В чужом мундире II. Двойной след

Глава 1. Родная земля.

Границы не было. Ни рва, ни столба — тот же разбитый большак, пыль по колено, хлеба по сторонам. И всё же к полудню воздух переменился, и колонна шла уже по другой земле. Кончилась Белоруссия с её местечками и костёлами. За нею пошли пологие холмы, серые избы под соломой, вросшие в землю по самые окна. Колодезный журавль скрипел знакомо. Баба у плетня глядела вслед колонне долгим тяжёлым взглядом и не отводила глаз, пока рота не прошла.

Пыль стояла над колонной рыжим столбом и не оседала. Она лезла в глаза, в зубы, садилась на потные лица ровным слоем, и к полудню рота сделалась вся на одно лицо, серое и злое.

Дорога была плоха. На карте она значилась дорогой, а на деле была разбитой в глине колеёй, с гатями через мочажины и бродами там, где смыло мосты. У обочины, накренясь, стоял застрявший ещё с утра грузовик; вокруг него подкладывали жерди, а мимо шли и шли, не останавливаясь. Колёса вязли в глине по самую ступицу.

Навстречу, по краю дороги, гнали пленных. Их вели на запад, откуда рота пришла, — серую, побелевшую от пыли колонну по четыре в ряд, без видимого конца. Иные без ремней, иные без сапог, в размотавшихся обмотках. Пыль лежала на них так же ровно, как на конвойных. Рота обтекала колонну обочиной. Молодые из пополнения глядели, старослужащие шли, уставясь под ноги. Один из пленных, поравнявшись, поднял на офицера тяжёлые пустые глаза и тут же опустил. Вегнер прошёл мимо, не сбавив шага.

Солнце стояло уже высоко и жгло в спину. Пыль скрипела на зубах. Фляги давно опустели. На последнем колодце передние вычерпали воду до ила, и задним не досталось; кто-то предлагал за глоток курево, но воды не было и за курево. Где-то в хвосте колонны заупрямилась, стала лошадь, и ездовой хлестал её и ругался, и ругань его долго висела в горячем воздухе, пока лошадь снова не пошла.

На развилке стоял столб с фанерной дощечкой. Кто-то из передних окликнул через плечо:

— Что там написано, господин лейтенант?

Вегнер прочёл раньше, чем успел себя одёрнуть. Буквы легли сами, без усилия: «Мокрое. 4». Он склонил голову набок, свёл брови, будто разбирая чужие каракули, и выждал — ровно столько, сколько выждал бы человек, которому эти крючки в новинку.

— Деревня, — проговорил он. — Мокрое. Четыре версты.

Рыжий Кранц, шагавший обочиной, отёр рукавом лоб.

— Ловко вы их грамоту берёте. Я третий месяц гляжу — крючки и крючки, ничего не разберу.

Сказал и забыл, думал уже о сапоге, тёршем пятку. Но сказал при других, и слова повисли в пыли чуть дольше, чем следовало.

Сзади нагнал вестовой из батальона. Привала не будет. Роте втянуться в Мокрое к вечеру, стать на ночлег, охранение усилить. Вегнер козырнул, обернулся к колонне и подал команду прибавить шагу.

Рота растянулась по большаку на добрых полверсты. Уцелевшие от летних боёв шли молча, экономно, не тратя себя. Пополнение ещё вертело головами и уставало лицом прежде, чем ногами.

Гёбель топал по левую руку, грузный, с пустой трубкой в зубах. Табак у него вышел ещё под Минском, а трубку он не бросил — посасывал пустую, по привычке, и глядел под ноги, считая версты своим стариковским счётом.

На коротком привале Гёбель ворчал, что кухня опять отстала и что горячего теперь до ночи не жди. Заодно оглядел, у кого сбиты ноги. Молодому, что хромал, велел перемотать портянку; тот замотал комом, и Гёбель, обругав его и всё нынешнее пополнение разом, нагнулся и перемотал сам. Пальцы у него на левой ноге были куцые — обморозил в ту войну и остаток уберёг тем лишь, что не ленился переобуваться. Про это он не поминал. Просто переобувался чаще молодых.

Кранц не молчал никогда. Он шёл, припадая на правую ногу, и вполголоса, беззлобно, костерил и сапог, и интенданта, что этот сапог выдал.

— Тридцать вёрст с утра, — бормотал он. — И всё прямо, всё на восход. Ни поворота, ни городишка. За деревней деревня, а промеж них пусто, хоть неделю иди. Куда её столько, страны этой?

Молодой ефрейтор Ланге шёл в середине, и ему всё было внове.

— К осени управимся, господин обер-фельдфебель, — говорил он в спину Гёбелю. — Тут и армии-то настоящей нет. Бежит рус до самого Урала. Поглядим на ихний Урал да и по домам.

— Слыхал я это уже, — не оборачиваясь, отозвался Кранц. — Под Минском тоже бежал. А сам обернулся у того сарая да положил у нас полроты за одно утро.

— Так то под Минском.

— Так то везде под Минском.

Гёбель не обернулся. Вынул трубку, поглядел в неё, будто там что-то было, сунул обратно.

— Дойдём, — обронил он. — Кто дойдёт.

Больше ничего не прибавил, сплюнул и засопел. Ланге ждал было ещё чего-нибудь складного, но старик уже думал о своём: до привала топать и топать, а спину под ранцем разъело. Вегнер поглядел на него сбоку и промолчал.

Солнце перевалило за полдень, и идти стало тяжелее. Разговоры в колонне мало-помалу смолкли, остался один мерный, тысяченогий шаг да скрип повозок. Кто-то впереди затянул было песню, но её не подхватили, и она оборвалась на второй строке.

Верстах на трёх Ланге сломал строй. Слева, за плетнём, доспевал огород, и молодой, приметив тугой кочан, сунулся было к нему через канаву.

— Ефрейтор. В строй.

Ланге обернулся, ещё с дурашливой улыбкой на пыльном лице.

— Так я мигом, господин лейтенант, один кочан...

— В строй. — Вегнер подошёл. Лицо у него было каменное, уставное. — Кто разрешил ломать строй? Ведомость на трофеи есть? Нет. Стало быть, не трофей, а грабёж, а за грабёж на марше — под арест. Ещё раз выйдешь без приказа — пойдёшь под арест. Ясно?

— Ясно, господин лейтенант. — Улыбка сползла.

Он вернулся в строй, красный. Кранц покосился на него и хмыкнул. Всё вышло гладко и коротко, как у справного строевого офицера. Месяц назад так не вышло бы. Вегнер отвернулся и зашагал дальше.

Мокрое лежало вдоль ручья, дворов на сорок. Рота втягивалась в улицу медленно, и деревня встречала её молчанием.

Избы стояли слепыми окнами. Бабы у калиток глядели мимо, не в лицо. Ребятишки жались по углам и провожали солдат тем недетским, всё запоминающим взглядом, какого Вегнер навидался уже вдоволь.

У плетня стоял мальчонка лет семи, босой, и глядел на проходящих в упор, не мигая. Кто-то из солдат на ходу бросил ему галету. Мальчонка не нагнулся. Галета осталась лежать в пыли, и он всё стоял над ней, не сводя глаз с колонны.

У третьего двора чернело пожарище, ещё курясь сизым дымком. По огороду бродила недоеная скотина. Пахло гарью, навозом, пылью. Вегнер прошёл улицу до конца, прикидывая, где ставить кухню и куда сводить на водопой лошадей.

Рота разбредалась по улице. Взводные разводили людей по дворам и стучали в двери прикладами — не зло, а по-хозяйски, как стучат туда, где заранее знают, что откроют. Из одной избы вышла молодуха с ведром, поставила солдатам воды на крыльцо и ушла назад, не подняв глаз. В другую дверь долго не отворяли, и её высадили плечом; за нею оказалась одна глухая старуха, которая так и не взяла в толк, чего от неё хотят, и всё кланялась, кланялась в пустой сенник.

Под ротную канцелярию и ночлег офицерам заняли лучшую избу, крайнюю к площади, с крепким крыльцом и железной крышей. Хозяев — старика со старухой и трёх внуков — свели в баню на задах. Они пошли не переча, вынесли только образа да узел с бельём.

У колодца рота поила лошадей и наливала фляги. Журавль скрипел, ведро ходило вверх-вниз, вода плескалась в пыль. Солдаты пили сами, лили на головы. Колодец скоро вычерпали до мути; старший поста отогнал от него, велел дать отстояться и беречь остаток на кухню и на завтра.

Деревня понемногу привыкала к роте. Из-за приоткрытых дверей показались лица. К кухне бочком подобралась баба с лукошком и стала совать солдатам яйца — за сахар или деньги. Кормить дома было нечем. Кто-то взял, кто-то отмахнулся. На завалинке сидел старик и говорил соседу, не понижая голоса, что при немцах хуже не стало: как драли три шкуры, так и дерут, только теперь хоть в церкви звонить дозволяют. Сосед отошёл, не ответив. Где-то за избами протяжно, с надрывом, мычала недоеная с утра корова, и ей никто не отвечал.

К Вегнеру подошла старуха. Древняя, согнутая, в чёрном платке по самые брови, она вышла из ближней избы и остановилась перед офицером, опершись на клюку. Другие бабы, что стояли поодаль, смолкли и подались назад, когда она пошла к немцу; никто её не окликнул и не удержал. Руки на клюке были тёмные, узловатые, всю жизнь не знавшие роздыха. Она поглядела на него снизу, долгим слепнущим взглядом, поискала в лице чего-то и, видно, обманулась.

— Сынок, а корову-то не заберут?

Вегнер выждал долю секунды, как выждал бы немец, которому лопочут непонятное, и ответил по-немецки, коротко:

— Скот подлежит учёту.

Слов она не разобрала. Разобрала тон. Плечи её опустились ещё ниже, она закивала мелко, часто и побрела к своей избе. Вегнер пошёл дальше.

У той же избы вышла заминка. Ланге — притихший было на марше Ланге — отвязывал от плетня корову. Худую, комолую, с проваленными боками; грош ей цена на любом базаре. Для двора она была последним.

Старуха повисла у ефрейтора на локте, цепляясь чёрными руками за рукав, за что придётся, и причитала тонко, без слёз уже, одним иссохшим горлом. Ланге мотнул плечом. Старуха села в пыль, боком, и клюка откатилась. Из избы выскочил немолодой хозяин, схватил ефрейтора за ремень сзади. Ланге, набрякнув кровью за давешний стыд, крутнулся и вскинул приклад.

Вегнер оказался там в три шага.

— Отставить.

Приклад застыл. Ланге обернулся, и в глазах его было злое торжество человека, которому позволено то, за что дома вешают.

— Скотину реквизирую, господин лейтенант. Для роты.

— По чьему приказу?

Ланге запнулся.

— Так... для роты же...

— Я спрашиваю по чьему. — Вегнер говорил ровно, глядя не на мужика, не на старуху, а только на ефрейтора. — Приказа по реквизиции нет. Деревня за интендантством корпуса, скот считан и в ведомости. Знаешь, что бывает за срыв поставки в тыл? Трибунал. Ты сейчас не корову тащишь. Ты тащишь себя под трибунал, а роту оставляешь без довольствия. Привяжи, где было.

Ни интендантства, ни ведомости не было. Вегнер выдумал их в одно дыхание, ровным голосом, каким читают приказ, и это легло: форме тут верили больше, чем глазам. Ланге привязал корову — зло, суя узел непослушными пальцами, — и стал во фрунт. Против трибунала не пойдёшь.

У плетня уже собрались было солдаты, встав поглядеть на даровое развлечение. Теперь они расходились, потеряв к делу интерес: раз начальство велело привязать — стало быть, не будет и потехи. Корова, отпущенная, отошла к плетню и потянулась мордой к траве, будто ничего и не было. Хозяин с хозяйкой стояли, не смея ни увести её, ни благодарить, и ждали, когда офицер отойдёт.

— В строй, — бросил Вегнер. — С тобой после.

Старик поднял старуху из пыли, подал ей клюку и всё глядел на офицера. Когда Вегнер повернулся идти, он обронил вслед, тихо, по-русски:

— Спасибо.

Вегнер придержал шаг. Голова чуть повернулась назад — на волос, прежде чем он остановил её.

— Вы поняли, что он сказал, господин лейтенант?

Ланге стоял в двух шагах, во фрунте, и глядел снизу вверх.

— В строй, — сказал Вегнер, не оборачиваясь. — Живо.

Ланге козырнул и пошёл к взводу. Поворот головы он видел.

Рота стала на ночлег на краю Мокрого, где сарай и два двора. Солнце садилось в пыльную красную полосу на западе. Выставили посты, развели прикрытые огни, от кухонь потянуло кислым духом эрзац-кофе.

Вегнер обошёл посты. Поглядел сектора, велел перенести один секрет ближе к лесу, к тёмной стене, откуда всего вернее ждать ночью гостя. Часовой на дальнем краю уже клевал носом; Вегнер поставил его к дереву лицом на восток и велел не садиться.

Раненый лежал в телеге на соломе, укрытый до подбородка шинелью, и глядел в темнеющее небо. Нога под шинелью была толстая от повязки.

— Терпишь? — Вегнер присел на грядку телеги.

— Терплю, господин лейтенант. К своим бы не отстать только.

— Не отстанешь. Утром в обоз сдам, догонишь потом роту.

— А корову-то, слыхал, вы у Ланге старухе отбили. — Раненый слабо усмехнулся. — Уже вся рота знает.

— Спи давай.

Он оправил на раненом шинель и пошёл дальше.

К вечеру обезножела одна из ротных лошадей — сбила ногу на гати ещё поутру, к вечеру не встала, и её пристрелили. Гёбель пришёл: без тягла обоз не сдвинется, надо брать в деревне. Лошадей в Мокром осталось наперечёт, прочих свели раньше прошедшие части; годную нашли одну, мерина, в крайнем дворе. Вегнер велел взять. Мерина увели, а баба с оравой детей голосила и цеплялась за оглоблю, пока её не оттащили. Вегнер подписал реквизицию — расписку, которую некому будет предъявить и нечем оплатить. Рота без обоза не пойдёт. Он подписал и не стал перечитывать.

Гёбель доложил, что посты расставлены. Картошку на кухню, доложил он ещё, показал сам сосед — пришёл, кланяясь, и указал, где у бабки в дальнем дворе спрятан погреб, в надежде, что за услугу его собственный двор обойдут. Гёбель забрал и бабкину картошку, и хозяйскую. Мужик потоптался и ушёл, не выгадав ничего. Рассказал старик это без злобы и без жалости, как рассказывают про погоду, и пошёл спать.

Рота ужинала. От котлов пахло гороховым концентратом и пригорелой картошкой. Ели молча, торопливо, привалившись к плетням и к колёсам обоза, тут же стаскивали сапоги и разглядывали сбитые за день ноги. Кое-кто уже спал, не доев, прямо у колеса, подложив под голову скатку. Унтер обходил спящих и пинком поднимал тех, кому нынче в караул. Обычный вечер после тридцати вёрст: пока стоят — спать, потому что завтра снова идти, а докуда, не говорил никто.

У ближнего костра сидели несколько человек и негромко говорили. Кранц травил что-то про французский поход — про вино, про то, как под Седаном выменял у зазевавшегося обозника целый круг сыру. Молодые слушали и смеялись вполголоса. Вегнер прошёл мимо, не останавливаясь; разговор за спиной на минуту стих и пошёл снова.

Вилли нашёл его у сарая. Тот самый Вилли, молоденький, что за месяц присох к командиру, как присыхает к большому оробелый щенок. Принёс котелок, потоптался, не ушёл.

— Господин лейтенант.

— Ну.

— Вы бы поели. С утра ведь ничего. — Вилли поставил котелок на ящик и не уходил. — И голову всё трогаете. Болит?

— Старая рана. Гудит к вечеру. Ступай спи, покуда дают.

Вилли пристроил котелок половчее, чтоб не опрокинулся, и отошёл.

Лагерь затихал. У кухни ещё гремели котлами, где-то тянул было гармонику обозный, ему велели кончать. От ручья тянуло сыростью, в тёмных дворах возилась и позвякивала цепями недоеная скотина. Вегнер прошёл ещё раз вдоль постов, проверил смену. На дальнем посту доложили, что за рекой всю ночь брешут собаки и кто-то жёг костёр, а к полуночи затих.

От штабной избы окликнули: гауптман Визе требует ротного.

В штабной избе было душно и тесно. Пахло махоркой и керосином. На стене светлел незагрязнённый прямоугольник там, где висела прежде икона. При жестяной коптилке, кидавшей на бревенчатую стену большую качающуюся тень, сидел гауптман Визе — сухой, прямой, чисто выбритый даже здесь. За месяц он высох и пожелтел, и глаза, всегда спокойные, ввалились и обвелись тёмным. Он поднял их на вошедшего и толкнул через стол листок. На столе стояла нетронутая миска остывшего супа, отодвинутая на край, и рядом — карта-двухверстка, исчёрканная синим карандашом.

— Пришло из батальона. Вашей роты тоже касается. Читайте.

Вегнер взял листок. Бумага была казённая, отпечатанная через фиолетовую ленту, с исходящим номером и печатью. Он прочёл её один раз, медленно. В избе стало очень тихо, только билась о стекло коптилки ночная мошка.

Визе не глядел на него, пока он читал. Достал из планшета флягу, отвинтил, отпил и завинтил обратно. Пальцы у него подрагивали, самую малость, и он придержал флягу другой рукой.

Нынче днём, гласила бумага, на соседнем участке, у деревни с исковерканным машинкой названием, из леса был убит немецкий военнослужащий, ездовой обозной команды. Стрелявший скрылся. Командование расценивает это как террористический акт, поощряемый населением. В порядке возмездия надлежит из числа жителей ближних деревень взять заложников и, буде виновный не выдан к сроку, поступить с ними по всей строгости. Каждой роте выделить с рассветом полувзвод в распоряжение зондеркоманды.

Он положил листок на стол. Визе глядел на него, и в запавших глазах гауптмана стояло то, чего он не сказал бы вслух.

— С рассветом полувзвод. Старшим пойдёте сами. — Визе отвёл глаза к тёмному окну, за которым не было видно ничего, кроме отражённой коптилки. — Приказ есть приказ, лейтенант. Не мы его писали.

И тут же нахмурился, спохватившись, и голос его снова стал служебным.

— Зондеркоманда придёт к семи. Оцепить велено соседнюю деревню за рекой; там и возьмут заложников, не здесь. Подвод не дадут, людей поведёте пешим порядком, версты четыре. Ваше дело — оцепление, и только. В остальное не встревать, что бы там ни делали. Слышите? Не встревать. — Он помолчал. — Я это к тому говорю, что вы в прошлый раз, под тем местечком, стояли с таким лицом, что на вас косились. Лицо, лейтенант, тоже несёт службу. Держите его.

Вегнер молчал. Визе поглядел на него ещё секунду, будто хотел прибавить что-то, и не прибавил.

— Ступайте. Отберите людей потолковее. И чтоб без... — он поискал слова и не нашёл, — без лишнего.

Вегнер козырнул и вышел. В тёмных сенях он остановился и стал прикидывать, кого взять: полувзвод — человек пятнадцать, лучше из третьего, там народ покрепче и Гёбель под рукой. Ланге не брать; этот при таком деле сорвётся или полезет вперёд выслуживаться. Дело — оцепление; стрелять будет зондеркоманда, не рота. От этого стало чуть легче, и на том он остановился. До семи, когда придёт зондеркоманда, оставалось часов шесть. Надо было ещё нынче поднять третий взвод и упредить Гёбеля.

При последнем свете из двери он ещё раз поглядел на нижнюю строку.

Глава 2. Заложники.

Дубровку оцепили до света. Полувзвод пришёл пешим порядком, четыре версты берегом, и стал по краям деревни, пока в избах ещё спали. Туман лежал над рекой и не расходился.

Деревня спала. Собаки было забрехали на чужих, но собак этих за лето поубавилось, и лай скоро стих. Полувзвод стал по краям молча, и с полчаса ничего не происходило — ждали зондеркоманду и рассвет.

Убитого нашли на выгоне, у самой опушки, шагах в двадцати от крайнего двора. Ездовой обозной команды, немолодой, лежал ничком в мокрой траве. Стреляли в спину, дважды. Сапоги с него сняли, и ноги в серых казённых носках белели в росе. Подсумок был вспорот, кисет и бумаги валялись рядом. Кто-то обшарил тело — то ли искал что, то ли просто взял, что взялось.

Повозка его стояла поодаль, у дороги пустая; лошадь ушла или увели, оглобли задрались в небо. Ездовой, видно, отбился от обоза, поехал порожняком за сеном или к дальнему колодцу и заехал не туда. В нагрудном кармане у него нашли карточку — баба и двое ребят. Унтер потом велит карточку приобщить к делу, а сапоги записать похищенными.

Солдаты стояли вокруг, курили, переговаривались вполголоса. Толковали разное: кто — партизаны, кто — что за сапоги порешили свои же, деревенские, с голоду или по старой злобе. Толком не знал никто. Следов на росе было много, людских и коровьих вперемешку, и разобрать в них ничего было нельзя. В бурьяне подобрали стреляную гильзу, нашу, трёхлинейную, — но такими палили теперь по всему уезду, из чего придётся, и она ничего не решала.

Унтерштурмфюрер из зондеркоманды приехал на мотоцикле, когда рассвело. Молодой, поджарый, с брезгливым ртом. Он обошёл тело раз, не нагибаясь, и заговорил прежде, чем кто-нибудь тронул убитого. Террористический акт. Пособничество населения. Он продиктовал это писарю тут же, над телом, глядя не на убитого, а на деревню за туманом. Ответ он привёз с собой.

— Собрать мужчин, — сказал он писарю, закончив. — Всех, от пятнадцати. На площадь. Живо, пока не разбежались.

Стучали в двери прикладами, поднимали с постелей, выгоняли на улицу как есть — босых, в исподнем, недоодетых. Бабы выли, цеплялись, их отдирали. Дети орали в сенях. Полувзвод Вегнера работал вместе с зондеркомандой, по дворам, и Вегнер шёл серединой улицы и распоряжался: этих на площадь, тех гони, двор проверить до конца.

В одном дворе заперлись и не открывали. Выломали дверь, вытащили хозяина из погреба, куда он забился со страху, и он шёл потом к площади весь в земле и паутине, и это было для него хуже всего: все видели, что прятался, а спрятаться не вышло. В другом дворе брать было некого — одни бабы да старуха на печи; солдаты перевернули всё, ища мужиков, и пошли дальше. Мужика застигли в поле с косой; он кинулся бежать по жниву, но его завернули выстрелом поверх головы и пригнали, задыхающегося, в общей толпе.

Людей выводили и ставили к церковной стене. Народ подобрался разный. Один старик, высокий, костистый, в накинутом на исподнее армяке, шёл медленно, с достоинством, не давая себя торопить, пока его не толкнули в спину. Молодого мужика, сумрачного, широкого в плечах, двое взяли под руки сразу — он глядел на солдат исподлобья, набычась. За отцом семейства по пятам, хватаясь за рубаху, бежали трое малых; жена повисла на конвойном, и её проволокли шага три, пока не оторвали. Парнишку, тонкого, с цыплячьей шеей, тащили следом, и мать бежала и кричала, что ему четырнадцать, что мал ещё, а писарь, не глядя, вписал шестнадцать. Был среди них и чужой — не здешний мужик, в городском пиджаке, оказавшийся в Дубровке ночью проездом, у свояка. Он всё совался к унтеру и объяснял, что он не отсюда, что с бумагами, из Рославля, что вышло недоразумение. Его не слушали и поставили к стене со всеми.

У стены их держали под тремя стволами. Бабы сгрудились поодаль, за цепью, вцепившись друг в друга и в детей. Иная выкликала мужа или сына по имени, но тот у стены не оборачивался, чтобы не накликать беду именно на себя. Утро вставало ясное, тёплое, и где-то за дворами, как ни в чём не бывало, орал петух.

Зондеркоманды было мало — унтер да с десяток человек. Всю чёрную работу, беготню по дворам и свозку к стене делал полувзвод, солдаты Вегнера. Они делали отворачивая лица, как делают постылое дело, потому что было велено. Один молодой солдат приволок за шиворот старика, поставил к стене и потом долго тёр ладонь о штанину, будто испачкал руку.

Бабы совались к унтеру, к солдатам, к старосте — с яйцами, с деньгами, с образами, совали что было. Одна, простоволосая, легла поперёк дороги перед мотоциклом унтера и не вставала, пока её не оттащили за ноги в сторону.

Ждать пришлось долго. Зондеркоманда не спешила: спешить было незачем, деревня оцеплена, мужики у стены. Унтер между тем завтракал. Денщик расстелил ему на седле мотоцикла салфетку, разложил хлеб, консервы, налил кофе из термоса, и унтер ел, поглядывая на стену.

Солдат подвёл к Вегнеру полуслепого деда, которого выволокли из бани на задах.

— Этого брать, господин лейтенант? Он и ходит-то на ощупь.

Дед стоял, задрав незрячее лицо, и шевелил губами. От пятнадцати и старше — так было сказано, а верхнего края сказано не было.

— Бери, — сказал Вегнер.

Деда повели к стене. Вегнер отвернулся и пошёл дальше вдоль дворов, считая на ходу выведенных. К церкви согнали десятка три.

Унтерштурмфюрер стоял у мотоцикла, курил и ждал, пока сгонят всех. Вегнер подошёл и заговорил с ним по-деловому, тем ровным штабным ладом, каким говорят о наряде.

— Разнарядка — двадцать за одного, — сказал он. — У стены больше тридцати. Лишних вы всё равно спишете, а мне их потом заново по дворам ловить, если понадобятся на работы.

Унтерштурмфюрер поглядел на него, прищурясь.

— Каких работы?

— Дорога на Ярцево. Корпусной приказ — гати чинить, лес валить под настил. — Вегнер говорил уверенно. Приказ такой и вправду был. — На Дубровку разнарядка на восемьдесят рабочих рук. Постреляете всех — я эти восемьдесят откуда возьму? С меня же и спросят за срыв.

Это было наполовину правда. Наполовину он придумывал на ходу, и унтер этого не проверил бы до вечера, а к вечеру всё было бы кончено. Унтер поморщился. С дорогой связываться ему не хотелось: за дорогу отвечал корпус, а корпус — это уже не деревенская мелочь.

— Двадцать так двадцать, — сказал он нехотя. — Остальных гоните на ваши работы, под расписку старосты. Мне лишние ни к чему.

Уступка досталась легче, чем можно было ждать. Унтер был из тех, кто чужой затее не рад, но и лишней возни не любит. Раз армия берёт мужиков на себя, под свою ответственность, — пусть берёт, ему меньше хлопот.

Старосту, плюгавого мужичонку с немецкой повязкой на рукаве, подозвали подтверждать. Староста подтверждал что велят: этот кузнец — кузнец, эти плотники — плотники, хотя половину, может, видел впервые. Ему было всё равно, кого назвать, лишь бы самому уцелеть да выслужиться, и эта его готовность подписать любое имя работала теперь Вегнеру на руку.

Вегнер прошёл вдоль стены и стал отбирать. Отбирал он по своей мерке, но называл чужую: этот — кузнец, нужен ковать; эти двое — плотники, под настил; этот молод не по приказу. Парнишку с цыплячьей шеей он оглядел и бросил писарю через плечо, какой он мужчина. Мать кинулась было в ноги, её отдёрнули, но парнишку вычеркнули. Чужого, в пиджаке, Вегнер тоже отставил: Дубровка отвечает за своих, а этот приписан к Рославлю, пусть там за него и считают. Унтер махнул рукой.

Отпущенных отвели в сторону под расписку старосты. Они стояли там, не смея радоваться, и всё оглядывались на своих у стены.

К стене осталось двадцать с небольшим. На короткое время показалось, что дело сделано.

Унтерштурмфюрер ушёл в крайнюю избу, где стоял полевой телефон, — доложить, что оцепление проведено и что можно начинать. Отпущенных согнали пока в сторону, отдельной кучкой, под особый штык. Они стояли и не разбирали, спасены или нет, и от этого маялись едва ли не хуже тех, у стены.

Вернулся унтер другим.

— Из отдела подтвердили, — сказал он, не глядя на Вегнера. — Двадцать. К полудню. Отсрочки не будет, дорога не дорога. И работников ваших, — он кивнул на отпущенных, что жались в стороне, — держать на месте, пока не отберём двадцать чистых.

Он закурил, помолчал и поглядел на Вегнера прямо.

— А вам-то что за печаль, лейтенант? Ваше дело — оцепление. Стоите тут с утра, торгуетесь за каждого мужика, будто своих считаете. С чего бы?

Вегнер выдержал взгляд и ответил не сразу и не горячо.

— С того, что стрелять работников перед уборкой — глупость. Вон того, кто вашего ездового положил, вы у стены не найдёте. А положите двадцать хозяев — к вечеру в лес уйдёт вся деревня, и в будущем месяце ваш отдел будет ловить уже не одного стрелка, а полсотни. Я не деревню жалею. Я не хочу через месяц воевать в этом лесу против тех, кого вы мне нынче сами туда загоните.

Унтер слушал, и злость на его лице сменялась чем-то вроде уважения к доводу. Но взгляда он не отвёл, и вопрос, раз заданный, никуда не делся. Помолчав, он заметил, что доводы доводами, а приказ есть приказ, и посоветовал лейтенанту по-дружески заниматься своим оцеплением, а в его дело не соваться. Вышло почти любезно.

Ещё один шаг — и спрашивать станут уже про него самого. Неизвестно, во что это станет потом. Вегнер поглядел на стену, где стояли двадцать, и на отпущенных, которых теперь держали под прицелом заодно с ними. И перестал давить.

Он перестал давить открыто и начал иначе.

Убитого нашли у опушки, а крайние дворы выходили задами прямо в лес. Вегнер отозвал унтера и сказал ему вполголоса, как говорят по секрету службы, что троих-четверых из крайних дворов надо бы не к стене, а на допрос: кто живёт у самой опушки, тот в ту ночь мог видеть уходивших, и армейская разведка за таких свидетелей спросит строго. Унтер поколебался — свидетели по его части тоже шли в дело — и уступил: берите, только под запись, вернёте.

Вегнер пошёл вдоль стены во второй раз. Отца семейства он тронул за плечо и вывел «на допрос». Жена, увидев, как мужа отделяют, не разобрала, к добру или к худу, и завыла было пуще, но Гёбель цыкнул на конвойного, и бабу с ней развели. Вегнер вёл отобранных за угол церкви, к своим, деловито, ни на кого не глядя, будто и вправду по делу. Вывел ещё двоих, стариковых соседей. Допрашивать их он не собирался, и предлог был жидкий, на один раз. Держался он лишь на том, что унтер спешил и вникать не хотел. Каждого выведенного надо было назвать по двору, а Вегнер брал наугад, по лицу.

Писарь путался в списке. Имена были писаны с голоса, вкривь, половина неразборчиво, и недосчитаться троих в этой путанице было проще, чем сосчитать. Чужого, рославльского, Вегнер вынул из списка прямо на глазах у писаря: приписан не к Дубровке, за него отвечает своя волость, у нас числиться не может. Замотанный писарь рад был вычеркнуть лишнюю неразборчивую строку и вычеркнул. Унтер этого уже не видел — стоял у мотоцикла и торопил.

Гёбель принимал отведённых и уводил за церковь, к обозным лошадям, ставил под присмотр одного солдата и возвращался за следующим, ни о чём не спрашивая. Что затеял командир, он не понимал и делал свою часть молча, прикрывая широкой спиной.

На молодом всё сорвалось. Вегнер тронул и его, но мужик выдернул плечо и не пошёл. Он стоял, набычась, и говорил громко, на всю площадь, что никуда не пойдёт, что ничего не видел и не знает, что пусть стреляют тут, а по лесам он с немцами шататься не станет. Вегнер сказал ему одно короткое немецкое слово — «иди», — и вложил в него весь нажим, какой мог вложить, не выдав себя. Но по-немецки мужик не понимал, а читать по глазам чужого офицера не умел и всякое немецкое движение принимал за обман. Он упёрся насмерть. Он то ли не разобрал, что его уводят от стены, а не к яме, то ли разобрал, да не поверил. Унтерштурмфюрер обернулся на крик. Пересчитал глазами тех, кого Вегнер уже отвёл. И осёкся, сообразив, что счёт у стены тает.

— Хватит, — сказал он резко. — Этих четверых на допрос, и всё. Остальные — двадцать. Ведите.

Вегнер не стал спорить. Спорить теперь значило разменять четверых, уже отведённых, на одного упрямца и потерять всех. Он кивнул конвойным на своих четверых, уводите, и оставил молодого там, где тот стоял.

Молодой остался у стены. Вегнер увёл четверых и не обернулся.

Их повели за деревню, к старому карьеру, где брали когда-то глину. Полувзвод Вегнера пошёл в оцепление. Солдаты встали редкой цепью вдоль дороги и по краю карьера, лицом наружу, к деревне, чтобы не подпускать своих и не выпускать чужих.

Шли молча. Впереди старик, тот, высокий, шёл сам, не оступаясь, глядя прямо. Дед, полуслепой, держался за плечо соседа. Молодой шёл в середине.

Дорога была недлинная, с полверсты, мимо огородов и бань. Кричали те, кто оставался, у крайних дворов, стоном стоял бабий вой, и он делался глуше по мере того, как отходили от деревни. Отстающих конвойные подгоняли прикладом в спину, без злобы, буднично, как гонят на работу.

У карьера их поставили над откосом. Зондеркоманда работала споро, без лишнего; унтерштурмфюрер стоял поодаль и смотрел на часы. Вегнер стоял в цепи, спиной к карьеру, лицом к пустой дороге, как поставлено. Слышал, как их ставят. Не оборачивался. Позади распоряжались вполголоса, по-немецки: становись, не толпись. Кто-то из двадцати молился вслух, монотонно, и голос его нёсся через весь карьер, пока не оборвался на полуслове чужой командой.

Молодого вели мимо цепи, и он нашёл Вегнера глазами. Узнал — того, кто ходил вдоль стены, отбирал, спорил с чёрным. Он смотрел на Вегнера в упор, и в лице его было не то чтобы мольба, а вопрос, который он не умел задать словами: этот ведь может, этот уже который час может. Вегнер стоял. Держал руки по швам и стоял. Молодой смотрел ещё шаг, другой, и что-то в его лице сошло; он отвернулся сам, раньше, чем его повернули, и дальше шёл, глядя перед собой.

Залп ударил за спиной. Потом, вразнобой, несколько одиночных. Кого-то добивали — оттого и одиночные. Потянуло через карьер пороховой гарью. Потом стало тихо, и в тишине разом заголосили в деревне, будто там только этого залпа и ждали.

Солдаты в цепи стояли, глядя на пустую дорогу, и ни один не обернулся: оборачиваться было не велено, да никто и не хотел. Цепь стояла ещё. Унтерштурмфюрер поглядел на часы и махнул: сниматься.

После убитых зарывали не они, и не сразу; этим занялись пригнанные из деревни бабы под конвоем. Вегнеру же поднесли на подпись бумагу: акт о том, что мероприятие проведено, оцепление обеспечено силами такой-то роты, происшествий при оцеплении не случилось. Он расписался и отдал карандаш. Была ещё бумага о расходе патронов, и её он тоже подписал, не читая. Унтерштурмфюрер спрятал акт в планшет, кивнул и заторопился: у зондеркоманды до вечера был ещё один такой же наряд, в соседней волости. Он сел на мотоцикл и уехал, не простившись.

Вегнер собрал полувзвод и повёл назад. Один из молодых, из пополнения, всю дорогу шёл серый и раза два отставал в кусты. Гёбель, шагавший рядом, сплюнул и обронил только, что притерпится, все притерпелись. На том разговор и кончился.

Шли молча, те же четыре версты берегом. Солнце стояло высоко, роса давно сошла, день обещал быть жарким. Позади, за рекой, над Дубровкой висел редкий дым: там, отголосив, снова топили печи.

Четверых отпущенных «на допрос» довели до околицы и там распустили — допрашивать их никто не собирался. Трое разошлись молча, бегом, не веря ещё, что живы, и боясь, что немцы передумают. Отец семейства, тот, крайний, задержался. Он поглядел на Вегнера снизу, отёр рот и сказал по-русски, так, что слышал только Вегнер:

— Я запомню.

Вегнер не ответил и не переменился в лице. Мужик подождал ещё немного, будто рассчитывал хоть на слово или на знак, не дождался ни того ни другого и пошёл к своим дворам, не оглянувшись.

К роте вернулись за полдень. Всё шло своим чередом: варилась каша, чинили обоз, писарь строчил ведомости. Про Дубровку в роте уже знали. Которого нынче в дороге рвало, посадили у кухни, и он хлебал кашу через силу. Рыжий Кранц, ничего не спрашивая, сунул ему свой кусок сала: ешь, живой пока. Тот ел. К вечеру жара спала, и рота занялась обычным перед маршем делом — чинили сапоги и обоз, правили оружие, кто-то писал письмо в тыл, домой.

Визе выслушал доклад коротко, не поднимая глаз от карты. Спросил только, все ли целы из своих и не вышло ли при оцеплении происшествий. Визе кивнул и отпустил. Про то, сколько народу Вегнер увёл от стены и сколько осталось, он не спросил, а Вегнер не стал говорить сам.

У колодца двое солдат брали воду и говорили, не понижая голоса, не думая, что ротный рядом.

— Наш-то нынче долго с чёрными лаялся. Всё за русских каких-то стоял.

— Не за русских он стоял, — отозвался второй, постарше. — Он бардака не любит. Порядок чтоб. Оно и правильно: перестреляй всех — кто дорогу мостить будет.

Первый согласился, и они пошли с вёдрами прочь. Объяснение нашлось само и всех устроило.

Вечером принесли из батальона бумаги: наряд на завтра, сводку, список пополнения — шесть человек взамен убыли за неделю. Вегнер проглядел список. Обычные фамилии, чужие, ничего не говорящие. Первым стоял рядовой Вебер.

Он сложил бумагу и убрал в планшет. Назавтра рота выступала дальше на восток, и Дубровка оставалась в стороне, за рекой, в четырёх верстах. Туман над ней к полудню давно разошёлся.

Глава 3. Рота.

Село, где рота встала на ночлег, было цело. Фронт прокатился стороной, избы стояли под крышами, по дворам ещё водилась скотина. После трёх переходов люди отсыпались и поднялись поздно, к семи.

Вегнер работал с шести. Принял у Гёбеля доклад о ночных постах, обошёл караулы, отправил Кранца с подводой к дальнему колодцу — ближний за ночь замутили. Из батальона пришло распоряжение: стоять до особого, чинить обувь и обоз, людей беречь.

Двоих, сцепившихся ночью из-за котелка, он выслушал порознь. Один другому будто бы недодал каши на карауле. Дело было пустое, но по пустякам после вчерашнего вспыхивало легко. Вегнер дал обоим по наряду и развёл по разным отделениям, чтобы остыли.

Со снабжением вышло худо. Обоз с довольствием застрял где-то позади, на разбитой дороге, и старшина доложил, что до завтра варить не из чего. Брать по дворам без ведомости Вегнер запретил и послал в батальон за нарядом на реквизицию, чтобы всё легло на бумагу. Деревню, где рота стояла, разорять было ни к чему.

У кухни ждали каши и говорили про вчерашнее.

— Двадцать за одного. Круто, — сказал молодой.

— А как иначе, — отозвался пожилой ефрейтор. — Не покажешь силу — завтра всю роту из-за угла перещёлкают. Приказ верный.

Третий не сказал ничего и глядел в пустой котелок. Вегнер прошёл мимо и не остановился.

За углом избы двое чистили карабины. Один, не заметив ротного, обронил вполголоса:

— Наш-то вчера долго за них стоял. Перед чёрными.

— Разумно, — отозвался второй. — Кто дорогу мостить будет, если всех в расход.

Вегнер прошёл дальше.

К восьми Гёбель собрал людей на осмотр — оружие, снаряжение, обоз перед дальнейшим маршем. Рота высыпала на выгон за околицей, составила карабины в козлы, разложила скарб.

Гёбель шёл вдоль строя тяжело, придирчиво, тыкал пальцем: у этого ремень протёрся, у того затвор в песке. Он не хвалил никого и не бранил зря; на роту его слушались лучше, чем иных на крик. У одного он выдернул из подсумка позеленевшие патроны и сунул под нос: кто чистить будет. У другого выгреб из скатки недоеденную краденую курицу, велел выбросить и записал наряд. Шло медленно, и рота, зевая, ждала своей очереди на солнце.

Кранц балагурил, показывая на прореху в чужой шинели, — рыжий не умолкал даже спросонок.

Дошли до пулемётного расчёта. Гёбель заставил разобрать и собрать замок на время, при всех. Первый номер, толстый флегматичный баварец, собрал молча и ловко, и Гёбель впервые за утро буркнул что-то похожее на похвалу. Кранц тут же спросил, не жениться ли номеру на своём пулемёте, раз он с ним так нежен. Расчёт заржал.

Раздавали остатки довольствия — по полсухаря, по щепоти сахара; кашевар божился, что больше нет и до обоза не будет. Кранц посоветовал роте помолиться на восток, откуда шёл обоз, — авось быстрее поедет. На том осмотр и покатился к концу. Вилли держался у командирского плеча и, пользуясь тем, что ему одному это сходило, вполголоса заметил, что народ после вчерашнего смурной и каши нынче спросили меньше обычного. Вегнер велел ему не считать чужие котелки, а глядеть за своим взводом. Вилли всё же прибавил, тише, что Ланге совсем плох: ночь не спал, письма ждёт, а нынче на мальчонку кинулся ни за что. Вегнер это и сам видел и опять услал Вилли к взводу.

Был в роте один, кого Вегнер приметил ещё с рассвета. Ефрейтор Ланге стоял у своих козел серый, с воспалёнными от бессонницы глазами — он отстоял ночь в карауле и не спал. Письма ему из дому не приходило третью неделю, и это по нему было видно; а после того ездового, застреленного из леса, он стал дёрганый и всюду видел стрелка. Когда местный мальчишка лет тринадцати, из тех, что кормились у солдатской кухни за помощь по хозяйству, прошёл близко от козел с ведром, Ланге рыкнул на него так, что мальчишка расплескал воду и шарахнулся. Кранц засмеялся. Ланге не засмеялся.

— Ты на дитё-то не кидайся, — сказал ему пожилой ефрейтор. — Он воду носит, не стреляет.

— А тот, что вчера ездового положил, тоже воду носил, — огрызнулся Ланге. — Из-за плетня. Днём кланяются, ночью бьют. Я этих водоносов насквозь вижу.

Он не спал вторые сутки, и спор ему был не нужен — нужен был сон и письмо из дому.

Поодаль, ни во что не вмешиваясь, стоял рядовой Хаас. Кто-то из молодых спросил, чего он вечно уши греет. Хаас пожал плечами и отошёл, но недалеко.

Зелёный пополненец Вебер, прибывший с последней командой, топтался у обоза сам не свой, отставал от других. Раз он подошёл было к Гёбелю, потоптался, будто хотел сказать, и не сказал, отошёл.

Осмотр кончили, разошлись. Через полчаса Ланге прибежал к командирской избе бегом.

— Господин лейтенант. Карабин пропал. Из моего караула.

Он стоял бледный, злой, и голос у него срывался. Пропажа оружия — не котелок. За неё с караульного спрашивают строго, вплоть до трибунала.

— Один карабин, из запасных, что в козлах у обоза, — докладывал он частя. — Вечером все были на месте, я сам считал. Нынче утром считаю — одного нет. Далеко не унесли. Это мальчишка, водонос. Крутился у самых козел на рассвете, я его гонял. Он и взял, больше некому. Я его придержал, в сарае под замком.

— Дозвольте, я из него выбью, господин лейтенант, — частил Ланге, и руки у него ходили. — Полчаса — всё скажет, куда дел. Не выбьешь — завтра карабин у партизан, а из него по нам же и ударят.

За спиной Ланге уже собирались солдаты. Дело всех касалось: пропал ствол, а завтра марш, и лес кругом. Кто-то сказал, что дознаться недолго — всыпать мальчишке, сам всё выложит. Другие поддержали.

— Чего с ним чикаться, — гудел сзади голос. — Вчера двадцать за одного положили, а тут ствол увели. Вздёрнуть да идти.

После вчерашнего расстрела кровь у роты была тонкая, злая, и лёгкий выход — свалить на местного — всех устраивал.

Мальчишка сидел в сарае под замком и выл в две ноты, тонко, по-звериному. Вой стоял над двором и роту только злил. Кто-то уже стучал в дверь сарая прикладом чтоб замолчал. Гёбель отогнал.

Вегнер вышел на крыльцо. Перед ним стояла рота, и рота ждала, кого он возьмёт сторону.

Защитить мальчишку прямо было нельзя — заступись он вслух за русского против своих, и завтра это припомнят, а послезавтра доложат. Отдать мальчишку роте на расправу он тоже не мог.

— Оружие ищут, а не выбивают из первого попавшегося, — сказал он ровно, ни на кого не глядя. — Мне нужен карабин, а не признание. Признание к пирамиде не приставишь. Гёбель. Взвод, что стоял в карауле, — ко мне. Остальных развести по работам.

Ланге дёрнулся было — чего искать, вот он вор, в сарае, — но Гёбель положил ему на плечо тяжёлую руку, и Ланге смолчал.

Он не сказал ни слова про мальчишку. Он перевёл дело из расправы в дознание, и рота, привыкшая слушаться, разошлась. Разошлась нехотя. И не один подумал, что ротный опять норовит выгородить русского.

Дознание Вегнер повёл по уставу, сухо, по порядку: кто последним видел запасные полными и кто стоял на посту в глухие часы. Опрашивал по одному, у крыльца, при Гёбеле.

Мальчишку привели из сарая. Он трясся, крестился и по-русски божился, что не брал, что носил воду и ушёл, как прогнали. Вегнер выслушал его через Кранца, знавшего с десяток русских слов. Выходило не на мальчишку: на рассвете при нём стоял часовой, у всех на виду, и унести оружие средь бела дня он не мог.

А ночью, в глухой час, у составленного оружия оставался один Ланге. По его докладу — «глаз не смыкал». Вегнер спросил, где тот стоял и что видел между тремя и четырьмя. Ланге запнулся. Пожилой ефрейтор, сменявший его под утро, показал, не пряча глаз, что нашёл Ланге у козел спящим — сидя, привалясь к колесу.

Оставалось понять, кто ночью ходил. Вегнер прошёл по тем, кто в глухой час был на ногах: смена караула, кашевар, бегавшие до ветру. Один показал, что видел у обоза в третьем часу кого-то из своих, из роты, — а кого, в темноте не разобрал. Круг сужался, и сужался он внутрь роты, к своим.

Ланге стоял тут же и слушал, как из-под него уходит его же версия, и наливался кровью, и молчал.

Оставалось найти оружие. Вегнер велел обыскать не деревню, а своих: обоз, козлы, сидоры, по порядку. Солдаты переворачивали телеги неохотно — искать вора у себя всегда неохота. На третьей подводе, под брезентом, нашёлся карабин с треснувшей ложей, чужой, не из запасных. При нём, ни жив ни мёртв, стоял Вебер.

Он выложил всё сам, торопясь и заикаясь. Его собственный карабин с треснувшей ещё под Минском ложей никуда не годился; доложить он побоялся — засмеют, накажут, а он и месяца не в роте; и ночью, пока Ланге спал, он подменил свой негодный на исправный из козел, а негодный сунул под низ, думая утром смолчать. Красть он не думал — думал перебиться до первой стычки, добыть трофейный и подложить исправный назад, пока не хватились. Не рассчитал одного: что за недостачу первым спросят с караульного, а караульным стоял Ланге. Про мальчишку он и не думал — сидел ни жив ни мёртв всё дознание. Он и сам был мальчишка, этот Вебер, годом-двумя старше того водоноса, что выл в сарае, и трясся точно так же.

Вегнер повернулся к Ланге при всех.

— Карабин нашёлся. В обозе, у своих. А ты полночи спал и утром свалил на мальчонку, которого сам же и запер. Так?

Ланге молчал.

Рота стояла и слушала. Мальчишку взяли зря. Взял свой, немец, и не украл даже, а сдуру. А проспал пост и свалил на русского — Ланге.

Вегнер разбирал это при роте. Уводить было незачем: пусть видят, за что.

Вебера он наказал — нарядами вне очереди и разбитым карабином, который тому теперь предстояло сдать и объяснить самому. Мальчишку из сарая выпустили. Он выскочил, не разбирая дороги, и мать, ждавшая у плетня всё утро, кинулась к нему, увела, оглядываясь на солдат, будто те могли ещё передумать.

С Ланге вышло иначе. Вегнер разбирал его не за мальчишку и русских не помянул ни словом. Он спросил с него по уставу за сон на посту, за ложный доклад — «глаз не смыкал», сказанное командиру в лицо, — и за самоуправство: задержал человека без приказа, посадил под замок. За сон на посту на фронте ставят к стенке. К стенке Вегнер его не поставил, хотя по букве мог, а сложил взыскания тяжело: наряды, лишение отдыха, запись в личное дело. Гёбель тут же и оформил: отвёл Ланге на рытьё ровика под кухню, при всех, чтобы видели. Ланге взял лопату и пошёл, не глядя ни на кого.

Рота приняла это по-разному. Одни считали, что легко отделался — за сон на посту вешают. Другие — что ротный своего же солдата при всех, из-за какого-то мальчишки, размазал не по чину жёстко. — За сон на посту — понятно, — толковали потом у кухни. — А что мальчонку выгораживал — это как? Свой проспал, а ротный над своим же, из-за русского сопляка...

Ланге стоял навытяжку, багровый, и глядел в одну точку поверх командирского плеча. С этого утра он Вегнеру не простил.

Когда рота разошлась, Вилли, помогая командиру собрать бумаги, сказал негромко:

— А ведь вы, господин лейтенант, пуще всего беспорядок ненавидите. Больше самих партизан.

Вегнер не ответил сразу. Потом сказал, что беспорядок в бою убивает раньше противника и что Вилли лучше бы шёл к своему взводу. На том и кончили.

К полудню пришёл приказ выступать: роте сменить участок, шесть вёрст лесом на северо-восток, к разъезду. Разъезд надо было прикрыть — там скапливались отходящие тылы, а людей не хватало. Рота свернулась быстро, привычно: за месяц войны научились сниматься в полчаса.

Дорога шла сквозь смешанный лес, местами сырой, с гатями. Такие места Вегнер не любил — лес прижимал колонну с боков, обзора не было, и всякий куст глядел стволом. Он выслал вперёд дозор, пустил роту с интервалами, пулемёт держал в голове.

Шли ходко, но с оглядкой. Дважды колонна замирала: раз — на треск в чаще, оказавшийся кабаном; раз — на брошенную у дороги телегу, которую сапёр обошёл, подозревая мину, и мины не нашёл. Лес тянулся и тянулся, глухой, и рота втянулась в него вся, до последней подводы. Дозор то и дело поднимал руку — стой, — и колонна замирала, и снова шла. Люди притомились бояться и шли уже вполуха, глядя под ноги.

На пятой версте лес расступился. Впереди легла вырубка, за ней сожжённый хутор, три печные трубы над бурьяном, и дальше опять стена леса. Дозор прошёл вырубку и подал знак: чисто. Вегнер оглядел хутор, трубы, опушку за ним. Он решил, что открытое место чисто, что бить, если станут, будут из дальнего леса, а не с ближнего, выгоревшего хутора, где и укрыться негде. Он вышел на вырубку впереди роты, чтобы поторопить переход через голое место. Головное отделение потянулось за ним, торопясь пройти открытое поскорее. Полвырубки одолели тихо. Вегнер был уже у первой трубы, когда в бурьяне за ней что-то шевельнулось.

Ударило с хутора. Из-за ближней трубы, из бурьяна — одиночный, потом ещё и ещё. Не засада в силе — двое, трое, оставленные заслоном, — но били с полусотни шагов, в упор, по открытому. Пуля взвизгнула у самого лица. Солдат рядом сел в траву и завалился. Головное отделение залегло где стояло, вжалось в борозды старой пашни. Кто-то закричал раненый, тонко и длинно. Колонна сзади, в лесу, ещё не разобрала, что впереди, и на миг всё смешалось.

— Ложись! Пулемёт — по трубам! — Вегнер уже кричал, падая. — Первый взвод — вправо, в обход! Кранц — дым!

Пулемётчик в голове колонны бросил сошки в бурьян и ударил по трубам длинными; щепа и труха полетели с обгорелых венцов. Первый взвод, пригибаясь, потёк вправо, в кусты. Кранц с двумя запалил дымовую шашку, и по вырубке пополз белый дым, кроя голое место.

Рота отвечала. Но сам он лежал на голом, на полдороге между лесом и хутором, и всякий, кто бил из бурьяна, видел его лучше прочих.

Пуля выбила фонтанчик земли у виска. Вторая рванула сукно на плече. Он вжался, но лежать было негде — вырубка гладкая, ни ямки.

Сзади, от опушки, метнулся человек. Не Вилли, не Гёбель. Ланге. Тот самый, утрешний, багровый от стыда Ланге бежал через простреливаемое голое место, пригибаясь, к своему командиру. Он упал рядом, поймал Вегнера за ремень портупеи и потащил — грубо, зло, срывая на командире всю утреннюю обиду, — в единственную складку местности, за обгорелый венец сруба, где не доставало. Пули шли следом, взбивая землю по пятам.

Дотащил. И, уже в укрытии, дёрнулся — пуля достала его в предплечье, навылет. Он выругался, зажал рукав. Но огонь по хутору из роты уже встал стеной, и под дымом первый взвод дошёл до труб и взял их в штыки. Стрелков сдуло — двоих достали на опушке, третий ушёл лесом. Всё кончилось так же вдруг, как началось.

Вегнер сел за срубом, тяжело дыша. Руки тряслись. Он оглядел себя — цел, только сукно на плече распорото и щёку сечёт чем-то, землёй или щепой. Рядом Ланге зажимал рукав, и меж пальцев у него набухало тёмным. Ланге сидел рядом, держа простреленную руку, и в лицо командиру не глядел.

— Зря вы вперёд полезли, господин лейтенант, — сказал он сквозь зубы, не то с укором, не то с болью. — Начальству голову беречь положено.

— Спасибо, Ланге.

— Не за что. — Ланге сплюнул кровью прикушенной губы. — Это ничего не меняет. Как за наряды спрошу с вас, так и спрошу.

— Знаю, — сказал Вегнер. — Так лучше.

Ланге отвернулся к догоравшему хутору и замолчал.

Стрелков не догнали — ушли лесом, оставив в бурьяне у трубы одного, мальчишку-красноармейца с пустым карабином. Рота собирала своих: убитый — тот, что сел в траву рядом с Вегнером, из пополнения; трое раненых, тяжелее прочих Ланге.

Вегнер сам довёл дело до конца. Осмотрел убитого — тихого парня из последнего пополнения, которого и по фамилии не успел запомнить; тот шёл рядом и сел в траву в первую же очередь. Забрал документы, снял с шеи медальон — внутри адрес и обкусанный химический карандаш — и отдал писарю для похоронной. Проследил, чтобы Ланге перевязали туго и правильно, и, когда фельдшер замешкался с жгутом, поправил жгут своей рукой. Ланге под жгутом побелел, но не охнул и руки не отнял. На подводу под раненых он велел сгрузить лишнее и положить их помягче; чужой сидор Ланге, с нехитрым его скарбом, донёс до подводы сам, хотя доносить чужие сидоры ротному было не по чину.

До разъезда оставалось версты три. Раненых везли шагом, чтобы не растрясти, и рота шла рядом, приноравливаясь к подводам. Вегнер шёл в хвосте, где было тяжелее. Тем же лесом назад далось легче. Но шли всё равно с оглядкой и пулемёт держали сзади, лицом к оставленной опушке. Убитого везли на передней подводе, накрыв шинелью, и рота на него старалась не глядеть. Ланге на своей подводе то забывался, то приходил в себя от толчков и ругался вполголоса на дорогу.

К вечеру вышли к разъезду и стали. Писарь принёс список: один убитый, трое раненых, из них один в тыл. Убитого звали, как значилось в солдатской книжке, Пауль Рихтер, двадцати лет, из-под Штутгарта. Вегнер вписал фамилию в ведомость убыли.

На разъезде было тихо. Раненых уложили в станционном сарае на солому, до утра — утром за ними шла санитарная подвода. Рота варила наконец горячее: обоз с довольствием догнал к вечеру. Вегнер обошёл посты, заглянул к раненым. Ланге лежал с краю, рука в свежей повязке, и на командира не глядел — то ли спал, то ли не хотел глядеть.

Рядом на лавке лежала его каска. С левого края, над виском, чернела длинная борозда — там пуля прошла по касательной и ушла. В бою он её снял и не разглядывал. Теперь, при каганце, борозда была видна хорошо — в палец шириной, вершка в три. Полвершка ниже — и не встал бы. Вилли, прибиравший командирский угол, тронул каску, поглядел на борозду и сказал:

— Вам сегодня повезло, господин лейтенант.

Вегнер посмотрел в тот угол, где на соломе, отвернувшись к стене, лежал Ланге.

— Нет.

Глава 4. Дорн.

Разъезд держали с ночи. Две путейские будки, водокачка с пробитой крышей, штабель шпал в креозоте — весь пункт, за который вчера легли двое. Дождь к рассвету перестал, небо так и не поднялось, с крыш капало на брошенные под навесом носилки.

Вегнер обошёл посты раньше, чем принесли кофе. Убитых свезли к дальней будке, накрыли брезентом. Раненых отправляли в тыл с попутной санитарной летучкой. Он принял у Гёбеля доклад о ночи — тихо, никого, — сверил караульную ведомость, продиктовал писарю донесение о вчерашнем: время, направление огня, потери, расход патронов. Про заслон написал коротко — два, может три стрелка из-за печных труб, били по головной части, отошли лесом. Перечитал и вычеркнул слово «внезапно». Он сам вышел вперёд роты на голое место.

Санитарная летучка пришла к семи — крытая полуторка с выцветшим красным крестом на борту. Раненых грузили по одному, на весу, чтоб не тряхнуть. Хаас из третьего взвода таскал носилки к заднему борту и, как повелось за ним, держался ближе к разговору. Вегнер задержал на нём взгляд и Хаас отвёл глаза первым, унося носилки быстрее.

Ланге лежал у стены будки, рука на перевязи, лицо серое, и всё то же злое. Его тоже забирала летучка. Вегнер присел рядом на корточки.

— В донесении я тебя отмечу. Вынес командира под огнём — это идёт к представлению.

— Не надо. — Ланге смотрел мимо, на рельсы. — Верните лучше взыскание.

— Нет.

— Как хотите. — Он отвернул голову к стене. — Только это ничего не поменяло. Проспал — значит проспал. Награда тут ни при чём.

Вегнер не стал спорить. Подтянул сидор Ланге ближе к носилкам, чтоб тот не тянулся здоровой рукой, и поднялся. Со стороны переезда донёсся мотор. По насыпи, объезжая лужи, шёл кюбельваген с эсэсовскими номерами.

Из машины вышли трое: водитель, автоматчик и офицер в фуражке с высокой тульей. Штурмбаннфюрер. Не молодой и не старый, суховатый, которого не тянет ни улыбаться, ни хмуриться без повода.

— Дорн, — обозначил он себя, не подавая руки. — СД. Мне нужен старший.

— Лейтенант Вегнер. Рота моя.

— Ваша вчерашняя засада на лесной дороге?

— Моя.

— Хорошо, что застал на месте. — Дорн оглядел бугор, будки, брезент у стены. — Я не по вашу душу, лейтенант. У меня участок. Второй обстрел за неделю на этом направлении, и оба на дорогах, которые числились чистыми. Велено разобраться, откуда у них сведения. Покажете, где вас взяли?

Вегнер оставил роту на Гёбеля, взял отделение и сел в кюбельваген рядом с Дорном. Гёбель проводил машину глазами и ничего не сказал.

До хутора было пять вёрст обратно, той же лесной дорогой. Дорн ехал молча, глядя в окно на лес по сторонам. Он привычно отметил густой подлесок, сухую канаву и расстояние до дороги.

Сожжённый хутор лежал на вырубке, как вчера. Три печные трубы, чёрные венцы, бурьян в рост человека у дальнего края. Вегнер провёл его по местам. Здесь легла головная часть. Отсюда, из-за средней трубы, били. Тут упал Рихтер — на дороге ещё темнело пятно, кое-как присыпанное землёй. От того венца Ланге выволок его самого.

Дорн слушал, не перебивая. Прошёл к средней трубе, присел, поднял из бурьяна стреляную гильзу, покатал в пальцах, отбросил. Собрал ещё несколько, разложил на ладони, сосчитал.

— Сколько их было, по-вашему?

— Двое. Может, трое.

— Трое. — Дорн кивнул на примятую траву. — Вот три лёжки. И все три отсюда, из-за труб, вдоль дороги. — Он выпрямился, повёл глазами по вырубке. — Скажите, лейтенант, почему они не били с фланга? Вон оттуда, из бурьяна, вся ваша колонна была бы как на ладони. Сто шагов, борта тонкие. Положили бы вам полроты и ушли лесом, пока вы разбираетесь.

Вегнер посмотрел туда. Бурьян у дальнего края стоял стеной, до дороги — открытое, простреливается насквозь.

— Не сообразили. — Вегнер качнул головой. — Или сроки не пустили им встать так далеко.

— Может быть. — Дорн не спорил. Ещё раз обвёл глазами трубы и бурьян. — А может, им и не надо было класть полроты. Трое за печами — это не засада, лейтенант. Это заслон. Их дело было не уничтожить вас, а задержать и повернуть. Заставить головную роту встать, развернуться, полдня прочёсывать этот лес. — Он показал подбородком на север. — А пока вы тут разворачивались, по большаку в двух верстах что-то прошло. И прошло спокойно.

Вегнер снова оглядел вырубку — теперь так, как только что глядел Дорн. Три лёжки за трубами. Открытый, брошенный без внимания фланг. За спиной у стрелков — большак. Складывалось одно к одному.

— Большак проверили? — спросил он.

— Проверю. — Дорн отряхнул колени. — Бой вы приняли неплохо для человека, которого прижали на голом. Но бой — это по вашей части. А я про то, чего вы в бою видеть не могли.

Назад пошли пешком. Дорн отпустил машину вперёд, сказал, что по дороге думается лучше, чем на сиденье. Автоматчик держался в трёх шагах сзади и молчал. Дорн говорил негромко, будто размышлял вслух. Иногда задавал вопрос, но ответа как будто не требовал.

— Кто знал, что вы вчера пойдёте к разъезду?

— Приказ пришёл в полдень. По телефону, из батальона. До выхода — часа два.

— За эти два часа кто в роте знал маршрут?

— Взводные. Я. Ездовые — им запрягать.

— А в деревне, где стояли?

— Стояли на выселках, народу мало. Но кто хотел, видел, что собираемся.

— Видеть, что собираетесь, и знать, что пойдёте лесом на разъезд, — разное. — Дорн просто клал рядом одно с другим. — Заслон поставили за пять вёрст, точно на вашей дороге, и успели засветло. Кто-то знал не «уходят», а «куда».

— Кто видел колонну на марше? Из местных.

— Баба с вёдрами у околицы. Мальчишки вертелись. Старик драл лозу у ручья — мы его обошли стороной.

— Обошли, а он вас пересчитал. — Дорн шёл, глядя под ноги, на сырую колею. — Дальше. Почему они открыли огонь на хуторе, а не раньше? Дорога местами теснее, глуше. За пять вёрст лучшего места не нашлось?

— На хуторе печи. Есть за что залечь и есть куда отойти — вырубка сводит к лесу.

— И есть что вам показать. Пожарище, открытое, всё на виду. Такое место человек с ходу считает безопасным: тут, мол, не сидят в засаде, тут и спрятаться негде. — Дорн покосился на него. — Вы его безопасным и сочли.

Вегнер не ответил. Счёл — и вышел вперёд, и Рихтер остался на дороге.

Прошли молча с полверсты. Дорн остановился прикурить, прикрыл спичку ладонью от ветра.

— Вот вы — за той трубой, — Дорн будто продолжал давно начатый разговор. — Трое, три винтовки, полдня до темноты. Идёт немецкая рота. Чего ждёте? Как ведёте бой?

— Ждал бы, пока головная часть выйдет на открытое. — Вегнер смотрел под ноги, на ту же колею. — И снял бы первого. Того, кто впереди всех. Дальше как повезёт: рота залегает, теряет время, а тебе того и надо — ты уже уходишь.

Он ответил быстрее и складнее, чем отвечают про чужой замысел. И, договорив, замолчал на полшага дольше, чем молчат, окончив мысль.

— Именно так они и сделали. — Дорн будто не заметил паузы. — Сняли того, кто впереди. Только шёл там не вы, а Рихтер. Вам повезло с очерёдностью.

Дальше до самого разъезда Вегнер отвечал короче, ничего от себя.

На разъезде их ждал переводчик — ефрейтор из комендантской команды, вялый, с насморком, — и путевой сторож, которого сняли с будки ещё утром. Старик лет шестидесяти, в железнодорожной фуражке без кокарды, сидел на шпалах под часовым. Дорн хотел говорить с ним: сторож жил у разъезда, видел всех, кто ходит по путям. Переводчик высморкался в тряпицу и приготовился толмачить.

От водокачки окликнул Кранц:

— Господин лейтенант! Тут вещмешок русский, под лавкой. Целый. Тащить?

Он уже нагнулся к лямке.

Старик на шпалах вскинулся и закричал — быстро, сорванно, замахав рукой:

— Не тронь! Не тронь его, дурак, там под им заложено! Оставь!

Вегнер был на ногах раньше, чем упал последний звук.

— Кранц, отставить! Не трогать, отойти! Все от водокачки, живо!

Кранц отскочил. Переводчик только теперь открыл рот:

— Он... господин штурмбаннфюрер, старик кричит — не трогать. Там будто заложено. Мина.

Секунду было тихо. Дорн смотрел не на водокачку и не на сторожа — на Вегнера.

— Вы поняли его? — спросил он спокойно, будто уточнял время.

Вегнер выдержал взгляд.

— Тон понял. Он не немцу кричал, он своему кричал. Слово «мина» тут за месяц выучил всякий. Остальное — по тому, как он замахал.

Дорн смотрел ещё мгновение. И принял.

— Сапёра к водокачке. — Дорн обернулся к часовому. — Сторожа не трогать. Он нам только что человека сберёг.

Сапёр возился у водокачки долго. Дорн отошёл к штабелю шпал, сел, достал портсигар, протянул Вегнеру. Закурили.

— Вы знаете русский, лейтенант. — Сказал ровно, как о погоде.

— Три слова. — Вегнер не отвёл глаз. — «Стой», «хлеб», «мина». Кто их тут не выучил за месяц.

— Лейтенант, не делайте такое лицо. Вы откуда родом? — Дорн стряхнул пепел щелчком.

Вегнер затянулся, дал дыму выйти.

— Штаргард. Померания. — Помолчал. — Городок у самой польской межи. На имения кругом летом нанимались поляки, за ними русские — свёкла, сенокос, что потяжелее. Мальчишкой я у них в бараке пропадал больше, чем дома. Отец учительствовал, драл меня за это. А я всё одно бегал: там песни, там брань в три этажа. Русского не выучил. А как «беги» кричат или как хозяина кроют — это, видать, в ухо село само. С тех пор и сидит.

Дорн слушал так же, как у труб на вырубке, — примеряя, сходится ли.

— Померания. — Он усмехнулся уголком рта, впервые за день. — У меня фельдфебель был из-под Алленштайна, тот по-польски лаялся чище денщика. — Затянулся. — Что ж вы сразу не сказали. Скрытный вы человек, лейтенант.

— Не люблю тот барак вспоминать. — Вегнер придавил окурок каблуком.

— Понимаю. — Дорн смотрел, как сапёр у водокачки на корточках распускает лямку вещмешка. — А я было подумал на вас другое. Что вы из тех, кого в анкету не вносят: полукровка, родня за старой границей, что-нибудь такое, о чём в полку помалкивают. Бывает и не стыдное, а всё одно молчат. — Он поднялся со шпал, отряхнул шинель. — Оказалось — барак под забором да мальчишеские уши. Проще, чем я подумал.

Больше он к этому не возвращался. Спросил, надолго ли рота встаёт на разъезде, и заговорил про сапёров, которых вечно не хватает.

Сапёр вынес из-под лавки самодельный фугас — снарядную гильзу с толом, тёрочный запал привязан к лямке вещмешка. Тронул бы Кранц — и водокачки бы не стало, и Кранца.

Дорн осмотрел фугас без любопытства, будто такие видел каждый день, и вернулся к сторожу. Теперь спрашивал жёстче. Кто ставил. Когда. Кто по ночам ходит к разъезду со стороны леса.

Старик мотал головой: не знаю, не видел, я при путях, ночью сплю. Переводчик гнусаво тянул следом.

— Врёт? — спросил Дорн, не оборачиваясь.

Вегнер смотрел на старика — на руки, на то, как тот держит спину.

— Про фугас — может, и вправду не знает. Ставили ночью, чужие. А кто по путям ходит — знает. Боится сказать.

— Нас боится или их?

— Нас он утром не боялся, когда про мину орал.

Дорн повернулся к Вегнеру, с чем-то похожим на одобрение. Дорн немного помолчал.

— Кто у вас в комендатуре местный?

Старик сглотнул. И назвал.

Проводника звали Игнатом. Из ближней комендатуры, местный, при немцах с первых дней: возил немцев и толмачил, знал в округе все броды и объезды. Его пропускали везде и ни о чём не спрашивали. Он и вчера крутился на разъезде — сторож видел, как тот с утра, ещё до немцев, тёрся у телефонного столба.

Игнат явился сам, к полудню, на попутной подводе, спокойный, с бумагой от коменданта. Но, увидев Дорна и сторожа рядом, спохватился быстрее, чем стоило бы человеку с чистой бумагой. Метнулся назад, под насыпь, к кустам.

Вегнер был ближе. Он пошёл наперерез, длинно, отсекая Игната от леса, как отбившуюся скотину заворачивают к плетню. Игнат вильнул, поскользнулся на мокрой глине откоса — и двое солдат уже валили его в траву. Он хрипел в землю, что бумага у него от коменданта, что вышло недоразумение, что он к своим шёл. Его обшарили. За подкладкой ватника нашли три немецкие марки и щепоть серой соли в тряпице.

Вегнер стоял над ним. Из-за этого человека головным вчера шёл Рихтер, а не кто другой, и Рихтер остался на дороге. Тут им с Дорном спорить было не о чем.

Игната допрашивал Дорн — недолго, без крика. К вечеру вышел из будки, где сидел с ним, закурил на пороге. За дверью Игнат всё ещё бормотал своё.

— Возил сведения в лес, — сказал он Вегнеру. — За соль, за самогон, за то, чтоб избу его не тронули. Ходил к дальнему хутору, передавал бабе, баба дальше. Кому дальше — не знает. Мелкий. — Дорн поморщился, будто мелкое было ему противнее крупного. — Вашу дорогу продал случаем. Услыхал у телефона, что головная рота идёт на разъезд, — и сбыл, что подвернулось. Настоящей сети он не касался. Та через таких не работает.

— Бабу с того хутора возьмут поутру. — Дорн сплюнул табачную крошку. — За ней потянется ниточка да оборвётся где-нибудь в третьей деревне, на пустом дворе.

— А настоящая есть? — спросил Вегнер.

— Где-то есть. — Дорн смотрел в темнеющий лес за путями. — Не здесь. Таких земля сама родит, полоть не поспеешь. А кто сеет по-крупному, тех я тут пока не вижу.

Вегнер тоже посмотрел в лес. Где-то там ходили люди, которых он не знал и знать не мог, и делали то, к чему он сам только примеривался. Он был на этой земле не первый и не один.

— Заберу его в комендатуру, оформлю как местное. — Дорн затоптал окурок каблуком. — На вашу роту это больше не завязано.

Вечером Дорн не уехал — машину из комендатуры ждали только к утру. Сидели у путейской будки, на остывающих за долгий день шпалах, при керосиновой лампе, вокруг которой уже вилась и билась о стекло ночная мошка. За насыпью догорала поздняя июльская заря, и где-то далеко, в стороне фронта, ровно и без злобы погромыхивало — гул этот не касался ни разъезда, ни двух его будок, ни жёлтого пятна света на шпалах. Дорн отвинтил колпачок плоской фляги, налил в него и в свой, на глаз поровну, и один протянул Вегнеру.

Дорн расспрашивал про роту. Спокойно, без спешки. Спрашивал, как налажено довольствие, часто ли меняют людей на постах, за что чаще всего наказывают, из-за чего солдаты начинают роптать. Вегнер отвечал без особой охоты. Рассказал про наряды, про сапоги, которых не напасёшься, про вечную нехватку людей.

— Пока каждый знает своё место, рота держится, — сказал он. — Стоит этому кончиться — всё посыплется само.

Дорн молча стряхнул пепел и кивнул.

— Я до всего этого пятнадцать лет отслужил в крипо, — сказал он, грея колпачок в ладони. — Кёльн. Кражи, поножовщина, по осени утопленники из гавани. Думал, знаю про людей всё, что стоит знать. — Он повёл плечом. — А пошло вот это — оказалось, знаю. Людей стало больше, дела те же самые, только теперь их зовут иначе и дают за них ордена. И врут все ровно так же, как воры в Кёльне.

Вегнер долил ему из своей доли, не спрашивая.

— Все врут?

— Почти. — Дорн долго смотрел на лампу, на то, как язычок пламени приседает и снова вытягивается на сквозняке. — Знаете, лейтенант, в чём главная беда вранья? Думают, будто плохой лжец — тот, кто путается, сбивается, потеет. Неправда. Плохой лжец — тот, кто слишком старается быть последовательным. Правду человек несёт как попало: тут вспомнил, там забыл, здесь сам себе перечит и не замечает, потому что живому и не надобно, чтобы всё сходилось. А кто врёт — у того гладко, всё пригнано, ни складки, ни заусенца. Слишком чисто. Живые так не помнят. — Он выпил. — Пятнадцать лет я на этой одной складке и держался. Вещь простая, а вернее не нашёл.

Вегнер долил себе. Ответил не сразу — дал Дорну договорить до дна, дал молчанию улечься.

— Складно. Надо запомнить.

— Запомните. — Дорн усмехнулся куда-то в темноту. — В вашем деле пригодится. Соврёт вам солдат про самоволку — не слушайте, что говорит, слушайте, гладко ли. Как слишком гладко — так и врёт.

Допили молча. Лампа шипела и потрескивала, мошка билась о горячее стекло, за путями чёрной стеной стоял лес — тот самый, из которого вчера вышли к печным трубам трое.

Машина пришла утром. Дорн уложил планшет, застегнул шинель, подал наконец руку — сухую, крепкую.

— Дело закрою как местное, — сказал он. — Игната забираю. Вам спасибо за дорогу и за старика. — И, уже шагнув к машине, обернулся. — Да, лейтенант. Вы вчера всё-таки отдёрнули своего солдата раньше, чем толмач раскрыл рот.

Вегнер стоял и ждал продолжения. Приготовил его — про барак под Штаргардом, про поляков на имениях, про то, как «беги» садится в ухо на всю жизнь.

— Хорошая реакция, — сказал Дорн. Сел в машину и уехал.

Вегнер вернулся к роте. К полудню выступали; он проверял увязку на повозках, считал людей, диктовал писарю, распекал ездового за развязанный груз.

Уже под вечер, на привале, Вилли спросил — от нечего делать, грея котелок:

— Господин лейтенант, а где вы по-ихнему-то навострились? Утром ловко вышло.

— Под Штаргардом, — сказал Вегнер, не поднимая головы от карты. — На имения к нам русские нанимались, на свёклу. Я мальчишкой у них в бараке пропадал.

Вилли кивнул, довольный, и отошёл к костру. Вегнер остался над картой. Теперь и это надо было помнить.

Глава 5. Возможность.

Мост рота приняла назавтра после разъезда. Большак переходил здесь речку по дощатому настилу на дубовых быках. Воды в июле было по колено, но берега лежали топкие, и объезда ближе десяти вёрст не имелось. После двух обстрелов за неделю батальон забирал дороги под войсковую охрану. Роте достался участок: мост, по три версты большака в обе стороны и деревня Замошье при мосту — дворов тридцать, целая, с коровами.

Штаб Вегнер поставил в крайней избе у самой дороги, хозяев отселили к родне. Связисты протянули нитку по жердям к батальону. Мост принимали по описи от тылового пикета: настил, будка, две козлы с жердью, мелом писанный на будке номер участка. Гёбель прошёл по настилу от берега до берега, попинал доски каблуком и две забраковал — гнилые, менять. Посты встали у моста, на въездах и на бугре за огородами. Пошла гарнизонная служба: смены, дозоры, починка обуви.

Большак жил весь день. Через мост тянулись обозы, порожние грузовики, санитарные машины с передовой; часовой поднимал жердь, унтер сверял путевые бумаги, пропускал. Местных с подводами держали, покуда идёт войсковое, потом махали: езжай. К вечеру движение глохло, и с темноты до света большак лежал пустой — ночью по нему ходили только те, кому положено особым порядком.

На второй день к вечеру мотоциклист привёз пакет. Вегнер расписался в разносной книге, отпустил его и вскрыл конверт при лампе. Приказ по охранению, а приложением — лист: график движения по большаку на трое суток. Что пройдёт, когда, что пропускать вне очереди.

Порожняк на запад — завтра к полудню. Сапёрное имущество на Ярцево — послезавтра. И в ночь на четверг — колонна горючего: двенадцать машин, охранение два мотоцикла, через мост на Осиновку и дальше к фронту. Движение ночью, без остановок.

Он перечитал лист и выписал часы на отдельный листок. По должности начальника участка ему же полагалось всё это встретить, отметить прохождение и доложить. Бумага пришла к нему законно, через разносную книгу, под расписку. Горючее шло передовым частям, к переправам. Двенадцать машин, два мотоцикла, ночь, лесной перегон за Осиновкой. Цифры лежали на столе под лампой, и в лес они сами не шли.

Утром он обошёл деревню — по службе, с Гёбелем, для описи дворов и колодцев. Замошье кланялось, снимало шапки, уводило глаза. Староста, рыхлый мужик с больными ногами, ходил следом и на всякий вопрос отвечал «есть, как не быть», хоть бы и не было. Бабы у колодца при офицере замолкали. Безрукий мужик на завалинке шапки не снял, глядел перед собой; староста заспешил объяснять — контуженый, глухой, вы уж не глядите. Вегнер прошёл мимо. У колодцев Гёбель мерил глубину верёвкой с гайкой и вслух считал вёдра. В опись легли тридцать один двор, восемь колодцев, кузня без кузнеца и мельница-развалюха ниже моста, при которой давно никто не жил. Мальчишка лет десяти сидел на плетне и смотрел без страха — одному ему тут было интересно. Лодку-плоскодонку, что лежала кверху дном у бань, Вегнер велел оттащить к посту и держать на замке́: речка мелкая, а всё вода, ночью на ней делать нечего никому.

Знакомых лиц в Замошье не было. Единственный человек в округе, о котором Вегнер ведал наверняка, что тот носил в лес, сидел теперь в комендатуре, и брал его Вегнер сам, своими руками, заворачивая под насыпью, как скотину к плетню. Бабу с дальнего хутора взяли наутро после того. Ход в лес, который он видел вблизи, срубили до пенька при его же помощи.

Оставался сторож. Путевой старик с разъезда, четыре версты полем. Тот самый, что криком сберёг Кранца у водокачки. С ним у Вегнера был законный повод увидеться: комендатура прислала с попутной машиной пачку пропусков для местных путейцев — после фугаса хождение вдоль полотна без бумаги запрещалось, — и выдать их под расписку велели начальнику ближнего участка. В списке из шести фамилий сторож стоял вторым.

Сторож пришёл после полудня, пешком, в той же фуражке без кокарды. У крыльца снял её и мял в руках, пока часовой докладывал. Вегнер услал писаря на пост с поручением и принял старика один.

По-немецки тот знал с десяток слов — служил в ту войну, две зимы пробыл в плену под Магдебургом, работал у бауэра. Слова выговаривал твёрдо и невпопад: «яволь», «брот», «арбайт». Про плен, освоясь, говорил даже с охотой: бауэр был гут, млеко давал, брот давал, а тут вот путя, тридцать лет при путях. Вегнер выложил пропуск, показал, где расписаться. Старик вывел косой крест, подышал на бумагу и спрятал её за пазуху, в тряпицу.

— Ходишь по путям. — По-немецки Вегнер говорил медленно, раскладывая слова, как раскладывают перед неграмотным картинки. — Смотришь. Кто ходит ночью? От леса — к путям? Люди?

Старик закивал раньше, чем Вегнер договорил.

— Никто, господин офицер. Nacht — шляфен. Сплю. Никого нет.

— Совсем никого?

— Совсем, — перешёл старик на русский и опять закивал. — Никого, милый, никого.

Про фугас под лавкой — Вегнер показал рукой: водокачка, лавка, бух — старик замахал обеими руками раньше конца: не я, не я, я упредил, господин сам видал, я кричал. Его затрясло от одного разговора. Вегнер налил ему воды из ведра. Старик выпил, держа кружку двумя руками.

Вегнер помолчал. На столе, поверх охранных бумаг, лежал график движения — немецкий лист с колонками часов, понятный и неграмотному по одним цифрам. Вегнер разгладил его ладонью, повернул чуть к старику.

— Сиди. — Он вышел в сени, к часовому, и постоял там дольше, чем требовало поручение, которое он часовому придумал.

Когда он вернулся, старик стоял у самой двери, шапка в обеих руках, глядел в пол. От стола он отодвинулся шага на два. Бумаги лежали как лежали, ровно, углом к углу.

— Иди.

Старик поклонился и вышел боком. Через окно было видно, как он мелко, ходко пошёл полем, оглянулся на избу раз, другой — и пропал за бугром.

Испуг это был или понимание — по согнутой спине было не разобрать.

Назавтра в десятом часу зазвонил телефон. Батальон, дежурный: изменение графика, колонна горючего пройдёт этой ночью, к мосту — около двадцати трёх; встретить, пропустить без задержки. Вегнер повторил часы, записал в книгу, повесил трубку.

До ночи оставалось тринадцать часов.

Во дворе стукнул мотор. Через минуту в избу вошёл Дорн — пыльный, в дорожных очках, сдвинутых на фуражку.

— Мимо ехал, — Дорн стянул перчатки. — На четверть часа. У вас тут колодец при штабе? Пить хочу.

Ему принесли воды. Он пил стоя, разглядывая избу, бумаги на столе, карту на стене с обведённым участком.

— Бабу с хутора взяли, — говорил он между глотками. — За ней объявилась тётка в третьей деревне. А за тёткой пусто: двор брошен, печь холодная. Оборвали за собой, как я вам говорил. Мелочь выбрали, крупное ушло.

— А проводник?

— Сдан в округ, с бумагами. Дальше не моё. — Дорн отдал кружку. — Мост ваш после разъезда смотрели? Сапёры.

— Нет ещё.

— Зря. Фугас под лавкой — это они умеют, а мост у них давно в очереди стоит, я бы на их месте очередь ускорил. Запросите проверку. Дорога теперь ваша, вам по ней и отвечать.

— Запрошу.

Дорн кивнул, надел очки, пошёл к двери и у порога обернулся:

— Смена постов у вас когда?

— В восемнадцать и в два.

— Строго держите. После того фугаса они полюбили чужие расписания. — Он взялся за скобу. — Ну, бывайте здоровы, лейтенант. Услышу про вас хорошее — не удивлюсь.

— Смена в восемнадцать и в два, — сказал Вегнер.

Дорн поглядел на него поверх очков.

— Это вы уже говорили. Не выспались? — И вышел, не дожидаясь ответа.

Мотор отстучал за околицу. Вегнер стоял у стола. Под приказом по охранению, третьим листом, лежал его листок с выписанными часами колонн. Всю четверть часа, пока Дорн пил воду и разглядывал карту, листок пролежал в двух шагах от него. Вегнер вытащил его, свернул, поднял конфорку у плиты и сжёг на углях, а пепел растёр кочергой. Часы остались в голове.

В полдень он позвонил в батальон, дежурному.

— Начальник участка Вегнер. После подрыва на разъезде мост не осматривался. Ночное движение через неосмотренный мост считаю невозможным. Прошу сапёрное отделение к рассвету; до осмотра задержу колонну у моста. Под мою ответственность.

Дежурный поворчал: колонне предписано идти без остановок, начальник колонны будет писать рапорт. Потом сходил к адъютанту и вернулся:

— Оформляйте распоряжением по участку. Сапёров дадим к пяти. Отвечаете вы.

— Записал. Благодарю.

После обеда он прошёлся к мосту и дальше, вдоль южного въезда, — начальнику участка ходить по участку положено. Луг перед мостом лежал плоский, выбитый, сухой; машины тут вставали удобно, двумя рядами. Вегнер прошёл луг насквозь, от кювета до бабьей тропы, что вела с задов на речку, и постоял у прогона. За прогоном начинались огороды, за огородами — крайние дворы. Он обернулся. Луг от дворов был как на ладони, весь, до последней кочки.

У прогона его догнал староста — с шапкой в руке, готовый к худому. Вегнер спросил, куда гоняют стадо. На заречный выгон, до света, через прогон, отвечал староста, вот этим самым местом и гоняют, спокон веку. Вегнер велел гонять, как гоняли; если у моста будут стоять машины — скотину к машинам не подпускать. Староста закланялся: как можно, куда ей к машинам.

Вернувшись, он обмакнул перо и записал распоряжение в книгу: движение через мост с 22:00 до окончания сапёрного осмотра закрыть; колонны задерживать у южного въезда; основание — подрыв на разъезде, мост не осмотрен. Число, подпись.

Перо шло ровно. Только на подписи он остановился и посмотрел на неё секунду, будто на чужую. Подпись была его, обычная, с росчерком.

К ночи он пошёл на мостовой пост сам. Старшим наряда стоял Хаас — подтянутый, услужливый, с журналом поста под мышкой. Увидев ротного, он вытянулся и доложил без запинки: на посту трое, происшествий нет, жердь опущена.

— Колонна горючего около двадцати трёх, — сказал Вегнер. — Пропуска через мост ей нет. Мост до осмотра закрыт, сапёры к рассвету. Колонну ставить на луг, к южному въезду. Пиши в журнал.

Хаас разложил журнал на перилах, под фонарь, и записал под диктовку — ровным, круглым, писарским почерком, какого Вегнер за ним не предполагал. «Движение задержано до сапёрного осмотра моста по распоряжению начальника участка лейтенанта Вегнера». Вегнер подписал.

— Как встанут — обойдёшь колонну и перепишешь в журнал номера машин, — велел он. — Для порядка.

— Есть переписать номера. — Хаас спрятал карандаш за обшлаг. — Господин лейтенант, вы бы шли отдыхать. Я бы и сам объявил ихнему начальнику. Чего вам ночь тут стоять.

— Начальник колонны будет спорить. Его положено переспорить мне.

— Это так, — согласился Хаас с готовностью и поправил фонарь, чтобы света на журнал падало больше. Услужлив он был без лени, глаза быстрые. Слушал он ротного так, как слушают то, что после перескажут.

В двадцать три сорок от Осиновского конца дороги показался свет. Головной мотоцикл подкатил к жерди, за ним, гася и снова зажигая фары, подтянулась колонна — длинная, тяжёлая, с накрытыми брезентом кузовами и двумя наливными машинами в середине. От третьей машины прошёл вперёд начальник — обер-лейтенант, немолодой, со злым от дороги лицом.

— Что значит закрыт? У меня предписание: без остановок. Горючее ждут утром на той стороне.

— Мост не осмотрен после подрыва на разъезде. Распоряжение по участку. Сапёры к рассвету, осмотр — час. Хотите идти сейчас — распишитесь в журнале, что предупреждены, и идите.

Обер-лейтенант посмотрел на настил, серый в свете фар, на чёрную воду под ним. Двенадцать машин, из них две наливные. Подпись под «предупреждён» весила много.

— Черти бы вас драли с вашим разъездом. — Он оглянулся на колонну, на тёмные морды машин. — Где становиться?

— Луг у южного въезда. Костров не жечь, курить у машин запрещаю. Мой пост рядом.

Колонна съезжала на луг долго, по одной машине, переваливаясь на кювете. Хаас светил фонарём, размахивал, кричал водителям «правее, правее», потом ходил вдоль рядов с журналом и переписывал номера, подсвечивая себе на брезент. К полуночи машины встали двумя рядами, мордами к дороге, и затихли. Обер-лейтенант ушёл спать в кабину головной, хлопнув дверцей на весь луг.

Ночь прошла по службе. Водители колонны спали в кабинах и под машинами, на брезенте. Двое ещё возились с мотором при синем фонарике, вполголоса ругая карбюратор. Вегнер проверил посты в час, потом в два, на смене. У крайней машины поймал своего же — Вебер стоял в трёх шагах от наливной и курил в кулак, глазея на колонну.

— Наряд вне очереди. Ещё раз с огнём у горючего — пойдёшь под арест.

— Есть наряд вне очереди.

Часовые колонны ходили вдоль рядов парами. Замошье лежало темно, ни огня; только собаки перебрёхивались с деревенского конца. На смене в два свои у жерди вполголоса переговаривались про отпуска, которых никому не выходило, и замолкли при ротном. Вода шла на перекате под настилом ровно, одним тоном. Вегнер вернулся в избу в третьем часу, подписал накопленное за день — ведомость на довольствие, заявку на подковные гвозди — и лёг на лавку не раздеваясь. В окно, если приподняться, был виден луг: тёмные горбы машин в два ряда, шаг часового вдоль ряда. В начале пятого он поднялся сам, до посыльного.

Сапёры приехали в пятом часу, на грузовике: унтер и шестеро, заспанные, в извёстке от какой-то прежней работы. Обер-ефрейтор, широкий, с рябым добрым лицом, спустился первым делом к речке, зачерпнул флягой и выпил тут же половину.

— Сладкая у вас вода. — Он завинтил флягу и утёр рот. — У нас под Смоленском горькая, а тут прямо сладкая.

Мост они простукали и облазили за час с небольшим: ходили по настилу со щупами, тыкали в стыки, спускались под быки по пояс в воде. Унтер сам просидел под средним пролётом дольше всех, водил ладонью по дереву, как по коню. К семи вылез, вытер руки о штаны и доложил: чисто, следов закладки нет, настил гнилой в двух досках — отметил мелом, пусть заменят.

— На разъезде у них гильза со шнуром под лавкой лежала, — прибавил он, сматывая бечеву со щупа. — Тут пусто. Быки старые, сухие, к ним и не подлезешь незаметно — вода кругом. Мост у вас спокойный, господин лейтенант.

— Спокойный, — согласился Вегнер.

Оба мотоцикла охранения ушли вперёд, осмотреть перегон до Осиновки, и вернулись к голове колонны: дорога чистая. Колонна вытягивалась с луга на большак. От деревенского конца через прогон уже шло стадо — пастушонок гнал коров к речке, на заречный выгон, и коровы шли мимо машин, поводя головами на чужой запах. Водители курили в кулак и глядели на коров. Обер-лейтенант, проезжая, придержал машину против Вегнера:

— Семь часов, лейтенант. Семь часов я вам тут простоял. Так и доложу.

— Доложите. Мост цел, вы тоже.

Сапёрный грузовик пристроился в хвост колонны — унтеру было по пути до Осиновки, дальше лесным перегоном вместе веселей. Жердь подняли. Машины прошли настил по одной, с интервалом, как положено, и пыль за последней долго стояла над большаком, пока не легла.

Вегнер пошёл в избу завтракать. Хлеб был вчерашний, кофе жидкий. Он съел всё.

Телефон ударил в первом часу дня.

Батальон, сам адъютант, скороговоркой: за Осиновкой, на шестом километре, у гати, колонна горючего попала под огонь. Шесть машин сгорели, из них наливная. Убитых пятеро, раненых семь. Среди убитых двое сапёров — их грузовик шёл в хвосте, по хвосту били тоже. Огонь вели с двух сторон гати, ушли лесом, преследование по болоту не пошло. Участок — усилить посты, дневное движение впредь собирать в колонны с охраной, о всяком движении местных вдоль большака — доносить.

— Так точно. Исполняю. — Он повесил трубку и стал исполнять: удвоил мостовой пост, выслал дозор к лесной опушке, отписал донесение о принятых мерах.

Подробности пришли к вечеру, с попутным интендантом, который вёз через мост пустые бочки и был разговорчив от пережитого — его машина шла той же дорогой часом позже.

— Грамотно били, сволочи, — рассказывал он, куря у крыльца. — Мотоциклы пропустили, головные машины пропустили. Ударили по середине, где налив, и по хвосту. И вот что: у них же половина машин под брезентом шла, с виду поймёшь разве, где бочки, где сухари? А жгли — бочки. Без ошибки. Стало быть, стояли близко и смотрели, или знал кто.

— Или знал кто, — повторил Вегнер.

— Я и говорю. Развелось глаз. — Интендант посчитал на пальцах: шесть сгорело, пять дошло, одна в кювете, — и сам себе кивнул. Бросил окурок, растёр. — Ну, мне до темноты успеть. Счастливо оставаться, лейтенант.

За ужином Гёбель, разливая по котелкам, ворчал себе под нос, без адреса:

— Ночью бы прошли — целы были. Простояли ночь, а лесом пошли по свету, вот и дождались. Не поймёшь, кто такое выдумывает.

— Мост был не осмотрен, — сказал Вегнер.

— Оно так, — согласился Гёбель. — Мост — дело серьёзное. — И заговорил про настил: две доски гнилые, сапёры мелом пометили, надо бы у старосты плах вытребовать, пока тёс не растащили.

Про сапёрного обер-ефрейтора, рябого, который утром хвалил здешнюю воду, за ужином не говорил никто. Его в роте не знали. Вегнер доел и вышел проверить посты раньше времени.

Наутро на мосту стучали топоры: Гёбель с двумя солдатами менял помеченные мелом доски, плахи привёз староста на своей подводе и сам же их подтёсывал, кряхтя и косясь на воду. Служба шла своим ходом.

Вегнер принимал мостовой пост по книге — положено было заверять журнал раз в сутки. Хаас сдал смену, но задержался у перил: подавал журнал сам и стоял рядом, пока ротный читал.

Записи за сутки шли ровным круглым почерком. «23:40 — колонна горючего, двенадцать машин, задержана до сапёрного осмотра моста по распоряжению начальника участка лейтенанта Вегнера. Начальник колонны предупреждён, от прохода отказался, колонна поставлена на луг у южного въезда». Ниже: «5:10 — прибыло сапёрное отделение». Ниже: «7:15 — осмотр окончен, мост исправен, движение открыто. Колонна пропущена». Под первой записью стояла его подпись, вчерашняя, с росчерком.

— Всё ли верно записано, господин лейтенант? — спросил Хаас.

— Верно.

Он вернул журнал, спустился с настила и пошёл вдоль берега, где часовой первой смены топтал росу. За спиной стучали топоры, и две новые плахи светлели на серой мостовине заплатами. Речка шла под быками ровно, без голоса. В журнале всё сходилось — час к часу, гладко, ни одной складки.

Глава 6. Первый ход.

Ночь после гати участок простоял в полтора караула. Вегнер сам развёл усиленные посты, запретил одиночное движение даже между мостом и деревней, у будки поставил ракетчика. Большак лежал пустой и тихий, лес за речкой молчал.

В третьем часу ракетчик поднял тревогу. Зашуршало в лозняке у самой воды, ниже моста; ракета пошла вверх, повисла, залила берег белым — пусто, только тени кустов шатнулись и легли обратно. Полчаса лежали в ружьё, вслушиваясь. Потом Гёбель сходил с двумя к лозняку и вернулся, неся на лице то, с чем возвращаются с таких выходов: у проволоки рылся барсук, ушёл по своим делам. Спать уже не ложились. К утру никто не пришёл и ничего не случилось, и от этой тишины служба делалась только тяжелее.

Утром Кранц у котла рассказывал про барсука так, будто сам с ним сидел в секрете. Смеялись коротко и мало, и смех глох сам собою, не докатившись до конца стола.

Днём пришли бумаги. Приказ по батальону: движение днём — колоннами с охраной, одиночные машины задерживать до попутного конвоя; о наблюдении за дорогой доносить немедленно; начальникам участков — списки местных, проживающих ближе версты от большака. Вегнер отписал донесение о принятых мерах, перечислил посты и дозоры, приложил опись Замошья, снятую Гёбелем в первый день. Писарь перебелил, Вегнер подписал, и опись ушла с мотоциклистом в батальон — тридцать один двор, восемь колодцев, все по именам. Гёбель, диктовавший писарю, проворчал под конец, что ближе версты тут — полдеревни вместе с погостом, а дальше версты — один лес, и кого в том лесу переписывать. Вписали всех, кого велено.

В роте о колонне говорили вполголоса и с подробностями, которых никто из них видеть не мог. Кранц уверял, что наливная рванула так, что в Осиновке стёкла легли. Вилли слушал, приоткрыв рот. Гёбель резал хлеб и в разговор не входил, только раз поднял голову:

— Сапёры-то. Утром мост нам стучали, к обеду их же и накрыло. Вот и угадай, где твоё.

Никто не ответил. Разговор перешёл на табак.

Назавтра к полудню на мост пришли две машины: крытый вездеход полевой жандармерии — обер-фельдфебель с бляхой на груди и четверо со связкой карабинов — и знакомый кюбельваген. Дорн вылез, разминая спину, огляделся, будто сверял мост с тем, каким его запомнил.

— Шесть машин и семь человек, лейтенант, — начал он без предисловий. — Гать — мой участок, стало быть, опять я. Я оттуда. Лёжки по обе стороны, настланы лапником, лежали с ночи — окурков накопилось на полдня лёжки. Пулемёт ручной, гильзы прибраны, отход на север, по воде. Работали люди, которым не впервой. — Он стянул перчатки. — Давайте с начала. Кто и когда узнал, что колонна пойдёт утром?

Сели в штабной избе. Вегнер разложил бумаги и повёл по часам. График пришёл за трое суток — колонна значилась в ночь, без остановок. Изменение — накануне, в девять сорок утра, телефоном из батальона: пройдёт этой ночью. Распоряжение о задержке до сапёрного осмотра он оформил в полдень. До полудня задержки не существовало нигде, даже в его голове.

Дорн записывал часы в блокнот и дважды переспросил: девять сорок — по журналу или по памяти? По журналу. Кто принял звонок? Сам Вегнер. Кто слышал? Писарь, вполуха. Кто знал о задержке до ночи? Он, Гёбель, наряд поста да начальник колонны с одиннадцати вечера.

— Стало быть, заранее продать утреннюю колонну не мог никто, — Дорн вертел карандаш. — Ни в штабе, ни на телефоне, ни у вас. До полудня её не было, а к ночи она уже стояла на лугу. — Он поглядел в окно, на луг за въездом. — Значит, увидели. Ночью стояла на виду, к утру о ней доложили в лес, к полудню у гати лежал заслон с пулемётом. Ходко работают. — Карандаш лёг на стол. — Кто видел колонну, лейтенант?

— Деревня. Луг от крайних дворов как на ладони.

— Вот и я так думаю. Кто-то с ногами. За ночь обернуться к гати — это вёрст пятнадцать. Не баба с ведром.

Пошли на луг. Дорн прошёл его насквозь, от кювета до бабьей тропы, постоял у прогона, где трава была сбита стадом, и обернулся на крайние дворы — Вегнер стоял рядом и смотрел туда же, куда смотрел четыре дня назад один.

— Как на ладони, — Дорн повёл рукой от дворов к лугу. — Тропа. Прогон. Огороды. Хоть из окна считай машины. — Он сбил каблуком кочку. — Из ваших сапёров, к слову, двое так и остались у гати. Те самые, что вам мост стучали. Унтер уцелел, в руку.

Вегнер промолчал. Дорн и не ждал ответа — он уже мерил глазами расстояние от прогона до леса.

Обер-фельдфебель, молчавший у двери избы, шевельнулся:

— Разрешите начинать по дворам?

— Начинайте, — Дорн встал. — Только без пожаров. Мне нужен ходок, ходока пожаром не возьмёшь.

Перед тем как уйти на комендантский двор, он велел снять для него копию с журнала поста за те сутки — от записи о задержке до записи о пропуске колонны. Хаас перебелил лист своим круглым почерком, Вегнер заверил подписью. Дорн сложил копию в планшет не читая: прочтено у него, судя по всему, уже было.

Замошье проверяли до вечера. Жандармы шли по дворам с той самой описью — Вегнер узнал руку Гёбеля, тридцать один двор, восемь колодцев, — сличали людей со списком, считали мужиков, щупали сено, лазили на подловки. Староста ходил следом на своих больных ногах и божился у каждой калитки. Бабы стояли по дворам молча, ребятишек загнали в избы, и те глядели из-за стёкол.

У двора контуженого вышла заминка. Безрукий сидел на своей завалинке и на команду встать не поднялся — глядел перед собой, как глядел всегда. Молодой жандарм шагнул к нему, староста кинулся наперерез: глухой он, господин начальник, контуженый, с той войны, вот и рука, глядите. Обер-фельдфебель посмотрел на подвёрнутый рукав, на лицо, махнул: дальше. Пошли дальше.

Пастушонка тягали дольше всех. Он гнал стадо мимо стоявших машин — это показали бабы, и это же стояло в журнале поста. Что видал? Кому сказывал? Мальчишка смотрел в землю, отвечал «пас коров» и на всё прочее молчал, набычась, как молчат в его возрасте, когда решили молчать. Обер-фельдфебель побагровел было, но по описи мальчишке выходило одиннадцать лет, и его отпустили к матери, наказав пороть.

Сходили и на мельницу-развалюху ниже моста. Крыша провалена, жернов в лопухах, на глиняном полу — старое кострище, зола слежалась ещё с весны. Обер-фельдфебель поворошил её носком сапога, велел мельницу в опись пометить особо и наведываться дозором.

Ходока не находилось. Ночью деревня сидела по дворам — ночной запрет действовал с первого дня, посты никого не видали, собаки не брехали. Мужиков, годных ногами, в Замошье было четверо, и у всех четверых ночь сходилась: двое при скотине, один хворый, один у самих же немцев в обозной команде. Жандармы отработали все тридцать один двор и к сумеркам сошлись у моста злые, в сенной трухе, с пустыми руками.

К вечеру обер-фельдфебель стоял перед Дорном с пустыми руками:

— Из деревни ночью никто не выходил, господин штурмбаннфюрер. Либо врут всей деревней, либо ходил кто-то не деревенский.

— Либо тот, кому ходить положено, — Дорн смотрел на большак. — Кто у вас тут ходит при дороге по службе, лейтенант? Обходчики, сторожа, возчики. Кому бумага дадена.

Сторожа привезли с разъезда на другое утро, на жандармской машине. Он сидел в кузове между двух карабинов, в своей фуражке без кокарды, и держался за борт обеими руками.

Во дворе его поставили у стены и стали спрашивать через жандармского толмача. Старик закивал с первого слова, полез за пазуху, вытащил тряпицу, из тряпицы пропуск и держал его перед собой обеими руками, как держат охранную грамоту: вот, бумага, господин лейтенант дал, всё по закону. Толмач перевёл. Обер-фельдфебель взял пропуск, поглядел на число и убирать не стал.

Улики легли на стол одна к одной. Пропуск на хождение вдоль полотна — выдан начальником участка лейтенантом Вегнером, о чём расписка, число и час. Выдан за день до колонны. Живёт при разъезде, один, ходит вдоль путей когда вздумает, местность знает на десять вёрст. В ту войну был в германском плену — по-немецки разбирает. И разъезд его — тот самый, где месяцем раньше нашли фугас.

— Складывается, — говорил обер-фельдфебель, довольный. — Бумагу получил — и назавтра колонна горит. Ноги старые, да жилистые. Пятнадцать вёрст за ночь такой пройдёт и не запыхается.

Опрашивали наряд. Хаас отвечал с готовностью, ясно, по порядку: так точно, старика этого видел, приходил на пост третьего дня, спрашивал господина лейтенанта; у господина лейтенанта сидел долго, один на один, писаря при том не было; о чём говорили — знать не может. Он ничего не прибавлял и не убавлял, каждое его слово было правдой, и каждое ложилось на старика гирей.

— Служба у него такая — примечать, — сказал Кранц вполголоса, когда Хаас отошёл. Сказал без осуждения, как о погоде.

Старик, слушая чужую немецкую речь, понимал из неё, видно, ровно столько, чтобы пугаться в верных местах. Когда его повели через двор, он поискал глазами — и нашёл Вегнера. Смотрел, пока вели, всё через плечо, через плечо.

Вегнер стоял у коновязи и сверял ведомость наряда, не поднимая головы. Старика увели в амбар при комендантском дворе и навесили замок.

Вечером в роте, за кашей, Вилли спросил у Гёбеля вполголоса — что теперь старику. Гёбель пожал плечом: на то есть кому решать, наше дело — дорога. Кранц вставил, что за шесть машин горючего по нынешним временам и не таких прибирают. Поговорили и перестали. Вегнер доедал молча и ушёл к бумагам раньше всех.

Вечером он остался в штабной избе один. Писарь ушёл к связистам, лампа коптила и её пришлось подкрутить, за стеной равномерно, с долгими перерывами, попискивал зуммер, и в эти перерывы было слышно, как на лугу перекликаются с обходом часовые. День отработался весь, до последней бумаги, и бумаги лежали по местам, и как раз от этого в избе стояла та выметенная вечерняя пустота, в которой человеку остаётся только то, о чём он весь день не давал себе досуга думать.

Он достал корешок пропускной книжки. «Выдан пропуск № 4. Число. 14 часов 30 минут». Рядом, на освобождённое место, положил книгу распоряжений, раскрытую на записи о звонке: следующее число, девять сорок утра. Между распиской старика и первым словом о том, что колонна пойдёт утром, лежали сутки без малого. Старик не мог продать того, чего в час его расписки ещё не было на свете.

Довод стоял ровно и никуда не девался, как не девается верно снятая мерка. Всё прочее стояло против довода. Второй раз при Дорне вынимать русского из-под топора — это уже не случай, это почерк. Жандармерия довольна, дело у неё сложилось, наверх уйдёт короткая ясная бумага: наводчик установлен, изъят. С той бумагой уйдут и вопросы — никто больше не спросит ни о луге, ни о задержке, ни о распоряжении, под которым стоит его подпись с росчерком. Дело закроет само себя, и закроет надёжно, по всем правилам, которые он же на этом участке и завёл.

А старика в округе поставят к яме. За фугас, которого он не клал, и за ночной переход, которого не делал, — по одной бумаге с числом и часом, выданной ему из этих самых рук вместе с кружкой воды.

Он убрал корешок в книжку, книжку в стол и запер ящик. Посидел. Отпер, вынул корешок обратно и положил сверху, на книгу распоряжений, углом к углу. Погасил лампу и лёг на лавку не раздеваясь. За стеной пищал зуммер, часовой прошёл под окном — раз, и много позже ещё раз, и луна переложила оконный крест со стола на пол. Сон не шёл до третьей смены.

Утром он побрился, надел свежий подворотничок, взял обе книги под мышку и пошёл к комендантскому двору, где ночевал Дорн.

Дорн брился у крыльца перед осколком зеркала, прицепленным к столбу. Выслушал, не прерывая бритья, потом вытер лицо и стал смотреть бумаги — долго, возвращаясь от корешка к книге и обратно.

— В четырнадцать тридцать старик расписался и ушёл, — говорил Вегнер. — О том, что колонна пойдёт этой ночью, первый звонок был назавтра в девять сорок. До того часа задержки не существовало: ни в графике, ни в распоряжениях, нигде. Продавать было нечего. А в ночь, когда колонна стояла на лугу, старик был на разъезде — там теперь пост, часовой его видел у будки на закате и утром у будки же. Пятнадцать вёрст туда и обратно мимо поста не ходят.

— Часового опросили?

— Вчера вечером. Показание у обер-фельдфебеля.

— Этот старик — тот самый, что у водокачки про мину кричал?

— Тот самый.

— Мгм. — Дорн вытер бритву о полотенце. — Один раз он немца уже сберёг. Теперь, выходит, немец его.

Он ещё раз прошёл глазами от числа к числу. Свернул бумаги, отдал.

— Складно, — он сказал это ровно, тем же словом, что тогда у шпал. — Часы против часов, тут не поспоришь. Ходок не он. — Помолчал, пристёгивая воротник. — Одного не пойму, лейтенант. Жандармерии вы никто, дело у неё сложилось, старик вам тоже никто. Чего ради вы ночь над корешками сидели?

— Ходок остаётся при дороге. При моей дороге. — Вегнер выдержал взгляд. — Спишут старика — искать перестанут. А тот, кто сбегал к гати, будет ходить, где ходил. Мне на этом участке жить.

Дорн додумал это, глядя на него, и, видно, довёл до конца — по лицу прошло то самое выражение, с каким он на вырубке считал гильзы: сошлось.

— Верно. Закрытое дело хуже открытого, если закрыто не тем человеком. — Он усмехнулся углом рта. — А у вас хорошо поставлены бумаги, лейтенант. Всякий час записан, всякая расписка на месте. Редко у кого так.

— Порядок на участке — моя служба.

— Ваша, ваша. — Дорн взял фуражку. — Пойдёмте обрадуем жандармерию. Она не любит, когда у неё отнимают готовое.

Обер-фельдфебель выслушал молча. На «часах против часов» побагровел и полез было спорить: расписка распиской, а ночь тёмная, кто его на разъезде стерёг. Сдался он на часовом: пост стоит с фугаса, часовой видел старика у будки на закате и утром у будки же, показание снято и подписано. Против своего же немецкого поста идти было некуда. Дело о наводке ушло с Дорном в округ с записью: наблюдение противника за движением; причастность местных жителей не установлена.

— Кого-то они мне всё равно должны, — сказал обер-фельдфебель на прощание, влезая в вездеход. — Семь человек и шесть машин. Кому-то это записано.

Мера деревне пришла из комендатуры на третий день, через батальон: в порядке трудовой повинности вырубить кустарник и подлесок вдоль большака, по сто шагов в обе стороны от полотна, на версту от моста в оба конца; пни корчевать. Исполнение — силами местного населения, наблюдение — начальнику участка.

Вегнер прочёл, расписался в получении и послал Гёбеля к старосте: завтра с утра, со своими топорами и пилами, от каждого двора по работнику. Староста, услышав про пни, охнул и стал считать по пальцам дворы, где остались руки. Наутро Замошье собралось у моста до срока, тихое, с торбами и пилами, — деревня знала цену опозданию лучше, чем ей могли объяснить.

Старика выпускали при нём. Жандарм снял замок, открыл амбар, махнул: выходи. Старик вышел, щурясь на свет, постоял на пороге, не веря порогу. В амбаре он просидел двое суток; за эти двое суток его никто не бил, и от этого он, видно, ждал худшего. Ему сунули бумагу — расписаться о выпуске. Он вывел свой косой крест, теперь вовсе кривой.

Пропуск ему вернули. Он взял бумагу так, как берут из огня, спрятал за пазуху, в ту же тряпицу. Увидел у коновязи Вегнера — и согнулся в поклоне, глубоком, старательном, глядя в землю, и не разгибался, пока Вегнер не отвернулся первым. Потом пошёл к разъезду полем, сперва шагом, потом мельче и шибче, и ни разу не оглянулся до самого бугра.

Хаас, стоявший при комендантском дворе в наряде, проводил старика глазами до бугра. Потом так же, не спеша, перевёл их на Вегнера у коновязи. И вернулся к своей жерди.

Кранц у коновязи проводил его взглядом:

— Ишь, чешет. Живой — и не верит.

Вегнер смотрел вслед, пока старик не пропал за бугром. Три дня назад этот человек сидел против него и кивал: никого, милый, никого. Теперь он будет обходить мост стороной, класть версту крюку, лишь бы не попадаться на глаза лейтенанту, который сперва спрашивал про ночных ходоков, а после чуть не свёл его в яму своей же бумагой. И расскажет об этом лейтенанте всякому, кому расскажется.

Просеку рубили три дня. От каждого двора вышло по работнику: старики, бабы с топорами, пастушонок при хворосте. Солдаты стояли конвоем по полсотни шагов, скучали, к полудню сами брались за пилы — стоять было тошнее, чем пилить. Вебер валил лозняк с таким усердием, будто дорабатывал свой наряд вне очереди. Кранц, пиля, завёл было песню про мельникову дочку — Гёбель цыкнул, и дальше пилили под один только звон пил да стук топоров. Гёбель ходил вдоль полосы, показывал, где валить, и переругивался со старостой о пнях: пни велено было корчевать, староста божился, что до снега не поспеть, сошлись на том, что до снега — по эту сторону, а там поглядим.

В полдень второго дня у крайних кустов охнула и села баба — топором по ноге, вкось, через лапоть. Санитар роты перевязал; Вегнер велел отвезти её в деревню на ротной подводе и в списке работников против её двора поставить «выполнено». Староста, ждавший при этом худого, закланялся было — Вегнер уже шёл дальше вдоль полосы, меряя шагами, докуда дорубили.

Замошье работало молча. Бабы вязали хворост, не поднимая глаз, пастушонок таскал вязанки к дороге и на солдат не смотрел. За три дня никто не попросил ни хлеба, ни отдыха, и никто ни разу не спросил, за что деревне урок, — это знали без спросу все, по обе стороны пил. Кусты ложились ряд за рядом, и с каждым рядом от леса к дороге делалось голо, далеко и просматриваемо.

К вечеру третьего дня из батальона приехал адъютант — принимать полосу. Прошёлся до первого поворота, поглядел на пни, на ровные ряды куч, сказал: образцово, так и доложу, — и уехал, не выходя из хорошего расположения духа. Похвала легла в тот же день, что и рапорт о выполнении.

Вегнер прошёл полосу из конца в конец уже в сумерках. Свежие пни белели до самого моста, пахло смолой и вялым листом. У дороги горели кучи хвороста, дым стоял столбами, и бабы, кончив урок, уходили в деревню, не глядя на огонь. Один пастушонок, поджидавший своих у крайней кучи, посмотрел на Вегнера прямо, не отводя глаз, — как смотрел с плетня в первый день. Часовой у жерди проводил баб и вернулся к своему шагу.

Он остановился у моста и посмотрел назад, на сделанное. Просека легла ровно, по обе стороны большака.