В Чреве Бегемота или Гримуар-ежедневник.

Пролог. Неделя первая. Понедельник.

Мир - это огромное живое существо, а мы живем в

его чреве, подобно червям, живущим в нашем чреве. И мы зависим, не от промысла звезд Солнца и Земли, а лишь от промысла Божия, ибо в отношении к ним, не имеющим иного устремления, кроме своего умножения, мы родились и живем случайно...

Томмазо Кампанелла. «Город Солнца»

Train arrive, it’s sixteen coaches long

Train arrive, it’s sixteen coaches long

Well, that long black train take my baby and gone

Junior Parker. «Mystery train»

«Сколько мертвецов», — подумал Федор на вокзальной площади, заполненной двигающимися толпами.

Юрий Мамлеев. «Шатуны»

- Train! Train! Train! Train!...

Ronette Pulaski. «TWIN PEAKS: FIRE WALK WITH ME»

- Мы отправимся к бесконечному поезду?

- Верно! Но сначала давай изучим станцию, где нашли труп кондуктора.

Танджиро и Ренгоку. «Истребитель демонов: Бесконечный поезд»

- И этот Намгун поведет нас дальше? Наша судьба зависит от этого человека?

- Да. Если мы договоримся, он проведет нас в начало поезда.

Гиллиам и Кертис. «Сквозь снег»

ПРОЛОГ.

Мы тряслись в одряхлевшей от стремительного течения времени и изнуряющего труда собаке. Двери остались открытыми с самого вокзала, то ли потому что она запамятовала их закрыть, чуя наступившую старость, то ли оттого что была не в силах преодолевать душераздирающий скрип металлических суставов. Стоявшие в тамбуре смотрели через дверной зев на проносившиеся теплые и холодные огни ночного города, не догадываясь, что все они, как один, размышляют над одним и тем же вопросом, занимавшим их всю дорогу: есть ли разница между прыжком к теплому или холодному огню?

Я застрял между щетинистым пиджаком, глядевшим исподлобья, но не без интереса, на случайных соседей, и скуфьей, обладатель, которой, озарял помещение лучезарной улыбкой, а гипнотический, слегка вздорный его взгляд был давно открыт единственным писанием. Обстоятельство это, этакое аморфное состояние не устраивало меня, и когда собака начинала дергаться, я пытался примерить на себя то пиджак, то скуфью, но так ничего и не выбрав. Из суфле раздался громкий шум и в тамбур протиснулась парочка молодых менестрелей: парнишка - долговязый, но жилистый, в невысоком цилиндре и гусарском мундире осторожно прижимал к себе гитару одной рукой, а второй по-хозяйски обнимал за талию свою спутницу; девица, обернутая, не по погоде, в белую простынку, одной рукой трясла тимпан, а другой ласкала, украшенное разноцветными перьями копье; у каждого за спиной болтался торчащий вещами объемный рюкзак. В тусклом свете тамбура эта сросшаяся телами, сладкая парочка напоминала какое-то мифическое существо. Парень случайно задел по струнам и окружавшее пространство наполнилось глубоким, пронзительным звуком, заставившим нас, сонных мух, пооткрывать от изумления рты. Только сейчас я заметил, что корпус инструмента был выполнен из необычного дерева: дека переливалась всеми цветами радуги, а волны ее разбегались в стороны к обечайке от нескольких голосников, словно в сами резонаторы бросали монетки, как в воду.

- Что это за дерево, менестрель? - опередил меня, стоявший рядом «тожегитарист», внимательно изучая инструмент.

- Гитару создал мой отец из дерева жизни, струны из волос моей любимой Вероники натянула мать, поэтому нет в мире подобной, - целуя подругу в кровяные губы, проголосил парень, да так, что у той задрожал тимпан, а размытый сосок на едва прикрытой правой груди начал твердеть, - и не менестрель я...

- А кто?

- Лунный певец! - восторженно произнес музыкант.

Народ в тамбуре захохотал:

- Какой певец? Лунный?

- Ага! В моих венах течет серебро! В ваших — соль и сера! Я тот, кто вас пронзит до нерва! Я ваш спаситель иль палач, мой клич похож на райский плач! Слушайте же, безумцы!

И он начал ловко перебирать струны и петь, как мне показалось, именно для меня:

- Непостоянство – нашего мира основа...

Вероника задавала ритм тимпаном, сдваивая его постукиванием тупого конца копья по гулкому железному полу, а со второго такта начала подпевать, вторя своему возлюбленному на октаву выше:

- Не потому ли грустью исполненные песни... Тех, чей удел – угасанье?

Сойдет для эпитафии, - подумал я, исполнив этюд рука-лицо, неизвестный даже Дюреру. Знавал я автора, у которого были украдены эти стихи, знавал и тех, кто пытался с ним спорить, впрочем, они имели на это право. Потеряв всякий интерес к музыкантам, я снова уставился на мелькавшие за бортом огни бесконечного города.

- Какие ребята молодцы! Зы, зы, зы! - закудахтала оживившая старушка, заживо погребенная в тамбуре, - И денег не просят, как некоторые!

- Подождите, мы еще не допели, бабушка! - засмеялась парочка.

Счастливчики, успевшие занять проход вагона, услышав прекрасную музыку, раздвинули двери и в тамбур пыхнуло жаром: сосок правой груди Вероники снова размылся и представление закончилось...

- Копьем их! Копьем! - возбудилась старушка, которой не уступили место в вагоне.

Но парочка собралась в многорукое чудовище и рванула в мою сторону. Добравшись до меня, лунный певец с безразличием посмотрел в разверзнувшуюся собачью пасть и в слух засчитал огни, а потом неожиданно спросил:

- Так какой ты выбираешь? Холодный или теплый?

- Я еще не решил, - удивленно ответил я.

- Не пытайся выбирать, ладно? Знаешь ли, это бесполезное занятие, особенно для тех, кто пытается замедлить время, - тихо произнес музыкант.

- Что ты имеешь в виду? - спросил я, мысленно отругав себя за риторический вопрос – я обычно не строю из себя дурака, поэтому моментально исправился, — Дело в том, что я привык каждую минуту смотреть на часы. Кажется, я вообще не опускаю руки? Дурацкая привычка... Но знаешь, именно эти Омега – качественная, надо сказать, подделка, которые я обычно ношу по понедельникам и средам отлично замедляют время. Я каждый раз успеваю на вечернюю собаку, на которую опаздываю, когда надеваю другие часы. Понимаешь?

- Понимаю, - повторил он, нахмурив лоб и свет в тамбуре погас, а копье Вероники опасно уперлось мне под ребро. По спине пробежал противный холодок. Я попытался найти в темноте стоявших рядом пиджака и скуфью, но тех и след простыл: где-то спят стоя, — подумал я.

- Снимай их, - томно прошептала мне на ухо девица, прижимаясь ко мне левой прикрытой грудью. - Ну же, снимай, они понравились Бегемоту, - повторила она, хватая мочку моего уха кровяными губами.

Я медленно снял часы и передал их долговязому, здраво рассудив, что лучше не поднимать шум. То же мне, Бегемот, - подумал я, когда парень, буквально выдернул их у меня. Спрятав часы в карман, он сказал:

- Тише, Ника, тише, не повреди нашего менестреля. Видишь, он давно боится не проснуться, когда отходит ко сну, а когда просыпается думает, что мертв. Знаешь, а это правда! Человек появляется на свет из темноты чрева матери и уходит в глубину темных недр, а свет повседневности - всего лишь кошмар нашего сознания; сон же – необходимый отдых для человека, погружающий его в спасительную тьму веков - вот, что ты должен уяснить. Найди нас, когда захочешь досмотреть свой кошмар до конца, без рекламных пауз и перерывов на обед.

Я чувствую, как парень лыбится в темноте, он продолжает ковыряться моей голове.

- Кто вы? - судорожно спросил я, глотая застрявший в горле ком.

- Мы не знаем кто мы и не помним кем были, но знаем кто ты. Ты менестрель - лунный певец. Возьми же эту гитару! Играй до мозолей на пальцах и пой до хрипоты в голосе, пока не найдешь свои часы и огонь, которые согреют твое серебро!

Многорукое чудовище растворилось. Где-то совсем рядом заскулила дряхлая собака и моргнув подслеповатым глазом потащила пиджака, скуфью и остальных пассажиров в липкий туман. Все они, как один, знали, что давно опоздали на свой поезд...

Пошатываясь от напавшей дурноты, я стоял на платформе с удивительным инструментом в руках, без своих, замедляющих время, поддельных Омега – сегодня был не мой день. Невдалеке горела теплыми огнями родная свечка. Приходила весна.

НЕДЕЛЯ ПЕРВАЯ.

ПОНЕДЕЛЬНИК.

Все события этой длинной истории произошли со мной во времена, когда реки наполнились ядом и понесли кровавые воды между красными ярами в беспросветную даль человеческого безумства, распоясавшегося под гнетом непобедимой короны, тогда же на поверхность земли из самого ада вылезут бледнокожие бесы и загонят в конец отбившуюся от рук скотину по каменным загонам — в них ей определят место в ожидании укола острого вертела, обожженного в огненной геенне. Как и все грешники ждал своего часа и я, вырабатывая смирение и будто заново привыкая к собственному загону, но как и однообразная еда приводит к кишечным мукам, так и переизбыток безответных чувств вызвал во мне острый приступ неразделенной любви, в котором я буквально снес перед собой ее непогрешимый идеал и, ужаснувшись содеянному, бежал из душного плена, бежал, не разбирая дороги, кромсая все дорогое внутри, боясь признаться себе в том, что прекратить любить даже на секунду для меня подобно смерти...

Улицы были мертвенно пусты, и я брел вслед за рваными трещинами, обнажившимися после дождя на мокром еще асфальте — лишь они запутанно указывали мне направление. Мои мысли, как живые разломы, еще один несовершенный миг назад, поверхностны и мелки, а затем, будто испугавшись приближения эмоционального катка, старательно проваливаются вглубь, но все они имеют один выраженный уродливый рисунок. Мой взгляд срывается на проезжую часть — на намалеванную крупными мазками надпись «ДЕТИ» в окружении прочей бесполезной разметки и я слышу жалобный вой в исполнении старого бродячего пса, следовавшего за мной от станции по противоположному тротуару, словно по своей створке воображаемого триптиха: иногда он срывался с него и шел по встречной полосе в надежде быть раздавленным стальным чудовищем, но не дождавшись своей смерти, вновь забирался на свое место и продолжал изображать траурное шествие.

Окончательно запутавшись в паутине тревожных мыслей, не находя спасительного выхода из плотного кокона, сплетенного из липких нитей обреченности я чудом оказался у двери отчего дома — последней моей химеры. Я вошел в квартиру и с порога окликнул мать, она тихо отозвалась будто существовала в другой реальности и действительно я нигде не нашел ее и только далекий еле различимый голос, отражаясь от молчаливых стен и несколько усиливаясь старой гулкой мебелью, задавал мне одни и те же вопросы. Отец мой когда-то пропал в родном депо имени Ленина, где решил завершить свой жизненный путь, как те стальные машины, которыми он управлял до самой пенсии и давно не появлялся дома, совсем позабыв к нему дорогу. Пройдя в свою комнату, я без удивления отметил, что за эти годы в ней ничего не изменилось: вся мебель и вещи находились в строго предназначенных им местах — таково было нерушимое правило этого дома. Я сел за письменный стол и посмотрел на стоящую в рамке черно-белую фотографию, с которой мне улыбался мой старший, маленький брат. Мы были похожи в том юном возрасте как две капли воды: оба с кудрявыми черными вихрами; хитрющими, как маленькие фонарики глазками – у него они тоже должны быть зелеными; курносыми, фамильными носами; и по-детски открытыми улыбками, только потом я безвозвратно изменился, а он остался тем же маленьким мальчиком с фотографий в распухших от материнских слез альбомах, которого я не знал, но понимал, что на самом деле эта комната всегда была его, а не моей...

Я выдвинул верхний ящик, в котором хранились в неприкосновенности его сокровища: спортивные грамоты, журналы «Юный техник», разобранный транзисторный приемник, отцовский компас на кожаном ремешке, маленький игрушечный заводной локомотив с разобранными рельсами и плоским ключиком. На самом дне, придавленная всем эти добром, лежала общая тетрадь с зелеными сферами на обложке, которую я раньше не замечал. Вытянув ее из глубины и бегло пролистав, я обнаружил, что примерно с середины она была заполнена какими-то картами с отметками в виде крестиков в определенных местах, схемами каких-то аппаратов, правилами древних игр, замысловатыми символами и точными описаниями изготовления вполне понятных, но забытых ныне устройств: рогаток из алюминиевой проволоки, пугачей из медных трубок, дротиков из спичек, перевязанных нитью с бумажными хвостовиками, шокеров из толстых конденсаторов, обмотанных изолентой. Внимательно изучать содержимое тетради я не стал и, просто свернув ее в трубку, автоматически сунул в карман куртки, нежданно столкнувшись еще с одной тайной этого дома, нарочно скрытой от меня, как и детали трагедии, произошедшей в семье в год моего рождения, лишившей родителей любимого сына, а меня старшего брата. Уже закрывая ящик, я услышал назойливый, прерывистый звук похожий на звук старого электронного будильника, по всей видимости исходившего от компаса. Взяв его в руки и повертев, я увидел, что синяя часть стрелки, которая должна была указывать северное направление загорелась ярко-зеленым фосфоресцирующим цветом и упрямо задрожала в одном положении, будто настаивала на срочной экспедиции. «Хорошо, - подумал я, - почему бы и нет? Пусть только это путешествие окажется смертельно опасным с ничтожным шансом на возвращение». Спешно простившись с матерью, растворившейся в гнетущем атмосфере старого дома, я закинул за спину подаренную гитару, которую зачем-то захватил с собой, теперь объясняя это тем, что ни один, даже спонтанный, поход не может обойтись без музыкального сопровождения, как похороны без заунывного марша, проходя они в Орнане Курбе или свихнувшемся Нью-Йорке Гоша, и навсегда покинул родительское жилище.

Компас вел меня обратно к станции, было все еще раннее утро, растерзанное багровым рассветом, и я плелся в его ослепляющих подтеках, как во сне. Выйдя на совсем открытое место — звучную, залитую светом железнодорожную платформу, я ощутил себя словно на эшафоте перед сотней небесных ружей, целившихся лишь в одного меня и поэтому зажмурился, но вместо выстрелов я с некоторым разочарованием услышал знакомый грохот упавшего на плитку металлического совка неугомонных азиатских уборщиков и на всякий случай вжал голову в плечи, словно боялся получить по ней ковшом от экскаватора. Отсчитав три шаркающих движения веника, я снова получил удар, выбивающий из меня последний дух и отчего-то вспомнил про опостылевшую работу, на которой сегодня точно не появлюсь. «И раз, и два, и три, — считал я и думал, что устал вкладывать душу в то, что в ней не нуждалось, в то, что не было предназначено для создания в нем высших материй. Вот же, бл...дь, я опять жалел себя, как плаксивая девка, и за это казнил себя». Бабах! Вот он - новый взрыв в сметенном сознании и на этот раз я точно проснулся: я и забыл, что родился в этом совке...

Подгоняемый зеленой стрелкой, я забился в конец платформы, там, где железные собаки еще пролетают с ветерком, только начиная снижать скорость перед остановкой, и почувствовал, как компас завибрировал в руках, а стрелка, как сумасшедшая закрутилась на оси — выходит я на месте. «Что теперь? - размышлял я и не найдя вразумительного ответа, снова подумал о самоубийстве – а почему бы и нет? Очень символично закончить свою жизнь под затасканным флагманом современной цивилизации — ее рассветом, перспективным началом, а теперь уже под его вымученным в каждодневной рутине концом». Мои артерии наполняются живым, обжигающим адреналином, я с вызовом смотрю на приближающуюся морду ненавистного монстра и представляю, как получу сокрушительный удар такой силы, что уже через мгновение не смогу дышать легкими, которые будут проткнуты острыми обломками ребер, мое загнанное сердце и другие органы лопнут, как мыльные пузыри, оставив после себя липкие лужи. Впрочем, этого уже я не увижу...

Я собираюсь покинуть этот город...

Положи все это на мой ботинок

Могу даже дать вам кусочек

Вот что я собираюсь сделать, что я буду делать...

Я и не понял, как оказался в узком тамбуре электрички. В нос ударил знакомый застоявшийся запах мочи, по которому я определил, что нахожусь в первом вагоне, заботливо оснащенном загаженным сортиром. По привычке затаив дыхание, намереваясь проскочить самый вонючий отрезок пути, я отодвинул в сторону, бьющуюся в истерике, загнанную в свои направляющие, дверь и вошел в вагон. И конечно, ожидая увидеть только знакомые пейзажи из леса грязных, прохудившихся сапог, торчащих в проходе и натюрмортов из полупереваренной шавермы, стекавшей с лавки на пол тугими струйками, я поразился, что пол вагона и лавки с разместившимися на них отбросами общества покрывал золотистый песок, мерно сыпавшийся с потолка, а по стенам и рамам окон ползали стальные жуки скарабеи размером с ладонь: некоторые из особей неспешно катили в потайные местечки вонючие шарики слепленные из мусора вагона.

- Я слово! Мне нужен ветер! - услышал я хриплый, будто с жесточайшего бодуна голос за спинкой соседней лавки. Я подошел и увидел, как на ней в попытке подняться корчился заросший седыми волосьями старикан. От него за версту несло всеми радостями его никудышней жизни. Круглая его голова каталась по старому кожаному чемодану, задевая развешенные на веревках разнообразные емкости, прикрепленные к набалдашнику полутораметровой палки, стоявшей рядом. Среди подвешенной тары я обнаружил и жестяные пивные банки, и бумажные стаканчики от газировки, и даже пару стеклянных бутылок. Подумав, что старику не хватает воздуха, я попытался открыть форточку, но та была закрыта на замки — все же за бортом был не май месяц, хотя разобрать, то что было за окном не представлялось возможным: стекло отражало меня как зеркало, многократно повторяя и уменьшая мое изображение на фоне противоположного окна.

- Как же башка-а то раскалывается, а-а, - хрипел старикан, отмахиваясь от пластиковой бутылки из-под газировки. Только сейчас я заметил, что под его бородой на горле расположился жирный скарабей с блестящей зеленой предспинкой, вцепившийся членистыми лапами в сухое тело старика.

- Слышишь, Башка, какая следующая остановка? - спросил я, помогая подняться бедняге.

- Остановка? Хы! Боженька стырил все стоп-краны в этом чудовище и его уже не остановить. Лет как тридцать тому назад мы проехали разрушенный мост и теперь безудержно веселясь, и беснуясь, падаем в пропасть, уже и не мечтая разбиться об твою сраную остановку, - ответил мой случайный попутчик, усаживаясь. Он обхватил гудящую голову, фиксируя ее в одном, самом безболезненном положении и застонал.

- Соболезную, - сказал я, наблюдая за мучениями старика.

- Что? - возмутился Башка. - Лучше подумай, дружок, почему ты оказался в первом вагоне, по соседству с этими неудачниками и изгоями, которым не досталось лучших мест - отверженными и преданными обществом себе подобных и прочими самоубийцами, застрявших в этой бесконечной стальной кишке.

- Сам не знаю, - ответил я. Неужели я сделал это? - подумал я и решил, что лучше бы устроил на платформе самосожжение в духе парней из RAMMSTEIN – так сказать: adieu, goodbye, orphiderzein... и сейчас по вагону летал бы мой пепел.

Башка первый раз внимательно на меня посмотрел, обратив внимание на висевшую за моей спиной гитару и спросил:

- Менестрель что ли?

- Не то что бы, - промямлил я, барабаня пальцами по деке.

- Инструментом хоть владеешь? - допытывался Башка, хватая свой чудо-посох. - Здесь у нас без профессии тоже не шибко разгуляешься.

- Школу, между прочим, музыкальную по классу гитары когда-то закончил, музыкантом хотел стать, - ответил я.

- Давай-ка сыграй чего, - оживился Башка, тыча в инструмент своей палкой, при этом емкости, болтавшиеся на веревках, сталкиваясь друг с другом в воздухе, издавали довольно благозвучный и удивительный звук.

- И что тебе сыграть? Каприс Паганини? - усмехнулся я: на днях у меня удалось вспомнить 24-й и довольно сносно его исполнить.

- Ну что ты, как маленький, в самом деле. Капризы тут каждый дурак может, - проворчал Башка и вытащил из кармана мятую тетрадку с зелеными сферами на обложке...

«Что за хрень, - подумал я и потянулся к карману, в котором должна была находиться тетрадь брата — там ее, естественно, не оказалось. Вот так фокусы».

- Ты мне вот что сыграй, - значительно произнес Башка и, открыв тетрадь на первой странице, пододвинул ее ко мне.

«Нет, вроде как не она», - выдохнул я, разбирая убористые каракули. У меня получилось разобрать лишь странное название песни, нацарапанное более крупным шрифтом: «Понедельник: Contro Lermont. Первый счастливый билет»; над каждой строчкой бежала повторяющаяся последовательность простых аккордов, обозначенных латинскими буквами — ни тебе диезов с бемолями, ни увеличенных ступеней, ни смещений тональностей, одним словом — уличное искусство, музыка подоконных горлопанов — ничего сложного. Я быстро пробежался по грифу, запоминая нехитрые переходы и театрально изобразил скучающий вид.

- Готов что ли? - спросил Башка и без предупреждения заревел по тексту так самоотверженно, что мне стало как-то не по себе и совсем не ловко перед испуганными пассажирами. Я мухой подстроился и всего через такт понял, что растворяюсь в дичайшем ужасе и это было прекрасно...