~ В Его Блистательной Тени ~ Том 2-й. Дуэты. Царство Хан Паль Дуна

Пролог

Эпизод 1. Рождение наследника

"Его Высочество наследный принц Ли Сон Хёк родился на свет!"

Эта радостная весть разлетелась по миру со скоростью пушечного выстрела — весь Ханян, а вскоре и весь Чосон* праздновал рождение наследника престола.

О, то был знаменательный день, навсегда запечатлённый в моей памяти...

Тронный зал, особенно торжественный, полон свиты, чиновников и людей из народа; мы с отцом тоже там. Он ведёт меня к месту, где на возвышении подле трона стоит детская колыбель.

Совсем рядом, буквально в нескольких шагах от этой словно игрушечной кроватки я, маленький мальчик двух с половиной лет отроду, останавливаюсь в нерешительности. Король-отец, — ровесник моего отца, тогда ещё молодой мужчина даже до тридцати лет, — добродушно улыбаясь, велит мне подойти ближе. Я, надо сказать, уже порядком смущённый всеобщими взглядами, делаю ещё пару шагов.

И наконец перед собой я вижу его, маленького младенца, завёрнутого в шёлковую ткань. Ради него одного сюда пришли все эти люди, — ради счастья и процветания его одного... чести его семьи, — чтобы поздравить с рождением сына-первенца его родителей. Но тогда, тогда я напрочь забываю и об этом, — нет, вовсе не понимаю всего. А только самое главное открывается мне совсем внезапно: невероятное, незнаемое прежде удивление и с ним вместе восторг охватывают меня. Я впервые вижу это милое дитя младше меня самого, — маленькое, новоявленное в наш людской мир чудо.

Как заколдованный я смотрю на это крохотное чадо, всё прочее так и размывается, земля как уходит из-под ног, и сердце моё бьётся учащённо. Я потрясён, я восхищён; трясутся и коленки, и весь я в теле, — самая моя душа трепещет. А кроха-карапуз лежит в своей люльке, кругом обёрнутый покрывальцем, поднимает ручки-ножки и щурится, забавно открывает рот и тоже смотрит на меня.

Но вот из внешнего мира склоняется ко мне мой собственный родной отец и шепчет: "До Гон, поклонись своему господину."

Ещё не вполне понимая, что значит слово "господин" и почему этот чудесный для меня им является, я кланяюсь ему, этому новорождённому в шёлковом одеянии. Малыш смотрит мне в лицо и приветливо улыбается.

И тогда ещё я отмечаю, что улыбка его иная, особенная, не как у других людей. И я в эту первую нашу в жизни встречу отчего-то уже люблю его.

_

* Позднее заменю на оригинальное наименование столицы и страны. Государство истории так и называется Ли.

Эпизод 2. Продолжение пролога

С рождения Его Высочества росли мы вместе и были неразлучны. Его Высочество наследный принц, сын короля Чосона, и его покорный слуга, сын генерала армии.

И было ему судьбой уготовано быть повелителем великой страны. А мне же стать для него всем. Слугой, товарищем и другом, щитом и мечом, поддержкой и опорой. С ним в радости и в горе. И, если будет в том нужда, жизнь отдать ради его защиты.

Введение в историю (автор — Син До Гон)

Эпизод 2. Переехали во дворец

(Повествует Син До Гон)

После моей первой встречи с Сон Хёком и ковра у императора мы окончательно переехали в столицу, во дворец. Устроиться не составило большого труда, — король-благодетель и покровитель нашей с отцом семьи дал нам жильё и кров довольно скоро, не прошло и пары месяцев; до тех же пор мы, кажется, жили в каком-то постоялом дворе... впрочем, начистоту, это я толком и не помню, — многое из того времени давно смешалось в путанный комок воспоминаний или даже сразу не отложилось в моём сознании как следует; что говорить, тут вы помяните, что я был ещё вовсе мал.

Так, и привыкнуть к новому месту, новому дому было тоже нетрудно. Я почти не отличал отчего дома в нашей милой деревушке, родине матери-покойницы, от новых наших стен. И во дворце (о, и во дворце!) есть старое и ветхое, и бедное! К совсем же новому и невиданному за тем же малолетством глазок мой быстро привыкал, и я любил исправно порядок, красоту дворца... отец мне прививал, безусловно, любовь к стране, но и сам я, знаете, испытал истинный патриотизм тогда впервые, видя пейзажи кругом и чудеса нашей культуры, шик цивилизации. Пыхтелка с благоуханным кипятком стояла на деревянном столике в деревянной же беседке с видом в луг, цветущий (*? чем?) до крепкого леса, и дальше растущие в небо холмогоры...

Правила давались с учением. Отец был моим первым учителем, не считая, правда, сам мир вокруг. Впрочем, отметить стоит непременно, что мир людской мог говорить одно, отец — вовсе другое, решительно своё и правое; а я же сам с миром природы и живым и настоящим слышал совсем даже третье, и самое для меня пленительное. Когда же человеческое общество вливалось и сливалось вместе с миром первозданным, душа моя терялась в потоках счастья; только фигура отца вновь появлялась мне, и если уж стояла снова рядом, то отчего-то всё особняком.

Нет, он выдавался лучшим из людей, и был хорош, как и обычный самый человек, людски тоже; но всё-таки я чувствовал его чужое чувство с природой. Потом, по жизни, с разумом и опытом стал я узнавать, что было таковое в нём: конечно же, тоска. Он тосковал по матери, а мать моя была природа, и мне... И он это знал, внутренним чувством души своей точно понимал и не мог принять её, что ушла из жизни людской насовсем, а осталась только в природе... и во мне осталась.

Оттого и любил, оттого и не любил; мне порой казалось, избегал меня: сбегал на должность, сбегал на работу с утра до позднего часа в вечеру...

Ну, полно мне вам здесь про отца, не всё и так сразу тут скажешь, одно — пересказывать только — пустое.

Я видывал картины жизни разные, стало быть. Я был близок народу... но я путаю мысли; я жил во дворце с двух лет с половиной. И хорошо, всяко, полно жил.

* * *

Я так сразу открыл вам своё самое первое воспоминанье о принце, — но не воспринимайте порыв моей души так легко, я сколько лет не говорил ни с кем живым об этом... В конце концов, в том была и моя потребность. И я Богу молюсь, дабы мой слог, мой окрас не очернил, не дал бы налёта на прошедшее!

Я вам скажу: оно, первое, по истине, самое сокровенное. Ведь, как вы знаете, всё, что было со мной и с ним самим после, зародилось именно тогда. Но это и было начало, а дальше... дальше были самые разные, право, случаи. И, как ни крути, но в этой хронике, в моей собственной жизни всё, вновь и вновь, неизменно сводилось к Его Высочеству. Он, знайте, волей судьбы или ещё как, стал центром моего существования в мире. Всё крутилось вокруг него. Всё даже противоречило друг другу, противоречило ему, но всё равно никак не теряло этой связи с ним самим... Каким-то невероятным образом.

Но я отвлёкся от хода событий. По годам я узнавал его. Не браните память; годы меня учат, что память есть штука избирательная и в своём роде, снова вставлю, уникальная. Так вот, что-нибудь здесь точно со мной сыграет и придётся не в порядке хронотопа; да что же делать, разве так даже не интересней?

* * *

До трёх лет юный наследник был с мамой вовсе неразлучен, — жил с матерью и при ней безотрывно; их связывали невероятно тёплые отношения. "Мать и сын — вот, каково это", — думал я, глядя на них по мере своего взросления.

* * *

Эпизод 3. СДГ, отец — тренировки

Отец тренировал меня исправно и даже строго, несмотря на занятость делами государственными под крылом самого короля. Он находил время в промежутках между своей работой и научал меня упражнениям, а уходя, наказывал, сколько раз я должен повторить их до его прихода. И не забывал, впрочем, смотреть и считать, когда возвращался!

Он был совсем ещё даже молод... сил его было, я теперь понимаю, сполна, и он мог поспеть и по политической — карьерной, и по воспитательной стезе. Надзирал за мной сам и наказывал сам. Хвалил скупо, похоже с тоном будничным; но чем дальше время шло, тем больше, я видел, был мною рад и доволен, и, несомненно, горд. Целый дворец знал меня, мальчишку, и иногда в перерыве сбирался посмотреть на мои тренировки: прямо под палящим, в самый зной, солнцем, на каменной площадке или в не просыхающей порядком лужке грязи под государственным (* императорским / королевским) балконом, когда сырость не давала привычно дышать, — сбирался толпой ли, кучкой, одной-парами, в сторонке, особенно в тени или под крышей, где погода была не столь властна.

Я был закалён теми часами и днями. Чего, честное слово, никак не ожидал от наследного принца. Мотив всё-таки и неженки, и мальчика-мягкоручки с мамой в свите ещё не покидал меня тогда. И я, право дело, ещё не знал его. Я, как видел наследника только изредка, так и имел в голове свою собственную на его счёт картинку, как оказалось, имевшую слишком уж мало общего с реальным оборотом его дел. И, увидев его поближе, я скоро узнал и, хотя и не скоро принял, принуждён-таки был примириться с тем, что принц был вовсе не тот принц, каким я его сам с собой до самой последней поры считал.

А уж мальчик в королевской семье был на славу. Мы раз встречались с ним не у матери, но с отцом, пускай видеть мне его долго так и не довелось. Он бывал один, и было это странно, хотя я не понимал, отчего. За ним мог поспевать кто-нибудь из старших. Пожалуй, он от них вперёд убегал, да только мне тогда казалось, что он бежал вперёд с одной целью: высокомерно тыкать пальцем, чего ему подавать надобно. А впрочем, я по временам и корил его за эту двоякость: за добрую улыбку, но вздорный и приказный нрав.

Да знаю я, уже сколько лет, сколько зим прошло, а уж я тогда так сильно ошибался! Да было б горько, если бы моё мнение о нём не изменилось; а так и вовсе хорошо. Что было, то прошло, оставим тоже в прошлом и пойдём же дальше.

Бывало, я видел, он маленькими шажками вышагивал туда-сюда на месте, иной раз крутился, как шальной, заплутавший волчок; а потом остановится и взглянет так серьёзно глазёнками своими на розовый куст; так взглянет, а дальше — дярь, и роза с куста зажата в его пальцах осталась. А там и побежит, хохоча, и слышно, как топочет; а потом, всё с задором, стучит в калитку матери и предстаёт пред ней весёло-розовенький. Она удивлённо умилится дитю, обнимает его, а он ей в объятьях — хвать, и в волосы розу. Она не поймёт, что такое, так он от неё и снова — ать! и целый розовый кустик достал из-за пояса, и уже тянет ручки, и ей подаёт как чудесный букет, подарок сыновьей нежной любви.

Вот что это такое? Как ни радость? Королева-мать обнимать его снова! Целует его в лобик, в макушечку; он ей волосы гладит, да так и перебирает. И цветок, глядишь, да так и вплетёт, что и держит волос его, и красиво, смотришь, держит, — на славу! Она ощупает плетенье, в зеркальце глянет и сама вся так и светится, как стёклышко под солнцем.

На славу сынок подрастал.

СДГ и ЛСХ — Глава 2. Детство. Сторона принца

Эпизод 1. Ли Сон Хёк, королева-мать и Син До Гон

Дело в том, что юный принц, ко всему прочему, решил даже осознанно перенять от своей матери и переложить на себя одну её крупную заботу: он теперь непременно хотел подружиться с До Гоном и самому с ним поладить. Как со своим настоящим другом, без участия и помощи мамы.

Он с малолетства видел заботу матери о Син До Гоне и, доросши до своих лет, хотел тоже стать к нему ближе и, подобно своей матери, по-доброму приглядеть за ним. С недавней поры До Гон, хотя и ненарочно, словно бы встал между матерью и сыном. Но принц, как ни странно, не ревновал, а, наоборот, с интересом смотрел на другого, старшего мальчика.

Эпизод 2. Вечерняя забота

На улице уже темнело, зажигали огни. А здесь, в этой части дворца, у половины королевы, аллеи уже вовсе тихо гасли, и свечи зажигались только внутри, по комнатам и кое-где в коридорах. Принц прибежал к маме воодушевлённый. Несмотря на прохладный час, он был видимо разгорячён. Волосики его, молоденькие, шелковистые, и одеяние-то на нём сидело сегодня как-то особенно хорошо.

Мама невольно удивилась его появлению в сумерках.

— Хёка, сын мой, ты бежал? — спросила она, ставя свечу в подсвечник на своём милом ореховом письменном столике, — она ещё собиралась читать перед сном.

— Мама, мама!

Принц был сильно возбуждён, и это заставило мать не на шутку задаться вопросом о причине столь бурного волнения.

— Да, сын? — спросила она Сон Хёка ласково и кротко, словно мирная, родная гавань, принимая корабль, только что побывавший в открытом море в шторм.

С солнечной, лучистой теплотой во взгляде она внимательно всматривалась в ненаглядное, живое и светлое, а вместе с тем как лист чистое личико своего сына, и особое женское чувство давало ей считать его бурлящее смешение, которым он был руководим в момент своего решительного к ней прихода. Оно рисовалось в полёте крыльев его детских бровей, обозначалось в тревожной ямке подбородка и лёгком надломе лба, даже во вздёрнутом гораздо больше обычного курносеньком его носе.

Мама невольно умилялась ему и вместе с тем переживала, и черты её собственного лица бессознательно смущались, даже слегка хмурились, как и его, зеркальной гладью к лицу её ребёнка, путевой картой к его детскому сердцу. Она была совсем как он, — с ним душой, — только и разницы в том, что возрастом старше, мать. А уж так: всё в ней было с ним одно.

— Мама, знаешь, я... Мам, послушай!

Несколько раз он начинал какую-то свою мысль, казалось, уже готов был её высказать, но отчего-то вдруг хватался и выбирал другую, свежую, с новыми словами и в новых выраженьях пытался её донести, да так и не выходило с целых несколько минут ничего путного.

Мать никак не могла разобрать, с чем же к ней после прошедшего дня прибежал её сын.

— Да что ж такое? говори, я тебя слушаю. Говори, — она посмотрела на него со своей доброй улыбкой и заверительно.

— Мамочка!.. и я тебя люблю, так люблю, мама, ты знаешь?

— Ну, Хёка, — мама была и рада, но и терялась в сыновьих внезапных ласках.

— Так знаешь... ты знаешь... знай! Я хочу подружиться с До Гоном! — принц запрыгал по комнате, до матери доносилось его сбитое дыхание. Он не мог не поспеть с этими прыжками.

— Ты хочешь подружиться с До Гоном, — повторила за принцем мама.

— Да, знай, я этого хочу, — заверял её сын.

— Ну, так это замечательно, — королева улыбалась. — Теперь нужно только узнать, чего же он сам желает. И, если и его на то воля, то, значит, так оно и будет.

Ей представлялось забавным и странным то обстоятельство, что её сын, по видимому, был в таком восторге от этой мысли, крайне возбуждён, что только теперь сказал ей это вслух и, похоже, только недавно сам себе в этом признался.

Попытки принца в сторону дружбы с До Гоном мать с сыном обсуждали всякий раз, когда таковые им совершались. Ничто необходимое не ускользало от глаз королевы-матери. Она знала достаточно, чтобы иметь более-менее полное понимание обо всех делах принца. И то, что её сын желает дружить с сыном её милой покойной подруги, никак не стало для матери новостью. И вовсе не потому, что она не считалась с переживаниями сына, а, напротив, оттого, что слишком знала его самого, его мысли и чувства за всё последнее время. И все волнения так и сводились, впрочем, как и у неё, во многом к одному общему, конкретному предмету — До Гону.

Она чувствовала как мать, что терялась. Ведь ей-то уж давно решённым казалось дело дружбы двух её сыновей! Не потому, что она считала их обязанными и в порядке непременно доброй дружбы, без сомнений; но потому, что сомнений не могло и держаться. Она наблюдала своего мальчика, знала второго. Она видела, как оба хотят общаться и, пожалуй, в её понимании они давно уже были положены друг другу друзьями.

Как с мировоззрения мамы, как с точки зрения человека, лучше всех других знающего своего ребёнка, слушающего его, все его мысли и любые дневные хлопоты, ночные кошмары — да всё, что есть в этой юной головушке её сына.

Он лишь совсем недавно стал перерастать из дитя в существо более взрослое и шагать свои шаги отдельно от неё. И потому-то любая его победа и даже малейший успех, — дружба был тот же успех, — несомненно, она принимала с ним вместе. Но даже и ранее, даже и чутче, чем он сам!

Она видела в корне, её опыт и чутьё её, особое, женское, давало ей понимание и чувство, и она могла несложно, ненапряжно предугадать: если не всё, то очень многое, — и сам ритм развития дела ощущала, и суть отношений. А если даже и, бывало, ошибалась в чём-то, то от сына первым долгом узнавала и менялась с учётом новостей, как гибкий, пластичный материал, ещё неизведанный. Может, как лист: да, точно как те её лечебные травы; или, всё же, как чутко одно только материнское сердце.

И притом она не сбивалась с чувства своего, даже и когда её сыну чётко считалось, что быть никак дальше не может, что всё пошло не так, что уже кончено или решено. Она деликатно его научала, направляла; иногда оставалась при мнении своём, с добротой, с любовью, но чувством!

И это-то чувство сейчас забавляло в ней признание принца: она знала давно, ведь видела ясно, читала его собственное сердце — её мальчика, как открытую бережно, милую ей книгу. И хоть ничего не было ещё решено, — ей было. И было решено в тот самый миг, в тот день, вечер в сумерках, когда её мальчик, родимый сынок, прибежал к ней впопыхах, желая открыть сердце, не зная, как подступиться, теряясь и путаясь. Но никак не таясь от матери. И в ней одной, и в ней первой из мира всего и из всех находя собеседника и слушателя, подобного самому себе, но только со стороны и для полного диалога.

Тогда, в тот возраст, он ещё не был способен на внутренний монолог с самим собой наедине. И мама в полную силу давала ему возможность вести себя открыто, так, чтобы знать, чтоб не напугать и принять всё, как правильное и настоящее, что бы ей ни было сказано. Ребёнок, этот юный, новый от неё человечек был мил и славен, ничто сказанное им не могло принести несчастья. Так ей думалось, и так оно и было.

— Мамочка, ты считаешь? — спросил её крошка Хёк.

— Да, ну конечно.

— После всего — да как же здорово, что я тебе это всё говорю, как же хорошо!

— Сыночек мой, — ласково роняла мама и обнимала принца.

Происходила непродолжительная, трепетно-счастливая возня, и, наконец, мальчик затихал в её объятиях. Сердце его стихало и успокаивалось, начиная биться с маминым созвучно.

Время шло своим чередом, а тихая радость объединяла мать и сына, и они простояли так ещё довольно долго.

Королева-мать отняла принца от себя с тем, чтобы сказать:

— Сынок, уже поздно, я тебя никуда не отпущу, ночевать сегодня будешь у меня.

— Хорошо! — с готовностью откликнулся сын/принц.

— Ну, мы с тобой заговорились, надо и спать.

— Нет, я не буду спать.

— Помилуй, Сон Хёка, как же можно?

— Нет, я не буду спать, — повторил он, — я остался с тобой, я не просто так, я же серьёзно!

— Как пожелаешь, ты можешь не спать... А я вот буду спать, самое моё время пришло.

Сын смотрел, как мать задувает свечу и благодарно, полушёпотом, так, что ему еле слышно, что она говорит, молится за прошедший день и за грядущий день перед сном. Молитва её легка и не очень продолжительна.

Маленький Сон Хёк ещё суетится, сопит на краешке кровати: хочет как будто ещё играть, бодрствовать и никак уж точно не спать, — но сам прислушивается к матери, её тихому ласковому шёпоту и постепенно затихает и смиряется.

Мама готовится ко сну, — уже нельзя ему шуметь и играть. Все-все свечки не горят, и на улице темно.

Они легли вместе. Сон Хёк скоро спал.

Часть 3. Хан Паль Дун и Чон Ён Ан — Глава 2. Первая встреча

Чон Ён Ан (дворцовый слуга) и сын главы разбойников

Эпизод 1. Первая встреча

Ён Ан ещё ранее, в своё время, сошёлся с нужным человеком. Тогда он был сыном главы страны разбойников.

... У его собеседника, Хан Паль Дуна, были узкие глаза. Как у странника пустыни, пещерного жителя и хитреца. В сравнении с ними глаза Ён Ана казались большими невероятно.

Но от этой черты своей Хан Паль Дун не становился менее внимательным.

— За твои глаза можно многое отдать, Ён Ан, — сказал он, налив юному Чону в кубок. Тот выпил, а Хан продолжал вкрадчиво: — Я могу отдать многое. За одни твои глаза.

Стоял хороший летний вечер, они сидели на зрительской трибуне рядом с новеньким ипподромом. Кругом было безлюдно, а где-то в траве поскрипывали цикадки. Будто бы ненарочно Хан продолжал повторяться, делать новому знакомому вовсе неожиданные комплименты, и Ён Ан выглядел смущённым.

Их посиделки всё больше смахивали на дружеский "чай" по душам. Чон Ён Ану не верилось, и он был истинно рад этой встрече: со времён семьи в его деревне никто не был с ним так искренне приветлив и по-приятельски весел. Дворец не давал ему, конечно, той, прежней теплоты. А со своим теперешним собеседником юный Ён Ан чувствовал себя своим, знакомым и... нужным?

— У тебя красивые, большие глаза! — Хан Паль Дун внезапно приблизился к юноше, доверительно кладя руку на его предплечье.

Чон Ён Ан поднял взгляд на своего счастливого приятеля: сама судьба привела его сегодня сюда, спасая Чона от одиночества.

Тот как раз глядел на него в упор:

— Ён Ан, будь моими глазами!

Ён Ан захлопал ресницами. Оба приятеля уставились друг на друга, соображая.

Хан Паль Дун ждал от него ответа. Что отвечать — никак не шло Чон Ён Ану в голову, а тянуть с ответом было как-то глупо; и Ён Ан, как бы в поиске хоть какой-нибудь трезвой мысли, поглядел в сторону, где увидел на своём рукаве так и державшую его Хан Паль Дунову руку. Тогда он, в ту минуту в целом мире не найдя кругом себя больше ничего другого из значимого и важного, поднял взгляд снова на его лицо: и он тоже снова смотрел на него.

— Но как же принц? — наивно спросил Ён Ан, сам от себя вовсе не ожидая разумных слов.

Розовощёкий, он внезапно побледнел. Как если бы икая и трезвея на миг, его сознание что-то неожиданно выбросило искрой мысли на передний план. Но он не удосужился увидеть эту возникшую ему идею в полноте. Он уже был пьян и оттого рассеян в своих словах и мыслях чрезвычайно, а попросту — говорил прямо вслух то, что думал.

Хан Паль Дун же не изменился вовсе; он оставался такой, каким и был. Или... нет, это у Чон Ён Ана немного ехала крыша, и оттого он так тяжело всё воспринимал. До него доходило дольше, и всё: лицо Хан Паль Дуна и полутьма по сторонам — уже нехило так плыло перед глазами.

— Ему ты служишь — со мной ты дружишь. Мы же друзья; мы с тобой договорились, что подружились, — отвечал Хан Паль Дун, ухмыляясь. И без проблем с розовением щёк или забытьём рассудка прямиком выпил ещё очередную стопочку доброго вина, нарочно принесённого с собой в виде гостинца.

— Но он, он мой... — терялся Ён Ан.

— Господин? А ты подчинённый его; да-да, я знаю. Всё хорошо, — подытожив, начал он мысль, — подчинённый не обязан быть честным. На то он и есть только лишь подчинённый, а не товарищ.

Он говорил, а его вторая рука тем временем гуляла в жестах.

— Всё в порядке, Ён Ан-а.

Паль Дун опустил свою другую руку на первую, закрепляя руки Ён Ана в уверительном жесте.

— Друг и товарищ ты только со мной. Ты его не предаёшь. Просто поверь мне однажды, — рука вновь пошла рисовать в воздухе фигуры, — и впредь иди по жизни смело: это другое.

Тут он поднял свой палец и снова сложил со всеми вместе, указывая на Ён Ана и дотрагиваясь до его голой руки:

— Ты мой друг.

Паль Дун пристально посмотрел в лицо Ён Ану. Его карие глаза производили какой-то гипнотический эффект; из них шла энергия силы жизни, непоколебимая уверенность в своих словах вместе с добротой. Но тогда Ён Ан не мог уже воспринять это всё настолько полно.

— Выпьем, — предложил Паль Дун. — За теперь и за будущее наше выпьем: ты из моего, я из твоего, ну-ну!

Хан Паль Дун протянул Ён Ану свой кубок. Ён Ан выпил и этот, глупо надув щёки и сильно глотая. Его тошнило и уже шатало, и если бы Хан Паль Дун не придержал его своей крепкой рукой, Ён Ан, может быть, уже повалился бы со скамеечки на ковёр.

Но этого не произошло, и Паль Дун другой рукой забрал у него второй, Ён Анов кубок. И выпил со страстью: глаза его блеснули, за секунду кометами обжигая небо. Он сделал горловой звук удовольствия крепостью алкоголя и, вдыхая предночной воздух, снова уставил свои глаза на Ён Ана.

Того сильно клонило в сон. Он напился так сильно впервые в своей жизни.

Но Хан Паль Дуна не волновало это обстоятельство: он ещё раз испытывал своего новоиспечённого друга-напарника. Убедившись, что всё, очевидно, прошло, как и надо, Хан отпустил от Ён Ана свою руку.

— Готов.

Ён Ан больше не держал сидячей позы, он повалился на дьявольски мягкий ковёр и уснул.

А когда уже проснулся, нового друга и след простыл. Как и не бывало.

* * *

Так, они не виделись четыре года.

Но никто бы и не припомнил такую малозначительную деталь: на следующий же день после того самого разговора за бутылью редкого вина, встречи, о которой, конечно, во дворце всех подробностей так и не прознали, пришло дворцовому прислужнику Чон Ён Ану говорящее письмо. Так подтвердилось, что случившееся с ним не было сном, — и Ён Ан раз и навсегда распрощался с прошлой своей жизнью и сонной мечтой о том, что, может быть, ничего накануне и не было.

Ён Ан повзрослел за ту ночь и последующее ей утро; теперь он день за днём становился только лучше и лучше, что наставник его, старший, никак не мог нарадоваться на своего ученика!

И потом каждые две недели дворцовый слуга Ён Ан, постепенно и при этом с завидной регулярностью переходящий к вершине по карьерной лестнице все эти годы, получал от кого-то одного и конкретного письма. И, что показательнее, он, Ён Ан, знавший цену каждой укромной минуте времени, на целый час каждое утро и каждый вечер при любых обстоятельствах в виде неизменной привычки отлучался от всего дворца, закрывался в своих покоях и совершенно тайно отправлял кому-то неизвестному, какому-то старому близкому другу, не желавшему огласки, письма. Должно быть, очень интимного содержания.

Но личное пространство во дворце Ли уважали, и никто не смел тронуть усердного работника Чон Ён Ана. Говорили, что его добрый друг однажды очень помог ему с больной матерью или отцом... Тут, правда, версии всевозможно разнились: с чем же именно тот друг помог; но говорили, что уж точно со смертельным недугом или каким-то лихим несчастьем, и, мол, с тех самых пор "некто" как родному брату помогал Ён Ану с его нежно любимым родителем.

Детей в семье Чон было много, но кроме того судьба их не больно-то баловала; и единственный, кто мог маломальски обеспечить стариков, был, собственно, тот кроткий дворцовый Чон Ён Ан. Услужливый и добрый, "Что будет угодно?" — Ён Ан.

ХПД и ЧЁА — Глава 3. При дворе — "дом"а

Эпизод *

Всё в его жилище было просто. Но хотел ли он того? Нет, не хотел. Простая роскошь или даже не очень-то и простая — вот, что истинно привлекало его.

"Деньги, — считал Чон Ён Ан, — важнейшая ценность, потому что они дают свободу. А уж свобода, она со счастьем идёт рука об руку. Без свободы человек — раб, подобен загнанному в клетку дикому животному. Животное на воле — зрелище само по себе гордое; но не человек, живущий в сплошных ограничениях кругом себя... из-за своей нищеты".

Жизнь Ён Ана походила на театр: сутки денно он был радостно-покоен, улыбчив и счастлив и сутки нощно — устал, мрачен и страдал.

Как же происходило это? А очень просто. Всё время при свете дня он был занят, так или иначе, хлопотами этого дня или готовил что-нибудь на будущий. Он это делал не для себя, для двора, для принца лично. Но при свете луны: иногда по утрам и чаще всего — вечером и ночью, переделав все дела минувших суток, с заходом солнца становился невообразимо несчастен.

Итак, после трудового дня, часто полного услужливых улыбок, он возвращался один под луной в свой скромный дом — невероятно простую по своему убранству и тесную комнатку, где его никто не ждал. Сняв только обувь и совсем не раздеваясь, он проходил прямиком к письменному столу, где подводил итоги дня, записывая собственные наблюдения и читая их; да ещё развлекался тем, что перечитывал свою немногочисленную почту.

Особенно тяжко на сердце приходилось, когда никаких вестей не было и ему приходилось читать одно и то же замусоленное письмо, читать которое, по правде говоря, не было уже никакой необходимости: пришло оно Ён Ану с почтальоном вместе две недели тому назад — и ещё семь, а то и девять дней тому было заучено им наизусть.

После занятий в «кабинете», только и отличавшемся, впрочем, что письменным столом с принадлежностями для письма же (бумагой, чернилами и своим архивом), хозяин квартирки проходил уже в свою крохотную спальню прямо тут же: узкая небольшая кровать стояла в одном от стола шаге.

Так, в одной комнатюське помещались Чон Ён Ановы прихожая, гостиная, кабинет и спальня. Здесь же помещался весь он, хозяин этих "комнат", вся его внутренняя, неведомая и сокрытая от глаз всех прочих, дворцовых, жизнь.

* * *

Находясь среди людей, на природе, на работе, Ён Ан примерно жил: трудился и отдыхал, как было ему положено. Но в отведённой ему комнатке он уже не бывал обычно тем же Чон Любезным Ён Аном, а становился просто собой. Чон Ён Аном, который был голоден, уныл, потерян и невесел.

Проблемный, уставший, расстроенный и серьёзный, задумчивый, на грани и вообще злой — такой он был на самом деле, наедине сам с собой, когда в конце суматошного дня наконец оставался один, когда никто в целом свете, кроме собственных вещей, его не видел, — ни единое живое существо.

* * *

Днём Ён Ан чувствовал во рту и на языке будто бы предвкушение сладости: "Вот-вот оно!" Он держал счастье на кончиках своих пальцев, и сердце трепетало в ожидании его полноты и предстоящего насыщения.

Но он по-прежнему был голоден и слабо согрет, только внешне приласкан лучами. Как и его, лучи этого солнца ласкали многих; а, собственно, всех, кто только был под ними.

Но вот он приходил домой. Он всё ещё был голоден; и, когда день кормил его ожиданиями, равнодушный вечер, луна в ночи, как истинный проявитель, всегда неизменно предвещавший для усталого путника на обочине жизни выход всего на чистую воду, оставлял Чон Ён Ана без ничего. Без крошки пищи; без крохи утешения и радости; без уюта; без счастья; без любви! Одного. И порой — в телом ощутимом холоде и мраке.

Голод, в общем, так и не был утолён, — а дома потребность эта никак уже не заглушалась; и он, везунчик судьбы, не иначе, — Чон Ён Ан, мог только страдать. Мог вволю наругаться, выплакаться и, уже без сил, лечь спать.

Глава 42. Чон Ён Ан — предыстория

Эпизод *. Ён Ан в детстве

Ён Ан был примерным мальчиком в своей большой и дружной семье. Он любил маму с папой, своих братьев и сестёр, был с ними приветлив и во всём родителям помогал; присматривал за младшими, подавая им хороший пример. Был словоохотлив, когда его спрашивали, весел и с радостью делился тем, что знал сам. Таланта особого у него не было, но, в общем, он был со всех сторон хорош собой и молодец.

Только когда он оставался один, в перерывы от труда или после долгого дня, когда беседы замолкали и каждый занимался своим без разговоров, он завершал какие-нибудь дела, не торопясь, и потихоньку впадал, сам того не замечая, в состояние смутной печали и раздумий. У будто бы не одна усталость говорила в нём в это время, а сказывалось что-то непреодолимое, внутреннее, как координаты, против которых не может птица перелетать в тёплые края.

Было в его жизни что-то, чего он никак не понимал. И, как не силился, даже сам для себя не мог выразить. Но он был честен во всём, а родители, хоть и заняты, но очень внимательны к каждому. И, видя странность и необъяснимую грусть сына, они уделили ему своё время, намеренно в отдельности от других. Так, однажды его разговор по душам с мамой и папой обернулся раскрытием впечатляющей и исчерпывающей правды: он был не их кровный сын, а его настоящих родителей они не знали. Его большая и дружная семья, трудом и потом каждый день отводящая себя от бедности, была не иначе, как приёмная.

Ён Ан молчал, не плакал, но был крайне задумчив и с тех пор, пережив внутри что-то серьёзное, словно переменился. Он постепенно снова стал весел и словно бы даже активнее обычного. Первый вставал и последний ложился, трудился всё больше, не покладая своих ловких рук. Родителей называл примерно "мама" и "папа", любил их по-прежнему, даже с особенной теплотой. В общем, был сын ой как собой хорош, а стал — вовсе золото.

Вырос он тихий, закрытый и скромный, работящий. Чтобы помочь семье, собрал свой небольшой скарб и поехал на последние, совсем небольшие деньги в столицу — поступать на работу во дворец.