~ В Его Блистательной Тени ~ Том 1. Тайный королевский инспектор

Обретение миссии — Глава 1. Связь. Часть первая

Часть 1. Обретение миссии

Глава 1. Связь (часть 1)

Эпизод 1. Утро

Юноша повёл вбок рукой и, не осязая ничего кроме тканого полотна, открыл глаза. Место на матрасе рядом с ним пустовало — значит, уже пришло время выспаться. Он медленно приподнялся в кровати, чувствуя слабость и опираясь рукой. Его хорошо сложенное тело несколько ныло, отходя ото сна, и болезненно привыкало к утренней прохладе. Да, покрывало, хоть и не плотное, всё же грело, когда молодой человек был им укрыт.

В этой же комнате у шкафчика с зеркалом сидел ещё один юноша. Неоперившемуся юнцу из его остывающего гнёздышка видны были лишь чужая крепкая спина и тёмный ёжик волос. Накинув рубашку, старший, кажется, заправлялся. В мыслях о чём-то своём он ещё не заметил только что поднявшегося в наготе мальчишку.

— До Гон, уже проснулся? — обратился к старшему, слабо улыбаясь, юноша в постели.

Несмотря на свой юный вид, это был молодой человек вольно-раскованных манер и чрезвычайно притягательной наружности. Прежде всего, он обладал характерными исключительно для особ королевской крови изящно-аристократичными чертами лица, подобными ангельским. И, наконец, довершая портрет настоящего красавца, был строен фигурой и от природы высок.

Услышав мягкий и тёплый голос, зовущий его по имени, парень подле зеркала что-то крепко сжал в своей ладони и увёл её под одежду. Поведя широкими плечами, он наконец обернулся. Не изменяя позы, ещё сонный юноша приветствовал его, ласково заглядывая в глаза.

— Да, Ваше Высочество, — отвечал молодой человек у зеркала, — как Вам спалось?

Тут сердце его невольно забилось быстрее, как если бы он только что сокрыл от принца нечто значимое. Потупив взгляд и нарочно медля с продолжением своих слов, До Гон ловкими пальцами спрятал бесценный его душе кулон в весьма надёжное место. (То был специально заведённый потайной карман, удобно помещавшийся в его широких брюках.) Господин Ли Сон Хёк смотрел прямо и только на слугу и потому, конечно же, никак не мог заметить мелких движений внизу.

— Вы ночью много ёрзали и пинались. Кажется, я где-то Вам насолил сверх меры? — вглядевшись в лицо принца, приятно осведомился старший. — Если вам надоели мои тренировки (с некоторых пор Син До Гон взял на себя обязанности тренера) и вы хотите как-нибудь сократить их продолжительность, и это ваш протест, то...

— Я ёрзал и пинался? — искренне удивился юный наследник. — В самом деле?

Впрочем, он был немного рассеян и скоро позабыл своё недоумение, несколько изрядных секунд наблюдая, как До Гон тщательно подвязывал себе рубашку.

"Здоровье в теле, опрятность в деле, порядок в мыслях — вот успех в жизни" — так звучал его девиз. И сам До Гон являл собой полное тому подтверждение. В вопросах ведения дел, да и вообще много в каких житейских премудростях юному господину ещё учиться и учиться предстояло у своего старшего товарища.

Имело место также и то, что Ли Сон Хёку — как наследнику престола — какие-то общественные истины, впитываемые обыкновенными детьми если не с молоком матери, то с первыми наказаниями за дурные поступки, были не писаны. Как, например, то, что беззастенчиво и подолгу глазеть на другого человека — невежливо. Да и как сыну короля такое объяснишь, кто осмелится? Тем более в столь взрослом возрасте (в этом июне наследнику минуло восемнадцать).

Так произошло и теперь. Лишь когда До Гон взглянул на него, хмуря брови, Сон Хёк, точь-в-точь как младенец, невинно захлопал глазами и с улыбкой опомнился:

— Ах, да, мне этой ночью снилось, как я преследовал разбойников. Я скакал за ними во весь опор, — говорил он восхищённо, уже и сам веря в достоверность своих слов, — конь и я оба в мыле, но догнал — и завязалась рукопашная...

— Да, принц, всё ясно, — отвечал усмешкой, прерывая его, друг детства, верный слуга и соратник Син До Гон, который знал этого фанфарона, любившего прихвастнуть, как никто в целом свете: — Вы даже не помните, что Вам снилось.

— Думай, что хочешь, — в голосе юноши послышалась обида, и он чуть выше задрал подбородок.

— Как грубо, — молвил в ответ До Гон и поднялся с пола, намереваясь выйти из комнаты.

Грудь принца сердито вздымалась, ноздри раздувались — для него разговор явно не был окончен. Вдобавок, теперь он, господин, ещё и смотрел на слугу снизу вверх. Какое непочтение!

И До Гон не ушёл. Напротив, он заглянул Его Высочеству прямо в глаза, возвышаясь над Сон Хёком и всем своим существом склоняя того к честному ответу.

Слуга проговорил с расстановкой:

— Если что-то не так, разве нельзя сказать напрямую? Нет, Вы стали будить и гнать меня посреди ночи.

Принц приподнялся и подался навстречу (так, что ещё чуть-чуть, и мы не назвали бы это дружбой):

— Нет, До Гон, всё вовсе не так, — он смотрел в его ясные глаза, и паршивое чувство вины с примесью стыда от возникшего между ними недопонимания разливалось, разъедало его изнутри.

— Прости, я же не нарочно, — рвано и горько выдохнул Ли Сон Хёк.

Добрые глаза старшего сказали наследнику, что теперь всё улажено. И облегчение пришло к нему мгновенно, но за ним следом — новый вопрос:

— И как тогда ты спал?

— На полу.

И снова целая гамма чувств. А вдобавок к ним — одно прелюбопытнейшее воспоминание...

"Как Син До Гон может быть таким... таким спокойным?" — думал принц.

Оба молчали, глядя друг на друга. Глаза принца были широко раскрыты, но смотрел он точно в суть, пытаясь прощупать До Гона изнутри. Тот, в свою очередь, хотел считать намерения Его Высочества и никак не мог понять его молчание и долгий взгляд. Старший утратил связь со сказанным и ему даже стало казаться, что это он такой глупый простофиля.

В конце концов До Гон закончил это странное безмолвие: он принял их разговор завершённым и развернулся к двери.

— А что, если мне снился кошмар?

Эпизод 2. Второй заход в ту же воду

Ли Сон Хёк зашёл в прохладную воду.

Стоял уже поздний вечер, и в этот час на берегу озерца, как и на тихих уединённых улочках, было особенно безлюдно. Если ночная жизнь ещё велась теперь кем-то вне дома и собственной тёплой лежанки, это были бóльшим числом посетители дома кисэн*. Все приходившие после долгого дня за одним — согреть свои рассудок и сердце горячащей выпивкой в приятной женской компании.

Медленно, но без сомнений, шаг за шагом юноша всё глубже ступал в мягкий песок. Чувствовал, как с каждым движением его ноги затягивало всё больше.

Тело устало. Мозг, разум, душа юноши — всё намучилось достаточно.

Вода и песок ненавязчиво скользили по сильному и выносливому утром, а ныне будто бы чужому, подобному полой, изношенной оболочке телу. Капля за каплей их энергии проходили сквозь него и достигали самой души, словно это совсем простое дело! Хотя душа юноши уже ушла куда-то далеко и затерялась: так, что и сам её хозяин, сбитый с толку и потерянный, точно не знал, где её искать. И всё же энергии наполняли его душу, делая её всё расслабленнее и мягче.

Сон Хёк чувствовал приход покоя, ощущал предельную близость полного воцарения безмятежности — противоположную суетной жизни смерть.

Умиротворение постепенно наполняло его. Юноша успел соскучиться по этому состоянию несказанно сильно; и лишь теперь, напившись, он смог честно себе в этом признаться.

Парочка стопок алкоголя не дала ему отвести душу, но внезапно дала кристально чётко понять, как легко и просто можно со всем покончить. Так маршрут и был построен, так теперь он хотел остаться в этом хорошем, покойном мирке навсегда.

_

* Дом кисэн — нечто среднее между гостиницей и мужским клубом для избранных.

* * *

До Гон повернулся обратно к младшему.

— Что будешь делать? Так и оставишь меня биться в хладном поту? А сам снова спать? — эмоционально вопрошал принц.

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк, 18

Глава 2. Связь. Часть вторая

Син До Гон свернул с просёлочной и вышел на тонкую и вертлявую дорожку. Она вела к местечку, весьма непопулярному среди местных: заброшенному пляжу, известному одной лишь недоброй славой.

Ли Сон Хёка не было в трактире. Хозяин заведения и простые встречные — все, кого ни спрашивал До Гон, — никто не мог поручиться, куда тот мог пойти.

Этим поздним вечером его младший товарищ, высокий стройный юноша с лицом чистым, как у непорочного дитя, тишайшим образом исчез. Испарился в неизвестном направлении.

И единственное место вблизи от деревушки, остававшееся вне досягаемости глаз прохожих, было то самое место, важное для обоих: и До Гона, и тем более Сон Хёка.

Тем временем впереди из-за силуэтов деревьев уже виднелись проблески ночного неба и воды. Пройдя ещё несколько шагов, Син До Гон вышел на тусклый песчаный берег. Луна появилась, своим большим волшебным телом представляя земле мир звёзд и мечтаний, — но заглядываться на неё было некогда.

— Ли Сон Хёк!! Ты с ума сошёл? — выкрикнул Син До Гон, завидя впереди высокую фигуру, тёмным очерченную в лунном свете. Сомнений не было, и слуга рванул к воде.

Ноги вязли в мягком песке, когда До Гон бежал к принцу. Его Высочество остановился, но и идти назад не шёл.

До Гон схватил принца за руку и развернул лицом к себе. Лицо младшего выражало величайшей степени смятение. Неудивительно: внутри него кипело напряжение из сил противоречивых и конфликтных.

— Отпусти, не мешай мне закончить, что начал, — сказал Сон Хёк, поднимая на До Гона свои блестящие глаза и с трудом сдерживая кипящие страсти.

До Гон смотрел на принца и не отпускал его руки. Он чувствовал мелкую дрожь в юношеском теле Сон Хёка и уже знал, что алкоголь заполонил его разум.

Его Высочество совсем не умел пить. Уж к чему-чему, а к этому делу он никогда не питал слабости и даже малейшего интереса. На памяти слуги это случилось впервые.

Сил на сдерживание ярости у Сон Хёка осталось мало, и он невольно сорвался на крик боли, вырываясь из хватки старшего:

— Пусти же! Кто ты такой, чтобы мне мешать?

Сейчас До Гон для него особо острый вид раздражителя. Полный гнева, близкого к ненависти, принц смотрел на До Гона и глаза его горели углями, а скулы схватило, как льдом обожгло, прочное напряжение.

Почему этот парень со всеми его данными и задатками, буквально созданный природой для великих дел, не мог просто закрыть глаза и не мешать ему? Да, да, не мешать! Спустить эту нравственную низость ему, глупому, бездарному и всеми забытому отпрыску монарха. Слабому, конченому, безумному! Потерянному человеку!

Почему? Зачем он бежал сюда, зачем держал его сейчас? Почему не пускал туда, где не будет больше страданий?!

— Я тебя спас! — в ответ ему повысил голос До Гон. — Я, твой верный слуга и друг, слышишь ты, дурья башка? Твоя жизнь и так в моих руках, будь же хоть каплю благодарным!

— Ты меня спас? — тихо повторил Сон Хёк. Затем подошёл к старшему, взял его руку и положил себе на голову: — Ты меня и утопи. Утопи, утопи! — прибавил он вызывающе.

Но Син До Гон не шевельнул и мускулом, продолжая смотреть юноше в глаза. Один только лицевой нерв мгновеньем после дёрнулся, желваком искривляя гладь его щеки. К этой-то потаённой силе старшего взывал Ли Сон Хёк — подавленные эмоции.

У принца на губах, сильно исказив собой всё его лицо: грубо заломив одну щёку и положив складку меж бровей, — взошла странная, дикая улыбка; и огонь запрыгал в глазах.

В глубине глаз его товарища также зажглось нечто — и принц уже не мог остановиться, позволяя своему и чужому пожару выйти наружу и схлестнуться в невероятной схватке: в противостоянии бывших друзей.

— Топи, Син До Гон! — прокричал Сон Хёк во всё горло сорвавшимся голосом и наперёд судорожно дрогнув.

До Гон схватил младшего одной рукой за грудки, другой за ворот на спине и прогудел ему в лицо:

— Больной придурок, совсем жить надоело?

— Я обессилел! Всё! Я не могу так больше! Всё!

Лицо Сон Хёка окрасилось серым, нижняя губа задрожала от досады, и в глазах блеснули слёзы горечи:

— Что за жизнь такая?.. Нельзя даже умереть?

— Вот перец луковый! А со мной поговорить нельзя? Язык отсохнет? Правда думаешь, ты один скорбишь, один страдаешь? — глаза старшего сузились, он с шумом выдохнул: — Чёрта с два, не гневи Бога! Я всё это время рядом.

Лицо Сон Хёка полнилось слезами, и голова под их тяжестью склонилась на грудь.

Не убирая руки с воротника, До Гон второй рукой поднял к себе его мальчишеский подбородок:

— Ты точно видишь? Я сейчас вытащу тебя отсюда, как и тогда, и ты хорошенько проспишься, — слуга ослабил хватку и отстранился, сделав шаг назад.

— А после, когда протрезвеешь, мы вместе всё обсудим и решим, как с этим жить дальше.

Молодой господин протёр лицо от слёз.

— Наследник трона, — позвал его До Гон. — Ли Сон Хёк! Ты понял меня?

Юноша кивнул и повалился — обмякшее тело больше не слушалось, его клонило в сон. Стресс, алкоголь и прохлада воды сделали своё дело.

Эпизод 3. После попытки уйти из жизни

Син До Гон подхватил Ли Сон Хёка и водрузил к себе на спину.

— Дурак, больше никогда не пытайся свести счёты с жизнью, — тяжело выдохнул он.

Ночь игралась и жила, одна за другой появлялись на небе звёзды. Он шёл, казалось, уже целую вечность, а ведь ещё много предстояло пройти. И всё с нелёгким грузом в виде его господина, который в то время давно уже сладко спал.

Четверть часа спустя Син До Гон дошёл до двора их охотничьего домика. Принц уже не спал, его какое-то время знобило, и он ёжился к До Гону в полудрёме.

Небо над ними чýдно — всё пóлно звёзд, но сил рассматривать их нет. Порядком измотанный слуга наконец опустил Его Высочество на землю и, поддерживая за талию (тот был в полусознании) и подставляя своё плечо, вошёл с ним в дом.

Во внутренней комнате хозяина ожидала расправленная лежанка. Старший плавно наклонился и уложил аморфного юношу на матрас, укрывая тёплым одеялом.

— Ты горюешь об А Ён, — произнёс Син До Гон, заглядывая в родное ему лицо.

Ли Сон Хёк лежал кверху носом, с закрытыми глазами, и ничего не отвечал. Да, верно, и не слышал слугу, точно отбыв куда-то в царство грёз.

— И что? — вопрошал друг спящего. — Скажи мне, хотела бы она для тебя такой смерти?.. Подумай об этом, — добавил он и помолчал.

— Твои близкие, что когда-либо были рядом, — все эти люди хотят твоего счастья. А ты сам для себя? Неужели ты готов опустить руки? готов просто так сдаться? Думаешь, смерть оставила тебя в живых, чтобы ты страдал?

До Гон нащупал кулон в потайном кармане, и сердце его затрепетало ещё больше:

— Это как посмотреть. Будь тем, кем стремишься быть; делай то, что считаешь правильным! Даже если ты чувствуешь, что ничего не можешь поделать, — ты это чувствуешь! а значит — ты всё ещё живой, и ты способен на большее.

Произнеся вслух свои мысли подобно спонтанной и самой искренней исповеди, Син До Гон с чувством отпущения поднялся. Ещё не успевая ровно дышать, он пошёл вон из комнаты, намереваясь теперь подышать ночным воздухом на крыльце домишка — и тем самым прийти в себя окончательно. Вновь обрести своё прежнее самообладание и крепкое, невозмутимое спокойствие.

Но внезапно младший схватил его за руку; До Гон обернулся.

— Не уходи, останься, — еле выдохнул принц, не отпуская руки.

Дальше мысли его заметно терялись:

— Я не хочу... не хочу... хочу быть сильным...

Он повернул голову к слуге, и карие глаза из-под ресниц и бровей как-то неясно сверкнули.

— Но я... стараюсь быть таким ради тебя, — говорил он уже и лихорадочно, — тебе нравится, когда я слабый.

То ли старшего испугало резкое пробуждение юноши, то ли сказывалась на нём сильная усталость, а то ли виноват был смысл горячных слов принца. Его неясное, непредсказуемое поведение сегодня перешло уже всякие границы разумного. И теперь внутри До Гона всего ощутимо трясло.

— Тебе нравится быть сильнее и защищать, так ты чувствуешь себя нужным, — произнёс Сон Хёк тихо и уже как будто нормально, без видимой странности.

А До Гона всё-таки страшили его слова. И он хотел сделать хоть что-нибудь, чтобы только прекратить это странное, из ряда вон действо. Этот необъяснимый эффект, что производили на него речи принца, эти тревожные мурашки в душе и по коже.

"Надо одёрнуть руку", — понимал он смутно.

Но всё его существо, противно одной разумной мысли, словно закованное в клетке, ждало неминуемого исхода. И он ничего не мог с этим поделать.

Младший перешёл на шёпот:

— И я даже использую свой дурной характер, чтобы привлечь твоё внимание. Мне нравится, когда ты тратишься на меня и искренне переживаешь, что бы то ни было, — главное, из-за меня.

Всегда разговорчивый принц — алкоголь сделал его вовсе нестерпимым.

— Больной, — шумно выдохнул До Гон. Он чувствовал, как даже рука нагрелась, и вырвался.

Но Сон Хёк снова схватил его кисть цепкими пальцами и положил на свою макушку, водя по волосам и как бы гладя себя за До Гона.

— Ты вообще слышал, что я сказал? — нахмурился старший.

Принц, как зацикленный шарманщик, продолжал совершать те же навязчивые попытки гладить свою голову его рукой. А его глаза смотрели на До Гона слишком уж тускло, даже и с невыразимой мольбой.

— У тебя жар! — сорвалось с губ старшего, когда его рука нечаянно скользнула по чужому горячему лбу.

— Ну, конечно, больной! да ещё и на всю голову! — тревожась, прибавил Син До Гон уже сам для себя. Он в момент понял, что младший теперь не в своём уме или вовсе его не слышит.

Вновь слуга оторвал свою руку от руки принца, но на этот раз занял её своей другой, чтобы тот уж никак не вырвался из его пальцев и не помешал До Гону проверить температуру. Он озабоченно приложил ладонь к его лбу, затем к красным щекам.

— Точно жар.

Тут Ли Сон Хёк глупо улыбнулся и провалился в беспамятство.

* * *

— Это был лишь сон, — спокойно ответил До Гон.

Иллюстрации к главе:

Син До Гон, 20

Глава 3. Связь. Часть третья

Эпизод 4. Горячка принца и уход за ним

Ли Сон Хёк открыл глаза, и сознание его стало постепенно проясняться. На полу рядом сидя спал слуга Син До Гон, очевидно, проведший у постели больного много бессонных часов.

Горячка молодого господина ужасно усилилась прошлым вечером и не отступала всю ночь. Теперь Сон Хёк ещё чувствовал отголоски былого шторма; но уже легко мог делать самые простые движения руками и ногами.

Будить надзирателя не хотелось: он спящий намного приятнее, безобиднее, что ли. Всё его мужественное тело и лицо, обычно серьёзное, ровное в своих чертах, как и его (Син До Гона) характер, выглядело расслабленным. Старший дышал, мерно вдыхая и выдыхая.

Приглядевшись получше к этой добро-сладкой картине, озорной Сон Хёк ясно увидел на месте его спящего медведя. Разве что без лапы во рту.

"Нехорошо, самое время исправить!"

Рассудив таким образом, принц весело хмыкнул и с игривым выражением в лице потянулся к беззащитному До Гону.

Баловник намеревался осуществить свою милую шалость, взяв спящего за рукав и приподняв его руку ко рту. Однако голова До Гона совсем завалилась на грудь, и он резко воспрял ото сна.

Его преждевременное пробуждение окончательно помешало совершению задушевного замысла принца. И ему, стало очевидно, теперь вовсе не суждено было сбыться. Младший юноша, не найдя ничего лучше, застыл на месте, ожидая реакции старшего.

— Жив, здоров? — спросил тот, продирая глаза.

Сон Хёк утвердительно закивал в ответ.

Глаза До Гона были как живые, зеркальные блюдца, цвета спелой, тёмной черники. Точнее не скажешь. Такие же круглые, как пуговицы, и такие же большие, как крупные ягоды крыжовника.

Внимательно окинув принца взглядом, слуга похлопал по кровати, указав, чтобы тот садился. Затем До Гон поднялся с места и вышел из комнаты — чтобы размяться и приготовить себе и больному завтрак.

— Жди меня и не вставай из постели, — на ходу наказал он.

Принц улыбнулся и залез обратно под одеяло, кстати обнаружив, что одет во всё чистое. После такого открытия спорить со старшим тем более не хотелось: "Он слишком заботлив, чтобы ему перечить", — с теплотой подумал Сон Хёк.

Даже с его нотками дерзости он не мог противиться чистым проявлениям заботы другого о нём любимом, — и он был не лишён человечности.

Через время До Гон вернулся с порциями еды и поставил их все перед принцем, только одну оставив для себя.

— Ты должен хорошо есть, чтобы скорее поправиться. Тёплый мясной бульон, тёплые овощи, тёплый питьевой режим. И ничего холодного и нездорового, разумеется, — старший говорил сдержанно, еле открывая рот и тут же поджимая губы.

Какой серьёзный! Как можно проявлять доброту с таким-то строгим видом?

Принцу очень хотелось смеяться, но он придержал щекочущий комок в горле и с открытой улыбкой показал белые зубы:

— Хорошо-хорошо; я тебя понял, зануда До-дó; ты можешь не повторять одно и то же разными словами.

Син До Гон мог бы возмутиться, но не стал.

— Больной слушается меня, — это действительно большая радость. Скажу только, что я польщён и горд, — заметил он, и улыбка скользнула по его лицу.

— Кормить с палочек не буду, — добавил старший, придвинув приборы к Сон Хёку.

— Я взрослый мальчик, справлюсь сам, — ответил принц, поднимая взгляд. — Тем более вполне здоров твоими хлопотами, друг До Гон, — на лице принца, пускай ещё с нездорового, желтоватого цвета кожей, вновь поселилось хорошее настроение, глаза смеялись.

Сон Хёк вообще часто улыбался. Это было за ним с детства; он и рос как солнечный ребёнок. Мама дала ему все условия, и благодаря ей он полюбил улыбаться.

Но вернёмся в день его выздоровления: До Гон понимающе кивнул; Его Высочество отведал супа и чуть-чуть овощей.

— Ну, и как?

— Вкусно.

До Гон улыбнулся. Принц продолжал уплетать еду всё с бóльшим аппетитом, и старший тоже принялся за свою порцию.

Доели; До Гон собрал посуду, помыл, вернулся в комнату и уселся на прежнее место. Какое-то время молчали; принц всё это время сидел, прикрыв глаза.

День прошёл в разговорах по душам. Они о многом вспоминали: детство, игры, родителей тогда, любимые места и всякие, всякие мелочи. Оказалось — будто бы открылось им обоим заново и совершенно в новом, зрелом свете — что их с тех пор объединяло гораздо больше, чем могло казаться. Вот, например, случай, достойный стать в их быту легендой, — их знакомство. Знаете, когда говорят, что самые нелепые ситуации и даже начальные конфликты способны породить крепкую дружбу? Так было и с ними.

Удивительно, но принц казался До Гону заносчивым малым и, в сущности, тем, кому сложно угодить. А Его Высочество видел в До Гоне, помимо его отменных качеств, которым всячески стремился подражать (как примеру старшего брата), лишь сдержанность и скромность. Но всё ещё пытался растопить сердце старшего и подружиться с ним.

Темы вчерашней попытки принца не касались. Решение это исходило от них обоих, и доброе отношение было обоюдно. Оба сознательно сходились на том (хотя и не озвучивали вслух), что всё хорошо, что хорошо кончается — и это главное.

Принц чувствовал себя лучше, чувствовал, что всё теперь налаживается; пускай он и немного ещё нездоров, но скоро это пройдёт. О будущем пока ещё думалось смутно, но тоже в приятном ключе: когда он поправится, похоже, вовсе не станет горя. Да было бы, чем тужить!

Сон Хёк теперь, после болезни, был расслаблен и открыт До Гону: словно наконец прозрел к тому, кто был с ним рядом даже в его тёмное время. И с трепетом в душе внимал каждому его жесту и слову, и всё в нём находил до тёплого чувства близким и радостным, чего даже слабость не могла заглушить.

А До Гон лишь был самим собой — он ни капли не изменился с прежнего времени. Или разве что внешне, в своих проявлениях: стал открыто добрее к принцу, сердечнее. Он только стал проявляться с ним рядом; и принц открыл его заново, увидев многое будто бы от себя, подобное себе и своим собственным желаниям. А если и не от себя, то всё настолько же увлекательное и логичное в своей сути. Словом, увидел другого хорошего человека.

Так, неожиданно, одна волна для слуги Сина и господина Ли была подобрана.

Переговорив чуть ли не обо всём за раз — сколько позволяло состояние Сон Хёка и их первое столь непосредственное общение за долгое время, молодые люди утихомирились. Принц прилёг отдохнуть, До Гон устроился неподалёку.

— Давай навестим А Ён, — внезапно сказал Син До Гон, обрывая свой безмолвный и долгий, сосредоточенный не на стену, но куда-то в пространство, на нечто невидимое прочим взгляд.

Принц открыл и перевёл свои усталые глаза на старшего друга, и они тут же загорелись свежим интересом.

— Но только завтра; этой ночью набирайся сил и перевари всё хорошенько, — он, смотря в глаза, погладил младшего по макушке и вдруг перевёл взгляд на живот.

— Эй! Что ты хочешь этим сказать? — перехватив его взор, покраснел и возмутился Ли Сон Хёк.

До Гон широко улыбался, и младший ошеломлённо смотрел на него, часто моргая. Наконец в отместку за "шутку", уязвившую его честь, принц ткнул братца в живот.

Но вышло не так уж больно.

Старший содрогнулся, меняясь в лице и поспешно накрывая место "ранения" и "вражескую стрелу" своей рукой. На что Сон Хёк возмутился ещё больше и одёрнул руку, совсем как ошпаренный кипятком. До Гон вовсе рассмеялся.

Младший теперь выглядел обиженно: сложившейся ситуацией он явно был пристыжен, а ещё До Гон застал его врасплох.

— Не волнуйся, это от души. Я готовил старательно, проблем быть не должно, — успокоил старший и подвинулся к лампе: — Спать пора.

— Ну, ещё самую малость, всего часик! — умоляюще воскликнул принц, хватая того за рукав. — Полчасика, — добавил тут же, чтобы наверняка уж подействовало.

— Хорошо, но только не больше, — ответил слуга, — в десять — спать.

— Ладушки, — радостно отозвался Сон Хёк, часы на тумбе показывали начало десятого. — Удачно так, как раз поговорим о жизни, — выложил он, улыбаясь, когда старший опустился в кровать с ним рядом и, чуть задевая его, перебрался на своё место. — О стольком ещё хочется с тобой поболтать!

— Валяй, — сказал До Гон доброжелательно, устраиваясь и закладывая под голову руку.

Его Высочество мечтательно устремил взгляд наверх; но не в потолок, разумеется, а на небо и звёзды. И пускай из-за крыши их никак не могло быть видно, он смотрел на них и произнёс неторопливо, нараспев:

— Жизнь прекрасна, молодость чудесна, а я так рад, когда ты улыбаешься, дорогой мой друг!

Сон Хёк повернулся к До Гону:

— Что нужно человеку для счастья? Я скажу: самую малость.

— Какой же Вы ягодный угодник, принц! — усмехнулся слуга. — Похоже, и поэтом заделались? Хорошие строки.

— А знаешь, — продолжал младший, вовсе даже не смущаясь его замечаниям в свой адрес, — и болеть бывает не так уж плохо, когда рядом с тобой есть близкий, кто за тобой приглядывает.

— Слушай, всем бы такого близкого рядом, — заметил До Гон.

— Согласен; и ты знаешь, я благодарен тебе, — Сон Хёк положил руку куда-то на бедро До Гона и заглянул ему в глаза.

— Ага, ну, теперь буду знать.

— Всё шутишь, — заключил принц.

Ответа не последовало, оба помолчали.

— Время подходит, я потушу свет, — отозвался наконец слуга.

Ли Сон Хёк сел в кровати, дожидаясь. Син До Гон, проходя по комнате, задувал свечи одну за другой. Мрак глухо накрыл комнату, разом ослепляя и будто бы водной завесой оглушая Сон Хёка. Заставил сознание насторожиться, обострить и зрение (хотя и тщетно; глаза ушли в расфокус и пока не возвращались обратно), и слух.

На уши давила ночная тишина, заставив-таки принца поёжиться от испуга; вскоре Син До Гон вернулся.

"Ложись и спи", — сказал он, обнаружив фигуру принца в положении сидя, и улёгся на свою часть матраса.

Быстро приняв удобную позу, слуга, наверное, уже преспокойно погрузился в свой первый сон. Но, несмотря на все удобства и как бы ни ворочался (позабыв всякие приличия), Сон Хёк довольно долго не мог уснуть.

— Син До Гон, спишь? — в конце концов прошептал Его Высочество, поворачиваясь и почти что утыкаясь носом в шею и волосы старшего.

От того чуть слышно пахло ещё свежим с утра мылом. Сон Хёк дышал, выжидая его ответа и не отдаляясь.

— Давай без глупостей; спи, — донеслось до него несколько тихих мгновений спустя, когда он уже не ждал ответа.

— Угу, — полусонно улыбнулся принц и повернулся к своей стеночке, тут же засыпая.

* * *

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк

Син До Гон

Глава 4. Связь. Часть четвёртая

Эпизод 5. Могила Ча А Ён

На следующий день они пришли на могилу Ча А Ён.

Принц был здесь впервые с момента похорон. Она стояла в долине, поодаль от воды. Но, если чуть выше забраться по склону, краешек озёрной глади, знаменательной для памяти её водной стихии, было видно.

Всю дорогу друзья шли молча. На подходе к месту Сон Хёк сорвал несколько кустиков ромашек, росших тут же, и собрал из них небольшой букет.

До Гон пропустил принца вперёд; они оба поклонились.

Принц смотрел на поминальный камень, смотрел неотрывно, и уже скоро глаза его нестерпимо чесались. До Гон приободряюще похлопал его по плечу.

— Здравствуй, А Ён, — только и смог сказать Сон Хёк и тут же закрыл лицо руками. Он не оплакал её за все эти годы: прежних слёз не было достаточно.

В тот день была ровно десятая годовщина трагичной гибели Ча А Ён.

Они долго ходили по окрестностям. Принцу нужно было продышаться, проходить все терзавшие его тревоги. Память о милой подруге детства, прежние переживания с новой силой кружили его разум. Он всё ещё был слаб.

Вернулись в конце дня. Поели (хотя принц и вовсе без аппетита); и До Гон ещё раз наставлял Сон Хёка слушать его, чтобы поправиться после болезни как можно скорее.

Эпизод 6. Восстановление после болезни

Через неделю после выздоровления Ли Сон Хёка Син До Гон постепенно стал восстанавливать ему лёгкие нагрузки. Интенсивные же тренировки должны были быть возобновлены не ранее, чем через две недели. И только на пятнадцатый день До Гон наконец разрешил принцу приступить к урокам плавания.

В день, когда А Ён была бы уже восемнадцатилетней, До Гон и Сон Хёк вновь пришли навестить её могилу.

Принц склонился к погребальному камню со свежими ромашками в руках.

— Обещаю, что буду учиться плавать и хорошо освою это дело, дабы впредь, — как не собран он был духом, а голос его всё-таки дрогнул, — иметь силы предотвращать все несчастные случаи. С днём рождения, А Ён... Я желаю всем сердцем, что ты ещё будешь счастлива. Однажды всё наладится, правда? — он поднял глаза и глядел на небо.

Небо, небо, небо! Всё то же: оно не изменилось, оно такое же, как стояло. И смотрело на свет, как и там, и тогда... Не краской травы расцвечено, не зелёное, а цвета лазури, морской воды, кое-где подёрнутое пеной облаков. Какое будущее, каким цветом несло по нему ветром для Ли Сон Хёка?

Принц не знал. Но в нём самом, внутри, горело чувство веры: его поддерживало всё вокруг, в этом живущем, настоящем мире.

— Ну, я пошёл, — Сон Хёк провёл по камню рукой, поднялся на ноги — и облегчённо кивнул До Гону, ждавшему его поодаль.

Эпизод 7. Уроки плавания

Син До Гон, как и обещал, учил Ли Сон Хёка плавать.

Непросто было побороть страх воды. Но это было гораздо радостней и легче, чем так и умереть, терзаясь во тьме прошлых, прошедших, не сбывшихся некогда мечт. И Сон Хёк был всей душой благодарен другу за своё спасение и возвращение в жизнь.

Когда Сон Хёк чуть не утонул во время урока — снова — До Гон его снова спас. И всё своим чередом получалось: уверенность Его Высочества на воде росла, как и его уверенность в себе и жизни на суше.

Держаться на воде было весело. Хотя бы знать, что дно — оно есть. Оно ощутимое и твёрдое, можно встать ногами и стоять, сколько пожелаешь. Даже если дальше — глубина.

А рядом есть учитель и друг, — Син До Гон. Он тот, кто не раз спасал принцу жизнь. И если придётся — ещё столько же раз — непременно спасёт.

* * *

(Возвращение в то утро)

— Если будет опасность, я Вас не оставлю, — слуга развернулся и вышел из комнаты, оставив юного господина одного.

Ли Сон Хёк усмехнулся — он знал, что ему не приснилось, а Син До Гон только что утвердил в нём эту уверенность. И осознание это грело его душу, пожалуй, даже больше, чем должно бы.

Довольный таким положением дел наследный принц наконец поднялся из постели и достал в ближнем комоде свои штаны и рубаху.

Он наскоро оделся, свернул лежанку и переступил порог комнаты, весело окликая До Гона:

— Подожди меня!

Пора начинать каждодневный курс утренних тренировок.

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк

Син До Гон

Глава 5. Воспитание сердца. Часть первая (или начало)

Эпизод 1. Утро во дворце

Утро во дворце выдалось ничем не хуже обыкновенного. Его Величество монарх уже завершил собрание министров и даже находился в особенно добром расположении духа.

Лучи солнца играли с листвой, а в воздухе ещё стояла прохлада, когда король и его преданный, приближенный к нему старый друг — генерал армии — покинули тронный зал. Миновав кабинет Его Величества, они вышли во внутренний двор с верандами и совершенно прекрасной беседкой, оттенённой оригинально выстриженными, но уже отросшими тисами.

— Как там наш Сон Хёк? Учитель говорил, они с До Гоном хорошо справляются, — наконец проговорил король, когда они с генералом устроились внутри беседки.

— Да, Ваше Величество. Однако позвольте Вам заметить, что наш учитель человек деликатный и редко когда скажет дурное слово. Уж тем более о наших сыновьях.

Генерал давно сформировал своё мнение касательно обучения наследника королевским учителем. И теперь ему представился удачный повод наконец-то его озвучить, чем он и воспользовался. Кое-что по этой теме у него явно накипело.

— Любимые ученики, он к ним, как к своим; где мы отругаем и строго накажем — он им замечает, но не доводит до нас. А наедине с ними только и обсуждает, за это будьте покойны. Я так полагаю, у них с учителем свои связи налажены. И это, естественно, не плохо. Но я имею это в виду.

Генерал был сварлив сегодня. Оттого ли, что так уж ярко светило сегодня солнце и денёк обещал быть так погож?

— Я понял тебя, — кивнул Его Величество. Он всегда внимательно слушал своего друга и уважал любую озвученную им позицию.

— Бог миловал, не ходит по кисэн... Но вот озорничать — озорничает, — заметил он вслух. — Как только вспомню былое время, когда они с До Гоном были мальчишками, да и мы с тобой были моложе...

Они помолчали. Король вспоминал покойную жену и маленького Ли Сон Хёка, и слёзы умиления выступили у него на глазах.

Генерал давно уже не позволял себе пускать слёзы, он был сух. Но в это мгновение (разве только, что сиюминутно) и он скорбил по прошедшему и о своей ещё прежде королевы ушедшей из жизни жене. По правде сказать, он в целом всё реже бывал не в печали и, наверное, никогда по-настоящему весел.

Она — трагичная история его былой, молодой и цветущей любви — стояла за ним невыразимой, мрачной и тягостной тенью. Была с ним всегда, неразлучно. Особенно же она становилась ощутимой для взглядов посторонних в самый ясный и погожий летний день, как сегодня.

Эта гнетущая сердце и душу тень всегда ходила, как наёмник, по пятам — вот уже двадцать лет и шесть месяцев. И генерал чах и вял. Его с упорством пустынной засухи пожирала на солнце — и даже больше при луне — эта неясная тень. Она была та, обратная сторона его души, куда заглядывать он сам не решался. И даже старый, ратный друг — король — старался не бередить его рану.

— Они с До Гоном, как одно, — отвечал генерал. — Уж и не разберёшь, кто больший сорвиголова. Что один, что другой — два тех ещё дельца, — добавил он и покачал головой.

Листья ивы неподалёку нежно шептали на ветру. Его Величество с генералом засиделись, но это ничего — у них до обеда было свободное время — четверг, малый выходной.

— Скажи, и ты же думал об этом, — начал король после некоторого молчания. — Пора проверить наших храбрецов на выносливость и силу духа. Это время мужчин! — Его Величество подался вперёд: — Сон Хёк должен отстоять своё право на трон. Доказать, что готов взойти на престол и стать королём Ли.

— Ваше Величество, это замечательная идея. Осуществим её по Вашему приказу немедля. — Генерал был по-прежнему немногословен и, как и всегда, согласен. Король кивнул, одобряя его слова.

Эпизод 2. Король вызывает во дворец

На скалистом возвышении на отшибе тихой деревушки стоял скромный домик. Кругом него простиралось безбрежное поле, позади него стоял и креп молодыми деревцами многоликий лес. Вниз с холма, в поселение, вела крутая тропка, а мимо всей той местности петляла самая прямая — государственная — дорога.

В полуденный час с этой самой важной дороги в сторону холма свернул всадник. Ясно о нём было лишь то, что был он мужчина около средних лет. Среднего или даже довольно высокого роста и в старом, потрёпанном походном плаще, тщательно скрывавшем его фигуру и бóльшую часть лица. В пыли, поту и спешке этот таинственный посланник заехал в пустынный двор. Слезши с лошади, он благодарно потрепал её по гриве и, скоро оглядевшись по сторонам, поспешил к входной двери.

Про себя же наш незнакомец ещё раз восторженно отметил, насколько удачно здешняя местность была выбрана местоположением такого рода домика. В ближайших шести верстах по главной он не встретил ни души. Не считая парочки кричащих птиц, гонявшейся за ними пастушьей собаки да нескольких овец, вольно гулявших тут же на лугу. Деревня тоже была миролюбива и тишайша: лучше места не найти для...

Но, хватит раздумий, к делу. Неизвестный мужчина, отмахиваясь от лишних мыслей и наскоро промакивая рукавом пот со лба, беспрепятственно открыл дверь домишка. Она оказалась только прикрыта.

— Молодой господин Сон Хёк, король вызывает Вас и молодого господина Син До Гона во дворец, — сообщил посыльный, переступив через порог.

Никто из местных знать не знал, что на самом деле этот тёртый временем домик, бывший когда-то домом здешнего бедняка — вольного землепашца, был излюбленным летним пристанищем Его Высочества наследного принца.

На слова мужчины Ли Сон Хёк и Син До Гон переглянулись. Вот уже несколько месяцев они не были во дворце. Если король позвал их к себе на аудиенцию, значит, дело было действительно срочное.

Кони готовы, и долгие сборы ни к чему: молодые люди взяли походные мешки со всем необходимым и — на этот раз — дворцовой одеждой. Они оседлали коней и вместе с госслужащим тронулись в путь.

Глава 6. Воспитание сердца. Часть вторая

Эпизод 3. Детские воспоминания

Одна неделя: Ча А Ён

Они ехали дорогами детства Ли Сон Хёка. Принц жил здесь одним памятным летом задолго до того, как король-отец пожаловал ему вольный уголок в деревенском домишке. А минуло с той поры ни много ни мало уже десять лет.

Восьмилетний Ли Сон Хёк с матерью и неотлучным от него слугой Син До Гоном приехали в деревню на летний отдых. Именно здесь по наставлению королевы должно было начаться обучение наследника. Покойная мать хотела приобщить мальчика к простой трудовой жизни прежде, чем окончательно сажать за всевозможные трактаты великих о философии и науке, стратегии и тактике, географии, экономике и политике.

Там и тогда Сон Хёк с До Гоном познакомились с Ча А Ён. Она была помладше Его Высочества. Смышлёная не по годам, но и наивная — и то и то от жизни в провинции, в почти не тронутой природе. Дитя в почти что ангельском обличии. Она не могла не тронуть душу принца. Её тонкое устройство, при этом её скромная простота, её искреннее чувство счастья в улыбке, когда она светилась точно изнутри... Всё в ней было прелестно и природно очаровательно.

Волосы, как чернь, как ракита мягкие и раскидистые. Пышные, плодородные. И чёрная зависть была бы слепая, лишь взглянув в её чудесное, ясное личико: глазёнки, как день погожий, светлые и чистые. То кроткие, то глубокие — невозможно смотреть! А смотришь, так уже и не оторваться... То сверкающие, точно поселились в них с неба звёзды. Ослепла бы зависть и от улыбки Ча А Ён: зубки один к одному, как ярчайшие ракушки, — очень хороши!

Неделю Син До Гон, Ли Сон Хёк и Ча А Ён прожили счастливо и безмятежно, точно в раю.

* * *

— Сон Хёк, Ли Сон Хёк! — весело звала девочка.

Они вдвоём играли в водные догонялки и пускали брызги друг в друга. Неожиданно принц крикнул:

— До Гон, Син До Гон!

Старший, стоявший поодаль, удивился внезапности этого зова; но Сон Хёк улыбнулся ему, и он тоже расплылся в улыбке.

Младшие ребята и не думали оставлять своих плесканий. Так, вовсе не намеренно у них вышло что-то вроде считалочки:

— А Ён, Ча А Ён.

— Сон Хёк, Ли Сон Хёк.

— До Гон, Син До Гон.

Сами собой появились правила для их новой игры. Каждый должен был по очереди назвать имя одного соседа, или что-то в этом роде. (Потому что потом, с годами, никто из них не мог бы вспомнить, с каким расчётом они тогда играли вместе. Их искринкой была А Ён). Но а проигрывал тот, кто первым повторялся, и другие двое ребят пускали водяные брызги в его сторону.

Хотя смысла в этом было мало, но зато им было весело. Чем дальше шла игра, тем больше несуразицы и брызг появлялось, тем больше у детей было счастливой кутерьмы и восторга.

Время спустя они утихомирились.

— Будьте здесь и никуда не уходите, — наказал старший. — Я скоро вернусь с полотенцами, будем греться.

Младшие кивнули, Син До Гон вышел из воды и ушёл с пляжа.

Ребята разошлись: Сон Хёк остался на мелководье, А Ён пошла бродить глубже в воду. Мальчик осел на корточки и стал рассматривать мелкие камушки у своих стоп.

— Сон Хёк, — окликнула девочка принца.

Мальчик с улыбкой повернулся в её сторону. Оба улыбались друг другу. Солнце играло в бликах на глади воды, а на щёчках девочки играли чудные ямочки. Песок же нежно обнимал её стопы...

Внезапно брови малышки пошли вверх, а в глазах отобразилось беспокойство. А Ён взглянула себе под ноги — обе по щиколотки ушли в тягучий песок. Она чувствовала: медленно, но верно её засасывало всё больше.

Мальчик взволнованно проследил за взглядом девочки. Её глаза вернулись к его лицу, но она не произнесла и слова.

Всё, что произошло дальше, случилось так быстро, что Ли Сон Хёк не успел осознать. А Ён совершила еле заметное колебание, пытаясь шагнуть ему навстречу, но внезапно стала тонуть. Она ушла под воду с головой ужасающе быстро.

Юный принц, не раздумывая и секунды, бросился к месту, где А Ён только что стояла. Подплыл, нырнул.

Он ещё плохо умел плавать. Кто же знал, что именно сегодня, в ясный и погожий день, эти навыки будут так жизненно необходимы?

Сон Хёк через силу открыл глаза: вода, та же вода, где играли они, точно затаившийся враг, теперь больно проре́зала их. А Ён была совсем близко, протяни руку — коснёшься. И мальчик так и сделал; обхватил её и потянул вверх.

Но у него не получилось, его детской силы было недостаточно. Песок крепко держал А Ён. Мальчик же не мог удержаться на плаву, помимо себя беря тяжесть другого. Пускай и лёгкого, как пушинка, но всё-таки живого — и теперь намокшего, в платье — тела.

Он сам был слишком мал и хил. Да и что уж тут сделать мог он один, едва восьми лет, в сравнении со стихией! Его упрямых силёнок стало в один миг так мало!

Сон Хёк почувствовал, что воздух на исходе, и вынырнул.

— На помощь! Помогите! — крикнул он, что было силы.

До Гон прибежал на крик так быстро, как только мог. Он только что переоделся в сухое, а в руках его было два полотенца — он как раз собрался вернуться на берег. Увидев вдали бившегося в воде наследного принца, он сбросил на песок чистые полотенца и незамедлительно ринулся в воду.

К счастью, сын генерала к своим десяти с половиной годам был очень хорошо обучен. Его техника, сила и выносливость могли сравниться с навыками лучших воинов. В плавании он даже освоил стиль бабочки. Спасти жизнь не только свою, но чужую — этому его учили ещё сызмальства.

Сон Хёк уже успел порядочно нахлебаться и, задыхаясь, воззвал к До Гону:

— Скорее, она под водой, она тонет!

Но До Гон не стал нырять. Противно ожиданиям Сон Хёка он неожиданно потянул его на себя. Подобно тому, как это делают с глупыми деревенскими мальчишками, собираясь надрать им уши, если те отлынивают от работы.

Принц вырвался. Только что личный слуга ослушался его приказа.

— Мы должны её спасти! — выкрикнул юный наследник. Смутно чувствуя, что начинает теряться в этих спутанных обстоятельствах.

Что за упрямый мальчишка! До Гон не имел права на проволочки, он обязан был мыслить здраво. Так, для него яснее ясного было то, что девочка уже ушла глубоко под воду, и им одним теперь было не справиться. К тому же Сон Хёк, порядком выбившийся из сил, теперь тоже был в зоне риска. До Гон святым долгом (долгом, прежде всего, перед матерью-королевой и своим отцом) обязан был спасти хотя бы Его Высочество.

— Принц, мне жаль, время не ждёт, — молвил слуга и взял юного господина за плечо, собираясь вместе с ним плыть к берегу.

— Что ты несёшь?! — снова вырвался мальчик, тут же хлебая из собственной волны, кашляя и барахтаясь.

— Сон Хёк, я должен вывести тебя на берег, — До Гон крепко обхватил мальца под мышкой и поплыл, один за двоих работая ногами и свободной рукой.

Старший вытащил младшего, уже почти бездыханного, на берег.

— Сон Хёк, — позвал его.

Тот был в отключке и не дышал. Не медля, До Гон склонился над принцем и стал приводить его в чувства. Так, он откачивал его и решился на искусственное дыхание.

Биение чужого сердца было глухим и слабым, а кожа посиневшей, холодной на ощупь. Спустя несколько мгновений принц откашлялся водой и пришёл в сознание.

Глава 7. Воспитание сердца. Часть третья

Эпизод 4. Из детства. После спасения принца

Сон Хёк сидел на берегу, укутанный в полотенце. Сегодня королева-мать путешествовала по деревне, и её повозка уже направлялась сюда.

Син До Гон бродил здесь же, у кромки воды. Это он послал птичьего вестника королеве. Юный принц был совсем потерян, и старший не решался лишний раз поднять на него взгляд. Хотя его состояние волновало До Гона в этот момент больше всего на свете.

Вот прибыла королева. Без лишних вопросов она села тут же, на расстеленное До Гоном покрывало, и обняла сына.

Сон Хёк шмыгнул носом. Мамино тепло вернуло его в чувства: глаза наполнились слезами, губа задрожала. Мальчик ещё раз всхлипнул, повернулся к маме, уткнулся ей в колени и заплакал. Она окутала его своими нежными руками, позволяя выплакать всю боль утраты, что он только что пережил.

До Гон со всем вниманием смотрел на королеву и дивился: она одна могла так ласково принять принца. Она, мама, одна была способна на такую сильную любовь.

До Гон потерял свою мать, едва ли увидев свет, — она умерла вскоре после родов. И, конечно, родной отец ни коим образом не мог бы дать сыну всего, что он недополучил в связи с этой невосполнимой потерей.

Мама До Гона была младшей подругой королевы, они с юных лет были очень близки и дружили до последнего... Теперь же никто из женщин не заботился о До Гоне больше, чем королева-мать. Помимо чувства долга и дружбы к принцу, До Гон испытывал и особое, трепетное чувство благодарности к его матери.

* * *

Взрослые отправились к месту, где утонула А Ён.

Но тело девочки там так и не было найдено. Близкий родник к тому моменту уже унёс её дальше по своему течению. Продолжать поиски было крайне опасно из-за местного песка какой-то невнятной сущности и, предположительно, скользкой глины, которая привела к уходу малышки под воду. И, так, их свернули окончательно.

Честно говоря, король решил, что задействовать лодки, давать отмашку поисковым командам нырять и расследовать дальше — безосновательно. Поскольку, отрекаясь от разумных нравственных заветов сожаления и скорби по трагически умершей девочке, монаршие родители наконец съехались и провели обстоятельную беседу наедине касательно этого дела. И конкретно — влияния его на их сына. Ведь всё их родительское беспокойство и заключалось в том, что Сон Хёк был к этому причастен и сам сильно пострадал. Принц был счастливо реанимирован физически, но никак не нравственно.

Итак, его мать и отец выяснили между собой, что они оба теперь, по следам случившегося, решительно не хотели подвергать своего сына такому испытанию: заново увидеть — но уже только обезображенный разложением труп безвозвратно ушедшей юной подружки.

Подход к озерцу поначалу закрыли, а на купание в тех краях король-отец наложил строгий, безвременный запрет. Позднее, уже при повторном расследовании, выяснилось, что недалеко от того захода было болото. Топь подобралась и туда, где играли дети.

А Ён стало затягивать, накрыло водным покрывалом с головой. Она выпила сонный отвар и уснула крепко-крепко.

Эпизод 5. Последствия. ПТСР* у Сон Хёка

После трагедии с Ча А Ён принц был подавлен, — что видели все окружающие. И внутренне (о чём могли догадываться в полной мере только королева-матушка и До Гон) злился на самого себя. И для блага Сон Хёка взрослые порешили преждевременно вернуться во дворец и незамедлительно занять наследника учёбой. Чтобы он в самом скором времени забыл тот трагичный день — день большого несчастья и скорби по внезапно ушедшей, первой в жизни подруге сердца.

Но истинная правда, как и прежде, была горька в самом своём ядре. После того, как испуганный чуть не до помутнения рассудка мальчик сразу выплакался маме, он переменился крайне. Стал молчалив, бледен и словно оглоушен, словно вечно ожидал чего-нибудь вновь несчастного и непременно исподтишка.

Принц был весь напряжён и нервной тревогою собран в страшное дело. Он держался наготове, но даже без всяких физических сил. А, вернее, сила напитывала и пронизывала его заряженно; источником её служило что-то глубоко внутреннее и потайное. Как секретный, малый и тонкий, но ни за что и ни при каких уже обстоятельствах не пересыхающий, невероятно пробивной и крепкий напором источник в самом сердце скал.

Нечто подобное скрывалось в душе его в то незабвенно горькое время. Хотя сам Сон Хёк и знать не знал об этом.

Он был корой, последним булыжным камнем туп: такой же пыльный и утерянный от жизни, радости её и сока. Пускай он, самый жизненный сок этот и был нерушимо прежним, оставался тут, совсем рядом при нём — да везде кругом и во всём, что ни было... Да только сам он, затвердевший и обветренный, вплоть до упомянутого недосягаемого ядра, начинки, в которой он сам себе отчёта не давал, ничего теперь не знал, совсем ничего. Нельзя было добиться от него хоть слова. Он стал держать все свои чувства в себе и никому не открывал, что в действительности творилось у него на душе в ту пору.

Да было ли что, да вершилось ли? О да, вершилось. Так много вершилось, что казалось всё внутри и снаружи нераздельным мраком и пустотой — так много было пыли пред глазами. Столько сдержанных и невыплаканных ещё слёз, страданий чувств и разума, горьких-горьких, несчастных, ложных даже мыслей... Желаний тех и этих, правых — не правых, своих и неясных — чьих? Что невозможно было вычленить хоть что-либо одно и цельно.

Всё вихрями крутилось, всё рассыпалось и по новой, без воли на то Сон Хёка, сплеталось, шумело и снова вихрилось, не давая покоя усталой душе его. Ни денно ни нощно. Так, всё уже было пусто. И ничего не оставалось кроме этого беспрестанного всего — то есть ничего в сущности.

Вот и было то, что ничего больше не было. Даже и то, что точно было когда-то в прошлом, куда-то уплыло и как будто не существовало вовсе.

Время потерялось. Настоящего не было — ибо не было прошлого. Потому что ничто не осталось в прошлом. Только раз за разом, вновь и вновь переживалось, как у иных завтраки, обеды и ужины, встречи и беседы, ученье, поездки и сон после целого дня.

А будущего вовсе быть не могло — ведь не было же у него в фундаменте решительно никакого прошлого. И, более того, смятенное, смущённое настоящее никуда не вело. А верно — вело решительно в никуда... И не вырваться было из вечного круга. Круга страданий и страданий: обид, тревог, непрощения и вины.

_

* Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — тяжёлое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику человека. Травматичность события тесно связана с ощущением собственной беспомощности из-за невозможности эффективно действовать в опасной ситуации.

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк

Син До Гон

Глава 8. Воспитание сердца. Часть четвёртая

* * *

Было это на одном торжественном обеде в честь сближения с западными властителями. В парадном зале дворца собралось много гостей, было достаточно шумно и оживлённо. Полным ходом шла сия трапеза, и подавали напитки. Раз кто-то из слуг был не очень ловок и, случилось, нечаянно пролил кубок с водой на наследного принца.

Его Высочество, как мокрый мышонок, вначале замер, затем, ясно почувствовав на себе слои промокшей одежды, престранно задрыгался. Его охватил истерический припадок. Не хватало воздуха, сердце учащённо билось. Он словно снова очутился там и тогда, под водой. Только теперь уже точно зная, что Ча А Ён ему никак не спасти... Но по-прежнему совершая попытки. Взвинченная безвыходность убивала.

Королева-мать взяла салфетку, собираясь заботливо помочь Сон Хёку вытереть мокрое пятно с его одеяния. Но мальчик сагрессировал на неё. Он резко отдёрнул руку матери, вышел из-за стола и в сердцах покинул торжество.

Тяжело дыша, принц быстрым шагом шёл в самую далёкую часть дворца, подальше от скопления людей.

Королева не могла оставить гостей во время приёма, как бы ни хотела пойти вслед за сыном. Она также понимала, что её Сон Хёк сейчас нуждается в уединении. Ему нужно прийти в себя и успокоиться, ему нужно побыть одному.

Син До Гон единственный последовал за принцем. Он и матушка переглянулись, и королева еле заметным кивком разрешила.

Ли Сон Хёк пришёл на свободную террасу и остановился, с шумом выдыхая пар. Здесь, на свежем воздухе, он мог остыть.

Но невыносимое напряжение по-прежнему держало всё его существо в огне. Принц обхватил голову руками, но это, конечно, ему никак не помогало. Всё тело беспощадно трясло, и дрожь эта истощала последние силы. Ноги его ослабли и спичками согнулись в коленях — и он тут же осел на платформу, всем телом содрогаясь и проливая горькие слёзы.

Как семья умершего на прощании, он теперь не каялся в грехах, не молился и ни о чём не просил, — сил не было на всё это. Он просто плакал навзрыд, последним своим духом яро, до противного страшно и вовсе не по-детски морщась в лице. Корчась в боли тяжких, невыносимо смолистых, вязких и тягучих чувств и порождённого ими крамольного* нрава.

До Гон стоял позади, скрытый от глаз принца самой близкой к нему деревянной колонной. Тяжело видеть Его Высочество рыдающим на полу холодной веранды в одиночестве. Принцу ужасно больно, но слуга не может подойти к нему. Этот процесс есть верное избавление от душевной боли... и прервать очищение Сон Хёка было бы злым делом, медвежьей услугой. До Гон хорошо это знал.

Прожив в никем не ограниченном слёзном припадке острые чувства, обессилевший принц, как призрак, приподнялся над настилом и слабыми движениями перебрался к ближайшей опоре.

_

* Крамольный — мятежный, бунтарски настроенный, способствующий возникновению протеста, мятежа против существующего режима.

* * *

Зимний вечер, на улице более чем прохладно. Ли Сон Хёк сидит на проходе к открытой веранде и смотрит вниз, на свои руки в полах платья. Сидит молча и неподвижно, будто в трансе.

Син До Гон, всё это время безотлучно проведший за колонной, вышел из тени и сел рядом с принцем. Оба не смотрели друг на друга.

Ли Сон Хёк заговорил первым, по-прежнему глядя на свои кисти рук:

— Давно ты здесь?

— С самого начала, — ответил слуга.

— О чём хотел поговорить?

Ответа не последовало.

Тогда младший продолжил. Лицо его было печально, а голос предельно тих:

— Я веду себя как грубый, взбалмошный ребёнок. Это так?

— Ты ни в чём не виноват, — сказал До Гон.

Всё ещё не глядя в сторону другого, оба невольно вслушивались в каждое слово, нарушавшее тишину.

Принц боялся смотреть на старшего. Он боялся показать своё настоящее лицо, опухшее и не весть что выражавшее сейчас. Лицо, ещё как способное напугать старого знакомого невозможной, трагичной переменой. Боялся увидеть в чужих глазах удивление и страх перед неизвестностью, странностью себя такого, с ума сошедшего, — сбросившего всякие привычные ему прежде маски.

До Гон, чувствуя, насколько уязвимо сейчас состояние принца, больше всего на свете боялся предать его доверие. Боялся заставить его снова сбежать от людей. Сбежать ещё дальше, до самого края.

Теперь доверие Его Высочества должно было быть шатким и условным, как и все его принципы в жизни и нравственные устои. Наверное, оно — это едва бывшее, уязвимое доверие — работало и грело только по старой памяти.

То, как всё было раньше, казалось со стороны Сон Хёка решительно разрушено. Связь, какое бы то ни было согласие и диалог с ним теперь был до страшного тонок, тоньше тканой нити. И До Гон будто всё время ходил по грани.

Пройдёт проверку, или нет? Поверит Его Высочество в искренность его слов и намерений, или нет? Услышит и скажет в ответ, что у него на душе без всяких прикрас, или сорвётся на крик и прогонит?

Шаток, непредсказуем и дик, как отверженный миром? Или всё-таки в нём где-то теплится эта струнка человеческой натуры, жаждущая сочувствия? До Гон ценой своего существа должен это выяснить: должен нащупать, должен залечить...

— Ты правда так думаешь? — отвечал Его Высочество.

"Что я ни в чём... не виноват?" — терзал его вопрос.

Он со страхом и волнением, до внутренней дрожи, ждал искреннего подтверждения, заверения, что нормален, — диагноза собственного здоровья от другого человека.

До Гон положил ладонь на колено Сон Хёка. Принц повернулся — старший сделал это непринуждённо, теперь глядя прямо в его лицо с несколько трепетных секунд.

Сейчас всё решалось между ними, между принцем и миром. Сбежать или остаться с ним? — с другими людьми, вернуться к маме...

— М, — ответил Син До Гон и утвердительно закивал.

Ли Сон Хёк ухмыльнулся. Тепло наполняло опустевшее от прежде мучивших чувств тело, расходясь от центра груди до кончиков пальцев, как если бы старший положил свою ладонь под его ключицы.

— А помнишь, ведь когда-то ты воды совсем не испугался: помнишь, однажды...

Принц плохо припоминал, но даже улыбался, когда До Гон с увлечением пересказывал ему историю их знакомства, расцвечивая все до малейшей детали. До Гон не корил принца, что он боится воды. Он смеялся над собой неуклюжим в прошлом, как будто бы это происходило вот сейчас, буквально на днях.

Это давало Сон Хёку ощущение покоя и безопасности. Его принимали таким, как есть, от него ничего не требовали — ему всё давали бескорыстно. И не важно, насколько он был не в порядке внешне, насколько был уставшим. Эти посиделки с До Гоном забирали все его проблемы и оставляли одно только чувство полного комфорта. Как будто бы и не тонула А Ён...

Когда-то, всего лишь-то год назад, они сидели точно так же вдвоём, только на крыше. Было это в день рождения До Гона, пятнадцатого декабря. Сегодня на дворе стояло четырнадцатое, и они с принцем досиделись до самой ночи и сумерек перед рассветом, открывая эту же самую дату.

Невероятно уставший принц вряд ли бы вспомнил о дне рождения друга заранее. Но До Гон был рад, что смог вытащить его с этого дна, из пропасти разрушительной силы эмоций. Это благополучное обстоятельство счастья было куда важнее его собственного дня рождения, неизменно случавшегося всякий год. И гораздо важнее и поздравления, и любого другого возможного подарка.

До Гон знал, каким измождённым был принц. Его мучило, каким пугливым тот стал и болезненным. Но он нарочно закрывал на это глаза и, полный доверия к прежнему своему другу, пускался в воспоминания и рассказы историй, ничего не тая от Его Высочества.

Только в душе оставалось немного тихое чувство печали за тот совершенно беззаботный день рожденья год назад, когда они оба ещё и правда не знали А Ён. Когда не было никаких препятствий в виде тревог и отчаяния, слёз и сгустков невозможной, несовместимой с жизнью боли на сердце юного принца.

До Гон знал разницу между "там и тогда", когда всё начиналось, и "здесь и сейчас". Он знал все тяготы принца так хорошо, как никто другой. Но он отпускал их, отпускал в полёт, давая всему быть, как есть. Живя настоящим — без сожалений.

Сегодня не он, а принц нуждался в его, Син До Гона, поддержке. И это было его долгом — не как у раба, а как у друга, который должен был отплатить своему товарищу тем же, взаимностью.

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк

Син До Гон

Глава 9. Дворец. Часть первая

Эпизод 1. Дворец. Тронный зал

На королевский двор ступили двое молодых людей. Первый, грациозный аристократ в дворцовых царственных одеждах, был высок и строен станом. Второй, осанистый и статный, также одетый с иголочки, разве что серебряной, а не золотой, шёл за молодым господином следом. Оба были свежи и необычайно хороши собой. Кроме того, что немаловажно — в самых годах для начала карьеры по королевской службе.

Молодых людей уже ждали. В дворцовом зале сидели король, генерал армии и несколько чиновников, не считая слуг и стражников на входе.

Его Величество был рад видеть сына во дворце.

— Навещаешь меня спустя долгое время! — воскликнул он, вставая вошедшим навстречу.

Они обнялись. Генерал, впрочем, остался на прежнем месте (он подошёл ближе и, остановясь позади Его Величества, доброжелательно улыбался).

Потеряв любимую жену, он давно уже жил одними интересами государства. Но не так, как другие чиновники: не интересами дворца, интригами, а интересом первым в стране и самым важным — интересом короля, глаголящего интересы, дела и свободы всего его народа. За это-то все государственные деятели и прочие, какие бы ни были они — сторонники или противники монаршей политики, как один, уважали старого генерала и все расступались, даже и против собственной воли, перед его нерушимым авторитетом.

И только за его спиной вполголоса или шёпотом, как кому хватало духа, поговаривали, что бескомпромисснее и исполнительнее человека не сыскать во всей империи Ли.

Молодые чиновники (притом любых партий без исключения) имели его глубоко в душе своим сокровенным кумиром. Даже и те, какие упрямо врали об этом, выставляясь повыше среди своих товарищей, и говорили, что "старик этот не так уж и значим" и "было бы за что почитать этого нелюдима" и прочее в этом же духе, — даже и они смотрели ему вслед, сверкая глазами, пылая щеками, точно возмущённые девицы; сжимали и слабо, бесполезно потрясали молодыми кулаками, как вслед непревзойдённому никем прежде мастеру, — и с неудержимой силой желали обогнать его однажды.

Старики и молодёжь "горелая", то есть люди постарше, похорохоривались с ним порой, как им самим казалось, "по-крупному". Тогда как на деле походили на тявкающих на степенные, идущие по прямой, никуда не сворачивая, и не смущающиеся ничем караваны собачонок — стараясь, но не будучи в силах скрыть поднимавшуюся в них зависть к заслугам господина Сина, этого степенного мужчины с развитым чувством достоинства и не такого уж и старого генерала.

Бездарности и бездельники дворца особенно остро ощущали на себе его гнетущее влияние. Рядом с ним им отчего-то становилось очень уж не по себе.

— Я слышал, сын, этим летом ты закончил обучение и в свои восемнадцать твой строгий учитель тебе больше не нужен? Ты отослал его обратно во дворец, — продолжал король весёлым тоном.

При виде сына к нему вернулось бодрое расположение духа. Всю будничную скуку среди привычной рутины важных дел, как мешок с головы, сняло.

— Три недели, как он вернулся. Значит, месяц ты живёшь на свободном течении, ты и До Гон. Вы, голубчики, оба вон какие теперь возросшие, молодые! Ну, я хвалю вас за успехи, — он подал знак слугам, чтобы их оставили. — Наследный принц окончил курс своей учёбы, принял базис знаний на себя...

Король проследил, как слуги вышли из зала. И продолжил только после, глазами возвращаясь к приехавшим:

— Что же дальше, ребята? О чём думали вы? Грезили о свободе? Прекрасно, прекрасно! — говорил он, всматриваясь в их молодые и благонравные лица и не дожидаясь ответа.

Юноши внимательно его слушали.

— Прошу, господа, не так скоро! Я только скажу вам пару слов. Пройдёмте.

Его Величество сел на трон, молодые люди сели подле него, у ступеней. Он кивнул доверенным чиновникам, и к нему подошли, принося бумаги и некий свёрток, в чёрный бархат которого было завёрнуто что-то не очень большое по размерам.

Его Величество кашлянул, прочищая горло, и начал говорить:

— На востоке нашей страны участились грабежи и нападения. Шайки разбойников совершают набеги, растёт тревога среди местного населения. И до меня уже дошло. Ситуация на той окраине и в глубинке Ли с каждым днём всё больше выходит из-под контроля и может перерасти в массовое недовольство простого народа правящей династией.

Третий доверенный, историк, вёл запись его речи. Король перевёл взгляд на сына:

— Внедрись в общество тех краёв. Найди злоумышленника, ответственного за общий рост преступности, и подбери ему соответствующую меру наказания. Срок даю тебе в четыре месяца. Два закладываю на дорогу и ещё два — на сам ход расследования. Расценки королевские... А времени у нас впритык. Через полгода — самый крайний срок...

Его Величество мановением руки попросил придворного историка закрыть бумагу учёта. Сам поднялся, и До Гон с Сон Хёком поднялись следом.

— Сын мой, покажи себя в деле. И я увижу, достоин ли ты, готов ли ты уже теперь принять престол Ли.

— Я верю в твои силы, — сказал отец, крепко пожимая сыну руку. — Раньше приступишь — раньше закончишь. Судить преступника велю на месте.

— А действовать..?

— Действовать по мере необходимости.

После такого ответа дальнейших расспросов и быть не могло. Его Величество отсёк всякие "но" и прочие сомнения.

— Сегодня, при доверенных, — серьёзно сказал Его Величество, — сын, Ли Сон Хёк (эти два слова он выделил особенно), назначаю тебя тайным королевским инспектором и вручаю тебе медаль. Служи справедливости и своему монарху, — тут подали бархатный свёрток и Его Величество вручил его сыну.

Лучик света озарил лицо принца. На медали тайного инспектора, произведённой по специальному заказу королевским монетным двором в эксклюзивной золотой чеканке, красовался оттиск трёх скорых лошадей — вестников Его Величества.

Прощания были излишни. Король кивнул сыновьям, те поклонились в ответ.

Солнце стояло на двух часах пополудни, в самом жару, когда молодые люди вышли из палаты. Во дворце ненадолго воцарилась полная тишина. Молчание не нарушал даже ветерок с улицы. Всё было тихо и молчало, как бы выжидая чего-то.

— Ваше Величество, — обратился генерал с почтением, — Вы действительно так отпустите их?

Генерал заговорил первый в покоях, ничто во дворце не тронулось с места. Король с самой минуты выхода двух друзей сделался заметно задумчив и ответил не сразу.

— И да, и нет, — проговорил он, перебирая свои бывалые, потёртые яшмовые чётки.

Друг-генерал любопытно всматривался в его лицо. Оно было крайне задумчиво. Морщинка на лбу, между бровей, обозначилась на нём куда сильнее обычного.

Его Величество поднялся с кресла и вышел из залы на балкон. Чуть помедлив, генерал двинулся за ним следом.

Там, за оградой, виднелись близлежащие дома с дворами и хвойными насаждениями, мощённые улочки и отдельные тропы, и лиственный лес на горизонте. Отец-монарх рядом прошёлся по балкону, поглядывая на природу и словно набирая силу к своей мысли, чтобы наконец изречь её вслух. Наконец, на третьем круге он остановился и, положив руку на перила, оборотился к генералу, по-прежнему терпеливо ожидавшему ответа.

Король улыбнулся загадочно-добродушно:

— Есть у меня один скороход... Посмотрим, посмотрим, как пойдёт дело.

Эпизод 2. Отец с сыном

Генерал Син догнал До Гона во дворе. Он, очень удачно, был один, без Его Высочества.

— До Гон, переговорим, — сказал отец и отвёл его в сторонку.

До Гон в принципе никуда не спешил и потому не возражал. Тем более что отозвал его не кто-то с улицы, а отец. Но, по правде говоря, он всё-таки удивился этому внезапному жесту приближения. Учитывая то, что в тронном зале ему отцом не было сказано ни одного слова. Ни слова прямо в его, сына, адрес. И очевидно было (но не для До Гона), что отец хотел сказать сыну несколько слов, которые он упустил раньше.

— Как вы жили это время? До меня доходили толки, — говорил он До Гону, — и ваш учитель самолично говорил мне (ты знаешь, что он деликатен в выражениях), что вы с принцем... якобы вы вместе с ним спите!..

Порядком зашедшись слюной, тут он в порыве раздражения плюнул и ненароком чуть не попал До Гону на нос.

— В одной комнате — мало, спите в одной постели.

Сын внимательно наблюдал отца.

Он давно не видел его лица так прямо перед собой. Син-старший, ему казалось, явно постарел за это время. Морщинок прибавилось, лоб сильно бугрился и морщился. Кроме того, что его сейчас явно переполняло негодование.

Но отец, похоже, сам за собой не замечал эти особые перемены. Или, вернее, сейчас ему было вовсе не до того. Должно быть, так, что и всегда. Ведь со смерти До Гоновой матери он гораздо меньше уделял внимания самому себе, поддерживая лишь, в лучшем смысле, внешний свой вид и опрятность одеяния как генерал-чиновник, — как-никак, приближенный друг самого короля. Он держался неплохо и внутренне, но женской руки, заботы и ласки ему, его костюму и, главное, его ожестившемуся сердцу действительно не хватало.

До Гон молча слушал отца. Тот брюзжал*, не прерывая своих расспросов и замечаний.

— Это, я тебя хочу спросить, как? Как это до́лжно мне понимать?

Но сын не отвечал ему.

— Отвечай же, До Гон: что ты мне можешь на это сказать? Я вижу, что, кажется, ровно ничего. Очень хорошо! — распалялся он ещё больше. — Просто бесподобно! Браво, До Гон!

Отец выходил из себя, теряя остатки шаткого на этот час самообладания, а До Гон по-прежнему (как казалось отцу, нарочно, так, чтобы лучше действовать ему на нервы) молчал, потупив взгляд.

— Уже не дети малые, вам не пристало! — воскликнул отец, крайне возмущённый и его нынешним поведением, и не могший чувствовать себя иначе, обнаружив себе эти новости. — Он господин твой, ты его слуга. Кто, как не я, твой отец, скажет тебе правду, коль не сумел научить ей ранее и одного моего примера сыну было мало? — в его голосе отдавалась боль.

— До Гон, сын мой, на что это похоже? Двум юношам не подобает спать в одной постели!

Его праведный гнев изливался на До Гона ледяным потоком.

— Терпеть лишения и закаляться — так крепнет сила воли. Мухлевать же всячески и пытаться смягчить правила — не просто дурной тон — это уже бесчестие!

— Да, отец.

До Гон всегда почитал отца, но внутренне чувствовал, что на этот раз его слова есть опасения, далёкие от истины. Гибкость и умение подстраиваться под обстоятельства — вот, что становилось важной чертой воина, когда учение и техника достигали высокого уровня. Будь твой противник настолько же силён, сверх силы был лишь один способ одержать над ним победу. Умение сориентироваться на месте и, хотите ли знать, здоровая хитрость.

А уж их с принцем отношения, начистоту, никогда не походили до конца на отношения их отцов. Ведь они (то есть До Гон в отношении Его Высочества) не обращались друг к другу на "Вы". И там, где их отцы степенно, довольно старомодно, искренне впрочем, дружили, они, достойно друг друга, частенько игрались в тех ещё порядочных дураков: лиц без стыда и без сословия. И хохотали — даже по мелочам.

Их с отцами положение изначально было разное. Син До Гон рос точно вторым, двоюродным сыном в королевской семье. И он никак уже не был равен собственному отцу в отношении его к королевской особе. Там, где отец его своими кровью и потом заслуживал этот трепет дружеской связи с самим молодым королём, там Син До Гон был принимаем за родного и своего. Но не за слугу и подчинённого, а за друга и брата.

Они с отцом расстались. Син-старший, великий генерал при дворе, позволил себе похлопать сына по плечу.

Рука отца давно не касалась До Гона. И вот снова каждый из них: отец — своим, До Гон — своим — пойдут своими путями. А До Гон, похоже, тем не менее должен бы прислушаться к его словам. И в конце концов, ведь это то единственное, что отец ему сказал на прощание.

Слава Богу, единственное касание не было пощёчиной (что было бы закономерно при таком наставлении в путь). Но До Гон смутно думал, что, честно говоря, уж лучше бы отец прошёлся по нему кулаком, чем сказал то, что сказал, и ушёл. Так вот просто взял и ушёл... До Гоново плечо ещё хранило на себе его отцовский след — крепкую руку старика, её нажатие и огонь.

_

* Брюзжа́ть — надоедливо, с раздражением ворчать, выражать недовольство чем-либо.

_

Иллюстрации к главе:

Син До Гон

Глава 10. Дворец. Часть вторая

Пролог. Эпизод 1. Рождение наследника

(От лица Син До Гона — пролог 1 и 2)

"Его Высочество наследный принц Ли Сон Хёк родился на свет!"

Эта радостная весть разлетелась по миру со скоростью пушечного выстрела — весь Ханян, а вскоре и весь Чосон* праздновал рождение наследника престола.

О, то был знаменательный день, навсегда запечатлённый в моей памяти...

Тронный зал, особенно торжественный, полон свиты, чиновников и людей из народа; мы с отцом тоже там. Он ведёт меня к месту, где на возвышении подле трона стоит детская колыбель.

Совсем рядом, буквально в нескольких шагах от этой словно игрушечной кроватки я, маленький мальчик двух с половиной лет отроду, останавливаюсь в нерешительности. Король-отец, — ровесник моего отца, тогда ещё молодой мужчина даже до тридцати лет — добродушно улыбаясь, велит мне подойти ближе. Я, надо сказать, уже порядком смущённый всеобщими взглядами, делаю ещё пару шагов.

И наконец перед собой я вижу его, маленького младенца, завёрнутого в шёлковую ткань. Ради него одного сюда пришли все эти люди, — ради счастья и процветания его одного... чести его семьи, — чтобы поздравить с рождением сына-первенца его родителей. Но тогда, тогда я напрочь забываю и об этом, — нет, вовсе не понимаю всего. А только самое главное открывается мне совсем внезапно: невероятное, не знаемое прежде удивление и с ним вместе восторг охватывают меня. Я впервые вижу это милое дитя младше меня самого, — маленькое, новоявленное в наш людской мир чудо.

Как заколдованный я смотрю на это крохотное чадо, всё прочее так и размывается, земля как уходит из-под ног, и сердце моё бьётся учащённо. Я потрясён, я восхищён; трясутся и коленки, и весь я в теле, — самая моя душа трепещет. А кроха-карапуз лежит в своей люльке, кругом обёрнутый покрывальцем, поднимает ручки-ножки и щурится, забавно открывает рот и тоже смотрит на меня.

Но вот из внешнего мира склоняется ко мне мой собственный родной отец и шепчет: "До Гон, поклонись своему господину."

Ещё не вполне понимая, что значит слово "господин" и почему этот чудесный для меня им является, я кланяюсь ему, этому новорождённому в шёлковом одеянии. Малыш смотрит мне в лицо и приветливо улыбается.

И тогда ещё я отмечаю, что улыбка его иная, особенная, не как у других людей. И я в эту первую нашу в жизни встречу отчего-то уже люблю его.

_

* Город-столица и название самого государства. Изменю со временем на оригинальные названия.

Пролог. Эпизод 2. Общо

С рождения Его Высочества росли мы вместе и были неразлучны. Его Высочество наследный принц, сын короля Чосона, и его покорный слуга, сын генерала армии.

И было ему судьбой уготовано быть повелителем великой страны. А мне же стать для него всем. Слугой, товарищем и другом, щитом и мечом, поддержкой и опорой. С ним в радости и в горе. И, если будет в том нужда, жизнь отдать ради его защиты.

Эпизод 3. Могила матери

А Ли Сон Хёк направился по одному важному делу. В сердце щемило — такой сильной необходимостью стало оно для него. Он пришёл один на просторы при дворце, и кто бы мог угадать, что эти вольные, красивые места являли собой последнее пристанище — обитель великой тоски и печали... королевское кладбище.

Один извечный могильный камень был неоспоримым свидетелем того, что некогда здесь была захоронена покойная матушка-королева. И, может быть, тополя кругом тоже... и речка-ручеёк. Но всё в смирении молчало, с уважением и скорбью склоняясь над ушедшей безвременно. Глубокие морщинки пролегли на стволах, на камне — засечки. Надпись надгробия гласила:

"Да упокоится здесь великодушная императрица, любимая жена и трепетная мать".

Стояли числа её жизни.

А ведь никто не знает заранее, когда его бытность закончится. Неожиданно или закономерно прервётся жизнь, и останутся на могиле только надпись — дай Бог, от души, от всех близких — и довольно равнодушные числа — неумолимые показатели судьбы.

А как закончится жизнь, то станут уже люди говорить, что "безвременно" или "ожидаемо". Они найдут все свои бывшие предчувствия, сложат калейдоскоп жизни в пророчества... Сплетение нитей судьбы облекут в цельное полотно. И то — лишь для одного человека, и то — лишь приближённо.

А так это или иначе судьба заложила здесь: судьба одна и ведает, за ней сам Господь.

И остаются только чувства, остаются мысли и факты. Отпускают ли близкие люди ушедшего от них человека или держат своей привязанностью? Ему бы лететь уже дальше, в другое измеренье, в новую жизнь, быть может, и лучшую, чем она здесь была... Но тяжело отпустить бывает самым близким. Обиды, незаконченные разговоры, невыполненные обещания и вопросы, так и оставшиеся без ответа! Всё это наваливается разом, как лавина, и сносит другого, того, кто "остался". Ведь они не успели. И для тех дел время их уже кончилось. И не наступит больше никогда. Ты никогда не обретёшь то упущенное время и никогда уже не узнаешь ответа.

Жизнь продолжается. Тополя растут: старые — сохнут, молодые — крепнут. Сон Хёк умеет отпускать. Он научился.

Он отнюдь не Всевышний, он не многим сильнее любого другого человека... Но он уже знает путь. У него есть ориентир. Жизнь его матери — великий пример силы жизни, доброты и света. И повторить его по-своему, на своём пути: со своими переменными, своими людьми и обстоятельствами — его долг, его собственная воля и высшее счастье души.

Не надо громких слов. Он любил свою мать, он любит её и теперь, и навсегда. Она ушла, но она осталась с ним, с его отцом, с До Гоном... С её подданными, которых она искренне любила. Её искусные браслеты живут: их с трепетным удовольствием носят простые служанки, даже крестьянки из провинций. Её лекарства лечат тысячи людей, собранные ею травы — большой запас для медицины и приготовлений чего только будет вашей душе угодно. Знания и опыт, заветы о жизни, что она передала принцу — в них огромная сила, переоценить которую никак нельзя.

Она живёт. Просто теперь она стала даже больше, чем была. К ней не притронуться, как раньше, не обнять по-человечески, — но она всюду. Она в каждом дыхании леса, куда она ходила, в каждом добром слове людей, которое и она говорила тоже. И в каждом лучике солнца — её улыбка.

И принц не может быть одинок. Он окружён любовью: материнской, душевной, бесконечной!

От получаса до даже двух с лишним часов пробыл принц в молчаливых чертогах покойной императрицы. Там он и не ведал счёта времени. Щебетали птицы, дышали листва деревьев и травы, сама мать-земля. Всё жило, но всё молчало — молчала его мама. И Ли Сон Хёк сам стал говорить.

Он приветствовал её, как будто она была здесь. Он говорил о себе, говорил о жизни без неё, как он рос; как отец, как До Гон... Просил наставить его на истинный путь. Просил совета, просветления в голове.

Очень скоро он перешёл в такое оживление, что говорил точно так, как с живой, как будто вёл диалог. Природа переменилась, она тоже слушала его, тоже сопереживала... Она была часть его мамы, часть их разговора. Он затронул все темы, что его волновали всё это время, обозначил их все, показал ей всё, всё. Конечно же она могла его понять! Она всегда лучше других понимала его. Это была его мама, самая родная из всех людей на земле.

Наконец, Сон Хёк снова стал молчалив. Теперь его мама всё знала. Она видела его сейчас и вообще всё видела. Совесть принца перед матерью наконец стала чиста. Сердце чисто и разум чист.

И снова всё вокруг него пришло в своё прежнее, безмятежное состояние. Солнечный свет, тёплый и чистый, и райская тень от крон тополей, перемежавшаяся с этим светом, — всё было приятным, родным и чудесным здесь. И Сон Хёк почувствовал себя обновлённым.

Но он пребывал всё в той же самой среде, и это наводило на него новые раздумья — неясные, не для чужих глаз и не для пустых речей... Эта идиллия мира здесь, похоже, никогда не кончалась. А он сам был другой... он был здесь временно. Мама же была здесь всегда.

Мелодия её безмолвия, её покоя и прежней утраты, вечного цвета — её Сон Хёк слушал ещё долгое время. Ловил каждое мгновение, каждый глоток воздуха здесь, с ней рядом. И очень долго не мог найти в себе силы, чтобы уйти — покинуть обитель вечной жизни и силы — бессмертия. Безвременья.

— Где бы ты ни была, я надеюсь, ты почувствуешь тепло моей заботы и любви к тебе, матушка, — помолился он, глядя в землю... в небеса... на лес...

Но ему надо было идти. Жизнь не ждала, и он должен был идти дальше; его ждали, ждал До Гон. И, словно прошедший круг страдания и счастья за кратчайший срок, Сон Хёк чувствовал в себе невероятные силы: что-то словно поднимало его, порывало к действию. Не импульсивному, но закономерному и необходимому для него!

Словно королева-мать услышала мольбы своего сына и одарила его. Она излечила душу и разум Сон Хёка всей полнотой жизни, которая не имеет предела, и благословила наследника в путь.

— Отец доверил мне это дело, мама. Я не могу его подвести, — решил он бесповоротно.

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк

Глава 11. В пути

Эпизод 1

До Гону и Его Высочеству предстоял волнительный, долгий путь.

Ли Сон Хёк предвкушал великое приключение и намеревался быть в нём столь счастливым, сколько только возможно в этой жизни молодому человеку его образа: здоровому, деловому и — желанному. Жаждущему жизни ровно настолько, чтобы не иметь перед собой никаких значительных препятствий, не видеть проблем и не испытывать тягот.

Даже переживая действительные трудности — привычно и легко лететь в этом чувстве деятельности и успеха. Когда, если что-нибудь получается не с самого первого раза — непременно получается со второго; с третьего ли... — неважно! Всё-всё в жизни получается, и зачастую даже лучше, чем оно того ожидалось изначально.

Всё течёт, всё стремится вперёд, и всё расцветает больше и больше с каждым новым шагом. С каждым рассветом — новая, полная чудес и новых шансов и надежд жизнь. С закатом — сладкая постель: с тем только, чтобы скорее завтра проснуться и вновь, полным сил и сока стремлений, двинуться в путь за своим счастьем.

И Сон Хёк предвкушал. Его юные порывы, мечты и надежды звали вперёд, в путь без промедлений.

* * *

Что же принц оставил позади? Жизнь в тихой деревушке была привычной, простой картиной быта: каждый день перед глазами вставали одни и те же, подобные одна другой картины действительности.

Сон Хёк с До Гоном знали соседей, жителей деревни, знали ребятишек, живших по соседству. Они сами по себе жили здесь, тренировались, наставляемые одним учителем — единственной памятью их из дворца.

А проходили учёбу они самыми многообразными способами: и на природе, и в быту, и в ситуациях совершенного эксперимента. Тогда им время от времени казалось, что их учитель скучал тренировать их обыкновенными способами и в их никем, кроме их самих, не ведаемых терзаниях не обошлось без того, что столь нетривиальными методами их наставник желал только как-нибудь развлечь сам себя. Ведь им было невдомёк, когда навыки наподобие бежать в гору и сбегать с неё на время могли бы вообще пригодиться в жизни. Впрочем, больше об этом сетовал Ли Сон Хёк. Син До Гон принимал удары учителя более сдержанно и "не роптал по пустякам", как сам он отзывался об этом частенько докучавшему ему принцу.

Иногда их тренировки были практичными, а иногда Сон Хёку казалось, что доходили до абсурда. Когда, например, нужно было закаляться и выписывать круги на морозе практически в чём мать родила.

Да, в Ли случались и морозы. А что уж и говорить о северных регионах, где погода круглый год стояла прохладная и тем более зимой доходила до сильных минусов. И их учитель Квон тренировал своих подопечных так, как будто заранее готовил их ко всему, даже к такой экстремальной зимовке.

В общем, наставнику они оба доверяли, несмотря на временные разногласия. И их достопочтенный учитель объяснял все эти "причуды" в их обучении (по мнению Ли Сон Хёка) развитием выносливости. Но во всём остальном человек он был хороший — не грубый и даже сердечный.

По окончании любой тренировки принц и До Гон неизменно возвращались к своей обычной и непритязательной жизни, что была частью быта и традиций местного поселения. Так, дни проплывали один за другим: хотя и разнообразно, благодаря новым требованиям их наставника, но с привычным провинциальным укладом.

Скучно жилось в деревне. В месте, что было так далеко от дворца, что узнай здешние жители о том, что с ними рядом живёт сам наследник престола, то преобладающее большинство из них сочло бы это за глупую шутку.

Принцу хотелось чего-то кроме: кроме сплошной тягучей рутины, четырёх простых, до боли в глазах привычных стен и — чем дальше, тем больше — столь же обыденных леса, поля и малолюдных улочек.

Здесь все работали, здесь нечего было прохлаждаться... Они с До Гоном и развлекались только, по большому счёту, тем, что наблюдали за беззаботными младшими — соседскими детьми, да искали способы достать хоть что-нибудь, чтобы наладить связь с "большим миром".

Даже До Гону было заметно скучно временами. В такие часы он часто нагружал себя большим количеством упражнений, чем обычно. Что уж тогда и говорить о Сон Хёке, который с рождения, хотел он того или нет, — а купался в своём королевском достатке и был крайне изнежен жизнью во дворце!..

Теперь же, благодаря назначению принца его отцом тайным инспектором и обретению особой миссии на востоке, Ли Сон Хёк впервые за всю свою молодую жизнь по-настоящему вырвался на волю.

* * *

На пути До Гона и Сон Хёка простирались равнины. Поля и луга, горизонты, полные ещё первоначальных их хозяев — диких растений и кое-где редких культур. Поначалу им долго не встречалось никаких населённых пунктов: они умело объезжали их стороной. Да и незачем встречать посторонних — лишние глаза и уши. Им и вдвоём хорошо и привольно в этой поездке, и есть много тем, какие хочется обсудить.

Эпизод 2

Из детства — 1. Катание

Время около полудня, Син До Гон возвращался со спортивной подготовки через прохладную рощу, казавшуюся теперь раем на земле. Размеренное лесное спокойствие и тихий шелест листвы нарушали лишь доносившиеся издалека еле различимые крики команд.

До Гон продолжал шагать в направлении дворца, звуки всё усиливались. Должно быть, на конном манеже неподалёку отсюда проходили какие-то учения. Не долго думая, мальчик решил пойти туда и поглядеть своими глазами.

Выйдя из рощи, До Гон застал пустое поле: странно, но практикующих ездоков, которых он ожидал увидеть, нигде не видно. Наверное, их тренировка уже окончена — а жаль, ему так хотелось хоть одним глазком посмотреть, как тренируются старшие!

В такого рода мыслях взгляд слуги невзначай лёг на шедшего от конюшни мальчика лет семи. Всмотревшись получше, До Гон вскоре узнал в нём юного принца. Подвели коня, мальчик легко забрался в седло и теперь, одетый в светлое одеяние, уверенно восседал на грациозной соловой¹ лошади. Рядом с ним степенно стоял наставник и, по всей видимости, давал задание.

Чтобы лучше видеть происходящее, Син До Гон украдкой перебрался ещё ближе к площадке, прячась, однако, от чужого взора за деревьями. Принц тем временем поехал по кругу, сопровождаемый слугой — тот придерживал жеребца за корду².

Юный наездник пошёл на очередной круг и, проезжая у кромки леса, теперь заметил своего наблюдателя впервые. Он ощутил на себе чей-то внимательный взгляд с внешней стороны поля и повернулся, чтобы взглянуть туда. Син До Гон тут же скользнул обратно за дерево и, переждав несколько мгновений, немедля попытался скрыться.

Сердце взволнованно билось, но ум создал ему видимость безопасной или, верно, первой пришедшей, единой стратегии отхода — и он следовал ей, не раздумывая. И только так могло у него получиться — бежать, поскольку ситуация выходила критическая.

— Что такое? Принц, кто там? — сиюминутно застали беглеца голоса слуги и ментора.

Страх охватил До Гона; что стоило им догнать какого-то мальчишку? А что стоило ему теперь бежать? Быстрый он, не быстрый — да куда тут убежишь? Бежать долго, а бежать бесцельно — глупо. Порвать в кровь, разве, коленки? Замять конечности в царапинах и ссадинах? Как воришка какой, базарный, сбегать?.. Зачем?

"Всё равно отыщут", — мелькнула у него, хоть и безысходная, но правдивая мысль.

А потом другой явился толк: "Да и правда, правда, зачем? что такого я сделал? Плюнул я, что ли, в лошадь? Недоброе, что ли, задумал? против кого? против принца?.. А вот и не правда! ничегошеньки нет на мне. Чего мне бояться? Зачем убегать? Что мне плохого сделают... люди? Уж не за зверьё я их держу?.. Да откуда во мне взялся этот глупый страх наказания! сдался я, право, самому принцу!.. Да хоть и наказание! Экое горе, подумай тоже; что я, не стерплю?" — торопливо думал он.

Сообразив, что обнаружил себя окончательно, До Гон прекратил всяческие попытки отхода — они теперь стали бесполезны. С противоположной стороны манежа уже спешили к месту слуги, на протяжении всего занятия бывшие подле наследника. Беглеца окружали.

— Всё в порядке; это мой друг Син До Гон, — отвечал старшим Его Высочество, — он хотел посмотреть, как я катаюсь.

Наш несостоявшийся беглец вздрогнул и обернулся; и хорошо, что так. За принцем уже собралась приличная толпа взрослых; все они взволнованно оглядывали юного наследника, проверяя и убеждаясь в его сохранности, затем устремляли взгляды на мальчишку. А друг Его Высочества, разумеется, никак не мог стоять к нему спиной.

До Гон собрал вместе все свои внутренние силы и, стоически боря своё собственное сердцебиение, вышел вперёд, на поле к принцу и всей собравшейся вокруг него толпе взрослых.

С несколько мгновений толпа молча взирала на мальчика.

— Хочешь тоже покататься на лошади? — спросил Ли Сон Хёк. Он один, пожалуй, мог бы говорить теперь, в такой ситуации.

До Гон, до сих пор не решавшийся смотреть прямо принцу в лицо, поднял на него свой взгляд. Тогда-то он увидел, как истинное чудо, его выражение, исполненное доброты и кротости... Душа светилась в нём вместе с улыбкой.

— А мне можно? — молвил До Гон, прилюдно смущённый такой к себе благосклонностью. Он был польщён и восторжен, но не смел выказать это никак больше, чем через робость. Сердцебиение теперь ликовало.

— Ну, конечно, можно! — радостно ответил юный принц. — Коня, — велел он слугам. — Будешь ездить вместе со мной, — улыбнулся Сон Хёк До Гону.

Из конюшни привели последнюю лошадь, крепкую игреневую³; До Гон спокойно встретил её и сел в седло самым привычным образом, как делал это всегда, как учил его отец.

— Вот это да, у юноши талант! — воскликнул один из конюхов. — Этот строптивый жеребец до сих пор не давался никому из учеников.

Пожилой учитель одобряюще усмехнулся уверенности мальчика и невольно положил на него глаз.

"Сын весь в отца, — думал он. — С таким товарищем принцу есть, куда расти, и их совместные тренировки должны принести большие плоды".

— Езжайте, — сказал тренер мальчикам.

_

¹ Соловая ("грязь, желтизна") масть лошадей обладает охристо-золотистым ворсом, хвост и грива могут быть цвета соломы, молока, дыма. Глаза — карие или цвета янтаря.

² Корда — длинная верёвка, на которой гоняют верховых и рысистых лошадей по кругу при выездке, обучении.

³ Игреневая ("игривый") масть лошадей обладает рыже-бурым цветом вкупе со светлой гривой и хвостом, имеющими разные оттенки: от песочного до сливочного. Нрав опасливый и бойкий.

* * *

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк в юности

Глава 12. В пути. Часть вторая

* * *

Мальчики рухнули в стог сена, их сердца ускоренно бились. Самое время перевести дух после занятия, где они отдали всех себя езде и коням.

— Надо поесть; До Гон, ты, наверное, не обедал, — сказал принц, постепенно приходя в себя и оглядываясь на своего старшего товарища.

— Да, я не ел с самого утра, и горло совсем иссохло, — откликнулся тот, откидываясь глубже в сено. Вода в фляге давно кончилась, последний раз он отпил из неё как раз перед началом конного заезда.

— Воды, пожалуйста, и еды, — попросил Сон Хёк слугу, подошедшего к местечку справиться о юном господине.

Им принесли целый походный перекус, мальчики жадно пили и ели в обе щёки. Сил подняться с места и вернуться во дворец пока ещё не было, поэтому, утолив жажду и голод, стали несколько лениво беседовать. Взрослые (слуги) ребят не беспокоили по указу тренера.

— Отец обещал свозить меня в объезд по всему государству, — сказал принц, откидываясь снова в сено. — У него есть дела, да и мне хочет мир показать... Я теперь хочу тебя с собой взять. Поедешь со мной?

— Это здорово; с В-вами?.. но можно ли? — До Гон удивился и вовсе смешался.

Но это не смутило принца. И он продолжал с прежним своим настроением, даже ещё энергичней, сиюминутно вопрошая До Гона:

— Ты боишься, что мне отец не разрешит тебя взять?

— Не в этом дело... может быть, мой отец не разрешит... очень может быть, — прошептал он наконец с досадой.

— Не разрешит твой отец? О, До Гон, я не думаю, что теперь это такая уж и проблема! Всё решится легко, ведь наши отцы дружат. Ты же это знаешь? Ну, и всё-таки мой, как-никак, император, как тебе могут запретить? Если ты сам ехать хочешь, — он поглядел на старшего, и улыбка заигралась у него на губах на пару с весёлым румянцем щёк.

— То есть... вдвойне здорово, Ваше Высочество, — нашёлся До Гон. — Принц?

— М, — откликнулся Сон Хёк, пожёвывая сенную травинку.

— Я правда хочу с Вами.

— И прекрасно! вот я тебе расскажу, что мы собираемся там, в путешествии, делать. Мы осмотрим наши окрестности: море, горы, леса... Отец обещал мне опробовать все виды охоты... А знаешь ты, сколько у нас есть разных лесов? Лиственный, хвойный, смешанный... берёзовый! Кленовый! Дубовый, хочешь? Каких только нет! На всё, что ни есть, наша страна богата... Ну не чудо ли, скажи мне? А станем рыбачить?.. Рыбачил ты с отцом?

— Рыбачили как-то, было дело.

— А я, я ещё ни разу. Честно! Но хочу, он мне обещал...

— Я могу научить.

— Научить? Ты меня?

Син До Гон закивал.

— Мы точно едем; нет, ты точно едешь с нами! — решил за него и за обоих отцов Сон Хёк. — Послушай, я так рад! Рад...

— Принц, я рад, — как осознанное эхо вторил До Гон.

— Вот и поедем... Будем купаться, много. Отдохнём хорошенько (папа так говорит), мир посмотрим. Ну, и ты не думай, куда уж без занятий! Отец сам всё; лично будет с нами, я думаю. Он у меня человек хороший. Ну, и твой каков, скажи мне?

— И мой отец тоже.

— И говорю тебе, друзья, как-никак! — вновь оживился Сон Хёк.

— Да, это я знаю. Мы это к вам в столицу с отцом переехали, по его службе и долгу. По дружбе с отцом Вашим и в саму Вашу честь, так уж.

— Дружба, значит, уже семьями, — довольно легко подхватил принц, что смутило До Гона.

— М... ага.

Они никогда не касались между собой дружбы в самом её деле, ещё не говорили о прошлом, да и о разнице в возрасте у них толком не упоминалось.

— А откуда? переехали.

— Да уж как, из деревни; жили в округе, в обычной избушке. Не так и долго жили... то есть я не так долго.

— А как тебе тогда атмосфера, — кстати припомнил Сон Хёк словечко из высокого обихода, — дворца? Ведь я не знаю ещё другой жизни; отличается ли она от этой, сильно ли?

— В бытовом разве что смысле... место жизни, обустройство. Занятия примерно те же, что и там, что и везде, — До Гон смолк и подумал. — Только местность, необходимость накладывает отпечаток: или ты в поле работаешь, или ты лесником ходишь, или рыбу ловишь, учишься ли, тренируешься в спорте... Так, каждый делает что-то больше по жизни, чем прочее. И у нас с отцом тут, в общем, стабильно, — подытожил он.

— И у нас, — добавил наследник и тут же припомнил: — А ты учителя слыхал? Ведь он тобою так доволен! Обучать хочет; не только с лошадьми, — наукам разным, с людьми, с природой законам. Уж я знаю: мне необходимо и тебе важно будет обучаться. Столько в мире всего, отец говорит; да надо же хоть как-то охватить, понять, хоть что-нибудь своё найти в каждом деле, на примету себе!.. Это уже мама, — добавил он в скобках и смущённо.

— Да, — отвечал задумчиво До Гон, — мне отец был учитель; да по службе занят, не до того ему.

— А мой король, — не терялся Сон Хёк. — Подумаешь: должен сам себя нагружать, сколько хочет, — а нет. На всё есть закон и режим, — он указательным пальцем тыкал себе в бедро, называя их. — Хотя у него и правда каждый день особый, но он нагрузку меньше взять никак не может. Ведь должен же, должен вести государственные дела, как-никак. И он в одном этом заложник, и твой отец — они двое слуги народа, надо понимать. — Принц прилёг на локтях. — Когда у отца свободное время и он его тратит на меня... это довольно редко бывает теперь.

До Гон понимающе кивал.

— Учитель-отец всё больше как роскошь. А наши учителя хорошие, они точно обучены и правда знают свой предмет. И тоже — жизнь. Они мне предоставлены; с ними и не скучаю, нет, с ними всё в радость... Мне хочется тебя видеть рядом, чтобы и ты со мной вместе обучался. Я вижу в тебе умение ко многому, — Сон Хёк помолчал и добавил: — Надо мир узнавать так широко, как только это можно.

— Это... мать? Отец?

— Нет, это я сказал.

Принц говорил отрывочно, от сердца. И не смущался этим.

Эпизод 3

В пути многое менялось. Прошлые увлечения становились куда ценнее — к ним принц прибегал во избежание скуки. С другой стороны, что-нибудь попеременно устаревало и как бы выходило из их с Син До Гоном обихода: то одно, то другое... И оттого временами скука накатывала ещё сильнее.

Порой оба путника сильно уставали в дороге. И разные места накладывали свои издержки: от мест и перенималась у них то скука смертная, то необычайная суета (но это в городах).

На природе было особенно. Никого кроме них самих часто не было кругом и, подобно дикарям, они пробирались по материку, будто одни в целом свете. Пока не являлось вновь что-нибудь символом их приближения к обычному миру, людскому и заселённому.

* * *

Эпизод 4

Из детства — 2. Петушок, курочка или цыплёнок

Син До Гон с Ли Сон Хёком как-то среди деньков были на лугу.

— А знаешь игру на птичек?

— Как это? какую на птичек?

— А так. Из подручных материалов, — Сон Хёк склонился к траве, — смотри, берёшь колосок — и всё, игра пошла.

До Гон ещё не вполне понимал.

— Ну, спрашиваю у тебя, кто ж это будет: петушок, курочка или цыплёнок? — принц покрутил стебелёк в пальцах.

— Хм, ну, петушок будет, — сказал До Гон. Он уже ожидал чего-то, какого-нибудь чуда, сам с собой мысленно прикидывая: может быть, Сон Хёк как-то чудно смастерит ему петуха? Да как, так уж наскоро? Разве умеет он такое?

Но всё, удивительно, было куда проще! Принц только вздёрнул зёрна со стебелька, и До Гон непонимающе уставился на эти самые зёрнышки, хаотично зажатые в его пальцах.

— А, нет! смотри-ка! цыплёнок, — возразил тут Сон Хёк, заметно оживляясь, как будто бы яркому событию.

До Гон похлопал глазами и вгляделся ещё раз в зёрнышки. Лицо его переменилось: теперь и он, кажется, в горстке зёрнышек в руке у Сон Хёка видел что-то невероятное, словно живое, — крошечное и отдалённо напоминающее птенца.

— Ха, да где же? Ужели то, что маленький такой? — втягивался за другом До Гон.

— Да, да! Вот и ты понял, понял же! — Сон Хёк стал очень весел.

— Ага... — соображал До Гон, — похоже, что так. Давай ещё!

Сон Хёк захватил новый колос, и ребята стали играть по новой.

— Петушок, курочка или цыплёнок?

— Теперь будет курица.

— Непременно-таки курица?

— Да, я хочу посмотреть, на что она походит!

— Да? Хорошо, смотри... — Сон Хёк потянул за стебелёк и подтвердил: — цыплёнок!

— Да где же тогда курица? — возмутился До Гон и разочарованно поглядел на второго цыплёнка.

Принц разжал пальцы — и цыпа осыпался, — Сон Хёк потянулся за новым стебельком.

— Ну, пробуй; вот, сделай сам, — подал он один колосок До Гону. — Будет тебе, может, и курица тогда.

— Авось и петух будет! — бодро возразил До Гон. Откуда-то уже взялась в нём уверенность; он потянул за колос по линии роста цветков.

— Да вот уж и курица! Хотел её? вот, смотри, — радостно воскликнул принц. — Давай объясню всё подробно. Суть: петух — большой такой, весь из себя, толстый и важный, пышный хвост; курица — простушка, без гребня, толстушка такая, покруглее, средних размеров; а цыплёнок — самый малышок, ничего толком не торчит, разве что пёрышки слегка, — кроха, одно слово! Маленькая пташка... будет ли курица или петух — ещё и не всегда разберёшь; дитя малое.

— А, вот оно как! Ну, хорошо; тогда я снова попробую. В этот раз точно уже петух! — и он вздёрнул следующий колосок.

— Нет, не то вышло, не петух, — заметил Сон Хёк До Гону, — цыплёнок ещё, неказистый.

— Ладно тебе, сам вижу, — До Гон не очень-то и расстроился. — Попробуй снова ты, а я посмотрю, как получится.

Принц нарвал колосков и принялся всласть поднимать с них цветки-чешуйки, весело разглядывая выходящие силуэты.

— Я понял, — наконец отозвался До Гон, — я теперь могу тебе сказать, как это действует. Много семян — всяко не будет цыплёнка, малы шансы, а мало — будет наверняка. Резко дёрнешь — можешь не все снять, выйдет петух с высоким хохолком. Зависит всё от колоса и от движения пальцев. Жёсткий или мягкий, ведёшь натужно или легко. Сейчас всё будет, смотри.

До Гон сорвал колос и взъерошил:

— Птенчик. А так, смотри, получаем петушка, — он сорвал ещё колосок и точно сделал петуха. — С курицей сложнее... Но можно колос взять побольше, помягче и приподнять семена коротко и легко — и получим объём вширь, без хохолка...

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк в юности

Две стороны личности Син До Гона

Глава 13. Встречай, торговый город!

Эпизод 1. В пути — на задание короля

Принц начинал скучать: ему не хватало общения, не хватало людей вокруг. Рядом с ним был один только До Гон.

А ему иногда страсть как хотелось поделиться. Он — тайный королевский инспектор, посланник короля в провинции, даже самые отдалённые уголки империи... Он один посвящён в эту тайну и ему одному доверено разрешить ситуацию с волнениями на востоке. Сущий восторг!

Как ему хотелось поскорее воплотить в жизнь все лучшие замыслы свои и Его Величества! Он, Сон Хёк, как мастер расследования и сыска. Великий ищейка, гениальный разоблачитель несправедливости! Признанный самим королём... Но это в будущем. О, поскорее ж бы оно наступило, это будущее!

Фанфары, признание и любовь... Доверие отца, его радушное согласие с ним, с любой его позицией... И трепетно-уважительное отношение во всём... Мечты! Которым суждено сбыться. Принц искренне верит в это.

* * *

В первом же городе начались неприятности.

А всё потому что как они добирались? Правильно — до самых последних пор не привлекая лишнего внимания, на своих лошадях. И потом: в городе никто, ни душа не знала, что к ним пожаловал сам наследный принц Ли. Никаких фанфар и радушных приветствий.

Город продолжал, как и прежде, жить своей жизнью. Так, будто бы ровным счётом ничего нового не произошло. И принцу это было удивительно!

В его приезд даже произошла одна комическая ситуация. Или, постойте, даже две... три? Целый день, вот незадача, выдался сплошным аттракционом, противно всем ожиданиям Сон Хёка!

Син До Гон с Ли Сон Хёком заехали в первый же постоялый двор города. Сытно поели. Но свободных мест для ночлега, к полному их недоумению, там не оказалось. Друзья в растерянности переглянулись и, с окрепшими силами, поехали дальше в город, искать место на постой.

Но, откровенно говоря, принц хотел не абы какую ночлежку... а хотел он уже крупно: лучший в городе номер, со многими комнатами и лучшим сервисом. Чтобы всё истинно по-королевски.

Откуда взялось в нём это желание? Не трудно догадаться: долгое время пробыв в дороге, он желал трепетного внимания к своей персоне. И его бы не устроили просто чистые комнаты и приятный постой. Он хотел лучшего из имевшегося в городе, дабы усладить свою аристократически-тонкую потребность в отдыхе. "Хорошее" он имел и так в собственном домике в деревушке. "Первоклассное", вне сравнений, было в его дворце в столице. Но "лучшее", высшего сорта, в первом же городе в этой важной для него поездке — ему это стало ровным счётом необходимо.

К тому же, и город этот не был вовсе обычный город. Поскольку славился он за центр торговли и, соответственно, притяжения народа со всех концов страны.

Ну, во-первых, в таком-то городе принцу не хотелось ударить в грязь лицом. И, где-то в глубине души, он, наверное, полагал за плёвое дело сойтись здесь со сливками местного общества. Хотя и, конечно, чрезвычайно об этом волновался: какое произведёт он на них впечатление, как будет говорить... И потому, вероятно, скрывал от всех — то есть от До Гона — и пуще всего от себя самого это желание. Прятал его подальше за простыми, будничными планами на жизнь и постой.

Ну и, особенно и тем паче, как их встретили в гостевом доме? Работник заведения чуть не прогнал их!

Можно подумать, что они были точно какие-то оборванцы: безродные, грязные, знаться с которыми и даже находиться поблизости дурно, начиная только с одного исходящего от них помойного запаха — ауры человека, проходившего, как есть, не весть сколько месяцев, без малейшего за собой ухода.

Но они не были таковы! Молодые люди. Привлекательной наружности. Внушающие, если не доверие, то как минимум здоровый к себе интерес. А кроме того — знатных кровей, — что не могли знать прочие... Но наверняка могли бы предполагать, имея глаза в тех местах, где им полагалось быть у человека неглупого.

А случилось всё это вот как.

Эпизод 2. Как принимают первый класс

Ли Сон Хёк поднялся на крыльцо (До Гон шагал за ним следом) и вошёл в холл первого этажа. Первая и главная гостиница города, важнейшего торгового центра страны, между прочим, откровенно пустовала. Работников заведения было всего двое человек: парень за главного и девушка на раздаче. За многочисленными же столиками, кроме нескольких разве мало приметных посетителей, смиренно кушавших свой поздний, вероятно, второй завтрак (было около одиннадцати до полудня), никого не было. Хотя время как раз и стояло самое востребованное для ресторанов — дообеденное, самый заплыв посетителей. Но этих самых разношёрстных посетителей и не было.

Сон Хёк уверенно двинулся по залу. И, раз уж столько пространства пустовало, приглянулось ему местечко в самом центре; для слуг, однако, в самой глубине — до него ещё нужно было дойти, чтобы узнать, чего же новый посетитель пожелает.

Посетитель осматривал заведение и, справедливости ради, подходить к нему работники не очень-то торопились. Только когда вновь пришедший уже поднял руку в знак зова человека, девушка засеменила к нему своими миниатюрными ножками в атласных туфельках лазурного цвета без каблука; с тем только, чтобы сказать Ли Сон Хёку: "К вам сейчас подойдут". И ушла! куда-то вон из зала.

Ли Сон Хёк удивлённо усмехнулся. Син До Гон пожал плечами.

Вскоре, всего пару минут спустя, девушка вернулась оттуда с блюдом на подносе в руках и просеменила мимо них, свернула к столику поодаль, где сидел посетитель, какой-то грузный мужчина лет пятидесяти с усами. И вот со своего рабочего места к друзьям направился слуга, бывший за главного. На полпути они с девушкой пересеклись, она вежливо поклонилась ему, чуть приседая, и что-то тихо сказала, склонив к полу глаза. Молодой человек её выслушал и пошёл уже прямо к Сон Хёку с До Гоном. Девушка же заметно переменила свой маршрут и снова направилась к боковой двери, ведшей из ресторана.

И вот наконец молодой человек, бывший в заведении за старшего, заговорил с уже заждавшимися посетителями.

— Чего желаете?

— Что у вас в меню?

— Меню нет, заказывайте, что желаете...

— Ах, ну, если рамок вовсе нет, — по-своему растолковал его слова Ли Сон Хёк, — то нам по порции фондю с грецким орехом, фруктовое ассорти, обязательно с апельсинами, их можно побольше... что ещё? — тут он обернулся на Син До Гона. Тот просто и ободряюще глядел на него.

Ли Сон Хёк оживился и стал заказывать, с каждым новым блюдом мысля всё сочнее и живописнее.

В момент первой же творческой передышки слуга оправился от слушанья и заговорил: не так скоро, как гость, но сразу взвешенно и весомо. Он шёл точно по списку, поочерёдно перечисляя всё, что только что так вдохновенно озвучивал ему посетитель:

— Мясных медальонов нет, можем подать баранину или сельдь... Фондю нет, впрочем, ни в каком его виде, орехи кончились... фруктов — есть салат, зелень, фруктов нет... — он говорил с ленивым сожалением, как бы извиняясь за конфуз, но, по виду, решительно не чувствуя смущения. Так что До Гон задавался вопросом: а конфузился ли работник от неготовности их заведения к приёму гостей, или сожалел о том, что к ним в принципе пожаловали какие-то посетители? И в ответ чувство неприятно подсказывало ему, что всё-таки это было второе...

— Апельсины все закончились и будут не раньше исхода будущей недели...

По мере того, как он говорил, Ли Сон Хёк (высокий молодой человек) белел всё больше и точно худел в щеках, хотя глаза сосредоточенно внимали, на пару со слухом. Крепкий же молодой человек серьёзнел с каждой минутой и уже походил на тёмную лужу в пасмурный день.

— Как? — в щёки Сон Хёка, как только он смог перешагнуть через себя, через молчаливый этап потрясения, улыбнулся и заговорил, прилила краска, и они заиграли, точно яблочками. — У вас и мяса нет, и апельсинов нет тоже? — ошарашенно спросил принц.

— Нет, закончились, — со смиренной покорностью отвечал слуга.

"А что же у вас тогда вообще здесь есть? Что за гостиница первого класса в крупнейшем городе, центре торговли Ли!" — хотел излить тут же Сон Хёк, но попридержался, смекая, что на простого слугу глупо было бы так распускаться. Это всего лишь слуга, замещающий главного. Это не он в расчёте за королевский, опустевший в мгновение ока стол, который он так желал вкусить.

Мимо, из двери, прошла девушка с большим подносом сочных перепелов, фаршированных овощами и мясными изысками, и любопытно посмотрела в их сторону. Но принц был в расстроенных чувствах и именно в это мгновение склонился, внутренне морщась от досады, и не заметил; а отметил про себя это событие только До Гон.

— Где ваше начальство? Где ваш управляющий? Управляющего, прошу вас, позвать ко мне! — только и смог выговорить Ли Сон Хёк.

И ему только могло показаться, что девушка с подносом на него так странно смотрит, потому что не солидно было так кричать и ругаться в таком благопристойном месте, как этот ресторан.

— Управляющего нет, — ответил слуга по-прежнему.

— Как? Как же так, и управляющего нет? — воскликнул Сон Хёк, вновь удивлением выведенный из себя.

Тут только Ли Сон Хёк заметил, что вазочки на столах, как следы работника на тёмном, гладком каменном полу, пепельные. Ли Сон Хёк сделал вдох и выдох и внутренне замер: началась практика "здесь и сейчас". И Его Высочество, вглядываясь в мир кругом, будто бы заново открыл для себя, что он различает цвета. Досада и гнев, клокотавшие в нем, стали оседать, уступая место трезвой, почти холодной ясности.

— Хорошо, — улыбнулся он. — Несите, что есть.

Слуга кивнул. Ли Сон Хёк отвернулся и поглядел на До Гона. Зал ресторана перестал его волновать. Были дела поважнее, чем бессмысленно спорить со слугой.

— Отдохнём и в путь, — озвучил Его Высочество, вынужденно смиряясь с неясным положением. — Я хочу сказать, мы здесь только на чуть-чуть. Задержимся совсем ненадолго. И в городе ещё сможем отдохнуть... — его мысли растерялись. Всё же настоящее, относительно его высоких ожиданий, было довольно печально.

Но До Гон кивнул. В целом, всё и теперь было не так уж плохо.

* * *

Глава 14. Встречай, торговый город! — Часть вторая

Эпизод 3. Рынок

Город этот действительно был большим торговым центром. В нём, как в ядре компаса, сходились все стороны света. Сюда привозили товары равнин, спускали с гор, переплавляли по воде. Сам по себе рынок был главнейшей частью города и фактически простирался от одной его окраины и до другой.

Последние дома на востоке опоясывали крепостные стены. Древнее их подобие сохранилось и на севере, совсем ветхие останки ещё выглядывали кое-где на западе — эта сторона теперь была наименее опасной, к тому же, важной для города — чрезвычайно ходовой для самого разного рода торговцев. Оттуда и приехали принц с До Гоном, там и располагалась, собственно, сама столица государства Ли.

Итак, центром жизни города ***, его сердцем и лёгкими был рынок, куда и направлялись Его Высочество под прикрытием со слугой Син До Гоном. В ресторане первого класса, а, скорее, после оказанного им "тёплого приёма" хотелось говорить только — "в этой дыре, харчевне", — так и не обслужили их, как следует. Им не подали ровным счётом ни одного обговорённого заранее блюда, а принесли только хлеба. Без масла! Без сыра; и тем более без мяса. Зато с салатными листьями и петрушкой, в качестве извинения.

Нет, в том не было никакой их вины. Вина заключалась лишь в той народной молве, что донесла до ушей принца, мол, "то высшее место есть лучшая гостиница в городе, для статусных особ исключительно". На это "исключительно" принц, уставший от обезличенного путешествия, без признания его заслуг (его исключительно высшего происхождения), в большей степени и повёлся.

Ну что стоило ему зайти отобедать хоть куда по городу? Что стоило? А вот что: стоило даже не денег, а стоило чести и праздной совести.

Ли Сон Хёк, подкрепившись только исключительно пустыми, с позволения сказать, бутербродами, сейчас смело шагал на рынок. За апельсинами. За мясом, устрицами... грибами и сыром — в конце концов, за всем тем, что могло бы составить его полноценную трапезу. Обед вполне себе королевского масштаба, но, впрочем, без особых изысков.

Главное: он шёл туда именно за апельсинами. Где это видано, чтобы его любимых и вовсе не диковинных цитрусов не было в крупнейшем городе, центре торговли? Сон Хёк плевал на несостоятельность слуг в этом недоресторане и шёл сам добывать себе свой оранжевый улов. Ему казалось проще простого найти и раздобыть желаемое, когда, очевидно, ленивые работники не смогли всего лишь честно потрудиться и сделать это за него.

* * *

Конца торговым рядам не было видно; открытые, уличные лавки перемежались с закрытыми, внутренними и тесно сплетались в единое, многоликое и пестрящее полотно с домами хозяев-продавцов, фигурами людей и фактурами материалов на продажу.

Каково же было изумление бедного Его-Высочества-наследника, когда он в целом рынке крупного торгового города, центра страны, решительно нигде не нашёл ни местечка с нужными ему позарез апельсинами! Он искал их, отчаявшись, уже в любом пригодном для съедения виде, но раз за разом терпел крах. Привычных ему апельсинов ни у кого, как нарочно, не оказалось: сколько бы лавок он ни обошёл в тот день и как бы ласково ни спрашивал.

Эпизод 4. Мун И Валь

В городской суете, среди извечного шума, людского говора на все масти и прочего дребезжания: повозок, куриных "ко-ко", доносившихся из лавок по соседству, позвякивания денег и вслед за этим ключей, сонных охов, бродячих кошек и котов, мяукавших тоже каждого на свой лад и настроенье, среди пыли и грязи рыночных улочек принц и До Гон столкнулись с незнакомцем: где-то в тупичке торговых сеток и навесов.

Незнакомец не был ни простым горожанином, ни шутом, а впрочем, да кто ж его знает! Но он, кажется, ничего не хотел продать. Искал по рядам лениво, но с любовным всё-таки любопытством. И что-то в его виде неотступно цепляло глаз. Одет он был как подмастерье какой-то лавчонки, а то и — приглядишься, похож на служку богатенького старичка, ненароком обещавшего всё своё наследство, за неимением кровного преемника, передать юному другу и помощнику своей старости.

Встретя путников, однако, он тоже выделил их из всех прочих прохожих и двинулся им навстречу так естественно, что, казалось, был давно с ними знаком; как если бы увидел старых своих приятелей по начальным классам грамоты. Шёл, ещё продолжая, как и путники, поискивать что-нибудь своё на куплю-продажу глазами.

Выглядел парень по-трудовому, но лицо его, даже подкопчённое жарким солнцем, изобличало в себе какие-то уникально приятные черты для этой суетной местности. И попросту он был собою очень хорош. И строен, и крепок в своей молодой силе, и с юными, готовыми в любой момент нарумяниться, щеками. Только ещё не больно высокого роста, но, может (хотелось думать!), что это были лишь издержки положения и ремесла.

А всё-таки казалось, что был он не без значительной примеси родовитой крови, пускай в десятом от него самого поколении и через троюродную прабабку; но какой-то один явно нерядовой ген так и выбивался в нём, преодолевая всякие пустые декорации в виде поношенной уже одежды и пыли на трудовых руках.

Но он пропал, затерявшись куда-то. Однако ненадолго. Откуда ни возьмись, в конце продающих рядов явился перед путниками этот же самый парень. Лет двадцати. Среднего роста; волосы сложены в пучок; лицо доброе, готовое вот-вот, каждую секунду, казалось, расплыться в добродушной улыбке.

Впечатление заимел он тут же хорошее. И первым же он сам и заговорил.

— Вы ищете апельсины? — спросил юноша.

Ли Сон Хёк с Син До Гоном, вблизи видавшие его до оклика, обернулись и оба пристально посмотрели на него. Тут же обнаружив, не без удивления, что он точно обращался к ним, и будто никого других в это время рядом и не было, по чудесному стечению обстоятельств. Или всё-таки как-нибудь потому, что они уже дошли до угла и конца тупика, где улочка, и без того узкая, распадалась на две струйки (поперечные потоку и вихляющие и обвивающие многие подобные ряды выше и ниже по курсу).

У незнакомца блестели глаза.

— Сам их люблю. Но нынче, я думаю, Вы их нигде не найдёте. Сочувствую Вам. Это прискорбно. Но у меня есть что-нибудь для Вас, — сказал он не в форме вопроса, а именно в форме утверждения.

Друзья удивлённо смотрели на него.

— Ваше Высочество, — он приятно понизил голос и шепнул, чтобы они услышали эти его слова. Затем прибавил спокойно: — Если желаете.

Син До Гон мигнул и опустил взгляд вниз, затем в сторону. Ли Сон Хёк только и сделал, что замер во внезапном, каком-то сонном ступоре. Он ждал, что будет сказано незнакомцем дальше, чтобы понять, как вести себя с ним.

— Я искал Вас давно, а нашёл неожиданно; но то хорошо, что я был готов! Не удивлён, — тут же весело прибавил он, — так оно и бывает! И эта встреча судьбоносна! Для меня уж точно. Поглядите, как для Вас?

Весь он был точно собака, добрый пёсик: приветлив и добр, "вилял хвостом" от всей своей души и преданно, со счастливым восхищением смотрел своим собеседникам в глаза. Точь-в-точь как питомец на хозяев, как будто лучшей доли, чем быть с ними, в свете не видывал.

Принцу было это странно поначалу, но вместе с тем и очень приятно. Несмотря на очевидно сложившийся курьёз, он не бежал бы от этого молодого человека. Он изголодался по общению с хорошими людьми: кроме До Гона мало кто с ним говорил, а иные быстро уходили с пути, оставаясь при своих домах и дворах, где путники только гостили.

Новый, хотя и странный знакомый действительно никак не походил на сумасшедшего, равно как и на бандита.

"Но что же ему всё-таки надо?" — вот какой вопрос не давал принцу покоя.

— Что Вы говорите, — вставил До Гон, находя должным так сказать. Но не то чтобы вопросительно, а, скорее, будто отрезвляющее. Сигнально, привлекая внимание принца и давая понять, что тот, новый им человек, действительно говорил не иначе, как "Ваше Высочество"; а для незнакомца — что это был вздор.

Принц промолчал, но словно собрался уйти, разворачиваясь по направлению из проулка.

— О, подождите, не спешите, не гоните меня! Я буду Вам полезен! — сказал незнакомый, словно понимая, что его самого, виновника шума и беспокойства, не гонят только из развитых чувств приличия и воспитания.

"Кто он, какой он? Что же? И зачем, главное?" — внутренне пытал принц.

Его Высочество, не удержавшись, обернулся. Тот незнакомец по-прежнему освежал проулок своим присутствием: парень улыбался широкой улыбкой.

— Я тебя знаю! Ты Ваше Высочество, наследный принц Ли Сон Хёк! Я знаю о тебе всё-всё-всё! Как же рад! — он с удивительной прытью очутился у принца напротив, — восхитительно! рад с вами встрече! — тут он принялся пожимать руки; прежде — До Гону, затем и самому Ли Сон Хёку.

Друзья смущались.

— Я сразу Вас узнал! Вы и есть Его Высочество принц! — говорил он, всё ещё потрясая обоим руки.

Забавно, как после Сон Хёка он посмотрел на До Гона в тот самый момент, когда говорил эти слова: "Вы и есть Его Высочество". Как если бы он спутал этих двоих и в порыве восторга вместо настоящего принца сказал приветствие Син До Гону.

До Гон добродушно усмехнулся. Принц благосклонно глядел на нового знакомого, и потому он продолжал:

— Вы уже обустроились в нашем городке?

Принц, закусывая губу, усмехнулся.

— Чего Вы хотите от меня?

— О, я знаю! Знаю. Я хочу быть с Вами и Вам полезен! Что я могу сделать для Вас, Ваше Высочество? — говорил он так добродушно, что нельзя было не проникнуться его искренним тоном и не одарить его своим душевным расположением. Это и чувствовал с полушагу принц.

— Как Вас звать, скажите?

— Меня зовут Мун И Валь. Приятно, очень приятно с Вами наконец-то познакомиться, Ваше Высочество! — у него действительно улыбка сияла во всё лицо.

— Моё имя Ли Сон Хёк, — представился принц, потому что с его стороны это было показателем уважения к собеседнику, — несмотря на то, что тот уже несколько раз кряду обращался к нему, называя его титул, и раз в пылу речи упоминал его имя.

— О, замечательно! Вас Ли Сон Хёк! Могу по имени? Чудесно; но всё-таки ещё, право, неловко. Уж я буду с Вами уважительно, разрешите? — он сложил руки вместе и отвесил принцу лёгкий в исполнении, но душевный поклон.

— Мун И Валь, так кто же Вы такой? — Его Высочество чувствовал у себя феноменально растущий интерес к персоне нового знакомца.

— Я обязательно Вам расскажу! — радостно пропел он. — По-простому: сын поэта, вольнодумец; любитель историй, ищущий приключений и служащий верно своей дружбе!

— И Вы хотите, чтобы я Вас...

— Используйте меня, как Вам угодно, по Вашему усмотрению совершенно! — воскликнул снова Мун И Валь, прежде чем Его Высочество нашёлся в череде его птичьей трели. Он звучал, как скворец, с большим диапазоном звуков и голоса.

— Я в Вашем распоряжении отныне! Могу подсказать что-нибудь или сделать для Вас. Как хотите!

— Я бы хотел воды, — с деликатной улыбкой заметил Его Высочество.

— О! О, конечно-конечно! Воды, будет, сейчас будет. Вот, здесь за поворотом ларёк имеется.

* * *

Иллюстрации к главе:

Мун И Валь;

Глава 15. Зонтик в дождь

Эпизод 1. Пошёл дождь | В лавке

— В гостевом доме — главном в городе — закончились апельсины; и следующая партия будет только через неделю! Или даже неизвестно, когда, — возмущённо рассказывал новому знакомому Ли Сон Хёк, когда они все втроём уселись у него (Мун И Валя) в лавке и выпивали по чашке принесённого им жасминового чая.

Дождь начался нежданно-негаданно. Как будто бы только затем, что принц пожелал воды — напиться и освежиться заодно. На такой-то душной жаре! Неудивительно. Дождь разом охладил заждавшийся, жадный до влаги город.

Лавка была небольшая, и Син До Гон, стоявший у окна, стоял сразу же и у входа и получал в лицо свою порцию петрикорного* воздуха и даже частички дождя иногда. Принц сидел на комфортабельном местечке посетителя, И Валь участливо стоял рядом, за отделением своих продаж. Никого, кроме них, в такой час в этой лавке больше не было. Они и сами, как ненарочно, забежали сюда от начавшегося внезапно дождя. А, впрочем, так и было. С той только разницей, что Мун И Валь из них сам был её хозяин и предложил гостей зайти к себе: погреться и обещавший быть сильным дождь переждать.

_

* Петрикор — землистый запах, который ощущается после дождя. Слово происходит от греческих «петра», что означает «камень», и «ихор» — жидкость, текущая в жилах богов греческой мифологии.

_

Принц всё ещё поглядывал на нового знакомого с интересом, но больше — на лавку, где они очутились. Ему нечасто выпадало счастье бывать в такого рода местах. Даже и в дороге До Гон частенько заходил в такие местечки сам, без принца; а тот частенько дожидался где-нибудь снаружи, где было поудобней, чем в беспокойной очереди у скользкого прилавка.

Эта же лавка, несмотря на свой невеликий размер, была довольно уютна и внушала какое-то тепло к её хозяину и доверие. Всё было чистое, прочное, матовое; в ногах лежал мягкий, опрятный охра-коричневый коврик. И полутьма, царившая здесь теперь, даже имела своё, особое очарование. И Валь зажёг свечу, и по открытым, но глухим от темноты полкам с товаром — пастельным чаегуаням — плясали красные и сизо-белёсые огонёчки.

_

* Чаегуань — банка для хранения чая; красивая фарфоровая баночка с плотной крышкой.

_

Всё улеглось в подобном прежнему спокойствии, хозяин и гости — все молчали, грелись душой.

Новый знакомый почесал свой округлый, с лёгкой горбинкой нос. Сон Хёк видел — небольшие, но трудовые, потёртые, мозолистые руки были у него — видел ещё на рынке и теперь, в мирном мерцании свечи.

— Вы как здесь, у нас в городе? — сказал хозяин после достаточной для обвыкания у него, в новой атмосфере, паузы, — видя, что глаза принца светятся на него вниманием и он готов с ним говорить. — Если... если я буду знать, что вам нужно, я сделаю всё возможное...

Ли Сон Хёк прервал его, положив ладонь ему на запястье. "Ничего, ничего не нужно от вас больше", — как бы говорило его приятно улыбчивое, изящно милое лицо, и аристократичное, и простое в этот миг. И этот жест тоже говорил: "Ах, не волнуйся, всё в порядке: я спокоен, мне хорошо тут и правда ничего больше не нужно". И Валь понял и оценил это, несколько смущаясь, право, своей излишней суетой и тревогой перед ним.

— Отец у вас поэт? — сказал Ли Сон Хёк, как бы не видя его волнения и тем самым вновь приходя смущённому молодому человеку на помощь.

Ему хотелось довериться этому доброму новому встречному; он готов был говорить с ним по душам с той самой поры, как тот зажёг здесь, в полумраке, эти свечи (вскоре после первой он зажёг и вторую).

Принц смутно желал с ним искренней беседы ещё на рынке, зацепившись за его добродушный, полный свежей души облик. Что-то такое — чистое и вместе с тем открытое и готовое на контакт, — в нём было то, что Ли Сон Хёк не встречал в людях часто. Как это пламя свечи: не гаснущее, не скрываемое, а сияющее одно среди глухого цвета безмолвия.

Ему хотелось говорить с ним, с этим светом.

— А меня отец... знаете, послал меня в путешествие... по стране. Чёткой точки назначения нет и, выходит, что это посмотреть, как люди наши живут. И повидаться, пожалуй, кое-с-кем, — как конечный исход этой дороги. Затем уже и возвращаться. Поездка на несколько месяцев...

Мун И Валь внимательно слушал его, как ни туманно говорил Ли.

Принц пожалел, что не мог говорить дальше, — ему нельзя было всё сказать о цели их с До Гоном поездки.

— Ну, что обо мне. — Принц обвёл взглядом лавочку, До Гона подле окна, ярусы полок с пряностями и чаями, закрытые шкафчики с расписными створками... — Вы здесь живёте?

Невольно вернулась прежняя неловкость: снова ступили на территорию его, по ту сторонку от свечи.

— Да, сейчас живу здесь. Пока работаю, то и живу на месте, в лавке. Вон там внутренняя комнатюська есть. Уж я не предлагаю... если вам чего надо, — начал он, вновь подменяя свои глубинные, истинные мысли на заботу о гостях, — отдохнуть... там...

— Нет-нет, нет необходимости, всё в порядке! Зачем сейчас спать, день всё-таки! И вас стеснять, И Валь, — Его Высочество прямо посмотрел на хозяина лавки.

— Хм... — отчего-то посерьёзнел И Валь. — Меня стеснять? Вы добры! Нет, нет, не будет такого, я вас уверяю. Я сам скажу прямо, если что. Не берите даже в голову, "стеснять", — повторил он, — эти тревоги — пустое.

Он достал из-за прилавка коробку. И стал показывать, какие они делают товары. Главная специализация его теперь приходилась на продажу мыла и прочих бытовых вещей для радостей жизни; его хозяин имел у себя в собственности ещё два навеса в торговых рядах, откуда и пришли они.

Мун И Валь во всём имел свой живой интерес, всё знал и всем располагал. Но, тем не менее, говорил, что не сам он изготовляет, а только помогает ремеслу старика (так, по малости балуется, учится), главное, что помогает дойти товару до покупателя — и продаёт. "И всё равно мастак на все руки", — подумывал принц, слушая его довольно любопытные рассказы о самых, казалось бы, простых вещах. И время от времени поглядывал на чужие, хотя и юные, — и совсем недавно, казалось, тоже мягкие — пальцы в мозолях.

— Должно быть, этот дождь надолго. Я, скажу честно, теряюсь, что бы лучше вам предложить, чтобы вы не скучали... — наконец сознался новый знакомый, закончив рассказ о труде и когда заготовленный им жасминовый чай весь уже допили. — Вы отказались от отдыха, так что, наверное...

Неизвестно, насколько неловко стало бы Мун И Валю от своих мыслей вслух (его слова уже вгоняли его смугловатые щёки в пунцовую краску), не перебей его вовремя Сон Хёк:

— Я после чая, каюсь, голоден как волк! До Гон, ведь у нас с собой с рынка накуплено всякого? Давайте-ка наиграем обед? И Валь, Вы не будете против, присоединитесь к нам? — спросил он, тепло улыбаясь.

— Не откажусь, — ответил тот в лёгком замешательстве от столь уважительного к нему "Вы" принца, но обрадованный этим новым предложением гостя. — Нужна посуда? Приборы, может быть, ещё что? — уже деловито поинтересовался он.

— Пожалуй что нужны ножи. Всю эту "скатерть-самобранку" без ножей трудно будет блюдом-то представить. Спасибо! — Сон Хёк принял нож из рук хозяина. — Тогда порежу. До Гон, что у нас здесь?

Мун И Валь достал им доски. Нарезали перцы и редисы, сыров, достали орехи. Из мясного были яйца большие, утиные. Его Высочество и сам полез в мешки и достал хлеба, попросил До Гона — тот достал сельдерея.

И ещё, и снова пили чай, брусничный с мятой и лимоном, закусывая сельдереем с хлебом. Принцу искренне, от всего сердца казалось, что чая вкуснее он никогда не пивал в своей жизни. И даже не нужен был мёд.

Глава 16. Зонтик в дождь — Часть вторая

Эпизод 2. Банкет | Игра

Когда До Гон и Его Высочество вернулись с рынка, в городе шёл дождь. Он начал лить ещё в районе рыночных продаж, и теперь вот уже которые полчаса заливал все окрестности. Мун И Валь, тот парень из лавки, вручил им (почти что бесплатно) зонтик. То есть он хотел дать его даром, но принц не мог принять за так, и До Гон с готовностью вынул деньги, чтобы расплатиться с хозяином; а тот принял только одну купюрку вместо полагавшихся пяти, — и похоже, что только для успокоения совести Его Высочества.

Они засобирались в обратный путь, и Мун И Валь не держал их. А, только пожелав всего самого доброго, отдал им в дорогу свой единственный, изумрудный с жёлтыми прожилками, подстёршийся зонтик и сам остался в своей лавке.

— А чего же так, снова туда идём? Разве там не приняли нас совсем равнодушно? — спросил До Гон, глядя себе под ноги, на обильно заливаемый городской тротуар и всё больше расползающиеся по нему лужи — уже с кадки глубиной.

— Место хорошее. Люди нехорошие, — заметил Его Высочество, уже даже и не старавшийся обходить, а шедший так, без осмотра, прямым курсом по лужам.

До Гон, стараясь ступать, где "посуше", не мог держать над ним зонта и то сам попадал под дождь волосами и спиной, то, в конце концов, шёл только так, чтобы идти с принцем рядом, практически в ногу. Принц шёл скоро и прямо, как только можно было так идти в этот потоп и ливень.

В такую пору никак нельзя было выйти из дома на улицу и не намокнуть, а то и — промокнуть насквозь. Справедливости ради, хорошо промокнуть в такое ненастье в пути было попросту необходимо, чтобы дойти в лучшее место, чем это тёмное половодье. И Син До Гон скоро плюнул на "здравый смысл" и шёл уже безразличный к разыгравшейся не на шутку погоде, ногами разгребая массы воды. Тонны и тонны её сегодня лились с хмурого неба.

Они вновь, второй раз за день, ступили на порог самой лучшей гостиницы в богатом городе. Дождь лил беспощадно. А номеров там не было. Им снова отказали: всё тот же парень–за–главного и девушка–на–побегушках. Дерзко, но даже и предсказуемо. Хотя и не ожидаемо принцем ну ни в какую: до самого последнего факта отказа.

Итак, с их слов ровным счётом все номера в этот вечер были сняты. Но на этажах было тихо, и оживление царило только в одном месте в целой гостинице — в номере "люкс". Там были как-нибудь заняты прямо-таки все комнаты. И До Гон с Ли Сон Хёком (а инициатором был, собственно, именно он, а не Син До Гон) двинулись, игнорируя "администрацию", вглубь гостиницы: прямиком в заветный, таинственный и шумно говорящий номер "люкс".

* * *

Они, впору измождённые своим дурацким положением и погодой, еле перевели дух и на силу поднялись наверх, в предпоследний этаж гостиницы, — по счёту девятый.

Дверь далась им беспрепятственно: номер был незакрыт изнутри. В комнате, первой же, гостевой, почти никого не было. Она была проходная. Син До Гон с Ли Сон Хёком (в особенности Сон Хёк) выдохнули, вдохнули побольше храбрости и прошли дальше, во вторую комнату "люкса". (И это ещё очень хорошо, что они подышали, прежде чем войти.)

Здесь-то и собралось общество. "Люкс" терялся в обилии всего, всех и вся. На стенах тенились разнообразные картины, за столом мелькали разгорячёнными жестами поголовно пьющие и обильно жрущие люди, а дым табака, стоявший кругом этого званого вечера не волшебным, не загадочным, а решительно поганым, жирным туманом, с непривычки зверски ел принцу глаза. Пожмурившись, несколько раз отогнав назойливые пары от носа, Ли Сон Хёк увидел комнату уже чётче: много мужчин разных возрастов (но преимущественно молодых) присутствовало здесь. Посреди комнаты стоял длинный, составленный, как из звеньев, из столиков поменьше стол. Подле всех мужчин за столом сидели девушки, в расчёте по две, а то и по три на одного человека.

Взгляды некоторых присутствующих устремились на вошедших. Теперь Син До Гону с Ли Сон Хёком что-нибудь нужно было предпринять — с тех пор, как на них поглядывали и, разумеется, их не узнавали. И могли не посчитать за своих.

До Гон, как и всегда, казалось, не очень стеснялся. Принц, куда более чувствительный к многоликой атмосфере "люкса", услышав позади себя звук движения и чего-нибудь не входящего на своих ногах, но именно заметно въезжающего внутрь комнаты, взволнованно обернулся.

На тележке с колёсиками привезли блюдо с насыщенного, яркого цвета содержимым, сразу чудесным образом вызвавшим в Его Высочестве аппетит... Принц взглянул на вошедшего слугу взволнованно, думая узнать в нём уже знакомого парня, — но тот скоро откланялся, что, может, было и к лучшему: лучше бы старые знакомые их тут не видали. Тележка с подносом осталась стоять недалеко от входа.

Итак, появление самого Сон Хёка осталось, удивительно, будто бы не замечено в той опасной мере, в какой могло бы быть при любом чуть более неблагоприятном раскладе. Из "люкса" их с До Гоном всё ещё никто не гнал. А из блюда на принца глядело апельсиновое повидло. Огромной глубины блюдо было доверху наполнено им.

Ли Сон Хёк сглотнул: "Так вот же куда делись во всём городе апельсины!" Он, точно прозрев, ошалело огляделся по комнате: кто-то наливал себе апельсиновый чай, кто-то — ел апельсиновый пирог... Всё постепенно (но казалось, что теперь уже окончательно) вставало на свои места.

"Вот, где все апельсины крупнейшего торгового города! — на столе праздных, жирующих чиновников". Эта мысль ослепила сознание Ли Сон Хёка на мгновение.

Как из тени явился глазам Его Высочества прежде сокрытый прочими фигурами и общей суетой и весельем образ молодого человека, сидящего во главе стола. Отчего-то он тут же показался Сон Хёку и моложе, и гаже их всех, вместе взятых. А был это некто, кого в кругах этих звали господин Мин. Здесь и сейчас Ли Сон Хёку посчастливилось встретить его впервые.

Господин Мин — это довольно смазливый молодой человек. Черты же его лица постоянно как будто испорчены: он слеплен точно из неумело замешенного теста; попеременно то гордость (вернее, гордыня), то жалобливый испуг и тревога более искажают их и кажутся тогда родными ему и, что вполне логично, искренне непредвзятым к нему окружающим — поначалу-то чуть мерзоватыми и затем — даже и крайне мерзкими.

Если чуть-чуть приглядеться, нос его отчего-то глядит, хоть вмажь, коршуном, — как бы нарочно противно и вкось, единственно чтобы попротиворечить всяким принципам эстетичности и морали внешнего облика истинного аристократа; глаза у него часто поганенько искрятся, выдавая напоказ мутное донышко души его. Вот и весь его изюм кроме "мягкого лица, аристократических задатков", доставшихся исключительно по генам родителей и самому только праву рождения.

Говоря образно: человек этот, что булочка, но только не с корицей, а с сельдью. И эта сельдь в нём, его стержень — она отчего-то всё очень гордится, что в сдобном, высшего класса тесте упакована. Но сама эта рыбина так и торчит и сухим, жёстким хвостом, и плавниками, и рыбьей своей, скользкой головой, и дышит, разумеется, не иначе как селёдкой. И по временам даже и тухлой: когда он изволит и дуется, когда гневается невпопад.

Да, от аристократа в нём — общие с предками кости, неширокие, худоба (и то даже не истинно семейная), на том и довольно. Кузнечик этакий, знаете, с носом коршуна. И чрезвычайно похож на козла.

А и это уж одно обстоятельство — странно даже сказать! — но ведь ему только семнадцать лет от роду. Мальчик-переросток. Впрочем, это здесь мало кто знал — засмеяли бы свои же.

Да только не спешите, не прельщайтесь, потому как мальчик мальчиком, а мальчик-то был уже прожжённый.

— Кто здесь? Кто вы оба? — подал он хрипловатый голос, завидя, в свою очередь, Син До Гона с Ли Сон Хёком. И, от мелкой природы душонки своей и не сильно развитых мускул, не имея привычки в открытую возражать против крепких телосложением людей, обратился больше к Ли Сон Хёку.

Свидетели вокруг заволновались и проявили даже большее, чем прежде, любопытство к вошедшим.

— Кто такие вы? — безнаказанно-насмешливо продолжал Мин Хон Тэ, на правах самого главного здесь перца, очевидно. — Кто вас пустил? Когда вошли? Да чего молчите! — он раздражённо повёл бровью и слуга с ним рядом сделал недвусмысленный шаг в сторону принца, чуть что грозясь, пожалуй, заломить тому за спину руки. До Гон напрягся.

Силы хозяев сбирались вокруг них. Несколько не вполне трезвых людей, что покрепче, приступили поближе к центру комнаты, как сгущающиеся над городом тучи. Населением "люкса" явно готовился выпад против незваных гостей.

Ли Сон Хёк забрал из рук До Гона данный им Мун И Валем зонтик и, крепко сжав его древесную рукоять в пальцах, выставил его перед собой, остриём на мерзкого молодого господина Мина. Тот ошалело, с примесью плохо скрытого за удивлением испуга, смотрел на острый конец, точно на клинок, нацеленный ему пониже груди. Принц ловко перекувырнул зонтик обратно, рукояткой в сторону Мина, и уже напрямую так и подал его.

— Что это? Зонтик? — смешливо спросил Мин Хон Тэ с дурацкой на вид улыбкой-гримасой, видимо, уже отойдя от миновавшего скоротечного выпада и угрозы его животу и теперь сочтя безопасным и даже необходимо нужным поглумиться в ответ на и впрямь странный поступок незнакомца. В особенности затем, чтобы сделать его теперь вовсе не острым, как в первое мгновение.

— Это моя ставка, — в скромной гордости ответил Его Высочество, сдержанным тоном.

— Играть вздумали? — вполголоса, но так, что все услышали, спросил кто-то из собрания с риторическим пафосом, и тут же ещё кто-то, не сдержавшись, глупо икнул в толпе.

Девушки, кто не брал со стола изысканных закусок и не пил дорогих горячительных "зелий" под шумок, завороженно наблюдали, иные прямо, иные исподлобья, образовавшуюся перепалку.

Мин Хон Тэ дичало поглядывал на этих двух странных незнакомцев. Но ведь и "люкс" был весь его, и положение в его пользу? Только грызунье, пугливое, уязвимое и маленькое животное в нём внутренне дрожало от страха. И оттого он больше хорохорился. По-видимому, эта внешняя нервная и вместе с тем вызывающая заносчивость соотносилась в его сознании с понятием храбрости, силы духа, доблестью и прочей чушью, которой он никогда толком не знал значения.

— Тю, зонтик! — он покрутил его в руках, а сам, между тем таки отдавая его в руки своему слуге, прошептал: — Погляди, что за вещица — зонтик!

Изумрудные полотна и жёлтые прожилки, точно искусный лист дуба, работы человеческих, мастеровых рук; потёртый, но всё ещё яркий, — не свидетельствующий разве только невежде о большом качестве вид его сильно поразил скверного молодого человека: до того, что внезапно он сделался выверенно меркантильным (ему было, в кого) и равнодушно сказал вслух:

— Какой-то обыкновенный зонт, разве можно за ставку считать его? Пойдёт он, что ли, в счёт...

Но договорить он не успел, потому что разом смолк, когда слуга, диким движением отрываясь от зонта, уставился на него выразительным взглядом чернью налитых глаз и ошарашенно произнёс:

— Ценнейший в своём роде зонт!

Догадка господина Мин Хон Тэ подтвердилась.

— Ценнейший зонт! Вот-вот, — тут же перекрыл его слишком уж восторженно сорвавшийся голос мерзкий молодой хозяин, саркастическим тоном своим нарочно обесценивая сказанное. — Ставки приняты, раз уж ничего другого за тобой не имеется, дождливый ночной странник!

Здесь должны были прозвучать смешки по сторонам, но никто, как ни странно, не смеялся. Потому что все присутствующие теперь впились в спорщиков глазами, равными бильярдным шарам, и напряжённо наблюдали, что же будет дальше.

А дальше было то, что в неприличном обществе принято называть "мерением яиц". У кого они больше и крепче. Мы же, как люди культурные, назовём это действо мерением потенциалов двух противников.

— Предлагаю вам партию в покер, — сказал Его Высочество.

Никто не знал, конечно, насколько по-настоящему это было смело; что Ли Сон Хёк ни разу в жизни ещё не играл в покер! Но все впивались, и все видели своими глазами, как это было смело. У каждого, решительно у каждого очевидца его слова отдались внутри ясным, глухим, гулким — в меру пьяности — звоном: настолько ситуация теперь накалилась и огненно дышала восторженным азартом.

— Ну-с, слышал ты человека? Подавай, что ли, в покер, — сказал Мин Хон Тэ холодно, пренебрежительно поигрывая дугами бровей.

— Если я выиграю... — он медлил, как бы лениво соображая. — Я поставлю цену, вот есть незанятые купюры, — говорил он уже расхлябанно, явным хозяином положения глядя на затеваемое дельце этой игры в свою пользу и, несомненно, тем больше приятного, чем был он площе, обмана, да с выуживанием весьма-таки ценной вещицы, какую собой представлял этот мило поставленный незнакомцем-"нищим" зонтик.

— Если ты выиграешь... — на этих словах Мин Хон Тэ выждал паузу, широко оглядывая зал, — подразумевая, что это "если выиграешь" маловероятно. И, не дождавшись ответа от соперника, продолжил: — Бросайте карты (хотя все карты уже лежали на столе, все игроки их скинули, ожидая начала обещающего быть ярким поединка), клади колоду! — бросил он своему преданному слуге.

Принц ничего не сказал. Ему не нужны были никакие деньги. Его цель не была материальна. Он желал вступить в общество; и, если оно было нужно, для того свергнуть нынешнего его главу. Он собирался привлечь внимание (что уже сполна у него получилось, даже и без особого для того труда) и теперь вот — одержать победу. Стать с ними на равных. Ни больше, ни меньше. Он должен был поставить себя, дав себе место в этом новом для себя городе и свойстве: получить связи не косвенно, через отца и своё привилегированное положение, но через отвагу и, если надо, смекалку и хитрость. И принц готов был играть на всё, что было у него. Даже на этот добрый и чужой зонтик.

(*Впоследствии напишу эпизод с их игрой в покер.)

Мин Хон Тэ раскатал Ли Сон Хёка и запёк, точно тесто. Ли Сон Хёк остался буквально ни с чем и принуждён был отдать главарю этого премерзкого собрания свою единственную нынче вещественную ценность — зонтик Мун И Валя.

* * *

После знатных пирушек и зрелищной игры гости разошлись кто куда (но все, за редчайшим исключением, остались в этом же самом оплоте рая на земле, гостинице первого класса), номер был пуст. Только один слуга и его хозяин остались. По всей гостинице стояла тишина, сильные стены отдыхали от не в меру шумных и весёлых гостей-варваров.

— Ха-ха-ха, ха-ха! — не могши сдерживать порывы и движения распалённого рассудка и уже заведённого на бодрствование в глубокую ночь организма — и алкоголем, и игрой, и страхом и азартом — господин Мин ходил туда-сюда по комнате собственного номера "люкс" и покручивал приобретённым себе на победный счёт зонтом.

Иногда он делал грозно-смешливые выпады, как с мечом, — как прежде это единожды проделал с ним инкогнито-принц; Мин Хон Тэ всё не выходил из аффекта полнейшего восторга и довольства самим собой — и вместе с тем физического подъёма сил. Потому как "душевного" и ничего даже близко подобного тому за ним обычно не водилось. И если уж могло бы быть, то только неосознанно, так, что он сам никак не смог бы определить это и, тем более, во что-нибудь хоть сколько-нибудь подходящее для того применить.

Преданный слуга (променяв которого господин Мин мог бы с уверенностью резать свою собственную правую руку, за её всё равно что отсутствием) под угрозой трофейного зонтика своего пьяного молодого господина наконец-то удачно забрал его у него из рук и уложил молодого повесу спать.

Мин Хон Тэ бухнулся на разложенную для него одного громадную, перинную кровать и, сильно всхрапев, так же неожиданно вовсе смолк — и провалился в крепкий сон. Слуга поправил разбросавшееся по полу одеяло; отёр выступивший на своих висках пот и тихо вздохнул, теперь заслыша в ночи барабанящий по крыше дождь. Зонт остался лежать на тумбе подле своего нового хозяина.

Так наследие всего только нового знакомого Мун И Валя было бесстыдно утрачено Его Высочеством.

Иллюстрации к главе:

Глава 17. Семейство Им. Часть первая

Эпизод 1. Постой

~ Доброта ~

На холме, вблизи от известной гостиницы и в отдалении от других домов города, стоял домишко. Туда-то и направились друзья после бесславного проигрыша.

Идти им было некуда и не к кому. Дождь так и лил, видимо, собравшись залить город до подобия озера. Да и нужно же было этому настойчивому деду отбить своё, отмеренное небом количество часов. Он стучал и стучал своим волшебным посохом, мешая тучи далеко отсюда, во многих километрах (*?) над землёй. Создавая из судорог молний осадки водных червей, серо-серебристых в лунном свете, если бы не темнота той ночи.

Весело ему, должно быть. Или в этом была необходимость — вместе сваты, кумы и потомки его чистили небесные хранилища: проводили генеральную уборку, вымывая всякий сор, смывая на землю. Где потом, как последствие, должны были помножиться грибы, лужи и прочие прелести.

Над городом стоял поздний вечер — и почти что ночь, но даже бока лукавого(*?) месяца не было видно. Ли Сон Хёк встал напротив двери и неловко постучал.

Дождь нещадно барабанил, и ничего не происходило. Ответа не было, ни лишнего шороха. Точно всё в этом мире молчало, кроме дождя и ветра, завывавшего, треплющего кровли домов. И домишко этот был худой и грязно-мокрый от стойкой влаги везде кругом него. Дверь только и заскрипела, но не открываясь, а сама по себе, отвечая настырным тиранам — дождю с ветром.

Смущённо обернувшись на До Гона, Сон Хёк остановился в нерешительности. До Гон шагнул вперёд, к двери, и постучал. Не назойливо, но довольно громко. (То есть ровно с таким расчётом, чтобы хозяева дома услышали.)

Да, сам дом более всего походил на замухрыжный домишко. Его видимо перекосило время и, даже больше, отсутствие денежных вложений его хозяев. Жили в нём — уже снаружи, даже в такой сильный дождь, ливший стеной, было понятно — люди небогатые. Материалы, из которых составлялись его стены и крыша, похоже, на божьем слове сносили все эти громовые раскаты и тонны вёдер воды, сбрасывавшиеся на него (домишко) с беспросветного, хмурого и высокого неба.

Другие дома, пускай и тоже домишки, держались друг друга и потому казались хотя бы на толику долговечнее. "Коли помирать, иль коли промокать — так вместе" — словно говорили они своим испуганным, но кучным видом.

Этот домик один в округе принимал удары судьбы на себя. Он был совсем не ровня гостевому особняку первого класса, высокое здание которого точно посреднической башней связывало — как раз для такого случая — небо с землёй. И стояло одно, как величественное, сильное исполинское изваяние, — искусная статуя в стиле античной современности.

Но и дома, стоявшие дружно, отчего-нибудь не принимали этот одинокий дом. И это обстоятельство, казавшееся пустячным делом в день погожий и солнечный, теперь звучало очень критично, — водосточным потоком и лихим ветром, иногда поднимавшим такие вихри холодной дождевой воды, что было страшно за жизнь. Не снесёт ли тщедушное твоё тело куда-нибудь на другой конец света? Туда, где пустыня и жуткий ураган. И тогда уж не кончится это мучение, ибо оно не сон...

Дверь домишки открылась. Раем на земле пахнул тёмный, бедный уголок этого дома. На пороге стояла хозяйка, невысокая старушка с бессонным лицом и добрыми, испуганными глазами. Она, казалось, очень испугалась (*тавтология!), открыв свою ветхую дверь: не за себя одну в такую непогоду, но за путников, в этот неровный час оставшихся в таком положении и месте, что не нашедших лучшего угла, чем её без памяти прохудившийся дом.

— Можно ли переночевать у вас?

Ли Сон Хёк стоял напротив неё. Его вихрастые волосы были мокры, одежды в воде. До Гон, бывший от неё в большей тени, выглядел ничуть не суше. Они явно на силу добежали сюда и не имели никакого угла, куда бы им теперь можно было пойти.

— Проходите, проходите, — сказала бабушка торопливым тихим голосом, сострадательно оглядев их и с опаской, крестясь (Ли Сон Хёк не знал точно, что это такое значило, но откуда-то с уроков помнил, что эти знаки так называют), поглядывала на ливневые волны, бушующие за их спинами.

Они зашли за ней внутрь и пошли следом, куда пошла она, закрыв за ними дверь. Дом стоял в темноте. Недалеко прошли.

— Подождите здесь, я сейчас вам постелю, — и она открыла ещё одну, не затворенную до конца дверь, ведшую в следующую комнату. Она пошла, порылась в платяном шкафу, в сундуках с тряпьём и вещами.

Ли Сон Хёк и Син До Гон не знали, каких размеров этот дом, сколько живёт в нём человек... и насколько стеснительно хозяевам принять их. Кроме, конечно, того значительнейшего обстоятельства, что пришли они сюда посреди ночи.

Наскоро похлопотав над свободным пространством домишка и вещами, старушка-мать положила им места для ночлега и сама ушла досыпать.

Только за хлопотами хозяйки пришедшие в той одной комнате увидали старичка, её мужа. Он тоже, видимо, не спал в непогоду и, поглядев на путников, в темноте как-то одобрительно покивал им. Так что друзьям стало понятно, что он не воспрещал хозяйке приютить их у себя в доме и был даже не против. Был ли рад он — вряд ли; но с участием и интересом наблюдал, как жена его укладывает их спать прямо от них за дверью: под их кровом, на полу, на первом этаже.

* * *

Ночь прошла незаметно; ещё и потому, что на новом месте. Но "незаметно" не потому, что быстро: пришедшим, впрочем, как и пожилой паре хозяев, спалось плохо. Ветры снаружи сильно завывали, беспощадно трепая уязвимый домишко за его и без того потёртые, зашамканные стены, крышу и старенькое крыльцо. Хлестали водой с остервенением во все ставни.

И Син До Гон, и принц много попеременно ворочались. А сон Его Высочеству всё не шёл. И долго водили его за нос тени, и долго кромешная тьма пожирала его... Мрак этот совмещал в себе два костра, по одну сторону которых стоял И Валь из лавки — добрый малый, До Гон с ним рядом и мелькала эта, тоже добрая, бабушка, укладывая ему на пол мягкое тряпьё; а по другую сторону двуликого костра разрастались фигуры новые, неизведанные и незнакомые... Но больше всех рос и тянулся, и колебался, как тёмное знамя на ветру, и ходил в огне господин Мин. Шпыняя выигранный им зонтик с золотыми прожилками в топку к пламени. Грубо и нахально улыбаясь своей тупой улыбкой...

А ближе, совсем близко, у костра так и являлась глазам неотёсанная, как поддельная фигурка его слуги, который искоса смотрел на Ли Сон Хёка. И особенно, опасаясь того ещё больше, на Син До Гона.

И кто-то из них — тех странных, тёмных и неизвестных фигур — всё мастерил костровые обманы... Языки пламени плясали, так и норовя пожрать Сон Хёка, кусая глаза. И всё расплывалось. Но всё — густой этот, болезненно живой сон — стояло навязчиво, как одно пренеприятное, нескончаемое и до жуткого реальное наваждение...

Сон Хёк больно жмурился, силясь прогнать кошмар и, раз проснувшись, уснуть без сновидений. Но терзающий нервы сон хватал его за пятки, там, где колотилось взволнованное, беспокойное сердце. И мучил снова и снова. Принц никак не мог найти удобной позы для тела, какую ни прими — всё вызывало исключительный дискомфорт, и на лице его испариной выступил ледяной пот.

Только запах дома, чужого, но жилого, ещё державшегося, со всеми его деревяшками, тряпками и вещами под зверским дождём, немного смирял его надутые в волнении ноздри. Принц дышал и сражался: с тьмой, с враждебными кострами, с гаденьким Мин Хон Тэ...

***

Проснувшись утром, Ли Сон Хёк с Син До Гоном увидели вокруг себя детей, отца семейства и мать.

Ночные гости были разбужены весёлым детским топотком и суетой, царившей в небольшой, разом ставшей теснее обыкновенного с их появлением, комнате. Двое детей — девочек — сновали рядом, говорили с матерью и переговаривались, шептались между собой, поглядывая на незнакомых, спящих у них в доме на полу двоих людей.

У одной в пухлых детских ручонках был старый, тёртый и заметно — который раз по-новому выкрашенный, но всё-таки с отходившей хлопьями краской в нескольких местах погремуш, очевидно, служивший ей единственной и безмерно любимой игрушкой — может быть, ещё по наследству перешедшей к ней от её сестры. И у второй, той, что постарше, — брат-грудничок на руках.

Сон Хёку из области полусна виднелись стопы девчонок: одна из них в белых носочках, и другая — кажется, младшая девчушка — ходила босоногой. Обе ступали легко и осторожно, так и норовя заступить куда-нибудь, где лежала его нога или рука, самое даже ухо. Но так и не наступали, невесомо, как будто бы солнечными лучами, заместо солнца в это утро, проскальзывая мимо. И только шуршало, чуть подспадая в плечах, на младшей пышненькое детское платье.

Это была кухня первого этажа. Хозяйка проснулась и сразу занялась делами по дому: стала хлопотать и готовить завтрак.

Немолодая, но не пожилая, а только женщина, родившая, сама вскормившая и поднявшая троих детей и всё ещё хорошая собой и лицом, только усталая, — но душевно заботливая и очень добрая, — стояла перед ними. Трепетная мать с двумя дочерьми и одним грудным ребёнком. И Сон Хёку уже и в голову не могло бы прийти назвать её бабушкой, какой она ему показалась вчера, в дождливую темень.

Отец был человек невысокий, но с большими, плоскими трудовыми руками и простым, добродушным сорока-пятидесятилетним лицом.

Из-за спин родителей к новым людям в доме, дядям-незнакомцам, вышли две девочки. Одна, та, что старше, — милое дитя в самом начинающемся расцвете юных девичьих сил, когда девочка даже и телом ещё ребёнок, но уже и довольно сознательная, и подобна уменьшенной версии себя самой из своего же взрослого будущего, точно первая себя проба, — а то есть лет одиннадцати. И другая совсем малышка, от силы пяти-семи лет, и то с запасом — это оттого, что на несведущий глаз принца, так мало ещё видевшего детей вблизи и имевшего с ними дело, а тем более уж столь неопытного касательно маленьких девочек.

Общее утреннее оживление, наконец, подняло и дурно, а всё же сколько-то выспавшихся гостей.

— Как вам спалось у нас? — спросила хозяйка, оборачиваясь на поднявшихся со своей лежанки в самом центре, на проходе первого этажа молодых людей, поправляя выбивавшуюся из-под старой домашней заколки прядь.

Молодые люди почтительно склонили головы.

— Благодарим вас за то, что приютили вчера, — улыбнулся принц. — Ночь была, а вы всё же...

У них в ногах, совсем с ними рядом, трусили и чуть не тёрлись по их стопам те самые две девочки, с диковинной золотой и курчаво-тёмной головками. Младшая, как раз чёрненькая, та, что гораздо пониже сестры и более оживлённая, запнулась неловко, и Син До Гон подхватил её за ручки, не давая совсем упасть на пол. Она вскинула на него свои сверкающие детские глаза — один пронзительно карий и другой неожиданно зелёный, — ей в щёчки бросился румянец; и побежала под юбку к мамаше. Старшая, удивлённая, отступила и поглядывала теперь на До Гона со стороны. Тот не примечал.

Гости не хотели смущать хозяйских дочек нарочно. Но всё по первости выходило как-то неловко в тесноте и этой новой, незнакомой, но сразу уже домашней обстановке чужого дома.

Мама не придала большого значения их детскому конфузу, только заулыбалась на дочурку. Старшая, не видя в глазах матери тревоги, тоже успокоилась и, худенькая как липка, бочком, тихо подошла к маме тоже, встала снова поодаль, чуть в сторонке.

— Ой, оно-то ничего! Дождь какой всю ночь! — добродушно говорила хозяйка-мать, всё хлопоча по кухне. — И сейчас, кажись, всё не проходит. Я выглядывала с утра, он по-прежнему сильно заливал. Вы садитесь, здесь вот, — наша и кухня, и столовая. Так живём, видите. Садитесь, пожалуйста!

В кухне-столовой было тесно, но всё-таки и сухо, и довольно светло, и уютно. Молодые люди понемногу пообвыклись. Хозяйка готовила прямо здесь, здесь же играли при ней девочки вместе с их маленьким братом, теперь ещё стеснявшиеся незнакомцев, и все вместе сидели, и ели.

Стол был накрыт чрезвычайно просто и вкусно: ели рис и репу. Специально для гостей хозяйка достала заготовленные соленья, чему и муж, и дети очень обрадовались. Сон Хёк с До Гоном тоже, особенно распробовав их на вкус. Хозяйка бесспорно имела талант приготовления пищи.

— Как звать-величать нам вас, гости дорогие? — спрашивала мать, видя, что гости едят с аппетитом, и радуясь за это.

Молодые люди улыбались.

— Я сам Сон Хёк, его звать — До Гон, — проворно отвечал принц, не оставляя еды.

— Наши, городские? Куда путь держите? — спросила она добродушно, всматриваясь с вниманием в принца, затем в До Гона. Особенно потому, что До Гон всё ещё молчал и тем больше интересовал её.

— Вы знаете, мы рассматривали город. Приехали только вчера. Вот, решили и на рынок сходить, и на гостиницу расчудесную посмотреть. О ней много говорят. Ту, что вас повыше стоит... — тут Ли Сон Хёк отчего-то покраснел.

Покраснела и хозяйка в щеках: пятна пошли у неё как томатными долями по белой коже.

Все за столом молчали: продолжали каждый своё и ели. Дети притихли, отец задумчиво жевал...

— Очень вкусно, спасибо вам за заботу, — сказал До Гон, совсем отрываясь от угощенья и прямо глядя на мать.

Та удивлённо сморгнула и вдруг и вовсе порозовела в лице от удовольствия: все пятнышки миловидно разгладились в один ровный тон, — тут же как рукой сняло прошлое недоразумение — сравнение их с лучшим домом постоя и рестораном. И этот прилив уже не с ходил с лица её: снова, как тогда, когда готовила она по утру и девочки сновали с нею рядом.

Ещё несколько раз донеся еду в рот, хозяйка собралась с мыслями и улыбнулась своей женской улыбкой, глазами и пухлым ртом:

— Вы оба, До Гон и Сон Хёк, напоминаете мне о моём сыне.

До Гон поднял голову и посмотрел на неё; Сон Хёк скоро скользнул глазами по лицу хозяйки, повернулся к другу и снова к хозяйке, всё вопросительно мигая.

— Ваш меньшой? Вы думаете... — попытался сообразить Сон Хёк вслух.

— Нет, у нас с мужем ещё есть старший, — тут она глянула на своего мужа.

— Ах, старший? — задумчиво повторил До Гон.

— Тогда вы расскажите о нём, почему? Какой он, чем мы напомнили вам его? — заинтересованно попросил Сон Хек. — Если хотите.

Хозяйка молча смерила его и До Гона взглядом.

"Правда напоминает нас?.. Она хочет ли рассказать?" — подумал принц, выжидая.

Женщина положила им ещё порций. Накладывая До Гону в пиалу, она стала рассказывать:

— У нас сын старший взрослый уже, несколько лет как уехал в столицу и служит, — мать говорила с тихой гордостью и восхищением за него.

Глаза отца кротко сверкали при упоминании старшего сына, и он скромно улыбался: очевидно, что искреннее, — и невольно тем шире, чем дальше рассказывала его жена об их сыне.

— В нас с папой породой пошёл, отцовы большие руки. А и сам-то высокий, тогда ещё, в детстве, папке по плечи был!.. а уж как уходил, то сам худой, а выше папки! Вымахал — к двенадцати-то годам. Тем летом как раз в рост пошёл скоро. Ну, а мы чего — не могли одевать его, такого. Нового не могли ему покупать. Вырастать стал дюже¹ резко! А он раз возьми, да скажи, пострелёнок²: "не могу я вас объедать больше, маманюшка да папанька"! Пойду я, говорит, сам себя кормить, буду, значит, говорит, сам теперьча работать. Вот так! А ещё и двенадцать тогда пареньку не стукнуло. Ушёл, мотылёк. Сам поехал-пошёл до столицы. Как сейчас было, помню... всё таже³ как в тумане. Все глаза себе прорыдала. Глядишь, и пять леток-то с того денька-то прошло... так-то, дед! Ни весточки толком. Знать не знаем, как-что, как живёт... Вот ещё в этом году Бог сыночка дал. Да не забрал уж того бы!..

_

¹ Дюже — очень.

² Пострелёнок — озорник, сорванец.

³ Таже — затем, потом, после.

_

Она вытерла выступившие на щёки слёзы. Муж сидел слева от хозяйки, молча соглашаясь с её речью. Девочки с матерью рядом тоже притихли, обеих было почти не слышно.

— Две дочурки вот подрастают, тоже — глянь — скоро совсем взрослые станут, уже с ними будем прощаться.

— Отчего? — тронутый рассказом, удивлённо спросил принц.

— Как, батюшка? Замуж. Уж как за мужа пойдут, с нами, седыми матерью и отцом, никто и не останется.

Ли Сон Хёк посмотрел на их дочерей: Ра Да улыбалась, тепло поглаживая свой старенький погремуш, его разномастную покраску; она посиживала на коленках у сестры.

Хо Рин сидела к гостям чуть боком, худенькими пальцами беловатых рук гладя её (Ра Ды) волоса, прибирая вслед затёртым бурым гребешком. Её золотистые, лёгкими волнами идущие распущенные волосы закрывали большую часть лица. Но за их некрепкой завесой от его (Сон Хёка) глаза не укрылись блестящие слёзы у неё в глазах.

Видел её робость и До Гон. Он иногда поглядывал по сторонам, смотрел на живую и детски весёлую Ра Ду, и невольно цеплялся за эту кроющую лицо Хо Рин поросль волос, точно дикой лошади, — удивлённый её позой, поведением и тем, как странно она отстранилась, отсела от матери. Чуть только речь зашла о её старшем брате, прежняя её неловкость от появления в доме гостей явила себя с новой силой.

— Сходи, Ра Да (тебе всех ближе), проверь-ка дождик, идёт? — сказала мать.

Пытаясь отвлечь себя от нашедших в голову грустных мыслей, она увидела, что дочка её заскучала и не знала, куда применить себя и своё детское оживление. Перерыв от еды и разговора старших застал девочку в рассеянии. И мама легко указала ей, что стоит сделать, чтобы вновь всё стало хорошо и ладно ей и всем им вместе в этом доме.

Ра Да, радостная и этой просьбе матери, оставив в пухлой ручке зажатый погремуш и другой чуть приподняв свой подол платьица, с готовностью спрыгнула с места и подбежала к двери из дому; распахнула.

— Идёт! Какой сильный идёт! — в щёчках Ра Ды запрыгали ямочки, она обернулась на домашних и гостей за столом.

Мать тихо сияла. Положа ладонь на руку мужа, поглядывала на него, на старшую дочь, златовласку-скромницу Хо Рин, и с ними вместе — снова на младшенькую, смоляную в отца, Ра Ду.

Отец мягко улыбался. Всё в их доме уж снова было хорошо.

Весь этот день на улице шёл дождь. И Ли Сон Хёк с Син До Гоном только носами и казали на улицу, по временам открывая дверь во двор (для желания Ра Ды в основном) и всякий раз почти тут же с шумом закрывая, сопровождаемые весёлым смехом ребёнка.

Суровый, посуточный дождь собрал этих незнакомых друг другу прежде, совсем чужих, разных людей и, стеснив однажды, больше уже не мешал им приятно проводить время в обществе друг друга.

Дождь заливал мир за порогом семейства Им и давал коротать часы в сутках за мирным сиденьем дома: без дел и хлопот, всем семерым разом, в соединении и постоянном, трепетном взаимодействии друг с другом.

* * *

Глава 18. Семейство Им. Часть вторая

Эпизод 1. Постой

~ Доброта ~

- Продолжение -

* * *

Ли Сон Хёк вспомнил про купленные им с До Гоном на рынке изыски и предложил их в распоряжение умелой хозяйке. Целые сутки готовили из этих продуктов, и у гостеприимного семейства и разнообразный был стол.

На следующие же сутки Сон Хёк с До Гоном уже были не совсем то, что гости, и даже помогали хозяйке готовить — все вместе стряпались, всем хозяйством, вместе с мамиными дочками. Только младшая одна, по праву самой меньшой хозяюшки в доме, всё-таки больше была занята процессом поедания продуктов, нежели самой их готовки. Да иногда, по примеру своей старшей или с ней на пару, "кормила" меньшого братца (*! он совсем грудничок, можно ли его уже кормить едой??).

Девочки попривыкали к гостям.

Младшая дочь, Ра Да, довольно скоро стала открыта новым людям в их доме: ластилась к ним, радовалась их окружению и скоро запрыгивала на колени к принцу, и затем и к До Гону. Она веселилась и самобытничала, но была по-хорошему спокойна: уверена в себе и в них, не стеснялась, не боялась — как со своими, родными — и находила контакт с молодыми людьми.

Старшая была тут же, а вела себя более независимо и самодостаточно, но и более отдалённо.

Мать и отец со старшей дочерью вместе наблюдали, как хорошо лелеют гости их маленькую Ра Ду и как она счастлива просто быть с ними рядом. Да ещё и сидеть у них на коленях, получать к себе столько внимания!

Ей и в голову не могло прийти, как Хо Рин, что зачем-нибудь можно или нужно быть "большой". Она была ребёнком, весёлой девочкой, и пользовалась этим так радостно и естественно, что никакой мудрец, будь он на этом же самом месте, не мог бы придумать лучше, и никакой ремесленник — проще, а никакой кондитер — слаще. Чем то, как любима была молодыми гостями и всеми в своей семье меньшая дочка Им, Ра Да.

* * *

Мать принесла со второго этажа своего грудничка и показывала его молодым гостям. Тот со сна был особенно нежный и пухленький. А глаза уже были точь-в-точь как у отца, носик больше как у матери.

— Чудо, как хорош! Как мил собой! — восторженно полушептал Сон Хёк, держа малыша и легонько гладя его крошечную, лысоватую головку.

Он проживал такое впервые. Впервые держал маленького человека, которого ему доверили его родители, на руках.

И он благословлял, как умел, этого чудесного ребёнка; принц желал знать, до крайнего любопытства, как сложится в дальнейшем его, такого юного теперь, взрослая судьба. Пытался понять свои чувства и сам всё же никак не верил, что такое в принципе может быть возможно. Точно он был в том самом, священном раю. И сама судьба в личике этого малышка ему улыбалась.

До Гон ухмылялся и наблюдал со стороны. Как нежно принц держал грудничка, как будто бы умел это делать отродясь, и только теперь вполне обрёл в жизни это своё предназначение — держать у себя на руках малого ребёнка.

Память воскресила тут же ту самую первую их встречу во дворце — день, когда Сон Хёк родился. Воды-то сколько утекло! Теперь Ли Сон Хёк уже сам держал ребёнка и от брата ему походил даже до совсем молодого отца.

Старшая, Хо Рин, девочка умненькая и смышлёная, особенно тянулась к Син До Гону. Но, не смея выказывать своего обожания, стараясь не попасться на его обаяние, общалась больше с принцем, который на неё был очень похож: так только, как мог быть на неё похож друг или брат, с подобным, как у неё, нравом и характером, видением самих вещей.

И оттого-то тянуло её непреодолимо к противоположному: к молчаливому и скромному по природе, но такому большому и защитному, точно стена, Син До Гону.

Она и сама боялась с ним заговорить, нарушить его спокойный стиль держаться или отвлечь на глупые свои, простые девичьи мысли, недостойные, уж наверное, его. Что она могла думать? — так, вздор.

И ничего умнее она не смогла бы сказать, чем смолчать — хотя не покрываясь краской, но храня довольно приметную, странную бледность и остроту своего взгляда блестящих, чёрных с серинкой глаз-угольков.

Младшая сидела постоянно, не слезая, у него на коленках, брала его за мужской породы руку своей маленькой, ещё по-детски очень пухлой ручкой. Улыбалась широко, смеялась, играя чуднó, точно какая ведьмочка, своим правым карим и левым зелёным глазом, — и, в общем, ни капли не стеснялась его.

Не то, что старшая их дочь.

Но родители ничему так не удивлялись, как ликовали появлению в их доме этих двоих молодых людей, к которым всей душой, словно единой на них всех, на их семейство, так дружно и так искренне прикипели, каждый по-своему.

Девочки сидели с новоиспечёнными "дядями", притом дядями больше для Ра Ды и старшими братьями — для Хо Рин. Ли Сон Хёк, как тот ещё говорун, был общителен со всеми: с матерью, с отцом-хозяином, с Ра Дой и с Хо Рин. Син До Гон же в своей кроткой манере — добродушно-молчаливо — казалось бы, не предпринимал ничего вовсе. Но этим-то простым невмешательством, а вернее — непрепятствием — он, удивительно, способен был сотворить — по-своему, через молчаливое поощрение — не меньше, чем делал в их семье столь деятельный Сон Хёк.

Син До Гон участвовал в жизни всех членов дома, какая только велась ими. И особо им, как удобным объектом для всякой и любой её игры, довольна была меньшая их Ра Да.

Разные оба, они, наконец, так удивительно поменялись ролями! Там, где, казалось, лучше не мог быть никто, чем принц, — был До Гон; и там, напротив, где До Гон был сам собой и лучшим из возможных вариантов — там в ход и за дело шёл Сон Хёк.

До Гон сидел с малышкой, развлекая её одной своей ногой или рукой в виде огромного камня-валуна и такой ещё удивительной пещеры (притом иногда лишь чуток шевеля пальцами и тем самым уже приводя малышку в совсем невозможный восторг) — и побольше, чем целая задуманная нарочно игра Ли Сон Хёка. Сон Хёк общался с господином Имом, держась в этой беседе серьёзнее и вдумчивее всякого Син До Гона.

До Гон готовил, как просила мама-Им, и в хорошем смысле учтиво слушал её женские рассказы о жизни; Сон Хёк — молчал и смотрел с увлечённым любопытством, как вышивает на кусочках льна Им Хо Рин.

***

Супруги Им молодым людям для проживания отдали старую комнату их старшего сына.

— Здесь у нас раньше жил Да Ыль, — сказала хозяйка, оглядывая комнату. — Всё так и осталось с тех пор, как уехал он.

Окно выходило во внутренний двор с полупустующей площадочкой земли, занятой грядами огородика. В комнате имелись шкафец для вещей и ещё парочка сундучков, небольшой письменный стол. Большая часть комнаты пустовала, — принц с До Гоном как раз могли вольготно спать здесь, в две довольно широкие лежанки. В комнате было всё нужное и ничего лишнего. Словом, комната эта была хороша; и как раз для временного гостя.

***

Эпизод 2. Родной и солнечный дом

~ Сожаление ~

На следующий день на пригорок перед домом семейства Им заехал на вороном* коне тот самый материн старший сын Да Ыль. Высокий, хороший собою нравственно и скромный юноша, довольно ладный, хотя и худой, с большими плоскими руками. Что делал он здесь, внезапно, словно заслышав разговоры о себе и приехав к соскучившейся по нему матери-старушке?

_

* Вороной — конь, имеющий чёрный цвет с синим отливом.

_

Солнце лучами гладило ткани его серого дорожного одеяния и светило в природно румяные, юные щёки.

— Всего пять лет прошло... а какая гостиница уже с нашим домишком рядом разрослась... Как же давно я не был дома, не видел их родные лица! Отец и мать, сестрички подрастают, одна другой больше. Девчонки! А были-то, как куколки, совсем маленькие, крошки... Я же их ещё такими вот помню...

Ему казалось, он говорил про себя, но, похоже, уже какое-то время он, забывшись, говорил свои мысли вслух. И, услышав его речь, подъехавший сюда же и бывший при нём капитан, главный агент короля по части разведки, отвечал ему:

— Да ты и сам на себя погляди. Совсем ещё зелёненький, морячок! — (Он служил когда-то в кампании при флоте, и с тех пор, с сделавшейся и с ним и одолевавшей его временами чертой "старичков", склонных к воспоминаниям и ностальгии по "былым денькам", частенько любил козырять военно-морскими понятиями; а уж словечко "морячок" было его любимое.) — Ещё только и пошёл, что в рост, а расти теперь вот и начал!

Он был начальник юноши и принимал на себя чуть не отеческую заботу о нём и опеку. Хотя и старался поначалу всячески от этого откреститься (странно для молодых, но и он был этой веры, крещёных), но со временем делался к нему только ближе, добрее и сострадательнее, как к самому себе в безвозвратно прошедшем, в свои молодые годы.

"Дом, родной дом... — думал тем временем молодой человек, глядя на отчие места, вдохновлённую матерью краску стен, нетронутый уют его... — Вернулся я, стою я у вас, родные, под дверями. Можно ли войти?

Как живут они теперь? Идёт ли их жизнь по-прежнему? Или многое, хоть что-нибудь изменилось?

Как теперь они просыпаются по утрам? Что делают девочки? Помогают ли матери?

А что отец? Как он, один мужчина в доме, поживает? Каково им теперь, без меня? Вспоминают ли, скучают иногда? Ждут нашей новой встречи?..

Ведь не знают, родные мои, милые, что сын и брат вернулся.

Но не могу ступить к порогу, мне нельзя: я на службе, мой долг... не могу. Как жаль, что не могу! Как жаль!

Как я скучаю по вам, если б ты знала, мама!"

— Дом, родной дом... — проговорил старший задумчиво, вслух.

Он был сам с собою в мыслях, видимо, уже о своём прошлом, о детстве, о доме, матери... Поглядев на юношу и его взоры на милый, очевидно, его сердцу, старенький, кривенький — славный, словом, домишко, погрузился он туда. В своё минувшее, позабытое давно трудами и заботами по службе.

И у капитана была мать, совсем уже старушка; и когда же в последний раз он её видел?.. Старый разведчик вспоминал свою молодость: не возвратить уже то, навсегда ушедшее время.

Потянул с лавок на западе ветерок — хозяева варили наваристый суп; конь всадника тихо всхрапел, раздувая ноздри, и нетерпеливо переступил копытом. Второй, подобный первому конь, только постарше, с седоватым как будто налётом на боках — конь капитана разведки, потряс своей дегтярной гривой.

И капитан взбодрился, как бы рассеивая вокруг глаз своих туман воспоминанья:

— Ну, мне теперь здесь делать нечего. Ты про себя сам знаешь. А и у меня свои дела есть сейчас. Прощай, позже свидимся. Одно дело делаем, — у него и тут прорывалось удобное в употреблении (оттого только, что было привычное и не требовало никаких усилий) "морячок", но он сдержался, обдумал и сказал всё-таки то, что ему истинно хотелось употребить для этого трепетного юнца в этот самый случай: — сынок, — закончил он негромко.

Капитан тайной королевской разведки ушёл. Уехал, натянув покрепче на голову капюшон, — то ли от солнца, всё больше палящего в полдень, и света, бьющего в глаза, порой вместе с пылью, то ли от людей, чтоб лишний раз не видали его — для конспирации и по характеру, сделавшему его как раз практически единой личностью, неотличимой с его скрытным, чутким делом и важной государственной работой.

Он ушёл прочь, как человек одинокий и строгий, даже печальный, но всё ещё, как и прежде, сильный, упорный и покрытый тайной.

Да Ыль так и остался на пригорке, на коне, вздыхая, что никак не мог приблизиться к своему заветному, счастливому и верному дому детства. А как бы было, подъедь он тотчас туда, завидь его кто-нибудь из девчонок!

Да Ыль хотел увидеть родных, но не мог, потому что служил тайным скороходом королевской разведки... И не должен был попасться своим на глаза, не должен был привлечь к себе внимание своей цели, — за которой и велась эта слежка.

"Нельзя", — только сказал ему голос. "Потом, сейчас никак нельзя; жди, своим чередом..." И он подумал, как бы и впрямь не попасться на глаза своим, уже с прагматичным тоном секретной работы своей. "Надо перебраться хотя бы в тень", и он, с досадой на свою негласность по долгу службы и душевной тоской, тоже съехал с пригорка.

В тот самый раз, как конь его мягко цокнул подковой по земле внизу, в окне дома показалась девочка, высунулась в распахнутые ею настежь ставни и, словно ища чего-то, вылупленными юными глазами уставилась на пригорок. Там никого не было.

Она не знала, что только что там на коне восседал во всём своём славном, удалом виде её старший брат, на пару с самим начальником тайной королевской стражи. Она ничего этого, конечно, не знала и знать не могла, а только что-то почувствовала, словно булавочка кольнула её в сердце, и она тотчас, удивляясь себе, и сморгнув и не найдя ни в чём вокруг причины для тревоги (всё в окне было по-прежнему и в доме тоже ни шума), перевела успокоенный взгляд чёрных, с хорошенькой серинкой глаз на газон и цветы на клумбах перед домом.

"Красота", — сказала девочка неслышно, незаметно для самой себя приоткрывая детский ещё рот. Глядя на красные, розовые и жёлтые, насыщенные, во всём цвету, красивые бутоны с любовью, потому что они все были очень собою хороши и потому что их сажала её мама. И особенно, со всей своей юной, поющей, мелодичной и нежной душою глядя на голубые, прелестные цветочки — потому что их сажала уже она сама.

И пошла наверх; затем, уже в летнем платке, спустилась за лейкой в сараюшку рядом с самим домом и отправилась прямиком на лужок свой, поливать свои и мамины дивной красоты цветы, набравшие совершенно особенный сок после проливного дождя на днях и теперь радующиеся лучам долгожданного, лелеявшего их августовского тёплого солнца.

Им Да Ыль этот был тот самый скороход, которого за Ли с Сином послал Его Величество.

* * *

Иллюстрации к главе:

Сон Хёк и Ра Да

Глава 19. Трудности пришли (черновик)

Эпизод 1. Городские стены

~ Смятение ~

В этот день Ли Сон Хёк поехал по городу. Дождь закончился; лужи, большие и малые, но преимущественно огромные, полноводные и мутные, полные грязи, коих было чрезвычайно много ещё вчера, теперь с завидной скоростью (не без содействия солнца и местных работящих жителей, выходивших целыми группами на "уборку территорий") сохли. Ли Сон Хёк хотел бы прогуляться по городу в последний раз и, прощаясь, непременно ехать; а в его кармане по-прежнему не было ни гроша.

Но он удачно спустился в первую же улицу и встретил выезжавшего на работу мужчинку с телегой, ехавшего по всему городу как раз даже так, как очень сподручно бы пришлось для Его Тайного Высочества.

Мужичонка попался душевный малый и рассказывал о местах, где проезжали, всякую всячину, истории, былицы и легенды. А так, в обед были они уже на том краю города, далеко от начальной их точки пути. И, отобедав в трактире у знакомой его, дружной и толстой тётки, поехали дальше по курсу. Да ещё увязались за ними в дорогу двое худых и уже рослых ребятишек лет девяти-двенадцати. И приятно, в той же компании, доехали они до самого конца города.

— Что, вишь¹, сё² такое? — задался мужичок, останавливая свою худотелую лошадь. — Чего-тка там? Стоят...

_

¹ Вишь — употребляется как вводное слово в значении "видишь ли".

² Сё — устаревшее "это, то".

_

Он соскочил с уступика, на котором сидел, и пошёл вперёд. Ли Сон Хёк был с мальчишками и недоглядел по сторонам, но увидел, будто прямо по курсу действительно замялось какое-то столпотворение. И туда-то и пошёл его возчик.

Ржали кони, в стороне стояла толпа любопытных.

Сон Хёк никак не мог понять, в чём там дело, отчего на дороге посреди дня образовалась сумятица.

— А, тьфу, — вернулся мужичок и снова сел в телегу, да придал на вожжи. — Пру, но, пошла, пошла!

Ли Сон Хёк ещё раз и другой обернулся по сторонам.

— Стой, куда прёшь! — послышалось прямо перед возницей.

Сон Хёк шикнул на детей: те весело возились друг с другом, играя в очередную потеху, — говорили, похоже, всё ещё "в слова".

Спереди телеги что-то происходило, Сон Хёку не видать за сеном. Он поднялся, спрыгнул с воза и пошёл поглазеть сам.

Мальчики, увидав это, попрыгали тут же за ним.

А впереди открылась им вот какая картина: на краю города, у восточных стен, стояли косо несколько телег, в центре них стоял невысокий, властью наделённый человек с дубинкой. Он глядел на столпотворение кругом себя и с возмущением указывал людям на объезд, направляя прочь от городских восточных ворот. Люди роптали, пожимали плечами и нехотя и неловко разворачивались на своих подводах.

Ли Сон Хёк сощурился. Мысли в его голове, вызванные сценой, пустились в бег, обгоняя одна другую, разлетаясь и с новой силой цепляясь друг за друга, как будто бы играли в городки*.

_

* Городки — старинная русская народная спортивная игра. Её суть — бросками бит (палок) выбить из «города» (отсюда и название) поочерёдно определённое количество фигур, составленных из 5 городков — цилиндрических столбиков из берёзы, липы, бука. Главная задача — затратить на выбивание 15 фигур как можно меньше бросков. Кто по итогам трёх туров использовал меньше попыток, тот и победил.

_

"Отчего это они перегородили тут проезд? И именно на восток из города. Отчего?"

"В понедельник с утра пораньше уже поставили регулировщика и группу часовых на проезде... Что за важность? С самого таки понедельника путь преграждать! — и это, никак, ещё и торговый город!"

"А ведь если нельзя выехать, то, очень может быть, и въехать в город тоже нельзя? Занятно, занятно... К чему нам тут вся эта преграда?"

Пока Ли Сон Хек думал так, его мужичок-возница тем временем вынужденно оставил телегу.

— Что, милок мой хороший, — сказал он, поглядев на него прямо. Расстроено было его доброе лицо, а Сон Хёк всё хмурился. — Сейчас зайду в несколько лавок, отдам товар и поеду обратно своим маршрутом. Тебе, милок, предлагаю уж обождать тута, али как сам пожелаешь.

— Ждать здесь? — переспросил принц. — Уж нет, не стану. Лучше с тобой пойду.

— А, и хорошо, — старик чуть заметно повеселел. — Идём, соколик.

* * *

Возвращался Сон Хёк сам, пешком. (*Что мужичок?) Шёл обратно, через весь город, в смятении. Бродил и плутал по дворам, идучи, как вели его ноги и смутная память о поездке в тот конец города этим утром.

Думал: "Что же это происходит? Кто-то при власти перекрыл городским путь вон из города. Зачем, с какой целью?.. И как нам с До Гоном теперь ехать на восток? Что делать?"

Сколько ни терзался принц, а на эти вопросы в его голове не было ответа.

По пути он наткнулся на одну лавку детских игрушек и отчего-то остановился перед самым входом, не прошёл мимо. Пошарив в кармане и найдя какой-то жалкий грош, Ли Сон Хёк вспомнил, что видел нынче у Ра Ды в комнате, у изголовья кроватки, когда она уже спала, старого-старого, ветхого плюшевого мишку.

Тогда, преисполнившись решимости, он зашёл в магазин.

На него глядели всякие детские безделицы и кое-где — вещицы, признаться, очень даже занятные. Принц глядел расширенными глазами вглубь магазина: там, на витринах, изысков было ещё больше, чем на самом входе. И бубенчики в связке, виденные прежде, показались ему так, самой наивностью.

Ли Сон Хёк увидел куклу, точно как он видел в доме Имов их старшую дочь, Хо Рин. И увидел одного, как настоящего, только чудесно-милого, доброго медведя из плюша.

Не думая больше ни о чём, он прошёл прямо к прилавку.

— Мне вон того плюшевого мишку наверху и эту вот куклу на центральной полке.

Медведь стоял на самом верху. Лавочник вышел вон, специально достал для него крутую складную лестницу, установил её и проворно полез туда, куда посетитель ему указал, — за медведем.

"Друг До Гон, помнишь ли, чем мы с тобой в детстве играли?.. Я тогда очень любил свою погремушку. Была одна у нас при дворе — для меня — изящная, золотая, с камнем...

О, сколько теперь делают всяких игрушек! Точно тогда!.. Как когда к нам цирк приехал, До Гон, ты помнишь?"

"Я точно приду и расскажу ему! Тогда, может, и сходим сюда ещё раз с ним вдвоём", — уже никак не сдерживая счастья, Сон Хёк широко улыбнулся.

В то время ему доставали с полок медведя из плюша и ту красивую куклу.

"И здесь есть даже и лучше как будто!" — снова оглядел он заставленные диковинными штучками мáстерской работы стеллажи.

Принцу принесли его покупки.

Он хотел было энергично протянуть хозяину лавки все свои горькие гроши, но вовремя понял, что этого не хватит даже на один-единственный, самый меньший золотой локон в волосах куклы. Нет, вернее, разве только на пару завитков и хватит — в шёрстке этого прелестно доброго, с чуть квадратными, толстыми боками медведя.

— Десять и четыре И*, — озвучил лавочник, подтверждая догадку Ли Сон Хёка.

_

* И — валюта страны Ли.

_

Сон Хёк тут же кивнул с готовностью и полез по своему плащу (*он всё это время был в плаще?!). Там у него был один тайный карман, симметрично двухсторонний, поближе к самому плечу. Как накладка на плечи, такое уплотнение, точно крой костюма и сильная фигура, — карман, сделанный нарочно.

Он, вовсе даже не таясь лавочника (совсем низкий и худосочный, тот выглядел человеком своего дела, кротким, простым, с задумчивой бородёнкой рукодела), полез к себе туда, внутрь, через грудь и под плечи, изворачиваясь как в странной судороге и на силу вытаскивая в просвет собственной одежды крупные купюры о десяти И и ещё сверх суммы больше.

— Вот, возьмите, — сказал он, выдавая их лавочнику прямо в руки.

Тот, не поняв ничего из того, что сейчас произошло перед ним, растерянно, силой самого Сон Хёка, принял его деньги. Их было даже много больше нужного, но лавочник и вовсе их не считал.

— Только обещайте мне: ни за что не закрывайтесь! Ну, сделаете? Хорошо. Я к вам однажды ещё вернусь! Надеюсь, что совсем скоро, — добавил он.

И странный юноша ушёл, оставив лавочника одного — моргать с уже потухшим в них огоньком глазами и сжимать в трудовых руках небывалые за раз, ещё тёплые пачки.

Сон Хёк бодро дошагал до дома Им. В голове его что-то счастливое, восторженно-карусельное кружилось, но что — он и сам не понимал. Только чувство полёта в душе заставляло сердце, вместе с ногами, пружинить и биться легко и быстро.

"Как хорошо, что я туда зашёл!" — проносилось только одно весёлое, и проносилось так всю его дорогу.

Денег две игрушки стоили ему немалых. Это была его одна хорошая такая заначка "на случай", которую он всегда носил с собой и прежде полагал не трогать и вовсе ни при каком случае. Разве что кроме серьёзной, затяжной болезни. Эти деньги были в расчёте на дорогие, лучшие из возможных лекарства, брать которые с собой в путешествие не представлялось возможным.

Эпизод 2/3. Первые трудности

~ Сомнение ~

Принц был одолеваем трудными, противоречивыми мыслями. По расчётам отца, давшего им с До Гоном на поездку суммарно четыре месяца, Ли Сон Хёк имел не больше трёх дней, чтобы поправить свои дела. И это на крайний ещё случай.

Промедление миссии вводило Ли Сон Хёка в тревожный ступор. Неужели он не в силах распорядиться своим временем так, чтобы успеть сделать, что ему должно? Планировать — дело пустое, когда ничего не идёт по плану.

Надо действовать, а не рассусоливать. И эта городская стена, закрывшая проезд, и проезд именно на востоке ТЦ...

К нему в комнату, где он сосредоточенно думал и всё больше тревожился, вошла Ра Да. Она, как пушистая кошечка, отвлекла на себя его внимание. И принцу при ней уже нельзя было нервно стучать пальцами по столу, кусать губу до крови и прочее.

Думать не приходилось: он с ней под боком только и мог, что делать вид, будто занят и думает. В сущности, все мысли как-то сами собой разлетались, он только вздыхал иногда. Но хотя бы голова уже так не болела.

Ра Да, как села, так больше и не слезала со своего сундучка напротив Ли Сон Хёка. Под её надзором всё и впрямь стало разом как-то проще. Легче дышать не одному. И как будто бы не так и сложно всё тяготившее до этой поры его разум и душу.

Сон Хёк сбросил ношу стресса и расслабился на то время, что рядом была Ра Да.

Ра Де было жёстко на сундуке, и Сон Хёк сам нарочно предложил ей и, когда она ему сонно-согласно закивала, перенёс её к себе на колени. Ра Да уснула здесь, на нём — так привычно, как у себя в кровати.

Зашла мама. Она искала дочку, но, увидев их, умиляясь трогательной картине, оставила Ра Ду при нём и сказала, что скоро ждёт их на обед. Она позвала даже мужа с Хо Рин посмотреть, как там Ра Да у Сон Хёка. Все члены семьи приятно обрадовались их гармонии.

За едой говорили о восточной городской стене. Сон Хёк рассказывал своё приключение, акцентируясь на важном, но без погружения домашних в свои тревожные помыслы. Только, чтобы рассказать, а они были в курсе, — и мимоходом узнать их мнение по этому поводу.

(говоря о хозяйке дома Им: "с подачи доброй души" ** С подачи доброй души хозяйки Им... .) (*каким образом, детали! показать это!)

В целом, общение с семьёй Им успокаивало Сон Хёка. А Ра Да и вовсе не отходила от него ни на шаг, даже играла всё при нём, с ним рядышком.

Новый плюшевый медведь пришёлся малышке по душе, а столь изящная кукла заставила Хо Рин смутиться и прямо при всех очень растроганно благодарить Сон Хёка, на что тот и сам весь налился румянцем в лице и счастливо просиял. Син До Гон же, как ни странно, и вовсе — во время этого эпизода стал так кроток и тих, будто это благодарили именно его.

В конце концов, старшая, как и всегда, ушла поливать цветы и отдыхать к себе в комнату, а младшая девочка так и заснула у "богатого братца" Сон Хёка. И вечером, после ужина, её забрали спать в её комнату.

Сон Хёк снова остался наедине с самим собой. И снова мысли были тут как тут, — он вздохнул.

Вечером До Гон почти не говорил с ним, а только слушал, и, в результате, для Его Высочества это не возымело такого уж большого эффекта. Тревоги по-прежнему скребли ему на душе, как кошки.

* * *

С утра он проснулся раздражённым.

"Как никчёмно! Я должен решить, что нам делать дальше. Нельзя сидеть, сложа руки. Что-то здесь не так!.. Семейство Им хорошо, чудесное семейство; но там, у восточных стен, что-то этакое происходит, страшное. Это неспроста... и я должен-таки ехать дальше!

Девочки заняты весь день вместе с матерью, — у них там свой какой-то промысел, в который принц даже не вникает. Сон Хёк весь день, почти безвылазно, пробыл дома. Думал, всё то же. Он заходил в тупик, пора было менять курс дела.

"Надо посылать отцу письмо..." — наконец решился Сон Хёк.

Он позвал До Гона, который час помогавшего хозяину с ремонтом кое-каких инструментов для дома:

— До Гон, реши для меня: как бы лучше отослать отцу письмо?

До Гон повёл плечами и насупился. У него на носу красовалось маслено-грязное пятно, и по щекам тоже было намазано этой же грязью, даже поярче.

Принц увидал и улыбнулся.

— Ты знаешь, что чумазый?

* * *

Долго, трудно писал принц своё послание к отцу. Отец и просьба его помощи — то были крайние меры, прибегать к которым Ли Сон Хёк ни за что бы не решился, не будь внутри него это острое чувство недоброго — сгущающихся туч внутри этого города. Сцена пробки у восточных стен крайне поразила его. Точно пророческое было в этом что-то. Смутное, предостерегающее его действо.

"Как бы не найти худа от добра", — думал он в который раз. Но всё ещё не осознавая, что же именно так волновало его. "Что-то, что-то здесь точно не то".

Принц мучался.

"Я как тайный королевский инспектор должен и быть тайным, оставаться инкогнито. Но как же хочется достать печать и объявить: "Тайный королевский инспектор прибыл!" И организовать вокруг себя содействие ходу расследования. Пускай пропускают меня вне очереди, дают холёных лошадей, в гостинице чистый, а то и лучший из номеров, с включённым пропитанием.

Не надо смотреть мне в рот, просто дайте нормально проживать по ходу дела — и всё.

Я сын короля этой страны или не сын, в конце-то концов?

Без открытого блата* и шагу не ступить дальше. Жду, как и все простые смертные, теряю время... А на востоке, между тем, того и гляди — соберётся целое ополчение народа, настоящих злодеев. И там уж с ними — недовольных, содрогнётся столица! Вот тогда уже заговорят все провинции: и те, что были "с краю", которых "не касалось".

... Человека моих полномочий должны пропускать беспрепятственно! Должен ли я показать печать? Но кому, кому же! Кто за это ответственный? Ведь нельзя же теперь всякому встречному по простоте себя раскрывать! Нет, нет; а только что теперь делать, как быть?

И нет вестей от короля. Самим посылать, что ли, письмо до дворца? А ну как перехватят? Нет, глупо. Ну, а как — всё равно; не дойдёт. Дороги-то встали. А только если за взятку¹... мрак какой!

Подумать только: сын короля даёт взятку, чтобы с монаршим отцом связаться, — экий спектакль! Эх, дела нынче пошли у нас! Да, До Гон? Ты-то как, дружище?.."

До Гон был занят.

_

* Блат — выгодное знакомство или связи, используемые в личных целях, в обход принятых в обществе правил и законов.

¹ Взятка — деньги или другие ценности, незаконно даваемые должностному лицу в обмен на совершение каких-либо действий по должности в интересах дающего.

_

В горницу вошла, легко, детскими шагами ступая, Ра Да.

(Эпизод, где Ра Да ласкается к Ли Сон Хёку и тем самым, как кошечка, дарит ему беспричинную радость и комфорт на время. Он отдыхает - передышка - от своих проблем и тревожных мыслей.)

Наконец он понял: гостиница, прохладный приём и дом милых Имов. Кошмары ночью: про пламя, костры, тени... Недоброе предчувствие. То, что редко принца обманывало с годами, эти пронзительные мурашки по коже — это всё было неспроста. Какое-то мутное дело вертелось в тени этого заведения... Что-то крылось и стояло тенью за всеми событиями с самого момента его приезда в ТЦ. И что-то готовилось совершиться.

Но что? Что же готовилось? Он не знал.

Ли Сон Хёк потратил почти все деньги, взятые в поездку.

Вначале он боялся писать отцу и просить денег. Наверняка отец скажет, что больше не пошлёт. И то, что он это скажет, — даже не худшее в этом деле... Куда хуже дать королю понять, как крепко он ошибся в своём сыне, давая ему вообще какой бы то ни было шанс на испытание и успех.

Он не достоин. Вот что дать понять отцу — худший вариант из всех возможных.

Пускай даже придётся обойти и закон — это для Сон Хёка будет теперь, пожалуй что, всяко лучше. Лучше, чем предать собственного отца. Лучше, чем подорвать его доверие.

— До Гон, — снова позвал слугу Его Высочество, не поднимаясь с тахты.

— Да, слушаю вас.

— Пошли письмо отцу. Или, лучше, скажи, что надо мне для этого сделать? — тема письма всё же никак не давала принцу покоя. — Я сам и тебе, и себе помогу. Только совет подай, как.

Син До Гон насупился снова.

— Буду думать, дайте мне время.

— Всё равно ещё поедем нескоро... куда там; думай, До Гон, — согласно, с тихой грустью отвечал Сон Хёк, точно приговорённый без выбора, которому, что днём раньше, что днём позже — а всё равно: так и так пропадать.

Но письмо кое-как в итоге было им писано: красивыми, но скорыми, липнущими одна к другой закорючками. Он торопился записать ход мыслей, грозивший в противном случае перерасти в совсем болезненные переживания и тревоги по поводу денег. А то есть — их преждевременной, постыдной растраты им; его жалкого положения в глазах собственного отца и всего, всего в этом духе. Поток мыслей, могущий попросту задушить своего хозяина.

Он поскорее снёс письмо во двор, До Гону. Но тяготило его, точно бы по-прежнему, новое обстоятельство: что же всё-таки делать ему, дожидаясь ответа отца? День, два, три — большой срок, чтобы так вот сиднем сидеть и ничего не делать. А наворотить делов, ему теперь стало очевидным, было проще простого — только выйди на порог, милый Ли Хёкушка!

На дворе ели голуби; после приготовлений и обеда им скормлены были хозяйкой-матерью и дочерьми всяческие там оставшиеся крошки. С четверть часа нервно обдумывавший всё своё состояние Ли Сон Хёк, пренеприятно притом дравший ногтями кусок ткани с подклада своего одеяния, поднялся с места раздумий. Унял руки, проводя ими по швам, затем окончательно заводя в позу за спиной, тут же распрямился и в собственной осанке.

— Решено. Теперь ничего другого уже не остаётся: еду к графу. — Он лихо хлопнул по столу, где раньше писал письмо и сидел неподвижно, и беспокойно дёргал ногой, ссутулившись. — Одолжу его денег взаймы. Верну по сроку. Решено; и нечего больше думать, нечего!

И, как будто бы боясь потерять свой запал, с раздражённой грустью поглядел на тахту — известное место лени. Рывком развернулся и вышел вон из комнаты.

Глава 20. Эпизоды юной славной жизни - 1

Эпизоды юной славной жизни

Глава 20. Княжна Яна

Эпизод 1. Снежные баталии

~ Счастье ~

Одной морозной и снежной зимой, когда наследный принц и его покорный слуга были совсем ещё юны, Его Светлейшество королевский учитель и, главное, Его Величество собственной персоной отпустили молодых людей на каникулы одних в путешествие, развеяться в отрыве от учёбы и дворца. Друзья отправились не куда-нибудь, а в соседние области долины северо-востока. Они сами выбирали свой маршрут и занятия на время этого отдыха. Им хотелось хорошенько погулять, повидать мир.

Если не сильно тянуть с рассказом, то их желание и сбылось — и не сбылось, и получилось — и не получилось. Но, тем не менее, можно смело утверждать, что судьба в очередной раз, как и всегда в подобных случаях, распорядилась, как нельзя лучше. Так, что сами мальчики не могли и мечтать.

* * *

На заснеженной дороге между городами Син До Гон с Ли Сон Хёком заблудились. Вдвоём в целом мире бродили они часами по незнакомому лесу. Несколько дней ночевали в этом же самом лесу, шли дальше и снова — невольно плутали.

* * *

Снежки — это желание и попытка прикоснуться ко всему заснеженному миру. Пускать комья снега в ветви застывших деревьев-великанов — это проявление желания коснуться мира вокруг, всей природы и жизни. Дотронуться до самого неба, наконец!

Небо, деревья по бокам аллеи и в целом лесу, тропинки и всё окруженье — весь мир и вся жизнь побелена и обледеневшая. Коснись только снега на тропе, и твои следы свяжут тебя со всем мирским снежным покрывалом... И вот ты и по небу прошёлся, — небо и земля сменяются местами, так, как только тебе, путник, угодно.

А не лишённый чувства и юмора найдёт себе простой и действенный способ — летучие снежки. Горячими руками своими согреть небо! — экая фантазия. А ведь и она теперь есть реальность. И принц посылает снежок в заснеженные ветви сосен-великанов. Рукой подать до неба!

Всё кругом точно сказочное, мир застыл, как в другом измерении.

Деревья — это снежные великаны, лапы их огромные, точно весят много тонн. А если эти массы снега повсюду: с крон, из сугробов и с дорог — взять да растопить сейчас, то что ещё будет? Целый океан! Потоп! Но это, если и будет, то потом, когда-нибудь потом.

Теперь морозцем схвачена природа, и щёки Сон Хёка идут все цветом — красными лепестками. Живых же лепестков теперь нигде не встретить. Из цветов — только девочки... На душе Сон Хёка звучит самая бурная, молодая и весёлая песня — гимн сочной юношеской крови, особенно играющей, как ни странно, зимой, в этот жгучий холод.

Два друга идут по заснеженной дороге, с каждым новым шагом разогреваясь всё больше. Мороз им не страшен. Они живут этой погодой, упиваются сильной зимой — её крепостью и отвагой. Оба молодцеватые с лица, весёлые, разгорячённые.

— Хочу обнять весь мир! Хочу всё и всех любить! Любить и только! — кричит Сон Хёк чуть ломающимся, подростковым голосом, не помня себя от счастья.

— Принц, это похвально; лови же от меня весточку! — До Гон старше, он сам затеял с принцем игру.

До Гон хватает снег по дороге и посылает скорые снежки очередью, один за другим в Сон Хёка. Сон Хёк уворачивается и отбивается, как может.

У них начинается перепалка, и вот уже нападение вполне обоюдно, снежки летят с завидной скоростью от обоих сторон. Но враз всё затихает, оба противника расходятся, чтобы восполнить истраченные в бою силы и запас снежков.

Начинают снова с особым задором. Пускают снежки в друг дружку ещё ожесточённее прежнего. Принц снова невольно попадает впросак! До Гон стряпает снежки, точно ничего в этой жизни не делал лучше. И пускает их крайне метко.

Принц уже склоняется устало, ему бы хоть что-нибудь пустить Син До Гону в ответ: снежки не клеятся, не собираются в ровные комки, как надо. До Гон видит это и ударяет по нему только с особенной готовностью — редко, прицельно и сильно. Каждый его удар уже неотразим для Сон Хёка.

— Ну-ну, ну, хватит! Хватит! Видишь же, что устал! Пощади!

— По такому случаю воздушно целуя!

— Ты разошёлся! Ты разошёлся, Син До Гон! — кричал ему принц, еле успевая прикрываться от летящих в него снежков. По временам — уворачиваться, нагибаться за снегом, лепить и посылать снежки самому. — Сколько много от тебя любви! Ты теперь любвеобилен чрезвычайно!..

— А ты меньше болтай? — только и ответил До Гон, никак не желая ему поддаться или прекратить обстрел.

— Послушай-ка, не станет ли мне худо? Нет, каковы потоки! Прекращай! Завязывай давай, До Гон!

А снега было много под ногами, снег всё не кончался... И много было ему места на земле.

— Без совести, До Гон!

— И поделом! Без совести, Сон Хёк!

В конец раздосадовавшись и распалившись на сильного, по-прежнему враждующего с ним товарища, Сон Хёк захватил снега, бросился прямо на До Гона и повалил его, марая и купая в снегу.

Син До Гон, само собой, сопротивлялся ему. Ребята с шумом и сопеньем закатались по снегу, поминутно, точно мукой, осыпая один другого. Они ещё были слишком молоды, чтобы прекратить играть в ту занимательную мальчишескую игру: "Кто из нас сильнее?"

Эпизод 2. Княжна-племянница

~ Любовь ~

В этом же самом лесу в эту самую пору охотился Его Светлость, некий граф. Он-то и повстречал заблудших молодых людей, он поехал с ними и показал им дорогу в своё поместье. Звали его Ким Хва Ю.

В поместье принца ждала неожиданно трогательная встреча. В доме брала уроки танцев милая девушка. Сон Хёк увидел её в незатворённую дверь в соседней комнате.

Девушка была очень нежная, лёгкая и воздушная, как пушинка. Принц нашёл себя вглядывающимся и приглядывающим за каждым её движением и малейшим жестом.

— Кто это? — спросил он графа.

— Княжна, племянница моя, — мужчина улыбался, отчего его лицо становилось очень молодым. Если бы не отрощенная бородка, он всё ещё выглядел бы гораздо моложе своих лет.

— И давно она..?

— Каждое лето приезжает гостить.

Они помолчали. В продолжение нескольких мгновений принц продолжал заглядываться на девушку. Да и сам дядя, очевидно, любовался дорогой его сердцу племянницей.

Но дверь в ту комнату, где она танцевала, тут же закрыли, чтобы приходом гостей не отвлекать княжну от урока...

— А как зовут её? — с надеждой спросил Ли графа.

— Яна.

— Я-на... какое милое имя.

Принц слышал его впервые, но отчего-то ему казалось... Нет, теперь он сам это решил непременно: имя это стало ему родным и любимым, будто бы своим собственным, — вторым после Сон Хёка.

Глава 21. Эпизоды юной славной жизни - 2

* * *

В этот раз принц пришёл сюда будто бы ненарочно. Только завидев знакомые ворота имения, он прибавил шагу: сердце забилось чаще прежнего.

Завидев на дворе хозяйничавшего дворника, Сон Хёк без труда подозвал его и заговорил, стараясь скрыть волнение. Его интересовала юная княжна, ему хотелось узнать о ней больше.

Дворник отвечал охотно.

— Тридцать третьего уезда дочь, княги...

Только верный слуга графского семейства намеревался выдать целую цепь связи, от кого и кому, как девушка приходилась в родстве, принц невольно прервал его:

— Ты мне скажи, кто она: ангел, воплощение красоты? — воскликнул он восторженно.

— Княжеская дочка, — слуга тепло улыбнулся и, галантно откланявшись, вернулся к себе.

Сон Хёк решил себе во что бы то ни стало встретиться с княжной Яной в следующий раз.

Эпизод 3. Снежная встреча с принцессой

~ Вдохновение ~

Идут по заснеженной аллее двое верных друзей. Зимний лес величественный, как дворец или, лучше, как святой храм. Сказочный, как сон: всё бело, всё восхитительно светло и чудесно.

Воздух свеж и тонок, ветви деревьев напитаны невероятной созидательной силой. Они покоятся под снегом, покрыты им так элегантно, так пышно, точно милые девушки в роскошных свадебных платьях. Россыпи, толпы прелестных созданий, подобных в красоте своей драгоценным селенитам*!

Всё кругом волшебно.

Всё особенно и, наверное, Сину и Ли так навсегда и запомнится этот день, как день торжества природы: зимы и света. Пушистая вода, точно творожная масса кругом, — купается в лучах тёплого масла.

Принц, ведомый порывом, сбегает на обочину, наклоняется и загребает кучку снега. С блеском азарта в глазах лепит снежок и идёт вперёд по дороге чуть не вприпрыжку, задорно улыбаясь.

_

* Селенит — разновидность гипса, имеющая шелковистый блеск и красивый переливчатый оптический эффект на полированной поверхности благодаря параллельно расположенным и плотно сросшимся между собой тонким волокнам. Просвечивает, имеет выраженный оптический эффект переливчатости, аналогичный эффекту кошачьего глаза. Считается женским камнем и является воплощением нежности и утончённости. Его любят за его красоту и таинственность.

–

— Что ты намереваешься делать? — окликает его До Гон.

— А так, увидишь скоро.

Принц примеряется, осматривает заснеженные ветки и целится. Пару раз для тренировки пускает снежки в сторону — происходит несколько небольших осыпаний снега. Но Его Высочество доволен, даже слишком уж для такого пустяшного занятия. Он с дразнящим его наслаждением видит, как танцоры-лунные-брокколи срываются со своих мест, летят и падают в снежное, незыблемое море.

А ведь секрет принца довольно прост: впереди их с До Гоном идут две девушки. Они идут, оживлённо беседуя, улыбаясь и хохоча, — Сон Хёк давно их приметил.

Дело именно в том, что он ещё не сразу решается на настоящий шаг.

Но вот теперь, натренировавшись довольно, доведя до автоматизма свой бросок, — когда он настроил прицел и обрёл уверенность в самом себе — принц особенно чувствует внутри себя эту страстную, распирающую его потребность и силу для воплощения одного заметного поступка, как он того хочет.

Его Высочество внезапно толкает До Гона локтем в бок и метко пуляет тщательно заготовленный снежок в ветви впереди, ровно над девушками. Столкновение снежного кома и покрова: мгновенье, и снег взрывается белым салютом в воздухе. Девушки на тропе замолкают и внезапно дружно взвизгивают: снег опадает щедрыми россыпями на их головы, покрывает волосы, сыплет удивлённые лица. Летит на шею, к самой их оголённой коже (в просвет между шарфом и воротом шубы); обжигает, щекочет и раздразняет до хохота. И действительно: Сон Хёк смотрит — не проходит и полминуты, как они уже хохочут.

Принц, захваченный собственным ярким поступком (и более всего последующей реакцией девушек), пускает по горячему следу ещё два снежных салюта. Они, цепляясь один за другой, сильнейше ворошат заснежье. И на лица девушек брызжет целый ливень божьей крупы — манны небесной.

Девушки, накрытые водопадом, прыгают и парят на месте, танцуют кругами. Наконец (видимо, нарадовавшись вдоволь) особо приглянувшаяся Сон Хёку подруга оборачивается в поиске источника этого беспорядочного чуда. Сон Хёк понимает, что сейчас его "поймают", и не без радости ждёт своего обнаружения. Куда уж там: он страстно жаждет быть разоблачённым! Нет, он не хочет провести. Он хочет заявить о себе, чтобы она заметила!

И она сейчас поворачивается и видит двух молодых людей: один смотрит на другого — и сомнений нет, на того, кто создал снежный водопад. И она тоже смотрит на него, своего кипенного героя. Она видит его таким впервые.

В самый этот миг До Гон рассматривает его лицо: оно шутливо, оно искрится счастьем и расцветает невероятно, когда встречает взгляд её... До Гон не видел его таким давно, очень давно. Принц был подобен себе такому последний раз, пожалуй, со своей покойной мамой. Он дурачился так и сиял так только несколько лет назад, ещё при её жизни. Эти воспоминанья странно томят грудь До Гона, он сдавленно вдыхает — и внезапно сладко становится ему в этот миг. Так, как не было, может быть, и никогда ещё прежде в жизни.

Сон Хёк поворачивается к нему, и ребята дружно ухмыляются лицам друг друга. Всё это — с радостью и одобрением, душевной теплотой, взаимным добрым, светлым чувством — и уже вместе хохочут. И им весело, и они счастливы.

* * *

Окончив свои рукотворные снегопады, принц намеренно прибавил шагу — он последовал за девушками и вскоре нагнал их. Тогда приглянувшаяся ему прямо посмотрела на него.

— А вы, что ли, княжна Яна?

— Яна, я?.. А вы? Я вас не знаю, — у неё по лицу, принцу казалось, посвечивала сдерживаемая ей улыбка.

Сказав это, она повернулась от незнакомца и двинулась дальше по аллее.

— Нет-нет, вы подождите, я же представлюсь вам! Сон Хёк; я в коротком путешествии, на каникулах, — говорил он, нагоняя её шаг.

Девушка чуть замедлилась: похлопала глазами, сообразила себе — и пошла дальше. Принц поспешил за ней.

— От меня-то вы что хотите? — наконец спросила она, больше не в силах терпеть его преследование и останавливаясь. Глаза её светились внимательным блеском.

Принц, ей по-прежнему незнакомец, тоже остановился подле неё.

— А как же? Ничего такого, будем теперь знакомы, княжна Яна! Мне и имя ваше так нравится!

К тому времени, когда он завершил свою фразу, княжна уже улыбалась.

— А кто это там, за вами позади? — спросила она Сон Хёка. — Ваш приятель?

— До Гон, мой товарищ.

— А у меня вот Рóсонька, прислужница моя. Зовём вас на чай, — как-то вдруг завершила она.

Совсем неожиданно и так просто. Какое же счастье! Принц не мог поверить собственным ушам! Княжна Яна только что сама позвала его в гости.

Глава 22. Эпизоды юной славной жизни - 3 (черновик)

Эпизод 4. В гостях

~ Радушие ~

Какую-то четверть часа спустя вся компания подходила к дому князя-дяди, а ещё четверть тому — уже все вместе сидели в просторной и светлой гостиной на втором этаже и пили чай. Принесли десерты. На кухне хлопотала прислуга, Росонька помогала хозяйке за столом, наливая и подавая тарелочки.

— Не стоит так беспокоиться, мы ведь только на чай к вам. Ничего не надо, — говорил принц, со временем всё больше замечая принесённые в дом вместе с их приходом хлопоты.

— Ну, нет уж; чай — тоже гостеприимство. У нас не принято отпускать гостей голодными, — отвечала Роса.

До Гон благодарно склонил голову, когда её заботливые, но нежные руки налили ему липовый чай.

— Роса, спасибо, и садись в самом деле, — попросила её хозяйка Яна, когда служанка хотела ещё раз забежать в кухню — “проведать”.

Что девочке, что самой княжне было не больше лет пятнадцати.

— Дядюшка сейчас скоро придёт. Будет после охоты. То есть выгула гончих, я хотела сказать, — улыбнулась она.

Но принц, как ни странно, был рад и без дядюшки. Юная хозяйка устроила им небольшую экскурсию по милому дядюшкиному особняку: холостяцкому гнёздышку довольно молодого — по состоянию, фамилии и даже наружно — ещё весьма завидного мужа, единственно, больше собак и охоты любящего разве что свою старшую сестру и племянницу, её дочь.

В доме обнаружились три, а кое-где, даже удивительно, пять этажей. Простые, но хорошо вписанные в основное здание пристрои и вообще во всём приятнейший, лаконичный дизайн (впрочем, с авторскими излишками: в виде волчьих(*?) шкур и прочих мужских трофеев (*логику отследить!), например, целого парада колец и курительных трубок всех мастей), дышавший чем-то очень западным, европейским. Вторые половины и вовсе были отделаны легко и воздушно, чисто и со вкусом и простором, даже неким изыском — это были половины Яны.

— Как вам дом? — спросила юная княжна. — Я очень полюбила его.

На пороге, на сходе с лестницы, они повстречали хозяина. Он только вернулся с охоты.

— Ох, у нас гости, и какие! — сказал он, обнимая княжну. — Ты уже показала им дом?

Яна кивнула.

— Вот хорошо! Молодец, племянница. Я покажу вам свой кабинет и, если хотите, охотиться будем с вами вместе.

Они вновь, уже вместе с хозяином, прошли в дом и замечательно провели время за разговорами об охоте и местных обитателях лесов. Ким Хва Ю увлекательно рассказывал о своих наблюдениях, княжна тоже не оставалась в стороне. До Гон и Сон Хёк оба и все без исключения хозяева дома — все были чрезвычайно довольны. Вечер однозначно удался.

Наметили новые знакомые и беседы для грядущего общения, — нашли точки соприкосновения и сходства. Так что, прощаясь, каждый ощущал себя частью общей, какой-то очень органически завязавшейся между ними дружбы.

Особенно счастлив был принц. Княжна, не выходившая у Сон Хёка из головы с первой их встречи в имении графа, теперь стала так близка к нему! И так искренне к нему расположена.

— Вы, кстати, я думаю, можете бывать у нас чаще, — сказала она, прощаясь.

Принц просиял.

— Если можно... мы непременно! Да, До Гон?

* * *

Глава 23. Эпизоды юной славной жизни - 4 (черновик)

Эпизод 5. Лучшие зимние каникулы

~ Сердечность ~

Дороги были завьюжены и перекрыты. Ехать дальше по их начальному маршруту более не представлялось возможным: не могли друзья ехать дальше, ну никак! Всё по той же причине дурной погоды. Но и не только в природе, честно говоря, было дело.

Они стали регулярно бывать у Ким Хва Ю в доме, и так, потихоньку, все свои зимние каникулы провели вместе с милым семейством в особняке холостого графа. Да и, чем больше, тем меньше им и хотелось ехать куда-нибудь дальше, по правде говоря. И довольно скоро невозможность ехать стала для Его Высочества удобнейшим предлогом оставаться хоть до самого конца снегопадов — и самой зимы, соответственно, — если очень уж повезёт.

Каждый раз, слыша о новом буране, принц делал взволнованное лицо и переживал за путь-дорогу. Но только до поры, когда разговор плавно перетекал в другое, более доброе русло. Да и сам граф-хозяин, и за ним следом решительно вся его домовая прислуга, хотя и любили попричитать, повздыхать время от времени про бушующие явления непогоды, а всё-таки легко с ними смирялись — отходили за чашкой теплейшего душистого чая из особых, собранных в свои сроки трав и укрывшись тёплым пледом — граф, слуги — подобно ему, да сверх того — в телогрейках, многослойном одеянии для согрева.

— Снова на дорогах буран, — обыкновенно заговаривал по утрам граф. — Нет, решительно, братцы, никак уж нельзя вам теперь ехать. Ах, что на дорогах-то нынче делается!.. Вот тебе и зима! Суровая хозяйка! Признаём её господство, куда отступаться! Вот так, путники...

— Дядя!.. — прерывала его Яна и обращалась к друзьям, именно больше к Сон Хёку (как помните вы, никто в гостеприимном имении знать не знал, что с ними трапезничает сам наследный принц Ли): — А всё-таки как хорошо, что вы заплутали и до нас добрались, что дядя вас привёл к нам. Сами как бы вы, как бы пришлось вам? Слава Богу в тепле, с нами. А в лесу, глядишь, теперь тоже лютый мороз бушует. А здесь у нас, у дяди — тепло, хорошо, уют и покой. Ну, чего вы желаете? Вы только скажите, вам всё сделаем.

— Ро Са, принеси нам мёду к вафлям, — обратилась она к служанке, сидевшей тут же, рядом, с ними за столом, не дожидаясь ответа от принца с его товарищем. — Тётушка говорила, был у нас какой-то таёжный, который ни с какими другими видами мёда в сравнение не идёт.

(Добавить описание того, как она ест - элегантно, небольшие вставки, дающие понять её приятные манеры за едой)

* * *

Принц с Яной прогуливались вдвоём по аллеям в саду дядюшки-графа.

— Я гощу у дядюшки каждые каникулы, по два раза в год. А то и больше. Но из всех приездов этот для меня, пожалуй, самый весёлый, — сказала она.

— Почему же весёлый? — тут же возразил ей принц.

— Как, "почему"?.. Из-за вас. Вы всему придаёте новое значение, — она не растерялась и, удивительно, легко нашла, что именно ему отвечать.

Принц был застигнут этими словами врасплох, а то, что польщён — до него самого ещё не доходило:

— Новое значение? Да ведь это вы! Ага... — он осёкся, когда понял, что только что сказал явно лишнее.

Но Яна только улыбнулась на его слова и пошла дальше.

— Нет-нет, постойте! Княжна! — он нагнал её.

— Зачем же стоять, я гуляю? Хотите, и вы идите вместе со мной.

Сон Хёк прикусил губу и, помедлив, посмотрел на неё со стороны. Судя по её спокойному лицу, размеренному и лёгкому шагу, она не злилась. Всё было в порядке. Принц подстроился под её темп ходьбы и пошёл с ней рядом.

В доме дяди-графа их снова ждали чай, тепло и уют.

* * *

— О чём желаете беседовать? — спрашивала княжна друзей, когда они сидели всей компанией в гостинной.

— А хоть о милосердии. Вы как рассуждаете с собой: для вас, княжна, что есть такое слово милосердие?

— Милое сердце... — она задумалась. — Это любовь к ближнему, любовь и принятие к людям. Давать помощь нуждающимся. Любое кроткое с людьми отношение — уже проявление милосердия. Оно, милосердие... это щедрость души.

— А ведь люди бывают разные. Бывают и злые люди, — заметил До Гон.

— Люди-то, злые? Ещё как бывают, уважаемый! И я то и говорю ей, хозяйке-то своей. А, Янушка? — Ро Са устремила глаза на княжну.

Та промолчала, потупив взгляд.

— Ну, повторяю вам, что всё в этой жизни бывает: и в мире, и в людях... Вам мама с папой-с то же самое и говорят. Да вы больше своё сердце слушаете. Доброе оно у вас! То-то и оно, что милосердное! Оно самое, кроткое сердце, да, — сказала служанка, поворачиваясь на Сон Хёка.

В гостинной стала ощутима некоторая неловкость.

— И всё-таки я не думаю, что таких людей больше — кто зол или... — попробовал объясниться Сон Хёк в повисшем молчании.

— А кто их научит милосердию, недобрых людей? — прервала его княжна Яна, тоже отвечая на слова Росы. — По-моему, только люди и научат, — как бы оправдываясь, пояснила она.

— Без доброты зла будет больше, — сказал До Гон взвешенно-задумчиво.

— Ведь о том и разговор! — обрадовался Сон Хёк, и вслед за ним посветлела и княжна.

Ро Са сидела, глядя на всех троих по очереди, задумавшись.

— Доброта — это хорошо. Только бы не в укор себе она была. Поставить ещё чай?

* * *

К обеду Сон Хёк собрался выйти в сад и погулять. Он спустился на крыльцо (в доме, в комнатах он хозяев не увидел). На улице сено шевелил графский дворовой.

— А где же княжна? — спросил, подходя к нему, Сон Хёк.

— Княжна где? Так, а уехали же: вот вчера вечером вещи собирали, а сегодня с утра и уехали.

— Ну дела!.. — грустно выдохнул принц.

— Дороги ж, это, расчистили. И вот и поехали...

Стал падать снег, подул неприятный ветер — и Сон Хёку стало зябко и неприятно на душе. Принц не стал бодриться; склоня голову, поворотил домой, в свои покои — собирать вещи.

— Вы это, не торопитесь, я не к тому, — вслед ему говорил слуга, так и стоя, как был, с вилами. — Оставайтесь ещё погостить хоть на денёк-то!

Но принц душевно благодарил хозяина и его гостеприимство и притом решительно не оставался у него в особняке ни на часок дольше. (Однако же горячий чай взять с собой в обратную дорогу путников попросту уговорили.) Они с До Гоном скоро уехали восвояси.

Иллюстрации к главе:

Ли Сон Хёк в юношестве

Глава 24. Городские дела Син До Гона (наброски)

Эпизод 1. ?

~ (какое качество?) ~

Итак, принц скакал к старому знакомому их, графу Ким: просить денег взаймы. А что же До Гон? Что думал он об этом глупом и постыдном для принца проигрыше?

Ведь должен он был что-нибудь думать? Это приличия и такт не давали ему высказывать мысли, противные тому, что принц уже сделал.

Он никогда не хотел поучать. Но он был тем, кто мог дать принцу почувствовать: "Присмотрись, дружок, получше в этот исход, доволен ли ты им? Нет. А на чистоту, отчего оно так вышло, что не так прошло? Чего хотел ты, какого результата? Что ты делал для того? ... Ага, и вот так оно вышло?"

"Виноват, глупо делал, — думал принц и говорил в слух с осознанием: — В следующий раз надо поступать по-другому."

"Если нужна тебе моя помощь, я тут всегда, я рядом", — повторял ему До Гон всякий раз, при случае.

Принц кивал и предлагал что-нибудь другое, новое к делу.

Оттого они не стояли на месте. До Гон закреплял, а принц шёл вперёд и не сдавался.

Эпизод 2. Трактирная история

~ Отвага (? или что тогда?) ~

До Гон пришёл в трактир — место встреч, увеселений и слухов — развлечь время от послеобеденной скуки и подумать. Не без той мысли пришёл он, однако, чтобы поговорить с кем-нибудь, по случаю, и расспросить, как дела идут нынче в городе.

Трактирщик, по обыкновению толстый, упитанный и крупный мужичок, и сам любящий поесть, и спиртное, сам себе, прежде всех, главный посетитель, кутился (*находился, располагался?) у бара (*точно бар? Не надо по-другому называть место отдачи?). Нынче к нему пришёл его завсегдатай: мужичок тоже в теле, но ростом низкий и коренастый, как рябоватый (*?!), с редкими, грязными выцветшими волосами и с редкой бородкой. Два упитанных мужичка, толстый хозяин заведения и рябой (*?), коренастый посетитель, сидели друг против друга. Зрелище это могло показаться со стороны довольно комично: трактирщик был настолько толще и больше своего собеседника ростом, что тот — гость, который вначале стоял, всё равно был меньше этого глыбу, что сидел напротив него и всё равно был больше. Они относились друг к другу как бульдозер (*на что заменить?! /гора) к шавке.

До Гон сел тут же, от них неподалёку.

— Ну, что ты сегодня, Ал? (*выдумать от Михей Андреич)

Завсегдатай взял протянутую кружку пива и, сделав краткий вдох, разом влив себя её содержимое, опустошив до дна. И снова протянул трактирщику, за новой порцией. Но хозяин ещё не спешил наливать.

— Ну, — сказал он значительно.

— Авф! — с досадой выдохнул Ал*(имя). — Сегодня Юн Бом Чу ходил до губернатора.

— Это чего? — удивился трактирщик, лицо его, жирное, подвинулось, как студень (*? желе, мясной-то в желе, блюдо) от подвижки блюда или встряски трапезного стола.

Он тут же сохмурился, налил новую кружку своему посетителю и вторую себе, подал Алу (*имя) и прежде сам выпил. Выпил и Ал (*имя).

— Эх! А того, — сказал Ал, осушая вторую, очевидно, с большой досады и горя на сердце. — Готов, голубчик!

— Кого, готов? Да расскажи толком! — сказал трактирщик.

Гость вздохнул. Он всё ещё, видимо, был не в силах связно это говорить, и трактирщик налил ему третью кружку сряду.

Тот выпил третью и тогда уже, покраснев, разойдясь в щеках, затуманился и во взгляде (в глазах его уже стояли давно таившиеся в душе его и готовые прыснуть слёзы), и заговорил.

— Схватили его. Началось, значит, всё этим утром. Я, ты знаешь, не имея чётких, значит, планов, а дел, — тоже знаешь... Встретил я Юн Бом Чу на площади. У восточных-то стен. Ещё к нему не пошёл, значит, не видел меня он ещё. Я встал, как шёл, хотел, значит-то, поздороваться. — Трактирщик выпил; рассказчик перевёл сбивающееся постоянно дыхание. И продолжил, как бы успокаиваясь, словно и ему новая кружка трактирщика передалась, уже покойнее: — ...

Эпизод 3.

~ Гармония ~

(Эпизод, где Син До Гон взаимодействует, сближается как бы с Хо Рин. )

(Хо Рин, старшая дочь, чем дальше, тем больше прикипает к этому большому и при этом такому скромному дяде Син До Гону. ?)

Снова нагрянул дождь. Не сильный, как прежде, но всё же дождь.

— Хо Рин, Хо Рин! Ты где? — звала мать. — Иди домой!

...

— А, вот ты где. Хо Рин~а, милая, сходи позови в дом До Гона. Дождь, похоже, надолго. Пускай не мокнет там... Я проверю Ра Да, она недавно заснула... Спит ли? Ну, иди-иди. Отец тоже спит. Я иду к ним, наверх. А потом приходи, чай будем пить, — сказала она с лестницы дочери, поднимаясь на второй этаж их дома.

Хо Рин вышла на веранду. Дождь шёл (*какой?), частым / полным потоком скорых капель. Син До Гон стоял рядом со входом, на крыльце. Она подошла к нему и встала рядом, высовывая под дождь свою маленькую руку.

— Вы тут ещё не намокли? — спросила она, повернувшись к нему.

Он тоже смотрел на неё.

— Не успел. Недавно вернулся, как раз попал под начало капель.

Они вдвоём стояли под крышей, глядя на дождь. Смотрели, как тучи идут по хмурому небу, быстро набегают одна на другую.

Иллюстрации к главе:

Син До Гон

Син До Гон (?!)

Им Да Ыль

Глава 25. Принц у графа

Эпизод 1. Возвращение

Ли Сон Хёк приехал к графу, в уже известное читателю поместье. Он впервые был здесь летом. Местность была простая и милая: тот же лес, та же точно дорога, овраг здесь недалеко... Ручей, двор и сад, разросшийся куда больше, но ухоженный. Липы живой изгородью у забора, много растений всяких сортов красят уголок... Старое-новое впечатление поразило Сон Хёка: его глазам предстал, по-прежнему, тот самый графский дом, родом из поры позабытой юности.

Пожилой садовник, встретившийся Сон Хёку тут же, проводил его через знакомые комнаты дома прямиком до кабинета, где находился хозяин имения.

Граф не сразу узнал его лицо. Он глядел на Сон Хёка своими глазами цвета бурого крыжовника, прямым взглядом красивого холостого мужчины. С тех пор, как виделись они в последний раз, он только чуть больше стал похож на мужчину в расцвете. Если тогда он был ещё, получается, молод, то теперь — именно хорошо зрел собой. Не без большей серьёзности, впрочем, но да он и тогда порой был весьма меланхоличен, так что то было не очень уж удивительное отличие.

Так вот, он не признал Сон Хёка сразу. Однако подумав, скользнув взглядом по лицу ещё дважды, граф зацепился за глаза гостя, при этом его собственные раскрылись шире и обнаружили в себе куда больше мягкости и света:

— Мой мальчик! Сон Хёк, ты ли это?

Сон Хёк просиял, заражаясь светлым чувством, потому что и Граф сам сиял тоже.

— Проходи, проходи!.. — приглашал его граф, сам уже собираясь идти в гостиную, заготавливать гостю чай или что покрепче. — Неожиданно ты пожаловал сюда... Рассказывай!

Тут Сон Хёк смутился, чуть краснея. Объяснение было в планах не самое приятное. И хотя граф являл собой, он снова уверился теперь, чудеснейшего из людей, но говорить с самого порога о деньгах на дело... Такое странное дело... неизвестное никому из порядочных людей доселе дело... И когда он толком и не мог сказать графу о его сути!

Они так и стояли на пороге. Граф Ким вглядывался снова и снова в его лицо.

— Это что-то, должно быть, срочное и важное, — наконец сказал он. Его проницательность дала бы фору многим положительным нравственным качествам людей высшего света.

Сон Хёк всё ещё молчал, не находя, как ему пользоваться словами. Граф, видя это, был с ним мягок.

— Вы приехали ко мне, в эту древнюю глушь. Наверное, долго скакали... Я попрошу прислугу сготовить вам чай (под чаем он имел в виду целую трапезу), — он щёлкнул пальцами и кивнул человеку в углу, у дверей. Тот поспешил выполнять приказание графа.

— Пройдёмте в мой кабинет, — сказал граф. — Я готов вам помочь, чем смогу. Расскажите мне всё, что мне нужно знать о вашем деле, — доверительно сказал он, входя в кабинет и закрывая за гостем дверь. — И я клянусь вам, что буду полезен.

Сон Хек нашёл в себе силы для дара речи, только сев в кресла и хорошенько вдохнув и выдохнув несколько раз.

— Вы проницательный, милый граф, — наконец сказал он, чуть расслабившись.

Граф Ким Хва Ю сидел перед ним в непринуждённой позе, чуть поодаль, все ещё не обязывая Сон Хёка держать перед собой ответ, как на допросе.

Ли Сон Хёк поднялся из кресла и подошёл к дубовому и большому столу, как для бильярда. Граф тоже неторопливо встал и подошёл к нему.

Сон Хёк одной рукой опёрся на стол.

— Я не могу рассказать вам все подробности своего дела... Это зависит от меня так же мало, сколько и ваше благополучие. Но я скажу вам суть: я, моя грядущая судьба и успех дальней поездки зависит от этого дела. Я пропал совсем, пожалуй, если только не сработает мой план... план спасения. Как бы не звучало это громко. Но я отвечаю за жизнь не только себя, но и многих... Этим решением я выбираю не стоять в стороне, а действовать. Можете ли вы положиться, граф, по одним этим словам, что я совершаю правое дело?

Граф улыбнулся и ответил:

— Нет, не по одним словам могу положиться на тебя. Но зная тебя, какой ты человек, могу поддержать и вложиться в это дело. Будет ли оно правое... или нет, — это уже время покажет.

— Вы, конечно, ещё не услышали от меня точной просьбы... — замялся тут Ли Сон Хёк, — речь идёт о большой сумме. И я не в праве просить её у кого бы то ни было, разве как у вас. Я надеюсь, но я не смею...

Граф слушал и участливо глядел на Сон Хёка, приободряя его речь и явно желая узнать продолжение. Так, чтобы тот наверняка договорил свою мысль.

— Вы можете помочь?

Граф ждал по-прежнему новых слов от Сон Хёка, но очень сосредоточенно.

— Мне для этого дела нужно семь миллионов И.

Теперь, сказав это прямо, ответа от графа ждал уже Сон Хёк. Нервное и душевное облегчение ещё никак не наступало; волнение снова возросло и забило по всему телу вместе с кровью.

— Я... найду для вас эту сумму. У меня имеются некоторые сбережения... Они лежат без дела, я могу вам их дать... О, не смотрите на меня так. Я чувствую ответственность за вас. Вы, наверное, многое испытали и передумали дорогой сюда... — "И снова проницателен". — Но мне было бы некрасиво так принять вас; я вам предлагаю остаться. Сколько терпит ваше дело, разумеется.

— Я чувствую свою ответственность, граф, — сказал Сон Хёк, не могущий ещё хоть как-нибудь выразить свои чувства, кроме как этой фразой и полным благодарности, внутреннего света и сознательности взглядом.

— Я подготовлю нужную сумму. Вы можете... А, впрочем, воля ваша, выбирайте, как хотите. Можете прогуляться у нас, если чувствуете, что этого хотите, если необходимо развеять тяжёлые мысли. Природа помогает, вы знаете...

И, с чувством и сострадательной добротой во взгляде пожав Сон Хёку руку, он ушёл.

Теперь уже графу было хлопотать за все трудности Сон Хёка.

Принц остался ждать. Он был рассеян. И человек со стороны не мог бы понять, отчего происходило это рассеяние и почему молодой человек выглядел таким далёким от мира вокруг него. Но когда говорили с ним, он слушал и сидел или ходил вместе с собеседником, сам — точно в воду опущенный. А делал всё, что делал, просто потому, что надо же было ему как-то слушать и как-нибудь сидеть. Как и надо было иногда, для разнообразия, встать и ходить... Главное — потому что так делал тот, другой. Он лишь подражал другому.

В общем, по всему его поведению в поместье видно было, что что-нибудь очень и очень его тревожило и занимало. Но что — этого понять было никак нельзя.

И даже и потому, что он, казалось, сам не замечал своей тревоги. И из-за её сильного, затягивающего и поглощающего внутрь себя чувства думал, думал... Но глухо, так, что ничего конкретного, казалось, не решал, а только готовился к чему-то точно бы уже решённому. Бессознательно, но грозно.

И эта нависшая над ним, давящая его гроза и ответственность происходящего — она следовала за ним по пятам, как мрачная грозящая туча. И собеседник его и любой даже мимо проходящий (прислуга в доме, садовник) чувствовали это.

Особенно почувствовали, конечно, это граф, говоривший с ним, и его племянница, княжна Яна, не столько много сказавшая с ним, но пробывшая с ним на прогулке довольно долго. Настолько, чтобы физически ощутить в поле Сон Хёка угнетённость, необходимость ответа и решения какой-то сильной, давящей его, гнетущей изнутри, всё ещё не решённой проблемы.

Тем больше убедилась она в своих чувствах, мыслях и убеждении, когда, идя, говоря мало и как бы нескладно (он отвечал на её разговоры невпопад и был рассеян, отчуждён, взволнован чем-то и странен), она остановилась и он, вынужденный остановиться, следуя её примеру, остановился, не изменяя лица. И всё так же странно смотрел куда-то себе в ноги, в землю.

— Пришли, — сказала она.

При звуке её голоса он поднял глаза и тревожно посмотрел на неё. Глаза его были странны: в них был и страх, и беспокойное решение какого-то сложнейшего, висящего на волоске вопроса. Вопроса точно жизни и смерти.

И она считала всё это в его взгляде. Сердце её непокойно ёкнуло, грудь тяжко вздохнула, и разум сказал ей: "Господи, посмотри же в его глаза, как он потерян и жалок сейчас! Что стало с ним теперь, что произошло во время нашей разлуки — и как давно он такой?

Он смотрит на мир, на дядю, на меня, точно что-то, чего мы не знаем, сейчас рвётся, борется и разрушается невозвратно. Это что-то внутри его. И где-то, наверное, ещё...

Нет, не только внутри. Он что-то видел, он что-то знает такое, чего ни граф, ни я не знаем ещё. Он видел нечто жуткое и опасное, несущее смерть..."

Она распрямилась, прервав поток своих мыслей, и поглядела на него покойно.

— Что с вами? Скажите мне, что происходит у вас на душе? О чём вы думаете сейчас?

В голосе её звучало участие и искренность намерений. Но лицо её, по мере речи, невольно выразило и на себе то её предчувствие — отражение почти что лопнувшей струны. И явило её желание понять и помочь ему.

Она не знала, зачем приезжал Сон Хёк. Наедине она сказала ему, что мать её умерла несколько лет назад. И Сон Хёку теперь же стало понятно, отчего граф глядел какими-то всё время грустными, всех и вся проницательными, но вместе — полными счастья глазами. За ними в его душе скрывался трепет. Он переживал утерю любимой своей сестры, которую очень любил, и вероятно, даже больше доступного.

Он был счастлив, что племянница, души в которой он не чаял, приехала к нему, как приезжала и тогда, прежде, ещё "до" того. И что теперь же приехал и он, Сон Хёк, добрый знакомый их обоих с племянницей. А, кроме того, что уж говорить, ещё и жених для его ненаглядной Яны.

Они с Яной, как прежде, как и тогда, зимой, в памятные для обоих каникулы, прогуливались по окрестностям и саду милого поместья дядюшки-графа. Всё здесь теперь дышало летом, всё цвело, трепетало, играло услаждающие слух песенки.

— Кто вы такой теперь? Зачем приехали сюда? — спросила она, глядя принцу в глаза.

Уши Сон Хёка покраснели.

— Я приехал к вашему дядюшке, чтобы его милостью одолжить денег...

— Что-то чрезвычайное у вас случилось, — проговорила Ли Яна в ответ на это. Не в форме вопроса, но как собственные мысли вслух. Вот наконец догадка пронзила её сердце, и она, не таясь больше, прямо так её и озвучила.

Она продолжила говорить, но уже обращаясь к Сон Хёку прямо:

— Вы каждый раз навещаете нас, когда что-нибудь случается. Вот и теперь... что-то должно было случиться.

Сон Хёк, потупившись, молчал. Всего лишь дважды — но он и правда являлся сюда неспроста.

— Вы не расскажете, что такое с вами в этот раз? — Спросила Яна. — И как ваш слуга, ваш друг? Вы всё ещё неразлучны, как тогда, как мы с Росою?

— Он ждёт меня в городе, мы остановились в ТЦ, — ответил Сон Хёк. — И я едва ли могу рассказать вам что-то больше, — прибавил он с сожалением. — И всем, и вам в равной степени не полагается знать, для каких проблем мне понадобились деньги вашего дядюшки. Я и ему сказал то же, поверьте. Граф согласится или нет, но знать мою тайну из непосвящённых — увы, увы! — никто не может... Да и не говорят поздравлений, пока не выиграешь.

— Ах, я только надеюсь, что вы это не в карты, или ещё что-нибудь!.. — непроизвольно вырвалось у Лияны.

Сон Хёк рассмеялся от души, — её искреннее волнение за его азартность легло на душу бальзамом.

— Нет-нет, разумеется здесь не карты! — заметил ей он, чуть касаясь её руки, и уже серьёзно сказал: — Вы поймите, я к чему веду. Это важное дело для меня... И всё должно состояться, прежде чем можно будет считать его успешным.

Они вдвоём вернулись в дом, и граф снова позвал Сон Хёка к себе в кабинет.

— Я собрал для вас деньги, — просто сказал он. — Надеюсь, что они принесут тебе счастье. (Он по-прежнему продолжал говорить ему "вы" и иногда переходил на сердечное "ты".) Я желаю вам удачи. И также надеюсь, что мы с тобой, Сон Хёк, на совсем не прощаемся, — он улыбнулся. — Хотя бы не на долгий срок и не из-за денег. Приезжай обязательно в гости.

Они обнялись, как сын с отцом.

* * *

Сон Хёк с Яной снова сошлись в саду до отъезда принца.

— Вы приезжайте, обязательно приезжайте, — говорил он ей, прощаясь. — Здесь на днях у них во всём городе будет большой праздник. И потом, я тоже на нём буду и даже приму, наверное, активное участие в его развитии... Приезжайте, не грустите одна!

Яна стояла, глядя ему вслед в калитку. "Обязательно надо будет туда приехать", — подумала она, глазами прощаясь с его новым, но и таким знакомым, выросшим в прехорошего молодого человека силуэтом.

— Хорошо, хорошо! — догнало Сон Хёка как будто её голосом, женским, радостно-нежным, уже на дороге из графского поместья обратно в город.

Глава 26. Важное дело (черновик)

Эпизод 1. Сделка

~ Контраст ~

Ли Сон Хёк взял с собой конверт с деньгами и отправился в хоромы Мин Хон Тэ.

Тот сидел на тахте, расшитой ветвями ракиты*, ширмы, за ненадобностью, были расставлены по бокам. Хон Тэ выпивал прохладительные напитки: за неимением того, что ещё можно было делать в столь "ранний час" — без часа до полудня.

_

* Ракита — название некоторых видов ивы.

_

Он проснулся сегодня довольно рано. Настолько рано по мерком самого себя, что встал с постели уже в десятом часу! Тогда как другие всё ещё, наверное, просыпали после вчерашних "праздничных" посиделок.

Известно, что есть сорт людей, для которых каждый божий день — и веселье, и праздник, и солнце у них светит ярче, чем для всех. И точно ходят, не как все, не под одним Господом Богом, — что прочие люди. А только воют под луной и отчего-то пьют эти "иные"* беспробудно...

_

* Некоторые и другие, отличные от всех прочих людей.

_

И вот Мин Хон Тэ, ещё по временам зевая, протирая глаза, попивая свой лаймовый сок, сидел у себя в покоях.

Слуга принёс ему кадку с водой, чтобы умыться. Хон Тэ неохотно взглянул на неё и нехотя пододвинулся: слуга поднёс кадку, Хон Тэ, еле склонясь к воде, отодвинулся вновь и спросил у слуги:

— Холодная, должно быть?

Тот отвечал, что тёплая, но не настолько, чтобы...

Мин Хон Тэ поморщился: закаляться, что ли, он должен? Подписывался он на это, спрашивается? Дела!..

— Ну-ну, подай сюда.

Он брезгливо притронулся к воде и сгримасничал. Вроде, ничего — не обморозился.

"А ничего, хорошая вода", — мелькнула мысль в его голове.

Он набрал пригоршню и омыл лицо небрежно, по шее тоже потекло, попало на уши. Он ещё раз смочил руки и провёл по волосам. Хотел ещё освежиться, уже потянулся рукою к воде, но внезапно передумал: что-то в сердце у него точно упало вниз, оторвалось само по себе, независимо от его воли. И он вспылил, сам не зная, отчего, и какова причина этому дурацкому раздражению:

— Ты ещё здесь? Чего стоишь, неси!

И он сделал отталкивающий кадку жест.

— Неси закурить!

Слуга откланялся. На порог вскоре явился Ли Сон Хёк.

Мин Хон Тэ поднял на входящего взгляд. "А это ещё кто?" — выразило его лицо через секунду, когда он не обнаружил на месте слуги с другим подносом.

— Сон Хёк, — отрекомендовался Его Высочество. — Мы с вами уже раз встречались.

— Ты, — сказал Мин Хон Тэ, кое-что припоминая. Впрочем, ещё ничего конкретного, а только то, что они действительно как-нибудь уже с пришедшим виделись.

— Ну-у, — протянул он. — Рассказывай. С чем на этот раз пожаловал, друг? — добавил он, хорошенько поглядев на вошедшего.

На нём хорошо сидело платье знатного аристократа. (*Описать детали богатой одежды!) И, соответственно внешнему виду его нового знакомого, Мин Хон Тэ должен был позволить себе завести с ним никак не меньше, чем "тесную" дружбу. Другой с Мин Хон Тэ и не бывало, особенно когда дело касалось людей познатнее его самого. А так как такие ему встречались крайне редко, упустить богатенького парнишу он никак не мог.

И тут уж у него, у Мин Хон Тэ в голове всё разом преображалось, и включалась идея об услужении и всесторонней поддержке старшего брата во средствах.

— А ты, похоже, хорошо меня запомнил! Здорово! — ещё оживился Ли Сон Хёк. — В прошлый раз я просил у тебя денег. (*?!)

— Денег?.. Как... оборванец? — осознание явилось к Мин Хон Тэ, когда он сам меньше всего этого ждал.

— Он самый. Да, это я, — повторил Ли Сон Хёк, видя, как потерялся Хон Тэ. Сидя на том же, прежнем своём месте, только уже с заметно разинутым ртом.

— И у тебя ко мне, значит, есть дело? Костюмчик сидит... На чьи деньги на этот раз? Кто-нибудь сердобольный подал? Как возвращать собираешься? Ну да это не моё дело, — и он глазами пробежал дорожку до двери, откуда ждал появления слуги с табаком.

— Мне не нужны твои деньги, — спокойно прервал поток его речи Сон Хёк.

Мин Хон Тэ насильно вернулся глазами с двери — она ещё пустовала, слуга всё никак не шёл — на незванно вошедшего.

— А какого чёрта тебе тогда тут надо, обманщик? — Обманщик в смысле, что двуликий. У Мин Хон Тэ был небольшой словарный запас и какие-то понятия он мог обозначить только наивно-простым языком, на уровне ребёнка. В этот же раз, хотя ненарочно, у него получилось замечательно точное попадание.

Но насчёт "обманщика" принц с ним и не спорил; и на грубость богатенького сыночка не распалялся.

— У меня к тебе есть деловое предложение, Мин Хон Тэ.

— Ты это дело брось!.. — тут же взбрыкнул он. Но немного одумался: — Чего тебе надо? Нет-нет, постой ещё. Дай я подумаю и скажу, — он зачем-то оглянул свою комнату. — Вот как. Что ты мне можешь дать? Что ты мне предлагаешь? Мне оно зачем надо? Эта сделка.

— А вот я сяду, и послушай, — сказал Ли Сон Хёк и действительно сел напротив.

... Не считая нескольких длинных фраз принца, которыми он начал эту беседу, они проговорили обоюдно не больше минут пяти. Но эта встреча оставила после себя сильное впечатление в голове Мин Хон Тэ. Даже настолько, что после неё он в продолжении целого дня — хотя и дня не безделья, а дел — думал о сказанном этим странным и "правильным" Сон Хёком.

А говорил он, в сущности, вот что:

— Я имею при себе парочку миллионов И. И то, на какое дело я их пущу, и получу ли желаемое, сейчас зависит от того, кто по собственному желанию мне поможет. Будешь ли это ты или кто-нибудь другой... Тут уж решать тебе, Хон Тэ. Я бы на твоём месте уже пожал говорящему это руку и первым бы пошёл представить его губернатору. Не дожидаясь, пока этот господин заявит, что часть его состояния вероломно выкрал Мин... как его, Х-Хви? Ха? Хон-? Хон Чоль? Хон Сон? Хон Мэ?

— Я думаю, что ты меня понял.

Мин Хон Тэ смотрел на него всё время вытаращенными тёмными глазами, которые от удивления даже посветлели.

Только Ли Сон Хёк договорил и собрался уходить, как Мин Хон Тэ обратился к нему с волнением в голосе:

— Подождите, постойте, господин Ли! Вы, вы забыли забрать у меня ваш зонтик! Вот, вот, возьмите, — и он протягивал Сон Хёку тот самый фамильный зонтик семьи Мун, оттирая его пальцами от пылинок.

— Хорошо подумайте, Мин Хон Тэ, — только и сказал Сон Хёк, не принимая ценность назад, — а зонтик останется у вас, на сохранении. Позаботьтесь о себе, Хон Тэ.

Уже совсем уходя и оставляя Мин Хон Тэ в изумлении, он сказал, обернувшись:

— Я позабочусь о вас и вашем влиянии, если вы дадите мне знать, что моё дело для вас актуально. Мои средства готовы к вложениям, мои ресурсы ждут своего часа... — Ли Сон Хёк оборвал фразу, так и не досказав её до конца.

И вышел вон из комнаты, оставив Мин Хон Тэ одного в абсолютном непонимании.

Эпизод 2. Обед с крёстным отцом

~ Прострация ~

Однако сразу после второй встречи и разговора с Ли Сон Хёком Мин Хон Тэ ненадолго остался один. Вскоре после прошлого визита — не успел он как следует осознать ситуацию и собственное в ней положение — к нему пришла мать. Сухая женщина, в возрасте, но ухоженная и сильная характером. Это она заправляла здесь своим рослым мальчиком и его решениями.

Госпожа Мин вошла в номер уверенно и торопливо, сухо ступая своими жилистыми ногами. Оглядела номер скоро и равнодушно, выискивая жильца, как хозяйка.

— Что это ты сегодня рано? Аль ещё не спал? — мать обвела его припухлое с ночи лицо испытующим взглядом, тут же примечая видимые, синевато-фиолетовые бугры под глазами. — Ты нынче слаб и хил, Хон Тэ. А между прочим твоё теперешнее положение имеет большое значение. Если ты, конечно, не хочешь знать бед в будущем, — строго заметила она.

— Состояние твоё физическое и общее ни к чёрту. Нет-нет, никуда не годится, — сама себе повторила она, костлявой, чужой рукой с жёсткими и сухими пальцами проведя по дутоватой его, нежной щеке.

Сын неприятно поморщился от этого касания, слишком равнодушного для живой материнской руки.

— Собирайся, здесь, сюда скоро, с минуты на минуту придёт господин Нам Сэ Ин, твой крёстный, отец-благодетель, — торопливо объявляла она, особенно смягчаясь на имени и отношении к ним чтимого ей господина. — Я тебя прошу, прошу как сына: будь с ним учтивым, приятным в обращении. Главное, поменьше зевай! (И прочее в том же духе говорила она.)

Пока она наставляла сына — ходила, обустраивала номер к его приходу. Приглаживала поверхность дивана с низкой спинкой, подушки. Переменяла в вазах поникшие, потрёпанные, оборванные в ходе вчерашнего празднования цветы на свежие и обновляла воду: следила, чтобы служанки тщательно исполнили её все до единого приказания.

Сыну же госпожа Мин приказывала в духе его собственного внешнего вида: умыться тщательно, до скрипа кожи, расчесаться, освежить пробор волос, переменить исподнее бельё на свежее и надеть хорошую рубашку поверх.

Сын не мог противиться нраву и порядкам своей матери. Перед ней он всегда и во всём отступал и, словом, был вовсе не способен на собственные решения. Она не давала ему ни свободы, ни выбора, когда вступала в ту же местность, где бы он ни был.

Теперь у матери намечалось важное событие: значимый в отношении её мечт о лучшем будущем для неё и сына, их семейства, обед. Так что никакие, даже мельчайшие приготовления не могли быть напрасными. Чем больше она делала, тем увереннее становилась.

И сын её, напротив, по мере своего "преображения", перерождения в сущность "порядочного молодого человека", как ни странно, напротив, делался всё более несчастлив. Так что любой обиженный им когда-нибудь человек, коих был целый многолистный список, не сразу бы признал своего гордого и наглого обидчика в этом потерянном, безвольном переросточке. И, вероятно, многим из них, приниженных им когда-то (а то и принижаемых, даже и по сей день, на регулярной основе), стало бы этого несчастного искренне очень жаль.

И чем послушнее и тише, растеряннее и покорнее становился её мальчик, тем больше госпожа Мин находила в себе бодро-весёлое настроение духа. Дела — за раздачей указаний — у неё, несомненно, тем скорее налаживались, чем требовательней она заявляла свои приказания.

Когда всё это было окончено, и, в особенности, он (Хон Тэ) был вполне "завершён", как и сколько она посчитала нужным, госпожа Мин допустила его обратно в его же комнату. Комнату эту теперь было не узнать от чистоты и небывалого там никогда прежде уюта. (*описать перемены в общем по всей комнате/комнатам.)

И Мин Хон Тэ с чувством усталого облегчения уселся по-новому на свой прежний диван.

Мать пошла оглядеть свой порядок ещё раз и, сделав круг по номеру, нашла всё в достойном для встречи именитого гостя виде и тогда уже покойно уселась подле сына. Так, чтобы видеть сразу и его — наискось — и видеть входную дверь.

Вот, наконец, она дождалась: в дверь номера постучали, и служанка впустила средних лет статного мужчину.

Место, прошлой ночью служившее очередным притоном для элитного вида мракобесия, было, по наставлениям госпожи Мин, наскоро окурено благовониями, так что теперь в нём царила по истине благополучная, уютная атмосфера с лёгкими нотками цитруса и корицы. Нос гостя, будучи довольно крупным, тут же оценил эту мелочь, хотя и неосознанно.

— Нам Сэ Ин, проходите, прошу вас, — заговорила мать Мин Хон Тэ. — Вот сюда можете, присаживайтесь. Я была на кухне, спрашивалась: скоро всё накроют! Осталось только принести блюда... Присаживайтесь, пожалуйста, сюда! — она так подалась к нему на встречу, будто готова была усадить его к себе на колени.

Мужчина сел рядом. Он выглядел несколько усталым и отсутствующим. Точно не здесь он был, а где-то ещё, может быть, всё ещё мысленно — на работе. И рассеян, и весь в себе, в заботе о делах.

Служанка принесла им обед. Госпожа Мин заботливо придвинула приборы для состоятельного господина Нама. Тот поднял на неё глаза, моргая и только через мгновения понимая. То ли — что произошло, что сделала она для него, как позаботилась о нём. А то ли — исключительно даже то, что он смотрит на неё, ей в глаза. И только потом уже, что они сидят за столом и что пришло время обеда.

Ели большей частью молча. Госпожа Мин заговаривала с Нам Сэ Ином, временами обращалась и к Мин Хон Тэ.

Поев, господин Нам Сэ Ин удивительным образом преобразился: у него появились новые силы, раскрылся взгляд. Постепенно его стало куда больше интересовать окружающее его пространство, и он обмолвился парой фраз в разговоре с Мин Хон Тэ, чему была особенно счастлива госпожа Мин. Она смотрела на них двоих с особым трепетом. Готова, казалось, пропеть арии (*на высоких нотах, как это называется одним словом?) от умиления и аплодировать от восторга, точно возлюбленная артиста (*кого? спортсмена?) в первом ряду.)

...

— Благодарю тебя за тот званый обед, что ты организовал вечером пятницы. Благодаря тебе нам с Ги Ю Чолем у губернатора на "рауте"* было спокойнее на душе. — Нам Сэ Ин доверительно-покровительственно, совсем по-отчески похлопал Хон Тэ по плечу.

Госпожа Мин сидела, как напряжённая струнка, вот-вот ждущая своего часа сыграть, прозвучать в выступлении, сверкая глазами в их сторону. Улыбка была у неё на лице самая восторженная. Она ликовала и упивалась своей небольшой, но уже значимой — очередной победой. Одной из длинного списка побед, кои она ещё должна была совершить во имя исполнения своей заветной, большой мечты о высшем человеческом счастье. Не только для себя одной, но для своего сына и господина Нама в частности.

_

* Ра́ут — торжественный светский приём, званый вечер без танцев (в отличие от бала).

_

Эпизод 3. Дело

~ Раздумье ~

Их семейный обед закончился. Мать, под ручку с господином Намом, вышла из комнат, предварительно обняв своим горячим и сухим телом сына.

И вновь Мин Хон Тэ остался один. Но да и в этот день у него ещё были не бог весть какие свои дела, — он умел занимать себя. Не то чтобы с пользой, но умело. Так, чтобы не ощущать этого неумолимого и бессмысленного хода времени — вперёд или по кругу и, в сущности, в никуда.

...

(*Мин Хон Тэ обдумывает предложение Ли Сон Хёка, даёт указания слуге, готовится исполнить порученное ему задание.)

( Закончив приготовления, Мин Хон Тэ ... )

Вечером Мин Хон Тэ вернулся в свой номер. Зонтик лежал по-прежнему, здесь же. Как напоминание о приходе этого странного парня, Сон Хёка. Только вот теперь впечатление о нём Мин Хон Тэ крайне разнилось с тем, победным, какое он испытал после разгрома нежданного ночного гостя в покер.

Теперь Мин Хон Тэ отчего-то был сбит с толку и потерян. Что-то не то было с ним сегодня, что-то совсем не то... Всё с самого его прихода утром не как обычно: что-то переменилось. И даже не в его, Мин Хон Тэ мире, — но в нём самом. И план, предложенный ему Сон Хёком, теперь казался Хон Тэ любопытнее и лучше, чем что-либо ещё, что сам он мог бы придумать. Нет, он сам даже нарочно не смог бы выдумать этак-то ловко! И смысла это имело будто бы больше, чем всякий обыденный вечер Мин Хон Тэ, чем тот проигрыш Сон Хёка в покер, опять же!

Поручения господина Ги Ю Чоля и даже фразы степенного Нам Сэ Ина, смотревшего ему, с подачи матери, всё в отцы, крёстные, благодетели, — больше не волновали его. Всё было как-то глупо и бессмысленно без нового плана, нового друга с идеей. И этим другом должен был стать для Мин Хон Тэ никто иной, как Сон Хёк. Что-то привлекательное, очень запавшее Хон Тэ — куда-то прямо в сердце — было в его словах.

— Приготовь завтра на выход. Одежду, — сказал он слуге, не выходя из своих мыслей.

Он вообще редко когда бывал так задумчив. Задумчив так целенаправленно, так собранно! Слуга заметил это и был крайне удивлён, что даже не сразу понял смысл повеления (*связь, союз!). Он остался стоять напротив господина, вслушиваясь в тишину, словно пытаясь расслышать сказанное.

Мин Хон Тэ думал; когда же внезапно ему задумалось плохо, он поднял взгляд и увидел слугу перед собой.

— Что стоишь, пошёл; дел, что ли, мало? Больше тебе надо поручать, похоже... Вам всем больше... поручать...

Слуга похлопал глазами и ушёл, оставив господина одного.

Сидя на кровати с ногами в тапочках, Мин Хон Тэ, разумеется, ещё не знал, что приглашает в лагерь чиновников ТЦ никого иного, как тайного королевского инспектора — и, по совместительству — самого наследника престола Ли Сон Хёка.

Иллюстрации к главе:

Мин Хон Тэ

Глава 27. Один чиновник Ги Ю Чоль

Эпизод 1. Неожиданный союзник

~ Хитрость ~

В ресторан зашёл фигуристый молодой человек в расцвете сил. Азиат крепкий и невысокий; карие узкие глаза, широкое лицо; одет по-восточному, умеренно и строго, но статусно: на нём тёмно-оливковые шаровары из шёлкового атласа и сатиновая рубашка жемчужно-белого цвета.

— Замгубернатора Ги Ю Чоль?

Он знал, куда шёл. Это первый ресторан в городе, где обедает Ги Ю Чоль. Чиновник, второе лицо в городе после губернатора. Лицо жирное; хитро-весёлое и компанейское, но всё ещё чиновничье — превосходящее любого простого человека в размерах головы, лба, щёк...

У них не назначена встреча, а молодой человек, тем не менее, уверенно подходит к нему, попутно чуть озираясь и любопытно поглядывая на ресторанно-гостиничный интерьер, лучший в городе-ТЦ*.

_

* Городе-торговом-центре.

_

Чиновник продолжает поглощать еду из флотилии тарелок перед ним. Ест он — торопится, уплетает, за щеками только и раздувается больший в два раза кусок мяса, говяжьей шеи.

Внешне этот господин Ги Ю Чоль — мужчина лет сорока четырёх. У него маленькие карие глаза, крупный картошкой нос. Остальные же его черты просты и грубы до крайности. Само лицо, как было упомянуто, жирное, круглой формы. Волосы тонки и подмасляны. Он крепкий костями, грузный всем телом и особо раздутый — в своём брюхе. Одет в просторный балахон, а под ним так и выделяются огромный живот и бёдра. Похож на кабана, а зад как туго набитый, раздутый, тяжёлый мешок медяков¹.

_

¹ Медя́к — мелкая, медная монета.

_

Он обычно носит просторные балахоны верхним слоем, а под ними уж — применяет и узкое одеяние, по случаю "ухоженного" внешнего вида. Ткани лучшего сорта шёлка плотно прилегают к телу, схватывая эти самые огромный живот и бёдра и придавая им бóльшую структуру и "опрятность".

В центре его фигуры, в ядре её — чёткая форма, а снаружи — выразительная, изысканная обёртка. Без этих же нюансов в гардеробе выглядит он попросту: заплывшим жиром, непомерно толстым и вовсе не изысканным человеком. Ни в чём в его теле нет этой красоты аристократии.

А красота его — именно богатая, именно ленная вседозволенность, его самопозволение быть таким жирным и масляным, и притом не быть довольным до конца! Такова красота его. Она есть ненасытность. Неумеренность и обжорство душевное.

Хан Паль Дун видит этого человека впервые, и ему это шаг за шагом становится ясно, как день, и даже ещё яснее.

Откуда в нём это, в Хан Паль Дуне? Это "видение насквозь". Может, развитое, от "семьи" перенял, а может — природное. А только Хан Паль Дун обманывается редко — и будет верно сказать, что никогда.

— Я приехал к вам налаживать связи, а губернатор меня и на порог к себе не пустил, — он опустился за стол, напротив грузнотелого господина Ги.

На крепких сливовых щеках молодого человека играли ямки, он сказал:

— Интересно тут у вас дела делаются.

— А как же, интересно! Нам самим интересно, как, — сказал грузный мужчина, отрываясь от обеда и с неожиданным любопытством поднимая масляные глазки на своего молодого собеседника. — А вы?

Он смотрел на него, уставясь.

— Я теперь за отца. Он всё больше отходит от дел, хочет постепенно передать мне свои бразды и бремя. Вы знаете, бремя власти, — его узкие глаза сверкнули грозно-шутливо. — Хан Паль Дун к вашей милости и услугам, — сказал он так уверенно, будто покуривал у себя дома. И точно не так, как говорят молодые люди, ищущие для себя снисхождения старших по статусу.

— Ах, вот что. Вы, значит, из Ханов будете. Хорошо, знаем-ся Хан Ир Дуна. А наш солнца мощь, батюшка-губернатор, Чхве Пу Ян²... так это не внове. Не принимает он больно из ро́дов-то, из ваших, из наших... не изволит. Оно и понятно, куда нам... до него уж. Такой, чело-век!

_

² Чхве Пу Ян был местный губернатор. Человек средних лет, постарше Ги Ю Чоля и очевидно, что старой закалки.

_

Ги Ю Чоль говорит и тут же противненько так морщит свой большой мясистый нос. И глазки хитрые оттого играют воровским блеском ещё больше.

— Губернатор наш, он, — Ги Ю Чоль мигнул Хан Паль Дуну дружески, мол, он-то знает хорошо, о чём тут речь. — Он, губернатор-то, это верно, — и мигнул ещё раз.

Хан Паль Дун широко улыбнулся, не размыкая губ, но его ровные бычьи зубы всё-таки сами по себе виднелись яркой снежной полосой.

Ги Ю Чоль молчал, но — "Я не желаю, я вынужден" — так и говорило его лицо, шутливо и глупо выставленное глазами прямо на Хан Паль Дуна.

Он заглаживал куском хлеба дно очередной тарелочки и продолжал:

— Ну такой вот он человек, — больной! ну, понимаем-те: сделал так, сделал, а можно бы лучше... Ну да это ничего, это оно так, пускай, и надо; это же губернатор-наш-свет, должны повиноваться и ответ держать, как нам и велено...

Ги Ю Чоль снова улыбался глупо, морщил толстый лоб и мигал, мигал своему собеседнику ещё и ещё раз. Хан Паль Дун улыбался красивой молодой улыбкой в ответ.

Чиновник ему изливал и дальше охотно, в кое-каких подробностях, свои заботы и дела города. Говорил он — как бы от манеры, сделавшейся привычки — все свои чувства и мысли во множественном числе (хотя речь в них и шла о нём одном). Но он на помощь себе во взаимодействии с губернатором приплетал ещё не весть какую толпу народа.

Он, Ги Ю Чоль, бывший один здесь и теперь, но говорит сразу за многих: сюда, во всё, ещё хорошо приплетает чиновников, всех других и прочих кроме себя самого. Мол, все всё понимаем, так и живём, таки и дела, да.

У Ги Ю Чоля бегали, поигрывая, масляные, жирные глазки.

И чем дальше, тем больше Хан Паль Дун становился участником этого конфликта и так, ненавязчиво, вставал рядом с Ги Ю Чолем, на его сторону: против действительного губернатора ТЦ. И таким образом он уже изъявлял довольно понятное желание взаимодействовать напрямую: не с губернатором, но с ним, Ги Ю Чолем. И сотрудничать во всяческих дальнейших вопросах касательно ТЦ и их — страны разбойников, представителем которой и выступал теперь и отныне Хан Паль Дун.

И в вопросах, касательных Ги Ю Чоля лично, как лица "светлого будущего города ТЦ", — молодой сын рода Хан выступал стороной-защитником его интересов.

— Ну да что-то я разговорился, вы меня только "как дела?" спросили... дела! Как у вас-то отец?

— Управляет, распоряжается... всё как обычно. Курс взят на отстройку нашей общины. Я, вы понимаете, посланником, представляю отца для всего прочего мира.

— Как я: с губернатором-светом и за него же, за губернатора-солнце, выполняем...

Густой румянец цвета бордо заиграл на щеках Хан Паль Дуна, он благосклонно закивал на слова Ги Ю Чоля.

— А солнце всегда у неба в руках, у облаков за пазухой, — сказал он Ги Ю Чолю. — Я не стану распаляться на какие-то восходящие, заходящие солнца... Я за небо. Я намерен говорить с настоящей силой здесь. Намерен говорить с небом... говорить с вами.

Это ощущение собственной силы и черта личности, заключённая в чувстве насмешливости над другими: менее достойными, менее значимыми, по сравнению с собой, — объединяла их, как запах зверя, с самого начала. Оба желали заполучить себе как можно больше добычи. И каждый из двоих считал это и решил использовать подобного себе в своих целях.

Это была выгодная сделка для них обоих.

— Ги Ю Чоль, — медленно, по слогам прочитал Хан Паль Дун, когда тот расписался на особом, документальном листе бумаги. — Имя заместителя, как известно, знать вовсе не обязательно... а вот имя напарника и... губернатора крупнейшего города в стране, центра торговли... Нельзя не знать этого имени. Ги Ю Чоль, — снова повторил он, отдавая сладость похвалы своему новоприобретённому союзнику на пути к власти.

Глазки Ги Ю Чоля сверкнули, по щекам до кончиков хрящевых ушей прошёл сальный румянец. Ему чрезвычайно приятно было поглаживание такого рода. И небеспочвенно, тоже.

С его стороны выгод было даже и поболее, чем со стороны сына разбойников. В конце концов, это ему, Ги Ю Чолю, тот молодой человек обязался помогать и служить верную службу. И для него браться за исполнение той грязной работы, которую делать Ги Ю Чоль самолично никак не мог, а вернее, мог бы даже и с удовольствием — но не должен был. И это преимущество было решающим здесь.

Они подписали своего рода соглашение. Теперь связи ТЦ и страны разбойников — отдельной области Ли — проводились без прочих посредников, в виде Чхве Пу Яна — губернатора ТЦ, или ещё кого. Только Хан Паль Дун с Ги Ю Чолем, как те, кто желал выстроить связь содружества. Никаких больше "лишних" и непосвящённых в их дело; никаких разногласий, сложностей и неудобств. Всё чётко по плану.

Какому плану? О, большому плану!

Эпизод 2. Чиновник Ги Ю Чоль

~ Уживчивость ~

Заместитель губернатора Ги Ю Чоль, бывший градоначальник славного города Грязи. Не Малые, как могли вы подумать, а те, что Большие Грязи, к юго-востоку от центра. Чиновник, некогда смещённый с поста за веские подозрения в нечестно нажитом имуществе, коррупции и казнокрадстве.

Бог его знает, как он снова добрался до власти. Какими горными тропками проскакал сюда, раболепствуя; какими тайными лазами брюхом своим жирным крепко прополз; через какие подворотни и околицы чудесно юрко прокрался; как и где, подле каких прочих богатых дворов ниже всех падал ниц. Что такое обещался им быть и что из себя делал в угоду, чтобы только его допустили снова туда, до "верха" приличного общества.

А только служил он уже который год не где-то подчиновником, по званию самым мелким и ничтожным, в Малых Грязях или Зорьках, а в самом торговом центре Ли и в должности замгубернатора, как-никак.

С действующим губернатором Чхве Пу Яном у Ги Ю Чоля было давнее неприятие, с годами всё больше ощутимое обоими — каждым по-своему — и переросшее в неразрешённый конфликт. Ги Ю Чоля ело и точило нежелание подчиняться его воле, вынужденность этого. Но там, где другой мог бы видеть для себя тупик и неизбежность, этот пронырливый господин находил для себя всяческие лазейки. И уж тем более с тех пор, как в целом мире, казалось, один этот — будь он не ладен! — Чхве Пу Ян стоял против, на пути Ги Ю Чоля.

И вот однажды Ги Ю Чоль, жизнью и более всего своей многолетней службой в чиновниках приученный вертеться, нашёл-таки этакую громадную лазейку, куда всем своим грузным туловищем мог пролезть и перекреститься! (*перекреститься? чем заменить, синонимы по контексту!)

Этот чиновник, в сущности своей человек такой ещё гадости, долгое время ходивший высшей власти и просто губернаторским угодником, согласно кивающим на всё и вечно распинающимся, всячески выслуживающимся перед старшими по званию и, как следствие того, даже среди прочих чиновников чувствовавший себя куда хуже и меньше их (причём даже при обратном раскладе по должности), нашёл свой способ переродиться. Снять маску и обнаружить наконец настоящего себя.

Эпизод 3. Чхве Пу Ян —> Ги Ю Чоль!

~ Довольство ~

С той встречи Хан Паль Дуна с Ги Ю Чолем прошло уже больше полугода (почти год). План, вынашиваемый Ги Ю Чолем годами, вот-вот должен был, наконец, осуществиться.

Практически в те же числа августа, когда произошла та памятная для обоих встреча, Ги Ю Чоль уже был иным Ги Ю Чолем. Не собой, вечным, жалким замом и неудачником из прошлого. Он уже стоял у руля и фактически собственноручно управлял важнейшим городом в стране. Его мечта осуществилась в течение какого-то одного года!

С поддержкой войнов Хан Паль Дуна против городской стражи, Ги Ю Чоль захватил губернаторские покои. Губернатора посадили в темницу: в особом, тайном зале, где держали привычно самых отпетых преступников. Ги Ю Чоль уселся на трон губернатора.

Городским чиновникам и купцам передали, — да что уж, тут и Ги Ю Чоль сам мастерски, точно учёный актёр, рассказывал, — что губернатор несчастно сделался болен. Что лекари — в очередь и все за дело, чтобы поставить его вновь на ноги. Но что губернатор, понимая собственную немощную слабость, передал ему, Ги Ю Чолю, как самому ближнему своему соратнику (в чём Ги Ю Чоль не соврал, ближе его чиновников к губернатору и правда не было), обязанности управления городом и все его срочные и важные дела. И что, по сему, теперь он несёт ответственность всю: и за торговые дела, и за город.

Приближённые и чиновники кивали и соглашались. Некоторые ещё организовали всех прочих, и бывшему губернатору посылались каждодневно молитвы за здравие. А в виде разовой акции все собрались и послали в губернаторские покои лекарей своих самых лучших и собственно домашних лекарств, какие у кого были при себе, да в складских запасах. В общем, не поскупились на помощь властителю.

Ги Ю Чоль всё с слезами благодарности в глазах принимал; отечески, в знак особого, точно семейного сплочения перед лицом несчастья, целовал лбы особенно переживающим господам. Причём те, в особенности уже немолодые, чрезвычайно потели и светили, одна другой больше, своими холёными лысинами.

Дождавшись ухода послов, Ги Ю Чоль все лекарства ссыпал в мешки и помещал в губернаторские — свои — закрома. Все молитвы, что писаны были на священных, драгоценных бумагах, клал под замок, хранил, как око святое, у себя в глубоком ларце из слоновой кости, с бархатной подстилкой, инкрустированном драгоценными камнями.

Словом, ничто из посланного на счёт губернатора не пропало зря. Всё пошло для дела — и в нужные, деятельные руки.

Никто среди чиновников (и уж тем более в городе) не знал, что бывший губернатор Чхве был с вероятностью сто из ста бывший. И что ему, благочтимому Чхве Пу Яну, уже не суждено было вернуться к своим браздам правления и власти.

Никто-никто, да кое-кто всё же узнал.

Иллюстрации к главе:

Хан Паль Дун

Хан Паль Дун

Глава 28. Самосуд (черновик)

Эпизод 4. Тирания

~ Грязь ~

В зал заседаний, где губернатор в официальной обстановке принимал посетителей, двое стражников ввели горожанина.

— Дозвольте говорить с губернатором, — сказал он звучно, так что по зале отдалось эхом.

Ги Ю Чоль пресно взглянул тому в лицо.

— Чего вам, что вы тут делаете? — спросил он, сдерживая подступающую злобу.

— Дозвольте говорить с губернатором, — настойчиво повторил мужчина, как железный солдатик, не гнущийся под взглядом генерала, как и под завываниями ледяного ветра при построении войск.

— Нет уж, говорить извольте, чего вам, — неизвестно почему перешёл тут Ги Ю Чоль на "вы" к стойкому мужику.

Тот видимо остепенился, подумал. И молвил так, напрямую Ги Ю Чолю в лицо:

— Отчего, хотелось бы знать у него, дороги к востоку от города перекрыты? Для какой такой надобности? Народу ехать надо по делам, торговать, товар простаивает, а нас наотрез не пускают стражники, именем губернатора заклинают! Верно, что ли, не врут они? Держу ответ за себя. Других горожан не приплетаю: а сердце моё не спокойно! Аль задумал что неладное, сударь наш?

Ги Ю Чоль при речах его загорелся в щеках, весь по подбородки свои трое вспыхнул; затем резко побелел, как уже отошедший в холодное царство мертвец.

Мужчина закончил, замолчал, дожидаясь ответа. Глаза его ещё сверкали в полумраке и на бороде короткой кое-где оставалась и тоже блестела слюна — так яро он говорил.

Голова восседавшего на тронном стуле сделалась пустой и полой:

— Уведите, — сказал Ги Ю Чоль, не думая ничего, не помня ничего, а только злясь, хуже всякого волка, как после трёхдневного безуспешного гона добычи и зверского, до безумия, голода.

Немудрено, что от такого горячего человеческого слова можно было лишиться губернатору самодурному всякого рассудка. И это ещё горожанин знать не знал, какое место теперь и кто у них в городской администрации, каким образом, занимает. Знать — не знал, а попал, всё равно, в самое яблочко.

Прозвучал, как набатный колокол, грозный приказ, и стражники коршунами-стервятниками подлетели к человеку и, схватив за предплечья, выволокли прочь из зала.

Последние колебания и рывки, сопротивление... и наконец всё стихло. Стихло окончательно.

Ги Ю Чоль остался сидеть один в зале. Никто не нарушал его покоя. Голова болела, он был не в силах никак заглушить эту тупую, навязчивую боль. Хроническую и нескончаемую. Лекарей он давно отозвал из своего дворца (губернаторских хором), как людей никчёмных и вовсе бесполезных в деле человеческого здоровья. Однако вопрос, каким же, в сущности, человеком был подменный губернатор, остаётся открытым. Ветеринаров в то время в ТЦ, может быть, ещё не было, во всяком случае достоверно известных в административном корпусе.

А тем временем у Ги Ю Чоля в глазах набухли, раскраснелись все сосуды, голова вся уже вскипела, залилась оловом железным... И долго, долго ему не давала покоя боль.

Отдавалось, отдавалось что-то в нервах.

* * *

Время к обеду.

Ги Ю Чоль даже за столом потерял аппетит: ел, как обычно, много, но без прежнего удовольствия. Особенно алчно, ненасытно, под конец — даже с отвращением отринул тарелку.

Как туча смурная и хмурая, переполненная сыростью и из которой с минуты на минуты должен прорваться холодный, неуёмный дождь. Так из Ги Ю Чоля так и прыскали уже вспышками гневные приливы.

Мысли его мешались и он, сам того не желая, от мыслей о важном своём деле переходил к мыслям о этом низвергнутом, жалком Чхве Пу Яне... и бесился, как в первый раз, увидев единственную прореху в своём неукоснительном плане успеха и процветания. При чём мрачные громовые раскаты ходили в его толстой и крепкой, жирной груди. Сердце грозно ускоряло кровь, и он кипел, не в силах противостоять гневному расположению духа.

Его слишком ещё заботило это обстоятельство, — само существование в мире Чхве Пу Яна. И глупо было это, и до злого досадно, и некому было остановить разгоравшуюся в Ги Ю Чоле чёрную кровь — агрессию.

Наконец, ничего вещественного и ничего из обязательств не стояло между ним и этим пленником, Чхве Пу Яном из темницы. Ги Ю Чоль молча, разъярённым быком оставил все свои дела и думы позади. Он вышел из залы и по двору резиденции отправился на заднюю её сторону, к двери в "старый сарай", где находился вход в тюрьму для особо опасных преступников: идейных изменников и зверских, в общем, личностей.

Ги Ю Чоль спустился в ещё один каменный, криво рубленный коридор. Свечи не взял, а обнаружил это — и уже не пошёл назад за нею, нарочно. Считаясь с своим дурным расположением, подумал себе, этаким злобным и ломким хрипом бурча: "А чтоб её! Чего я там не видел. Там будут; найду!"

Его колотила мелкая дрожь не унятого ничем и никем гнева. Он раздражённо шагал вперёд и прошёл дальше: тьма, прохлада и только стены по сторонам еле видно. И то — скорее на ощупь, попеременно задевает их, то одну, то другую плечами, краем рукава... Точно бочоночный погреб — без места, без света. И один только непроницаемый, немигающий вовсе мрак...

Ходка воина-хозяина до места кончена. Он вступил в полутёмную залу.

На жёстких, натуральных и оттого-то ещё более безобразных своим стальным блеском цепях крепилось чьё-то большое и казавшееся в таком месте несуразным, богатырское и будто бы сломленное в костях — от неестественности принятой им позы — тело. Оно было странной грудой прижато у стены. Как мясо, прижатое странным образом на решётке, если только бы представлять его не мясом, а тем созданием от Бога, каким оно было и жило до того, как попасть к человеку в лапы.

Но это не было мясо птицы, и не мясо зверя... это был человек. Человек, с некогда ранее ухоженным видом и крепкой фигурой, в годах... степенный, порядочный когда-то человек... Человек, никому никогда не желавший зла и всю свою жизнь проходивший свои падения и взлёты от самой полной души, как умел, за неумением иного пути в своём сердце, — служивший своему монарху и государству — по справедливости, по совести, честно! Смещённый Ги Ю Чолем, прежний и настоящий губернатор Чхве Пу Ян.

Ги Ю Чоль всякий раз был не в себе, видя этого человека и прежде. Но теперь, когда в руках у него был он... нет-нет, Ги Ю Чоль был сам не свой — он не мог на нём не отыграться за все его былые заслуги, за всё хорошее и выдающееся особенно!

"Пр-ревосходно!" — рычал он полупросебя, полувслух, оголяя свои крепкие резцы.

Он закатывал рукава своего обновлённого, губернаторского прикида и примеривался к пленнику, беря в короткие толстые руки дубинку с полудрагоценным оконечником, украшенным рубинами и бронзовой резьбой, из легендарного императорского запаса рода Гун*.

_

* Государствообразующая фамилия, соседняя с государством Ли Гун.

_

Ги Ю Чоль измывался над своим самым заклятым врагом злостно, со всей изобретательностью и вместе с тем тупостью преступления.

(* Описать пытки. Как их видит горожанин? )

Пытки не то что бы ужасные, не то что бы жестокие, но... гнусные, по-грязному изысканные. По натуре хозяина пыточной — Ги Ю Чоля. И пытал он частенько самолично, как хобби, — для удовольствия.

* * *

(* От лица горожанина! — Юн Бом Чу)

Юн Бом Чу крепко вздохнул и перевёл дух. Где-то его сейчас мама, жена и детушки... Оставил их, старый чёрт, пройдоха... Глупец, чего своими речами добился? Нет, что не будь с ними, а не вступиться за людей, за простой народ, за своих, за родных и близких, за семью — он не мог. Не мог смотреть на стены востока, закрытые для проезда.

Ведь дело не в прихоти его какой-то, а дело общее, дело народное — живёт ТЦ этим делом — торговлей. Дышит мужик, пока возит товар, пока есть, что продать и за что жене и детям, матери-старухе выручить по шали на зиму, по пряничку в голодные до сладостей ротики... Тяжело мужику в Ли живётся без торгов. Нет дела иного, когда здесь уж всяк — сам себе на все руки мастер, пойди ещё поищи себе заработка по силам, по средствам, чтобы столько иметь, сколько семейные узы требуют!

Сердца родные-то сколько ждут, чтобы прокормиться им! Кто считать возьмётся, сколько в году мужику для них заработку надо? Да много ли самому мужику? Хлеба в день три краюхи да щей с маслом и кашей — не много надо одному мужику. А детишки куда? А у матери всякой — сердце с тоски разрывается, когда состряпать нельзя детя́м ничего: не из чего стряпать! И руки безвольно на тряпочные пяльцы* падают, и мухи с голода только и мрут...

_

* Пяльцы — приспособление в виде различных рамок, предназначенное для фиксации натянутой для вышивания ткани.

_

(* Продолжаются муки старого губернатора; каковы пытки Юн Бом Чу? Как и ему достаётся? от самого ли Ги Ю Чоля?)

Юн Бом Чу в просветы тьмы от свечных огарков в подсвечниках наблюдал, как тот человек, что был бывший губернатор, решительный и верный, праведный Чхве Пу Ян, герой освободительной войны (* войны?) и самый уважаемый здесь после монарха чиновник (среди простого, настоящего народа ТЦ) терпит муки от рук кровожадного, жестокого ирода в человеческом — низком и жирном, потно-богатом — обличии.

Юн Бом Чу стоял безмолвно. И в те ужасающие моменты пыток, когда он, невольный свидетель, терял всякий толк от отчаяния, лишился дара речи и самообладания — всё тихо кланялся мужик-здоровяк Юн Бом Чу на прежнего губернатора Чхве Пу Яна, молился Богу и крестил его, Чхве Пу Яна стопы, в отдалении казавшиеся куда более живыми, чем вся фигура терзаемого.

Но дошёл и до горожанина свой черёд: брать на себя произвол Ги Ю Чоля и неоправданные никаким самым большим грехом за всю его сорокадевятилетнюю (*?) жизнь в мире муки. Дошёл самозванец и до без вины виноватого Юн Бом Чу.

— Что, изменник, извиняться будешь ли, губернатору ногу трижды поцелуешь? — проговорил Ги Ю Чоль, с невероятной силищей притащив горожанина от порога пыточной до кровавого места "плахи".

Юн Бом Чу, влекомый под руки двумя стражами Ги Ю Чоля до места расправы, ни разу не пикнул и не дёрнулся, а только повернул раз голову в сторону, где находилась обычно фигура старого губернатора, и долго посмотрел туда. В его карем одном глазу, дальнем от стражника (*их же два? Как тогда описать?), мелькнула горькая (*/ чистая ?) слеза.

Ги Ю Чоль стоял перед мужиком, как перед собакой. Повторять не нужно было, Юн Бом Чу всё-таки слышал его слова; с колен он и вовсе склонился к полу, прикрыл голову руками и — подставил спину, приготовился, значит, чтобы его наказали.

— Ну хорошо, — сказал сверху Ги Ю Чоль, — очень хорошо! — со свистом по спине горожанина полетели зверские металлические розги (*?).

Ударов десять спустя уже Юн Бом Чу полетел на каменную стену, ударился об пол и был избиваем Ги Ю Чолем попеременно плетью с ногами... Не успевая дышать, он только всё будто бы думал (разве если сознание в крепком его черепе ещё держалось и голова могла в принципе что-нибудь соображать) одно: о губернаторе Чхве Пу Яне, который теперь хоть немножечко, самую малость передыхал там, в своём тёмном углу, подальше от лап варвара Ги Ю Чоля.

Но горожанин надоедал быстро: крепкий, безответный, Ги Ю Чоль избивал его сильно, но тупо, как бесчувственный валун на земле, и от не унятой всё ещё ярости часто скоро сменял его на настоящего своего героя или бросал всё и вовсе выходил из тюремной пещеры обратно, на свет. Пленники же его, один больше другого на грани сознания и ухода хоть какого-нибудь живого рассудка из тела, — оставались, где оставались, до нового раза возмездия.

***

— Ну что, ну как ты здесь, лев поверженный?

Чхве Пу Ян, обессилевший, не поднял и глаз, когда к нему в темницу вновь вошёл Ги Ю Чоль.

— Вольна ли тебе моя темница, холодна ли постель из камней гранитных и железных, кованных для войны с непокорными прутьев? — Полоумный, сумасшедший ход мыслей говорил в нём. Ему хотелось уязвить покрепче, побольнее! Глаза сверкали, губы Ги Ю Чоля кривились в кривой, жутковатой усмешке.

— Легко ли дышится тебе, орёл сбитый, в неволе? Сладки ли сны твои, прежний властитель? — говорил он так артистично, так драматично, как один выдающийся, гениальнейший от природы актёр, вжившийся в роль, точно в жизнь свою... Читал строки пламени из самого своего сердца, что накипело в нём.

— Что хочешь сказать мне, трусливому недотёпе твоему, теперь? Есть тебе, что сказать? Есть тебе, чем сказать? Ещё цел надменный язык твой, целы властные (*?) зубы? — Каждое словечко значило теперь для него слишком много. Слишком много боли было вложено в каждый звук, срывавшийся запёкшейся кровью с его языка.

— Что молчишь? Мало пытали тебя, мало мучили голодом? — Он пялил раскрасневшиеся глаза прямо Чхве Пу Яну на лицо. Тот ничего, казалось, не видел. За его помутневшими зрачками сознание было не более, чем на половину трезво. Но Ги Ю Чолю и этого было более чем достаточно; слишком сильным пятном и человеком был перед ним Чхве Пу Ян. Слишком важным. И Ги Ю Чоль ни на мгновение не сомневался, что тот всё-всё слышит, но только не отвечает. И он не ошибался на его счёт: сознание держалось, теплилось в нём, даже после часов и часов избиений... И он был в сумрачном, исключительно лихорадке подобном состоянии ума.

Но как сказать: трудно сделать вывод о том, кто был более здрав тогда и там, в подземелье. И кто из них двоих мыслил более здраво?

— Ты помяни: у меня ещё взвоешь... Страданья и муки предсмертные славного Чхве Пу Яна пущу ходить в толках по ТЦ и стране! Мне ли врать теперь тебе в лицо! — словно бодрился Ги Ю Чоль, задирая сам себя перед безмолвным жертвой. — Кончилось время былое, утекло. Не повернуть его вспять; не дам тебе жизни больше, не дам покоя. И смерть твою, Чхве Пу Ян, у меня заслужить ещё надо.

... (*действия ГЮЧ. Что он предпринимает от отчаяния? Как пытается ещё уязвить того, заставить почувствовать боль, откликнуться, выкрикнуть?..)

Юн Бом Чу был не из слабых, но и по его плотной, крепко натянутой на тело коже непроизвольно пробежали мурашки.

В другой раз вернулся толстый Ги Ю Чоль в темницу своего былого начальника.

— Я столько всего думал тебе сказать. А теперь вот снова вижу перед собой твоё настоящее лицо... Не тебе все мои слова, не на твой адрес мои речи.

... .

Он заходил туда-сюда, поначалу будто бы рассерженный, вымещая в шаганиях своих внутреннюю злобу. Но что-то (очевидно, в ходе его глубоких размышлений) переменилось в нём, и его отпустило, расслабило даже, и он подрасправил плечи. Наконец, остановился и сказал задумчиво и проникновенно, так, будто открыл в этот миг своё истинное чувство верному спутнику:

— Небо услышало.

Что услышало небо? Взмолился ли он кому-то внезапно в эту минуту, молился ли до того, как прийти сюда? Прятал за сундуками алтарь с иконами и свечами... Точно там же, где молился и крестился раньше с верой Чхве Пу Ян. Ещё крепкий здоровьем, ещё суровый муж со стороны, ещё сам, ещё в заботах и мирских своих делах, — с лихвой заваленный ими по службе, — и находил в том успокоение своего разума. Ги Ю Чоль в своём роде сменил его и здесь, и теперь своё что-то постигал в мыслях, среди святых артефактов и молитв.

— Веришь ты в небо? — спросил он тогда Чхве Пу Яна. — Я вот верю. Верю в гром и молнии. Зевеса знаешь ты? Его знаю я, настоящего знаю.

Чхве Пу Ян слабо перевёл на него взгляд; Ги Ю Чоль продолжал словоохотливой, исступлённой исповедью:

— Хан Паль Дун зовут его, сын (*гильдии, -?) клана разбойников. Тот парень покруче Зевеса твоего. А у меня свои теперь гром и молнии. Я пошумлю, да миром всё кончится; ты мне поверишь? Гром-молнии, — говорил он, расходясь по своей колее (*?) всё больше, — для грешников, таких, как ты, — кого порядок мой не устроит. Я кого не устроил. А всё равно устрою-таки я вас, так-так! Тёмный юмор, коли добра моего никак не понимаете. И заживу. И заживём!

... (*здесь описание действий Ги Ю Чоля, как ведёт себя в это время, как ходит, что предпринимает по ходу речей.)

— Впрочем, много нынче дела. С тобой мне нечего рассусоливать — нет нужды. И никому больше, в целом свете, мне поверь, до тебя дела нет. Ушли по моим закромам щедрые дары за здравие губернатора и успокоились нечуткие их дарители. Спи себе без покоя и мира, не смыкая глаз своих зорких. Ты свидетелем первым станешь, как велика Ги Ю Чоля власть. — ... . — А ТЦ моим станет всецело уж на днях, пустые формальности остались одни! Грядёт сюда моя рать, Хан Паль Дуновы молодчики. На страхе кто ещё губернатором живого мёртвому-то не предпочтёт?

... .

— Дурно, дурно, Пу-Ян-солнце, выглядишь, — сказал он, с новый порывом чуть приближаясь к нему, смотря прямо на затасканное его, грязное, в крови и ранах, синяках и ссадинах лицо.

Он подошёл и погладил рукой по его сальным волосам; затем провёл (за маркостью пленника) свою эту руку по стене темницы — об пыль, вернул к себе и пошуршал, почистил пальцы о самих себя в сложенном жесте — "кулёчке".

Руку опустил в разжатом кулаке, а всё-таки чуть принуждённо не касаясь подола своего дорогого одеяния.

— Ну, я пошёл.

А потом плюнул на грязь руки, — вовремя вспомнил свой платок из персикового шёлка, нарочно припасённый из комнаты со свечами, молитвенной, достал его из-за пазухи и отёр насухо пальцы. Грязный платок неприятно, но обстоятельно скомкал и сложил к себе в левый карман.

Кончил чистку, озираясь по сторонам и кругом встречая взором одну только грязь, темень и сырость.

Но этот вид не сильно его смущал.

— Большие, великие дела сами себя не велят делать, — сказал Ги Ю Чоль, как бы давая оценку, подводя итог всем своим прибабахам. — За успехом, видишь ли, глаз да глаз нужен. Годами я к этому шёл. От пуповины материнской грезил об этом. Одного мне не жаль, — добавил он, — своё-то я взял. Ты в темнице... Счастливо оставаться! Покойного здравия!.. Кха-ха! — кашлянул совсем уж весело и ушёл.

Ги Ю Чоля ждало не совсем заурядное городское собрание, на котором он признавался полноправным губернатором.

* * *

Иллюстрации к главе:

Ги Ю Чоль

Глава 29. Городская суета (краткий черновик)

Эпизод 5.

~ ? ~

(В этой главе показать обстановку города. Подготовка чиновников, администрации, купцов ли, к празднованию? или же их преступления? среди которых притеснение народа, жителей города и также гуляния богачей.)

(* Преступления чиновников города. Грабёж имущества бедных городских жителей, насильственное изымание последних крох, последних грошей населения. Притеснение и угнетение слабых. Гнёт власть имущих на женщин, детей и стариков.)

С момента ухода от власти старого губернатора Чхве Пу Яна грабёж власть имущими местного населения вырос до гигантских, буквально промышленных размеров. Именно потому, что им промышляли все, кому не лень: всякий богач или вельможа на свой квадратный метр почитал священным долгом наложить какой угодно налог, хоть бы и на купленную чуть дешевле у другого продавца-представителя соль, просто за проживание в районе по близости к его собственному дому или любой другой даже собственности; а ростовщики отныне драли со своих несчастливых заёмщиков вдвое, втрое, а иные и — вдесятеро больше, чем прежде, при старой власти.

И хватало таких, какие так даже и объясняли всю ситуацию:

"Губернатор умер, а мы ему все деньги последние — на лекарства посылали, вам — "нечего кушать", да нам — попусту слушать!" То есть, что, мол, сама эпоха диктует новые права отдачи всякого долга. И им, пострадавшим праведным гражданам, интереса нет, какими способами заёмщики станут отдавать им назад и откуда именно, хотя бы и прямо из воздуха, прирастут кредиторам в карманы их чётко оговоренные проценты.

Глава 30. Губернаторская аудиенция

Эпизод 1.

~ (какое чувство?) ~

Они с Мин Хон Тэ встретились на углу перекрёстка, у лекарской лавки.

— Ну, идём. До губернатора пять шагов, — сказал ему Мин Хон Тэ.

Сон Хёк был в прехорошем расположении духа. Его бодрило одно только осознание того, что сегодня он делает самый важный, пожалуй, шаг в своём путешествии и даже — побочно — в расследовании с самого момента выезда из дворца.

Хон Тэ выглядел тоже получше, чем обычно: менее мятым, как будто бы с чуть более свежим лицом, порозовевшими на воздухе щеками, но всё ещё усталый. Его дневное–ночное расписание, как известно, было ни к чёрту.

Прошли до конца улицы, свернули и вышли на проспект, где и располагалась местная администрация.

— Вот эти — всё его ворота, — наставительно, тоном проводника-экскурсовода сказал Мин Хон Тэ.

Сон Хёк улыбнулся:

— Хорошо; мне было бы трудно пройти мимо, не заметив их мощь.

Действительно, забор был основательнейший, точно мини-крепость из твёрдой породы берёзы, гладкий, толстый и тянулся по всей улице. Минут через пять ходьбы вдоль крепких административных ворот они подошли к центральному входу.

— К вам посетители, губернатор! Дозволите ли пустить?

Ги Ю Чоль, рассматривавший один чрезвычайно важный документ, оторвался от его изучения и недовольно поднял голову на своего бестолкового, к тому же, ещё и косого слугу, как нарочно доставшегося ему в наследие от старого Чхве Пу Яна, — на остолопа, который посмел так беспардонно прервать его занятие:

— Кто посмел? — строго спросил он.

— Два молодые человека, Ваша Властность! — подобострастно* отвечал тот.

Двое стражников (из новых людей Ги Ю Чоля) на входе выразительно зыркнули: один на вбежавшего, другой — на губернатора.

— Кто такие двое? Отвечай.

— Один из них кто — ещё неизвестно, а другой — добрый знакомый Вашей Милости, сын вдовой госпожи Мин, Хон Тэ.

Губернатор сощурился и призадумался.

— Впустите.

_

* Подобострастно — с раболепием; льстиво, угодливо.

_

Молодых людей пропустили внутрь, провели к главным дверям в губернаторскую залу. Здешний обычай встречать посетителей-гостей очень уж напомнил Сон Хёку отцовский дворец, только тут всё было меньших масштабов: меньших просторов и меньших изысков, а впрочем тоже весьма богато обставлено. У самого губернатора рядом со столом стояла недешёвого вида статуэтка подковы в огне. "Кузнец он бывший, что ли?"

И вот они с Мин Хон Тэ предстали перед губернатором. Тот так и восседал на своём кресле, подобном трону.

— Добрых лет здоровья вам, господин! — поприветствовал жирного губернатора Хон Тэ. Оба молодые человека вежливо поклонились.

Губернатор улыбнулся, но за громоздкой маской его надутого отёчного лица всё же читалось неудовольствие этим внезапным визитом и в мелких глазах какой-то особый, масляный блеск был теперь очень уж жёстким и холодным.

— Этого молодого человека зовут Сон Хёк. Он гость у нас, в ТЦ проездом. Весёлый малый и ещё хотел бы быть вам полезен, — представил его Мин Хон Тэ.

Но и Сон Хёк сам не остался стоять столбом, он с живым участием добавил тут же к сказанному:

— Да, желаю помочь, чем могу! Не имею здесь знакомых, но имею душевное рвение, силы, время и некоторую финансовую возможность к содействию, с вашего позволения сказать! Всего себя и всё мне прилежащее желаю употребить по вашему усмотрению и для дела. Имею честь видеть вас, наслышан о ваших благодеяниях и премного благодарен самой возможности этой встречи!

Если бы увидел его До Гон в этот момент, то, наверное, рассмеялся бы себе в щёки, потому что очень уж это тянуло на первоклассную пародию на знакомого им недавно Мун И Валя.

Губернатор Ги Ю Чоль оценивающе прищурился. В голове его в этот момент шли мысли подобного толка: "Экий парень! Шебутной¹, что ли? Шило в одном месте. Как не кстати... А что-то, всё-таки, гляжу, и есть в нём (думал он на слова лести). И всяко собой не дурён. А если расспросить только мне про него у Мин Хон Тэ..."

_

¹ Шебутно́й — с беспокойным, суетливым характером; легко возбудимый.

_

— Проходите вот, садитесь. А уж я, с вашего разрешения, позаимствую нашего общего друга себе на минуту, — проговорил губернатор и, улыбнувшись, сошёл к Мин Хон Тэ, взяв его под локоть и увлекая за собой в соседнюю комнату.

Ли Сон Хёку тем временем принесли чай, и он преудобнейше (но внешне — нарочно скромно) уселся на предложенное ему место.

Ждать было не так и долго, зато можно было хорошенько всё рассмотреть — и ещё раз удивиться столь подобному оригиналу — королевскому дворцу — устройству. "Чиновники крупных провинций — практически монарший народ! — подумал себе Ли Сон Хёк. — Та же, как и в столице у отца, властно-деловая обстановка; и как сам местный властитель своими внешними атрибутами подобен королю!" Эти и подобные мысли с лихвой заняли его на всё время разговора тет-а-тет² Ги Ю Чоля и Мин Хон Тэ в соседней комнате.

_

² Тѐт-а-те́т — вдвоём, с глазу на глаз.

_

Наконец, ещё ранее четверти часа спустя, они вышли обратно в залу. Слуги ещё раз принесли всем троим чай; но губернатор к нему так и не притронулся — его наполненная чашка стояла одиноко, остывая. А он прошёл ещё раз, в другом направлении (приятели, попивая чай и частенько переглядываясь, но нарочно молча, оба с минуты на минуту ожидали возвращения хозяина комнат). Наконец, ровно в то самое время, когда чай был допит гостями, губернатор вернулся из комнаты и объявил, усевшись по-прежнему в своё троноподобное кресло:

— Приходите завтра, на двенадцать. Вас проведут в нужный зал, — будет встреча вельмож³.

И взялся снова за прежнее своё занятие: сосредоточенно листать какие-то бумаги...

Словом, по всем известным признакам приятелям стало ясно, что пора им и честь знать и теперь же уходить восвояси. На том ему и откланялись.

Только после их ухода губернатор достал свой единичный, самый значимый для дела документ (он его положил под левую руку от себя, рубашкой вверх, когда посетители пришли) — и снова обежал его весь глазами. Это был план грядущего торжества и вместе смета⁴ к праздничному банкету по случаю его вхождения в должность.

"Я посмотрю, как ты устроишь мне приветственное торжество за свой счёт, Сон Хёк", — подумал Ги Ю Чоль.

_

³ Вельможа — знатный, родовитый и богатый сановник, чиновник; важный и знатный человек.

⁴ Смета — финансовый документ с полным расчётом или планом предстоящих расходов на осуществление какой-либо деятельности.

_

* * *

— О чём же вы с ним говорили? — спросил Ли Сон Хёк у Мин Хон Тэ, чуть только они вышли за ворота.

— Как же, спрашивал о тебе.

— А ты что ему?

Приятели шли вниз по мостовой бок о бок, в сторону гостиницы и дома Имов.

— Ну, и я ему отвечал, что ты для нас благонадёжный человек. Недавно в городе, а уже хорошо себя показал, — тут он чуть пихнул Сон Хёка локтем в бок.

Его Высочество посмотрел на Хон Тэ, но тот уже шёл как бы ни в чём не бывало и только, задумавшись, глядел себе под ноги:

— Он тебе поручить одно дельце хочет...

— Какое?

— А банкет, похоже.

— Банкет?.. — они как-то одновременно повернулись лицами друг к другу. — Это хорошо! Правда, очень хорошо, — говорил Ли Сон Хёк. — Молодец, Мин Хон Тэ. Спасибо тебе, ты мне очень помог...

Принц опустил на плечо Хон Тэ левую руку и хотел потрепать его в знак благодарности, уверить его.

— Ну-ну, — неловко прервал тот, робко поводя плечом — убирая руку Сон Хёка — и отчего-то стесняясь получать от него заслуженные похвалы, — а теперь что?

— А теперь что? — машинально повторил за ним Сон Хёк и задумался. — Ждать. Ждать завтра, двенадцати часов, вот что. Всё выяснится завтра. Ничего больше не надо, во всяком случае пока; а как придёт завтра — так и решим это дело. Я пойду туда точно, и ты тоже приходи.

— Он нас обоих и звал, — отозвался Хон Тэ.

— Вот и тем более... ты ведь его человек?

— Ну да, у меня их двое, за место отца, — усмехнулся он. (Очевидно, Мин имел в виду ещё и Нам Сэ Ина, которого Его Высочество, впрочем, не имел чести знать.)

Хон Тэ запоздало понял, что только что сказал лишнего, и больно укусил губу: "Разоткровенничался излишне".

— Понимаю, — сказал Сон Хёк, вспоминавший теперь своего и До Гонова отцов.

Молча дошли они до конца единого пути — развилки. Каждый думал о чём-то своём, но оба — всё про отцов и семью. И Сон Хёк, также невольно, — про своё одиночество и потом — про чужое одиночество тоже.

— За помощь ещё раз благодарю тебя. Это правда очень важно. Отдохни хорошенько и береги себя, — он посмотрел на Мин Хон Тэ, в его лицо. Тот выглядел, как птенчик, ненароком выпавший из гнезда, — хотя уже этак рассудительно мигал глазами, но под ними всё равно вспухали у него два мешка-синяка. И вид у него был ребячий — и вместе какой-то уж очень серьёзный, несчастный.

— И не губи ты своё здоровье, слышишь? Высыпайся, воды пей... Ну, без излишних советов. Будь здоров; завтра свидимся снова.

Мин Хон Тэ шмыгнул носом и закивал в ответ. На том разошлись по двум сторонам дороги.

Глава 32. Отцовские проницательное око и звучный глас (черновик)

Эпизод 1.

При свете дня в тронном зале стояло напряжённое молчание. Король Ли активно раздумывал, перед ним стоял молодой человек, недурно одетый, в форме, лет восемнадцати. Лицо его было юное, но в виду, очевидно, наследственных черт, казалось взрослее. Так сказывалось и то, что он был из семьи простолюдинов. Из той самой семьи Имов, что живут по соседству с лучшей гостиницей в ТЦ.

Этот довольно ладный и развитой не по годам, учёный мальчик с большими руками был королевский гонец и тайный скороход Им Да Ыль. Четверть часа назад он прибыл во дворец; всего какие-то полчаса тому назад — проскакал очередные (*? сколько) вёрст (*? вёрст? Не миль? Выбрать значение!!!). Быстрее человека не было во всём государстве Ли.

— Что там в письме? — переспросил король, и из тени вышел его доверенный генерал Син и подал письмо.

Какие-нибудь считанные минуты назад гонец уже зачитал ему своим звонким, твёрдым голосом это письмо. Но он читал его снова, с той разницей только, что теперь уже сам и полупросебя (но всем рядом было слышно), бегло:

" Дорогой отец! Как твоё здоровье?

Я пишу к тебе, чтобы оповестить тебя о ходе... "

— Дальше, дальше... — прервал сам себя Его Величество. — Так-так.

" ...В ТЦ неспокойно. Я не могу отделаться от мысли, что что-то недоброе готовится совершиться... "

— Какие у него беспокойства! Сорванец...

Король прикусил губу. Он очень любил сына, но в его отсутствие никак больше не мог это выразить, кроме как перечитав ещё пару лишних фраз из его письма и назвав его сорванцом.

Какая-то невольная сухость заражала Его Величество в его столице, когда он был один — в своей должности, с одним разве генералом Сином-старшим при себе в доверенных лицах. Всё, к чему приходили эти двое зрелых вдовых мужчин, как-то само по себе сводилось в минуты отдыха до неожиданных дедовских шуток и былых воспоминаний об их юности.

Как будто моментов ярче в их жизни уже не могло бы быть; ничего и никогда, что сравнится с тем временем. Никогда: ни в настоящем, ни в будущем. И этим они очень уж походили на стариков. Сами их души как будто уже были стары, умы и сердца трагически поросли чёрным и будничным чертополохом. Несмотря на то, что оба они вовсе ещё не были стары: король Ли только разменял пятый десяток лет семь лет тому назад. Тогда ещё была жива королева...

Король дальше пробегал письмо взглядом.

— Как давно Чхве Пу Ян...

Нынешний чиновник и зрелый муж, Чхве Пу Ян был знаком и дружен с монархом. Их связывало общее прошлое. К "старому" Чхве Пу Яну король испытывал исключительно добрые чувства: помнил его с юности искреннюю любовь к родине, уважал его за дела, извечное человеческое достоинство и крепость данного слова.

Его Величество не успел договорить, когда Им Да Ыль резонно и вежливо осведомил его:

— Чхве Пу Ян, прежний губернатор, ранее сделался тяжело болен и потому к этому времени смещён с должности в пользу нового управленца — Ги Ю Чоля.

Его Величество удивлённо поднял свои большие и выразительные карие глаза на гонца и посмотрел прямо ему в лицо:

— Так теперь у нас Ги Ю Чоль губернатор ТЦ?

— Да, Ваше Величество, он.

Настало молчание, в течение которого Его Величество растерянно посмотрел в сторону, как будто стараясь увидеть там, кроме генерала, самого Чхве Пу Яна и услышать от него объяснения по поводу сказанного; затем крепко вздохнул и снова погрузился в свои размышления. Совсем скоро лицо его было сосредоточенно.

— Помню, помню его... был сослан с понижением в должности тринадцать лет тому назад. Как летит время! Ну, что ж, времена меняются, люди... меняются тоже... Таковы небеса, такова погода и моды — всё изменяемо в этом мире.

" На востоке города... — писал Ли Сон Хёк, — ... (*!! - дописать строки письма про обстановку в городе!). "

— Что со стеной-то? — спросил король и нахмурился.

Генерал и гонец молчали, каждый обдумывал, ища верный ответ.

— Это временная мера, — наконец ответил Его Величество сам себе после хода размышлений. — Что там ещё?

Он повертел письмо и на обратной стороне, после окончания слов принца, нашлись ещё короткие приписки твёрдой рукой Син До Гона. Его Величество еле видимо улыбнулся, это обстоятельство вызвало в нём облегчение. После многочисленных и путанных строк-мыслей Ли Сон Хёка, вникать в которые, по правде, не так сильно ему хотелось (по личным причинам; а понять их общий смысл можно было только с трудом), королю всё ещё хотелось получить какое бы то ни было, а всё-таки более чёткое заявление.

— Ах, так вот, До Гон ещё пишет. Слушай, генерал:

" Принц занял денег. Поиздержались серьёзно, говорю вам по совести. Всё в письме не могу изложить. От себя прошу послать ровно столько, чтобы нам хватило: спокойно добраться до места. Без излишеств, к каким Его Высочество привык. А то он сам непременно себя станет корить... "

— Как он его знает! — не сдержавшись и фыркая, вовлёкся в чтение короля генерал Син.

Можно было даже подумать, что он не рад за Сон Хёка и недолюбливает принца; но это, напротив, весточка о единственном сыне не могла оставить его равнодушным. Генерал взял привычку с их последнего разговора с До Гоном делаться раздражительным всякий раз, как вспоминал о нём. Так проявляло себя отцовское переживание, волнение о сыне, которое он сам не принимал ни в каком его виде (как, в конечном счёте, и любое напоминание о сыне), но которое всё-таки не мог больше ни скрыть, ни удержать.

— Ну-ну, обоих их знаем, — добавил Его Величество. — А что-то и До Гон пишет много; непременно что-то у них там происходит! До Гон обычно крайне немногословен.

Генерал закусил щёку.

— Я читаю дальше:

" Очень... (*? - что там еще напоследок пишет СДГ?) ..."

В конце концов, подробности жизни принца, самые свежие новости сложились в более-менее единую начальную картину с событиями и выборами Сон Хёка.

Его Высочество был недоволен своим сыном: считал ситуацию нелепой, поступки сына — наивными — и сердился. Возмущение это выражалось в его лице, в теле и жестах (*? - как именно?) ... .

— Подведём итог, — король поднялся и прошёл круг по комнате. — Действия моего сына несостоятельны. Син До Гон присматривает за ним, и потому-то я должен бы быть за него спокоен... Но кое-что действительно происходит, и я говорю сейчас о самом торговом центре Ли, — там назревают перемены. — Он снова уселся на троне. — Приход к власти в ТЦ Ги Ю Чоля неоправдан. По крайней мере, я не вижу тому причин... Значит, и это дело — суть — тоже деньги.

Король выстукивал ритмы попеременно средним и указательным пальцем, — его правая рука лежала на бедре, на левую руку он опирался головой.

— Неужели во всём ТЦ нет человека более достойного поста губернатора? Пускай люди и меняются... а не настолько. Нутро из человека ох как редко можно вычистить... Мне, верно, ещё придётся вмешаться в ход местных дел. Эту ситуацию необходимо взять под контроль, — сказал Его Величество в сторону, туда, где в тени комнаты стоял генерал Син.

...

— ... (* распоряжения на будущее для Им Да Ыля!)

— Да Ыль, поезжай.

Король с гонцом кратко и по-отечески простились, молодой человек поклонился и вышел. Во дворе его уже ожидала новая, накормленная-напоенная и вычищенная лошадь.

"Тайный совет" троих закончился. Король спустился со своего тронного возвышения и приблизился к генералу. Пришло время "старикам" обсудить их общие дела: всё касательное их сыновей и будущности родного государства. Словом, всё то, что всегда касалось не всех, но только их двоих во дворце. То, чем они занимались всю свою сознательную жизнь не славы и власти ради и не за деньги.

Письмо принца было перво-наперво как бы небрежно сложено, но аккуратно размещено королём в его документальной шкатулке; перечитывалось оно по многу раз, каждый вечер до сна, — и каждое утро вспоминалось, вставало в его памяти. Само, без напоминаний, сердце, как минимум несколько раз в день сряду, втягивало разум Его Величества в размышления о сыне.

В остальное время он был занят своим привычным и будничным: двором, делами государства, но без особенного удовольствия, а стремился теперь особенно размышлять — и всё больше размышлял над делом ТЦ и востока. Кое-что постепенно у него вырисовывалось...

Глава 33. Всеобщий праздник (черновик)

Эпизод 1.

~ Ликование ~

В то время, как чиновники сидели на банкете в честь вступления Ги Ю Чоля в должность, жители ТЦ праздновали день сбора последнего в году урожая*. Повсюду были украшены дома и павильоны, лавки продавцов, тележки и фургончики на колёсах. Горели жёлтые, оранжевые и зелёные, розовые и красные огни.

В честь празднования дня последнего летнего урожая и отдыха, и даже демонстративно на контрасте с порой (цветами: золотом и зеленью), в синем и фиолетовом красовались многие юные девушки и, кроме них, некоторые дамы постарше. Они, в свою очередь, предпочитали добавить к своим выходным и праздничным нарядам платок или аксессуар по вкусу, но непременно фиолетового или насыщенного бордового цвета. Мужчины же многие ходили ещё в зелёных оттенках, как цвета свежескошенной травы, а брюки и шляпы надевали коричневые или светлые, — тем дороже, чем выше по статусу.

_

* 27 августа — традиционная дата, избранная в ТЦ для празднования. Время, когда зреет самый поздний картофель; знаменует собой золотую пору перехода года из лета в осень.

_

* * *

Сон Хёк встретил Лияну у самого въезда в город — в начале торговых рядов — и уже с ней вместе они отправились в путешествие своего выходного дня, по красочной ярмарке. Лияна сегодня было одета в цвета темной охры платье (*??) и с чудесно сплетёнными ухоженными чёрными волосами походила на неземную красавицу, сошедшую откуда-то из храма древних и * (*? каких) богов. Её грация сегодня была заметна Сон Хёку особенно. То, как она двигалась, её женственная фигура и походка, не оставляли ему шанса не смотреть на неё, не отрываясь.

* * *

Сегодня днём никто в ТЦ не работал. Все только и делали, что продавали и покупали, и покупали и продавали в обратном порядке какие угодно ходовые товары: сладости, безделушки, цветы, одеяния женские и мужские костюмы, украшения и даже декорированную посуду. Словом, кругом царили оживление, всяческий достаток и веселье. Это была крупнейшая ярмарка в году. И единственная, пожалуй, такая крупная в стране ярмарка, которую, не смотря на её масштаб и широкие продукционные и денежные охваты, устраивали сами жители, практически без всякого контроля властей.

Что говорить и об услугах, которые сегодня предоставляли здесь для гостей: чтецы, сказочники и шуты, художники и стеклодувы, музыканты и танцовщики, и каждый желающий только сегодня становился профессиональным запускателем в небо воздушных змеев, цветных фонариков и садовником вечно цветущих деревьев — на счастье.

* * *

Городские гулянья проходили повсеместно и охватили собой в эти сутки все подъезды и выезды, все дворы и пустыри, все закоулочки ТЦ. Со всей страны приехали сюда торговцы и обыватели, чтобы подзаработать и потратить, продать и развлечься.

И всех людей до единого в этот день объединяло одно и общее на всех сознание ликования и праздника.

...

Они с княжной шли рядом, и Сон Хёк не знал, о чём с ней говорить. В особенности потому, что она была девушка. И очень красивая девушка. Та самая, образ которой с первой их встречи поселился в его воображении и сердце.

Итак, он молчал, не решаясь хоть что-нибудь сказать. Молчал, надеясь, что окружающее их: яркие цвета и всюду оживлённая, весёлая толпа — достаточно её развлекает. Но принц всё-таки мучился тем опасением, что ей, такой замечательной, наверняка скоро наскучит идти с ним молчаливым наедине и что она предпочтёт ему кого угодно в той же самой пёстрой и ликующей толпе, кто разделит с ней веселье праздника и будет только разговорчив и добр. Ведь из-за своей глупой робости он теперь уступал любому в этом качестве.

Принц хотел удержать Яну, но привязать к себе или привлечь был не в силах. И оттого робел ещё больше, и сам тоже, как мог, старался отвлечься праздничными видами и весельем прохожих... Ему почти что передавалось их настроение, но тщетно. Молчание с ней было сильнее, важнее любого веселья вокруг.

Они всё шли по украшенному городу. Первой заговорила княжна, тем удивительно тихим, сердечным и искренним, расслабленным голосом, который он почти что позабыл снова, в последние дни тревоги и дела:

— Я люблю праздники: все красиво одеты, у всех хорошее настроение. И целый город ходит друг к другу в гости.

Сон Хёк слушал её, ноты и тембр её голоса, и сердце его по-новому замирало на каждом произнесённом ею слове.

— Когда ещё в жизни такое увидишь? — говорила княжна Яна, (*что делая..?) ... .

Она говорила, и Ли Сон Хёк в новых красках видел городское торжество. Кругом них было действительно сказочно: наряженные женщины и мужчины при параде, город сверкает и пахнет пряностями... На разных площадках свои забавы; где — сцена с представлением, где — место конкурсов. Танцуют, поют, громкие и радостные разговоры.

— Куда хочешь? — спрашивает Сон Хёк. Он уверен в себе теперь: сам не заметил, как переменился. — Давай пойдём поближе, посмотрим.

— Идём к ним, — отвечает Лияна скоро и ступает в сторону, откуда доносятся звуки игры на каком-то инструменте — Сон Хек ещё не разберёт, на каком.

Эп . Музыка и танец Лияны

— Ах, как он играет искусно! Так и хочется мне танцевать!

— Идём к ним ближе, посмотрим, — предложил ей Сон Хёк, видя, какой радостью горели её глаза.

— Он виртуозен...

Лияна прикрыла глаза... Ли Сон Хёк посмотрел на неё в упор и увидел, как её плечи с грудью вместе сделали округлое движение, подобное волне, и ещё раз — плечо, и ещё... И уже вся она пошла в пляс: руки плавно кружились, точно осенние листья на ветру, ловя все ноты в песне, точно эти же листы природные воздушные потоки.

Она ощущала эту музыку всей душой, всем телом; ноги её вышагивали в подлинно настоящем (*? живом / природном) танце, она переставляла их так ловко, так уместно к рукам... Не описать, это зрелище — нечто бесподобное; Ли Сон Хёк видел такую гармонию танца и музыки впервые. Звуки мелодии вели её, и весь её чудесный, милый глазам его облик двигался, как птица, и ему казалось, что так танцуют только счастливые и свободные журавли в потоках воздуха, над землёй и морем.

Удивление и восхищение привязали (*? притягали?) его к ней.

(*Ли Сон Хёк вместе с Ли Яной и не только. Где Догон? Показать эпизодично где-нибудь Мун И Валя? Какова на этом уже этапе роль Мин Хон Тэ?)

Глава 34. Губернаторский банкет (краткий черновик)

Эпизод 1.

Во главе стола сидел Ги Ю Чоль.

... (*описать контекст, среду, его окружение)

Ги Ю Чоль расхаживал взад и вперёд, мимо своего места, поминутно поглядывая себе за плечо и всматриваясь в даль, на проулки между торговых точек и городских домишек. Он ждал новой стадии своего грандиозного плана, стараясь обуздать поднимавшееся внутри себя беспокойство. Впервые в жизни он был так близок к заветной цели — править! Быть у власти и повелевать, управлять людьми и их богатствами единолично, без чужих советов под руку, без ограничений.

Самовластие прельщало его. Он дышал его сильным ароматом, как дышит шашлычник, покручивая вертель с мясом над огнём, когда это мясо уже нарезано на сочные куски — один другого лучше, тщательно замариновано в ароматнейших, душистых специях, надето на шампуры и висит так аппетитно, что невольно распускаешь слюни! И всё это так чудесно и так желанно, как в сказке.

Так, Ги Ю Чоль кое-как глотал свои слюни, глядя на организованное в сговоре с Хан Паль Дуном застолье — торжество по ТЦ. Первые действия в этом театральном представлении уже начинались.

* * *

(*РАСКРЫТЬ ВСЮ ПОДНОГОТНУЮ СОБЫТИЯ! Прямым текстом написать, что же такое на самом деле желает провернуть барыга Ги Ю Чоль. О личной власти — и не только, о ресурсах страны, как он их станет тратить, владеть ими единолично, обогащаться, что это есть ОСОЗНАННОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО РОДИНЫ, БУНТ ПРОТИВ ЕДИНОГО МОНАРХА и его законной власти, (*и далее, далее по усилению грехов), ... .)

Пытки Чхве Пу Яна и сажание (*? - чем заменить слово, синоним по смыслу для благозвучия и грамотности!) невиновного гражданина (*? - по контексту это лучшее ли слово?) Юн Бом Чу за решётку были только самой первой поступью (*?), самым началом всего того гигантских размеров хаоса, который замыслил себе алчный Ги Ю Чоль.

(Хлопоты начальства по развитию важного дела. - Последствия, к чему это всё приведёт, а именно — цели нового губернатора ГЮЧ: предательство родины, блокада (*какая именно? разные виды !!), полная изоляция от других частей страны Ли и диктатура независимости субъекта — города ТЦ — с его окрестностями, злой, корыстный умысел. Вероломные действия. — это больше и у Хан Паль Дуна. Там, у него они ещё более осознанные и целенаправленные, направлены на разрушение королевской власти, переворот сил и порядков, всех сложившихся устоев в стране.)

(ВЕРОЛОМСТВО - отрицательное моральное качество, характеризующее злоумышленные коварные действия, сознательный обман чужого доверия или вопиющее нарушение принятых обязательств (В. буквально означает ломать веру). ВЕРОЛОМСТВО – нарушение клятвы, обязательства или обещания из низменных, часто корыстных побуждений; изощренное коварство, злонамеренность, действие путем обмана, измены. ))

Глава 36. Планы Хан Паль Дуна

Эпизод 1.

Хан Паль Дуна в ТЦ интересовали три вещи: укрепление собственной власти, полезные связи и выгул "собак" — его верноподданных разбойников. Он управлял своей дружиной один, без отца под боком, и мог всецело распоряжаться их физической силой и умственной бесшабашной дуростью. Смещение отца было первым и значительным делом в его жизни на пути к заветному венцу власти.

Второе — связи — имело невыразимо большое значение для того же самого шага, захвата власти. И, наконец, третье должно было позволить ему заполучить доверие и расположение своих бандитов без принудительных методов. Их природная жажда насилия должна была получить разрешение. В набеге, в кутеже, грабеже... им необходимо было свободное поле для действий.

Они всем кланом так давно воздерживались от кровопролитий и воровства, что едва бы и помнили свою истинную сущность, не будь в их клане введено ещё отцом Хан Паль Дуна извечных выматывающих тренировок с самого детского возраста, на которых юных разбойников превращали в мужчин и учили важнейшим национальным навыкам — прежде всего, выживать. Ни о какой такой "нравственности" или даже попросту "человечности" тут вовсе не было речи.

Однако у них, как у всех добропорядочных бандитов, был свой кодекс, свои "правила чести". Но большей частью он распространялся на самих себя, а любые необходимые клану зверства, в конечном счёте, разрешались. А уж сама идея преступления во благо была главным кредо разбойников этой семьи. И Хан Паль Дун умело использовал это в своих целях.

...

Глава 37. Нападение. Ч. 1

Эпизод 1.

В торговых рядах смятение. По всему городу началась сумятица: люди в панике, иные — чрезвычайно напуганы, — настолько, что другим приходится буквально вырывать их из лап нападающих. Те горожане, которые на время зашли в помещение или остались дома, ошеломлённо высовываются наружу из окон, выбегают на улицу и считанные мгновенья спустя уже, как от кипятка, разбегаются в разные стороны с визгами.

В ТЦ царит разбой, и никому ничего не понятно. Тем временем, разбойничья свора уже хозяйничает в городе. Напали на склады с продовольствием. У торговцев разграбили сахар. Сшибли девять фургонов* ярмарки в центре города. Людей, стоящих на пути, сшибают с ног, других, которые имеют смелость препятствовать — избивают. Те лишаются чувств и теряют сознание... или умирают?

Никто не знает этого. Никто ничего не знает. Никто не знает, куда пропали его сограждане: он, и он, тот и этот, он и он... Никому дела нет, что творится здесь, никому дела нет, что творится там, — творится в каждой пятой точке города. Как, точно по карте рассыпали пепел из курительной, этакой здоровенной и гадко-едко-вонючей трубки, от дыма которой теперь не зги, ни локтя пространства вперёд не видно, — как творятся бесчинства.

Как, кем творятся они? И зачем? В ТЦ всюду орудуют разбойничьи вооружённые группировки.

_

* Фургон — крытая конная повозка.

_

Ли Сон Хёк не мог остаться в стороне, когда такое творилось в городе. Он решительно взял Яну за руку — кругом зрел хаос; они немедля перешли на бег и скоро добежали до края улицы, где Сон Хёк вверил её безопасность заботе верной служанки.

Та встревоженная, с испугом искажённым лицом бежала к ним навстречу, только заслышав крики с той стороны, где находилась её хозяйка. Обе раскрасневшиеся на бегу, запыхавшиеся и вне себя от волнения, девушки встретились на конце проспекта и больше не выпускали из рук ладони друг друга.

Служанка глядела на госпожу. У неё были тоже такие же испуганные глаза, а ещё, точно от мороза, похолодевшие, но влажные руки. Ро Са держала их в своих: отогревала своим теплом, шедшим из-под кожи жаром.

Сцена была молчаливая и по нравственной своей силе необычайно выразительная. За спиной у княжны вьюжила кутерьма из лиц людей и бандитов; принц не мог временить с этим дольше — он должен был вернуть взволнованных и только что вновь обретших друг друга подруг в реальность.

— Уходите! — воззвал к ним Сон Хёк. — Ро Са, отведи княжну в тихое, безопасное место! Условимся: не выходить до конца этого хаоса. Держитесь подальше от всей шумихи. Встретимся с вами! Княжна, не прощаюсь!

И он полетел вслед за нападавшими.

* * *

Глава 38. Нападение. Ч. 2 — В чёрном плаще... (малый черновик)

Эпизод 1. Таинственный мечник в чёрном плаще

~ (какое чувство?) ~

Враг ... .

...

(Нападение, преследование, погоня)

(Эпизод, в котором принцесса Лияна, переодетая в тёмный плащ наёмника, встречается (где? В переулке? В лесу? В толпе? На безлюдье?) с принцем Сон Хёком. Они сражаются, и Сон Хёк срывает с неё лоскут ткани — с лица?, но принцессе удаётся сбежать.

(На самом деле он продолжает преследование мечника в тёмном плаще — уже Хан Паль Дуна — но упускает и его.)

"Я ранил его в левое плечо".

* * *

Девушка и молодой человек нечёткими фигурами стояли над ним. Девушка склонилась к нему, окликая, она пыталась привести его в сознание, фигура мужская же оставалась статична на протяжении всего времени и продолжала стоять за ней неподвижно...

Когда Сон Хёк очнулся, ни девушки, ни парня в помине не было рядом с ним. Оба исчезли, точно это был сон или ему примерещилось какое-то видение. А он лежал один посреди проулка (*? - узкой небольшой улочки), который был совершенно пуст и гол. (*вот только кое-то осталось рядом с ним! платок женский! - да ведь? Лияны или ещё какая вещь, а то и ХПДуна!)

"А ведь я мог умереть!" — мелькнула у принца мысль. И он впервые удивился этому осознанию, точно никогда ещё прежде не понимал, что ведь и он тоже смертен. И что умирать... что умирать ему вовсе теперь не хочется. И как куда уж лучше, гораздо лучше жить!

"Меня так же просто могут убить, как и всякого другого человека... Я смертен", — подумал Сон Хёк. И, несмотря на своё королевское происхождение, он не властен всегда выживать, жить вечно и подобное, сверх возможного, о чём порой так мечтается человеку.

А отчего-то прежде ему всё казалось, что всё это, во всяком случае очень многое в его жизни, — навсегда... Обыкновенно так казалось с привычными и плохими вещами — в минуты сильного отчаяния и лирического (*? мб душевного? /или душевной драмы?) трагизма.

Он воспринимал как должное даже и весьма ценные... нет, самые ценные в своей жизни вещи. Саму свою жизнь, судьбу никак не чью-нибудь, а свою собственную; здоровье, когда оно крепло в нём и было в полном порядке; полноценную семью — любящих его и каждый по-своему отзывчивых и заботливых мать и отца, каких не было даже и у Син До Гона с ним рядом... Теперь ему казалось, что он никогда прежде так остро не понимал этого. Ничегошеньки действительно не знал о жизни.

"Глупый! Какой же глупый!.."

Тут впервые у принца, так запоздало, возник реальный страх: страх за свою жизнь. Нападение неизвестного в чёрном плаще и колкое, отдающее холодом ощущение близости смерти, её внезапного и неподконтрольного всего только человеку характера спровоцировало его на размышления в таком ключе, в каком никогда прежде он и не задумывался. Жизнь вдруг предстала для Сон Хёка самой главной ценностью во Вселенной.

"А ведь её в любой момент могут отобрать у меня; решить вопрос жизни и смерти за меня, против моей воли... И я не властен над этим!"

Осознание это сильно ударило его в голову. В висках и груди отчётливо забилось сердце. Он раньше не признавал его и очень часто не любил, как скоро оно билось, точно он болен. Но теперь! Сердце билось, он был жив и здоров! Он выжил сегодня в схватке с врагом!

Ли Сон Хёк был сам себе герой дня. И он теперь переменился. Он стал лучше себя того, из времени "до": сознательнее, сильнее и чище прежнего себя. Он переродился, вовсе даже не умирая.

* * *

... (ЛСХ и СДГ, декор: место и время)

— Сегодня я мог умереть минимум дважды... И тебя не было рядом со мной в те минуты, До Гон, — сказал принц, почёсывая свежий шрам (*? - след, натёр — существительным!) на руке. — Кажется, я начинаю больше ценить свою жизнь.

... (*реакция До Гона –?)

— Ты молодец, принц, — сказал старший и потрепал его по голове.

В волосах принца ещё стоял тот же самый пот, какой выступил на его голове сегодня во время вооружённых стычек с бандитскими (/бандитами и) наёмниками.

* * *

Глава 41. Принц снова у графа (?, черновик) *!!!

(Уже после событий в городе, после нападения.)

Эпизод *. Княжна нынче! Снова у графа. - новая встреча

~ (какое чувство?) ~

хммм (описание новых обстоятельств, все дела))

* * *

Его Высочество зашёл в дом, обошёл его помещения и комнаты, вышел и прошёл весь сад кругом, но никого из хозяев так и не встретил. Лишь, вновь возвратясь на передний двор, увидел метущего с торца дворника — похоже, он только вышел из своей комнатушки или из дома.

Взволнованный неудачными до сих пор поисками, Сон Хёк подошёл к дворнику. Тот поглядел на него сперва с простым добродушием, а потом и удивлённо вгляделся. И, надо заметить, было, почему: одеяние посетителя было растрёпано, хотя и дорого, вид лица тревожен. Кожа (хотя молодой человек видимо запыхался) оставалась бледная, трагично тусклая, точно худая маска, разве что с выступавшим на лбу потом; а блеск в глазах его был беспокоен.

— Где же княжна? — вопрошал он тут же, со спешкой и волнением вместе в голосе и лице.

"Смерив" молодого человека ещё раз и разглядев в нём по начальному, общему виду и наружности непременно господина, только уж в сильной спешке, дворник отвечал:

— Заболела на днях: совсем почти слегла, порешили ехать скорее восвояси!

Дворник ждал какой-нибудь реакции, но её, как таковой, поначалу не последовало. Точно до растрёпанного молодого человека, как в дальний омут, всё ещё доходило сказанное.

Наконец, проситель закивал с осознанием. Выглядел он совсем уж плохо, хуже, чем был до известия: лицо его точно потемнело. И дворник поспешил сказать:

— Вы её искали? Барин (*барин?! Его Сиятельство?) дома; да подите к нему. Он-то, оно может, вас и ждёт. Уж вы подите, подите в дом; он вас ждёт! — настаивал дворник, не видя, впрочем, и особого себе сопротивления со стороны растерянного молодого гостя.

А тем временем принца запоздало взяла досада: снова княжна уехала, так скоро, не сказав! Пускай и по болезни. Так даже ещё больше волнений! И так не вовремя...

Ответственный дворник тем временем покрепче взял свою метлу под мышку (он долго думал, можно ли её бросить так, без присмотра во дворе, и не влетит ли ему за это от барина или, скорее, не грянет ли вдруг дождь и слякоть по его недоделанной работе и оставленному на дворе в беспорядке инструменту — от Всевышнего в наказание за нехозяйственность и нерасторопность, — и в итоге решился шагать так, взяв метлу с собой) и вёл смешавшегося гостя к графу в дом.

* * *

— Послушайте, — говорил он (Сон Хёк) четверть часа спустя в прежней, просторной и светлой, но такой унылой и пустой гостиной дома графа (*? Дяди, крч), — ведь сейчас очень опасно куда-нибудь выезжать! Кругом шарятся разбойники. На меня лично нападали вот уже несколько раз! Я разыщу их, я их поймаю; а пока пускай возвращается княжна, у вас безопасно тут, не правда ли, граф? (*×2)

Дядюшка стоял у окна в теневой сад, и тот пробиваемый яркими, глухими к нездоровью и вынужденной разлуке лучами солнца; стоял весь бледный, нервно перебирая чётки, никак не находя успокоения в привычном пейзаже без своей племянницы. (При появлении дворника с грязной метлой под мышкой и Сон Хёком у себя в паркетной гостиной он даже не заметил первого с метлой и вовсе не придал этому обстоятельству никакого значения, — кроме того, что к нему сюда прибыл его ожидаемый гость.)

— Да я и сам не хотел отпускать, — выдохнул граф с тоскою. — Но, право, порешили, так будет лучше... Она уж если сама так решила, то переубеждать толку мало. А опасность у нас, в нашем замке, налицо.

Тут только он за весь их разговор снова обернулся на Сон Хёка. Лицо графа кардинально изменилось, и не в лучшую сторону: видно было, что за эти самые последние дни, полные переживаний за племянницу и её благополучие, он резко осунулся и, истощившись морально, утратил всякое своё физическое здоровье и словно бы постарел ещё на пяток-другой лет. Сон Хёк заметил это и ему, несмотря на собственное сильное волнение, теперь же очень хотелось верить, что так только падал свет или чёрт его вовсе знает, что... Но, как бы это ни было досадно, тут же ему стало очень жаль графа, поболее даже самого себя.

Они молчали. И, видимо, что-то такое сочувственное, как будто понимание и даже раскаяние отразилось в лице Сон Хёка, потому что граф вдруг прервал своё молчание и сказал доверительно:

— Ей в своём доме и стены помогут, вы мне уж поверьте, Ваше Высочество.

Одно короткое мгновение, и последние его слова ударили принцу в уши.

— Как? Вы..?

Граф улыбнулся, лицо его чуть прибавило краски жизни.

— Не волнуйтесь, только я сам и догадался, ничего больше. Значит, точная правда, теперь уже от вас. Ну-ну, голубчик мой, ведь всё, как прежде, — я говорю вам, ничего. Я тайны хранить умею... — он снова посерьёзнел и ушёл проходиться методически в одни свои чётки.

Глава 42. Финальные ноты ТЦ — послевкусие *!!!

Эпизод 1

Мин Хон Тэ встал за столик. Он впервые участвовал в подобном.

Само слово благотворительность отнюдь не имело ничего с Мин Хон Тэ общего. И ему самому казалось удивительным, как он ведёт себя сейчас, что делает здесь. Но ещё более странным теперь бы ему показалось так глупо, так просто развернуться и уйти. Ему отчего-то не хотелось идти прочь, а хотелось остаться здесь... Дома его не ждали, дома — придумывай сам себе развлечения.

Но здесь, на площади... здесь были люди. Много людей, тех, простых, которых он не замечал раньше. Чьему существованию, чьим жизням не предавал значения. Они вдруг обнаружили себя. Они — все разные, все живые — многие из них теперь были на площади. Что было в душе их? Что чувствовали они?

Мин Хон Тэ бы не сказал так пафосно. Он и не знал таких слов, как чистое — "душа" или ещё это возвышенное — "чувство". Только ему отчего-то всё казалось, что не он один, а все они что-то испытывают сейчас, нечто похожее, нечто общее.

И он стоял один здесь, напротив них, глядя на всю остальную городскую площадь. Впервые не на ночной гулянке, праздно шатаясь, дабы разнообразить своё тело от сидения и прочих телесных утех, подставить его под свежий воздух ночи... Впервые не проездом, когда спешил из одного места досуга и развлечений в другое. Впервые он стоял здесь один. И никому, ровным счётом никому до него не было дела.

Раньше он старательно избегал этого чувства, пугающего до биения сердца "быть одному". Но его нарочное, в попытках убежать от гнетущего одиночества и чувства разлада с самим собой пребывание среди гуляющих господ, предающихся праздности, якобы остроумию сплетен и разврату, весьма отличалось от того народного присутствия, что было здесь и сейчас, где он стоял. На главной городской площади все что-то толпились, обсуждали... Но всё это, всем им было не до него. И он так ясно ощущал это, точно держал в руке оборванный край ткани со своего рукава и всей кожей ладони осязал его.

И тогда Мин Хон Тэ вдруг почувствовал, что не может. Не может так больше продолжаться, а вернее — что он сам теперь того не допустит. Ведь как же можно быть одиноким, когда столько людей вокруг? Ведь не ему одному может быть грустно или одиноко, и, может быть, им, другим людям, та поддержка и помощь, что он мог бы предложить, даже важнее, чем ему самому. Ему не хочется получать, он готов отдавать... Ведь физически, телом, он довольно силён и способен помочь — и это правда. И так он, ведомый внезапным порывом непознанной его души вдруг... встал за прилавок.

Надо было дать им пищу? Пожалуйста, он готов был всю её им отдать.

Он, маменькин барский сыночек Мин Хон Тэ, встал у раздачи и сам стал подзывать к себе городских жителей — взять у него приготовленные новым губернатором продукты и уже готовые порции. Когда же те кончались, он сам, без указки или чьей-либо помощи, взяв в левую руку поварёшку, а в правую руку тарелку, накладывал им свежие порции супа, каши или рагу. И потом ещё сам паковал оставшиеся продукты в пакеты. Чтобы те, кому уже не хватало порций с готовой едой, могли бы унести к себе домой хотя бы какие-нибудь фрукты или овощи из тех, что помещались в объёмных весовых мешках.

Те мешки были наскоро сложены на камне площади слугами губернатора. Нам Сэ Ин был тем, кто велел достать из губернаторского запаса Ги Ю Чоля и принести на площадь все сокрытые там продукты, чтобы раздать их бедным и голодающим людям со всех концов города. И его названный сын Мин Хон Тэ, в свою очередь, был тем, кто стоял на площади в центре ТЦ за прилавком и раздавал всю эту еду. Продукты и яства, что припрятал для богатого пиршества на банкете по случаю своего губернаторского назначения Ги Ю Чоль.

Хон Тэ был тем, кто отдавал пищу знати в руки простым, самым обыкновенным людям.

* * *

Люди поначалу ему не верили. Они смотрели на Мин Хон Тэ, видели грациозный дорогой костюм на нём, его манеру держаться и черты — и им тут же казалось подвохом то, в чём участвовал этот молодой человек, типичный представитель золотой молодёжи.

Но кто-то узнал его в толпе.

— Это не сын ли господина Мина?..

— Он, он.

Люди в толпе переглядывались. Некоторые из них ещё помнили отца Хон Тэ, добропорядочного чиновника Мин * * (*имя). За одним человеком последовал другой, и вот уже жители ТЦ выстраивались в очередь, чтобы получить из рук знатного юноши свою порцию еды.

— Здоровья вашим батюшке и матушке, — отблагодарила Мин Хон Тэ одна старушка.

Он был очень тронут. Наверное, отец был бы счастлив, видя, как повзрослел его сын. И хотелось верить, что если бы он мог знать, если бы видел с небес все те шалости и мерзости достатка, в которые, как в шелка, кутался Мин Хон Тэ, то простил бы сына за дурноту его эгоцентричного нрава и слабый, неразвитый разум.

* * *

Мин Хон Тэ... Он и правда переменился с той поры, как повстречал Сон Хёка. Теперь он впервые озаботился благополучием других... И даже и тем, чтобы продуктов хватило на всех! Впервые в своей жизни, впервые.

Он ощущал сегодня неясное, неиспытанное им прежде чувство: неожиданную радость и ликование за простой народ. Кто же знал, что "делать добрые дела" может быть в самом деле так приятно?

Только Мин Хон Тэ грустно было оттого, что старший брат Сон Хёк уехал. И что-нибудь это да значило, как он и Хон Тэ простились перед отъездом Его Высочества.

Они вдвоём, да Син До Гон верхом на коне, стояли на окраине ТЦ, подле северных ворот, ведущих вон из города. Окраина эта теперь совсем пустовала, и только редкие люди выходили из дома, якобы шли они по своим каким-то делам. А на самом же деле — иные только и делали, что с привычным уже беспокойством выглядывали в окна, и самые смелые из них выбирались на двор, поближе к улице, желая проверить, кто восседал там у въезда в город на коне. Не разбойники ли снова станут наводить шороху?.. Прохожих же и вовсе в помине тут не было.

Принц похлопал младшего юношу по плечу.

— Будет грустно — посылай мне Сойку. Пиши письма, будем поддерживать связь.

Так сказал ему Ли Сон Хёк на прощание, затем уверенно сел на коня и уехал... А Мин Хон Тэ остался. Ему-то куда было ехать из ТЦ?

Глава 44. Таинственный мечник в чёрном плаще - ч. 2 - Сон

Эпизод 2. Потом, потом

~ Подсознательное ~

Сон Хёк спит неспокойным сном: ему снится та встреча с вором-убийцей в тёмном плаще. Всё точно, как наяву, до последнего шороха.

Во сне ему ясно, как явь: это крайне случайное их столкновение — судьбоносно.

Но сон не прост, и ему приходится хорошо попотеть. Они с неизвестным сражаются — и каждый не желает уступить другому.

Принц в пылу схватки обретает некий даже азарт, а из-под маски неизвестного так и сверкают, как искры, глаза. Это сильный противник, умелый и ловкий, и принцу непросто его одолеть.

Выпад и выпад, ещё и ещё. Контрнаступление. Контратака... Ещё выпад, ещё... выпад...

В глазах чуть не рябит. Но и врагу приходится непросто, в конце концов, и он в равной степени атакуем Сон Хёком. Иначе его не сдержать.

Влево, вправо, прямой угол нападения... звук боя мечей отдаётся в ушах, как будто бы колет их.

Бой затянулся, противник ожесточается...

Внезапный уклон, подступ ближе, в незащищённое поле противника — и контратака Сон Хёка крайне удачна. Так близко подобраться к противнику в бою — это ли не ловкачество?

Движения скоры, а время точно застыло, не движется. Принц срывает (/срезает?) с его лица чёрную ткань... и ему мерещится лицо девушки, нежное и утончённое. На нём аккуратный подбородок и манящие губы.

Принц крайне смущён своим открытием, и тут же он — сам себе неподконтрольно — начинает задыхаться... Противник неясен; так это его лицо... что — лицо? Бой идёт или нет? Или Сон Хёк уже ранен и — вот-вот, мгновение только — падёт поверженным...

Прежде, чем что-то понять, он просыпается. В комнате темно, на дворе ещё ночь. Холодный пот по всему его телу, а сердце стучит, как ошалелое.

"Ночной кошмар"... Это проще сказать себе, чем принять. Сон разорван и тело Сон Хёка по утру разбито, точно они и правда дрались с тем мечником прошлой ночью, вместо отдыха.

Никто не видел, никто не слышал... А внутри Сон Хёка смешались между собой какие-то странные чувства.

Но они с До Гоном снова продолжают путь. Оставаться в одном местечке подолгу — времени на это отцовские наказы им не дали. Да и кто таков им с До Гоном этот безликий "отец", когда лишь одно о нём ясно и просто: он король Ли. А кто такие они, двое юнцов, чтобы ослушаться королевского приказа?

Глава 46. Поединок на манер боя с неизвестным

* * *

"Если подумать, каждый раз, когда я видел таинственного незнакомца — мечника в чёрном плаще, рядом со мной не было До Гона. То есть он всегда был где-нибудь поблизости, но, как ни странно и как ни силюсь вспомнить, он ни единого раза так и не застал незнакомца; я всегда один на один был с ним (потому и начинало мне казаться, что я даже схожу с ума, и он только мне одному чудится как причудливая галлюцинация); а возвращался До Гон, пожалуй, даже ровно тогда, когда тот удивительным образом ускользал от меня", — думал принц.

Чудно. Странно. И определённо что-то в этом есть! Но что? Неужели До Гон мог бы быть этим самым мечником? Хотя бы однажды?

Нет, почему-то принцу так считается, что это никак не может быть так. Быть этого не может, ибо попросту нет мотива. Ну зачем ему так дурить? Чего добиваться этим? Отчего не вскрыться враз? Почему играть, будто ничего не замечает, будто он и "рыцарь-разбойник" — разные люди? Нет на эти вопросы ответа. И потому — глупо в До Гоне сомневаться. Он не тот, кто предаст; он человек слова.

Эпизод 4. Практика мечника

~ (какое чувство?) ~

— Син До Гон, — позвал принц спустя одинокое раздумье по извечно беспокоящему его вопросу.

(Что делал До Гон?)

— Ты бы сразился со мной на мечах?

До Гон вопросительно повёл бровями.

— А если в маске и в плаще? Или, лучше, без меча, но с ножом. Острой шпагой?

До Гон молча смотрел на него. Сон Хёк ничего не добавлял и ждал его ответа. Наконец слуга сказал:

— Вам это нужно, принц?

Сон Хёк прикусил губу, очевидно, не желая давать ему ответа.

— Мне было всё равно, Ваше Высочество, но теперь стало интересно, — проговорил слуга, ухмыльнувшись. — Хотите драться в плащах и на шпагах? На европейский манер?

— Нет, не совсем; в чёрных плащах...

— Так, если хотите, то я согласен: хоть сейчас, — добавил До Гон и привстал с места. — Только принесу нам плащи и шпаги.

— Мне можно и без плаща, — сказал ему вслед принц.

Син До Гон уже выходил из квартирки на улицу, но остановился и, заглянув обратно в дверной проём, громко произнёс:

— Принести Вам, в таком случае, Ваши перчатки?

— Мои перчатки? Хорошо, принесите.

За долгое время странствований для принца уже стало привычкой переходить на уважительное "Вы" с тем, кто говорил к нему в той же форме. И не имело большой разницы: был ли это бессменный товарищ и слуга До Гон или какой-нибудь низкопробный папаша-трактирщик в цоколе, знавшийся с ним с полминуты.

Сон Хёк вспоминал свои перчатки и, по правде, так и не вспомнил таковые.

— Впрочем, нет. Не надо! — поспешно крикнул он. — Я могу и так, без перчаток...

Но в этот раз Син До Гон уже не расслышал. Его след простыл среди прохожих и домов на одной из самых оживлённых улиц в центре города.

* * *

Как интересно плащ меняет человека!.. Син До Гону не терпелось приступить к поединку. Как тут не крути, а теперь, здесь и сейчас, это времяпровождение было лучшим занятием для порядком уже заскучавших в ожидании отправления (*какого, чего? В ожидании перекладных лошадей?) принца и слуги.

— Скрой лицо, До Гон, как будто вор, — попросил Сон Хёк, взяв-таки и надевая принесённые слугой перчатки.

— Или тут уж, скорее, наёмник, — заметил До Гон, закрываясь раздобытой в местной лавке сувениров за довольно дёшево маской.

Принц взглянул на товарища-противника.

— Так, постой, До Гон. Учтём правила поединка на берегу, — сказал Сон Хёк. — Пусть так: твоя цель — не покалечить, но смертельно припугнуть, я помешал тебе при выполнении задания; а моя цель, резонно, — защититься. И помни: говорить тебе нельзя. — Син До Гон между тем уже был в полной боевой готовности. — Это я так, на всякий случай; для правдоподобия ситуации.

— Принято, — изрёк До Гон.

— Начнём!

Принц нанёс первый замах, после чего получил сразу три атакующих удара. До Гон был хорош в смысле сражений. Пляска, пускай и нарочно костюмированная и понарошку, предстояла нешуточная.

...

— У тебя сильный стиль! Думаешь, я стал лучше с последнего раза? — сказал Сон Хёк, немного выдохнув после боя.

— С нашей учёбы? Определённо, Твоё Высочество.

Глава 47. Таинственный мечник в чёрном плаще - ч. 5

Эпизод 5. Раздумья

~ Рефлексия ~

Каждую ночь во сне принца преследовал, как тень, образ мечника. Всё шло так же, как и в действительности: они сражались, из-под маски сверкали, как искры, глаза. И враг не сдавался до последнего.

Этим утром Сон Хёк особенно долго не мог отойти ото сна и вернуться в реальность. Перед его глазами миражом по-прежнему стояла фигура блистательно-тёмного, умелого наёмника.

Всё утро было как в тумане. Хозяйка собиралась стирать и просила собрать постояльцев всё бельё в стирку. Сон Хёк принимал ванну, но состояние прострации (за которой неясно ему самому крылось воспоминание о сне) оставалось с ним неизменно, будто и не было для принца тех получасов интенсивной разминки — его одного и под строгим надзором До Гона — и потоков воды, омывающих тело. Наверное, травмирующий опыт общения с незнакомцем-мечником уже перешёл у него из раздела телесного в самую душу. Оттого и не уходили эти, пускай и смутные, но весьма противоречивые переживания.

— Так это же мальчишка! — проговорил Сон Хёк, открыв рот и округлив глаза внезапно посреди трапезы.

Служанка захлопала глазами. До Гон повернулся и посмотрел на принца. На нём, что называется, не было лица. Одно смятение. Все присутствовавшие в комнате дружно, как по команде, переглянулись между собой.

Так рад он или не рад? Сон Хёк сам не знал. И о нет! Он не был счастлив, он был обеспокоен с новой силой. Мальчишка! Его общеголял мальчишка!

"Чёрт, мальчишка! В самом деле?! Да... дела", — только и мог подумать он.

* * *

В этот раз фигура была низкая. Но не толстая, не упитанная, а довольно худощавая.

"Вот он, мальчишка! — подумал принц. — Был он в прошлый раз то ли, как клоун, на ходулях, то ли ещё какие трюки придумал... А только вот теперь он каков: вот его настоящий рост! Довольно хил он и низок. Ему меня не одолеть никогда!"

Но неизвестный снова был крайне ловок в деле. Его выпады, удары и развороты заставили Сон Хёка знатно попотеть.

"А юркий, зараза! И глаза-то, вишь! Вишь, как сверкают, окаянные! Свести меня с ума, что ли, цель его?.. Чёртов наёмник! Да кому же это сдалось-то, а?"

"Ушёл. Ушёл! Ну его!"

* * *

Принц досадовал и злился попеременно. Ни во снах, ни на яву ему не было покоя от этого навязчивого преследователя.

Да и на самого себя он был тоже сердит! Не одолеть ловкача, а потом — жалеть об этом, столько крутить-вертеть мысли о нём в голове, злиться и как будто бы тосковать, желать встречи, нервничать... Всё это отчего? От глупости его, от незанятости? От лени и скуки? Да и не это ли самое называется "шарлатанство"? Когда твердишь одно — на уме другое, а на деле — ещё и третье.

Наконец он, к потрясению своему, и вовсе обнаружил, что влюблён. Влюблён в таинственного незнакомца-мечника в чёрном с капюшоном плаще. Ведь иначе, иначе как объяснить столько чувств, столько противоречий сразу, которые вызывало в нём одно только воспоминание о неизвестном? Точно влюблён. Как громом посреди ясного неба. Молнией осознания прожгло сознание Сон Хёка.

Глава 48. Один старый знакомый (черновик)

(Встреча МунИВаля в городе в * (как это называется? В ресторане / таверне / павильоне ?))

Эпизод 1

— Время полуденное, да и жара торопится. Пообедать бы, что ли, До Гон?

Очередной довольно крупный город на их пути, где они остановились, — город Магнолий. На улицах уже оживлённо, а летний жар начинает припекать. Так и хочется зайти куда-нибудь в прохладу, расположиться на мягкой тахте — и любоваться миром из дома, в окно... Но и деревянная скамейка для этих целей тоже ничего, подойдёт. Главное, чтоб не на солнце.

— Там вон какой-то павильон, — показывает До Гон, повернувшись в сторону пёстрой вывески. — Зайдём, пообедаем. Из прохлады в жару пойти будет легче...

Они двинулись к заведению, идя неторопливым шагом, чтобы меньше вспотеть. Но помогало это мало.

В таверне друзья удобно расположились за столиком — жаль, не совсем у окна, — выбрали блюда и стали ждать, когда им принесут их заказ. Сбоку, невдалеке от них, послышалась оживлённая речь. Кто-то говорил весело и красноречиво.

Друзья переглянулись и оба принялись слушать. До них доносилось равномерное журчание — голос человека — временами сопровождаемое положительными звуками собравшейся с оратором группы:

— ... (говорит Мун И Валь).

То, с какой удалью говорил рассказчик, невольно напомнило друзьям об их приятном знакомом из ТЦ — Мун И Вале.

...

— ... .

...

— ... .

— Господин Мун, — обратился Его Высочество, — как поживаете?

— И вам не хворать, господин Ли! — Отвечал Мун И Валь.

Конечно, они сразу же узнали друг друга. ...

— Вы надолго здесь? Нашли место, где заночуете?

— Нет-нет, мы только вошли в город. Устали с дороги, решили отобедать в прохладе.

И Валь понимающе склонил голову.

— ...

(*как-то обмолвиться, что у них нет денег ?!!)

— Так пройдёмте со мной, у меня в этом городе вроде как своя база есть. Центральный перевалочный пункт в моих поездках — мой главный штаб. Владения руководства, мой любимый игорный дом! Давайте переместимся туда, приглашаю вас, господа!

И Валь взял обоих, До Гона и Сон Хёка, под руки. То же, как Мун И Валь был одет в эту их встречу, требует отдельного описания. На нём сидел лазурного цвета костюм — вещица качественного кроя и весьма дорогого пошива, а в ушах его висели в высшей степени нарядного вида вытянутые серьги с зелёным натуральным камнем на овальной формы подвеске. Словом, ничто в его внешнем виде и отдалённо не напоминало того доброго мальчишку-бедняка, познакомившегося с ними на рынке в ТЦ.

"Так вот, откуда у него на руках был тот зонт! — подумал Его Высочество. — Так он, пожалуй, сам родом из знатной семьи!.. Но к чему тогда был весь тот маскарад и чумазость?"

— И Валь, — спросил принц, дружески заглядывая тому в глаза, — а зачем же вы тогда были так одеты? В нашу первую встречу. Помнится, вы даже были чумазый, точь-в-точь сын лавочника: или рабочий в подмастерье, или и вовсе — вылитый грузчик.

Мун И Валь заливисто рассмеялся. Три пряди из чистых, зачёсанных в аристократический пучок волос упали ему на лицо.

— О, это дело я обязательно расскажу вам! Это отличная история, какие я люблю... Если вам интересно, прошу вас пройти со мной. Я собираюсь вернуться в свою исконную обитель, игорный дом здесь недалеко. Не волнуйтесь, не будет никаких излишеств, как азартные игры или ещё что. Общение, целебный чай на травах и местный приятный антураж, только и всего.

Всё лицо молодого господина Муна: лучистые глаза, округлый нос с горбинкой и подрумянившиеся щёки — само собой добродушно смеялось.

— Пройдёмте за мной, — он сделал пригласительный жест в сторону улицы. — Пару шагов вверх по улице, и на ней здание, такое большое, приметное. Только и всего.

Глава 49. Принц на безденежье (черновик)

Эпизод 1. Принц на безденежье

~ Усердие ~

— У принца нет денег?

Сон Хёк виновато улыбнулся. До Гон позади устало выдохнул, эта проблема измотала его.

И Валь пробежал по ним взглядом: с принца на До Гона и обратно.

— Не страшно; не страшно! Я плачу за всё. Я плачу! Принц — святое дело, у принца всегда должны быть деньги. Если их нет — вот, будут. Не беспокойтесь, Ваше Высочество, — он по-залихватски махнул рукой и счастливо воскликнул: — Идёмте скорее, гости мои бесценные!

Ли Сон Хёк освежил улыбку.

— Ваше Высочество, До Гон, позвольте, — Мун И Валь подхватил принца под руку и счастливо двинулся в двери заведения. (*салона? Или чего? Какого заведения?)

..

Ли Сон Хёк всё же испытывал неловкость оттого, что должен будет вернуть другу, что не может себе это позволить... Ведь нужно же возвращать всё-всё, что кому-нибудь должен! Иначе, о каком благородстве и чести может идти речь? И грош цена такому человеку и другу. Такое поведение даже называют "нахлебничество".

Но Мун И Валь категорически повторял Сон Хёку:

— Друзья всегда стоят дороже всех денег. Плачу за вас всё, — это мой игорный дом.

... (* Описание интерьеров, гостей, атмосфера внутри дома.)

Но они прошли глубже в залы, и через время Мун И Валь снова посмотрел прямо на Сон Хёка и как бы в шутку (но принц и До Гон оба поняли, что вполне себе серьёзно) спросил:

— Принц без денег, да разве такое бывает?

— А если бывает? — деликатно спросил Сон Хёк. — Ведь я на самом деле принц, и у меня правда нет денег.

Ситуация неловкая, но сам принц не успел ещё больше растеряться, как Мун И Валь уже возразил ему ободряюще:

— Ну, друг мой, у вас же есть я!

— Но, И Валь, сам говорил, друзья — не деньги. В обе стороны. Ты мой друг, а не моя казна.

— Пройдено, пройдено! Учтено, — воскликнул Мун И Валь. Он приблизился к лицу Ли Сон Хёка: — Вы говорите, если нет денег у принца?

— Да, именно, что делать порядочному принцу... на безденежье?

— Что делать принцу, порядочному человеку, на безденежье? — переспросил тот добродушно. — Работать, конечно!

Ли Сон Хёк ухмыльнулся, а сам Мун И Валь смеялся и от удовольствия даже прикусил губу.

— Вот и я о том! — совсем не растерялся принц. — Так где же работать? Порядочному принцу...

— Ну, заладили, Ваше Высочество. В самом же деле! Да хоть здесь, у меня работать. Или вы хотите непременно в шахты куда-нибудь, на драгоценно-грязные прииски, на рынок? Нет-нет, если только вы этого и правда хотите, то мы сходим с вами и туда, разумеется. Да, даже и в роли работников! Но не лучше ли сейчас передохнуть — и ночью спать в своей собственной чистой постели...

Глаза И Валя стали мягкие и масляные, будто щенячьи.

— Я тебя понял, — живо откликнулся Его Высочество. — И Валь, покажешь мне город. И трудовой, прошу, тоже. Но ты прав — позже, всё потом. Я...

— Проголодались.

— Точно! Как ты узнал? Я голоден, друг.

— У меня здесь лучшая кухня, — кстати заметил тот. — Конечно, я и отведу вас туда прямо сейчас. Господин Син! — окликнул он. — Наследник Ли и я идём, — вы с нами!

До Гон уже прилично осмотрелся в этом заведении по всем его сторонам и помахал им; а затем, когда они спустились к нему по широкой лестнице, поклонился. Отчего-то принцу показалось, что он выглядел здесь уже точь-в-точь как новый управляющий — довольно органично.

Эпизод 2. Принц на работах

... (*Поначалу всё валилось из рук. Как ни старался Его Высочество, а многое действительно выходило у него с непривычки крайне неловко. Может быть, особенно от волнения. Мун И Валь, подбадривавший рабочего, тем более новыми приказаниями, подтрунивал над принцем. И, если бы не Син До Гон под боком, который был наиприлежнейшим трудящимся, то принц, вероятно, куда скорее опустил бы руки. А так у них двоих имелся соревновательный дух, Ли Сон Хёк всё-таки не мог проиграть своему слуге. Ведь не мог же юный господин быть хуже своего товарища, да?)

Эпизод 3. Вознаграждение трудов Его Высочества

..

— О, теперь я знаю, каково это, получить своим трудом заработанные деньги! Настоящее счастье! Друг, у меня нет слов описать, меня переполняют лучшие в мире чувства! Я восторжен! Я всегда, с малых лет был воспитан так, чтобы ценить чужой труд, любой труд. Но это, это другое, новое, чего я не знал никогда прежде! Ведь это настоящее чудо, когда есть что-нибудь в этом мире, что ты можешь сделать сам и сделать хорошо, а тебе за это ещё и полагаются деньги!

Я, единственное, беспокоюсь о том, что ко мне не станут относиться непредвзято и впредь, с тех пор как я королевских кровей. Мне могут завышать гонорары! Но с этой стороны, если уж так смотреть, то время наследника трона совсем даже закономерно ценится выше, нежели то же самое время, только кого-нибудь простого, рабочего, пускай даже на этих же ровно обязанностях. И это двояко. Я стою дороже. Но сама возможность и мне, и любому, всякому человеку, без пола, возраста и сословия, трудиться — знаниями, физическими силами ли, умственными ли умениями достигать нужного людям, миру вокруг результата — ну это ли не счастье! И я иной, я трудящийся, скажу откровенно, счастлив больше, счастлив чище и слаще, нежели я праздный.

Ли Сон Хёк замолчал, всем своим видом по-прежнему излучая счастье.

До Гон спокойно улыбался и молчал. Тогда Мун И Валь, только что наведённый Его Высочеством на новые размышления, озвучил их вслух:

— Денег человеку платят столько, сколько он стоит. И то в работе есть благо, когда сам трудящийся способен указать труду своему цену. Трезво, без завышек и "обесценов" (*уценок/проценок ?).

— Но откуда мне знать, в самом деле, сколько я (мой труд то есть) стою? — удивился принц. — Кто же подскажет мне это? Разве я сам?..

— Это складывается из опыта и знания, как работают другие люди. Умение сравнить свои качества, характеристики работ очень важно. Всё изначально ставится на "Я" могу, "Я" хочу, порой — "Я" должен... Но только в сравнении мы можем претендовать на адекватность этой самости. Ценность — цена, величина договорная, и каждая сторона, таким образом, за неё в ответе. Меняются переменные, а суть труда постоянна.

Ну, довольно, уж я утомил тебя рассуждениями. Спасибо за труд, ты хорошо поработал. Хотя нам обоим и было нелегко поначалу... — он посмотрел на двор игорного дома, наполненный забавными воспоминаниями первых неловких трудовых шагов принца, затем на него самого и ухмыльнулся. — Что ж, ты действительно прошёл большой путь, Ваше Королевское Высочество.

— Работодатель Мун, разреши обратиться, — тут же серьёзно парировал ему Ли Сон Хёк, — зови меня просто Сон Хёк. Мир?

— Мир. Перемирие, передышка. Хватит о работе, скоро не только все кости, но и внутренности, даже мозги, такими темпами будут от неё ныть.

— Ещё бы! А я уже... давно голоден, похоже! Ещё не мозги, так в животе уж ноет!

— Ну хорошо, идём есть. Где там наш товарищ До Гон? Уж вот кто деловой, ещё обставит меня с моим игорным домом!

— Син До Гон, есть идёшь? — позвал его Ли Сон Хёк. — У нас праздник по случаю: окончание очередного дня работы!

— Да ещё же не вышло шесть часов? — откликнулся тот на зов, спускаясь откуда-то с левой дальней стороны верхотуры (*??).

— И что, кого это волнует? Мелочь! А ты, вот видишь ли — уже нудишь, а это значит, что ты голодный.

— Идёмте есть, у тётушки * (*имя! - Шан) ** похлёбка (похлёбка, что конкретное?!) не стынет — она просто отдаёт ваши порции другому!

— До Гон, До Гон, поторопись! Я страшно голоден! Тётушка * (*имя) отдаст твою еду другому, ну же, скорее! (*! сказать про возможность, что тётушка Шан отдаст его похлебку другому, восклицать!)

— Я, принц, не буду удивлён, что первым же ещё буду у * (*имя тётушки, - Шан) и займу вам обоим места за столом и в живой очереди! (*вместо "что" — "когда"? Или "удивлён тем, что...")

— Посмотрим-посмотрим! — задирчиво ответил принц и припустил рысцой до закусочной (*?) тётушки.

Син До Гон за ним следом перешёл на бег. Мун И Валь, один и последний оставшийся в пустом главном зале, коротко улыбнулся во всё лицо и добавил шаг. Однако на бег или заячью трусцу никак не переходил — не солидно хозяину дома! Но, тем не менее, и он поспешал на выход и за дверями ускорился, уже почти что не отставая от первых двоих.

У Ли Сон Хёка и Син До Гона была небольшая передышка, после которой, как полагается, открылось второе дыхание. И все — уже дружно, втроём, одинаково, бегом, улыбаясь ехидно и ликуя, припустили до заветного входа в обитель уюта тётушки * (имя; Шан?). (*Точно Шан?)

(* Тетушка Шан (Чан) или тётушка Шаа. (Чаа)

"Что (/Што) делаете на... завтрак / обед / ужин?"

Настоящее имя:

Си Аль Ман

Джин А Нам (Джин Кан Ын, Джин Го Ё) )

Первый Переломный пункт. — ?

6. Принимает решение после ППП. — Я буду работать на Мун И Валя, он хороший человек. Заработаю денег (/отработаю свой долг ему) и доберусь в нужный город на востоке, в место назначения миссии. (Т.е. я не офигеть какой неприкосновенный монарший сын, а я тоже простой человек, я без денег — и я буду работать, чтобы деньги заработать своим трудом, чем, как могу.)

Глава 52. МИВ - рассказ-история (черновик)

Рассказ МИВя о бáсах

~ Любознательность ~

— Кто же они? — спросил принц, когда они втроём с Мун И Валем и До Гоном ехали в крытой повозке (*/карете -?).

(Название народа страны разбойников)

— Врасы. На юге — восы, а на севере — басы.

— Ба-сЫ? — переспросил принц.

— БА-сы, — повторил И Валь отчётливо.

— Басы, — повторил за ним принц полушёпотом.

До Гон сидел напротив Ли Сон Хёка, выпрямившись и сложив скрещённые руки под грудью, и — по всему виду — ожидал от Мун И Валя дальнейшего рассказа.

Тот продолжал:

— Все вместе они врасы. В общем-то, кочевые народы, древний племенной род. Но за последние сто лет много смуты учинили. И на юге — больше хитрые, а на севере — открыто воинственные.

Принц усиленно припоминал свои дворцовые уроки истории. Врасы, врас, вра... ну конечно! Он вспомнил. Были такие, врасы! Учитель интересно рассказывал о их житие-бытие, но, жалко, у принца в голове эти уроки теперь уже перемешались друг с другом: затерялись под новыми впечатлениями от поездки и воспоминаниями из домика в деревне... Теперь что-то начинало всплывать.

— Это у них принц ценится больше, чем королева? А те, что на севере, растят ледяной виноград? — скоро заговорил Сон Хёк, будто боясь не поспеть за бегущими строками, возникавшими в чертоге его сознания.

И Валь рассмеялся.

— Да, да, полагаю, что так! У них довольно уникальные традиции. И в моё пришествие к ним на север у их крепости виноградник действительно рос. — И Валь наполнил свой бокал ключевой водой.

— Их вино, по поверьям, делает крепче. Сильного через силу, а слабого — через слабость. Я пробовал его не раз, но, честно сказать, это всё, очень похоже, только слабые его копии, даже и за порядочные суммы денег. Я полагаю, его так просто не купишь! Тут нужны прямые с ними связи: они за деньги не раздают своих секретов в десяти коленьях. Но и низкосортное подобие того легендарного вина тоже бывает довольно неплохо... Но я отвлёкся! Я расскажу вам, принц, До Гон, о моих приключениях в лагере басов пять (точно пять? Зависит от года этого момента, если им тут по 19 уже, то 5 лет, 20 — шесть) лет назад.

Эпизод 1.

Мун И Валь в лагере разбойников

— Мой отец — поэт, думаете, я не знаю всех поэтов современности и древности? О, я начитан, но предпочитаю об этом умолчать! Уже сказал, правда. Но ничего; я страстно люблю книги. Для души чтение — лечебное дело. Сравнится только с приключениями в кругу друзей! Даже выпивка и музыка... я этого не говорил! Не говорил, заметьте, удержался! Но именно литература сочетает в себе всё ценное, что мы можем с ночи и до утра перечислять по отдельности. О, это наука, особая отрасль знания! Я тягу к жизни развил с литературой. Обстоятельства, ситуации, которых нарочно не придумаешь! Сама жизнь воплощается в ней. Книга — объект чуда.

Итак, что ж до меня. Я рос один у своего отца. Мной много занимались няньки. Я играл с детьми, соседскими мальчишками, сыновьями торговцев. Наш квартал кругом вообще был трудовой, близко с рынком (потому мне всё это так привычно!). Но не одними играми был я сыт. Или, вернее, не одними своими дворовыми играми. Источник вдохновения был мощный именно из любимых моих книг.

(Пока я бездельничал — у меня не было друзей. Когда трудился — их не было тоже. Сидел ли я с книжкой дома, слонялся ли по улице — друзей, как есть, не появлялось. На улице были дворовые мальчишки, мне бывало весело, но я не был с ними наравне. Тогда мы много общались, но со временем их всех не стало рядом со мной: им приходилось много работать, чтобы прокормить свою семью. Да и за нами к тому времени денег не то чтобы водилось... (*верная ли хронология?? Неа, продумать всё вместе, переписать здесь этот кусок. Т.е. во сколько лет И Валь пошёл странствовать до Паль Дуна?)

В детстве у меня был один друг — почти мой ровесник, щенок Ло. Он сбежал с балаганом, где была сучка, прошлой весной. Или, нет, вернее, я отпустил его. Желал ему семейного счастья. Друг, всё-таки.

И вот, я своих друзей нашёл в труде. Не пытаясь нарочно угождать (*разве что по началу немного, но ведь это шло от сердца?) и не вешая на них все свои прихоти как обязанности.)

Вдохновлённый книгами, я к своим четырнадцати годам жутко изголодался по подвигам. Читать мне не наскучило, — разумеется, нет! Но страсть как хотелось уже самому испытать на себе всё это, прочитанное в книжках. Не игры играть, подражая герою, а идти своей дорогой по жизни. Но тогда я, конечно, за неопытностью, шагал — и подражал, вдыхал — и подражал. Я улыбался даже, как мои книжные друзья! И этого никто не знал наверняка, но это читалось даже в моём взгляде. Я на всё смотрел с восторгом, исходящим из самой сердцевины юной, проснувшейся с рассветом — в своё новое утро — души.

Тогда-то я отправился по миру: странствовать, на поиск приключений.

Я первым делом обошёл весь город. Встретившись с парочкой десятков (*?, странно звучит, хотя и верное склонение!) знакомых лиц, я твёрдо положил с грядущим рассветом отправиться в другой, соседний с нами город и там уже не возвращаться назад ни под каким предлогом. ...

(Описать комично ситуации путешествий и поиска приключений юным Мун И Валем))

(Расписать повседневные будни) (будет похоже на путь Сон Хёка чем-то. ...случаи привала, пропитания и ночлега в чужом городе.)

... Принц и До Гон оба внимательно слушали рассказчика, ... (*что при этом делая?). Мун И Валь, с головой ушедший в свой рассказ и находящийся будто в ином мире — очевидно, сильно погружённый в воспоминания о минувшем, бывшем с ним когда-то приключении, продолжал говорить.

— Но вскоре мне этого было мало. Хотелось больше! — * (Сюда добавить пояснение к речи).

— И я засел за реальные списки. Я прошерстил их все! Глупо говорить, что не запомнил, — но ладно, это не так и стыдно. Но я спросил отца про нескольких людей оттуда, которых вовсе не слышал прежде. Имена некоторых помню как сейчас, с того раза не помутнели в памяти.

— Например, какие имена? — спросил принц.

— Хан Паль Дун, — отвечал ободрённый рассказчик. — Был такой среди всех имён в списках: сын главы страны разбойников. Представляйте себе, как мне было интересно, что он за человек? Камень-кремень! Я захотел, разумеется, непременно узнать его вживую!

Сомнений, как ни странно, вовсе не было; не было и мысли о самом себе, насколько я, в сравнении с этим героем, ничтожен или подобное. Я просто сразу загорелся; скоро собрал вещи в дорогу: ничего лишнего, только пропитанья и карты. Ах да, ещё сюда же: карты именно игральные, сверх путевых. Эти вещицы казались мне тогда ценнее денег!

(Описания местности, где находится страна разбойников, их столица, правление и прочее)

Я прошёл в ворота замка и, никем не замеченный, миновал входной коридор и несколько залов. Этот дворец имел довольно сложное устройство, отличное от традиционных для наших и даже для европейских дворцов. Вам будет понятнее, если я скажу, что он походил больше на крепость? Да, замок-крепость, имевший свои будто бы рвы и подступные сооружения, но, при этом, совершенно скрытное, пещерное планирование комнат внутри себя! Без карты здесь, наверняка, можно бы было затеряться, и с большим успехом, как в логове Минотавра. Однако я тогда не затерялся. И чудом каким-то (всё, вы поймёте, в этом приключении было исключительно чудесно) пришёл именно в нужный мне побочный зал.

В том зале я встретил старшего юношу, лет семнадцати. Он был один во дворце, и никого больше не было. Я тут же перестал озираться и искать по сторонам и решил непременно подойти к нему.

Он был крепкий, как ягуар, широкое лицо, узкие глаза, одет хотя и просто, но статусно. Он встретил меня на удивление (особенно сейчас, когда я лучше знаю дело) снисходительно, я же был просто в восторге.

— Кто ты? — сказал он, поворачивая голову (он стоял у окна, спиной ко входу, и услышал, как я зашёл в залу).

— Ваш гость, меня зовут И Валь! — оптимистично отвечал я, лишь когда он повернулся ко мне всем корпусом.

Однако чуть услышав мой ответ, он поворотился обратно:

— У нас не бывает гостей, — проговорил он скучающим тоном (*ответил мне хозяин/парень). — И Валь, говоришь? — Он всё смотрел в окно и что-нибудь себе думал, начиная со временем в такт своим мыслям постукивать пальцами. Его руки облокачивались на каменный подоконник, точь-в-точь два крыла ворона (*а точно ворона? или другие какие метафоры?): сильные, полагающиеся на упругие потоки ветра.

Я поглядывал на эти смуглые руки и его большие пальцы с вниманием. Я ждал смены его тона; и наконец он сказал:

— Ну, хорошо. А я Хан Паль Дун; будем знакомы, И Валь. Как бишь твоя фамилия? И? — на эти слова он наконец-то оборотился и даже и с интересом поглядел на меня, как бы смеряя с чем-то обо мне в своей голове.

— Моя фамилия Мун.

— Мун, что-то знакомое! Припоминаю, я точно что-то такое слышал.

— Я из Че (*город, Ц/->Че?).

— А, вот как. Горожанин? — сказал он не без усмешки.

— Ну, вроде того, я думаю, — отвечал я по совести, впрочем, совсем даже не зная, что Хан Паль Дун вкладывает в это понятие.

— Зачем к нам пожаловал? Че далеко отсюда, — тут он ещё раз, как будто впервые, смерил пришедшего серьёзным взглядом.

— Я... хотел завести с вами знакомство. Ваш род, говорят, уникален.

— О, так ты знаешь наш род? Я заинтересован! И только ради нас..? — его интерес и холодность шли попеременными волнами. Моя доброжелательность, похоже, могла казаться ему подозрительной.

Зря я так сказал или нет, про его род? Раскрутиться наш диалог мог теперь, как угодно. Что будет дальше — никто не знал...

"Но я был не готов и не хотел сдаваться", — заметил И Валь, немного прерываясь и перекладывая одну ногу на другую. Самое интересное, похоже, было ещё впереди.

— Я ищу приключений, — сознался И Валь.

— Ах, вот как! С этого следовало начать наше знакомство! Ну, можешь не беспокоиться; меня вот приключения только так и находят. Тебе сейчас сколько? Пятнадцать?

— Пятнадцать идёт... — растерянно ответил гость. Паренёк он был смышлёный, как со стороны, как и заметил Хан Паль Дун.

— Вот, два годочка потерпи и будешь, как я. И приключения сами тебя найдут: будь покоен!

... (**?)

— Мо Рок! Иди сюда! — донеслось низкое мужское, властное откуда-то со стороны улицы.

— Иду! — отозвался мой знакомый.

Он видимо встрепенулся и, точно и ждал всё это время только этого самого (*тавтология! -заменить!) зова, тут же вышел из залы. Вскоре его фигура уже виднелась мне в это же самое окно.

Мы распрощались. (? Что, как? Чем кончилось? Было что-нибудь неожиданное? Хан Паль Дун подарил МунИВалю что-нибудь символично-/практичное на память? Как из разряда зубов для Чону от Мунджо?)

Я вернулся в свой родной город и долго ещё не помышлял о приключениях. Меня захватили куда более насущные дела. Жизнь моя сделалась практичной: я взялся за генеральную уборку нашего с отцом родового гнезда — игрального дома. (Или какого дома-заведения?)

Отец устал от серых будней и мало что желал в жизни, у него была затянувшаяся не на шутку, ничем не излечимая тоска... но как он преобразился! Как он ожил, когда я только приехал и сразу взялся за семейные дела: поправил наш дом, убрал всю наросшую пыль и годовые паутины, надраил до блеска каждый, даже и самый укромный уголок! Я сам не узнавал себя, но я не мог теперь иначе! Жизнь в прежнем ключе казалась мне скукой смертной, и сила жизни толкала меня на свершения. На уборку! На пересмотр всех вещей, годами пролежавших без дела! На всякую деятельность, не осуществлённую мной и отцом ранее, наконец!

Отец стал выбираться за пределы наших дворов и выезжать в город на прогулки, затем и по делам.

Наконец, когда всё наладилось ровно настолько, что могло существовать на одних моих хозяйских плечах, отец решил окончательно отправиться в поездку. Несколько лет подряд он совсем не отдыхал! Или, вернее... он только и делал, что "отдыхал", но ему не хватало нового досуга, интереса, впечатлений, общения! Я был за него рад, как за себя. Побыв с ним бок о бок и вспомнив прошлые деньки — до моей поездки, затем в самом детстве... я понял, что этот человек, пожалуй, одним чудом держался и, похоже, единственно ради меня. Но я вырос! Отец, отдавший свою вторую (но никак не по значимости!) молодость мне, нуждался в свежем воздухе. Как и я. В приключениях, смене обстановки! Даже вполне оценить все произошедшие у нас перемены он смог бы только после отлучки и последующего взгляда, как со стороны.

На мне оставался наш дворец! наш дом и сад; мне предстояло главное — привлечь клиентов. И я ещё с самого своего приезда порешил справиться сам. Я был заряжен энергией мощи и успеха. И словно не могло быть никак иначе, кроме как именно так, как того хотел я.

Эпизод 2.

Возвращение Мун И Валя

(- возвращение, события)

"Я долго шёл. Обратной дорогой я много думал, но всё сплеталось, сводилось к чему-нибудь неопределённому. Я был восхищён."

Я изменился, и дышал, жил и чувствовал теперь по-другому. Оживление, не знавшее покоя, наполняло меня и несло своим течением только и только вперёд. Хотя я и возвращался в родные края, но я уже был новый, не прежний я, и потому ничто не могло бы навеять на меня скуку.

И, удивительно, но в это самое время я и вовсе не думал. Я только чувствовал себя таким полным сил и жизни, полноценным молодым человеком, что дух захватывало мне, когда я только мог догадываться по эффекту действий своих о том потенциале, о том энергетическом ядре, сокрытом во мне. Я всё делал, как шутя. Никаких преград теперь быть не могло, и я предвосхищал своё возвращение, точно в новую землю.

Я положил, что теперь мой каждый день в жизни — это день перемен, что отныне я, точно лечу на коне, и каждый шаг, он всё легче даётся мне и быстрее".

Мун И Валь вернулся в родной дом.

В его комнате книги покрылись слоями пыли. Он принялся за уборку, не мешкая. Он сдувал пыль с книжек на пол, протирал пыль тряпочкой, гладил корешки книг пальцами.

(Мун И Валь - события после возвращения из лагеря разбойников:)

"Навёл идеальную чистоту дома. Что делать дальше? Надо действовать, достигать!

Подался на улицу, несколько дней слонялся по городу в поисках занятия себе по душе и по плечам.

Многое разузнал, но ничего для себя не нашёл, несколько дней сидел в задумчивости. "Но ведь нельзя достичь высот, ничего не делая! Надо работать! Но я... да что я умею в целом свете?.. Эх!"

Как долго я бродил и куда забрёл — сам не знаю. (То есть теперь уже знаю; но не тогда, нарочно не тороплю рассказ.) А вышел из закусочной (*?) и увидел: игорный дом, величественный.

"Я хочу туда! Я пойду туда; я буду работать там, несмотря ни на что! Я буду драить полы и даже туалеты каждый день, если мне надо пройти через это на своём пути к успеху!"

Так и пришёл туда и устроился самым плохоньким уборщиком.

Глава 54. Мун И Валь и несостоявшаяся первая скрипка ч. 2

Однажды между Мун И Валем и Чо Ин На состоялся такой разговор. Они остались совсем-совсем наедине, что бывало, по правде, не так уж и часто. Обыкновенно с ними рядом была или не позабытая Мун И Валем графиня-бабушка, или слуги, работники игорного дома... Так что они давно уже не говорили между собой настолько откровенно. Разве что о самых возвышенных вещах, в силу утончённости натуры Инны.

— Это, по-моему, страшно, жить почти что калекой...

Мун И Валь говорил "почти", потому что позволить себе произнести это ужасное слово — калека — вслух ей в лицо было выше его нравственных сил, ниже её чести и равнялось бы прямому оскорблению её достоинства. Но он сказал это, не в силах больше говорить с ней о чём угодно другом и молчать о главном.

Очередной день Инны прошёл в помещении — игорном доме, за занятиями: пением, чтением книг и вышивкой. Она снова едва вышла на порог и вынуждена была возвращаться — уже вечерело, а передвигаться быстро она не могла, равно как и передвигаться самостоятельно.

Мун И Валь сопровождал её, как верный спутник на её пути. Сегодня был его последний день в городе Магнолий, последний вечерний час перед отъездом — его уже ждала первая в жизни командировка по работе. Его дело как управляющего игорного дома в конечном счёте стало приносить свои щедрые плоды, и стоило нарастить связи вне города. Этот вопрос настолько накипел за ним, что откладывать поездку уже было невозможно.

Инна слегка улыбнулась в ответ на его слова и прозаически заметила:

— Да, но жить без ног ещё сложнее. У меня хотя бы руки есть и внешне... не обделена красотой, — она договорила и снова слабо улыбнулась.

— Да, так и есть, не обделены, — согласился с ней Мун И Валь.

Его обычно удивлял практический толк этой девушки, наследницы большого состояния своей бабушки, воспитанной в духе утончённой аристократки. Другие барышни такого толка обыкновенно имели за норму своего знатного положения ничего не ведать дальше домашнего круга занятий. А истинно развлекались, и вовсе, тем, что разводили грязные сплетни о собственных и чужих служанках и слугах без разбора. Да ещё с большим удовольствием — о тех редких знатных мужчинах, что иногда навещали их...

Но она отличалась от тех барышень. Чо Ин На по-настоящему разбирались и в домашнем быту, и в искусстве, и в жизни в целом. Да к тому же, он видел в ней этот чуткий божественный дар — постигнуть самую суть, и не только в своей, но и в жизни других людей. Она могла видеть куда дальше собственного носа! Особенно же сильна была в чувствах: в понимании и греховных страстей, и благородных порывов души человека. И с помощью последних, казалось, могла бы постичь и ключом открыть в руках своих, как шкатулку, нежно и трепетно, целый мир.

— А с вашим добрым сердцем вас ждёт, я верю, и большое, светлое будущее!

— Вы считаете? — призадумалась она. — Это вы так говорите, потому что сами хороши, сильны умом и душой... А за мной кроме внешней красы и кротости особо более ничего не водится... Вы многого добьётесь, И Валь, я знаю. А я своё счастье не вижу без дома, без семьи... Однажды и я, может быть, буду вовсе здорова... Мечты, мечты!

Тут только Мун И Валь понял, как глубоко задел её душу. И ему стало и совестно, и горячо за сердечность и честность Инны. Она не теряла гордости никогда: даже сейчас, когда он так прямо указал на единственный её, ни в чём не зависящий от собственной её воли недостаток...

— Не прекращайте мечтать! — воскликнул он, прямо глядя на неё. — Кто верит и ждёт, у того мечта однажды сбудется! Тот, кто не сдаётся.

И вот Инна снова уже ему улыбалась:

— Я продолжу верить и буду мечтать.

Ну чудо, как хороша! Если бы только не ноги, если бы только здоровье!.. Она улыбалась Мун И Валю, и он улыбался ей в ответ.

— Поезжайте. И вы поезжайте, — стал просить И Валь Инну. — Может, в этом найдётся и ваше счастье. Хотя бы даже на сегодня: почему бы не быть вам там, в новом месте? Ведь кто знает, но, может, вам поможет тот мастер?

— Ах, я не смею...

— Вы слишком робеете. Смелее, Чо Ин На!

— Хорошо, я поняла вас, И Валь... Я обещаю вам, что поеду.

— Прощайте, — И Валь взял со столика небольшой сборник стихов за авторством Ин Ны, написанный ей самой от руки: — Разрешите мне взять их на память?

Она кивнула. И Валь галантно и благодарно поклонился ей на прощание и тихой неровной походкой двинулся к двери.

— Удачи в ваших делах и там, и где бы то ни было... — произнесла она, так что у него разом эхом отдалось в ушах, и нерешительно подошла к нему, оперевшись на свои единственные помощники — холодные костыли, и обняла.

Он услышал, как она идёт до него и дождался её. После прощального объятия они расстались. И Валь вышел из игорного дома на тёмную улицу, где его уже ждал экипаж.

Чо Ин На доковыляла обратно до сидячего места и вызвала колокольчиком служанку, чтобы та помогла ей раздеться и лечь. Она долго ещё не спала, думая то о том, как едет он и куда, и желая ему успеха, то думая о себе. О том, как она завтра скажет бабушке, что собирается ехать... И поедет... И когда-нибудь... когда-нибудь и она сможет сама...

Последняя мысль оборвалась у неё в голове, не дойдя до того заветного, что ждало бы её в том счастливом "завтра". Инна уснула.

Глава 55. Мун И Валь и несостоявшаяся первая скрипка ч. 3

* * *

— Я ухаживал за ней, и она в ответ скоро прониклась ко мне симпатией. Мы с ней приходимся друг другу кем-то вроде настоящих брата и сестры... духовно. Ей со мной интересно, и она сама очень интеллигентная девушка.

— Ну и после таких тёплых слов ты не хочешь ли сказать?.. — поинтересовался принц деликатно.

— Нет, нет, — возразил Мун И Валь, — в том-то и дело, что это трепетное, но никак не романтическое чувство. У меня к ней, и у неё ко мне тоже. Поверьте мне, это правда.

Принц всё-таки не верил его словам до конца.

— Такое и правда бывает?

— Бывает. Бывает всякое; и не такое бывает в жизни... Она умна и хороша собой... Она ждёт своего принца. И я скорее не тот, кто может оправдать её ожидания. Может быть, дело тут вовсе даже не в благородности... Ей, как настоящей даме в беде, нужен рыцарь, который спасёт её. Спасёт от быта. Тот, с кем она смогла бы наконец вздохнуть вольно, полной грудью. И такой человек уже, возможно, пришёл в её жизнь. И это, увы или к счастью, не я.

Принц сидел, крепко задумавшись и взгрустнув, сам не зная о чём. О себе? — так ему, казалось, было теперь не о чем. О друге? — так сам он, похоже, не то чтобы сильно был опечален. Но от его истории веяло чем-то грустным и прошлым, что всё-таки, несмотря на неумолимый ход времени, никак не могло бы быть им позабыто. Слова И Валя доносились до Ли Сон Хёка приглушённо, точно разливающиеся по всем предметам вокруг них и обволакивающие их каждый:

— Я могу видеть и её красоту, и ум, и мысли, что она отрывает от сердца. И чувства, на какие проливает сознательно или бессознательно свет... Но я не люблю её, как ту самую. Я вижу, как она бодрится... Я чувствую, как чуждо ей всякое проявление жалости к себе, и, более того, жалость в глазах другого губит её. И я могу понять это.

И Валь помолчал.

— Я могу сделать вид, что не обеспокоен ей и её положением... Я могу похвалить её, могу заботиться о ней хоть круглые сутки... Но я не готов нести этот крест её беспомощности на своих плечах всю жизнь. И она знала это, всегда знала это. И не хотела допустить, чтобы это было как-либо иначе...

Голос его вдруг прервался от переполнявшего его душевного волнения. Он вздохнул и продолжил говорить:

— Она слишком хороша собой, чтобы причинить другому человеку такое страдание, как привязать его к себе и поставить на побегушках... Она считает грехом навязать свою немощь другому человеку, лишить его этим счастья жизни. Жизни без страданий и жалости, с силами, здоровьем и в любви... Она чувствует другого очень хорошо, потому что сама уязвима и прошла через многое из-за своего положения...

И принц, и И Валь молчали. Молчал вместе с ними и проникшийся необыкновенной историей Инны Син До Гон. Чо Ин На предстала перед ним в образе очень сильной девушки, ослепительной в своей духовной стойкости. Ин На — мудрая и с чистой душой, как и говорил о ней Мун И Валь.

Новые слова И Валя вывели друзей из их самостоятельных раздумий:

— Сейчас она любима, Господь Бог послал ей хорошего, заботливого человека. Он полюбил её искренне и нежно, всей душой. Человек он простой, трудящийся, выходец из деревенской семьи. Он хочет и обещал ей сделать её счастливой... И в залог тому — приглашал её к себе в поселение. Он и его семья — умельцы, мастера творить руками, и они могут помочь ей пройти путь восстановления. Помочь ей вылечить ноги.

Он обещал сделать для неё особый заказ — смастерить ей специальное удобное кресло, чтобы она могла легче передвигаться и не уставать. Со временем они бы что-нибудь точно придумали... Он готов найти способ научить её ходить заново, и Инна, я уверен в этом, она станет пробовать. Я и сам еду теперь в том числе затем, чтобы переговорить кое-с-каким врачевателем: возможно ли встать Инне?.. Тот парень, что ради неё на многое готов, он точно её так не оставит, без помощи. Изобретательный народ!.. Вот он-то ради неё готов и правда на всё. Вот он, вот он каков, настоящий принц!

Ли Сон Хёк подумал про себя, что уж Мун И Валь, с его благородным происхождением, новосколоченным и весьма неплохим состоянием и от природы добрым нравом сам очень уж походит на отважного и сердечного рыцаря.

"Да, да, он и сам благороден, и, к тому же, ещё и скромен. Ему остаётся только встретить его даму", — так подумал Ли Сон Хёк и улыбнулся. Вслух же Его Высочество сказал:

— Каждому человеку по своему человеку... Хорошо, что Инна его встретила. Кто знает, когда и нам суждено будет повстречать свою судьбу? Кто-нибудь наверняка составит твоё счастье. Для кого-то и ты сможешь стать настоящей опорой и незаменимым человеком во все, даже самые тёмные времена...

И Валь посмотрел на Сон Хёка с благодарностью.

— Спасибо, что помог нам с До Гоном, — добавил Сон Хёк. — Мы тебе очень обязаны за твою дружбу. То есть ты щедрый и верный друг, спасибо тебе за это...

Мун И Валь, остро чувствуя, что его вот-вот перехвалят, согласно-отрицательно заходил головой.

Тогда и Син До Гон, в свою очередь, многозначительно и благодарно посмотрел на него. И Валь заулыбался, но уже вскоре снова стал задумчив.

— Однажды, я верю, Ин На сможет ходить, — сказал он. — И каждый обретёт свои счастье и любовь... А нам с вами пора прощаться, благо, расстаёмся не навсегда. Берегите себя, — Мун И Валь пожал обоим, принцу и До Гону руки.

Они простились, и дальше каждый из них пошёл своей дорогой. Ли Сон Хёк и Син До Гон — дальше на восток, своим путём. И Мун И Валь — своим, вглубь страны, к её границе на юго-востоке.

Глава 54. Встреча в пути

Эпизод 1 — Мун И Валь знакомится с Со Гу Хёном

В дороге между двумя отдалёнными городами Ли, расположенными недалеко от юго-восточной границы, на остановке у местного хутора Мун И Валь вышел со станции и пошёл прогуляться по окрестностям. Когда неожиданно повстречал другого аристократа.

Тот молодой господин незадолго до его появления одиноко стоял у плетня станционного домика, оперевшись на него обеими руками, спиной к домам и глядя на простиравшееся впереди него засеянное ячменём и капустой поле. Когда Мун И Валь пришёл на эту часть двора, он как раз хотел было уйти обратно в тень, ближе к зданию станции. Так что их пути и сами они столкнулись почти что лицом к лицу.

Этот незнакомец был молодой человек близких к Мун И Валю лет и казался очень приличным юношей. В чертах его лица читалось нравственное достоинство и в умных глазах — содержательность помыслов. Он был опрятно и аккуратно одет, держался с представительной осанкой и был спокоен. Мун И Валю как раз хотелось поговорить с кем-нибудь, и первое впечатление довольно скоро подсказало ему, что при всём желании он не смог бы найти во всей округе собеседника приятнее этого молодого человека.

Достаточно сказать только, что они решительно не были знакомы и никогда прежде друг с другом не встречались. Словом, в жизни Мун И Валя это было совершенно новое лицо. Но И Валь, не изменяя своей дружелюбной натуре, не стал ходить вокруг да около и первым заговорил с приглянувшимся ему молодым господином.

— Вы, наверное, тоже ждёте свою повозку, — сказал он.

Со Гу Хён кивнул ему, лицо его осталось спокойно.

— Вы знаете, я заинтересован в культуре. Вот было бы здорово, если бы во время ожидания в дороге на каждой станции путешественники могли бы узнавать что-то интересное о тех местах, где они проезжают. Здесь так живописно и наверняка имеется какая-нибудь своя, местная история о чём-нибудь любопытном.

Со Гу Хён за всё время его речи не проронил ни слова.

— Не все признают культурные изыски, — предположил Мун И Валь, продолжая ненавязчиво нащупывать текущее мироощущение его собеседника. — Но разве не соскучишься за часы и часы в поездке? В какой-то момент, не будь дела, книжки ли, к примеру, под рукой, так все эти бесконечные земли, поля и леса на следующие же сутки дороги уже очень наскучат.

— Да не то слово, — вздохнул Со Гу Хён, чуть ссутулясь.

Мун И Валь не показал виду, что обрадовался его ответу, однако глаза его озарились игривыми светлячками.

— Еду на банкет, а ехать сто лет...

Мун И Валь рассмеялся.

— Ну, в самом деле, ехать туда дольше самого банкета, — пояснил Со Гу Хён и устремил на Мун И Валя свои насыщенные янтарные, прозрачные, в тёмной оправе ресниц глаза.

Затем собеседник посмотрел на вход станции, словно желая узнать, долго ли там ещё будут возиться с их вещами. И его теперь, подобно И Валю, явно забавляла та ситуация, в которой оба они по счастливой случайности оказались.

У повозки Со Гу Хёна сломалось колесо, и он ждал, когда его починят. Да кроме того, по новым порядкам, их — как и любых друг проезжающих — не имели права отпускать станционные работники, пока не досмотрят багаж и не закроют кое-какие бумажки... Словом, бюрократия пробралась даже в столь отдалённые места их родины. И теперь им, далеко не последним по важности персонам, приходилось дольше нужного оставаться на "перекур" и, от нечего делать, томиться в ожидании времени отъезда.

Дороги Ли и впрямь причудливо сошлись для них в эти день и час.

— Давайте пройдёмся, — предложил Мун И Валь. — Я слышал разговоры работников, когда выходил со станции, и ваше колесо ещё не скоро будет готово. У меня же с собой — довольно вместительный багаж...

Со Гу Хён согласился, и они вдвоём с Мун И Валем прогулочным неспешным шагом двинулись вдоль плетня, постепенно отходя от здания и удаляясь под пекущим полуденным солнцем в сторону рощи.

— А вы куда путь держите?

— И у меня дела, — вздохнул Мун И Валь, непреднамеренно равняя свой шаг под скорость ходьбы Со Гу Хёна.

Оба собеседника шли неспешно, поглядывая на виды вокруг: мини-сельская местность — просто и мило, хотя и убого. Скромные, древесно-бурого цвета фигуры домов и совсем невесёлые хозяйственные постройки. Зато всюду вокруг них природа: гармония света и зелени — радость для глаз. И горько-сладкие запахи цветений так и заполняют собой нос, так ненавязчиво ласкают язык, что — того и гляди — чуть побыв здесь, на воздухе, и в самом деле останешься пьян.

Молодые люди шли дальше.

— Сейчас в путешествии по работе, — говорил Мун И Валь, — проезжаю по разным городам, чтобы всё уладить. Нужно заключить несколько договоров с поставщиками товара, развести заказчикам их продукцию, да ещё кое-какие дела — всё подобное, в том же роде. Старое — возобновить, моё общение с потенциальными покупателями тоже...

Со Гу Хён слушал его внимательно, словно стараясь сложить пазл, как именно Мун И Валь должен будет всё это сделать. Во время паузы его собеседника он сказал:

— А вы деловой человек... Я должен быть на банкете южных кланов вместо своего отца... Его дела на неопределённое время — мои дела.

Тон его голоса прозвучал довольно грустно.

— Он болен? — понимающе осведомился Мун И Валь.

— Да, нездоровится, — вздохнул Со Гу Хён, и его янтарно-карие глаза заметно потускнели и наполнились влагой. Он увёл взгляд в противоположную от Мун И Валя сторону.

— Пусть будет здоров и бодр! И у вас, выходит, тоже боевое крещение, — поддержал Мун И Валь, не желавший довести собеседника до слёз своей, видимо, излишней бестактностью.

— Спасибо, выходит, что-то в этом роде, — чуть усмехнулся в ответ Со Гу Хён.

— Тогда желаю не скучать. Банкет обещает быть весёлым, — я о них наслышан, о банкетах у восов. Может быть, вы меня однажды пригласите туда, так я бы не прочь тоже там побывать, — заметил он.

— Одно что: дела. Да и не звали на сей раз — что правда, то правда...

Какое-то время они продолжали идти по кленовой рощице молча.

— А как ваше имя? — спросил Со Гу Хён.

— Мун И Валь.

— А я Со Гу Хён... Свидимся если, я вам охотно расскажу ещё про это торжество, — пообещал он, кладя руку на руку за спиной и расправив плечи.

Вскоре они вышли из рощи и закончили свою почётную проходку вокруг хутора — вернулись обратно, к станции и ожидавшим их, уже проверенным и исправным повозкам.

— Тогда удачи вам на банкете, пускай всё пройдёт, как по маслу!

— И вам желаю сил и удачи, — Со Гу Хён крепко пожал И Валю руку.

— Жизнь приведёт — свидимся ещё, — радостно сказал ему Мун И Валь. И с такой уверенностью он сказал это, будто оно уж точно было им решено и потому-то пренепременно произойдёт — и даже довольно скоро.

Со Гу Хён вежливо кивнул ему в ответ. И Валь улыбнулся, сам за собой замечая, что повторяет слова о возможности их встречи точь-в-точь на манер Со Гу Хёна.

На том они и расстались. Со Гу Хён его таким и запомнил: хотя лихая, притом и добродушная улыбка, пряди волос упали на лоб, живые, яркие, с блеском глаза, и фигура целиком обращена к нему. Искренне расположен к разговору и открыт к новой дружбе, Мун И Валь.

Час спустя Со Гу Хён уже ехал далеко от того места, где они познакомились во время остановки. А впереди его ждал званый вечер восских вельмож-богачей. Вечер, где ему, в некотором смысле, предстояло впервые стать достойной заменой своего отца.

Иллюстрации к главе:

Глава 55. Регулярный банкет восов ч. 1 - Со Гу Хён

Эпизод 2 — Банкет кланов у южан

Банкет проходил в одном из городов под руководством восских кланов. Каждый раз обязанность устраивать торжество брал на себя новый город, и в этот раз банкет был в местечке Яшмовом.

Несмотря на бедность окружающих домов деревенского типа и в общем-то довольно захолустного вида городок, большой дом, где и была организована встреча южных кланов, включал в себя различные павильоны: главный корпус, жилой, где жили в течение всего года хозяева имения, и гостевые павильоны. Все они, без исключения, были хорошо обставлены. И в гостевых, где предусмотрительные хозяева на то не поскупились, находились в том числе и некоторые украшательные изыски. Будь то резные и золочёные росписи на стенах — там значились благородные изречения, как "Будь щедр", "Следуй за истиной"; другие фразы и выражения, утверждавшие нравственные ориентиры, например, "Мудрость предков" — и прочие подобные им. И даже — дорогая резная мебель, искусно выполненные аксессуары творцов-самородков и убранство местной просторной и светлой библиотеки, обставленной со всей чистотой и лёгким изыском. В ней же, в священном месте дома — библиотеке, шторы из шёлкового тюля, расписные ширмы с занимательными историческими сюжетами и бамбуковые перегородки между комнатами, чтобы пришедшие могли комфортно расположиться, ничем и никем не отвлекаемые от учёбы, иных важных дел или попросту приятного досуга.

Всё это было незаменимой чертой владений всех южных кланов, которые славились своей репутацией, и потому неизменно проявлялось, хотя и в меру финансового благополучия владельцев, в каждом городе под их руководством.

* * *

На встрече кланов восов*, на которую и направлялся Со Гу Хён, был организован пышный банкет и присутствовали представители многих выдающихся родов знати.

Именитые гости — цвет высшего света Ли — обсуждали нынешнее положение дел в стране: внутреннюю и внешнюю политику, влияние некоторых выдающихся личностей и то, кто из них нынче на заре своей славы, а кто — уже в её зените и уходит на заслуженный покой. Тех, кто безвременно предпочёл оставаться в тени, обсуждали тоже, но с меньшим удовольствием. Словом, тем на всякого любителя высказаться хватало и никто из присутствующих не был обижен или стеснён своим неучастием в общественной жизни родины.

_

* Восы — ветвь южан народности врасы.

_

И, как водится издревле, чем дольше велись съехавшимися разговоры и прения, тем больше тянуло их поперемывать кому познатнее да повлиятельнее кости. И вот на этот раз гвоздём программы стали слухи о наследном принце, единственном сыне короля Ли. Поговаривали, что этим летом (и в этот самый момент, разумеется, тоже) он якобы проходит своего рода испытательный срок, который заключается в том, чтобы выполнить поручение его отца — короля.

Вот так потихоньку именитые мужи и подняли для общего открытого обсуждения наилюбопытнейшую тему наследного принца и его судьбы.

Главы племенных кланов, старейшины и знатнейшие восские вельможи обсуждали позицию принца, как роль игры одной фигуры на масштабном шахматном поле. И важный, хотя и не обозначенный прямо вопрос, однако волновавший каждого, кто касался этой темы, был, собственно, вопрос о том, насколько же по своей сути значим этот материал¹. Меньше ли он слона и находится в позиции обыкновенной пешки, или стоит ли... стоит ли (об этом размышляли все с трепетом, скрытым душевным волнением) считать её значение за крупную фигуру в текущей большой "шахматной партии"?

_

¹ Материал — обобщающее название для фигур в шахматах.

_

* * *

— Он был сослан отцом куда подальше, и целый свет не знал его в лицо до этих самых пор, покуда...

— А и ныне что, разве знает? Говорят, его лицо прекрасно... Да что, само лицо, что ли, страной и поправит, разве?

Послышался смех знатных и влиятельных мужей с нескольких сторон сразу. Сам говоривший тоже смеялся.

А разговор, между тем, и не думал утихать, а только быстрее и увлекательнее разрастался, охватывая всё большее количество знатных гостей из различных именитых кланов.

— Он был нежеланным преемником все эти годы, — послышался особо звучный и тем более гнусный по своему характеру голос мужчины с противоположного конца зала.

Многие присутствующие тут же повернулись к нему и вежливо приветствовали:

— Господин Чжу.

Тот благодушно-мерзко заулыбался, так что показались тяжёлые заломы морщин на щеках. И, выйдя в центр и собрав вокруг себя большой круг из заинтересованных в его персоне богатеев-зевак, стал говорить с такой манерой, как будто беседовал лично с каждым присутствующим здесь. Очень, очень доверительно. Притом выразительно и весьма громко — так, чтобы его было слышно ровно настолько, насколько близко человек подошёл в этот круг. Но так, чтобы можно было услышать и будучи не поблизости.

— Однажды в детстве с ним произошла одна трогательная и трагичная история... В узких кругах было известно, что он потерял близкую его сердцу подругу... — Толпа слушателей вовлечённо ловила каждое слово господина Чжу Хван Ика, выходившее из его рта. — Бедняжка утонула при странных обстоятельствах. И принц пытался её спасти, но не спас. С той поры мальчик будто помешался. Стал скрытен, капризен и боязлив. Не мне судить о его отношении к близким... Члены семьи и слуги натерпелись от него всяческих проказ. Королева-мать одна стерпела больше всех... Несчастная рано умерла: будучи обладательницей чрезвычайно сострадательного сердца, она не могла смириться со странностью и безумием, в которые впал её единственный любимый сын. И вскоре она умерла... Причины её расстройства и преждевременного ухода в мир иной вам теперь вполне понятны.

Толпа в молчании выражала свои сочувствие и согласие — и королеве, и рассказчику, и господин Чжу продолжал:

— С её уходом король уже не мог вынести вида своего непутёвого сына... Тот дурно учился и сам не знал, чего хотел. Точно не быть наследником, достойным отца... — Чжу Хван Ик сделал жест, полный сожаления: потряс рукой, сжатой в кулак, бессильно разжал пальцы и опустил её.

Ноты его голоса вошли в души к его слушателям и давно целиком захватили их. У господина Чжу были большие, буро-чёрного цвета глаза на постаревшем, но всё ещё холёном, с отёками лице. И глаза его слушателей тоже увеличились, широко раскрылись, внимая его речам, подобно самому господину Чжу. В близком кругу его публики ни один человек не остался не захваченным его харизмой.

Со Гу Хён, внимательно слушавший господина Чжу вместе со всеми собравшимися, не мог не заметить, что тот прибавляет от себя лишнего. Как он мог понимать, например, чего юный наследник хочет или не хочет? Вряд ли он сам спрашивал его или просил разузнать других людей, приближённых к принцу, верно? Туманный след личной заинтересованности Чжу Хван Ика присутствовал в этом деле. Но желание Со Гу Хёна узнать историю этого юноши, наследного принца Ли, было сильнее ощущения противоречия. И он, как и все вокруг него, невольно слушал дальше.

— Он жил, как простой деревенский житель, обучаемый от силы азам боя и тому, как читать и писать. В этом году принцу Ли минуло восемнадцать, и король позвал его во дворец. Его Величество желал понять, что теперь его сын из себя представляет. Он дал своему наследнику особое задание на лето — своего рода испытание на взрослость, не выполнив которое тот не должен считаться королевским наследником Ли вовсе. Лето уже сменилось у нас ранней осенью, и принц Ли, вероятнее всего, продолжает проходить своё испытание.

Предвосхищая вопросы и шум публики, Чжу Хван Ик сказал:

— Какие именно задачи Его Величество поставил перед Его Высочеством — не имеется возможности знать. И самые смелые наши предположения касательно этого вопроса заключаются в том, что юный наследник, вполне возможно, путешествует по всей стране, изучая её или даже занимаясь каким-то конкретным околополитическим делом... — Тут слушатели заметно зароптали, так что господин Чжу был вынужден возвысить над ними свой голос: — Мой же личный вопрос к нашей общественности, в связи с положением этого испытания, таков: сможет ли мальчик, с самых юных лет своенравный и странный, не учившийся должным образом юноша, показать себя благородно и оправдать честь собственной крови?

Глава 56. Регулярный банкет восов ч. 2

Эпизод 3 — Восская дипломатия в деле

Когда господин Чжу закончил говорить, все в толпе кругом него окончательно вышли из некоего оцепенения, которым были захвачены всё это время его рассказа. Рассказа настолько откровенного и детального, насколько только это представлялось возможным для столь разнообразной публики и одновременно с тем на такую негласную тему.

Все слушатели от удовольствия поразинули рты в процессе, а теперь делали из своих лиц более умные выражения, чем прежде, придавая им осмысленность: кто прищуром, кто понимающими кивками, а кто — глубокомысленным вздохом.

Все сходились в одном: биография наследного принца получалась весьма поучительная. Не якшайся с кем попало — не наберёшься от него всякой дряни. Так, не станешь вдруг странен и не сойдёшь с ума. А уж отбиться от рук богатенькому сыночку властных родителей — то сделать куда легче, чем плюнуть. Учиться не хочу — оно мне зачем; с родителями могу быть и груб — мне важны лишь их деньги. Такое ведь многим, многим семьям в свете знакомо, если говорить на чистоту.

Но один из слушателей первым решился вставить свои пять копеек. Приняв такую позу, мол, будто бы он возразил услышанному, чтобы привлечь общее внимание:

— А ведь отношение к близким — показатель! Каково будет отношение к прочим людям, какое — к народу Ли — если он не уважает отца и мать?! — говорил он возмущённым тоном, весь кипя от негодования и отплёвываясь в воздух на три шага вокруг себя.

— ...Да что говорить, без наук, без воспитания! — доносилось со стороны, как бы вторя первому. — Не в укор королевской чете будет сказано, но ведь это во взрослом возрасте как будет исправить? Такие понимают только силу! Такие...

— Нельзя допускать некомпетентных к власти в стране! — браво возопил тут третий.

И тут же со всех сторон закипели, как с шумом прибоя морские волны, знатные мужи — началась новая словесная баталия. Участники которой, как ни стремились заявить о своём уникальном мнении, а все до единого высказывались крайне негативно про ситуацию, в которой находилось положение короля, и про то, что нужен будет достойный преемник, и о будущем всей страны Ли... И все они, в конечном счёте, говорили про одно и то же, только разными словами.

Всё накипевшее, обыкновенно не высказываемое напрямую, так и рвалось из них наружу. А и что уж было в том плохого: все на банкете были свои. И никто бы не мог подумать, что их интеллигентные и дипломатичные лучшие умы — преданные родине, народу и Его Величеству восы — могут так громко спорить, перебивая друг друга и поминутно брызжа слюной перед собой, и налево, и направо...

* * *

История наследного принца Ли стала главным, самым интересным воспоминанием Со Гу Хёна о банкете. Иные пути времяпрепровождения вовсе не делали ему радости.

Этот молодой человек действительно не был ни сплетником, ни пьяницей, ни любителем много и шумно вкушать разнообразные сорта блюд с праздничного стола... Он всё ещё имел достоинство, был скромен и не претендовал на большое внимание к своей персоне. Хотя и, разумеется, рос и воспитывался старшим сыном в своей семье.

Может быть, он не был столь избалован и оттого, что старшинство его, по сути, не было абсолютным: хотя он и был старшим сыном своей матери, но у его отца всегда находилось столько новых отпрысков по всем частям света, что никто бы не удивился, будь у главы Со сын старше, нежели его первенец от первой по счёту законной жены, — Со Гу Хён. Итак, мальчик был благороден и не то чтобы сильно заносчив.

На банкете, после истории юного наследника Ли, красочно рассказанной всем гостям господином Чжу (очень милостиво с его стороны было тем знанием поделиться), Со Гу Хён был занимаем знатными отцами из старшего поколения. То были ровесники его отца, теперь с большим рвением увлекавшие его старшего сына в свой круг. Молодому человеку же с ними было, откровенно сказать, крайне скучно.

"А обсудил бы я сейчас услышанное с тем добродушным Мун И Валем, будь он сейчас тоже здесь, на банкете", — подумал Со Гу Хён не без сожаления.

"Что бы сказал он об этой истории? Чему тут верить, а что — домыслы и приукраски?.."

Между тем, его по-прежнему занимали богатые и знатные восские старики. Они требовали и внимания, и, несомненно, уважения с почитанием к своим персонам.

Со Гу Хён покорно отвечал на вопросы стариков про дела его отца, здоровье матушки и прочее, прочее, прочее, что сам знал или в крайне малой степени, или, скорее, о чём говорить так уж подробно и обстоятельно не требовалось. Да и не о чем было особенно говорить, так как место и тон этих бесед к тому не располагал. И излишние подробности если не старики, так сами родители, узнав об этом позже, сочли бы явно неуместными.

Ведь нельзя же своих дорогих выставлять в дурном свете? И даже если отец вовсе не живёт с его матерью, а мать сходит с ума от злости, говорить об этом... вовсе даже не стоит в свете. Ну что они: пожалеют их, что ли?

Ему и самому это всё беспорядочное действо, творившееся у них в доме долгие годы, порядком уже надоело. А самые приближённые к отцу знакомые — неужели они не знали тех тайн, что окружали личность его отца? Да коли и правда не знали, так не следовало и начинать: послужной список его греховных проделок не ограничился бы и четырьмя часами рассказа о них, и то — ещё при кратком их упоминании. Чего стоит одна история о госпоже * * *, какую он бросил за волосы у дома её собственного законного супруга, оттащив до того с полверсты по проспекту. И всё это лишь потому, что Со * * узнал, что она, осквернительница любовного долга и ненаглядного мужа своего, непревзойдённого Со * *, приготовила собственноручно миску супа для своего истинного и благоверного, когда тот впервые вернулся домой спустя месяц отъезда...

Словом, Со Гу Хён отвечал на всё так, как отвечал бы сам про себя, если бы не хотел дать другим знать настоящий порядок вещей, но и коли не хотел бы, чтобы о нём шептались, что он не договаривает. Чтобы не интересовались его семьёй больше, чем следует, да не допытывали любопытных подробностей по сторонам. Привирать он не любил, но тут, что поделать, приходилось. И даже выходило без натуги: как-то само, как под вином.

И снова он думал про речи о принце господина Чжу... Так и не шло у него из головы.

"Его отношения с семьёй — та ещё головная боль, — подумал Со Гу Хён. — Совсем как у меня. Нам стоило бы... подружиться, что ли", — как-то само собой вдруг пришло ему на ум.

Он улыбнулся невпопад к шедшей в кругу стариков-вельмож беседе, на что те тоже заулыбались. И ведь всё потому, что один из них — тот, что был поглавнее да посварливее других по характеру, — счёл про себя:

"У, чёрт его дери, маленький засранец! Видно же, что в мыслях о своём, совсем не с нами. Но как хорош, паршивец, весь в отца! Гены-то не пропьёшь, гены — вот они: улыбка у сына его, а в мать — глаза..."

Так подумал один и улыбнулся — и тогда все старики считали это по истине интуитивным способом — и все заулыбались друг на друга и Со Гу Хёну в ответ.

Все они были близки друг другу хотя бы в том трепетном ощущении собственных прожитых лет. Они теперь, как никогда прежде в своей жизни, потихоньку начинали ощущать, что вот уже близится та пора, то время, когда такие вот, молодые, придут сместить их и занять их место. А сами они уже не то что не молоды, а даже стары; и дети их нынче — молодёжь в самом её цвету.

Глава 57. Регулярный банкет восов ч. 3

* * *

Только Со Гу Хён ушёл от стариков, не зная, чем дальше себя занять и оборачиваясь кругом в поисках нового дела, чтобы хоть как-нибудь убить тянущееся вечно время банкета, как его окликнули. Ещё один старик, выглядевший, правда, не так знакомо и чуть помоложе других, подозвал его к себе:

— Юноша.

Со Гу Хёна так никто не называл лет так с шестнадцати, "юноша". Все домашние давным-давно, с самых даже ранних и вовсе детских лет, с пелёнок звали его — и при нём, и без него — "молодой господин Со". Давно, давно он не был для кого-то только "юношей".

— Сынок, вы не против, если я буду называть вас так? Не сочтите за фамильярность...

Видя своего нового собеседника-старичка, лет так сорока с хвостиком, Со Гу Хён конечно же ему вежливо улыбнулся:

— Я не буду против, старший.

— Хорошо, — его взгляд ещё потеплел. — Ведь вы, кажется, молодой господин Со, если я не ошибаюсь?

— Да, господин, я старший сын *** (*имя его отца, главы Со, придумаю позже!), Со Гу Хён, — представился он.

— Так-так, это вы и есть старший сын главы Со! Очень хорошо, — ещё больше обрадовался старик. — Не сочтите за грубость, юноша, но молодым людям вашего склада ума, по-моему, будет интересно завести связи с подобными вам молодыми людьми...

Он пристальным, доверительным взглядом иссиня-чёрных глаз глядел на Со Гу Хёна. Тот внимательно его слушал.

— Я имею честь знать одного молодого человека, юношу столь же блистательного, как и вы. Хан Паль Дун, может быть, вы о нём наслышаны?

Со Гу Хён покачал головой в знак незнания.

— Очень хорошо, — сказал пожилой чиновник. (Видимо, он имел за собой давно укоренившуюся привычку про многое на свете отзываться хорошо.) — Так я осмелюсь считать, что знакомство с этим молодым юношей (он несколько, я думаю, старше вас) принесёт вам радость.

Он продолжал говорить мягким, сообщительным тоном:

— Знаете вы северную ветвь нашего общего рода — врасов — басов-северян? Так вот, не сочтите за внушение, но эта ветвь нашей нации не так уж далека от нас, во всяком случае теперь. Этот молодой человек, Хан Паль Дун, он сын старого главы Хана и очень хороший молодой человек... Думаю, вам было бы приятно провести время банкета вместе... Вот только не знаю, не видел его нынче на нашей встрече. Всё-таки у нас как у южан ещё имеется к ним, северянам, какой-то закоренелый комплекс... Хотя я считаю, что он весьма и весьма беспочвенный, в наше-то время...

Тот юноша начал активно бывать в свете сравнительно небольшое время назад, но уже со многими имел увлекательнейшего толка беседы. И на меня — подобно вам — произвёл исключительно приятное впечатление. Он появляется обыкновенно, как и вы теперь, на банкете как представитель народа и своего отца. Очень, очень благородно с его и вашей стороны...

Старичок сказал много слов, но речь его была искренне добра. И Со Гу Хён, хотя и несколько устал его слушать, нисколько не желал показать этого так явно, — чтобы не расстроить тем добрых чувств и светлых, вне сомнений, побуждений это пожилого человека.

— Спасибо вам, что рассказали мне о нём. Хан Паль Дун, я запомню его имя. Надеюсь, мы действительно ещё встретимся с ним на следующем мероприятии или банкете...

Ему не дали как следует договорить. Какие-то молодые женщины увлекли его под локоть за собой, в другую комнату. Гу Хён только и успел обернуться на того старика и вежливо кивнул ему на прощание. Тот по-прежнему, но теперь уже как-то рассеянно, тепло улыбался и глядел ему вслед своими иссиня-чёрными, как черника, глазами.

* * *

Девушки завели его в более оживлённый зал, где начинались пение и танцы, и Со Гу Хён мало-помалу влился в круг прохлаждающихся на торжестве гостей.

Имя Хан Паль Дуна — равно как и заинтересовавший его любопытство образ наследного принца Ли, так и неизвестного ему по полному имени — само собой вылетело у Со Гу Хёна из головы. И очень скоро он впал в состояние того удовольствия, что неизменно наступает после нескольких бокалов выпитого алкоголя и сытой и яркой бессонной ночи в компании столь же разгорячённых молодых и не очень людей. Людей, празднующих что угодно, а главное — юность собственных сердец (ведь не все из них сохранили молодость тела).

Со Гу Хён ушёл с головой в эту самую бессонную, в компании множества других оживлённых людей, с вкусной едой, напитками и музыкой, и главным образом потому праздничную для них ночь.

* * *

Глава 58. Регулярный банкет восов ч. 4 - Хан Паль Дун (черновик)

Эпизод 4. Гость с севера — Хан Паль Дун

Слава о Хан Паль Дуне расходилась, как волны от брошенного в воду камня. Но даже когда камень был брошен вдалеке, эти волны молвы всё ещё расходились везде и всюду, без ведома рук бросавшего этот камень. Хан Паль Дун делал свои восемьдесят процентов, а в результате, так или иначе, получал все сто и больше. Даже то, чего нарочно не мог бы пожелать. Количество его сторонников неукоснительно росло, чем больше он появлялся в свете. И стоило ему объявиться на какой-либо светской тусовке, как празднично-яркая мишура со всем блеском и шорохом вырисовывала очертания его молодого и могущественного силуэта.

* * *

В соседней комнате от шумно проводившей время молодёжи со знакомым нам старшим сыном главы Со, Со Гу Хёном, расположился Хан Паль Дун. Он сидел с теми самыми стариками, с которыми Со Гу Хён имел честь говорить о всяких светских и больше всего на свете неинтересных для всякого молодого человека вещах — о здоровье, о погоде и делах его семьи, далеко его не касающихся.

Старики фыркали, завидя его, сына старого баса Хан Ир Дана (они называли его так на свой, южно-светский манер разговора, тогда как среди своих все звали его настоящим именем: Хан Ир Дын). Хан Паль Дун не сердился и не придавал тому большого значения, напротив, был вежлив и даже ласков к ним, старикам. И многие из поколения отцов, в особенности те, что были помоложе, охотно сошлись в этот круг, где главным блюдом, гвоздём программы, несомненно, был именно средний сын главы страны разбойников — молодой, в отличие от большинства из присутствующих здесь, пышущий здоровьем и бодростью красавец-бас Хан Паль Дун.

Прежде всего, вступив в восское высшее общество на этот вечер, он поздоровался со всеми важными шишками. Он никому не угождал нарочно, был только вежлив и достаточно приветлив. Вторым делом он двинулся в кучку обсуждавших что-то стариков, послушал их, затем легко поддержал разговор. Потребность стариков в игре и каком бы то ни было азарте брала, наконец, верх, и тогда Паль Дун повёл всех стариков играть за игорный*(*какой? - по названию игры*) стол.

Те, что возмущались, думали каждый вроде: "Пришёл последний, отродье с севера, ещё и командует, играть нам или нет!" Но такой ход дел, тем не менее, был им привычен. С ним или без него, они вечно играли на таких вечерах, кончив есть, пить и разговаривать. Ведь надо же было ещё что-то им делать, собравшись всем вместе?

Хан Паль Дун выглядел статным молодым человеком, и некоторые старики хорохорились перед ним, точно петухи. Тот же не льстил им, но и не делал вид, что игнорирует их чувства. Он, как с детьми, направлял их силы деятельности в другое русло, какое было приятно им самим и к тому же выгодно ему.

Хан Паль Дун играл в * (*название игры, по типу мацзяна) со стариками. Несмотря на ту дисгармонию, какую он вносил в сообщество своим происхождением — молодой отпрыск с севера, а не юга, его манеры и, главное, его время, проводимое в их кругу, не только почести, но и сама по себе любимая игра стариков, его внимание им в её процессе делали своё дело даже лучше, чем светские беседы Со Гу Хёна.

Разница этих двух юнош во многом состояла именно в том, что Со Гу Хёну заслужить расположение этих престарелых мастодонтов* не составляло сложности. Потерпеть несколько вопросов, всем ответить формально, да тепло каждому из них улыбнуться — только и всего. Тогда как Хан Паль Дуну нужно было с нуля, а вернее даже с заряженного знаком "минус" статуса, заслужить в их же обществе их доверие. И это было очень непросто. Но Хан Паль Дун умел сделать это.

_

* Мастодонт — крупное вымершее животное, внешним видом напоминающее слона. В переносном значении — о ком-то или чём-то громоздком, неуклюжем, неповоротливом.

_

Итак, он играл в * (*игра). Правила состояли в том, что ... (*кратко объяснить правила игры).

Сыграв несколько туров, Хан Паль Дун поклонился всем игравшим с ним и вышел из-за стола.

— Господин * (*фамилия и имя), как ваши частные филармонии? *(*уточнить про филармонии!) Я наслышан о том, что вы открыли пять новых штук по всей стране за последние полгода... Вот это размах! Примите мои искренние поздравления, — он взял господина * (*имя) за руку, — теперь вы выдающийся благотворитель искусства, и ваши чистые деяния останутся в истории. Поверьте, это важно как для Ли, так и для творческих проявлений в нашем мире. В мирской суете жить дурно без искусства, — крайне приятно заметил он господину * (*имя г-на) на последок. Мило сморгнул — и раскрыл свои бандитские, красивые и затягивающие в их глубины тёмные карие глаза, пристально глядя прямо в глаза тому господину * (*имя).

Все такие вот господа, которых Хан Паль Дун поодиночке затягивал, якобы для общения, в свои сети, в конечном счёте были почти что без памяти с ним рядом и — со всеми их потрохами, рассудком и сердцем — его.

Глава 60. Дочь губернатора Пак Юн Хви

Эпизод 1/2. Дочь губернатора

~ Сосредоточенность - 1 ~

Дочь Губернатора звали Пак Юн Хви. Была она девушка, прямо скажем, с характером, боевая. Но имела и свои прелести и, бесспорно, своё обаяние. То самое нечто, что люди часто называют харизмой.

Во дворе, куда поселился Его Высочество, кто-то активно занимался, тренировал боевые искусства. Со двора то и дело доносились мечевые удары, звук остро наточенного лезвия — следы храбрых и ожесточённых сражений.

Впервые, когда Ли Сон Хёк с Син До Гоном обустраивались на постоялом дворе губернатора Пака и хотели только пройти мимо, к своим комнатам, блистательные приёмы воителя и то, с каким смелым, гордо-осанистым видом он держался, с каким усердием атаковал, привлекло внимание Сон Хёка. Он загляделся на мастерство незнакомца и едва не получил остриём меча по носу.

Очевидно, отвлечённый и раздражённый нежданно пожаловавшими сюда новыми постояльцами, воин резко обернулся. Его лицо, удивительно, было хотя и разгорячённым, но лицом девушки.

Встретившись с принцем взглядом, она неудовлетворённо выдохнула. Но тут же, ни слова не говоря, тряхнула прядями волос, оправляя их, и обновила хватку меча. И немедля продолжила делать выпады в стену пристроя дома, и даже с удвоенной силой.

Пару дней спустя принц сидел в своём новом "кабинете". Простой стол, окно справа выходило в сад.

Они с До Гоном вчера и позавчера немного пошлялись по округе и, собственно говоря, тем дело их пока и кончилось. Пытались разработать какой-никакой план, кое-чего обсуждали... Но всякий раз, а особенно когда оно было совсем некстати, обоих как-то сама собой одолевала нестерпимая дневная усталость. И принц уже второй день уходил спать к себе в комнату после обеда. До Гон перебивался на крыльце, но солнышко припекало, и он, сам того не замечая, засыпал прямо так. Слуга долго и упорно клевал носом в сонной дрёме и в конце концов тоже шёл отлёживаться в дом.

Кормили здесь, надо отдать должное хозяйскому гостеприимству губернатора Пака, как свиней на убой.

Дело всё не клеилось, как когда-то тогда, в ТЦ. Поймав себя на мысли, что жизнь чрезвычайно циклична: то взлёты, а то снова падения, прямо как вдох и выдох, Сон Хёк оставил всякие попытки думать осознанно. Дело не давалось ни в какую. И это даже после сна. Когда уже прошла разбитость! Казалось бы, думать и думать! А нет, не шло. Глупые попытки что-нибудь новенькое уцепить из всё тех же разрозненных деталей не увенчались теперь решительно никаким успехом.

Окончательно устав от концентрации на деле и размышлений, принц решил переключиться. И от нечего делать выглянул в окно — со двора вновь доносились звуки тренировки с мечом: "Шух, шух..."

Глухое: "Фью! Фью!.." И снова эти же звуки. Снова и снова...

"Ну что за осипшая птица!.. Фехтует", — подумал он, глядя, как фигура в благородно расшитом небесно-голубом одеянии неустанно повторяет простые, переплетая с виртуозными, выпады.

"И не наскучит ей? Увлечена, истинно как мальчишка! Кстати о мальчишках... — принц заметно помрачнел и подумал со вздохом: — Что там тот мальчишка-неизвестный? Затих совсем, это странно. Но я всё же чувствую, что он ещё найдётся: непременно где-нибудь, как-нибудь да найдётся..."

"Ну, а что там До Гон? Как у него дела? Тоже спит, что ли?.."

Глава 53. Записка, или квест от неизвестного - 1

Эпизод 1. Безымянные послания

— До Гон! — позвал Его Высочество.

Слуга явился на порог комнаты.

— Что случилось, принц?

Сон Хёк прервал его от домашние занятия только что, поскольку игры с братом Юнхви уже вошли у Син До Гона в привычку. Он занимался этим в свободное от своих обязанностей компаньона и слуги время, то есть когда не занимался чисткой оружия до безукоризненного блеска и не выполнял другие поручения Ли Сон Хёка.

— Это ты положил сюда эту записку? — спросил Его Высочество. — Лежала здесь на краю стола.

Син До Гон видел этот клочок бумаги в руках принца впервые и в ответ отрицательно покачал головой.

— А читал её?

— И не читал, — сказал До Гон.

— Тогда читай. Но лучше не вслух, — принц подал До Гону записку.

Тот развернул её и, к удивлению, обнаружил только три слова в самом центре тщательно свёрнутого, чуть рваного с одной стороны листка бумаги:

"Скоро будет тут".

"Что это?" — подумал До Гон.

— Давно вы нашли её? — спросил он у принца и тут же добавил, уточняя: — Она была на твоём столе?

— Я позвал тебя сразу. Прошло не больше трёх минут... как я вошёл и увидел. До этого я выходил... Несколько раз ходил туда и обратно, но записки не видел. Её здесь не было.

"Он ждал, когда я точно выйду, чтобы подбросить", — осенило его. Но он не сказал это вслух, а только молча посмотрел на Син До Гона.

Оба они обменялись взглядами, не проронив ни слова. И оба, казалось, всё поняли.

— Подбросили без вас, — озвучил за принца До Гон их общую догадку.

— Он был совсем рядом... может быть, всё это время.

— Позвольте, кто — "он"? Вы про..?

— Да... не обращай внимания, так, он и он... Вор. Просто вор. Или бандит, скорее.

— Ведь вы же думаете, что это тот. Я хочу сказать, преследователь из ТЦ, — сказал До Гон невероятно просто. И вместе с тем для принца это прозвучало как шок и отдало в мурашки. Слишком уж внезапно До Гон взял так глубоко, проникновенно.

Ведь этот "он" был тот ещё большой секрет. И, в особенности, для самого Сон Хёка. Он до сих пор не знал, как относиться к своему беспрестанному мучителю, преследовавшему его всю дорогу до Солнечного и отставшему не так давно, на дворе Магнолий (*Цветочное именование! *каком? - где они встретили как раз Мун И Валя). К тому, кто раздразнял его чувство собственного достоинства и чести и вообще какие только противоречивые чувства не внушал своим существованием и поступками.

Умываясь к обеду, принц услышал рядом с собой лёгкое шуршание, будто только что обронил что-то в траву. Он поглядел себе под ноги — внизу валялся клочок бумаги. "Новая!" — вспыхнуло в его мозгу, и он торопливо склонился и поднял находку. Развернув, принц прочёл, и глаза его расширились:

"Смотри внимательнее", — гласила записка.

Принц резко оглянулся. Никого не было рядом. Он снова не знал, кто мог подкинуть это послание.

Зачем? Где смотреть, смотреть на что?

Вечером, когда принц был встревожен и ходил туда-сюда по комнате, ему снова наитаинственнейшим образом, будто и впрямь из ниоткуда, пришла ещё одна совершенно анонимная записка:

"Утро вечера мудренее".

— Приготовься. Ложись спать, — так истрактовал ему эти слова До Гон. — Раньше утра ничего не будет. Я буду рядом, и ничего плохого с тобой не произойдёт, Сон Хёк. Обещаю.

Как ни тяжело было смириться и успокоиться, но всё-таки принц вынужден был это сделать. И в этой же самой комнате, осаждаемой навязчивыми и пугающими посланиями от неизвестного, как ни в чём не бывало лечь спать. Когда пробило без часу полночь, он вздохнул, перевернулся на другой бок и заснул тревожным, но крепким сном.

* * *

На следующее утро Ли Сон Хёк проснулся и, бегло осмотрев всю комнату и на первый взгляд ничего не найдя, совершенно случайно обнаружил под своей подушкой новую записку. Он тут же позвал До Гона. Обменявшись друг с другом непонимающими — одним вопрошающим и вторым хмурым взглядом, уже вдвоём они вышли из комнаты, чтобы найти хозяев дома.

На веранде им удачно встретилась Пак Юн Хви. Сегодня она носила нежно-лавандовую ленту в волосах, очень выгодно освежавшую её лицо. Щёки покрывал нежный румянец, так что с первого взгляда на неё и не сказать, что она была девушка с характером и владела мечом, как продолжением её мягкой женской руки.

— Госпожа Пак, — позвал её Ли Сон Хёк. Он почти не заметил в ней перемены, ему было не до того. Но одно то, что смотреть на неё было чрезвычайно приятно теперь. Больше, чем прежде. И он даже не смог бы понять, почему.

До Гон преображение госпожи Пак тоже заметил, но по личной скромности и неотложности дела, набиравшего всё большие обороты, не сказал ей про то ни слова.

Она сделала знак, чтобы две служанки, бывшие подле неё, не теряли время почём зря и шли прибирать покои гостей.

— Нам бы нужно "Пройти к ручью"... Где здесь есть ручей? — деликатно спросил До Гон.

— А вот, от нас неподалёку.

Юнхви пускай и удивилась этому вопросу, но виду не подала и с радостью указала им путь. Ей всё было в радость сегодня.

Глава 54. Записка, или квест от неизвестного - 2

У ручья принц с До Гоном осмотрелись, и в стороне, под одним из камней, обнаружилось следующее короткое послание. Следующий "шажок".

Сон Хёк склонился к До Гону.

— "Пройти к ручью", "Пройти ещё пять шагов", — прочитал Син До Гон бывшие теперь у них на руках подсказки. — И как это понимать?

— Вперёд пять шагов?.. — спросил принц и прошёл на пять шагов вперёд, прочь от воды. — Ой, смотри, я вижу тут ещё один клочок!

Он подобрал из сорного куста, растущего у дороги, ещё одну крохотную бумажку и прочёл:

— "Вперёд, прямо по курсу"... Куда "вперёд"? Куда "по курсу"?!

— Нам надо думать, как этот хитрец, — сказал Син До Гон.

Вода в ручье тихо журчала, то ли успокаивая их своим звуком, а то ли заигрывая с ними.

— Он с нами играет, — снова отозвался принц с нескрываемой досадой в голосе. — Куда он нас ведёт? Чего хочет, в конце концов!

— Узнаем, принц, — мы ведь затем и пришли сюда. Проявите терпение!

— Да, да, знаю. Молчу.

С нетерпения он стал расхаживать туда-сюда на месте, топча и сминая придорожную траву. Сорвал мирно росшую рядом травинку, что доросла к солнцу повыше, и положил в рот, пожёвывая.

— Он нас ведёт от поместья Паков, — рассудил До Гон.

— Если и правда от поместья, то нам идти снова туда, — указал Его Высочество, — на юго-запад.

— Глупости, или так, или вовсе на юго-восток...

До Гон поугрюмел, их следствие встречало очередной тупик на своём пути. Сон Хёк сорвал ещё травинку и, видя хмурое лицо друга, предложил ему. Тот со вздохом принял её и тоже закинул в рот. Пожевал и сплюнул. Сон Хёк протянул ещё. До Гон отказался.

— Ну, сходим и проверим, что нам остаётся? Там вон мельница стоит... Он же писал, что по курсу "прямо". Так ближе всего, да и как по линейке идти.

— Идём на мельницу, — согласился До Гон.

Пошли по дороге, минуя лужок и кое-где сорняковые заросли.

— В общем-то, рядом больше нет строений, — заметил принц, когда они подходили к мельнице.

Действительно, среди местного ландшафта одна мельница принадлежала человеческим рукам. И ведь должны же были кончиться чем-то нужным и значимым столь назойливые записки, разбросанные по всяким местечкам, нарочно так, чтобы только принц их искал и находил?

У весточек анонима наверняка был определённый, особый маршрут и, к тому же, своя причина. Нечто значимое ждало их с До Гоном впереди. Если, конечно, с ними не играли шутки...

На мельнице, пробравшись в большую дыру в заборе, друзья пролезли внутрь дворика, окружавшего постройку. Записку пришлось поискать: принц нашёл её прямо на машинной лопасти. Нужно было пустить старую мельницу в работу, чтобы заветная её часть спустилась ближе к земле — и тогда забрать новое послание.

Впрочем, это было даже проще. Клочок бумаги сам слетел к принцу в руки, как только крупные, великовозрастные мельничные лопасти, поскрипывая, пошли в работу, когда До Гон принялся крутить потёртый маховик, дававший управлять процессами молотьбы вручную.

"Он рассчитал, когда на мельнице не будет никого, кроме меня. Так, чтобы я точно получил его послание", — снова невольно подумалось Ли Сон Хёку.

Он развернул свёрток. Письмецо оказалось значительно больше предыдущих и куда тщательнее завёрнуто, что мгновенно навеяло на молодых людей ощущение важности этой находки.

Все в детстве когда-то закапывали клады, играли в пиратов и искателей тайн... Детское любопытство высунулось и блеснуло загоревшимся острым глазом из души обоих, До Гона и Сон Хёка, когда их нос почуял запах тайны в этом нелегко доставшемся им послании.

Сон Хёк, взволнованный пройденным в последние двадцать часов приключением и самой подачей разгадки, принялся читать вслух.

"Я расскажу вам одну занимательную историю. Пожалуйста, внимательно слушайте..."

На этом послание обрывалось. Сон Хёк неосознанно перевернул листок, проверяя, нет ли чего с другой стороны... Но и там продолжения не было. "Финальный" текст их приключения по следам анонима был короткий, всего два предложения.

И кого, кого в целом мире они могли бы не разозлить — после всего пути, который ради них был проделан!

— Это... это... смешно. Мало! — сказал наконец принц, еле подобрав подходящие слова.

— Он всю дорогу не был многословен... — заметил До Гон. Его лицо и еле заметный блеск в глубине глаз тоже отражали в себе тень разочарования.

— Я... не нахожу слов!..

Принц обернулся на мельничные жернова, на забор. На ту лопасть, с которой упало письмо, к которому он тянулся, как влюблённый, взбудораженный духом приключений мальчишка. И как в то мгновение билось его сердце — как бьётся оно, то, что впервые в жизни устремляется к истинному сокровищу...

— Пойдём отсюда, здесь ничего больше нет.

Сказал принц вслух. С досадой дёргая себя за рукав, как будто желая согнать вон налипшую на него снизу грязь. Он был очень хмур и даже не смотрел на До Гона.

* * *

— И всё-таки я не верю, что это так глупо. Стал бы кто-нибудь всё это придумывать зря? — поделился До Гон, когда они вернулись в дом.

Принц был слишком возмущён, чтобы думать логически. Но, откровенно говоря, и он сам подумывал о том же. Однако чувства обиды и разочарования в этой гонке за новым, более значимым и незаменимым посланием брали верх. В глубине души он надеялся, что это продвинет его расследование. Может быть, даст ответы на его вопросы.

Что происходит тут, на востоке? Губернатор Пак спокоен, как мул. Но он здесь не чтобы прохлаждаться. Не есть, пить и спать, а при исполнении. Он здесь представляет волю своего отца. Не просто же это так!

Думать про отца, что он зря его сюда прислал... Нет, принц не позволял себе даже мысли в таком ключе. Так что всё казалось ему глупо. Ход его рассуждений невольно зашёл в тупик с таким внезапным обрывом — этим нелепым, не в меру коротким последним письмом на мельнице.

"Я вам расскажу", "Будем на связи" — так оно ощущалось...

"Ты — кто? Что расскажешь мне? Расскажешь когда?" — эти вопросы тревожили ум Ли Сон Хёка.

"У меня нет времени ждать, — думал принц с огорчением. — Не могу же я доверить себя, инспектора, какому-то анониму! Проходимцу, решившему насмехаться надо мной... Весело тебе было, наверное, наблюдать мои наивные потуги, мерзавец?..

Я был слишком глуп. Это больше не повторится".

Глава 49. Появление героя: Первый парень на деревне

Эпизод 1. Появление героя, или Первый парень на деревне

— Кто этот парень, Юнхви?

— А, этот, не знаю. Может, тебе у него лично спросить? — сказала она нарочно громко, косясь на приевшееся ей лицо незнакомца. — Околачивается здесь престранно уже который день. Всё-то прогуливается якобы. Как будто мест других нет больше у нас в городе, — пробубнила Юнхви себе под нос. — Всё здесь; всё гуляет себе и слоняется — от нечего делать!..

Во дворе Паков стояла дочка Пак Мо Су, а из комнаты её дома доносился чей-то голос. Оба переговаривались на весь двор, очевидно, о том молодом человеке, который одиноко стоял у забора.

— Так а ты его отпусти, что ты его здесь удерживаешь, как козла своего на привязи? — сказал ей этот же низковатый голос.

Юнхви возмущённо хмыкнула.

Незнакомец действительно прильнул к забору: одна его рука была крепко привязана к нему, так что он мог стоять и ходить только в трёх шагах и не далее. При этом вид у незнакомца был самый что ни есть кроткий, мученический.

— Отпустить? — по-прежнему сердилась Юнхви. — А он снова тут ходить, посматривать, вызнавать... Что вот тебе надо здесь, добрый ты человек! — Она внезапно резко обернулась и с раздражённым лицом уставилась прямо на него.

— Доброго так, как коня, не хомутают! — отозвался прохожий.

Он был высок и строен, но одет... одет совсем не то, чтоб богато: потрёпанная одежда давно запылилась и также давно не была стирана, а кое-где на ней (в особенности в глаза бросались пятна на его длинных больших рукавах) так и виднелись места заплат и штопок. Он, очевидно, какое-то время назад был вынужден сам себя подшивать. Тем не менее, одеяние его не утратило ещё своего приятного кроя и сидело на нём довольно-таки хорошо.

Юнхви, казалось, уже заучила его глуповатый вид. И это обстоятельство тем больше выводило её из равновесия.

— Ну да: проходишь мимо — и проходи себе. Нет, ты каждый раз норовишь вмешаться. Личные границы, личная жизнь... — Она вопросительно смотрела в его сторону. — Ну да, ну да, что я говорю? Известно ли тебе вообще такое? — сказав в сторону со вздохом, она снова кинула него сердитый, укоризненный взгляд.

— А отпусти и поговорим как люди, — предложил ей привязанный к забору и уже прилично намозоливший глаза всем жителям двора незнакомец.

Во дворе тем временем один за другим высовывались из домов и собирались зеваки, среди которых были не только прислуга и домочадцы, но и постояльцы их гостевого дома, и Пак Юнхви вынужденно подошла к забору, чтобы, по меньшей мере, не кричать до этого чудаковатого парня через всех соседей, с одного конца двора на вовсе противоположный.

— Не хочу я с тобой говорить, — подойдя ближе, сказала Юн Хви непутёвому, но руку протянула и от забора его отвязала.

Всюду кругом их, разве что чуть поодаль, уже во все глаза наблюдали: собралась небольшая толпа зрителей-постояльцев. Все они наблюдали сцену у забора с любопытством и даже не пытались чем угодно прикрыть этот свой интерес, а прямо так и стояли по своим местам, разве что всё время изгибаясь в позах, как цветы, высаженные раз и навсегда по своим грядкам и из тени тянущиеся до лучей солнца, — отчаянно пялясь и слушая их разговор. А кто-нибудь ещё наверняка наблюдал их из надёжного укрытия — стен дома, нарочно всеми возможными способами увеличив вдвое-втрое собственные уши...

Парень стоял тоже, прямо как на постаменте статуя: хоть бы что, на прежнем своём месте. Пак Юнхви смущалась.

— Ну, не идёшь? — спросила она.

А про себя заметила: "Когда он уйдёт, дождь пойдёт, наверное"*.

— Не иду. Я ведь здесь не просто так "гуляю и слоняюсь", — повторил он её слова спокойно и отчётливо, отчего у Юнхви краска прилила к щекам. — Я из гостевого.

— А я тебя никогда не видела в нашем дворе и среди гостей отца тоже, — и Пак Юнхви вновь умело накинула ему своё прыткое "лассо" и ловко и туго стянула его, точь-в-точь по руке, так что незнакомец снова очутился привязан к месту.

— Ты всё время мимо проходишь, так какой же ты наш постоялец? А? — вопросительно подняла она брови. — Чем докажешь?

— Есть билетик с номером, вот здесь лежит, в кармане, — он указал носом себе на грудь. Будто хотел и ждал даже, чтобы она сама его оттуда взяла.

_

* Настолько необычное действие, что после его совершения мир больше не сможет оставаться прежним.

_

Пак Юн Хви проследила его взгляд и не сдвинулась с места.

Тогда юноша неловко, но привлекательно улыбнулся и достал из-за спины вторую, свободную руку (она, кстати, была большая и отчего-то в бинтах на её длинных пальцах) и ею выудил из-за пазухи в самом деле небольшую карточку — фирменный номерок гостевого дома Паков.

— А не подделка? — спросила его Юнхви. Она всё ещё сомневалась.

Юноша в ответ отрицательно покачал головой и протянул Юнхви номерок.

Юнхви забрала его и рассмотрела ближе: номер семнадцать, отцовский почерк и фирменная подпись внизу, а сзади — печать. Ну точно папин; номерок их гостевого дома.

Она протянула номерок обратно парню. Незнакомец, улыбаясь по-прежнему неловко, но приятно, забрал номерок. Вблизи его одежда, между прочим, — подметила Пак Юн Хви, — отчего-то даже выглядела более презентабельно...

— Тогда куда ты шёл? — снова спросила Пак Юн Хви. — Твой двор в другой стороне.

— Я просто шёл к бочке с водой, — несколько растерянно ответил он, медленно почёсывая нос.

— Ну так и пил бы! — возмутилась она слишком резко.

Лицо незнакомца сделалось вдруг чрезвычайно добродушно, и он легко пожал плечами, смотря в сторону бочки и показывая на свет свою несвободную руку.

Она выдохнула и неохотно подошла ближе, чтобы отвязать его.

"Пей, что уж", — подумала она. И с чувством жалящей разум вины смотрела, как парень потирает свою левую руку, подходит и склоняется к воде, всё это время бывшей от него на расстоянии не более пяти шагов, умывает ею лицо и пьёт её. Затем стоит к ней боком, так что ей с её места хорошо виден его расцвеченный в лучах юношеский профиль: нос, губы, подбородок, кадык, тёмные брови и волосы. Глаза светлые. Он стоит, чуть ссутулясь, и щурится на солнце. И снова пьёт.

Глава 55. Записка, или квест от неизвестного - 3

* * *

Син До Гон с принцем ходили по этим запискам в течение всего дня, и к вечеру Его Высочество тайный инспектор чувствовал себя крайне измотанным... и глупым. Как будто этот неизвестный злоумышленник нарочно потешался над ним всю дорогу, а теперь и вовсе решил надурить окончательно... свести с ума до конца.

— До Гон, ты как хочешь, а я... а я больше не пойду никуда из комнаты. Вот сяду здесь и просижу всё время, пока не усну. Не сдвинусь с места, честное слово! Надоело мне, надоел! Бесстыжий он человек, вот кто! Гоняет, как детей, нас по этим "записочкам"! И каждый раз так улучает момент, что ясно одно — он за нами следит.

Син До Гон стоял подле принца, выслушивая.

— Но и это ничему уже нас не учит. Подумаешь, игру нам тут устроил: он, значит, таинственный такой-разтакой аноним, а мы с ним — в догонялки! Цепляет нас за любопытство! С меня хватит.

Ли Сон Хёк уселся на тахте с твёрдым намерением сидеть до ужина или даже до темноты недвижимо, как статуя, и разве что молиться для очищения разума от назойливых мыслей.

Принц не знал ничто другое столь отчётливо, как то, что теперь пора было отбросить всё его беспокоящее. Просто плюнуть и прийти в себя. Обрести наконец покой. И никакого иного способа это осуществить, кроме как остаться на месте, ему уже не приходило в голову. Он чрезвычайно устал за день.

Но не тут-то было. Со двора до слуха принца донеслись внезапные, резкие крики.

— Сон Хёк, ГОСПОДИН СОН ХЁК! Идите сюда, — кричала, видимо, Пак Юн Хви.

И ей было достаточно вскрикнуть ещё что-то неясное, для того чтобы принц подскочил со своего места уединённого расслабления и вышел во двор, на шум.

— Что, что там такое? — спросил он у дочери губернатора, обойдя Син До Гона и выйдя на крыльцо.

Юнхви, на удивление, была одной человеческой фигурой, остававшейся на дворе. Зато вдалеке, на пустыре за домами и угодьями Паков, собиралась толпа. И туда и сюда сновал всякий народ, а в особенности простолюдины.

— Куры взбунтовались, клюются больно! — первым долгом пожаловалась дочка Пака.

Но Сон Хёк, разумеется, ждал от неё других объяснений.

Глядя на его встревоженный вид и округлившиеся от удивления глаза, Юнхви продолжила говорить, невольно ускоряясь и тараторя:

— На мельнице пожар! Сгорела дотла. Одни угли, говорят, остались! Курятник...

Но принц её уже не слушал. Они на пару с До Гоном летели по сельской дороге, минуя шумящую-причитающую толпу. Мимо памятного ручья, к сгоревшей в их отсутствие мельнице.

На месте забора и здания их действительно ждало печальное зрелище обуглившейся груды досок и прочего хлама, всего-то два часа тому назад стоявшего и работавшего при надобности по своему назначению. Подходить слишком близко было опасно. Несло гарью и был риск надышаться ей. Или, как минимум, извозиться в грязи. Не говоря уже о том, что ступать у шатких развалин, оставшихся от прежде косо стоявшего забора, а теперь обуглившихся под самое основание, было и вовсе жизнеопасно.

Пожар, как и войну, лучше наблюдать издалека...

Ужас охватил Ли Сон Хёка.

— Он ждал, он караулил нас здесь! Он поджёг её, чтобы избавиться от доказательств, чтобы убрать свой след! Но зачем, зачем он разрушил мельницу? — принц обхватил голову руками, не в силах поверить происшедшему.

Однако его нос, чувствующий запах множества свежезаготовленных и тут же употреблённых в дело углей, заверял его в обратном.

— Сколько людей могут прийти сюда? Нас двое, да обчёлся! Зачем ему это?!

— Как бы там ни было... Я не думаю, что ваши выводы объективные, принц. Вы делаете их слишком поспешно, — заметил До Гон. — Он совершил преступление в любом случае. А мы с вами не пострадали — и это тоже что-нибудь да значит.

— Мне нужно больше информации, чтобы сделать взвешенные выводы. Ты прав, До Гон! — ответил принц и, с досадой выдохнув, пошёл прочь от места пожарища.

* * *

Многие жители, ещё полчаса назад составлявшие толпу, уже разошлись. Увлёкшийся охватившим его странным и сильным горем по месту "встречи" принц не заметил этого.

Впрочем, поблизости остались хорошие люди. И самые заинтересованные, кто тоже слышал многое. Син До Гон глазами указал принцу на нескольких деревенских жителей, стоявших неподалёку. И сам поспешил разузнать у них подробности.

— На этой мельнице мы периодически мололи муку, — отвечали люди на их расспросы.

— Она старая и с непростым нравом, но разве у нас был выбор? Кто не трудится, тот не обедает, — сказали дуэтом в ответ на вопрос зрелая семейная пара.

"Кто не трудится, тот не обедает", — запало в душу принцу выражение мужчины.

— Мы не одни ходили на эту мельницу, — холодно заметил принц До Гону, когда они закончили опрашивать свидетелей. — И что это нам даёт? Это знак не мне, это месть всем жителям? Как вовремя поджигатель это сделал!

— Никто и не утверждал, что поджигатель и наш аноним — одно лицо.

— Ты прав, До Гон. Но мы не можем заявлять и об обратном! Мы всё ещё знаем, как будто бы — ничего. А дело принимает серьёзные обороты.

До Гон молчал. Принц же никак не мог закончить обдумывать происшедшее:

— Я мыслил... слишком мелко. Смотрел не дальше своего носа. Сам повёлся на его уду — облачение преступности в форму детской игры...

Как будто бы слова и их обилие могли облегчить огорчение, которое Ли Сон Хёк испытал за последние часы этих суток.

Они стояли у ручья, глядя на погоревшую мельницу с противоположной стороны от воды. Поток пел свои оды по-прежнему неумолимо, но вместе как-то тихо, словно сожалея о случившемся.

— Нам стоит вернуться и опросить Юнхви... Она что-то говорила ещё про курятник, — внезапно вспомнил принц.

Глава 56. Записка, или квест от неизвестного - 4 (черновик)

* * *

Вернувшись на гостевой двор Паков, принц с До Гоном первым делом направились искать Юнхви.

— Что случилось, что у вас в курятнике? — спросил принц взволнованно, когда они встретили Пак Юнхви.

— Да вас же отец мой звал. Просил мне помочь... — растерялась она. — А куры всё равно все по двору разбежались... Служанок разве при себе удержишь? Они уж сразу нос по ветру — где что случилось — так сразу туда. Всех толковых — по делам уже разослала... Хотели нам курятник расхитить, разгромить... А хозяйство и само всё без присмотра приходит в упадок, я говорила...

Син До Гон с Ли Сон Хёком из вежливости помогли хозяйке согнать кур в одно место. Потом уже их перемещали в курятник, только уже без их помощи.

* * *

Син До Гон и Ли Сон Хёк вновь ходили по шагам квеста незнакомца. Преступника или шутника — уж чёрт его знает, кого!

Записочкин-с устраивал им очередное чрезвычайное приключение-угадайку, заставляя побегать по всей округе. Лазать даже в кусты и подобные непристойные места. Чтобы раз за разом находить бездельные записочки всего-то по паре слов.

Да, он явно готовил их, чтобы, чем дальше, тем больше бы они прикипали к этому "расследованию", на которое потратили оба столько времени и сил. Так, чтобы уже не спрыгивали с его удочки. И, чем дальше, тем более нарочно игривой и даже издевательской становилась эта игра.

Таинственный отправитель записок явно смеялся над ними, раз за разом обводя вокруг пальца, но всякий раз подсовывая новый крючок. Будь то уловка с обещанием раскрыть больше информации, или даже откровенные слова: "Пройдёте в новый раунд, тогда уж и я, пожалуй, озабочусь тем, чтобы сообщить вам новый пласт нужной вам информации".

Словно бы так и говорил этот аноним Сон Хёку с До Гоном: "А пока — побегайте, мышки, кошка играет с вами. И ей крайне забавно вас наблюдать!.. Я хочу насладиться вашими потугами вдоволь, ха-ха!"

Делал ли он это со скуки или из принципа — чтобы унизить, но выходило это у него, в любом случае, виртуозно.

Пак Юн Хви и её младший брат с любопытством наблюдали за двумя старшими юношами, не без азарта и не без досады искавшими всё новые и новые знаки от анонима.

Брат Юнхви — Чоль Хо — даже подражал им. Он то ли с искренним чувством сопричастности, а то ли и передразнивая, точно так же склонялся, лез рукой вниз или вставал на носочки — словом, повторял всё то, что проделывали их неугомонные в желании постичь истину постояльцы.

К счастью, Юнхви вовремя скрывала братца от глаз искателей. Иначе, кто знает, не схлопотал бы он хотя б небольшой взбучки от одного или другого, если бы его увидели за столь высмеивающим их занятием.

* * *

Глава 67. Записка, или квест от неизвестного - 5

...В последней записке, приглашавшей Ли Сон Хёка — и непременно одного — приходить на склад губернатора Пака, были написаны имена всех людей из близкого принцу окружения.

С диким, неудержимым страхом, поднимающимся из самых внезапно обледеневших кончиков пальцев стоп, Ли Сон Хёк прочёл:

"

Сон Хёк, До Гон, губернатор Пак, Юнхви, Чольхо*. Склад Пак Мо Су слева от пристроя ***. Приходи один.

"

_

* Имя мальчика, сына губернатора Пака.

_

Сон Хёк, чувствуя, что сердце забилось так, что готово выпрыгнуть вон из груди, сорвался с места и побежал до того амбара... На полпути он, задыхаясь от бега, остановился, чтобы отдышаться.

"Нет. Я не должен идти у него на поводу! Надо прямо сейчас сказать До Гону! Будет крайне глупо решать это всё одному..."

Так, практически добежав до места назначенной злостным анонимом встречи, он постоял, восстанавливая дыхание, и вдруг резко повернул обратно — до гостевого дома губернатора Пака.

Сон Хёк бежал, что есть мочи. Но всё же, завидев гостевой двор прямо перед собой, он взял себя в руки: усилием воли поборол накатывавшую на него панику и осознанно пошёл окольным путём. Стараясь двигаться так, чтобы как можно меньше людей заметили его.

Только у самого дома, где уж точно никого не было рядом (исключая, очевидно, вечно всевидящего анонима) он побежал до До Гона.

Там Сон Хёк, сам не свой, с дурно изменившимся лицом, подал ему последнюю поступившую от неизвестного записку. И жадно дождался, как тот прочёл её строки.

— Если я приду один, До Гон, то никто не пострадает? — сразу спросил он то, что волновало его всю дорогу сюда и больше всего на свете. — Скажи мне что-нибудь, прошу! Видишь, у меня шалят нервы... Чертовски шалят сейчас! Сойду с ума, что не могу решить, как лучше поступить...

— Выдохни. Просто выдохни. Отдышись... Я перед тобой, другие тоже все живы... — сказал Син До Гон нарочно успокаивающе, глазами читая по лицу принца.

Тот был действительно крайне взволнован. Брови подняты и широко разведены в немом вопрошении, а глаза — глаза его почти слезятся от волнения.

— Я позову прислугу и попрошу передать губернатору...

— Нет, нет! Не вздумай! Не надо. Погоди...

Сон Хёк сам не знал, что он намеревался дальше делать, что хотел сказать До Гону.

Син До Гон нахмурился и выгнул бровь.

— Нам надо спешить, — сказал он.

— Надо, — ответил принц.

— Я придумаю план на ходу. Не волнуйся, — Син До Гон легко потрепал его за плечо. — Предупредить их — и идти на встречу. (Син До Гон говорил о тех, чьи имена стояли в записке: Юнхви, её брат и отец.) Один не пойдёшь точно, опасно это... Я тебя прикрою.

Принц поджал губу.

А что ещё им теперь делать? Разве что играть так, как писал аноним... Чудо и счастье — вот что это будет, если всё обойдётся. Если им удастся-таки его обхитрить!

Глава 58. Собрание мечников - часть 1 - Снова Мун И Валь

Эпизод 1. Снова Мун И Валь

~ Утверждение ~

Ли Сон Хёк, Син До Гон, Пак Юн Хви, княжна Яна и Им Да Ыль — все пятеро, бывшие в амбаре, разом обернулись. В постройку вошёл... Мун И Валь.

— Какая тёплая здесь собралась компания! — воскликнул только что пришедший.

Принц захлопал глазами:

— Мун И Валь, ты? Как...

— Я, я. Ваше... — он обвёл всех присутствующих внимательным взглядом, — собрание... вижу впервые.

"Как хорошо, что он не сказал "Высочество"!" — выдохнул внутренне Ли Сон Хёк.

— Это здорово, что ты тоже пришёл, — всё-таки заметил он Мун И Валю. Тот тут же добродушно улыбнулся.

— Пожалуйста, приготовьтесь отвечать, мы будем задавать вам вопросы по очереди, — сказал Син До Гон собранным тоном, обязуя всех его слушаться. — Господин Сон Хёк, прошу, начинайте.

Сон Хёк вздохнул и кивнул ему.

— Мун И Валь... — попросил он. — У нас тут произошла, сам видишь, нестандартная ситуация... — Две девушки по-прежнему стояли в двух концах зала со связанными руками. — Объясни, пожалуйста, как ты сюда попал?

В это самое время Мун И Валь уже очень пристально глазел на Им Да Ыля, отчего тому стало неловко, и он потупился и отвёл от незнакомца взгляд.

Наконец Мун И Валь сказал:

— Я видел этого парня трижды раньше. В первый раз — в ТЦ, когда этот юноша степенно восседал на коне перед одиноким домом в стороне от городской застройки, — тем, что рядом с первой гостиницей. Второй раз, когда в городе Магнолий я нечаянно застал его наблюдающим за вами, Сон Хёк.

Сон Хёка с До Гоном несказанно обрадовало также и то, что друг не упомянул фамилии принца, тем самым не раскрыв его принадлежность к королевской фамилии.

И Валь продолжал, жестикулируя руками в такт своим словам:

— Я тут же припомнил этого юношу в ТЦ на коне. Ещё тогда мой взгляд зацепился за него: мне показалось странным, как кто-то в торговом центре будет не ехать в повозке, а сидеть на лошади у дома, не проезжая мимо, не заяезжая на двор... Я тогда смекнул, что тот юноша, должно быть, не местный. Но когда вернулся из лавки, куда заходил по делу, его уже рядом не было.

Так, в городе Магнолий, во вторую мою с ним встречу, в моей голове уже сложилось достаточно яркое впечатление. И я не прошел мимо него на этот раз: я не поверил, что такие две ситуации можно назвать совпадениями... Интуиция сказала мне, что здесь что-то не так.

И точно: только я подошёл ближе, как юноша сделал вид, что вовсе не ведёт за вами никакой слежки. И попытался скрыться. Я остановил его и, отведя в сторонку, попросил отойти со мной, поговорить. Ему незачем было бежать... Но он не сразу мне сдался.

Принц и До Гон внимательно его слушали. Только До Гон всё больше скрещивал руки на груди, да время от времени почёсывал нос с подбородком. Он частенько делал так, крепко задумавшись над чем-то.

И Валь вещал своё внятным, ровным тоном, кое-где выделяя слова и расставляя уместные акценты:

— Он отвечал мне, что не может сказать, зачем пришёл сюда. И поведал, что ни разу не играл ещё на деньги (сообщил это шёпотом). А вдобавок заявил, что тот господин выглядит сведущим (это он о вас, Сон Хёк). Тогда я ответил, что я куда более сведущ в игре, чем тот господин. Он смутился. Я предложил ему со мной выпить — в игорном доме. "Я бы рассказал вам о тонкостях. Выигрышных стратегиях, что можно перенять", — сказал я ему.

Словом, молодой человек, хотя и держался, но я проявлял мягкий нажим (мне свойственно). И в конце концов он сломался. Так я узнал, что он действительно за вами следит. И он обещал, по крайней мере, не попадаться вам на глаза и не мешать...

Мун И Валь взял паузу и помолчал, обведя всех присутствующих взглядом. Им Да Ыль при этом выглядел весьма и весьма сконфуженным. Он ёжился и жался, как птенец, выпавший из гнезда и бывший на холоде в ожидании спасения своей матерью-птицей.

Мун И Валь перевёл взгляд на принца и проговорил, чуть улыбаясь уголками губ:

— Сюда я ехал, зная ваши планы. И как был рад, обнаружив здесь этого молодого человека в третий раз! Я сразу понял, что и вы здесь, должно быть, неподалёку от него. И я не ошибся...

Нам не довелось говорить; наш милый юноша ушёл прочь — и я не стал преследовать его. С тем расчётом, что моё до вас дело не могло бы считаться настолько уж срочным. Я решил подождать.

Войдя на гостевой двор, я, никем не остановленный, вступил в дом. В доме я нашёл единственного жильца, и того — не взрослого, а мальчика, ребёнка с удивительно низким голосом... Так что на вид можно было бы и усомниться в его юных летах.

Я спросил у мальчика, давно ли ушли старшие хозяева и долго ли ждать их прихода. На что тот ответил, что не так и давно, и что как долго ждать — то ему тем более неизвестно. И что последний "взрослый" (человек, взрослее его самого) ушёл только что, до меня. На мой же расспрос юный мальчик низкоголосо сказал, что он пошёл за другими вслед, в амбар его отца, губернатора Пака... О губернаторстве я уже понял сам — ребёнок обмолвился только о неком Пак Мо Су... Так я и нашёл вас.

Мун И Валь кончил говорить и кротко взглянул на принца, затем, с любопытством, ещё раз на Им Да Ыля и потом на Син До Гона. Юнхви, стоявшая от него неподалёку, тихо и устало выдохнула.

— А теперь можно ли мне узнать, что здесь произошло? — поинтересовался Мун И Валь как последний пришедший. — Так много вас собралось на один амбар...

Ли Сон Хёк с Син До Гоном вдвоём во всех красках пересказали другу историю получаемых ими последние дни записок.

— Они все предназначались Сон Хёку, — уточнил До Гон. — Но преступник не мог не знать, что мы ходим на поиски новых его подсказок вдвоём... А не более часа назад мы получили новую записку. Вот она, посмотри.

Мун И Валь взял из рук Син До Гона последнее злополучное послание и прочёл его.

— И вы решили, что это угроза?

— Да, тогда я только так и мог думать! — посетовал Сон Хёк.

Глава 59. Собрание мечников ч. 2

Эпизод 1. Прогресс хаоса

~ Настороженность ~

Ли Сон Хёк с Син До Гоном стояли в амбаре. Амбар изнутри был совершенно пуст. На столике у стены в одной из комнат стояла только шкатулка. Сон Хёк с До Гоном переглянулись.

Открыв эту шкатулку, принц обнаружил свою медаль тайного инспектора... А ведь она пропала, он её потерял! И всё это время она была не у него, а у кого-то на руках?! Кто же подобрал её и положил сюда? Опять этот неизвестный письмодел?!

Но прежде чем Его Высочество смог что-нибудь ещё понять, дело приняло новый, чрезвычайный по сути оборот: в помещение ворвался неизвестный в чёрном плаще, капюшоне и маске на лице, вооружённый мечом.

До Гон, осматривавший кругом амбарное "ничего" — вместо полагавшегося здесь быть казённого зерна, подоспел вовремя. Он выхватил из ножен свой меч и приготовился защитить Его Высочество.

Неизвестный в чёрном плаще помедлил и, отчаянно сверкнув глазами, приготовился к бою.

Выжидали лишь, кто будет первый нападать. Похоже, враг не решался воевать открыто. Может быть, он не ожидал встретить сопротивление, а может быть, и ещё что, уже из причин поинтереснее. Но ни принцу, ни До Гону это не было известно.

Внезапно мечник всё-таки решился на следующий шаг: он продолжил нападение уже на До Гона.

Удары сыпались один за другим. Ли Сон Хёк схватил шкатулку и, прикрываемый сражавшимся Син До Гоном, уводившим нападавшего всё дальше вглубь пустующего помещения, устремился к выходу.

"Надо позвать на помощь... У меня с собой есть меч, но эта медаль..." — принц соображал хотя и быстро, но неразумно.

Позже он понял, что надо было бы бросить к чертям эту шкатулку. Кому она сдалась бы, если его медали инспектора всё равно там нет? Но это осознание пришло слишком поздно, когда оно уже вовсе не было ему нужно.

Прежде, чем принц успел ступить на порог амбара и уйти прочь от анонимного места встречи, путь ему преградила новая фигура. И снова мечник. И снова в чёрной маске и в чёрном плаще. С покрывавшим всю его голову чёрным капюшоном.

Ли Сон Хёк опешил и замер на месте. Решившись — и бросив шкатулкой об пол — он спугнул нападавшего и закрыл дверь амбара. Теперь они были здесь вдвоём, стояли друг против друга. Где-то вдалеке доносились удары боя Син До Гона и первого нападавшего. Они доносились как из другой Вселенной.

Принц скорым движением выхватил меч. Чёрный плащ перед ним вдруг юркнул вниз, ему под ноги. Он ловко подцепил шкатулку и скорыми шагами добежал до другого края амбара, где сражались первый чёрный плащ и До Гон. Сомнений больше не было: эти двое нападавших были за одно.

* * *

В самый разгар сражения Син До Гона и Сон Хёка против дуэта неизвестных в плащах на место встречи подоспел ещё один герой.

— Что ты здесь делаешь? — спросил принц, оттирая со лба пот, когда незнакомый юноша помог ему атаковать противника.

Подоспевшим им с До Гоном на подмогу был не кто иной, как Им Да Ыль. Впрочем, Его Высочество не знал этого. Равно как и то, кем этот юноша на самом деле является. Он даже не знал, сердиться ему на незваного помощника или благодарить его.

— Пак Юнхви нигде нет. Я решил, что она в опасности, и поспешил сюда. Чольхо сказал мне о записке с угрозой...

"Знакомый Юнхви? Нет, скорее, её кавалер", — отчего-то мелькнуло в голове Сон Хёка. Уж больно стремился этот юноша на подмогу губернаторской дочке.

— Ты подоспел в самый раз, — сказал Син До Гон, оборачиваясь вполоборота и всё ещё не убирая меч в ножны. — Сон Хёк и вы, помогите мне их связать.

Глава 70. Собрание мечников ч. 3 (Пак Юнхви)

— Рельефно. Теперь ситуация начинает проясняться, — проговорил Мун И Валь, уже по-новому обводя всех присутствующих взглядом.

Сон Хёк обратился к следующей персоне, бывшей теперь на месте встречи:

— Пак Юнхви...

Та подняла на него взгляд.

— Что... что т-ты делаешь здесь?.. Ты была в плаще и в маске... И ты напала на нас... — он невольно свёл брови.

— П-простите... — сказала Юнхви, тоже заикаясь. — Это была моя записка, и... Я хотела вас позвать... Ведь писала, чтобы вы один пришли...

— Чушь! — не удержался принц. — Как? Как ты могла!

— Простите меня... Пожалуйста, простите, — повторила Юнхви, склоняя голову и глядя в пол.

Эпизод 1. Разоблачение Юнхви

Больше всего тому, что под маской одного из нападавших была Пак Юнхви, — больше всего этому удивился Им Да Ыль.

Сразу после того, как лицо её стало открыто, он взглянул на неё такими полными удивления глазами, что ей немедленно стало необычайно неловко. И она поспешно отвела взгляд.

Он же ещё долго смотрел на неё, припоминая сцены недавнего боя. И всё думал о том, как эта своенравная девушка была ещё и чертовски хороша в битве... Он хотел снова ощутить на себе её взгляд. Но она, как нарочно, и вовсе больше не смотрела в его сторону.

Но теперь — теперь на неё смотрели решительно все собравшиеся в амбаре. На Юнхви обрушился настоящий поток кипятка в виде гневных речей Ли Сон Хёка. Оттого лицо Юнхви совсем покраснело.

Он не сказал ничего действительно грубого. Но в каждом его слове для всех было физически ощутимо то чувство обмана и предательства, что он испытывал, только глядя на неё, связанную ими же, как преступницу. Одно только: "Как ты могла!" — повторил он в бессилии раза три кряду. И каждый новый раз — с иной интонацией, чем прежде.

Ли Сон Хёк был крайне ошеломлён. Все в амбаре молчали, и он один выпускал пар попусту, сердясь уже и сам на себя — в том, что не может на неё даже и разозлиться как следует. Не может ей даже сказать в словах, что сотворила она... Вот девчонка!

— Что ты делаешь здесь? Зачем напала на нас?! — спросил принц снова, чуть отдышавшись.

Уж от кого-кого, а от неё он такого никак не ожидал! Его ум требовал объяснений, и принц жаждал получить их от Юнхви немедленно.

Щёки Юнхви были всё ещё густо красные.

— Я... Не хотела я вам причинить вред, — ответила она мягким, виноватым тоном. — Поверьте, я... Я только хотела выкрасть вашу печать. И я бы вам её вернула, — поспешно добавила она. — Мне нужно было б только на время одолжить её. Только взять — сделать копию. Кузнец бы на раз-два... Считайте, что уже согласился..!

Чем больше она говорила, тем больше смущалась. И тем скорее бежала её речь.

Принц стоял перед ней, растерявшись. Не зная, что и сказать.

— Юнхви, я всё ещё, право, не понимаю... — проговорил он.

К лицу Юнхви вновь прилила свежая краска. И теперь она всем лицом была красна, точно поспевший помидор.

— Послушайте, Юнхви, — начал До Гон, всё это время молча стоявший перед ней, чуть в тени, поодаль от принца.

— Мне жаль людей, — сказала Юнхви, поднимая на обоих, До Гона и Сон Хёка, взгляд. — Они без мельницы совсем остались без хлеба.

Оба друга молчали, а девушка продолжала говорить:

— Отец мне не дозволяет решать такие дела... Он сам... Я бы быстренько... Просто показать вашу печать, её ли дубликат, — поправилась она, — и меня бы послушали... Они же голодают. У нас много бедных семей — еды на всех не хватает. Я бы им из наших запасов зерна отдала! Придумала бы, как намолоть муку. У нас ведь своя, отдельная мельница есть. А мы... Губернатор... Хоть и папа он мне, а не понимаю я... П-почему он до сих пор, — её голос дрогнул, — мельницу новую людям не сделал. Ведь не первый год уже она туго дышит... А тут ещё и пожар. Видать, поджёг кто-то... Как будто даже нарочно!

Все молчали, не находя, что сказать ей в ответ на эти слова.

Наконец Ли Сон Хёк, не удержавшись, всё-таки воскликнул:

— А зачем ты писала эти записки? Ведь ты могла бы нам просто сказать!

Юнхви помедлила с ответом, с опаской поглядев на серьёзное лицо и сильные руки Син До Гона — в любой момент, ей казалось, готовые сжаться в грозные боевые кулаки.

Но ничего такого по-прежнему не происходило. Лицо До Гона всё ещё было невозмутимо, мускулы неподвижны. А перед ней всё ещё стоял, ожидая её ответа, живой и человечный Ли Сон Хёк.

— Ну, я думала, вы так дело раскрывали, — проговорила наконец она, чуть успокаиваясь. — У вас появилось доверие к этому способу общения...

— Ты это серьёзно? — заметил ей принц.

— Да, и вполне. Как будто меня просто так вы бы не послушали, — тут она выразительно пожала плечами, разведя руки в стороны. — Ведь не я же это начала...

— Но ты решила так закончить! — едко вставил кто-то, не дав девушке договорить.

Все решили, что это был Син До Гон, и повернулись посмотреть на него... Но тот молчал. И был подозрительно спокоен для столь грубой фразы, брошенной всего лишь миг назад.

А всё потому, что мгновением "до" дверь открылась с негромким звуком, и на пороге пустого — заполненного, впрочем, шестерыми людьми амбара — появился губернатор Солнечного. Отец Юнхви, Пак Мо Су.

Это он сказал чрезвычайно едким, вовсе несвойственным ему тоном в адрес собственной дочери: "Но ты решила так закончить!"

Поняв это, все присутствующие — и Юнхви прежде всех — лишились всякого дара речи.

* * *

Губернатор Пак, пришедший под конец, обнаружил всю их честную компанию. Под влиянием услышанного только что он позволил себе сделать замечание дочери прямо перед всеми собравшимися.

Его Юнхви писала записки! Это она угрожала расправой, назначая встречу Сон Хёку, его гостю и... И! Может, ещё и она подожгла старую мельницу, больше похожую на бесхозный сарай? Без ведома отца и совершенно безмозгло! Как заправская преступница... А ведь она — его дочь!

Губернатор подавил вспышку гнева: он больше не глядел на дочь, а осматривал остальных, переводя дыхание. Юнхви же потупила взгляд.

— А что это вы все здесь делаете? — уже спокойным тоном спросил Пак Мо Су. — В моём амбаре?..

Вопрос хороший, интересный. Причём амбар был совершенно пустой, тогда как всегда прежде — использовался по своему прямому назначению. Куда же всё его содержимое вдруг из него делось, куда исчезло? И само ли, или кто тогда этому способствовал?

Все молчали.

— В конечном счёте, мы все спешили сюда по записке... — сказал Сон Хёк.

Он не знал, что ещё можно говорить теперь. Врать было бы бессмысленно — губернатор всё равно бы не поверил его лжи.

— Всё началось ещё до меня, — решилась сказать Пак Юнхви.

— А это... — губернатор начал с очевидным раздражением, но вновь сдержался, — ты мне расскажешь у меня в кабинете, с глазу на глаз.

Он вновь окинул всех взглядом (причём по его виду казалось, что он первый же сейчас и расплачется от потрясения и стыда) и, особо грозно стрельнув глазами на дочь, вышел вон.

Глава 71. Собрание мечников ч. 4 - Разговор Юнхви с отцом

Пак Юнхви немного растерялась, говоря наедине с принцем и До Гоном в отцовском амбаре. Но прежняя уверенность очень пригодилась бы ей теперь: ведь Юнхви только предстоял разговор с её отцом.

Привычный его кабинет теперь показался ей чужим и неловким. Всё его убранство словно корило Юнхви. И больше всего — он, отец. Между дочерью и отцом назрело такое крепкое непонимание, какого не бывало ещё никогда прежде...

Юнхви было тяжело начать говорить что-либо. Но отец молчал. И она знала: он мог бы молчать так очень и очень долго. В конце концов, виновата была всё равно она. Или, вернее... ей нужно было объясниться с отцом именно потому, что она была без вины виновата.

Не от дурных умыслов! Она не хотела зла никому в этом свете!.. Может быть, только тем, кто заслужил того. Кто сам притесняет других, нарочно причиняет живым существам боль...

Юнхви сглотнула и решилась говорить: не важно что, только бы начать говорить что угодно. А там уже — она посмотрит, как дело пойдёт. Сориентируется. Такова жизнь: открыться, даже самым близким людям, бывает нелегко. А уж эти скользкие и холодные недопонимания... В конце-то концов, отец он ей или кто!

"Вечно люди сами себе выдумывают монстров", — подумалось ей... Юнхви часто слушала и читала всякие истории, так что выводы, подобные этому, крайне часто напрашивались к ней. И если они происходили не из собственного опыта, то из её представлений о жизни, данных ей во всех красках рассказами других.

"Будет", — она делает вдох и начинает объяснять:

— Папа, я... долго следила, как Сон Хёк с До Гоном ходят по запискам.

Губернатор ещё сердится. Он молчит, но больше не так зол: перед ним не враг народа, а родная кровинушка — дочь. Она только что назвала его "папа".

— Мне было любопытно. И я всегда... Я хотела помогать людям. Быть свободной от забот — это хорошо: можно самой себя занимать, можно веселиться и жить в своё удовольствие, не беспокоясь о мире вокруг... Но я, наверное, я выросла... И я перестала так радоваться тому, что я держусь обособленно от тех дел, которые имеют значение. Какое-то время назад меня стало беспокоить, что происходит с простым народом. Ведь и я — даже не мыслями, а чувством... Я же часть его. Я не представляю себя в отрыве от нашей губернии, от наших людей...

Губернатор слушал, не поднимая на дочь головы. Слушал очень внимательно. Юнхви ощущала, что её слова достигают не только его ушей, но и его сердца. Доброго по своей сути, благородного сердца.

— Я долго наблюдала, как наши гости увлечённо ходят по следу записок. Я видела, как им важно получить следующее послание. Тем не менее, и от меня не укрылось то общее ощущение, что с ними так попросту играют. Ведь, как бы то ни было, один аноним знает ту тайну, что больше не знает никто. Он один хочет её рассказать...

У меня не было тайны. Но я задумалась: "Что, если и мне попробовать?" Ведь я уже знала, кто такой по своим полномочиям инспектор. И какая медаль у него должна быть с собой... Я решила, что могу всё наладить, если только мне предоставится возможность... И я решила попробовать.

К моему удивлению, моих наблюдений за их прошлыми действиями было достаточно. Господин Ли совсем легко пошёл со мной на контакт (не сомневаясь, что я — всё тот же прошлый аноним) и даже собирался прийти один на место нашей встречи... Но всё в итоге обернулось, как обернулось.

Юнхви помолчала.

— Мне стыдно, пап. Но я не жалею об этом, — решилась добавить она.

И, может быть, для их с отцом окончательного примирения ей этого делать не стоило. Даже удивительно, как легко одна фраза может всё испортить. У отца брови сразу вздёрнулись на лоб...

Куда лучше держать свои мысли, отличные от мыслей собеседника, при себе, когда для вас важно отыскать общие точки соприкосновения. На кону — общий мир, а ложь ведь слаще горькой правды. И это сладкое — чем не лекарство?

Но Юнхви вколола отцу, вместо вкусных и желанных им успокоительных леденцов под язык, колючий и горький укол "отрезвления". В висок, в губу, под самые рёбра... Не спросив его согласия, резко — в нокаут.

Губернатор Пак подошёл прямо к дочери. Его лоб исказило уже тихое, но крайне глубокое негодование.

— Пак Юнхви, ты что, ты нарочно это сделала?

— Да, папа. Я сделала это нарочно, — сказала Юнхви, взглянув отцу прямо в глаза.

Она смотрела ему в глаза честно. Юнхви не лукавила ни граммом тона голоса. На сердце её не было ни злобы, ни желания поддеть отца... Только то, что она по-настоящему хотела сказать ему сейчас.

И неожиданно Пак Мо Су смягчился, само его выражение лица переменилось. Упрямство дочери подействовало на него удивительно правильным образом.

— Юнхви... глупенькая моя доченька... — в его глазах появился мокрый блеск. — Но ведь я уже отдал крестьянам весь наш хлеб из амбаров... и они больше не голодают.

Он смотрел прямо на дочь, а дочь смотрела на него. И оба они молчали.

— Ты... ты уже решил это... — наконец проговорила Юнхви, пряча взгляд в пол.

Кто бы мог подумать, что всё это было так просто? И отец оказался человеком куда лучше, чем всё это время она его считала... Хотела решить всё сама, без спроса отца! И так глупо... А он уже и сам всё сделал...

— Конечно, я не допущу бедствий народа, дочурка! — донеслись до неё отчётливо добрые слова отца, закрепляя в ней эти чувства: и любви, и стыда, и снова оттенков любви... Чувство близости. И уважения.

И тогда уж что-то внутри Юнхви лопнуло.

Не в силах больше сдержать всё это, Юнхви шмыгнула носом — и скоро уткнулась папе в плечо. Но слёзы таки пошли стекать по щекам, и она принялась утирать их сложенными в кулачки пальцами.

"Папочка, папа... — думала она из сердца. — Какой ты всё-таки хороший человек! Один такой у меня — папа".

Глава 72. Собрание мечников ч. 5

Эпизод 1. Узнавание Яны Ли

~ Удивление и неловкость ~

— Как всё же хорошо, что я успел прибрать к себе медаль, — заметил Сон Хёк. До Гон ухмыльнулся.

Им Да Ыль держался в сторонке, озадаченно прикусив юношескую губу. Из них троих он отчего-то казался всех младше... Несмотря на высокий рост, его выдавала и худоба, и причудливое лицо.

— Ну, и кто же это у нас? — сказал принц с долей раздразнённого азарта в голосе.

Сон Хёк сорвал с лица мечника маску. Лицо неизвестного зажмурилось и открыло глаза... На Сон Хёка смотрела привлекательная девушка с таким знакомым, до ноющей боли в сердце, лицом...

* * *

— Княжна?

Как, он чуть было не позабыл её! Княжна Яна из уезда, гостившая каждое лето в каникулы у своего дядюшки-Хваю!

Теперь он видел, что и она узнала его. Взгляд её переменился: стал иным, трепетно-осознанным.

— Как! Неужто точно вы? — повторил Сон Хёк.

Она кивнула.

— С-скажите что-нибудь, — попросил он.

— Я... — ответила княжна. — Яна.

Лицо принца посветлело.

— Как вы здесь? П-почему вы...

Она смотрела на него своими прекрасным чёрными глазами...

— П-потом, давайте, п-потом об этом п-поговорим, — сказал он, от волнения всё заикаясь. — Вы нам всё расскажете. — Принц не мог сказать "мне", его отчего-то снова сковала прежняя к ней неловкость...

— Им Да Ыль, — обратился он к юноше, бывшему в уголке от всех. — В-вы действительно... за мной следили?

— Я могу рассказать вам лично... позже, — ответил он, краснея.

— М, хорошо-хорошо, — поспешил заверить его Сон Хёк.

Когда он по привычке обернулся к До Гону, Яна вдруг заговорила:

— Сон Хёк, и я, я тоже искала вашу печать... С тем же умыслом, что и Юнхви...

Принц удивился не меньше, как если бы ему вдруг сказали, что его мать на самом деле не была королевой.

— И вы тоже хотели... жизнь людей наладить?

Она кивнула.

— Если кратко сказать, то да.

— А кто же был мечником, принц, всё это время? — шепнул на ухо Сон Хёку До Гон.

— Они, что ли, и были, — снова растерялся Ли Сон Хёк.

Ему нужно было время обдумать всё происшедшее здесь ещё раз — уже одному, осмыслить хорошенько...

— Мун И Валь, а вы с дороги устали, наверное? — сказал он громко вслух. — Пойдёмте все чай пить?.. Я голоден; это, может, больше от нервов. Да и усталость сказывается, — он наконец улыбнулся.

Мун И Валь просиял ему улыбкой в ответ.

— Давайте выпьем чаю, — согласился Им Да Ыль.

И княжна кивнула, тоже соглашаясь.

— Хорошо, что всё хорошо завершилось, — подытожил Сон Хёк, приглашая всех выходить наружу. — Теперь мы все знаем, что произошло, — можно и отдохнуть.

* * *

Когда общая для всех трапеза закончилась, Сон Хёк с До Гоном вышли и пошли по улице.

Его Высочество был в чудесном расположении духа. У них с До Гоном, как никак, сама собой организовалась долгожданная передышка от этих причудливых хитросплетений с записками. Дело встало на паузу. До времени, когда им всё же придётся ещё раз задать новоприбывшим — не всем, а двоим из них — дополнительные вопросы. И это самое дело принц теперь смело отложил до лучших времён.

Погода стояла хорошая, да и день всё ещё не спешил вечереть.

— А ты, До Гон, признайся: был ты когда-нибудь мечником в чёрном плаще? — спросил Ли Сон Хёк весело, как бы в шутку.

— Было, — тихо и скромно сказал До Гон, как будто заранее предчувствуя со стороны Его Высочества бурю эмоций.

Принц встал на месте, как каменная статуя европейца. У него расширились глаза, и он зыркнул ими, как огнями в темноту, в Син До Гона:

— Как?

— Когда мы с вами сражались.

Тень прошла по лицу Сон Хёка. В следующий миг он накинулся на своего товарища и принялся больно хлопать его по плечу за такие зажигательные шутки.

Син До Гон давил улыбку. Руки принца скоро оставили жертву — он отошёл от гнева.

— Тц, — только сказал он пренебрежительно напоследок и мгновение спустя улыбнулся.

Об этой нелепой ссоре обоим забылось также скоро, как она накатила.

* * *

Говорить о серьёзном вовсе не хотелось. Настроение было болтать обо всём, что ни взбредёт в голову. И даже если о сложном — то пускай легко и просто. Напрямую.

— Вот печать тайного королевского инспектора, — вдруг сказал принц. — Безделица, а такое имеет значение...

— Может, потому что она одна такая в своём роде, — откликнулся Син До Гон.

— И то правда.

Ходить и говорить казалось теперь в разы легче, чем говорить в помещении, сидя на пятой точке ровно. При ходьбе слова вылетали как-то сами собой. Каждый новый шаг толкал вперёд какую-нибудь новую мысль в голове.

— Терять её нельзя, — продолжал принц вслух. — Отец, считай, её мне завещал... И почему вообще мне? Я знаю, что такие печати обыкновенно в руки чиновникам уходят. Они ведь для монарха и народа служат.

Не знаю, проверял ли так кто-нибудь принцев раньше, до отца... А может, оно и к лучшему всё. Может, он на меня большие надежды возлагает. Да и я после всего буду, как чиновник, ровня им. Всё-таки умнейшие в стране люди...

— А как же, — согласился До Гон.

Глава 64. Им Да Ыль раскрывает свою личность

Эпизод 1.

Ли Сон Хёк позвал Им Да Ыля к себе в комнату, поговорить о насущном. Тот вошёл, прикрыл за собой дверь, стараясь не хлопать ею, и несколько неловко встал напротив Его Высочества. Рядом с Ли Сон Хёком по обыкновению располагался и Син До Гон.

Разглядеть юношу здесь было куда сподручнее, чем тогда, в амбаре. Не решаясь заговорить сам, первым, Им Да Ыль смущённо погладил тёмные брюки своими длинными пальцами. Это движение не укрылось от внимания Ли Сон Хёка.

"Совсем юный... — подумал он, разглядывая незнакомца, которого он с первой их встречи в амбаре считал почти что женихом для Пак Юнхви (и вовсе даже не безосновательно). — У него большие ладони, да сам худой".

Не желая мучить юношу, и без того столь робкого перед ним, принц спросил его:

— Как тебя зовут?

— Им Да Ыль.

— Им... знакомая фамилия, — Ли Сон Хёк с Син До Гоном переглянулись. — Ты, случаем, не сын госпожи Им из ТЦ?

— Да, он самый. Я был крайне удивлён, что в ТЦ вы с господином Сином остановились именно там...

— Твои родные приняли нас радушно. Как я знаю, ты не видел свою семью несколько лет, — заметил принц.

Син До Гон молча наблюдал за ходом их разговора, переводя взгляд с Ли Сон Хёка на Им Да Ыля и обратно.

— Да, это так.

— Они скучают по тебе.

Юноша неловко улыбнулся. Конечно, он не мог сказать так сразу всё то, что долгое время держал в себе. Ни своим родным, кому это предназначалось, — все его переживания и чувства за годы его жизни. Ни уж тем более поведать о глубоко личных вещах малознакомым людям, что по одному факту своего рождения стояли значительно выше по статусу. Вдобавок ими были те же самые люди, за которыми всё это время, уже который месяц, он, по долгу своей работы, вёл самую настоящую слежку. Люди, о действиях которых он регулярно докладывал королю Ли...

Принц не знал всего, что испытал за время разлуки с семьёй этот юноша. Но по одному лицу Им Да Ыля ему становилось ясно, что тот испытывает, думая о семье. Он явно скучал по ним. В памяти принца встал образ расплакавшейся матери Да Ыля, когда та говорила о нём.

"И он по ней очень сильно соскучился", — подумал Его Высочество, вглядываясь в живого, стоящего напротив него в свой действительный рост Им Да Ыля.

— Ну, это легко можно поправить, — сказал он Им Да Ылю. — Мы отправим им письмо, обязательно. Ты уже думал, что хотел бы им сказать при встрече? Что напишешь о себе?

— Что вы, что вы, — поспешно возразил Да Ыль и своей реакцией удивил Ли Сон Хёка. — Мне нельзя раскрывать свои координаты! И планы. У меня закрытые миссии.

И он замолк так же неожиданно, как заговорил.

— Хм... А вот с этого момента давай-ка поподробнее, — попросил принц, соображая себе, что и к чему.

Тут юноша невольно прикусил губу. Он явно поспешил сказать про свою секретность.

Но принц продолжал говорить:

— Я припоминаю, что ты и сам нам хотел рассказать. Тогда, в амбаре, правда? Я запомнил это. Наверное, пришёл тот час, — легко заметил он. — Самое время тебе объяснить свои поступки. Ты и правда следил за мной? Это правда?

Юноша помолчал, глядя в пол.

— Да. Вы только не злитесь, пожалуйста. Или, лучше, вы злитесь, пожалуйста, на меня — и только. Ведь это я следил...

Принц не любил прерывать людей, всегда давая им возможность выговориться. А особенно — тем, кто ранее долго молчал.

Син До Гон же в этом вопросе обыкновенно бывал куда более практичен, нежели тактичен. К тому же, дело касалось личных границ принца: слежка за Его Высочеством, и это прямо у него под носом, ну ничего себе!

— Кто послал тебя? — не выдержав метаний Има, прямо спросил он.

— Принц... Ваш отец просил меня следить за вами. Я служу в отделении тайной королевской разведки... Я, вообще-то, скороход, — виновато сказал он. — И по воле Его Величества меня тренировал капитан * (*фамилия шефа разведки). Я должен был докладывать о вас с господином Сином Его Величеству... Где и у кого вы останавливаетесь на постой, с кем имеете сношения и как продвигается ваше расследование...

Он закончил говорить, совсем растерявшись.

— Отец просил тебя следить за мной? Да... — выдохнул принц. — Закурить бы.

До Гон бросил на Сон Хека возмущённый взгляд.

— Шучу, шу-чу. Ну, и как много ты доносил о нас? Насколько подробно держал перед ним ответ?

— Всё, что Его Величество... спрашивал у меня. Если он желал знать о чём-нибудь — я отвечал как следует. П-простите меня... Я, я предал вас.

— Ну, предавать не предавал... Мы даже не были знакомы, — хмуро сказал принц. — Надеюсь, отец вполне удовлетворял своё любопытство. Всякий раз, когда ему это было нужно... — Сон Хёк задумался. — Когда ты последний раз выходил с ним на связь?

— Неделю тому, как приехал сюда. Доложил, что вы на месте, у губернатора Пак Мо Су, в Солнечном... Лично — и того раньше, не ездил во дворец давно. Его Величество и не просил больше, только письма ему писать регулярно.

— А он сам выходит с тобой на связь? — поинтересовался До Гон.

— Да, бывает, что сам пишет.

— Очень хорошо... Тогда, получается, уже пришло время тебе посылать новый отчёт по мне? — спросил принц.

Им Да Ыль кивнул.

— И ты решил у нас самих спросить в этот раз? И потому решил открыться, кто такой.

Да Ыль снова кивнул.

— Ну, теперь мне всё ясно. Тем более посылаем письмо. Я придумаю, что написать отцу. А ты, Да Ыль, подумай, что хочешь написать своим родным. Я не держу на тебя зла... Ты просто хорошо выподнял свою работу. Впредь — спрашивай меня, когда надо отчитаться. И ни у тебя, ни у меня больше не возникнет проблем в связи с этим.

— Легко отделался, — дружески потрепал Им Да Ыля по плечу Син До Гон. — Некрасиво вышло, конечно, принц. Но теперь все свои. Твою семью мы знаем, добрые люди, — снова обратился он к Да Ылю. — Всё хорошо, малой.

Между ними было года три — а то и все четыре — разницы, имел право так сказать. Син До Гон усмехнулся, Да Ыль еле заметно просветлел.

— Иди к себе, подумай о своих, что им напишешь. И я позову тебя, когда буду готов писать для отца, хорошо?

Им Да Ыль неловко кивнул и откланялся.

Сон Хёк по-прежнему знал только вершину айсберга — и мог лишь догадываться, что испытал на себе этот молодой человек, паренёк моложе его самого. Каково было ему, посылаемому кем-то столь властным, как его отец — король, на разведмиссии: без возможности хотя бы что-нибудь сообщить о себе, о своём действительном состоянии и делах своим близким, своей семье?

"Этого большого ребёнка можно и пожалеть", — сочувственно подумал Сон Хёк, когда тот ушёл.

Глава 78. Операция "Деревенщины" ч. 1

* * *

— Позвольте нам пойти с вами? Мы все здесь хотим, чтобы простые люди не страдали за чужие грехи. Ведь правда? — Пак Юнхви обернулась на компанию.

Лияна, Мун И Валь и Им Да Ыль — все они согласно и ободряюще смотрели на неё и Сон Хёка.

— Ну хорошо, — сказал он. — Ваша помощь нам нужна, даже очень. Только нужно решить, кто и за что впредь отвечает. Я инспектор, что ведёт дело, Син До Гон — мой доверенный, с него — помочь мне придумать план нашей операции. Вы все теперь об этом узнали — и все согласны помогать нам?

Все присутствующие дружно закивали в ответ. Ли Сон Хек улыбнулся:

— Тогда рассказывайте, чем каждый из вас мог бы помочь делу. Чем хотите у нас заниматься?

* * *

На лесную дорогу выехала гружёная скарбом повозка. На козлах сидели деревенский парень лет двадцати и старик. Паренёк много простодушно улыбался. Черты его, особенно по молодости, были и приятны глазу и просты. Дед с поседевшей бородкой — редкой, но длинной — и усами сидел с ним рядом, ссутулившись. И по старости лет казалось, что он всё время хмурится.

С ними рядом бежала ещё какая-то безродная собака — наверное, прибилась по дороге. В самой телеге лежал наверху, закреплённый потёртыми от времени ремнями, старый сундук, да под ним ещё — ящики, бережно составленные друг на друга.

Дорога им была через лес и горы, и на поворотах нельзя было допустить, чтобы телегу занесло от перевеса или от своевольно поехавших с неё вещей. Но, хотя вещи были зафиксированы, им всё же приходилось то и дело останавливаться, чтобы поправить ремни. Дед кряхтел на пригорках, ведя лошадь, и юноша спрыгивал с козел и помогал повозке преодолеть подъём. Он придерживал груз так, чтобы тот не порвал ремней и не свалился в грязь. Недавно был дождь, и на лесной дороге было много не засохших с той поры земляных рытвин.

Так они ехали который час. Юноша спросил вслух — то ли деда, который успел уже прикурнуть, а то ли просто рассуждал сам с собой:

— Далеко ли ещё? Интересно бы знать, сколько времени пройдёт, как мы уедем и обратно вернёмся... Туда ещё путь не близок... а стоит хорошо напоить нашу Светку, как приедем в город... Заслужила, — родная, хорошая, — он потрепал лошадь по крупу¹.

Дед сопел во сне. Юноша, сидя на козлах, продолжал говорить с лошадью:

— Будет, что на тебя повесить... купим тебе, Светка, новую уздечку², нарядная будешь ходить... загарцуешь³! Дедушке — валенки новые купим, мне... мне купим сапоги... новые... А ей... Мы с ней... — замечтался он.

Лошадь фыркнула, продолжая ровный шаг.

— Ну, считаю я звёзды, Светка? А ведь что и не посчитать бы их иногда!.. — вздохнул паренёк. — Воображать ведь что плохого?

Он подобрал поводья, и Светка пошла спорее и послушнее.

_

¹ Круп — задняя часть корпуса лошади от середины спины до хвоста.

² Уздечка — часть упряжи, надеваемая на голову для управления лошадью.

³ Гарцевать — (о лошади) вытанцовывать, делать пируэты, высоко выбрасывать вверх передние ноги.

_

Единственное, о чём тоже никак нельзя умолчать, рядом с вещами, позади дедушки и юноши, сидела симпатичная молодая девушка. Волосы её были скромно убраны в платок. Но даже так невооружённым взглядом видно было, насколько она красива.

Юноша регулярно справлялся о её самочувствии и о том, не тяжело ли ей даётся эта поездка. Та улыбалась и застенчиво отвечала, что у неё всё хорошо. И что дедушка, должно быть, притомился в пути и уже спит. Так что она не хотела бы разбудить его. Ну не девушка была, словом, а сущий ангел.

Внезапно из кустов на них выпрыгнули разбойники, вооружённые ножами и бог знает чем ещё. Их главарь, человек за сорок со впалыми щеками и ярко мерцающими чёрными муравьиными глазами, крикнул:

— Вяжите их, ребята!

Глава 80. Операция "Деревенщины" ч. 3

* * *

Дома, то есть в стенах гостевого двора Паков, Ли Сон Хёк попросил:

— Син До Гон, примерь-ка себе усы. — Принц говорил убедительным тоном, и До Гон нехотя их примерил. — А тебе идёт! Будешь дедом? Не-е-ет же, не отнекивайся, даже не вздумай! Ведь нам нужны деревенские мирные жители для правдоподобия? Иначе бандиты не купятся.

Син До Гон недовольно хмыкнул, подумав про себя: "Как же, не купятся! Сам бы и нацепил себе на лицо тогда эти дурацкие усы..."

— Очень хорошо, — сказал Ли Сон Хёк. — Теперь Мун И Валь.

Принц поразмыслил, глядя на друга, оглядел его целиком с ног до головы. И особенно важным залогом для его роли в плане Ли Сон Хёка послужило его чрезвычайно открытое лицо...

— А тебе, И Валь, и делать ничего не надо! — заявил Ли Сон Хёк. — У тебя на лице уже само всё написано. Вы двое, знаете, подходите нам для операции ну просто идеально. Будете нашей приманкой.

И Валь рассмеялся.

— Так и кем же я буду? Приманкой в роли кого?

— В роли простолюдина: рубаха-парень, простой, работящий... Едет на рынок сбывать товары. Погоняет себе на счастье лошадку и кроме своей пятой точки везёт своего пожилого, престарелого отца... весьма преклонных лет мужчину...

Принц взглянул на До Гона, только что проверявшего в зеркало, не остались ли от поддельных усов какие-нибудь у него на коже у губ следы... И тот так красноречиво взглянул на Сон Хёка в ответ, что у И Валя от смеха, который он еле сдержал у себя во рту, уши тотчас покраснели, точь-в-точь как помидорные попки.

— Не говори, что это буду я, — попросил До Гон. Ли Сон Хёк, довольный, кивнул.

* * *

Усы дурно клеились До Гону на лицо. И всё потому, что он до последнего вовсе и не желал их клеить себе под носом. Зачем уродовать себе лицо, как будто он какой-нибудь шут? Что до его внешности, Син До Гон всегда считал себя нормальным, вполне ничего таким парнем. Но дело в том, что его уверенность в себе и внутреннее чувство достоинства мгновенно испарялись, стоило ему нарушить хоть как-нибудь свой привычный марафет. Его марафетом назывался особый порядок, система из привычек, которой Син До Гон исправно придерживался большую часть своей жизни и благодаря которой чувствовал себя превосходно.

В этот самый особый, фирменный секрет поддержания его внешней солидной формы, в том числе и лица, входили как ежедневные разминки, физические тренировки на силу и выносливость, так и парочка самых простых и естественных процедур ухода, без которых он никак не мог бы прожить. Нет, разумеется, его кожа вовсе не была тонкой и чувствительной, как то бывает у многих женщин, но он считал от всего сердца, что не умыться по утрам и ходить не бритым, с отросшей щетиной — это неуважение не то что к самому себе, а даже и к другим людям. И до тех пор, пока он не пошёл бы, по долгу службы, в какой-либо военный поход, где условия могли бы однажды не позволить ему начисто бриться, он вовсе не позволил бы себе отрастить усы и уж тем более целую бороду.

Такое решение было результатом целого спектра его убеждений. И ещё одно, крайне немаловажное из них, состояло в том, что такое его поведение могло бы дурно сказаться на чести Его Высочества. Ведь он был его слугой и компаньоном — и уж точно не имел ни малейшего права позорить его своим присутствием. И с тех пор как Ли Сон Хёк ни разу не заикнулся с ним про отращивание бороды или усов, Син До Гон считал эту замашку попросту дурным тоном.

Кроме того, недостатком уважения и внимания к данному ему в пользование телом. Поскольку тело — учили До Гона высоконравственные дворцовые книги — есть только инструмент для достижения успеха в жизни. И, кроме него, — оболочка, сосуд для, собственно, духа. И порядок того и другого как состояние истинного благополучия человека, согласно этой мировоззренческой концепции, был непременным ключом для счастливой и праведной жизни. Как по книгам, завещанным их поколению мудрыми предками, так и по мнению самого Син До Гона.

Итак, Син До Гон ну никак решительно не мог сам наклеить себе эти пошлые, вульгарные усы.

* * *

Догадываясь о неумении друга совладать с выбранным им на время операции гримом — маскировкой деревенского старика, Ли Сон Хёк намеревался поддержать в этом деле Син До Гона.

Он вошёл в комнату, где перед зеркалом, наедине со своим отражением, сидел страдалец До Гон. Вместе с собой принц привёл и Мун И Валя.

— Мун И Валь, вот, пожалуйста, прошу тебя им заняться. Покажи нам свой талант: как стоит правильно клеить усы? Да-да, помните, нам нужен хороший такой деревенский старик... Главное — чтобы вышло правдоподобно.

Мун И Валь, польщённый, кивнул и прошествовал через комнату прямо к Син До Гону.

— Не переживай, господин Син, я буду очень осторожен. Давай представим, что нам предстоит простая актёрская игра на празднике...

Он уверенно приблизил свои руки к лицу До Гона и принялся за дело. Из знакомых принца Мун И Валь был единственный, кто раскрыл перед ним свои навыки маскировки. И, хотя сам Мун И Валь на памяти Сон Хёка ни разу не клеил усы или бороду, но, вспоминая его прикид в первую их встречу, принц был убеждён в том, что его друг довольно хорош в играх на переодевание, да и вообще в смысле создания эффекта внешнего обмана.

С тех пор, как это была часть их плана, что должен был поставить точку в и без того затянувшемся расследовании, такую тщательную маскировку нельзя было назвать дурным обманом. Те разбойники, одурачить которых они собирались, вовсе не заслужили к себе почтения и должны были бы быть благодарны им за те старания, что они вложили в подготовку плана по их поимке. Главным образом потому, что жители востока уже не просто в нескольких уездах, но в нескольких провинциях Ли во всех смыслах слова изнывали от их беспощадных и вероломных нападок последние несколько месяцев.

Мун И Валь закончил с усами.

Начал он процедуру перевоплощения До Гона в старика с того, что нанёс тёмный крем-краску на его лицо. Затем — грязноватого цвета пудру. И нарочно рваными, наносимыми вразлад движениями кисти добился эффекта неровности и дурноты тона кожи. Так всё лицо подопечного приобрело землистый оттенок и утратило свою истинную красоту.

Усы же и впрямь добавили ему пошлости. Син До Гон недовольно скосил брови на своё изуродованное отражение в зеркале и поджал губу.

Принц смотрел на друга детства широко раскрытыми глазами и — не узнавал. Это уже не был тот До Гон, какого он видел обыкновенно. Какой-то грубый, зачерствевший деревенский мужчина совсем непривлекательной наружности сидел у зеркала. Вовсе не от природы красивый, харизматичный Син До Гон... Только осанка была странно та же, как у До Гона. И тот же, но уже и другой человек! Лицо и тело его проживали теперь врозь друг от друга.

Мун И Валь был очень доволен проделанной им работой.

— Можем ещё брови наклеить, — предложил добродушно он.

Принц решился-таки вмешаться в процесс создания образа старика и подошёл к другу ближе. Он положил руку До Гону на плечо и ощупал его. "Он, он..."

Мун И Валь поглядел на Его Высочество требовательно, точно желал спросить: "Ну-ну, и отзовись, как тебе его преображение? Стоило оно вмешательства моих рук?"

Принц ещё разок поглазел на До Гона и вовсе развеселился. Мун И Валь заулыбался тоже, один До Гон сидел, безответно пялясь на "чужое" отражение в зеркале, и выглядел хмуро-спокойным.

— Предлагаю назвать эту операцию... Деревен... Деревенщины, — заявил довольный Сон Хёк.

— Операция "Деревенщины"! — все его тридцать два зуба сверкнули на повернувшегося к нему Мун И Валя и также на наконец поглядевшего на обоих друзей и совершенно ошарашенного их бодрым настроем Син До Гона.

Они бы так и просидели, все трое разглядывая друг друга ещё какое-то время. Но Мун И Валь внезапно развернулся обратно к До Гону и наклеил несчастному нарочно состаренную, точно и впрямь выцветшую на жарком солнце и сжавшуюся на морозе за годы и годы жизни, словом, видавшую виды монобровь.

— Какой маститый деревенщина, истинно! — воскликнул он, глядя До Гону в его сильно изменившееся, хмурое и сразу постаревшее лицо. И потянулся к себе в мешок, всё это время бывший слева от него, под рукой (так что До Гон не видел, что ещё там было): — Осталось только надеть парик...

Глава 78. Ход расследования ч. 4 - Допрос

Эпизод 1

Допрашивать преступника Ли Сон Хёк стал сам, в одиночку. Настоящий инспектор должен быть способен на это, не так ли?

— Ты подозреваешься в организации преступной шайки, грабеже и убийствах мирного населения Ли, — сообщил он главе бандитов. — Зачем ты совершил это? Зачем пошёл на преступление против человечности?

— Преступление против человечности? А знаешь ли ты, инспектор-следователь, что злом охотно отвечают на зло?

Ли Сон Хёк медленно вдохнул воздух, успокаивая нервы. Сказал спокойным и ровным тоном, в котором всё же послышались металлические нотки:

— Здесь вопросы задаю я.

Преступник молчал.

— Ты говоришь, что тебе причинили зло... Расскажи мне, в чём дело?

— Это очень и очень долгая история... Личная.

— Мы с тобой никуда не торопимся, — невозмутимо дал понять Сон Хёк. И, оглядев подсудимого с ног до головы, рассудил так: — Если жизнь не удалась, не думаешь ли ты, что проблема в тебе самом? Дело не в окружающих. Они не сделали тебе ничего дурного. У каждого своя жизнь, и те ни в чём не повинные люди, которых ты по своей прихоти, своими безжалостными действиями сделал несчастными, — эти люди, они здесь совсем ни при чём.

Инспектор Ли, прочно вошедший в свою роль, пристально смотрел на разбойника.

По росту тот якобы был метр семьдесят пять, но на самом же деле казался всяко ниже. Он был мужчиной не совсем ясного возраста, но судя по общему состоянию его физиономии, ему точно перевалило за тридцать пять.

С тёмного цвета кожей, с неровным, точно въевшаяся в поры грязь, загаром. Губы острые, с засечками на своём месте, как будто вырублены из камня или плотной породы дерева. Скулы впалые и вытянутые, так что от окончания нижней челюсти и до глаза смотрящему на его лицо приходилось преодолеть слишком большое расстояние.

Глаза посажены глубоко, маленькие, внимательные. Бровки хмурые, очерчены вразнобой, но обе с острыми верхами. Нос на его лице тоже неприятный. Само оно, лицо, непропорционально телу: кажется большим, несуразным...

Усмехнувшись и в этой кривой усмешке оголив гнилые зубы, между которых были щели — каких-то зубов не хватало, разбойник отвечал Ли Сон Хёку:

— "Совсем ни при чём"? "Ни в чём не повинные люди"? Начальник, я бы та-а-ак хотел тебе вмазать сейчас по роже...

— Валяй, — медленно и угрожающе сказал Сон Хёк. — Стань ещё более грязным в моих глазах и глазах Бога!..

— Ты сюда и Бога приплёл!

Следствие явно заходило в тупик. Что на это сказал бы Мун И Валь? А Син До Гон?.. Они с преступником уже перешли на личности, и дальше лучше дело само собой точно не пойдёт.

— Очень хорошо... — раздумывал Ли Сон Хёк.

"Похоже, ничего тут не поделаешь. Надо убирать стальные ноты и... и входить в его положение. В конце концов, и он тоже живой человек... как и я?.."

Ему вдруг вспомнилась мама: чему она его учила? "Все люди равны перед Богом". Да... Равны.

— Но ведь и у тебя же есть совесть, — наконец сказал инспектор Ли вслух.

— Совесть! А у кого её нет — так у тех самых "невинных", "ни в чём не повинных" людей! — допрашиваемый разбойник плевался и лаял с каждым новым произносимым им словом всё сильнее, как собака на привязи надрывается от лая на пришедшего к дому её хозяина чужака. — Все беды, все беды — всё в людях! От их жестокости и гнили!

— Да сам же ты разве не такой? — с искренним недоумением спросил его Сон Хёк.

— Общество, общество вокруг тому причиной!..

— Ну, ну, ты создал себе "общество". Столько людей свёл с ума и повёл за собой в животные дебри... А ведь могли бы мирно жить, на самих себя и семьи свои работать! Нет, не жилось вам по-доброму: стали портить жизни других!

Ли Сон Хёк приблизил своё лицо к главарю шайки:

— Неужели твой мотив — это деньги, жажда наживы?..

Разбойник потихоньку начал смеяться прямо ему в лицо, так что и без того возмущённый Сон Хёк уже вскипал, вновь становясь как закованный в железо изнутри:

— Нет денег, так пошёл бы работать!

Преступник перестал смеяться и с жутким выражением на лице пристально посмотрел инспектору Ли в глаза, так что у того лоб покрыло холодным потом. Затем, тихо клокоча злобой, проговорил:

— Думаешь, нам дадут работу? Оборванцам, у которых за душой ничего нет, в том числе и знаний? Кто нам доверится? Когда все только и думают, что ты низший сорт.

Сон Хёк по не опытности думал и не знал, что на это сказать. Но разбойник и не ждал от него слов. У него самого сердце запылало неподдельным, давно взрощенным в самой глубине его гневом — и вот наконец стал бескостным язык*.

— Да только и поглядывают затем, жив ли ещё — так как бы капусту с огорода их не пожрал. Как жук какой-то! И на душе так горько и мерзко становится... Думают, что украду, — так я ж не хуже! Я не жук. Я правда украду. Не стану с огорода; пусть её, пока растёт! Я на разбой способен. Коли так только и думают о нас люди — так что уж, без вины осуждённым быть и праведным? Без маковой росинки во рту, не брав отродясь чужого, да с ихним поруганьем помирать? Кто я после этого? Даже не жук!

Так говорил он, никем не прерываемый. Сон Хёк слушал, и на душе его росла и расцветала, как из маленького зерна живой росток под лучами солнца, боль за простого человека. Человека, пустившегося в пьянство и в конечном счёте оставшегося ни с чем: непригодного для жизни, тлеющего душой и оттеснённого на зады цивилизации.

_

* Язык без костей — устойчивое выражение о разговорчивом человеке.

* * *

Глава 79. Ход расследования ч. 5

* * *

"Это не он, они сами не могли, — решил принц бесповоротно. — Их кто-то научил. Так ладно говорит... Допустим, что так-то оно и так. А смог бы он сам-то разбой учинить? Какой: два прихлопа да три притопа? Нет, нет, они все бы скорее разбежались; и ничего бы они не взяли из добычи! Он не взял бы сам...

А откуда взялись они, так много их? От обиды пошёл и стал ополчение себе набирать? Что-то не очень-то похоже. Я не верю.

Он всё только говорит. Никакого у него плана чёткого, никакого умысла практического. Одно только: "Да, я, я вершил разбой, я разбойник! По своей воле — вольный разбойник!", — как будто кто-то внушил ему что-нибудь в этом духе, а он и повторяет, как оглашенный! Не мог он сам, нет, не мог.

Без наставника этот малый не ступил бы и шага. Ведь он годами был бездомным... Годами терпел и был слабовольным, без характера на свершения, пускай и преступные.

Так кто же мог его наставить? Кто мог зародить в нём из идей оскорблённого целую идеологию? Кому нужно, чтобы бездомные ополчались? Кто хочет чинить разбой и порождать бунты на востоке? Чужими руками действовать. Чужие головы отравлять. Кто сей тёмный кукловод и предводитель? Кто хочет для Ли смуты?"

Ответов на эти вопросы у инспектора Ли не было.

* * *

"Как вас понять, отец? — Думал Ли Сон Хёк. — Значат ли ваши слова: "найди злоумышленника и подбери ему соответствующую меру наказания", "судить преступника на месте", что вы хотите, чтобы я арестовал и, вероятно, даже казнил за беспорядки и разбой всего востока одно только человека, быть может, даже и невиновного? Хотите ли вы, отец, чтобы кто-нибудь один понёс наказание за всех и за всё, совершённое здесь? По всей стране?.. На плечи одного всё-всё взвалить как отпущение грехов всех прочих?

О горе мне... Скажите, что я неправильно вас понял! Дайте знать мне, отец, что мне сделать, чтобы не так, а иначе!.. Ведь должен же я был всё это разрешить? Но неужели вы... Вы меня изначально посылали в этот путь, чтобы я сумел стать жестоким палачом человека за грехи целых сотен и тысяч людей? Вот что значит она — власть, отец?"

Глава 80. Тяжёлое принятие решения

Эпизод 1

— Послушайте меня. Должен ли я слушать вас? Должен ли я? — вопрошал Ли Сон Хёк в абсолютной тишине целое собрание своих сторонников.

— Вам не знать, а ответственность, она лежит лишь на моих плечах. Только я один в ответе перед своим отцом. Я инспектор короля, не вы, не вы! Так не мешайте мне принять решение.

Все: До Гон и Яна, Мун И Валь и Пак Юнхви с Им Да Ылем смотрели на него. Двое из них ещё сохранили лицо, но другие — До Гон прикусил губу, Мун И Валь приоткрыл рот, будто желая сказать что-то, возразить Сон Хёку... А чьи-то глаза — конечно, Лияны — заблестели.

"Я один должен принять это решение", — твёрдо и бесповоротно решил себе Ли Сон Хёк.

* * *

Все ушли, оставив инспектора Ли одного. И только одна Лияна осталась, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз. Прямо сейчас Сон Хёк тяготился её присутствием с ним в одной комнате так сильно, как никогда прежде. Но ни за что не хотел вступать в разговор с ней первым.

Он злился на всех, и её видеть в такое время хотел здесь, рядом с собой, пожалуй, меньше всего на свете. Яна же, будучи девушкой вовсе не из робкого десятка, посмотрела прямо в его лицо:

— Ты слишком эгоистичен.

— Я, эгоистичен?

— Ты хочешь обвинить невиновного. Как это ещё можно назвать? Ты эгоист! Зачем тебе это? Неужели тебе не жаль его, ведь он тоже человек!

Ли Сон Хёк раздражённо покивал ей в ответ. (И позже ему было очень стыдно за то, как глупо он вёл себя с ней в то время.)

— Мне легче казнить его, чем вернуться домой к отцу-монарху с пустыми руками! Да, вот мой эгоизм. Я такой человек... У меня нет выбора, если я хочу быть его сыном, — надрывно сказал он.

— Сон Хёк... — прошептала Яна. — Не лги себе. Разве твой отец такой человек? Разве он хотел бы того? Тебе нужно самому поговорить с ним и спросить об этом прямо, если ты настолько потерян. Он ведь не дьявол во плоти!

— Мне вживую трудно сказать... а письма, письма вообще... Всё не то! — сорвался он и в сердцах вышел вон из комнаты, оставив Яну одну.

Оба они устало выдохнули, оставшись наедине.

"Он поймёт, что делать. Он не плохой человек... Ни он, ни его отец", — решила Яна.

После этого разговора Ли Сон Хёк ещё долго был зол и, чтобы совладать с собой, выполнял целый комплекс упражнений. Он отжимался, пока его руки не стали трястись и, наконец, тело совсем не обессилело от нагрузки. Теперь он был готов: он хотел написать отцу.

Эпизод 2

Ли Сон Хёк ощущал себя потерянным. Ему не хотелось просить решать за него его проблемы, даже проверенного и надёжного в этом смысле Син До Гона. И он решил сам найти способ. Но не без поддержки извне.

Так, он созрел до того, что решился спросить совета у Мун И Валя. Ему он доверял не меньше До Гона и отчего-то теперь совсем не боялся перед ним "проколоться" — показаться каким-то не таким и не тем, — чего мог опасаться с ним раньше.

— Можно войти? — неловко спросил он хозяина комнаты.

— Конечно можно, проходи, садись...

Сон Хёк долго медлил и молчал — не хотел ходить в пустых разговорах вокруг да около, лишь бы только рот занять. Мун И Валь рисовал натюрморт: персики в живой манере, — и своей аккуратной рукой легко и старательно водил беличьей кистью с краской по белоснежной бумаге.

Насмотревшись на то, как друг, сидя к двери практически спиной, невозмутимо и расслабленно рисует, Сон Хёк наконец решился говорить о том, ради чего пришёл к нему.

— Послушай, И Валь... Я бы хотел с тобой поговорить.

Мун И Валь довёл последний штрих кистью до его завершения и, обернувшись, перевёл глаза с мольберта на Ли Сон Хёка. Работа над натюрмортом ещё не была закончена, но её автор и друг в одном лице ждал слов принца.

— И Валь, пойми, я впервые сталкиваюсь с такой проблемой. Я не знаю, как её решать. У меня нет знаний, нет навыков, чтобы справиться с этим... Речь, конечно, о преступнике, — поправился он, понимая, как спонтанно прозвучали, должно быть, его слова.

Но Мун И Валь ни капельки тому не смутился. Он отложил кисть и подсел поближе к Сон Хёку.

— Но у тебя есть мы, — сказал он. — Есть я, есть До Гон, Яна, Юнхви... Им Да Ыль. Мы все готовы прийти тебе на выручку. И ты можешь понять сам, как быть. Просто это занимает время.

Инспектор Ли молчал.

— У тебя ведь есть сердце, ведь ты не бездушный исполнитель приказа отца? Ты человек, ты милосердный, — заверил его И Валь. — Послушай себя. Не надо себя загонять в клетку "должен", продумывать, как будет лучше поступить... Ты в тупике? Тогда отпусти это, поменяй фокус. Выдохни, прислушайся. Поговори с собой, что тебе скажет твой внутренний голос? Это должен быть диалог с собой. Вовне ты не найдёшь ответа, снаружи — мы лишь подсказки для тебя. Ключ же к разгадке отыщи сам. Он внутри тебя... Он будет готов открыться, когда ты сам решишься узнать о нём. Не об окружающих, их мнении и последствиях, пойми ты... О себе. Все ответы внутри.

Он улыбнулся и потрепал Ли Сон Хёка по плечу.

— Быть инспектором вовсе не так просто. Будь собой, останься Сон Хёком.

Его лёгкая улыбка заставила принца испытать нежное чувство, смесь благодарности и трепета за свои собственные, встрепенувшиеся в нём благородные стороны души.

После их разговора Его Высочество поразмыслил сам с собой наедине и рассудил, что теперь доверял И Валю даже больше, чем себе.

Глава 66. Расцвет чувства

Эпизод 1

Сон Хёк и Лияна много говорили. Больше всего — о всяких житейских мелочах. Просто обо всём, что приходило в голову. Для принца не было лучше отдыха, чем быть с княжной. Всякая усталость, всякий неуспех она снимала с него, как лечебная магия, не давая хандрить или скучать.

Как-то раз, заметив состояние Сон Хёка после пребывания в обществе Лияны, До Гон спросил его:

— Принц, вы... снова влюбились?

Друг легко мог бы понять это чувство. Принц поменялся — и не в худшую сторону. Но отчасти — стал дураком, не видящим ничего кроме её. И это было всем, кто хотел бы понять его, заметно.

Сам же До Гон никогда не отдавался чувствам, заменяя их понятиями долга или необходимости. Но принц был устроен иначе. И это его устройство оттого было сложнее и причудливее устройства До Гона. Если слуга бы сказал: "Так было нужно", принц бы, не таясь, ответил: "Я хотел того".

Все поступки Его Высочества сводились теперь, в конечном счёте, единственно к его собственной воле. Воля отца же сама собой отходила на второй план или воспринималась им как часть более давних его планов. Важных по-прежнему, но далёких.

Планы любви, не спрашивая, всё ближе обступали Сон Хёка. Хотя он и не задумывал наперёд. И потому-то это был для него чудесный, первый и практически не обременённый заботами опыт.

Тем не менее, был ещё один опыт, более ранний. Более сказочный, нежели реальный — оттого, как давно это было с ним в жизни.

— Они с А Ён так похожи, — отвечал он До Гону в тот вечер. — Я боюсь, что, отпустив её, могу потерять себя. Она того же возраста... и также слишком хороша, чтобы быть реальной.

* * *

Принц не спал, как спят обычно люди и он сам. Никаких кошмаров не было. Сутки напролёт он не стоял и не ходил — он парил, парил над землёй, как в чудесных облаках. Лияна одарила его мечтой, сердечной надеждой, — если не сказать, что сама воплощала её для Сон Хёка.

Любая дума сопровождалась непроходящими мыслями о ней. И он хватался и увлекался, влюблялся во всё, что только могло быть хоть каплю с ней связано.

Так и сама жизнь пришлась ему по душе как нельзя лучше: ведь жизнь, дорога, путь его, судьба — все они даровали ему это сокровище в воплощении её.

Двадцати четырёх часов в сутках ему было недостаточно. Принц ложился вечером в кровать счастливый, закрывал глаза и тут же был обнимаем сном. А просыпался он ранним утром с чувством, что день этот — и завтра, и послезавтра — ровно так же, как вчера и позавчера, а то и ещё больше — будут полными беззаветного счастья.

И каждая секунда, и всякий маленький миг превращался в нечто трепетное и свежее. И словно сам по себе простой воздух теперь всегда был для принца морской и отрадный.

Глава 67. Женственность ч. 1 - Этикет

Эпизод 3

~ Женственность ~

Она ела всегда так по-женски! Клала еду в рот мелкими кусочками, жевала, сохраняя своё милое личико. Иногда торопливо, по временам обнаруживая пухлые щёчки и становясь оттого ещё прелестнее.

Она не могла есть так, чтобы быть неопрятной. Она всегда была сама кротость. Сама натура её не давала ей зазора для неприличности или жеманства, противного набивания рта и желудка, или охоты есть быстрее и больше — по жадности. А кроме того, то было её прекрасное воспитание!

Сон Хёк вспоминал свою маму. Она была точно такая — настоящая женщина, и даже ела она так же... Удивительно, насколько в Лияне воплощалась и та матушкина женственность, и манеры, и фигура, и движения... Всё это он узнавал как что-то чрезвычайно очаровательное и, вскоре, как совсем родное.

Как по-мужски едят, лицом сливаясь воедино с самой тарелкой, — Лияна никогда не была даже близка к такому образу дел. Она стеснялась смотреть на других, как едят они, — если они ели иначе, чем она. Или, равно тому, если они обнаруживали себя неуместными к обеду людьми.

"Следи, что ты ешь и с кем ты ешь" — важнейшее правило, которому она следовала даже интуитивно. Позже, когда принц расспрашивал её об этом, выяснилось, что она имела и определённые на этот счёт соображения, чем принц не мог не восхищаться. Лияна была красива и умна.

— Я заметил, что ты не любишь есть с кем-то. Так ли это?

— Если заметил, то, наверное, так оно и есть, — отвечала она, немного задумавшись. — Мне неловко есть с кем-то, с малознакомыми.

— Тогда, тебе не столь важна вежливость?

— Мне важнее мои ощущения. Если рядом с каким-то человеком мне некомфортно, то я тем более не стану с ним рядом есть. И незачем заставлять себя, я думаю, — это невежливо по отношению к себе.

Сон Хек остался крайне доволен её ответом.

* * *

Со временем принц и сам стал ей подражать. Не без её огласки, конечно. Яна замечала за ним иногда его дурные манеры — и с тех пор регулярно — в лёгкой, ненавязчивой форме, как в форме игры, — обучала его, как правильно надо есть.

— Вот, палочки можно поднести к подбородку и только потом, открыв рот, класть порцию внутрь. Есть стоит небольшими порциями. Ведь мы никуда не торопимся, нам не на пожар выезжать, — эта фраза была её любимой и потому особенно нравилась принцу.

— Забыв все дела, едим. Каждая трапеза — истинное удовольствие, когда ты позволяешь себе спокойно вкушать, — приговаривала она ласково.

Глава 68. Немилость отца

Эпизод *. *

Читанное наскоро письмо лежало на пустом письменном столе. Ли Сон Хёк смятенно ходил взад и вперёд по комнате.

— Ах, за что, за что же он не любит тебя! Как можно не любить тебя, в самом деле? Как же это можно? — повторял он бестолково, время от времени бесцельно потрясая руками в воздухе.

— Я, я отказываюсь это понимать! Он, не понимает нас, не понимает меня... не знает тебя! Как можно? Не любить... Ведь я люблю! Отчего не полюбит он? Отчего не примет тебя, как мою возлюбленную и невесту?!

Лияна смотрела на него сочувствующим взглядом. Грусть в её глазах была вовсе не за себя, — она только переживала за него. Принц принимал любые отцовские письма слишком близко к сердцу.

— Ты... слишком дорожишь им, тебе так важно его мнение... но позволь же ему быть другим, — аккуратно сказала она, беря его руки в свои, когда он наконец остановился перед ней и ждал её слова. — Позволь ему не одобрять твой выбор...

— Не одобрять тебя! — прервал её слова Сон Хёк. Он решительно не понимал, как можно говорить, нет, даже думать такое. "Нелепица!" Неодобрять — кого? — её? Лияну?

Но, прерванная им, Яна всё ещё продолжала говорить своё:

— Да... пускай так, позволь... Это непросто. Но ведь он тебе отец, и это не изменится. И его мнение... — она тщательно отбирала подходящие по смыслу слова. — Переубедить человека силой... в этом, я думаю, мало толку. Ты бы вот изменился вдруг, когда отец тебе в очередной раз сказал бы что-то противоречащее твоим принципам? Ведь...

— Нет, конечно... — Сон Хёк задумался, а значит, у неё уже получилось найти те необходимые слова и донести желаемое.

Принц взвешивал на своих нравственных весах вопрос различия принципов и невозможности отказаться от собственных установок в угоду другому. Он только теперь посмотрел на это со стороны своего монаршего отца. Как будто бы было в этом что-то... конечно, было. И хотелось бы ему верить, что, прежде всего, как в адрес сына, а не только формально, для соблюдения приличий от короля к наследнику.

Лияна закивала понимающе. "Никто бы не стал менять своё мнение враз в угоду другому человеку", — говорило её лицо.

— Вот-вот, таков и он...

— И он не желает, нет, он совсем даже не хочет благословить! — сетовал принц.

Лияна согласно вздохнула.

— Тяжело, тяжело и понять, и принять... но дай ему время, — она взглянула на принца обнадёживающе.

— Он до нас не доберётся, — взял Сон Хёк её руку в свою, — я тебе обещаю. Пока не убежусь, что он не раскаялся в своём поспешном мнении на твой счёт.

— А по-моему, — вдруг улыбнулась Яна, — лучше горячись и сердись, только не держи в себе чувства к отцу. Ты его любишь, тебе нужно его слово. Ты ждёшь его писем. Хотя он и не согласен с тобой. Это ценная связь для тебя... да и для кого нет; я сама такая же, потому и знаю.

У Лияны с отцом, Сон Хёк помнил по её рассказу, действительно была крепкая связь.

...

— ... (*?)

(ЛСХ ЛиЯне про отношение к ней его отца, короля Ли.)

Казалось, этот конфликт между ними (Сон Хёком и его отцом) благодаря Лияне был исчерпан. Но всё-таки они с принцем вновь чуть не ссорились на этой же самой почве.

Когда беседа их принимала уже знакомый оборот, Яна говорила Сон Хёку:

— Любовь не покупается и не продаётся. Как же можно заставить полюбить другого, душу?

На это принц обыкновенно хмурился и, раз помолчав и подумав немного, всякий раз потом возражал ей в ответ, как в первый:

— А как же можно душу не любить! Душа — любовь! Этим всё сказано, Яна...

Она стояла перед ним, закусывая губу. Потом подходила и тихо обнимала его, а у самой в глазах стояли слёзы. Они безмолвно говорили: "Я согласна!"

Испытание любовью — Глава 89. Предыстория Лияны Гун (черновик)

Часть 3. Испытание любовью

Глава 33. Предыстория Лияны Гун

Эпизод 1. *

Стоял тёплый май, жизнь империи шла своим чередом. В том году принцессе Гун (*Китая?) минуло семнадцать, и в этом году страну ожидало большое празднование в честь дня её совершеннолетия.

В этот день у Лияны были свои кое-какие планы. Что-то особенное должно было случиться, как это бывает, когда даже самые незначительные и простые вещи способны стать таковыми, выдающимися, только лишь оттого, что ты с утра встал с той самой ноги, с которой нужно, без особых на то причин полон заряда жизни и счастья и не можешь усидеть на месте, не совершив сегодня чего-нибудь этакого, грандиозного.

В таковом настроении-то сегодня и проснулась Лияна. Она никому не имела счастья сказать об этом и сама с собой твёрдо решила, что именно сегодня... сегодня непременно настал для неё тот самый день. День, когда она ни мгновенья не проведёт сложа руки, день восхищения и попросту день исполнения желаний. Сегодня её день. День, когда она исполнит свою мечту во что бы то ни стало.

Сама не зная, как, но полная сил и решимости, она шла привычными маршрутами вдоль дворцовых стен, обдумывая, как в деталях всё сегодня должно будет с ней случиться. Плана не было, но план этот, она знала, был безупречен в любом его пункте и проявлении: она обдумывала его всё своё время, проживая свои последние четыре года под солнцем. (*точно ли четыре? *что-нибудь ещё сюда?)

"Что это? Набеги пограничных разбойников из Ли?"

Император сжал челюсть.

— Мы не можем послать бумагу напрямую, спросив, их ли это разбойники и тем более нарочно ли они... вздор. Но делать нечего. Ехать и везти письмо — лучше только в объезд. Могу послать тебя (он оборотился к своему доверенному человеку) за языка, да и ты скоро доедешь. Но нет... так нельзя, нет.

Лияна не нарочно подслушала урывки разговора, и, как часто это бывает, тем более у людей с прытким умом, сама дошла до многого того, чего ей, очевидно, знать не следовало.

Эпизод .

~ (какое чувство?) ~

— Ро Са! Ро Са! Что я только что узнала! — в свои покои вбежала принцесса. — У нас на западе бушует разбой. Преступность, быть может, банда целая орудует! Ро Са!

Она схватила подругу-служанку за руку и сжала её кисти в своих руках, смотря ей в лицо глазами, расширенными и лихорадочно блестящими от восторга.

— Так счастлива! — встретила её служанка, взглядывая от неожиданности неловко и растерянно и дивясь на сверкающие хозяйкины глаза. — Ваше Высочество! Ну вам-то что? И грех-то радоваться! Плакать надо, скорее, — добавила она, обращая внимание на смысл сказанного госпожой, стараясь успокоить её пылающую через край восторженность.

Ро Са была разумным началом в их дуэте, и когда уже её госпожа так расходилась, не на шутку горячо и порывно, она всегда переживала за исход дела и саму её больше всего. И волнение своё выражала мыслями разума и взываниями к здравому смыслу вслух, заместо ума-разума её госпожи.

— Скорее, чтоб другим за меня не плакать, стану вещи собирать, Ро Са! — продолжала принцесса, отходя от рук служанки, уже тянувшихся к ней с тем, чтобы только попридержать — и не пустить, пожалуй! — Поеду. Найду зачинщика и сама, сама, слышишь, покараю!

Она прошлась по комнате, глазами ища, что ей взять с собой (скорее невещественного, как смелость и вдохновение, окрылявшее её сейчас с головой), и обернулась на служанку Ро Су:

— Вот дойдёт до отца, расправой одной "по закону" не отделается!

— Можно подумать, предложение тебе сделал!

— Кто? Предложение? — улыбнулась принцесса неожиданным словам.

Слово "предложение" во всех смыслах приятно грело ей душу. И тем больше, когда она так летала сейчас (на крыльях мечты, вот-вот должной осуществиться! — *повтор, про крылья мечты написала чуть раньше уже, убрать надо где-то, а где-то — заменить.). И мысль о замужестве в таком положении дел ещё больше ободряла и веселила её.

— Кто? А ждала же его, да, предложение? — усмехнулась служанка. — А этот наш, любимец твой и твоего отца. Маль Кви Чин (*?!).

— Мой! — Твой и отца! — отвечала принцесса.

Она уже шла к гардеробу своему и распахнула настежь *дверцу в человеческий рост шкафа (*/ дверцу шкафа в стене в рост от пола до потолка).

— Ро Са, соберусь одна, ты потом приходи, поглядишь хоть на меня на прощанье! Другою вернусь! — сказала она, смеясь, выглядывая обратно в проём из своей другой комнаты — гардеробной. В руках её уже была длинная ткань чёрного льна и тяжёлая, большая заколка (*шпилька!) для волос из чёрного золота. (аксессуар именно как из эпохи древней Кореи, Китая.)

— Не спеши! Я за тебя молитвы пойду возносить. Экая учудилась!

— Ро Са, а, Ро Са! Знаешь лучше — да ещё хоть кого, что я такую возможность — месяцами ждала, годами! Не сердись! Полно. Всё хорошо будет.

(Как это происходит, подописать реакции героинь, их жесты ли, тыры-пыры.)

— Да-да, вся в отца. Только он-то мужчина! А тебя это, ты знаешь, не красит.

— И что, мне лучше остаться тут и поплакать, и успокоиться снова и, может быть, всё в стране совсем позабыть? Что за дело мне, принцессе, наследнице трона, до того, как крестьянин наш будет жить, или умрёт, или что ещё будет... Нет, Ро Са! Нет пути другого для меня! Это я, не "она"! Мой путь — стало быть, мне идти.

И Лияна выставила Ро Су за дверь, закрыв её перед самым служанкиным носом. Та похлопала глазами, приходя в покой, и, выдохнув и усмехнувшись добродушно, пошла в храм предков — за свечой и молебном.

— Ты хочешь с ним соревноваться... чтобы он обратил на тебя внимание? Одержать над ним победу, чтобы он в тебя влюбился? (*он — слуга отца Гун)

— Вот это глупости лопочешь, Ро Са! — прыснула Ли Яна. — Хочу не отставать! Он — не мой человек; ты, Ро Са, — мой человек. И ты что-то всё никак ещё не рвёшься в бой! Так что я пойду сама. А он за отца. Всё так ясно, как день: знаешь же, практика. Самостоятельность. Деятельность во благо страны! Мне нужно учиться, учиться многому, каждый день жизни нельзя тратить зря. Когда-нибудь всё это станет очень важно и я себе тогда же не прощу, если теперь буду ленива. Вот как!

— Вот как! — повторила Ро Са. — Что с вас: дерзайте!

Хроника событий Лияны:

1. Лияна тренировалась для умения одержать победу над врагом.

Подслушав разговор отца и Маль Кви Чина, 2. Лияна следила за преступником.

3. Лияна проникла в лагерь преступника. Обнаружив себя, она спугнула его.

4. Лияна отправилась в погоню за преступником. Ро Са не пустила её одну, отправилась в путь с ней вместе.

5. Преступник, поплутав в попытках запутать свои следы от преследователя, пересёк границу и перешёл на территорию Ли.

6. Лияна потеряла след преступника, он точно растворился в воздухе!

7. Лияна поехала в гости к своему дяде. Там она рассчитывала передохнуть и узнать последние новости Ли.

(Лияна слышит (подслушивает) разговор своего отца, императора ("Китая") Гун Ки Дженя, с его слугой-приближённым (*должность?). Она узнаёт, что на западных границах страны неспокойно и в её голове молниеносно рождается план: она поедет к дядюшке в ("Чосон") и разузнает на месте, в чём же там дело. Но прежде! — она приходит к себе, тут же открывается своей доверенной служанке. Она наблюдает за беспорядками — разбойниками в своей стране — вблизи. Затем — наблюдение её и приводит, вслед за "тёмным человеком", источником злоключений, в Ли. Где она теряет его след. И едет к дядюшке. Отдохнуть, расспросить, побывать в сердце страны и разведать всю царящую атмосферу — найти затерявшегося "мечника в чёрном плаще".

Глава 90. Лияна в лагере неприятеля – 1

Эпизод 1

Княжна вышла на лагерь бандитов тем же вечером. На этот раз она не упустила их след, следуя за злоумышленником по пятам, не давая отдыхать своей лошади. Ро Са следовала за хозяйкой всюду, куда бы та ни направлялась. Вот и сейчас она скакала за ней, что есть мочи, так что грудью своей лошади равнялась с заднею ногой лошади Яны.

— Я останусь в лагере, Роса, не следуй за мной. Я доверяю тебе, доверяй мне тоже. Одной попасть туда надо постараться... Двоих... не знаю, возьмут ли нас. Велик риск раскрыться.

Ро Са выслушала и кивнула.

— Я буду наблюдать за вами со стороны. Можешь не волноваться, Яна.

Лияна простилась с Росой и, стараясь не издавать лишних звуков, одна отправилась прямо к лагерю. Спрятавшись за кусты, она прислушалась. Спокойствие не нарушалось никакими звуками. Роса наблюдала за ней издалека. Она была та ещё умелая шпионка и вовсе не уступала хозяйке в расторопности. Быть тенью госпожи — для такой судьбы нельзя было бы выдумать лучше кандидатуры, чем Роса.

Тем временем лагерь, казалось, не спал. Пьянство по случаю удачной вылазки в ТЦ продолжалось пару часов, и теперь, в сумерках, разбойники только разошлись по своим палаткам. На страже той границы лагеря, куда теперь подошла Яна, стоял какой-то глуповатый разбойник-оболтус. Он даже не замечал, похоже, как говорил сам с собой, за неимением товарища для бесед. Видимо, пьян был порядочно. То и дело доносились его глупые смешки и неравномерным тоном озвученные реплики, по типу:

— На живца взяли! Хе-хе, я... взяли... мы с ним. Он бежал! Помню... навалились разом все... двое нас было. Ещё... один...

Просчитав интеллектуальные зазоры караульного, Лияна смело приступила к исполнению своего плана.

— О, дива! Нищенка!.. красивая... Откуда ты тут взялась такая, а-ась?

Он приблизился к Яне на своих двух, пьяно шатаясь. Высокий, худой и несуразный.

Она попалась на глаза одному из стражников, как бы нечаянно. Нарочно выбрала вести себя таким образом, чтобы её увидели и схватили — чтобы попасть внутрь лагеря, не вызывая больших подозрений. Расчёт весь и был на то, что так её сразу поймают. Мол, она глупа и слаба, вот сразу и попалась в разбойничьи сети. И тогда уж потом, при выяснении всех обстоятельств, к ней будет проявлено куда меньше бдительности.

А пока она развлекалась с пьяным. Главное тут — не увлекаться сильно, чтобы потом не пришлось отмываться от его грязи — во всех смыслах. Когда тот в очередной раз приблизился к ней, пытаясь то ли что-то ещё сказать, а то ли просто обнять...

— Что тут происходит? — раздался незнакомый голос.

За спиной разбиравшейся между собой парочки появился поджарый молодой мужчина. Лицо с коротким орлиным носом, крупными бровями и глазами, загорелое и суровое не по годам. С первого взгляда на него становилось понятно: он был точно не ровня взгульнувшему караульному, разбойник высокого ранга. Волевой человек.

— Этот солдат напился и покусился на мою честь!

Незнакомец из-под тёмных бровей возмущённо взглянул на Яну.

— Напился? Твоя честь! Да ты кто такая?!

— Бездырь ты, пьяница! — пригрозил он рукой на смутьяна караульного. — Идёшь со мной, — повернулся он на Яну, — отведу тебя к главному. Решит, что с тобой делать!

Он практически не смотрел на Яну, но каждый взгляд, который она встречала от него, был грозен, как молния перед раскатами грома...

"Он пьян? Вот же!" — думал тем временем мужчина. О чём мог думать караульный в это время — история умалчивает. Не суть, что думал пьяный, которого оставили в ночь одного, без девушки.

Мужчина взял девушку за руку жестом, не терпящим никаких препирательств, и завёл её за ближайшую постройку. Яне это не нравилось. Тем не менее, явно более высокое положение этого мужчины в лагере было ей очень даже на руку.

— Отведите меня к главному! — сказала она, смело заглядывая тому в глаза.

Мужчина ничего не ответил. Его взгляд переменился, удивительно стал темнее и... таинственнее. И ещё, что было странно, — тихо и, предвещая Яне грядущую опасность, замерцал.

Внезапно он недвусмысленно надвинулся на неё. Та инстинктивно шагнула назад, на стену. Тогда он протянул к ней руку и, заведя её ей за спину, положил ей под лопатку. Рука не была вооружена ножом или чем угодно, и Яна пока никак не пострадала, но замерла в недоумении.

"А всё ведь так удачно начиналось...", — подумала она с досадой, уже предчувствуя, что сейчас ей придётся, пожалуй что, навести тут шуму. Кричать или драться с ним... Это она придумает по ходу дела. Главное, что в тот момент она уже была наготове действовать — и действовать решительно.

На улице стояла ночь. Они двое стояли близко, напротив друг друга, в тёмном, не освещённом факелами углу. И ни человека не было вокруг. Незнакомец-бандит и Яна на расстоянии всего двух их дыханий. Лицо незнакомца резко очерченное, совсем ей чужое и странное.

Мужчина тихо и очень отчётливо сказал, не убирая своей тёплой руки с её одежды, глядя ей в лицо:

— У тебя на спине, между лопаток, здесь есть небольшой шрам в виде звёздочки... В детстве ты и я играли в горах, ты всю дорогу при восхождении бежала вприпрыжку, перепрыгивая с камня на камень, а на обратном пути, когда мы спускались, неслась вперёд и никак не могла усмирить свои ноги. Ты неудачно запнулась — и покатилась вниз кубарем. Едва удалось тебя поймать! Ты сильно ударилась. Очень больно. Была большая рана. Дядя выхаживал тебя... Если бы не первая медицинская помощь... Но вот ты стоишь снова передо мной, живая, как вижу. — Его глаза мерцнули. — У тебя на спине остался этот шрамик, шрамик на всю жизнь.

— Я тогда ехал на коне, упал на скаку и поранил руку, чуть ниже локтя, — он резко закатал рукав на левой руке, и Яна отчётливо увидела чуть тёмный след, вероятно, место его шрама.

— Это ты?.. Сын дяди? — восторженно спросила она, почему-то шёпотом. — Ён Хо?

Вспышка пробежала по глазам мужчины. Его давно не называли этим именем. Он жил в стране разбойников под личиной другого человека все эти годы.

— Я, — ответил он удивительно спокойным голосом, уже безо всякого напряжения.

— Даже не верится, — Яна теперь и не знала, что сказать. Всё её былое красноречие куда-то мигом испарилось. Она стояла перед ним наивная и беззащитная, как та девочка Яна из детства. Никаких навыков боя, никаких нажитых навыков, ни наносной уверенности. Одно удивление и вернувшаяся вдруг память в самых что ни есть красочных цветах.

Этот мужчина — тот мальчик из детства? Как же он повзрослел, как возмужал! Мужчина он, взрослый теперь, да...

Он смотрел на неё прямо, внешне невозмутимый, совсем не удивлённый. И первый стал говорить:

— Уходи, а? По-хорошему тебя прошу. Мы над тем рядовым ещё посмеёмся, как это он так здорово тебя выдумал по пьяни, — донеслись до неё его слова, как через завесу из былых воспоминаний и утёкшего времени. — А тебе стоит немедленно уходить из лагеря.

Мужчина всё также прямо глядел на неё — он хотел убедить.

Наконец Лияна пришла в себя. Она в лагере разбойников, куда было не так уж и просто попасть. Она при исполнении — она выполняет свою миссию.

— Я пришла нарочно, Ён Хо, я должна остаться.

— Зачем тебе к главному? Он запомнит тебя. Ты что собираешься делать потом?

— А ты мне не скажешь, какими судьбами здесь ты? — вопросом на вопрос ответила Лияна.

Наступило молчание.

— Не скажу, — наконец тихо и серьёзно проговорил мужчина. — И ты не говори, раз не хочешь... Только не пожалей потом, — он закусил губу, но всё-таки буркнул: — глупая.

— Ну, кому глупая, а кому и помогла, — легко ответила Яна.

Она не переживала по этому поводу: откуда другу детства знать, что она собирается здесь делать? Про себя он ей не говорит — ну и не надо. Значит, тем лучше. Меньше знаешь — крепче спишь. Хотя получить сведения про разбойничий лагерь ей бы теперь не помешало... Ну, что ж, это всё ничего. У неё и не было расчёта на чьё-нибудь наставничество. Она уж как-нибудь сама тут разберётся. Сама справится.

— Веди меня, Ён, к главному, — тихо и решительно проговорила она.

Мужчина вздохнул. Яна подвинулась, только обнаружив, что её спина и руки свободны.

— Пойдёшь и прямо так сдашься ему? Я не стану тебя прикрывать! — сказал парень, всё ещё пытаясь запугать Яну, отговорить её идти туда.

— Я всего чуточку. Я у вас не пробуду долго, обещаю, — сказала ему Лияна с выражением искренней просьбы в глазах, а её пальцы чуть сжали предплечье Ким Ён Хо.

Тогда парень умерил свой пыл и ответил:

— Ну хорошо, хорошо... Только помни, что я за тебя больше не отвечаю. Территория лагеря, тебе известно, территория крайне опасная для нежных барышень... Ты сама к нам пришла. Не знаю, как собираешься потом уходить... Но я тебе помогать не стану. Идём, отведу тебя. И запомни, что мы с тобой отныне вовсе не знакомы.

Лияна кивнула. Ким Ён Хо осторожно, но с виду крепко взял её за запястье, будто и впрямь только что схватил беглянку на границе лагеря, и повёл княжну в разбойничий стан.

* * *

Глава 91. Лияна в лагере разбойников - 2 ч.

* * *

— Вот, взяли у въезда в лагерь, далась с боем — и требовала вести её к главе!

Яну ввели в полутёмный шатёр главы лагеря, слабо освещённый и похожий на глухую, пёструю бочку. Кругом, по стенам шатра, висели какие-то звериные шкуры, крашенные яркие полосы ткани багровых и иссиня-чёрных цветов, похожие на знамёна или флаги... Хан Паль Дун хмуро смотрел на нежданную гостью, но на слове "глава" он неожиданно улыбнулся. И, расслабив грозно напряжённые плечи, внезапно сделался ещё больше и раскрепощённее и всем телом повернулся к гостье.

— Хотела видеть его? Глава — это я.

На своём возвышении в центре у дальней стены зала он был подобен тёмному медведю, закутанному в шкуры и меха убитых им других мастей животных.

— Да, я хотела видеть вас, — прямо отвечала ему Яна. Откуда-то в ней была ещё смелость, и даже коленки почти не тряслись... — Возьмите меня к себе в лагерь, — сказала она неожиданно, и щёки её порозовели против воли.

— Зачем? — спросил тут же разбойник из-за спины Хан Паль Дуна. Голос его прозвучал для Лияны крайне знакомо...

Но глава Хан сделал жест рукой, прекращая речь подчинённого.

— Кто ты и откуда родом?

— Я с юга, осиротела — и меня прогнали из клана. Нахлебники вроде меня им не нужны... Не полезны.

— Да... А зачем ты пришла к нам?

Пока продолжался допрос главы лагеря, всё было в порядке. Всё шло, как надо...

— Чем будешь нам полезна? — спросили снова из тени, но теперь уже откуда-то сбоку, так что ей пришлось обернуться на голос, чтобы увидеть говорившего.

— Я... я могу быть частью отряда. Могу поддержать вас в быту и выполнить любую миссию... Разведать, узнать, войти в доверие...

— Войти в доверие? Ты так глупа или только играешься в притворство? — глава лагеря разбойников поднял чёрную бровь.

— Вы можете посылать меня на задания, — сказала Яна в ответ и замолчала.

Молчание длилось недолго, но в продолжение его из тени на неё нещадно глазели разные взгляды... Кроме правителя в шатре были двое или трое человек и, похоже, одна крупная собака. Один взгляд из тени, хмурый и яркий, был устремлён на Яну сильнее остальных — и точно не хотел её принимать.

— Ну, можем, конечно, можем... Если только тебе можно доверять. И если ты будешь способна выполнять то, что нам будет нужно.

— Я буду, — с готовностью сказала Яна. — Я вверяю себя на ваше попечение и впредь сделаю всё для общего дела... для цели.

Хан Паль Дун поправил чёрный песцовый мех на своём плече и подался вперёд.

— Моя цель — это ваша цель. Всё держится на этом, запомни. Пока ты не идёшь против меня... меня не касаются твои планы на жизнь. Лагерь станет твоим вторым домом...

Яна склонила голову перед главой в знак уважения.

— Глава, — снова обратилась она к восседавшему на подобном тронному возвышении Хан Паль Дуну.

— Подойди сюда, — глава Хан подождал, пока девушка приблизилась к нему на расстояние двух шагов. — Я пошутил.

"Я не глава", — хотел ли он это сказать? Но, во всяком случае, Лияна рассудила эту реплику по-своему. "А он со странным чувством юмора! — подумала она. — Издевается надо мной в своё удовольствие..." Но вслух ничего не сказала и только улыбнулась Хан Паль Дуну в ответ.

А он снова вдруг посерьёзнел и приказал ей, меняя позу на звериных шкурах:

— Никому не говори о себе, что ты девушка и откуда ты на самом деле родом... Запомни, хочешь попасть в лагерь и остаться в нём, пускай хотя бы и на короткое время, — ты мужчина, не женщина. * * * (Придумать имя!), — заявил он, — тебя подобрали сиротой на северо-западе, ты прибился к клану и подался в наш лагерь, чтобы обрести в нём священное братство и достичь некоторых личных целей. Уловил? А? Характер выдумай себе сама. И никакого женского рода отныне.

Он пристально на неё взглянул.

— Хорошо, глава.

— Если узнают, смогут глупо и грубо приставать, не дадут прохода... А то и вовсе изгонят, истерзав. Так тебе цели твоей не добиться. А теперь ступай.

— Да, глава...

Он подмигнул ей. Она моргнула и согласно закивала в ответ. Откланявшись, вышла вон из шатра.

За ней вышел один человек — проводить. И один — устремил ей вслед цепкий и яркий взгляд...

— Этому новенькому... по-моему, лучше спуска не давать, — заявил первым долгом Ким Ёнхо, когда они с Хан Паль Дуном остались в его шатре вдвоём.

— Тц, уже меня поучаешь, Гын Тэ... Расслабься. Она сама сюда пришла, дай ей себя показать.

Ким Ёнхо стоял, как воды в рот набрал.

Глава лагеря Хан откинулся на сиденье своего кресла, приняв позу поудобней:

— Разве тебе не любопытно, куда это приключение способно нас завести? У нас в лагере не бывает чужих...

Ёнхо, этот статный молодой мужчина, неожиданно для самого себя вздрогнул и до крови закусил губу. Глава Хан больше не видел ничего вокруг как следует, а его глаза, устремлённые во мрак, сверкнули, как у дикого зверя.

— Даб Гынтэ*, запомни: ты был пьян — и тебе всё приснилось, — наставил он Ким Ёнхо, положив большую горячую ладонь ему на плечо. — Старик-немой, собака и ты — все — молчок. Рядовой Ёк² проспится и не вспомнит, он тоже много пил...

_

* Даб Гын Тэ — иное имя Ён Хо, полученное им у басов. Приставка "Даб"¹ вместо фамилии — показатель статуса.

¹ "Даб" в армии северян — это высший по званию командующий, по силе своей власти идущий сразу после потомков главной ветви басов — Хан. Второй чин в их иерархии.

² Ёк — шестой чин в иерархии басов, самый мелкий из чинов разбойников. Ниже него только простые деревенские жители.

Глава 64. Танцы Лияны и Юнхви ч. 1

Эпизод 1

Лияна и Юнхви прошли в дом, и Пак Юнхви стала рассказывать:

— Я с детства очень любила танцевать... Папа всегда говорил, что это у меня от мамы.

Юнхви вспоминала, как в детстве, совсем ещё ребёнком, брала папин меч и начинала танцевать с ним. Оружие было тяжёлым, не по весу малышке, хотя та и отличалась богатырской силой. И выходило это забавно и неуклюже. Отец смеялся и нежно забирал у дочки меч, поспешно заменяя его на любимую игрушку малышки — подаренную ей ещё покойной матерью куклу. Тем временем Пак Мо Су ставил свой меч обратно, на его почётное место на подставке в центре кабинета.

— Папа нарочно не учил меня техникам боя, разве только в самом детстве и только азам. Потом я росла девочкой-девочкой... Но я всё ещё любила танцевать и всё время тайно прихватывала папин меч (он всегда так и стоял у него на мини-выставке трофеев в его кабинете). Так, я однажды всерьёз занялась этим — стала сама придумывать себе техники... Боя — не боя, — а танцевать с мечом, делая выпады и всякие приёмы, какие только могла себе выдумать. Уж это у меня получалось довольно-таки хорошо. И в скором времени уже и от домашних было эту мою страсть не укрыть... Другие девочки играли в куклы и шили, я, я всегда от них отличалась... Я в мече видела ту страсть, и нежность, и, одним словом, то чувство, какое другие мои сверстницы-девчонки искали, зачитываясь одними романами да стихами... Но отец никогда не запрещал мне делать то, что нравится. И, стараясь никому не мешать своими порывами, причудами или тоской, я тренировалась, сама училась бою.

Пак Юнхви помолчала, точно собираясь с мыслями.

— Я в его мече находила... ты только не смейся, — и она попросила Яну пообещать, что та не будет смеяться. Яна пообещала ей.

Тогда Юнхви склонила свою бронзово-чёрную голову поближе к уху подруги и сказала ей приглушённым грудным тоном:

— Я в мече отца всегда видела свою маму.

Мама у Пак Юн Хви очень любила танцевать. И маленькая Юнхви понимала, что папа скучает по маме. Но просто так, самой танцевать не решалась. То ли потому, что без мамы танцевать ей уже было нельзя, а то ли потому, что очень сильно скучала по матери (*? - логика!)).

Так что она брала его меч и танцевала вместе с ним — и тогда ей было и весело, и не было так неизъяснимо неловко быть с отцом, который был без воли опечален и грустен в те дни. Танцевала она, маленькая, так, как будто мама была рядом, обнимала её... и сама танцевала с ней, нежно придерживая дочку за маленькие пухлые ручки. И тогда её отец улыбался им обеим: и маленькой Юнхви, и её маме тоже.

* * *

— И меня танцевать научила мама, — просто сказала Яна. — Пойдём танцевать вместе?

— Так ведь я не умею... — тут же растерялась Юнхви.

— Это ничего, что не умеешь. Я тебя научу, — Яна взяла Юнхви за руки и повела вглубь комнаты.

Глава 71. Общее собрание: планы Хан Паль Дуна

На общем собрании все его участники, растратившие свои эмоциональные заряды ещё до встречи, сперва все красноречиво помолчали.

Каждый из них на настоящий момент времени был предоставлен самому себе и занимался своим делом, потому что их общее дело отнюдь не спорилось. Они вынуждены были вновь сойтись, потому что так было нужно... И должны были вновь объединить свои разрозненные потенциалы сил и мыслей.

Сперва они попривыкали, перейдя на спокойный лад вовсе не сразу. Выкинуть из головы танцы для Юнхви, не думать о черчении До Гону, о натюрмортах Мун И Валю и так далее каждому участнику собрания давалось явно не без труда.

Когда все они созрели говорить, оттого что им стало и скучно, и тяжко сидеть молча и ничего не совершая по привычке, в это время Ли Сон Хёк наконец задумчиво проговорил:

— А ведь это значит, я снова далёк от разгадки, кем является наш аноним и что он хочет нам рассказать...

— А может быть, он уже рассказал, — возразил Син До Гон.

— Может быть... Мог ли он сам шутить, как это сделала по его стопам Пак Юнхви, — Юнхви устремила взгляд на принца, — или он-то и был всё это время крайне серьёзен? Я не знаю...

— Нечего себя терзать понапрасну, — возразил Мун И Валь.

Стоит заметить, что на этом собрании были все-все, кроме одного, шестого и крайне значимого человека, Яны Гун. Участницы их мини-сообщества неравнодушных патриотов. Кроме неё даже маленький Чольхо сидел здесь. Ему одному разрешалось иметь при себе игрушки — при том условии, что он не отвлекал игрой других участников собрания. Тем не менее то Им Да Ыль, то Пак Юнхви так и тянулись к нему, чтобы уйти подальше от неловкой и хмурой паузы в детский, наивный и беззаботный мир. На них с симпатией и трепетным любопытством поглядывал и Мун И Валь, и даже Син До Гон... Все, кроме одного принца Ли, и впрямь зациклившегося на своём клубке мыслей в мозгу.

Находясь на пике умственного размышления и никак не будучи способным себе вполне разрешить его в виде выводов, Сон Хёк направился к дверям. Открыв их, он столкнулся с Лияной. Та почти не опешила, но было очевидно, что она стояла здесь уже какое-то время.

— Простите, что подслушала, принц.

Он сказал бы ей, или кто-нибудь другой из присутствующих наверняка сказал бы ей, что ничего страшного в том нет. Однако этого не случилось. Сон Хёк был крайне удивлён — так резко мысли его прервались и смешались. А остальные ничего не собирались говорить, потому что были заняты всё теми же посторонними делами. И, завидев Яну, конечно, могли не расслышать её тихих слов. Но и ничуть не удивились её приходу.

— Но если этот аноним сам не является преступником, то он однозначно тот, кто хочет многое нам рассказать. Он знает многое о деле, — проговорила княжна, по-прежнему стоя в дверях и обращаясь к принцу и Син До Гону из всех присутствующих. — То, чего ни вы, ни я до сих пор не знаем.

Мун И Валь оторвался от созерцания троицы — одного ребёнка и двух больших детей рядом с ним — и прислушался к её речи.

— Почему он замолк... хороший, но уже другой вопрос. Я думаю, что мог бы быть также разведчик из лагеря северян. Если его послал не сам Хан Паль Дун, то, вполне вероятно, один его приближённый подчинённый...

Она говорила, несомненно, о Ким Ёнхо. И принц незамедлительно понял это.

— Ты о том юноше, которого знала с детства, кто провёл тебя к ним в лагерь. Ким... Ёнхо, кажется?

— Да, это он. Мы не знали все подробности — нарочно не вмешивались в дела друг друга, чтобы не мешать осуществлению наших планов. Но он мог бы послать сюда кого-то, кто следил бы за вами и, весьма вероятно, давал бы и вам знать об этом.

До Гон в размышлении сложил руки на груди. И Валь задумчиво переводил взгляд поочерёдно с принца на Яну и с Яны на До Гона.

— Но зачем? — спросил Его Высочество.

— Может, он и хотел о чём-то вас предупредить... Я вам говорила мои намерения. Мне нужна была ваша печать, чтобы собрать людей и накрыть лагерь Хан Паль Дуна. Пока они не набрали больше мощи.

С этого момента все присутствующие ловили каждое её слово. Если бы у стен были уши или разум, так и те бы уже сошли с ума от предвкушения...

— Они становятся опасны, чем больше времени проходит в бездействии со стороны властей. Последние же могут и правда не знать, а могут потворствовать им нарочно. Забывать об угрозе Хан Паль Дуна и его людей — крайне опасно... Я собственными глазами видела, как они готовят своих воинов, — сказала она, обращаясь прямо к До Гону. — Очень может быть, что то место, где я жила, был лишь один из их сети лагерей. Ведь как иначе они смогли бы так сильно повлиять на ТЦ?.. Сам Хан Паль Дун тоже далеко не чист. Одной сотни соратников крайне мало, чтобы дать ему всё, чего он хочет.

— А чего же он хочет? — наконец спросил До Гон, тоже прямо взглянув на Яну. Мун И Валь тут же закивал, всем видом поддерживая его вопрос.

— Я знаю, что это человек с большими амбициями. Дело только времени... и вряд ли кто-либо сможет его переубедить. Не мирным путём, — очень серьёзно сказала она.

И каждый в комнате почувствовал потные ладоши страха, придушившие их всех разом за сердце в груди.

— Он убеждён в своей цели, ничто не свернёт его с выбранного им пути, — Яна одарила взглядом, наконец, и Мун И Валя. Глаза того тотчас раскрылись шире. — Возможно, только война. В ходе которой он всеми силами будет противостоять всем противникам своей воли разом: и нам, и властям.

— Положение очень серьёзно! — воскликнул Мун И Валь.

До Гон промолчал, Ли Сон Хёк вздохнул, и все они, включая саму Яну и даже маленького Пак Чольхо, давно навострившего уши в пример и сестре, и Им Да Ылю, — все они согласились с И Валем.

* * *

Яна и Сон Хёк, по старой привычке, на едине друг с другом после общего собрания тоже обсуждали ход дел, давая беспокойствам дорогу и облачая в слова самые страшные свои опасения.

— Они хотят... он, Хан Паль Дун, хочет столкнуть лицом к лицу два наших государства! — говорила Яна, охваченная новым порыв догадок, особенно буйно снизошедшим после её речи на общем сборе.

— Войско Ли и армия Гун сойдутся на поле боя. Это будет кровавая битва, и в ней не будет сторон без раненных и падших... Не будет не проигравших: ими будут все, — проговорила она с сильным впечатлением в голосе и ужасом в глазах, постепенно переходя на шёпот.

— Один победитель будет он сам, Хан Паль Дун. Чужими руками он хочет стравить, как собак, две державы... и самому править на руинах старого мира. Возвести свой неприступный трон и власть над всей Азией... Он хочет править целым миром, подвергнув всё вокруг него тьме без света. Его руки не будут замараны в крови; но он сам, он сам чёрств и грязен душой, в нём течёт злая кровь!

Принц слушал её, сам немея и всё крепче сжимая горячие ладони Яны в своих пальцах.

— Надо скорее сказать отцу. Надо поскорее предпринять всё-всё возможное! Мы не должны допустить, чтобы это кошмарное будущее, уготованное нашим народам Хан Паль Дуном, стало реальностью.

Лияна прильнула к нему, и табун мурашек на коже Сон Хёка от холодных разом стал тёплым.

— Отправим Им Да Ыля, — теряясь в окутавших его чувствах, завершил Ли Сон Хёк.

Глава 100. Встреча принца с самозванкой ч. 1

Эпизод 1 — Дружба и такая странная любовь

— Сон Хёк, — говорил До Гон, когда они тряслись в кибитке¹, — напомни мне, почему ты решил ехать туда?

— Чтобы увидеться с китайской принцессой.

— Она едет первой, до отца. Ты мог бы подождать приезда их обоих...

— Но я не привык ждать, — наивно возразил принц. — И тогда почему же девушка должна ждать?

— Девушка? Прости, что так навязчиво лезу в твои личные дела, конечно... Но тебя уже так волнуют чувства незнакомой тебе девушки? Уж не хочешь ли ты на ней жениться: не по любви, а по расчёту, как то уготовил тебе отец?

— До Гон, До Гон! Ну разве ты плохо меня знаешь?

Они какое-то время молча глядели друг на друга.

Его Высочество сильно изменился за последнее время. Он стал серьёзнее и, тем не менее, чуть ли не плаксивее, как тогда, в первой своей юности. До Гон не знал, что и думать. Ему казалось, что в таком преображённом виде его первый, давний друг детства мог бы, пожалуй, и запросто ему врезать, и всё бросить — и пойти ласкать свою первую любовь, теперь неотрывно бывшую с ним рядом. Так что До Гон видел Сон Хёка не так часто, как ему того хотелось бы... Всё-таки не одним же слугой — он всю дорогу был ему другом.

"Любовь так расшатала его нервы, — невольно подумал До Гон. — Вот почему опасно влюбляться..."

Син До Гон всё продолжал вглядываться в краски его лица, и наконец принц не выдержал этих его "осмотров": вздохнув, он отвёл взгляд.

— Ну-ну, — До Гон положил принцу на колено свою правую руку, — договори уж!

— Почему моя, моя девушка должна ждать, когда всё разрешится? — проговорил он, по-прежнему не глядя Син До Гону в лицо.

Принцу обидно было допустить это, и эта новость неприятно терзала и пугала его: До Гон, он его не понимает! "А ведь он был мой друг!" — так и подкатывало к его мозгу. "А какие простые же вещи!.. Какие простые..."

— Лияна разве не будет чувствовать себя странно, — вслух сказал он, — не будет она всё то время, что я ничего не предпринимаю в сложившейся ситуации... находиться в дурацком, подвешенном состоянии? Меня волнуют её чувства, — заметил он с таким неподдельно переживающим лицом — глаза большие, широко раскрыты, лицо стало вовсе белое, кроме краской залитых щёк. Да ещё и так прямо взглянул он на До Гона, что у того по коже незамедлительно пробежал холодок.

"Насколько он сейчас серьёзен", — подумал Син До Гон, почему-то с досадой. Он ухмыльнулся, резко вздёрнув один край губ.

— Я проверю коней, — Сон Хёк поднялся и вышел из кибитки.

На воздухе дышалось спокойнее. Красивые пары гнедых коней мирно вышагивали свой путь посреди степи...

На привале ранним вечером, когда поили и кормили лошадей, До Гон сам подошёл к Сон Хёку. Стало чуть прохладнее, и тот только что отдал Лияне свою верхнюю часть одеяния, чтобы та не мёрзла. А сам остался в одной нижней рубашке, расстёгнутой, так что из-под её набелённой ткани светила, точно лишённая всякой плоти кость, молочно-жёлтая, кремового цвета кожа.

До Гон целенаправленно подошёл к нему и встал рядом. Если бы они курили... он был предложил ему сейчас трубочку южного зелья² в знак примирения. Но ничего такого у них с собой не было. А помириться между тем надо — просто жизненно необходимо!

До Гон не знал, как начать, а потому сказал просто, что думал:

— Если для тебя это важно... я сделаю всё, чем могу помочь. У меня сердце... оно не каменное. Но я и правда никогда не любил так, как ты. И потому мне может быть сложно понять, что ты чувствуешь к ней.

— Я хочу быть понятым... — ответил Сон Хёк. — Но и ты меня прости, я был груб. Для понимания мне и тебе — нам нужно больше времени. Я давно не говорил с тобой... Я отдалился, мне очень важна она... Прости меня.

Он посмотрел на него так слёзно-счастливо, что До Гон не мог не улыбаться в ответ.

— Давай докажем, что та принцесса — фальшивая, — сказал он.

Уже усмехаясь, Сон Хёк сжал его руку:

— Запомни, ты мне обещал.

Итак, — рассудил До Гон сам с собой, — со своей Яной принц был нежен: с непривычки глаз не оторвать! Но что-то смелое: и бандитское, и обольстительное всё больше и больше проявлялось в нём. В том, как он выражался, как раньше, в самой первой юности, — будто всё шутя; и как в глазах его при этом появлялся яркий, задорный блеск. И как он самодовольно усмехался в ответ... И даже во всей манере себя вести этот нынешний Ли Сон Хёк ощущался совсем иначе — как мужчина уверенный в себе, свободный и самодостаточный.

_

¹ Кибитка (тюрк. крытая телега, лавка, магазинчик) — крытая повозка, оснащённая крышей с каркасом из дуг и обтянутая кошмой или рядно (рогожей).

² Южное зелье — одно из названий табака в Корее.

Глава 101. Встреча принца с самозванкой ч. 2

Эпизод 2 — Самозванка

Солнце ещё стояло высоко, но уже минуло пик своего расцвета, когда Ли Сон Хёк подъехал к назначенному месту. Дорога вела на восток через широкое поле, засеянное ячменём и со стороны обочины поросшее бог весть какими сорняками, местами — васильками и ромашками.

Ли Сон Хёк не склонил головы, приветствуя так называемую принцессу Гун.

Эта девушка была широка в лице, скуласта и раскосые чёрные глаза добавляли её облику красоты дикого безумства и шарма. Вкупе с толстыми волосами, красиво и мудрёно заплетёнными, выведенными вперёд и спущенными до груди. Шея её была столь же темна, как загорелое лицо. Казалось, что на всём её теле тон загара оставил нетронутыми лишь белки её глаз и крепкие ногти на мускулистых и повелительных пальцах, которые она довольно привлекательно держала на одном бедре.

Весь её внешний вид, от пят в богато расписанных туфлях яркого кирпичного цвета и до румяного кончика носа, взмахов её чёрных пышных ресниц и даже дыхания... Всё то, как она держала себя, — всё в ней выдавало облик невесты, готовой отправиться под венец хоть сейчас — и ни минутой раньше, и ни минутой позже.

В ней было всё для того, чтобы мужчина мог положить на неё взгляд. Величие, женская красота... Но в ней решительно ничего не было от той утончённости и вместе с тем простоты, какую полюбил Ли Сон Хёк в Яне. Ни капли того кроткого и скромного начала, которое принц считал крайне женственным и даже естественным для всякой хорошей девушки, следуя своим светлым воспоминаниям о матери. Одна невероятная, необузданная по натуре своей сила, придерживаемая хозяйкой-"принцессой" разве что благодаря её искусной манере себя подать.

Ли Сон Хёк ничуть бы не удивился, если бы узнал, что весь долгий путь эта девушка проделала сама. Что она в одиночку поила коней и погоняла ими, легко снося все трудности и невзгоды маршрута. И только здесь и теперь, перед ним — будучи во главе целой делегации, сопровождавшей её, она восседала в своей пышной повозке подобно царице разбойничьего стана. И даже надетые украшения не могли бы ей помешать сюда добраться, а потеря их не отвлекла бы её от главного — погонять лошадей и вести повозку вперёд, мчась по полю навстречу ветру.

Ли Сон Хёк мог увидеть, как она наряжалась, надевая с утра все эти перстни, столь величественно обнимавшие её крепкую руку. Тогда как самые маленькие детали своего наряда она надела нарочно незадолго до их свидания. Скованная их навесами, она не могла показать всю себя, свою мощную энергию страсти во всей её полноте. И потому она сдержанно и очень притягательно сложила большие свои руки с большими и малыми перстнями на них. Потому так сдержанно и умеренно дышала теперь.

Но её ноздри, как у сильной, с норовом кобылы, подобной иному коню, выдавали её суть — от самой её души и до чёрных плотных кончиков украшенных дорогими подвесами волос. Её истинная сущность правила той гордо поставленной на крепкой шее головой, её величественной осанкой и всеми членами тела, пышно переходящими в её крупный стан молодой, но очень видной собой женщины.

Словом, она предстала перед принцем Ли, чрезвычайно хороша собой... Но красота её была особой: и дикой, и даже губительной, что не могли сокрыть, а лишь усиливали богатые её одежды. Вся она была подобна волчице в свадебной овечьей шкуре.

* * *

Не трудно догадаться, какая задача стояла перед фальшивой принцессой. Обменявшись приветствиями ("Принцесса", "Принц"), они приблизились друг к другу. Ли Сон Хёк подошёл к её повозке. Она степенно поднялась с места, где сидела, и вышла к нему, понимая, что тот уже вполне мог оценить её величие и формы за то время, что она провела в неподвижной изящной позе.

Итак, с вежливыми обязательствами было покончено. Принцесса перешла сразу к делу:

— Прошу вас, Ваше Высочество, поедем в моей повозке. Она достаточно просторная и места в ней хватит для двоих.

Такая перспектива принцу совсем не улыбалась и он поспешил ответить:

— Я вас совсем ещё мало знаю, и потому было бы невежливо злоупотреблять вашей добротой.

Он вовсе не был бы рад узнать её поближе, но разве по этикету можно сказать в лицо даме такое? Принц думал, как сформулировать поприятнее, чтобы та поняла наличие неких границ и благопристойности, и потому не спешил говорить.

Они смотрели друг на друга. Принцесса прожигала его взглядом. Готовая в любой миг если не на полный храбрости и отваги подвиг, то уж точно не меньше, чем на порыв крайне сильного чувства и безумную страсть.

Принц, чуть улыбаясь, сказал:

— Я покажу вам дорогу в город, прошу вас, следуйте за мной. Там вы сможете отдохнуть от дороги, а я буду рад узнать вас поближе. Меньше всего мне хотелось бы стеснять вас в пути и попусту растрачивать ваше ко мне расположение.

Брови принцессы выгнулись сами собой, выражая непонимание и даже внутреннее недовольство, хотя она и попыталась тотчас придать своему лицу как можно более искреннее выражение умиления, будто бы последнее его выражение особенно её тронуло.

Сон Хёк уточнил:

— Я уважаю вас и потому не хотел бы срамить вашу честь слухами и домыслами о вашем ко мне излишнем расположении...

Ли Сон Хёк продолжил на ажурном блюдечке подавать собеседнице намёк на то, что он видел её теперь впервые в жизни! Очнитесь, очнитесь, принцесса, только если у вас ещё есть совесть! Не компрометируйте себя так явно!

— Надеюсь, что могу быть достойным вашей добродетели, — изысканно подытожил он, даже не краснея.

"Какую речь толкнул! Вот же дьявол в обличьи сыночка монарха!"

"Волчица в обличьи овечки!" — праведно ответил бы ей принц, если бы мог расслышать её мысли.

Принцесса гунов улыбнулась, сверкнув раскомыми глазами. Ли продолжал, хотя и вежливо, гнуть свою линию. И это было ей не на руку.

— Пройдёмте ко мне в экипаж, я настаиваю! — заверила она, сверкая глазами столь впечатляюще, что не будь принц верен одной Яне, то, как и любой на его месте, влюбился бы хоть на мгновение... Но принц и чувствовал, и, более того, знал наперёд, что с прелестной принцессой Гун что-нибудь да неладно.

Не могла же Яна ему врать? Нет-нет, он верил ей. И не верил, ни капельки не верил ей... Этой пышной женщине с властными руками, точно надутыми щеками и глазами раскосыми, как у воровской красавицы и чертовки.

Глава 103. Переговоры разбойника с пленником

Эпизод 1

— Как твои успехи? — поинтересовался Хан Паль Дун, притягивая Бан Ульму за талию.

Та помедлила с ответом, наслаждаясь его появлением и как застывшее сливочное масло тая в его объятиях. Паль Дун только приехал в её лагерь.

— Он сбежал, — наконец сказала она, отстраняясь после приветственного поцелуя.

Хан Паль Дун нахмурился.

— Сбежал.

Его душа Ульма кивнула. Он чуть сжал её за упругие предплечья и отпустил.

— Не сердись, не сердись, — ластясь к нему со спины, поглаживая и обнимая, заладила Бан Ульма.

— Не сержусь, ну-ну, — отозвался он нехотя.

— Очень хорошо, что не сердишься. У меня для тебя есть сюрприз...

Паль Дун заинтересованно вскинул брови.

— Следуй за мной, — игриво прошептала она, хватая его за руку. Движения её были лёгкими, почти танцующими, словно она не шла, а скользила по земле, увлекая его за собой.

Стоило ей завидеть Хан Паль Дуна, и неистовый ураган страстей в глубине её сёрдца мгновенно превращался в изумительно сладкую и неустанную нежность. Ни следа грубости или хамства. В его присутствии она расцветала, словно пион, обретая истинную женственность.

Как тень, за Хан Паль Дуном и Бан Ульмой внутрь темницы проследовал и Ким Ёнхо. Пройдя вглубь по коридору, миновав камеры и нескольких скорбных пленников по углам за решётками, они пришли в пыточную, где обыкновенно вела допрос сама Бан Ульма.

Один мученик был подвешен здесь на стене подземелья и прикован кандалами. Его яркое салатовое одеяние никак не шло к этому жуткому и мрачному месту. Весь его образ: и кожа, и одежда, — всё представляло собой одную большую стойкость, покрытую пятнами крови от выдержанных им измываний врага. Но ни честь, ни истинная красота его тем отнюдь не были подпорчены. Хотя силы его истощились, и теперь он наверняка дремал, восполняя их.

— Это так ты меня ждала? — бросив взгляд на битого пленника, на коже которого везде виднелись побои, ссадины и синяки, обратился к Ульме Паль Дун. — Трудилась не покладая рук...

Бан Ульма смущённо-заискивающе захлопала на главу Хана своими раскосыми большими глазками и улыбнулась. "Очень соскучилась", — хотела бы сказать она, но без слов. И Паль Дуну пришлось очень уж по нраву, как она его ждёт и ценит.

Вновь пара влюблённых обменивалась страстными взглядами, позабыв обо всём вокруг. Разве что-нибудь, что угодно в целом свете кроме их самих могло бы быть для них столь же важно?

— Хан Паль Дун, — внезапно проговорил пленник, вновь обратив на себя их внимание и уставив на вошедшего разбойника полнившиеся искрами глаза. Не понять было, злится он или так сильно удивлён вошедшему.

— Откуда знаешь моё имя? — с серьёзным лицом спросил у него Хан Паль Дун.

— Пять лет назад... я был гостем в стране разбойников и мы говорили с тобой. В стенах дворца Пещерного Волка. Я Мун И Валь...

Хан Паль Дун задумался, припоминая.

— А, это ты? — наконец вспомнил он. — Какими судьбами, какими судьбами! С чем пожаловал к нам на этот раз? Почему тебя схватили? — тон его резко посуровел, и Мун И Валь ощутил непроизвольно прошедшую по онемевшему от кандалов телу волну страха. — Спускай сейчас, поговорим, — и он подал сигнал Ким Ёнхо, чтобы тот освободил пленника.

— Мне бы воды выпить.

— Принесите воды...

Наконец, все трое уселись за столом. Бан Ульма вполоборота, так, чтобы быть ближе к Хан Паль Дуну, но и видеть Мун И Валя краем взора. Ким Ёнхо один не сел: усадив Мун И Валя на маленький табурет, тоже использовавшийся обыкновенно для пыток несчастных, он вернулся назад к Хан Паль Дуну и остался стоять за ним, хмуро смотря за Мун И Валем.

Мун И Валь выпил воду, сильно глотая и уставился на Хан Паль Дуна. Оглядел и Бан Ульму с Ким Ёнхо.

— Можешь говорить, — приказал Хан Паль Дун.

— Я не ожидал увидеть тебя здесь и очень рад встрече, — он подмигнул.

Хан Паль Дун поднял брови. "Он что-то хочет мне сказать", — подумал он. И тут же понял, что ни Ын Гынтэ, ни Бан Ульма, зверски мучавшая Мун И Валя в его отсутствие, совсем не располагают пленника быть откровенным. А Паль Дун именно что и хотел — знать от него правду.

— Оставьте нас наедине, — сказал он Ульме и Ёнхо.

Ким Ёнхо провёл Бан Ульму на выход из темницы, закрыв за собой дверь. Бан Ульма возмутилась, но вслух возражать не стала. Только кинула злой взгляд на Ким Ёнхо, будто это он был виноват, что её возлюбленный попросил её на выход. Будто его в том вина, что Паль Дун ей не доверяет слушать этот разговор. Будто этот пленник так ему важен, подумаешь!..

И Валь и Паль Дун остались наедине, без посторонних глаз.

— Почему же тебя схватили? — повторил глава разбойников свой вопрос. И сам же высказал догадку, не дожидаясь, когда Мун И Валь заговорит какую-нибудь очередную чушь: — Похоже на то, что ты защищал принца Ли! В каких вы с ним отношениях? Давно знакомы?

И Валь тонко улыбнулся.

— Знакомы всего несколько месяцев, но всё-таки я его друг. И отчитываться перед тобой ни в чём ином не считаю нужным. Надеюсь на твоё понимание.

— Понимание! Если собираешься молчать — то прогниёшь здесь, пока твоё бренное тело не истлеет! Бан Ульма позаботится о тебе за меня, чтобы тебе жилось крайне тяжко.

Хан Паль Дун встал.

— Я не могу предать друга.

— Он принц, — ответил Паль Дун. — Пока что. Неужели ты хуже его хотя бы и тем, что мог бы жить на воле и без пыток? Подумай хорошенько.

— Так ведь зачем он вам, раз ты говоришь такое? Если он принц, то не должен ли я его защищать? Его жизнь, по правде, куда-а ценнее моей.

— Не суть... Но мне с тебя нет проку, раз ты молчишь, — криво усмехнулся Паль Дун, оголяя белые большие зубы. — И не тешь себя мыслью о том, что жертвовать собой — вот праведный путь. Быть верным в дружбе! Нет, это жизнь! Твои мечты бесплотны... И если с ним рядом есть такие люди, если ещё хоть одна душа станет его укрывать — их всех застанет та же участь. Не тешь себя мыслью, что ты особенный. Глупцов хватает во все времена. Да разве он тебя ценит? Сам сбежал, а ты вот он, здесь со мной, и ведь гниёшь натурально... Хотел бы — спас тебя. Но ты ему не нужен. И мне не нужен тем более, — проговорил он и вышел вон.

Мун И Валь сжал кулак, но усилием воли обуздал подступавшее к глотке раздражение, не опускаясь до грубости и крика Паль Дуну вдогонку.

"Да что этот Хан понимает!" — раздражённо ругнулся он про себя.

Снаружи Бан Ульма сошла с ума от ожидания. И, тем не менее, прошло не больше десяти минут, как эти двое говорили друг с другом. И для Мун И Валя стало ясно, что надежда на лучшее есть лишь прекрасная надежда... Но готовиться нужно к худшему. Может быть, в его случае счёт пошёл на считанные секунды... А, может быть, уже на часы? Но какие часы! Те самые ужасные часы, тянущиеся целую вечность, выбирая между концом и продолжением которых, сильнее захочешь умереть.

Глава 104. Глава лагеря Хан и разбойница Бан Уль Ма

Это имело место пару месяцев назад, не больше. Главе лагеря разбойников наскоро сообщили, что к нему приехали в гости, какая-то одна молодая женщина. Поспешность посыльного так удивила Хан Паль Дуна, что он не сразу спросил: "Кто?", а его человек и вовсе не смог дать ему вразумительный ответ. Только пожал плечами и, извиняясь, поклонился главе и снова убежал.

Это обстоятельство сперва смутило Хан Паль Дуна, и вот почему.

Глава лагеря Хан недавно закончил тренировку и собирался ужинать. Впрочем, привычная тарелка с яствами не вызывала у него особого аппетита. Может быть, потому, что, не в упрёк главе будь сказано, а имелась у него одна такая привычка: уходить в рабочие дела с головой и частенько задерживаться по всяким важным ему поводам допоздна. И только потом уже, совсем впотьмах, садиться за трапезу — в завершение долгого дня труда.

Так что, не очень-то желая есть то, что было приготовлено для него впрок и уже остыло, он попросил младшего собрата по лагерю — Ёка, выполнявшего роль слуги:

— Сваргань-ка там что-нибудь повкуснее, получше. Да вот ещё, набери воды... чтобы мне помыться перед сном. Принеси, что покрепче выпить, да позови старшего Гын Тэ. Нет, его ты не зови, пока не... А, иди, с Даб Гын Тэ я решу сам, — и он дал слуге-ёку отмашку.

Итак, он снова остался один в своих покоях, готовясь принять ванну и выпить. Он и правда хотел уже позвать к себе за тем же и Ын Гынтэ, но, немного подумав, отказался от этой идеи: во-первых, ожидая, когда хоть что-нибудь из нужных приготовлений будет готово. Ведь зачем же Даба звать просто так? А звать к себе друга — так уж точно надо вместе выпить!

В таком-то состоянии мыслей и духа застала его новость, что в лагерь к нему приехала гостья. Некая особа, которую нарочно не звали и не ждали.

Хан Паль Дун в замешательстве накинул на себя сверху халата меха (он носил их всё время, но в покоях частенько снимал по окончании тренировки, чтобы не мокнуть в поту больше нужного). И вот Хан Паль Дун, глава лагеря разбойников, в домашних рубашке, шароварах и халате с меховыми атрибутами — показателями его статуса — поверх своего одеяния, заинтригованный, вышел на двор.

Он услышал женский голос и, не сразу сообразив, в чём дело, прислушался, почти не различая доносящиеся к нему в тиши, грубовато-яркие по выговору слова. Но больше же всего удивил его тон речи этой женщины: она точно распоряжалась тем, кто встретил её на ночь глядя и без всякого предупреждения в его лагере.

И тогда глава Хан, с вниманием прислушавшись, вдруг смог вспомнить, что слышал эти нотки прежде.

Тем временем эта женщина, уже прошедшая заслон ворот и ступившая на поле, где располагался сам лагерь, договаривалась с дежурным. В ночи издалека Паль Дуну практически не было её видно.

— Отведите меня в главный шатёр, я должна его видеть сейчас, — говорила она и уверенно, и отчасти нагло. Как будто всякий человек, встречавшийся ей здесь, обязан был выслушать её и не только войти в её положение, но и сию же минуту исполнить всё то, о чём она его просила.

— Сестрица Уль Ма, зачем приехала? — встретил её Хан Паль Дун, гостеприимно улыбаясь.

Он жестом отослал дежурного. Одному же из слуг указал дорогу на один из центральных шатров лагеря, и тот поспешно понёс туда вещи своей госпожи. То был соседний с Хан Паль Дуном шатёр, из-за близкого расположения к покоям главы предназначавшийся исключительно для хранения ценных вещей как для самых важных гостей, так и по всему лагерю в целом в свободное от визитов время. Этот шатёр в любое время лучше всех прочих охранялся. И это обстоятельство — что вещи гостьи Хан Паль Дун велел нести именно туда — само по себе уже было явлением высокого расположения и доверия главы Хана к заносчиво ведущей персоне, внезапно посетившей их разбойничий лагерь.

Но глава Хан ещё не успел докончить своего доброжелательного приветствия, как эта смелая женщина, Бан Уль Ма, уже ему возразила:

— Сестрица? Дорогой господин Хан, возьми свои слова назад: какая я тебе сестрица!

Хан Паль Дун чуть заметно усмехнулся, поглядывая на фигуру сестры перед собой в полуосвещённом отблесками луны и звёзд ночном пространстве внутри его лагеря. Они двое стояли сейчас друг перед другом, и ни души не было ни на главной дороге, ни минимум шагах в десяти-пятнадцати от них, в какую сторону ни пойди.

Эта её фраза, "Дорогой господин Хан", вкупе с "какая я тебе сестрица!" особенно зацепила его.

А всё потому, что дело тут было, конечно, совсем не в невежестве Бан Уль Мы. Она только что нарочно назвала Паль Дуна чуть ли не первым господином Ханом, игнорируя существование прочих братьев с фамилией Хан и их семейные узы. Просто-напросто обратившись к нему так, она тем самым ввергла в небытие даже и действующего главу страны разбойников, отца Паль Дуна, Хана Ир Дына. И разумеется, что мужчина это быстро понял.

* * *

Они двое виделись крайне редко, и вот уже много воды утекло с тех пор, когда их пути пересекались в последний раз. С того времени Бан Уль Ма расцвела в своей завораживающей, необузданно-дикой красоте ещё больше, чем то было прежде. Взгляд чёрных глаз с блеском, как от грозы в них, — смелый и пробирающий. Высокие дутые скулы. Губы пухлые и совсем алые, как лепестки пышной красной розы. Только на них ложится чей-нибудь посторонний взгляд — и в тот же миг бездвижно замирает, уже не в силах оторваться.

Даже при скором рассмотрении её лица, Паль Дуну так и хочется накрыть их, эти обольстительные лепестки, своими губами — и смять нежно и страстно. Подбородок же её упрямый — он сам собой чуть подаётся вперёд, давая носу вскинуться повыше и больше оголяя покрытую ровным загаром крепкую шею. А следом за ней — весьма аппетитное декольте. Собою она кровь с молоком; девушка решительная, смелая. Осанка же её и вовсе подобна царской.

Да, перед ним стояла Бан Уль Ма — уже не просто красивая девчонка, непринуждённо пленявшая сердца многих сверстников. Перед ним стояла своего рода богиня. Драгоценная реликвия с неповторимой силой притяжения, сама по себе, без чего-либо ещё, стоившая как десять, а то и как все сто наследий общих на них двоих великих предков. Бан Уль Ма — она же, но уже другого ранга, в обличье молодой женщины. Да такой женщины, в обществе которой сущим грехом было бы любому из племени-рода красавцев-мужчин не положить на неё глаз.

Теперь она походила на пышущий цветением роскошный пион в самом своём соку.

Глава Хан нежно вёл её под руку в сторону центра лагеря.

— На улице темно, я прикажу зажечь свет и приготовить тебе комнаты... — заботливо говорил он, мимоходом разглядывая её и те восхитительные перемены в ней.

— Я приехала к тебе и останусь ночевать у тебя, — решительно заявила она.

— Сестре не стоит... — начал было Паль Дун.

Но Уль Ма не дала ему говорить:

— Сестрице не стоит, да я не сестрица! Я ведь, Паль Дун, не зову тебя братом...

— А разве мы с тобой не кровные родственники по ветви отца? — спросил Хан Паль Дун.

Они двое остановились ровно напротив входа в его личный шатёр. По другую сторону дороги, влево наискосок, как они прошли, был тот шатёр, куда унесли вещи госпожи. И уже дальше по ходу их прогулки стоял тот самый шатёр, куда Хан Паль Дун собирался её разместить. Он был не менее комфортный чем тот, предназначенный для хранения ценностей. Шатёр, наиболее подходящий для размещения и, главное, по всем критериям комфортабельный для уважаемой гостьи.

— Мы с тобой? — повторила Уль Ма выразительным тоном. — Да какое мне дело до того, кто с кем спал в далёком прошлом? — Её глаза мерцали на Паль Дуна получше всякой свечи во тьме.

Всё лицо Бан Уль Мы говорило: "Мне нет никакого дела, кем были друг другу наши мать и отец когда-то давным давно".

Но Хан Паль Дун был наслышан, что в юности её мать как раз-таки спуталась на довольно непродолжительный срок с его отцом и что потом-то, именно от него, её и родила... И, хотя она была красива, как дикая хищница, Хан Паль Дун никогда не поставил бы тщательно сокрытое внутри него желание ей обладать превыше суждений рассудка. Меньше всего на свете ему нужны были больные отродья от какой бы то ни было женщины, будь она хоть идеал всех его мечтаний во плоти. Здоровые дети, при должном раскладе, и то могли бы быть в тягость, ущербные же — и вовсе не должны были рождаться на свет.

И ничто столь божественное или обольстительное в женщине не смогло бы сломить этот умственный стержень Хан Паль Дуна. Ни за что... и никогда.

Но и Бан Уль Ма не лыком была шита. Эта женщина, исключительная по силе своего характера даже по меркам собственного северного рода, совершенно целенаправленно проделала в лагерь Хана по истине изнурительный и долгий путь. Она целых три дня без продыху, вместо обыкновенно необходимых на то семи, скакала на вороном коне по крутым горам, по лесу и степи, чтобы прибыть сюда ровно в тот час, в какой она прибыла. С самым что ни есть точным расчётом.

И по той же самой причине эта честолюбивая и страстная женщина вовсе не стеснялась того, что её вожделение к Хан Паль Дуну превышало его ответное желание и силу рассудка вместе взятые.

— Нет, сестра, разве ты хочешь родить больного ребёнка?

— Не будет никакого больного ребёнка, — с раздражением в голосе отрезала Ульма и подалась навстречу Хан Паль Дуну, затыкая его губы поцелуем.

"С места сразу в обрыв", — говорят про таких. А Хан Паль Дун и не возражал больше: к чему тут, какие сомнения, когда она так уверена? Не обделена природным богатством и красотой, да к тому же — самозабвенно его хочет. А для связи без обязательств большего и желать не нужно.

И крайне скоро он почувствовал на себе, что роз не бывает без шипов. А эти их шипы, хотя и больно ранят, но зато приносят с собой чертовски запредельное удовольствие взамен совсем мелких уколов. Так и Бан Уль Ма стала той сладкой и терпкой перчинкой в его полной чаше жизни.

Глава 106. Мун И Валь у Бан Ульмы в плену

* * *

— Дамочка... Родная моя, хорошая, я же вас знаю. Вы его невеста, суженая любовь Хан Паль Дуна.

Разбойница остановилась перед ним, видимо, поражённая его словами.

Мун И Валь продолжал лепетать:

— Он ради вас готов на всё...

Чем приятнее было Бан Ульме его слушать и чем больше мёду лил ей в уши Мун И Валь, тем больше она сердилась. И тем злее готова была его растерзать прямо на месте.

К тому же, она так и не узнала, о чём говорили эти двое. Уходя из подземелья, Хан Паль Дун только кивнул Гынтэ... С ней же прощался просто и насмешливо. Обнял, поцеловал... И она снова так и не узнала от него, что там этот пленник. Что теперь с ним будет? Что он хочет, чтобы она с ним сделала? Жить ему или умереть? Хан Паль Дун!

— А этого? — спросила она, опомнившись, когда он уезжал.

Хан Паль Дун сделал жест, давший знать, что он её последних слов не расслышал, и только неопределённо махнул рукой, когда она попыталась повторить громче. Ржание коня прервало и заглушило её слова.

Разбойница и сама не знала, чего хотела теперь. Одна тупая и сильная досада, как удав, обвивала и душила её, грозясь оторвать голову.

"И снова у него какие-то дела!.. Снова я тут одна", — с грустью подумала Бан Ульма, вздыхая и прикусывая губу.

Она стояла на месте, даже когда Паль Дун уже скрылся из виду. Послал бы, что ли, хоть воздушный поцелуй ей напоследок. Вот же бык бессердечный!

— Какое счастье вас встретить воочию! — не унимался Мун И Валь, когда Бан Ульма взяла кожаный тугой ремень и пошла на него с полными злобы глазами.

— Болтун! Трепло придворное! Принцовский прихвостень! — хрипло кричала она И Валю, задыхаясь от гнева. — Не смей говорить о Паль Дуне в моём присутствии. Червь помойный! Он тебе кто, откуда знаешь его, а? Говори! — Бан Ульма, позабыв даже о ремне в руке, ударила Мун И Валя ладонью по лицу. Так, что у него и за ушами всё затрещало.

— Мерзкий поганец! — на этот раз уже ремень пришёлся И Валю ровно по груди и плечу. Казалось, что его только что отрезали ударом меча наискось и оно вот-вот отломится. Боль накрыла И Валя. Плечо закровило, но, противно ожиданиям, всё-таки не отвалилось.

Разбойница будто и сама удивилась эффекту всего лишь двух своих ударов. Но это только казалось. Увидя назревшие слёзы в глазах Мун И Валя, но не дождавшись ни стона, ни звука боли из его груди, она озверела ещё больше и ударила своей кожаной плетью снова. Ещё и ещё сильнее, вкладывая в каждый следующий удар всё большую ненависть к своему одержимому чувству любовной привязанности по отношению к Хан Паль Дуну, делавшему её слабой.

Она не смогла поймать ему принца. Она... Нет, нет. Это он, он во всём был виноват. Он помогал этому дьявольскому отродью удрать от неё! Отморозок! Безмозглый урод!

* * *

Позже, когда Бан Ульма успокоилась, закладывая выбивавшиеся пряди чёрных волос за ухо, у них с Мун И Валем наконец-то выдалась передышка. И тогда она, обесточенная, ушла вон.

Мун И Валю крупно досталось в этот раз. Весьма вероятно, что столь глубоким ранам в сыром подземелье уже не только никак не зажить, но и суждено будет преть и гноиться. Да-да, он скорее, чёрт их возьми, сгниёт заживо, чем сумеет отсюда выбраться!

Тем временем разбойница досадовала лишь на то, что руки устали бить его...

Теперь она шла в комнату пыток как в единственное место, где могла чем-то занять себя, спуская злость и нерастраченные излишки энергии. Когда Ульма вернулась, пленник её в сыром и тёмном подземелье тоже отдышался и, казалось, даже заждался возвращения своей грозной мучительницы. Хотя единственное, что она просила слуг сделать для него — это принести пленному горбулку хлеба с водой, чтобы тот не вздумал самовольно откинуться (*?), не дождавшись с ней новой встречи.

Лечить его она приказа не давала. Но он, к её искреннему смущению, как ни в чём не бывало, будто кот, сам наскоро зализавший и залечивший таким способом нанесённые ему раны, примирительно-убедительно заявил:

— Вы же его совсем не знаете!

— Я его знаю, — возразила Бан Ульма, оправившись от первого удивления. Он — он улыбался ей, говоря это!

— А вот и нет! Вовсе не знаете, если так себя ведёте.

Нрав Паль Дуна необузданный и дикий, он редко заводит друзей и в основном бывает одинок. Он может казаться очаровательным и общительным, но это только кажется. На самом деле, он не пускает людей близко, не раскрывает им свою душу... Он доверяет лишь узкому кругу лиц, и таких доверенных людей в его жизни — по пальцам одной левой руки пересчитать — крайне мало!

— И я его единственный друг, — закончил он.

Его слова смутили её. "А про Паль Дун~чика звучит ведь и впрямь правдоподобно", — невольно подумала про себя Бан Ульма. И сердце её защемило. Тоска по возлюбленному снова брала верх в её женской душе. Любое слово, любую мелочь о нём в ожидании его нескорого возвращения ей хотелось слушать бесконечно... Но Бан Ульма не привыкла дозволять себе чувствовать слабость!

Разбойница пригрозила Мун И Валю, занося тяжёлую и крупную женскую руку для удара:

— А зачем тебе всё это мне говорить? Признавайся сейчас же!

— Я друг Хан Паль Дуна, и я желаю ему и его избраннице счастья.

Спокойствие и искренность его слов с новой силой впечатлили Бан Ульму. В этот раз она покинула пыточную куда скорее обыкновенного и ещё долго ходила по окрестному лесу, трогая деревья, заглядывая в небо и всматриваясь в землю, пытаясь найти ответ, что чувствует она к Паль Дуну и почему. Почему всё не сводится лишь к долгу продолжения рода? Почему она не находит себе места даже сейчас, когда всё при ней, всё в достатке?

Упрямо ждёт его, страдает... Хочет замуж! А когда она с ним — она ещё больше знает чего хочет. Она хочет править! Он обещал ей стать новым королём Ли и сделать её своей королевой... Сбужется ли? Сбудется ли?

* * *

В проёме на лестнице в последнее подземелье — пыточную — нарисовалась фигура: скорым шагом внутрь пещеры вошёл Ким Ёнхо. Бан Ульма остановилась между орудиями пыток и пленником, резко оборачиваясь на шаги.

Последнее, что она решила для себя, заглушая переживания от разлуки с любимым, было: "Пусть так, пусть так! Он оставил мне игрушку — так пришло моё время поиграть!"

— Что ты здесь делаешь? Ты разве не уехал вместе с Хан Паль Дуном? — удивилась она.

— Он приказал мне вернуться кое-зачем. Вот этого я освобождаю по его приказу, — Ким Ёнхо указал на Мун И Валя.

Бан Ульма загородила пленника собой:

— Не отдам. Он мой пленник! Паль Дуну если надо — так пусть сам возвращается ко мне... и тогда забирает его!

— Он сейчас очень занят, Бан Уль Ма. Пожалуйста, не сердись. Он обязательно привезёт тебе кого-нибудь другого в подарок, если ты хочешь...

— Не говори за него, — возмутилась она и покраснела. Но сердце её всё же чуть оттаяло. — На, забирай. Пошёл вон отсюда, — пришикнула она на Мун И Валя.

Лёгкими движениями руки Ким Ёнхо высвободил пленника из цепей и так и вывел под белые рученьки вон из подземелья. По сути своей — пещеры, скрывавшейся в лесах на дальнем северо-востоке Ли. Владения Бан Ульмы располагались ещё далее деревни басов и именовались женской обителью, потому что единственными вхожими сюда людьми испокон веков были женщины. Однако адепты этой ветви басов нивуть не уступали в силе мужчинам. И зачастую были даже более искусно обучены с тем, чтобы нейтрализовать преимущество мужского пола.

Всё, что произошло здесь с Мун И Валем, больше походило на сон. Они с Ким Ёнхо вдвоём были теперь где-то между двух вражеских лагерей басов.

— Идти можешь? — спросил Ёнхо Мун И Валя, когда они миновали очередной проход и вышли на поверхность земли, вдыхая лесной чистый воздух.

Мун И Валь потёр затёкшие руки, — на них виднелись следы от кандалов и ссадины от избиений Бан Уль Мой.

— Могу. Спасибо тебе, что вызволил оттуда.

Ёнхо кивнул.

— Идём скорее. Уж очень долго ждать твоего спасения — она мне не простит.

— Она?

Ёнхо ухмыльнулся.

— Она, она. Разбойница. И подруга. Ждёт тебя у входа.

Мун И Валь растерялся, но собрал силы воли в кулак. За последние дни ему не впервой было быть свидетелем и непосредственным участником того, как ход событий резко меняется, начиная идти в ровно противоположном направлении.

Глава 153. Беседа Хан Паль Дуна и Ким Ёнхо – лагерь разбойников, современность

Двое друзей наконец проводили праздное время досуга вместе. Выпив с лихвой, они оба охотно перешли на глубочайшие, задушевные по своему содержанию темы.

Первым Хан Паль Дуна спросил Даб Гынтэ:

— Глава, зачем вам править Ли? Неужели вам недостаточно нашей страны разбойников? Вы благодетель нашего народа...

— А тебе, Гынтэ, неужели достаточно? Одной страны разбойников, одного нашего клана? Не так уж и много у нас людей, в сравнении с миром...

— Но зачем это вам? Почему вы хотите то, что не должно быть вашим? Ведь в Ли правят династии, и у короля уже есть свой, кровный ему наследник... А вы хотите занять его место?

Гынтэ уставился на Паль Дуна полными искренности карими глазами. И много сердечной тоски и грусти отразилось в этих его глазах.

— Гынтэ, ты не понимаешь. Это место моё, оно принадлежит мне, — Хан Паль Дун, в свою очередь, выразительно взглянул своими чёрными глазами-ночами на Гынтэ — Ким Ёнхо.

Ёнхо смекнул, что спорить с ним бесполезно. Слишком уж хорошо знал нрав Хана-младшего за эти годы.

— Глава, вы рождены под счастливой звездой, — смягчил он свои неаккуратные речи, — и достойны великих свершений. Вы знаете, что я о вас думаю, как уважаю вас.

— Вот-вот, Гынтэ, спасибо за признания... ты сам сказал мне это, — заметил ему Хан Паль Дун и испытующе посмотрел на слугу.

"Ну и что же ещё у него там горит на сердце, что он хочет мне этим сказать?" — так заставил его думать Ким Ёнхо.

— Я просто хочу, чтобы люди не страдали. Ваши цели, знаю, они правые... но ваши средства...

— Люди страдают каждый день, Гын Тэ. И зачастую сами создают себе эти страдания, — сказал Хан Паль Дун. — Эта игра того стоит, потому что я в неё играю. Не я — так кто? Почему другой должен прийти к тому, что я назову своим успехом? Почему я не должен идти туда? Из-за твоего страха, брат?

Он внимательно смотрел в глаза Ёнхо.

— Я бы хотел сохранить вас для нашего рода, — сказал Ёнхо, вдруг покрывшись румянцем стыда. — Северу нужен такой предводитель, как вы... Но нужны ли нам войны?

— Разбойник должен грабить, — в успокоенно-равнодушной черни глаз Паль Дуна сверкнул проблеск столь же холодный, как добела заточенный меч. — Армия должна воевать. Такова их судьба. А судьба правителя — и я сам себе её выбираю, судьба правителя — править.

Даб Гынтэ отхлебнул из чарки и, так и не отведя руку ото рта, во второй присест разом осушил всё содержимое чары.

Хан Паль Дун же задумался и, в упор поглядев на руки своего товарища и затем на его плечи, заметил:

— Ты помнишь день нашего знакомства? Тяжёлые, но золотые времена... Мы оба тогда хотели выжить. Может быть, что-то изменилось с тех пор.

— Многое изменилось, — согласно ответил Ёнхо. Даже его тело стало куда натренированнее и крепче, так что уж говорить про всё остальное, что имело значение в жизни. Будь то положение басов в мире, их внутренние порядки или даже привычные способы мыслить о самих себе и о мире вокруг. Всё это постепенно и неуклонно подвергалось изменению, как и сама жизнь продолжала идти вперёд день за днём.

Хан Паль Дун заверил:

— В лучшую сторону. Вместе с тобой мы способны горы свернуть. Мир во всём мире — сам смекни, Гынтэ, к чёрту его! Не бывает так. Но устроить по-нашему, по-моему и по-твоему, — это вовсе теперь не проблема.

Паль Дун взял Ёнхо за руку и проговорил сентиментально:

— Просто вспомни то боевое поле, где мы жили тогда... Мы сами, своими руками куём своё счастье. Мечты — далеки, цели — реальны...

И он всем корпусом приблизился к Ким Ёнхо и братски похлопал его по плечу.

Глава 154. (флешбэк) Поле боя. [Прошлое: Хан Паль Дун и Ким Ён Хо]

Эпизод 1

Кольцо нападавших сужалось. Хан Паль Дун держался один против пяти или шести человек. Сказать: "Давайте сюда, бьёмся один на один!" очень хотелось, но не представлялось возможным.

Пока наконец в центр площадки месиво беспощадно дерущихся не выбросило другого подростка. Это был худой мальчик, ростом пониже Хан Паль Дуна.

Хан Паль Дун, отвлечённый его появлением, повернулся на него. Увидел его овальной формы избитое лицо, руки в синяках и ссадинах. Одежда у него была такая же, как у Паль Дуна: рубаха да штаны, и то и другое тёмных тканей, измазанное в грязи, крови и местами изорванное, так что просвечивала кожа. Тот мальчишка по цвету кожи был как цвета топлёного воска, раскрасневшегося от пламени свечи. Да чумазость поглотила его лицо: нос только, губы и глаза выдавались из её смеси.

Хан Паль Дун даже представить не мог, насколько чумазым был сам. Насколько загнанным и одичалым, точно пойманный в сети зверь. Сам, фигурой, не хищник, а только его детёныш. Да и некогда ему было думать. И даже тем лучше было сейчас, коли он пугал врага своим безумным, грозно-ожесточённым видом юного медведя, решившего биться на смерть.

Его атаковали в тот самый момент, как он посмотрел на того мальчика. К счастью, он успел увернуться и защитить себя от нападавшего. Нельзя было отвлекаться больше ни на что и ни за что на свете. Жить или умереть на этом самом поле — вот, что решалось сейчас. И, конечно, ничего не могло быть важнее этого вопроса.

* * *

На того незнакомого паренька тоже нападали. Кто они, волки? Девятеро врагов на них двоих.

Хан Паль Дун ощутил, как о его спину стукнулось что-то весомое, разгорячённое, но не острое. Он понял, что это была спина того мальчишки.

Сердце взволнованно забилось, как бы спрашивая, можно ли ему доверять. Выждав немного — не нападут ли волки — коротко обернулся на паренька за спиной. Тот, видимо, отдышавшись и оправившись от прошлой атаки врага, уже сжимал кулаки — приготовился к бою.

Тогда Хан Паль Дун выкрикнул резкое "Ха!" в спёртый, душный воздух пещеры, и оба они разом кинулись в атаку. Каждый на своём направлении.

Их атаковали и, как могли попасть, били. Они били в ответ, и снова уклонялись и снова хватали волчью братью и били, что есть сил. Когда силы были на исходе, снова сошлись спина к спине.

На этот раз паренёк первым ждал, когда Хан Паль Дун обернётся на него. Пары их карих глаз встретились. У мальчишки они были тёмно-бурые, как багряная земля в кроваво-закатное солнце. У Хан Паль Дуна — совсем чёрные, как ночь, но беззвёздные.

Они считали лица друг друга. Выражение их обоим въелось в память. "Сейчас всё, всё зависит от меня и от него, от нашей с ним команды", — без слов понимал каждый.

Они обернулись обратно. Кольцо врага сомкнулось ещё ближе.

— Действуй! — крикнул Хан Паль Дун, налетая на стаю врагов.

* * *

Так они познакомились с Ким Ёнхо. Доверять ему поначалу было вопросом собственной жизни. Потом же — как-то само вошло в привычку.

Ёнхо никогда, ни разу в жизни не давал Паль Дуну повода усомниться в себе. Все задания они выполняли с блеском. Ёнхо дрался, как зверь, ни капли не хуже Паль Дуна. Их разделял только год или два... Паль Дун того практически не чувствовал. Ёнхо, в отличие от него, был худ и высок. Так что однажды, в один прекрасный день оба приятеля обнаружили, к особому удивлению Хан Паль Дуна, что Ён Хо обогнал Паль Дуна в росте.

У Ким Ёнхо был свой характер и, несомненно, свой собственный путь в жизни и даже талант. Хан Паль Дун редко так уважал кого-то, кто был подле него, как Ким Ёнхо. Они были равными, но никогда не дрались друг с другом всерьёз. Ёнхо был смышлёным малым и сам, осознанно делал выбор в пользу лидерства Хан Паль Дуна. Когда же тот временами унывал, падал духом, именно Ёнхо бодрил его, приободрял искренними словами поддержки.

Но главные его "слова" были не просто слова, а деятельная забота. Он приносил Паль Дуну хорошее одеяло, когда тот болел; заботился о еде для двоих; всегда проверял, чтобы места под крышей хватило на них обоих, когда шли снег или дождь. И, главное, Ким Ёнхо однозначно был убеждён, что Хан Паль Дун и сам сделал бы для него всё то же. И, в конечном счёте, Ёнхо был прав.

Иллюстрации к главе:

Глава 78. Ещё один день счастья с ней (Лияна и СонХёк)

Эпизод *. Мечты

— Яна, давай помечтаем. Чего бы ты хотела в будущем? — сказал Его Высочество, ласково заглядывая ей в глаза.

— Я бы... мои мечты, они и просты, и грандиозны. Но если уж мечтать, так не мечтать ли сразу по-крупному? Так я бы хотела жить, жить каждый день лучше предыдущего.

Тут она посмотрела на Сон Хёка.

— Ты не смеёшься над моей мечтой? Не слишком ли я наивна?

— О, нет, я не смеюсь! — поспешил заверить он добродушно. — Она не наивна ничуть, и ты не наивна вовсе! Лучше скажи мне дальше, какой будет твой каждый день тогда, в будущем счастье?

— Да всё просто, всё легко... Радостно дышится, я свободна от страхов, от тревог. В каждом дне новые события и обязательно что-нибудь занимательное, любопытное мне. Для меня нет никаких жёстких рамок и я каждые сутки поступаю так, как решу сама. Моя любая рутина мне приятна. Потому что я сама выбираю её. Со мной рядом мой муж, семья и друзья. Мы много общаемся вместе. Я королева, по крови и положению, но я не правлю. На мне нет ответственности больше той, что я могу спокойно нести. Моё достоинство — моё счастье. Я живу не тем только, чтобы никому не делать зла, но я способна при любых обстоятельствах жизни делать людям благо. Мир не суров, мир не полон невзгод, но всегда есть те, кому нужно дать больше, и мне это возможно.

Мой муж — достойный человек. Он правит страной мудро, и жители любят и уважают его. Он добрый человек. Война окончена, благодаря ему, малыми потерями. Восстановлено равновесие, баланс в мире. И соседи и союзники с радостью ведут с Ли дела, совместные проекты и торговлю. Ли процветает в его руках. Гун и Ли — страны одного лагеря. Между ними нет больших различий, может быть, кроме формальных границ — но это больше в истории. Из Гун в Ли и обратно ездят свободно, две страны, точно два равных брата. У каждого свои дела, а по выходным все собираются вместе: с мамой и папой, братьями и сёстрами, вместе с бабушками-дедушками и их общими друзьями и все вместе душевно пьют чай.

Когда Лияна закончила говорить и они встретились глазами, в глазах Сон Хёка едва ли не стояли умилённые слёзы.

— Тебе так нравится то, что я сказала? — спросила она, чуть смутившись. — Ты настолько этим тронут...

Ли Сон Хёк сморгнул начинавшие слёзы, как бы согласно кивая ей одними глазами, и приблизил своё лицо к её лицу и, касаясь щекой её щеки, тепло обнял её.

— А о чём мечтаешь ты? — спросила она.

...

— О чём мне мечтать?.. — сказал он наконец в задумчивости. — Я имею, если не всё, то очень многое... Мои мечты восходят только до счастья тех, кто мной любим, кто рядом. Я не строю каких-нибудь грандиозных планов, как могло бы показаться, как это полагалось бы монарху... Я просто хочу сделать жизнь других людей лучше. Моя уже и так довольно хороша, — просто сказал он. Голова Лияны лежала на его плече, Сон Хёк опустил к ней взгляд.

— И я счастлив вдвое, втрое больше, когда вокруг меня люди счастливы. По-настоящему счастливы, счастливы искренне и длительно. Счастье — не всплеск раз в жизни, счастье — это процесс, который длится... — Лияна, чутко слушавшая, сжала его пальцы в своей женской мягкой руке.

— И я хочу, чтобы он длился как можно дольше. Я готов на всё, чтобы поддержать этот мир в благополучии и покое, чтобы каждый мог сам решать, какими дорогами, какими путями идёт его счастье. Ведь что хорошо — оно обыкновенно хорошо для всякого. Но у каждого лучшее в жизни может быть своё; личное счастье — оно особенное.

Лияна внимательно его слушала.

— Но я не знаю личного счастья без счастья общего, когда сама среда счастлива: собой и тем, что есть, кто и каков в ней, как проявляется, как живёт и радуется вместе с ней. Счастье любит гармонию: и не только тишину, но и любит, чтобы им делились. Я так считаю... — принц задумался на минуту; Лияна всё ещё грела его руку в своей. — Оно как будто бы преумножается, оно разрастается в ещё большее счастье, когда касается новых, других людей. И чем больше счастливых кругом, тем больше счастья — и общего, и частного. В мире мы все, выходит так, что взаимосвязаны, мы зависим друг от друга. Вот, например, можно далеко не ходить — До Гон не чувствовал себя таким уж счастливым, когда я переживал свои трудные времена. Зато помогая и поддерживая друг друга, мы даём шанс счастью стать больше и полнее. Мы делимся своим благополучием, когда обращаем внимание на других. И мы, при этом, ни капли не теряем. Оно всё, так или иначе, к нам возвращается. А порой... да, так! — возвращается даже в больших размерах, чем отдали мы тогда, когда-то раньше.

Ли Сон Хёк кончил мысль, что так глубоко взволновала его сознание, и поглядел на Лияну.

— Прости, ты ещё не уснула? Я так долго говорил теперь...

Та улыбнулась нежно.

— Конечно, я не уснула. Но зато сегодня, когда буду спать и действительно усну — уж точно буду видеть твоё счастье. Своё счастье... Просто счастье.