил взгляд на горизонт, куда уходила широкая асфальтированная дорога. Она не была мне родной, но за эти дни стала такой привычной! Раньше городские дороги, в особенности в сравнение с деревенскими «тропинками», казались мне такими диковинными. Сейчас же это фон моего печального пребывания здесь.

Люди ко всему быстро привыкают, я не исключение. Брошенные «человейники» сегодня уже никаких эмоций у меня не вызывают. Есть да есть. Последнее напоминание о том, что когда-то тут были люди. Негодование-отторжение-принятие – вот такой путь в три шага.

Стоп.

Я вижу алую лужу на дороге! Лужа крови. Мне прекрасно известно, чья это кровь, но самого существа, вчерашнего оленя, на месте нет. Где он? Дима конечно зверёк сильный, но не настолько чтобы смочь убрать с дороги оленя. Оленёнка, с горем полам, смог бы. Но не настолько крупного зверя. Нет. Труп явно убрал кто-то сильный, но кто конкретно оставалось большим вопросом. Я бы прямо сейчас рванул осмотреть «место преступления», но боюсь испортить сюрприз, в чём бы он ни заключался. Да и, в принципе, отправиться по следу можно и попозже, а вот…

Внезапно за спиной раздался звук, который я не слышал уже две недели. Звук, от которого в пятки ушло сердце. Звук, при котором я развернулся мгновенно. Только что с характерным бурчанием завелась машина. Та самая, в которую сел енот.

От шока и изображаемой моими губами буквы «О», уголки губ начали подниматься вверх в порыве безграничной радости. Енот выкарабкался из авто и я, в третий раз за сегодня, его обнял. В этот раз не стал церемониться и поднял его на руки. Это уже не грустные объятия поддержки, а самое что ни на есть счастье.

– Самый лучший подарок, что только можно сделать! Как ты это сделал? Расскажи всё!

– Поставь меня на лапы, и я расскажу.

Как только я послушно это сделал, енот жестом позвал меня заглянуть внутрь. Первое, на что я обратил внимание, залезая в машину, это три книги по механике и автомобилестроению. Под рулём всё было раскурочено и висели провода. Это вообще скорее напоминало паутину из резаных и скрученных разноцветных нитей, чем идеальную техническую конструкцию. В замок зажигания вместо ключа вставлена отвертка, что тоже добавляло виду салона какой-то хаотичности.

Львович начал рассказывать о том, как он добился всего этого, но в механике я ничего не понимал, и поэтому на многие его слова просто добродушно кивал. Одно я знал точно – Дима устроил самое настоящее чудо.

Убеждён, делал он это не один день, а как минимум с позавчера, когда увидел насколько я опечалился не найдя ключей. Увидев всю мою грусть и до кучи то, как я страдал после, он решил во что бы то ни стало исполнить эту маленькую мечту.

В какой-то момент он ушёл от механики и сказал ровно то же самое, о чём я подумал. Это нисколько меня не удивило.

Теперь у нас была возможность уехать. В любой момент.

Дима заглушил машину, вытащив отвертку и отсоединив два провода. Выглядел этот способ дикарски, и в тоже время, настолько умно, что мне оставалось только восхищаться. Моих слов не хватало, чтобы отблагодарить его. Всё казалось слишком банальным.

Он заслуживал салют в свою честь. Да я бы его и устроил, если бы знал, где можно в городе взять пиротехнику. Он заслуживает огромный рисунок енота из фейерверка, но его нигде не найти.

Я поблагодарил за объяснение и за то, что он в принципе потратил так много времени на что-то подобное. Мне уже мечталось о том, чтобы ехать с ним по дороге до бензоколонки, а там ещё дальше до конца материка на запад в поисках новых и новых людей. В моей голове уже представилось счастье, когда мы найдём первого человека. Я представлял, как мы собираем целую группу «выживших» и продолжаем продвигаться на запад. Представил, как, доехав до Атлантического океана, мы пересаживаемся на что-то плавающее и перебираемся в Америку.

Смотря на дорогу и с вдохновением мечтая о будущем, я вновь увидел все, что осталось от оленя. Это пятно крови без тела, из которого она изливалась. Вспомнив об этом, я задался логичным вопросом.

– Дим, я очень рад, что мы сегодня-завтра уедем, но у меня есть вопрос. Что случилось с тем оленем? – я показал рукой, и он встревожено поглядел в ту сторону.

– Знать бы самому, – недоумённо глянул он на меня, а после побежал осмотреть это место ближе.

Я побежал за ним. Разумеется, на четырёх лапах он передвигался быстрее, и сразу высказал своё неутешительное заключение.

– Его утащили. Видишь, след засохшей крови ведёт через тот переулок?

– И что мы будем делать с этим?

– А у нас всего два варианта: либо мы попытаемся забыть об этом навсегда, но будем мучиться вопросом «кто же это был?», либо мы пойдём, посмотрим и, если что, отобьемся.

– Ты так поставил вопрос ребром, что выбрать первый вариант был бы трусостью.

– Или адекватностью, но адекватность – враг любопытства.

– Бог тебе судья, пойдём по следу. Умру, будешь ты виноват, Дима.

Он пожал плечиками, и мы вместе пошли к логову «трупоеда». Кем бы он ни был…

2

Странно было чувствовать, как билось моё сердце, как только было пронято решение. Наверное, так себя чувствуют персонажи детективов, когда находят «след» в сложном деле. В нашем случае этот след был буквальным.

Алая линия тянулась не кончаясь. Иногда оставались всего лишь маленькие капельки, иногда крупные пятна на местах, в которых несущий добычу, видимо, останавливался передохнуть. Но линия крови не прерывалась ни разу, словно в местах, где её не было, чья-то невидимая рука дорисовала недостающее. Так или иначе, шли мы по ней до самого конца.

Пройдя несколько улиц, мы отметили, что след обрывается на пустыре. Видимо, там задумывали строительство здания, но успели вырыть только огромный котлован, с которого и должна была начаться стройка. Нечто подобное было у меня в селе на месте строительства котельной. Почему я всё время держусь за эти воспоминания?

Первый к обрыву подошёл Львович, быстро бросив взгляд, он лёг на землю и жестом показал, что мне стоит сделать то же самое. Без лишних слов я лёг и пополз к нему. Посмотрев вниз с обрыва, я потерял не то что дар речи, но и дар свободомыслия.

Это не было откровением. Не было поистине чем-то страшным, но и не назвать это «удивительным» я тоже не мог. Подобное не приходит в голову даже в фантазиях, да и среди вопросов из серии «а, что если?» подобная мысль показался бы слишком уж бредовой.

Вы когда-нибудь задумывались, сколько в городах собак? Полагаю, нет. До того, как взглянуть вниз, мне это тоже не приходило в голову. А теперь представьте, что все собаки вашего города собрались в одном конкретном месте. Вот какая картина открылась моим глазам.

Многие любят этих животных, и заводят дома, что не удивительно. Но, как бы они ни были преданы своим хозяевам, и как бы те ни любили их в ответ, это всё равно животные. И вот людей нет. А собаки… Собаки остались.

Моим глазам предстали десятки тысяч собак в одном месте. Кто-то ел, кто-то игрался, кто-то откровенно выражал агрессию на других. Я видел, как некоторые псы совокуплялись. Всё это походило на картину Босха, где тысячи деталей в конечном итоге вызывали неподдельную эмоцию. В моём случае это отвращение и ему не было предела.

Раньше я любил собак, но сейчас, то ли от пережитых стычек с животными, то ли вообще от всех произошедших событий, их морды казались отвратительными. С высоты, во всяком случае, я не видел никого, кто был бы мне приятен.

Отвратительной казалась и мысль, что среди них нет ни одной маленькой собачки. Самые маленькие достигали размера корги. Была мысль, что собак поменьше съели крупные особи. Это был не собачий рай, а община псовых, действующая по своим незнакомым правилам и порядкам. Смотреть на это с моего ракурса сейчас было подобно тому, как мог бы на людей взирать Бог со своей недостижимой высоты.

Не уж-то для него мы выглядим так же? Отличная отрезвляющая мысль. Теперь я заполучил ещё и отвращение к своему собственному роду. Спасибо, беспокойный разум!

Следом пришла ещё одна мысль – а что, если эти собаки захотят напасть? Тут уже не до позитивного мышления. Надо бежать, и бежать как можно скорее. Если они нас обнаружат, то шансы на победу далеко не на нашей стороне.

Взглянув на енота, я увидел ту же мысль в его напуганных карих глазах. Нет никакого сомнения, что «отбиться» от этой своры не получится, а попытка может приравниваться к самому настоящему самоубийству.

Мы медленно поползли от обрыва. Спокойно, не торопясь. Нельзя встать слишком рано, ведь так нас могут заметить. Но хотелось встать как можно быстрей, ведь неизвестно когда кто-то из этих псин захочет подбежать к нам. Может, просто для веселья, а может, увидев нечто подозрительное. Ведь что может быть подозрительней двух существ, лежащих на земле и наблюдающих за тобой и твоими друзьями?

Они не заставили себя долго ждать.

Случайно ногой я задел чью-то лапу. Я сразу же мгновенно повернулся и увидел пять стоящих рядом собак. Рычание собак, будто на каком-то животном уровне пугает сильнее, чем волчье. Когда на тебя рычит волк, это кажется нормальным, природным. Но собаки в злости – это как видеть сошедшего с ума человека. Сейчас на тебя нападёт существо, жизнь которого – это сосуществование с людьми.

Ненароком вспомнился случай из детства. Тогда, ещё не знавший боли, а вместе с ней и страха, я, дразнил собаку – большую кавказскую овчарку. Маленькому четырёхлетнему мальчику пес представлялся, как самый настоящий домашний медведь. Он принадлежал бабушке и деду, которые на то время жили в своём собственном доме. Так что этот пёс не так часто видел меня, чтобы считать «хозяином». Надо сказать, что у него была большая выдержка, и он долго держался, сдерживая рычание, но даже самого мирного зверя можно довести.

В какой-то момент, я дергал и крутил его хвост и в какой-то момент его нервы не выдержали. Пёс набросился, и если бы не моя реакция (уже с детства она была довольно неплоха), он бы прокусил мне голову. Маленькая голова бы спокойно поместилась бы в его пасти, так что смерть была бы неизбежна.

Я видел взгляд пса, когда дед нацелил на него ружьё. До самой последней секунды, он не верил, что этот человек причинит ему вред. Увидев палку, нацеленную на него, он завилял хвостом. Возможно, ему подумалось, что родной человек привычно кинет ему эту палку и поиграет с ним.

Пса застрелили. Как только я рассказал о его попытке напасть, дед вынес ему смертельный приговор. Люди, которые специализируются на покупке собачьего мяса, отдали хорошую сумму за такую махину.

Удивительно, какие воспоминания приходят от страха.

Сейчас, глядя на собак, я обратил внимание, что их взгляды были направлены больше на енота, нежели на меня. А значит, и агрессия целиком и полностью была направлена в его сторону. Один пес, хаски, бросив на меня взгляд, мгновенно переменился в выражении мордашки, на которой отразилось подобие счастья. Смотрел мне в глаза, равномерно виляя хвостиком. При других обстоятельствах, я попробовал бы его погладить, но сейчас меня слишком тревожило опасение, чтобы сделать нечто подобное.

Собака поменьше пыталась подойти к Львовичу, но он не настолько прост. Он мигом вскочил мне на шею со словами «Эй-эй, убедительная просьба меня не трогать!». Внезапно злость каждой собаки заменило удивление. Обе они в недоумении даже наклонили головы вправо, приподнимая левое ухо. Минута замешательства сменилась добродушным вилянием хвостов.

Хаски потянул меня за рукав. Я встал.

Львович решил не слезать с моих плеч, что, как мне казалось, было достаточно верным решением. Благо, пусть он недавно и поел, его вес был достаточно небольшим, и нести его было совсем не трудно.

Пёс продолжал меня куда-то тянуть, сородичи его поддерживали и останавливались всякий раз, когда не видели, что мы идём с ними. Нам ничего не оставалось, кроме как пойти, куда ведут. Разумеется, мы могли бы побежать. Оттолкнуть всех собак и помчаться в обратную сторону, но это казалось глупым. Убежать от собак, которые не только спокойно могут догнать тебя, будучи быстрей, но ещё и смогут найти тебя по запаху, даже если упустят, невозможно. Среди них наверняка есть ищейки.

Мы спустились по протоптанной тропинке, по которой, видимо, спускались все собаки и люди до них. Собаки внизу увидели кого-то высокого, идущего с их друзьями. Я сразу стал объектом пристального внимания. Они видели и Львовича, но ими он скорее воспринимался как придаток ко мне. Весьма нелестно для самого умного енота на Земле, но ему явно было не до этого.

Собаки выражали удивление и счастье. Сначала я не мог понять, откуда у них столько радости по отношению ко мне, а затем пришла мысль: «Да я же последний человек в городе и первый кого они увидели за долгие дни!».

Можно только представить, что чувствовала собака, однажды проснувшись и поняв, что людей больше нет. Я читал о том, что большая часть сновидений у собак посвящена их хозяину. И оно и понятно. Для собак люди – это важная часть существования. Наверное, теперь каждому псу снится один и тот же кошмар. Отсутствие тех, без кого не можешь жить.

Мне искренне их жаль, они совсем не виноваты, что попали в такую ситуацию. К моей руке своей головой прикоснулся хаски. Я провёл по его макушке, после немного за ушком. Его шерсть была приятной на ощупь. Казалось, будто его голубые глаза светились от счастья. Как же давно, наверное, он не получал подобной любви! Я ему не хозяин, но бедняга явно скучает по ласке.

Ни одна собака не отрывала от меня взгляда. Они были рады меня видеть, и стало даже неловко, что, глядя сверху, я отзывался о них не лучшем образом. Просто потерянные собаки. Животные, которым никогда не найти свой дом…

Кошки, не все, разумеется, но многие, могут отойти от воспоминаний о людях. Если когда-нибудь мне придётся встретить такую же многочисленную банду кошек, то, я убеждён, в них не будет и толики того счастья, что я видел сейчас. Хотя, возможно, я просто собачник и не лучшего мнения о котах.

Одна из собак нежно завыла, будто кого-то звала. Затем ещё, и ещё, пока собачий вой не превратился в странный тандем из тысячи голосов. Наверное, они вместе выли не первый раз, ведь выходило очень синхронно. Правда, если бы они так завывали раньше, то такое я точно услышал бы в тишине города.

Была мысль, что этим самым они зовут своих собственных хозяев, но эта мысль слишком быстро развеялась. Собаки выстроились в две линии, создавая своеобразную тропинку. Мне это напомнило библиотеку из сна, опять дорожка, где можно идти только вперёд или назад. Рельсы, с которых не свернуть. Путь шёл к сложенным друг на друга бетонным плитам. Высота их была не слишком впечатляющей, но достаточной, чтобы сидящая на них собака чувствовала себя императрицей. Казалось, что девушка (если не сказать «леди») породы доберман, таковой себя и ощущала. Властительницей.

Она посмотрела на меня сверху вниз, ибо сложенные плиты были чуть выше меня. Её глаза напоминали мне глаза Димы, только в этих было больше холода. Меня поразило, что именно сейчас впервые за последнее время показалось солнце и, пробиваясь сквозь облака позади собаки, создавало лучистый ореол вокруг ее головы, подобный нимбу, привычно обрамляющему лики святых на древних иконах. Правда, этот яркий небесный свет бил прямо мне в глаза, и я не мог ничего прочесть в ее взгляде и понять, что собиралась со мной сделать собачья предводительница. Однако мне не пришлось долго находиться в неведении.

Она легла так, чтобы бы быть со мной наравне и, смотря исключительно на меня, произнесла:

– Здравствуй.

– Здравствуйте, – произнёс я.

Она сначала посмотрела с нежностью на меня, потом, с лёгкой брезгливостью на Львовича. Видимо я всё же научился распознавать эмоции животных. Появился опыт, который возможно ещё пригодится неоднократно. Хотя, собачьи эмоции, наверное, может распознать каждый человек.

– А это существо?

– Я енот, мадам, – выпалил Дима. Что не говори, а пренебрежение к себе, он вытерпеть не мог. – И здравствуйте, пусть меня вы не поприветствовали, я вежливости обучен.

– Знаю, что енот, умом не обделена. А не поприветствовала я тебя по двум причинам: во-первых, предполагала, что им обделён ты, во-вторых, ты мне сейчас откровенно не интересен.

Львович опешил, не зная как ответить. В результате решил не отвечать вовсе. Он был не в том положении, чтобы открыто выражать ненависть, несогласие, да и просто вступать в конфронтацию.

Она, почувствовав свою победу, встала, спрыгнула с плит и, уходя, скомандовала:

– За мной.

Нам ничего не оставалось, кроме как пойти за этой особой. Львович попросился встать на пол, я послушно его поставил. Внезапно, его глаза не отражали внутренней ненависти по отношению к той, за кем мы идём. Скорее что-то подобное интересу. Неужели такая грубость его не разозлила?

Она отвела нас к какому-то вагончику. Наверное, во время строительства в нём посиживал мастер. Или как там, у строителей называют главного? Прораб? Сейчас здесь жила глава этого собачьего племени.

– Ты останешься здесь, енот, – сказала она.

– Чтобы твоя рать убила меня? Неужто я вызываю у вас такое отвращение, что моя смерть предпочтительна?

– У нас тут есть правила, малыш. И они, – она выразительно окинула взглядом своих подчиненных. – Не имеют право тебя тронуть сразу по двум из них. Во-первых, ты наш гость, а поедать гостей, это как минимум невежливо. Во-вторых, ни одна собака не посмеет окропить кровью мою конуру, рядом с которой ты стоишь.

– А вы, мадам, любите списки.

– Обожаю. И зови меня Долли.

– Очень приятно. Дмитрий Львович.

Львович усмехнулся. Ненароком, я обратил внимание, что её взгляд по отношению к нему смягчился.

Возможно, в каком-то смысле они родственные души и сейчас, это начало новой дружбы. Умнейший енот и умнейшая собака. Как бы мне хотелось, чтобы в конечном итоге всё пришло к мирному разрешению.

На этом они закончили свой диалог. Он остался снаружи, а я зашел внутрь вслед за ней. Была бы моя воля, Дима был бы с нами. Львович – не только поддержка в разговоре, но и отличный помощник в решении проблем. Да и с ним, если уж на чистоту, я чувствую себя безопаснее. Конечно, не в плане физической защиты, но в качестве моральной поддержки.

Внутри всё было расставлено простенько. Небольшая кровать-раскладушка, параллельно которой стояло два стула. Чуть подальше шкаф с книгами. Он был низкий и, предполагаю, Долли было удобно брать их с полок. Я почему-то не сомневался, что она умеет читать и периодически это делает. На кровать села она, я – на стул. Такое расположение сразу говорило, что я гость, а она хозяйка.

Желанный гость или нет, не понятно. Хотя, она не выгнала нас из лагеря сразу и не созвала «войска», чтобы мы стали для них кормом. Значит, как минимум, мы не противники.

Она наблюдала за мной умными чёрными глазами. В них не было злобы, что радовало. В них не было любви, что огорчало. Они выглядели человечнее, чем глаза других собак, взгляд которых меняется кардинально от эмоции к эмоции. Окраска этих глаз могла иметь оттенки, глубину, сочетание нескольких чувств и эмоций одновременно.

Я пытался считать её замыслы и смог понять только то, что она не планирует меня убивать и мучить. На этом, догадки закончились. Только в диалоге она может прояснить свои намерения более конкретно.

– Приступим, – сказала она. – Нам многое следует обсудить, человек. Назовёшь своё имя?

– Нет.

– Как грубо.

– Извините. Не в том смысле, что мне не хочется назвать его, дело в том, что имя я не помню.

– Звучит удивительно. Даже собаки знают свои имена, а вы, люди и подавно. Если на чистоту, имя твоего друга более человечно. Можно ли звать тебя просто Человек?

– Да, можете называть так.

– Человек знает, что написано на его ноже и футболке?

– Нет. А вы знаете?

– С футболкой не сложно: “Нет мира без меня”. Это не устойчивое выражение, видимо что-то авторское. А вот с ножом…

Она встала с кровати, достала словарик. Я достал нож, чтобы ей было удобней смотреть. Это заняло больше времени, минут пять, но интерес был сильнее скуки. Это ведь надо, такая удача наткнуться на кого-то с любовью к лингвистике. Пока я ей восхищался, она подняла голову и произнесла.

– Омой свой нож от крови.

– «Омой свой нож от крови» – повторил я, пробуя эту фразу на языке. – Спасибо за перевод, мне действительно хотелось это узнать. Но я, честно, не могу понять, чем я могу помочь вам? Что конкретно вы хотите со мной обсудить? Я к вам вообще случайно попал и…

– Случайности не случайны, – перебила она. – А что касается конкретики, то у меня есть список вопросов, что возникли сами собой, как только я вас увидела.

– Ладно, я готов ответить.

– Во-первых, встречались ли вам ещё люди во время ваших перемещений, до нашей встречи?

– Вообще нет. Ни одного человека.

– Ожидаемо. Есть ли у тебя информация о наличии людей где либо?

– Только теория. Мы с Львовичем предполагаем, что, продвигаясь на запад, мы рано или поздно кого-то найдём.

– Благодарю. Я это запомню на будущее.

– Это всё? – с надеждой спросил я.

– Терпение. Это был лишь первый блок. Вопросительный блок номер два. Хотел бы ты вернуть людей?

– Разумеется.

– Готов ли ты на жертвы ради этого?

– Да.

– Рассматриваешь ли ты вариант стать родоначальником нового витка человеческого вида?

Этот вопрос я не понял, но кивнул. Неважно, главное вернуть людей.

– Третий блок. Заключительный. Ты сексуально активен?

– Чт-что? Какое это имеет дело?..

– Потом объясню. Убедительная просьба ответить на вопрос!

– Ну… Я девственник, но у меня всё в порядке в этом плане.

– А ориентация?

– Натуральная. А у собак тоже есть неформалы?

– Во-первых, правильно будет «гетеросексуальная». Не существует такого понятия как «натуральный», ибо любые ориентации обусловлены природой и натуральны по определению. А во-вторых, да, среди собак такое тоже встречается.

Поставила на место, значит. Что это вообще за допрос такой, будто меня в чём-то обвиняют? При других обстоятельствах я бы возмутился, но ругаться с лидером собачей секты себе дороже. Промолчу. Но запомню. Хотя, немного съязвить стоит.

– Говорите, как в американских фильмах.

– Не понимаю, о чём ты? Попрошу не отвлекаться. Последний вопрос, готов ли ты зачать ребёнка для продолжения человеческого рода?

– Что? Кому?

– Мне.

– Не-не-не, – пробормотал я, вставая с кресла.

– Ты понимаешь, в каком незавидном положении ты сейчас находишься? Ты уверен, что стоит отказываться вот так и этим самым выказывать мне неуважение?

– Я не хотел выказывать неуважение. Просто ведь… это не получится!

– Почему не получится? – искренне удивилась она. – Думаешь, я буду плохой матерью?

– Нет, я уверен, ты будешь хорошей матерью, но мы не сможем зачать ребёнка.

– Почему?

– Я не могу объяснить, – сказал я. – Можно позвать Львовича? Он расскажет.

– Хорошо.

Я открыл дверь. Посмотрел на енота. Енот сидел на одной из собак и, управляя ей подобно всаднику на лошади, усмехался. Другие собаки веселым лаем одобряли его затею и бегали рядом. Удивило ли меня, что он так быстро перестал считать их врагами? Нет, ведь мне было не до этого. Жестом я показал, что ему следует зайти, он слез с сенбернара, погладил его лапкой, а после зашёл.

Я изложил ему всю ситуацию и он, еле сдерживая позывы смеха, посмотрел на Долли. Долли его эмоций не разделяла и встретила тот факт, что кто-то смеет над ней смеяться, подобно удару.

– Леди, при всём моём уважении, но это физически невозможно. Понимаешь, как бы это объяснить…Ты ведь знаешь библейскую историю об Адаме?

– Адамово ребро знаю, адамово яблоко знаю, саму историю не знаю. Проясни.

– Вначале был Адам. Мужчина. Из ребра его была создана Ева. И создана она из ребра была не просто так, а чтобы они были схожи.

– Понимаю, ты говоришь о совместимости видов, о том, что из-за разности наших видов это невозможно. В биологическом плане это действительно невозможно.

– Всё время забываю, что ты умнее, чем кажешься, и с тобой можно говорить адекватно.

– Умом не обделена, я уже говорила.

– И тем не менее. Друг мой, ты понимаешь, что собака не может родить от человека? Знаешь, сколько существовало извращенцев, которые делали это с собаками? И это никогда не оканчивалось зачатием. Потому что не может представитель одного рода родить от другого. Если ты знаешь про совместимость видов, то, возможно, слышала про эксперименты по скрещиванию приматов и людей? И знаешь что? Ничего!

– Замечательна аргументация. Ранее, если бы мы с тобой вступили в дискуссию, на этом она бы и кончилась. Ибо твои слова и мои знания совпадают. Но мир, как ты, наверное, видишь, изменился.

– Например?

– Да хотя бы тот факт, что людской род исчез. Такого никогда не случалось.

– Да, но от этого биология не меняется.

– Не тебе, еноту, говорящему челюстями для этого непредназначенными, говорить о том, что биология не меняется.

– Да… Но это другое…

Внезапно я понял, что енот проиграл. Это был тот самый удар, который заставил моего маленького теоретика вновь работать головой. Её слова, если не убедили, то, как минимум резко перестали казаться бредом. Вот они, два создания говорящие и мыслящие как люди. Невозможно с точки зрения биологии, но вот они передо мной.

– Возможно, но скажи мне, енот. Разве не стоит попробовать, если есть мизерный шанс?

Я будто не существовал в их разговоре, поэтому решил ввязаться. Всё же, тут решалась моя судьба.

– А зачем вам люди?

– Хочешь честный ответ? Мы скучаем по ним. Мы хотим, чтобы они вернулись.

– Но, ведь это будут дети.

– Дети, которые потом станут взрослыми. И у этих взрослых будут дети. Если не у этих собак, то у щенков будущего будут хозяева. Людской мир восстановится спустя время благодаря нам.

– Боже, – сквозь клыки сказал Дима

– Ладно. Я знаю, что вы скажете. Что этому не бывать и всё такое, но стоит попробовать. Я не вижу другого способа.

– А если не получится? – спросил он.

– Попробуем несколько раз. Если всё равно не получится, значит, так тому и быть, – сказала она, направляя взгляд на меня.

– А если откажусь?

– Значит, я заставлю тебя! – прозвучало это как угроза. – Благо, за твоей спиной целая стая рычагов давления. Если понадобится, сломаю тебе руки и ноги, но добьюсь своего.

– Ясно, – выдавил я.

Как же душно в её мерзейшей будке! Она откровенно угрожала мне, терпеть такого не могу. Я был вынужден пресмыкаться перед этой сукой, но не могу ничего сказать. Оскорбил бы её и послал, но, сколько же горя это может принести мне и моему другу?! Что может быть страшнее оскорблённой женщины? Только оскорблённая женщина, имеющая власть. Учитывая, что она ещё и собака, Долли наверняка осуществила бы свою страшную угрозу. Без рук и ног, мне всё равно пришлось бы с ней совокупляться.

Я мог бы бороться, но сомневаюсь, что при таких обстоятельствах смогу выбраться отсюда живым. Сколько я смогу застрелить из ружья до того, как меня схватят? Пять? Шесть? А если они будут близко вокруг меня, то и того меньше. С ножом ситуация ещё печальней – один мёртвый пёс максимум. Этот вариант отпадает.

Есть ещё один. Тот, что всегда маячит на краю сознания, когда попадаешь в безвыходную ситуацию. Можно сдаться. Чего тут такого? Порицание за такие действия существует только в человеческом обществе, а никакого человеческого общества больше нет. Раньше я считал зоофилию одной из форм насилия. А как ещё назвать секс с неразумным существом? Насилие. Ведь такое существо не может отказать, равно, как и согласиться. А тут, мало того, что создание обладает разумом, еще и требовательно настаивает на этом.

Нет. Это всё ещё отвратительно, я перестану себя уважать, сделав это. Как бы я низко не пал, этим я заниматься не буду. Итого: и отказ, и согласие для меня не рассматриваются. Отказ приведёт к сражению, а боевой расклад далеко в мою пользу. Согласиться – значит добровольно уничтожить в себе нормы человеческой морали. Если я позволю такому случиться, то навсегда потеряю самоуважение.

Остаётся лишь один вариант:

– Ладно. Я согласен.

Дмитрий Львович эмоционально выразил удивление, но по глазам было заметно, что он не верит этим словам. Белые линии шерсти, заменяющие брови, потянулись вверх, но взгляд не изменился ни на йоту.

Долли же смотрела взглядом, говорящим, что другого ответа она бы и не приняла. Насмешливый взгляд императрицы. Я, конечно, замечал такой надменный взгляд у некоторых женщин, привыкших к роскоши и мужскому вниманию, но для них он казался естественным. Глядя на этих дамочек, без объяснений понимаешь, почему они смотрят на тебя с долей высокомерия. Здесь же очевидно, что доминирующее положение самопровозглашенной королевы является источником такого отношения, но сам факт того, что этим снисходительным взором тебя одаривает собака, вызывает желание врезать ей, да так чтобы от боли послышался скулёж.

– Замечательно, – произнесла она. – Можешь жить здесь.

– Что же. Тогда я пойду за своими вещами на нашу базу, принесу их сюда и начну устраиваться.

– Хм. Тогда я…

– А когда я приду, я поглажу тебя там, где бы ты этого хотела.

Она хотела сказать что-то важное, но эта фраза сбила её с толку. Её глаза лучились радостью, а купированный хвостик стал быстро двигаться из стороны в сторону.

Если бы не образ, который мне сейчас предстояло отыгрывать, моё лицо наверняка бы скривилось от произнесённой мерзости. Насколько же эта фраза сейчас имела двойной смысл, учитывая обстоятельства!

– Ладно. Иди. Но перед этим подойди поближе.

Не имея другого выбора, я подошел. Она лизнула мое лицо. При других обстоятельствах, это можно было посчитать милым, но сейчас это вызывало исключительно отвращение. Будто это вовсе не проявление симпатии, а самое настоящее домогательство.

– Пойдём, Львович.

– А вот и нет. Ты пойдёшь один, – сказала она. – Он останется тут, как гарантия того, что ты не сбежишь.

Это не входило в мой план, поэтому нужно было срочно выдумать что-то, чем можно было её переубедить. Мой разум работал с бешеной скоростью, и только бог знает, как моё гулкое сердцебиение не было слышно на всю конуру! Ложь, правдивая ложь.

– Он нужен мне для помощи в сборе вещей. Это будет звучать странно, но я очень рассеянный. Уверяю, что без него, несомненно, что-то забуду. И мне придётся идти снова, и ещё много раз. Ты же не хочешь, чтобы я постоянно бегал от тебя?

– И, правда, не хочу, – пробормотала она. – Ладно, идите.

Я уже было собрался взять енота в охапку и немедленно убегать, но она продолжала.

– Но с вами пойдёт один из моих воинов.

– Хорошо, – сказал я спокойно, хотя у себя в голове я готов был рвать и метать.

Отказаться здесь было бы плохой идеей. Во второй раз она бы наверняка заподозрила неладное и, в конечном итоге, отменила бы всё. А я очень хотел сбежать из этой душной «конуры». Выйдя наружу и наконец-то вдохнув свежего осеннего воздуха, я ощутил, что мое сердцебиение и мысли успокоились и вернулись в привычный ритм. Возможно, ненадолго, но вернулись.

Долли по-собачьи позвала одного из псов. Долгое время из толпы никто не выходил, но затем появился тот самый милый пёсик породы хаски. Он был грязным, но от этого не лишался своего обаяния.

Она знала, что именно этот пёс встретил меня один из первых, знала, что именно он вёл меня за рукав. Неужели эта сука раскусила мой план и специально даёт именно этого провожатого? Возможно.

Добродушный пёс не переставал улыбаться, даже когда она что-то серьезно объясняла ему пред предстоящим походом.

3

Втроём мы отправились в путь. Я чувствовал холодный ветерок, намекающий на возможный дождь. Видел, как овевается шерсть у двух зверей, идущих рядом. Было нечто красивое в сегодняшнем дне. Вроде та же серость, что и все предыдущие дни, но стоило солнышку на мгновение появиться среди облаков, стоило повыситься влажности в воздухе, как восприятие окружающего мира тут же менялось. Если бы не обстоятельства, в которых мы находились, этим днём можно было насладиться. Но упоительное наслаждение, как и сон, невозможно, когда рядом враг.

Как это часто бывает, когда к вашей компании присоединяется неизвестная или мало знакомая личность, разговор не задаётся. Особенно, если этот индивид твой надзиратель.

Этот пёс не входил в мои планы на побег.

Сейчас, когда мы шаг за шагом приближались к библиотеке, я укреплялся в мысли, что моя похитительница не просто так произнесла свои первые условия. Я читал об одном подобном методе убеждения. Вначале просишь, или в нашем случае, приказываешь, нечто крупное, к примеру, «занять десять тысяч» (оставить енота). Человек (я) отказывается. А затем предлагаешь то, чего хотел изначально, но уже скромнее по масштабам: «тогда хотя бы тысячу» (тогда ты пойдёшь с одним из моих воинов). Очень часто, люди не могут отказаться повторно по тем или иным причинам. Либо, потому что становится неудобно перед просящим. Либо, в моём случае, потому что хотят что-то скрыть от приказывающего субъекта.

Всегда есть шанс переоценить врага, но лучше не тешиться ложными надеждами, а держать ухо востро. Как минимум, пока мы отсюда не сбежим. Мой план был прост: я и Дмитрий Львович берём все вещи, что у нас есть (благо, их не так много), и со спокойной душой уезжаем, пока Долли ничего не поняла. Но она «умом не обделена» и, видимо, сразу поняла мои намерения. И вот теперь, чтобы план сработал, нужно как-то избавиться от нашего нежеланного спутника.

Он улыбался, с языком наружу рассматривая то меня, то окружающую обстановку, в том числе и Диму. Такое чувство, что сам факт прогулки с человеком доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Выброс эндорфина, дофамина и прочих гормонов счастья одновременно. Такими глазами, как у него, обычно смотрят на свою любовь, но сейчас этот взгляд был направлен на весь мир.

Я же, к сожалению, на протяжении всего времени с того момента, как мы выдвинулись в путь, думал о том, как его убью. У меня на поясе висит нож, и вынуть его я смогу в мгновение ока. Почему не ружьё? Доставать долго. У него много плюсов, но «незаметное вытаскивание» в них не входит.

Я чувствую, что не боюсь убить. Вообще, за всё это время, слова «страх» по отношению к убийству не появлялось. Нерешительность и жалость – вот два чувства, которые меня сдерживают. Неудивительно конечно, что к пятому дню оба этих слова почти ничего не значат.

За убийство подобного миловидного пёсика я однозначно без суда и следствия должен был бы отправиться в ад. Собственно, туда мне и дорога. Хотя, человечность я всё равно не теряю. Не упиваюсь кровопролитием. Не радуюсь тому, что мне приходится это делать. Если рай существует, надеюсь, факт моего желания убить его быстро и, насколько это возможно безболезненно, станет аргументом в пользу того, чтобы меня туда пустить.

Мы уже перешли на нашу улицу, ещё немного и мы дойдём до библиотеки.

Решаться надо здесь и сейчас. Другого времени, выбора и обстоятельств не будет. Лишь мне решать, хочу ли я описанной Долли участи. Что же… «Мы либо они. Вот чужие, вот свои». Он хороший пёс, просто оказался не в том месте, в неподходящее время. При других обстоятельствах, повстречай я его случайно на улице раньше, не задумываясь, забрал бы его себе.

Прости.

Резким движением я достал нож и одним ударом пробил ему глотку. Я слышал этот характерный шлепок, который, на самом деле, мало с чем можно спутать. Его не передать звукоподражанием. Ты либо слышал входящее в шею лезвие, либо никогда не узнаешь, как это звучит.

Он смотрел на меня большими, добрыми, будто обиженными глазами. Его взгляд словно говорил «я доверял тебе». Так смотрел на моего деда пёс, которого он застрелил по моей вине. Так смотрел на меня тот парень, которого, издеваясь, одноклассники закрывали в туалете. Вся боль мира в безмерно наивных глазах, получивших опыт предательства.

Я отвёл свой взгляд в сторону, и смотрел исключительно на его шею.

– Прости, прости, прости, прости, – шептал я, продвигая холодное лезвие по его шее.

«Омой свой нож от крови»

Чтобы омыть, его нужно вначале окропить.

Больнее было не от того, что я отнял жизнь, а от того, что существо, записанное мной во «враги», даже не сопротивлялось убийству. Только когда оружие было вынуто и бездыханное тело рухнуло наземь, в моей голове появилась мысль: «А не совершил ли я ошибку»?

Размышления не получили развития, их перебил громкий жалобный вой и скулеж. Вначале я удивлённо посмотрел на пса под моими ногами. Неужели я его не добил? Как же ему тогда должно быть больно! Однако источник звука находился за нами и, развернувшись, я увидел, как в тени переулков испаряется маленький визгун. Даже когда он скрылся из вида, визг этого мелкого шпиона, зовущего свою гвардию, звенел среди тихих улиц города.

– Бежим! – крикнул я, почти сразу же, как только был обнаружен этот лазутчик.

Львович перешёл на четыре лапы, чтобы бежать так быстро, как только возможно. Я же, никогда не отличавшийся спортивным телосложением, только сейчас я понял, как было на самом деле важно ходить на физкультуру. Львович бежал быстрее, ведь для него бег – ежедневный навык, а не резко понадобившееся для определённой ситуации умение.

Воздух жёг мои легкие, будто вдыхаю я не кислород, а керосин. Дьявольская боль равная по тяжести моих размышлений. Я явно устал.

Нет. Не явно.

Чувство было лишь схоже с усталостью. Выдыхаемый «керосин» не вредил, а вот чувство, прожигающее разум изнутри, ещё как! Это была не слабость моих лёгких, не мышечная усталость от короткой пробежки, а внутренняя пустота. Новорождённая чёрная дыра. Наконец-то я ощущал что-то новое, не приевшееся, такое должно бодрить, но всему свое время.

И в эту минуту времени на рефлексию у меня нет. Хотя, этого времени никогда нет. А потом будет слишком поздно.

Сколько нужно псу, чтобы добежать до того места? Минуты четыре, обратно столько же. Они могут услышать его, ещё пока он не добежал, поэтому минус две. Некогда заниматься математикой, нужно спешить изо всех сил!

Добежали до библиотеки. Помню, как я медленно с придыханием открывал её дверь раньше, не сравнить с тем рывком, которым я открыл её сегодня. Подбежав к «стене переписок», я подобрал книгу и ручку – по сути, единственное, что мне нужно было взять. В это время Львович, который не готовился к такой скорой поездке, забрал все карты и атласы, которые были в библиотеке. Благо, он хотя бы знал, где конкретно они лежали.

Сколько мы на это потратили времени?

Выскочив из библиотеки, мы не видели собак. Вместе мы сели в машину, и я попытался ее завести. До этого я никогда не водил машину, несколько раз просил отца проехаться на его авто, но он ни разу так и не позволил. Львович отчаянно кричал, давая мне указания, и я второпях пытался это делать, но ничего не выходило.

Бросив взгляд на зеркало заднего вида я увидел стаю.

Они стояли там, где мы оставили мёртвого пса. Когда мы бежали, казалось что он далеко, но видя сейчас несметное количество псов, я начал осознавать насколько они близко. Долли стояла впереди всей стаи, как и полагается лидеру. Смотрела она прямо на машину, прекрасно видя меня. Пасть её была оскалена. Этого ещё не произошло, а я уже чувствовал, как же больно будут сжиматься эти челюсти на моей плоти.

Другие собаки тоже выглядели злобно, но это смешивалось с недоумением, будто они не понимали, как человек мог сделать такое с их собратом. В каком-то смысле, я только что для этих собак стал причиной утраты веры. Так называемый спаситель пришёл и убил того, кого они любили.

Никогда до этой минуты не видели они такой жестокости от людей. Их призма восприятия рухнула и разбилась вдребезги. Для них осталась одна святыня и имя ей Долли. А она хочет страшной мести.

Собаки ринулись вперед.

– Я сейчас попробую разобраться, в чём тут дело, а ты отстреливайся. Как только она заведётся, ты должен гнать как можно быстрее! – Дима прокричал это и тут же юркнул под моё сидение.

Всего на секунду я опешил, но после просунул ствол ружья в открытое окно и начал стрелять по собакам. Первое попадание было по лапам. Я видел, как в месте попадания лапа превратилась в культю, и бегущий по инерции пёс покатился кубарем, подобно споткнувшейся лошади.

Большее количество попаданий приходилось в брюшины. Животные падали замертво. Одна из них, что была чуть поменьше, отлетела почти на метр. Это могло бы показаться забавным, если не знать, что внутри у неё разорвались все жизненно важные органы.

Пока машина не заведена, закрыть окна не было возможности. А окна во всех машинах, как и двери зданий, были раскрыты. В том, что всё вокруг меня было открыто, имело и плюсы и минусы. Вот он самый явный минус.

Благо, глупые животные не понимают, что с другой стороны у нас слабое место и если обойти с другой стороны, можно застать нас врасплох. Какой бы умной не была Долли, она управляла глупыми зверьми. Я был этому только рад.

Это не могло продолжаться долго. В какой-то момент, у меня кончились патроны. Перезарядка заняла бы слишком много времени, а собаки были близко, оставалось только одно. Достав нож, я решил прирезать любую собаку попавшую мне под руку.

В начале, я успел пырнуть двух собак, но третья укусила меня за кисть, по самое запястье, так что нож оказался в ее пасти. Я не мог отпустить нож, которым собака уже была сильно ранена изнутри, но и вытащить его не получалось. Однако спустя мгновение ее челюсть перестала сжимать руку, и единственной проблемой осталось застрявшее оружие.

Этой секундной задержки Долли и ждала. Укус ее пришёлся мне в локоть, и даже адреналина, которым я был заряжен целиком и полностью, не хватило, чтобы заглушить боль. Она воспользоваться тем самым слепым пятном, обошла машину с другой стороны и лишь ждала удачного момента. А какой момент мог быть удачнее застрявшей руки на открытом пространстве? Бери и кусай!

Я видел, какую ярость она испытывала ко мне. Видел, что в её понимании «просто убить» слишком легкая казнь для предателя. Вот и нет «человеческого взгляда» в звериных глазах. Она будто мысленно сообщила, что следующим укусом намеривается вцепиться мне в лицо и не оставить там ничего.

Как вдруг Львович вложил мне в руку ружьё и крикнул:

– Стреляй!

Мне дважды повторять не надо, я мгновенно нажал на спусковой крючок. Голова добермана расцвела подобно бутону розы, а после лепестки разлетелись во все стороны.

Кровь была и на мне, и в машине, и на ней. Даже на енота попал кровавый ошмёток. Асфальт вновь получил к своему серому одеянию красное украшение.

Дёрнув руку на себя как можно сильнее, я вытащил ее из пасти трупа вместе с окровавленным ножом.

– Поехали! – крикнул мой друг.

Я вдавил в пол педаль газа, стараясь держаться посередине дороги. Зачем теперь правила? Можно ехать прямо по белой линии, не сбиваясь с пути.

Собаки, оставшись позади, все еще стояли у трупа своей главы. Они не собирались нас преследовать, и почему-то в моей голове крутилась мысль, что и не соберутся. Но от греха подальше мы решили ехать из города как можно скорее.

От греха? Я взял его на себя. Только что я забрал у собачьего народа сразу две святыни. Забрал их лидера, за которого они готовы были биться и забрал их веру в богоподобного Человека и его человечность.

Дима на сидении рядом восстанавливал дыхание. Несмотря на бьющую в виски головную боль, я дышал нормально. Никто и ничто нас не преследовало.

Я управлял автомобилем, не понимая, как конкретно это делается. Было страшно, что машина съедет с полосы, по которой она передвигалась. Сорвётся с этой нарисованной рельсы и скатится куда-то в кювет. В таких обстоятельствах, моя судьба решалась бы волей случая. Хотя, она и так только ей и решается. Моего влияния уж точно нет.

– Быстро едешь, сбавь скорость, – голос с пассажирского сидения звучал, словно сорванный или же казался уставшим.

Но больше пугала та отстраненность, с которой это было произнесено. Словно он сейчас не едет со мной, а парит где-то за пределами реальности. Знать бы, о чём сейчас его мысли. Хотелось бы верить, что в них нет негатива по отношению ко мне.

Я последовал совету, стал ехать значительней медленнее, и от этого пришло успокоение по поводу безопасности. Да, я не верил, что собаки погнались бы за нами, но такой вариант был не исключен, поэтому на первых парах я не спускал ногу с педали.

Собаки сейчас, наверное, находятся в ступоре. За один день потеряли все ориентиры, которые до моего появления у них хотя бы были.

«И не ясно, что им делать, или плыть или тонуть».

Несмотря на сильнейший укус, боль в руке и страх, что я испытал, мне было их жаль. Если бы не требование их королевы, которое я не мог выполнить, мы могли бы подружиться…

Львович смотрел вперёд пустым безэмоциональным взглядом, будто жизнь из него высосана до основания. Только тот факт, что он периодически моргал, говорил о том, что енот не мёртв.

– Темнеет, – сказал он. – Если мне не изменяет память, недалеко придорожная закусочная.

Так и было. Я припарковал, ну, вернее поставил машину у заведения, не въехав при этом в него, и мы зашли вовнутрь. Маленький домик, где покупатели брали в основном выпечку и напитки в дорогу. Заходишь, перед тобой сразу прилавок. Покупай и уходи. Пока машины колесят по дорогам, такие места не разорятся.

Мы не разговаривали, ибо говорить после подобного нет никакого желания. Мы не ели, потому что после убийства кучи собак, любая еда вызывала рвотный позыв. Всё, чего я хотел, это спать. Поэтому мы улеглись на пол, и стали готовится ко сну. Енот, свернувшись калачиком, заснул почти сразу. А мне попытки уснуть давались труднее, ведь, закрывая глаза, перед моим взором вставала голова Долли, которая взрывается, как труба под сильным давлением.

Может, в какой-то момент, это начало нравиться? Убийство. Человек привыкает ко всему, вот так и получилось. Хотя, если бы мне это нравилось, если бы я к этому привык, то не страдал бы сейчас глупыми вопросами, а мирно спал. Если бы не её условия! Если бы не угроза сломать мне руки и ноги! Если бы добрая встреча не поменяла свои краски! Она спокойно могла стать моим другом. А теперь… такой трагический итог.

Рано или поздно мучения должны были кончиться и ночные мысли меня отпустили. Когда разум освободился, я провалился во тьму.

И проснулся! Ничего не болело, тело переполнено бодростью. Мягкое одеяло, тёплая кровать, моя комната. Увидев, что всё вокруг по-прежнему, я чуть не закричал от радости. Мой столик, мой телефон на зарядке, мои наушники.

Наконец-то проснулся.

Встал и перед тем как выйти, в страхе попытался включить свет. И он включился. Я надел шорты и футболку, открыл свою дверь и вышел в прихожую.

– Доброе утро, – сказал я в страхе, что не единая душа мне не ответит.

– Доброе, – сказал самый родной, нежный и любимый голос на кухне.

Мама жарила гренки, и по дому расходился этот чудесный запах. Лучший запах из всех возможных! Я действиями, доведёнными до автоматизма, налил себе чай. И почти сразу, как бы делая очередную проверку, отпил его.

Сладко.

Я ел горячие гренки, запивал чаем и надеялся, что образы сна всё-таки исчезнут из моего сознания. Тогда я проснусь окончательно, и все детали того, самого долгого сна в жизни, навсегда выветрится из моей памяти.

И воспоминания потихоньку меркли, отчего мне становилось легче.

Воскресенье – день моего отдыха. Мне четырнадцать лет и на моих руках нет ничей крови. Мои чувства сейчас были обострены. Я будто одновременно слышал всё происходящее: какое-то ток-шоу по телевизору, гудение рабочего холодильника, даже тихий диалог мамы и деда, играющих в нарды в соседней комнате. Сам же я лазил в телефоне и расслаблял напряжённые извилины бессмысленными видео.

К обеду сон выветрился почти полностью и остался только милый сердцу образ енота. Думалось мне, что с этого момента, он станет моим тотемным животным. Животное, которое дало мне столько поддержки в самом страшном из кошмаров.

Я написал небольшой пост об этом сне. Мне казалось, что именно так у меня получится навсегда от него отвязаться. К моему удивлению, очень многим пересказ моей дурной фантазии понравился.

Под конец дня мы с мамой посмотрели грустное кино. По сюжету собака ждала хозяина, который не придёт. Ненароком пришла странная мысль, вдруг где-то в моей голове, в уголке моего сознания енот ждёт пропавшего мальчика. Глупость, но глупостями мы окружены.

Вечером я боялся уснуть. Вдруг проснувшись, я вновь не обнаружу никого рядом, и весь этот страшный путь придётся повторять сначала? Второй раз мне этого не выдержать.

К счастью, этого не произошло. Встав по будильнику, я успел поесть, посидеть в телефоне, одеться и пойти в школу. В школе меня встретили друзья, встретила девушка, к которой я испытывал чувства, но вместе с ними, меня встретили учёба и рутина. Учёба, новые вышедшие фильмы, которые все обсуждают, сплетни от которых не оторваться. Новые и старые заботы. Дай бог мне погрузиться в эту затягивающую рутину.

В ней я прибывал вплоть до окончания школы. Теперь мне 18.

К этому времени я испытал первый поцелуй, первый сексуальный опыт, первые отношения. Последние два года школьной жизни с вечными подготовками к экзаменам и выпускному вальсу были такими тёплыми! Эти посиделки на уроке литературы и истории, где в какой-то момент, любой пересказ домашнего задания превращался в живое общение. Те одноклассники, кто остался доучиваться последние два года, навсегда стали для меня нежными воспоминаниями, так остались мне друзьями. Пусть и недолго.

Параллельно я начал усилено тренировать свой писательский талант. Первые три рассказа заняли призовые места в разных писательских конкурсах для школьников по всей России. За последний из рассказов, посвящённый блокаде Ленинграда, меня и мою знакомую собирались свозить на экскурсию в Петербург, но не сложилось. Билеты, по которым мы должны были лететь, пришли после самой даты вылета.

Но это были рассказы. Коротко и сердито. Чуть позже я впервые попробовал написать настоящий роман. Попытка уйти в большую форму была провалом. Мне не хватало опыта, возраста, отчасти таланта. Это был первый писательский провал. Он навсегда остался в моем столе и ни единая душа его никогда не видела.

Выпускной. Вот я танцую последний танец с девочкой, которую никогда не увижу. Мы благодарим учителей за то, что делились с нами опытом и знаниями до последнего дня обучения. Многие учителя в слезах, мы сами чуть не плачем. Выходим из школы и в последний раз смотрим на её стены. В этот момент она казалась такой величественной, но такой родной.

Окончание школьной «рутины».

20 лет. Этот промежуток я могу описать словами «уныние», «апатия», «невыносимая бренность бытия». Я поступил туда, куда меня взяли. По баллам не прошёл в учебное заведение, где действительно хотел учиться. Место, куда я ходил каждый день, давило на меня, ведь я банально не видел смысла в обучении здесь. Получить диплом, чтобы все знали, что он у меня есть…

И я ходил всё реже, и реже. Пока чувства, съедавшие меня, одиночество и бессмысленность моего существования, неверие в светлое будущее не довели меня до суицидальных мыслей. Это случилось на первом курсе. Единственное, что меня успокаивало, давало надежду, настраивало на более оптимистичный лад – это моя вторая книга. Я писал её до конца курса. Первый курс, с горем пополам я закончил. И книгу закончил. Она казалась слабой, но в этот раз хотелось с кем-то поделиться.

Один человек, из тех, с кем я знаком по переписке, растоптал её на моих глазах. В фигуральном плане. Она показала мне все огрехи, ошибки и в конечном итоге то, что роман вовсе кажется незаконченным. Была ли она права? Безусловно. Она сказала именно то, что было в моей собственной главе. Сам себе твердил о том, что работа незаконченная, но зачем-то показал. Хотел опозориться видимо. Второй провал.

Это было абсолютное уничтожение меня как творческой единицы. Каждую ночь я засыпал в слезах. Как только кончилась моя писательская вера в себя, кончился и я сам. Смерть и желание убить себя каждый день стучались в окно моего поехавшего чердака.

В августе того же года, ища для собственного вдохновения нечто абсолютно иное, я обнаружил свой старый пост, описывающий сон семилетней давности. Внезапно в моей голове выстроилась новая концепция.

При написании первого романа, я подражал мастерам слова и проигрывал им при прямом сравнении. Разумеется, это был провал. Нельзя творить, опираясь на воровство.

Ко второму роману, я пришёл с новыми оригинальными идеями. Правда, у меня ничего не было кроме них. Просто жизненный опыт без формы. Бессмысленных зарисовки жизненных событий. Да и те из-за молодости, не имели глубины.

И вот – третья попытка. В этот раз у меня есть всё необходимое, оставалось только сотворить из него свою историю. Когда тебе нечего терять, остаётся только приобретать.

Ровно год я писал его. Нет, не писал. Это слово недостаточно яркое. Этот текст я выстрадал, вырвал, выдавил и так далее. Список можно продолжать бесконечно. Можно сказать, что я буквально насиловал свой талант, ибо его размеры были несопоставимо меньше моих амбиций. Но я его закончил. Роман о добре и зле, роман о воле к жизни и воле к смерти, роман о поступках и последствиях. Роман обо мне и моём подсознании.

В нём было даже больше.

Но когда последняя точка была поставлена, я всё ещё не был готов. Пришло время правок, редактирования и всего того, чего я не умел. Приятельница, помогавшая с корректурой, снова смеялась над моими ошибками, и правильно делала. Если ты метишь в высшую лигу, ты должен соответствовать. Да, некоторые могут себе позволить людей, что будут делать грязную работу за них.

Но ты не такой, как остальные.

Я не был абсолютно безграмотным, но моих знаний не хватало. На каждой ошибке в мою сторону летели оскорбления. Насколько хватило моего усердия, настолько чистым стал текст.

Я дал почитать текст моим друзьям по переписке и лишь одному из пяти он понравился, но даже этот человек нашёл массу ошибок и несостыковок. Спасибо ему. Вновь работа.

Смешно ли? Но конечный текст не превышал и двухсот страниц. Принеся «такое» в крупное издательство, максимум, на который я мог рассчитывать – снисходительная улыбка. Надеяться мне было не на что, но когда нет внутренней веры в себя, надеждой и верой становится всё, что тебя окружает.

Каждое издательство, которому можно прислать работу, получило свою копию. Сколько было отказов? Говорить страшно. Скажем так, цифра двухзначная. Но главное не то, сколько было отказов, а то, что в один момент появилось одно смелое издательство. Люди, готовые принять мой труд. Они отредактировали и скорректировали то, что мой мыльный глаз уже не смог обнаружить, и отдали в печать небольшим тиражом, не веря в успех, но говоря об этой работе и косвенно ее рекламируя.

Каково было моё удивление, когда первый тираж продался за считанные недели, и поступили просьбы о новых тиражах! Как только я получил первые деньги за книгу, я бросил учёбу и стал посвящать всё своё свободное время двум вещам: что читаю и что пишу.

35 лет. В течение девяти лет я каждый год выдавал по книге. Всё, что приходило в мою голову, публиковалось, и, что радовало больше всего, продавалось. Наконец-то я мог себе позволить жить за счет «книжных» денег. Обеспечивать себя тем, что сам заработал.

Шесть лет назад, после головокружительного успеха, у меня появился новый враг. Бескомпромиссная, бестактная, бессмысленная лень. Читатели, издатели, жена, дети – все ждут моей новой книги. У меня есть идеи, есть новые вызовы и интересные решения. Но всё это рушится о банальное нежелание работать.

Я вернулся в деревню не просто так. Недавно погиб мой последний родственник. Несмотря на мою бурную жизнь, у меня получилось приехать, не пропустить ни одних похорон.

Лень окутала мой разум. Мне докучают и книги, и семья и почти все формы досуга. Единственное существо, к кому любовь не померкла, мой домашний питомец. Енот по имени Дима. Сейчас он дома с моей семьёй. Брать его на церемонию было бы как-то бестактно по отношению к присутствующим.

На похоронах людей было немного. Банкет на поминки я заказал знатный, но ничего страшного, у нас ничего не пропадает. Особенно еда в деревнях, где у каждого есть дети и собаки.

Гроб опускают в могилу, бросают по горсти песка. Моросит мерзкий, угнетающий дождь.

Время проходит, я смотрю на фотографию. А здесь она улыбается, совсем как тогда, когда жарила гренки…

Уже хотел было сесть в машину и вместе со всеми ехать на место проведения банкета, как вдруг среди могил, увидел человека в костюме. Особенно выделялись на сером фоне ярко-рыжие волосы, выбивающиеся из-под цилиндра. Он улыбался.

Его улыбка, как бы говорила: «какой ты наивный, доверчивый». У меня прихватило сердце, и я случайно рухнул в другую, недавно вырытую могилу. Смотря наверх, я видел ухмылку шляпника. И не только его. Шляпник, Висельник и подруга детства смотрели на меня, обступив край могилы, а меж ними виднелись морды волка, лиса, кабана, оленя, множества собак и, что пугало больше всего, Димы.

Каждый кидал на меня пригоршню земли, говоря «Покойся с миром, старый друг».

Я проснулся. Сел, задыхаясь от земли, которая по ощущениям заполняла моё тело. Но, слава богу, всё в порядке. Несмотря на испытанный страх, сны не могут мне навредить. Львович приподнялся с пола и со словами: «Что? Опять кошмарный сон?» стал меня успокаивать.

Мне было страшно, обидно и грустно одновременно. Такая жизнь, о которой можно только мечтать, оказалась ложью! Я вновь здесь, на грязном полу придорожной забегаловки, а не на своей кровати под теплым одеялом…

Я был в могиле, тут и сонника не надо, чтобы распознать смертельное предзнаменование. А главное, среди существ, которые наяву были врагами, во сне был Он. Тот, кто сейчас пытается меня утешить. Енот, которого я зову товарищем.

Глава 6: Конец Путешествия

1

Енот слушал пересказ сна, ни разу не перебив. Выглядел он как минимум заинтересованно. После, ничего не сказав, он кивнул. Как-то подсознательно, я надеялся на то, что он меня обнимет, скажет, что всё нормально. Хотя бы отметит, что сны – всего лишь воплощение мыслей и на деле ничего не значат. Он не одарил меня даже улыбкой. Выглядел он уставшим, измотанным и даже злым. Шерсть торчала лохмами, а не была уложена, как раньше.

Неужели так его потрепала вчерашняя погоня? Или он давно такой, просто я наконец-то заметил. Может он зол, потому что со мной попадает в самые странные и страшные ситуации, может потому что уже несколько дней ему приходится ночевать со мной, а не там где привычнее. Усталость и изможденность – вот, что нас объединяло сегодня. В его карих глазах, что были так веселы в начале моего пути, теперь читалась раздражение, и от этого щемило моё сердце.

Поднявшись, я подошёл к витрине и увидел в отражение самого себя. Львович, в сравнении со мной, был в идеальной форме. Я выглядел как ребенок, которому пришлось слишком рано повзрослеть. Бинты, налитые кровью, торчали под футболкой. Вся одежда в грязи и крови. Лицо не лучше – какие-то ссадины, запекшиеся царапины, сальные волосы.

Уже светало, и через окна маленькой столовой падал свет. Он освещал всё, включая блюда, находящиеся на витрине и запакованные в целлофан. Там была разная еда от обычных пирожков, до чего-то своеобразного, вроде овощей в кляре.

Енот подошёл к витрине, обнюхал всё, взял холодный суп и унёс к ближайшему столику хлебать маленькой ложкой содержимое миски.

– Доброе утро, – пробубнил я. – Еда не испортилась?

– Сам попробуй.

Я долго вглядывался в еду, но не видел в ней изъянов, намекающих на несвежесть. Визуально определить не получалось, поэтому, взяв один пирожок с капустой, я надкусил его и ничего не почувствовал. Раз все вкусы для меня одинаковые, какой смысл думать об испорченности еды? Потом в туалете разберусь.

– Да, не испортилась.

Я ел пельмени, он – холодный суп. Не знаю, как работают вкусовые рецепторы у енотов, лично мне холодные жидкие блюда были отвратительны. Пельмени тоже были холодные, но их вкусу это никогда не мешало. Хотя, признаться, наверное, я бы сейчас не отличил по вкусу ни то, что ем я, ни то, что ест он. Наверное, этот суп был бы для меня просто холодной водой.

Я смотрел на Диму и ненароком ловил себя на мысли, что он единственный свет, помогающий мне пережить это. Возможно, звучит тоскливо, но когда у тебя больше нет ни единого существа, с которым ты можешь поговорить, хочется держаться за каждого, подобного ему. Не знаю точно, когда я к нему привязался, но от него мне отходить не хочется. То, что он сейчас ко мне холоден, ранит больше, чем самые сильные укусы.

– Ну и что ты думаешь? – спросил он, не смотря мне в глаза.

Мне всегда говорили, что когда тебе не смотрят в лицо, это плохой знак. Да и что он имеет в виду? Он про сны? Про наше путешествие? Может вообще про еду и погоду. Не обманывай себя. Он про вчерашний день. Про убиенных мной собак. Ты прекрасно это понимаешь, но зачем-то пытаешься абстрагироваться.

– Думаю, что произошедшее вчера было не изменить. Либо они, либо мы. Да, разумеется, они были мирными, но...

– Мирными, – сухо, даже немного злобно произнёс он. – На этом можно закончить.

– Но они были непонятливыми, и, в первую очередь, их лидер, – пытался, как можно безэмоционально и рассудительно говорить я. – Понимаешь, вожделение, чем бы оно ни было обусловлено, всегда должно быть обоюдным. А когда оно исходит только от одной из сторон, это в лучшем случае не разделённая любовь, а в худшем – насилие.

– Ты у меня эту богомерзкую манеру говорить подметил? Печально, что это единственное тобой подобранное. Этакий ты словесный хамелеон!

Что это? Насмешка? Неужели я, и правда, начал говорить как он…

– А насчёт насилия, не тебе мой друг о нём говорить. Ты совершил массовое убийство. И хуже всего то, что я стал твоим соучастником. Единственное насилие было с твоей… с нашей стороны.

– Тут ты не прав. Напомнить, что она сказала, со мной сделает, если я не соглашусь? Сломает руки и ноги. Что это, если не угроза? Разве так не делают насильники, угрожающие своим жертвам?

– Скажи, ты, правда, не видишь разницу между «сказал» и «сделал»? Ты убил её. Ты не имел права!

– Не имел права?! Это была самооборона! Если человек чего-то не хочет, а его принуждают, перед ним стоит выбор, защищаться или сдаться! Что ты ему посоветуешь? Наверное, всё же оборону?

– Самооборона, говоришь, – он сказал это сквозь зубы, и я чувствовал это напряжение, однако его тон сразу же сменился. – Просто скажи, неужели ты не испытываешь даже доли сожаления? Неужели ты, человек, абсолютно уверен в своих действиях?

Конечно, я не был уверен в своих действиях. Да, я, правда, возможно, сделал ошибку, которую не исправить. Возможно, были способы этого не делать. Можно было что-то придумать. Просто убить оказалось проще.

– Им ничего не даст моё раскаяние.

– Мне даст.

– Да, я сожалею. Сожалею о каждом убитом вчера псе. Особенно о том, которого я убил самым первым. Вспоминать его мне особенно больно. Но почему-то, убивая их, я почти не испытывал сомнений, они появились только сейчас.

– Важно, что они появились. Значит, ты ещё не потерян. А, насчёт первого пса, ты убедил себя, что тебе легко, но на самом деле, на твоих глазах были слёзы, когда ты это сделал.

Я опешил, ведь не помнил, чтобы испытывал хоть какие-то эмоции.

А зачем ему врать? Со стороны виднее. Иногда нужен кто-то другой, чтобы понять самого себя.

– Спасибо.

– Не за что. Я просто говорю то, что думаю. Если бы ты был плохим, и в тебе действительно было зло, то я бы не возвращался к тебе каждую ночь. Сейчас я с тобой, чтобы не допустить прорастание побегов зла в твоей душе.

– Но, как ты понял, что я…Что я человек, который заслуживает твоего доверия?

– Вначале была неуверенность, но потом, чем дольше я с тобой был, тем больше росла уверенность в тебе. Ты сможешь пройти это испытание.

– И это тебе открыло общение со мной?

– Как ни странно, да. Я понял, что на самом деле ты мягкий человек, а у мягких людей больше соблазнов поддаться чему-то плохому. Поэтому тебе нужен был спутник.

– Спасибо, что ты им стал.

Странный у нас получился завтрак, но разговор напоминал мне исповедь перед доверенным лицом бога. Я говорю не о служителях церквей. В своём большинстве, в них нет истинной веры, только алчность и жажда наживы. Лицо, доверенное бога, может быть и простым бездомным, лишь бы была в нём душевная чистота. Только в общении с ним приходит очищение. Теперь я понимаю, что оно даже может не быть человеком.

Периодически я смотрел в окно. В основном, чтобы убедиться, что собаки нас не догнали. Ни разу там никого не увидел, только машина, дорога и лес. Мой интерес был прикован лишь к небу. Тучи набухали, темнели и мутнели. Быть дождю.

Мы говорили о том, куда поедем дальше. Нет смысла доставать карты ведь, по своей сути, у нас только одна дорога. Следующий крупный город встретиться нам, только в случае, если мы поедем прямо.

Заправили машину из канистр, которые были в багажнике. Нам крупно повезло, что у бывшего хозяина машины были заранее приготовленные канистры с бензином, так как, разумеется, бензоколонки тоже не работали.

Когда мы были уже готовы к поездке, в мою голову пришла мысль: а не писала ли что-то Девушка из Стены?

И, к сожалению, она писала.

Каждое её слово било сильнее, чем любой встречный зверь. Что у неё происходило, мне было непонятно, но судя по тому, что я прочитал, нечто ужасное. Этот текст был пропитан горестью, страхом, а главное, ненавистью. Ненавистью ко мне. Даже нотка безумия считывались между строк.

Вот этот текст:

«Сегодня я видела человека. Думаю, это был ты. Ты убежал, и тебя было не догнать. В переулке, за белыми домами, с тобой было какое-то существо на четырёх ногах. Не уверена, кто конкретно. Может, собака, но, скорее всего, это был твой енот, о котором ты писал. Почему ты не остановился? Почему исчез?».

«Угрозы? Зачем ты писал на стене угрозы? Да, это была не та стена, на которой мы переписывались раньше, но кто ещё это мог быть? Самое обидное, это слова. Зачем? Что я тебе сделала? Могла бы я написать твои слова, но мне даже неприятно о них думать. Настолько это гнусные оскорбления. Мне бы очень хотелось, чтобы ты ответил и сказал, что ты не виноват. Прошу, напиши».

«Да пошёл ты! Ты мне не отвечаешь, но кто-то ходил у библиотеки, и кто-то кричал в мою сторону разные гадости. У меня нет других вариантов. Нет других людей, кроме тебя. Он кричал вещи, которые я рассказывала тебе в переписке. Скорее всего, это и впрямь ты».

«Ублюдок! Если ты это читаешь, то больше не пиши мне! Я тебя ненавижу. Ходить, кричать гадости и исчезать. Я не знаю, как ты это делаешь, но хватит!»

«Много следов у библиотеки. Человечьих следов. Ты кого-то привёл? Решил унизить меня компанией? Никогда мне не везло на адекватных людей».

«Огонь? Ты поджёг библиотеку? Зачем? Ты сумасшедший. Кто же знал, что я общалась с психом!»

Далее почерк становился более корявый и состоял из слов…

«Люди», «Огонь», «Последний», «Умру», «Стая», «Ярость», «Конец»

Эти слова ничего не объединяло, но, при этом, какой-то незримый смысл был. Было больно слышать такие слова в мою сторону. Разумеется, я понимал, что делал это кто-то другой. У меня вчера были другие дела связанные с собаками, отъездом и очередным актом «живодёрства». Девушка мне нравилась, пусть общались мы недолго, и даже не виделись вживую. Мне искренне было жаль её и, несмотря на боль, причиненную этим текстом, я надеялся, что по итогу с ней всё окажется хорошо.

Я закрыл книгу и почувствовал, как напряжены мои нервы. Множество раз я смотрел, читал и наблюдал, как люди успокаивались, закуривая сигаретку. В такие моменты я жалею, что не начал курить.Понимаю, что это вредит здоровью, и раньше это было единственное, что меня сдерживало, но сейчас, уже нет никакой разницы. Вред не сильнее, чем от ранений, которых на мне теперь предостаточно. Хотя, в сигаретах тоже нет смысла, просто попытка отвлечься.

Чуть погодя я вышел на улицу подышать. Просто сел на крышу авто и сидел, смотря куда-то в даль. Происходящее раздражало и расстраивало, но больше всего на нервы действовало то, что я всё ещё ничего не понимал. Возможно, в этом и смысл. Целый мир для изучения и чтобы всё понять, понадобится целая жизнь. Оставалось только ехать на запад и смотреть, весь ли мир претерпел изменения? Может, еще успею обрести новых друзей. Возможно, это даже будут люди. Надежда умрёт только тогда, когда исчезнет последний человек.

– Что-то случилось? – спросил Львович, забравшись на крышу ко мне.

– Да, – сказал я, вручая ему книгу.

Ему хватило нескольких минут, чтобы прочитать. Подняв на меня глаза, он сказал:

– У тебя есть догадки, что всё это значит?

– Она обвиняет меня.

– Да. Она не знала других людей и обвинила единственного, с кем общалась. Досадная ошибка. Но, для нас с тобой в её словах есть важная информация. Она встретила людей! Плохих, но людей. А если есть плохие люди, значит, есть и хорошие. Возможно там, куда мы поедем, наконец-то их найдём.

– Ты, правда, в это веришь или пытаешься меня поддержать?

– Одно другому не мешает.

Не знаю, как у него это получалось, но если ему хотелось каким-то образом приглушить мою печаль, то он это делал. Может, я такой банальный, может Львович среди прочего читал и книги по психологии. Мы намерились ехать и, забравшись в машину, тронулись в путь. Поездку я продолжал посередине, Львовича это не смущало, меня тем более.

Деревья, болота, пустоши и поля проносились мимо нас. Раньше я любил смотреть на всё это в окно, слушая музыку, но сейчас такой возможности у меня не было. Всё моё внимание было сосредоточено на вождении.

– Ты сможешь разговаривать и вести машину? – спросил Львович.

– Да, – сказал я без уверенности в том, что действительно смогу.

– Смотри, – в руках он держал книгу, видимо, продолжая анализировать то, что написано рукой моей подруги по несчастью. – Я вот что думаю: до этого она тоже встречала разных животных, как и ты. Она с ними боролась, я так понимаю, по одному в день. То есть, грубо говоря, тоже, как и ты. Теперь сам подумай, возможно ли подобное совпадение?

– Помнится, ты сам говорил о параллельности. Помнишь свою метафору с едой?

– Так вот, что, если эти люди, которых она встретила, были на самом деле одними из животных, с которыми ей предстояло сразиться? Попросту говоря, пришёл день, когда вместо условной стаи собак, её врагом стала стая людей!

– Люди не животные, да и вообще, я-то тут причём?

– За это время она общалась только с тобой. Разумеется, ты единственный человек, про кого она подумала. А по поводу твоего первого высказывания, – он посмотрел странным взглядом со смесью удивления и толики презрения. – Вы те же животные, и отличаетесь всего-то более развитым мозгом.

– Мы опять уходим на ту тему?

– Ты сам её начал, перестань завышать заслуги людей перед природой.

– В таком случае, прекрати их занижать!

– Ладно, но, тем не менее, такое возможно. Мы с тобой не совсем понимаем, что тут происходит, и не можем отрицать, что по странному стечению обстоятельств, тебе каждый день приходилось драться с каким-то определенным видом животных.

– А вчера? Вчера была стая собак.

– Вот именно – стая! Это важное уточнение, их было много, но принадлежали они к одному виду.

– Хорошо. Допустим. А что тогда с ней?

– Видимо, на неё напала стая людей.

– Люди не собираются в стаи, это дикость!

– Да неужели? А вот ваша литература, где сплошь и рядом встречаются моменты, когда безумная толпа уничтожает кого-то, говорит об обратном. Причин вы можете придумать тысячи, но в конечном итоге, во главе угла стоит ваш стадный инстинкт.

Намекал ли он на историю о повешенном, которую теперь знает? Неизвестно. Но от его слов стало крайне неприятно на душе. Вспомнились множественные случаи травли, о которых я не мог забыть. Он прав, куда не ткни – в историю, литературу, мою собственную жизнь – везде встречаются стаи. Просто названия меняются, но смысл остаётся тем же.

На секунду в памяти всплыло лицо, отвлекая внимание от управления. Лицо забытое, имя такое же стёртое… Приятные черты, добрая улыбка, рыжие волосы. Всё в нем говорило, что это хороший парень, но что-то жуткое его образ вызывал внутри.

– Дорога! Осторожно.

Я спохватился. Конечно, опасности не было, но Львович заметил, что машина съехала с полосы, и решил напомнить, что не надо забывать о вождении.

Мы немного проехали в тишине, пока мои чувства не вернулись в норму. Как только пришло успокоение, так сразу возникли прежние мысли.

– Хорошо, но она писала, что с тем человеком было существо на четырёх ногах. Что скажешь насчёт этого?

– Интересный вопрос, – откликнулся мой собеседник, протягивая первое слово, а в глазах его засверкали искры любопытства. – За кого она приняла это животное?

– За собаку или…енота.

– Именно, мой хороший! Я понимаю, мы не можем быть уверены, но, возможно, это единственный человек из той враждебной группы, имевший питомца. Сам посуди, зачем одному из них мог понадобиться такой зверь?

– Чтобы выдать себя за меня, – сказал я первое, пришедшее в голову.

– Именно. Для того чтобы девушка приняла его за тебя. Поэтому именно енот, ведь она прекрасно знала, что ты общаешься со мной.

– Но, зачем такие сложности? Почему именно я?

– Если честно, у меня появилась одна идея, которая могла бы пролить свет на всю эту чушь. Аккуратно!

2

Всё произошло стремительно. Машина въехала в огромную бурую громадину. То, как выглядит медведь, я прекрасно знал, и это, определённо, был он. От столкновения я сильно приложился головой об руль и на время отключился. Смутно чувствовалось, что машина еще продолжала движение без моего участия, но поделать с этим я уже ничего не мог.

Сознание вернулось ко мне лишь тогда, когда наше авто стояло между деревьев уже за пределами дороги. Вспомнилось, как Львович рассказывал про грузовик, который без управления проехал множество препятствий. Наша «железяка» на такое способна не была.

Енота я увидел на заднем сидении. Он стоял, глядя в сторону дороги, и всё, что мог выдавить из себя – одно ёмкое бранное слово, описывающее ситуацию. Не знал, что он умеет материться, но радости это открытие не вызывало. Если уж и моему интеллигентному другу хватило лишь непечатного выражения для описания случившегося, значит, мы находимся в самом скверном положении из возможных.

Я посмотрел в ту же сторону и ужаснулся, ведь на дороге стоял медведь. А мне-то так хотелось верить, что это была галлюцинация. Громадина таращилась в нашу сторону, но не подходила. Мой разум сразу начал строить планы обороны. На всякий случай, я взял в руки ружьё.

– Есть ли у нас шанс против медведя?

– Настолько маленький, что почти нет.

– Удручающе. И что делать?

– Он не нападает, значит, у нас есть шанс разойтись мирно.

– Под «разойтись мирно» ты имеешь ввиду…

– Мы его обойдём, и если повезёт, он нас не атакует

– А если все-таки нападёт?

– Заряди ружьё, уж тогда оно нам точно понадобится!

Зарядил. При других обстоятельствах я бы оставил в ружье всего несколько патронов, но против такого зверя, мне нужны все. Оставшиеся патроны из коробки я высыпал в карман. Никаких ограничений. Надо будет, перезаряжу вновь.

Медведь перестал смотреть на нас и занялся тем, что привлекло его внимание изначально. Труп кабана.

Если это именно тот кабан, которого убил я, то этот медведь сейчас ест самую настоящую гниль. Почти неделя прошла… Хотя, это не мог быть тот кабан. Мы по расстоянию дальше. Мост уже давно позади, а моя первая битва произошла именно рядом с ним. Это невозможно, значит, и думать об этом смысла нет.

Я медленно открыл дверь машины и крадущейся походкой вышел наружу. Каждый мой шаг ощущался усиленным в тысячу раз. Разумеется, так всего лишь казалось. Нечто подобное испытывает человек, пытающийся тихо пройти мимо спящего младенца. Только в нашем случае этот «младенец» может разорвать на части.

Львович шёл рядом, и если мои движения, несмотря на приложенную осторожность, всё равно были слышны, то беззвучность поступи енота была поразительной. Будто неведомой силой он впитывает звук своих шагов. Возможно, это связанно, с его мехом. Шли мы по кювету, и казалось, даже ветер не шелестел листвой там, где мы проходили. Вспомнилась библейская история про Богородицу, которую мне рассказывала мать. Ветви кроны осины однажды выдали сторону, куда ей пришлось бежать с младенцем-Иисусом на руках, скрываясь от преследователей. Бог проклял дерево на вечное дрожание в назидание за трусливое предательство.

Тишина. Даже птицы перестали петь. Весь лес замер и больше не издавал звуков. Вновь появилось то странное чувство, словно в это минуту существуют только те животные, которые находятся в этом месте. Медведь, енот и я сам. Всё это время, я старался не смотреть на него. Мне казалось, стоит только бросить взгляд, он почувствует и на этом кончится наша попытка к бегству.

Один взгляд.

Подняв глаза, я увидел его затылок. Его морда склонилась к лежащему кабану и периодически то приподнималась, то опускалась. Мне хватило этого, чтобы представить, как это существо вырывает куски из лежащего трупа. Сам же говорил, что не стоит смотреть слишком долго, и сам же свой совет нарушил. Не успел я отвернуться, как он резким рывком, неожиданным для такого большого животного, повернулся в нашу сторону. Он не рычал, не выглядел угрожающе, просто с интересом смотрел на меня. Львовича он будто даже не замечал. Этот взгляд я уже видел и в этот раз обману не поддамся. Мне уже известно, как быстро заинтересованность у зверей сменяется яростью.

Мои руки сильнее вжались в ружьё.

– Он нас видит.

– Эх, я это уже понял по твоему испуганному лицу.

– И что будем делать?

– Перейдём на обычный шаг.

И мы пошли, уже не скрываясь. Выходить на дорогу мы не решились, ведь был шанс, что медведь воспримет это как угрозу или попытку вторгнуться в его личное пространство. А кому нравится, когда нарушают его зону комфорта? Но медведь, видимо, уже всё для себя решил. Я прочитал это в глазах. Первоначально его одолевало замешательство и задумчивость. Он выбирал между нападением и отступлением. Скорее всего, он и до этого взаимодействовал с людьми, и раньше это взаимодействие заканчивалось тем, что он уходил.

Боялся он людей больших и гремящих. Но этот, маленький и щуплый, со своим ещё более мелким зверьком. Что они могут противопоставить? Они сами нарвались. Значит, следует ответить.

Я будто прочитал, нет, будто увидел это в глазах. Словно мне показали набор картинок с комментирующим аудио.

Не отступит этот зверь до тех пор, пока мы не сойдёмся в битве. Очередной зверь, который попытается меня порвать. И я сдамся? А ну к чёрту. Я убил столько этих «нападавших», что даже счёт потерял. Да, это самый опасный из них, но я тоже не робкого десятка.

Я вышел на дорогу. Шел спиной вперёд, чтобы смотреть на этот бурый ком. Может выстрелить сейчас? Нет. Он ещё не напал. Не намерен стрелять в мирное существо. Пусть уж проявит агрессию, тогда буду палить. Конечно, это не выгодно тактически, но к чёрту стратегии, если после этого будет мучить совесть.

Как бы этого ни хотелось, как бы я ни желал я «пройти мирно», не получалось. Слишком уж, наверное, зверям неприятен человечий дух. Даже Львович нас не переносит, а тут – дикие звери. Он повернулся в мою сторону, поднялся на задние лапы («на дыбы» это, все же, про лошадей) как бы показывая: «Смотри, какой я огромный!», вновь опустился на четвереньки и приготовился к броску.

Бежит.

Не боится ружья в моей руке. Расстояние таяло, а я не стрелял, всё надеялся, что он повернёт, что испугается… Но медведь, истинное воплощение духа леса, бежал сломя голову, не думая о последствиях. В какой-то момент в моей голове промелькнула мысль, что пора! В когтистых лапах и клыках этого зверя огромная сила и если он подойдёт близко, то убьёт, и там уже не до размышлений о «нравственности» и «русском духе».

Выстрел.

Сначала я был почему-то уверен, что пришёлся он в голову, но будто специально зверь чуть приподнялся, и пуля попала куда-то в область груди. Внезапно, расстояние словно схлопнулось, и медведь оказался прямо передо мной. Я молниеносно отскочил, не удержался на ногах и рухнул навзничь.

Ни одно существо, набравшее скорость, не может остановиться мгновенно. Этим я воспользовался прежде, при драке с кабаном, это я сделал и сейчас. Второй выстрел пришёлся в область его объемного таза. Рычание стало еще агрессивнее, будто я не ранил его, а только сильнее разозлил. Остановился он быстрее, чем когда-то кабан. Вновь молниеносным для такого большого животного движением он повернулся и с яростью помчался в мою сторону.

Я успел встать и хотел выстрелить, но увидев, что он несётся на меня, между опциями «выстрел» и «отпрыгнуть» выбрал последнее. Фатальная ошибка. Лишь мгновение я радовался тому, что вновь удачно увернулся. Только секунду до момента, пока не почувствовался захват челюсти на моей ноге. Собаки, волки и рядом не стояли с этой хваткой. Один резкий укус огромных клыков, и я почувствовал, что где-то внутри моей ноги что-то сломалось. После первого, сразу же пришёлся второй и с этим вторым – резкий рывок. Он оторвал мою ногу чуть ниже колена. Я на неё не смотрел, но если бы взглянул, то, почему-то уверен, увидел бы обломок кости, торчащей из ноги. Кость пополам.

Медведь не стал жевать мою ногу. Он уже решил, что перед пиром, должен позаботиться, чтобы ничего ему более не мешало. Никаких назойливых букашек

Ружьё, упало недалеко, и, чисто теоретически, я мог бы подползти и успеть взять его. Но разве будет этот монстр давать мне фору? Вот и пришла моя смерть. Не успело начаться моё путешествие на запад. Одно только не укладывается в моей голове – за что мне всё это? Чем я насолил богу, чтобы он устроил мне подобную пытку. Подобную казнь.

У меня не было страха, на самом деле я был спокоен. Один укус и кончится кошмар. После всего, на том свете никто не будет иметь права меня судить. А уж я допрос устрою. Здравствуйте, госпожа Смерть. Я приглашу Вас на вальс. Последний танец.

Внезапно, откуда-то из-за моей спины, выскочил Львович. Резкими и дикими движениями он вцепился в голову зверя. Насколько хватало его маленьких лапок он царапал медвежью морду и драл уши. Попытки сбросить его не увенчались успехом.

В это время я вышел из оцепенения, и пока Львович отвлекал врага, подполз к отброшенному ружью, взял его и прицелился. Львович остановился, чтобы нанести, возможно, самый важный удар. Когтями он вонзился в глазницы врага и вырвал их содержимое. Не было сомнений, что енот ослепил хищника. Не было сомнений, что медведь воспользуется тем, что его враг замешкался.

Массивной лапой по еноту пришёлся удар. Габариты лапы, сила удара, сделали своё дело. Лёгкий, небольшой зверек, словно запущенный камень, улетел куда-то в сторону деревьев и брошенного автомобиля. Если бы это была комедия или мультфильм, такой полёт мог показаться даже комичным, но не в ту конкретную минуту.

Ослеплённый медведь бил лапами вокруг в надежде попасть по мне. Но его слепота несравнима была с моей, вызванной яростью. Я забыл про всё, понимая только одно, Львович сделал это, чтобы у меня появился шанс. Он хотел дать преимущество, даже если придется пожертвовать собой.

Я наконец-то смог выстрелить твари в голову, так как появилась возможность прицелиться, и медведь, получив точное попадание в лоб, пал мгновенно. Но мне этого было мало, я стрелял, пока ружьё не начало выдавать осечки, говорящие об отсутствие боеприпасов. Снова и снова…

Стало темнее. Словно фильтр в глазах поменялся. А, это тучи окончательно потеряли свой привычный цвет. Ещё немного и небо можно было бы назвать чёрным.

Нога безумно болела. Вернее сказать, то, что от неё осталось. Медведь хорошо постарался, чтобы я навсегда остался калекой. Хотя, на самом деле, мне было всё равно. Возможно, мне следовало бы кричать о том, насколько страшно лишиться ноги, но на деле, пока это никак не утрамбовывалось в моих мыслях.

Куда важнее было узнать, как там Дима, и ползком, стараясь не касаться кровоточащим обрубком ноги асфальта, я продвигался к обочине. За мной тянулся кровавый след, но это не имело значения. С асфальта в кювет я скатился и прошёлся лицом по камням, возможно получив пару ссадин.

Я заметил его, и только при виде мёртвых карих глаз, которые когда-то светились добром и теплотой, туман в голове рассеялся. Вернулся фокус восприятия, и вся картина встала передо мной.

Мёртвые…

Начинающийся дождь, машина, которой больше не воспользоваться, инвалид, которому больше нет смысла куда-то идти и единственный лучик света и надежды, переломанный пополам. Он был сложен надвое в позе, невозможной даже для самого гибкого гимнаста. Спина сломана, в этом не было сомнения. На него страшно было смотреть. Приблизившись, я сел привел его тело в естественное положение. Держа его на руках, нащупал что-то острое внутри него, за мехом. Это был сломанный позвоночник.

Никто не умирает красиво, знал я это всегда. Его рот был приоткрыт и полон крови. Она вытекала из пасти, и маленькие ручейки, то с одной стороны, то с другой доходили до моей руки. Глаза мертвеца – это зеркало, в котором нет отражения. Когда-то они видели жизнь, теперь угасли.

Хотел бы я быть с ним, когда он умирал. Может он что-то сказал бы, что-нибудь важное. Но это не фильм, где смерть обязательно должна быть представлением перед камерами. Смерть, будь она быстрая или мучительно долгая, всегда мерзка и не имеет эстетики.

Я прикрыл его глаза. Мне просто захотелось. Видел, как это делают при смерти людей, а он, пусть и не человек, но заслуживал уважения. Я мог бы вырыть ему яму, но нечем, да и в моём теперешнем состоянии, это было бы проблематично.

Да и разве ему это нужно? Он отвергал людей и уж тем более, не простил бы меня, за попытку похоронить его как человека. Ему повезло умереть в лесу, в том, в котором жил он всё это время.

Последнее, чего мне захотелось, обнять его, и я это сделал. Уткнулся носом в мех, в котором всё ещё чувствовалась жизнь, хотя даже он потихоньку становился тусклым и мертвым. Ненароком вспомнилось наше первое объятие. Он сделал это, когда мне было необходимо. Я наконец-то разрыдался, и слёзы были отражением всего, что мне пришлось пережить за всё это время. Я оплакивал не только потерянного друга, но и каждого убитого зверя, каждое существо, которое из-за меня пострадало. Я рыдал не только за них, но и за самого себя. Пережитое мной раз и навсегда изранило мою душу и плоть. Чем дольше я сдерживал свои чувства, тем сильней они накапливались. Наконец-то, выплеснулась сильнейшая боль, но, к сожалению, ценой жизни единственного живого существа, которого можно было назвать другом.

Позже я лежал в кювете в позе эмбриона, обнимая енота и окропляя слезами его мех. Пошёл дождь, я не обратил на него внимания. Дима погиб и унес с собой моё желание двигаться дальше. Всё, чего мне хотелось, это лежать, плакать и, по возможности, умереть. Так шло время. Я промок до нитки, но это меня не беспокоило. Мозг растерял все мысли. Они были разбросаны где-то на периферии сознания и больше не имели смысла.

Потеряв последние силы, я внезапно провалился в сон. Последний сон.

Всё началось с цилиндра. Несколько парней, включая меня, сидели у реки. Пили, разговаривали. Не сказать, что мне нравилась эта компания, но импонировало, что такие люди считают меня своим. Все мы были деревенскими. Все мы были небогатыми, большинство из неполных семей. При этом по какой-то причине я считал себя выше. В отличие от них у меня было будущее. Ум – моё оружие, которого не доставало членам моей компании. Может, я и ценил-то этих парней за то, что на их фоне казался себе лучше.

Только один из них меня раздражал. Он сидел прямо передо мной и наигрывал на гитаре какую-то мелодию. Я его терпеть не мог по многим причинам. Он был красив, насколько могу судить. Основным показателем его привлекательности было то, что вокруг него всегда кружили девушки. Ещё больше раздражало, что всем им он отказывал, ссылаясь на наличие «той самой». Надо ли говорить, что я не удостаивался даже доли их внимания. Только вот, если бы это было единственным фактором, то можно было простить.

До его появления среди нас моим преимуществом было то, что из всех в компании я был самым начитанным, но и тут он меня сделал. Я был в его доме, видел их домашнюю библиотеку, превосходящую мою. На мой саркастический вопрос «сколько из этого ты прочёл?» он ответил «всё». Тогда меня это очень сильно огорчило и озадачило.

Меня раздражало то, как он рассказывал истории. Он мог увлечь рассказом настолько, что можно было забыть, где ты находишься и сколько времени прошло. Этот талант рассказчика вызывал у меня особую зависть.

Среди его талантов также был музыкальный. Его приглашали на любую гулянку, любое застолье, ведь он мог играть песни, которым можно подпевать хором, а если никто не подпевал, то все слушали его бархатный голос. Куда не посмотри, он был лучше меня и это раздражало.

Иногда у меня получалось подшутить над ним так, чтобы все смеялись, но чаще всего он был куда смешнее меня. Кстати, надо отметить, над друзьями, в отличие от меня, он никогда не потешался. Во всяком случае, я от него не получил ни одной остроты. Если и удавалось над чем-то посмеяться, так над его музыкальным вкусом. Какие-то непонятные глупые песни-сказки о скелетах, мертвецах, вампирах и тому подобном. Хотя, даже тут он умудрялся выходить победителем. Если он начинал петь эти песни, аккомпанируя себе на гитаре, то никакая шутка не могла отвлечь людей, покоренных его пением.

И вот он сидел передо мной в этом глупом старом цилиндре. Парень ходил в нём уже месяц. Хотя все и воспринимали это как шутку, нельзя отметить, что вышедший из обихода головной убор ему очень шёл. Цилиндр, гитара, рыжие длинные волосы – как это всё прекрасно эстетически сочеталось в нем и насколько меня нервировало!

День который всё изменил, начинался как обычно. Как и всегда я вышел из дома в восемь, чтобы полдевятого быть уже там. Я редко опаздывал, отлично ориентируясь во времени. Обычно опоздания происходили нарочно, в случае, если по той или иной причине мне не хотелось идти в школу. Моё бунтарство редко вылезало наружу, но когда ему удавалось, то прекратить я не мог.

Уже подходя, я обратил внимание, что толпа парней из моего класса о чём-то шушукались. Мы обменялись приветствиями, пусть друзей у меня там и не было, но общался я со всеми вполне доброжелательно. Возможно, кто-то из них и мог бы назвать меня другом, но я – нет. Дружба это нечто большее, чем совместное времяпровождение.Друг – это настолько близкий человек, что почти входит в твою семью. Это человек, с которым не просто «приятно общаться», но существо, которое поддержит тебя при любых обстоятельствах. Друг готов встать на твою защиту, как и ты – на его. Не было у меня таких, да и с такой идеализацией дружбы, вряд ли когда-нибудь будут.

Первый урок прошёл спокойно. Разумеется, галдёж не останавливался, но мне было не до этого. Я читал и параллельно, краем уха слушал педагога. Есть такие предметы, которые не воспринимаешь всерьёз. Вот ОБЖ точно было одним из них. Даже если бы и хотелось расслышать темы обсуждения среди ребят с задних рядов, я бы не смог. Шепот с одной стороны, девичье хихиканье с другой в сумме давали какофонию из звуков, и проще было не вникать вовсе, чем пытаться выделить что-то конкретное. Если меня это касается, то я непременно узнаю.

Так и случилось. На перемене моё чтение советской фантастики прервали и налетели со своими новостями.

– Здоров. Ты слышал?

– Что конкретно?

Одноклассник рассказал то, что слышать я не хотел. Но чем дальше он углублялся в неожиданные новости, тем интересней мне становилось. Дело в том, что, вроде как, один из наших одноклассников оказался геем. Разумеется, использовалось более унизительное слово для описания. В голосе рассказчика читалась такая брезгливость, такое пренебрежение, что я поверил без доказательств.

– Ты, правда, в это веришь?

– Он сам это сказал пьяный.

От этого мне стало неприятно. Ну, болеешь ты этой штукой, так держи язык за зубами. Вот и причина, почему вы вечно страдаете.

– Так скажи, кто это.

И он назвал хорошо знакомое имя так ненавистного мне человека. О, как я упивался тем, что такое вскрылось именно про него! Вспомнились все моменты, которые, с учётом поступившей информации, теперь воспринимались двояко. Чем дольше продолжался мой анализ сказанного, тем сильнее росла уверенность, что с этой минуты каждый парень в школе солидарен с моей ненавистью. Что за праздник сегодня!

– И я с ним восемь лет здоровался!

– Как и все мы. Ну что, никто ведь не знал. Это же на лице не написано.

Он сплюнул. Прямо там, на линолеум кабинета. При других обстоятельствах я бы посчитал, что это отвратительно, но при такой ситуации его реакция не удивляла. Я бы даже сказал, казалась правильной.

– И где этот шляпник?

– Тут. Мы с пацанами ему пока ничего не говорили, но это только пока. Мы хотим его подкараулить у пустыря и поговорить. Пойдёшь с нами?

– Да, почему нет?

Оставшиеся уроки проходили, будто в ускоренной перемотке. На истории я пересказывал второй пункт параграфа. Мы проходили гражданскую войну в США, и мне нужно было рассказать о том, что происходило у «северян» в то время, какие мотивы они преследовали в этой войне, и по какому поводу её начинали. К уроку я был готов не очень хорошо, про южные штаты мне было бы рассказывать легче, но я вытянул свой пересказ на четыре. Далее была геометрия, и по странному стечению обстоятельств, в задаче участвовал пустырь. Я воспринял это как положительный знак, будто сама судьба говорит, что мы собрались на благое дело.

Биология. Там было что-то о хромосомах и наследственных особенностях развития организма. Из всего сказанного педагогом, дай бог, я понял десять процентов. Нам повезло, на перемене в кабинет литературы зашёл физрук и сказал, что шестого урока не будет. Это порадовало всех. Оставалось «отсидеть» литературу и спокойно идти. Несмотря на то, что я любил книги, уроки литературы мне не нравились. Может, со временем, школьная программа имела шансы мне понравиться, но пока, с таким преподаванием, было откровенно скучно. Хотя, меня бодрило сознание того, что намечается после уроков.

Выйдя с занятий, я и мой знакомый сгоняли в магазин, купили колы и пошагали к пустырю, попутно обговаривая нашумевшую тему.

Восемь человек там уже стояли вместе и беседовали, подобно бандитам из фильмов во время разборок, и было чувство, будто собрались они по мою душу. Я почувствовал, что моя спина покрылась мурашками.

Но ведь это не так. Даже наоборот. Я член этой группировки и собрались мы не разбираться, а судить.

С нами было уже десять человек. Среди общающихся ребят, был один, который смотрел вдаль и думал о чём-то отстраненном. Мой знакомый шепнул, что это тот самый парень, которому пьяный гомик накануне рассказал о своей тайне.

Наверное, такое поведение непростительно, ведь это предательство. А с другой стороны, подобную вещь вообще говорить нельзя никому. Оба виноваты.Вот поэтому у меня нет друзей. Какое тут может быть доверие?

С ним никто не разговаривал и не из-за того, что он «предатель», а потому что с ним никогда не общались. Я часто видел, как его обижали, как смеялись, и возможно, он рассказал всё это, чтобы войти в доверие. Ведь стадный инстинкт так соблазнителен для слабых особей.

– Молодец, что рассказал, – кинул кто-то в его сторону, на что тот улыбнулся и что-то пробормотал в ответ.

Вряд ли такой поступок сможет привести его в высшие эшелоны иерархии школы. Он всё там же внизу, просто совершил поступок, который многим понравился, и не больше. Сколько ни мечтай о том, чтобы быть среди сильных – если тебя не приняли изначально, то не примут никогда. На мой взгляд, даже сам этот поступок неправильный, и в моих глазах уважение вовсе не прибавляет.

Ещё трое шли к нам, один из них был опечален, другие смеялись и держали его. Рыжий шёл в своём бестолковом цилиндре и лицом походил на приговорённого к казни. В каком-то смысле, так оно и было. Его толкнули на землю, он послушно повалился. Цилиндр отлетел ко мне в ноги, а круг вокруг него замкнулся.

Нас было ровно двенадцать.

Я поднял с земли головной убор и надел на себя. В моём понимании этот вальяжный жест должен был означать, что с этой минуты я навсегда буду выше, чем он.

Никто его не бил. Пока.

Начался поток словесных унижений, пренебрежительных издёвок и откровенных оскорблений. Рыжий молча выслушивал всё это. Двенадцать человек поливали его отборнейшей грязью, а он смотрел на нас, словно это мы перед ним виноваты. Он не просил перестать, не пытался объяснить, что от него это не зависело, что его оклеветали и все это пьяный бред. Любая отмазка, которую мы могли бы принять. Вместо этого он продолжал взирать снизу вверх, но взглядом героя, несдающегося перед пытками.

От этого мне стало неприятно. Словно я участвую в чём-то неправильном, словно действительно перед ним виноват. Тут же эту мысль сменила неприкрытая злость.

Как он смеет в этом положении, будучи настолько ущербным, пытаться пристыдить меня?

Первый удар нанёс человек с которым я пришел. Сильный пинок, пришедшийся в живот. После этого удары ногами одновременно посыпались со всех сторон. Я бил куда-то в область спины. Удар за ударом. Он издавал болезненные звуки, но не плакал, только пускал кровь из носа и рта.

– Остановитесь, – сказал один из парней, которые его привели.

– С-спасибо…

– Пока не за что, – он приподнял остроносую туфлю. – Лижи, и я подумаю о том, чтобы тебя отпустить.

Перебор. Видимо этого парня, тоже взбесил надменный взгляд жертвы. Этот взгляд, словно, несмотря на унижение, которое он сам на себя навлёк, мы были слабее его.

– Лучше сдохнуть!

Мгновенно остроносая туфля прошлась по его лицу и откинула жертву назад. Этот жест читался только одним значением – «будь по-твоему».

Не знаю, что было в головах других мучителей, но в моей голове – только ярость. Избиение это не унижение, но сделав подобный жест, он развязал нам руки на дальнейшие издевательства.

Каким бы ты ни был извращенцем, у тебя должна быть честь это признать. Авось, если бы он осознал вину, сделал бы этот унизительный жест, в его голове что-то и изменилось.

После этого каждый, как мне казалось, начал бить с ещё большим остервенением, не сдерживая себя. Может, и нет, но именно так бил я.

Пусть навсегда запомнит, что происходит с извращенцами.

Мне казалось, что я преподавал урок. Учил парня, чтобы он познал омерзительность своей личности. Он должен был запомнить мои удары и после этой физической «лекции» навсегда забыть о своём пороке. Я его учитель, его пастырь, его наставник. И пусть я не могу донести эту мысль словами, любую истину можно вбить в голову силой.

Не выдержав боли, он потерял сознание, а мы ушли, даже не попытавшись ему помочь. Размышлять о том, что произошло, я начал только дома. Возможно, мы убили человека. Да и его преступления перестали казаться столь ужасными на фоне убийства. Сделанного не вернуть…

Когда парня нашли, он был в ужасном состоянии, между жизнью и смертью. Через час после прибытия в больницу скончался, так и не придя в себя.

Того пацана, предателя, спустя время начали травить ещё сильнее, отчасти возвращая дань погибшему, и пытаясь хоть немного очистить свою совесть. В недалеком будущем этот несчастный, не перенеся очередной «шутки», закончит свою жизнь в петле. Я же навсегда останусь носить в душе тяжелый камень содеянного.

Глава 7: Эпилог

1

Проснувшись, я открыл глаза. Этот сон был воспоминанием из той далёкой жизни, которую, по ощущениям я и вовсе не жил. На самом деле сейчас я помнил всё до мельчайших деталей, и странным было то, что ранее это воспоминание из моей головы было словно удалено. Будто специально вырезано для того, чтобы сейчас возыметь надо мной особый эффект, усилить ту боль, которая и без того жгла моё тело и душу. Сегодня и нет ничего важнее моей безграничной печали.

Неужели я был таким уродом? Какое имел я право участвовать в чём-то подобном? Неужели просто поддался тому, что Львович называл стадным инстинктом. Сам же спорил с ним о людях и о том, что не бывает этого среди людей, а на деле оказался точно таким же. Человек презирающий, на деле заслуживающий большего презрения. Другие участники, даже большинство из них хотя бы верили в то, что делают нечто правильное. А я там был, чтобы не потерять статус…

Вновь пошли слёзы.

Мне было наплевать, что творить, главное, чтобы они считали меня своим.

О, как бы хотелось рассказать об этом Львовичу. Он бы выслушал, принял и понял. Не одобрил, возможно, даже впал в ярость, может немного разочаровался, но в конце дал бы какую-то надежду. Но теперь он мёртв.

Хм… а где его тело?

Глаза мои не видели дальше носа в непроглядном тумане. Я никак не мог припомнить хотя бы один раз в жизни, чтобы дождь и туман были единовременно. Видимо, такое все же возможно, раз уж передо мной в эту конкретную минуту стояла именно такая погода.

Я пытался найти енота, тело которого должно было лежать где-то поблизости. Но нет. Его словно выкрали со своего места, пока я уснул. Ножа на месте тоже не было, но это меня не так сильно волновало на фоне пропажи тела друга.

Плотность тумана была настолько непроглядной, что я даже не видел стоящий неподалёку автомобиль. Поначалу у меня была мысль спрятаться в машине, чтобы переждать не собирающийся заканчиваться дождь. Но потом эту идею сменила другая мысль: «а зачем?». Сделать это означало бы, что я всё ещё стремлюсь к комфорту, к нормальности, к жизни, но это уже было не так. Если бы я вовсе не смог отойти от сна, то, наверное, был бы счастлив.

Хорошо, что благодаря дождю и туману мои слёзы не видны. Я очередной раз разрыдался. Какой же я слюнтяй! Ненавижу себя за слабость, что проявляю. Пусть она теперь и видна только тусклому сизому небу, да мне самому, вернее тому, что от меня осталось. Ненавижу себя за поступки, которые совершил. Ненавижу за то, что ради меня такому чудесному созданию пришлось погибнуть. И благо, что на этой планете никого не осталось, никто теперь не сможет лицезреть моё падение.

Я вглядывался в туман не потому, что действительно хотел там что-то увидеть, а потому, что больше ничего не осталось. В голову пришла мысль убить себя. Не первый раз за мою жизнь она приходила, но всякий раз я её в себе блокировал. «Это слабость» – говорил я себе, в то время как сильные личности, вроде Маяковского и Есенина сделали это в свое время. «Это трусость» – хотя сводили счеты с жизнью и достаточно храбрые люди, вроде Хемингуэя.

«Это последний путь, когда вся жизнь полетит в ад».

Что же. Вот теперь, в эту самую минуту, всё плохо настолько, насколько возможно. Это даже можно описать словами «бесконечный ужас». Бесконечный ужас – описание моего состояния по всем фронтам. Настроение, чувство тотальной уязвимости, голод, отсутствие припасов. Всё подходит под такую формулировку.

Бросив взгляд вперед, я увидел нечто новое и довольно странное. Сейчас мало, что смогло бы меня по-настоящему удивить, но немного поодаль туман расступился и образовал подобие прохода. Что-то вроде туннеля со стенами из клубящейся дымки. Вновь передо мной коридор, но теперь вместо книг, вместо собак, туман. Самые непроглядные стены, которые только можно себе представить.

Мой взгляд привлекло ружье. Вот зачем образовалась эта странная арка! Даже высшие силы намекают мне, что смерть стала бы для меня лучшим, если не единственным выходом.

Вариантов у меня было два. Ползти вперед к оружию по этому неведомому туннелю или нет.

А что, собственно, говорит против того, чтобы двинуться по нему? Возможность умереть по неведомой причине? Я и так хотел бы покончить со всем этим побыстрее. Нет разницы. Духом я пал, увидев перед собой тело единственного друга. Морально, как оказалось, умер давным-давно, когда по моей вине стали умирать живые существа. Осталось умереть физически и вот он, мой шанс.

Из последних сил я пополз вперёд. Как только мне удавалось оставаться живым, учитывая, сколько крови было потеряно? Но ничего, это временно. Сейчас важно, что без одной ноги я в принципе могу ползти. Две руки, целая нога в качестве опоры, а больше ничего и не надо.

Вот оно. Моё ружьё. Я посмотрел на него и лёг рядом. Чуть позже. Смерть никуда не убежит. Здесь и лежать удобно. Ровный асфальт. Позже что-то дикое учует мою кровь и сожрёт мою плоть, почти лишенную души. Или я всё же умру от кровотечения. Ну, а если будет невмоготу, то ружьё всегда под рукой. Разницы никакой. Глаза закрыты и нет больше вчера и завтра, начала и конца. Есть только последние минуты жизни и с ними теперь я один на один.

Дождь продолжал поливать моё тело. От сырости я уже почти его не чувствовал. Льёт да льёт. Мне не холодно, не противно, просто… никак.

В минуту, когда я почти уснул, прозвучало нечто, мгновенно выдернувшее меня из туманного забытья – внезапно где-то заиграла музыка. Простое гитарное соло. Услышать здесь что-то подобное было настолько удивительно, не описать словами.

Как же долго я не слышал музыку! Может, она в моей голове? Это, мой реквием? Такой же простой, надо сказать, как и моя жизнь… Но нет, играли где-то совсем рядом.

Я приподнялся, пытаясь оглядеться по сторонам. Через силу заставил себя повернуться и посмотреть за спину.

Вдруг, через клочья густого тумана проступил силуэт. Он медленно приближался, и мое потрясение возрастало с каждым его шагом. Вначале я почувствовал что-то, вроде страха, ведь неизвестно, кого скрывала пелена, а неизвестность пугала. Сущность подходила всё ближе, и наконец-то я распознал в ней человека. Музыка становилась всё громче, кажется, я даже слышал ее раньше. Где-то в той далёкой, неизвестной мне жизни, эта песня была мне знакома.

Первым, что я рассмотрел, когда темная фигура оказалась рядом, была чёрная акустическая гитара. Гитара, которую так привычно было видеть когда-то в компании моих собутыльников.

Одна рука рьяно била по струнам, в то время как вторая медленно танцевала на грифе, меняя свои причудливые позы. Вдруг, человек запел, и как только я услышал этот голос, туман рассеялся вовсе. Это был голос человека с приятным бархатистым тембром. Голос человека, с которым я виделся много раз. Которому завидовал. Которого убил.

Теперь, когда нас не окружал непроглядный туман, я видел моего друга отчётливо. Или врага?

Туфли, штаны, рубашка, гитара и цилиндр – всё было чёрным. Нет, не так. Даже чёрный цвет недостаточно тёмен, чтобы описать безграничный мрак его одеяния. Человека в этом можно было узнать лишь по рукам, лицу и растрепанным рыжим волосам.

«Ты спишь и видишь меня во сне, я для тебя лишь тень на стене…»

Пел он песню, которую я не смог бы напеть, ибо текста не знал, но финальные строчки мы произносили вместе, он вслух, я – в своей голове.

«Я никогда не любил убивать, но иначе не мог».

– Здравствуй, старый друг.

Я не знал, что ответить на это. Он поздоровался, и обычно на это отвечают взаимным приветствием, но имею ли я право вообще разговаривать с ним?

Нужно ответить, вот только как? А в прочем, как бы я перед ним не провинился, я не имею права промолчать.

– Здравствуй, – прошептал я.

Он сел на корточки рядом со мной и лучистыми глазами заглянул в мои собственные. Я помнил этого парня, как будто видел недавно.

Собственно, недавно я его и видел. В своём сне. Поэтому он выбрал именно эту песню – напомнить, как тонка грань между сном и явью, и что на самом деле этой грани нет вовсе.

Гитару он положил рядом. Аккуратно, как самую важную вещь в своей жизни.

– Потрепала тебя жизнь, – сказал он, не переставая улыбаться.

– П-прости.

– За что? – наигранно спросил он.

– За, ситуацию, в которой я участвовал. Я не хотел…

– Прошу без этих общих фраз, – его улыбка стала шире и как бы говорила «тем более, когда в этих фразах нет ни капли правды». – Я здесь не совсем за местью. Хотя, буду с тобой честен, твоё состояния приносит мне невероятное удовлетворение.

– Но зачем ты здесь?

– В основном, поболтать. Для начала скажи, как тебе представление? Уверен, на тебя все это произвело неизгладимое впечатление.

– Ужасно. Просто добей меня. Не мучай.

– Не торопись. Мне ведь нужно с тобой немного поиграть. Ужасно, говоришь? Не могу с тобой согласиться. На мой взгляд, это нечто великолепное, и создать такое мог только самый настоящий гений. Только представь – место, где из такого, каким ты был, делают такого, каким ты стал.

– Кем я стал?

– Никем. Пустым местом. Сломанным во всех смыслах недочеловеком. Вообще, сколько я следил за тобой, ты меня разочаровывал. Это ведь надо из сотен вариантов, каждый раз выбирать самый худший! Ты меня неизменно поражал.

– Что ты несёшь?..

– Взять, например, случай с собаками. Ты мыслил всего в двух плоскостях: «Либо я соглашаюсь, либо борюсь». А смотри, как ещё можно было, – он дотронулся до моего лба. Было такое чувство, будто из его пальцев проросли длинные иглы и вонзились в мою неподготовленную голову, пробивая череп и добираясь до мозга. Прямо как в самом начале, в первом из снов, мои глаза словно вывернулись вовнутрь, и я мог наблюдать за происходящим изнутри. Но в этот раз для меня открылись не старые бессмысленные воспоминания, а непрожитая жизнь.

Руки мои были длиннее и толще, тело выше и крупнее. Да и не я это был вовсе, а другой парень, находящийся в схожей обстановке. Пусть и немного по-иному. Он не встречал волков, оленей, лис и прочих. Зато сталкивался со змеями, которых не видел я. В его приключениях собаки были вторыми из встречных существ, и Долли поставила перед ним те же условия, что и передо мной.

Вместо того чтобы устроить резню, как сделал это я, или согласиться на её условия, он нашел абсолютно иной выход. Отвергнув её предложение, предложил взамен общее путешествие на запад в поисках других людей. Он, она и её армия.

Парень смог убедить собачью королеву и ее воинство, что это единственный и абсолютно верный вариант. Собачья гвардия встретила его речь с одобрением и признанием. На следующий же день они отправились в путь, и с тех пор у парня не возникало проблем, каждый пёс стал его другом. Они прожили множество приключений, находили и теряли друзей. Так, этот импровизированный отряд путешествовал, пока не пришло время парня покинуть этот мир.

– Вот тебе пример. Простой, казалось бы, но тебе не хватило ума до него дойти. Или не было желания обдумывать более сложные альтернативы, чем размахивание оружием. Очень человечно.

– Я был в экстремальной ситуации.

– В том-то и проблема, что с псами экстремальную ситуацию ты выдумал себе сам! Я могу понять, почему ты не разобрался, что делать с неразумными животными. Ну, грубо говоря, ты не мог знать, что кабана больше встревожила попытка тихо прокрасться. Если бы ты прошёл мимо обычным шагом, всё было бы нормально. Не догадался, ладно.

– Как мне следовало это понять?!

– Но кто-то ведь понимает. С волком тоже было довольно сложно. Нужно было просто кивнуть ему в ответ, когда он кивнул тебе. Правда, тех, кто смог догадаться – единицы. Олень и медведь отреагировали на оружие. И я могу понять, почему ты держал ружье наготове при встрече с медведем. Но скажи, зачем тебе нужно было тянуться за ножом при виде оленя? Если бы не этот жест, он мог стать твоим другом. Самое забавное, что потом ты попытался к нему подойти, когда доверия уже не было. Глупо

– Да как я должен был обо все догадаться?! Это случайность и рефлексы!

– Или отражение тебя в действиях. Подсознательное желание убивать оказалось сильнее твоих убеждений. А главным разочарованием для меня стали собаки и… лис. Зачем ты его убил?

– Он просил.

– Ты посчитал это милосердием? Или, на самом деле, подобный друг стал бы для тебя обузой? Зачем дружить с умирающим инвалидом, который тебе даже поесть не приготовит? Увечный, который не сможет говорить с тобой о литературе, да и знающий не так уж много? Нужно ли говорить, что решение, подобное твоему, принимают единицы?

Как же плохо стало от его слов. Они и так вторили моим внутренним сомнениям, а тут ещё: «Такое решение выбирают единицы».

– Ты так говоришь, будто эти испытания проходил не я один…

– Рад, что иногда ты способен мыслить. В целом, это можно было понять как минимум из истории девушки, с которой общался. Хотя, изначально ваше общение в план не входило, но твоей глупости и енотовой хитрости хватило, чтобы увести тебя на ложный след.

– Енотовой хитрости?

– Оу, да! Он талант, бесспорный. Это была неподражаемая игра одного актёра! Так пудрить тебе мозги, это надо постараться. В каком бы образе этот пройдоха не представал: енот, скунс, опоссум – он всегда маэстро обмана и хитрости.

– Не смей говорить о нём так!

– У него есть одна слабость. Он обожает влюблять в себя людей. Ему нравится, когда люди, даже в последние минуты перед смертью, верят его словам и добродетели.

Лжец. Я никогда в это не поверю.

– Ох. Верь, не верь, мне разницы нет, – усмехнулся он. – Кстати, обрати внимание, ты не сказал это вслух, но я услышал. Не знаешь существ с такими же способностями?

И я вспомнил все те разы, когда енот угадывал то, о чём я думал. Как только начали всплывать воспоминания, Рыжий засмеялся. От его смеха стало не по себе, а мое возмущение только усилилось.

– Но зачем всё это?

– Эх… Если бы я даже хотел ответить на этот вопрос, не могу. Не имею права. У тебя есть другие вопросы?

– Зачем ты так говоришь про Диму?

– Какая всё же прелесть, эта твоя детская наивность. Ты просто физически не можешь принять правду, ведь он был так добр к тебе! Впрочем, на самом деле у него было всего две роли – вести тебя по ложному следу и вовремя умереть…

– Но зачем?

– Для того же, для чего тут появлялись все эти существа. Навредить тебе. Большинство – физически, но не те, что наделены даром речи. О, они пришли нанести истинную боль твоей душе! Свершилось, теперь ты кровоточишь и снаружи, и внутри. Каждое слово твоего драгоценного друга было необходимо, чтобы никогда не дать тебе отсюда выбраться, а погиб он, чтобы довести тебя до края.

– Достаточно!

Он отскочил от меня в мгновение ока. Даже гитару успел прибрать.

– Давай! Злись! Как мне нравится ярость в твоих глазах! Именно ее я видел, когда харкал кровью, лёжа на пустыре. Но сейчас, для меня это нектар. Твоя никчемность в сочетании с твоим гневом вызывает у меня восторг.

Я поднял ружьё.

– Оу, как страшно!

Он опустил гитару на землю, как можно дальше от меня, а сам подошёл и вновь сел на корточки рядом. Я понял, что отбежал от меня Рыжий не из страха, а чисто ради драматической сцены.

– Ну, давай, стреляй, сделай милость.

Ружьё было пустое, и он это прекрасно знал.

А, даже если бы не знал, то уже успел прочитать в моей голове. Он просто играет со мной. Неужели нет выхода? Неужели здесь окончание моего путешествия? Я готов к смерти, но мне не даёт покоя весь этот диалог.

Было что-то общее между ошибками, которые я допускал, моим гневом, которым он упивался, песней, которую играл, и словами Львовича: «Пусть у людей развито сознание, но они всё равно звери».

Ну конечно, кажется, я понял. Это может быть очередной ошибкой, но больше ничего не остаётся. Были другие варианты, но мой разум, живущий в гранях старого мира, их просто не видел. Сейчас эти грани сломаны и растоптаны. Похоже, именно теперь, в эту конкретную минуту я наконец-то поступлю правильно.

Я выдохнул, опустил ружьё наземь.

– Я знаю, что там нет патронов.

Он не успел усмехнуться, ибо с моей стороны был сделан самый важный ход. Я воспользовался его расслабленностью и потянулся к нему, но не с агрессией, а с объятием.

– Я понимаю, что ты меня не простишь, но я считаю тебя жертвой. Кто-то из нас был садистом, кто-то трусом, ничего из этого не освобождает от вины. Твоё прощение больше не имеет смысла, ибо тебя уже нет, сегодня я прощаю себя.

Я ощутил его замешательство и непонимание. На секунду смог прочесть его мысли. На секунду прочувствовал всю ту боль, что мы ему причинили. Было предчувствие, что ещё немного и сам я стану харкать кровью, но, несмотря на это, я не отпускал объятия.

Он обнял меня в ответ, и какое-то время издавал всхлипы, напоминающие рыдание. Я закрыл глаза и не думал ни о чём, кроме того, что прошлое не изменить, а на будущее не повлиять. В какой-то момент я увидел огромное бескрайнее поле замкнутых пространств, словно пчелиные соты, созданные из человеческих шрамов. Шрамы, нанесенные родителями, друзьями, внешними факторами и, главное, нами самими. В каждой ячейке человек борется со своими зверями и другими людьми. И в какой-то момент либо все понимает, либо погибает. Падает или возносится.

Я почувствовал, что руками обнимаю свои плечи. Нет никого. Просто бескрайний лес, дорога и солнце, выходящее из-за облаков. Когда оно появилось полностью, создалось впечатление, что его свет согревал меня изнутри.

Впереди по дороге шагал зверь, и солнечный диск за спиной создавал иллюзию лучистой короны над его головой. Он вальяжно шёл на двух ногах, хотя ростом был чуть выше моего колена. Этого енота я бы узнал из тысячи. Львович больше не выглядел уставшим и сломанным. Даже наоборот, самым довольным и отдохнувшим существом на бренной земле. А может, и за ее пределами.

Вот он, стоит передо мной и добродушно улыбается. В его глазах отражаюсь не только я, но и вся Вселенная. Всё бесконечно большое и бесконечно маленькое. Каждая галактика и каждый атом.

– Вставай.

– Но… – я посмотрел на ногу – она была на месте.

– Всё, что тебя сковывало, обратилось в прах. Мы можем идти!

И мы отправились в путь. Я не задавал ни единого вопроса, ни слова не слетало с моих уст. Но я замечал, что лес редел, асфальт становился мягче и свет сиял не в небесах, а совсем рядом. Казалось, страдания покидают тело, принадлежавшее этому миру, при этом навсегда отпечатываясь в моей душе, как случайный след, оставленный на непросохшем до конца бетоне. Неизвестно, таял вокруг мир или растворялось в бесконечности бытия мое сознание.

И всё исчезло, а я остался.

Благодарности

Вот и закончилась история длиной три года. Первые наброски я делал на третьем курсе института, летом 21го, а это послесловие я набираю осенью 24го. Многое изменилось за этот период, в том числе моё восприятие этой работы. В какой-то момент я почувствовал, что вырос и хочется написать что-то более «взрослое», но мысленно я возвращался к этой работе.

Первым моим читателем стала моя сестра. И именно тот факт, что ей история понравилась, помог мне поверить, что это действительно хорошая история. И большое тебе спасибо дорогая сестра. Я очень по тебе скучаю.

Большое спасибо всем моим первым читателям и людям, которые помогали мне поддержкой на первых парах. Некоторых буду упоминать по никам, других по именам. Думаю, каждый себя найдёт. Гудвин, Казимиро и Влад. Дорогие мои товарищи, благодаря которым я не сдался на полпути.

Спасибо Кате, Вике, Тёмочке, Константину и Наталье. Как за финансовую поддержку, так и просто за дружескую помощь.

Отдельно я хочу выделить Кешу и Ice-A. Ваша помощь в создание этой работы неоценима. И я вам бесконечно благодарен. Благодаря вам текст получился именно таким, каким получился. Многие плюсы этого текста ваша заслуга, многие минусы моя.

Спасибо Ясе за… да просто спасибо. Жить с тобой одно удовольствие.

Конечно, я благодарю своих родителей за максимальную поддержку, на которую способны члены семьи.

Ну и конечно, спасибо тебе, дорогой читатель. Надеюсь, мы с тобой ещё встретимся.