Узы крови
Буря. Пролог
Его люди не любили непогоду, а он… он любил. Он растворялся в ней, в ее безумстве. В вихре ветров, в скрипе деревьев. В дурманящем сердце чувстве опасности.
Он знал, что не умрет. Никто ему не позволит. Знал, что буря не причинит вреда, ветер не снесет с вершины башни, и даже если он сам шагнет в живую, полную муки черноту…
Ничего ему не поможет. И безумие вновь захлестнет волной, и вновь он очнется на полу в своих покоях… и в даже не вспомнит, что натворил. И лишь белые одежды его будут испачканы чем-то темным… дай богиня, чтобы не кровью.
Он прикажет одеждам очиститься и не осмелится спросить, где их выпачкал. Не осмелится посмотреть в глаза советникам, в которых плескалось отчаяние. Выгонит всех и пронесется по коридорам замка. А буря… буря будет биться в стены, повторяя, умножая, унося в темноту его боль.
И мир вновь опрокинется в мрак…
Буря. 1. Рэми. Виссавия
— Ты же не думаешь…
— Я не думаю, я знаю. Ты разучился делиться, брат… и мне это совсем не нравится.
— Ты уберешься отсюда так же легко, как сюда и попал…
— Да ну? Не раньше, чем позволит твоя милая богиня. А она ведь не позволяет, правда? Или хочешь сказать, что ты всю эту ораву впустил сюда добровольно? Не верю. Но стоит тебе стать излишне непослушным…
— Я уже «непослушный».
— Собачка на поводке ты, не более. Она все еще надеется его спасти, и ты об этом хорошо знаешь. Так, может, поумнеешь и примешь мою помощь…
— Нет! Мне не нужна ваша помощь. Раньше вы меня даже не замечали, а теперь…
— А теперь у тебя столь великолепный носитель, что стало сложно… не замечать.
— Мой носитель.
— Смотри, не подавись, брат. Тот, кого захватил я, на меня и похож… и даже рад нашему соседству. А вот твой… твой тебя ненавидит. Ты научил его ненавидеть.
— И? Что плохого в ненависти?
— Вы живете в одном теле, не забывай.
— Он уже почти сдался, что мне его ненависть?
— Он-то да. Но кассийцы привезли целителя судеб. А с ним не будет так легко, брат. Так что подумай, хорошенько подумай, так ли тебе не нужна моя помощь. А пока… я буду рядом.
***
Такой Рэми Виссавию не знал. Он помнил ее цветущей, полной запахов, красок и зелени, помнил сверкающие в ярких лучах солнца озера и реки. Помнил, как заливались вокруг радостным пением птицы, а в глубоком, ярко-синем небе стремительно носились пегасы. Помнил пронзительный, чистый покой, едва заметный аромат магии и белоснежный, высокий замок… в котором он бывал так часто.
А теперь замок был другой, незнакомый, и вокруг царил день, а казалось, что ночь. Тишина. Ночная тишина, полная едва слышных скрипов, шорохов. А в отдалении, за высокими стенами бьется непогода…
Рэми даже в Кассии не помнил такой отчаянной бури. И казалось, что белые, с розоватым оттенком стены замка стонали, трещали под порывами ветра, что еще чуть-чуть, и крышу снесет, а буря проникнет внутрь. Пронесется ветром по узким, арочным коридорам, разобьет зеркала, потушит яркие светильники вдоль стен, покроет чистый до зеркальности пол хрупкими осколками розового камня…
Ветер так отчаянно просил его впустить, так отчаянно рыдал, что Рэми на миг содрогнулся. И опять не удержал щитов Мираниса, что сразу же заметил идущий рядом Кадм: «Будь хоть немного внимательнее, малыш».
Рэми ненавидел, когда его называли малышом и злость дала силы не вслушиваться в безумную песню столь неуместной в Виссавии бури. И сейчас присутствие рядом Кадма казалось спасением, а не проклятием. Немой поддержкой, которая была так необходима.
Без Мира и этой поддержки братьев-телохранителей Рэми этого всего бы не выдержал. Особенно стоявших у стен коридора виссавийцев, которые смотрели только на принца и идущую рядом принцессу, будущую жену их вождя. Свиту же, тем более, одетых скромно телохранителей, они не замечали. И это радовало. Даже несмотря на полог, делающий Рэми почти невидимым… он боялся, видят боги, боялся, что его узнают.
А Рэми не хотел сейчас объясняться со своим дядей, со своим и чужим народом, с ветром, что раскачивал хрупкий с виду замок. Не хотел, чтобы виссавийцы узнали, зачем на самом деле кассийцы попали в Виссавию. И что не чужую принцессу они тут сейчас принимали, а наследника.
А Виссавия знала. Ее сила была повсюду, томила душу тихой радостью, касалась волос мягкой лаской. Рэми знал, чувствовал: она счастлива. И только укутывающие его и Мираниса щиты помогали противостоять этому счастью. И раздирающей душу тревоге.
Все не так, видят боги, не так! Стонет натужно за стенами замка буря, а виссавийцы с непривычно с открытыми лицами так бледны и тихи… раньше все было не так… не так…
Это твой народ. И твой народ страдает. Разве ты этого не видишь, Рэми?
«Я думал, что ты на стороне Мираниса, Аши».
Я всегда был и останусь на твоей стороне, Рэми. То, что с принцем нас связывают узы богов, этого никогда не изменит. Ты же помнишь? Я не хотел, чтобы ты становился телохранителем, я всегда говорил, что это не твоя судьба. Ты сам выбрал быть моим носителем, но выбирать судьбу моего носителя было не обязательно.
«Потому что думал, что он недостоин», — усмехнулся Рэми.
Я вижу его твоими глазами, Рэми. Глазами человека, который умеет любить. Но разве Миранис не доказал, что тебя недостоин? Своей безумной выходкой?
«Обиды надо забывать, Аши. Миранис теперь изменился, понял. Так почему же ты, целитель судеб, ему не веришь?»
А почему ты не веришь своим виссавийцам?
«Моя родина Кассия. Я не знаю, не хочу знать Виссавии. Богиня дает им все, тогда как кассийцам…»
Ты уверен, Рэми?
Рэми ни в чем уже не был уверен. Тревога сжигала, рев ветра бередил душу, и душило предчувствие какой-то беды, чужой боли. И лишь Мир рядом помогал Рэми сосредоточиться, не утонуть в невесть откуда взявшемся отчаянии. Рэми не наследник Виссавии, Рэми телохранитель наследного принца Кассии, и этого достаточно. И в беды виссавийцев он вмешиваться не намерен. Не сейчас… не после того, как виссавийские послы отказали кассийскому наследнику в помощи. Не после того, как эту помощь предложили… лишь по приказу богини…, а богиня оберегала не Мираниса, Рэми.
И эта холодность к «чужим», кассийцам, этот цинизм со стороны обласканного и распущенного богиней народа, раздражал. Будил затаенный гнев и силу целителя судеб… какое они имеют право смотреть на всех с презрением? Как они могут отказывать соседям в помощи? Как могут забыть, что Алкадий, это чудовище, угрожающее теперь Миранису, порождение их ошибок? Их гордыни! И лишь усилием воли сдерживал в себе Рэми порыв найти нити судьбы виссавийцев, изменить их, чтобы те поняли, наконец, что такое страдание! Что такое ошеломляющее чувство беспомощности! Что на самом деле их ждет, если падет правящий род Кассии!
Зала, куда их тем временам привели, отдалила бурю разбегающимися вокруг стенами. Уносились ввысь стрельчатые окна, намертво закрытые ставнями, блестели в простенках зеркала. Они отражали сияние светильников на высоких ножках, делали ряды витых колонн бесконечными, нереальными. И повсюду расплескался розоватый солнечный свет, испускаемый нарисованным магией солнцем.
Рэми наконец-то понял, почему этот замок называли рассветным. Не понял он, почему в зале их встречал всего один виссавиец.
Он был одет в желтое, цвет хранителей знаний, и кассийцы дивились его простой тунике, повязанной на талии тонким, сплетенным из золотых нитей пояском. С непривычно для виссавийцев открытым лицом, со стянутыми в хвост волосами, он казался невинным, ошарашенным мальчиком, но Рэми знал и не обманывался: виссавийцы невинны только с виду, а внутри… будут жестче многих кассийцев.
Впрочем, принц тоже, судя по всему, не обманывался:
— Я думал, наследного принца Кассии будет встречать сам вождь, — в голосе Мира Рэми уловил хорошо ощутимую нотку презрения. — А мне выслали навстречу какого-то мальчишку.
Вздохнул за спиной посол, наверняка, оценивая дипломатические последствия дурного характера Мира, но Рэми знал, что никаких последствий не будет: сюда их привела воля виссавийской богини, а виссавийцы никогда ее не ослушаются. Зато очень бы хотел ослушаться да не мог Миранис.
— Прошу прощения, принц, — совсем не оскорбился виссавиец.
Хозяин замка вдруг преобразился на глазах, будто взрослея: расправились худые плечи, заблестели умом черные глаза, лучом солнца тронула пухловатые губы приветственная, но уверенная улыбка. И Рэми вдруг понял, что «мальчишка»-то постарше его будет. Мудрее и увереннее, это точно.
— Я не представился, мой принц, — поклонился виссавиец, и голос его одурманивал спокойствием, — отсюда эта досадная ошибка. Меня зовут Арам, я являюсь старшим советником вождя Виссавии. Надеюсь, мое положение достаточно высоко, чтобы я смог поприветствовать вас в нашей стране.
— Сын Акима? — сразу же заинтересовался Мир, и тон его, к удивлению Рэми, стал даже слегка уважительным. — Что же, если это действительно вы… то хочу выразить вам признательность, советник. Ваш отец…
— Мой отец погиб за страну, которую любил, — мягко ответил «мальчик». — Чтя его память, я люблю Кассию, хоть и не был в ней более десяти лет. Потому вождь и совет решили именно меня отправить вам навстречу и именно в моем замке принять столь важных гостей.
— Мы были бы рады видеть вас в Кассии.
— Я в этом не сомневаюсь, — улыбнулся Аким все той же детской, непосредственной улыбкой. — Но после смерти отца вождь не выпускает меня из клана. Поймите правильно — ваша страна для нас опасна.
И Рэми, увы, с ним согласился. Кассия была опасна для той хрупкой драгоценности, каким являлся Арам. Для человека, выросшего под защитой клана. Мудрого, несомненно, одаренного, но вряд ли умеющего защищаться. Только вот… почему-то казалось, что и в Виссавии для него не было безопасно. И сердце сжалось на миг… на короткий ми… Кадм прав, всем не поможешь, Рэми уже выбрал. Мираниса и Кассию.
— А ваша мать?
Советник слегка побледнел, и тут вспомнилось вдруг, что виссавийцы не умеют врать. Не испытывают в этом необходимости. Их души, в отличие от душ кассийских арханов, никогда не защищены щитами, и человек, стоявший перед принцем был… открыт. Прекрасен и чист, как вода в роднике. И только теперь в нем появилась едва ощутимая нотка горечи.
— Моя мать могла последовать за мной в клан. Но она, подобно отцу, слишком любила Кассию. И семью своего архана. Она вырастила вашего друга, мой принц.
Рэми вздрогнул, вспомнив, кого именно вырастила Ада, ради кого оставила собственного сына. Ради стоявшего где-то в толпе придворных Армана. И стало как-то не по себе, захотелось обернуться, встретиться с братом взглядом, но Рэми не мог обращать на себя внимание слишком умного, слишком проницательного Арама. И без того взгляд виссавийца мягким лучом скользил по гостям, выделял любого, заглядывал в душу.
И Рэми вспомнил вдруг, что за последние полгода навещал Аду не так и часто. Любил ее мягкую улыбку, серебро в ее темных волосах, ее мудрые, осторожные слова, но… и не чувствовал той близости, что в детстве.
Но Рэми рос с матерью. Его брат — был один. И коснулось вдруг души жгучее сожаление: как же многим пожертвовала Ада ради Армана. И как малым Рэми ее отблагодарил.
— Но лишила вас материнской любви, — сказал Миранис, а на плечо Рэми вдруг легла тяжелая рука Кадма.
«Мы все чем-то жертвуем… или кем-то. И ты это знаешь, Рэми. Так что не бледней… Ада взрослая женщина и сама выбрала».
Рэми же смотрел на Арама и думал, что горечь в виссавийце усилится, но нет. Маг поднял на принца чистый, спокойный взгляд и улыбнулся, тревожа неожиданно светлой, мягкой печалью. Не закрывается. Все так же открыт, все так же как на ладони… все так же опасно беззащитен. И захотелось вдруг защитить, помочь…, но Араму было кому помогать. Кассии, чей правящий род теперь угасал — увы, мог помочь только Рэми. И следующая за ним поддержка Виссавии.
— Мы все чем-то жертвуем, — вдруг повторил слова Кадма Арам. — Моя мать — мной. Я — ею… Меня ведь тоже никто не тянул силой в Виссавию, я сам хотел тут жить. Я сам решил, что здесь место и до сих пор так считаю. Моя мать… ей бы тут было плохо. И она меня поняла, а я… я ее.
— Я помню, сколько лет было Акиму, — продолжал рядом Мир, — когда он одолел демона. Наверное, меньше, чем вам сейчас. И из почтения к вашему отцу, к его памяти, к его подвигу, я уважаю и его сына. И все же. Почему встречаете меня вы, а не вождь? Элизар не горит желанием видеть невесту? Или намерен оскорбить нас невниманием?
Рука Лерина мягко дотронулась пальцев Рэми. Чего он хочет? Боги, щиты… «Внимательней» — одними губами прошептал заклинатель, и Рэми виновато опустил взгляд: нельзя показывать истинное смятение Мираниса. Никому: ни виссавийцу, ни, тем более, застывшим за их спинами придворным.
— Что вы! — невинно улыбнулся Арам. — Мой вождь плохо себя чувствует и надеялся, что вы отдохнете в Виссавии и дождетесь его выздоровления.
Плохо себя чувствует? В клане целителей? Рэми напрягся, не понимая… он уже ничего не понимал. Ни этой встречи, ни этого замка, ни этой бури. Ни внезапно ожесточившегося Мираниса:
— Как долго продлится буря? — холодно спросил Миранис.
И Арам все так же улыбнулся и ответил:
— Прошу прощения, но мы не властны над непогодой.
И Рэми уже знал, что виссавиец… врет. И от осознания, что виссавийцы за эти годы научились врать, стало дурно…
Рэми вздрогнул и почувствовал вдруг, как просачивается через щиты, травит душу сомнением чужая боль. Что это? И откуда? Он в ужасе посмотрел на стоявшего рядом Тисмена, поймал ответный зеленый взгляд, и вздохнул с облегчением, когда Тис влил в его щиты собственную силу…
«Что случилось?» — спросил Тис, и Рэми вдруг с удивлением заметил, что Мир вздрогнул. Услышал. И не мог не ответить так, как ответил: «Ничего. Не думай обо мне».
И тут же опять долбанула в стены буря, а Рэми вдруг понял, что визит Мираниса в Виссавии будет гораздо сложнее, чем они думали… Все же придется поговорить с Идэланом, хотя вовсе этого не хотелось.
И как же хорошо, что братья-телохранители рядом. Один Рэми бы вряд ли сейчас выдержал.
***
Покои, отведенные для принца, казались по сравнению с покоями в замке Арленара излишне простыми. Ничего лишнего. Голые стены, лишенные привычных для Кассии гобеленов; большой, на всю стену камин, спрятавшийся за замысловатой решеткой; широкая, но жесткая кровать без балдахина; стол у окна; пара стульев; брошенные на ковер у камина подушки… мало уюта, зато тепло, сухо, пахнет свежим деревом, много места.
А еще огонь шумит в камине. Это в Виссавии-то? В крае вечного лета…, но здесь действительно холодно. И неожиданно сыро, будто в этом замке долгое время никто не жил.
Может и на самом деле не жил.
Мир предоставленными ему покоями был явно недоволен. Уже не скрывавший своего раздражения, он сел на край стола и начал что-то быстро писать на чистом листке бумаги.
— Передашь это отцу, — холодно приказал он харибу и задумчиво добавил:
— Вот уж думал, что сын героя Акима столь лжив. Вернее, играет со словами, упорно уходит от ответа. Именно за такие игры я виссавийцев терпеть не могу.
— Ты о чем? — недоуменно спросил Рэми.
Мир посмотрел вдруг пристально, прямо в глаза, вздохнул едва слышно и сказал:
— Боги… ты все же ничего не понял. Это все усложняет…
— О чем ты, Мир? — не выдержал Рэми. — Что тебя так встревожило, что ты…
И осекся, понимая, что не может закончить эту фразу, потому что сам не верил в то, что видел. Миранис вновь вздохнул, в синем взгляде его поселилась невесть откуда взявшаяся печаль, и в тихом голосе его появилась мука:
— Прости… прости за то, что я сейчас сделаю…
— Мир… — отшатнулся Рэми, и упал на колени. Дыхание перехватило, по губам побежала, закапала на пол, теплая кровь, и узы, соединявшие Рэми и Мира, истощились до прозрачной бледности.
— Мир, ты опять? — бросился к Рэми Тисмен и остановился, повинуясь жесту принца:
— Ничего с ним не станет, не здесь, — сказал принц. — Иди, Рэми. И, пока мы в Виссавии, не приходи сюда. Разберись со своими виссавийцами. Сам.
— Вот как… — прошипел Рэми, поднимаясь. — Теперь они «мои виссавийцы»? Когда же я подставлял за тебя шкуру в Кассии, они моими не были? Когда выбрал тебя, дал тебе клятву верности, тоже не были? А теперь, когда это мне нужна помощь, вдруг стали моими? Я ошибся, Мир, ты совсем не изменился. И ничего не понял.
— Рэми! — одернул его Лерин.
— Что? — горько спросил Рэми. — Не переживай так, Лерин. Больше я не причиню вам хлопот. Ни тебе, ни Миранису… сам справлюсь, всегда сам справлялся, так почему же не сейчас… ведь Мир прав, он наследник Кассии, а я… я завтра могу стать вашим врагом, и дорожки наши могут разойтись. Почему же ты молчишь, Мир?
Не опускай же взгляда, ради богов, Мир! Опровергни, скажи, что это неправда! Ведь теперь не одурманивают тебя чужие проклятия, так почему, зачем? А ты закрываешься щитами, от меня… своего телохранителя! Мир, ради богов!
Но Миранис лишь посмотрел вдруг в глаза, усмехнулся едва заметно и ответил:
— Потому что мне нечего тебе возразить. Теперь, когда тебя не одурманивают связывающие нас узы богов, ты, наконец-то, все понял правильно.
Рэми пошатнулся, будто его ударили, и вся его злость, все силы сожрала вдруг навалившаяся беспомощность. А Миранис продолжал, холодно, безжалостно:
— Пока ты в Виссавии, ты не будешь приходить на дежурства. Ты слишком слаб тут, уже пару раз ослабил мою защиту, не думаю, что ты сейчас способен быть рядом со мной. Иди. Отдохни как следует, ты излишне бледен. Ребята справятся, в Виссавии нам вряд ли что грозит, так что торчать рядом со мной вовсе не обязательно.
И повернулся спиной.
И Рэми понял вдруг, что здесь лишний. И что молчание телохранителей говорит яснее всех слов.
И лишь когда он миновал коридоры, где стояли дозорные, вспомнил вдруг, что надо дышать. Билась в стены, в щиты, буря, и уже не было сил и желания сопротивляться… и щиты медленно пошли трещинами, всочился в душу яд чужой боли, окутала предательская слабость.
Рэми в бессилии оперся о стену и стер со лба выступивший пот, и буря за стенами показалась вдруг живой, тягучей. Ее рев вползал в душу темным туманом, будил затаенный страх, и Рэми вдруг вспомнил свои давние кошмары… стена… стена, по которой он пытается карабкаться… огонь далеко внизу, пышущий жаром, убивающее отчаяние. Он никогда не вскарабкается наверх… и нет сил уже держаться, нет сил искать пальцами нового уступа, нет сил бороться, и он летит… летит в бушующее пламя, и просыпается в холодном поту, не веря до конца, что он жив, что это всего лишь сон, что уже все, все… закончилось.
И теперь рев ветра за стенами кажется ревом того пламени. И у Рэми нет сил бороться, нет сил карабкаться по той стене. И просыпаться незачем. И зовет что-то, зовет в эту проклятую бурю, во власть бушующего ветра… и жить… жить так тошно, так больно… невыносимо.
Рэми, это не твое… ты ведь знаешь, что это все не твое…
Рэми знал, но и выкарабкаться из этого отчаяния не мог. Не хотел…
Можешь. Ты все можешь… эта ноша не твоя, не тебе ее нести. Но ты можешь помочь… если только захочешь. Если только скинешь чужую боль.
«Чья это боль, Аши? Что со мной? Почему я не могу пошевелиться… почему мне вдруг стало так тошно… Мир…»
Это не Мир, Рэми, это ты. И Миранис прав — тебе надо самому во всем этом разобраться. Самому решить, чего на самом деле ты хочешь.
«Я давно знаю, чего хочу!»
Как скажешь, Рэми, как скажешь…
— Мой архан…
Рэми медленно поднял голову и понял, что сидит спрятавшись в какой-то нише… и совсем не понятно, как хариб его нашел.
— Это опять ты, Лиин? — простонал он.
Рэми не помнил, как сюда дошел. Не помнил, как забился в угол, чтобы не попадаться на глаза кому-то из придворных или виссавийцев. Не помнил, как сполз по стенке прямо на пол и как долго сидел вот так, обхватив колени и вслушиваясь в шум бури. Он взмок от холодного пота, и теперь дрожал, будто в лихорадке, и читал в глазах Лиина отражение своего ужаса.
Только Лиин боялся за своего архана, а чего, ради богов, боялся Рэми?
— Ты измучен, мой архан, — прошептал Лиин, помогая встать.
Измучен. Знать бы еще, чем.
— Тебя ведь совсем недавно вели из-за грани… мой архан, ты себя не бережешь, ты еще совсем не пришел в себя.
Неправда. Рэми еще как пришел в себя. И еще с утра было все хорошо, до тех пор, пока Мир не вздумал подрезать ему крылья. Мир, Мир… впрочем, так ли Рэми нужна поддержка принца и уз богов? Какой он, проклятье, телохранитель, если сам себя защитить не может!
Надо ли тебе защищаться?
— Никому не говори, что видел, — приказал Рэми, поднимаясь на ноги.
Опять твоя гордость? Может, все же попросишь о помощи?
Кого просить помощи? Телохранителей? Так все же понятно…
«До сих пор как-то справлялся сам и теперь справлюсь», — усмехнулся Рэми. И слабость сразу же отступила, а на буря за стенами замка показалась далекой и чужой… Непогода? И?
Ты сам не понимаешь, что говоришь…
А разговор с Аши начинает надоедать…
— Но мой архан, это может быть опасно… — сказал вдруг Лиин. — Твоя бледность, твоя слабость… Может, все же стоит поговорить с телохранителями. Или с Арманом.
Это опасно. Но это Виссавия. И тут Рэми ничего не грозит. Хотелось бы верить. Хотелось бы…, но почему-то Рэми явственно слышал щелчок за спиной: ловушка захлопнулась. И убежать теперь вряд ли удастся.
Да и зачем?
— Ты мне не веришь Лиин? Я же сказал, что справлюсь.
Хорошо бы самому себе поверить. Но слабость пришла и ушла, и даже Аши замолк, будто почувствовал гнев своего носителя. А Рэми злился. На Мира, который его вновь оттолкнул, на себя, который поддался слабости, на Лиина, что увидел его в таком состоянии. На весь мир. И гнев его просачивался через стены замка, вплетался в рев ветра, хлестал ветвями по измученной непогодой земле. И… отзывался откуда-то легким удивлением.
Рэми шел по коридору, и с каждым шагом тяжелая ноша опадала с его плеч… и вдруг на миг ветер перестал плакать, распахнулись сами собой ставни на окнах, и в коридор заглянули яркие, умытые дождем лучи солнца. Рэми улыбнулся виссавийскому солнцу. Улыбнулся расцветавшим на глазах цветам, яркому изумруду зелени. Такой Виссавию он помнил, такой он ее любил. По такой… скучал. Но это все в прошлом, боги, в прошлом. И Рэми взмахнул рукой, заставляя ставни захлопнуться, и уже даже не вздрогнул, когда за стенами вновь взвыл ветер.
Ты же не хочешь, чтобы тебя узнали.
«И не узнают. Они слепы. И думают, что в этом мире никого не существует, кроме них. И кассийцы для них всего лишь сор под ногами…»
Думаю, ты все же ошибаешься…
Но Рэми, увы, очень хорошо знал, что он не ошибается. Он не может простить Виссавии ее гордыни… и не с Виссавией он будет разбираться, а с новым капризом Мира. Потому что он телохранитель наследника Кассии…
Только бы суметь уберечь душу от этой проклятой бури!
***
Миранис сжал до скрежета зубы, подавляя желание броситься за Рэми и отменить свой приказ. Еще недавно все это казалось правильным, единственно правильным, но недоумение, боль в глазах Рэми заставили все же засомневаться в собственном решении…
А Миру еще и телохранителей убеждать, боги. И молчать телохранители точно не будут:
— Ты его ослабил, Мир, — начал Кадм. — Там, в зале, он бы не выдержал без нашей помощи, и ты это отлично знаешь.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Надо же, даже не обвиняет, просто спрашивает?
— Ты ведь сам понимаешь… если сейчас мы его укроем от правды, то он сам себя потом с живьем сожрет…
— И с этим мы бы справились. Вместе.
— Я лишь хочу… чтобы он выбрал осознанно, зная, что теряет, а потом… потом мы поддержим его выбор… любой выбор…
— Я не хочу, чтобы он выбирал, — ответил Кадм. — Он уже раз выбрал и хватит. И я уверен, что и второй раз его выбор будет подобным. Если он доживет и не сойдет с ума. Ты об этом подумал?
— Если хоть волос упадет с его головы, — прошипел Миранис, — если они не сумеют оценить, какое сокровище получили, я заберу отсюда Рэми, и больше Виссавия его не увидит.
— Дурак ты, Мир, — вмешался в их разговор Тис. — Блажной дурак… и еще больший дурак, если думаешь, что когда Рэми поймет, зачем ты это сделал, а Рэми обязательно поймет, он сможет от тебя уйти.
— Вот и увидим, — ответил Миранис, сам удивившись хрипоте своего голоса.
А за окном все еще билась эта проклятая буря. И искушало, боги, как же искушало желание пойти к Рэми, убедиться, что этот идиот еще не сошел с ума от чужой боли.
Буря. 2. Арман. Другая Виссавия
Слезы застилали глаза, душило отчаяние. Она вылетела из пространственного перехода и опешила: богиня, она и забыла, что замок Арама принимает гостей. Чужое торжество, смех, пьяное счастье, незнакомые до сих пор эмоции, стелющийся по коридорам хмельной запах… Она вдруг поняла, что, наверное, именно этого ей сейчас и не хватало.
– Ну, детка, может, развлечемся? – спросил пьяный голос. Его фигура расплывалась перед глазами, слезы все так же струились по щекам, но она нашла в себе силы кивнуть.
Почему бы и нет? Почему… чужие губы нашли ее, чужие руки обняли за талию, чужое дыхание прошлось по шее… и боль забылась, забилась в уголок памяти. Может, именно это ей сейчас и нужно?
***
Арман стоял на опоясывающей зал галерее и смотрел вниз, туда, где уже полночи правил пир. Как только он вышел из перехода, сразу понял – что-то не так. Сам он в Виссавии никогда не был, да и не стремился, но мелким братишка бредил запретным кланом. И в его рассказах Виссавия была залита солнечным светом, песнями птиц и ароматом цветущих цветов: настоящая сказка. А вывели их хоть и в изящный, но мрачный замок, сотрясаемый ударами бури.
Нет, замок был на самом деле красив. Красив незамысловатой красотой, голыми стенами с едва заметными фресками, манящими легким, красноватым оттенком. Путались в частом переплетении арочные коридоры с высокими потолками, таились в тенях редких ниш изящные статуи, а по потолку летел, нырял в залитое рассветном маревом небо нарисованный пегас. Наверное, в солнечных лучах, льющихся через высокие окна, замок был бы прекрасным, но сейчас Виссавия могла только мечтать о солнце.
Надо будет расспросить брата об этих странностях, но это позднее, сейчас и без того хлопот хватало, ведь гостеприимными хозяевами виссавийцы вовсе не были. Гостей развели по их покоям и исчезли. А в рассветном замке остались лишь куда-то исчезнувший хозяин и его гости.
Нет, еда была. И даже выпивка. И даже много. Главный зал замка был залит магическим розоватым светом, столы ломились от угощений, дорогой и вкусной еды на блюдах не убывало, а вокруг лилась тихая музыка. И ничем не контролируемый и никем не обслуживаемый пир затянулся до самого утра.
Арман же понимал, что охранять гостей, помимо дозорных, никто не будет. А дозорных на всю многочисленную свиту Мираниса и принцессы было катастрофически мало. Даже если оставить мачеху, сестру и принцессу на попечение собственного рода, а самого Мираниса – телохранителей, все равно будет мало. И людям надо отдыхать, когда-нибудь, а не оттаскивать от лестницы очередного пьяницу, не позволять кому-то подраться из-за неловко брошенного слова и не охранять дураков от них самих.
И как только некоторые арханы попали в посольскую свиту? Будто из хлева вылезли. Нажрались как свиньи, за словами не следят, о гордости хозяев не беспокоятся. Обсудили все… и голые стены, лишенные дорогих гобеленов, и отсутствие в их покоях золотых безделушек, часть которых арханы, наверняка, «нечаянно» забрали бы со своими вещами, и то, что хозяева замка развлекать их и не думают.
Будто и нет гостей.
Ну и бурю, которая не позволяла выйти и увидеть загадочную и всех интересующую Виссавию, тоже проклять успели.
Может, и к лучшему, что виссавийцев тут нет? И что они этого не слышат? Но не слышат ли? Арман поднял взгляд и увидел стоявшего напротив Арама. Хозяин замка тонкой тенью застыл у колонны, задумчиво смотрел в толпу кассийцев, и открытая душа его светилась… легкой брезгливостью.
Арман его понимал, но понимал и брата, который не хотел возвращаться к виссавийцам… Правильность виссавийцев, их презрение ко всему окружающему миру, раздражали, казались наигранными. И Арман отлично знал, что и виссавийцы умеют совершать ошибки, непростительные даже для кассийцев.
– О чем задумались? – Арман обернулся и, увидев стоявшего рядом Арама, кивнул хозяину замка и вновь отвернулся к чужому пиру. То, что Арам вмиг оказался рядом, не удивило. Хозяин замка, как и все в Виссавии, был магом и использовал магию так же легко, как и дышал.
– Решили меня выделить среди гостей? – усмехнулся Арман. – За что же такая честь? С другими вы разговаривать и не думаете.
Там внизу пожилой советник засмеялся чему-то и посадил на колени тонкую, миловидную служанку. Другой под хохот друзей свалился под скамью, его вырвало на розоватый, блестящий пол. Арман поморщился и сразу же забыл об арханах, услышав ответ за спиной:
– Вы знаете за что. Могу я спросить?
– Спросить можете, но помните, что отвечать я вам не должен.
– Я не вижу на вашей душе печати наших хранителей смерти. Вы справились со своей болью?
– А вы? – ответил Арман, молясь, чтобы полог богини скрыл брата от глаз виссавийцев. И печать ему была не нужна… ведь Рэми жив. И весь этот балаган…
Арман встретился взглядом с одним из придворных и понял вдруг, что не все там внизу пьяны.
– Мы всегда будем оплакивать семью нашего вождя. И всегда будем помнить, как любил Нериан старшего брата.
Даже так? Слова, слова, не подкрепленные действиями. Миранис был другим: на слова острым, но и шкуру своего друга спасал не раз. Что не скажешь о виссавийцах.
– Что-то я никогда не замечал вашей заботы, Арам.
– Мы предлагали повелителя забрать вас в Виссавию, – даже так? – но повелитель ответил, что сын Алана не создан для магического клана. Вы не созданы. Ваш магический дар…
И повелитель был прав. Что делать Арману с его слабым магическим даром с этими магами? Но стало почему-то легче. Арман вспомнил вдруг, как ему нужна была помощь после смерти брата, как эту помощь он, по сути, получил. Сначала от опекуна, потом… от Мира. И стало на миг легче. Повелитель мудр и прав. Виссавия не для него. Но Рэми… Рэми был, увы, другим, и, сказать по правде, может, было бы лучше…
– Он помнил ее другой. Виссавию, – сказал Арман и сразу же пожалел о своих словах. Вновь обернувшись, он увидел, как душа Арама всколыхнула болью, а в выразительных глазах его поселилась печаль. – Он любил этот клан. Бредил им. И любил вашего вождя.
– Клан и был другим, – ответил Арам смело встреча взгляд своего гостя. Что же… виссавиец был странным, но и трусом не казался.
– Был… простите, Арам, но мне надо возвращаться к своим людям.
И не видеть Арама, которому Арман не хотел помогать. Пока брат отказывается от виссавийцев, пока вождь отказывается помогать Миранису, пока виссавийцы бросили гостей в своем замке, хлопоты Арама это его хлопоты, исключительно. А у Армана было о ком побеспокоиться.
– И вам лучше закрыться от наших арханов, – сказал Арман напоследок. – Вы слишком уязвимы сейчас, Арам.
– Вы не знаете, что такое настоящая уязвимость, Арман.
Арман лишь пожал плечами. Может, он и не знал. Может, он действительно не понимал виссавийцев и жил, думал иначе. Может, это идеальный клан не место ни для него, ни для брата… это все было сейчас не важно.
Он поклонился Араму и направился к одному из многочисленных коридоров замка. Разговор с виссавийцем утомил некой… неправильностью, а замок все еще сотрясали порывы ветра.
– Что-то тут совсем не так, – сказал он возникшему за его спиной Нару. – Попроси Майка выйти из своих покоев. Пусть слегка понаблюдает. А дозорным прикажи его прикрыть: Майк не умеет пить, потому с хмельному пусть даже не подходит.
– Да, мой архан, – тихо ответил хариб.
Едва слышные шаги хариба смолкли в паутине коридоров, и Арман некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь к полному ночных шорохов замку. Виссавия сдавалась какой-то дивной, полной тоски и затаенной муки. А еще выедающего душу страха…
Клан целителей оказался таким же лживым, как и его люди. Впрочем, Арман другого и не ожидал.
Вздрогнув от едва слышного стона, он шагнул к спрятавшейся в тени нише, молча схватил пьяного архана за шиворот и оттянул от тонкой, темноволосой девушки. Наверняка она была служанкой: в скромном светлом платье, без украшений, с душой, лишенной щитов. И Арман, наверное, оставил бы парочку в покое, прошел бы мимо, если бы не почуял ее страх… колкий, дикий, на грани ужаса.
– Оставь ее, – приказал он, когда архан дернулся, неуклюже пытаясь вырваться.
Пьяный придворный, раскрасневшийся и растрепанный, явно хотел что-то сказать, может, даже врезать обидчику, но явно узнал Армана и замер. Знал небось, что старшого столичного дозора лучше не злить.
А Арман злился, видят боги, злился. Он смотрел на тонкие руки незнакомки, лишенные татуировок, на изящный изгиб ее шеи, на которой расцветал свежий синяк, на ее разорванное на груди платье, и тихо холодел:
– Ты, свинья! – прохрипел он. – Виссавийку?
Архан испугался не на шутку, взгляд его вмиг утратил туман хмеля. Понял, боги, но почему так поздно-то?
Ветер сотряс замок, мелко задрожали зеркала в глубине коридора, а виссавийка вдруг подняла на Армана слегка удивленный, замутненный страхом взгляд. Арман понимал придворного: молодой, гибкий стан, маняшие в полумраке полные губы, белоснежная, алибастровая кожа. Она была красива. Боги, она была великолепна в ореоле своего страха… и она тянулась к Арману, как к последнему спасению. И взгляд ее, выразительный, как и у многих виссавийцев, зажегся невесть откуда взявшейся надеждой. Она разлепила спекшиеся губы, будто пытаясь что-то сказать, но подавилась словами, сглотнула и отвернулась, скомкав в пальцах ткань тонкой юбки.
Арман молча дернул с плеч белый плащ, да так, что застежка сломалась и лязгнула о каменный пол, укутал незнакомку в мягкую теплую ткань и аккуратно усадил ее на софу. Опустился перед ней на колени, накрыл ее ладонь своей и ободряюще улыбнулся.
Говорить не хотелось. Не с ней. Не сейчас.
Арман поднялся, подошел к так и стоявшему неподалеку придворному и сказал:
– Пойдешь к Лерину и расскажешь, что натворил.
А что с ним сделает телохранитель принца, Арман не знал и знать не хотел.
– Арман, смилуйся, ради богов! – выдохнул архан. – Я и не сделал ничего! Лишь потискал! А синяки… не я это, не я! Арман, клянусь! Я даже не заметил… она же отвечала, отвечала мне… не до того было. Арман, ты же мужик, ты сам понимаешь… прошу!
Арман не понимал, и ему надоело слушать. Не слушая больше причитаний придворного, он ударил. Не сильно, чтобы не покалечить, но достаточно, чтобы хрупкий мальчишка отлетел к стене и заскулил, вытирая рукавом окровавленный нос. Не воин, оружия держать не умеет, драться, наверняка, тоже. И магического дара у него нет… даже немного жаль. Но глупцы при дворе долго не живут, так что изгнание ему пойдет только на пользу.
Даже не пробуя отдать удар, мальчишка сплюнул кровью и вновь взмолился:
– Прошу! Арман! Я не бил ее, не бил! Если повелитель узнает, он же меня в провинцию… Арман, ради богов… что я дурак, девок бить, они мне и сами…
Что они и сами, Арман был готов поверить. И эта, может быть, поначалу хотела сама, а сейчас тряслась от страха. Боги, эта ошибка им всем может обойтись очень дорого! Зверь внутри ярился, гнев душил и бился о шиты, и Арман замахнулся еще раз, чтобы ударить крепче, но замер, когда его запястье обхватили тонкие, женские пальцы.
Полыхнули жаром встревоженные татуировки, Арман встретился взглядом с взглядом виссавийки и обомлел… Глубина ее огромных глаз завораживала, притягивала, с ее раскрасневшихся губ слетали странные слова:
– Знаю, что не понимаешь, но он не виноват. Пойми, пожалуйста, не гневайся, оставь этого парня. Его гибель не нужна ни мне, ни тебе, никому. Ты же воин, я вижу, а он… он простой, избалованный мальчишка. Так зачем?
Даже так? Арман медленно, осторожно, высвободил запястье из цепких пальцев и, не сводя с незнакомки внимательного взгляда, приказал придворному убраться. Арман даже не оглянулся, услышав в коридоре удаляющиеся торопливые шаги.
– Вы дрожите, моя архана, – ответил он на виссавийском, – я чувствую ваш страх, и он мне не нравится.
Теперь удивилась она. Вздрогнула в такт порыву ветра, улыбнулась едва заметно и тихо просила:
– Вы говорите на моем языке?
– Не только на вашем, но и на ларийском, моя архана.
– Вижу… теперь вижу…
– Оборотня?
– Зверя, – едва слышно прошептала девушка. – Жаждущего свободы зверя…
Удивительная она. В порванном платье, недавно избитая, а ведет себя как архана в бальной зале: поднятый подбородок, спокойный уже взгляд, вежливая, холодная улыбка.
– Вы интересный человек, мой архан, – с легкой иронией сказала она, несказанно удивив. Она еще осмеливается над ним подтрунивать?
– Рад, что вы так считаете, моя архана.
– Вы так разозлились на вашего придворного и вступились за меня только потому что я – виссавийка? А была бы я кассийкой, прошли бы мимо? – Умна и наблюдательна. Арман и не думал возражать. Зачем возражать если это правда? – Но он и в самом деле не виноват. Он меня не бил. А близость… он красивый мужчина, я была бы не против… сейчас… лишь бы не остаться одной.
Даже так? Напуганная красавица виссавийка ведет себя как последняя девка из дома забвения? Арман почему-то в это не верил. Или просто не хотел верить, хотя… что ему какая-то там виссавийка, абы только дипломатического скандала не случилось.
– Вы говорите страшные вещи, моя архана, – поклонился Арман, целуя ее нежные пальчики, явно никогда не знающие физической работы. Так кто же ее так? Муж? Любовник? Отец? Или брат? – Недостойные вас, вашего положения и вашей красоты.
Всего лишь легкая шпилька, а она все поняла правильно. Покраснела, вырвала руку, прикусила слегка пухловатую губу, и в открытой душе ее промелькнула горечь.
– Разве? – тихо спросила она, сильнее закутываясь в плащ. Будто впервые поняла, как она выглядит со стороны. Хорошо, что поняла.
– Если вам некуда идти, вы можете переночевать в моих покоях, архана, – мягко сказал Арман. И с удовольствием отметил, что девушка дернулась будто от удара. Зря. Арман презирал таких, как она, но своего презрения не выдал ни взглядом, ни улыбкой. – Я вряд ли сегодня туда вернусь. А если уж, вам никогда не придется за это платить близостью. И мои люди не дадут вас никому тронуть.
Арман повесит любого, кто только осмелится… дипломатический конфликт ради виссавийской красотки? Да и не такая уж она и красотка… больше похожа на напуганного подростка, чем на женщину, худа и лишена форм. Только личико приятное, да взгляд умный. Когда она не боится… как сейчас.
– Как вас зовут?
– Арман к вашим услугам, моя архана.
– Вы… – побледнела она… – Брат… брат Нериана… так вот откуда вы…
– Мы называли его иначе. Но да, мой брат и его учителя научили меня виссавийскому. А я редко что забываю, моя архана, тем более язык, на который переходил мой брат, когда волновался.– И сейчас временами переходит.– Доверитесь ли вы моей заботе? Хотя бы на эту ночь?
Надоел и этот разговор, и эта виссавийка. Но Арман протянул ей руку, слегка сжал ее дрожащие пальцы. Приказал дозорным утихомирить провинившегося архана, сам провел виссавийку в свои покои и оставил там, на попечении Нара, сразу забыв о ее существовании.
От кого она не пряталась, дело не его. Только бы не пожаловалась своим на кого-то из свиты Мираниса, но Арман знал почему-то, что она этого не сделает.
Однако вернувшись на галерею, мысленно приказал: «Распустите слух, что если кто приблизится без разрешения к виссавийцам, то будет иметь дело с Лерином».
Арман знал, что после такой угрозы даже в пьяном бреду арханы будут более осторожны: заклинателя боялись все. Лерин никогда не повышал голоса, всегда был спокоен и сер, как талая вода. Но и изощрен в наказаниях. И если кто провинившийся попадал в его кабинет… то о пребывании там предпочитал не рассказывать. И делал все, чтобы не попасть в руки Лерина снова.
«Моя семья?»
«Астрид не выходит из покоев, Лилианна уже давно спит, – начал докладывать один из дозорных. – Девушки Калинки тоже под защитой, как и сама принцесса, а служанкам сказано из покоев архан не выходить… но если кто-то хочет приключений… разве мы можем…»
Снизу раздался женский смех, и Арман усмехнулся. Нет, они не могут.
«Мужу ее привет все же передай, – приказал Арман. – И пожелание, чтобы с женой уже в Кассии разбирался. Здесь никаких скандалов быть не должно».
«Да, Арман. И… прости».
Арман не успел удивиться этой странной просьбе, как услышал за спиной тихое:
– Здравствуй, Арман.
В своих покоях, значит? Хотя за Астрид он не боялся, она всегда умела за себя постоять. Только так же глупо надеялась, что ее узнают…
Впрочем… Арман поклонился мачехе, улыбаясь. Вряд ли кто-то из виссавийцев узнает в этой архане сестру своего вождя: уложенные под серебряную сетку волосы, изрисованное рунами лицо, подведенные глаза, и, что главное, мерным светом переливающиеся на тонких запястьях татуировки. И одеяние ее могло посрамить одеяние принцессы… а драгоценности. Целуя руку мачехи, Арман порадовался, что Астрид носит подаренные им побрякушки и что сапфиры на ее груди сверкают так же ярко, как недавно сверкали на столе у торговца.
– Матушка, – прошептал с почтением Арман. – Не думаю, что вам стоило выходить из покоев.
С недавних пор у них с мачехой было негласное соглашение. Арман зарекся вспоминать, что Астрид на много лет скрылась из его жизни вместе с сестрой и братом: прошлое пусть остается в прошлом. В будущем Арман их так просто не отпустит. Пусть даже не надеется. Но и на людях, и наедине он относился к Астрид с должным почтением, а Астрид… Астрид играла образцовую мачеху.
– Как свиньи… – брезгливо сказала она, бросая короткий взгляд через перила, в залу, где вовсю продолжалось веселье. – Видно, вино у виссавийцев крепкое, если лишило наших арханов разума.
Арман вздохнул и приказал одному из магов опустить над ними щит: может насторожить Арама, но будет лучше, если этого разговора никто не услышит. Жаль только, что мачеха пришла сама, вместо того, чтобы позвать Армана.
– Не всех арханов. Большая часть разошлась по своим покоям.
– А принц?
– И Миранис.
– И Рэми вместе с ним?
Арман не знал, что ответить. После того, как Рэми стал телохранителем принца, он потерял право опекать брата. Это немного печалило, но и наполняло гордостью: Рэми уже давно не мальчик, мужчина, и Арман верил, что брат справится сам. Может, с небольшой помощью. Да и телохранители до сих пор ему помогали, если не считать того дурацкого случая с Миром…
Мир… Мир… лучший друг, а как большое дитя. Глупое и избалованное. Не хочет повзрослеть, хотя на два года старше Армана. И даже серьезный Рэми кажется мудрее, а ведь брату всего двадцать… а Миру – двадцать шесть.
– Матушка, вы должны понять… Рэми теперь телохранитель Мираниса. Вне нашего рода. Вне всех родов. Я не могу просить своих людей следить за ним.
– А за мной можешь? – улыбнулась Астрид.
– Если кто-то посмел проявить к вам непочтение… – ледяным тоном процедил Арман, и оселся, когда Астрид успокоительным жестом дотронулась его ладони.
– Мой мальчик, твои люди вежливы до боли. При этом не наигранно, не через силу, а потому что на самом деле хотят тебе услужить. Тебе и твоей семье. Я горжусь тем, каким ты вырос, думаю, что и твой отец бы тобой гордился.
Лила мед словами, но Арман не расслабился. Он уже хорошо изучил свою мачеху, потому и спросил:
– Но пришли вы не за этим, матушка.
– Пришла я, потому что получила твою записку. Ты хочешь, чтобы завтра Лия выглядела… как можно лучше, чтобы…
– …представить ее потенциальному жениху, – устал играть словами Арман. – Вы должны понять, матушка, что моя сестра давно готова к замужеству. Другие арханы в ее возрасте детей нянчат. И… было бы неплохо, если бы вы доверились моему выбору.
– Было бы неплохо, если бы ты подождал, пока она выберет, – парировала Астрид. – Лия милая девочка, стоит ли ее выдавать замуж насильно? За незнакомца? Неужели нельзя подождать… вывести ее в свет…
– У меня есть все, матушка, приданное, слава рода, репутация. Все, чтобы помочь Лие выбрать хорошего кандидата в мужья. Но у меня нет времени. Очень скоро может оказаться, что сестре и вам понадобятся… более удачные защитники, чем мы с Рэми.
Горькая правда, но необходимая. Лия еще дитя, многого не понимала, но мачехе придется понять.
– Арман… – побледнела Астрид.
– Я хочу знать, – перебил ее Арман, – что если что-то случиться со мной или с Рэми, вас это не затронет. Лесной род очень силен и независим от совета и власти повелителя. Человек, которого я выбрал Лие в мужья, долгое время служил со мной в отряде, ел со мной за одним столом. Мы сражались рука об руку в лесах с нечистью. Я знаю его так же хорошо, как брата… лучшего мужа для сестры мне не найти.
– Почему ты говоришь так, будто прощаешься? – ожидаемо испугалась Астрид. – Почему хоронишь себя и своего брата?
– Матушка, – прохрипел Арман. – Видят боги, я сделаю все, чтобы этого избежать. Но… моих сил может оказаться недостаточно. Мир приговорен, а вместе с ним и его телохранители. И вам ли не знать, что если власть повелителя падет, очень вероятно, что и я не смогу удержать род. Как и свое место в дозоре.
– Боги, сколь горькие слова ты говоришь!
– Я говорю правду. Я нашел вам не тюремщика, защитника. И потому, матушка, хотя бы раз не возражайте, а сделайте так, как я прошу.
– Арман! Твоя просьба…
– Если вы этого не сделаете, я прикажу. И разлучу вас с дочерью, чтобы вы не повлияли на ее решение. Тогда Лие будет сложнее. Пожалуйста. Не заставляйте меня…
– Ты жесток, Арман.
– Я… – Арман улыбнулся. – Вы первая начали убивать во мне все слабости, не так ли? Еще в раннем детстве. А потом систематически – мои воспитатели и учителя. Все для того, чтобы я мог встать во главе рода, не так ли, матушка? И теперь вы мне говорите о жестокости? Я не жесток, я справедлив. И моя справедливость это единственное сейчас, что может помочь нам выжить. Вам выжить, если нас не станет. А теперь, – Арман жестом подозвал дозорного, – вернитесь, пожалуйста, в свои покои. Если вас кто-то осмелится тронуть даже взглядом, мне придется вмешаться. А наши «свиньи» крайне не любят, когда их учат вежливости.
– Арман! – вздрогнула Астрид, но Арман потерял интерес к этому разговору.
Дозорный уже почти увел Астрид, когда перед Арманом прямо из воздуха на другом конце галереи появился Арам. Опять хочет поговорить? Будто недостаточно этих глупых разговоров. И так же некстати.
Арман выругался про себя и мысленно одобрил молодого дозорного, что легонько толкнул Астрид в тень ниши. «Ради любви к моему брату, постарайтесь остаться незамеченной».
Астрид повиновалась. Скрылась за широкой спиной дозорного, укуталась плотнее в щиты, но убегать не стала. Да и поздно уже убегать: Арам, непривычно взволнованный, испуганный, был уже совсем рядом. И опять без щитов.
Вздохнув, Арман легким усилием воли отрезал себя от эмоций собеседника: сейчас сочувствие Араму было лишним, а эмоциональная тишина казалась более привычной. И более безлопастной.
– Прикажите людям впустить меня в ваши покои! – неожиданно выпалил хозяин замка.
Арман лишь удивленно повел плечами. Просьба, похожая больше на требование, была необычна… и не слишком-то приятна: Арман не любил, когда в его покои входили чужие. Они оставляли свой, раздражающий чутье оборотня, запах, который Нар долго потом не мог выветрить… впрочем, сегодня его покои все равно будут пахнуть иначе – виссавийкой. И странная гостья была еще одним поводом, почему Арману придется отказать хозяину замка.
– Позвольте узнать, зачем? – холодно спросил Арман. – Пока я здесь, всем в моих покоях заведует мой хариб. Ради моей безопасности. И ради безопасности документов, которые я привез.
– Мне не нужны ваши документы, – разгорячено выпалил Арам. – Мне нужна сестра вождя, Рина, которую вы укрыли в своих покоях!
«И когда только успел?» – язвительно выдохнул прикрывающий Астрид дозорный, а Арман стрельнул взглядом в тень, и взмолился, чтобы мачеха не выдала себя ни стоном, ни взглядом. Но не сказать то, что должен был сказать, не мог:
– Значит, она ваша принцесса?
Надо было бы вновь закрыться щитом, отрезать от всех себя и Арама, но Астрид не позволит. Арман был уверен, что Астрид теперь прислушивается к разговору, и ему совсем не нравилось то, что она слышит.
– Да.
– Но… – Арман замялся на миг, быстро соображая. Надо послать к ней Лиина… Рэми был бы, конечно, лучшим целителем, чем его хариб, но Рэми к виссавийцам и близко подходить нельзя. А Араму нельзя подходить к принцессе, пока на ее теле сияют синяки. – Заверяю вас, вашей принцессе ничего и никто не угрожает в моих покоях. Она нуждалась в отдыхе, и я предложил ей услуги своего хариба. Ничего более. Ничего, что унизило бы ее непочтением. Не думаю, что будет разумно ее поднимать с постели сейчас, Арам.
– Арман, она нужна нам сейчас!
– Я осмеливаюсь настаивать. Зачем будить ее посреди ночи?
Арам дернулся, посмотрел вдруг Арману в глаза, и во взгляде его шевельнулись боль и стыд. И раньше, чем Арман успел и слово сказать, виссавиец выдавил:
– Это не вина ваших людей. Если вы не хотите ее отдать только из-за синяков на ее теле, то зря.
Только? Арман напрягся. Значит, Рина говорила правду. И ее избил не кассиец.
– У нас есть отличные целители, – осторожно начал Арман. – Лучшие… Если по какой-то причине вы не можете ее исцелить…
Ради богов, это клан целителей! Здесь такие синяки исцеляются в мгновение, а эти люди…
– Он запретил ее исцелять кому-то кроме старшего целителя, – выдохнул Арам и вздрогнул, когда Арман жестко ответил:
– Он мне не указ! Рина тетка моего покойного брата, и я имею право вмешаться не так ли?
– Нет, не так! – холодно ответил Арам, но видно было, как тяжело ему даются эти слова. – Напоминаю, что только что вы не хотели дипломатического скандала, и я тоже его не хочу. Арман, мне сложно просить об этом, видит богиня, сложно, но давайте вы отдадите мне принцессу, и мы забудем о маленьком инциденте.
– О том, что ваш вождь избивает собственную сестру? – тихо уточнил Арман и порадовался мудрости дозорного, что в один миг притянул Астрид к себе, прикрывая ее рот ладонью. – Хорошо, я отдам людям приказ. И забуду об этом… «маленьком инциденте». Но, видят боги, если бы не эта проклятая дипломатия… – … и если бы не брат… – ноги бы моей не было в этом клане лицемеров.
– Арман! Как вы смеете!
– Вы еще недавно спешили, не так ли, Арам? Мне тошно на вас смотреть… будьте добры, закончим это поскорее.
Боль. Сколько же боли в темном взгляде Арама, но Арман уже знал: вождь вовсе не изменился. И не поумнел. И Рэми в клане, где никто не может поставить на место завравшегося Элизара, делать нечего.
– Ты посмотри, – сказал тем временем дозорный, отпуская Астрид. – А казались такими чистоплюями… Только почему вы так побледнели, моя архана? Я понимаю, это жестоко… но мы ничем не можем помочь виссавийской принцессе.
– Отойди, – тихо приказал Арман, понимая, что сейчас его ждет другой… очень сложный разговор. Он продолжал, пока дозорный отойдет на пару шагов и над ними опустится непроницаемый щит. Теперь нельзя, чтобы их не только услышали, но и увидели. Это заберет много сил у мага, но у Армана не было выбора.
Он даже не оглянулся на мачеху, но знал, что та плачет. Знал и другое… много лет Астрид выдирала из памяти мысль, что она оставила в руках брата беззащитную сестру. А теперь… а теперь всем им приходится расплачиваться. Арман был готов заплатить любую цену, Астрид, видимо, нет.
– Она моя сестра, – всхлипнула Астрид.
– Знаю, – холодно ответил Арман, не оборачиваюсь. – Знаю, о чем вы хотите попросить, матушка. Но вынужден отказать.
– Я ее на руках носила, Арман, – молила Астрид. – Она последний дар моих родителей… светлая девочка… ровесница Рэми… как он мог…
Арман сжал зубы, тщательно подбирая слова. Ему было жаль Астрид, видят боги, жаль, но…
– Вы забыли, почему спрятали сына от брата? Я напомню. После того, как Элизар его избил до полусмерти. Высшего мага… я помню ту ночь, а вы, матушка? Неужели вы забыли?
– Но…
– И вы думали, что если Элизар осмелился поднять руку на своего драгоценного наследника, то сестру он пощадит? Боги, какая наивность! Вы выбрали уже, матушка, слышите, выбрали! В тот самый миг, когда решились инсценировать смерть вашего сына, вы выбрали! Оставить сестру, оставить меня… Тот выбор был необходим, мы оба это знаем. Так не удивляйтесь теперь, что за него надо платить огромную цену.
– Она моя сестра!
– А Рэми мой брат, матушка. И если он узнает…
– Я не могу этого скрывать, я не могу ничего не делать…
– Вы много лет ничего не делали, – холодно ответил Арман.
– Арман! – Арман вздрогнул, когда она обняла его со спины, когда ее тонкие руки сомкнулись на его поясе, а ее слезы сразу же намочили его тунику. – Почему ты такой… когда ты успел стать таким? Мой сын…
Арман лишь вздохнул, накрыв ладони мачехи своими. Он понимал, видят боги, понимал. Все понимал. И что у виссавийской принцессы нет и не будет других защитников, и что это младшая сестра Астрид, а, значит, тетя Рэми, и что, по-хорошему, ее надо защитить, вытянуть из этого мрака. Но…
– Ваш сын, если узнает, пойдет к своему дяде, – холодно сказал Арман. – И будет драка. Вы уверены, что Рэми победит? Вы уверены, что Рэми будет счастлив, если победит? Вы уверены, что ваш сын и мой брат не сломается, если омоет руки в родной крови? Я – нет. И потому я буду молчать, и вы тоже!
– Арман, я не…
Арман вывернулся из цепких рук мачехи, повернулся к ней и сжал ее в своих объятиях. Ей придется понять. Всех спасти нельзя… хорошо бы спасти хотя бы некоторых. А виссавийская принцесса… была для Армана чужой. На данный момент еще и помехой.
Арман вздрогнул, когда щит пошел дымкой, и под ним появился Кадм. Телохранитель принца не спрашивал ни о чем. Он лишь прошептал:
– Позволь мне, – и коротко провел ладонью над затылком Астрид. Мачеха перестала вдруг дрожать от рыданий и осела на руках Армана…
– Зачем? – тихо спросил Арман.
– Я о ней позабочусь, подчищу ей память, так будет лучше для нас всех. И даже если Рэми узнает, его гнев для меня не страшен… а ты, дружок, можешь его и не пережить.
– Мой брат не причинит мне вреда, – ответил Арман, но позволил телохранителю взять Астрид на руки: Кадм дураком никогда не был и матери Рэми не навредит.
– Думаю, тебе стоит с ним поговорить, – бросил через плечо Кадм, исчезая в коридорах замка.
Арман вздрогнул, приказал убрать щит, посмотрел на веселившихся внизу придворных и дал себе слово зайти к брату. Чуть позднее. Когда разведет затеявших пьяную драку придворных.
– И вот почему именно я должен этим заниматься? – прошипел он. – Наши послы где?
– Спят! – охотно ответили ему дозорные, и Арман вдруг понял, что их это все забавляет.
Безнаказанно дать в глаз разбалованному сынишке советника? Так себе развлечение, а дозорные радовались как дети. И Арман, скривившись, направился к лестнице.
***
Рина знала, что это все было слишком хорошо, чтобы продолжаться долго. И тихая забота хариба Армана, и теплая, успокаивающая ванна, и мягкий шелк невесть откуда взявшейся сорочки. И свежие булочки, таявшие на языке. Нар же не знал, что она такое не ест, а она не хотела отказываться. Она ни от чего не хотела отказываться.
Да и хариб, в отличие от архана, совсем не разговаривал на виссавийском, но что делал знал: и от его зелья разморило. А от невесть откуда взявшейся мази сразу же перестали болеть синяки. И взгляд его, полный сочувствия, казался таким… желанным сейчас.
Через сон она слышала, как Арам пытался к ней прорваться, и поняла, что его не пустили. Даже обрадовалась недолгой отсрочке, свернулась калачиком в кресле, кутаясь в теплый, принесенный Наром плед. Вслушиваясь в слова на чужом языке, которых она не понимала.
Нар что-то пытался объяснить, но не смог. А Рина… уже не слышала.
Когда она проснулась в очередной раз, Арам уже был рядом, а вместе с ним пришли страх и обида. Рина прикусила губу, сдерживая слезы, поймала взгляд Нара и вздрогнула, когда хариб чуть покраснел и отвернулся.
Ему тоже было стыдно.
– Он уверял, что этого больше не повторится, – сказал Арам на виссавийском.
– Ты знаешь, что это неправда.
– Рина!
– Не надо, – всхлипнула она. – Не надо меня уговаривать. Я пойду… сейчас…
И, подумав, она взяла с кровати плащ Армана. Закуталась в остывшую уже ткань и вспомнила вдруг холодный, пронзительный взгляд серых глаз. Она знала, что Арман не станет помогать. И ни на что уже не надеялась… но до боли сжала в ладони сломанную застежку.
Буря. 3. Рэми. Хранительница
Ночь обволакивала покоем и прохладой. Целитель судеб… он замер на ветви дерева, вглядываясь в окно, за которым спал этот неведомый гость и удивлялся… впервые в жизни, наверное, его что-то волновало, тревожило.
Впервые за долгие годы ему было не все равно. Впервые он чувствовал угрозу вот этому телу, вот этой жизни, вот этой неприкосновенности. Впервые задумался: зачем Виссавия пригласила этих гостей и как их отсюда выпроваживать? И впервые магия носителя не позволила ему пройти через поставленный чужаками щит… а еще он знал, что гости так просто не уйдут. Даже если он попросит… даже если прикажет.
Впервые в этом теле он видел людей, которые могли воспротивиться его приказам.
Виссавия его… его! Он так долго ломал носителя, так долго сводил с ума, чтобы теперь все отдать какому-то мальчишке?
Нет… целителю судеб его не победить. А если уж… он знает, чем «наградить» победителя.
***
Буря, ненадолго стихшая, вновь ломала за окном ветви, а Виссавия нравилась Лиину все меньше. Эта страна не принимала, отталкивала, выгоняла, оставляя в душе ощущение тревоги. Лиин знал, чувствовал, что здесь небезопасно. Ни для него, что хариба беспокоило мало, ни, что было гораздо хуже, для его архана. И эти голые стены пустых комнат, этот вечный холод замка, проникающий в кости, несмотря на жаркий огонь в каминах.
А еще Миранис опять… Лиин кусал губы, проклиная принца и его очередной каприз. Чувствовал боль своего архана, впитывал ее как губка. Знал, что щиты Рэми дали трещину, что в эту трещину прокралось чужое безумие.
Телохранители были нужны Рэми, но помогать сейчас не спешили. А Рэми не хотел, запретил обращаться к ним за помощью. Опять! Боги, опять! И помогая архану раздеться, приготовиться ко сну, Лиин так страшно боялся вновь увидеть на стройном теле синяки…
Но синяков не было. Была лишь тихая грусть в глазах архана и томящий отзвук чужой боли. Была неожиданная задумчивость Рэми, как будто он все время вел с кем-то немой диалог, спорил и огрызался. Но все так же упрямился.
Боги! Лиин вздохнул с облегчением, когда глубокой ночью Рэми, наконец-то лег на узкое ложе, даже не заметил, когда Лиин прикрыл его одеялом и, кажется, быстро заснул.
Но спал он неспокойно. Ночью буря утихла, в высокие окна замка, избавленные магией от ставен, заглянула луна, посеребрила светлые стены, чистый, лишенный ковра пол. Но буря теперь бушевала в душе Рэми. Архан ворочался, стонал во сне, сминал в ногах тонкое одеяло, сжимал ладони в кулаки. Обеспокоенный Лиин не отходил от архана ни на шаг, укутывал в теплую, белоснежную шерсть, долго стоял рядом неподвижно, шепча одно заклинание за другим. Жег ароматические свечи, оплетал защитным коконом, и на время это помогало, но совсем ненадолго.
И Рэми что-то шептал во сне, на ненавистном виссавийском, звал кого-то, кого называл Элом, выкрикивал с болью "Ви!", спорил о чем-то с Аши.
Чувствуя, как заклинания жрут его силы, Лиин проклинал неприветливую страну целителей. Бурю, что подобно огромному зверю, затаилась за стенами замка. Сам замок, сырой и промозглый, с голыми, лишенными тепла стенами. Кошмары, мучающие архана… все это так непохоже на сказочную Виссавию, о которой шептались в магической школе.
Страна, полная магии, мечта для любого мага, тем более, для невесть как попавшего в школу рожанина. Клан, где все можно, где нет запретов, магический талант ценится гораздо важнее, чем кровь архана, а сила пронзает каждую травинку, каждый солнечный лучик… одним глазком бы увидеть, вдохнуть бы полной грудью благодатную силу, а потом и умереть не страшно…
Как же далеки те мечты оказались от правды. И как же хотелось теперь обратно в Кассию, которая когда-то казалось чужой и беспощадной.
Ночь длилась и длилась, бесконечно. Вновь заплакала за стенами буря, ворочался на кровати Рэми, царапались в плотно задвинутые ставни колючие ветви, и неохотно пожирал огонь дрова в камине. Лиин уже измучился защищать архана от кошмаров, когда замок, наконец-то, начал просыпаться. Засмеялся кто-то пьяно, женский голос томно ответил чужому смеху, и все погрузилось в густой туман: сам того не заметив Лиин заснул.
Проснулся он, когда уже было совсем светло, разбитым и еще больше уставшим. Бросил взгляд на кровать архана и обомлел: Рэми там не было, и Лиин не мог найти его своей силой. Он помнил эту пустоту внутри, так хорошо помнил…
– Боги, что я натворил? Только бы он жил, только бы он жил!
– Что здесь происходит?
Что происходит? Лиин с трудом сдержал волну гнева. Рэми простил своего принца, а хариб не мог... и, наверное, никогда не сможет. Но за неповиновение или непочтение наследнику, Лиина могли наказать... и архану это совсем не понравится.
И потому Лиин усмирил в себе гнев, поправил целостность щитов, поклонился наследному принцу Кассии и мысленно выругал себя за мимолетную слабость. Возможно, Рэми сам закрылся, возможно, дал харибу отдохнуть. Архан ведь заботлив… слишком заботлив. А Лиин усомнился, подвел, не успел убраться в тень от цепкого взгляда Мираниса. И теперь хлопоты могут быть у архана.
Буря вновь ударила в стены, отблеск огня в камине лизнул бледные щеки принца, и Мир холодно спросил:
– Где мой телохранитель?
– Я не знаю, мой принц, – честно ответил Лиин, но по глазах принца понял, что ему не поверили.
Впрочем, пусть себе не верят. Главное, что пока он мил и почтителен, его не тронут. Не посмеют.
– Не знаешь, значит? – переспросил стоявший за спиной Мираниса Кадм, без церемоний взял Лиина за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Контакт с его силой был быстрый и болезненный. Покачнувшись, Лиин понял, что его отпустили и успел еще заметить тень беспокойства в глазах телохранителя.
– На самом деле не знает. Либо Рэми и в самом деле от него отгородился, либо вновь попал в беду. Дайте боги... Мир, и вот надо же было тебе именно сейчас, а?
Что сейчас? Стараясь не выдавать страха, Лиин поклонился принцу, телохранителям, и мягко отошел к окну: приказа покинуть покои он не получил да и уходить не хотел. Не хотел оставлять тут одних Мираниса и его телохранителей.
И вот почему Рэми надо было становиться телохранителем наследника? Зачем? Даже Арман был против, хотя Миранис и его лучший друг… а Рэми… вновь заупрямился. Вновь подчинился воле принца, хотя мог бы избежать и этой роли телохранителя, и власти наследника, и накрепко сцепившим их узам богов.
Лишь стоя в тени у окна Лиин осмелился поднять взгляд, вздрогнув от выражения лица наследника. Миранис был скорее задумчивым, чем озабоченным, а в тот день, когда Рэми умер, принц был взбешен, значит, архан все же жив.
– Проклятие, все слишком быстро, – сказал принц застывшему за его спиной Кадму. – Первый тур, мой друг... и мы его проигрываем.
– Смотри, чтобы не был последним, – мрачно ответил Кадм. – Ты ослабил наши узы с Рэми, и теперь мальчик уже не смотрит на тебя обожающим бескритичным взглядом. Одумайся, Мир. Ты поговоришь, наконец, с Рэми или это мне сделать?
Ослабил? Лиин ушам своим не поверил, ничего не понимая. Буря за окном будто проснулась, забилась в стены еще сильнее, но она была уже привычной, почти родной, а вот слова телохранителя били сильнее бича. И только сейчас, похолодев, Лиин понял: в своих кошмарах Рэми звал кого угодно, только не принца, хотя еще вчера дышал только им. Миранис на самом деле решил отпустить?
Лиин почему-то в это не верил, а еще меньше верил, что Кадм это допустит.
– Ни ты, ни я, – сказал вдруг Миранис. – Ты меня слышал.
– Рэми – твой телохранитель, Мир, – продолжал уговаривать Кадм. – Его задевает твоя холодность. Так и должно быть. То, как ведешь себя ты, быть не должно. Ты знаешь магические законы… закрываясь и ослабляя ваши узы, ты причиняешь ему боль и подыгрываешь противнику. Зачем, Мир? Рэми тебе нужен, нам всем нужен…
– Я уже объяснял, Кадм. Больше не буду. И ты меня недооцениваешь... – прошипел Мир. – Не смей ему слова сказать... пусть сам догадается.
И, перехватив взгляд Лиина, недобро улыбнулся. На миг рухнули щиты, ударила упругая волна чужой злости, и Лиин покачнулся от нахлынувшей слабости, упал на колени, чувствуя, как бежит по подбородку теплая струя крови. Принц гневался, его гнев бил в стены в такт буре, и Лиину уже казалось, что сейчас он не выдержит, упадет, когда щиты принца вдруг восстановились, подпитываемые знакомой силой Кадма.
– Как скажешь, мой принц, – ответил телохранитель силы, подавая Лиину кружевной платок. – Пойдем, Миранис. Рэми не простит даже тебе, если ты прикончишь его хариба.
Принц ушел, а кровь и слабость не унимались еще долго. Лишь когда красное пятно перестало растекаться по белоснежному шелку, Лиин сел в кресло, все еще судорожно пытаясь найти своей силой архана. Пальцы сами собой разжались, окровавленный платок упал на пол, и Лиин тихо взмолился Радону, прося даровать его архану мудрость.
Принц сильно рискует: если Рэми сейчас очнется, освободится от навязанных ему уз богов, то назад он может и не вернуться. Лиин бы не вернулся. Не после того, что Миранис вытворил. Но архан... архан всегда был другим. Единственным, кому гордый Лиин мог служить, ради кого он жил.
И все же... дивная эта буря, такая знакомая, будто...
Мысль пришла и ушла, оставив за собой предательскую слабость. Упала на Лиина чужая тень, взвились до потолка опушенные перьями крылья, и тихий голос прошептал на ухо:
– Спи!
И Лиин не осмелился ослушаться... хотя знал, что это не совсем архан, Аши, ему теперь приказывает.
***
Рэми медленно сел, не зная, как дышать... Голова раскалывалась немилосердно, в висках пульсировало, из носа текла кровь, а затылок болел так, будто по нему неплохо треснули.
– Лиин! – позвал он, но вне обыкновения, хариб на зов не явился.
Зато приблизился шум бури, а боль отступила, отозвавшись во лбу внезапной резью. Рэми открыл глаза и сразу забыл обо всем: и о сонливости, и о рези. Он не был уже в рассветном замке, а сидел прямо на мягкой, насыщенной водой траве на берегу лесного озера, а вокруг бушевала, ярилась ненавистная буря.
Рэми медленно поднялся, не понимая, как он сюда попал и зачем. Он помнил это озеро, в детстве его часто водил сюда дядя. Однако в воспоминаниях оно было спокойно, а теперь ощетинилось волнами, с яростью бросаясь на берег. Гнул ветер сопротивляющиеся березы, гонял вокруг ветви, высохшие листья и комья земли, но самого Рэми буря не касалась, шумела в паре шагах, будто боясь пересечь невидимую границу.
И все вокруг клубилось во тьме, хотя уже давно был день. Изменилась все же Виссавия, не к лучшему изменилась.
– Давно не виделись, друг мой! – услышал Рэми за спиной ненавистный голос.
Она говорила тихо, но ее слова перебивали шум бури. И теперь Рэми понял, зачем он здесь: хранительница и без того долго ждала, Рэми думал, что это встреча состоится гораздо раньше.
– Могли бы увидеться в замке, – раздраженно ответил он, мечтая только об одном: вернуться на свое ложе. Лиин наверняка бы усмирил эту проклятую головную боль... да и разговаривать с хранительницей не было никакого желания. Не сейчас, когда он не мог сосредоточиться на разговоре. На важном для него разговоре. Ибо если Виссавия решит всерьез подавить его волю, ее хранительница, увы, это сделает.
– Встретиться в замке? Я, жрица Виссавии, и ты – телохранитель чужого принца? Ты хоть понимаешь, что даже не все виссавийцы удостаиваются встречи со мной? – хранительница явно насмехалась, и это распаляло еще больше. – Могли бы и в замке, ты прав, но виссавийцы очень бы удивились. И задумались бы. Хотя, если ты решился, мой мальчик... одно мое слово, и из гостя ты станешь хозяином...
Рэми обернулся, прикусив губу. Хранительница предстала перед ним такой, как он ее помнил: белоснежное платье до пят, которое не осмеливался тронуть даже бушующий ветер, длинные, до самых колен, темные волосы, полускрывавшие бледное, лишенное глаз лицо... столь же гордая, сколь и просящая. Ибо она — служительница, он – любимый сын Висссавии. Наследник. Только кому нужно это наследство?
И даже злость на Мираниса уже не помогала.
– Да, я этого не хочу, – быстро ответил Рэми. – Но ты этого хочешь. И потому меня позвала. Не так ли? Все еще надеешься убедить...
– Ошибаешься! – оборвала его хранительница. – Я позвала, чтобы предупредить. Ты очень похож на своего дядю, мой мальчик, гораздо больше, чем даже мне этого хотелось бы. Арам рано или поздно это заметит, пока не заметил лишь благодаря мне. Но более вмешиваться я не стану.
– И что ты предлагаешь – сидеть взаперти?
– Твой выбор, Рэми, – спокойно ответила хранительница. – Можешь сидеть взаперти, а можешь принять мою помощь.
Гордая хранительница. Она привыкла разговаривать с безвольными, подчиняющимися ей виссавийцами, а теперь, когда перед ней стоял Рэми, явно не знала, что сказать. Как удержать уплывающую нить разговора.
– С чего ты взяла, что мне нужна твоя помощь?
– У тебя нет выхода, – спокойно, ровно уговаривала хранительница, и ее тон раздражал Рэми еще больше. Но и играть с ней Рэми больше не намеревался:
– У меня есть выбор. Полог кассийской богини, который позволяет спрятаться от любого. Если я того захочу. И видишь ты меня лишь потому что знаешь, куда смотреть, а виссавийцы... сходства с дядей даже не заметят. Так что не нужна меня твоя помощь, хранительница, и разговор этот бесполезен. Хочешь увидеть меня так, как видят твои драгоценные виссавийцы?
– Наши виссавийцы...
Но Рэми уже не слушал. Он смотрел на себя невидящими глазами хранительницы и сам удивлялся действию полога. В его другом лице было больше черт Армана, чем самого Рэми: тонкая кожа, светло-серые, внимательные глаза, изящные, аккуратно вылепленные черты лица. Лишь изгиб губ полных губ остался прежним, но и он казался Рэми чужим.
– Только не понимаю одного, – спросил вдруг Рэми, – зачем помогаешь спрятаться? Разве не хочешь, чтобы меня узнали? Чтобы дядя задержал меня в Виссавии?
Разве ты сам этого не хочешь?
И Рэми сжал зубы, проигнорировав реплику Аши. Целитель судеб и так много говорил в последнее время, всю ночь. И голос его вливался в кошмары, переплетался с голосом Виссавии. Чего, ради богов, чего они от него хотят?
Ты и без того дал Кассии слишком многое... мы не можем требовать от тебя большего. В Виссавии ты будешь в безопасности, рядом с Миранисом - нет.
«Ты глупец, Аши. Я даю вам лишь то, что хочу дать. Не более».
– Я объясню, – ответила хранительница. – Позднее. Главное, что ты здесь, в Виссавии... наконец-то!
И радость в ее голосе разъярила еще больше.
– Слова «нет» тебе недостаточно? – вспылил Рэми. – Вам всем недостаточно? Вы дали мне выбрать, я выбрал. И никто не изменит этого выбора, ни ты, ни Виссавия, ни Аши, ни даже сам Миранис.
Не зарекайся, Рэми.
– Но ты не нужен принцу, ты ему мешаешь... он даже тебя хотел убить...
– Мои отношения с Миранисом оставь мне. Я не наследник Виссавии, я телохранитель наследного принца Кассии, и ты этого не изменишь. Ты знаешь, почему я так выбрал. Ты знаешь, что я больше не верю Виссавии.
Потому что вы не дали убить Алкадия, ради богов! Потому что Виссавия его предала тогда, когда Алкадий лежал у его ног! Потому что всего этого кошмара могло бы и не быть... но богам надо было вмешаться!
– Ты не силах уберечь его от Алкадия, – тихо сказала хранительница. – И ты это знаешь, не можешь не знать. Против нажравшегося дряни магического упыря и ты, и твои телохранители, и Миранис – бессильны. Ты спрашиваешь, чего я хочу? Я отвечу, чего я не хочу. А я не хочу, чтобы ты умер! Это трудно понять?
– Да, это трудно понять. Вас вообще трудно понять, видят боги, я пытался. Сначала вы не позволили мне убить Алкадия, когда я еще мог это сделать, теперь вы от него меня спасаете. Но теперь уже поздно и ничего не изменишь. Я – телохранитель Мираниса. Дайте мне жить так, как я хочу, там, где я хочу, – прошипел Рэми. – Верните мне, наследнику Виссавии, власть над рожденным в клане Алкадием! Власть, которую вы у меня отобрали! Немедленно!
– Пока не могу.
– Пока что?
Но ответом было лишь завывание бури. Боги... Виссавия и ее хранительницы всегда так! «Ты поймешь! Так должно быть...» что должно? Чтобы Миранис вернулся в Кассию и умер? Рэми никогда этого не допустит!
– Что мне сделать, чтобы ты помогла? Чтобы отдала мне Алкадия?
Вновь молчание.
– Перенеси меня в замок, – приказал Рэми. – Наш разговор становится бессмысленным. И, пока я в Виссавии, не смей ко мне являться без спроса.
– Твое упрямство бессмысленно. И... твое безумие бессмысленно, – Рэми вздрогнул. – Сопротивляйся же! Сопротивляйся ему так же упорно, как ты сопротивляешься нашей богине! Именно потому ты здесь!
– Объяснись! Объяснись, наконец! Скажи, чего ты от меня хочешь, чего она от меня хочет! – вскричал Рэми, но было уже поздно...
***
Мелькнуло, шум бури стремительно отодвинулся, став из разъяренно опасного мягко приглушенным, а вокруг опять выросли стены замка. Боль вернулась, вывернула наизнанку, и Рэми вдруг понял, что больше всего в этой жизни он сейчас боится остаться один... потому что этого не выдержит.
Плохо. Очень. В висках бьется кровь, в горле пересохло, и голова вновь раскалывалась. Казалось, что гнев и разговор с хранительницей вернули тот неясный кошмар, что мучил всю ночь.
Огонь, запах горелого мяса, крики... и полет в пропасть...
– ...бред, – прошептал Рэми, опираясь спиной на колонну и оглядываясь.
Он был в том самом знакомом уже зале, в котором недавно Арам встречал Мираниса. Безлюдный теперь, погруженный во тьму, зал отражал в зеркалах тень Рэми, его бледное лицо, блестевшие как в лихорадке глаза. И все так же плакала где-то вдалеке буря.
За полуоткрытой дверью шумел чужой пир: свита принца отдалась веселью, беспечно доверив безопасность хозяевам... Глупцы. Виссавийцам доверять нельзя. Вреда бы они не причинили, но и мешать пьяному упасть с лестницы и сломать шею тоже бы не стали.
Впрочем, брат это точно знает. И его люди, скорее всего, трезвы и сейчас как раз охраняют беспечных кассийцев.
Рэми должен вернуться к Миранису, сейчас... поговорить, как следует поговорить, но о чем? Да и вообще надо ли ему возвращаться... куда-то там. Боги, как болит голова! И опять эти крики, ужас, тягучее болото бессилия. Откуда?
– Добрый день, телохранитель, – ровно поздоровались рядом, и Рэми вмиг проклял свою беспечную слабость. – Вижу, вас не пугает непогода, если вы решились выйти на небольшую прогулку.
– Может и так, – прохрипел Рэми, не понимая, почему он должен объясняться. Тем более, с Арамом. А хозяин замка так же вежливо, спокойно, продолжил:
– Мог бы просить вас этого не делать? Некоторые обитатели наших лесов могут быть опасны для гостей клана. Даже для мага такого уровня, как вы. Да и в бурю многое может случиться...
Какие заботливые, а? Даже не верилось. Рэми помнил, очень хорошо помнил, что виссавийцев не волнует никто кроме их богини и их вождя. Ну, может, и наследника. И что даже их великие и милостивые целители умеют отвернуться с презрением от умирающего, если решат, что тот недостоин их помощи. Да и гостей оберегать, судя по всему, они не собираются. Так к чему эта внезапная забота?
Впрочем, оно и к лучшему. Гордость притушила боль в голове и дышать стало легче. Прикусив губу, Рэми сосредоточился на тихих словах Арама. Далось это нелегко. Завывавшая буря кипятила кровь в жилах, да и эта магия, которой был пропитан каждый камень в замке, пьянила, отнимая разум.
И зеркала, зеркала, отражающие блики на розоватых стенах… здесь красиво. Но эта красота опасна.
А разум был ой как необходим. И почему-то гораздо страшнее бури внутри был страх остаться в одиночестве.
Все плыло перед глазами, но Рэми нашел в себе силы ответить:
– Я принимаю ваше приглашение.
Хозяин замка улыбнулся, жестом позвал за собой, и Рэми подчинился. Все лучше, чем возвращаться в покои, где боль станет невыносимой. Если же Лиин с ней не справился раньше, то и теперь справится вряд ли.
Кабинет Арама, оказался на диво небольшим, пустым, но и уютным. Трещал в камине огонь, бросая на утопавшие в полумраке стены красноватые отблески, стоял посреди кабинета пустой стол, а рядом с ним – два стула с резными спинками. На один опустился хозяин, на другой указал гостю.
– Вынужден спросить, что именно вы хотите на завтрак? – мягко начал Арам.
Уже и завтрак? Аж не верилось. Под стон бури и тяжести кошмаров день и ночь смешались, да так, что и не разделить.
– То же, что и вы, – безразлично ответил Рэми.
Он никогда не был привередлив к еде, да и голова уже не болела, раскалывалась от боли. В глазах резало, но Рэми все равно не мог решиться, чтобы извиниться и выйти... он все так же отчаянно боялся остаться один.
Он украдкой потер виски и, поймав внимательно-удивленный взгляд Арама, проверил щиты. Целостные. Значит, советник не чувствовал боли гостя, а притворяться Рэми уже умел. Двор кого угодно научит.
– Как скажете, – ответил, наконец-то, Арам и медленно провел ладонью над столом.
Ухоженные ладони. Тонкие пальцы архана, мага, никогда не знавшего ни тяжести оружия, ни украшений, которые любили на себя цеплять кассийские мужчины. Завораживающая плавность движений и легкий вздох, когда на столе показались две нефритовые чаши с красноватой маслянистой жидкостью. И Рэми сразу же пожалел о своих словах: аппетитным это не выглядело.
– Вы еще можете передумать, – будто угадал его мысли Арам.
Слишком умен, слишком проницателен, и в его выразительных темных глазах, в отрытой настежь душе мелькает унижающее сочувствие.
Боги! Забыв о боли, Рэми взял чашу, понюхал питье: в нос ударил острый, слегка пряный запах трав и... магии.
– Это эльзир, – ровно объяснил Арам. Кому нужны его объяснения? – Я знаю, что вы привыкли... гм... к обычной пище, но в эльзире есть все необходимое. Наша госпожа, Виссавия, милостиво наполняет его своей силой. Оттого мы никогда не болеем...
Заученный наизусть набор слов, в который Арам, увы, верит. А Рэми вот нет. Но он отпил глоток и сразу стало легче: боль притупилась, стала выносимой. Зато вернулись раздражение и нелюбовь к виссавийцам:
– Никогда?
– Если не хотим болеть, – быстро поправился Арам.
Поправка насторожила, и Рэми вновь понял, что виссавиец что-то скрывает, врет. Но врать не умеет, верно, не приучен, потому и делает это как-то неловко. Вон, уши покраснели, щеки покрылись румянцем, пальцы, державшие чашу дрожат. А по открытой душе расплывается вязь стыда.
Спросить бы, приказать ответить, ведь Арам не может отказать, хоть об этом и не знает, но... Рэми не мог себе позволить раскрыться. Знал, что если виссавийцы узнают кто он, из Виссавии его не выпустят. Остановить силой не смогут, но трупами на пути лягут, а не выпустят.
«Выпей до дна, не бойся!» – голос хранительницы был так неожидан, что рука дрогнула, и пара капель упала на стол, оставив на коричневой столешнице темные пятна.
– Ничего страшного, – успокоил хозяин, и капли действительно исчезли, а Рэми вновь разозлился.
Этот проклятый замок пропитан магией... Все здесь пропитано знакомой до боли, пьянящей магией. Может потому Рэми так плохо?
– И не бойтесь, эльзир всем идет на пользу. Даже кассийцам.
– Так спокойно относитесь к недоверию? – удивился Рэми. – Если я вас оскорблю, вы тоже...
– Не думаю, что вы это сделаете, – улыбнулся Арам, но в его улыбке Рэми уловил вежливое равнодушие.
– Так во мне уверены? И так уверены в себе?
– Нельзя заставить человека быть счастливым, – почему-то ответил Арам, отпивая из своей чаши, и отблески огня отразились в его темных глазах.
Маг... очень сильный маг, только сейчас понял Рэми. И умен так, как мало кто умен в совете Кассии, но не менее холоден и заносчив, как и каждый виссавиец. Уверен, что достоин лучшего, черпает у богини силу горстями, даже не думая что-то дать взамен... глупый мальчишка!
– Этот напиток дает нам все, кроме морального удовлетворения от еды, – продолжал Арам. – А вы любите его испытывать, не так ли? В Виссавии мало внимания уделяется таким вещам, зато очень много – личному выбору...
– И магии, – быстро ответил Рэми.
Кисловатый эльзир и в самом деле помог, избавил от боли, наполнил жилы бодростью. Тело вдруг стало легче, разум – светлее, а взгляд более острым, и теперь Рэми ненадолго даже нравилось в Виссавии, в этом странном рассветном замке.
И сидевший напротив уже не столь раздражал и вовсе не казался мальчишкой. Скорее слишком рано созревшим мужчиной. Впрочем, кто его знает, может, на эльзире мужчины созревают гораздо быстрее? И Рэми притушил свою магию, решив, что некрасиво считывать чужую душу не раскрывая своей. Да и непривычно это… будто подглядываешь за кем-то в бане.
– И магии, – задумчиво согласился Арам. – Дар дается богами.
– Еда – тоже. Наверняка и одежда?
– А почему бы нет?
– Это удобно. Ничего не делать, а получать все, как дети, – быстро ответил Рэми. – Может, пора повзрослеть и что-то давать взамен? Чем вы все это заслужили? Чем вы лучше нас, кассийцев? Почему смотрите на нас с презрением?
– Когда, простите, я смотрел на вас с презрением? – ровно спросил Арам, и в темных глазах его вспыхнуло искреннее удивление.
– Когда? – засмеялся Рэми. – Сейчас! Мои слова вас не задевают. Относиться равнодушно можно лишь к мнению того, кого вы считаете ниже себя.
Арам вздрогнул, посмотрел как-то странно, вновь задумчиво, и только сейчас Рэми понял, что душа его не видна так, как видна еще недавно, а скрыта едва заметной дымкой, и что за той дымкой начинает просыпаться... гнев. Интересно, как часто Арам гневался? Судя по повторному удивлению, страху в его глазах, наверное никогда. И теперь он был похож на ребенка, что делает первые шажки на дорожке простых эмоций.
Пусть позлится, ему полезно! Всем им полезно!
Но успокоился Арам быстро, будто устыдился своего гнева. Взгляд его потеплел, и по позвоночнику пробежал холодок дурного предчувствия. Арам поднялся вдруг, медленно обошел стол и опустился перед Рэми на колени на каменном, лишенном ковров полу.
– Мой архан, – прошептал он, склонив голову. Серьезно так, спокойно, но с достоинством, – позволь себе прислуживать.
Прислуживать? Рэми глазам не верил. Не верил, что это правда, не в силах выдавить и звука. Взвилась за стенами замка буря, что-то прокричал вдалеке пьяный придворный, и в ладонях виссавийца появилась вдруг щетка. Раньше, чем Рэми и слово успел сказать, Арам мерными движениями начал счищать грязь с сапог гостя.
– Вы с ума сошли! – прошептал Рэми. – Встаньте! Это вас недостойно.
– Почему же? – ровно спросил Арам, продолжая работу. – Я – сын ублюдка. В вашей стране я хуже собаки, несмотря на мой, несомненно, огромный дар... Ах да, дар у вас тоже возможен только у арханов. Что было бы со мной в Кассии? Вы бы меня убили? Или оказали милость, сделав харибом? Например, вашим? Я уверен, не худший архан. Не так ли?
Слова его били своей правотой, но Рэми не хотел сейчас играть в эти игры.
– Встаньте немедленно! – он резко вскочил на ноги и нечаянно пнул виссавийца в грудь, да так, что тот упал, проехался бедрами по полу и застыл. Странно так застыл, опустив голову, и прикусив до крови губу.
– Простите, простите ради всех богов! – прохрипел Рэми, подавая виссавийцу руку.
Арам очнулся вмиг, но помощь не принял и встал сам. Вытер кровь с губы, удивленно посмотрел на окровавленные пальцы и вернулся на свой стул. Не спуская с Рэми насмешливого взгляда, он мучительно медленно вытер перепачканные руки о невесть откуда появившуюся салфетку и с тем же безразличием отпил еще глоток из чаши.
– Я видел, как один из ваших арханов ударил своего хариба, – сказал вдруг он. – За что? Дайте припомнить... ах да, за оторвавшуюся пряжку. Архан тот, простите за прямоту, глупый и толстый, единственное, что в нем хорошего – чистая кровь. Настолько чистая, что чистота та не обижена даже тенью присутствия силы. Он пуст. В нем ничего нет. А его хариб, хоть слабый, а маг... в нашем мире было бы наоборот. Хариб оказался бы господином, а ваш архан слугой. Кто их нас честнее?
– Никто не честнее, – ответил Рэми. – Просто вы возносите людей за магию в крови так же, как кассийцы за чистоту рода. Не за доблесть, не за доброту, не за какие-то иные качества, проявляемые при жизни, за то, что вы получаете при рождении.
– Мы получаем, – улыбнулся Арам.
Рэми ничего не ответил и смотрел в стоящую перед ним чашу. Остатки эльзира вызывали неожиданную тошноту и напоминали родные болота... когда-то Рэми сам думал, что он обычный рожанин, низкорожденный. Когда-то прятал силу, потому что рожан с силой убивают... Арам в чем-то прав. И от его правоты было еще более тошно.
– Вам повезло, – продолжал Арам. – Вы в любом мире хороши. В нашем – вашей силой, в своем – чистотой вашей крови...
О которой Рэми узнал всего полгода назад... И сжав пальцы в кулак Рэми ответил:
– Вы по положению и по силе не ниже меня. Вы не должны были оказывать мне такую...
– …честь? – оборвал его Арам. – Только вы, кассийцы, считаете это честью. Для меня так же легко унизиться перед вами, как вас унизить. Не потому, что мы равнодушны, а потому что думаем иначе и дышим иначе. Да, со стороны кажется, что мы холодны. Что нам все равно умрете вы, будете ли жить. Вы служите своей гордыне. Придумали целый свод правил, которые вас самих же угнетают. У нас нет правил. Есть только две ценности. Воля богини и наш собственный выбор.
– И вы соглашаетесь жить в этом хаосе? – усмехнулся Рэми. – В стране вечных бурь?
А советник вождя быстро ответил:
– Буря в сердце страшнее бури на улице. Близость богини дает моему сердцу покой, которого вы, наверняка, никогда не знали.
– И помогает сбросить на нее ответственность. – Гнев вновь всколыхнул головную боль, и Рэми глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. – Как удобно. Хорошо получилось – вы молодец, сделали правильный выбор. Плохо – воля богини.
Задел! Судя по взгляду Арама сильно задел. и Аши тихонько вздохнул в душе Рэми, будто не был доволен этим разговором. Но не вмешивался, и на том спасибо.
– Вы просто не понимаете, о чем говорите, – выдохнул Арам.
– О том, что мы умеем отвечать за свои ошибки. А вы?
Арам неожиданно побледнел. Потом посмотрел прямо в глаза и вдруг произнес то, что Рэми ну никак не ожидал услышать:
— Говорите, как мой отец. Но мой отец получил от младшего бога дар изменять судьбы. А кто вы, телохранитель? Каким чудом удается вам...
Он не успел договорить. Вспыхнул ярче огонь в камине, тронутый сквозняком, распахнулась дверь, и на пороге появился невозмутимый Миранис в сопровождении Кадма.
– Вы уж простите за дерзость, советник, – начал принц. – Но я хотел бы забрать своего телохранителя. Вы задерживаете его слишком долго.
– Ваш телохранитель любит одинокие прогулки, – быстро успокоился Арам, поднимаясь из-за стола навстречу принцу. — Мы беспокоились. Гость, что покидает замок, внезапно, во время бури... Согласитесь, это необычно. И, согласитесь, мы не можем отвечать за безопасность... столь непредсказуемых гостей.
– Дорогой мой Арам, вы напрасно беспокоитесь. Ваши гости не так и слабы. О их безопасности побеспокоятся наши дозорные, – почти мило улыбнулся Миранис. – Телохранители же слушаются исключительно моих приказов и сами могут за себя постоять. А теперь простите, но телохранитель пойдет со мной, а вашу несомненно увлекательную беседу вы закончите позднее. Не так ли, Эррэмиэль?
Последнюю фразу Мир произнес столь угрожающим тоном, что возразить Рэми не осмелился. Он молча шел по коридорам, почти не замечая кланявшихся придворных, так же молча прошел за принцем в его покои, но, когда они дошли, молчать даже и не думал:
– Зачем? – тихо спросил он.
– Рэми! – пытался одернуть его Кадм, но Рэми, вне обыкновения не дался.
Здесь жарко, боги, как же жарко! И свет светильников слишком ярок, а отблески по стенам слепят.
– Зачем ты мне помешал? – спросил Рэми.
– Помешал? Я думал, я тебя спасаю.
– А тебя кто-то спросил? Ты приказал мне справляться самому, я справляюсь! Ты приказал не появляться рядом с тобой, я не появляюсь. Чего тебя надо от меня, Миранис? Скучно стало? Поиздеваться не над кем?
И отшатнулся, увидев печаль в глазах принца.
– Все сказал? – тихо спросил Миранис. Но ответа, наверное, и не ждал, пожал плечами и сел в кресло, подтянув к себе лежавшую на столе книгу. Рэми, не зная, оставаться или уходить, так и застыл на пороге.
Тихо. Невыносимо. Даже буря заткнулась. Лишь шуршат страницы под пальцами принца да бьется о стекло светильника ярко-синяя бабочка. Желтый свет отражается от каменного, начищенного до блеска пола, струится о таким же каменным, отполированным до зеркальности стенам, застыли на полках книги, а на столе раскинулись веером какие-то бумаги. Посольские вензеля. Принц опять глупо неосторожен. Даже странно, что Лерин его за это не отругал.
– Отличная библиотека у этого Арама, – заметил вдруг Мир. – Мне здесь даже начинает нравиться.
И не думает что-то объяснять. Не думает отвечать на вопросы. И на Рэми не обращает внимания, будто тот пустое место. Голова болит немилосердно.
– Не спросишь, где я был? — прошептал Рэми, чувствуя, как вновь начинает пульсировать в висках. Боль возвращается. А вместе с ней безумие.
– Мне неинтересно, где ты был, – равнодушно ответил Мир.
Вот как. Плывет перед глазами, мерными шагами входит в душу чернота, и идет трещинами последняя, призрачная преграда. Теперь уже так хочется остаться одному, забиться в нору, вылизать нанесенные раны.
– Значит, я могу ходить где хочу?
– Да.
И на Мираниса, телохранителей теперь нечего рассчитывать. Братья… они называли его своим братом. Вот такие теперь у Рэми братья…
– И встречаться с кем хочу?
– Да.
Что-то пытался сказать Аши, но Рэми вне обыкновения не слушал. Ему было все равно… сейчас все равно. И плохо, боги, как же плохо!
– Я понял, – ответил Рэми, и, останавливаясь в дверях, вдруг сказал:
– Я прошу прощения...
– Да что? – равнодушно поинтересовался Мир.
– За то, что ты оказался тут. За то, что стал для тебя обузой.
Показалось или рука принца дрогнула?
– Я постараюсь быть более незаметным и не доставлять тебе хлопот.
Принц молчал, все так же уставляясь в книгу.
– Куда? – спросил вдруг Кадм, останавливая Рэми. – Тебя трясет. Могу я узнать, что происходит?
– Теперь не можешь. Ты слышал нашего принца, все, что со мной происходит, вас больше не касается, – ответил Рэми и вышел.
***
Стоило только захлопнуться за спиной Рэми двери, как книга полетела в стену, снесла пару светильников, упала на пол и обиженно задрожала страницами. Миранис же, сжав зубы, прохрипел едва слышно:
– Проклятие! Не думал, что все будет вот так!
– А как должно было быть? – ехидно поинтересовался Кадм, легким движением руки сметая осколки светильников под стол: еще не хватало, что наследник поранился. – Ты ослабил узы и он перестал воспринимать твои капризы всерьез? И теперь вдруг начал думать о себе, а не о тебе? Ну, Миранис, придется постараться, чтобы вернуть его доверие, узы богов тебе теперь не помогут. Но мне не нравится его бледность. Позволь мне оставить с тобой Тисмена и проследить за нашим мятежным братишкой.
– Позволяю, – прошипел Миранис. – А я пойду посмотрю, как веселится моя свита. И насколько там красивые арханы.
– Хорошо, мой принц. Не волнуйся, Миранис, хотя у тебя отвратительный вкус на женщин, я постараюсь не дать твоей новой любовнице отправить тебя за грань.
Мир бросил на Кадма ненавидящий взгляд, но телохранитель милостиво напомнил:
– Тебе не стоит слишком много пить, мы все же не дома. Когда вождь назначит нам встречу, лучше быть трезвым.
– Если назначит.
– Если? – засмеялся Кадм. – Рэми может сопротивляться сколько угодно, но незаметным он быть не умеет. Виссавийцы, безразличные к остальным гостям, уже им заинтересовались. А если заинтересовались виссавийцы, то скоро заинтересуется и вождь. Не сомневаюсь.
И по глазам Мираниса видел, что принцу его слова не понравились.
Впрочем, это хорошо, что не понравились. Может, задумается и вновь укрепит свои узы с Рэми. Всем от этого будет только лучше. Всем, кроме виссавийцев. Но хлопоты виссавийцев Кадма не касаются.
Буря. 4. Рэми и Арман. Узы крови
Арам закрыл глаза и расслабился в жестком кресле. Пальцами провел по шершавой обивке, погружаясь в густую, мягкую тишину. Шум чужого пира отдалился, осталось лишь собственное дыхание и столь громкий стук сердца.
– Что ты хотел сказать совету? – спросил далекий сухой голос, и Арам, вздохнув, ответил:
– Мне нечего сказать совету. Вряд ли кто-то из наших гостей связан с Виссавией, и воля нашей богини все еще остается неясной. Лишь Арман…
– Брат Нериана тоже в свите?
– Всего лишь как старшой столичного дозора и отвечающий за охрану, не более. Думаю, что его появление здесь лишь досадная случайность… но есть кто-то, чье поведение меня настораживает гораздо больше.
– И?
– Новый телохранитель Мираниса, целитель судеб. Вокруг него очень сильная магическая защита, и стоит к нему приглядеться, как внимание ускользает, будто его защищает сильная магия. Я не знаю природы этой магии, не могу ее угадать. Я даже полного имени его не могу запомнить, хотя и кажется, что это очень важно: оно уходит из памяти. Мы называем его тем же именем, что называют его кассийцы – Рэми. Его дар очень силен. Хранители вести доносят, что с тех пор, как целитель судеб появился при дворе, Миранис стал неуловимо меняться и теперь он гораздо больше походит на наследника трона, чем год назад. Доносят так же, что целителя судеб побаиваются: он видит гораздо больше, чем кассийцы хотят показать, и не склонен скрывать своего знания. На него много раз покушались, и только бдительность дозора и других телохранителей сохранила ему до сих пор жизнь. А еще говорили, что его ненавидит Алкадий. Ненавидит не меньше, чем нас и нашего вождя.
– Но я не думаю, что он будет помогать виссавийцам.
– Не будет. Телохранители и Арман открыто дали понять, чтобы мы даже не подходили к целителю судеб. Хотя мы пытались…
– Не думаю, что это важно, Арам. Стоит ли биться в двери, которые нам не открывают?
– Увы, но мы не можем не вмешаться. Целитель судеб ведет себя крайне странно, советник. Он единственный осмелился выйти из замка. Заклинатель, он неосознанно привлекает зверей со всей Виссавии. Нашим людям стоит огромных усилий задержать живую лавину, ищущую спасения от затяжной бури за стенами моего замка. И не это настораживает сильнее всего.
– Продолжай.
– Он единственный из свиты Мираниса, на кого подействовал отравивший клан яд. Если мы ничего не сделаем, целитель судеб обезумеет, а вместе с ним обезумеет все зверье в нашем клане.
– Покажите его целителям.
– Мы пытались. Кассийские послы очень осторожно и вежливо, но отказываются от нашей помощи и мягко дают понять, что ни к Миранису, ни к его телохранителям, ни к принцессе виссавийских целителей не допустят. Мы намекнули, что Рэми неплохо было бы вернуться в Кассию, на что получили ответ, что телохранитель не может находиться вдалеке от своего принца. А пока мы не решим вопрос с замужеством Калинки, Миранис останется здесь.
– Что нам за дело до безумства их мага? Не думаю, что Виссавия…
– … высшего мага, – перебил его Арам. – Безумство целителя судеб когда-то на пару веков погрузило Кассию во тьму. Я не уверен, что мы выстоим, если Рэми решит начать разрушения с Виссавии. Тем более, в данной ситуации.
– Понаблюдай за ними и дай им время до заката. Если они не найдут способ успокоить безумство целителя судеб, вмешаешься. Даже против их воли.
– Я вас услышал, – устало сказал Арам и оборвал связь.
Надежда. Воля богини принесла за собой надежду. Арам знал, что виссавийцы появились тут не просто так. И не позволит Миранису и его телохранителям все испортить.
***
Боги, голова раскалывается! Небольшая спальня расплывалась, раскачивалась и шла рябью и отказывалась стоять на месте. Розоватые стены, казалось, скрывал туман, огромная кровать под тяжелым балдахином резала белизной.
Рэми не помнил, как добрался до своих покоев, помнил лишь, как у самого порога его подхватил Лиин и помог добраться до кровати. Все вокруг дышало тьмой, забивало легкие густым отчаянием, голову разрывали крики, и огонь… вокруг был огонь… Смех… смех демона на устах. Шерен… Шерен?
Рэми узнавал и отказывался узнавать, ведь Шерену было запрещено возвращаться в этот мир, и вряд ли демон нарушит запрет. Вряд ли пересечет грань… но почему, почему Рэми все время слышит его тихий смех?
И разрыв с Миром… Теперь что? Боги, что? Мир далеко, а все, что еще вчера казалось незыблемым… полгода. Полгода он жил только Миранисом, а теперь что?
Рэми выдохнул сквозь зубы и порывался встать, но слабость отбросила его на горячие простыни. Комната вновь поплыла, тихо что-то спросил Лиин, и Рэми вдруг понял, что хариб стоит перед ним на коленях, и, мягко улыбаясь, пробует споить очередную чашу с зельем.
Не помогают зелья, ничего не помогает! С трудом сосредоточившись на харибе, Рэми вдруг вспомнил слова Арама. Может, виссавиец прав? Может, Рэми на самом деле подрезал Лиину крылья? Как Миранис подрезал ему?
Узы богов всех лишают свободы… разума. И желания жить дальше. Рэми с трудом отпил немного отвара и попробовал «прочитать» своего хариба, мягко осторожно, только не достаточно осторожно. Лиин вздрогнул, темный взгляд его в полумраке спальни наполнился тревогой. Треснула ветка в камине, ветер взвыл с новой силой, а вместе с ним пришла и боль…
– Скажи правду, – прошептал Рэми, отдышавшись после приступа. – Ты хочешь вернуться домой?
– Мой дом там, где ты, – вздрогнул хариб.
– И все же...
– А ты хочешь вернуться домой? Уйти от принца?
Вопрос удивил так, что боль на миг отступила. Рэми отдал незаметно опустевшую чашу харибу, медленно поднялся и пересел в кресло. И понял вдруг, что нет, не хочет. Не хочет уходить от Мира.
Да и где сейчас этот дом? В Виссавии? Рядом с Арманом? В одном из родовых замков? Боги… когда он успел так запутаться? И запутать Лиина. Душно! Ему душно!
Рэми засмеялся, нервно, безумно, пугая и без того бледного Лиина. Сорвались с петель ставни, влился в спальню солнечный свет, и вокруг стало тихо… пронзительно тихо.
– Мой архан, – выдохнул Лиин. – Ты же понимаешь!
Рэми понимал… в душу вошел тихой поступью покой, а вместе с ним уверенность. Он давно решил, давно знал, что ему делать, только на миг об этом забыл. Хочет Миранис играть в эту игру… поиграем. Ставни захлопнулись, буря взвыла с новой силой, а истерзанная Виссавия наградила Рэми новым приступом боли.
Не совершаешь ли ты ошибку, Рэми?
Рэми вновь внимательно посмотрел на хариба, отдал ему опустевшую чашу, и лег на кровать, не раздеваясь. Лиин прав, Арам – нет. В этом мире никто не свободен. Лиин подчиняется Рэми, сам Рэми – принцу, Арам – вождю.
Ты не должен никому подчиняться.
Кто из них еще свободнее?
Боги, как болит голова!
Уже через полудрему почувствовал он, как Лиин осторожно снимает с него сапоги, укутывает одеялом. Как опускает над кроватью полог, отрезая от шума внешнего мира.
– Оставь меня, – прошептал Рэми.
Не харибу, кому-то другому.
– Тебе плохо, мой архан? – донесся через туман встревоженный голос Лиина. – Позвать Тисмена?
– Нет! – Рэми понимал, что нуждается в помощи, но отчаянно боялся остаться один. Пока хариб рядом, пока Рэми слышит его голос, еще остаются силы, чтобы держаться на грани...
Я рядом, Рэми… всегда рядом! Сопротивляйся же!
– Рэми, скажи что-нибудь, – умолял Лиин.
– Голова болит. Говори, не молчи, пожалуйста...
Лиин говорил, но Рэми не различал слов. Гораздо громче слов были крики...
– Мой архан! – вновь позвал Лиин, и Рэми поймал себя на том, что сидит на кровати, зажав уши и покачивается из стороны в сторону, в такт воющей на улице буре.
Крики смолкли внезапно, оставив за собой пустоту. Боль в голове стала глуше, почти неощутимой, душу залило шальное счастье… ему ничего не болит...
– Все... все, – шептал Рэми, успокаивая то ли себя, то ли бледного Лиина. – Я привыкну, видят боги, привыкну.
Рэми порывался встать, но испуганный Лиин упрямо совал в ладони новую чашу, всеми силами пытаясь оставить архана в постели.
– Это не поможет, дружок, – устало ответил Рэми. – Я знаю, что поможет. Подай мне плащ…
Наконец-то ты все решил правильно…
Пока хариб послушно приводил наряд архана в порядок, Рэми пытался успокоиться. Откуда взялись эти приступы безумия? Откуда страх остаться в одиночестве и в то же время жгучее желание выгнать всех, никого не видеть... Не его это, чужое. И последнее пугало более всего.
Рэми залпом выпил отвар и, пользуясь долгожданной передышкой, приказал харибу ждать его в комнате и вышел.
Виссавийцы холодны и циничны. Они не знают ни вкуса потери, ни горечи беды. Не знают, потому не умеют ценить того, что дает им богиня. Это ненастоящий мир, красивый и безопасный, созданный для них богиней. Но боль, которую чувствовал Рэми, была хоть и чужой, настоящей... Вопрос только – чьей?
В голове вновь начало пульсировать. Взвыла за стенами буря, сотрясая стены замка. Рэми толкнул тяжелую дверь и вышел на площадку, которая заканчивалась широкой лестницей.
Боль усиливалась с каждым дыханием, и Рэми подумывал вернуться, но боялся, что не дойдет до своих покоев. Там, внизу, был огромный зал и шумел чужой пир. Арханы, забыв обо всем на свете, наслаждались гостеприимством и безотказностью виссавийцев. Всем было хорошо в клане... кроме Рэми, и перед глазами пестрело от яркого света и чужой отравленной хмельным радости.
Рэми обрадовался, увидев среди придворных Армана. Брат стоял спиной, что-то выговаривал раскрасневшемуся архану и вздрогнул, услышав зов. Безошибочно отыскав взглядом Рэми, он улыбнулся, широко, радостно, и Рэми шагнул навстречу этой улыбке… в глазах потемнело, ступенька выскользнула из-под ступней, и Рэми почувствовал, что летит… летит и ничего с этим не может поделать.
***
На этот раз пришлось успокаивать собственных дозорных, а не придворных. Дозорные устали смотреть на чужой пир и не принимать в нем участие, устали прикрывать не совсем понимающих, что они делают, арханов, и на этот раз очередному дебоширу врезали слишком сильно… без виссавийских целителей тут уже было не обойтись. Как и без успокаивания «невинно обиженного».
Арман даже обрадовался, когда в этом хаосе услышал тихий зов, когда наверху лестницы заметил брата: хоть какая-то передышка. Однако сам вид брата его не обрадовал: Рэми был как-то странно бледен, будто смертельно устал. Глаза его пылали лихорадочным блеском, на щеках горел болезненный румянец, и радость Армана угасла, как залитый шквалом воды огонь. Оттолкнув стоявшего рядом придворного, он шагнул к брату. Сначала неуверенно, а когда Рэми покачнулся, переходя на бег. Но все равно не успевал, боги, не успевал.
«Я помогу», – сказал один из магов, Влэд, и Рэми подхватило вихрем, плавно опустило внизу лестницы. В тот миг, когда Арман добежал до брата, их обоих аккуратно накрыло щитом. Никто из придворных, кажется, ничего и не заметил, Арман упал рядом с Рэми на колени, сильно ударившись о камень, и прохрипел едва слышно:
– Эрр…
– Дай мне, – отодвинул его Влэд. Справно перевернул Рэми на спину, провел ладонью над его лицом и сказал:
– Щиты все в лохмотьях. Твой брат совсем забыл о защите? Пустил в себя чужое безумие, знать бы еще чье. Телохранитель наследного принца? Сдается мне, Арман, пока мы тут тратили время на этих проклятых дебоширов, мы упустили что-то гораздо более важное.
Другой дозорный шикнул на разошедшегося мага, но Арман не Влэда не злился. Не говоря ни слова, он аккуратно забрал у мага брата, устраивая его голову на своих коленях, мягко скользнул пальцами по мокрому от пота лицу, отвел от лба непослушный темный локон.
– Я узнаю откуда это. Уж поверь мне… я узнаю и убью того, кто это сделал.
– Старшой! – выдохнул дозорный.
– А вы будьте добры забудьте о том, что видели. Для вас так будет лучше, сами понимаете.
– Понимаем, старшой, – тихо ответил Колин. – Мы ничего не видели и не слышали. Те, кто идет против телохранителей долго при дворе не остаются, но и сам будь осторожен.
Арман сомневался, что ему придется идти против телохранителей, а если и придется, то переживет. На его стороне есть некто более сильный, чем легкомысленный Миранис – повелитель. Теперь же… надо вывести брата из этого зала. И, желательно, не вынести.
– Сможешь его поднять? – спросил он, удивляясь хрипоте собственного голоса. И не удивился ответу:
– Я не целитель. Я боевой маг, Арман, ты же знаешь.
– Знаю. Можешь привести его в чувство?
– Могу. Могу даже поставить его на ноги, дав собственную защиту, но ненадолго. Тут даже виссавийским целителям будет сложновато. Ты сам понимаешь, Арман, твой брат нуждается в другой помощи. Если не хочешь звать виссавийцев, зови телохранителей. Сам ты ему не поможешь.
Еще как поможет.
– Поставь его на ноги, – холодно повторил Арман. – И забудь. Дальше я сам. И, – он посмотрел Колина. – Пока обойдетесь без меня, тебя оставляю за главного. Сам видишь.
– Вижу, Арман. Здесь ты сейчас не нужен, справимся.
Влэд вздохнул, опускаясь рядом с Рэми на корточки. Откинул на плечи капюшон, открывая невинное, юношеское лицо… И как только высшие маги умудряются так долго казаться невинными мальчишками?
Только взгляд у них совсем же не наивный, не детский, то и дело вспыхивающий синим пламенем. И в бою Влэд бил так, что мало кто осмелился бы его назвать мальчишкой. Да и против Рэми частенько на тренировках выходил, под одобрительный взглядом Кадма. И против него братишка хоть и выстаивал, но с явным трудом: спуска ему Влэд не давал.
Вокруг опустилась тишина, звуки будто удалились, зарычал, почуяв запах силы, внутри зверь. Влэд провел еще раз ладонью над лицом Рэми, с пальцев его полился лазурный туман, вспыхнули ярко-синим татуировки, а в вокруг едва ощутимо запахло пряным.
Рэми глубоко вздохнул на руках Армана, шевельнулись его веки, чуть приоткрылись искусанные губы. И Арман ответил улыбкой на еще подернутый туманом взгляд брата, поняв… «поставить на ноги» его будет не так и легко. Но придется.
– Рад тебя видеть, – сказал Арман, и тотчас добавил: – Откуда этот обморок, Рэми?
– Ар… – горячо зашептал Рэми, и в глазах его опять появился лихорадочный блеск.
Брат был не в себе, но по взгляду Влэда Арман понял, что большого они сейчас не добьются. Он рывком встал и заставил встать Рэми, под щитом мага втащил его в боковую дверь и мысленно сказал дозорным, что дальше они пойдут сами. В затемненном коридоре Арман, не жалея, швырнул Рэми в стену и шепнул на ухо:
– Что с тобой? Обычно ты сдержанней. Хотя бы на людях. Не привлекай внимания виссавийцев.
– Арман... я не могу здесь... не чуешь? Смертью пахнет... и она... ненавижу! Ненавижу!
Бредит, боги, бредит. И сгорает в горячке… опять подрался с Миранисом? Немыслимо! Принц бы мог его ослабить, но телохранители куда опять смотрели?
Арман заставил Рэми посмотреть себе в глаза и медленно, растягивая слова, сказал:
– Послушай меня, Рэми. Внимательно, повторять не буду. Сейчас ты соберешься, и мы пройдем в твои покои. Держи себя в руках... Я с тобой, ты не один. Ты же помнишь, правда?
– Да, Ар...
Брат дышал тяжело и поверхностно, взгляд его светился силой в полумраке коридора и… а на лбу то и дело вспыхивала руна телохранителя. Идиот… воистину идиот. Мог бы просто позвать, незачем не переться к Арману самому.
– Вот и молодец, а теперь ты все же придешь в себя и мы вернемся в твои покои. Спокойно, не привлекая внимания. И там, слышишь, только там, ты сможешь позволить себе быть слабым. Не раньше. Улыбайся! Ты мой брат! Ты высший маг и телохранитель повелителя! Ты ведь не хочешь, чтобы тебя увидели столь слабым?
Арман великолепно помнил, как еще совсем недавно Рэми переживал свой обморок на глазах у всего двора, только тогда он был малоизвестным братом главы северного рода, а теперь… боги, теперь это телохранитель наследного принца!
– Ты сможешь! – выдохнул Арман.
И Рэми смог.
***
Миранис раздраженно отбросил скучную книгу. Вот и что ему, скажите на милость, делать в этой Виссавии? Сидеть в своих покоях и слушать шум бури? Ждать? Он ненавидел ждать!
Он погладил очередного любимца Тисмена и усмехнулся: уродливый, лысый зверек со свинячим рыльцем недовольно свистнул и ударил о пол куцым хвостом. Громче явно не осмеливался, а терпеть «ласку» – не хотел. Обиженно зыркнул на хозяина круглыми, близко посаженными глазками и, видимо, сильно хотел укусить гладящую его руку. Но хозяин приказал не трогать, а хозяина еще ни одно зверье не ослушалось. И Миру нравилось упрямо гладить зверюгу и смотреть, как недовольно поджимает губы сидевший в кресле Тисмен.
– Мир, прошу тебя, – вздохнул телохранитель и подозвал уродца.
Довольный зверек сорвался с места, прыгнул хозяину на колени и свернулся клубком, уткнув нос в лысый живот. Миранис лишь недовольно ответил:
– Скучно. Пойду, что ли, Рэми подразню.
– Не советовал бы, – спокойно ответил Тисмен, и Миранис уловил в его голосе очень хорошо скрываемую насмешку. – Я видел, как Рэми упал в обморок в главной зале, – Миранис напрягся, сдержал дыхание, глотая каждое слово. – Если бы не Арман и его люди, сломал бы шею, падая с лестницы. А так… слегка помятый вернулся в свои покои. Я хотел навестить его, может, помочь… но… меня не пустили.
– Тебя что?
– Глава рода просил не беспокоить.
– Глава чего? – переспросил Миранис. – Рэми мой телохранитель. К роду Армана он больше не имеет никакого отношения!
– Мне очень жаль, Мир. Но я его больше не чувствую. А ты?
И Миранис с ужасом понял, что телохранитель прав. Встал, направился к дверям и замер, услышав за спиной тихое:
– Они ведь и тебя не пустят, ты знаешь это, правда? И хочешь, чтобы весь двор над тобой потешался? Сейчас все думают, что это ты отпустил Рэми, чтобы он слегка отдохнул. Молодой, неопытный телохранитель, который, как все знают, недавно был болен. Что может быть естественнее, что заботливый принц отправил его к семье набираться сил? Не порть сказку для придворных, Мир.
– Я убью Армана!
– И Рэми после этого тебя точно простит.
– Рэми мой телохранитель! Он не может…
– Ты сам ослабил ваши узы.
– Я в любой миг…
– Так ли? Теперь, после того, как Арман вновь связал Рэми узами рода, это не будет так легко, мой принц. Совсем не будет.
И Миранис со всей силы долбанул кулаком в стену. Тисмен вздохнул за спиной, шлепнулся о пол его уродец, и телохранитель подошел к своему принцу, положил ему на плечо руку:
– Рэми никуда от тебя не денется, мы знаем это оба. И что он должен теперь сам выбрать свой путь – тоже знаем. Ты верил в него еще недавно, почему же теперь?
– Я в себя не верю, а не в него.
– Мир… – тихо ответил Тисмен. – Я твой телохранитель. Твой названный брат. Твой лучший друг. Знаю, ты думаешь, что нас держат вместе только узы богов, но правда ли это? Перед посвящением с меня сняли силу зова. И я провел несколько дней в верховном храме, у стоп статуи Радона. Не ел, не пил, только слушал себя… чтобы понять, чего именно я хочу. Я, Мир. И я осознанно сделал свой выбор. Я выбрал служить тебе. Кассии. Как и Рэми.
– Спасибо, Тис, – улыбнулся Миранис и вздрогнул, когда друг коснулся его разбитых в кровь пальцев.
– Всегда пожалуйста, мой принц. Садись в кресло, я излечу твои раны.
Буря. 5. Рэми. Гнев
Гости, наконец-то, разошлись по своим комнатам или заснули в общей зале, а над Виссавией медленно разгорался рассвет. Тихий, мирный, ласкающий туманом истерзанную землю. И даже безумство бури затихло, склоняясь перед этим покоем.
Арам бесшумно скользил по коридорам своего замка, наслаждаясь недолгой тишиной, и не сразу заметил спрятавшегося в тени мальчонку. Мелкий, всего лет шести-сети, он забился в угол между стеной и статуей и сидел неподвижно, обняв колени тонкими ручонками. И в синих глазах его блестели слезы.
Зачем только кассийцы притянули сюда ребенка? И почему это дитя плачет, забившись в угол?
– Почему ты не в своих покоях? – ласково спросил Арам, с трудом выговаривая кассийские слова.
– Я не хочу к себе, – ответил мальчик и поднял на виссавийца заплаканный взгляд. – Я хочу к учителю, а к нему не пускают.
– Почему?
– Не знаю, – скривился мальчик. – Он… я знаю, что ему плохо, но меня не пускают! А я бы помог! Я бы с ним посидел! Аланна говорит, что если любишь и рядом, это всегда помогает!
Кто учитель этого мальчика, Арам понял сразу. Не понимал другого: в ребенке был дар, но крайне слабый. Он и ученик целителя судеб? Наверное, родители его должны быть очень влиятельны, если сумели такого добиться. Или же… Арам увидел на шее мальчика свежий синяк и мысленно похолодел. Впрочем, не ему указывать целителю судеб, как обращаться со своим учеником. А кто ж как не Рэми? Надо быть безумцем, чтобы и пальцем тронуть воспитанника телохранителя.
– А ты любишь своего учителя? – удивился Арам.
– Потому что больше меня никто не защитит! – выдохнул мальчик.
И столько боли было в этих словах, что Арам опешил. Хотел было расспросить мальчонку, как ребенок вдруг встрепенулся. Тихим шелестом пронеслось по коридору: «Иди ко мне Астэл», и душу кольнуло затаенной тоской. Синие глазенки ребенка вспыхнули радостью, мальчик вскочил на ноги и помчался по коридору, прямо в объятия укутанной в синий плач фигуре.
– Рэми! – выдохнул он, и Арам с облегчением вздохнул: ему не придется вмешиваться: душу Рэми мягким туманом закрывают щиты, во взгляде нежность к ученику бьется с затаенным гневом. Все же бил мальчишку не Рэми, плохо, очень плохо… Ведь, возможно, придется вмешаться. Увы.
***
Рэми проснулся на рассвете, на диво выспавшимся и спокойным. Буря на улице утихла, будто затаилась, и Лиин воспользовался передышкой, распахнув настежь окна, разбавил свежестью затхлый воздух. Влетал в покои ветерок, пахнущий мокрой землей и хвоей, ласкал легкие, изящные занавески, и вчерашняя буря показалась навязчивым кошмаром.
Но Рэми, увы, знал, что это не кошмар. Он медленно встал с кровати, радуясь, что тело вновь его слушается и не отвечает на каждое движение тяжелой слабостью, подошел к окну и некоторое время смотрел, как розоватый туман нежно кутает ободранные бурей деревья. Рэми стоял и вдыхал, а не мог надышаться, запах мокрой земли и рассветной свежести.
Боль ушла. Как и буря. Но надолго ли?
– Мой архан, – мягко позвал за спиной Лиин, возвращая в тревожную реальность.
– Миранис меня не звал? – спросил Рэми, хотя и знал ответ.
Мир был упрям, но кто еще кого переупрямит? Рэми, может, и сдался бы, но.... Мир чего-то явно боится. И Рэми узнает чего. И лишь потом подумает, оставаться ему рядом с Миранисом или нет.
Он пожал плечами, прогоняя дурное предчувствие. Что-то не так. И в будто умершей буре, и в затаившемся в страхе рассвете.
– Нет, мой архан, – ответил за спиной Лиин. – Неужели ты все еще…
И в его голосе Рэми уловил тихое осуждение. Вздохнув, он вновь скользнул взглядом по тревожно спящему в тумане, пореженному бурей лесу и тихо сказал:
– Вчера ты говорил, Лиин, что не хочешь от меня уходить. А если бы я тебя прогнал?
Жестокие слова, которые как удавка схлестнули шею хариба. В спину сразу же дохнуло ужасом и болью:
– Мой архан… – взмолился Лиин. – Прости… если я тебя разгневал…
– Тише, Линн, я знаю, – Рэми обернулся и посмотрел внимательно на испуганного хариба. – Но теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему я не могу уйти так просто от Мира, даже если он прогоняет.
Лиин выдохнул с облегчением, но во взгляде его все равно блеснуло опасное упрямство:
– Но… принц ослабил ваши узы. И ты…
Ох уж эта верность хариба своему архану! Рэми грустно улыбнулся, положил руку на плечо Лиина и ответил:
– Ты стремился ко мне до того, как нас связали узы, не так ли? И нашел я тебя задолго до этого. Не боги решают, кому нам служить, с кем рядом идти в бой плечо к плечу, мы сами. И ты сам решил стать моим харибом, а я сам выбрал Мираниса.
– Ты или Аши в тебе! – упрямо возразил Лиин, и Рэми улыбнулся этому упрямству:
– Глупый Лиин. Аши это не мое проклятие, это опять же мой выбор. И если бы я хотел… Миранис бы и близко к нам не подошел. Даже сейчас, когда связывающие нас узы опали, я все равно знаю, уверен, что поступил правильно.
– Даже после того, что он тебе сделал?
– Лиин, – Рэми сжал пальцы на плече Лиина. – Людям свойственно ошибаться. Но этой ошибки более не повторим ни я, ни Миранис, будь уверен.
– Но он от тебя отказался! Когда был так тебе нужен! А ты, ты… даже после всего этого, ты все равно его защищаешь! Все равно стремишься ему служить! Мой архан, почему, скажи! Ты ведь не должен, сейчас…
В его глазах застыли слезы, и Рэми тихонечко вздохнул. Лиин сильный и временами безжалостный, но… хариб живет только своим арханом, и последние ночи Лиину дались нелегко. Рэми видел и тени под его глазами, и лихорадочный румянец на его щеках, и дрожащие губы. Он вновь чуть сжал пальцы, забрал его беспокойство, его боль, усталость и страх, и сказал тихое:
– Нет! – когда хариб дернулся, стараясь стряхнуть их связь.
– Мой архан… зачем?
– Потому что ты мне нужен сильным, – улыбнулся Рэми.
И сам вздрогнул, когда дернулись за спиной крылья Аши. Аши молчал… но незримо был рядом. И его сила струилась сквозь пальцы, а едва заметные нити судеб так и просились в ладони.
Судьба Лиина была в его руках, сожми пальцы, и не надо будет убеждать: Лиин поверит сам и больше никогда не усомнится.
Но… Рэми хотел позволить Лиину выбирать самому.
«Свобода выбора… какой бред», – усмехнулся Аши.
«Тебе не понять».
«Тебе не понять, Рэми. Люди большей частью нуждаются в руководстве. Если предоставить им полную свободу, последствия будут непредсказуемы. Ты лидер, Рэми, тебе их вести. Будешь ли ты вождем Виссавии или телохранителем повелителя Кассии, неважно… все равно они будут под твоей властью, твоей ответственностью».
«Я должен выбирать за других?»
«Ты всегда выбираешь за себя, Рэми. Только за себя».
– Мой архан, – выдохнул Лиин, и Рэми понял, что Лиин стоит перед ним, заглядывает в глаза и ждет. Терпеливо ждет, пока их с Аши разговор закончился.
– Закрой окна ставнями, Лиин, – приказал Рэми, – буря еще не закончилась.
И этот покой в душе тоже может быть временным. Только Рэми знал откуда-то, что это не так, что чужое безумие больше не тронет его душу. Только вот почему?
– Как ты, мой архан? – запоздало спросил Лиин, и сразу же уколола мягко тревога, запросилась к горлу сила, и Рэми понял вдруг, что да...
Наконец-то!
– Хорошо… – задумчиво сказал Рэми, поднимая ладони. И послушная сила заискрилась меж пальцами, осела на пол ярко-синим туманом. – Слишком хорошо, Лиин… – выдохнул он. – Я чувствую в щитах сплетение чужой силы, можешь мне сказать чьей?
Этой силы Рэми не знал, и это тревожило. Даже в беспамятстве нельзя подпускать никого слишком близко, это опасно. И если Лиин об этом забыл, то придется напомнить.
– Мой архан, – смутился Лиин.
И его смущение раздразнило еще больше. Лиин боялся о чем-то говорить, и страх хариба волновал море силы внутри, струился меж пальцами лазурным светом, душил горло ароматом магии. Рэми давил в себе гнев и тревожно слушал, как смеется внутри, издевается Аши.
– Что ты сделал, чтобы спасти меня? – прошептал Рэми, боясь услышать ответ.
Стало тихо. Совсем тихо. По замку пробежал тревожный шорох, и Рэми захотелось вдруг, чтобы буря вновь взвыла на улице. И чтобы чужое безумие вновь затянуло душу. Потому что если Рэми прав…
– Я ничего не мог сделать, мой архан, – прошептал Лиин. – Ты сам пошел к Арману. И твой брат… твой брат…
Брат? Рэми тихонько вздохнул, усаживаясь в кресло. Он любил Армана, видят боги, любил, но…
– Подойди, Лиин, – мягко сказал Рэми, туша в себе гнев.
Он терпеливо ждал, пока хариб подойдет, повинуясь знаку, медленно опустится на колени. Мягко коснулся висков хариба, и вздрогнул, считав воспоминания. Не замечая, как струится по губам Лиина кровь, Рэми сжал до скрежета зубы. Зря Арман это сделал, видят боги, зря!
«Вот она, твоя хваленная свобода, – усмехнулся внутри Аши. – Арман не побоялся взять ответственность. Так уж устроена жизнь, Рэми: если ты не выберешь, выберут за тебя. Для твоего же блага. Ты рад? Рад, что твой брат теперь может окончательно рассориться с Миранисом? И вновь из-за тебя».
Рэми лишь посмотрел на свои запястья, активировал татуировки и тихонько застонал. И в такт ему опять начала плакать за стенами замка буря. Арман сошел с ума! Боги… когда Миранис узнает… если уже не узнал…
– Мой архан, – прошептал Лиин, и Рэми понял вдруг, что хариб все так же стоит на коленях, опустив голову, а перед ним на полу собирается красная лужица.
– Вытрись, – сказал Рэми, подавая харибу платок. – И не давай впредь мне себя так иссушать. Повторю, если ты с первого раза не понял – ты мне нужен сильным.
Он исцелил Лиина коротким всплеском магии и прохрипел:
– Помоги мне одеться.
И стоял неподвижно, пока хариб облачал его в церемонное одеяние. На счастье, не в цвета рода брата, не в белоснежный, а в синий, цвета Мираниса. И сила все так же струилась туманом с его пальцев, и Рэми даже не думал останавливать ее бег, добавляя к розовой нежности пола яркую синеву.
– Ты иссушишь себя, мой архан, – сказал Лиин. – Я чувствую твой гнев, чувствую, как твоя сила просит выхода, но… мой архан… я прошу…
И Рэми сжал пальцы, успокаивая магию. Как бы не хотелось, сделанного не воротишь. И придется разговаривать с Арманом, чтобы сбросить с себя заботу северного рода. Потому что Мир этого долго терпеть не будет, да и телохранителям это, скорее всего, не понравится. А Арман так просто Рэми не отдаст. И будет драка. Только победит в этой драке не брат.
Буря вновь начала плакать, но ее стон не тревожил больше душу. Рэми думал о Миранисе, о словах принца, об Армане, но не о виссавийцах. Он открыл легкие резные двери и скривился: в полумраке узкого коридора застыли двое. Не дозорные. Личные люди Армана. И оба маги, не высшие, но близкие к высшим... какая честь, какая забота, только вот зачем?
– Даже не думайте, – предупредил он, когда они двинулись следом.
Вот только навязчивой и любопытной свиты ему и не хватало. Арман совсем с ума сошел, если думает, что Рэми позволит себя опекать. Прошли те времена, когда ему нужна была опека.
– Мой архан, – поклонился один из магов, который был меньше и более хрупок в костях. – Прости, мы не можем выполнить вашего приказа. Телохранитель силы приказал вам передать, что, если мы не удержим ваших щитов, он накажет нас лично. И наши сироты останутся на попечении нашего рода. Потому нам все же придется последовать за вами. Чтобы помочь вам удержать щиты.
И даже не дрогнул же, наглец. Рэми ушам своим не поверил… сначала хотел все равно приказать этим двоим оставаться, как вдруг понял:
– Алдекадм вам приказал?
– Да, мой архан, – ответил маг, еще раз поклонившись. – Телохранитель сказал, что если приказ передаст Арман, вы не поверите в угрозу смертельного наказания.
– И ты совсем не боишься, что я все равно откажу? – тихо прошипел Рэми. – Алдекадм ведь исполнит угрозу, это знаем и ты, и я. Телохранитель просто свернет тебе шею, если мои щиты вновь ослабеют.
И по глазам мага понял, что нет, не боится:
– Вы никогда и никому не причиняли вреда, мой архан. Хоть вы теперь и не принадлежите нашему роду, мы вас знаем. Вы справедливы, ваше милосердие спасло уже не одного. Не верю, что вы так легко отправите нас на смерть ради одного каприза.
– Каприза? – прошипел Рэми. – «Нашего рода»? Ты рожанин, не так ли, хоть и маг? Надеешься защитить меня, телохранителя наследного принца, высшего мага? Ты даже не знаешь, чего просишь! Одно мое слово, и я запру тебя в храме. Хотя бы жив останешься!
Буря неожиданно ударила в стены замка, вскрикнула за стенами птица. Рэми вновь почувствовал жар силы меж своими пальцами и пожалел о своем гневе, словив огонь боли в глазах мага.
Прожив последние полгода рядом с прикрывающими его телохранителями, Рэми и забыл, что его сила расцвела, и что гнев его может выдержать теперь далеко не каждый. А ведь учитель предупреждал быть поосторожнее… и Рэми, вздохнув, притушил очередную волну силы.
– Мой архан! – упал маг на колени, и круглое лицо его побледнело от плохо скрываемого страха. – Да, я рожанин. И Арман меня подобрал еще ребенком, отдал в магическую школу. Я думал… простите мою дерзость… Для того, чтобы я вступил в ваш род, нужно лишь согласие повелителя, наследника или телохранителей. Алдекадм отказался его давать, отправил меня к вам, сказал, что вы разберетесь.
– Разберусь! – прошипел Рэми. – Идиот! Да если бы Алдекадм или Арман сомневались, что ты недостоин быть арханом, ты и близко ко мне не подошел. А уж тем более – к моим щитам. Отдашь бумаги моему харибу, я их подпишу. И встань. Если уж взялся за мной ходить, так должен знать, что только высшие маги выдерживают мой гнев, а ты хоть и хорош, но не высший, как и твой товарищ. Так что если что, вы оба сразу же укроетесь за щитами, вы меня слышали?
– Мой архан… – пытался возразить маг, но Рэми повторил вопрос:
– Вы меня слышали? Или же я отправлю вас прямо сейчас к Кадму, быстрее умрете. И хотя бы не от моей руки.
– Но, мой архан…
Рэми тихонько вздохнул, но на этот раз не дал волне гнева и раздражения тронуть стоящих перед ним магов. Этот юноша был молод и еще не понимал, что единственное, что от него требуется в магической битве – это выжить самому и прикрыть других. Потому что помочь он ничем не сможет. А вот умереть, когда случайно заденет…
– Я закрою щитом себя и моего напарника, мой архан, – вмешался второй маг. – Я не позволю нас убить.
Хоть этот понимает! Рэми кивнул, на миг дотронулся плеча мага, утишив его боль, и подумал вдруг, что даже имен этих двоих не спросил. Впрочем, их дороги сошлись ненадолго. Рэми на это надеялся.
– Алдекадм приказал передать, – поклонился маг постарше и протянул Рэми переливающийся светом сгусток энергии. Рэми повертел его между пальцами, вздохнул, и сжал ладонь.
– Мой архан, вы побледнели, – забеспокоился маг, но Рэми лишь покачал головой, и направился к выходу из коридора. Чего же ты на самом деле добиваешься, Кадм, если ведешь себя так, будто ничего не случилось?
«Астэл!» – позвал он, и даже не удивился, когда к нему метнулась мальчишеская фигурка. И все так же звучали в его голове последние слова послания Кадма: «Принц может отпускать тебя, сколько ему угодно. Но ты навсегда останешься моим братом. Поэтому в следующий раз приходи ко мне, а не заставляй Армана идти против Мираниса. Ты знаешь, что это может плохо закончится».
Как будто Армана можно было заставить! И как будто его кто-то просил вмешиваться! Рэми прижал к себе ученика и прошептал:
– Знаю… я знаю.
Но забыл обо всем, поняв вдруг, что Астэл плачет. И что повод плакать у него очень серьезный.
***
Арам наблюдал с галереи за успокоившимися за ночь гостями и хмурился. Совет требовал доклада, но что докладывать? Что целитель судеб внезапно выздоровел, неизвестно как? Что неизвестно зачем целителя отдали под защиту рода Армана и этот род защищает его не хуже, чем защищали до сих пор дозорные? Что стоит только посмотреть в сторону Рэми, как люди Армана сразу закрывают его щитами?
От чего так сильно оберегают? Только его… И распаляют к нему интерес. Подойти бы, поговорить с этим целителем судеб, поиграть в словесную дуэль, только не дадут.
– Не изволите ли позавтракать с моим арханом? – спросил неприметный, едва заметный юноша, в котором Арам, к своему удивлению, узнал хариба принца.
Харибы были еще одной загадкой Кассии. Обычные слуги, но Арам видел, как быстро и четко исполнялись переданные через них приказы. И с каким уважением относились к чужим харибам другие кассийцы. С тем же, что и к их архану.
– Простите, что спрашиваю. Но вас побаиваются… а ведь вы всего лишь…
– Слуга? – улыбнулся юноша. – Да, я слуга. Но я личный слуга принца, его тень. Оскорбляя меня, оскорбляют моего архана… мало кто осмелится. И только мой архан может отдавать мне приказы.
– И харибам телохранителей?
– Нет, – удивил ответом хариб. – Телохранители не слуги принца. Они его братья, его лучшие друзья. И они, как их харибы, могут отказаться подчиняться.
– Что-то я не заметил, что целитель судеб друг принца, – вне воли съязвил Арам, но хариб вовсе не обиделся, улыбнулся мило и ответил:
– Мой принц любит своего младшего и неразумного брата. Только рядом с Рэми мой принц был вынужден, наконец-то, повзрослеть, а ему этого так не хотелось. Но, верьте мне, Миранис не раздумывая отдаст жизнь за Рэми, если это потребуется.
– Пока он даже не помог, когда его «брату» было плохо.
– Вам не понять…
– Мне не понять, – усмехнулся Арам. – Я видел, как Рэми терял сознание и падал с лестницы, видел, как ему помогли люди Армана. А где в тот миг был ваш принц и его телохранители? Рассказываете мне о братской любви, а где она, эта любовь?
И осекся, увидев удивление в глазах хариба. Может, принц не знал, что его телохранителю было настолько плохо? Да как мог не знать! Так оберегать целителя судеб и не заметить его безумия? Эти кассийцы не знают, что творят. И если бы не Арман…
И если бы не Арман, этот дивный Рэми попал бы в лапы Арама. В его покои. Как нуждающийся в уходе гость. И можно было бы приглядеться к нему получше, понять, почему его так укрывают. И не только же люди Армана, но и, что было гораздо удивительнее, богиня… Рэми смог во время бури выйти из замка и вернулся без единой царапины. Даже если он высший…
– Передайте принцу, что я принимаю его приглашение, – убил Арам неловкую паузу. – И прошу прощения за мои слова, они были… неуместны. Отношения Рэми и принца меня не касаются.
А ведь правда. Но почему-то Арам сам себя в этом не мог убедить. И казалось ему, что ударившая в ставни буря плакала по-особому горько. Одиноко.
Принц нашелся в малой зале вместе со своей свитой. Медовый свет отражался от стен, от начищенного до блеска пола, путался в тенях тарелок на белоснежной скатерти. Пахло едой, и от этого запаха к горлу подкатила тошнота: Арам никогда не понимал ни как можно есть мертвых животных, ни как можно использовать в еду переработанную разными способами траву и коренья. Арханы все маги, они не могут себе сделать что-то наподобие эльзира? И травят свое тело, свою душу, всякой дрянью?
И как только Виссавия это терпит? Зачем балует непрошенных гостей? И яств на столах не убывает, все подчинилось прихотям кассийцев, и даже Арам ничего не мог с этим поделать. И не хотел: идти против Виссавии не мог себе позволить даже любимый советник вождя.
Миранису же еда, видимо, нравилась. Принц, веселый и беззаботный, сидел за столом с Калинкой и одним из телохранителей и намазывал свежую булку толстым слоем масла.
Он любит целителя судеб как брата? И себе пирует, пока тот чуть было не сошел с ума? Даже Арам беспокоится о своих гостях больше, чем принц о своем «брате».
– Рад, что вы приняли мое приглашение, Арам, – сказал Мир, когда Арам вежливо поклонился сначала принцу, потом невесте своего вождя.
Только захочет ли вождь такую невесту? Или вообще какую-нибудь невесту? Арам украдкой посмотрел на кассийскую принцессу: девушка была хорошенькой. Рыжеволосой, несколько широкой в кости, с мягкой стеснительной улыбкой. И напуганной, что можно было заметить несмотря на эту кассийскую раскраску.
Арам ее понимал, но ни успокоить, ни прибодрить не мог, не знал как. Он вообще не знал, ни что ей сказать, ни что сделать, чтобы ей помочь, ни стоит ли ей помогать. Может, лучше, если она вернется в свою Кассию? Поплачет слегка, но… Виссавия не терпит чужаков. Да и очищать ее тело целителям придется долго… как и ее душу. Есть с таким аппетитом мертвечину… эта девушка безумна!
Арам сглотнул и отвернулся, и в тот же миг воздух загустел, душу пронзила тревога, а чужая сила сдавила горло противной слабостью. Рука принца замерла с булкой, телохранитель его вмиг собрался, насторожившись, а дозорный у дверей отошел в сторону, пропуская стремительно вошедшего в залу Рэми.
Глаза телохранителя горели синим огнем, на лбу явственно обозначилась руна, и гнев его, яркий, искрометный, заструился по полу синим маревом. Придворные повскочили со своих мест, упали на колени, принц медленно поднялся, а Рэми, не замечая никого и ничего, подошел к одному из коленопреклоненных мужчин и тихо так, мучительно тихо, спросил:
– Ты осмелился ударить моего ученика?
Мужчина вздрогнул. Пошел пятнами, и, все так же не поднимая взгляда, с искренним уважением ответил:
– Мой архан, полагаю, вы до конца не понимаете, кого взяли в ученики. Этот мальчик… он даже не высший. А его прошлое, оно вас позорит.
И Арам с ним даже согласился, хотя о прошлом мальчика и не знал… впрочем, что ему бездарный мальчишка? Вот горящий гневом высший маг…
– Ты. Осмелился. Его. Ударить? – отчеканил Рэми, и его обычно мягкий взгляд блеснул сталью.
– Это обычный ублюдок из дома призрения, – выдохнул мужчина, и замолк, когда Рэми отвесил ему пощечину.
Стало тихо, совсем тихо. Придворные упали лицами в пол, и Арам очень хорошо их понимал: гнев высшего мага был невыносим. Каждый вздох давался с трудом, легкие опаляло жаром, в голове мутилось. Лишь принц, прикрываемый телохранителем, был невозмутим, да так же стояли выпрямившись дозорные, живо укрывшиеся под щитами. Провинившийся же придворный медленно покрывался краской гнева:
– С каких пор телохранители…
И вновь пощечина. На этот раз более сильная, хлесткая, которая наверняка оставит зримый след. Впрочем, Арам не обманывался. Придворному при кассийском дворе после всего этого не быть. Как и остальным, если они осмелятся и слово плохое сказать против прятавшегося за неподвижным дозорным Астэла.
Телохранитель принца вздохнул и медленно поднялся, гнев Рэми стал более осязаемым, почти живым, и у Арама перехватило дыхание от аромата его силы. Неуловимо знакомого, тревожащего душу. Что-то спросили сторожившие у замка маги, вновь взбесились за щитом успокоившиеся на время звери, и Арам сглотнул, надеясь, что это быстро закончится… как можно быстрее.
Перед глазами поплыло. А Рэми? Рэми медленно развел руки, ладонями верх. Улыбнулся, жестко, незнакомо. Прошептал что-то, шевельнул тонкими пальцами, будто перебирая невидимые нити, и в стены, потолок, ударили огромные крылья.
Посыпалась каменная труха, побежала по стене трещина, дрогнула тонкая колонна, но Арам не замечал никого и ничего… он не мог оторвать восхищенного взгляда от мага, в котором проснулась сила целителя судеб.
Замок застонал, стены пошли трещинами, осыпались мелкими осколками зеркала. Провинившийся придворный начал просить о чем-то, умолять едва слышно, но вряд ли кто-то услышал его голос. Звуки будто пробивались через толщу воды, горло сдавило, и Рэми сказал:
– Войдешь в тот дом презрения и выкупишь всех детей, что там будут. Дашь им хорошее образование, поможешь встать на ноги, оплатишь для них целителей душ. А посмеешь еще раз прикоснуться к ребенку так, как касался к моему ученику, попадешь в дом презрения сам, я предупредил. Такой мерзости, как ты, не место среди людей. И, либо ты поймешь это и образумишься, либо… ты меня слышал, Кэрэн. Повторять не буду. И не смей трогать Астэла. Ни словом, ни делом.
И отвернулся под шепот телохранителя: «Зря ты это, брат».
Арам не успел понять, что зря: Рэми и пару шагов не сделал, как придворный медленно поднял голову. Выдавил что-то вроде: «Из-за ублюдка», выхватил из-за пазухи нож и… зря ведь, щиты не позволят.
Но он и не метил в щиты, а куда-то вверх. Рэми остановился, удивленно обернулся. Раздался грохот, истошный крик, брызнули вокруг стеклянные осколки, по светлой стене полоснуло красным. И тошнотворно запахло кровью.
– Рэми! – выдохнул принц, порывался встать, но твердая рука телохранителя удержала его на месте. А ведь действительно теперь непонятно, кто и кому подчиняется. Принц вернулся на стул и кусая губы смотрел туда, куда бросился стоявший у дверей дозорный.
Дозорный скользнул за лежавшую теперь на полу огромную люстру и помог подняться невидимому до этих пор Рэми. Рэми же посерел весь и выдохнув:
– Арман, – бросился к люстре.
Ему помогали, Арам не видел кто. Он хотел позвать целителей, но телохранитель Мираниса тихо его остановил:
– Оставайтесь на месте.
– Но…
– Если он не поможет, никто ему не поможет.
Арам не знал, кто это «он», боги, не хотел знать! Он не понимал, отказывался понимать, почему Арман вытолкнул Рэми из-под падающей люстры, почему теперь лежал под грудой металла и стекла, а вокруг растекалось красным. Чья-то сила аккуратно подняла и перенесла люстру, Рэми упал перед Арманом на колени, но Арам уже понимал, что там не поможешь… Арман лежал на животе, исполосанный и изувеченный, белые одежды его быстро алели, а в зале оглушительно пахло кровью.
Виновника, Кэрэла, бросили о пол, и один из дозорных тихо прошипел ему на ухо:
– Дай мне повод, пожалуйста.
Но повода придворный не давал. Наверняка, поняв, что натворил, он безумно смотрел на истерзанное осколками тело Армана и тихо что-то шептал. Молился, понял вдруг Арам. Но что теперь толку от молитв? Смерти, которой уже приторно пахло в зале, это не помешает.
Он смотрел и понимал, что все зря, тут даже самые опытные целители не справились бы… если бы их позвали сразу… но Миранис запретил, а Арам и не думал сопротивляться.
Все замерли, кроме Рэми и помогающего ему хариба.
Поданным кем-то кинжалом, Рэми осторожно резал бело-алую ткань, аккуратно складывал ее на поднос вместе с вытянутыми из Армана осколками стекла, и с дрожащих пальцев его текла, исчезала в истерзанном теле синева силы. Все так же нестерпимо пахло кровью и магией, розовели на спине Армана ошметки мяса, белели осколки костей.
Взгляд Рэми горел в полумраке залы, по щекам его, подобно слезам, текли капли пота, а руки… руки все так же порхали над Арманом, пальцы плели только ему ведомый узор. И Арам с удивлением понял, что Арман дышит… все ровнее и спокойнее. А его спина, недавно изрезанная, теперь покрылась ровной, чистой кожей. И что кровь теперь только на полу, на руках Рэми, и кровь не только Армана.
– Он целитель, – выдохнул Арам.
– Самый сильный из известных мне, – не без гордости ответил Миранис.
Рэми вздохнул глубоко, будто снова вспомнил, что должен дышать, стянул окровавленными руками с плеч плащ и, прикрыв им Армана, приказал своему харибу:
– Перенеси его в мои покои, умой и присмотри за ним.
– Да, мой архан, – прошептал хариб и исчез вместе с Арманом, а Рэми медленно перевел взгляд на Кэрэла.
Вновь заскользили нити меж его пальцами, вновь блеснула в полумраке руна телохранителя, всхлипнул где-то Астэл. И Арам вдруг понял, что придворному не жить. И что Рэми вовсе не так милосерден, как ему раньше казалось.
Но разозлиться из-за Армана? Из-за дозорного? Ученика ведь Рэми Карэну почти простил… А теперь собирается убивать? Целитель?
– Подойди ко мне, телохранитель, – холодно приказал вдруг за спиной Миранис.
Рэми вздрогнул, будто очнулся от странного сна. Моргнул раз, другой, посмотрел на своего принца, и в глазах его вновь синим огнем вспыхнула магия. Арам не знал, о чем они говорили, но точно говорили. И телохранитель точно пытался сопротивляться, но Миранис был неумолим: Рэми пришлось подчиниться.
Под настороженными взглядами придворных телохранитель медленно, будто с трудом, подошел к гордо выпрямившемуся принцу, опустился перед ним на колени, склонил голову и скрестил на груди руки:
– Да, мой принц.
– Закрой глаза, Рэми. И опусти над собой щит.
Неожиданный приказ. Неожиданный холод в словах Мираниса, не оставляющий и тени надежды. И, чудо, Рэми повиновался. Будто исчез из этой залы, замерев под плотным щитом магии, куда не проникало ни звука, ни всполоха чужой силы. И Арам с удивлением понял, что принц просто хочет, чтобы Рэми не знал, не чувствовал ничего, что будет дальше происходить в этой зале. Вопрос только почему?
И если Карэн до этого боялся, то теперь он излучал темный ужас.
– Правильно боишься, – сказал державший его дозорный. – Целитель судеб милостив… мог бы и пощадить. Или убить тебя быстро.
– Я таким добрым не буду, – улыбнулся телохранитель, поигрывая кинжалом. Кажется, его звали Алдекадм. – Уведите женщин и детей, им незачем видеть, что будет дальше.
И придворные мужчины вновь застыли в ужасе, но уходить не решались. Никто не разрешал им уходить. Тошнотворный урок повиновения начался, и Арам, не желая в этом больше участвовать, не прощаясь ушел из залы. И собственный замок показался ему оскверненным, а розовые стены содрогнулись от первого мучительного крика.
Телохранитель умел мучить и это умение страшило.
Только почему Рэми не позволили поучаствовать в экзекуции? Принца-то явно зрелище не трогало, как и дозорных, а Рэми… целитель… сильнее многих в Виссавии, если не всех… так почему у него так дрожали руки, когда он опустился на колени перед своим принцем?
***
Колин не остался наблюдать над экзекуцией, в этом не было надобности. Покинув залу, он знаком приказал двум дозорным следовать за собой, и поспешил по коридорам замка, туда, где находились покои Рэми.
У дверей, как ни странно, стояла стража рода Армана. Перекинувшись парой слов с боевыми магами, Колин осторожно открыл дверь, прошел небольшую и даже удобную приемную, в полумрак спальни, и остановился у порога мысленно приказав дозору остаться за дверьми.
Арман был тут: уже умытый и перевязанный, лежал на кровати, а рядом с кроватью стоял на коленях Лиин, и от неподвижного хариба Рэми текла на кровать ровным потоком синяя с зелеными всполохами магия.
– Мы можем чем-то помочь? – тихо спросил Колин выступившего из полумрака Нара.
– Нет, – сказал он. – Тут не поможете. Люди северного рода охранят покои, сила Лиина поднимет Армана до рассвета, тебе придется пока взять на себя дозор. Что с Эррэмиэлем?
– Принц за ним присмотрит.
– Вы прекрасно знаете, как принц за ним присматривает. Сами видели.
– Это не мальчик! Я видел его в бою, Рэми сильнее, чем кажется.
– Ты не понимаешь, – вздохнул Нар. – Рэми целитель. И сейчас он отвел родного брата от грани. Сам. Ты видел его взгляд? Я очень удивлюсь, если он не сорвется после такого. И если это случится, ты должен сделать все, чтобы удержать любопытных от него подальше. Пусть с телохранителем разбирается Миранис.
– Твоему архану бы не понравились твои слова, Нар, – сказал Колин. – Ты хоть понимаешь, что только что приговорил его брата? Если Рэми сорвется, телохранителям придется его убить. Такое ведь уже случалось…
– Случалось. Но у них не было ни Рэми, ни Мира, ни Армана. Ты не понимаешь, Колин… мы на пороге больших перемен. И перемены эти сейчас вершат как раз они…
– Тогда спасите нас боги. Я верю в Армана… но и его брат, и наш наследник…
– Ты просто плохо их знаешь, друг мой. А теперь возвращайся к людям: пока мой архан приходит в себя, ты остаешься за старшого в дозоре.
– Слушаюсь, мой архан, – поклонился Колин, и вышел из покоев телохранителя наследного принца.
Буря. 6. Миранис. Начало войны
Нилья поднадоела со своим щебетанием. Сначала попросила выбрать платье для ужина, потом подобрать к нему драгоценности, и все бредила тем, какой красивый все же этот наследник. И как хорошо бы оказаться его новой фавориткой… Аланна слушала легкомысленную подругу вполуха, рассматривала заставленные невесть откуда взявшимися безделушками покои и гадала, как можно было мечтать о Мире?
Впрочем, лучше оставаться с Нильей и ее глупыми мечтами, чем сидеть в покоях одной. Выходить нельзя, Рэми и Армана в последнее время не поймаешь, а Лия целыми днями читала… добравшись до богатой библиотеки Арама.
Пусть лучше читает, чем думает о своем предполагаемом замужестве. Аланна пробовала поговорить об этом Арманом, но названный брат только отмахнулся и ответил, что со своей семьей он разберется сам… а Рэми… Рэми слишком занят своим ненаглядным принцем.
Аланна так надеялась, что в Виссавии они будут чаще вместе, и что? Рэми снова нет, а на все просьбы Лиин отвечает, что его архан занят. Вежливо отвечает, награждая сочувственным взглядом, но кому легче от его сочувствия?
Аланна провела пальцами по мягкому, золотистому шелку и хотела сказать, что да, это платье идеально подходит подруге, когда в покои ворвалась Зеренда, пронеслась рыжеволосой тенью по спальне, плюхнулась на кровать и начала рассказывать:
– Там такое, такое!
– Что «такое»? – равнодушно спросила Нилья.
– На завтрак сам принц из покоев вышел, – Нилья ахнула и уже явно хотела посетовать, что упустила возможность позавтракать с Миранисом, а Аланна уже решила, что сейчас будет скучно, как услышала:
– А потом телохранитель его новый пришел. Ну вы помните… брат Армана. Злой… сила от него так и лучилась, что дышать было сложно… и… столько крови… я никогда не видела столько крови!
Нилья замерла с лентой в руках, побледнела, в глазах ее мелькнуло сочувствие. Аланна не дослушала. Как безумная вылетела она из покоев подруги, пронеслась по коридорам и вскрикнула, когда у самых дверей в залу один из дозорных схватил за талию и зашипел, получив локтем в бок:
– Пусти! – выдохнула Аланна, но дозорный и не думал сдаваться:
– Туда нельзя, моя архана.
– Там мой жених!
– Туда нельзя. Телохранитель наследного принца жив и здоров. А вот его брат…
За резными дверьми раздался пронзительный стон, и Аланна устыдилась постыдного облегчения. Арман ранен? Тихо всхлипнул кто-то за спиной, Аланна обернулась и, увидев посеревшую Лию, тихо спросила:
– Жив?
– Да. Но виссавийцы говорят…
– Что говорит Эррэмиэль? – за дверьми раздался крик, и Лия, медленно опустилась на стоявший под стеной стул. Но уходить не спешила, слушала…
– Телохранитель сказал, что его брат выживет.
Лия выдохнула, Аланна тихо спросила:
– Эррэмиэль там?
– Да, моя архана.
– А этого человека пытают?
– Он чуть не убил телохранителя наследника, мы не можем…
– На глазах у моего жениха? – прошипела Аланна. – Целителя? Пусти меня немедленно, или я…
– Принц помнит, что его телохранитель целитель и приказал ему закрыться, – мягко, как ребенку, объяснял дозорный. – А вам лучше уйти. Если из ваших воспоминаний…
– Понимаю, – прохрипела Аланна. – Я уйду, но ты доложишь, когда они закончат.
– Да, моя архана.
– А Арман? Я могу к Арману? – спросила Лия, и дозорный быстро ответил:
– Да, моя архана. Я провожу.
Аланна пошла бы с ней… но… если Арман ранен, если Лия сейчас будет рядом с Арманом, то она сейчас нужнее Рэми.
– Только бы не сорвался, – прошептала она, вздрогнул, когда за дверью отвратительно взвыли.
– Почисти мне память, – приказала она дозорному.
Рэми не должен знать… не должен. Только бы не сорвался.
Буря внезапно заткнулась, будто прислушивалась, розоватые стены залы вдруг показались кроваво-красными. Миранис бы предпочел хоть какой-то шум, перекрывающий уже не крики, мычание Кэрэла. Скривился, когда брызнула кровь, оставила на синем плаще Кадма темные пятна, расплескалась по чистому полу когда-то полу.
Раздражает. И вой жертвы, и страх придворных. Но… придворные должны знать, что будет с тем, кто покуситься на одного из двенадцати. Должны. Потому что если не будут, то последствия окажутся…
Миранис покосился на коленопреклонённого Рэми и вздохнул. Телохранитель был все так же бледен, губы его сжались в тонкую линию, по лбу пробежала, перечеркнула почти погасшую руну, глубокая морщина.
Стоило ему приказать уйти. Но Рэми ведь не послушался бы. Вернулся бы, а тогда…
Кэрэл закричал так, что в ушах зазвенело, и Миранис невольно отвернулся: Кадм умел наносить болезненные, но несмертельные раны. Слишком хорошо умел. Не давал жертве и на секунду забыться в спасительном обмороке, водил, манил гранью, и вновь обманывал, да так… что внутри переворачивалось.
Только бы Рэми не сорвался.
Впрочем, не сорвался ли уже? Его взгляд, когда он подходил к придворному… кровь брата на его руках… сузившиеся до булавочной головки зрачки… увы, Миранис очень хорошо понимал, что это значит. И очень не хотел сейчас тратить время на Кэрэла.
«Заканчивай!» – не выдержал он, и Кадм одним движением свернул приговоренному шею.
Стало сразу тихо, так тихо, что уши заболели. Почему эта буря прекратилась, почему кажется, что за ними наблюдают, странно так наблюдают, будто любуются зрелищем. И тошно от этого любования, и молчавший до сих пор зверь почему-то скалится глубоко внутри, сложив круглые уши.
Кадм опустил мертвое уже тело на пол и кивнул, услышав новый приказ: «Переоденься». Рэми не должен видеть на его одежде кровь. Вообще не должен всего этого видеть. И Миранис, сказать по правде, предпочел бы пощадить Кэрэла, ради Рэми, но некоторые вещи прощать нельзя.
Только с отцом придется объясняться.
Миранис равнодушно посмотрел на своего хариба, дающего инструкции перепуганным придворным, а сам легко прошел через щит Рэми и пригляделся к телохранителю… бледен… слишком бледен. На лбу серебрится испарина, губы искусаны до крови. Он подобен натянутой струне: тронь неосторожно, и оборвется да ударит по пальцам.
Люди все-таки идиоты. На что это Кэрэл надеялся, пытаясь убить целителя судеб? Что после этого выживет?
Мир положил руку на плечо Рэми и перенес их обоих в свою спальню, и вслед за ним тут же появился в покоях Лерин. Глянул на все так же неподвижно стоявшего на коленях Рэми, на принца и застыл у двери.
– Присмотри за ним, я ненадолго, – сказал Миранис.
Надо продиктовать письмо отцу… и сейчас. Раньше, чем он узнает от кого-то другого. Лесной род все же очень силен, а Кэрэл, увы, был его наследником. В столице разразится скандал, отец опять будет недоволен.
Как недоволен теперь Миранис: вот зачем Рэми нужно играть в учителя и таскать за собой этого мальчишку? Что из того, что мальчик сводный брат Аланы? Астэла можно было отдать на воспитание в деревню и забыть, а не выставлять напоказ слишком любопытным придворным. Рэми до сих пор не понимает, что он – телохранитель наследного принца. Что каждый шаг его будет замечен, каждое слово – услышано. И единственный способ тут кого-то уберечь, держать его от себя подальше.
Аланна другое дело, она росла при дворе. Астрид, мать Рэми, уже вспомнила, что такое быть арханой, и, по слухам, всех вокруг держала в страхе. Лилианна, которой Миранис до сих пор не видел, пряталась в своих покоях, и ее постоянно охраняли люди северного рода, а Астэл? Этот мальчишка слишком непоседлив, слишком непослушен, чтобы усидеть на месте. Слишком неважен для родов, чтобы за ним присматривать. Вот и добегался… на свою голову.
Надо все же уговорить Рэми его отослать.
– Он мертв? – спросил вдруг за спиной Рэми, и его голос задрожал от волнения.
Миранис мог бы соврать… но попробуй соври целителю судеб. Предпочел бы поговорить потом… по для Рэми, увы, не существует слова «потом».
– Иногда у нас тоже нет выхода, – осторожно сказал Миранис, и скривился от нового вопроса:
– Почему ты не дал мне…
– Ты знаешь ответ, – холодно ответил Миранис. – Так почему спрашиваешь? Ты целитель. Убийство своими руками для тебя прямой путь к срыву.
– Думаешь, мне легче оттого, что убил ты…
Миранис вздохнул, встретившись взглядом с молчаливым Лерином. Кадма бы сюда, тот умеет разговаривать с Рэми, как оттаскивать его от грани срыва. Только Кадму придется очистить и тело, и душу, прежде чем теперь встречаться с целителем.
– Не я, Кадм. Я ему не приказывал, не было необходимости. Кадм боевой маг Кассии, Рэми. Убивать для него это как дышать, ты еще не понял?
– Боги… – выдохнул Рэми.
– Мы поговорим, позднее, – тихо ответил Миранис, поняв, что успокаивать телохранителя придется долго, а времени сейчас нет. – Жди тут. Лерин останется с тобой.
И живо прошел в соседний кабинет, прикрыв за собой дверь и приказав харибу вызвать секретаря. Даже не удивился, когда вместе с секретарем явился заспанный Тисмен, когда в покоях появился молчаливый Кадм.
Писать сейчас письмо, как и расстараться на сгусток энергии, не было сил, да и времени, и Миранис начал быстро диктовать послание. Перо скрипело под пальцами секретаря, буря вновь ударила в плотно закрытые ставни, и Миранис ходил туда и обратно по кабинету, стараясь подобрать нужные слова. Убедить и отца, и себя, что иначе было нельзя… совсем нельзя. И что пролитая в Виссавии кровь была необходимостью.
– Проклятие! – прохрипел он, когда письмо было закончено. – Перепишешь как можно быстрее и передашь моему харибу. Я же…
За дверью что-то бухнуло, лицо секретаря посерело, а Миранис приказал своему харибу:
– Позаботься о письме, за мной не ходи, – и вошел в спальню.
Кадм дернул его обратно, спрятал за спиной, и в его щит ударила тугая волна магии. Кто-то вскрикнул, Миранис не знал кто, тенью пролетел мимо Тисмен, вновь сотрясла стены магия, и Миранис тихо выругался. Он знал, чья это сила. Знал и глазам своим не верил:
– Он ведь не сорвался… когда я его оставлял…
Кадм ничего не ответил. Прикрываясь щитом, он потянул принца в спальню и легко отразил следующую волну. Зазвенел тревожно, умоляющие замок, посыпалась вокруг крошка.
Ставни были распахнуты, стекло разбито, и в высокие окна врывался порывистый ветер. Хлопнула за спиной дверь, во вспышках молнии мелькнул стоявший у окна Рэми и лежавший у его ног Лерин.
Убил? Сейчас не важно, сейчас…
– Кто его сюда впустил, – выругался Кадм, и только сейчас Миранис увидел вжавшегося в стену, смотрящего на Рэми с ужасом дозорного. Крови… сколько здесь крови. Большей части Лерина, частично этого дозорного и еще…
Армана… или все же Рэми.
– Рэми… – позвал Миранис, выходя из-под щита.
Кадм не возражал: Рэми сейчас не стремился нападать, а если даже и нападет, куда же ему тягаться с телохранителем силы? Только Лерин же почему? Да и жив ли…
– Рэми, – вновь позвал Мир, но целитель судеб не слышал.
Его силуэт выделялся на черным на фоне серого неба, ветер, влетающий в окно, казалось, не осмеливался его касаться, а по щекам текли невесть откуда взявшиеся слезы. Рэми посмотрел ошеломлённо на свои окровавленные ладони, потом на Мираниса, и тихо что-то прошептал. Наверное, на виссавийском. Не важно. Только бы его успокоить. Только отвести бы от этого безумия. Только бы…
– Тихо, тихо, друг мой, – ласково продолжал уговаривать Миранис, стараясь не замечать горевшего в глазах Рэми темного огня.
Все же сорвался… несомненно сорвался… перемахнулся зверем, одним движением освободился от вороха одежды и белой молнией выскользнул в окно.
Выругался за спиной Кадм. Миранис бросился к Лерину. Жив, слаба богам, жив, просто на миг потерял сознание. И уже смотрел зло, остро, прожигая взглядом, а по разорванной штанине его быстро расплывалось темное пятно.
– Зачем ты позволил себя ранить? – спросил Миранис, помогая телохранителю сесть и опереться спиной о стену.
– Лучше я, чем он, – ответил Лерин, показав взглядом на перепуганного дозорного. – Меня ты вернешь, а вот его… Рэми бы вернее с ума сошел. Прости, я его не заметил. Я удерживал Рэми, когда этот придурок пришел латать ему щиты… высшему магу на грани срыва. Ну Рэми и сорвался… да ответил волной… я и прикрыл… а когда очнулся… Ты, сука, зачем полез?
По ненавидящему взгляду Лерина Миранис видел, что тот бы ударил, с удовольствием ударил бы, но бить нельзя…
– Я пришлю целителей, – сказал Миранис. – Пусть осмотрят твою ногу.
– Ты же знаешь, что нельзя, – возразил Лерин. – Мы не пускали целителей к Рэми, не можем пускать и ко мне. Я выдержу. Дождусь, пока ты его ко мне приведешь или пока не придет ко мне Вирес. Иди за ним…
– Ты истечешь кровью.
– Она мне поможет.
Миранис обернулся и сжал зубы: это его покои, а сюда впустили сначала этого дозорного, теперь эту… невеста Рэми и тайная дочь повелителя… сестра… которой Миранис до недавнего времени не знал. Да и сейчас знал ли?
– Я позабочусь о нем, – твердо сказала Аланна. – Позову Астрид. Ее дар не такой сильный, как у Рэми, но исцелять она умеет.
– А к этому позови целителей, – прошептал Миранис, показывая взглядом на дозорного. – Когда Рэми очнется, он должен быть тут… целым и невредимым. Ты понимаешь?
И сестра посмотрела на него серьезно, без тени испуга. Женщинам при власти приходится быть сильным. Тем более рядом с такими, как Рэми.
– Понимаю. Видят боги, что будет. Иди… – прохрипела она, и голос ее впервые предательски дрогнул. – Иди за ним. Верни его, пожалуйста.
Миранис вздохнув, аккуратно прислонил Лерина к стене. Здесь он не поможет. А вот… И почти не удивился, когда перед ним на миг появился хариб Армана и протянул что-то на тонкой цепочке. Даже не задумываясь всунул подношение в карман и кивнул Нару, позволяя ему удалиться.
Встал и, преодолевая порывы ветра, подошел к окну. Буря вновь резвилась за стенами замка, будто утратив интерес к замку. Либо множив безумие в и без того израненной душе Рэми.
«Ты же хочешь, чтобы я помог ему, – взмолился Миранис Виссавии. – Так помоги мне. Помоги продраться через твою проклятую бурю».
И даже не удивился, когда волны ветра вдруг расступились, образовав тонкий коридор. За этим коридором выл, метался ветер, летали ветви деревьев и куски сухой травы, а внутри… Миранис перемахнул через подоконник и полетел туда, куда звала его хранительница. И двое телохранителей двинулись за ним следом.
«Рэми, тебя ведь так зовут? – пронесся над лесом голос. – Беги ко мне, беги. Мне нравится вкус твоей боли».
Буря взвыла так, что уши заложило, и Миранис ускорился, стрелой метнувшись в шум бури. Он знал этот голос, знал, куда бежал Рэми, и это совсем не нравилось.
«Беги… беги, мой сладкий. Я притушу твою боль, помогу забыться в безумии, ты же этого хочешь, этого, правда? Забыться…»
Быстрее… Направляемый Виссавией, Мир летел над истерзанным лесом, сосредоточившись на едва различимой впереди искорке. Он едва чувствовал телохранителя, стараясь на ходу укрепить связывающие их узы. Ослабленные сначала Миранисом, потом Арманом, они рассыпалась в руках, и впервые Мир пожалел, что оттолкнул от себя телохранителя. Что дал этому шанс выиграть.
«Рэми… зверь… сильный зверь. Откуда ж в тебе кровь оборотня? Не слишком ли много для одного человека?»
Слишком. Слишком! Но ты его все равно не получишь!
Деревья вдруг расступились, мягким кругом раскинулась вокруг поляна. Буря умолкла. Мир опустился на прижатую ветром траву и удивился царившей вокруг тишине. Продралась через тучи луна, обрадовалась, что может посиять на чернильно-черном небе, и Миранис беспомощно смотрел, как огромная, белоснежная в темных пятнах кошка ласкается к рукам укутанного по самые глаза в белое мужчины.
Только один человек в Виссавии носил белое. Только от одного чувствовалась сила, равная силе отца.
Сердце Мираниса дрогнуло, осторожно опустились за его спиной на траву Кадм и Тисмен, застыли напряженно в ожидании скорой драки. И избежать этого, пожалуй, не получится.
Вождь Виссавии отстегнул застежки плата, и Миранис вздрогнул: Рэми и его дядя были похожи как две капли воды. Те же темные волосы, только у Рэми короткие, а у его дяди до пояса, скрепленные теперь в тугой хвост. Те же огромные, выразительные глаза, та же светлая, будто нетронутая солнцем кожа.
Но души их… души совсем разные. И взгляд…
Рэми частенько смотрел с упрямством, но еще чаще в его взгляде светилась мягкость и понимание. Он старался помочь всем. И ранее Миранису казалось, что это черта у его телохранителя пошла из его проклятой виссавийской крови…
Но!
Его дядя был другим… и от взгляда его все внутри переворачивалось: вождь Виссавии был явно больным ублюдком. Гораздо больше больным, чем Миранис думал. Только именно к этому больному ублюдку прибежал теперь сорвавшийся Рэми.
Боги!
– Я и не думал, что ирбисы столь прекрасны, – начал вождь, и голос его лился лунным светом в темноте его взгляда, – что оборотни и маги так прекрасны. Столь редкое, столь притягательное сочетание.
Он безумно улыбнулся, и ладонь его легко легла на холку Рэми, пальцы вплелись в пушистую шерсть, но взгляд… безумный и острый, он все так же принадлежал Миранису.
– Не думал, что ко мне в клан пришло такое сокровище.
Лапы прочь от этого сокровища! Миранис напрягся, за его спиной загорелись гневом души телохранителей.
– Твой телохранитель идеален, наследный принц Кассии. И теперь я его не отпущу.
Теперь и Мир его не отпустит. И если раньше он сомневался, помня, что Рэми все же наследник Виссавии, то теперь…
Миранис смотрел на вождя Кассии и понимал, что Рэми ему отдавать нельзя. Нельзя проигрывать. Элизар сведет своего наследника с ума, его безумие проест душу Рэми, как проело когда они сюда приехали…
Миранис ошибся. В очередной раз ошибся, думая, что Рэми есть из чего выбирать.
– Идеален для чего? – тихо спросил он, и понял вдруг, что не хочет, боится услышать ответ.
Однако Элизар изволил ответить, с явным удовольствием, будто слишком долго молчал, а теперь вдруг нашел своего слушателя:
– Он слишком долго сопротивлялся, и это тело вымотано… а твой телохранитель… он уже безумен.
И тут Элизар, увы, прав. Но Миранис еще и не думал сдаваться.
– И в то же время столь послушен. Я не знаю почему, я не хочу знать почему. Я просто это использую, уж прости, наследный принц Кассии. Но ты мне больше не нужен.
И Миранис понял причину этой откровенности. Понял и улыбнулся. Вождь слишком долго жил под крылышком своей богини, слишком давно не вылезал из своей благословенной Виссавии и не знает главного… ни один из виссавийцев, даже сам вождь, не сравнится с боевыми магами. А Тисмен и Кадм…
Они все это знали.
– Вы думаете, что меня легко победите? – будто угадал Элизар. – Но… я и не буду с вами сражаться. Он будет. Всерьез. Тогда как вы всерьез побоитесь. Вы ведь не хотите ранить своего драгоценного друга? Младшего братишку? Носителя Аши?
– Как же ты самоуверен, вождь Виссавии, – ответил за Мираниса Кадм. – Ты думаешь, он меня не простит, если я его раню? Ты плохо знаешь нашего Рэми, он меня не простит, если я его оставлю с тобой.
– Ты уже и без того оставил, – усмехнулся Элизар, чуть наклонив голову. Глаза его зажглись белоснежным, но каким-то странно… грязным сиянием.
И в этот миг он, с горящим безумием и магией взглядом, уже не походил на Рэми… излучая незнакомую и пугающую силу. И Миранис понял, что вождь наслаждается этой ситуацией. И умеет бить словами, пожалуй, не хуже своего племянника:
– Разве нет? Вы ослабили его. Все вместе. Вы дали моему безумию просочиться через его щиты. Вы позволили Арману еще более отдалить его от себя…
Как много он знает! Как они были глупы, думая, что вождь совсем не интересуется своими гостями! И наивны! Миранис сжал зубы, понимая, что Элизар прав. Что его ошибки опять привели Рэми к безумию…
А ведь он искренне опять не хотел.
– Вы столь забавны, принц, – продолжил Элизар, – столь много глупостей натворили… так жаль, что придется закончить эту игру.
И тон его голоса, до сих пор спокойный и мягкий, резанул угрозой.
– Ведь вы можете вновь сделать его сильным. А я не могу этого позволить! Не так ли, Рэми?
Ирбис лизнул тонкую ладонь и едва слышно заурчал, ударив по бокам тонким хвостом, и посмотрел так, что по позвоночнику скользнул холодок. Миранис отчаянно пытался усилить соединяющие их узы, но… вмешательство Армана не оставило на это и шанса. Ни малейшего. Арман, Арман, что же ты наделал…
Но Миранис и сам хорош. Заставил друга вмешаться, пойти против себя, защищая брата. В очередной раз. И вновь за это поплатится…
Небо вдруг затянуло тучами, стало темно. Пахнуло из-за спины магией: телохранители перешли в боевой режим. А Миранис уже нутром чуял следующую фразу вождя:
– Убей принца!
Метнулась к принцу белая молния, толкнул в сторону Кадм, и Миранис покатился по жестким ветвям, слыша над собой удары и всплески магии. Болели бока, болело разбитое колено, но больше всего болело осознание, что где-то там его телохранители сражаются… между собой. Из-за его очередной глупости.
Миранис вновь попытался уселись узы с Рэми и вновь ему это не удалось.
– Мой принц, – прошептал Тисмен, закрывая его щитом, и что-то полыхнуло, ударило в упругую преграду.
Мир хотел вскочить, но сила телохранителя вновь швырнула его о землю, вновь мелькнула белая тень, обрызгала щит темными брызгами и заплакала проливным дождем Виссавия.
Рэми нападал, телохранители отвечали. Отбивали удары, легко, слишком легко, покрывая белую шкуру красными пятнами. И Миранис понимал, что если сейчас что-то не сделает…
А Элизар? Элизар смеялся, стоя в стороне. И злость на вождя дала силы, вернула разум. Миранис знал теперь, что ему делать.
«Дай мне встать, идиот!» – приказал принц, и Тисмен, отбив атаку барса, покосился в сторону принца. Силу ослабил. С трудом, будто пробиваясь через густую воду, Мир поднялся и позвал: «Рэми!»
Белый зверь снова бросился на щит. Мяукнул протяжно, вновь поранившись, а Элизар засмеялся, переходя на мысленную речь: «Ты сам ослабил ваши узы. На что ты надеешься? Единственный, кто его может сейчас остановить – глава его рода. Но пока он не очнулся… и, увы, никогда не очнется. Уж поверь мне. Больше вы никогда не обретете над ним власть».
Но Миранис уже знал, что это не совсем правда. Никогда не было правдой.
«Думаешь, это единственное, что нас держит вместе, Элизар? – засмеялся в ответ Миранис. Тисмен ударил слишком сильно, Рэми отлетел к лесу, стукнулся спиной о упругий ствол и замер белой кляксой на умершей траве. Но Мир знал, что даже едва живой он сейчас встанет и попробует снова… и снова… и снова… пока телохранители его не добьют. Рэми упрям. Но и Миранис упрям не менее.
Скользнул из ножен тонкий клинок, блеснул в неясном ночном свете, полоснуло жаром ладони. Ну же Рэми, услышь… услышь… прекратился вмиг дождь, засверкала вновь на небе луна, посеребрила капельки дождя на измученном бурей лесе, и в тишине было слышно, как разбиваются о землю слетающие с ладоней капли. И Виссавия едва слышно волновалась, принимая чужую и знакомую кровь.
Бедный клан целителей, сколько же человеческой крови ты выпил сегодня?
А ты, Рэми… неужели тебе все равно?
Услышь же, упрямец, услышь!
И услышал же. Медленно поднял пушистую голову, и Кадм жестом остановил метнувшегося в его сторону Тисмена. Рэми прислушался, заходили ходуном его ноздри, застыли по обе стороны от принца телохранители, и Миранис понял вдруг, с внезапной ясностью, что эта дурацкая битва закончилась.
Он уже уверенно шагнул к раненому зверю и даже не удивился, что телохранители и не думали его останавливать.
– Знаешь, Элизар, в чем твоя беда? – улыбнулся Миранис. Теперь его очередь издеваться. Бить словами. – Ты привык, что тебе дается все просто так. И думаешь, что только ослабленные узы богов связывают меня с телохранителем. И только узы рода связывают его с Арманом. Но это ведь совсем нет так. Он сам меня выбрал… сам. А сколько людей из твоего народа выбрали тебя? Сколько, несмотря на навязанную богиней любовь, все же думают, что лучше бы тебя не было на троне Виссавии, скажи, сколько?
И обрадовался злости на лице Элизара. Задел. Ой задел… и это так радовало. Но не больше, чем следящий за ним взглядом снежный барс. К теням смерти Элизара! Миранису нужен телохранитель, только он. А вождь? Всего лишь сумасшедший глава соседнего клана, которого держит на троне только магия его богини. И ничего более.
Даже у Мираниса, которого держали вдали от совета, власти реальной власти в Кассии намного больше.
– Скажи мне, – сказал Миранис, обращаясь теперь к огромной кошке. – Ты так сильно хочешь меня убить? На самом деле? Мой побратим…
Барс мяукнул едва слышно, опустил золотистый взгляд, а Миранис раскрыл ладони, позволяя крови свободно течь по пальцам. Барс должен ее слышать. Должен узнать… ведь стоит только на миг заставить его усомниться… Но Миранис не позволит. И, если узы богов молчат, но пусть говорят узы крови.
Громко говорят. Упрямо.
– Ты чуешь эту кровь… – лил покой словами Миранис, – чуешь свою кровь, которая течет во мне? Чувствуешь мою кровь, что течет в тебе? Помнишь, когда мы встретились? Помнишь, как едва живой, ты спас мою жизнь? Помнишь, как поклялся быть моим братом? Помнишь, как сам меня выбрал? Как ты смеешь теперь на меня нападать? Только потому, что он приказал?
Барс сжался в комок, замяукал так жалобно, что сердце резануло, а Миранис вытянул из кармана что-то, что оставил ему Нар, и, поднеся это вверх, почти не удивился, когда тонкий амулет на цепочке блеснул белым, чистым светом.
– А это помнишь? – прошипел Миранис. – Помнишь, кому это принадлежит? Не так ли? И все равно хочешь меня убить? Кто для тебя Элизар, а, Рэми? А кто хозяин этого амулета?
– Убей его! – крикнул Элизар, бросившись к Рэми, но Кадм ударил волной, не позволив ему и шагу сделать к снежному барсу.
– Иди к нему, Мир, – прошептал он. – Иди же… пока он еще слышит тебя. Давай!
И Миранис пошел… опустился перед раненным зверем на колени, коснулся его испачканной в крови морде и сам удивился, когда зверь заурчал, с трудом лизнув ему руку. Глаза Рэми на миг полыхнули магией, раны на ладонях Мираниса затянулись, и принц тихо вздохнул… даже сейчас Рэми исцеляет. Даже сейчас заботиться не о себе.
Но ему можно… у него есть братья. И они его не бросят.
– Я все понимаю, Рэми… понимаю, – сказал Миранис. Сел на землю, притянул к себе Рэми, устроил его голову на коленях, и повесил амулет Армана ему на шею. – Прости, что оставил тебя одного. Дал тебе сойти с ума. Думал, что даю тебе право выбрать… а тут нечего выбирать. Ты был прав, а я вновь тебя не услышал.
Зверь дрожал в его объятиях, шерсть его намокла от крови, в золотистых, поблескивающих в темноте глазах билась боль, и Миранис понимал, что еще, по сути, ничего не закончилось… в снежном барсе было сейчас слишком много зверя, слишком мало Рэми. И лишь узнавание побратима да горевший белым амулет Армана удерживали Рэми под властью Мираниса.
– Он все равно будет моим, – усмехнулся Элизар. – Его чувствительность… она слишком сильна. И не сумеет противостоять безумию. Однажды он будет моим.
Зря усмехается. Он не знает своего племянника.
– Сначала тебе придется нас всех убить, вождь, – ответил Кадм. – А это будет не так легко, как тебе кажется.
Он положил руку на плечо Мираниса и перенес их в свои покои. Тут было душно. И темно. Миранис что-то шептал на уши Рэми, сам не знал что, перебирал пальцами слипшуюся от крови шерсть, и отказывался думать об Элизаре. О его словах. Сейчас не время…
Метнулся к ним хариб Кадма, заволновался, зазвенел зеркалами замок, а Миранис все так же сидел прямо на полу, гладил морду, уши, нос закрывшего глаза, неподвижного зверя, и старался не думать, почему мокнут, становятся тяжелыми его одежды и почему тревожит душу, впитывается в кожу, в волосы запах чужой крови.
– Держись, дружок, – шептал Миранис. – Зверь, мой зверь… чуешь мой запах… запах нашей крови? Он не обманет. Он не предаст. Ты же знаешь… я никогда тебя не оставлю. И вместе мы все выдержим.
И погладил его ласково, когда зверь напрягся под его ладонями, упрямо зарычав. Миранис не знал, на что и на кого он рычал, он сосредоточился на успокаивании Рэми, остальным… пусть озаботятся телохранители.
– Так и думал, – вздохнул где-то рядом и далеко Кадм. – Мираниса принял, нас принимать не собирается.
Плохо. Очень плохо. Миранис еще не знал почему плохо, не успел выловить из сладкой вязкости нужную мысль, как услышал вопрос Тисмена:
– А исцелять мне его как?
Кровь… слишком много крови… и грань уже мелькает где-то рядом, манит, а зверь едва дышит, но все еще сопротивляется. Не позволяет к себе подойти, не доверяет.
– Исцели, – не меняя тона, ответил Миранис, убаюкивая, успокаивая словами. – То, что необходимо, чтобы он выжил… больше… я его не сдержу…
А потом забыл себя, все на свете забыл, растворившись в хрупкой связи со зверем. Говорил, обвораживал голосом, лил успокаивающую силу, укутывал в мягкое одеяло магии, пока где-то там далеко Тисмен исцелял, а зверь рычал и порывался встать в его объятиях…
Не надо, хороший. Не бойся… Знаю, что тебе больно, знаю. Знаю, что боишься, не доверяешь, но я рядом, рядом… тихо…
Тисмен закончил, Рэми устало обняк, Миранис облизнул пересохшие губы, и почти не заметил, как телохранители перенесли их обоих на кровать, осторожно укутав одеялом. Отрезали от всего мира тяжелым балдахином.
Рэми спал. Подрагивал во сне лапами, то ли скулил, то ли мяукал во сне, не понять, и успокаивался под мягким потоком силы. И медленно, мучительно медленно текла за окном ночь да тихо постанывала приутихшая буря.
О том, что будет завтра Миранис сейчас не думал, вымотавшись, он заснул, все так же обнимая за шею своего своенравного зверя.
Никому его не отдаст. Никогда. Даже Виссавии.
Тисмен ушел в свои покои, набираться сил. Кадм остался охранять сон Рэми и принца, а Лерин… Лерин кривился, пока Астрид заканчивала перевязку.
– Ты совсем не жалеешь больных, целительница, – сказал он.
– А вы, мужчины, себя сами жалеете? Не мог не подставляться моему сыну?
– Твой сын очень сильный маг. И ты это знаешь. А безумие дало ему еще больше сил. Ах, женщина, ты привела в этот мир дитя, которое соединило в себе все народы светлых стран. Хрупкое и сильное дитя. Почему же ты сама этого не видишь?
– Вижу, – тихо ответила Астрид, закончив перевязку. – А теперь спи, телохранитель. Завтра мой сын тебя исцелит до конца.
– Ты веришь, что Миранис его вернет?
– А ты? – переспросила Астрид.
И, глянув в ее упрямый взгляд, столь похожий на взгляд сына, Лерин невольно улыбнулся. Рэми вернется, потому что ему есть что терять.
***
Вокруг посерело перед рассветом, буря за окном приутихла, будто устала. Корин закончил проверять посты, перекинулся парой слов с дозорными, стоявшими у покоев Эррэмиэля, и уже хотел уходить, как из открывшейся двери выскользнула огромная, пушистая кошка в темных пятнах.
Дозорные замерли, не зная остановить или нет, Корин вздохнул и приказал:
– Пропустите его.
И куда Арман собрался, да в таком виде?
Впрочем, может, лучше сделать вид, что его не узнал… целее будешь.
Кошка вбежала в сеть коридоров, пугая редких гостей. Бесшумно пронеслась через залу, пробежала по узкой лестнице, безошибочно нашла дорогу в лабиринте замка и выпрыгнула прямо перед охранявшими покои телохранителя принца дозорными.
Не успел караул даже дернуться, как двери за их спиной раскрылись, и Алдекадм приказал:
– Отойдите.
И впустил огромного зверя, не преминув ударить ему в спину колким:
– Мог бы и в нормальном виде прийти.
Зверь осмотрелся, мягко прошел по ковру, прыгнул на кровать и слегка повозился, укладываясь возле спящих принца и его телохранителя. Миранис что-то пробормотал во сне, опустил тонкую ладонь на пушистую голову, прошептал:
– Как же тут без тебя, Арман, – и вновь забылся тяжелым сном. А Кадм усмехнулся и замер перед дверью.
Новый день загорался над Виссавией. Спали, свернувшись клубком на кровати братья, устало дремал Миранис, а в безумстве бури послышались внезапные нотки злости и бессилия.
Буря. 7. Рэми. Братство
Элизар шел через убитый бурей лес и улыбался. Впервые за долгие годы ему попался столько интересный и столь опасный соперник, как наследный принц Кассии. И награда за победу будет не менее интересной… Этот странный мальчишка, Рэми. Новый носитель.
Только стоит ли столь поспешно менять шкуру? Рэми все же всего лишь телохранитель наследника, а вот Элизар…
– Ты все еще не нуждаешься в помощи? – спросил навязчивый голос за спиной, и Элизар резко обернулся.
Брат все же решил его найти… какой дурак. И смотрит как дурак – удивленно, даже ошеломленно.
– Так вот оно что! – протянул брат. – Вот почему мы тут оказались…
И искренняя радость в его голосе ударила по плечам дурным предчувствием:
– О чем ты?
– Скажи мне, – засмеялся брат, – кем приходился твоему носителю младший брат Армана?
Армана? Этого светловолосого главы северного рода? Вопрос удивил и насторожил, но Элизар все же ответил:
– Младший брат Армана мертв. И ты это знаешь. Мой носитель так усердно сопротивлялся мне, что убил единственного, кого любил по настоящему. Своего наследника.
– Наследника, значит? – усмехнулся брат.
– Я не понимаю, к чему будить призраков. Они нам не мешают.
– Призраков, думаешь? Так почему же Арман полез спасать того от безумия ценой ссоры с Миранисом? Он, бездушный придворный, глава северного рода? У кого, говорят, и сердца нет, как ты думаешь? – насмехался брат, и Элизар начал понимать.
– Назови мне его полное имя!
– Эррэмиэль.
– Нериан… богиня, – засмеялся Элизар. – Вот почему они тут. Вот почему меня заставили помогать Кассии и спасать их наследника. Мой носитель сломался, так никогда и не узнав, что его драгоценный племянник жив…
– Как ты думаешь, что будет, когда об этом узнают виссавийцы?
Смех застыл на губах Элизара.
– Либо он станет моим новым носителем, либо умрет.
– Его не так легко будет сломать, брат.
– Он уже не раз ломался.
– И не раз ему помогали вновь встать на ноги…
– Больше не помогут, – усмехнулся Элизар. – Мертвые никому не помогут. А награда, которую я получу за эту битву, будет огромной.
***
Сколько раз он просыпался вот так, разбитым и усталым? Рэми открыл глаза и удивился проникающему через опущенный балдахин яркому солнечному свету. Эти розовые тона утомляют… рассветный замок. Тут когда-то бывает рассвет?
Буря стихла? Надолго ли? В голове клубился туман, а вчерашний день…
– Ар! – похолодел Рэми, и уже почти вскочил с кровати, как:
– Лучше не шевелись, Рэми. Твой брат ушел на дежурство, – спокойно ответили за балдахином, и Рэми вздохнул:
– Что ты делаешь в моих покоях, Кадм?
– Это ты в моих покоях, Рэми. Тебе ведь в своих спокойно не сидится, или ты не помнишь? Вчера было весело. Сначала в гневе испортил принцу аппетит, потом приказал своему харибу забрать раненого Армана к себе. Потом ранил в покоях принца Лерина… ну и после всего…
– Лерин… – не дослушал Рэми, – он…
– Лежи! Он мужчина и сильный маг. Убить его не так и просто. Впрочем, ты же помнишь?
Хариб Кадма поднял занавеси балдахина, скрепил их у резных столбиков аккуратными складками и тихо спросил:
– Изволите ли встать, мой архан? Осторожно. Архан Тисмен предупреждал, что вам нельзя делать резких движений. Мы не знаем, насколько вы пострадали вчера…
– Я не пострадал, – выдохнул Рэми, сам не веря в свои слова. Но и помощи ему не надо было. – Позови Лиина.
И удивился, что хариба до сих пор не рядом.
– Лиину надо слегка отдохнуть, он отдал все силы на исцеление Армана. Если позволите, я вам помогу одеться к выходу. Думаю, будет лучше, если вы покажетесь на завтраке рядом с принцем. Это пресечет ненужные слухи о… вашем срыве.
Какой архан, такой и хариб. И этот выговаривает. Правда, не так как Кадм, аккуратно, почти незаметно, но выговаривает. Да вот только…
– Боги… – выдохнул Рэми, начиная вспоминать. – Тот дозорный…
– Стережет у дверей, – неожиданно холодно ответил Кадм. – И живет только потому, что мы знали – ты захочешь его увидеть живым. Но вход в столичный дозор ему теперь, увы, заказан… довести своей глупостью высшего до срыва. Арман ему это не простит. Арханом его сделает, потому что обещал, но не простит.
– Это моя вина… – ужаснулся Рэми, – он-то тут…
– Твоя, несомненно. Твоей гордыни. Ты должен отослать Астэла.
Рэми похолодел, ушам своим не поверив. Кадм вмешивается в его отношения с Астэлем?
– Но…
– Рэми! – не успокаивался Кадм. – Пойми. Дар этого мальчика слишком мал, чтобы он был твоим учеником. Я понимаю, ты его жалеешь, я тоже… в чем-то жалею. Но! Пока он с тобой, он слишком заметен. Иначе и быть не может. И его прошлое будет выплывать и дальше… лучше, если ты отдашь его в одно из поместий в провинции.
– Думаешь, его это спасет? Этот ребенок забыл, что такое быть любимым…
Рэми вспомнил, как Астэл тянулся к нему… как цветок тянется к солнцу. Вспомнил его испуг, его непонимание после дома презрение, и ему стало тошно. Почему Кадм не понимает… этот мальчик так много терял, что пришла пора и что-то приобрести. Но телохранитель не сдавался:
– А ты забыл, что отвечаешь не только за него, но и за многих. Арман был ранен, наследника лесного рода пришлось убить. Не слишком ли большая цена за какого-то ребенка? За ребенка, который ничего для Кассии не значит?
Убить?
– Ты убил его…
– Да, – улыбнулся Кадм, и Рэми не понравилась эта улыбка.
– И хочешь отослать Астэла только потому что наследник лесного рода оказался сволочью? Будто он в этом виноват!
– Рэми, ты не понимаешь…
– Ты не понимаешь! Ты хочешь наказать мальчика только потому что у него нет влиятельных родителей или дара. Этот ребенок и так натерпелся, теперь он еще и во всем виноват?
Рэми порывался встать, но хариб Кадма вжал его в простыни и напомнил, что ему нельзя двигаться. Мягко напомнил, но достаточно, чтобы Рэми успокоился. И вспомнил, как дышать после резкого приступа боли.
– Ты… ты… значит, со мной ты возишься лишь потому…
– … ты тот, кто есть. Носитель Аши, высший маг, наследник Виссавии и гордость Кассии.
– А если бы я всем этим не был, то что? Ты и меня бы… сначала в дом забвения, потом в провинцию?
Хариб вновь мягко напомнил, что Рэми лучше не двигаться, и Рэми облизнул губы, почувствовав вдруг страшную жажду. Солнце лило и лило свет через окна, и в этом свете замок казался другим… более нежным, ласковым. Опасным.
– Рэми. Тебе хлопот мало, что ты выдумываешь новые?
Выдумываешь? Надоело!
Рэми оттолкнул хариба, резко сел и сразу же упал на подушки с протяжным стоном: в животе будто что-то разорвалось, боль окатила огнем, легкие рванули жаром. Он хотел перевернуться, но не дали, вжали в горячие простыни, влили прохладную волну силы… и сразу же стало легче, возможно дышать:
– Я так и знал, – сказал оказавшийся рядом Кадм. – Сейчас придет Тисмен.
– Мне не нужна ваша помощь! – выкрикнул Рэми заплатил за крик новым приступом боли. Более острым. Более насностным. От которого разум растворился в черноте, а грань показалась такой близкой.
– Ну так явись к завтраку избитым, – сказал Кадм, когда Рэми очнулся. – Потеряй там сознание, эффектно, ты это любишь. Да не дергайся ты, опять будет приступ!
– Это ж вы меня!
– Совсем без причины, да?
Рэми отвернулся, прикусив губу. Причина, увы, была, Кадм прав, и в другом прав:
– И ладони твои, это же совсем не мы, ты сам. Сам себя ранил, когда исцелял брата, не так ли? Наказывал себя, мелкий придурок!
– Ты не понимаешь…– выдавил Рэми и в тот же миг Кадм помог ему перевернуться, и даже придерживал за плечи, когда Рэми рвало кровью на белоснежные простыни.
– Внутреннее кровотечение, – констатировал подоспевший Тисмен. – Я же предупреждал: никаких резких движений!
– Как будто он меня слушает! – выдохнул Кадм.
– Как будто ты не можешь его не дразнить!
– Подеретесь потом! – вмешался третий голос, и Рэми сразу же почувствовал, что его перевернули на спину, и прохрипел:
– Мир…
– Очнулся? – мягко спросил принц. – Больше не будешь сопротивляться лечению Тисмена?
– Мир… – выдохнул Рэми, и его опять вырвало кровью, на этот раз на Мираниса. Принц скривился, прошептал что-то вроде: «опять переодеваться», но Рэми не слушал: его понесло на волнах боли и все стало далеким, ненастоящим. Лишь боль, на грани выдержки, льющаяся через кожу сила, тихие, успокаивающие слова Мираниса.
Принц тянул назад, в реальность, где все горело, где кожа плавилась от жара, а чужая сила выворачивала душу на изнанку. Где боль вдруг отхлынула, и Рэми отпустили, разрешили сесть на кровати и отдышаться.
– Прости, ты же знаешь, я не исцеляю без боли, – прошептал Тисмен.
– Ничего… все хорошо, – ответил Рэми и попытался встать.
– Ну и куда?
– К Лерину… я… я присоединюсь к тебе, Мир, если ты позволишь. Только чуть позднее.
– Нет, – ответил Миранис. – Я не собираюсь подыгрывать придворным. Пусть себе говорят, что хотят, для меня самое главное, что ты жив и не сорвался. Со мной пойдет Кадм и твой брат. Армана будет вполне достаточно, чтобы успокоить любые слухи. Ты умоешься, придешь в себя и вместе с Тисменом поставишь Лерина на ноги. А потом мы поговорим.
Рэми лишь встал с кровати, стесняясь своей заляпанной в крови рубахи, с трудом дошел до кресла и сам удивился ясности в голове.
– Нам не о чем разговаривать, – сказал он, избегая смотреть на принца и на телохранителей. Решение пришло само. И оно казалось единственно верным. Миранис может помешать, наверняка, попытается, потому и говорить с ним сейчас не стоит.
Солнце! Это солнце слишком яркое! И будто уловив его боль, хариб Кадма задернул на окнах портьеры.
– Правда? – совсем не возмутился Миранис.
– Ты сам ослабил наши узы.
– Да.
– И все еще надеешься, что приду на первый твой зов? – вспыхнул Рэми, и закашлялся, услышав спокойный ответ:
– Да. Я сказал тебе, Рэми, поговорим потом. Ты, вроде, спешил? Твой хариб спит, позовешь Нара. Пусть он поможет тебе умыться. От тебя несет. Ты же не хочешь, чтобы наш чистоплюй Лерин тебя выгнал?
Рэми не хотел. Но и сомневался, что Лерину хватит сил его выгнать. Рэми неясно помнил вчерашнее, но все же достаточно, чтобы сделать нужные выводы.
– И будь осторожен, пожалуйста. Надеюсь, ни мне, ни Арману больше не придется тебя спасать.
– Ну так и не спасайте! – выдохнул Рэми.
И горько усмехнулся, когда промолчавшим Миранисом закрылась дверь.
Нар, позванный харибом Кадма, явился почти сразу. Посмотрел на заляпанную тунику Рэми, опустился перед ним на корточки и тихо спросил:
– Тебе надо умыться и одеться, мой архан. И смыть это выражение с лица, оно не понравится твоему брату.
– А то, что я снова сорвался, понравится?
– Мой архан, – Рэми поймал взгляд Нара и вздрогнул. Он никогда не понимал харибов, ни их верности, ни их безграничной любви к своему архану. И Лиина временами не понимал. – Спасибо, что спас Армана. И меня.
– Ты бы ушел за ним?
– Ты знаешь ответ.
– Знаю, – ответил Рэми и встал, направляясь к купальне. Он стащил грязную тунику, бросил ее на пол и медленно сошел по ступенькам в бассейн. Отблески воды бегали по розоватым стенам, в купальне горьковато пахло сиренью, легким журчанием лилась вода. Рэми сел на прохладный пол, оперся спиной о край бассейна и позволил Нару намылить себе волосы.
– Мой архан, – сказал Нар. – Буря успокоилась сегодня, но если твои щиты все еще нуждаются в укреплении…
– Мы позаботимся о его щитах, – прервал его так и не покинувший покоев Кадма Тис. А Рэми лишь резко выпрямился и спросил:
– Почему ты еще здесь? – выдохнул Рэми. – Почему не ушел за принцем и не оставил меня в покое?
– Рэми…
– Рэми? Я поверил вам, поверил, что все изменилось. Но не изменилось ничего. Я чуть было не обезумел в Виссавии, и где вы были? Вы ослабили мои узы с Миранисом…
– Рэми…
– ... вы уничтожили меня в тот миг, когда наказали принца. Из-за меня! Надоело! Уходи! Люди брата позаботятся обо мне, и мне не нужен ни Мир, ни его надоедливые телохранители.
– Рэми!
– Вы сами так решили. Когда мы пришли в Виссавию. Вы сами решили, что я должен справляться сам, вот и справляюсь. Или что? Вы опять изобьете Мира или кого-то убьете за мои ошибки?
Рэми трясло от гнева, и он хотел только одного, чтобы Тисмен ушел, оставил его в покое. Чтобы вновь не зажечься надеждой, что телохранителям принца можно доверять.
Нельзя. Они служат Кассии, он, по их мнению, служит Виссавии. И лишь Рэми видит правду.
Он хотел еще что-то сказать, но в тот же миг за его списной раздалось тихое:
– Откинь голову, мой архан, и помолчи немного…
Рэми дрожал от гнева, но подчинился. Молчал, пока хариб лил воду на его волосы, пока массировал осторожно голову, шею, плечи и, странным образом, успокаивался. Он чувствовал едва ощутимый запах своей крови, аромат хвои от одежд Тисмена, смешанный с так любимым Кадмом запахом сирени, знал, что друг все так же стоит рядом, даже не думая уходить, и слушал:
– Я не знаю, почему Мир так решил, но уверен, что на этот раз он не хотел тебе навредить. И, уверен, что нам больше не придется его из-за тебя наказывать. Ты нам как брат, Рэми.
Слова, только слова.
– И тебе пора это понять и принять. Сейчас тебе нужны все твои силы, нам всем нужны… не время искать повод для глупых ссор.
Глупых? Рэми вздрогнул и вновь успокоился под опытными касаниями Нара. На миг почудилось, что хариб использует магию, соединяющие Рэми и Армана узы, но… было все равно. Рэми доверял Арману, потому доверял и Нару.
Он открыл глаза и встретился взглядом со взглядом Нара. Изумился беспокойству в глубине синих глаз и сел в бассейне, вырвавшись их рук хариба брата.
– Поторопись, – приказал Рэми.
– Да, мой архан.
И уже скоро, избегая встречаться взглядом с Тисменом, вышел из бассейна. Вода ласкала ступки, ступеньки отливали мрамором, журчание успокаивало. Рэми позволил себя вытереть и застыл, когда Нар принялся его быстро одевать. В синие цвета… цвета принца.
В последнее время Рэми тошнило от синего.
– Все же аристократичность у тебя в крови, – задумчиво сказал Тисмен, прислоняясь спиной к стене купальни. – То, как ты двигаешься, как говоришь, как смотришь. Что бы ты не говорил, но ты создан, чтобы править. Не чтобы служить. Пусть даже наследному принцу Кассии.
Вот как.
– Кадм говорил другое. Что я опять сделал то, что не должен был делать.
Тисмен лишь улыбнулся:
– Все мы совершаем ошибки. Из нашей компании пока непревзойденным лидером по ошибкам является Миранис. Боюсь, тебе еще долго придется стараться, чтобы его догнать. Но… у тебя хорошо получается, Рэми.
Рэми усмехнулся, не зная, похвалили его или поругали. Нар закончил формировать складки его верхней туники, а Тисмен продолжал.
– Но должен признать, что заслуг у тебя все же гораздо больше, чем промахов. И все же ты создан, чтобы править Виссавией, Рэми. Страной, где никто не осмелится потревожить твою душу целителя.
– Ты тоже считаешь, что я слаб?
– Тоже? – усмехнулся Тисмен. – Покажи мне того, кто осмелится считать тебя слабым.
– Кадм.
– Он хоть раз говорил, что ты слаб?
И Рэми понял вдруг, что нет, не говорил.
– И ты вовсе не так мягок, как кажется на первый взгляд, – продолжил Тисмен. – Ты отправишь прочь Астэла?
И Рэми был вынужден признать:
– На время.
Пока Рэми не станет сильнее. Пока не найдет способ защитить Астэла, не тревожа его воспоминаний. Аланна, скорее всего, будет недовольна. Но и возражать, пожалуй, не станет…
– А потом?
А Рэми сам знает, что будет потом? Знает, что будет завтра?
– Чего ты добиваешься, Тис? – не выдержал он, когда Нар толкнул его мягко в кресло и принялся разрисовывать ему лицо. – Хочешь, чтобы я выбрал Виссавию или Кассию?
В Виссавии Астэла никогда бы не осмелились обидеть.
– Вопрос не в том, что хочу я, а в том, чего хочешь ты, Рэми. Я поддержу каждый твой выбор.
Рэми вздрогнул, и, словив недовольный взгляд Нара, сказал, на этот раз мысленно: «Что-то в последнее время я слабо ощущаю твою поддержку».
Нар закончил, наконец, раскраску, принялся за еще влажные волосы Рэми, а Тис лишь засмеялся:
– Может, потому что еще не умеешь мне доверять? Ты сам виноват. Ты не пошел ко мне за помощью, когда тебя убивал Миранис. Ты не пошел и теперь, когда твои щиты изодрало в клочья чужое безумие. Ни к кому из нас не пошел. Когда ты поймешь, что правитель ничто без сильной опоры его людей, его братьев? Когда, Рэми? Когда ты поймешь, что в этом мире полно людей, которые с удовольствием послужат тебе опорой?
Рэми не ответил. Он позволил Нару закончить свой туалет, и на миг глянул в зеркало. Ни следа вчерашнего, это хорошо. А что взгляд чуть горит синим, так кто ж особо заметит? Люди в последнее время избегают смотреть ему в глаза. Все, кроме телохранителей, хариба и брата. И Нара…
Надоедливого, не скрывающего неодобрения Нара. Даже с Лиином Рэми было легче, чем с харибом брата.
Рэми натянул перчатки, рассматривая свои ладони. Он на самом деле вчера их изрезал стеклом, что доставал из Армана? Глупо… но… кровь, кровь на его пальцах. Сначала кровь Аланны, теперь Армана, сколько еще людей будут страдать из-за его глупости?
Ты создан, чтобы править, Рэми. И те, кто рядом, будут умирать, чтобы ты жил. На что еще ты рассчитывал? Ты спрашивал Кадма, почему он тебя защищает, не из-за твоего ли дара? Не из-за твоего ли происхождения? Но разве это важно? Разве ты не платишь дорого за то, что тебе дано? Разве ты еще не понял, что с тех, кому многое дано, многое и спросится?
«Ты видишь мою судьбу, Аши?»
Ты же знаешь, что нет. Твоя судьба эта моя судьба. А над своею судьбою не властен даже я. Как и над судьбою семьи повелителя и других телохранителей.
Рэми показалось, что в словах Аши промелькнула грусть. Стало тревожно. Рэми вдруг вспомнил, как позволил Аши перед выездом в Виссавию овладеть своим телом. Позволил поговорить с Нэскэ, чью душу нес повелитель. И никто не рассказал, о чем они говорили. Как и о чем потом говорили с Аши повелитель и Миранис.
А знать бы, пожалуй, стоило. После этого разговора Мир как-то незаметно изменился, повзрослел будто в один миг. И начал чудить, знать бы еще почему. А если…
Мысль промелькнула и пропала. Он натянул перчатки из тонкой синей кожи, взял у Нара перстень со знаком телохранителя, единственное его украшение, и посмотрел на Тисмена.
Рэми плохо помнил то, что было там, в лесу, но хорошо помнил свои раны. И знал, кто их нанес. Впрочем, мог ли он винить Тиса и Кадма? Имел ли право?
Он оправил плащ, выпрямился, и вышел из покоев Кадма. Окинул дозорного брата спокойным взглядом и прошел мимо, приказывая мысленно шедшему за ним Нару: «Пусть не показывается мне на глаза. Проследи, чтобы его не наказывали больше за вчерашнее».
И так смотрит со страхом. То ли понимает, что натворил, то ли помнит, как Рэми его вчера чуть не убил. Разбираться не хотелось. Рэми честно предупреждал, этот дозорный честно не услышал, а теперь… теперь уже все равно ничего не изменишь. Да и не особо хочется.
«Да, мой архан».
«И иди, наконец, к Арману, здесь ты больше ничем не поможешь. Если будет необходимо, я обращусь к харибам телохранителей».
«Уверен ли ты, мой архан?»
Рэми взглядом показал, что еще как уверен. И едва не улыбнулся, когда Нар поклонился ему и сказал, все так же мысленно: «Да, мой архан. Ты так временами похож на брата».
Временами быть похожим на Армана было очень выгодно. Дорозные тогда сразу серьезнели и ловили каждый приказ, каждый взгляд, а придворные не осмеливались шушкать за спиной. Впрочем, Рэми не обманывался. Знал, что стоит ему уйти из этого коридора, и улыбающиеся теперь арханы с удовольствием перемоют ему косточки.
Арман говорил, что двор всегда скучает. И живет сплетнями. Сегодня сплетничают о Рэми, завтра, дайте боги, какой-нибусь советник возьмет в постель новую любовницу, и о Рэми забудут. На время.
Он шел по тонким, высоким коридорам замка и радовался, что буря больше не стучится в стены. Он видел, как же хорошо видел изучающие взгляды кланяющихся ему придворных и дозорных, он, пожалуй, был даже рад, что Тисмен не отходил от него ни на шаг. Но и удивлялся, ведь раньше телохранителей он видел только на дежурстве. Так что же изменилось?
Поговори с Миранисом. О вчерашнем. Поговори, пока не будет поздно.
Поздно уже не будет. Рэми больше не сорвется, не позволит себе сорваться. И теперь он знает, что делать.
Он вошел в покои принца и удивился, как там было темно. Окна завешивали тяжелые портеры, горел в углу на столике одинокий светильник, а навстречу Рэми встала и поклонилась хариба матери. Высокая, стройная, она появилась вновь в их жизни не так и давно. Рэми не знал, что она делала все эти годы, не знал, где пряталась и как жила без матери, и только недавно начал привыкать к ее молчанию и тихой, аккуратной заботе.
– Что ты здесь делаешь?
– Ваша матушка здесь, мой архан. Ваша невеста…
– Аланна? – удивился Рэми.
– Она думала, что моя архана сможет усмирить боль архана Лерина.
Умничка. Правильно думала. Магией матушка исцелять не умела, а вот усмирить на время боль и дать больному отдохнуть, это могла. И исцелила бы, дай ей время. Только времени ни у кого из них не было. И Рэми хотел быстрее исправить то, что натворил.
– Моя невеста?
– В своих покоях, мой архан. Она помогала Лерину всю ночь и ваша матушка отправила ее отдыхать.
Очень хорошо, что ее здесь нет: объясняться теперь совсем не хотелось.
– Понимаю, – ответил он, проходя в спальню принца. Здесь тоже было темно, и в глубоком полумраке казалось, что стены отливают кровью. Лерин, серый от боли, лежал на широкой кровати, а рядом устроилась клубочком в кресле, заснула матушка.
Рэми тихо, чтобы не спугнуть сна матери, подошел к кровати, сел на ее край, поднял одеяло, открывая затянутую в бинты ногу телохранителя. Боль Лерина била по коже горячим потоком, и Рэми раздраженно посмотрел на Тисмена: ему, значит, помогли, а Лерину нет?
«Я не знал, хватит ли мне сил на вас обоих. И ты больше нуждался в помощи», – правильно понял Тисмен.
Рэми лишь тихо вздохнул, провел пальцами над повязками, заставил их осыпаться на белоснежные простыни, обнажить не слишком красивую рану. Воспаления нет, спасибо матушке, но сама по себе заживать будет долго и болезненно. Не говоря уж о переломе…
«Прости», – выдохнул он, все так же мысленно, и изумился, когда Лерин сжал его запястье, заставляя посмотреть себе в глаза, и с явным облегчением выдавил: «Ты опять стал собой, Рэми, это хорошо… после вчерашнего я опасался. Слышал, что ты дрался с Тисом и Кадмом, это правда?»
«Да», – отвел взгляд Рэми. Врать было бесполезно, да и зачем? За ошибки придется платить. И лучше поскорее.
«И что остановился лишь, когда почувствовал свою кровь в Мире?»
«Да», – выдохнул Рэми, опасаясь смотреть на Лерина.
За окном завозились на деревьях птицы, и Рэми медленно выдохнул, успокаиваясь. Нельзя показывать свою боль и слабость. Не перед гордым горцем Лерином, высохшим и суровым, тем, кто никогда и никому не прощал слабостей.
А уж Рэми и подавно.
«Просишь тебя простить? – сказал вдруг Лерин. – Я прощу, но с одним условием».
И Рэми вдруг показалось, что ему не понравится это условие.
Лерин же, будто и не обращая внимания на боль, требовательно протянул руку своему харибу, и ему в ладонь лег легкий кинжал. Дорогой, наверное. Старый. С вензелями рода Лерина, того самого, который ему пришлось забыть, став телохранителем. Не до конца, видимо, забыл…
«Я не хочу, чтобы это повторилось, Рэми. Если братство крови для тебя значит больше, чем братство наших вторых душ, я хочу, чтобы ты стал моим кровным братом. Только тогда я забуду, что ты меня ранил».
«Лер!» – выдохнул Рэми, и сам испугался слетевшего с губ короткого слова.
Он никогда не называл Лерина его коротким именем. Никогда даже не пробовал. Он даже «Лерин» выговаривал с трудом, ведь глядя на телохранителя так и хотелось сказать «мой архан». Но теперь… теперь что-то вдруг неуловимо изменилось, и сухой, холодный взгляд Лерина не только корил, но и просил. Уговаривал.
«Не веришь мне? – спросил телохранитель. – Не веришь нам всем? Тис сказал, что ты все еще вспоминаешь порку Мираниса, что ты все еще на нас обижен. – И когда успел же? – Значит, ты нам все еще не доверяешь и мне это совсем не нравится, Рэми. Как я могу биться с тобой плечом к плечу?»
«А с каким пор ты начал доверять мне?» – взвился Рэми.
«С тех пор, как узнал, что ты носитель Аши».
Рэми опешил. Он не знал, что сказать, что делать. Он лишь чувствовал, что Лерин открылся перед ним, может быть впервые, и то, что он видел… ужасало.
«Почему ты все время сражаешься сам, брат?» – спросил Лерин, и полоснул кинжалом по ладони.
От запаха крови внутри все перевернулось. Руки сами потянулись излечить, исправить, полилось с пальцев синее сияние, но Лерин остановил невольное движение Рэми. Показал ладонь, с которой капали на чистые простыни темные капли.
Он вложил в ослабевшие пальцы Рэми окровавленный кинжал и вновь мысленно сказал: «Я не позволю меня излечить, пока ты мне не поверишь, Рэми».
Поверить? Так ли это просто? Рэми смотрел в холодные глаза Лерина, и вспоминал, как встретил его в первый раз. Вспоминал, как сопротивлялся своему дару, своему единству с Аши, вспоминал холодность Лерина, его вечное неодобрительное молчание, когда у Рэми что-то не выходило или он что-то делал не так. Вспоминал, как вздрагивал Миранис под ударами кнута и взгляд Лерина на себе… холодный, обвиняющий.
Вспоминал и как вчера Лерин заслонил собой того дозорного… только потому что не хотел, чтобы Рэми убил.
Кадма бы он не останавливал. Не такой ценой.
Пальцы сами собой сомкнулись на рукояти кинжала. Есть ли смысл сопротивляться? Тянуть дальше? Нога Лерина должна была болеть невыносимо, он не спал всю ночь. Но даже не вспомнил о своей боли, все так же терпеливо ждал. И на тонких губах его цвета уверенная улыбка.
Он знал, что Рэми выберет.
Рэми тоже знал. Не спуская взгляда с Лерина, он полоснул по ладони кинжалом, соединил свою кровь с кровью этого горца и… впервые отпустило. На самом деле отпустило. Обида, непонимание, недоверие, уходило все.
И когда Тис молча принял у него кинжал, Рэми не возразил. Не возразил, когда второй раз мелькнула перед глазами магическая формула, и заклинание развеялось, а чужая магия разогнала кровь в жилам.
Еще один кровный брат? Рэми молча провел пальцами над ладонью Тисмена, останавливая кровь, и вздохнул, соединив свою кровь с Кадмом. И сам удивился, что этот выбор дался ему легче всего.
– Так-то, малыш, уже лучше, – усмехнулся телохранитель силы, вытирая окровавленную ладонь салфеткой. – А теперь излечи Лерина, отпустим Тисмена и поговорим. Моя архана, не могли бы вы нас покинуть?
Рэми встретился взглядом с испуганной матерью и вздрогнул: как долго она не спала? Как многое слышала и поняла? Он помог ей встать, обнял за талию, вдохнул столь знакомый с детства запах, прошептал на ухо, чтобы уходила, и сел на кровать рядом с Лерином.
Поговорим? О чем? Сила лилась с пальцев, чужая боль отзывалась мягким ужасом, вокруг на миг потемнело. Рэми прикрыл заснувшего Лерина одеялом, опустил над кроватью тяжелый балдахин и приказал светильникам разгореться ярче. Полумрак почему-то утомлял, от Мираниса тянуло тревогой, и разговаривать с принцем совсем не хотелось. Рэми чувствовал, что этот разговор ему не понравится…Как и Миранису не понравится.
Но и молча совершить задуманное не получится.
Рэми повиновался короткому жесту и опустился в кресло, напротив все так же молчавшего Мираниса, по другую сторону небольшого столика. Кадм отошел к дверям, но уходить не спешил. Хочет слышать каждое слово, вновь обвиняет взглядом… и Рэми отвернулся, прикусив до крови губу, чтобы не сказать вновь чего-то резкого.
Что Миранис сдерживаться не будет, он не сомневался.
– Вижу, что ты вновь в здравом рассудке, Рэми, – начал Миранис, и в его голосе ожидаемо не было тепла. – Хотя временами я сомневаюсь, что ты способен на здравый рассудок.
Рэми вздрогнул, сжав кулаки, а Миранис облокотился о столик, положил подбородок на сцепленные замком пальцы и усмехнулся. Вновь издевается. Впрочем, после вчерашнего может слегка поиздеваться. Недолго.
– Прости, что вновь принес одни хлопоты, – сказал Рэми, сжимая ладони в кулаки. Извиниться надо было… после срыва – необходимо.
– Хлопоты? – переспросил Миранис. – Ты прав, хлопоты...
– Думаю, что это надо остановить… – продолжил Рэми, хотя каждое слово ему давалось с трудом. Что телохранители стали его кровными братьями, что их магия текла по его жилам, ничего не меняло.
– И тут ты прав.
– Арам лжет, это знаем и ты, и я, – приходится признать, хотя признавать совсем не хотелось. – Вождь никогда не захочет нас видеть, его безумие держит над Виссавией бурю, оно сводит меня с ума. Сам я этого не вынесу, полагаться на людей Армана не могу, – хотелось выкрикнуть «на вас тоже!» но слова застыли на губах, – потому…
– Продолжай.
– … мне лучше вернуться в Кассию. Одному.
И даже обрадовался, увидев в синих глазах гнев. Пусть себе гневается, но остановить не сможет. Никто из них больше не сможет.
И Рэми медленно поднялся, стараясь не замечать смеха Аши в своей душе.
А ты рисковый, Рэми!
***
Видимо, того, что он остановил бурю не хватило. Первое, что Миранис сделал, покинув покои Рэми, это отправил посла к вождю, чтобы вежливо извиниться и уведомить, что ему пора возвращаться в Кассию. Вместе с предполагаемой невестой Элизара, что, вроде как, Элизару совсем не понравилось. Иначе к чему такое невнимание дорогого друга?
Друга? Элизар сжал подлокотники кресла, и стоявший перед ним на коленях Арам задрожал в волнах его гнева. Еще вчера Элизар бы только обрадовался отъезду Мираниса, но теперь…
Но нельзя обращать внимание виссавийцев на целителя судеб, и позволять Миранису забрать наследника тоже нельзя. Потому выход был только один…
Элизар посмотрел на коленопреклоненного Арама и шумно вздохнул. Что он тут делает? Почему в зале так темно? Почему замок его будто вымер… а буря за стенами плачет так жалобно, так тоскливо и одиноко, отражая его собственное одиночество.
- Встань, Арам. Ты же помнишь, я не люблю, когда ты так унижаешься.
И почему на лице Арама такая искренняя, граничащая со счастьем радость?
- Мой вождь, ты… ты очнулся.
Элизар надеялся, что ненадолго.
Буря. 8. Миранис. Бунт
Опять буря? И какая-то другая… живая. Одинокая. От которой зверь внутри сложил уши и слегка поскуливал, будто кого-то жалея. Кого тут жалеть?
– Даже удивлен, что принц ничего не сказал о твоей выходке с братом, – начал Захарий.
– Ты сделал то, что я просил?
– Да, Арман. Я распространил слухи, что Миранис ищет невесту среди свиты. А ты думаешь, почему тут столько красавиц?
Арман не считал, что приехавшие в свите девушки исключительно красавицы. Но кровей знатных, да. И отцы у них сплошь советники и главы родов. Как бы только теперь Мираниса уговорить…
– Только наследник-то наш… как его любовницу последнюю убили, так ни на кого больше и не смотрит. При дворе ходят не слишком хорошие слухи, что мужская сила Мираниса…
– … пожалей мои уши, – одернул его Арман. – С мужской силой Мираниса ничего не случилось. Еще перед выездом он оприходовал парочку симпатичных служанок и, можешь быть уверенным, смерть любовницы аж так на него не повлияла.
– Тогда почему…
Арман знал ответ на этот вопрос. Его братишка, который занимал теперь все мысли Мираниса. И то, что сказали ему Ниша и отец перед отъездом.
Арман опасался, что Миранис знает. А если Миранис знает, то найти ему невесту будет гораздо сложнее. А еще сложнее – уговорить не отталкивать от себя молодого телохранителя.
– Что же ты творишь, Мир? – прошептал Арман.
Но где-то в глубине души бился другой вопрос: помешать Миранису… или все же помочь? И Арман впервые в жизни боялся ответа.
***
«Доигрался!» – хмыкнул Кадм, хотя веселости в этой усмешке было мало.
Боги, чего он ожидал? Разве не знал упрямого целителя судеб? Разве не знал его способности все понимать неправильно... боги, он способен прочесть душу любого. И в то же время пасует глупеет перед теми, кого на самом деле любит.
Миранис виноват… впрочем, в чем виноват? Рэми не понимает, никто из них не понимает, а объяснять Миранис не собирался: легче от этого никому не будет.
– Очередная глупость, Рэми... – как можно спокойнее сказал он, и направившийся к дверям Рэми ожидаемо остановился.
Но не обернулся, так и застыл спиной к Миранису.
– Это не глупость, – сказал. – Зачем мы здесь? Потому как не можем справиться с Алкадием, не так ли? Тогда я попробую один. Пока ты здесь, Алкадию меня не убить.
Миранис улыбнулся, порадовавшись царившему вокруг полумраку. Рэми собирается пожертвовать собой. В очередной раз. Как бабочка на огонь летит в сети дядюшки Айдэ... а ведь бог смерти предупреждал... но жертвенность у Рэми в крови. Мило, а все же так глупо. И тошно. Почему ни Рэми, ни другие телохранители не могут понять? И как, боги, как их уберечь?
– Рэми, ты останешься рядом со мной, – холодно сказал Миранис. – Я тебе приказываю.
Раньше помогало, теперь, увы. Рэми опять не обернулся. Не поднял головы. Не сказал, как обычно: «Да, мой принц». Он был сейчас такой же, как тогда, до посвящения: упрямый и безумный в своем упрямстве. Только до посвящения он отказывался служить Миранису, а теперь… он отказывается уходить. Боги? За что вы наказали такой преданностью?
– Ты не можешь мне приказывать, – в тон Миранису ответил Рэми. – Приказывай «настоящим» телохранителям. Я же для тебя не телохранитель, а наследник Виссавии. Значит, равный тебе. И буду делать то, что посчитаю нужным. Ты – останешься в Виссавии. Богиня не даст волосу упасть с твоей головы, пока твоя смерть может убить и меня. Я – вернусь в Кассию.
Дурак. Жертвенный дурак. Сам не понимает, что выглядит глупо.
– Еще как прикажу, – прохрипел Миранис. – Но для начала... любопытства ради, так сказать, хотел бы знать – как ты собираешься мне воспротивиться?
– Забыл, кто здесь хозяин?
Ого, даже угрожает? Забавно. Но Миранис тоже так умел:
– Забыл, что я могу тебя выдать?
– Не выдашь. Если выдашь – в тот же миг вернешься домой. Без меня, без поддержки Виссавии. Ты не можешь себе этого позволить, не так ли?
Как же он прав. И как же неправ. Миранис медленно встал, подошел к Рэми, и попытался поймать взгляд своего вздорного телохранителя. Не получилось. Говорит горькие слова, угрожает, а на самом деле… ты же не на прогулку идешь, друг. Ты же умирать собрался. Раз за разом. Пока у тебя не получится… придурок виссавийский!
– Ты не справишься с Алкадием... – мягко сказал Миранис, и от его мягкости Рэми вздрогнул, но, наверное, опять решил, что Миранис издевается… только правду ему знать нельзя, еще больше заупрямится. Еще больше будет жертвовать собой, не понимая, что все это напрасно...
Аши, увы, не обманешь.
– Один раз не справлюсь, – продолжал Рэми, – так ты меня воскресишь, и мы попробуем еще раз...
Ожидаемо. Боги, как же это ожидаемо! И как глупо! И Миранис положил руку на плечо Рэми, заглянул ему в глаза и сказал то, что должен был сказать.
– Я не дам тебе еще раз умереть.
Теперь можно. Теперь нужно. И теперь придется.
– А что дашь? – смело встретил его взгляд Рэми. – Унижаться? Твои телохранители упрекали меня, что я не просил у вас помощи. А как я мог просить? Как? Если ты сам меня оттолкнул? В очередной раз! А они в очередной раз позволили это сделать!
«Твои телохранители», значит. Оттолкнул? Миранис сжал пальцы на плече Рэми и вспомнил ту ночь, когда встретил этого мальчишку. Как Рэми полез спасать, даже не зная, кого спасает. Без страха, без сомнений, рискуя своей жизнью, как рисковал же не раз, не два… А теперь стоит вот перед ним, опустив голову, сжав кулаки. Маг. Его маг. Его телохранитель. Которого теперь самого в пору спасать.
– Прости... – выдохнул Миранис.
И Рэми поднял взгляд, заглянул в глаза, пытливо, глубоко. Миранис выдержал. Мало кто бы выдержал, но…это же его целитель судеб. И узы богов, хоть и ослаблены, а держат обоих. И не только же они… побратим. Младший братишка. Верный до жути… и столько раз раненный своим же принцем.
Миранис вздохнул сквозь сжатые зубы, и глаза Рэми в полумраке загорелись ровным синим светом… а за спиной его будто расправились черные крылья.
– Что? – переспросил Рэми.
– Прости, Рэми. Прости меня. Прости за то, что дал тебе сойти с ума. Прости, что не удержал от срыва.
– Но это не твоя вина, – ошеломленно пробормотал Рэми.
– Так ли? Ты опять мне не веришь... не удивительно, что не веришь. Не после того, что было в Кассии. Но... своим братьям можешь верить. Своей крови. Своему сердцу. Что оно говорит...
Забудь о разуме. Он сейчас лишний.
– Никуда ты не пойдешь. Я не позволю, Рэми.
– Ты будешь жить, – выдохнул Рэми, и Мир лишь улыбнулся. Его наивный целитель судеб, ничего же ты не понимаешь… совсем ничего.
– Мы будем жить, – мягко поправил Мир. – Мы одно. Ты и я... Одно. Там где я, там и ты. Там и твоя сила. Если я буду в Виссавии, ты не выстоишь в Кассии против Алкадия.
– Но я хотя бы попробую! – взвился Рэми. – Я не выдержу так… не могу сидеть и ничего…
Никто не может. Тяжесть беспомощности тяжка, даже целителю судеб ее вынести сложно. Будто Миру просто.
– Нет, Рэми. Пойми…
– Я тебе не нужен... – прервал Рэми. – Боги, зачем ты меня держишь?
– Ты. Мне. Нужен. – Рэми вздрогнул. – До сих пор не понял, мальчик?
– Я не мальчик!
Ожидаемый ответ. Миранис подвел Рэми к креслу, усадил, чуть не силой, а сам присел на край стола. Опять смотрит в пол. Опять боится встречаться взглядом. Опять Кадм молчит, а в этой затемненной комнате как тихо… что даже хнычущая буря за окном кажется спасением. Эта Виссавия любого сведет с ума.
Как и ее молодой наследник.
– Ты прав, – начал Миранис. – Я отношусь к тебе слегка иначе, чем к другим телохранителям. Но ты должен понять, друг мой. Они, – Мир показал на Кадма. – Они со мной будут всегда. Ты – нет. Понимаешь разницу, наследник Виссавии?
Ожидаемо вздрогнул от этого «наследника». Но не каждую ношу, не каждую ответственность можно так легко сбросить.
– Я не стану вождем, – обреченно сказал Рэми.
Может, и не станешь… теперь Рэми думал, что скорее всего не станешь... но должен сам увидеть. Сам… целитель судеб всегда должен выбирать сам.
– Так ли? – переспросил Мир. – Сейчас я вижу сумасшедшего вождя, у которого нет сыновей. Есть только ты, племянник. Еще до того, как мы узнали о безумстве Элизара, я мог надеяться на его женитьбу и рождение другого наследника. Теперь же...
Теперь же все изменилось. Но не совсем так, как Рэми думает.
– Мир...
– Ты важен для меня, глупец! – взмолился Миранис. – Боги так же опутали меня, как и тебя, узами принц-телохранитель. Ты до сих пор не понял? То, что ты чувствуешь, то чувствую я – узы богов. Мы с тобой одно целое. Пока. Но стоит только Виссавии потребовать вернуть наследника, а жрецам – разорвать связывающие нас нити, и ты вновь вспомнишь о своей гордости. И забудешь о верности мне. Понимаешь, Рэми? По глазам вижу, что понимаешь... И потому я ослабил соединяющие нас узы, чтобы ты… вспомнил, что ты со мной не по воле богов, а по собственной. Чтобы ты сам смог правильно выбрать…
– Мир…
– А ты выбрал пойти и подраться с Алкадием? Рэми, зачем?
– Мир…
– Только теперь это лишнее, Рэми… все изменилось. И я не могу оставаться в Виссавии. Потому… мы уезжаем вместе.
– Но, – вскричал Рэми. – Ты же сам говорил, сам, что Алкадий тебя убьет!
– Так боишься умереть? – улыбнулся Миранис. – Не вспыхивай, Рэми, понимаю, что это не так… но, верь мне, есть вещи, которые гораздо хуже смерти. И, посмотрев в глаза твоему дяде прошлой ночью… я понял, что здесь оставаться нельзя.
Для тебя нельзя, но вслух Миранис этого не сказал. Если он позволит Рэми сойти с ума так же, как и Элизару, то они получат обученного высшего мага во главе Виссавии. Мага с силой целителя судеб. Мага, который может погрузить и погрузит во мрак не только Виссавию, но Кассию. Миранис не мог спасать свою жизнь такой ценой.
Да и удастся ли ее спасти?
Или история повторится, и носитель Аши вновь будет править пару веков… продлевая магией жизнь своего повелителя? Так жить Миранис не хотел.
Да и… Он мог бы отдать Рэми Виссавии. Но не отдаст Элизару и безумию. И Кадм, судя по взгляду, был с ним согласен.
– Мир? – выдохнул Рэми.
– Прикажи Лиину собираться. Уже скоро я объявлю о нашем отъезде, нам незачем тут оставаться. А, когда мы пересечем границы Виссавии, ты получишь то, что хотел. Ты перестанешь быть наследником Виссавии и вновь станешь моим телохранителем. И помни, Рэми, ты сам это выбрал. Не проклинай меня за свой выбор.
– Разве я когда-то?..
Да и в самом деле, никогда. А временами ведь хотелось, чтобы проклял. Ох уж эта преданность. Спящий Лерин перевернулся на крови, замок за миг зашуршал, будто волнуясь, а Миранис вдруг подумал, что не совсем готов к тому, что будет завтра. Но битва с Элизаром пугала его гораздо больше.
Как и то, что сломленный срывом Рэми сам бросился в объятия дядюшки.
Что же ты делаешь, а?
– Пойдешь к моей сестре, – сказал Миранис. – Не смотри на меня так, Рэми. Завтра может не быть. Потому напомни себе сегодня, что тебе в этой жизни дорого. Твоя семья.
– Ты тоже мне дорог, – покачал головой Рэми.
– Я буду с тобой до самого конца. Ты же знаешь, Рэми.
– Только обещаешь…
– Не только обещаю, – мягко улыбнулся Миранис. – Перед выездом я вновь восстановлю наши узы, но не стану разрывать твою связь с братом...
Может, именно она поможет ему выжить...
Все же, как все сложно.
– Иди! – выдохнул Мир, и на этот раз Рэми подчинился.
– Ты все сделал правильно, – сказал вдруг Кадм. – Мир…
И в его голосе Миранис уловил отблески той же самой тоски, что мучила и его самого. Можно ли быть готовым к собственной смерти? Можно ли не поддаться искушению жить... жить любой ценой. Пусть даже ценой его и Рэми безумия.
– Умирать лучше дома, чем в этой проклятой Виссавии.
И обрадовался, что Кадм ничего не ответил.
Миранис вздохнул, сел в кресло и приказал светильнику гореть ярче. Он притянул к себе книжку и забылся в старательно выведенных кем-то строчках. Завтра… завтра будет завтра. Если будет.
***
Эта ночь была тяжелой, тревожной, и Рэми почему-то казалось, что что-то незримо изменилось. И даже не из-за его разговора с Миром, не из-за братства с телохранителями, что-то еще… что-то разбилось на осколки в тот миг, когда…
Рэми вздрогнул: когда он стоял в облике зверя возле своего дяди. Когда его тянуло к его крови, к его боли. Когда хотелось коснуться носом одежды Элизара, вдохнуть знакомый с детства запах, услышать столь знакомые, мучающие по ночам виссавийские слова. Это было давно, слишком давно.
И дядя изменился, как и, собственно, Рэми.
«А ты как думаешь, Аши?»
И Аши откликнулся почти сразу.
Я думаю, Миранис сейчас был бы лучшим выбором.
«Хотя ты его и не любишь…»
И сразу же дохнуло какой-то печалью и безысходностью. Рэми покачнулся. Откуда это? Откуда дурное предчувствие? Откуда ощущение, что и его, и Мираниса, и телохранителей окутывает темное облако, и чудится, боги, чудится где-то вдалеке смех Айдэ… Миранис идет умирать? И берет с собой Рэми? И Аши позволяет? Рэми не верил, не хотел верить.
Рэми… Я люблю его. Просто тебя я люблю больше. Почему ты этого не понимаешь?
«Потому что Миранис будет носителем твоего любимого младшего братишки, а я всего лишь человек…»
Если бы ты был всего лишь человеком, было бы гораздо легче… хотя нет, наверное, ничего бы не было. И ты это знаешь, Рэми.
Рэми, увы, знал. Но и сдаваться так просто не хотел, не хотел чувствовать этой мучавшей в последнее время обреченной беспомощности. Оставить Мираниса тут? Силой? Стоило бы Рэми попросить, и Мира бы отсюда никто бы не выгнал…
Но… было во взгляде Мираниса что-то… что остановило.
Ты ему все же доверяешь, после всего…
«Думаешь, это глупо?»
Нет, Рэми, это совсем не глупо. Я полетаю…
«Полетай», – выдохнул Рэми, сразу же забывая о тревоге. Все ушло, растворилось в ее объятиях. В свете ее счастливых глаз. В едва уловимом аромате ее волос…
Рэми чуть вздохнул, и начал вытягивать шпильки из ее волос, освобождать их от мягкого плена…
– Я не ждала тебя сегодня, – промурлыкала Аланна. – Я рада, что ты… справился.
– Я не совсем справился, – ответил Рэми.
Но сейчас… сейчас это неважно… Он позволил волосам рассыпаться по ее тонким плечам, пропустил их сквозь пальцы, полюбовался чуть блестевшим в полумраке золотом на своей ладони, и улыбнулся…
Так долго боролись они за эту любовь, а теперь, теперь он целовал ее и не мог нацеловаться, понимая, что имеет на это право.
И уже никто не помогал сдерживать щитов, но чужое безумие не тревожило его душу. Ничего больше не тревожило. И недавнее недоверие к братьям, к телохранителям, куда-то ушло. Завтра они вернутся в Кассию. Может, уже завтра встанут против Алкадия, а сегодня…
А сегодня… полумрак ее покоев манил, укутывал мягким одеялом. Одаривал осознанием, что сегодня весь этот мир для них, а не они для него.
Он нетерпеливо подхватил ее на руки, бросил на кровать, купаясь в блеске ее глаз. Нетерпеливо дернул ее платье, даже не заметив, как треснула дорогая ткань. Сегодня он был нетерпелив, сегодня ему было мало.
А Аланна ни о чем не спрашивала, отвечая то нежно, то со страстью, ловила губами его капельки пота, дышала в такт его дыханию и шептала ему на ухо слова любви…
– Он сведет меня с ума! – прошептал Рэми.
– Я тебя сведу с ума, – чуть ревниво ответила Аланна, стягивая с себя остатки одежды.
И Рэми забыл кто он. Забыл зачем он. Забыл…
И когда позднее они лежали обнаженные, уставшие, на мокрых от пота простынях, он расслабленно улыбался. Провел пальцами по нежному плечу невесты, скользнул взглядом по ее светлым волосам и надеялся, что этот вечер не последний.
Аланна будет страдать. Но… Его не тревожило ни чужое безумие, ни вчерашний вечер, ни недомолвки с Миранисом. Все это в прошлом, осталась она, его любовь – светлые, влажные кудри, рассыпавшиеся по подушке, огромные, голубые глаза и задорно задранный носик:
– Теперь лучше? – спросила почему-то Аланна.
– С тобой я всегда лучше, – сказал он, прижимая к себе уставшую невесту и целуя ее в висок. И лишь теперь, когда не видел ее взгляда, тихо спросил:
– Тебе нравится Виссавия?
– Мне везде нравится, где ты, – ответила Аланна, обнимая его за пояс. – А теперь я буду любить Виссавию всегда.
– Почему? – удивился Рэми.
Аланна лишь подняла голову, посмотрела ему в глаза, провела пальчиками по его губам и ответила:
– Потому что она такая как ты… печальная и прекрасная.
– Ты ее даже не видела, – засмеялся Рэми. – Эта буря…
– Эта буря пройдет. Как прошла буря в твоей душе. А Виссавия… ты же мне рассказывал, помнишь? И тогда глаза твои светились, а на губах твоих была такая улыбка…
– Какая же?
– Ты ведь любишь свой клан? Знаю, что любишь…
Рэми лишь слегка повернулся, так, чтобы она оказалась на нем, и сказал:
– Кассию я тоже люблю, ты же знаешь.
– Знаю, – прошептала Аланна, положив голову ему на грудь. – Знаю, любовь моя. И пойду за тобой везде…
И за грань тоже? Рэми вдруг стало страшно: своей жизнью он мог рисковать, ее… не осмеливался.
– Так меня любишь?
– Может, это не любовь? – ответила Аланна. – Может, это проклятие? Но я счастлива так, как никогда в жизни. Если ты уйдешь, что у меня останется?
Рэми не ответил, только теперь понимая, почему у телохранителей обычно не бывает семей. Жестоко. Оставлять ее вот так было бы жестоко.
Но это потом. Может быть. А сейчас он вплел пальцы в ее волосы, остановил опасные вопросы властным поцелуем, утопил его в огне своей страсти. У них вся ночь впереди. Их бесконечная ночь.
А за окном вновь бушевала чужая теперь буря.
***
Буря, буря, эта проклятая буря.
И набившая оскомину Виссавия. Скорее бы от сюда выехать, а?
Мир закрыл глаза, наслаждаясь горячей водой и мягкими движениями массирующего ему плечи хариба.
– Думаешь, стоило отпускать Рэми? – спросил Лерин. – Без поддержки? Что если он опять обезумеет? И ранит Аланну?
«Не выдержал и спросил», – лениво подумал Миранис, но и отвечать не собирался. Хватило ему и разговора с Рэми. Очередного выматывающего разговора с нежелающим ничего понимать целителем судеб. Но поговорить с Рэми было необходимо, с Лерином же разговаривать особой нужды не было.
– Ох уж этот наш высохший душой и телом Лер, не знает он силу настоящей страсти, – промурлыкал Кадм. – С такой невестой, как Аланна, никакое безумие не страшно.
– Достаточно, Кадм, – оборвал его Миранис, не желая слушать подобного о своей сводной, а все же сестре. – Но ты прав. Близость с Аланной сама по себе укрепит щиты Рэми. Тем более, после нашего разговора.
– Но ты же сказал не все? – не отвязывался Кадм, и Мир вздохнул: из всех его телохранителей Кадма обмануть было сложнее всего. Но необходимо. Некоторых вещей лучше не знать…
– Что заставило тебя измениться? – не отставал Кадм. – Мир, ты сам не свой после того разговора с Аши. Что он тебе сказал?
– Ничего, о чем бы тебе стоило знать. Верь мне, Кадм...
Он не сказала, он сделал. Он душу перевернул и заставил повзрослеть в один миг. Всю жизнь Миранис был всего лишь взрослым ребенком, но в тот долгий, казавшийся бесконечным миг почувствовал себя уставшим старцем. Устал… да, он так устал бояться.
В ту ночь Мир так и не смог уснуть...
Буря. Эпилог
Буря? Он знал, что ему нельзя приходить в этот замок, не сейчас. Что не вынесет гнева телохранителей Мираниса, их презрения, но… и держаться вдалеке больше не мог.
Он вошел через тайную калитку, проскользнул на узким, недоступным гостям, коридорам, и нашел Арама там, где и ожидал: на обвивающей зал галерее, где можно было незаметно наблюдать за гостями.
– Ты же знаешь, виссавийцы здесь сейчас нежелательны, – сказал Арам не оборачиваясь. – Им лучше вас не видеть, так что уходи. Но это скоро закончится.
– Закончится? – переспросил Идэлан.
– Завтра они выедут из замка. И, возможно, мы больше никогда не увидим этого вздорного принца. Алкадий сейчас силен. И стоит только Миранису выйти за пределы нашего клана…
– А его телохранители?
– Его телохранители это не наш хлопоты, – сказал Арам, но в его словах почудилась хорошо ощутимая нотка горечи. – Хотя этого… Рэми… почему-то все же жаль. Богиня… их всех немного жаль… но весь мир нам не спасти… мы даже наследника не смогли спасти от Элизара...
Идэлан хотел сказать, видят боги, хотел, даже уже порывался броситься за Арамом, но остановился, услышав короткое: «Не смей!»
«Но моя богиня…»
«Не вмешивайся. Не сейчас».
И Идэлан подчинился.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Безумие. Пролог
Здесь было темно и пусто. Но Араму не нужно было видеть, чтобы знать: вождь все еще был собой. И все еще не помнил, отказывался помнить, каким наказанием был все эти годы. Старший целитель судеб, седой и высохший, покачал головой, пропустил Арама в дверях, и советник, даже не спрашивая, уже знал: Элизар вновь не позволил себя излечить. Вновь сказал, что это бесполезно. Вновь приказал целителям выйти…
Араму он никогда не отдавал таких приказов. Закрылась за спиной дверь, погрузив все вокруг в чернильную темноту. По свечению ауры, болезненному, серому вместо ослепительной некогда белизны, Арам нашел своего вождя сидящим в высоком кресле, опустился перед ним на колени, поцеловал безвольно лежавшую на подлокотнике руку.
– Мой вождь, почему ты не даешь себе помочь?
Надо попытаться, необходимо.
– Почему ты не поймешь, что мне нельзя помочь, мальчик мой, – мягко ответил Элизар.
– Может, виссавийская принцесса…
– Я видел глаза моей старшей сестры, Арам, – ответил вождь, и Виссавия, отзываясь на его душу, залилась горьким дождем, – и в них было только одно: страх. Если моя родная сестра, единственный близкий мне человек, меня боится… зачем мне еще одна несчастная женщина в моем замке?
– Но ты очнулся…
– А ты не спросил себя почему? – еще как спрашивал. Спать не мог, все об этом думал, но… но… впрочем, вождю не надо об этом напоминать, он и сам знал. – Потому что мое безумие хотело, чтобы я очнулся. И мне страшно, Арам. Страшно искать причину. Страшно даже думать, когда это вернется. Когда я вновь стану таким.
Опять буря, гневная буря.
– Богиня, почему, почему ты это допустила…
И глухой перекат грома после таких близких, расчерчивавших небо молний. Арам дрожал от страха, от гнета гнева вождя… и от собственной беспомощности. Он, как и все в Виссавии, любил Элизара, любил без памяти, но и, как и все в Виссавии, не знал, как ему помочь.
Богиня знала… Арам молился ей каждый день, когда только мог, полдня простаивал в святилище, и только там на него нисходил уверенный покой. Богиня знала. Богиня шептала на ухо, что спасение близко… и Арам так хотел этому верить.
Когда пришли те кассийцы, когда появился целитель судеб, про которого говорили, что он самый лучший, что он помогает всем, когда вождь вдруг очнулся, на время, от своего безумия…
Но… кассийцы сегодня уезжают, а вождь… а вождь может уже завтра…
– Ты плачешь, мой мальчик. Оплакиваешь меня, самого никчемного вождя Виссавии?
– Мой вождь, – тихо ответил Арам, – ты же знаешь…
– Знаю. Как и все они… богиня дала вам эту любовь, чтобы вы больше никогда не ранили своего вождя, никогда не боролись с моим родом за власть… а теперь ваша преданность стала вашей ловушкой. Вы не можете себя защитить от моего безумия.
– Ты был для меня отцом, – ответил Арам. – Которого я не знал… не богиня…
– Знаю, мой мальчик… – тихо ответил Элизар, – выпусти этих кассийцев. Мы ничем им помочь не можем, а продлевать агонию… я знаю, как это больно. Так что пусть идут.
Темнота. Вокруг темнота... и бегут по щекам слезы... Араму надо идти, провожать гостей, надо оставить вождя, когда он так нужен. Когда это может быть последний раз...
– Мой бедный мальчик, – вновь повторил вождь, и Арам почувствовал его руку на своем плече. Поймал протянутую ему ладонь, прижался к ней мокрой от слез щекой, быстро поднялся.
И с каждым шагом к нему возвращалось спокойствие.
Буря ревела за стенами замка, но не была уже такой злой, скорее печальной. Гости скоро уйдут... и тогда он и на шаг не отойдет от своего вождя. И не даст ему как можно дольше утонуть в этом болоте. Только бы избавиться от кассийцев...
Безумие. 1. Рэми. Калинка
Рэми ошибался, Аши и не думал смиряться с решением Мираниса. Принц глупец, если не верит своему телохранителю. Глупец, если думает, что Элизар сумеет их одолеть. И глупец, если решил, что их выпустят отсюда так легко.
А лишней крови Аши не хотелось. Рэми, целитель, не любил проливать кровь. Но если Миранис не передумает, кровь прольется, уже сейчас…
Замок уже постепенно погружался с тяжелый сон, придворные шептались по углам, не хотели возвращаться в Кассию, чувствовали беду, а Аши летел под самыми высокими потолками, едва не задевая крыльями немногочисленные статуи. Глянула вверх, испуганно вздрогнула тонкая девушка. Проморгалась удивленно, и, наверняка, выругала себя за боязливость и поспешила за уже исчезающей за поворотом матерью, а Аши пролетел через стену, в тишину покоев принцессы.
Ее фрейлины играли в какую-то глупую игру в прихожей, в спальне оказалось темно, а сама принцесса уже лежала в кровати, без сна, сжавшись в комок и уставившись в стену.
Зависнув над ней, Аши сразу же почувствовал ее смятение. Глупая человеческая девчонка не знает, радоваться или нет возвращению в Кассию. Еще недавно она боялась брака с вождем Виссавии, а теперь… насмешек, вернувшись.
Она молча плакала и думала, что безнадежна… ведь вождь на нее даже не взглянул, а уже отказался…
Люди никогда не знают, чего хотят… даже Рэми. Потому позволять им выбирать это глупость.
Аши завис над принцессой, раскинув огромные крылья, провел пальцами по нитям ее судьбы, натянул их до звона, порезав пальцы. Его ли кровь, кровь ли Рэми, поструилась по нитям, и сила, послушная, ласковая, изменила бег человеческой судьбы.
Где-то вдалеке Рэми вздохнул, вздрогнул от боли, но сразу же забылся в волнах страсти. Хорошо... великолепно. Аши усмехнулся, расправил крылья, и принцесса затихла с кровати. Слезы быстро сохли на ее щеках, пухлые губы ее растянулись в счастливой улыбке.
Бедная девчонка… вернулась бы ты в Кассию и прожила бы долго, счастливо, но… скучно. А теперь… ты увидишь во сне другую судьбу. Любящие глаза виссавийского вождя, бегущую по залитому солнцем лугу девочку с темными волосами. Ребенка, который назовет тебя матерью... Мужа, что наполнит твою жизнь болью и грустью…
Зачем вы ищите эту любовь, люди? Чтобы она сделала вас несчастным… но… судьбы изменены. И выхода больше нет ни у тебя, ни у вождя… ни у носителя.
Темная капля крови, упавшая на лоб красавицы. Дорожка на ее щеке… кровавые слезы целителя судеб…
Миранис думает, что смерть была бы лучше… что он знает о смерти?
***
Ему снилась Виссавия, такой, какой он ее помнил. Яркий солнечный свет, зелень вокруг в пятнах вечноцветущих цветов, аромат, от которого кружилась голова… хлопот крыльев в небе, когда над ними пролетали пегасы… пегасы… он обожал пегасов… обожал, когда виссавийцы сажали его верхом на стройных, красивых крылатых коней, любил, когда они взносились в оглушительно синее небо…
Однажды он упал… он летел, крича от восторга… и Виссавия подхватила его на душистое одеяло трав, пронесла ласково над дремлющим в жаре лесом, опустила в прохладное ласковое озеро… и вода убаюкала его на мягких волнах.
Здесь все его любило. Здесь ничего не надо было бояться. Здесь сила струилась сквозь кожу, гладила покоем душу, здесь был кто-то с похожей силой, с похожей душой, который всегда был рядом, стоило лишь захотеть…
Дядя… Эл…
И прекрасная женщина с ласковым лицом, изменчивая как лунный свет и добрая… всегда добрая…
– Ви… – выдохнул сквозь сон Рэми, – Ви…
Боль… неверие… похожий на животный страх и льющаяся волнами силами. Дядя был так непохож на себя, и Ви… он знал Ви, срывая голос, Ви ему не помогла, не спасла, не уберегла… никто не уберег… никто не пришел, только Ар… Ар…
Рэми выплакивал свой страх в объятиях брата, с каждым вздохом понимая все сильнее… дядя, дядя другой. И Ви… и виссавийцы, никто его не защитит.
***
Рэми резко открыл глаза и не сразу понял, что его разбудило. Мир. Мир зовет. Впервые с тех пор, как они приехали в Виссавию. Значит, вспомнил, наконец, что Рэми тоже его телохранитель, укрепил связывающие их узы… не тронув узы, соединяющие с родом брата. Дивно все это, но разбираться с этим придется потом.
Сон-воспоминание о полустертых из памяти видениях вмиг рассеялся. Это было давно. И Рэми теперь вырос, и Арман, но, по сути ничего не изменилось. Ни вождю, ни Виссавии, ни виссавийцам нельзя доверять.
Раннее утро отрезвляло прохладой. В такой похожей на другие спальне с занавешенными плотно шторами царил полумрак. Холод крался под одеяло, прятались в складках балдахина серые тени, и на столике у стены стоял букет свежих роз.
Хариба Аланны постаралась. А что виссавийцы не любят, когда рвут цветы, даже не заметила: Лили редко замечала то, что не хотела замечать. Полезная черта, временами и Рэми хотелось получить такую.
Так только попроси.
Рэми усмехнулся, зная, что вряд ли попросит. Посмотрел на спящую Аланну, провел кончиками пальцев по ее щеке. Она была так трогательна во сне, его гордая архана. Спала так доверчиво, уронив голову на его грудь, укутывала от рассветного холода светлыми волосами. Хмурилась чему-то во сне, звала…
– Рэми…
Рэми улыбнулся и тихонечко подул ей на лоб, прогоняя тревожный сон. Укутал в одеяло своей силы и осторожно, чтобы не разбудить, сел на кровати. Мир позвал еще раз, и на этот раз зов кольнул нетерпением. Принц не любил ждать, да и Рэми не хотел, чтобы он ждал. Ответил, что сейчас придет, и вздрогнул, получив в ответ волну острой радости.
Миранис вновь открылся… и в его душе Рэми вдруг почуял затаенную тоску и боль. Но думать откуда это было некогда: в спальню бесшумной тенью вошел Лиин. Поклонился Рэми, провел его в купальню и явственно смутился под внимательным взглядом своего архана.
– Спасибо, что был с братом, Лиин, – сказал Рэми. – Но в следующий раз не постарайся не отдавать ему все силы. Арман бы очнулся чуть позднее, а ты бы остался со мной.
– Прости, мой архан, – прошептал Лиин. – Арман твой брат и… мой друг. Я не думал, что ты…
Что ты сорвешься? Вопрос давил горечью, а Рэми вдруг обрадовался, что Лиина с ним не было в ту проклятую ночь. Хватит и ранения Лерина, ранить собственного хариба было бы еще более невыносимо.
– Знаю, – сказал он. – Поспеши. Миранис ждет.
Пока Лиин привычно справлялся с его одеждой, Рэми вслушивался в непогоду за стенами замка. Ветер шуршал за окном, разбивался об окна дождь, но сама буря будто приутихла. И эти сны… это невесть откуда взявшееся желание встретиться с дядей. Откуда это?
Может, увидеть его хотя бы на миг? Посмотреть в глаза, убедится, что это безумие Рэми не приснилось. Что в нем не осталось ничего от того человека, что обнимал в детстве. Чьи слова мучили во снах, чей голос звал, звал все эти годы… все реже… все слабее… И лишь в последний день…
Зехэ ра, Нериан. Зехэ ра… (Прости, Нериан. Прости. (висс.))
Рэми вздрогнул, и встрепенулся Лиин, подающий ему перчатки:
– Мой архан?
– Пойдешь за мной, – сказал Рэми, надевая на палец перстень с печаткой телохранителя.
– Твоя невеста?
– У моей невесты есть Лили, – ответил Рэми, встретившись взглядом с вошедшей в спальню девушкой.
Ответив коротким кивком на поклон харибы Аланны, он осторожно, стараясь не разбудить, поцеловал Аланну в лоб и вышел из покоев, напоровшись у дверей на людей брата.
– В вас больше нет необходимости, – сказал он, вспоминая с болью навязанного братом мага.
– Но Арман, – начал дозорный и смолк по знаку Рэми: с другой стороны коридора появился Арам.
Виссавиец казался бледным и уставшим, в выразительных глазах его поселилась печальная радость, и Рэми шкурой почувствовал, что что-то изменилось… что именно знать не хотел. Не теперь, когда Миранис, наконец-то, решил уйти из Виссавии. Да и разговаривать теперь с виссавийцем было совсем ни к чему. Только и выбора не было.
– Я рад, что вы в добром здравии, телохранитель, – сказал Арам, оправляя свой извечный желтый балахон. – Хотя проливать кровь в Виссавии… временами вы бываете слишком хлопотными гостями.
– Думаю, мы недолго будем пользоваться вашим гостеприимством, – ответил Рэми, вместе с Арамом двинувшись к дверям.
Если не удается отделаться от разговора, то хорошо бы сделать его как можно короче: незачем заставлять Мира ждать излишне долго.
– Думаю, вы не очень жалуете мой клан, – ответил Арам. – Что несколько печалит.
Рэми остановился на миг, поцеловал руку встреченной арханы и чуть было не смутился от вспыхнувшего на ее щеках румянца.
– Печалит? Мне казалось, виссавийцев не заботит то, что о них думает какой-то телохранитель кассийского наследника.
– Ваш дар близок нашему, – ответил Арам, пропуская Рэми в узких дверях коридора. – Если бы вы не были телохранителем наследника, думаю, я поговорил бы с советом, чтобы пригласить вас в клан. Когда-то давно мы были открыты для новых людей.
Пригласить в клан? Да Рэми бы никогда сюда не полез, если бы не Миранис!
Пройдя мимо дозорных брата, он вздрогнул, вспомнив, как боялся своего дара. Как считал его проклятием, не зная о своем родстве с Арманом.
– Вы же знаете, что рожане, низкорожденные, в Кассии не могут быть магами. Почему не забираете тех, кто является…
И слегка насторожился, увидев промелькнувшее в глазах Арама любопытство: наверняка заметил вышитые по вороту знаки северного рода… Рэми стрельнул взглядом в сторону идущего за ними Лиина и скривился, увидев в глазах хариба тень упрямства. Лиин никогда не смирится с тем, что Рэми стал телохранителем Мира, никогда не устанет повторять, что под крылом Армана Рэми было бы легче…
Лучше, может быть, легче – вряд ли. И Лиину это придется понять.
– Потому что они не целители, – казалось, забыл о знаках Арам. – А вы… вы оттащили Армана от грани. Неумело, скажем сразу, потратив больше сил, чем было необходимо, но оттащили. Не каждый наш целитель, даже старший…
– Прошу прощения, Арам, но я служу своему принцу. И… – Рэми обернулся и посмотрел Араму в глаза, пожалуй, впервые в этом замке. – Я считаю, что мой дар нужен, чтобы помогать людям. Всем, а не только тем, кто, по моему мнению, заслуживает.
И так и оставил стоять ошеломленного Арама у стрельчатого, залитого дождем окна.
Он спешил в просыпающемся замке, вслушивался в шелест дождя и гнал душившую его тревогу. Не может быть, что им удастся уйти так просто… не может быть, что Виссавия позволит, хотя она и молчит. Не может быть, что Аши…
«Не вздумай нам мешать!»
Я не буду тебе мешать, Рэми…
Но почему-то в голосе своей второй души Рэми уловил едва заметную насмешку.
Встреченные придворные спросонья забывали бояться сорвавшегося недавно телохранителя, кланялись не сильно-то старательно, и тянулись к залам, завтракать и просыпаться.
Когда Рэми дошел до покоев принца, дождь стал сильнее, а из открытых окон пахнуло сыростью. Дозорные у покоев принца поклонились даже слишком низко, и Рэми сразу же понял почему: за дверьми кто-то кричал. И этот кто-то, скорее всего, был женщиной.
– Вы бы успокоили принцессу, – умоляюще прошептал один из дозорных. – Говорят, что вы любого можете...
Рэми лишь спросил:
– Как долго это?
– Долго, телохранитель. Долго. И там что-то разбилось… и не раз. Не знаю, откуда в нашей принцессе столько сил...
И дозорный вздрогнул, когда о дверь бухнуло что-то тяжелое. Рэми лишь усмехнулся: эти воины уверенно недавно уверенно резали нечисть на улицах Кассии, а теперь пасовали перед гневом хрупкой девчонки.
– Мы даже хотели войти, но телохранитель силы приказал не вмешиваться.
– Если Алдэкадм приказал не вмешиваться, значит, и не вмешивайтесь. Опасаться нечего.
Рэми потянулся к Миру и понял, что принц зол, но жив и здоров. А принцесса? Для раненной она слишком громко кричала. Кричала слова, которые дозорным не стоило слышать, да им особо и не хотелось: видно было, что люди принца осознавали опасность бытия свидетелем таких ссор. Очень хорошо осознавали.
– Когда все закончится, подчистишь им воспоминания, – приказал Рэми Лиину и сразу же словил на себе благодарственные взгляды.
Самому себе он память, увы, почистить, не мог.
Двери открылись бесшумно, Рэми шагнул в полный злости хаос, и тут же его дернули за плечо, оттолкнули к стенке. Что-то пролетело совсем рядом, дозорный за спиной ахнул, и Рэми увидел краем глаза его залитое кровью лицо. На миг раньше, чем Кадм захлопнул за дверь.
– Дай мне его исцелить, – рванулся Рэми.
«Он жив, – отозвался сразу же Лиин. – Я помогу. Оставайся с принцем».
И по взгляду Кадма Рэми понял, что тот слышал ответ Лиина. Отпустил, наконец-то, плечо Рэми и взглядом дал понять, что из покоев его не выпустит.
– Ты чуть не убила моего телохранителя, кузина, – раздался с глубины небольшой комнаты издевательский голос принца, и Рэми, наконец-то, увидел то, что должен был увидеть давно.
Разгром. Перевернутые стулья, стол. Разбросанные по розоватому, теперь в чернильных пятнах, ковру листки бумаги, перья, книги, какие-то мелочи. И лежавшая у стены небольшая статуэтка… небось до пары той, что чуть было не влетела в голову Рэми.
И это все она?
«Она самая», – будто угадал его мысли Кадм, и Рэми скривился, когда под его ступней хрустнуло стекло. Было жаль… и боль принцессы, острая, незнакомая, ее едкий страх бередили душу непонятным страданием.
И все это сделала она, может, не совсем худенькая, а все же архана. Принцесса. Стоявшая теперь посреди всего разгрома, раскрасневшаяся, взволнованная, с растрепанными волосами. Ее светлое платье было покрыто пятнами, среди которых Рэми с тревогой разглядел кровавые, рыжие волосы разметались по плечам, а пальцы были сжаты в кулаки до мертвенной белизны.
Мир? Мир сидел перед ней в кресле. Оазис спокойствия в море злости. И улыбался так, что холодок пробежал меж лопатками: так же он улыбался перед тем, как ударить. Но принцессу он не ударит… не ударит же? Рэми, увы, не был уверен: Калинка не видела того, что давно заметили и Кадм, и Рэми, и даже стоявшие под дверьми дозорные. Мир был в ярости.
– Ты не можешь! – вскричала принцесса.
Она, будто забыв о раненном дозорном, выпрямилась, высоко задрав подбородок. Все же хороша в гневе: щеки горят румянцем, полыхает в светло-карих глазах гнев, катятся по щекам крупные слезы бессилия. Рэми знает это чувство… Настолько хорошо, что не в силах убить в себе сочувствие. К девушке, которая только что чуть не убила в гневе.
«Сами виноваты, нечего под руку лезть», – усмехнулся Кадм.
– Почему это не могу? – холодно спросил Миранис, указав на место у окна.
Рэми подчинился стараясь двигаться осторожно, не наступить на стекло или разбросанные вокруг вещи: в покоях стало тихо, принцесса была натянута подобно струне и любой треск мог бы эту струну порвать.
Молча поклонился принцу и принцессе Лерин, кивнул Кадму, улыбнулся Рэми и вышел… раньше, чем Рэми очнулся от удивления.
Что-то изменилось вчера, когда Рэми согласился соединить его кровь со своей? Братство? Рэми в это до конца не верил. Как и в то, что Лерин милостив надолго: угодить ему сложно, а, скорее, невозможно.
– Не могу? – переспросил принц, пока Рэми осторожно двигался к окну. – Скажи, родная, я ли яро сопротивлялся и не хотел ехать в страну «варваров»? А теперь, за один день, ты полюбила Виссавию? Не хочешь возвращаться домой? Да когда успела?
И в самом деле, когда? Рэми дошел до окна, застыл за спиной Мираниса и встретился взглядом с Калинкой. И принцесса вдруг вмиг растеряла свой гнев, осунулась, показавшись сразу моложе, роднее… и так же захотелось ей помочь… только Рэми не знал как.
– Как ты можешь! – она внезапно залилась слезами. – Как! Дома? Это у тебя – дом! А у меня? Мать? Прыгает из постели в другую! Отец? Топит стыд в вине! Давно уже не смотрят, с кем пьют, с кем спят! Лучше здесь, чем эти вечные: «Почему платье открыто? Почему волосы растрепаны? Почему мало краски на носу?» Здесь люди не играют. Они настоящие, понимаешь?
Мир вздрогнул, в открытой душе его мелькнуло предательское смятение... и Рэми на миг отвел взгляд от Калинки, посмотрел на принца. Почему ты сомневаешься, Мир?
Побледнела Калинка, и чуть шевельнулся Кадм, укрепляя пошатнувшие щиты наследника. Чтобы не дать ее ранить… такую хрупкую, такую прекрасную в своей боли.
Миранис со вздохом поднялся, вынул из кармана кружевной платок и нежно отер слезы Калинки. Карие глаза красавицы засветились надеждой, но Мир заставил принцессу сесть в кресло, и, присев на стоявший рядом столик, продолжил, глядя почему-то даже не на Калинку, на Рэми:
– Нет, моя родная, – сказал он, мягко, аккуратно, будто уговаривая непослушного ребенка, обволакивая ее словами. Но убеждал он-то все равно Рэми. И взгляд его был так холоден…
– Виссавийцы совсем не настоящие, просто притворяются гораздо лучше кассийцев.
И взглядом спрашивал: «Не так ли?» И Рэми едва заметно вздохнул, подтверждая. Только вот Калинку уговорить было не так легко:
– Неправда! – вскричала она, вскочив с кресла, поскользнулась, и Рэми машинально подставил ей руку, не позволив упасть.
Миранис же даже не шевельнулся, окинул принцессу все тем же спокойным, равнодушным взглядом, и только в душе его шевельнулся холодный гнев. Миру явно надоел этот разговор. Эта принцесса. Его ярость росла подобно лавине, дыхание Рэми на миг перехватило, но Калинка ничего не замечала:
– Избалованный мальчишка! – зашипела она, и в глазах Мираниса мелькнуло искреннее удивление. – Ты и горя-то никогда не видел. Ненаглядный сын, самый любимый, самый опекаемый. Ты наследник! А у меня пять сестер. И два брата! Слышишь? Что мне меня ждет в твоей Кассии?
Ярость Мира схлынула, губы его скривились в усмешке, сердце Рэми залила горечь. Мир, увы, прав. В Виссавии ее, чужачку, ждет гораздо меньшее, чем в Кассии. Но Рэми даже и не думал вмешиваться, знал, чувствовал, что Миранису это не понравится.
– Слова подбирай! – холодно ответил Мир. – Ты – архана, принцесса, а выражаешься, как уличная торговка.
Рэми бы заткнулся. Сразу. Редко в глазах Мира появлялась сталь, но если уж появлялась...
Но Калинка ничего не боялась. Она бросилась к принцу, замолотила кулачками по его груди и заревела. Горько, истерично.
Мир посмотрел ненавидяще на Рэми и вдруг, прикусив губу, обнял тонкую девичью талию, прижав кричавшую Калинку к вышитой серебром тунике.
– Почему? – рыдала в объятиях принца девушка. – За что? Что там? Что? Отец в долгах... Братья из игорных домах... Хорошие женихи на меня и не смотрят. А тут... стать женой вождя Виссавии! Мир, хороший мой, родной... смилостивься! Прошу тебя, смилостивься! Я сгнию заживо дома, понимаешь?
– Не понимаю, – неожиданно мягко ответил принц, гладя рыжие волосы. – В твоем возрасте девушки о любви думают, а ты – о власти.
– О любви? – взвыла Калинка. – О какой любви? Есть она? Была у меня «любовь»! И поцелуи... по углам были и томление, и бессонные ночи! Как дура растаяла. Но подружка красивее оказалась, да побогаче, вот и вся любовь... Они муж и жена, а я...
– А ты стала циничной. Не надо.
– По мне лучше циничной, чем дурой, – оттолкнула Мира Калинка. – Никаких «домой»! Даже не думай. И плевать мне, что ты наследный принц – на этот раз меня не сломаешь.
– Силком потяну, но сестру...
– Вспомнил! Где ты раньше был? Где? Подонок!
Слишком... слишком много этих слов. Оскорблений... Мир ведь может и не спустить...
– Калинка, пойми, – не выдержал Рэми, – вождь тебя не хочет.
Пара слов, за которые Рэми заплатил колким взглядом Мираниса, но помогло: Калинка сглотнула, силы ее вдруг иссякли, в один миг. Она оттолкнула Мира, отшагнула назад и вдруг пошатнулась, в полуобмороке упав на руки Рэми.
Он ее понимал. Усадил в кресло, растирал холодные ладони и думал, как сложно гордой архане, дается горькое знание – ее отвергли. В который раз – предали.
– Он даже не видел меня, – шептала Калинка, не замечая, как катятся по ее щекам крупные слезы. – Не верю. Не верю, что вождь Виссавии способен кого-то оттолкнуть, даже не увидев. Не посмотрев в глаза. Они же целители. Сердца лечат, а сами их ломают? Этого быть не может. Не может. Что ты ему наговорил?
– Мне ничего не пришлось наговаривать, – устало ответил принц. – Он не хочет видеть ни тебя, ни меня. Я наследный принц Кассии, я больше не могу ждать.
– Если мы здесь не для моего замужества, то зачем?
– На этот вопрос я не могу ответить.
Калинка, оттолкнув протягивающего ей чашу с водой Рэми, вскочила с кресла, распахнула боковую дверь, вбежала внутрь. Бросилась, не раздеваясь, на кровать и разрыдалась, а Мир, осторожно прикрыв дверь, некоторое время стоял неподвижно, глядя в резвящийся в камине огонь.
Холодно... этим утром в замке так холодно...
– Когда мы вернемся, я найду для нее хорошего жениха, – сказал он вдруг. – Хорошего, а не этого виссавийского ублюдка.
– Это мой дядя, – неожиданно даже сам для себя напомнил Рэми.
– Я знаю. Но все равно – ублюдок. Останешься со мной, Рэми!
Странный приказ, непонятный. Но Рэми, как и всегда, не спрашивал. На лице Мира он увидел то, что не видел давно: стыд. Сломленную гордость. И жалость к рыдающей в его спальне принцессе.
– Прости меня, мой принц, – прошептал он.
– Это не твоя вина, – холодно ответил Миранис. – Ты мой телохранитель. Ты принадлежишь Кассии, как и каждый их нас. Виссавия потеряла на тебя право, на этот раз навсегда.
Но почему Рэми так не казалось?
***
Буря все так же не возвращалась, за окном шуршал грустный дождь. За серой пеленой виднелся положенный ветром лес, птицы спрятались и замолкли. Чудо еще, что живы. Чудо, что этот лес еще живой, Рэми чувствовал, что живой.
Сколько времени резвилась эта буря?
Сколько времени был погружен Элизар в безумие?
За спиной покои принца убрались сами собой, Лиин доложил, что дозорные забыли о ссоре принца и Калинки, но на душе было неспокойно.
Рэми сам рвался в покои принцессы, хотел ей помочь, успокоить ее боль своей силой, но Миранис не позволил. К Калинке пошел Тисмен. Вернулся совсем скоро, сказал, что принцесса заснула и, наверное, проспит еще долго, и что он перенес девушку в ее покои.
Миранис вздохнул с облечением, Рэми нет. Зеленый телохранитель отлично лечил тело, но душу…
В гневе Калинки было что-то дивное, едва знакомое… откуда это упрямое желание остаться в Виссавии? В мрачном замке, среди людей, которые даже к гостям не особо-то и вышли?
Тисмен остался, сменив молчаливого Кадма, скрыл зевок, устроился в кресле у дверей. Наверняка не спал всю ночь, вновь препарируя какую-то зверюшку. Очередной любимец пришел с ним, отвратительно страшный: похожий на серый комок шерсти, с острой, увенчанной круглым носом мордочкой. Росточком звереныш не вышел: размером он был чуть больше обычной крысы, но глазки… злющие. И зубы, острые, чуть поблескивают из-под верхней губы.
– Где ты эту гадость выискал? – оторвался от чтения каких-то бумаг Миранис, когда зверек подбежал к Рэми, поздороваться.
– Сам пришел, – пожал плечами Тисмен. – Только не дразни его, Мир, пожалуйста… укусит, пару дней проваляешься в горячке, никакие целители не помогут.
Рэми погладил гадкого зверька и усмехнулся: Тисмен снова больше беспокоится о своем питомце, чем о Миранисе. Ведь если принц сляжет, Кадм зверюшку не пощадит. Шею ей свернет и не задумается.
Зверек хрюкнул, зло посмотрев на Мираниса, и принц нахмурился:
– Надеюсь, в Кассию ты его не потянешь.
И вновь погрузился в свою книгу.
Отблески дождя оставляли на стенах едва заметные тени, проносившаяся над Виссавией грусть тревожила душу, и Рэми вздрогнул, словив на себе внимательный взгляд принца. Он аккуратно толкнул зверюшку к Тисмену. Мелкое создание обиженно пискнуло, забралось по штанине хозяину на колени, и затихло, свернувшись пушистым клубком.
Мир забыл о бумагах и перевел взгляд на принесенную для него харибом стопку книг. Схватил с самого верха небольшой томик в кожаной с золотым тиснением обложке, довольно улыбнулся и погрузился в чтение.
Книги были второй страстью Мира после старинных вещичек.
Рэми книги не радовали.
– Что ответил Арам? – не выдержал он.
Рука Тисмена, поглаживающая зверька, на миг замерла, Миранис, не отрываясь от чтения книги, ответил:
– Как нам будет угодно. Они гостей не задерживают.
Как просто! Не задерживают... И хранительница, судя по всему, не задерживала. И Арам, и Виссавия? Что-то Рэми не верилось в такое счастье.
– Почему мы еще здесь? – продолжил спрашивать он. Почему бы и нет, если Мир отвечает и даже не раздражается?
– Потому что виссавийцам требуется несколько дней, чтобы создать для нас переход. Наш отъезд столь неожидан…
Ощутимая издевка в голосе, впрочем, иного Рэми и не ожидал. Он обошел читавшего в кресле Мираниса, опустился на скамеечку у камина, завороженный танцем огня. Холодно… почему в Виссавии сегодня так холодно? Огонь будто услышал, загорелся ярче, но его жар не успокаивал холод в сердце. Чужое безумие. Чужая боль. Тихий, шепчущий голос…
Зехэ ра, Нериан. Зехэ ра…
В детстве ведь все было иным… в детстве Рэми на самом деле любил Элизара. В детстве он уже ему один раз помог, исцелил его боль…
Зехэ ра…
А теперь должен уехать, даже не попробовав. Чем он лучше этих виссавийцев?
У него есть целый клан целителей. И если они не помогли, почему ты решил, что сможешь?
Аши прав… он всегда прав… но душившие сомнения откуда? Может, и Калинка права – стоит поговорить с дядей, и тот образумится? Бред! Неужели никто не пробовал?
«Я не потерплю ничьей помощи», – шептало в душе безумие. Вождь не хотел исцеления, но он ведь и раньше не хотел… когда Виссавия пришла к трехлетнему тогда еще Рэми и попросила помочь дяде… умирающему от боли после смерти родителей и брата. И Рэми помог же… помог…
– Сегодня будешь спать в покоях брата, – приказал вдруг Мир.
– Почему? – встрепенулся Рэми, только сейчас поняв – принц не читает, а смотрит на него внимательно, изучающе. Как долго?
– Потому что я хочу домой. Потому что ты уже выходил из замка. Потому что по глазам твоим вижу – ты опять захочешь геройствовать… а с меня хватит твоих геройств. Вернемся в Кассию – твори что хочешь. А тут… У твоего брата чуткий сон, сомневаюсь, что тебе удастся сбежать из его покоев.
– Арман – слабый маг, ты же знаешь, – усмехнулся Рэми.
– Зато Кадм – высший. Подойди!
Рэми сжал зубы, но подчинился: подошел к Миранису и встал перед ним на колени, опустив голову. Мир открыл стоявший на столе ларец. Пахнуло едва ощутимым ароматом магии, в тонких пальцах принца мелькнул округлый амулет на тонкой цепочке. Красивая игрушка… Но стоит Рэми использовать силу, и Кадм почувствует. Стоит снять амулет, и Кадм почувствует.
И, несомненно, придет.
Амулет мелькнул в складках плаща, но Рэми все так же стоял на коленях, не поднимая головы. В очередной раз Миранис...
– Не злись, брат, – тихо сказал принц. – Я просто не хочу тебя потерять. Почему ты не понимаешь?
– Я понимаю, мой принц, – выдохнул Рэми. – Но ты бы мог мне начать доверять.
– Твоей жертвенности? Желанию помочь другим, все равно какой ценой? Нет. Встань, друг мой.
Рэми встал и замер за креслом Мираниса. Его била нервная дрожь и тот самый холод, что не мог согреть душу. Но безумие… безумие уже не проникало через щиты, и голова была ясной.
«Могу ли я войти?» – спросил знакомый голос, и Рэми вздрогнул. Переглянулся с Тисменом и разрешил. Лиин, а это был он, тенью скользнул в покои принца, удивляя еще больше: еще ни разу хариб не осмеливался тревожить архана на дежурстве, приходить к принцу без спроса. Еще ни разу не приносил на дежурство писем… в тонком конверте с незнакомыми вензелями и ярко-алой печатью.
– Разверни! – приказал Мир. – Ну же!
– От кого? – спросил Рэми хариба, не слушая принца.
– От принцессы Калинки. Боюсь, – голос Лиина ощутимо дрожал. – Архана покинула замок.
Рэми вздрогнул. Принц захлопнул шкатулку, выхватил из рук Рэми письмо, и, не слушая вялых возражений Лиина, сломал печать. Он пробежал глазами по густо исписанному листку бумаги, отдал письмо Рэми и приказал:
– Читай!
И Рэми начал читать:
«Я знаю, вы поймете. Я видела это в ваших глазах: понимание и сострадание, столь редкие при дворе. Я знаю, вы найдете слова, чтобы объяснить Миру причину моего поступка. Те самые, которые я найти не в силах.
Я найду вождя. Я брошусь ему в ноги. Я посмотрю ему в глаза и спрошу, почему он меня отверг. Я буду умолять... я буду бороться.
Виссавия околдовала меня. Влюбила с первого взгляда. Я думаю, что создана для этого клана. Нет, не думаю, уверена. Я знаю, что достойна вождя. Я видела его во сне, я видела его взгляд… бесконечно любящий, я видела нашего ребенка. И я не готова, никогда не буду готова отказаться от всего этого.
Может, вы тоже решите, что я глупа и наивна. Пусть так. Не ждите меня. Я либо проиграю, либо умру. Но в Кассию не вернусь. Никогда».
– Выйди! – приказал Тисмен Лиину. Хариб низко поклонился и выскользнул за дверь.
Миранис выдавил:
– Боги! Знал, что она попробует нас остановить, но чтобы вот так? Ребенок? Какой еще ребенок? Забудьте, – он выхватил у Рэми письмо и бросил его в огонь. – Калинки больше нет. Письма нет.
– Ты с ума сошел? – не поверил своим ушам Рэми. – Мир, там опять может быть буря. Слышишь? Калинка... Она слаба. Ты должен поговорить с виссавийцами. Ты должен ее вернуть! Мир, да скажи же что-нибудь! Мир!
– Проклятая страна, – шептал Мир. – Ничего не изменилось, мы уедем отсюда при первой возможности.
– Мир, а Калинка?
– Молчи!
– Мир! – отшатнулся Рэми.
– Не понимаешь, что это все, чтобы нас остановить? Не понимаешь, что она знает – ты не сможешь уехать, пока тут кто-то нуждается в твоей помощи? Пока Калинка у вождя? Но уж прости, Рэми... если выбирать между тобой и Калинкой, я выберу тебя, – жестко ответил Мир.
– Я ее найду! И ты меня не остановишь! – выкрикнул Рэми, сдирая с себя проклятый амулет.
Миранис усмехнулся. Подошел к Тисмену, схватил спящего коленях телохранителя зверька и швырнул его в Рэми. Рэми поймал испуганное создание, успокоил его всплеском магии, не понимая. А Мир прошипел:
– Передай своему питомцу, что если он сейчас же не цапнет заклинателя, я ему самолично шею сверну.
– Мир! – не поверил ушам Рэми.
Но передавать не пришлось. Зверек цапнул. Пол под ногами покачнулся, и раньше, чем Рэми успел упасть, Мир поддержал его за пояс, силой усадил на скамью и кинул ошеломленному Тисмену:
– Прикажи дозорным позвать Армана. Сейчас, я сказал!
Последним, что Рэми слышал, было предсмертным писком зверька и тихое Мираниса:
– Слишком опасен, чтобы жить. Ты уж прости, Тисмен.
***
Он не знал, что его сюда привело. Может, просто желание увидеть этих дивных виссавийцев? Может, поговорить с ними? С Арманом…
Он узнал его сразу. Высокого, светловолосого, окруженного своими воинами. Он трусливо спрятался за колонну, когда Арман вдруг повернулся и посмотрел в его сторону, будто почуял. Может, и почуял… он же оборотень.
Чуть позднее Элизар стоял на балконе, смотрел на умытую летним дождем Виссавию и удивлялся: вымерший еще недавно лес взорвался криками. Кричали птицы, окружали рассветный замок. Скользили по ветвям белки и куницы, выли надрывно где-то вдалеке волки.
– Что это? – спросил Элизар стоявшего за его спиной Арама. Советник не отставал ни на шаг, забыв, казалось, о своих гостях. Элизар не возражал: Арам был почти единственным, кто ему совсем не мешал.
– Заклинатель… с ним опять… и опять они не дадут вмешаться…
Арам хотел уйти с балкона, но Элизар не позволил. Махнул рукой и звериный, птичий гвалт мгновенно утих: никто в Виссавии не будет отзываться на боль какого-то кассийца.
– Заклинатель, говоришь… знавал я одного заклинателя… кто он?
– Телохранитель наследного принца Кассии.
– Тот самый целитель судеб, несомненно, – улыбнулся вождь. – Скажи хранителям границ, чтобы не торопились.
– Мой вождь…
– Я еще подумаю, выпускать ли их из клана.
И вздрогнул, когда почудилось вдруг, что за спиной ударили огромные крылья. Элизар обернулся, но ожидаемо не увидел ничего... лишь дождь бежал на щекам статуи и разбивался о розовый камень. Замок плакал. Виссавия плакала. И Элизар, увы, знал, кого она оплакивала.
Безумие. 2. Калинка. Беглянка
Арман не собирался спрашивать разрешения и на этот раз вошел в покои принца без стука. Дернулся стоявший у двери Тисмен, и шагнув к принцу, Арман успел заметить, как угас в глазах телохранителя огонь потревоженной магии.
Мир стоял у окна, повернувшись спиной, темным силуэтом на фоне серой стены дождя. Даже не обернулся на стук двери, лишь поднял руку, молча приказывая оставаться на месте. И Арман подчинился, но молчать даже не думал:
– Я требую объяснений.
– Рэми очень плохо? – тихо спросил Миранис, не оборачиваясь. Но и явно не гневаясь.
– Как ты и приказывал, я забрал его в свои покои и послал за харибом. Лиин с трудом сдерживает горячку своего архана, – холодно ответил Арман. – Рэми бредит. Зовет в бреду то Виссавию, то меня… то тебя. А теперь скажи мне, Миранис, чем мой брат заслужил? Почему ты…
– …он не может идти к Элизару, – оборвал его Миранис. – Иного способа сдержать твоего брата у меня не было. Ты знаешь, как он упрям.
Арман опешил, но и сдаваться не собирался. Не сейчас, когда Миранис был столь откровенен:
– Слышал, мы уезжаем из Виссавии. Зная, чем тебе это грозит и грозит моему брату, можно я спрошу, мой принц: что ты творишь? Не боишься смерти?
Миранис обернулся, и Арман с удивлением увидел, что принц улыбается. Неожиданно мягко, тепло. Только в глазах его бьется бесконечная грусть.
– Я знаю, что проиграл, Арман.
– Мир… – выдохнул Арман.
– Но не до конца. Есть нечто похуже смерти. Я видел Элизара, но это не был вождь Виссавии, ты же знаешь, кровь оборотня не может ошибаться. То, что в нем сидит, не человек, это глупо и злобно, отвратительно. И это что-то хочет заполучить Рэми.
Арман сжал кулаки, но продолжил слушать. Внимательно. Вздрагивая от каждого слова Мираниса.
– Скажи, Арман, что будет с Кассией и Виссавией, если у него получится? Отблагодарит ли нас Рэми, если мы спасем его такой ценой? Я… я не хочу такого спасения.
– Почему ты не рассказал все Рэми?
Миранис вновь отвернулся и тихо ответил:
– Потому что не хочу, чтобы твой брат выбирал… как выбираю я. Теперь, когда понял, уходи.
Арман поклонился, низко, сказал тихо:
– Ты не проиграл, мой принц. Пока я жив, я не дам тебе проиграть.
– Совсем недавно ты отказался мне служить, Арман, – горько улыбнулся Миранис.
– Да, мой принц. Отказывался. Но ты вернулся, мой принц. Ты, наконец-то стал собой… друг мой. А своего друга я бросать не собираясь.
И ушел под тихий смех своего принца. Под шелест дождя, перешедшего в ливень.
***
Калинка сжала кулаки, сдерживая просящиеся на глаза слезы. Как же она его ненавидела! Ненавидела его синие глаза, его холодность, и больше всего ненавидела его правоту. Принц прав. Такую, как она никто не захочет. Еще мама говорила – патлы рыжие, как у отца, а нрав как у кобылы.
Ну почему боги так несправедливы? Почему одним дают так много, а другим – так мало? И когда смиришься, научишься жить с этим малым, ошарашивают надеждой, чтобы сразу ее отобрать? Почему?
– Поедешь в Виссавию, – учила мать. – Говорят, там все уроды, придешься ко двору. И морду не вороти, когда с тобой разговариваю. А что ты думала? За богатого и красивого выйдешь? А может, любви захотела? С такой фигурой? Милочка, коль вернешься из Виссавии незамужней, в храм пойдешь. Прислужницей. Цветочки на алтаре менять, на большее уродина не способна.
– Не пойду в храм! – шипела Калинка, путаясь пальцами в завязках плаща. – Ни за что! Не сдамся! Не приходит? Не хочет меня видеть? Так я сама пойду. Пусть выгонит! Но я хотя бы попытаюсь!
Она боялась, видят боги, боялась! Но домой возвращаться было еще страшнее, чем встретиться с чужим мужчиной, с вождем могущественного клана. Но виссавийцы добрые, они целители… они всем помогают, они даже у самых богатых не берут золота. Они всегда мягки и осторожно, никогда не повышают голоса, а отвергают так запросто? Лучший из них, вождь? Ни за что? Боги…
Трясясь как осиновый лист, она выскользнула из покоев и выдохнула облегчено, не увидев у дверей никого, кроме вздрогнувших на ее вид дозорных. Она лишь натянула капюшон повыше, притворяясь одной из своих архан, и улыбнулась. Миранис никому не сказал, что она в своих покоях, и ее свита теперь толпится под дверьми наследника.
Как глупо!
Пройти незамеченной к общему залу оказалось проще простого: никому не было дело до кутающейся в плащ тени. Дозорные пропускали ее без вопросов, наверняка принимая за бегущую к любовнику архану… А замок казался пустым, будто тут никого и не было кроме гостей.
Но Калинка знала, что это не так. Собственными ушами слышала, как жениха одной из ее фавориток остановили у ее покоев, попросив не тревожить невесту их вождя. Невесту. Их. Вождя! А теперь домой? Вот так, без слов?
А что, если он ее видел… и она не понравилась так сильно, что…
Но страх пришел и ушел: хуже ведь все равно не будет. Не может быть…
Да и стали бы виссавийцы ее тогда охранять? Калинка их не видела, но чувствовала постоянно: в появляющихся в комнате подарках, в мгновенном исполнении всех ее прихотей, даже во внезапно подаренном видении… О спрятанной в глубине коридора потайной двери.
Кто послал это видение, Калинка не знала, даже знать не хотела. Этот кто-то был незримо рядом, поддерживал, шептал что-то на ухо. Укрывал огромными темными крыльями. И просил быть смелее, тогда у нее все получится. Обязательно получится. Хоть кто-то ее понимает… хоть кому-то небезразличны ее слезы!
Дверь отыскалась там, где она была во сне – за тяжелым гобеленом. И сразу стало легче дышать: это был не сон. Не бред, вызванный страхом, и есть, есть надежда, что все получится.
Открыть дверь удалось далеко не сразу, Калинка успела сорвать в кровь пальцы и начать бояться, что у нее не получится, как рука сама потянулась к едва приметному камушку в кладке, что-то хрустнуло, и проход открылся… страшно… темно… но отступать поздно.
Внутри оказалось сухо и неожиданно чисто. С легким шелестом закрылась за спиной дверь, и раньше, чем Калинка успела испугаться, засветились ровным, белесым сиянием невысокие стены. Не так и плохо. И страх как-то сам собой прошел, гонит вперед рвущее душу отчаяние.
Она не поедет домой, нет! Хочет Мир ехать, пусть сам и едет!
Молодец, девочка.
Голос был тих и отдаленно знаком, ласковые крылья на миг накрыли плечи, полыхнуло едва ощутимым запахом свежести, и идти стало сразу легче. Стены отливали серизной, шаги гулко отдавались глухой тишине.
Она уже начала бояться, что навсегда ту и останется, как проход закончился так же внезапно, как и начался, глухой стеной. А в стене едва заметным контуром выделялся прямоугольник двери без следа ручки.
Она несмело коснулась створки, и та неожиданно легко поддалась. Где-то рядом хлопнули крылья, раздался легкий смех, и Калинке показалось, что ее незримый защитник прошептал: «Помогаешь мне, Виссавия? Мне? Глупая богиня!»
Может, и в самом деле помогает? Там, за дверью оказалась небольшая ниша, завешанная тяжелым, пахнущим пылью ковром. За ковром – приглушенный смех, завывания флейты в неумелых руках, громкие разговоры.
Лишь успокоив громко бьющее сердце Калинка осмелилась отогнуть угол ковра и осторожно выглянуть наружу. И, убедившись, что ее никто не видит, выскользнуть на лестницу.
Там, внизу, резвились полупьяные арханы из свиты Мира. Пьяных мужчин Калинка не любила еще с детства, с тех пор, как пьяные братья поднимали ее с кровати и заставляли танцевать в одной рубашке перед столь же пьяными друзьями. Пока мать не узнала, не доложила отцу, и братьев выпороли… но любви к сестре это у них не добавило.
А еще она не любила своих фрейлин, которые сюда поехали вовсе не из-за нее… Одну она сейчас и узнала: раскрасневшуюся, разомлевшую и ярко накрашенную. Она сидела на коленях у придворного, целовала его тонкие губы и смеялась, как-то странно...
Калинка передернулась, закуталась поплотнее в плащ и медленно, путаясь ступнями в складках смятого кем-то ковра, спустилась по лестнице. Меж пьянствующими придворными, задыхаясь от знакомого с детства хмельного запаха и вони пота, вслушиваясь в заплетающиеся слова упившихся мужчин. И почти дошла, когда что-то заставило ее обернуться.
Вверху лестницы стоял, скрываясь в тени колонны, Арам. Встретившись с Калинкой взглядом, он поклонился, почтительно, без тени улыбки. Пронзил страх, прокатилась по позвоночнику капелька пота, и время остановилось, а потом пустилось вскачь вместе с неугомонно стучавшим сердцем.
Задержит? И все закончится? Вот тут, сейчас?
Но Арам лишь понимающе улыбнулся и одним едва уловимым движением скрылся за колонной.
«Им все равно», – подумала вдруг Калинка, и стало горько… тошно.
Миранис тоже говорил, что им все равно, но Калинка не верила. Верила, им не важны пьющие арханы, но она?
Ну и пусть! Толкнув тяжелую дверь (открыта?), она выбежала наружу и застыла, сразу же захотев обратно. В знакомое тепло, под наигранную опеку Миранису, только бы…
Темнота. Не такая как в замке – живая. Она повсюду. Она ветром сбивает с ног, она холодом пробирается под плащ... она кидает в лицо холодные капли.
Назад? Ну уж нет! Не к Миру! Не к матери! Не к цветочкам в храме!
Вперед! Куда, зачем, – какая разница? Сил хватает лишь на следующий шаг, и еще на один, и еще... И она уже бежит, несется в лесу, спотыкаясь о корни деревьев, раздирая в кровь ладони. Замок… где уже этот замок? Куда она бежит, зачем? Почему не может остановиться, как и остановить бегущие по щекам слезы?
Глупо! Глупо было выходить! Глупо думать, что она найдет замок вождя в этом лесу, глупо надеяться, что она доживет до завтра. Да разве она надеялась? На это надеялась? Или на то, что умрет тут, среди вековых, чудом выдержавших бурю деревьев, в клане, который должен был стать ее домом!
Калинка вновь упала, и на этот раз пыталась подняться. Свернулась комочком под струями дождя и заплакала. Она принцесса. Много кто ей завидует… но завидует ли она сама себе?
Боги… она плакала и вспоминала дочку слуги в их поместье. Вспоминала, какая она была хорошенькая, каким красавцем был ее жених, как красива и проста была их свадьба. Вспоминала детишек на ее руках и их простое деревенское счастье. Рожане… даже рожане счастливее ее!
Надо только найти… найти… и опять этот защитник обнимает крыльями, кричит что-то на ухо, перекрикивая ветер, умоляет встать. И идти, идти… и она идет. И кажется, что кто-то ведет ее за руку, что цепкие пальцы вцепились в ее запястье, горят жаром татуировки, а вновь начавшаяся буря резвилась за тенью его крыльев.
– Кто ты? – прошептала Калинка, но ее никто не слышал.
Да и был ли тут кто-то? В визжащем хаосе? В завывании ветра? В живой темноте с тянущимися к ней руками-ветками?
Там, в замке, тепло...
Там не сбивает ветер с ног.
Там не хочется упасть на землю, сжаться в комочек и не двигаться...
Вернуться в замок?
Но где он, замок-то?
Да и куда возвращаться?
«Просто иди!» – шепчет он, давая силы…
Она шла. Шла против ветра, дрожа под холодным дождем. Не зная, как долго, не зная куда, поддерживаемая едва слышимыми словами и странным другом. Да и друг ли это? И когда показалось, что больше она не выдержит, сдастся, упадет, буря вдруг умолкла. В один миг, на надрывной ноте.
Стараясь отдышаться, дрожа от холода, Калинка стояла закрыв глаза. Она боялась… так боялась пошевелиться. А когда открыла глаза...
Вода серебрилась на листьях, светила с неба призрачная луна и все вокруг казалось укутанным неясным светом. Мокрая, уставшая, Калинка уже не думала о вожде, о свадьбе, и даже храм с его теплом не казался ей таким уж плохим.
Хотелось присесть, шлепнуться прямо в холодившую ступни воду…
Под ногами хлюпает болото, кругом пугают тенями прижатые ветром к земле заросли камыша, вдалеке темнится прореженный бурей лес, чуть правее – горит в лунном свете узкая лента речушки.
Как она вообще сюда дошла?
Легкие сапожки уже давно порвались и промокли, пропитанный влагой плащ не грел, тянул к земле. Она шла и шла, дрожа и кутаясь в мокрую ткань. Шумел впереди темный лес, и Калинка сама не зная зачем плелась к нему, туда где повыше и хоть не так мокро.
Вскрикнула в лесу спящая птица, и за спиной ей ответило утробное рычание.
Она замерла… хотела вскрикнуть, но крик вышел похожим на протяжный стон, резануло болью горло. Будто продираясь сквозь воду, Калинка заставила себя шагнуть вперед, еще, еще… быстрее, быстрее, пока не перешла на бег.
Бежать! Она упала, разбила о что-то локоть, но вновь поднялась и помчалась к лесу. Сзади ломался камыш, хлюпала вода. Вновь падение, разбитое колено, крик на губах, когда ее накрыло на миг тенью…
Зверь, оказавшийся теперь впереди, остановился и медленно развернулся. Вот и все… Калинка смотрела и смотрела стоявшего перед ней поджарую, похожую на гончую, тварь, на горящие зеленым глаза, на стекающую с клыков слюну, на длинную, серебрящуюся в свете луны шерсть.
И вдруг закричала, что было силы, сорвав и без того больное горло, и ее крик заставил зверя попятиться. Он прижал уши, опустил низко голову и вдруг заскулил. Жалобно, беспомощно. Бежать!
И Калинка вновь вскочила, неловко, застонав от боли в колене, и вновь бросилась к болоту. Но в тот же миг ее перехватили за талию, прижали к чему-то теплому и заставили остаться на месте.
– Нет-нет-нет-нет! – кричала Калинка, пытаясь вырваться, но ее держали крепко.
Легкий всплеск чужой магией, и накатило странное безразличие. Калинка вдруг ослабела и упала бы, наверное, если бы незнакомец вновь не удержал ее за талию.
– Тихо, девочка! – сказал он на ухо. Какой красивый у него голос, глубокий и манящий. – Все закончилось. А тебе, друг мой, должно быть стыдно. Некрасиво пугать наших гостей.
Зверь заурчал, потерся о ноги незнакомца, и все еще ошеломленная магией, бьющим по глазам лунным светом и собственным ужасом, Калинка осторожно опустила ладонь на холку твари. Какая тонкая шерсть… переливается в пальцах серебром, ласкает их нежной мягкостью…
Зверь оскалился, и пальцы незнакомца обвили запястье Калинки, убирая ее руку от недовольного зверя.
– Вот и умница, – утробно прошептал незнакомец. – Уходи.
Калинка испугалась было, подумала что это ей, как зверь зыркнул зло, развернулся и, в несколько прыжков оказавшись в лесу, исчез в темной чаще.
– Что такая красавица делает в лесу? И одна.
Красавица? Так ее никто не называл. На щеки дохнуло огнем, и в объятиях незнакомца стало вдруг неудобно. Она вырвалась из не так уж и обнимавших рук, не удержалась и упала на спину, больно поцарапав локоть об острый сук.
Только теперь она смогла разглядеть своего спасителя. Высокий, стройный, с мягкими чертами лица, он кого-то напоминал... Знакомое имя уже почти слетело с губ, как незнакомец вдруг повел ладонью, будто притягивая к себе что-то, и Калинку подняло мягкой волной, поставило на ноги. А незнакомец уже улыбался, проводил тонкими пальцами по кровоточащему локтю, заживляя горящую болью рану.
– Как ты меня нашел? – спросила Калинка, оглядывая свой плащ. – В таком виде вождю, пожалуй, показываться нет смысла.
– Думаю, показываться ему нет смысла в любом виде, – криво усмехнулся мужчина.
Калинка вздрогнула. Как смеет он, пусть даже и высший маг, разговаривать с принцессой в таком тоне? Но вовремя вспоминала о своем письме и потупилась. Принцесса принцессой, а сглупила. Может, мать права, и кроме жалкой участи жрицы она ничего не достойна?
– Думаю, участь жрицы не такая уж и жалкая. Уж лучше участи быть растерзанной в чужой стране. Не находишь?
– Читаешь мои мысли? – вздрогнула Калинка.
– А это плохо? – искренне удивился мужчина, чьего имени она почему-то не могла выдавить даже в мыслях. – Я просто не хочу, чтобы ты опять поранилась из-за своей глупости.
– Глупости? – взвилась Калинка.
Да кто он такой! И вновь почему-то смутилась, нервно сглотнув. И он... и не он.
– Это не ты, – выдохнула Калинка, а мужчина незло усмехнулся:
– Точно не я.
И вновь пробежал по спине холодок, а лес показался ловушкой. Откуда у придворного власть подчинять зверей в Виссавии? Кто из свиты принца может сказать «наших гостей»? Кто осмелится так смотреть пусть даже на глупую, а все же на принцессу?
Кто осмелиться протянуть руку, чтобы освободить вихрь влажных волос, позволить ему рассыпаться по плечам? Кто на заявление:
– Мне холодно! – осмелился бы сказать:
– Сейчас будет жарко.
И в самом деле – жарко. И ночь из мокрой, промозглой, вдруг становится теплой, летней. И только сейчас замечает Калинка, что живой этот лес. Красивый, гораздо более красивый, чем то, что она видела в Кассии. Что по берегам реки растут огромные, белоснежные цветы. Что испускают они нежный, чарующий аромат, от которого кружится голова, но еще больше кружится голова от прикосновения его сухих губ.
Она бы упала, но руки его держат.
Она ответила бы на поцелуй, но... лес был пуст.
Боги, она и не знала, что разочарование может быть таким острым, может так ранить… ошеломлять чувством глубокой потери.
Шуршит в ветвях деревьев легкий ветерок. С тихим плеском разбиваются о берег серебристые волны. И переворачивается в груди от холодного голоса за спиной:
– Я проведу вас в замок.
– Кто это был? – выдохнула Калинка. – Скажите, пожалуйста, кто это был?
– Я прошу вас идти за мной, – настойчиво отвечает беловласый юноша в темном плаще. Виссавиец. Незнакомый виссавиец, холодный и беспощадный. – Я прошу вас забыть об этой ночи.
– Нет! – вскричала сквозь слезы Калинка. – Я буду стоять здесь и ждать!
Потому что она вспомнила, видят боги, вспомнила этот взгляд. Это взгляд ей снился всю ночь, этот взгляд тревожил ей душу, таким же взглядом смотрела на нее их будущая дочь…
Только что если это всего лишь шутка? Глупый сон? Ведь тот человек, он был… он был… так похож…
Быть не может… просто не может… не может он так над ней посмеяться! Не может разбить ее душу на осколки! Не может… ведь у него есть невеста… и, говорят, что он ее любит… она сама знала, что любит… так ей завидовала. Ее холодной красоте, ее умному, прекрасному и такому заботливому жениху… может, потому…
– Буду стоять здесь и ждать! – выдохнула она и разбилась на мелкие кусочки, услышав:
– Напрасно. Он не придет. Он приказал мне вернуть вас в замок. Неужели вы не усвоили урок, моя архана?
Усвоила, видят боги, усвоила!
***
Буря вновь разыгралась не на шутку, но гораздо больше мучил не находящий выхода гнев. Миранис пнул очередной стул, разбил его о стену, и на миг стало легче. На один короткий миг, только на миг, боги!
– Мой принц, ты поранишься, – сказал Лерин, оазис спокойствия в царившем вокруг разгроме. – Хватит уже. Или на самом деле думаешь, что это поможет?
– Куда эта дура убежала? – прошептал Миранис. – Почему они всегда вот так… то Рэми, но Калинка, почему они не могут понять! Почему не могут сидеть смирно. Надоели, слышишь!
– Ты ведь и сам знаешь, почему, – так же спокойно ответил Лерин, стряхивая с плаща какие-то щепки. – Рэми лишь хотел помочь, он у нас всегда и всем хочет помочь. Калинка не хотела возвращаться домой, к своим «близким», это ты тоже знаешь. Так чему удивляешься? Ты их принц, ты должен их понимать.
Почему он всегда и всем должен?
– Еще вчера ты терпеть не мог Рэми, – прошипел Миранис. – А сегодня его защищаешь?
– Он часто глупит, мой принц, – ответил Лерин. – Но он носитель Аши. И теперь мой кровный брат. А брать для меня это…
– …слишком серьезно?
– Тем более, что...
– Тем более, что? – прошипел Миранис.
– Тем более, что ты сам сбегал из замка, чтобы напиться до смерти, не помнишь? Когда за тобой все охотились. Думаешь, нам тогда было легче?
И легко уклонился от летящего ему в лицо кулака. Слишком легко. Улыбнулся одними губами, развел руки, в то же время плавно отлетев назад... как раз на свободное место меж опрокинутым столом и сломанным креслом.
– Прости, мой принц, – сказал он. – Но ударить себя я не позволю. Хотя, если тебе будет легче...
– Не будет легче! Видят боги, не будет... Да лучше бы напиться… Да, напиться…
И осекся, увидев промелькнувшее в глазах Лерина холодное удивление. Телохранитель вмиг перестал улыбаться, и к нему вернулась серьезность и та самая стремительность движений, которой боялись при дворе.
– У нас гость, – предупредил он, вернувшись на свое место у дверей. – Не совсем приятный гость, мой принц, потому соберись.
Миранис бы собрался, наверное, но Лерин уже открыл дверь, и скрыть удивления не получилось: на пороге стоял Арам. Пришел вот так, без предупреждения? Сам? Даже не верилось.
И по лицу ничего не скажешь, хотя душа, как и обычно, не прикрыта щитами. Но и спокойна она, как море в штиль, и даже та едва ощутимая ранее горечь куда-то пропала, сменившись... надеждой?
Миранис не хотел знать, что излечило или изменило хозяина замка. Он молча смотрел, как виссавиец поклонился, глянул удивленно на царивший вокруг разгром, и мягко, будто ничего и не случилось, сказал:
– Мы слышали, что ваш телохранитель слег от укуса шарима, – опять начинается! – Наши целители быстрее поднимут его на ноги, если вы позволите…
– Я уже говорил вам, Арам… – начал Миранис, уже жалея, что Лерин впустил виссавийца. Если Арам пришел ради Рэми... Почему они все приходят только ради Рэми? Почему этот идиот не может быть незаметным? Сам же хотел прятаться, так почему?
– Да, я помню, – ответил Арам. – Вы не доверяете нам настолько, что не подпускаете целителей к своим телохранителям. Мы рады видеть, что заклинатель принца уже в добром здравии, – Арам поклонился Лерину. – Но ваш целитель судеб… яд шарима опасен, мой архан, последствия могут быть неприятны, особенно для мага такого уровня. Я прошу…
– Нет, – ответил Миранис, холодея.
Если Арам не пугает? Не лжет? Виссавийцы ведь вообще лгут редко, а также редко о чем-то просят своих гостей. Лерину они помогать и не пробовали, а вот Рэми… уже два раза. И в первый – когда его щиты были изодраны в клочья.
Но и подпускать их к Рэми нельзя.
– Какие могут быть последствия у этого яда? – аккуратно поинтересовался Миранис.
– Долгое выздоровление, мой архан.
Ну это можно пережить, тем более что у них есть Тисмен и Вирес.
— Это все?
– Почему вы упрямитесь, мой принц? – искренне удивился Арам. – Целитель судеб силен, но лихорадка будет его терзать целую седмицу, выжмет из него все жизненные соки. Мало кто такое переживет без нашей помощи. Скажите, мой принц, к чему мучить целителя судеб, если этого можно избежать? Почему вы легко доверяете нам здоровье любого, кроме ваших телохранителей?
Мучить? Седмицу? Не переживет? Миранис резко сжал зубы: еще как переживет, кто ему позволит не пережить? И бедокурить не будет, пока они не окажутся в Кассии.
– Вы только за этим пришли? Простите, но со своими телохранителями я управлюсь сам.
– Нет, не только, – тягостно вздохнул Арам, вновь вежливо поклонившись. И только в выразительных, как и у всех виссавийцев, глазах его отлично считывалось: «Я пытался. Своего телохранителя ты мучаешь сам». – Один из наших людей нашел принцессу в лесах и взял на себя смелость… вернуть ее в замок. Немного... против ее воли.
Миранис похолодел, слушая:
– Мы подумали… ваши люди, кажется, не знают, что она пропала.
Какие же они все же наблюдательные. Опасно наблюдательные... а, казалось, гостей даже не замечают.
– Будет не слишком хорошо, если мы покажем ее свите в таком виде… Если вы изволите… она ждет вас в северной зале.
– Благодарю, Арам, – поблагодарил принц, накидывая на плечи плащ.
Он еще как изволил, видят боги. На ходу приказав позвать харибу Калинки, он злой тенью пролетел по замку, пытаясь успокоиться. Дура! Она и сама не понимает, чего хочет, и как дорого ей будет стоить исполнение ее желания.
А Миранис знал. Помнил напуганную до смерти виссавийскую принцессу, вспоминал рассказы Армана о том, как вождь избивал десять лет назад своего драгоценного племянника, Рэми, и сомневался, что со своей молодой женой Элизар поступил бы иначе. Как и с Рэми, если узнает, кто он. Так почему они стремятся под власть безумца?
Миранис остановился на миг, и шедший за ним Лерин спросил, мысленно, чтобы их не слышала спешившая за принцем свита: «Что случилось, мой принц?»
А принц замер, холодея. Он и сам не лучше. И, хотя свою сестру, о которой и узнал-то недавно, он и пальцем не тронул, то Рэми… Рэми… этот целитель судеб кого угодно с ума сведет!
«Этого не повторится», – пронеслось в мыслях, и шедший рядом Лерин покосился на принца и спокойно ответил: «Конечно, не повторится». Будто понял, о чем думал его принц. Впрочем, Лерин его всегда понимал. Улыбнувшись телохранителю, Миранис ударом ладони распахнул резные двери.
Вздрогнули идущие за ним дозорные, остались по приказу Лерина в коридоре, а северный зал оказался уютным и столь не похожим на остальной замок. Серебро стен, бесконечные зеркала, а в них, множеством отражений – Калинка. Злая, оборванная, промокшая до последней нитки. И несломленная, боги. Откуда в ней столько упрямства? Откуда его столько в Рэми?
Рядом с принцессой стоял невозмутимый виссавиец с белыми волосами. Поклонился сначала Калинке, потом принцу и исчез вдруг, оставив шлейф молчания.
– Ты даже не понимаешь, что натворила, – прошипел принц, накидывая на ее плечи свой плащ. – Боги, почему вы, женщины, так глупы!
– Пусти! – сипела Калинка, но сопротивлялась так слабо...
Она и держалась-то только на своей злости, и даже злости хватило ненадолго: девчонка вдруг осела на руки Мираниса. Принц подхватил ее, осторожно, стараясь не поранить, и бесконечные зеркала отразили тоску в его глазах. Надоело, видят боги, надоело!
– Сначала горячая ванна, еда, сухая одежда, – ответил принц, перенося ее в свои уже убранные покои. – А потом поговорим, сестренка, ой как поговорим!
А она посмотрела на Лерина, скривилась вдруг, будто что-то вспоминая, и, вырвавшись из рук Мираниса, хлестнула его по лицу и, закричав:
– Посмеялся! Наказал меня! Послал своего телохранителя? Ненавижу тебя Мир, слышишь, ненавижу! – вбежала в спальню Мираниса и хлопнула дверью. Второй раз за этот проклятый день. Но пусть себе хлопает, главное, жива, и снова удрать из замка Миранис ей не позволит. Даже горевшая щека не уняла внезапно накатившего облегчения.
– Ничего не понимаю! – пожал он плечами, опуская в кресло. – Но завтра я вернусь в Кассию. Наконец-то! И передай Арману, что я ему лично голову оторву, если она вновь покинет замок.
– Дай, мой принц, – спокойно ответил Лерин.
И, прежде чем провалиться в тяжелый сон, Миранис поймал вдруг на себе удивлено-задумчивый взгляд Лерина. Лерин... удивлен? Но даже на усмешку сил уже не хватало.
***
Это место наверху башни когда-то было его любимым. Отсюда видны и густые леса, и пронзающая их лента полноводной реки, Вилии, и возносящиеся над горизонтом серо-синие горы. Элизар любил когда-то тут встречать каждое утро... когда-то... когда рядом с ним стоял, любовался их Виссавией, его старший брат. Наследник. Гордость клана. Который так и не успел стать вождем.
Как давно это было? Он уже и не помнил. И даже боль, не оставляющая его когда-то ни на миг, вдруг отступила. Элизар улыбнулся, и над Виссавией пробилось сквозь тучи солнце. Когда он в последний раз видел солнце? Он поднял ладонь, поймал скользнувший к нему лучик, бросил взгляд на резвящихся в небе пегасов и вдруг понял... что сейчас почти счастлив.
Та кассийская девчонка, выбранная для него советниками. Гости, перевернувшие замок Арама с ног на голову, принц и его телохранители, чья сила ошеломляла даже вождя. И ни капли той похожей на зависимость любви, что испытывали к нему виссавийцы. Может, в этом его спасение?
– Мой вождь? – услышал он тихий, похожий на дыхание, зов Арама. – Все готово к их отъезду.
Еще недавно Элизар бы обрадовался этой вести. Еще недавно он не хотел чужаков в своем клане. Но это было до того, как он увидел упрямую Калинку.
– Передай принцу, что я встречусь с ним завтра.
– А их отъезд? – удивленно выдохнул Арам.
Невинное дитя. Он до сих пор не растерял способность удивляться своему вождю. Радоваться за него. Как долго они смогут радоваться? Как долго не настигнет Элизара новая волна безумия?
– Я сам решу, когда их выпускать из Виссавии.
И выпускать ли. Или кого выпускать. Они сами сюда пришли и было занятно почему. Не ради его женитьбы же? Не наследник Кассии собственной персоной. Не под покровительством Виссавии. Что-то было тут не так... и Элизар жаждал узнать что. Впервые за долгие годы ему было это интересно. И кого увидела в нем его дорогая невеста?
Безумие. 3. Арман. Рина
Виссавия все же прекрасна. Таких гор не встретишь в Кассии, и когда взлетишь на самую вершину, выше облаков, то можно увидеть, как заходит огромное, ярко-красное солнце. Внизу, под облаками, наверное, все еще бесилась буря. Здесь было тихо и спокойно… во всей Виссавии было бы спокойно, если бы вождем ее был…
Аши раскрыл крылья, потянувшись тонкой нитью к носителю. Рэми горел в лихорадке, стонал в бреду, кричал что-то на виссавийском, и вновь затихал, вслушиваясь в голос брата. Арман был рядом. Не отходил от постели Рэми ни на шаг, отдавал мягким, тихим голосом приказы частенько заглядывающим дозорным. И вновь говорил, говорил, успокаивал словами, когда Рэми вновь начинал кричать в бреду от боли.
Эта земля, это солнце, эти горы могли бы быть его… если бы он не принял в себя вторую душу, Аши. И не получил в ответ одно страдание.
Нити сами легли в ладони. Вплелись в неведомый Аши узор… он не знал, что будет завтра, впервые в жизни не знал: судьба его носителя застилала ему глаза слепящим туманом. Этот туман был везде… что бы Рэми не сделал, его судьба сильно повлияет на судьбы этого мира.
И на судьбу самого Аши. Но самым важным было не это…
– Почему бы тебе не жить, Рэми? Ради этого проклятого мира. Ради тех, кто тебя любит. Ради твоего драгоценного Мираниса, который намерен тебя спасти… только спасает он или губит, а? Спасаю или гублю тебя я?
И впервые не смог ответить на свои вопросы. Он, полубог, владеющий судьбами, он впервые не знал, чем это для Рэми закончится. Чем закончится для Мираниса, увы, знал.
Где-то вдалеке вновь раздался сдавленный всхлип и, бросив последний взгляд на спящее в облаках солнце, Аши полетел обратно. К своему носителю. Вздохнул, укрыл его крыльями, и Рэми, к облегчению Армана, наконец-то заснул.
– Я посижу с ним, мой архан, – прошептал Нар, укутывая Рэми в легкое одеяло. – Вам с Лиином лучше сейчас отдохнуть. Когда он проснется, ему понадобятся все ваши силы. А позову, если что.
Арман лишь скривился, но вышел. Лиин послушно выпил поданное Наром зелье и без сил упал на скамью. А Аши вслушивался в тяжелое дыхание носителя и видел, как расходятся тучи над Виссавией, как проглядывает через них яркое, радостное солнце.
Как же сложно менять нити судьбы вслепую. Как сложно быть подобным обычному смертному, когда не знаешь… что с тобой будет завтра. А так хотелось бы знать. И изгнать отвратительное чувство, что ты опять все испортил.
***
Арману очень хотелось бы разозлиться на принца, но не получалось. На этот раз все было иначе, чем в Кассии. Да, Миранис вновь ранил Рэми, но теперь это не приносило ему радости. Вина в его взгляде, молчаливая забота его хариба, который в покои брата заглядывал часто. Слишком часто. И эти слова, что Рэми нельзя встречаться с его дядей…
Арман вошел в свои покои, стянул белоснежный плащ и бросил его на скамью у двери. Что он сможет заснуть, он не верил: слишком беспокоился о брате. Лихорадка все еще мучила Рэми, Тисмен разводил руками и говорил, что надо ждать...
Ждать! Как же Арман не любил ждать!
Возле окна что-то слегка сдвинулось, и, поняв, что он не один, Арман потянулся за клинком. И сразу расслабился: в тени портьеры застыла гибкая, женская фигурка, скрытая белой тканью. Знакомая. Слишком знакомая, чтобы обрадоваться этой встрече. Если Миранис узнает, что они вновь разговаривали, наедине, без присутствия послов, он не похвалит. И будет прав.
Впрочем, Арману ли бояться гнева Мираниса? Не теперь, когда его брату снова плохо.
– Моя архана, – холодно сказал Арман, стягивая с пальцев один перстень за другим и бросая их на столик. – В Кассии девушке не принято входить в покои незнакомого мужчины. Вас могут неправильно уразуметь. А неправильное разумение сейчас может привести к не очень хорошим последствиям, вы же понимаете. И, надеюсь, не желаете дипломатического скандала.
А все же она красива, даже желанна. Была бы она кем-то другим, и Арман всерьез подумал бы, чтобы сделать ее любовницей. Молочно-белая кожа, длинные, блестящие волосы, тонкие черты лица, невероятная кошачья гибкость, которой в достатке было и у Рэми, и у Лии. И эти темные глаза, почти лишенные белка... взгляд, пронзающий душу. Все виссавийки такие? Тогда понятно, почему их прячут в клане. От таких сложно отказаться.
– Я ждала вас! Мне надо с вами поговорить! – быстро зашептала она с едва ощутимым акцентом. – Прошу вас!
Она так мило просит! А он так не хочет отказывать. Но, скорее всего, придется.
– Не думаю, что смогу помочь, моя архана.
Она лишь вскинула дерзкий взгляд и посмотрела в прямо в глаза. Смела, как и любая виссавийка. Кассийка бы не посмела так заявиться в покои к чужому мужчине, так с ним разговаривать, так одеваться… вроде и закутана в белоснежную ткань от головы до пят, но эта ткань струится по стройному телу, показывая больше, чем скрывая. Ни одна женщина кассийка, кроме родных, не посмела бы разговаривать с Арманом как с равным. Без тени смущения.
– Я позову... – начал Арман.
– Не надо никого звать, – горячо зашептала Рина, поспешно шагнув к Арману. – Просто выслушайте. Прошу вас! Выслушайте!
Она схватила его за рукав и потянула к широкой скамье. Усмехнувшись, Арман поддался, сел рядом с виссавийкой и невольно залюбовался. Отблески огня играли на ее тонком лице, глаза умоляюще блестели, так маняще темнели пухлые губы...
Это было слегка невыносимо сидеть к ней так близко и не сметь прикоснуться.
– Прошу вас, выслушайте меня! Прошу! Понимаю, вы обижены. Но все не так, совсем не так. – Она пыталась говорить горячо, убеждающе, но слова на чужом языке явно давались ей с трудом, оттого она растягивала фразы, не в силах вложить в них ту горячность, что сияла в ее глазах. – Брат болен. Очень. Но никому вреда не делает... Поймите! Мы не хотели вас обидеть. Но как, как в таком виде показать его невесте? Я прошу вас! Умоляю! Не уезжайте. Дайте нам седмицу или две, и я обещаю, брату станет лучше. Уже стало, смотрите!
Девушка подбежала к окну и раньше, чем Арман успел возразить, распахнула ставни, впустив неожиданно ласковый вечерний свет. Не понимая, чего она хочет, Арман встал рядом и, выглянув в окно, опешил.
Даже парки повелителя не могли сравняться с великолепием Виссавии. Там, за стенами стоявшего на горе замка, раскинулся восстановившийся внезапно лес. Огромные деревья, украшенные россыпью сочных плодов, серебристые ленты рек, то игриво прятавшиеся за листвой, то вновь из-под нее выныривавшие, парившая над лесом пара белоснежных пегасов.
Залюбовавшись грацией животных, Арман почти забыл о виссавийской принцессе. Поймав на себе ее жаркий взгляд, он вдруг понял – не волнует его красота за окном. Впервые в жизни хочется только одного, чтобы эти черные глаза запылали страстью так же неистово, как теперь пылали мольбой.
Но ни одна красавица не заставит его предать брата. А исполнение ее просьбы, увы, граничит с предательством.
– Я принесла вам что-то, – прошептала принцесса и вложила в ладонь Армана небольшой глиняный кувшинчик. – Я знаю, что вы не доверяете нашим целителям, но это… поможет целителю судеб.
– С чего вы взяли… – выдохнул Арман, аккуратно поставив кувшинчик на стол.
– Он ведь ваш друг, да? Я слышала, что вы просидели у его кровати все это время. Слышала, что вы его очень цените… может, потому что видите в нем умершего брата?
Боги, как близка она к истине! Опасна близка! И опасно многое видит. Арман уже хотел вышвырнуть ее за дверь, забрать из Виссавии брата и забыть. Потому что если Миранис прав…
А неправым принц не выглядел. Возвращение сейчас было для него самоубийством. И если остальные телохранители его поддерживают, Миранис не выдумал опасности. И Рэми действительно лучше не попадаться в руки вождя Виссавии.
– В этом нет ничего злого, – воскликнула Рина. – Я плохо помню Нериана, но, говорят, он был чудесным мальчиком…
– Вы знаете, что вождь делал с этим «чудесным мальчиком»? – не выдержал Арман. – Я помню ту ночь, когда он избил моего брата до полусмерти. Высшего мага, целителя, ради богов! Моего брата мучили кошмары из-за вашего вождя. И я понимаю, на что вы надеетесь. На то, что целителю судеб удастся…
– Я просто… – опустила голову Рина. – Просто мой брат будто очнулся… стал таким, каким был прежде. Таким, каким Нериан его любил.
У Армана на миг перехватило дыхание. Да, его брат любил своего дядю. Рассказывал о нем с таким восторгом, считал Виссавию вторым домом.
Но это было когда-то. Теперь у брата другой дом, другая семья, и Арман больше не позволит...
– Вы называете его Нерианом, – прошептал он. – Но я...
– В Виссавии его все так зовут. Вождь запретил его называть кассийским именем. И, сказать по правде, мы его даже не знаем...
Вот как. Арман погладил подбородок и задумался. Покров богини, конечно, хорошо, но то, что виссавийцы сами себя ослепили... Боги, какие глупцы! Впрочем, оно и к лучшему.
– Могу я вас попросить... – спросила вдруг Рина.
– Еще о чем-то? Рина, поймите, я не влияю на приказы принца, если он решит уехать, он уедет. Я всего лишь служу наследнику, как, сказать по правде, служу и его телохранителю. Моя с ними дружба ничего не меняет. Скажу более... я никогда не попрошу их о том, что не считаю правильным. Ваш вождь показал себя не совсем гостеприимным хозяином. Я понимаю вашу боль... но в первую очередь я забочусь о своей стране, о своем наследнике, о своем друге, в конце концов. А Виссавия явно не идет целителю судеб на пользу.
– Я понимаю... – прошептала Рина. – Но... моя просьба не касается ни принца, ни телохранителей, ни даже моего брата.
Арман вновь удивился, а она впервые смутилась. Опустила взгляд, слегка покраснела, и замокла, явно подбирая слова. И Арман чуть было не попросил ее говорить на виссавийском, но к чей ей облегчать задачу? Может, ему совсем не стоит знать, что она хочет сказать.
А Рина тем временем заговорила. И Арман ушам не поверил:
– Когда я увидела вас впервые, я вдруг подумала, что вы другой... совсем... – что она несет-то? – что вы прекрасны.
– Рина...
– Ваш холодный взгляд...
– Поймите, я... – пытался остановить ее Арман и осекся, когда она коснулась его губ, оборвала на полуслове.
– Вы уедете, и мой брат вновь сойдет с ума. Вновь меня ударит, может, даже убьет. Я знаю, что однажды он меня убьет. Потому я просто хочу... Я просила узнать... кажется, у вас сейчас нет любовницы. Никогда не было жены.
Это опасно. Крайне опасно. Арман уже понимал, чего она от него хочет, и понимание мутило разум дурным предчувствием. Но одна мысль о том, что эта виссавийка может быть его, вскипятила кровь в жилах. Желание возрастало, отдавало сладостной тяжестью в бедрах, но Арман молча смотрел на нее и ждал. Еще надеялся и боялся, что ошибся.
– Можете ли вы... можешь ли ты... быть моим хотя бы сегодня. Пожалуйста. Тебе же ничего не стоит.
Очень даже стоит. Арман уже видел эту цену, и знал, что не сможет ее заплатить.
– Ты просишь слишком многого, Рина, – выдохнул он. – Если твой брат узнает...
– Мой брат не узнает. А если узнает, не будет возражать. У нас женщина вольна пойти с любым, если захочет. Если я не покину Виссавию, моему брату все равно, кто согреет мою ночь. А мне... мне нет. Пожалуйста. Только сегодня, только сейчас...
«Любимый», – прошептала она на виссавийском, и Арману это совсем не понравилось. Все это было слишком серьезно. Для нее. И, наверное, не стоило бы отвечать на ее робкий, несмелый поцелуй, но... виссавийцы не врут. И если ее брату все равно, то и он останавливаться не собирается.
Он осторожно обнял ее за тонкую талию, притянул к себе, наслаждаясь ее сладостным жаром. Усмехнулся, когда она обняла его за шею, приподнял, не отрываясь от мягкости ее губ, и уже не думая, не сомневаясь, вжал в стену, коленом чуть раздвинув ей ноги. Нарастающее желание сводило с ума, и Арман оперся ладонями в стену, чтобы не пугать ее прикосновениями, и, целовал медленно, осторожно, мягко скользнув бедром вверх.
Рина вздрогнула, и Арман оторвался от ее губ, готовый остановиться, но она и не пробовала убежать, оттолкнуть, лишь закрыв глаза запрокинула голову, прикусила губу и слегка застонала в ответ на движение его бедра. Бедная девочка, она и не знает, что ее ждет. Арман улыбнулся, попробовал на вкус ее шею, куснул слегка мочку ее уха и вновь поцеловал более властно, жестко. Скользнул ладонью ей на грудь и усмехнулся ей в губы, не почувствовал сопротивления. Еще и смелая. Ибо до опытности его любовниц ей, увы, было далеко.
Губы изучали ее, ласкали, уговаривали, звали за собой. Ладонь сама собой скользнула вниз, по плоскому животу. Ниже... Он сжал ее колено, и мягко проведя пальцами по бедру, скользнул ладонью между ними. Рина оторвалась от его губ, всхлипнув. Он двинул пальцами ей навстречу и усмехнулся, когда она ошеломленно раскрыла глаза, судорожно вцепилась его рубашку и вновь застонала, рванув бедрами в такт его пальцам.
Арман набрал темп, вслушиваясь в ее судорожное дыхание, в стук ее сердца, в слетающие с покрасневших губ стоны. Он ласкал мягко, осторожно, наслаждаясь ее изумлением и невинностью, и замер, когда она задрожала в его руках, уронила голову на его грудь и замерла, обняв его за пояс.
– Вижу, тебе нравится, – сказал Арман, холодно, чтобы убить в ней последние сомнения. – Ты на самом деле хочешь продолжить?
– Да...
– И понимаешь, что дороги назад не будет?
– Ее уже и так нет.
Умная девочка.
– Пожалуйста, Арман..., – умоляюще прошептала она, – еще...
Просить второй раз не пришлось. Арман подхватил ее на руки и, ногой распахнув дверь, влетел в спальню. Уже не думая о нежности, он бросил ее на кровать и вновь улыбнулся, вжав ее в белоснежные простыни. Он не знал, как он умудрился справиться с виссавийскими одеждами, не хотел знать. Он осыпал ее поцелуями, наслаждаясь прикосновениями ее кожи. Он так старался не торопиться...
Пояс слабо поддавался под ослабевшими внезапно пальцами. Она помогла. Справилась и с узлом, и с застежками, не обрывая их страстного уже поцелуя. Обвила его ногами, всхлипнула едва слышно, когда он вошел. И зверь в Армане пробудился, почувствовал запах ее крови, а разум уплыл в теплом мареве. Он двигался, слизывая слезы с ее щек, вглядывался в ее взгляд, где боль мешалась с исступлением, и целовал искусанные до крови губы. Он хотел ее в этот миг так, как не хотел никого ранее, и упивался собственной страстью.
Мир вспыхнул сладостной болью, и Арман на миг замер. Отхлынувшая страсть оставила опустошение и безразличие, и Арман перевернулся, так, чтобы Рина оказалась на нем верхом. Продолжая ее целовать, лаская большим пальцем ее подбородок, он потерся о нее бедром. Рина пыталась вырваться, но на этот раз Арман не позволил. Обвел языком ее нижнюю губу, вновь поцеловал, лаская ее плечи, ее тонкую спину. С холодным теперь безразличием вел ее по вершинам наслаждения, и, когда она вновь обмякла, мягко отстранил от себя и сел на кровати.
– Надеюсь, ты не будешь жалеть.
– А ты? – спросила она и спокойно легла на кровати, будто вовсе не стесняясь своей наготы. Ее точеное тело розовело на белоснежных простынях, на атласной коже алели следы их страсти.
– Я мужчина, мне легче.
– Это вы думаете, что вам легче, – облизнула губы Рина.
Арман встал и, подумав, что звать Нара все же стоит, отыскал в сундуке у кровати простую белоснежную тунику с серебренной вышивкой по вороту. Там же нашлись и штаны в тон тунике. Ткань мягкая, дорогая, вышивка тонка и старательна, но для архана этот наряд совсем скромен.
Однако пора возвращаться к брату. Полного наряда архана без Нара не одолеть, а тот, что был на нем раньше – безнадежно испорчен. Но под плащом и этот на время сойдет.
Рина разочарованно вздохнула. Соскользнула с кровати, подошла к Арману и тихо прошептала:
– Уже уходишь?
– Я не могу жить лишь тобой, Рина. Тебе придется с этим смириться.
Она явно не хотела смиряться. Вновь потянулась к его губам, и в Арман вновь поддался, на этот раз не чувствуя огня страсти. Его голод сейчас был утолен. До пресыщенности. Пора возвращаться. Им обоим.
– Арман! – позвал кто-то, и по тону Арман сразу же понял: Миранис в бешенстве.
Вздохнул, вновь стянул с плеч плащ и укутал в него обнаженную Рину. Скандала теперь не избежать. Как и наказания. Миранис лишь двинул рукой, и Арман отлетел к стене, в плече что-то хрустнуло, но губам побежала кровь. О боли он не думал, он почему-то думал о ошеломлении в глазах Рины, ее животном, на грани ужасе страхе.
– Не смей! – закричала Рина, бросаясь к Миранису.
Кадм подхватил ее за талию, швырнул в кресло и сказал, кинув на Армана насмешливый взгляд:
– Не бойтесь, моя архана. Вашего любовника лишь слегка помнут, но всерьез ему никто вредить не будет. У него есть защитники посильнее вас, не так ли, Миранис?
Арман лишь слегка улыбнулся. Да, конечно, даже Миранис не посмеет его тронуть. Потому что Рэми не простит…
И бешенство в глазах Мираниса чуть приутихло.
– Ваш телохранитель, – быстро сообразила Рина. – Пожалуйста, не трогайте Армана ради вашего телохранителя, его друга.
Арман чуть не взвыл от отчаяния: зря Рина вспомнила о Рэми, теперь все станет только хуже. Миранис побледнел от гнева, Кадм нахмурился, глаза его полыхнули магией, и в затемненной спальне на миг стало тяжело дышать.
– Друг? – насмешливо переспросил Миранис, сжимая кулак, и внутренности Армана скрутились от боли. — Это я его друг, Арман же для него кто-то больше. И лучше вам, моя архана, между Арманом и моим телохранителем не вставать.
Она и не встает! Никогда не встанет! Арман хотел что-то сказать, но не мог: воля Кадма скрутило ему горло. Говорил теперь принц, и Арман понимал, что от ответов Рины зависит теперь многое. И надеялся, что она не скажет чего-то лишнего.
Что Рина может навредить его брату всерьез, Арман не верил. Не эта дерзкая, многого не понимающая девчонка. Как она осталась одной рядом со своим сумасшедшим братом? Как не сумела сломаться там, где не каждый мужчина бы выдержать? И откуда брала силы теперь, кутаясь в плащ Армана, встать перед принцем гордо выпрямившись, задрав подбородок. И глядя наследнику прямо в глаза, не выказывая при этом и тени страха.
Мало кто бы осмелился. Даже Арман осмеливался далеко не всегда. И никогда, пока Миранис был в бешенстве.
– Я не хочу вставать между вами, – сказала она. – Я лишь прошу попытаться. Попытаться помочь моему брату. Может, ваш телохранитель сможет... почему вы не можете понять? Он мой брат, слышишь, принц!
Миранис слышал, очень хорошо слышал. Но Арман великолепно знал, что принц не поможет Рине. По той же причине, почему не поможет он. Если выбирать между Элизаром и Рэми они всегда выберут Рэми.
– Он не сможет, – Миранис теперь говорил гораздо спокойнее, будто вспомнил вдруг, что разговаривает не с одним из своих воинов, а с простой девчонкой. – Вы же знаете, наверняка знаете, принцесса, что виной всему не болезнь вашего брата, а то, что сидит в нем. Это что-то нацелилось на моего телохранителя. И, верьте мне, если мой телохранитель станет таким же, как ваш брат, он сотрет с лица земли все страны белой Лиги. Вашу Виссавию тоже. Хотите спасать вашего брата такой ценой?
– Это не... – выдохнула Рина, сразу растеряв свою запальчивость. — Это невозможно. Рэми может стать таким... лишь... убив моего брата. Или Алкадия. Виссавия никогда не позволит.
Миранис побледнел, и дышать сразу стало легче: принц, как и его телохранитель вмиг забыли об Армане. Во взгляде принца промелькнуло понимание, он слегка покачнулся, оперся рукой о стену и засмеялся:
– Алкадий тоже такой?
– Да, – ошеломленно выдавила Рина.
– И его нельзя убивать или перетянешь на себя его безумие?
– Да.
– Так вот почему она... боги... вот почему она тогда вмешалась... Идите, принцесса. Я не убью вашего Армана. Я не уеду из Виссавии. Ваш брат... завтра ваш брат примет нас в своем замке. А пока он просит не покидать клана. Только вы понимаете, что это не совсем просьба, а, скорее, приказ? Хорошо понимаете. Рады ли вы, моя архана?
Но все же она была рада. Она смотрела на Мираниса так, что в душе Армана шевельнулось подобие ревности: с надеждой и восхищением. Она улыбнулась вдруг, развернулась и выбежала из его покоев, и дышать вновь стало тяжело: Миранис затянул невидимую удавку.
А дальше Арман мало что помнил. Миранис его и пальцем не тронул, бил лишь Кадм. Молча, метко, великолепно зная, куда бить. Мир скрутился в болезненный шар, но и терять сознание Арману не давали. Но это было глупостью по сравнению с тем, что он пережил в царстве Айдэ.
– Хватит! – приказал Миранис, отворачиваясь, и Арман лишь усмехнулся, увидев рядом с собой Тисмена.
Миранис не позволит, чтобы Рэми увидел его таким. Миранис ожидаемо выплюнул:
– Исцели его. И проверь лекарство, что принесла Рина.
– Ты хочешь теперь разбудить Рэми?
– Не обманывайся, – ответил Миранис. – Либо я его разбужу, либо это сделает кто-то из людей Элизара. Вождь настаивал, чтобы Рэми завтра пришел со мной.
Арман молчал, не выдавив и стона, когда его исцелял Тисмен. Зеленый телохранитель вовсе не жалел главу северного рода, скорее наоборот, и исцеление его было не менее болезненным, чем побои Кадма.
Но закончил он достаточно быстро. И Арман сорвался в покои брата, преодолевая исчезавшую с каждым шагом слабость.
Там было все так же темно и тихо. Миранис сидел на кровати, придерживая Рэми свободной рукой. Брат все еще не очнулся. Его била лихорадочная дрожь, волосы его слиплись от пота, а лицо все так же скривила болезненная гримаса. Будто вслушиваясь в тихий шепот Мираниса, он уронил голову на плечо принца и что-то прошептал на виссавийском.
А Миранис бросил на Армана злой взгляд и с терпеливостью сиделки начал вливал сквозь сжатые губы брата принесенное Риной лекарство. Он едва слышно умолял Рэми не упрямится, пить..., и брат слушал. Со стоном глотал зелье, и снова шептал что-то на виссавийском, пытался вырваться, но выпить ему пришлось все. До последней капли.
Он перестал вдруг дрожать, упал на руки Мираниса. Открыл глаза, и посмотрел на принца с легким удивлением:
– Прости, – сказал принц. – Не думал, что это будет так болезненно.
– Калинка? – голос Рэми был слаб и едва слышен, но принц услышал:
– Вернулась в замок, – мягко улыбнулся он.
– Мы уже в Кассии?
– Нет, – и улыбка исчезла с глаз Мираниса. – Не знаю, к худшему это или к лучшему, но завтра ты увидишь своего дядю. Спи, друг мой. Мне надо идти, но твой брат останется с тобой.
Рэми заснул, на этот раз без лихорадочного бреда, и Миранис осторожно опустил его на кровать. И мысленно спросил, пронзив Армана внимательным взглядом: «Он звал тебя в бреду. Этот мальчишка будто чует, когда тебе плохо».
Арман даже не сомневался, что чует:
«Да, мой принц».
«Ты же понимаешь, что лучше не рассказывать Рэми о Рине».
«Ты же понимаешь, что однажды он и сам узнает, и может нам всем не простить».
«Пусть сначала доживет до этого «узнает»», – усмехнулся принц, и Арману стало вдруг тошно от этой усмешки.
***
Темно и прохладно, и так приятно в этом редком затишье среди порывов бури. Лес теперь другой, настоящий, и будто не помнит о недавней буре, живет едва слышными шорохами и ароматами цветов, от которых голова идет кругом. И страшно, богиня, как страшно-то идти по извилистой, едва заметной в темноте тропинке.
Игна поцарапала лодыжку и зашипела от боли, осторожно выпутывая ногу из зарослей ежевики.
– Пошли домой! – начал канючить братишка.
– Какое домой! – закричала девушка, наскоро залечивая царапину. Учитель доволен не будет: мало того, что влипла в ежевичник, так еще и сил слишком много на исцеление потратила, а ведь завтра посвящение. – Пока бури нет, надо пользоваться. Понимаешь? И вообще, не ты ли хотел посмотреть на кассийцев?
– Ну, хотел, – не унимался не по годам умный братишка. – Глупость хотел. Темно, еще шею сломаешь... а я прохода делать не умею.
А она умеет? Вместо того, чтобы вывести их прямо к замку, попала в лес. Где замок она понятия не имеет, и как вернуться назад, сказать по правде, тоже не совсем...
– Ишь ты какой! Не о сестре думаешь, а о проходе! Домой не попадешь, в теплую кроватку?
– Тише!
Игна, услышав то, что давно услышал более чувствительный братишка, застыла, осторожно толкая брата в сторону противоположную ежевичнику. Сразу вспомнились предупреждения старших: кассийцы на них не похожи. Они циничны и злы, способны на нечто, о чем воспитанной виссавийке знать не полагается...
Игну всегда интересовало до жути, что это за «нечто», о чем, закатывая глаза, так любила распинаться долгими вечерами целительница-мать.
– Они как хищники. Едят мясо других животных, но не это самое страшное – они «едят» друг друга. Наслаждаются чужими страданиями. Когда я подхожу к такому человеку, мне его не исцелять, мне его убить хочется. Их жертвы... они не лучше. С таким же удовольствием, как и их мучители, истязают слабейших. Для их женщин избавиться от ребенка – ничего особого. Их жрецы убивают детей, родившихся вне брака. Если такой ребенок даже выживет, то лучше ему не будет – его просто «сожрут». Я не понимаю жестокости этих людей. Не понимаю, как можно другим причинять боль и этим наслаждаться... Я не понимаю, как можно спать с мужчиной, его ненавидя.
– Мама, а что значит «спать с мужчиной»? – перебила однажды Игна словесный поток матери.
Мать как-то смутилась, потом на лице ее появилась странная улыбка, щеки порозовели, и она ответила гораздо мягче:
– Сама узнаешь, детка, когда время придет. И с нужным человеком. Тогда и возблагодаришь богиню, что не родилась кассийкой.
– Ты говоришь о любви?
– Я говорю о любви.
– А если она не ответная?
– Тогда это не любовь. Тогда надо идти к целителю душ и попросить избавить себя от пагубной страсти.
Игна замолчала сразу. Она давно и безумно любила мужа соседки: улыбчивого Ларила. Ларил, казалось, отвечал ей взаимностью, но странная это была взаимность: в учебе помочь, подсказать заклинание, утешить словом ли, делом ли, но никогда не переступал той невидимой черты, за которую так хотелось переступить Игне...
Она даже книжку в библиотеке нашла, с запрещенными заклинаниями. Даже переписала приворот на бумажку и всегда носила на груди, боясь, что кто-то найдет.
А если найдут, то ей не поздоровится – «ограничивать чью-то свободу» категорически нельзя. Игну на годы запрут в храме, до тех пор, пока она «не осознает всю тяжесть своего проступка».
Если она использует заклинание и ее поймают... Игну могут лишить дара и выгнать с позором из Виссавии, а этого она не переживет. Но и жить без Ларила, без его мягкой улыбки, теплых глаз, она уже не могла...
Потому и томилась сколько лун, не спала ночами, плакала в подушку, сомневалась, потому и решила поддаться на уговоры брата и пойти «посмотреть на кассийцев».
Может, не так страшно оно, изгнание?
Может, не такие уж кассийцы и звери, как рассказывает мать?
– Боюсь, – прошептал за спиной брат, в одно мгновение став из «настоящего мужчины» хнычущим мальчиком.
– Постарайся сойти с тропинки. Только тихо.
Игна услышала, как зашуршали кусты. Как тихо всхлипнул брат, наверное, все же попав в проклятый ежевичник. И сама сделала шаг в темноту, почему-то зная, что не успеет, и даже желая не успеть.
Если это виссавиец, то ей ничего не грозит, кроме долгого разговора с учителем. Если это кассиец... она очень хочет увидеть кассийца. Настоящего. Кого-то, кто никогда бы не осудил ее страсть к Ларилу.
– Кто тут?
Мужчина. Сердце Игны дрогнуло. Кассиец. Виссавиец бы и в темноте ее узнал...
В воздухе засветилось что-то, похожее на маленькую звездочку, звездочка разрослась, и Игна зажмурилась, боясь даже пошевелиться. Что-то хрустнуло рядом. На Игну дохнуло запахом мужского пота и чего-то еще, чуть пряного, приятного. Чужие, холодные пальцы коснулись подбородка, мягко заставляя повернуть голову, и только тогда Игна решилась открыть глаза.
– А ты хорошенькая, – присвистнул немолодой и лысоватый мужчина. От его сладкого, приторного голоса Игне стало почему-то не по себе. – Виссавийка. У меня никогда не было виссавийки.
– Пусти, – пыталась прошептать Игна, но голос предательски захрипел. – Пусти...
– Куда же тебя такую хорошенькую пустить, да на ночь глядя? – рука незнакомца легла Игне на грудь и от прикосновения ее передернуло. – Да пущу, пущу, не волнуйся, только чуть позднее...
– Доброй ночи, Ферин, – холодный голос заставил Игну вздрогнуть. Скосив глаза, она увидела за спиной кассийца неясную, расплывающуюся в невольных слезах фигуру. – Вижу, вы слегка заблудились. Буду рад проводить вас в замок.
– А если я скажу, что не заблудился, Арам? Что желаю встретиться с вождем?
Арам, советник вождя, которого уважал даже строгий отец. И Игна замерла, боясь шевельнуться, она уже и не знала, что лучше: липкие, холодные пальцы кассийца или холодный, незнакомый тон советника. Никогда ранее она не слышала, чтобы мужчины с кем-то так разговаривали.
– Тогда я повторю свой ответ – вождь не желает этой встречи. А я не желаю, чтобы вы выходили из замка.
– А как вы мне запретите?
– Я ничего запрещать не буду. Если вы решите еще раз покинуть стены моего замка, я расскажу принцу, что вы настаиваете на тайной встрече с вождем, а также плутаете по лесу в поисках невинных виссавийских девушек. Или же вы перестанете упрямиться, и мы забудем о данном инциденте. Вы мой гость, я не желаю неприятностей.
– Я тоже их не желаю, – смирился Ферин, отпуская Игну и оборачиваясь к Араму. Девушка пошатнулась, потом вдруг рванула в темноту, не обращая внимания, как в кровь раздирает ноги о ежевичник. Теперь она знала, что это такое «ограничивать чью-то свободу».
Выдернув из-за пазухи листок бумаги, она порвала его в клочья и вздрогнула, когда услышала за спиной тихий шепот брата:
– Игна?
– Возвращаемся домой. Хочу поговорить с целителем душ. И не смей приближаться к кассийцам, слышишь!
– Хорошо, сестренка, – брат вдруг прижался к Игне. – Ты только не кричи больше, слышишь? Не дрожи... не плачь... все сделаю, как скажешь...
Она не плакала, она совсем не плакала… почти не плакала…
***
Аши шевельнул крыльями, отзываясь на легкую боль в голосе Армана:
– Прости меня, прости, брат. Знаю, что все это тебе не понравится. Но мне на самом деле лучше молчать… прости, ради богов.
О чем просит прощения, глупый?
Аши поднял ладони, нити судьбы заскользили меж его пальцами. Нить Рины, ни Армана, теряющаяся в темноте нить Рэми. Вскоре все решится. Встанет на свои места…
Либо… либо нить оборвется. Рэми, его, Армана.
– Спи, – прошептал Аши, склоняясь на Арманом.
И старшой, которого боялись почти все в замке повелителя, заснул у кровати своего брата. Скользнувший в спальню Лиин посмотрел туда, где стоял Аши, поклонился второй душе своего архана и задернул плотные шторы, отделяя их неожиданно солнечного вечера. Завтра… завтра будет новый день.
– Видишь меня? – спросил Аши, вмиг оказавшись возле Лиина. – Видишь… но Рэми не говори.
– Не скажу, мой архан, – спокойно ответил Лиин. – Ведь я служу не только ему, но и тебе.
Безумие. 4. Рэми. Разговор
Всю ночь перед встречей с вождем Миранис не спал. Он стоял у распахнутого настежь окна и любовался Виссавией. Серебрились в лунном свете листья деревьев, сверкала прячущаяся за кронами река, оглушительно сладко пахло какими-то цветами. И было спокойно… так спокойно и тихо...
Миранис смотрел на эту страну, до последней травинки пронизанную магией, и начинал понимать… что никогда и ничего не видел прекраснее. Нигде и никогда он не чувствовал такого покоя, нигде и никогда магия не струилась сквозь кожу, не холодила кровь в жилах странной тоской. Никогда и нигде он не был так близко богам…
Великая виссавийская богиня была везде. Ее дыхание чувствовалось в дуновении прохладного ветерка, в сладости огромных, поблескивающих в полумраке цветов, в шелесте крыльев летающих вокруг ночных бабочек. Одна из бабочек опустилась Миранису на плечо, махнула темными крыльями, обдавая едва заметной, чуть светящейся в темноте пыльцой, и дышать стало еще сложнее…
Миранис поймал себя на мысли, что не хочет возвращаться в Кассию. Что завидует виссавийцам, которые могут это видеть, чувствовать каждый день. А еще… что та буря, встретившая их в клане, была ненастоящей. Чужой. Бедой, которой могло и не быть.
Вот она настоящая Виссавия. И такой она станет, если…
– … если он будет ее вождем, – вслух сказал стоявший за спиной принца Тисмен. – Мой принц, не мучай себя. Не думай об этом. Иначе сойдешь с ума.
Но Миранис уже не мог не думать… он захлопнул ставни и слабеющим голосом попросил Тисмена сделать ему слегка снотворного зелья. Сам он заснуть не сможет.
***
Утро пахло мучительной сладостью и росой. Окна, скорее всего, были открыты настежь, влетал в спальню легкий ветерок. Рэми уже давно проснулся, но еще лежал, закрыв глаза и наслаждался покоем, тем, что может дышать, и в груди не разрывается от боли, что кожа не горит от каждого прикосновения, что не хочется кусать губы, чтобы удержать рвущиеся стоны.
А что, если он только попробует пошевелиться, и боль вернется? И брат, что сидел рядом целую ночь, вновь примчится на тихий зов, будет успокаивать, что-то шептать, обнимать, как в детстве, пока боль не утихнет...
Только они уже давно выросли, Арману надо отдохнуть, а Рэми хватит лежать в кровати. Он медленно открыл глаза, повернулся на свет, к распахнувшемуся за окном небу, к влетающему в спальню свежему воздуху.
Светало. Серело чистое еще небо, пронзали его первые лучи солнца, оглушительно громко заливались птицы. Пахло сладостью лилий и горечью сирени, тянуло влажностью, а на подоконнике собрались капельки росы.
Но Рэми видел лишь Мираниса, его силуэт на фоне серо-розового неба. Принц стоял к нему спиной, смотрел куда-то в окно, и темная тоска тянулась от него тяжелым шлейфом.
Принц был чем-то недоволен. Он устал и тоже не спал большую часть ночи. А еще Рэми чувствовал, что Миранис знал о его пробуждении, давно знал. Как и то, что Рэми на него смотрит.
– Ты прав, она красива, – чуть мечтательно сказал Мир. – Твоя Виссавия прекрасна. И ты... брат, прости – дурак. Отказаться от такого...
Красива? Может быть. Но разве красота важна? Рэми вздохнул, сел на кровати, спустив на пол босые ноги, и потянулся за кем-то оставленной для него чашей.
Чаша изящная, как и все в Виссавии. Похожа формой и хрупкостью на те белые цветы, что растут по берегам реки… как называются те цветы? Как называется та река? Рэми не помнил. Но от летевшего в открытое окно сладковатого аромата кружилась голова, просились такие ненужные теперь воспоминания…
Он частенько долго просиживал у реки вместе с дядей. Опирался спиной о его колени и слушал… скорее слушал журчание его голоса, чем истории, которые он рассказывал.
И только теперь начинал понимать, что истории ему рассказывали непростые. И дядя уже тогда готовил его к бытию наследником, вождем Виссавии. Только никто не знал, что вождем Рэми не бывать.
Он отхлебнул слегка зелья и удивленно посмотрел на Мираниса: в чаше оказалось не обычное питье Тисмена, а тот самый напиток, которым недавно угощал Рэми Арам. Эльзир... тот эльзир, которого в детстве Рэми никто даже не показывал. И Рэми выпил все, до дна, сразу же почувствовав сладостное облегчение.
Боль не вернется, теперь он это знал. И в голове мутилось гораздо меньше.
– Почему мы не в Кассии? – спросил Рэми, не отрывая взгляда от Мираниса.
Он не надеялся, что Мир ответит, но сегодня принц оказался разговорчивым. В который раз. Виссавия меняет... как вода сочится сквозь пальцы и сглаживает углы, и Рэми страшили эти перемены. А еще больше – их последствия. Нужны ли Миранису эти изменения, нужны ли они Кассии?
– Потому что твой дядя передумал, – сказал вдруг Миранис. – И завтра мы с ним встретимся, Рэми, ведь он так хочет видеть моего телохранителя.
Мы? Хочет видеть?
– Зачем ты это сделал, Миранис? – спросил Рэми.
Сейчас не время говорить об Элизаре. Сейчас надо поговорить о них. Рэми не злился на Мираниса за причиненную боль, за ночь в беспамятстве. Даже в бреду он чувствовал своего принца, знал, что все не так просто. Никогда не было так просто...
Он попробовал встать, покачнулся, вновь сел на кровать и с удивлением посмотрел на Лерина, протянувшего ему руку.
– Я помогу, – сказал телохранитель. – Не думаю, что тебе стоит вставать, но и остановить тебя никому не удастся, не так ли?
Рэми принял помощь. Медленно, все еще пошатываясь от слабости, подошел к Миранису, взял его за плечо и заставил развернуться, посмотреть себе в глаза. Так и есть... Затаенная боль, сомнения и душащий страх.
– Что тебя мучает, мой принц? – спросил Рэми. – Скажи. Вместе мы со всем справимся.
– Вместе? – переспросил Миранис, слегка улыбнувшись.
– Если ты хочешь вернуться в Кассию, только скажи! И я прикажу нас выпустить. Ты же знаешь, даже Виссавия не сможет меня остановить. А там, в Кассии, все станет на свои места. Мой принц...
– Глупец, – отшатнулся Мир. – Какой же ты групец.
Он заставил Рэми присесть на подоконник, посмотрел куда-то вдаль, в открытое окно, и вдруг сказал:
– Знаешь, я даже не ожидал, что вы – такие. Оказывается, я вас совсем не знал, не понимал... даже тебя.
– Какие такие? – не понял Рэми.
– Сегодня я прочитал книгу об Акиме, – не ответил на вопрос принц. – Знаешь, кем он был? В Кассии его почитают как героя, но в наших историях не рассказывают, что этот мальчик был полукровкой. Наполовину кассиец, наполовину виссавиец. Знаешь, как у нас относятся к незаконнорожденным полукровкам?
Рэми знал. Делают рабами, сдают в храм или, что еще хуже – в дом забвения, в качестве красивых игрушек для развлечения арханов.
– Он научил жить твоих виссавийцев… не до конца научил, но все же. Он примирил наши страны. В твоем возрасте, Рэми, у него уже был сын... Арам. Ты, со своей огромной силой, так и не смог одолеть слуги Шерена, а изгой Аким отправил в другой мир самого демона.
Рэми тоже отправил, но Мираниса не поправлял.
– Это все написано в книге? – холодно спросил он.
– Все в книге не написано. Чувствую, там должно быть большее. Твой дядя... о нем там тоже много написано. В борьбе с Шереном он потерял и родителей, и старшего брата. Знаешь, что такое для мага – семья?
Рэми знал. И вдруг похолодев, поняв, что у дяди-то семьи и не осталось… что Элизар теперь один.
Впрочем, у него есть любящая его Виссавия.
– Думаешь, он обо мне помнит? – усмехнулся Рэми.
– Думаю, что помнит. И если он о тебе узнает, ты и шагу не сделаешь из Виссавии. На его месте я сделал бы точно так же. Воздух моей страны излишне губителен для вас, утонченных созданий.
Рэми хотел возразить, что он вовсе не «утонченное создание», но взгляд его упал на полускрытое тонкой тканью зеркало. В отражении, на фоне просветлевшего неба, Рэми различил две фигуры. Одну тонкую и гибкую – его. Другую...
Рэми выдохнул сквозь зубы: рядом с Миром он как подросток. Наверное, и ведет себя – как подросток. Глупо.
– И боишься этого? – спросил он принца. – Или надеешься оскорбить меня, чтобы избавить тебя, наконец-то, от ноши?
От какой ноши, Рэми не уточнил. Да и надо было ли?
– Все еще хочешь это услышать? – Рэми вздрогнул. Прикусил губу. Кивнул. – Ты моя слабость, Рэми. Впрочем, о чем это я? Ты – слабость любого, кто с тобой свяжется. Обаянию целителя противиться сложно, а ты... ты целитель.
– Я никогда и никого не исцелял.
– Исцелял. Твои виссавийцы лечат души, тела, а ты – судьбы. И меня ты исцелил. До тебя я был самолюбивым дураком, – таким, пожалуй, и остался. Но дерзкие слова остановились на губах: сейчас Мир совсем не выглядел самолюбивым. – Только ты, со своей мнимой беззащитностью заставил меня почувствовать... ответственность. Когда ты умер... я впервые понял, что мои поступки, моя жизнь... она принадлежит не только мне. И я отвечаю и за тебя, и за Лерина, и за Кадма, и за Тисмена. Я отвечаю за свою страну. За своих людей. И за ту служанку, что перегрызла себе вены. По моей вине.
– Не понимаю, – вздрогнул Рэми.
– Я знаю, что не понимаешь. Сам того не замечая, ты с легкостью меняешь чужие судьбы. Лечишь их. Иногда я тебе завидую. Иногда... мне тебя жаль. И знаешь, кого мне жаль больше всего? Вождя. Посочувствовав Калинке, ты и его жизнь перевернул.
– Ничего я не переворачивал! – взвился Рэми. – За кого ты меня принимаешь? Я что, бог?
– Глупый, – усмехнулся Мир. – Глупый мальчик, наделенный огромной силой. И сам об этом не знаешь... Аши исполняет любые твои желания, даже самые затаенные. Аши сделает все, чтобы тебя спасти, пусть даже этим всем будет гибель стран Белой Лиги. Чем ты пленил полубога так, что стал для него дороже братьев? Дороже Кассии?
– А что ты выберешь, – спросил вдруг Рэми. – Мою жизнь или Кассию?
И Мир лишь горько улыбнулся:
– Я давно уже выбрал. Но, скажи Рэми, важно ли, чего я хочу? Ты ведь за меня тоже выбрал, не так ли? Давно уже. Только… даже Аши не всесилен. Пойми это и перестань упрямиться, друг мой, спасай того, кого можешь спасти. И страну, которую можешь спасти.
Виссавию, значит. Элизара. Не Кассию и Мира. Рэми вздохнул. Медленно, чтобы не упасть от слабости, встал с подоконника и посмотрел туда, где за окном раскинулась магическая страна… его страна. Вдохнул чуть сладковатый аромат магии, позволил ей, как в детстве, течь по своим жилам, закрыл глаза, почувствовав себя единым с этим краем… с каждой травинкой. С каждым цветком. С каждым виссавийцем…
Наверное, он был бы неплохим вождем… наверное… взмылись вверх крылья, пронзил душу стремительный восторг, отозвался где-то внутри удивленный Аши, а Рэми… Рэми тихо сказал:
– Ты никогда меня всерьез не считал своим телохранителем, не так ли?
Скорее гостем, заграничным принцем. Инструментом влияния на могущественный клан. Рэми знал это, но не мог винить ни Мираниса, ни других телохранителей. Они отвечают за Кассию. За что отвечает он? За клан Виссавии, такой чужой и далекий?
Или все же за Кассию, за Аши, который ему так глупо доверился? Почему надо выбирать? В очередной раз? Почему никто не может смириться с его выбором? Не принимает его всерьез?
Когда Рэми входил в покои принца, разговоры часто обрывались. Никто не спрашивал его совета, все решалось за его спиной, а от Рэми требовали одного – быть всегда на глазах. Быть рядом с принцем или одним из телохранителей. Как красивой игрушке, или собачонке, что так модны при кассийском дворе.
– Я благодарен тебе, – сказал Мир. – До твоего появления мой отец был на грани отчаяния. Совет получил слишком много власти, в его руках была казна, войско, а что осталось у нас? Обычные почести. Потому-то я и предпочитал упиваться в трактирах. Знаешь, как приятно быть красивой куклой, что выставляется по праздникам?
Рэми знал. Именно так чувствовал он себя в последние полгода – как красивая кукла, что сопровождает принца на празднества. Никогда – на совет.
– Ничего ты не знаешь. Когда ты появился, именно Виссавия стала нашей опорой. Она и ее величие вернули отцу власть. И слово повелителя, недавно слабое, теперь вновь имеет вес.
Значит, вот что нужно Миру. Поддержка Виссавии, и ничего большего.
– Пока ты упивался борьбой с Алкадием, мой отец понемногу поменял состав совета, отправил наиболее амбициозных подальше в провинцию, и только в последние полгода я по-настоящему чувствовал, что такое быть наследным принцем.
– И теперь, когда ты приобрел власть, Виссавия тебе больше не нужна. А вместе с ней и я, – оборвал принца Рэми. – Кем ты меня считаешь? Игрушкой, соперником?
– А почему не другом? – оборвал его Мир. – Названным братом?
– Тогда почему не доверяешь? К чему была эта ночь? Всех ли ты братьев избиваешь, как избивал меня недавно?
– О том, что случилось недавно… – Миранис опустил голову. – Я даже оправдываться не буду. Мне нет оправдания. Но сейчас, прости, я оберегаю тебя. И твой клан, что так много для меня сделал. Это плохо? Я... не знаю, как тебе помочь. Ты – наследник вождя. Элизар тебя оплакал, но богов не обманешь. И служителей их – тоже. И, смотря, как ты расцветаешь в Виссавии, я начинаю думать, что не имею права...
– Не имеешь права на что?
– Вновь волочь тебя в Кассию. Вновь подвергать твою жизнь опасности. Потому что ты... ты равен мне. Ты такой же принц, как и я. И ты не должен со мной умирать.
– Я не дам тебе умереть, – выдохнул Рэми. – Даже не мечтай!
– А это уже не нам решать, – тихо ответил Миранис. – Чую, как ты меняешься, Рэми. Младшая богиня предъявляет на тебя права. Однажды ты должен будешь окончательно выбрать. И боюсь, уже совсем скоро. А я... я как твой друг, как твой брат, обязан принять этот выбор.
Мир отвернулся к окну, а Рэми позвал Лиина.
Ему надо подготовиться к церемонии встречи с дядей. Напиток хранительницы, а только она могла оставить чашу на столе, придал сил, выгнал остатки тумана из разума. Мир, шальной Мир. Не боишься ты смерти, никогда не боялся. Да и Рэми, сказать по правде – тоже. Он иного боялся, что поддастся, откроется вождю и окунется в блестящий водоворот тайных знаний. Того, что никогда не даст ему ни принц, ни Кассия, ни даже телохранители повелителя.
Любой в клане знает больше, умеет больше, хоть их дар и меньше.
И кассийцам никогда не понять ни Рэми, ни его характера, ни источника его силы. Они могут лишь слегка помочь, виссавийцы – научить.
А пока Рэми подобен орленку, воспитываемому львом. Надолго ли хватит орленка? И надолго ли хватит льва?
Но стоит ему решить остаться в клане, и богиня больше не будет поддерживать ни повелителя Кассии, ни ее сына. И даже он, Рэми, этого не изменит. Потому что для виссавийцев главное – клан, остальное – неважно.
– Все равно, что ты говоришь, все равно что ты делаешь, – сказал Рэми. – Мой дом – рядом с тобой. В Кассии. И другого дома я не знаю.
– И не хочешь узнать?
– А зачем? – парировал Рэми. – Все, что мне дорого, все, что я люблю, все, с чем себя связываю – в Кассии. И ты – не только мой принц. Ты – мой друг.
– Красивые слова, – поморщился Мир.
– Может, для тебя это и красивые слова. А для меня...
– А для тебя, что?
Рэми опешил. Он вновь не понимал. Почему тон принца стал обжигал ледяным холодом, почему глаза Мираниса потемнели до черноты…
– Чего ты от меня хочешь, мой принц? Скажи, я все сделаю. Боги, ты до сих пор не понял – я сделаю для тебя все. Не из-за Аши, не из-за связывающих нас уз богов, а потому что я сам выбрал быть твоим телохранителем. Сам. Так почему ты до сих пор сомневаешься? Почему рвешь душу и мне, и себе этим «ты должен будешь выбрать»? Я давно выбрал. Тебя. И этого ничего не изменит.
***
Умеет же Рэми задавать нужные вопросы. Миранис смотрел на своего телохранителя и мысленно смеялся. Бледен как снег, круги под глазами, а все еще пристает со своим «поговорить». Целитель, мать вашу! Забывает о себе, о всем забывает, только бы спасти этот долбанный мир! Всех спасти…
«Мир, ты лучше вспомни, о чем мы говорили, – напомнил Лерин. – Вспомни, что ты должен ему сказать».
Миранис хорошо помнил, очень хорошо. Только вот… Почему он раньше не понимал? Рэми всего лишь мальчишка. С огромным даром, уже многое переживший, а все же… всего лишь мальчишка.
Ему бы, по-хорошему, еще пару лет да прятаться под теплым крылышком брата, под опекой умелых учителей. Ему бы чуть больше времени, чтобы свыкнуться с недавно открытым даром. Ему бы душевный покой и заботу, как и любому высшему, пока не окрепнет окончательно. А вместо этого… Миранис отвел взгляд, вновь посмотрев в окно. Дворцовые интриги, бесконечные покушения, Миранис со своей завистью… боги, почему вот так?
Отпустить, пожалеть? Кого, о боги? Младшего, горячо любимого братишку лучшего друга? Названного брата? Или высшего мага, который так хорош и в драке, и во врачевании? Целителя судеб?
– Ничего я от тебя не хочу, – прошептал Миранис.
Врал, боги, врал... Он хотел от Рэми многого, гораздо большего, чем тот мог дать. Сильного советника, опору, высшего мага рядом, того, кем Рэми должен был стать... через пару лет. Но есть ли у Мираниса эти годы?
«Твоя жизнь подходит к концу, мой принц, – эти слова Ниши он слышал и днем, и ночью. – И прежде, чем уйти, ты должен удержать власть в руках вашей семьи. Ты ведь понимаешь?»
Понимал. Должен, но как? Глядя на Рэми – мага, целителя, наследника Виссавии – Мир мог думать только об одном – пойти бы к хранительницам, выдать глупого мальчишку... А те уж сумеют уберечь наследника от Элизара. Наверное, сумеют. Только бы не тащить за собой. Ни его, ни остальных телохранителей.
Рассказать о пророчестве? Дать возможность уйти? Да ведь не уйдут.
И все равно почему-то больше всего жаль именно Рэми.
Не Тисмена, этого зеленоглазого тихоню, любителя травок и зверюшек.
Не Лерина – холодного, как умытая в ручье сталь.
Не даже Кадма – дамского угодника и насмешника, верного товарища и в бою, и на балу, и в шаловливой пьянке.
А этого Рэми... черноволосого, тонкого, тихого и упрямого... почему-то жаль. И отдал бы Миранис Рэми виссавийцам, да вот только... не простит мальчишка. Что угодно простит – и унижение, и трепку, и холод, а вот предательства не простит. И жалости к себе не простит.
И почему-то важно было это прощение. Важно, чтобы молчаливый, неохотно высказывающийся Рэми всегда был рядом. Будто он приносил удачу... Да и достоин ли вождь Виссавии такого наследника, коль не сумел уберечь ни сестры, ни ее детей? Ни самого себя?
Безответственный и слабый... вот кем на самом деле был вождь Виссавии. Эгоистичной и больной сволочью.
– И все же? – спросил Рэми. – И все же я думаю, что ты чего-то от меня хочешь.
Слишком проницательный. Слишком многое видит. Слишком сильна в нем сила Аши: глаза горят ровным синим сиянием, явственно выступает на лбу руна целителя судеб, а пальцы чуть шевелятся, будто гладят невидимые руны. Он сам не понимает, что сейчас творит?
«Мир, скажи ему!» – вновь вмешался Лерин, и Миранис решился:
– Хочу.
– Ну так скажи.
Скажешь тебе. Или расскажи обо всем, и ты же пожертвуешь собой, идиот, или же умолчи, и ты все равно пожертвуешь собой. Если даже Виссавия тебе не сказала...
– Дай мне слово, Рэми, – сказал Миранис, посмотрев Рэми прямо в глаза, выдержав отозвавшееся огнем в жилах пламя чужой силы. – Пообещай: что бы не случилось, ты никогда не убьешь ни Элизара, ни Алкадия.
Рэми моргнул, будто удивившись. Отшатнулся, отвел взгляд, в котором перестала гореть сила Аши, и тихо выдохнул:
– Мой принц, почему?
Но Миранис и не думал успокаиваться:
– Ты сказал, что сделаешь все, не так ли? Ну так пообещай. Я не буду с тебя брать клятву. Я верю, что ты сделаешь так, как я попрошу. Никогда. Ни при каких условиях. Ты не попробуешь убить вождя или Алкадия. Не спрашивай почему, просто доверяй мне. Верь мне, Рэми. Обещай!
– Да, мой принц, если ты этого хочешь, – прошептал Рэми, и было видно, как тяжело ему дается это обещание.
– Спасибо, что доверяешь мне.
– Кому еще… – слабо улыбнулся Рэми. – Кому еще, как не тебе? Не вам?
– Вот и молодец, брат, – усмехнулся Лерин.
Как не тебе? После всего, что Миранис сделал? Но теперь не убьет, Миранис был уверен. Если не убьет, не переманит на себя это проклятое безумие. Никогда не станет таким же, как они. А пока Рэми в здравом рассудке… даже со второй душой циничного Аши, он всегда останется таким, как сейчас… и когда Мира уже не будет.
– Помни, Рэми, тебе есть ради чего жить. Всегда есть и будет.
Потому что ты, мальчишка, везучий по уши. Тебя все любят. Все ценят. А ты…
– Я живу для тебя… – удивленно посмотрел на Мира Рэми.
– Не только для меня. Для твоей семьи. Для брата, что маялся один все эти годы. Для Аланны… что же ты краснеешь, мой друг? Так любишь… скажи, какая она?
– Кто? – не понимающе ответил Рэми.
– Моя сестра. Твоя невеста. Какая она?
Рэми мечтательно улыбнулся, слегка покраснел и отвел взгляд. Надо же, первая любовь, чистая, невинная. Цветочки, короткие поцелуи по углам и шальная подготовка к свадьбе. С девушкой, которой Мир и знать не хотел до появления в его жизни Рэми. С его незаконнорожденной сестрой… с той, похолодел вдруг Мир, что войдет на трон Кассии после его смерти. Не может войти... не может Рэми быть вождем Виссавии и мужем повелительницы Кассии.
– Мне спокойно с ней, – сказал Рэми. – Она – будто холодная вода, что остужает мой огонь. И мне это нравится... Понимаешь?
– Понимаю, – нахмурился Мир.
А ведь любит. Так любит, как Мир и не любил никогда. Говорит о ней, а глаза светятся теплом, и во взгляде столько незнакомой нежности и неги. Таким он Рэми никогда не видел. Таким, пожалуй, не хотел видеть.
– А ты? – неожиданно спросил телохранитель. – Ты – любил?
Вопрос удивил и встревожил. И Миранис вдруг понял, что нет, не любил. Слава богам, не любил… иначе все было бы сложнее, как у Рэми. Как у упрямого мальчишки, который отказался бросать Аланну даже ради своего спасения. Откажется ли ради спасения целой страны?
– И не полюблю, – быстро ответил Мир. – Что мне ваша любовь? У меня есть Кассия.
– А у меня – Виссавия, – в тон ему парировал Рэми. – И Кассия, но семья… семья помогает мне выжить. Разве ты не понимаешь?
И посмотрел так, что внутри все перевернулось. Было в этом взгляде нечто незнакомое, нечто, что Миранис отказывался понимать. И вновь загорелись синим глаза Рэми, вновь вспыхнула руна на его лбу, и к сладости виссавийских цветов примешался пряный запах кассийской магии. Рэми сейчас больше кассиец, Рэми чужой сейчас в этом клане, Рэми улыбнулся своему принцу, спокойно, понимающе, и вновь перевел взгляд в окно, на свою Виссавию.
– Не смей! – выкрикнул принц.
Рэми вздрогнул, обернулся, но улыбка так и не сошла с его пухлых губ:
– Что?
– Не смей меня жалеть! Не смей желать мне любви! Не смей, целитель судеб!
– Не смею...
– Мой принц, тебе надо подготовиться к церемонии, – припомнил хариб. – Как и твоим телохранителям. Прошу вернуться в свои покои и дать архану Эррэмиэлю слегка отдохнуть.
Отдохнуть? Стоит этого блажного оставить одного, как он опять что-то начудит! И Лерин, отдавший тихий приказ стоявшим у дверей дозорным, видимо, думал точно так же. Рэми не может сидеть спокойно, ну никак же не может!
Может, не стоило его поднимать с кровати. Валялся бы в своей лихорадке и дальше! Всем было бы спокойнее.
Только… оказавшись в своих покоях Миранис вздохнул: после смерти Лейлы он не приблизил к себе другой фаворитки. Не мог поверить женщине. Это, видимо, судьба властителей – мучительное одиночество и огромный груз ответственности, которую и разделить-то не с кем.
…ты должен удержать власть в руках вашей семьи…
Какой семьи? Аланны? Своего сына? Где он, ради богов, возьмет сына? Сделает его одной из придворных дурочек? Тошнит… тошнит от всего этого!
– Мир? – окликнул Лерин. – Что с тобой, Мир?
Но принц лишь кивнул появившемуся в дверях и уже готовому к выходу Кадму и приказал Лерину удалиться. Хоть и знал, что долго обманывать телохранителей у него не выйдет. Они должны знать... у них есть право знать. Так почему сердце так болит? Не за себя же болит...
***
Виссавия радовала неожиданно хорошей погодой и придворные опасливо поглядывали за окно, явно намереваясь сбежать на прогулку. Это означало новые хлопоты…
По придворных Арман оставил дозору. Он слышал, что брат очнулся, но сейчас чувствовал, что тут нужнее. Вошел в покои принца, поклонился Кадму и, бросив взгляд на задумчивого, стоявшего к нему спиной Мираниса, сказал телохранителю:
– Выйди… пожалуйста.
– Ты мне приказываешь? – тихо спросил Кадм. – Обнаглел ты, дозорный, но я выйду… только не заставляй меня ждать под дверьми слишком долго.
Кто бы осмеливался ему приказывать?
Арман вздохнул, дождался, пока за телохранителем закроется дверь, и тихо спросил:
– Как давно ты знаешь?
И, увидев, как напряглись плечи Мира, понял, что, увы, угадал. Миранис знает.
– Ниша сказала еще в Кассии.
И эхом переспросил:
– Как давно ты знаешь?
– До появления в твоей жизни Рэми. Ниша еще тогда предсказала твою скорую смерть и сказала, что твое спасение придет из Виссавии. Потому твой отец просил у виссавийцев помощи… потому удивился их отказу. Твоим спасением был…
– … Рэми, – выдохнул принц, и плечи его задрожали. – Арман, ради богов… почему… почему…
– Видят боги, я не помогу тебе ответить на этот вопрос. Рэми выиграл для тебя время. Прошу тебя, мой принц, умоляю, не потрать это время зря…
Говорил, хотя и сам понимал… меньше всего сейчас Миранис печется о благе Кассии. Он умрет, ради богов! Уже совсем скоро умрет… и так многое должен успеть сделать перед смертью.
– Они сказали, что для меня нет спасения! Что Аши пытался, пытался найти хоть одну нить судьбы, которая не обрывается… что я должен, должен… почему я всем вокруг должен, Арман! И на чьей стороне ты… ты ведь знаешь, что твой брат…
Сложный вопрос. Но Арман уже давно для себя на него ответил:
– Я знаю, ты сделаешь все, чтобы мой брат не ушел за тобой, мой принц, – быстро ответил Арман. – Потому я помогу тебе, Мир. Помогу чем смогу.
– Может, мне лучше оставить его в Виссавии? – тихо спросил Миранис.
– Думаю, тебе лучше в него верить, мой принц. Мой брат не может тебя спасти, никто не может, но в нем сила целителя судеб. Его присутствие рядом поможет тебе уйти достойно. И сила Рэми приведет его туда, где он должен быть. Сама приведет, тебе незачем его подталкивать. Я думаю, что нам суждено пройти остаток твоей дороги вместе. Плечо к плечу… а дальше… боги нас всех рассудят.
– Для меня не будет этого дальше, ты понимаешь?
– Я был за гранью, мой принц. В царстве Айдэ тоже есть жизнь. Возможно, ты к нам уже скоро вернешься, другим… возможно, ты будешь более счастлив, чем в этой жизни.
– Если боги решат, что я достоин.
– Мой принц, – улыбнулся Арман. – Я знаю тебя, наверное, даже лучше, чем твои телохранители. И я на самом деле ценю тебя. Лучшего друга у меня нет и никогда не было. Я знаю, что ты справишься. Я буду рядом, чтобы помогать тебе справиться…
– Уходи, Арман.
– Да, мой принц. Я верну Кадма, а ты… ты будь сильным. Я знаю, ты сможешь.
– Сам бы смог на моем месте? – горько усмехнулся Миранис, но по его голосу Арман понял, что принцу гораздо лучше. Теперь можно было возвращаться к своим дозорным.
Безумие. 5. Миранис. Затишье перед бурей
Элизар замер на вершине башни, глядя, как ласкает ветер верхушки деревьей. Отсюда, если постараться, можно было разглядеть переливающееся серебром море. Сюда временами долетали чайки и их крик баламутил душу непонятной тоской. Здесь было видно, как далеко на горизонте кутаются в ледяные шапки горы.
А на месте, где Элизар сейчас стоял, когда-то по преданию была пустыня… а сейчас…
Он смотрел и не мог налюбоваться Виссавией. Он вдыхал полузабытый покой и почти не заметил, как за его спиной появился Арам.
– Почему ты не захотел с ним встретиться? – спросил советник. – Ты же сам сказал, что он может помочь…
– Что-то меня в нем мучает, – сказал Элизар. – Что-то затмевает мне разум. Когда я думаю о целителе судеб, мне кажется, что… я сейчас найду упущенную нить, что я сейчас вспомню, как вдруг забываю, что хотел вспомнить. Это раздражает. Но и означает, что целителя хранит сильная магия. Магия самих богов. И я хочу знать, от чего она его хранит. И что мы не должны понять.
– Зачем нам секреты кассийского мага? Если он может помочь, пусть помогает, если нет… мой вождь, может, лучше их все же отпустить? Пусть возвращаются откуда пришли, не тревожат твой покой…
– Мой кратковременный покой, не забывай, Арам.
– Я не хочу, чтобы они вновь видели…
– Меня другого? Пока не увидят. Я это чувствую. А знаешь почему? Он не возращается, чтобы не спугнуть Мираниса. И это меня страшит сильнее всего. Но... давай не будем о будущем. Его нет. Ни для кого из нас. Есть только кратковременное настоящее.
Встречаться с виссавийским вождем Рэми так и не пришлось. Он уже даже приготовился к встрече, когда пришло послание от Арама: вождь очень рад, что его гостю стало лучше, но его целители советуют Рэми оставаться в постели.
Рэми не возражал, как и другие телохранители. Он даже не спрашивал, как прошла первая встреча Мираниса с вождем. Знал лишь, что эта встреча странным образом успокоила Мираниса. Что принц перестал говорить о возвращении в Кассию. О возвращении, которое было бы для них сейчас самоубийством. А вождь и Арам внезапно перестали интересоваться гостями. Даже целителем судеб.
Но Кадм знал – перемирие ненадолго. И однажды Рэми придется столкнуться с дядей. И однажды он узнает, почему Миранис просил не убиватьвождя. И тогда... неизвестно, что мальчишка выберет тогда.
А пока… день бежал за днем, а Виссавия становилась все более ласковой, прекрасной. Похожей на сказку. Когда и где в последний раз Кадм спал так крепко? Он и не помнил. Но с крепким сном пора завязывать: несмотря на внешнюю благожелательность и улыбчивость виссавийцев, Кадм не мог забыть оскала их вождя в ту ночь, когда Рэми сорвался.
Думалось ему, никто не мог забыть. Ни Миранис, ни Тисмен, ни, скорее всего, сам вождь. Но пока все усердно делали вид, что этого всего не было, что Виссавия всегда была такой к своим гостям.
Рэми же, не помнящий, что с ним было во время срыва, заметно успокоился. Более не хирел, по словам осторожно опрашиваемого хариба, спал крепко, ел и пил только эту виссавийскую кислятину – эльзир... и за несколько дней заметно округлился.
Он послушно ходил на дежурства, не лез с нытьем к принцу, сидел тихо, а в свободное от дежурств время исчезал в лесах Виссавии.
Эти странные леса Виссавии... Телохранители наследного принца были единственными, кому виссавийцы позволяли выходить из замка. Пару раз гордые арханы пытались пожаловаться Миру на «золотую клетку», но принц лишь раздраженно отмахивался.
И правильно: безопасные на вид леса Виссавии, таковыми, по словам Тисмена, не были, и водились в них зверюшки, от которых зеленый телохранитель был в восторге, а вот Кадм...
Навещая друга, он даже не пытался подойти к растеницу, выглядевшему вполне невинно. Белоснежный, размером с кулак бутон, почему-то уже пару дней не стремился становиться цветком, а покачивался себе на толстом, мясистом стебле. На третий день на глазах Кадма прошмыгнула рядом «цветочком» мышь, и стебель внезапно выпрямился. Мелькнули острые зубки. Мышь пискнула, а цветок вмиг стал кроваво-красным.
Краска медленно бледнела, сменяясь нежно-розовой, и цветок вдруг раскрылся, показав алую сердцевину с короной белоснежных лепестков. А аромат... сладкий аромат завораживал, манил и обещал неведомое доселе блаженство.
Кадм обошел «цветочек» по кругу и поинтересовался:
– А такие же и побольше там водятся?
– Водятся, – бесцветно подтвердил Тисмен, продолжая что-то там смешивать в своей чаше.
Кадму же почему-то захотелось обратно в Кассию. Где в лесах разве что медведя встретишь, да гадюке хвост оттопчешь. Была еще и нечисть... но редкая. И не столь пугающая, как такие цветочки.
– Насколько «побольше»?
– Ну... Один из них на моих глазах съел кабана.
Кабана, значит? Съело ли это нечто на глазах у Тисмена какого-нибудь глуповатого виссавийца, спрашивать расхотелось.
– Ты его сюда не притащил, не так ли?
Тис время оторвался от своего зелья и посмотрел на Кадма с удивлением обиженного ребенка:
– Я еще с ума не сошел...
– А мне кажется, сошел, – сказал Кадм и вышел, благодаря богов, что принц не изъявляет желания выйти из замка.
Когда солнце вечером того же дня клонилось к закату, а небо окрасилось кроваво красным, над Виссавией внезапно пошел дождь.
Кадм стоял у распахнутого окна и смотрел, как на глазах темнеет зелень столь невинного на вид леса, как вздымается рябью вода в прудах и ласково причесывает ветер пряди растущей у стены замка ивы.
– Войди, – отозвался он на стук и даже не обернулся: без приглашения в его покои приходили только телохранители. И удивленно взрогнул:
– Добрый день, телохранитель.
– И вам добрый день, Арам, – ответил Кадм, повернувшись к гостю. – Чем обязан столь позднему визиту?
– Мне сказали, что вас неприятно удивил новый любимец вашего друга.
– Не знал я, что вы за мной следите...
Не знал, что следят даже когда они с Тисменом остаются одни. А следовало бы знать.
– Наблюдаем, – поправил Арам. – Можете не волноваться, Кадм, мы подслушиваем разговоров, которые нас не касаются, – знали бы вы, как сильно они вас касаются. – Вы наш гость... Принц наш гость. Вы можете не опасаться за жизнь Мираниса, сама богиня приказала жителям Виссавии не трогать наследника.
– За что такая честь?
– Это вы мне скажите.
«Сохраняя жизнь Миранису вы сохраняете жизнь Рэми, – подумал Кадм. – То, что мы гости, вас, дружок, волнует мало…»
– Но распоряжение не касается свиты?
– Не совсем. Видя желание гостей посмотреть наш клан, мы очистили лес вокруг замка от опасных для вас существ. Теперь вы можете покинуть стены моего дома, хотя и Рэми, и Тисмен делают это и без нашего позволения.
– Тисмен – зеленый телохранитель, он не может бесконечно торчать в четырех стенах, Рэми же...
– …телохранители принца вольны делать все, что им будет угодно. Распоряжение богини.
«Скажите, почему?» – промелькнуло в глазах темных Арама. Но вслух виссаивиец вопроса не задал. А Кадм, отвечать и не спешил… ему даже нравилось смятение гордого виссавийца, нравилось то и дело мелькающая в его глазах беспомощность.
Да… прибывшие в замок гости – загадка для хозяев. Но Кадм знал твердо, Виссавия никогда не допустит, чтобы ее мудрые целители догадались. Они попали в ту же ловушку, в какую попали не так давно Миранис и его телохранители: целителя судеб нельзя принуждать. Ни к чему и никому.
***
Вечер был томным и теплым, царивший в Виссавии покой одурманивал. Весь этот клан одурманивал. Миранис уже и забыл, что такое жить и не опасаться каждый миг, что тебя убьют, а, несмотря на угрозы вождя, в Виссавии не осмелятся тронуть.
За окном дышало вечернее тепло. Ветер приносил запах мокрой травы и тех огромных, ярко-белых цветов, аромат которых раздражал своей сладостью. А еще ветер пах землей и свободой, которой у Мираниса давно не было.
Об изменившемся так внезапно вожде он старался не думать. Чуял, что человек, разговаривавший с ним недавно не совсем был тем, кто приманил к себе обезумевшего Рэми… чуял запах тайны, но нужно ли ему вникать в тайны Виссавии?
Вождь Виссавии был предельно вежлив и неожиданно бледен. Разговор оказался коротким, вождь слабым голосом попросил дать ему немного времени, чтобы оправиться от болезни, а Миранис тихонько удивлялся, как сильно похож Рэми на своего дядю. На счастье только внешне. Как бы его телохранитель не сходил с ума, а никогда в его глазах не было того дьявольского огня, что запомнился Миранису той ночью. И не будет.
Рэми успокаивался и креп под крыльями своей богини, а вместе с ним вынужденно успокаивался и Миранис. Обаянию целителя судеб попробуй не поддайся, на Миранис и не думал сопротивляться. Он позволил одурманить себя внезапным покоем. Внезапной возможностью никуда не спешить, ни о чем не думать. А просто развалиться в кресле с интересной книгой, забыться в оживавших перед глазами строчках, в полете чужой фантазии и чужой наблюдательности. И все было бы хорошо, если бы…
… не стоявший у окна целитель судеб.
– Рэми, – не выдержал принц, – вижу же, что ты хочешь быть там, а не тут. Ну так иди.
Рэми обернулся, в полумраке комнаты его глаза мелькнули синим. Душу тронули легкая тревога и сожаление: телохранитель так явственно лучил силу Аши, что рядом с ним было невыносимо. Этот глупец и не понимает до конца, что сейчас меняет судьбы даже не людей, целых стран. Но все равно смотрит с искренним изумлением и легкой обидой. Как верный пес, которого отпускают побегать по лесу. Пес ли? Или все же волк? Волчонок… так называли его в детстве? Волчонок, что теперь превратился в поджарого, матерого волка.
Неприученного и такого же свободолюбивого, в словах которого уже нет просьбы, лишь спокойная уверенность:
– Я не могу оставить тебя одного, мой принц.
Как будто ты уже не оставил. То, что ты здесь телом, не значит, что ты здесь и душой. И взгляд твой скользит по ненаглядной Виссавии, по усыпанным росой лесам, по земле, которая, увы, принадлежит тебе.
Если ты этого захочешь. Но не захочешь же.
– Я не ребенок, Рэми, – ответил Миранис. – Я не собираюсь выходить из замка, да даже если бы собрался… тебе ли не знать, что хранительницы следят за каждым моим шагом. Тебе ли не знать почему. Тебе ли не знать, то мне не позволят тут умереть. Твои дежурства, как и дежурства других телохранителей, потеряли смысл. Даже Лерин меня все чаще оставляет одного, упрямишься лишь ты. Только зачем, а, друг мой? Если ты не хочешь быть со мной…
– Мой принц…
– Я все понимаю, Рэми. И прошу тебя оставить меня на вечер, а не на всю жизнь. Я всегда буду рад тебе. Но это не значит, что ты должен жить только мной, никогда не должен был. И ты это знаешь, не так ли?
– Да, мой принц, – поклонился Рэми.
И где, о боги, его былая неуверенность? Его сомнения? Где нежелание, страх принять в себе силу Аши? Где свободолюбие, плачущее в сетях уз богов? В Виссавии его никогда не осмелятся ранить, в Виссавии он всегда будет любимым дитем своей богини. В Виссавии его дар целителя расцветет подобно редкому цветку. А в Кассии?
Миранису стало на миг страшно. На короткий миг, тот самый, когда тронула губы телохранителя легкая улыбка, мелькнули силой его выразительные глаза, и душу вновь пронзил незнакомый, но такой желанный покой.
– Не смей меня исцелять, – выдохнул Миранис.
– Не смею, мой принц, – вновь поклонился Рэми, но Миранис вдруг понял, что подчиняться теперь телохранитель, пожалуй, не будет. Или будет, когда посчитает нужным. Его дикий волчара.
Его. Дикий. Волк.
Рэми сам выбирает себе даже не покровителя, попутчика. Миранису пришлось это понять. А теперь поймет Виссавия.
Принц усмехнулся, вернулся к книге и даже не заметил, когда Рэми бесшумно вышел. Стемнело, зажегся сам собой светильник на столике, бросая на страницу изменчивый желтый свет, а в замке постепенно стало тихо.
Когда книга внезапно закончилась, все вокруг кутала глубокая ночь. Плыла луна на волнах тонких облаков, путались под окном росчерки тропинок и ветвей деревьев, пронзительно пахли эти проклятые цветы.
Миранис сладко потянулся в кресле. Спать все так же не хотелось, хотелось читать. Запоем, как в детстве, радуясь богатой библиотеке замка.
Арам пристрастие гостя очень даже заметил. Уже на второй день он предложил составить список книг, которые бы Мир хотел увезти в Кассию... и к концу дня молодой виссавиец принес в покои гостя идеально сделанные дубликаты, от которых все еще пахло пряным ароматом магии.
Виссавийцы использовали силу гораздо с меньшей оглядкой, чем кассийцы. Сделать нечто при помощи магии казалось для них столь же естественным, как для кассийца – дышать, хотя тот же Мир, при всей его любви к книгам, поостерегся бы тратить столько сил на какой-то дубликат. Или просить об этом высших магов. Легче отдать переписчику.
Вместе с книгами принесли нечто, чему Мир обрадовался не меньше – старинной работы ларийский сундук, украшенный тщательно проработанной резьбой.
Мир даже знал, где он это чудо поставит: в спальне, между столиком и оттоманкой, где так удобно будет вечерами погружаться в обрывки чужих воспоминаний. Вещи таят в себе истории хозяев. Потому свои вещи Миранис не отдавал никому. Чужие… чужие обожал считывать тихими вечерами.
А пока драгоценный сундук быстро наполнялся книгами. Туда же были аккуратно спрятаны и несколько подаренных магических вещичек. Только, как не вертел принц в пальцах тонкий, украшенный мелкими рубинами ободок «колечка для любимой», так и не придумал, кому сможет его подарить.
Жениться когда-то придется. Но, несмотря на предсказание, в хомут Миранис не спешил. Жена это слишком серьезно. Слишком опасно. И слишком хлопотливо. И, забыв о колечке в сундуке, Миранис взял новую книгу.
Книга на этот раз оказалась на редкость скучной, и уже на второй странице принц понял, что читать это не будет. Занудство. Отбросив толстый том, он раздраженно стянул плед с колен.
– Боги, – сказал Миранис харибу. – Ты никогда не умел подбирать для меня книги.
– Мой принц, – виновато поклонился хариб. – Я принесу тебе другие…
– Сам справлюсь. Одеваться мне! Нет, не эти роскошные тряпки. Подай что-нибудь попроще.
– Мой принц, не думаю...
– А я тебя думать не просил. Мне глубоко наплевать, что там подумает перепившаяся свита или эти виссавийцы, но возиться ночью с церемониальным нарядом я не намерен. И тебе не дам. Выполняй!
Хариб вздохнул. Он всегда вздыхал, когда Мир требовал «одеться попроще». А случалось это часто: на сложный наряд архана уходило много времени, а времени у принца всегда не хватало. Еще больше не хватало терпения.
Приказав харибу обождать в спальне и хотя бы немного отдохнуть, Мир вышел. После теплых покоев в узком коридоре показалось прохладно. И темно. Минуя склоняющихся перед ним дозорных, принц бесшумно шел по уже почти родной паутине виссавийских коридоров, пробираясь в сердце замка: обширную библиотеку Арама. И даже не «заметил», как за ним увязалась пара дозорных.
Полоска света под дверью библиотеки слегка удивила. Кому еще тут нужны книги? Виссавийцы старались лишний раз в замке не появляться, а арханы к чтению не приучены... Пришлось на миг задержаться, пока один из дозорных не заглянул внутрь, слегка нахмурился и, низко поклонившись наследнику, пропустил Мираниса в библиотеку. В глазах его медленно утихало синее пламя.
Высший. На услужении у Армана. Да этому старшому больше везет, чем самому Миранису. Потому и библиотеку там быстро проверил. Только хмурится почему? Будто что-то ему там не нравится. Но и вмешиваться опасается.
Жестом приказав дозорным оставаться в коридоре, Миранис вошел в библиотеку. Скользнул взглядом по узкому коридору среди густо уставленных книгами стеллажей, и вздрогнул: в свете стоявшего на полу фонаря замерла худенькая женская фигурка. Темные волосы, затянутые в хвост, изящные черты лица, и такое простое, домашнее платье кассийкой служанки. Красива. И изящна. И так увлеклась раскрытой на ладонях книгой, что даже и не заметила, что не одна в библиотеке.
Но и не служанка вовсе: горят на запястьях синим татуировки, и узнать бы… кто она и из какого рода, да пугать не хочется.
– Поздно уже, архана, – сказал Мир. – Глаза испортить не боитесь? Или вам так хочется увидеться с виссавийцем-целителем? Говорят, они отменные красавцы.
Незнакомка вздрогнула, книга выскользнула из ее узких, украшенных тонкими браслетами ладоней и упала к ногам принца.
Мир осторожно поднял старое издание, прочитав на обложке:
– «Зельеварение». Такая красивая девушка и увлекается травами?
Не тряпками. Не дорогими украшениями. Травами? Даже смешно.
И глазищи-то какие! Огромные, широко распахнутые. И, что редко, умные. И во взгляде нет ни страха, ни почтения. Ничего. Кроме легкого любопытства. Не узнала? Наследного принца? Да в какой деревне ее раньше прятали? И каким чудом она оказалась при дворе? И не боится ночью, одна бродить по замку в платье простой служанки? Так и обидеть могут… впрочем, судя по взгляду дозорных, обидеть ее никто бы не решился. Почему-то.
Принца никакие дозорные не остановят. Впрочем, когда это он красавиц обижал?
Она вдруг так мило краснела, так забавно прикусила пухлую губку, что принц не выдержал и съязвил:
– Разве можно ронять дорогие книги, моя архана?
Интересно, она из бедного рода или, как и принц, выбрала себе одежду поудобнее?
– Прошу прощения, не могла удержаться, – промямлила девушка.
– Удержаться от чего?
– От чтения. Тут столько всего, столько!
И куда только стеснительность делась? Принц довольно усмехнулся: красавица вдруг расцвела, щеки ее залились восторженным румянцем. Порхая вдоль стеллажей, она касалась пальцами то одного, то другого корешка, восторженно шептала все новые названия, пытаясь рассказать, как тут много интересного!
Интересного много, но Мир не слушал, хотя и следовал за ней как привязанный. И вспоминал почему-то черную красавицу кошку, которую встретил в одном из городских трактиров. Кошка сначала сидела на подоконнике, шевелила недовольно гладким хвостом и глядела как-то странно, слегка презрительно и осуждающе.
Миранис тогда пил и пил. И не мог избавиться от кошачьего взгляда. Все оборачивался, смотрел в широко раскрытые янтарные глаза и смеялся. Потом опять пил… пока мир не начал расплываться в сонной дымке. А кошка все сидела и сидела неподвижно, и лишь хвост ее ходил упругой волной, да глаза… эти глаза…
– Иди ко мне, – сам не зная почему позвал принц, и красавица, как ни странно, послушалась. Прыгнула на стол, опрокинула, проходя, кувшин с вином, и села прямо перед принцем, завораживая янтарным взглядом.
В тот день Миранис больше не пил. Взял мурлыкающую кошку на руки и даже почти не покачиваясь, пошел наверх, спать. А утром, когда его нашел Арман, даже послушно вернулся в замок. Хотел и кошку с собой забрать… да только хозяин все извинялся испуганно и говорил, что никогда у него черных котов не было… несчастья они, мол, приносят.
Идиот этот хозяин. И Миранис идиот, что кошку упустил, Тисмену бы точно животинка понравилась. А незнакомка была похожа на ту кошку: черноволосая, гибкая, с пронзительно глубоким взглядом. И голос ее был подобен мурлыканью: мягким и насыщенным. Он так глубоко ранил в душу, что слова уложились в смысл далеко не сразу:
– Моя мама – травница. Она многое рассказывала, но это! Вы смотрите – она выхватила из рук принца книгу и живо отыскала нужное место, тыча пальчиком в тщательно прорисованное изображение какой-то травки, – чертову траву лучше собирать в полнолуние. И на влажном лугу, там, где похоронен невинно убиенный. Лучше младенец!
– А вы, моя дорогая, ведьма! – усмехнулся принц, забирая у нее книгу. – Говорите об убиенных младенцах так спокойно, тогда как девушке вашего положения не пристало...
– А о чем пристало? – надула пухлые губки незнакомка.
– Ну о платьях, об украшениях, о моде?
А она аж вспыхнула вся в неясном свете фонаря:
– Вот как! Рожанки не смейте травоведением заниматься, ибо низкорожденным запрещено, арханы – даже не думайте, ибо не пристало. Почему столько запретов-то?
И гордо вскинула подбородок, так напомнив Миранису кого-то… только вот кого?
– Почему бы не виссавийцам? – продолжал насмехаться принц, которому нравились пылающие огнем глаза девчонки.
– А вот сам телохранитель наследного принца, говорят, не чурается, – парировала красавица. – И вообще, никто не запретил...
Говорит как-то странно. Точно в деревне росла. Что-то в ней было такое... простоватое. Нет, естественное. Неиспорченное придворным притворством.
– Это Тисмен-то? – чуть нахмурился принц. Не понравилось ему восхищение в голосе незнакомки. И чем это только тихоня зеленоглазый заслужил?
– Ну да, зеленый телохранитель, говорят, такой дивный, – неожиданно более едко, чем было необходимо, сказал принц. – Ему все больше со зверюшками, людей он не любит. Вижу, вы его неплохо знаете...
– Ну что вы, – девушка пожала плечами. – Кто я, а кто он? Он – телохранитель самого принца, я – простая архана. Таких как я принцам даже не показывают.
– Ну и зря. Вы прелестны.
– А вы – врун. Глазки, архан, другим стройте, а я ваши штучки знаю! Мужчины!
Миранис чуть было не засмеялся: так с ним еще никто не разговаривал. Не в замке это точно. Но раньше, чем он очнулся от удивления, незнакомка зло вырвала у него книгу и легкой тенью выскользнула из библиотеки.
Принц ее не останавливал. Куда ж она денется-то? С замка Арама?
***
Виссавия очаровывала, открывала новые границы. Впервые до конца понял Рэми, что такое быть магом. Что такое быть одним целым со всем вокруг.
В клане все жило им и ради него. И если виссавийцы Рэми не замечали, то сама земля, животные, растения – еще как, окружая наследника неведомой тому до сих пор любовью.
И потому он вставал на рассвете. Потому в свободное от дежурств время сбегал из замка, в густые, сочные леса Виссавии, к серебристым венам рек, к цветущим лесам и ручным, доверчивым животным.
Там он был счастлив. И в то же время понимал – слишком долго продолжается это счастье. И слишком обманчив покой. Так хорошо долго не бывает…
– Рэми, – прошептал внутри Аши. – Я рад, что ты это понимаешь.
– И все равно оставил их здесь? Ослепил, одурачил? Мне стыдно, Аши, они ведь нам доверяют.
– Они доверяют тебе. И живут из-за тебя. Почему же тебе стыдно, друг мой? Ты так хотел умереть? Так хотел, чтобы Миранис забрал тебя из этого замка?
– Убил себя вместе со мной, – тихо ответил Рэми. – И ты опять не скажешь, почему? Почему он так боится, что я сойдусь с Элизаром?
– Почему ты не боишься?
– Потому что я отдал слишком много, чтобы Миранис жил. Чтобы теперь сдаться. Я помогу моему клану, и смогу спокойно жить в Кассии. Или же умру, как этого хотел мой принц.
– Рэми…
Рэми улыбнулся, почувствовав, как растворилась в его душе душа Аши. Раскрыл за спиной черные крылья и взлетел, легко оттолкнувшись от земли. Теперь ему не нужны были пегасы. Теперь он и сам умел летать. В Виссавии он умел все… и на миг был счастлив.
На один бесконечный миг, за который уже завтра придется заплатить.
А где-то там, вдалеке, переплетались, меняли узор нити судьбы. И даже Аши не знал, чем все это закончится. Слишком сильно узор завязывался на Рэми… а судьбы своего носителя не знал даже целитель судеб.
Безумие. 6. Рэми. Сделка
Эта виссавийская идиллия удивляла и раздражала одновременно. Он не понимал, почему брат позволил вернуться своему носителю, почему Миранис до сих пор остается в Виссавии, и каким чудом все они так быстро успокоились… будто совсем недавно целитель судеб не сорвался. Будто брат и не знает, какого гостя он у себя принимает.
Но когда брат позвал…
Он встретил его на вершине башни, откуда открывался великолепный вид на утопающую в лучах солнца Виссавию. Красиво. Но скучно. Буря была лучше. Настолько скучно, что он пожалел, что так постарался сюда попасть. Впрочем, если брат позвал, значит, не все так плохо.
– Я рад, что ты вернулся, – сказал он.
– Я и не уходил, – ответил брат, не оборачиваясь. – Я лишь не хотел, чтобы мальчишка боялся. А потому как он единственный из телохранителей, кто не видел меня настоящего… он не понимает, почему Миранис захотел сбежать. А еще он единственный, кто может незаметно повлиять на своего принца и заставить его остаться.
– Не боишься, что целитель судеб победит?
Брат обернулся, и губы его растянулись в издевательской улыбке:
– Победит? Он сильный маг, но я… я не боюсь убивать. Больше не боюсь. И мальчишка либо умрет, либо станет моим. Другого выхода у него нет.
– Богиня этого не потерпит. Ты же знаешь, до сих пор у нее была надежда…
– «Надежда»… глупое слово для людишек. Не для нас. Нет для них надежды, и ты это хорошо знаешь, мы умеем ждать. И мы дождались. Но в одном ты прав – когда битва закончится, богиня вряд ли станет меня терпеть. И Виссавия может оказаться для меня слегка недружественной… потому да, я помогу вам. Если вы поможете мне.
– Вот и хорошо, брат.
– Тогда расскажи мне все, что знаешь о моем «племяннике».
***
В ту ночь он не мог заснуть. Было душно, несмотря на настежь раскрытые окна, мучила вплетающаяся с ветром сладость, что-то неразборчиво шептал в душе Аши. Рэми мучился неясными сновидениями, исходил потом, ворочался на кровати, сминая в ногах тонкое одеяло. Лиин то и дело обтирал его смоченным в холодной воде полотенцем, спаивал одно сонное зелье за другим, но не помогало.
Пока хариб не позвал Тисмена.
– Утром поговорим, – зевая прошептал зеленый телохранитель. – А теперь спи давай.
И одурманенный силой друга, Рэми заснул. Последнее, что он помнил – слегка встревоженный взгляд Тисмена, сереющее за окном небо и тихий шепот Аши. Аши пытался что-то сказать, но Рэми почему-то не слышал.
Ночью пронеслась гроза, и дышать стало легче. Проснулся Рэми на диво отдохнувшим, стряхнул с себя сонную одурь и вышел в лес. К лесному озеру. Чуть полюбовался огромными деревьями по берегам, прошелся босо по прибрежной, мягкой от обилия влаги траве, улыбнулся отбивавшимся от воды солнечным лучам. Стянув тунику и бросив ее в траву, он нырнул в оглушительно холодную воду и вспомнил, с каким пор начал всерьез не любить виссавийцев.
***
Тогда, несколько лет назад, удушающе жарким днем неожиданно пошел дождь. Потемнело вокруг, усилились запахи, скрылись в стуке капель звуки. Рэми заметно ускорил шаг, чтобы успеть, пока не вымок окончательно, дойти до недалекой уже охотничьей хижины, развести огонь и переждать непогоду.
Знал он, что яриться грозе недолго, что последней влагой исходит тяжелая туча, а к вечеру вновь просветлеет, выглянет солнце. Тогда можно будет и домой.
Он сбежал вдоль обрыва, хотел уж перепрыгнуть разбухший, недовольно ворчащий ручей, но что-то остановило. Теперь Рэми знает – что. Даже тогда, опоенный зельями матери, он оставался виссавийцем и мог слышать призыв о помощи...
Совсем тихий, незаметный для обычного уха плач заставил его свернуть с дорожки, обойти поваленное дерево, чтобы в ямке под корнями найти вжавшуюся в мокрый песок фигурку.
Это была молодая женщина. Жалкая, растрепанная, в порванном платье, со светлыми когда-то, а теперь слипшимися от грязи волосами. Она исходила мелкой дрожью и испускала едва ощутимый туман темного, удушающего страха и отчаяния. Рэми опустился на корточки, осторожно дотронулся до ее плеча и вздрогнул, когда она резко развернулась, выставив вперед скрюченные пальцы.
– Не подходи!
– Да чего ты боишься? – спросил Рэми, почему-то уверенный, что она его услышит даже через шум дождя. – Голодная, поди?
Он развязал узлы на котомке, улыбнулся как можно более тепло и протянул женщине кусок завернутого в капустный лист хлеба.
Ела незнакомка поспешно, будто не веря, что еду у нее не отберут. Давясь мокрым хлебом и все еще недоверчиво косясь в сторону спасителя.
– Идем! – уговаривая, как раненного зверя, позвал он, и женщина поднялась, да покачнулась, упав спиной на вывороченные бурей корни.
Но от помощи отказалась, протянутую руку будто не увидела, лишь поплелась послушно следом, как привязанная.
Пока они дошли, дождь уже закончился. Незнакомка больше не дичилась, наверное, сил не осталось, нырнула в теплое, сухое нутро хижины и села в угол, прямо на земляной пол. Рэми, вспыхнув, показал ей на низкую, крытую еловыми ветками кровать.
– Я на полу переночую. Не волнуйся...
Опять не услышала. Даже не пошевелилась, когда Рэми нашел в сундуке и кинул ей сухое женское платье. Сам отрыл тунику и штаны, собрался уже выйти, сменить противно липшую к телу одежду, как услышал:
– Почему помогаешь?
– В лесу все равны, – пожал плечами Рэми. – Если кому-то нужна помощь, помогают и не спрашивают. И берут и не спрашивают. Переоденься, иначе заболеешь. Потом иди в кровать, под одеяло. Вернусь, приготовлю чего-нибудь горячего.
Она ничего не ответила, но бросать настороженные взгляды перестала. А когда Рэми вернулся, уже спала, свернувшись клубочком на кровати. А ее мокрая одежда была стыдливо скомкана под стулом.
Рэми приготовил кашу, оставил ей немного на печи, чтобы поела, когда проснется, осторожно укрыл ее одеялом, сам завернулся во влажный плащ и улегся на полу у входа.
***
Утром встретило мучительными стонами. Рэми вскочил, бросился к кровати и поскользнулся на натекшей через прохудившую крышу луже. Выругавшись, он коснулся лба незнакомки и отдернул руку: горит.
Засуетился по хижине, не зная, за что взяться, как помочь. Укутал незнакомку вторым одеялом, схватил еще влажный плащ и выбежал во взорвавшийся криками птиц лес.
В тот день, проносясь по залитому солнцем березняку, он впервые ослушался матери. Забыл о ее недоверии к виссавийцам, а думал только об одном – о мечущейся в лихорадке женщине, которой сам помочь не умел. Потому и бежал за помощью.
Поляна, полузабытая, заброшенная, поросла малинником и полынью. С трудом отыскав среди зарослей небольшую, до пояса, каменную пирамидку, Рэми бросился на колени, горячо зашептав молитву. Он не знал, как вызывать виссавийцев, не знал, работает ли теперь поросший мхом алтарь вызова, не знал, а все равно раз за разом повторял заветные слова, прося только об одном:
– Спасите ее! Вы же можете!
Солнце закрыл чей-то силуэт, и Рэми, подняв глаза, увидел укутанного в зеленый плащ виссавийца-целителя.
– Ты пришел, – облегченно вздохнул он. – Помоги!
Молодой, еще неопытный виссавиец положил руку на плечо Рэми, вокруг вспыхнуло ярким светом, и через мгновение они оказались у хижины. Целитель молча вошел внутрь, опустился на корточки перед низкой кроватью.
– Ты знаешь, почему я тебе не помогу, – сказал он внезапно открывшей глаза женщине. – Ты изменила мужу, убежала от его родни, носишь в чреве ребенка любовника и тайно ненавидишь его, считаешь причиной своих несчастий. Не так ли...
– Помоги ей, – молил Рэми. – Не видишь, она умирает?
– Помощь надо заслужить, – холодно ответил виссавиец и... исчез.
«Это не может быть, просто не может…» – опустив голову, думал Рэми.
– Презираешь? – тихонько спросила женщина.
– Я? За что?
В ту ночь он остался в хижине. Единственное, чем он мог помочь – это не дать ей умереть в одиночестве... А с последним вздохом незнакомки ушло и почтение Рэми к клану целителей. А остались лишь горечь и злость.
***
Теперь Рэми понимал, что тот виссавиец был молодым и неопытным. И почему-то не осмелился посмотреть в лицо вызвавшего его юноши, не осмелился увидеть в этом лице столь знакомые черты… своего вождя.
Рэми повезло. Что пришел бы тогда целитель поопытнее, понаблюдательнее, не избежать бы вопросов. Как было не избежать, когда его в первый раз увидел Идэлан.
Идэлан. Еще один, из-за кого Рэми не может принять клан. Виссавийцы так легко осуждают кассийских убийц, отказываются их исцелять. А Идэлан? Уничтожил целое поместье вместе с людьми, и что? Дослужится когда-нибудь до старшего хранителя вести… как же все это… лицемеры!
Рэми вышел из озера, позволил харибу себя вытереть и сказал:
– Прости, я хотел бы побыть один.
– Ты слишком часто в последнее время один, мой архан, – осмелился возразить Лиин. – А когда ты один…
– Я часто творю глупости? – усмехнулся Рэми. – Но ты, как мой хариб, должен понимать, что мои «глупости» нас в последнее время и спасали. Увы, хочу я или нет… но…
– …ты целитель судеб? И опять в эту битву собираешься идти сам? И пострадаешь сильнее всех? Мой архан… ты телохранитель наследного принца Кассии. У тебя есть все… высшие маги, есть другие телохранители, что с радостью тебе помогут. Почему ты всегда сражаешься сам?
– Лиин, ты осмеливаешься дерзить мне?
– Будто ты накажешь меня за эту дерзость! Вернее, за верность! Будто ты способен меня за это наказать! Мой архан, пожалуйста… почему ты не мог спать этой ночью? Что тебя встревожило?
– Я не знаю, Лиин, – честно ответил Рэми. – И потому хочу побыть один. Возвращайся в замок. Даже если беда придет, не сейчас. Иди. И помни… – он обернулся и улыбнулся харибу. – Я не умру, пока жив Миранис. Потому если со мной что-то случиться… будь рядом с принцем. И постарайся выжить.
– Мой архан, – выдохнул Лиин, опустил голову, и плечи его дернулись.
Рэми грустно улыбнулся – сложно, наверное, быть его харибом. Но… Рэми не выбирал себе такую жизнь. Не выбирал такую ответственность. И как бы он не презирал виссавийцев, встать против дяди ему придется. Теперь он уже знал, что придется.
Он коснулся плеча Лиина и решительно вошел в переход. Там, по другой стороне, обрывалась скала в пропасть, а где-то внизу, далеко, виднелся как на ладони замок Арама. Рэми сел в траву, оперся спиной о шумевший ветвями дуб, и посмотрел вдаль, на всходившее над буковым лесом солнце. Он пытался понять. Почему, несмотря на все это великолепие, ему хотелось броситься прочь из клана?
Он долго вглядывался в белоснежные стены замка Арама, в остроконечные башни и гадал – таким ли был замок его дяди? Столь же нереально воздушным, прекрасным, или, подобно замку повелителя Кассии – тяжелым и приземистым, всегда готовым дать отпор?
Вокруг замка Арама не было тяжелых стен, рвов, голой равнины и какой-то иной защиты. Оно и правильно – в укрытом щитом магии клане не было и не могло быть врагов.
– Может, и зря, – сказал вслух Рэми.
Красивая страна, безопасная для ее жителей. Но сама безопасность, как ни странно, была опасной.
«Слишком большая свобода ума рождает скуку. Скука – глупость. Глупость желает нас жестокими», – учила когда-то мать.
Избранные?
Это кто?
– Лживая страна! – прошептал Рэми.
Они дали умереть запутавшейся женщине, что ненавидела своего ребенка.
Они дали жить человеку, который уничтожил загородный дом вместе с его обитателями.
– Ненавижу, – шептал Рэми, вспоминая улыбку старого конюха. Сильные руки, что помогали ему сесть на лошадь, и все поддерживали, чтобы мальчик, не дайте боги, не свалился...
– Ненавижу! – прохрипел Рэми, видя как на яву глаза молодой служанки, что совала арханчонку сладкий пряник и шептала: «Маме не говорите. Она велела вас не баловать».
– Ненавижу! – сжал ладони в кулаки Рэми, вспомнив своего брата, которому пришлось в одиночестве расти среди ненавидящих оборотней крестьян.
Виссавиец, что это сделал, жив и находится где-то здесь, в клане. А дядя... дядя позволил ему жить!
– Как ты могла все так усложнить! – крикнул Рэми и показалось ему, что где-то в хрустальной синеве неба мелькнула знакомая женская фигурка. Ви... Ви была в детстве его другом, его второй матерью. Но это Виссавия оставила его, когда он мог убить Алкадия. Лживая, как и его "дети", Виссавия.
– Хорошо тут, не так ли?
Погруженный в свои мысли Рэми не сразу понял, что говорят с ним. Солнце уже было высоко, вспыхнули всеми цветами радуги на листьях капельки росы, и теперь Виссавия походила на светскую красавицу, украшенную драгоценностями. Слишком гордую, слишком лицемерную, слишком прекрасную.
Впрочем, двор и Рэми много чему научил. Он медленно, с достоинством архана, поднялся, поклонился стоявшему перед ним мужчине и вежливо сказал:
– Прошу прощения, вождь, что потревожил ваш покой. Если бы я знал, что вы тоже сюда придете…
– Вы ошибаетесь. Я пришел сюда только ради вас, целитель судеб, – бесцветно ответил Элизар, и Рэми мысленно напрягся. Чем и когда он успел заинтересовать дядю? – Вы меня узнали, хотя видите в первый раз?
Спрашивает всерьез, а вроде и издевается. И душу его, хоть и не скрывают щиты, как и у любого виссавийца в клане, а все равно не прочитать: она сияет белоснежной силой. Ослепляет. Как в детстве. Только в детстве было все иначе. В детстве этот свет радовал. И Рэми бежал к нему, грелся в его лучах, верил, что этот человек один из самых близких.
А теперь душу резало от ледяного сияния. И как же хотелось оказаться подальше и от Элизара, и от Виссавии. Но Рэми итак слишком долго бегал. И пока он не разберется с дядей, Виссавия его не отпустит. Так можно хотя бы попытаться…
– Вас легко узнать, – вежливо ответил Рэми. – Вы не похожи на кассийца, на ваших руках нет татуировок, цвет вашей силы… другой.
– Знакомый? – усмехнулся вождь, и тревога вновь пронзила душу. – Ваш друг, Арман, за которого вы почти убили, тоже носит подобные цвета?
Боги, он и это знает!
– Арман лучший друг моего принца, – как можно спокойнее ответил Рэми, задавив кричавшую внутри тревогу.
– А вы столь преданы Миранису, – вновь усмешка. – Магические узы беспощадны, не так ли, друг мой? Они дурят. Они заставляют думать, что это ты выбрал. Но твой ли это выбор? Или твоих богов, Рэми?
И почему опять слышится усмешка в этом слове «твоих»? Почему Рэми кажется, что дядя его узнал… впрочем, если бы узнал, вел бы себя иначе. Совсем иначе. В одном Рэми не сомневался: дядя любил его искренне.
Любил. Любит ли? Майк говорил, что вождь до сих посещает его "могилу". До сих пор долго простаивает возле статуи племянника на коленях и плачет. Винит себя в том, что стало... но так ли он не виноват? Рэми, увы, не был уверен.
– Так почему же вас насторожил белый цвет моей силы, целитель судеб? – вновь перешел на «вы» вождь, возвращая их в мир светской беседы.
– Белый цвет в Виссавии носит только род вождя. А в роду вождя, помнится, остался только один мужчина. Вы.
– Как же хорошо вы знаете мою страну, телохранитель.
– Я отвечаю за безопасность своего принца. Это глупость отпускать Мираниса в страну, которую я не знаю.
Вождь улыбнулся, задумчиво посмотрел на замок Арама. А Рэми? Рэми врал. Не по белоснежному плащу, не по цвету силы он узнал дядю. Права хранительница – они так сильно похожи. Только Элизар чуть старше, и глаза у него чуть темнее, оттенка мокрого пепла, да и губы, не полные, как у Рэми, а тонкие, суровые. Но волосы те же – непослушные, иссиня-черные, хоть длиннее и собраны в тугой хвост.
И эта почти нежная полуулыбка… та же, что так часто видел Рэми у своей сестры и матери. И которая временами тревожила его ночами… дядя часто снился Рэми. Сначала таким как сейчас, спокойным, как холодная вода. Но потом… с перекошенным бешенством лицом…
Боги! В них течет одна кровь! Одна боль! И как же хотелось Рэми сейчас сдаться, как в детстве - поверить. И в своего дядю, и в Виссавию, и в это очарование вечного лета. Но…
Рэми, спокойнее… держи щиты.
И Рэми держал. Так, как учил его Вирес, так как учили его другие телохранители и Мир. И не проникнуть за эти щиты вождю Виссавии, как бы он не старался.
А ведь старался. Элизар осторожно пробовал щиты на зуб, пытаясь добраться до сердцевины... И заметно раздражался, когда ему это не удалось. Привык к подчинению, к «прозрачности», так что же, придется привыкать и к другому.
«Помоги мне», – взмолился Рэми.
«Когда же я тебе не помогал?» – сразу же откликнулся Аши. И крылья целителя судеб укутали в мягкий кокон, а глаза Элизара чуть потемнели от ощутимого гнева.
Гнев сдерживать дядя тоже не умел, потому и получалось у него плохо. Разбаловали его виссавийцы. Сделали опасно слабым. А вот Рэми слабым быть не хотел.
И не будешь.
– Мы оба дивные, – улыбнулся вдруг Элизар, и от этой улыбки по позвоночнику пробежал холодок. Рэми чувствовал, что дядя что-то недоговаривает, и почему-то не хотел знать – что именно. – Я – единственный и последний в роду вождя. Вы – единственный, кто с самого начала не боялся так глубоко заходить в мои леса.
Рэми кивнул, вспомнив вдруг, что и он умеет играть словами. Двор научил. Аши, чьи слова били и тревожили душу. Но стоило ли сейчас бередить душу вождя Виссавии? Нет, совсем не стоило.
– Далеко забрались, – продолжал вождь, как-то странно растягивая слова. Говорил на кассийском он неплохо, правильно, но в то же время… как-то слегка безжизненно. Еще сосредотачивался на правильном произношении, а не на выражении эмоций словами. – Арам говорил, что не в первый раз. Вас так интересует моя страна, телохранитель?
Значит, это Арам. Встречается с вождем, разговаривает с ним. Даже о таких мелочах, как странное поведение какого-то гостя. А ведь Мир предупреждал… проклятие, надо было быть осторожнее!
– Впрочем, не отвечайте. Любопытство – порок молодости.
– А вы – не молоды? – сам того не ожидая съязвил Рэми.
– Глупость говорите, телохранитель. Молодость тела не означает молодости духа. Мне пришлось рано повзрослеть, и вы это, думаю, знаете.
И, не успел Рэми всерьез насторожиться, сказал:
– Скучно. Поиграем?
Он усмехнулся, посмотрел на Рэми как-то странно, и шагнул в пропасть. Мазнули воздух белоснежные крылья плаща, пронзил душу страх, и раньше, чем Рэми сообразил, что делает, он бросился за Элизаром..
Мелькнула под ногами пустота, и плащ летящего в пропасть вождя показался таким маленьким на фоне бесконечного зеленого моря. Красиво, боги, как красиво-то! Дернулись были из плеч крылья, крикнул что-то Аши, но Рэми затормозил превращение.
Ему не нужны крылья. Он опьянен свободой. Опасностью. Ветром в ушах. Смехом, что кажется его собственным.
Он кричал, когда вершины деревьев стали опасно близко, и знал, что ему не дадут умереть.
И не дали: у самой земли Элизар схватил Рэми за пояс, жестко швырнул о землю и что-то крикнул на виссавийском. И тут же догнало благословенное беспамятство.
***
Очнулся Рэми от бьющего в лицо солнца, на изумрудно-зеленой, напоенной влагой траве. Где-то рядом шуршал камыш, над головой путал тени столетний дуб, легкой горечью пах цветущий рядом тысячелистник. Рвало болью плечо, перед глазами плыло, и без помощи целителя ему не обойтись. Придется объясняться перед Лиином. Хорошо, если не перед Тисменом. Только вот как?
Элизара он увидел не сразу. Вождь сидел рядом, меж корней дуба, опираясь спиной о широкий ствол, и белый плащ его из тонкой, как паутина, ткани, перетекал на зеленую траву. Шептало рядом озеро, ласкало волнами песчаный берег, все так же носились в небе, радовались палящему солнцу пегасы, и лес вокруг так до боли напоминал родной… далекий. Кассийский.
Некоторое время Рэми тайком изучал правильный профиль дяди, его тонкие, изящные черты, которые так изменились за годы разлуки. Дядя повзрослел. Из тонкого, чуткого подростка он стал уверенным мужчиной, и этого мужчину Рэми уже не знал, не чувствовал. Тогда как в детстве…
Нет, они все же не похожи. Вождь был статуей, высеченной из мрамора. Холодной и прекрасной. Рэми же... простым парнишкой, которого по недоразумению обрядили в дорогие тряпки.
– Вы шальной, – сказал вождь, не отрываясь от созерцания неба. – Как и я. Мне это даже нравится.
– Зачем вы это делаете? – не сумел сдержать Рэми раздражения. В этом дядя, пожалуй, не изменился. Он был таким… разрушал и себя, и все, что вокруг. Таким и остался.
– А почему бы и нет? – пожал плечами вождь, и ветерок ласково погладил его белоснежные одежды. – Она заботится обо мне. Не дает умереть. А вы? Вы зачем прыгали? Ваша жалкая магия может оказаться тут бесполезной. Желаете умереть? Я помогу. Я подарю вам то, в чем отказывают мне. Но за все надо платить…
Рэми опешил, отводя взгляд. И в самом деле – ради богов – зачем он прыгал? Хотел умереть? Он, у кого есть Аланна, Мир, Арман, Лия... нет...
Но и Элизар не хотел, чтобы он умер. Иначе бы не спас.
– Вы не больны! – прошептал Рэми.
Вождь затрясся от бесшумного смеха, все так ища что-то взглядом в небе. «На меня смотри, ради богов! На меня смотри, когда со мной разговариваешь! С каких пор ты не смотришь мне в глаза, дядя? Что боишься там увидеть? Свое отражение?»
– Кто сказал? – широко улыбнулся вождь. – Они? Да, они считают меня больным.
И уже серьезно добавил:
– И они правы.
Рэми опешил от этой откровенности. От горечи. И от правдивости этих слов.
Дохнуло от озера прохладой, залилась в ветвях невидимая птица, и Рэми показалось, что он снова дома. И что все это – замок повелителя, Виссавия – ему приснилось. И сейчас он проснется и вернется в родной до боли лес… впрочем, хочет ли он вернуться?
Он уже отказался от Виссавии, но от Мираниса, братьев-телохранителей и Армана он не откажется никогда.
– Больны в Виссавии? – выдохнул Рэми. – В клане целителей? Бред!
– Вот мы и пришли к тому, с чего начали, друг мой, – ответил Элизар, впервые посмотрев Рэми в глаза. И внимательный взгляд его прожег сердце до самого дна, ведь он был так не был похож на тот, что Рэми помнил.
Раньше взгляд дяди был полон света, а теперь в нем жил лишь холод жестокости. И застывшая в камень боль. Что ты с собой сделал, дядя, ради богов, что ты сделал?
– Вы молоды... я – стар. И в отличие от вас я знаю – есть болезни, от которых не хочется исцеляться. Ну да, вам не понять!
– Потому что я – жалкий кассиец? – парировал Рэми.
– Жалкий? Нет. Жалкий – это я. Вы – кассиец.
– Зачем вы играете со мной? – выкрикнул Рэми, а спросить хотел совсем иное… почему, ради богов, почему Элизар не воспринимает его всерьез? Как достойного противника? Да и противника ли? Почему все так запуталось-то?
– Я со всеми играю, – жестко отчеканил вождь. – Не играть, жить всерьез – больно. Я не люблю причинять себе боли, и считаю это правильным.
Темные глаза его сузились, и Рэми вспомнил свои, нет, его кошмары. Удушливый запах горелого мяса, стена огня и этот бесконечный полет в пламя… Вспомнил, то, что ему рассказывал Миранис: Элизар видел смерть старшего брата родителей собственными глазами. Видел и ничего не мог сделать… вспомнил боль дяди, когда они встретились в первый раз, ту самую, что струилась через Рэми черным пламенем, из-за которой лились из глаз безудержные слезы…
Но тогда Рэми было всего три года. А Элизару тринадцать. Давно пора научиться жить и со своей, и с чужой болью, тем более, если ты вождь магического клана. Но в одном с Элизаром согласился: да, жить временами больно.
Но только временами. У дяди есть сестра, есть клан, есть покровительство богини, а он упивается болью, как мальчишка. Смешно!
– Я могу вас попросить? – набрался наглости Рэми, садясь на траве.
– Можете. Вопрос – исполню ли я просьбу.
Солнце лило тепло и свет, от озера тянуло сыростью. Взгляд вождя просветлел, стал слегка насмешливым, но все так же не отпускал из темного плена. Элизар терпеливо ждал. А Рэми вдруг не мог выдавить не слова: слова застряли в горле, страх сжал тисками сердце. Все так же не спешит… И темные, выразительные глаза его блестят интересом. Боги, Элизар на самом деле развлекается… всего лишь развлекается.
А Рэми, как всегда, слишком серьезен… насмешливого Кадма бы сюда. Или ироничного Лерина. Или даже… Мира… те, наверное, поддержали бы игру. Наверное, в ней бы даже выиграли. А Рэми… Рэми ненавидел играть.
– Я могу вас попросить, – выдавил, наконец-то, он, – принять Калинку... официально, как...
– … подобает, – закончил за него Элизар. Спокойно и холодно. – Вы считаете, что я слишком суров с невестой?
– Называете ее невестой? – промямлил Рэми, проклиная свою деревенскую неотесанность.
Арман бы справился, легко, как и телохранители, как и Миранис, те умели играть со словами. А Рэми? Он смотрел в глаза Элизару и постепенно понимал, что сморозил глупость... да уже и не одну. И отвел взгляд, запоздало вспомнив уроки учителя... смотреть в глаза можно только равному или тем, кто ниже. Но не вождю Виссавии, пусть это даже родной дядя.
– Да, я называю ее невестой, – медленно протянул вождь. – Вы против?
– Дивный вопрос.
– Мой ответ будет еще более дивным, – забавляется. Вопрос – почему? Узнал племянника? Нет, не узнал, иначе был бы ой как серьезен. Скорее увидел интересную игрушку и не желает ее упускать. Боги, с каких это пор люди для дяди всего лишь игрушки?
– Я встречусь и с принцем, и с... невестой. Но с одним условием... – сказал, наконец, дядя, и потревоженные ветром тени изменили узор на его белоснежном плаще.
– Я вас слушаю.
– После встречи на закате вы придете в мой замок. Сам. Без охраны. Никого не предупредив и никому об этом не сказав.
– Зачем? – похолодел Рэми.
– Это уже не твоего ума дело, дорогой мой, – улыбнулся Элизар, и от его улыбки стало жутко. – Ты хотел, чтобы я встретился с Калинкой? Я это сделаю. Ты хотел, чтобы я уважил твоего принца? Я и это сделаю. Но... за все надо платить...
Не хватает воздуха... сил не хватает. А вождь вдруг оказался рядом, схватил за шиворот, впечатал спиной в проклятый дуб. Близко, слишком близко. Сжимает грубо подбородок, приказывает смотреть в глаза. Ну так смотри, ради богов! Давай! Щиты держат крепко, ничего ты не увидишь! Слышишь, ни-че-го!
А он растянул губы в довольной улыбке, будто сопротивление Рэми доставило ему редкостное удовольствие. Так же внезапно отпустил и смахнул с белоснежного плаща муравья.
– Не думал, что телохранители принца столь трусливы, – протянул он.
– Я не боюсь.
– Точно? – он схватил Рэми за воротник и вновь оказался рядом.
И на этот раз Рэми не смотрел ему в глаза, было противно. Он задыхался от сладковатого дыхания на своей щеке, от окутывающей его белоснежной силы, от легкого прикосновения безумства. Он попробовал вырваться, но вождь удержал, и Рэми вдруг понял, что сила ему не поможет. Ничего не поможет. Но и сдаваться он не будет!
Чувствуя его гнев, взбесились в ветвях птицы, опустились ниже пегасы, взвыла в лесу волчья стая. Рэми не слышал… не слушал… он думал лишь об одном: не дать дяде проникнуть за щиты!
– Как же ты странен, – горячо шептал Элизар. – Не могу понять... не могу раскусить. Не могу даже заглянуть тебе в душу, ты ведь не позволяешь. Ничего не позволяешь. Думаешь, ты – особый? Всего лишь заноза в заднице! Чувствительный мальчик? Непрошеный гость, что заставил меня уступить. Утихомирить мою любимую бурю и быть паинькой. И за то заплатишь. Ты придешь в замок!
– Я приду... – выдавил Рэми. И почувствовал себя свободным.
Когда он открыл глаза, вождя уже не было, и трава распрямлялась в том месте, где недавно стоял Элизар. Рэми тяжело вздохнул, поправил воротник и проклял в который раз и Виссавию, и ее обманчивый покой.
Он узнал сладковатый запах. Элизар, великий вождь Виссавии, сидит на эрсе...
– Одурманненый безумец у власти в магическом клане, – шептал Рэми, потирая шею. – Ты позволила, Ви? А я должен со всем этим разобраться? Почему я всегда и всем должен, ради богов!
И лишь эхо было ему ответом.
***
Вечерело. Янтарный свет золотил голые стены рассветного замка, а Миранис никак не мог сосредоточиться на очередной книге. Он знал, что Рэми опять мучился кошмарами этой ночью, знал, что он вернулся весь в синяках и сказал, что упал в яму и поранился. Упал. Человек, который вырос в лесу. В Виссавии!
– Ты не спешил, – сказал он, когда Кадм впустил Армана. – Даже когда я сказал, что дело касается твоего брата, ты все равно не спешил.
– Мой брат в замке, жив и здоров. Зачем мне спешить? Он не маленький ребенок и, если ему будет нужна помощь, попросит ее сам.
– Сам? – ушам своим не поверил Миранис. Он поднялся, посмотрел в холодные глаза Армана и понял, что друг, увы, всерьез. А, может, и не всерьез, проверим:
– Тогда будь добр, ослабь узы рода, – пожал плечами Миранис. – Дай ему свободу.
«Вернее, отдай его вновь под мою власть».
– Ты мне не доверяешь, мой принц? – спокойно улыбнулся Арман, и Миранис лишь усмехнулся в ответ: кто тут кому еще не доверяет?
– Тогда зачем ты пришел, друг мой? Если считаешь, что твой брат не нуждается в помощи? Ты же у нас очень занят, не так ли, так зачем тратишь время на своего принца?
– Потому что думаю, что принцу скучно, раз он придумывает хлопоты себе и моему брату. И я пришел напомнить…
И кинул на стол кипу бумаг. Миранис и дернуться не успел, как Кадм схватил лист с самого верха и начал читать, вслух:
– Ларийская принцесса, Алеарина. Клан тигра. Возраст 16. Тут и портрет есть… хорошенькая…
– Кадм… – протянул Миранис, отбирая у него злосчастный лист бумаги.
– Ты не сказал, что мы выбираем будущую повелительницу, – невозмутимо ответил телохранитель. – И почему не даешь себе помочь? Я многих знаю, посоветую…
– К-а-а-а-адм! – прорычал принц.
Телохранитель лишь увернулся от летящей в него вазы и примирительно поднял руки:
– Хорошо, хорошо, мой принц! Не драться же мне с тобой! Выбирай сам… не будем мешать, – и подтолкнул Армана к двери.
В темноте коридора он перешел на мысленную речь, спросив: «Ты действительно считаешь, что он не нуждается в помощи? Как по мне, Рэми вновь готовиться выкинуть очередную глупость».
«Вне сомнения», – ответил Арман.
«И не помешаешь ему?»
«Нет. Не помешаю. Я могу лишь окружить его охраной, но только тут, в замке. Мои люди не смеют последовать за ним в леса, как и я. Тисмен потерял его след сразу же, как он вышел за пределы замка, а Лиин… он не позволяет Лиину за собой ходить. Скажи, что мне сделать? Запереть его в замке? Ты знаешь, как он любит, когда его запирают. Да и… в этой битве мы ему не поможем».
«Ты даже не представляешь, что с ним могут сделать в этой битве», – ответил Кадм, вспоминая ту проклятую ночь и слова Элизара.
«Тогда попробуй ему помешать, не впутывая туда Мираниса и не заставляя моего брата вновь запудрить тебе мозги с помощью магии целителя судеб».
«Да о чем ты!»
«Вы ведь хотели уезжать, серьезно хотели. И боялись Элизара. И так легко передумали… подумай на досуге почему», – горько усмехнулся Арман, поклонился, и, даже не спросив разрешения удалиться, скрылся в полумраке коридора.
Прав, зараза, ой прав! И Кадм сжав зубы, вернулся в кабинет, где принц уже вновь углубился в очередную книгу.
Да что он, ради богов, находит в этих книгах! Вырвать бы этот проклятый томик из его рук и огреть бы как следует!
И все же Арман прав – слишком легко они успокоились. Без силы Аши тут не обошлось. «Видимо, я слишком расслабился рядом с тобой, Рэми. Второй раз ты меня не проведешь. Ни меня, ни кого-то из телохранителей. Мир же… Арман прав, Мир пусть себе остается в неведении».
Безумие 7. Арман. Встреча
Чертоги верховного бога Кассии успокаивали глубокой синевой. Высокие стены терялись в множестве арок и остроконечных башен, магия струилась по полу тонкой пленкой, и от ее прикосновения в босым стопам просыпалось в душе что-то давно забытое…
Когда-то это был и ее дом. До того, как она отказалась подчиняться собственному брату.
Брат, статный и вечно прекрасный, медленно сошел с трона, и его одежды, такие же синие, как и все вокруг, струились с плеч водопадом магии. Он спустился по широким ступеням, встречая с распростертыми объятиями. И на губах его играла все та же приветственная улыбка:
– Я рад тебе, Виссавия.
Она позволила себя обнять. Уткнулась лбом в его плечо, спряталась на миг от всего мира в сильных руках, успокоившись в волнах его силы. Всего на миг. Слегка отстранилась и прошептала:
– Я ненадолго.
– А я уж надеялся, что ты забыла о собственной гордыни. И решилась, наконец-то, занять свое место среди нас.
– Радон…
Ну почему он всегда только об этом? Полузабытый запах силы тревожил, манил, кружил голову. Все вокруг так сильно напоминало прошлое… их счастливое детство. Их игры меж тонких колон, расцветающая под их покровительством Кассия. Когда-то они были одним целым… однажды захотели идти своим путем.
– Зачем тебе собственный клан? Айдэ приходится заботиться и о твоих людях…
– Айдэ нравится поклонение моих хранителей смерти, – усмехнулась Виссавия. – Нравится их дурить, притворяясь женщиной. Уж тебе-то не знать, что наш брат любит забавляться. Как все вы…
– Я никогда не забавлялся с человеческими судьбами, сестра, – возразил ей Радон. – Ты же знаешь.
– Знаю. Потому ты и верховный бог, что лучший среди нас.
– Недостаточно лучший для тебя, не так ли? – в словах Радона послышалась нотка горечи. – Но пришла ты не за этим.
– У меня к тебе просьба…
И когда она закончила говорить, Радон рассмеялся:
– Ты все же научишь своего светлого мальчика ненавидеть.
– А говорил, что не забавляешься…
– Иногда твоя серьезность гораздо хуже, чем забава братьев и сестер. Я исполню твою просьбу. Мне жаль Эррэмиэля и моего сына, Аши.
– Ты же знаешь, что я делаю это не для себя, а для Кассии.
Горящий силой взгляд Радона погрустнел, в словах его вновь скользнула горечь:
– Не слишком ли высокую цену ты платишь?
– Надеюсь, что нет, брат, – сказала Виссавия, исчезая из замка Радона. Душно… тут слишком душно.
***
Арман быстрым росчерком закончил письмо, запечатал его и бросил в шкатулку. Вспыхнули синим руны, а письмо перелетело в Кассию, в такую же шкатулку, к Захарию. Арман знал, что Захарий не ослушается приказа, и если глава семейства не утихомирит своего сыночка сегодня, завтра Захарий утихомирит обоих. И прикрывать свои «шалости» мальчишка именем сильного рода не будет.
Он устало оглянулся. У виссавийцев были странные понятия об уюте. Голые розоватые стены, письменный стол с креслом за ним, скамья у окна на всю стену. Чтобы любоваться рассветом?
На столе простая на вид чернильница и пара перьев на подставке. Рядом, ровной стопкой – бумага с вензелями, но это уже, наверняка, заслуга Нара. Много пронзенного теплом света и огромное зеркало на стене в тяжелой, бронзовой раме. Такое неуместное здесь, и, казалось, ненужное.
Еще недавно окна закрывали снаружи ставни, и Арман не знал, как красив вид за окном. Впрочем, его мало волновали красоты. Он мельком глянул в окно, где плыло по лазурному небу солнце, и вздохнул: буря была, конечно, неприятнее, но тогда придворные оставались в замке, а теперь… то и дело кого-то вылавливай из лесов. А что пьяному архану в голову придет… не всегда знаешь.
Десяток идиотов, а хлопот с ними больше, чем с остальной свитой. Да и приглядывали за остальными скорее сами виссавийцы: чтобы никто вблизи замка не тронул, чтобы не заблудились в пышно цветущих лесах, чтобы вернулись вовремя, до темноты. Слишком много заботы. Слишком много доброты к гостям, которая настораживала.
Виссавийцы ведь никогда к чужакам, сказать по правде, добры не были.
– Алдекадм, телохранитель принца, – предупредил Нар, и Арман с удивлением обернулся, поклонившись уже входившему Кадму.
– Мог бы и позвать, а не приходить сам, – сказал он, когда Кадм невозмутимо уселся в кресле и закинул ноги на стол. – Мои люди теперь будут гадать, что такого я натворил, что удостоился твоего визита.
– Или твой брат натворил, – недобро улыбнулся Кадм, поигрывая оружием.
На тренировочных площадках телохранителя силы побить не мог никто. Он умел драться с любым оружием, двигался стремительно, незаметно и соперников себе выбирал самых сильных. Всегда не меньше пяти. После таких «тренировок» телохранитель уходил довольный и счастливый, а вот его противники…
Впрочем, Арман любил, когда Кадм дрался с его дозорными: ничего лучше не сгоняет спесь, чем хорошая взбучка. И, если в городе воины Армана были непобедимы, то против телохранителя казались котятами против льва.
– Насколько я помню, мой брат ничего не натворил и сейчас в своих покоях, – сказал Арман, наливая и подавая гостю вина. Вино телохранитель принял. Слегка покачал его в чаше, вдыхая изысканный аромат, и отпил глоток. – И из замка, после утренней прогулки, выходить, кажется, не собирается.
– И это тебя совсем не насторожило? – поинтересовался Кадм, опорожняя чашу и подавая ее Арману. Мало ему… ему всегда и всего мало.
– Насторожило что? – внимательно посмотрел на гостя Арман.
Он опять налил гостю вина, и слегка улыбнулся. Наедине с Кадмом всегда можно было разговаривать на равных, не юля и не строя из себя вежливого придворного. Телохранитель принца был безжалостен, это правда, но пока его интересы и интересы Армана совпадали.
Кадм был лоялен к брату. Даже больше, как оказалось, чем к принцу. И пока телохранитель силы был на стороне брата, Арман ему доверял.
– Вижу, ты за ним все же следишь, – съязвил Кадм. – Правда, не совсем внимательно: Рэми удалось тебя одурачить. Думаю, следишь не только ты. Я пришел сюда, потому что хозяин замка испытывает к тебе некую слабость.
Арман подошел к столу, отделяющего его от Кадма, оперся на него ладонями, и спросил:
– Да что ты говоришь? Почему?
– Потому что он помнит, кем ты был для их наследника. Старается, чтобы тебе в Виссавии было не хуже, чем Миранису, и очень даже ценит твое мнение.
– Ты плохо знаешь виссавийцев, – прошипел Арман, отстраняясь.
– Или же вы с Рэми их знаете плохо.
Вы? Арман усмехнулся, но возражать не стал.
– Арам, мой архан, – тихонько доложил хариб, пропуская виссавийца.
Арам, как всегда, в простой золотистой тунике, поклонился сначала Арману, потом лишь Кадму, и, не замечая неудовольствия телохранителя, замер напротив Армана.
– Я прошу прощения, но вы могли бы предупредить, что устраиваете собрание в моих покоях, – сказал Арман. – Я бы приготовился к этой встрече.
– Я лишь хочу… проинформировать вас, мой архан, – мягко улыбнулся Арам, и в его открытой душе промелькнула нотка печали. Арман усмехнулся, сел на край стола, сложил на груди руки и сказал:
– Почему именно меня?
– Мне кажется, что вы сильно печетесь о целителе судеб. Или я ошибаюсь?
Арман усмехнулся про себя: виссавийцы все же наблюдательны, только покров богини неплохо дурит им мозги. И долго еще будет дурить, очевидного они так и не увидят… да и не осмелятся увидеть, как недавно не осмеливался увидеть сам Арман.
Пока не узнал умершего, казалось, брата в раздражающем Мира виссавийце.
– Ошибаетесь, – холодно ответил Арман. – Я пекусь о нем так же, как пекусь о Миранисе и всех его телохранителях. Это моя работа, отвечать за их безопасность. И работа моих дозорных. Рэми неприятности, увы, крайне любят, потому и кажется, что мы за ним бегаем больше всего. Уберечь его…
– Я слышал, вы обеспокоены его сегодняшними ранами, – так же спокойно перебил Арам.
– Раны? – щиты чуть было не дали трещину, и раньше, чем Арман успел очнуться, на помощь ему пришел Кадм:
– Вывих руки и перелом ребра, – пояснил телохранитель, – не считая синяков, но кто ж их считает-то? Даже если это синяки на теле вашей принцессы, не так ли, Арам?
Арам побледнел, но Арман на виссавийца уже не смотрел. Он видел усмешку в темных глазах Кадма, и мысленно поклялся дать взбучку своим людям. Не заметили, что Рэми нужна была помощь? Опять?
– Тисмен исцелил Рэми, говорить не о чем, – холодно закончил Кадм. Только Арам думал иначе, и в льющемся через окно солнечном свете, его глаза чуть потемнели от гнева:
– Помимо того, что вы вините в его ранах моего вождя?
Надо же, даже они умеют злиться!
– А кого еще? – без тени сомнения ответил Кадм, и Арман с ним, увы, согласился. – Рэми вырос в лесах и как-то до сих пор умел обходить ямы и обрывы. А теперь, в Виссавии, где его, как и всех телохранителей Мираниса, приказано оберегать, вдруг упал с обрыва и переломал себе ребра? Вы смеетесь, Арам? Или нас дураками считаете? Конечно, целитель судеб все отрицает, но у меня есть резонные причины его словам не доверять. Наш Рэми слишком добр... и не хочет, чтобы мы поссорились с виссавийцами. По крайней мере, из-за него.
– Вы знаете, что я не умею лгать? – перебил его Арам.
– Да, – спокойно ответил Кадм.
– Тогда послушайте меня – ваш телохранитель сказал правду.
Наверняка, полуправду, поправил про себя Арман, но прерывать не стал.
– Он встретился с вождем, это правда, – продолжил Арам. – Он упал с обрыва, и это правда, и вождь, когда его подхватил, слишком сильно отшвырнул на землю. Но переломать ребра лучше, чем умереть, не так ли? Ваш телохранитель не показал, как ему больно, может, сам этого не заметил...
– Вполне мог не заметить, – задумчиво подтвердил Арман. – Если был увлечен разговором с вождем.
– Переговорами, – поправил его Арам. – Вождь завтра встретиться с вашим принцем. А когда Калинка станет женой нашего вождя, – надо же, уже не «если», а «когда», – вы, как и хотели, сможете вернуться в Кассию.
Переговоры, значит. Интересно, что он предложил взамен, а ведь предложил что-то. Но и у Рэми цену завтрашней встречи узнаешь вряд ли. Захотел бы, сам бы рассказал.
– Вы верите в то, что сказали? – тихо спросил Кадм и усмехнулся, когда Арам побледнел. – На встречу мы придем. При полном параде. Не сомневайтесь. Но передайте своему вождю, что если он осмелится избить моего друга так же, как избивает свою сестру, мне и другим телохранителям придется вмешаться. Вы ведь понимаете, как дорого вам может стоить наше вмешательство?
– Вы нам угрожаете? – покраснел еще больше Арам.
– Нет. Предупреждаю о последствиях. Вам ведь приказано не трогать Мираниса и его телохранителей, не так ли? Вашей же богиней приказано. Вы не задумывались, почему, а, хранитель дара? – Арман по глазам Арама видел, что еще как задумывался. – Если вы ослушаетесь своей богини, если хоть волос упадет с головы Рэми, поплатитесь…
И по лицу виссавийца Арман с удивлением понял, что Кадм попал. Ой попал, в самое яблочко. Арам шел красками, его открытая душа излучала удушливый ужас…
– Я не думаю, что он слушает богини… он никого больше не слушает… – прошептал Арам. – Пожалуйста, не позволяйте целителю судеб покидать одному… замок.
И исчез, будто испугавшись, что сказал слишком многое. Значит вот как… Элизар что-то у Рэми попросил. Что-то, что испугало даже его верного советника.
Арман выдернул стол из-под ног Кадма и прохрипел, не обращая внимания, как расплескались по светлым стенам чернильные пятна:
– Твою ж мать!
Что обещал Рэми взамен за эту встречу? И почему Арам этого «чего-то» боится?
– Помни, Арман, – голос Кадма бил холодом, – это Виссавия привела Рэми к Аши. Это из-за Виссавии, чтобы помочь Элизару, Рэми принял в себя целителя судеб. Мы все живем благодаря вмешательству Рэми и Аши. А теперь мы все за это платим.
– Мы платим, как же! Мой брат платит, – прохрипел Арман. – Мой брат, как всегда, за всех платит. И, боги, мне его не остановить.
И ударил кулаком в зеркало. Не заметил, как посыпались осколки, не заметил, как Нар, вздохнув, сорвал с Армана плащ и укутал его кровоточащую ладонь. Не заметил, как мелькнул белым на его груди амулет, лишь тихо выдохнул:
– Почему я не могу ему помочь? Скажи, почему?
– Хороший вопрос, – серьезно ответил Кадм. – Хотел бы и я на него ответить.
Он посмотрел на быстро темнеющий плащ и сказал:
– О жеж… идеальный и холодный Арман наконец-то показал правдивое нутро. Позову, пожалуй, Тиса. Виссавийцам лучше не знать, почему ты сходишь с ума. Надеюсь, ты понимаешь, что и Рэми – тоже. И больше доверяй своему брату и Аши. До сих пор выжили, будем надеяться, что и теперь переживут. Помни, пока Миранис жив…
– Я лишь хочу помочь, слышишь! Я хочу помочь брату!
– Тогда не заставляй его бояться еще и за тебя, – сказал Кадм и, зевнув, направился к выходу. Нар метнулся за ним, спеша открыть перед телохранителем дверь, а Арман так и остался стоять возле разбитого зеркала, глядя, как отражается солнце от осколков. Краем глаза он заметил, что зеркало слегка наклонилось, поклонился выходившему Кадму и успел заметить ужас в глазах Нара.
А потом что-то ударило его в спину и плечи, мелькнуло солнце в осыпавших его осколках и накрыли боль и полубеспамятство.
– Тис! – крикнул Кадм, и Арман упал в темноту.
***
Очнулся он один, в глухой пещере. Округлый потолок терялся в тенях и трещинах, лился мягкий белоснежный свет от каменных стен, пахло незнакомой магией, будоражило душу дыхание чужой силы. Арман, босой, в одной тунике, брел по холодному камню в глубь пещеры, ничему не удивляясь, не задумываясь, будто чужая сила притупила его разум.
– Остановись, – прошелестело за спиной, и Арман не осмелился ослушаться. Он узнал этот голос. Он упал на колени, склонив голову, не зная, ни что ему сказать, ни что ему делать. Даже как относиться к ней не знал.
Чужая богиня. Чужая сила. Чужая воля.
– Да, Виссавия.
Она оказалась вдруг перед ним. Близко, совсем близко, и казавшиеся призрачным одежды почти коснулись его плеча.
– Прости, я не могла тебя позвать иначе, не хотела, чтобы кто-то знал о нашей встрече. У нас мало времени, Арман. Ты хотел помочь брату? Я скажу как… пока твои друзья будут исцелять твое тело, слушай. Помни и никому не рассказывай о нашем разговоре. До времени.
И Арман слушал. Расплывалась перед глазами пещера, горело где-то вдалеке в огне боли собственное тело. Арман – слушал, боясь пропустить даже слово.
***
Рэми с трудом отдышался, опираясь ладонью о дуб, и желанный недавно солнечный свет бил по глазам своей яркостью. Оставаться в лесу после ухода вождя было бессмысленно. Задушив в себе гнев и удостоверившись, что звери больше его не слышат, он вернулся в замок. Тут боль и накатила, и Рэми с удивлением понял, что ударился о землю гораздо сильнее, чем думал.
– Опять ты за свое? – спросил невесть откуда появившийся Тисмен и усадил в кресло. – И где успел?
– Упал, – выдохнул Рэми и скривился, когда друг без лишних предисловий принялся его исцелять. Дышать без боли он смог нескоро, ой нескоро. Выпил предложенное Тисом питье и вздохнул, услышав вопрос:
– Ты ничего не хочешь мне рассказать?
– Тис…
Что ему рассказать? О разговоре с вождем? Или о своих странных снах, большей части которых Рэми не помнил? Или о невидимом никому облаке, что темнело теперь над головой Тиса? О чем, боги?
– Тебе пора на дежурство, не так ли? – выдохнул Рэми.
– Отдохни сегодня, – ответил Тис. – Мы сами справимся с Миранисом.
Рэми лишь вздохнул, и прошептал:
– Будь осторожен, пожалуйста.
– Потому что? – насторожился Тисмен.
– Просто… будь осторожен… пожалуйста.
Тисмен посмотрел внимательно, покачал головой и вышел, а Рэми… так захотелось отмыться и от сегодняшнего дня, и от сегодняшних забот.
Небольшая купальня утопала в водных тенях и плеске воды в фонтане. Не выходя из бассейна, Рэми думал… много думал. Наскоро одевшись и выпроводив Лиина за дверь, он сел за стол, окунул перо в чернила...
Строчки ложились на бумагу неохотно, медленно плыло за окном солнце. Золотили лучи розовые стены, стекали по блестящей столешнице, и все вокруг сияло и радовалось, только Рэми радостно не было.
Когда солнце клонилось к горизонту, он кинул в камин черновики, помахал исписанным листком, чтобы высохли быстрее чернила, запечатал письмо синим воском, и, проверив, догорело ли в камине все до последнего кусочка, вышел.
В тот вечер он радовался, что ему не надо идти к Миру. Сегодня он пошел к своей семье. Он сидел на скамье у окна, прислонившись к стене, и Лия удобно устроилась меж его колен, прижалась спиной к его груди, выводя пальцами только ей видные узоры на его колене. Рэми обнимал ее за талию, вдыхал запах ее волосы, вербена, и слушал ее счастливое щебетание.
Они болтали о глупостях и любовались, как лес медленно окрашивается красным, вдыхал аромат нагретых солнцем трав, смеялся, когда ветерок шаловливо ласкал волосы сестренки. И так грели сердце болтовня Лии, ее ласковые прикосновения, бесконечное доверие. Его маленькая лисичка…
– Я встретила в библиотеке дивного незнакомца. Архана, – задумчиво сказала Лия, устроившись поудобнее в объятиях брата.
– Он был груб? – насторожился Рэми. – Лия, пожалуйста, не ходи одна по замку. Ты всегда можешь попросить кого-то из людей Армана тебя проводить.
– Ну вот и ты такой же! Как будто они спрашивают! – насупилась Лия. – Итак без спросу хвостом за мной ходят. Как за маленькой. Но этот архан… не был грубым… скорее... играл.
И тут играет. В высших кругах все играют. Правда, искренность, здесь стоят дорого. Иногда Рэми вновь хотел стать тем Рэми, который мог дать обидчику в морду, вместо того чтобы перекидываться словами ни о чем и стараться не сказать лишнего, тем не менее намекнув на необходимое.
А там, в окутанном сумерками лесу, было все так просто и понятно, а здесь? Притворство и игра словами, в которой он так часто проигрывал.
Так уж и проигрываешь?
– Будь осторожней с придворными принца...
– Арман меня прячет, – обиженно ответила Лия. – Сначала в провинцию на полгода отослал, а теперь, когда вновь призвал ко двору, я должна слушать этих глупых архан... Рэми, они мечтают только о замужестве... А принц, такой гордый, разукрашенный... интересно, какой он на самом деле, без краски?
– Обычный, – усмехнулся Рэми, глядя как над окрашенным в красное лесом медленно парит пегас.
И вспомнил Ариса, своего белокрылого друга, его мудрые советы, которых теперь так не хватало. Но если в Кассии Рэми и встречался тайком с пегасом, то здесь, под неусыпным наблюдением виссавийцев, не мог. Ничего не мог.
– Скажи, тебе нравится в клане? – спросил вдруг Рэми, когда солнце уже коснулось румяным боком верхушек деревьев.
– Здесь мило, – начала Лия, и Рэми расслышал в ее голове дивные нотки... будто она осторожничала, опасалась говорить правду. Боги, все же двор меняет. Вот и Лия постепенно учится лукавить... иначе тут не выжить. Почему же горько так? – Но... Кассия мне больше мила. Там все настоящее, а здесь...
– Настоящее? – съязвил Рэми. – Даже разукрашенные арханы?
– Даже, – быстро ответила сестра. – Я не понимаю виссавийцев, я их боюсь. Матушка права, что нас прятала. Теперь, узнав виссавийцев ближе, я не хочу быть с ними...
– Мама рассказывала тебе, кто мы?
– Да.
– И говорила, что ты – племянница вождя... Принцесса Виссавии... скажи только слово, сестренка, и этот лес будет твоим. Все тут будет твоим.
– Зачем мне? – пожала плечами Лия. – Здесь красиво. Но и скучно. Там – наша мама... она не согласится вернуться в клан, ты же знаешь. Там – Арман. Я ведь его даже полюбила. Наш брат хороший человек, хоть и закрытый...
– Хороший, – согласился Рэми. – Но здесь много книг... свобода, безопасность, богатство, поклонение.
Кого он обманывал и кого хотел убедить? Себя, Лию?
– Арман ни в чем мне не отказывает. Балует, присылает платья, драгоценности, подарки, пишет теплые письма, – Рэми сглотнул, почувствовав угрызения совести. Арман писал, а он нет. Был занят принцем и его делами, да так, что забыл и о сестре, и о матери.
– Как там мама? – виновато спросил он.
– Ей хорошо в провинции. Рэми, знаешь, она там даже стала чаще улыбаться. Теперь открыто лечит тех, кому отказывают виссавийцы... ее называют доброй арханой... Она и в самом деле добрая, теплая, а эти... они холодные... Иногда я не верю, что в нас течет их кровь. Рэми... почему он плачет?
– Кто? – не понял Рэми.
– Тот, кто вызвал эту бурю... он так страшно плачет...
– Ты тоже чувствуешь?
– Да... Арман говорил, что это из-за нашей крови...
– Говоришь о таких вещах с братом, не со мной? – с ноткой ревности спросил Рэми.
– Но ты занят... принц, его дела... Ар сказал...
– Когда-то Ар нам был не нужен.
– Сам не веришь в то, что говоришь, – взвилась Лия. – Ар наш брат. И ведет себя он получше, чем некоторые... знаешь, у нас соседи в провинции – сестра и брат. Так брат все наследство родителей захапал, да в столицу уехал, а та так и гниет в провинции... одна. Кто же ее без приданного-то? А вокруг меня женихи так и вьются. Мама говорила, что это потому что Ар ничего для нас не жалеет... он такое за мной приданное дает, что самой принцессе не снилось.
– И ты уже подыскала жениха?
– Он подыскал! – вздрогнула Лия.
Рэми сжал зубы, чуть было не выругавшись. И тут Арман его не спросил, все сделал сам. Впрочем, когда он что-то спрашивал?
– Хочешь, я с ним поговорю, – тихо спросил Рэми. – Если тебе не мил этот жених, я уверен, Арман поймет и не станет тебя неволить. Лия, девочка моя. Ты же знаешь, я и Арман, мы никогда…
– Знаю. И я не сказала, что он мне не мил, – съежилась Лия. – Просто это дивно… он чужой мне. Но заботливый. Приходит раз в день, зовет на прогулки, подарками осыпает. Просто… я его пока не знаю, понимаешь? Арман дал нам время… узнать друг друга. И если уж совсем никак… сказал, что не будет заставлять ни меня, ни его.
– А твой предполагаемый жених что говорит?
– Он… смотрит на меня так дивно, как… никто… Рэми…
Значит, тот очень даже хочет этого брака. И слово теперь за Лией. Рэми поцеловал сестру в пушистые волосы и пообещал себе, что познакомится с этим женихом. А потом поговорит с Аром – старший брат или нет, а такие решения в одиночку не принимаются.
– Скоро мы поедем домой, – улыбнулся Рэми. – Вождь примет Калинку, и после свадьбы мы вернемся в Кассию. Но пока… – Рэми повел рукой, и на ладони его появилось письмо. – Исполнишь мою просьбу... сохранишь? Послезавтра утром придешь ко мне в покои. Если меня не будет, отдашь его принцу... лично в руки.
– Рэми, – побледнела Лия. – Ты куда опять влип?
– Я прошу тебя...
– Почему ты не попросишь Ара? Он же друг принца!
– Лия, пойми, – Рэми сжал Лию сильнее в объятиях, прошептал ей на ухо: – Это ты у нас еще молода и незамужем, потому можешь и должна полагаться на Ара. Я – мужчина. И пока мы не знали об Аре, я был главой рода. Теперь я – телохранитель принца. Я не могу всегда полагаться на брата. Я должен принимать решения сам. Если я пойду к Ару, он будет задавать вопросы. А я сейчас не могу отвечать. Понимаешь?
– Понимаю, – прошептала Лия, сжав письмо. – Ты всегда такой был, все сам, да сам... Рэми, когда ты поймешь, что не ты не один?
– Я понимаю. И ты не одна. У тебя есть Ар, и ты можешь ему доверять. Но и он – не железный. Давай не будем зря его беспокоить. Верь мне, Ар и так многое пережил в последнее время по моей вине. Отдашь письмо принцу... лично в руки. Слышишь?
– Будь осторожен, – взмолилась Лия, и Рэми тихо ответил:
– Буду, – но и сам поверил в то, что сказал.
Ох жеж, Рэми, лукавишь…
***
Очередная ночь, душная и тревожная. Арман вошел в покои брата, кивнул встревожившемуся было Лиину, и подошел к кровати брата. Сегодня Рэми спал спокойно, наверняка, только благодаря зельям Тисмена. Пусть спит. Неизвестно, когда в следующий раз придется.
Арман сел на кровати, пригляделся к брату… во сне Рэми казался моложе, невиннее. И теперь на самом деле напоминал мальчишку: когда его сила ставила даже высших на колени, мальчишкой его осмеливались назвать немногие. Только телохранители… да Арман.
– Мое маленькое чудовище, – прошептал Арман, укутывая брата в тонкое одеяло.
– Ар… – выдохнул во сне Рэми, и Арман горько улыбнулся. Богиня дала ему шанс помочь брату… но…
Он коснулся легко татуировок Рэми и, глуша поднявшуюся к горлу тревогу, заставил заснуть магические знаки.
– Прости, – прошептал Арман. – Прости, если сможешь. Но это, может, спасет нас всех…
И съежился, почувствовав на себе внимательный взгляд Аши.
Безумие. 8. Рэми. Элизар
Ночь манила прохладой. Поблескивали на небе звезды, покачивались под Аши ветви, успокаивал мерный шум крыльев. Он несся над спящим лесом, ловил воздушный поток, взлетал высоко, еще выше, чтобы сложить крылья и вновь упасть в темное море деревьев. Он проносился над лесной рекой, близко, почти возле самой воды, вслушиваясь в едва слышимое журчание. Он мягко опускался на берег, чувствуя, как босые ступни ласкает напоенная близкой водой трава, и вновь взлетал к небесам, к звездам… опьяненный свободой.
Пока все вокруг не потемнело и его не вышвырнуло в знакомый до боли храм.
– Отец! – удивленно выдохнул Аши, поднимаясь с каменного пола.
Аши тут не был так давно… с тех пор, как отец убил их и заставил жить в душах избранных. Он шел по высокому нефу, вдыхал знакомый запах стекающей по стенам силы, и не верил… что вернулся домой. Только вот зачем?
– Здравствуй, Аши, – сказал отец, протягивая руки, но Аши не поверил. Расправил крылья, отступил на шаг, вспоминая холод ритуальной башни. Цепи на крыльях, предсмертные хрипы носителей.
– Ты позволил их убивать! – вскричал Аши. – И пока другие жили, я, я умирал там! Почему, отец?
– Я никому ничего не позволял, ты же знаешь, – с мягкой печалью ответил Радон. – Моя сила ограничена. Я могу лишь подсказать. Наказать. Повлиять на волю людей я не могу. Но… я слышал, твой новый носитель примирил тебя с родом повелителя. Рано, еще рано… прости…
Аши упал на колени, сломленный внезапной болью.
– Если бы ты послушался меня, Миранис, всего этого бы не было, – прошептал где-то вдалеке отец. – А ведь Ниша предупредила...
Миранис, почему опять Миранис?
***
Утро оказалось кошмарным. Лиин осторожно потряс за плечо, вытянул из серого, вязкого болота дремоты и помог сесть на кровати. Белоснежные простыни плыли перед глазами, резал яркий свет утреннего солнца. Прохлада чаши обожгла ладони, и лишь отпив глоток, Рэми сумел до конца проснуться. Тяжелая была ночь…
– Я вижу, ты устал, – бодрый и уже давно одетый Лиин мягко улыбнулся. – Я бы дал поспать, но Алдекадм приказал подготовить тебя к церемонии.
– К какой церемонии? – от пары глотков эльзира сразу стало легче, в голове слегка прояснилось, и даже свет, лучившийся через окна, уже не казался таким ярким. Рэми допил эльзир и отдал Лиину чашу, поднимаясь. Голова кружилась, розоватые стены расплывались, будто после похмелья, а ведь Рэми вчера не пил…
– Я думал ты знаешь, вождь назначил Миранису встречу…
Рэми потер виски, пытаясь вернуть ясность мыслей, и вздохнул. Мир… Мир, вот кто всему виной. Принц метался всю ночь мучимый кошмарами, бессознательно тянулся к единственному, наверное, кто сейчас мог помочь… к Рэми, Аши ли, уже и не важно. И, что Рэми тревожило больше всего: Аши не отзывался.
Эта ночь вымотала: Рэми отдал принцу последние силы и запретил Лиину тревожить телохранителей. Он не хотел объясняться с Тисменом или Кадмом, не раньше, чем он встретится с дядей.
«Не ходи», – уговаривала хранительница, но Рэми лишь улыбнулся заглядывающему через окно солнцу: «Ты этого хотела, не так ли? Если вождь сдержит слово, я сдержу свое».
«Ты же понимаешь, что Элизар меня не слышит. Я прошу тебя, не ходи!»
Рэми покачал головой, и медленно вошел в приготовленную для него ванну. Ласкала кожу вода, уносила остатки усталости и тревогу, бегали по розоватым стенам блики, мягко пахло жасмином. Запах, который выбрали для себя и Арман, и Элизар,… почему жасмин? Почему теперь от дяди пахло не жасмином, как когда-то, а сладкой дрянью?
Рэми закрыл глаза и откинул голову, давая Лиину смыть с волос пену, вновь пытаясь дотянуться мыслями до Аши. И вновь не получилось,… а ведь еще вчера вечером Аши спорил и уговаривал, как уговаривала теперь хранительница. Не ходить к Элизару… Рэми бы и не пошел, если бы что-то внутри упрямо не шептало, что так надо… и этот шепот так сильно напоминал…
«Ви, Ви, – подумал он. – Как так получилось, что мы стали врагами? Что я не могу тебе доверять так же слепо, как когда-то? Не могу… не после того, как ты не дала мне убить Алкадия. Почему, Ви? Почему ты ничего не хочешь объяснять? Почему считаешь меня неразумным ребенком, скажи?»
Но Виссавия, как всегда молчала, моли не моли. Рэми, вздохнув, вышел из бассейна, дал себя вытереть и замер перед зеркалом, медленно разведя руки. Давая возможность Лиину заняться церемониальным нарядом.
Мягкая ткань легла на плечи, Лиин ловко стянул ее швы миниатюрными застежками. Боги, как же все это глупо, эти церемонии, эти сложные наряды арханов, лишенные швов. Но глупее всего недогадливость виссавийцев. Несмотря на отводящий взгляд полог, вождь мог бы догадаться, и Арам мог догадаться. Целитель судеб, увы, слишком гибок для кассийца, слишком изящен, но – Рэми улыбнулся – кто бы осмелился увидеть в телохранителе наследника виссавийца? Лишь потому, что Рэми – особый? Так все телохранители – особые. Они ведь высшие маги... оттого изначально другие. Как вождь, например.
Лиин легко управлялся с нарядом, Рэми же жалел, что заставил Мираниса остаться в Виссавии. Кто быстрее убьет принца и его телохранителей – Алкадий или вождь?
«Я не дам вождю и пальцем тронуть принца, – раздался в голове голос хранительницы, и Рэми вздрогнул. – Но если умрешь ты... мы тебя воскресим, оттого и защищать я тебя не буду».
Вот как, не будет она. Впрочем, Рэми и не надеялся. Потому-то и не хотел становиться наследником Виссавии, из-за их циничности. Хранительницы – вестницы воли богини, самые лучшие из ее дочерей. Если они настолько безжалостны, то что говорить о других?
– Что-то не так, мой архан? – спросил Лиин, и Рэми лишь улыбнулся:
– Все хорошо, Лиин.
«Читаешь мои мысли?» – мысленно спросил он хранительницу, стараясь не злиться, чтобы не встревожился Лиин или, не дайте боги, окружающие замок звери.
«После твоей встречи с вождем – да. Хочу посмотреть, как далеко заведет его – безумие, а тебя – упрямство».
Рэми сжал зубы и сразу расслабился, когда в глазах Лиина мелькнуло беспокойство:
– Ты встревожен, мой архан?
– К чему мне тревожится?
– Я закончил…
Рэми равнодушно глянул в зеркало: ему было все равно, во что он одет, о нарядах пусть думает хариб. Нижняя туника из темно-синей ткани, на ней – тонкая, полупрозрачная, чуть более светлая, украшенная серебряной вышивкой и перехваченная на талии широким поясом. Цвета наследника и повелителя. Цвета их телохранителей.
С неудовольствием посмотрев на вышитые на поясе знаки рода – половину из них он так и не научился различать – Рэми сел в кресло, с удовольствием откинувшись на спинку и закрыв глаза. И сразу почувствовал на щеках прикосновение кисточки.
Синий краска на щеках... Таким же цветом загораются глаза высшего мага, когда тот использует силу. Синее пламя, которого Рэми еще недавно не мог принять, что теперь спит внутри, не угасая ни на мгновение.
Несколько капель духов с чужим, сладковатым ароматом, напомнившим дыхание вождя. Но прежде чем Рэми успел скривиться, в дверь постучали.
– Войдите, – сказал Рэми, поднимаясь и принимая от хариба сначала тонкие перчатки того же синего цвета и пару перстней. И зная, даже не оборачиваясь, кто пришел в его покои.
Лиин, поправил на руках Рэми серебряные браслеты, скрепляющие широкие рукава верхней туники, накинул на плечи плащ, застегнул застежку с изображением розы.
– Вижу, ты готов, это хорошо, – бросил Кадм, кивком приказывая Лиину выйти. Рэми лишь зевнул и ответил, бросив короткий взгляд на наряд друга:
– Вижу, что мы сегодня одеты одинаково.
– Блистать предоставим принцу. Хотя, если ты передумал и хочешь покрасоваться в качестве наследника Виссавии, ты же знаешь, мы всегда тебя поддержим.
А в голосе плохо скрываемое или вовсе нескрываемое раздражение. Кадм злился, а Рэми не хотел знать, почему он злился. Не сегодня.
– А ты слишком разговорчив, – парировал он, заглядывая в окно, на все выше поднимающееся над деревьями солнце. – Но пришел не затем, чтобы надо мной насмехаться, не так ли?
– Хотел посмотреть, как ты, – серьезно ответил Кадм, и от его внимательного взгляда Рэми стало не по себе. – Не волнуешься, Рэми?
– Не волнуюсь, – соврал целитель судеб. – Ты же знаешь, я не делаю ничего, что не считаю правильным. Знаешь, что моя интуиция никогда нас не подводила. Так будь добр мне поверить.
– Я верю тебе, Рэми. Я лишь боюсь, что ты опять принесешь себя в жертву. Все равно чему – Виссавии ли, Миранису ли, Кассии ли. Ты мой названный брат, я не хочу вновь тебя видеть мертвым. А все идет к тому, не так ли?
– Я постараюсь… выжить, – ответил Рэми, выходя. И добавил, уже в дверях: – Но не обещаю.
Уже в приемной принца Рэми низко натянул капюшон и прошел мимо синхронно склонившейся в поклоне свиты. Шелест дорогих тканей, блеск драгоценностей, все та же краска на лицах и ощутимая радость. Все разодеты как на праздник. Рэми же стало на миг душно: праздник ли это?
«Спокойнее, – удержал его все так же державшийся за спиной Кадм. – Не спеши, Миранис и Калинка сейчас выйдут».
«Только не говори, что ты собрался присматривать за мной, а не за принцем», – раздраженно ответил Рэми.
«За Миранисом присмотрит Виссавия. И двое других телохранителей. Ты же все еще неопытен, потому на приеме тебе придется потерпеть мое внимание».
Рэми лишь раздраженно покосился на друга. Они оба знали, что дело вовсе не в неопытности Рэми, а в его недоговорках. Кадм пытается его уберечь, но от некоторых вещей, увы, уберечь не удастся.
Да и если что случится на приеме, ему не придется идти к дяде на закате. Только Рэми знал, что Элизар сдержит слово, будет вести себя безупречно, все же самое веселое начнется потом. Когда за Рэми уже не будет присмотра ни брата, ни других телохранителей, ни Мираниса.
Рэми остановился, двери в покои принца распахнулись, и в приемную вышел Миранис с Калинкой. Рэми поклонился принцу, принцессе, отошел в сторону, давая им дорогу, и вместе со всеми удивился, когда Калинка поклонилась в ответ и даже улыбнулась, протягивая Миранису затянутую темно-красной перчаткой ладонь.
А ведь красива. Рыжие волосы струятся по плечам, а не собраны под сетку, как полагается архане, белоснежная кожа лишь слегка тронута кистью, темно-красное платье стекает по пышной фигуре. Но старалась она зря. Элизару вряд ли понравится. И сегодняшний спектакль, увы, не для нее.
И даже не волнуется, подумалось Рэми, когда он присоединил свою силу к силе идущего за принцем Лерина. Теперь надо было лишь следовать за Миранисом и его кузиной, прикрывать их щитами, и не позволять виссавийцам и другим кассийцам через них проникнуть.
Обычно принц заслонялся сам, а телохранители лишь следили, чтобы никто не пробил щитов наследника, но во время важных встреч принц сосредотачивался на собеседниках, а его щиты держали телохранители, сейчас Лерин и Рэми, а остальные наблюдали за окружением.
«Рад тебя видеть, Рэми, – внезапно сказал Миранис. – Спасибо, что помог мне ночью».
«Объяснишь, что происходит?»
«Если бы я знал, что, – ответил Миранис. – Я даже не могу обвинить в происходящем вождя, потому что кажется мне, что это с ним не совсем связано. Зато с тобой… Рэми, будь осторожнее, ради богов. И прости, что обессилил тебя этой ночью».
Мир просит прощения? Рэми вздрогнул, на миг выпуская щиты принца, и сразу же на плечо его легла тяжелая рука Кадма: «Внимательнее, дружок».
«Так держи щиты сам».
«Нет. Пока ты занимаешься принцем, у тебя не хватает времени на глупости, не так ли?»
Так вот почему телохранители доверили Рэми щиты Мираниса, когда они входили в Виссавию! Рэми выругался про себя, но щитов принца на этот раз не упустил. Он вслед за Миранисом медленно спустился по ступенькам и, ни на миг не сбавляя темпа, вошел в переход, приготовленный виссавийцами и кассийским высшим магом.
Вновь мелькнула пустота, отдалились стены, приблизились изящные, витые колонны, и, когда из перехода вышел последний телохранитель, Тисмен, Миранис двинулся вперед. К стоявшему на небольшом возвышении вождю... Вновь ступеньки, тишина огромного зала, наполненного виссавийцами, мягкий свет в выразительных глазах дяди, белоснежные одежды из тонкой ткани, стекающие до самого пола мягкими складками. Вождь, казалось, светился изнутри чистым сиянием, на губах его играла приветственная улыбка, руки раскрылись навстречу дорогому гостю…
Величественный в парадных, белоснежных одеяниях, гордо выпрямившийся, с чуть подернутым сиянием взглядом, он ничем не было похож на безумца, встреченного в лесу. Возлюбленный сын богини, ее баловень, ее беда... Безумец, встречающий их такой улыбкой, что Рэми захотелось встать меж принцем и дядей.
Но спектакль продолжался: дядя был предельно вежлив. С губ его слетали правильные слова, каждое движение его было выверено породой, а взгляд, мягкий, ласкающий, заставил уши Калинку окраситься алым сиянием.
Элизар на миг обнял Мираниса, указывая стул с высокой спинкой по правой стороне, поцеловал руку Калинки и сам усадил ее на стул с другой стороны, и лишь потом сел сам. Посередине. И за ним, чтобы защищать одновременно и Калинку, и Мираниса, застыли телохранители. И Рэми.
Этот замок был белоснежным и изящным. Тонкие колоны, ажур многочисленных арок, далекие почти невидимые стены. Даже приготовленные для гостей и вождя стулья с высокими спинками, казались беззащитно хрупкими, а на белом в черных прожилках полу выделялся мягкий ковер, похожий на тонкий слой только выпавшего снега, на котором то и дело появлялись гости.
Одна за другой выныривали из тумана перехода девушки из свиты Калинки. Молодые, красивые, в богатых нарядах, усыпанных драгоценностями. И каждый раз, когда новая архана появлялась в зале, когда изящно приседала в реверансе перед вождем и принцем и отходила в сторону, к разноцветной толпе виссавийцев, Рэми чувствовал на себе новый удивленный взгляд.
Они замечали сходство. Каждый кассиец замечал. И каждый такой взгляд мог выдать...
«Спокойнее, – опять вмешался Кадм. – Помни о пологе богини. Да и никто из виссавийцев ничего не заметил, они же не отрывают взглядов от обожаемого вождя. Сам посмотри».
Кадм был прав: виссавийцы смотрели на вождя как на божество, как некоторые девушки смотрят на своих возлюбленных... как наркоманы смотрят на эрс.
Все одинаковые, одинаково холодные: и хранители мудрости в желтых одеяниях; и хранители смерти в строгих, черных туниках; и целители в зеленом... И женщины-виссавийки, мало различимые по одежде от мужчин, и аккуратные, слишком тихие дети. И где-то среди них, наверняка, его тетя, младшая сестра вождя, о которой Рэми предпочитал не думать.
Слишком натянуто, слишком правильно, слишком ненастоящее. Даже те арханы, что не отошли после многодневной попойки, и те казались Рэми ближе.
А люди продолжали появляться. И только сейчас Рэми понял, как много их приехало в Виссавию. Огромная толпа, которую с трудом вмещает многострадальный замок Арама.
– Не отобедаете ли со мной, мой дорогой друг? – мягко сказал вождь, когда поток гостей, наконец-то, иссяк.
Богато накрытый стол появился сразу. Рэми вместе с Кадмом замер по правой стороне стола, рядом с Миранисом. А с другой стороны, возле Калинки, встали Тисмен и Лерин. И тут же за виссавийцами, гостями, по обе стороны от ковровой дорожки, появились длинные заставленные яствами столы… опять же белоснежные.
Умирали на снежных скатертях снежные розы, высыхала роса на только что собранных фруктах, стекал сок по жаркому. Застыли за спинами гостей дозорные в праздничной форме и харибы арханов. И все вокруг вдруг залил яркий солнечный свет… праздник. Это был праздник для виссавийцев и придворных, для Рэми ли?
Сыпались с обеих сторон учтивые слова. «Дорогая невеста», «уважаемые гости», «уважаемый вождь», «друг мой», мерно лились разговоры ни о чем, а Миранис полностью сосредоточился на вожде, оставив контроль за щитами телохранителям. То и дело мягко касалось невидимой преграды чужое сознание, пробуя ее на прочность: иногда неосознанно... иногда...
А дядя не так и сосредоточен на Калинке, а его люди смотрят не только на своего вождя. И, поймав на себе очередной острый взгляд, Рэми вдруг понял, что вождь с нетерпением ждет окончания этого приема и окончания сегодняшнего дня. И пощады, пожалуй, не будет.
Разместилась за раскиданными по зале столами и свита, чьи богатые одежды были разбавлены неброскими одеяниями виссавийцев. Последние держались с достоинством, говорили мало, ели еще меньше, зато внимательно слушали кассийцев и сдержанно отвечали на нечастые вопросы.
Встретившись взглядом с братом, Рэми вновь чуть было не опустил щиты принца. Мир вокруг поплыл, вспыхнул ярким светом, в голове отозвалось тихое: «Я не оставлю тебя, Рэми, куда бы ты не пошел, что бы ты не делал, помни, я буду рядом, когда буду тебе на самом деле нужен».
Ар вновь повернулся к своей соседке, в которой Рэми с удивлением узнал Лию. Нужен? Не дайте боги Ар увяжется за ним и придет к Элизару. Не дайте ж… И вновь почувствовал на своем плече руку Кадма. «Успокойся», – прошелестел в голове голос друга. И сразу же стало легче: Ару неоткуда знать о встрече на закате. Никто из них не знает. Никто за ним не пойдет. И если что случится, то только с Рэми, не с ними.
Аши, Аши, где же ты, когда ты так нужен? Почему не отзываешь, хотя твоя сила и плывет по жилам, а нити судьбы так и просятся в пальцы...
– Простите за невнимание к столь высоким гостям, – вдруг вежливо сказал вождь, обводя зал скучающим взглядом.
– Как вы себя чувствуете? – сразу же отозвался Мир.
– Уже гораздо лучше. Однако, отведайте с моего стола. Знаю, что виссавийская еда не очень-то по вкусу кассийцам, потому мы взяли на себя смелость привезти немного деликатесов из Кассии и Ларии. Попробуйте этого гусиного паштета. Ларийцы очень хвалят. Говорят, это любимое блюдо их короля...
– Почему вы сами не опробуете?
– Не хочу показаться скучным, однако я пью исключительно эльзир, – усмехнулся Элизар. – Хотя некоторые виссавийцы, в особенности целители, не брезгуют молоком, фруктами, овощами, но мясо, боюсь, не едим мы все.
Они перекидывались любезностями, а Рэми тихо удивлялся. Сейчас, с чашей в тонких, никогда не знавших драгоценностей пальцах, дядя ничем не напоминал вчерашнего безумца, скорее того самого мудрого и спокойного вождя, каким помнил его Рэми с детства. Он ласково улыбался невесте, подкладывал ей на блюдо лакомые кусочки, учтиво разговаривал с принцем, и в то же время Рэми чувствовал, что долго вождь не выдержит... что ему наскучит. И наскучило.
– Хотите я вам что-то покажу? – сказал вдруг Элизар невесте.
Он протянул принцессе раскрытую ладонь, и та радостно вскрикнула, увидев там недавно родившегося зайчонка.
– Ой! – умилилась она, потянувшись к забавному зверьку, но Элизар щелкнул пальцами, зайчонок исчез, а вождь подложил на тарелку опешившей Калинки немного мяса, от души залитого подливкой:
– Вот так выглядело это блюдо на рассвете...
Калинка вздрогнула, сглотнув слюну, Рэми почувствовал, что принц напрягся, взяв у телохранителей очередную порцию силы, но внешне Мир только рассмеялся, откинувшись на спинку стула:
– Видимо, вы никогда не охотились, друг мой?
– Видимо, в вас сильна кровь матери, друг мой, – в тон ему ответил вождь. – Но отвлечемся слегка: я расскажу вам об обычаях в Ларии. Я думаю, вы знаете, что большая часть населения у наших соседей – оборотни. Но почти никто не говорит вслух, что необоротней ларийцы считают животными и на них охотятся. Даже их едят. Так что ненависть и недоверие ваших подданных к оборотням не так уж и беспричинна, не так ли?
Опасный разговор. Учитывая, что Миранис скрывает кровь оборотня – вдвойне опасный. И хорошо, что их не слышит никто кроме принцессы. А уж принцессе, Рэми не сомневался, сразу после обеда память подчистят.
Калинка же, наверное, услышала в словах вождя свое, и когда Элизар на миг отвернулся, осторожно отодвинула тарелку.
– Не волнуйтесь, моя дорогая, – любезно склонился над ее ладонью вождь, коснувшись тонких пальчиков губами и заставив принцессу вздрогнуть. – Такими деликатесами я вас потчевать не буду. В отличии от ларийцев, я знаю разницу между людьми и зверями... человечину на стол не подам.
– Однако, вы любитель пугать архан, – невозмутимо усмехнулся принц, подложив себе еще немного паштета. – Но человек – хищник. Почему он должен менять свои привычки ради каких-то предрассудков?
– Именно предрассудки, возможно, и отличают человека от животного. А еще любовь к себе подобным. Смотрите на свою свиту, мой принц. Они веселятся. Они счастливы, они получают удовольствие от моих угощений. Я – от их радости. Но есть в этом зале и те, кто не веселится, работает: ваши телохранители, дозорные, харибы... в моей стране нет слуг. Люди самодостаточны. И равны.
– Так ли уж равны? – усмехнулся Мир. – Слышал, что ваши виссавийцы не могут противостоять приказу вождя. Как и приказу учителя. В то время как мои телохранители со мной спорят постоянно.
– В это я как раз верю, – протянул вождь, всего на миг посмотрев на Рэми. Но и этого мига хватило, чтобы Мир едва заметно нахмурился, а Лерин насторожился. – А вы, моя дорогая? Готовы ли вы ради меня отказаться от мяса?
Вождь подхватил вилкой особо аппетитный кусочек, окунул его в приятно пахнущий соус и поднес к губам Калинки.
– Да, мой архан... – ответила та, отворачиваясь.
– Вы выбрали мне послушную невесту, друг мой, – с ноткой снисходительности сказал вождь, подавая Калинке чашу с эльзиром. Девушка приняла. Недоверчиво посмотрела на мутную жидкость, потом сделала глоток, еще, но не успела она допить, как вождь выхватил у нее чашу, повертел в ладони, вдыхая аромат зелья и как-то странно улыбаясь.
– Вы знаете, что сила нашей богини каждому эльзир приготавливает по-разному? И что по остаткам зелья в чаше можно определить все болезни, все слабости, черты характера. Эльзир делает совершенным.
Только на Элизару почему-то это не помогло. Рэми видел это совершенство вчера, и ему хватило. Но Калинка думала иначе:
– Потому вы совершенны? – прошептала она.
Глаза Элизара на миг вспыхнули силой, и Рэми вдруг понял, что дядя разозлился. Но виду не подал, а душу его все так же окутывал плотный туман силы.
– Вы так наивны, моя дорогая, – ответил вождь после некоторого молчания. – Но Виссавия любит милых и наивных.
И хлопнул в ладоши, крикнув:
– Гостям скучно!
И через миг Рэми забыл обо всем на свете, опьянев от внезапной волны силы. Выбежали на ковровую дорожку тонкие танцовщицы, взлетели под купол замка пегасы, расцвели прямо в воздухе перед гостями невиданные цветы. И Рэми почти не заметил, как Кадм перенял на себя заботу о щитах Мираниса и усилил защиту принца почти истощив при этом силы Рэми.
«Мальчишке все равно не понадобится, а если что, он будет бесполезен. Самого охранять надо», – подумал он, искоса смотря на Рэми, который спускал восторженного взгляда с развлекавших гостей магов-виссавийцев. И вздрогнул, уловив мимолетный, но внимательный взгляд вождя. Элизар смотрел на Рэми. И во взгляде его было нечто, сильно напомнившее ту ночь, когда Рэми сорвался.
«Ты ведь притворяешься, – подумал Кадм. – Ты все это время притворялся и до сих пор хочешь его получить!»
Его, темноглазого мальчишку с восторженным взглядом. Но одно Кадм знал точно, чувствовал: как бы не хотел Элизар заполучить Рэми, хрен он его получит.
***
Когда они вернулись в замок Арама, был уже поздний вечер, и Рэми с тревогой поглядывал на касающееся верхушек деревьев солнце. Опаздывать не стоит. Вообще ходить туда не стоит, но…
Неожиданно задумчивый и тихий Миранис налил себе чашу вина, и, глянув неприязненно на Рэми, опустился на скамью у окна:
– Вождь интересный человек. С характером. Люблю таких.
Безумец... вождь всего лишь безумец, хотелось возразить Рэми, но он промолчал, не желая сейчас спорить с принцем.
– Иди отдыхать, Рэми! – приказал Миранис и улыбнулся, когда хариб вновь наполнил уже успевшую опустеть чашу. – Сегодня был тяжелый день. Для нас всех.
– Веришь, что он на ней женится? – не выдержал Рэми. – Не видишь, что он играет?
– Мы все и со всеми играем, – задумчиво ответил принц, вертя в ладонях чашу. – Но вождь делает это искуснее других. Он отличный противник.
– Противник в чем?
– Иди, Рэми, – ушел от ответа принц. – Все идите. Оставьте меня одного.
Рэми на миг открыл рот, чтобы рассказать о своем визите к вождю, но не осмелился ослушаться. В который раз. Он вдруг понял, что не понимает ни принца, ни насторожившихся телохранителей, ни брата, с которым не разговаривал уже так давно… слишком давно. Боги, как же временами он одинок!
«О чем ты опять думаешь, Рэми? – спросил Кадм. – Если хочешь поговорить…»
Рэми не хотел. Ни с кем не хотел разговаривать. Чуть позднее он выпроводил сонного Лиина из покоев и застыл у окна, наблюдая, как медленно заходит за лес солнце. Стоило последнему лучику исчезнуть за деревьями, как в дверь постучали.
– Войдите, – сказал Рэми, накидывая на плечи плащ.
– Переход для вас готов, – тихо сказал вошедший Арам. – Но если вы воспротивитесь, хранительница вас защитит... вы гость... может, так будет умнее... если позволите.
– Не позволю!
– Что же... ваш выбор.
Рэми усмехнулся. Правильно. Это его выбор.
А в своих покоях Кадм прошептал: «Все же ушел. И все же один. И ничего не рассказал. Радон, отец мой, я не умею молиться, но сегодня... я молю, не оставляй своего сына одного. Не оставляй Аши».
Безумие. 9. Миранис. Львенок
Душно, как же душно! Сначала Рэми вчера разбередил душу своими разговорами, а сегодня этот проклятый прием! И вредный Ар, который настоял, чтобы она туда пошла. Посадил ее меж собой и этим предполагаемым женихом и весь вечер покоя оба не давали! А, может, ты это попробуешь, а, может, это, а, может вот то! Так дальше пойдет, так она в дверь не влезет. Надо будет шире прорубать.
Пришлось улыбаться и делать вид, что все хорошо. А что хорошего-то? Она столько толпы в жизни не видела! И все так одеты, что рядом с ними Лия чувствовала себя простушкой, хотя Ар и говорил, что ее платье шили лучшие портные из самой лучшей ткани, и драгоценности стоят столько... он говорил сколько, Лия не верила. И что все это Аланна лично подбирала...
Аланна... пойти бы к Аланне, да поздно уже. Стемнело вон. Аланна тоже на том приеме была, тоже, наверное, устала. Да и не охота Лие разговоров, ей бы... в лес. Ощутить ту же свободу, что и в детстве! Когда никого не боишься, ни перед кем не притворяешься арханой, когда на тебя не смотрят так, будто сожрать хотят... ведь ты сестра главы северного рода. И телохранителя самого наследного принца. Ведь для тебя братья ничего не жалеют... и только тебя тронешь, как обязательно какой дозорный шею намылит. Надоели!
Лия подошла к окну, прижала ладони к стеклу и вгляделась в покачивающий ветвями лес. Оглянулась украдкой... харибы нет, спит. Схватила лежавший на скамье плащ и закрыла глаза, на миг... глупость это... самой в лес ночью идти. Но сколько можно, а?
И шагнула вперед, как ее учили, доверившись силе. А когда она отрыла глаза...
***
Как же хорошо, что телохранители ушли, знали бы, из-за чего он бесится. Да он и сам не знал, провались бы все пропадом! Из-за какой-то арханы?
И все же она из свиты Калинки. Во время обеда Миранис не столько слушал вождя, сколько украдкой кидал взгляды вниз, на третий столик слева, где гордо выпрямившись сидела красавица из библиотеки. Его дикая кошка, столь неуместная в этой чопорной, изящной свите.
Боги, как хороша-то! И как идет ей проклятое платье, подчеркивает гибкие изгибы гораздо выгоднее, чем то скромное нечто в библиотеке. А этот жемчуг на тонкой шейке! Сорвать бы его... вместе с платьем.
С собранными волосами, с росписью рун на щекам, с подведенными синим глазами она казалось роковой и соблазнительной... Для кого она так разоделась, для Армана или этого хмыря рядом?
Миранис дико завидовал Арману и какому-то арханику, на которых кошка смотрела сияющими глазами, внимательно слушала, чуть наклонив головку. Да и Арман жеж хорош, обычно холоден и неприступен, а тут аж расцвел: смотрел тепло, изволил улыбаться... Это Арман-то, которого при дворе прозвали «ледяным клинком повелителя»? Самый желаемый и недосягаемый жених при дворе? Почему именно эту кошку-а? Других красавиц нет?
Во время приема Миранис еще как-то сумел сдержаться, а теперь... В груди разрывалось, хотелось пойти и врезать. Кому? Лучшему другу? Из-за какой-то арханы? Глупо! Миранис глубоко вздохнул, облокотившись на стол. Влюбился, опять влюбился?
А кажется, в первый раз. И так страшно почему-то показать, что ты влюблен. Получить постыдное «нет»...
Принцу не отказывают, и раньше это устраивало. Раньше он и выбирал-то таких, что шли к нему в постель сами, не интересовался, зачем они туда идут. А теперь впервые захотелось иного... чего только вот? Боги! Женитьбы? Кто даст принцу жениться на какой-то архане?
Арман может! Этому придурку всегда везло больше — и свободы не меньше, чем у Мираниса, и делать может что хочет! И никто ему и слова не скажет!
Когда совсем стемнело, одолела проклятая хандра. Миранис то мерил покои шагами, то заглядывал в принесенные Арманом материалы. Стоит выбрать одну из этих девчонок, и завтра она уже будет здесь, в его постели! Что он, бык племенной, чего боги от него хотят, чего!
— Не будет вам наследника! — прошипел Миранис. — Тянете меня за грань, так еще и требуете, чтобы я позаботился о Кассии, хрен вам!
И столкнул все листки на пол. Коснулся сознания Тисмен, получил приказ убираться, и Миранис в бессилии опустился на скамью. Арман, Арман, что же ты делаешь-то? Не понимаешь? Понимаешь же... позвать бы тебя, но... но...
Миранис вспомнил, как друг улыбался той незнакомке, опустил голову на ладони, и позавидовал Арману. До постыдной ненависти. Он будет жить. Он может жениться на этой дикой кошке. Он не должен прямо сейчас дать Кассии наследника!
Душно. Невыносимо. Давят стены, и воздуха, как же охота воздуха, простора! Только одного его не пустят, а гулять с телохранителями удовольствие еще то.
— Помоги мне, Виссавия! — прошептал Мир, не особо надеясь на успех. — Ты же слышишь, хоть ты помоги! Сил нет...
— Смотря чего ты хочешь, принц, — внезапно ответил тихий, вкрадчивый голос.
— На улицу хочу. Один! Не могу больше в этом замке!
И сразу подумал, что зря он это. И Виссавия будет как отец, телохранители и Арман, запрет его в этом проклятом замке, в золотой клетке... ведь от него зависит жизнь ее драгоценного наследника. Рэми. Которого видеть теперь хотелось меньше всего...
Но все слилось в черный вихрь, осело на землю туманом, и вскочивший на ноги Миранис вдруг понял, что он уже не в замке. В окутанном тьмой, прохладой и едва заметным запахом листвы... лесу.
— Следишь за мной? — тихо спросил Миранис.
— Нет.
— Тогда почему так быстро отвечаешь?
— Я всегда слышу молитвы своих людей. Ты сейчас на моей земле, принц, почему бы мне не услышать и твои?
Вот как... а Радон никогда не отзывался. Не слишком ли Виссавия разбаловала своих людей? Но... временами так хочется, чтобы тебя кто-то услышал...
— Поможешь мне выжить? — тихо спросил Миранис, и все поплыло от внезапной слабости. Боги, он молит... впервые в жизни молит о пощаде.
— Если бы я могла, мой принц, — тихо ответила Виссавия, и ее слова били унизительной грустью. — Прости... но не все во власти даже богов. Отпусти, Миранис. Отпусти сомнения. Страх. И тогда ты поймешь, что делать. И боли больше не будет. Обещаю!
Тягостное присутствие кого-то рядом вдруг опустило, и Мир с облегчением вздохнул. Отпусти... как же для богов все просто, но он всего лишь человек. Слабый человек, от которого требуют так многого...
Полная луна заливала лес мертвенным светом, чертила глубокие тени. Испускали тонкий, сладковатый аромат цветы в высокой, до плеч траве. Матово светилась тропинка, на которой стоял Миранис, бежала к берегу небольшого, округлого озерца.
Миранис вдруг вспомнил, как украдкой выбирался с Арманом в безлюдные леса. Как они перекидывались зверьми и бежали, до самого рассвета бежали по усыпанной росой траве. И понял, чего сейчас хочет: выпустить зверя, почувствовать свист ветра в ушах. Злость, разочарование отдать неистовому бегу. Здесь он может это сделать. Здесь может не бояться, что причинит кому-то вред или что его убьют — Виссавия не допустит.
Он улыбнулся и посмотрел на огромную, висевшую над лесом луну... в Кассии он никогда такой не видел. И звезды здесь хороши: в столице их свет душит сияние многочисленных фонарей и светильников, в столице нет такого бездонного, красивого неба. В столице не так сильно клубится в душе желание, которому Миранис все же дал выход.
Заныло ярко, тоскливо в мышцах. Разодрала душу боль, сладкая, томительная, и Миранис упал в траву, меняясь, избавляясь от человечности, от ненужной одежды.
Теперь пахло иначе. Жестче. Звуки стали другими. Ярче. Но разум, увы, оставался человеческим.
А ведь когда-то накрывала в шкуре зверя дикая ярость. Хотелось крушить, убивать, рвать на кусочки, и бежать куда-то, бежать, пока мышцы не ослабеют. Свалиться без сил в траву, невыносимо пахнущую горечью, стать человеком и наслаждаться томительным опустошением внутри. Тем, что сейчас было так нужно. И чего Миранис, увы, не получит.
Расслышав легкие шаги, он прыгнул в высокую траву. Тонкая девичья фигурка легкой тенью прошлась по тропинке. Остановилась у самой воды, скинула одежду, распустила по плечам длинные, до середины бедер волосы, и душа зверя заныла, по-человечески наполнившись желанием.
Его дикая кошка. Гибкое тело, которого принц и жаждал увидеть, и опасался, ее изящные, плавные изгибы. И не боится же стоять на берегу вот так, обнаженной, беспомощной! Не боится войти в темную, почти черную воду... и плыть, пронзать гладь, посеребренную сиянием луны...
Где она научилась так хорошо плавать? Почему не боится ходить ночью одна, как боятся все арханы?
Уйти бы... шептал мужчина внутри. Остаться — отзывался зверь.
Зверь победил. Тихой тенью Миранис прокрался к берегу, остановился у кромки воды, зарыл нос в ее одежду, уловив тонкий, неповторимый аромат жасмина...
Нельзя так, нельзя... шептала гордость, а нос все глубже зарывался в мягкие складки. Нельзя, шелестел рядом камыш. Нельзя, плескались о берег волны. А он вдыхал, запоминал ее запах, старался пропитать им каждый волосок на своей шкуре. В первый и в последний раз... Какая разница, что нельзя? Никто же не узнает.
Фонтаном взорвалась водная гладь. Полоснул по ушам тонкий, девичий крик, и раньше, чем человек сообразил, зверь уже бросился в воду. Отчаянно греб лапами и понимал, что не успевает. Пенилась вода под серебристым, огромным телом змея, кричала девчонка, захлебываясь криком, гибкой рыбкой уворачивалась из смертельных объятий, и вдруг умолкла, набирая в легкие воздуха, когда ее потянуло вниз, под воду.
Мир нырнул. Он впивался зубами в чужую плоть, захлебывался кровью и яростно рыча, рвал когтями змеиное тело. Но зверь был слишком огромен, а тело зверя таким слабым! Оглушила боль, овили, лишили дыхания серебристые кольца. Захрустели, не выдерживая, кости, рывком потянуло бездонную, холодную глубину, и в последний миг ускользающей жизни Миранис пытался дотянуться до телохранителей...
«Не смей!»
Он не знал, чудится ли ему этот голос или нет. Перед глазами медленно темнело, мир расплылся, вздрогнул волнами. Заблестела рядом желанная и прекрасная грань, и боль ушла, оставив за собой безразличие.
«Отпусти! Приказываю!»
Человек плачет от боли, а зверь уже чувствует свободу и яростно гребет лапами к едва видному серебристому свету. А потом, когда рвется, разлетаясь брызгами, тонкая водяная гладь, дышит, дышит, не в силах надышаться... И смотрит на луну, не в силах налюбоваться ее мертвенным, неживым светом. Но он... он жив!
Чьи-то руки обнимают шею, кто-то плачет в гриву, и теперь уже не зверь, человек в зверином теле, чувствует оглушительное облегчение, и осторожно, стараясь не поранить хрупкое девичье тело, гребет в сторону берега...
Позднее, когда Лия стояла на коленях в мягкой траве, выплевывая воду и дрожа то ли от счастья, то ли от ужаса, Мир слушал, как билось от боли там, в глубине озера, чудище, слушал шепот хранительницы, пронесшийся над лесом: «Я приказала его не трогать!» И наслаждался тихим счастьем... он жив. Жив! И его дикая кошка жива! Глупая дикая кошка!
— Спасибо, зверюшка! — внезапно прошептала она, обнимая Мираниса за шею, зарываясь носом в пушистую гриву.
Какая он, ради богов, зверюшка! Миранис хотел вырваться, но застыл, оглушенный вспыхнувшим желанием. Боги, она хоть понимает, что делает? Жмется к нему обнаженная, перебирает пальцами гриву, дышит тяжело на ухо, целует пушистую морду и плачет от счастья. Оттолкнуть бы, да ведь испугает глупышку...
И Мир невольно замурлыкал, ластясь к тонким, белоснежным ладоням, подобно зверю тычась ей мордой в пахнущее тиной плечо, и слизывая с ее щек озерную воду, смешанную со слезами.
— Мой львенок, — шептала она. — Мой милый, проказливый львенок... Такой сильный... Спасибо! Спасибо, что спас!
Мир мысленно засмеялся. Сильный. Одного удара хватит, чтобы ее убить, одного движения, чтобы переломить надвое. И потому он боялся дышать лишний раз, лишний раз подвинуться, чтобы не навредить... а больше всего в жизни хотел сейчас стать человеком, сжать ее в объятиях и любить до самого рассвета. Неистово и страстно. Прямо здесь. На начинающей покрываться росой траве...
Любить, как Рэми любит свою Аланну...
Мысль о сестре и телохранителе отрезвила. Кем она могла быть для наследного принца? Любовницей? Эта невинная кошка? Хватит! Пусть остается со своим Арманом, а он выберет себе кого-то с того списка, даст Кассии наследника и вновь забудется в объятиях какой-нибудь легкомысленной красотки.
Мягко оттолкнув незнакомку и сам испугавшись своей слабости, Мир прыгнул в кусты ежевики, царапая шкуру о острые шипы.
Уже одеваясь, он слышал за спиной ее зовущий, обиженный голос:
— Прости, моя дорогая, но я тебе не игрушка, — сказал Мир. — И не львенок. А с Арманом поговорю — будет знать, как морочить голову невинным арханам. Еще и меня учил, как себя вести, гаденыш!
И вздрогнул, когда услышал рядом с ней мужские голоса. Вот жеж дуреха же. Осторожно он прокрался к обратно в берегу, выдохнув с облегчением — хотя бы одеться успела. И вздрогнул, узнав в одном из стоявших рядом с ней мужчин человека из рода Армана.
— Моя архана, прошу вернуться с нами в замок, — мягко, но настойчиво сказал он. — Арман был сильно недоволен, узнав, что вы одна, ночью, пошли в лес.
— Арман мне не указ, — вздернула подбородок кошка. — Я вернусь в замок, когда захочу! И ничего со мной не случится.
— Ничего? — тихо спросил мужчина и взглядом показал на темнеющий на ее плече синяк. — Их, несомненно, больше? Вернемся в замок, мы позовем к вам Лиина, объясняться вам придется не со мной.
— Рэми не... узнает... правда? — сразу как-то сникла девушка.
— Это вы решите уже с Арманом, он обещал зайти к вам, когда освободится. Моя архана, прошу не упрямиться, вы же понимаете, что никто из нас не желает вам вреда. Мы просто не хотим, чтобы вас кто-то ранил. Вернетесь с нами?
— Да, — отвернулась девушка, и Миранис, к своему неудовольствию, заметил в глазах его слезы.
Значит, она под защитой Армана и его людей. Даже не дозорных, из рода. Значит, самое малое — любовница, если не невеста... И Рэми почему-то боится... этого придурка блажного? Арман, Арман, почему же тебе всегда так везет? И почему на сердце так тяжело?
Миранис пнул лежавший на тропинке камень и попросил Виссавию вернуть его в замок.
***
Эти сны... опять пришли эти сны... Ее лицо. Ее улыбка. Пронзительный смех... Усыпанное ромашками поле, где она умирает на его руках. С тех пор он ненавидит солнце и ромашки.
Идэлан просыпался, садился на кровати и долго смотрел в темноту, даже не пытаясь заснуть вновь. Знал, что бесполезно, но и к целителям идти не хотел. Он не имеет право на помощь хранителей, да и вообще — хочет ли он той помощи? Ведь если уйдет из души боль, уйдет и большая часть воспоминаний. А он хотел сохранить каждое их них.
Сколько лет прошло, с тех пор, как она умерла? Десять... нет, больше. Пятнадцать... Может, еще больше. Идэлан не хотел об этом думать. Не хотел вспоминать о ее смерти, потому как потерять близнеца для одиннадцатилетнего мага больно. А еще больнее стоять перед вождем на коленях и выслушивать приговор... не ему, убийце... который отделался всего лишь изгнанием.
Потому что Аким был любимцем вождя, его жемчужиной, а Алкадий — братом жемчужины.
Вечером того же дня Идэлан сидел на подоконнике своего дома, смотрел, как медленно исчезает за деревьями солнце и всеми силами старался сдержаться, не поддаться искушению, не отозваться на стук в дверь и не врезать по морде этому безродному щенку, Акиму.
«Щенок» сдался лишь на рассвете. Всю ночь он то уговаривал, то просил прощения за брата, и всю ночь просидел Идэлан на полу, закрывая уши руками, чтобы не слышать знакомого голоса, плача от боли. Всю ночь вспоминал он общие игры с Акимом и всю ночь проклинал. Пропади ты пропадом, полукровка, что спасла Виссавию. Пропади ты пропадом, брат убийцы и... былой друг!
На рассвете за дверью раздались шаги. Идэлан слышал, как переговариваются два голоса, как один мягко уговаривает, второй — упрямо возражает, слышал, как Аким выдавил тихое:
— Прощай, — и даже не шевельнулся, когда полукровка ушел.
Потом... Боль не проходила, но притупилась, стала даже терпимой. Многое изменилось в Виссавии. Никому и дела не было до смертельной обиды четырнадцатилетнего мага — все переживали смерть вождя, его жены и наследника. И позднее в клан пришла весть... Аким мертв. Убил демона Шерена и заплатил за победу жизнью.
Идэлан думал, что смерть сестры — это страшно. Что ничего страшнее не бывает. Оказалось, бывает. С сестрой он простился по-человечески, а лучшего друга проводил проклятиями...
Наверное, этого бы он не выдержал. Наверное, тогда бы он сломался окончательно. Но на рассвете, умытым слезами виссавийцев, возле дома Идэлана показался Марк, старший брат Акима, с большим свертком на руках.
— Аким хотел, чтобы это ты позаботился об его сыне.
И Идэлана прорвало... Многолетняя боль вдруг нашла выход, ветром пронеслась над лесом, встревожив спящих в ветвях птиц. Упав на колени, закрыв лицо руками, Идэлан расплакался. Впервые с тех пор, как послал вслед Акиму проклятия... И Марк терпеливо стоял рядом, держал на руках сына Акима и молчал... ждал.
Милостивая богиня, не зря Аким был любимцем вождя. Он всегда был мудрее. Всегда знал лучше. Маленький сын лучшего друга заставил пятнадцатилетнего Идэлана захотеть жить.
Поначалу годовалый Арам часто плакал и звал мать, и лишь когда в соседнюю Кассию пришла весна, стал привыкать в новому опекуну. Но, несмотря на всю заботу и любовь Идэлана, мальчик рос слишком серьезным и неулыбчивым.
И когда Араму стукнуло семь зим, его увидел вождь...
Только тогда понял Идэлан, как похож сын на отца: лишь Арам умел разговаривать с постепенно сходящим с ума Элизаром, лишь он один умел усмирять его гнев... и подобно отцу уже в пятнадцать лет достиг многого — став для вождя любимым советником.
Идэлан столь быстрому возвышению воспитанника рад не был: с возвышением закончилось и детство Арама. Рядом с вождем мальчик быстро оброс взрослыми проблемами, а вместе с ними — одиночеством.
Слово Арама набирало вес, вождь подарил мальчику собственный замок, в Виссавии сына Акима уважали больше, чем других советников, но это все же был мальчик. Юноша, для которого, сказать по правде, Идэлан хотел другого.
Но мог ли требовать?
Он? Убийца?
И мог ли он не прийти, даже посреди ночи, когда Арам его позвал...
Идэлан знал, что Миранис разозлится, если увидит его в замке, но все же явился по зову воспитанника и понял, что явился не зря: бледный Арам стоял у окна, до крови кусая губы, и теперь как никогда был похож на рассеянного мальчика, которому возложили на плечи слишком тяжелую ношу.
— Вождь... — Арам даже не обернулся. — Вождь пригласил в замок гостя.
— Не понимаю, — нахмурился Идэлан.
— Впервые... — голос Арама дрожал. — Впервые я не смог его уговорить... я не смог достучаться до его рассудка, я...
Арам повернулся, и Идэлан, заметив, что по щеке воспитанника стекает струйка крови, поднял руку, стремясь исцелить, но Арам его остановил:
— Я... я виноват, заслужил.
Заслужил? Милостивая богиня, он заслужил? Волосы слиплись от крови, на шее темнеет синяк, и в груди поднимается волна гнева и протеста... против кого? Вождя?
— Ты ни в чем не виноват, мой мальчик, — пытался успокоить Идэлан, но голос дрожал и слова выходили какими-то странными, беспомощными.
— Я целитель душ... я был должен...
— Вождь не хочет исцеляться... ты не можешь.
— Могу! Должен!
— Ты ничего не можешь сделать...
«Ему всего пятнадцать, — думал Идэлан, усаживая Арама в кресло. — Всего пятнадцать, — повторял он про себя, когда над почти потерявшим сознание советником склонился старший целитель. — Виссавия, за что?»
В темных глазах старшего целителя проскользнула тянущая на дно беспомощность. Идэлан не сказал ни слова. Да и что теперь говорить? Вождь Виссавии не может убивать, не имеет права. Но сегодня убьет. И никто этого не изменит.
«Не смей вмешиваться!» — огрел приказ хранительницы.
Но... почему ты так жестока, Виссавия?
***
Ночь плыла над Виссавией, большая часть архан отсыпалась в своих покоях, а Кадм... сидел у окна и смотрел на усыпанное звездами небо. Спать он сегодня не мог, наверное, никто из телохранителей не мог. И дело на этот раз было даже не в Рэми... не в мальчишке, которого не было в его покоях.
— Почему все так сложно, отец? — спросил даже не он, его вторая душа. — Почему ты всегда требуешь от нас так многого? Невозможного? Эти люди... посмотри на них. Большая часть из них... разве стоит нашей жертвы? У нас отобрали наши тела, ты заставляешь нас возрождаться в телах носителей, лишаешь нас воли, ради чего? Чтобы мы научились любить? Аши вот научился... и ему не пошло это на пользу... все равно ты от него чего-то требуешь.
— Прости меня, сын, — шелестом пронеслось по деревьям. — Но это ваши ошибки привели к сегодняшней ночи.
— Но не ошибки Аши, Аши был в ритуальной башне, почему за все платит Аши? Почему я не могу заплатить?
— Вы братья. Вы живете вместе, решаете вместе, платите вы тоже вместе. Мне жаль, сын... если бы не убили носителя Аши, вы смогли бы защитить повелителя и его наследника от Шерена. Если бы Лига светлых стран объединила тогда силы, вы бы легко одолели Алкадия. Если бы Миранис услышал предостережение Ниши... Мы дали вам оружие, вы им не воспользовались. А теперь... теперь вам исправлять то, что вы натворили. Потерпи, сын. Помоги Аши и его носителю сделать все правильно. Сейчас это для тебя важнее всего... не допустить вновь ошибки. Не предать вновь собственного брата.
Да как не допустить? Как! Проклятие!
Безумие. 10. Рэми. Смерть
Лия ходила из угла в угол, а все никак не могла успокоиться. Ну почему он ушел, опять убежал, а она что? Она просто хотела сказать нормально спасибо, по-человечески сказать! А если он ранен? А если он из-за нее умирает в тех зарослях и некому, совсем некому помочь!
Надо пойти, посмотреть… убедиться! Вернуться на то место и посмотреть, нет ли там крови… благо, что у нее есть хоть и слабый, а целительский дар, если ему на самом деле было плохо, она почувствует… раньше не почувствовала лишь потому что, ее нашли люди Армана.
Арман! Арман обещал прийти… но она быстро, совсем быстро. Одной ногой тут, второй там… и никто ничего не заметит.
***
Вот и зачем он здесь? Он и сам зачем, знал лишь откуда-то что это правильно.
Аши, почему ты молчишь?
Тот же замок, что и утром, только тогда он казался белоснежным, а теперь вдруг стал грязно серым. Небольшая комната, без окон, в которой пахло влагой и плесенью, пол и стены были влажными, низкий потолок испачкали мокрые пятна. Прямо посередине стоял длинный, узкий стол. На столе, у самого края, тронь и упадет – свеча, чей огонек плясал от невидимого сквозняка. Странное место. Может, подвал. В замке Элизара есть подвалы? Зачем?
– Я думал, вы все же окажитесь умнее и не придете, – съязвил за спиной знакомый до боли голос. – Не оборачивайтесь! Снимите плащ, телохранитель. Здесь он вам не понадобится, а я хочу рассмотреть вас получше.
Не понадобится?
Мучимый дурными предчувствиями, Рэми дрожал на резком холоде, но все же послушно расстегнул застежку и позволил плащу соскользнуть с плеч. Не успела мягкая ткань коснуться пола, как плащ исчез. И это даже не дух замка, как в Кассии, а балующая виссавийцев сила богини.
Ви, Ви… если бы ты была строже, дядя не стал бы таким слабым? Не поддался бы отравившему его безумию? Не отвечай, Ви, я не хочу тебя слышать… не хочу тебя знать. И после сегодняшней ночи, наверное, не буду должен, так?
– Я обещал, – ответил Рэми, сам удивляясь спокойствию своего голоса. – Я сдержал обещание. Давайте закончим это представление, я должен вернуться в замок, к своему принцу, прежде чем меня хватятся.
Наверное, глупо было надеяться, что он вернется. И в самом деле глупо: за спиной раздался тихий смех, охладило душу мучительное молчание, в котором каплями яда по нервам раздавались мягкие шаги.
– Нам некуда спешить, – протянул Элизар. – Принц узнает, что вы были тут, не сомневайтесь.
Рэми осмеливался сомневаться. Он стоял неподвижно, вслушивался в шаги и смел надеяться, что в дяде осталась хоть капелька разума. Хоть клочок души целителя... боги, неужели нет?
«Аши, Аши, где же ты, когда ты так нужен?» – взмолился Рэми, и понял вдруг, что Аши не отзовется, и сейчас он с Элизаром один… один, боги…
На миг стало страшно, захотелось до боли, чтобы Элизар больше не играл словами, чтобы эта страшная ночь закончилась. Все равно чем, все равно как, но только быстрее!
– Весь день думал, что бы с вами сделать, и только теперь решил. Вам понравится, друг мой. Или не совсем понравится… главное, чтобы понравилось мне.
Рэми лишь пожал плечами. Ему вдруг стало все равно, весь страх, недавно холодивший кровь в жилах, вдруг отхлынул, комната поплыла перед глазами, а в душу мягко вошло равнодушие. И слова сами сорвались с губ:
– Вы не в силах ничего со мной сделать.
– А это мы еще посмотрим!
Рэми легко, почти неощутимо, толкнули в спину. Приблизился пол, перехватило дыхание, окутала липкая тьма. Рэми вдруг усмехнулся, поняв, что ударившая его сила дяди была серой, не белоснежной. Грязной, как эти стены. Гнилой, как эта комната. Все в этой Виссавии сгнило, почему никто этого не видит?
Он не знал, сколько пробыл в беспамятстве, может, всего мгновение, а показалось, целую вечность. Холодил щеку пол, болело в груди, и медленно, очень медленно Рэми понял, что лежит на животе, а вождь сидит на нем верхом, грубо выворачивая руки.
– Знаешь, как вы мне надоели, а? – горячо шептал Элизар на ухо, обдавая сладковатым запахом. – Знаешь, как мне трудно было сдерживаться, улыбаться?
Рэми знал, догадывался. И с каждым мгновением воспоминания о детстве расплывались, остался лишь этот голос, боль, когда Элизар схватил его за волосы и заставил поднять голову. Когда дернул на себя запястья, и в плече вспыхнуло жаром. Этого человека не стоит спасать. В этом человеке не осталось того, кого Рэми будучи ребенком… любил. Любил ведь, боги!
– Это Виссавия, малыш. И пока я тут вождь, я неуязвим! Даже для тебя!
Даже? Рэми не успел осознать это слово, не успел додумать рванувшуюся в мозг мысль, как вождь потянул его за волосы и со всего маху приложил о пол. Закрутилось перед глазами, полилась кровь по подбородку, и Рэми уже с трудом понимал, что ему шепчут на ухо:
– Я даже не могу выплеснуть гнев в бурю. Тебя это не устраивает. Ее, богиню, не устраивает. Ее... ненавижу! Слышишь, ненавижу! Но ее достать не могу, а вот тебя…
Он вновь схватил Рэми за волосы, грубо потянул назад, заставляя выгнуться дугой. Перед глазами взорвалась цветная вспышка, по щекам потекли невольные слезы. Рэми до крови прокусил губу, всеми силами стараясь сдержать уже не волнующееся, бушующее внутри море.
Почему? Элизар виссавиец, почему он...
– Не волнуйся, солнце, я отдам твой труп принцу. Швырну к его ногам. Может, тогда он уберется, сам! Из моей страны! Из моей жизни! Проваливайте!
Вновь удар о пол. Вспыхнуло перед глазами, залило губы, подбородок кровью... и сила, ничем не сдерживаемая, хлестнула по стенам, отшвырнула Элизара прямо на стол, опрокинула свечу, и стало вдруг темно. На короткий миг.
Когда Рэми с трудом встал, свеча вновь горела на краю стола, а вождь медленно поднимался с пола, баюкая раненную руку.
Как? Как этот человек мог править Виссавией? Получить от богов огромную силу? Власть над людьми? Ви, как?
– Хочешь меня убить? – засмеялся Элизар. – Ну давай же, давай! Или я убью тебя!
Убить? Рэми смотрел на дядю и горько улыбался. Еще днем Элизар был совсем другим, и казалось, что надежда есть. А сейчас? Спутанные волосы, безумный взгляд, осунувшиеся плечи и серые от пыли одежды. Боги, где то величие, что так восхищало на приеме! Где!?
– Не заставляй меня, прошу, – прошептал Рэми, чувствуя, как поднимается в нем, захлестывает сила целителя судеб. Аши, Аши, почему?
– А зачем эта жизнь? Давай! Убей!
– Не буду, – ответил Рэми, и успокоился в один миг, поняв, что ответил правильно.
Элизар, может, и изменился. Он, может, был готов убить. Рэми? Нет. Кого? Родного дядю, которого так любил в детстве? К которому бежал, зарывался носом в белоснежные одежды, нежился в лучах знакомой до боли силы… мудрые слова… прохладным ручьем лившийся голос, теплое звучание виссавийского языка и тихая уверенность, что нет на свете никого ближе, никого достойнее, никого любимее.
Даже Армана не любил Рэми так, как в свое время Элизара… или любил? Любовь к брату была другой… более человеческой. Брат был ближе, Элизар – недосягаем, как лунный свет. И столь же успокаивающий… Ви, Ви, почему он так изменился? Почему в глазах его отражается непонимание, а потом вспыхивает, бьет по плечам гнев?
Ты же целитель, Элизар… вспомни, что ты целитель, или…
– Тогда убью я!
…потеряешь Виссавию навсегда.
Легли в пальцы нити судеб, отыскались нужные, и все поплыло в тугом полумраке. Рэми слышал свое дыхание, стук своего сердца, волны силы Виссавии. Слышал, как бегут по щекам богини слезы, разбиваются шумевшим за окном ливнем. Вплел себя, эмоции, в непогоду, почувствовал тугие капли на спине, на руках, на раскрытых навстречу Элизару ладонях. Последний шанс… последний вздох, последнее слово, спокойное, правильное:
– Ну так убей.
Не страшно, совсем не страшно. Не ему должно быть страшно. И душа открывается навстречу Элизару, излучает боль, горечь, сочувствие. Глупый, какой же ты глупый…
Горел в глазах Элизара серебристый свет, серый, грязный. Тугой пружиной распрямилась волна безумия, ударила в грудь, швырнула о стену, и жалобно, бессмысленно завыла за окном буря. Опять буря…
Спину прожгло болью. Рэми тяжело встал на четвереньки, отел льющуюся за шиворот кровь и медленно поднялся. Он смотрел в глаза вождю, спокойно, без осуждения. И даже не думал сопротивляться…
Что же ты делаешь, дядя? Проливаешь кровь? А помнишь, как ты учил, что каждая жизнь это драгоценность? Помнишь, как говорил, что земля ничто без жизни? И что маги, тем более высшие маги, это сокровище? И что же теперь? Убьешь, собственными руками уничтожишь? Мага? Целителя? Родную кровь?
Элизар будто понял, вздрогнул, посмотрел ошеломленно. И Рэми вновь протянул дяде руки, молча прося прекратить, образумиться…
Видишь, нет у меня оружия? И магия моя не чтобы ранить. Да и кто же тебя сможет ранить в Виссавии… и рука твоя уже, видимо, не болит, и движения уже плавные, и в глазах не стынет удивленная боль… тебя тут не одолеть, никому не одолеть… пока она бережет. Ты уверен, что стоит терять ее любовь? Ее надежду?
И вздохнул… на миг показалось, что Элизар понял, услышал, но неожиданное тепло во взгляде вождя стремительно сменилось безумием, и вновь ударила в стены обиженная буря. Нити судьбы обожгли безнадежностью, Рэми медленно опустил руки, поняв, почувствовав, что проиграл. На этот раз окончательно. Элизара не вернуть. Его дядю не вернуть. Он пытался.
– Ты сам не понимаешь, что сейчас творишь, – сказал Рэми.
– Не смей! – вскричал Элизар.
Рэми вновь швырнуло об стену, и этот раз встать сил не хватило.
***
Миранис не мог найти себе покоя, ни на секунду. Его тянуло в эти проклятые леса, в благословенную тьму. Стоило закрыть глаза, как он видел ее стройное тело, ее огромные, ласкающие взглядом, глаза, чувствовал на плечах ее тонкие руки, ее дыхание на шее, на щеках. И запах, ее запах сводил с ума. Все это сводило с ума!
Зная, что дурит, что ее все равно там не будет, он вновь перенесся в тот лес, к тому озеру. И на этот раз уже не спешил становиться зверем, не спешил стягивать ненавистную одежду… этот лес казался теперь чужим! Этот лес казался не спасением, проклятием, и хотелось… боги, если бы он сам знал, чего он хотел!
Он чудом ее услышал. Бесшумно скользнул за деревья за миг до того, как она вышла на поляну. Дикая, глупая кошка, ей же сказали оставаться в замке! А она посмотрела на волнующееся под легким ветерком озеро, присела на мокрую от росы траву, провела задумчиво ладонью, пропуская травинки между тонкими пальцами… и Миранис вдруг с удивлением понял, что она сидела сейчас там же, где недавно они сидели вдвоем. И улыбается, странно улыбается… будто чему-то радуется.
Чему радоваться, дура? Почему ты опять здесь, а не в замке? Куда Арман и его люди смотрят?
Сердце бросилось вскачь, сжала горло проклятая тоска. Чего она хочет? Что он хочет? И почему так безнадежно и так горько, ведь он знал чего… и не мог дать этого ни ей, ни себе…
Раньше было иначе. Раньше он брал то, что давали, и не задумывался о последствиях. Раньше ему было все равно, но не теперь…
Он бесшумно шел за ней, шаг в шаг, он ругал ее за неосмотрительность и хотел уже позвать Армана, он не понимал, чего она ищет в этом проклятом лесу, почему не возвращается в замок.
Боится же: вздрагивает от каждого звука, дрожит, оглядывается и все равно куда-то идет… боги, куда и зачем? Волновался вокруг лес, жил, окружал звуками и запахами. Она шла куда-то по тропинке, и Миранис не понимал, куда и зачем, но все равно шел следом. Хрустнуло под ногой, принц замер, надеясь, что его не заметят… почувствовал, как горят щеки, как у нашкодившего мальчишки, и вздрогнул, когда его дикая кошка резко развернулась, расцвела улыбкой и бросилась ему навстречу:
– Львенок? – несмело позвала она.
Да какой он ей львенок, ради богов! Мир скользнул за дерево, молясь всем богам, чтобы она его не увидела. Шуршали над головой ветви сосен, ласкал ветерок кусты вокруг, и весь лес шептался, звал… пах горьковато хвоей.
Дура! А если там зверь? Опасность? Бежать надо, прятаться, так почему она идет ему навстречу, прямо к этому дереву, как привязанная, и, поняв вдруг, что уже не спрятаться, Миранис вышел к ней сам.
– А, это вы, – прошептала дикая кошка, и в глазах ее промелькнуло обидное разочарование.
– А кого вы надеялись увидеть, моя дорогая? – раздраженно парировал принц. – Льва? Тут? Начитались книг и решили поискать? Смею вас разочаровать, львов тут не водится, на ваше счастье. Иначе съел бы вас и не подавился. Даже если это… львенок.
Он здоровый мужчина, какой ей, ради богов, львенок-то?
– Правда? – тихо спросила девушка, и в глаза ее загорелись диким интересом.
Миранис с ужасом отпрянул: она менялась на глазах, на губах ее промелькнула шаловливая улыбка, глаза блеснули странным блеском, и тихие слова удивили:
– Всегда прячетесь в темноте?
– Всегда гуляете ночами?
– Думаете, что это опасно? – тихо спросила она. – Может, из-за таких как вы?
Провоцирует? Глупая девчонка. Что же, может радоваться – спровоцировала.
– А если и так?
Сам не до конца понимая, что он делает и зачем, Миранис решительно шагнул ей навстречу, даже обрадоваться ее испугу, и усмехнулся, когда она попятилась назад, натыкаясь спиной на сосну. Глупая кошка, которую будет приятно приучить… приятно, видят боги, приятно… подойти, насладиться ее страхом, ее полуокрутыми губами, потемневшими в свете луны, ее блестевшими, расширенными глазами… чуть позднее он пожалеет… чуть… позднее… после того, как шепнет ей в губы:
– Например, вот так, – и украдет ее поцелуй.
Сладко как, боги, как сладко… и до безумия хочется, чтобы она ответила лаской на ласку, замурлыкала, сдаваясь, вплела пальцы в его волосы и поддалась навстречу, ну же… глупая кошка…
Губы обожгло огнем и раньше, чем Миранис понял, что случилось, он отпрянул. Она… его укусила? На самом деле укусила? Смешно же! Он отер губы, посмотрел на испачканные собственной кровью пальцы и презрительно хмыкнул. Глупая девчонка, разгуливает одна по лесам и думает, что ее тут никто не тронет.
– Вы! Вы! – шипела незнакомка. – Да как вы посмели!
Пощечина оказалась неожиданной. Первой в его жизни и было не то чтобы неприятно, а, скорее, обидно. Он эту дуру спасал, шел за ней следом, заботился, чтобы она до замка дошла... целой. Вот именно, целой! И в очередной раз одернув себя, Мир поймал занесенную для новой пощечины руку, холодно сказал:
– Довольно. Я провожу вас в замок, и вы дадите мне слово, что более не выйдите из него одна.
– Да как вы смеете!
– Иначе я поговорю с Арманом.
Странно, но угроза подействовала. Девчонка вдруг сникла, и Мир вновь смахнув накопившуюся на губе капельку крови, раздраженно подумал: вот как... оказывается, дикие кошки тоже умеют бояться. И кого? Этот кусок льда? Армана? Вот уж не думал Мир, что одно имя друга может так влиять на своенравных девиц.
Вновь почувствовав жгучий огонь ревности, Мир почти пропустил ее тихий шепот:
– Я обещаю.
– Вот и умница, – ответил Мир. Он схватил ее за запястье и потянул за собой на тропинку.
Ну везет же в последнее время с женщинами. Сначала Калинка, упершаяся как бык – подавай ей вождя и точка, – теперь эта... Вернет ее в замок, Арману, и пусть тот сам разбирается.
***
Кадм в ту ночь не мог спать. Сидел в темноте в своих покоях и смотрел, как плывет за окном луна по темно-синему небу. Он ждал… ненавидел ждать, но теперь просто ждал…
«Миранис вернулся в замок, – прошелестел в сознании тихий голос Тисмена. – Ты к нему пойдешь или мне пойти?»
«Если хочешь, иди», – ответил Кадм. И почти не удивился следующему вопросу: «Что случилось? Рэми?»
Рэми… Кадм стиснул зубы и отвернулся от окна. Глупый мальчишка!
***
Боль… пожалуй, за последний год он уже привык к боли, но возвращался в создание медленно… лежал, не шевелясь, чувствовал спиной теплое дерево стола, дуновение сквозняка на коже. Пробовал встать и с неудовольствием понял, что не может: запястье, шею и лодыжки удерживали тугие скобы, и не то, что пошевелиться, вздохнуть лишний раз было сложно.
Он был все еще в замке вождя. Узнавал этот проклятый подвал, капли крови на потолке, наверное, его собственной, и тот ощутимый холод, пробирающий до самых костей. Он был обнажен, прикован к столу, в сумраке, разгоняемом пламенем единственной свечи, горевшей меж его стопами. Пахло, как же пахло вокруг сладостью ненавистного эрса!
Стоявшего над ним Элизара Рэми не видел, но знал, что дядя где-то рядом, чувствовал его запах – наркотика и его силы – и с трудом сдерживал тошноту… если его вырвет сейчас… прочем, может захлебнуться рвотой не худший вариант?
Рэми сдержал невольный стон, попытался повернуть голову, дернулся в оковах: бесполезно. Даже сила уже не помогала – не было ее. Она дремала где-то глубоко внутри, свернувшись калачиком, и Рэми похолодел: видимо, на этот раз убежать ему не удастся.
– С возвращением, – донеслось где-то над головой.
В голове пульсировало от боли. В глазах резало, но боль даже нравилась, она отупляла. А сейчас, пожалуй, ясность рассудка не поможет, даже помешает. И хорошо, если все это закончится быстро, только Рэми в это не верил.
Но можно и ускорить: с трудом разлепив спекшиеся губы, Рэми ответил:
– Думаешь, меня напугал? Не надейся.
– Но я и не думал тебя пугать, – ответил вождь, погладив Рэми по щеке костяшками пальцев.
Урод больной! Рэми сжал зубы, туша в себе гнев: все равно ведь не поможет… совсем не поможет. Лишь обрадует… он ведь того и добивается – как можно более яркой реакции. Все равно какой – боли ли, гнева ли, но радовать его Рэми не будет. Даже не собирается!
Вождь обошел стол, и его тень скользнула по Рэми темной птицей, улыбнулся как-то странно, раскрыл ладонь, и в конце стола появилась высокая, витая подставка. Как раз для тяжелой книги, которую Элизар держал в руке. Этот больной придурок что, читать собрался? Рэми искренне надеялся, что не вслух…
Свеча взлетела вверх, застыла над подставкой, а Элизар, которого Рэми теперь видел хорошо, слишком хорошо, задумчиво открыл толстую книгу, отыскал нужную страницу, заложенную тонкой работой скальпелем. Он читал, поигрывая этим самым скальпелем, внимательно читал, будто и забыв обо всем на свете, только Рэми и без магии чуял, что дядя ни на миг не отпускает его своим вниманием.
Тени играли на лице Элизара, на его спутанных волосах, на серых одеждах, и теперь он казался сумасшедшим, высохшим стариком. Что ты собираешься делать, больной ублюдок? И Элизар, будто услышав немой вопрос, оторвал взгляд от книги и посмотрел на Рэми:
– Давно хотел попробовать эти пытки, да не было на ком. Говорят, человек может жить целую ночь... но пытка – это искусство, мне пока неподвластное. Так что, может быть тебе повезет, и ты умрешь раньше.
– За что ты меня ненавидишь? – выдохнул Рэми.
– За то, что вам, людям, слишком хорошо, – зашипел Элизар, и Рэми удивленно вздрогнул. Людям? А ты кто? – Слишком многое дано, а вы этого и не цените. Хотите умереть. Чем вы лучше так называемой «нечисти»? Почему вас нельзя убивать, тогда как другие существа мрут, и всем все равно! Почему?
Он замолчал ненадолго, а потом продолжил:
– Особенно хорошо тебе! Тебя все любят, не так ли? И этот надменный принц, и его гордые телохранители. И холодный Арман. И даже мои люди умудрились тебя полюбить, хотя и не знают…
– А ты? Ты знаешь? – засмеялся Рэми. – И все равно хочешь меня убить?
Нет, не знаешь! Не можешь знать! Если бы знал, так себя не вел… ты можешь быть каким угодно, можешь быть как угодно жесток, но… ты никогда бы не навредил своей крови!
Рэми это знал слишком хорошо. Смотрел в глаза Элизару и больше там не находил своего дяди. И понял, в очередной раз за этот вечер, понял, что проиграл… хотя временами проиграть битву, значит выиграть войну. Хоть и не для себя, для Виссавии… для Ви, которой он там много должен. Боги... теперь он отдает долги?
Элизар будто заскучал и вернулся к книге. Задумчиво вертел в пальцах скальпель, старательно шевеля губами, будто бесшумно проговаривая, смакуя каждое слово. Только мучить надо уметь… Кадм вот умел. А Элизар? Вряд ли это продлиться долго.
Ар, прости, Ар, тебе опять придется пережить мою смерть…
Трещал едва слышно огонь над свечой, гуляли по потолку неясные тени, и Рэми, закрыв глаза, прислушался к натужному плачу бури. Не слышно… не слышно больше зверей и птиц. Даже мышей не слышно в этом замке, будто он был так мертв, как и сердце его владельца. Его дядя мертв. Мертв…
– Плачешь, боишься?
Рэми открыл глаза и улыбнулся своему убийце.
– Тебе не понять, – сказал он.
– Может, потому что я не хочу понимать, – ответил Элизар, вновь проведя пальцами по груди Рэми, повторяя узор мышц. Будто что-то искал… вернулся к книге, вновь склонился над Рэми, и аккуратно надрезал кожу на груди, подхватывая ее кончиком скальпеля. Боль казалась невыносимой, но Рэми выдержал и не закричал. Пока.
– Ага, – довольно протянул вождь. – Сделай одолжение, не умирай быстро, не надо.
Аши, где ты, Аши! Рэми закрыл глаза. Холодный металл скользнул по груди, пробуя пот на вкус, сменила холод боль, и где-то на грани сознания Рэми ухватился за тонкую, бесконечно тонкую нить, соединяющую его с Кадмом.
Хоть ты меня не бросай!
И вместе с новым приступом боли пришло неожиданно твердое: «Не брошу».
***
Беспокойная ночь истекала за окном последними стонами бури. Он сидел у кровати и смотрел на измученного кошмаром воспитанника. С каких пор Арам стал таким? Седина в темных волосах, нездоровая худоба, тени под глазами…
Вождь! Это сделал вождь, и любовь к нему, доверие, все смешалось в душе Идэлана с холодным отчаянием. И пониманием… он ненавидел в тот момент вождя. Презирал. А Виссавия и не думала его наказывать, значит…
Арам вскочил на кровати и задрожал, обливаясь потом:
– Я должен его остановить!
– Не можешь, – холодно ответил Идэлан, глядя на быстро сгущающиеся за окном тучи. – Поздно.
– Должен...
– Никто его не остановит. Ты еще не понял?
– Но... Но... ты не понимаешь!
– Мы все всё понимаем, мой мальчик.
– Я хотя бы попытаюсь!
– Нет! – вскричал Идэлан. – Мне плевать, что творит вождь! Ты туда не пойдешь!
– Я... должен!
– Ты должен мне повиноваться, воспитанник, – холодно ответил Идэлан. – И ты останешься здесь...
Старший целитель, что все это время был с ними в спальне, скользнул к кровати, коснулся лба Арама, и тот вновь обмяк, теряя сознание.
– Зря ты так с советником, – сказал целитель, склонившись над больным.
– Это не советник, – напомнил Идэлан. – Это всего лишь юноша, которого слишком рано заставили стать мужчиной. Как и его отца. Элизар хочет сходить с ума? Пусть сходит! В одиночестве!
– Ты... ты говоришь страшные вещи.
– Но богиня меня не наказывает, ты не заметил? Вождь потерял ее благосклонность. А значит…
Вновь эта проклятая безысходность в глазах старшего целителя. Да, целители обучены спасать. Обучены и отказывать, когда спасти невозможно. Но отказать в спасении вождю не могут даже они. А надо.
А дальше что? Идэлан застонал, опуская на ладони голову. Виной тому он. Он отнял у Виссавии единственного, кто ее мог спасти - наследника.
Безумие 11. Миранис. Затишье
И все же брат ошибся. Наверное, эта ошибка будет им всем стоить слишком дорого.
– Почему ты не мог его не трогать? – прошептал он. – Хотел заполучить, так заполучил бы… убивать зачем? В стране целителей? Дурак… боги, какой же ты дурак…
Он чувствовал смятение брата, но Виссавия больше не реагировала. Виссавия лежала у его ног поваленным лесом, мертвой тишиной и умытым кровью рассветным небом. Виссавия умерла вместе с душой своего вождя, ускользнула из их рук, и теперь…
– Теперь пора возвращаться в Кассию. Там еще есть, что спасать.
«Какой же ты маловерный, брат, – отозвалось тихим шепотом в создании. – А ведь все еще только начинается».
Начинается? Может быть. Только Алкадий, пожалуй, будет разочарован, он так хотел убить Рэми лично.
***
Миранис так и не смог заснуть этой ночью. И не только из-за этой паршивой девчонки, но и из-за мучившего беспокойства. И голоса… Тихого и грустного, шепчущего, что придется платить. За что платить, видят боги, Миранис ничего не сделал! Не в последнее время… так почему кажется, что он в чем-то крупно ошибся, что-то упустил…
Может…
Додумывать мысль не хотелось. Миранис бросил последний взгляд на лежавшие перед ним бумаги, на этот не такой уж и длинный список «невест», и начал писать письмо отцу. Только вот что писать? Что он не племенной жеребец? И на кобылу просто так не полезет? Или что ему… страшно… боги, да, ему страшно… умирать. А еще страшнее – готовиться к смерти, спасать этот долбаный мир, в котором его скоро не будет.
Быть одному стало невыносимым. И, пока хариб помогал одеваться, Миранис позвал пару бесшабашных придворных, чтобы те развлекли болтовней. Телохранители сегодня были бесполезны: Лерин и Тисмен не отзывались, а Кадм, замерший у окна, был на диво мрачен. И спрашивать почему Миранис опасался. Что-то останавливало, какая-то тревога, в которую не хотелось углубляться.
Потому Миранис усадил придворных за стол и приказал харибу принести вина, да покрепче. Самому пить не хотелось, да и в последнее время вино не помогало, а вот развлечься беседой Миранис был вовсе не против.
– Вновь был у той светловолосой красотки? – засмеялся придворный, имени которого Миранис даже не помнил.
– И? Опять будешь меня попрекать? Вас, чистоплюев, становится все меньше. На наше счастье... вот и Арман...
Миранис насторожился, Кадм усмехнулся и бросил на придворного красноречивый взгляд, но вино оказалось крепким, язык развязало быстро, как и убрало остатки осторожности:
– Что там Арман? – шутя поинтересовался Миранис.
Может, дозорный и вправду на чем-то попался. Тогда, глядишь, найдется, чем его дразнить. А дразнить Армана любо-дорого и никогда не надоедает.
– Говорят, в последнее время Арман проводит ночи совсем не один, а с одной из архан из свиты Калинки, только пока еще не ясно с какой, – Мир вздрогнул, и кисточка хариба скользнула фальшиво, оставив на щеке лишнюю дорожку. Хариб подтер узор влажной тканью, вновь окунул кисточку в синюю краску. Пригляделся к лицу принца, чуть сощурил глаза, и быстрыми, аккуратными движениями продолжил накладывать узор. – Говорят, ночи у дозорного в последнее время бурные. Говорят, что выходит он из спальни необычно довольным, что сам приносит любовнице завтрак... Наша архана любит парное молоко и свежие фрукты... Весь двор сейчас этим живет, сторожит под его покоями, чтобы узнать, кто прелестница, но… никак.
Миранис сжал кулаки и с трудом удержался, чтобы не выгнать этого болтливого придворного! И сразу же хариб перестал наносить узор, посмотрел внимательно, вмешался вдруг Кадм: «Почему ты злишься, Миранис?» Злился? Как он мог сказать, почему злится? Умолк придворный, вышел вместе с друзьями по одному знаку телохранителя, и вновь стало тихо… в душе было бы так же тихо! Миранис знал, очень хорошо знал, кого привечал Арман!
– Миранис… тебя так обеспокоила новая фаворитка Армана? – тихо спросил Кадм. – Слухи, как всегда, преувеличивают. Я понимаю, что ты злишься…
– Ничего ты не понимаешь! – прошипел Миранис. – Не хочу ничего об этом слышать!
– И ничего не сделаешь?
Что он мог, и, самое главное, зачем! И почему Кадм задает такие вопросы, будто знает… как многие еще знают о его позоре? Об этой девчонке, что осмелилась не только отказать и влепить пощечину, но и залезть в постель к Арману!
– Не мое дело, с кем Арман кувыркается в постели. Этот засранец всего лишь один из моих придворных, я просто не люблю глупых сплетен.
Кадм посмотрел удивленно, улыбнулся, и, сложив руки на груди, иронично ответил:
– Как скажешь, мой принц.
Невыносимы! И он, и его насмешки!
– Оставь меня! – приказал Миранис.
– Хорошо. Я буду рядом, позови, если что.
Миранис лишь сжал зубы. Кто тебя будет звать-то, кому ты нужен? Кому вы все нужны! Арман, сволочь! Для своего друга времени не находит, а какой-то дикой кошки... впрочем, это Миранис как раз понимал. Очень хорошо, увы, понимал.
В полной тишине закончил хариб работу, поклонился и, подчинившись приказу, бесшумно вышел.
Мир подошел к письменному столу, подтянул к себе лист бумаги и некоторое время сидел задумавшись, подбирая слова.
И все же, что написать? Что он влюблен... опять, как мальчишка, как последний дурак! Что его возлюбленная, дикая кошка, предпочитает какого-то дозорного, а не принца? И милее, чем все эти высокородные бабы из списка Армана? И, что если бы только она была в этом списке… но ее там никогда не будет. Да и... противно это, отбирать у друга девчонку!
Утро нежило все вокруг мягким светом, за окном Виссавия отдыхала после очередного приступа бури, и Миранис на самом деле не понимал, что опять так встревожило вождя. Вчера было все хорошо. Или казалось, что хорошо?
Он окунул кончик пера в чернильницу, чуть поднял, ожидая, пока стекут лишние капли, задумался. Надо спросить Рэми, что с его дядей… и надеяться, что Рэми не знает… Перо скользнуло к бумаге, рука вывела первых несколько строчек и замерла… упала с пера темная капля, а Миранису вдруг захотелось поговорить с телохранителем. Прямо сейчас! Он попытался достучаться до Рэми мысленно и нахмурился, когда ему это не удалось:
– Приведи ко мне целителя судеб, – приказал принц немедленно появившемуся харибу. – Если он в постели Аланны, – а где же ему еще быть, коль не отзывается? – прикажи... не тронь его. Придешь и доложишь.
И вновь погрузился в письмо отцу. Работа помогла: образ дикой кошки вытеснили из головы государственные хлопоты, и когда Миранис отложил один листок бумаги, чтобы потянуться за другим, в дверь постучали.
Не отрываясь от письма, Миранис разрешил войти, и вновь окунул кончик пера в чернила. Дверь открылась, внутрь скользнула тоненькая фигурка, и рука дрогнула, оставив на листе некрасивую кляксу. Боги, теперь придется переписывать! Или отдать харибу, чтобы переписал… а отец этого не любит, требует, чтобы Миранис все письма ему писать собственноручно. Будто от этого что-то изменится.
Но хвалило лишь взгляда на гостью, чтобы забыть о письме. И уже не беспокоясь о кляксах, Миранис отложил перо, медленно поднялся, сам удивляясь собственной несмелости. Он не ожидал ее увидеть здесь… не ожидал, что она осмелится прийти… Что будет такой, неожиданно робкой, дрожащей и бледной, какой и на миг не была в лесу.
Притянуть бы ее к себе, приласкать, успокоить. Да только кошка ластится к другому, а на Мираниса шипит...
– Мой принц... – несмело прошептала она, протягивая какое-то письмо.
– Это опять вы, – раздраженно ответил Мир. – Даже здесь вы не даете мне покоя.
Письма не взял, зачем? Наверняка, там прошение о браке с Арманом. Пусть Арман сам явится, и тогда они поговорят, ой поговорят. Хотя, о чем тут говорить? Миранис вспомнил сворованный вчера поцелуй, потянулся неосознанно пальцами к прокушенной губе… Тисмен-то исцелил, но и посмотрел так, что стало еще более тошно.
– Это опять вы, – эхом повторила она, поднимая взгляд.
И сразу же – куда подевалась ее несмелость-то? И робость? Почему вспыхнул гнев в прекрасных глазах, а подбородок резко взлетел вверх. Опять ударит? Она совсем дура?
– Что вы здесь делаете? – как можно более холодно спросил принц.
– Я ищу... – вмиг приуныла, будто вспомнила что-то, дикая кошка, – принца.
Миранис смотрел на ее покрытые румянцем щеки и сам знал, что сейчас глупит. И что не стоит говорить то, что он говорит, только и удержаться-то как? Отвергнутым он был и раньше… но никогда раньше это так не ранило.
– Прелестно, моя архана, – не меняя тона сказал Миранис. – Ищите принца? Могу я поинтересоваться зачем? Вы столь ненасытны, что ласк дозорного вам недостаточно?
Дикая кошка вдруг смертельно побледнела, письмо выскользнуло из ее дрожащих пальцев, и раньше, чем Миранис успел очнуться, он получил пощечину. Во второй раз. И в последний!
– Да как вы смеете! – заплакала она. – Почему оскорбляете? Все время! Что я вам сделала, что?
Миранис смотрел на нее, дрожащую от рыданий, и нервно кусал губы. Надо это закончить! Надо забрать это проклятое письмо, приказать ей выйти и забыть. Надо. Вопрос – как?
– Вы сами себя оскорбили, – ответил Мир, но уже спокойнее.
Боги, как же все это знакомо! Сначала прыгает по чужим постелям, а потом корчит из себя святую невинность и плачется на чужом плече. Соблазняет. А ведь соблазняет же... Дикая кошка...
– Зачем вы пришли? – как можно холоднее спросил Мир.
– Рэми просил передать...
– Рэми тоже ваш любовник?
Третью пощечину Мир пресек. Хватит, детка, руки распускать! А все же красива, боги, как же красива-то! Глазищи на пол лица, а гневом так и сверкают! И губы покраснели, манят... так стоит ли отказываться?
Мир и не отказался. Грубо (к чему уже церемониться) вжал ее в стену, властно впился в губы поцелуем. Сегодня девчонка не кусалась. Вдруг обмякла, обняла за шею, вплела пальцы в его волосы и... робко, неумело ответила на поцелуй.
И в самом деле, не стоит себе отказывать. Никогда не стоит. Мир, все так же не разделяя их губ, поднял ее на руки и понес к кровати. Властность сменил на нежность – хочет девчонка играть в невинность, так ради богов, пусть играет. Он не зверь, в конце концов, если уж наслаждаться близостью, так обоим.
Умело справляясь с завязками ее плаща, Миранис скорее почувствовал молчаливое присутствие хариба, чем его увидел. Оторвавшись с сожалением от незнакомки, посмотрел на невозмутимую тень и спросил:
– Что?
– Ваш телохранитель не ночевал в замке. Я уже опросил людей его рода – никто не знает, где он.
– Лиин?
– ...не знает, куда подевался его архан. В последний раз хариб видел Рэми вчера перед закатом. Виссавийцы… дивные какие-то сегодня. Да и Виссавия не восстанавливается после бури, как раньше. Лиин… он не чувствует Рэми.
Мир стиснул зубы, повернувшись к забившейся в угол кровати незнакомке. Желание, столь сильное мгновение назад, исчезло, да и кого желать-то? Испуганную девчонку? Она плакала, боги, вслушивалась в холодные слова хариба, дрожала и плакала. А хариб смотрел на нее с немым удивлением, будто узнавал.
Но сейчас это все неинтересно.
– Что просил передать Рэми? – вспомнил вдруг Миранис. – Это письмо?
Хариб, вздрогнул, поднял с пола конверт и подал его Миранису.
– Ты... вы... не смеете, – промямлила девушка. – Только принц! Отдайте, слышите, отдайте!
– До сих пор не поняла, с кем разговариваешь, девочка? – кинул принц, вставая с кровати. Хрустнула печать, разламываясь, и Мир мысленно призвал телохранителей:
– Уведи ее... – приказал он харибу, – к Арману. Пусть приставит к ней людей и запретит, наконец, свободно шляться по замку.
– Будто кто-то разрешал, – тихо ответил хариб, но Миранис его уже не слушал. Он читал письмо и глазам своим не верил.
– Идиот! – выдохнул Миранис. – Какой же ты идиот!
***
Уснул он под самое утро, в ее объятиях. Он сегодня был таким неожиданно страстным, ненасытным, будто хотел что-то забыть. И Рина, увы, догадывалась, что. Она слышала, что Арман сильно дружен с целителем судеб, а где сейчас был целитель судеб знал, пожалуй, каждый виссавиец. Они думали, что кассийцы этого еще не поняли... но в холодных глазах Армана билась столь ощутимые боль и беспомощность... что стало даже не по себе.
Но ничего с целителем судеб не будет… как только он выйдет от вождя, им займутся самые опытные целители. И дайте боги, чтобы из-за этого не поссорились Виссавия и Кассия… дайте боги, чтобы принц не ушел из клана обиженным.
Поняв, что уже поздно, Рина бесшумно поднялась и наскоро оделась. Некоторое время она стояла неподвижно, любуясь Арманом. Ее Арманом. А ведь во сне он вовсе не был таким непреступным. Во сне он улыбался, тепло, мягко, знать бы только кому. Кожа его, белая, как снег, чуть порозовела, обычно собранные в тугой хвост волосы рассыпались по подушке. И Рина осторожно отрезала прядь его волос, спрятала за рукав и тихонько вздохнула.
Она бы простояла тут вечность, да пора возвращаться в замок. Хоть и больно. Хоть и хочется остаться еще чуть-чуть, а лучше – на всю жизнь. Но что толку мечтать о невозможном? Сегодняшняя ночь была чудесной, только... она навязалась Арману. Навязалась со своим отчаянием, своей любовью. И украв у него несколько ночей, Рина не хотела красть целую жизнь.
Тем более, что помнила она ту темноволосую красотку на приеме. Помнила, как Арман ей улыбался, помнила, как она улыбалась в ответ, и понимала, что ей так кассиец улыбаться никогда не будет.
Она поцеловала спящего Армана в губы, погладила осторожно, чтобы не разбудить, по волосам. Тихой тенью выскользнула из затемненной спальни и вмиг оказалась в замке брата. В белоснежном когда-то замке, который был ее тюрьмой, ее клеткой.
Но теперь все изменится. Этой ночью он не был таким осторожным, как раньше. Ненасытность Армана подарит ей сына… Рина остановилась, положила ладони на живот и улыбнулась… сына. Светловолосого, как Арман, или все же темноволосого, как все виссавийцы? Разве оно так важно? Ее сын будет надеждой Виссавии, той, что не хватало все эти годы. От дня смерти ее племянника.
Она плохо помнила своего племянника, она была слишком мала, когда тот ушел за грань. Говорят, что когда Нериан еще жил, Эл был другим… настоящим. А теперь…
Она шла по ярко освещенной зале, вдоль окон, сквозь которые лился янтарно-желтый свет. Сегодня Виссавия опустошена, мертва, и неизвестно, когда вновь поднимется. Значит, брат все же избил целителя судеб… богиня… Она подошла к узкой, плохо освещенной лестнице, старалась незаметно прокрастся в свои покои, когда ее остановило тихое:
– Здравствуй, сестра.
Рина вздрогнула. В последний раз, когда она видела Эла, брат был раздражен приездом кассийцев. Тогда выла за стенами замка буря, и брат прошелся по плечам Рины плеткой. А Рина… Рина опять пыталась укрыться в замке Арама, забыв о гостивших там кассийцах. И встретила Армана. Ради этой встречи… можно все забыть и простить.
Она обернулась у лестницы, поклонилась брату, и Эл оказался вдруг близко... так близко, что она почувствовала этот проклятый запах...
Сладким запахом в замке был пропитан каждый камень. Он преследовал днем, он не давал спать ночью, вызывал странные видения, от которых кружилась голова и потом тошнило. И когда брат сидел на эрсе, Рина старалась не показываться ему на глаза. Но теперь было поздно.
– Здравствуй, брат, – пробормотала она, не в силах поднять взгляда.
– Посмотри на меня.
Рина подчинилась. И была вынуждена опереться о перила, проглотив просившийся наружу крик: белый плащ брата был заляпан алыми пятнами, в которых Рина безошибочным чутьем целительницы угадала кровь.
– Боишься меня? – усмехнулся Эл.
Перехватило дыхание. Можно было соврать, сказать – нет, но ни один виссавиец не в силах соврать своему вождю.
– Сам себя не боишься? – ответила она, понадеясь, что Эл не станет повторять вопроса.
– Как же ты похожа на Астрид... – сказал вдруг он ласково, взяв ее за подбородок.
Рина отшатнулась, когда холодные пальцы коснулись ее кожи, и тотчас сама испугалась этого движения. Брата сейчас так легко разозлить, а ей было что терять. Эл горько усмехнулся, но повторять попытки не стал, лишь жестко заметил:
– И столь же упряма. Так же глупо отдалась кассийцу. На что надеешься? Что я оставлю его здесь? Или что отпущу тебя в Кассию?
– Ни на что не надеюсь... – Рина сжалась под взглядом брата, вцепилась в перила до боли в костяшках пальцев. Ей. Есть. Что терять. – Я уже ни на что не надеюсь.
– Почему ты плачешь? – мягкий, осторожный и почти ласковый вопрос заставил ее вздрогнуть. – Из-за них? Я заставлю их убраться, слышишь?
– Кого и зачем? – закричала Рина, уже не выдерживая. – Ты на человека стал похож! Успокоился! Вчера был таким... Вчера я узнала в тебе брата. А до этого – как животное. Эгоистичное, бесстыжее!
– Не смей так разговаривать с вождем, – прошипел Эл, но страх куда-то ушел, уступив место гневу:
– Вождь печется о своем клане. Ты – нет!
– Кто печется обо мне?
– Все! – вскричала Рина. – Я, Арам, совет. Все! Все ждут, что ты, наконец-то очнешься! А ты... ты!
– А я убил...
Рина захлебнулась криком, пыталась броситься по лестнице, вверх, подальше от безумия брата, но Элизар смеясь, схватил ее за руку, швырнул на пол, прыжком оказался рядом и прошипел:
– Лежать!
Рина не осмелилась ослушаться. Дрожа от страха, она сжалась в комочек и тихо плакала. И все еще надеялась, что он сейчас очнется. Улыбнется, тепло, как улыбался много лет назад, подаст ей руку, попросит прощения...
Он же ее брат... брат...
– Убил, – продолжал вождь. – И что? Мне никто. Ничего. За это. Не сделал.
Что же ты творишь, за что? Ты, вождь клана целителей и убил? Почему, Виссавия, почему ты это допустила? Ну почему?
А вождь тихо продолжал:
– А я так надеялся, что она скажет хоть слово, остановит... что он взмолится, попросит пощады. Но они оба гордые, похожие... Ты не понимаешь, как это приятно... Убить!
«Не надо, – молила Рина, зажимая уши, – не хочу, не желаю этого слышать! Нет!»
Но голос брата сочился через пальцы, проникал в уши и неумолимо продолжал:
– Так оно и есть – наши целители презирают убийц, отказывают им в помощи, а я убил. Легко. Наслаждаясь самим процессом, пробуя его на вкус до самого конца. Так что, после этого вы меня исцелите, а? Или откажете, как тем несчастным... Отвечай!
– Как ты мог, – плакала Рина. – Мы помогаем людям...
– Мы помогаем людям, – передразнил ее вождь, грубо хватая за руку и заставляя подняться. – Святая невинность. Помогаем. Только не говорим вслух... после каждого слова благодарности богиня становится сильнее. Так кому мы помогаем – людям? Или своей госпоже?
– Эл, умоляю, – шептала Рина, вяло пытаясь вырваться.
– О чем умоляешь? Ах да, забыл. Я сделал нечто еще более страшное. Я нарушил прямой приказ нашей богини. Да, я убил нашего гостя, одного из двух, кого она приказала не трогать. И если завтра Миранис еще будет здесь, я убью и его. Только потому что мне приказали к нему не лезть. Как тебе, сестренка?
– Ты – чудовище, – прошипела Рина, чувствуя, как слезы сами собой высыхают на ее щеках. – Разбалованное чудовище!
– Не стоит так говорить, сестренка, – угрожающе улыбнулся вождь. – Даже тебе. У меня нет совести. А когда на меня давят, я не люблю. Так что лучше заткнись... прямо сейчас. Пока я и тебя не убил.
– Мне... мне стыдно... что ты... мой брат...
Эл лишь посмотрел на нее безумно, а потом сказал:
– Я тебя не трону. Но лишь потому, что ты оказалась очень полезной… потому что ты подаришь мне наследника. Ты подаришь мне новое тело, незапятнанное презрением богини. И мы попробуем еще раз… мама. А пока… пожалуй, надо заняться твоим любовничком. Чтобы не вмешивался.
И засмеялся так, что Рина похолодела. Она не понимала, что он говорит. Отказывалась понимать. Развернувшись, она вбежала по лестнице, в свои покои, упала на кровать и только тогда поняла…
– Что я наделала… – прошептала она. – Милостивая Виссавия, что я наделала?
***
«Если ты это читаешь, то я еще не вернулся. Значит, уходи. Немедленно. Вождь Виссавии – безумец, опьяненный эрсом, а богиня не в силах и не хочет его остановить. Оставаться здесь для тебя опасно. И не даже не пытайся меня спасти – Виссавия это моя боль. И моя судьба, не твоя, брат. И мы все знали, что однажды этим все кончится.
Только не думали, что я проиграю.
Пожалуйста, помогите Арману не идти за мной».
Миранис читал это письмо только раз, но помнил каждую строчку. Каждую проклятую строчку! До смерти не забудет! Он смотрел, как письмо чуть подрагивает в пальцах Кадма, и с нарастающим гневом понимал, что Кадм не удивлен и не напуган. Будто…
– Ты знал, сукин сын! – прохрипел Миранис. – Знал, и отпустил его туда? Почему?
– Мир… – прошептал Кадм, комкая письмо. – Ты же понимаешь, что мы не могли его остановить? Никто из нас не мог. И… прости, я должен был сосредоточиться на нем, а не на тебе…
– Он мертв?
– Миранис…
– Мертв, я тебя спрашиваю! – повторил вопрос Миранис. – Ты чуть не убил меня презрением, когда я избил Рэми! Ты обещал, что убьешь первого, кто осмелится к нему дотронуться! Ты поклялся этому упрямцу, что никогда не позволишь причинить ему боль… и что?
– Я разделил эту боль с ним, – опустил голову Кадм. – Мы все разделили эту боль с ним, потому… потому и позволили тебе сегодня ночью покинуть замок. Миранис… ты не понимаешь. Мы не дали ему сойти с ума, это единственное, что мы могли сделать. Это цена Виссавии за помощь. Наша цена.
– А платит ее он? Виссавиец? – Миранис схватил телохранителя за ворот туники и прошипел: – Я собираюсь идти к вождю и потребовать своего телохранителя обратно. И, если ты не пойдешь со мной, я пойду один.
– Поздно… – ответил Кадм, и, будто подтверждая, где-то раздался истошный женский крик…
***
Арман чутьем зверя почувствовал, когда Рина выскользнула из его комнаты. Медленно поднялся, и не поверил, что уже утро: перед глазами будто стояла темная пелена, а мир потемнел, окутался тишиной. И уже даже чутье зверя не спасало… ни единого шороха за распахнутыми настежь окнами, ни единого дуновения ветерка, ни единственного скрипа в замершем в ожидании чего-то замке.
Арман знал – чего. Боялся смотреть на свои знаки рода, где вновь не хватало одной завитушки… его брата. Боги… его. Брата!
Он задыхаясь, опустился на колени, склонил голову, и сказал:
– Я знаю, что не имею права молить тебя, Радон. Знаю, что ты вряд ли меня услышишь, ведь я все еще остаюсь сыном другой страны, других богов, но он носит душу Аши… ради своего сына, ради его многовековой боли, помоги сейчас моему брату… о единственном молю, помоги!
– Я помогу, Арман, – донеслось легким шорохом. – Всем вам. Верь мне.
Арман не мог… сейчас он не мог никому верить.
– Ты ошибаешься, Арман, ты принадлежишь Кассии. И это я твой бог. Я отвечаю за тебя перед Единым. Тебе придется быть сильным. Ты же знаешь… возврата теперь нет. И если ты не сможешь, Арман, ты потеряешь не только брата. Помни. И не вздумай сомневаться, Миранис должен тебе поверить.
– Поверит, – прошептал Арман. – Они все поверят…
И медленно поднял голову. Прямо перед ним, на полу, клубился, мерцал клубок ярко-синих нитей. Арман медленно протянул ладонь, коснулся упругой силы, сжал ее в пальцах и выдохнул едва слышно, когда чужие воспоминания всочились через его кожу, чужая сила побежала по венам, а в душу легкой поступью вошло отчаяние. Все от него отвернулись. Все о нем забыли… и нет больше выхода из ритуальной башни… поломанные крылья, боль, текущая по спине кровь. Ненастоящая, лишь иллюзия, вся жизнь его теперь иллюзия…
Легкий ветерок, ласкающий длинные, до пола занавески. Нет сил ни удивляться, ни подняться с колен… мальчик. Мальчик с огромными, искрящими белоснежной силой глазами… мальчик, протягивающий к нему, проклятому, руки, раскрывающий чистую, незапятнанную жестокостью душу…
Может, надежда есть. Может, этот мир стоит того, чтобы его спасать?
– Может, и стоит, – усмехнулся Арман, смахивая с подбородка кровь.
Безумие. 12. Кадм. Ультиматум
Узкий неф огромного храма перевивался у потолка частым узором арок. Белоснежные стены, тонкие колонны, белый в синих прожилках мрамор… Виссавия так хотела отличаться от своих сестер и братьев, так не любила цветов Радона, что избрала свой. Глупая девчонка… взяла на себя ношу ответственности, которую сама теперь не может унести.
А ее хранительницы… безглазые, худые, укутанные белоснежным шелком, стоят у ее трона, даже не думая поклониться… Радон шевельнул ладонью, и глупые женщины упали на колени, преклонились перед его силой, а появившаяся на троне сестра тихо спросила:
– Зачем ты здесь?
– Затем, что ты сама ему не поможешь. А носитель моего сына не из тех, кого я хочу терять.
– Нериан моя забота.
Радон усмехнулся.
– Нериан стал моей заботой приняв в себя душу моего сына. Его сила моих цветов, на его руках мои татуировки, он телохранитель наследника, не забывай, сестра. И он останется в царстве Айдэ, если я ему не помогу. Так что усмири свою гордыню и гордыню своих хранительниц и дай мне и моим людям помочь Эррэмиэлю. Выжить. И не сойти с ума.
***
Кадм думал, что Мир врежет, и даже не собирался сопротивляться, потому что заслужил. Потому что и самому было тошно. Принц излучал дикий, животный гнев, и Кадм чувствовал себя не лучше. Впервые в жизни ему пришлось уступить, спрятаться за спиной какого-то мальчишки! Впервые в жизни он не мог ничего сделать, ничем помочь, и беспомощность убивала.
Глаза Мираниса сузились, заходили по его щекам желваки, и гнев его стал еще более ощутимее, гуще. Кадм все так же молча ждал удара, но полоснул уши женский крик, и не успел никто глазом моргнуть, как Мир выбежал за дверь.
Телохранители без слов бросились следом, но догнать удалось не сразу: принц успел пролететь по темным коридорам, по освещенной, молчаливой зале, и выбежать к широкой лестнице. Кадм схватил его за плечо и остановился: Миранис застыл столбом, в глазах его засветился густой, ощутимый ужас, а его гнев ударил волной. Кадм закрылся от наследника, дернул его на себя, оттягивая от лестницы, но Мир вырвался одним властным движением и приказал:
– Оставь меня!
И было в выражении его глаз что-то, что заставило подчиниться. Даже если тут опасно, Миранис не уйдет, не сейчас, и Кадму, как и другим телохранителям, пришлось смириться. И Кадм отошел от принца, обернулся к широкой, крытой светлым ковром лестнице, и замер…
Зал с высокими стенами окружал лестницу полукругом. Лился через частые, арочные окна золотистый свет, отражался от бледно-розового пола. И было тихо, несмотря на множество людей, на раскрытые настежь окна – непривычно тихо. Придворные, бледные, молчаливые, пятились назад, отшатываясь от фигуры в белоснежных, заляпанных красным одеяниях. И никто не осмеливался его остановить, никто, даже дозорные, даже высшие маги, аккуратно прикрывающие людей щитами. И правильно: безумного мага не остановишь.
Вождь не был похож на того, вчерашнего. Широко распахнутые глаза его блестели нездоровым смехом. На бледных, забывших солнце, щеках выступил лихорадочный румянец. Длинные волосы, вчера скрепленные в аккуратный хвост, рассыпались по плечам, слиплись от капающей с прядей крови. И истекали от него, холодили душу волны вязкого, черного ужаса: как и любой безумец, Элизар любил эффектность. Вырвало кого-то из придворных, а пара архан упало в обморок, на руки молчаливых мужчин.
Зря это. Зря эти потоки крови, оставляющие лужицы на розовом мраморе, зря эта тягучая, сдобренная магией, аура страха... хватило бы и одного взгляда на то, что вождь держал на руках: небрежно завернутое в простыню мертвое тело.
– Р-э-э-э-э-м-и! – в клочья разодрал душу крик.
Лия раненной птицей билась в руках хариба Армана, рвалась к брату, а потом вдруг обмякла, теряя сознание. Наверняка, Нар постарался… К лучшему. Незачем дразнить безумца. Незачем усложнять и без того усложненное… и даже эта густая, тяжелая тишина лучше плача девчонки.
Элизар недобро усмехнулся, поймав, наконец-то, взглядом неподвижно застывшего принца. Потянулся за оружием Кадм, опустил над Миранисом щит Лерин, встал рядом, напрягся перед дракой Тисмен. А Мир… Мир лишь смотрел на Рэми, на Элизара, и сжимал в бессильи кулаки.
– Думаете, сможете меня остановить? – спросил Элизар, опуская руки.
Мертвое тело с глухим стуком упало на пол, покатилось, освобождаясь от плена грязной простыни, оставляя за собой кровавые разводы. Боги, да на нем живого места нет! Все тело – сплошные раны, ошметки кожи, обнажающие розовое в прожилках мясо, виднеющиеся из ран кости… Кадм знал, что Рэми умирал тяжело, но не знал, что так… не хотел, наверное знать.
Кадм сглотнул, усмиряя волну столь опасного теперь гнева. Вождь перешагнул мертвого, улыбаясь посмотрел вверх, на Мираниса, и во взгляде его было столько ненависти, что Кадм с трудом подавил желание забрать отсюда принца. Из этого замка, из этой страны, из этого больного кошмара. Он и сам убивал, даже пытал… но никогда так жестоко. И не целителя, ради богов!
– Завтра ты уберешься из моей страны, – улыбнулся Элизар.
Его голос будто заставил принца очнуться. Миранис оторвал ошеломленный взгляд от Рэми, посмотрел на вождя, и холодно, спокойно ответил:
– Будь в этом уверен.
– Уверен? Я не собираюсь быть уверенным ни в чем. Я даю последний шанс выжить. Ты уберешься из Виссавии или умрешь. Надеюсь, я был достаточно ясен, чтобы ты, наконец, понял? Надеюсь, я был достаточно гостеприимен... ведь я предупредил.
Сказал и исчез, оставляя ужас и заляпанный кровью мрамор. Драки не было, хорошо. Им нужны силы, чтобы вернуть Рэми… чтобы заставить мальчишку очнуться, потому что после такого… в ритуальной зале придется остаться надолго.
– Прошу прощения, принц.
Кадм про себя выругался: думая о Рэми, он даже не заметил, когда рядом с принцем появился седовласый виссавиец в зеленой тунике. Целитель… один из тех, кому так не понравилась недавняя расправа с тем идиотом-преступником. А ведь Кадм и в половину не был так жесток, как их вождь.
– Вы же знаете, что вождь болен...
– Где Арам? – хрипло спросил принц.
Кадм усмехнулся и больше не стал тратить драгоценные силы на то, чтобы скрыть гнев Мираниса. Придворные очнулись, побледнев еще больше, оторвали ошеломленные взгляды от Рэми, посмотрев на излучающего зловещую ауру принца. Виссавийский же целитель посерел и тихо продолжил:
– Арам не может сейчас прийти, мне очень жаль...
– Окажите нам последнюю услугу, – устало оборвал его Миранис.
– Я слушаю, принц.
– Позаботьтесь, чтобы моя свита забыла об увиденном.
– Конечно, принц. Я... еще раз прошу прощения...
– Да надоели вы! – не выдержал Миранис. – Думаете, это мне сейчас нужно? Слова? Вы убили моего телохранителя! Того, что мне ближе брата! И теперь, что… просите прощения? Да пропади вы пропадом, вы, ваша Виссавия, и ваш проклятый ублюдок вождь!
Целитель задрожал, явно не зная, что сказать, и на миг его стало жаль. По сути, он не виноват. Ни он, ни Арам, ни кто-то из этих несчастных виссавийцев, никогда не державших оружия в руках, незнающих насилия. Они, наверное, сами были напуганы и ошеломлены, но… это не их народ. Это не их хлопоты. И надо отсюда убираться. Сейчас!
– Мир... – тихо позвал Тисмен, и по его голосу Кадм понял, что неприятности еще не закончились.
Он проследил за взглядом друга и не увидел ничего интересного – все тот же заляпанный кровью мрамор, все те же испуганные, молчаливые придворные. Но чего-то не хватало… чего-то очень важного…
– Куда вы дели тело моего телохранителя! – озвучил его мысли Мир.
– Я еще раз прошу прощения, – сказал все тот же человек в зеленой тунике. – Но приказ хранительницы... Мы не можем выпустить вас из клана. Не можем отдать тела целителя судеб.
Вот как, значит, без драки все же обойдется. Кадм не собирается тут оставаться, не собирается им отдавать Рэми, и этот слабый целитешка ошибается, если думает, что сможет так просто им указывать!
– Что? – холодно переспросил Лерин. – Миранис – наследный принц Кассии, вы не можете держать его в клане! Я скажу вам большее – вы не сможете нас удержать.
– Мне очень жаль, – склонил голову целитель.
– Жаль? – воскликнул Лерин. – Завтра ваш вождь собирается нас убить, а вам жаль? Чего вы добиваетесь? Войны? Это мое последнее слово – либо вы прямо сейчас открываете для нас переход и отдаете нам тело целителя судеб, либо мы зовем сюда боевых магов. И тогда посмотрим, чего стоит защита вашего клана!
– Я прошу вас! – взмолился целитель. – Это не моя вина! Я всего лишь выполняю приказ хранительниц!
– А вождя? Вождь приказал нам убраться!
– Но не приказал вас отпустить.
Кадм чуть не засмеялся, слушая эту перепалку. К чему спорить? Пора действовать! Выступили из толпы придворных маги, потянулись за оружием дозорные, спрятались за мужчинами женщины, и целитель задрожал, поняв, наконец, чего может стоить Виссавии их сопротивление. Они уйдут из этого клана, уйдут вместе с Рэми. Точка.
– Лерин! – осадил их вдруг принц.
И с удивлением Кадм понял, что Миранис успокоился. Почему-то.
– Мы благодарны вам за... гостеприимство, – ровно сказал принц. – Мы останемся в клане, если вы так настаиваете, – что? – Но если вождь попробует тронуть меня или кого-то из моих людей, мы будем защищаться. И вам придется быть к этому готовыми. Больше никто не умрет.
– Сомневаюсь… что это поможет.
Мир вновь поднял руку, на этот раз останавливая Кадма.
– Вы все сказали?
– Я все сказал.
Миранис развернулся, полоснул плащом по перилам и, более не замечая застывшего виссавийца, прошел мимо, исчезнув в лабиринте коридоров. Телохранителям пришлось последовать за ним, дозорным пришлось успокоить людей. Битва, увы, отменялась. Лишь в своих покоях, опустошая полную чашу ярко-красного вина, Мир устало сказал:
– Вы забыли. Завтра Виссавии придется выбирать не между мной и вождем, а между безумцем Элизаром и его более ли менее вменяемым наследником.
– Рэми мертв, – осторожно напомнил Кадм. – И, если мы сейчас не заберем его тело до храма Радона, это вряд ли изменится.
– Не чувствуешь? Нет... не чувствуешь. Рэми жив... уже жив, – ответил Миранис. – И просто так его бы не оживляли.
А потом вдруг посмотрел в глаза уставшим, слегка пьяным взглядом:
– Не хорони меня раньше времени. Хоть ты не хорони.
– Ты пьян, Мир, – сдался Кадм, – иди уж спать...
– Иди лесом, Кадм... Я так устал... спать. Я буду пить… а вы… вы останетесь со мной. Сегодня… я хочу знать, что вы рядом. И…
– Мы не дадим себя убить, Мир, – закончил его мысль Тисмен.
– Вот бы и он мне такое пообещал, а?
***
Весь мир рухнул в пропасть. Лия не помнила, как Арман нес ее в покои, все это время она прижималась к брату и содрогалась от бесшумных рыданий. Слез не было. Больше не было. Было лишь неверие, что Рэми больше нет. А еще дикий страх, что и Армана больше не будет.
И она не отпустила брата, когда тот посадил ее на кровать, обняла его за пояс, прижалась к его груди, прошептала:
– Не уходи, пожалуйста.
– Ли, девочка моя… мне надо идти. Не бойся, я вернусь, обязательно вернусь…
Он ее обнимал, гладил по волосам, успокаивал ласковыми словами, но Лия не слушала. Зажмурившись до боли, она жалась в Армана, пыталась найти защиту от надвигающейся боли, от осознания, что уже ничего не изменить, ничего же…
Она не помнила, как хариба трясущимися руками сняла с нее сапожки. Не различала вкуса зелья, лишь вслушалась в мягкий голос брата, что уговаривал выпить еще глоток, и еще... И лишь когда тоска развеялась, Лия заметила, что Арман выставил за дверь виссавийца-целителя, заставил ее лечь на кровати и сел рядом, улыбаясь ласково, мягко. Он взял Лию за руку, сжал ее пальцы, и тихо сказал:
– Я знаю, что прошу о многом, но не думай о том, что увидела… чуть позднее придут телохранители принца и помогут тебе забыть.
Лия отвернулась, даже не пытаясь сдержать бегущих по щекам слез. Она еще не верила. Не могла поверить, что это было правдой. Их собственный дядя убил Рэми.
Арман вздохнул и еще раз наполнил чашу успокаивающим зельем.
– Пей! – приказал он, заставляя Лию взять чашу. – Пей, я сказал!
Руки Лии дрожали. Бился в глубине души, не находил выхода постыдный страх. Лия еще не понимала, чего так отчаянно боится, как вдруг спросила:
– Теперь он придет за мной, правда?
– Кто? – вздрогнул Арман.
– Мой дядя... И он так странно на меня смотрел. Арман, теперь он придет за мной? И убьет меня так же… как Рэми? Да? Ты скажи… я… постараюсь подготовиться… ничего страшного… может, Рэми там, за гранью, будет не так одиноко.
Арман посмотрел страшно, стиснул зубы и заметно побледнел. Лия чувствовала, что он злится, так, как никогда еще не злился, даже вчера, когда отчитывал ее за побег ночью в лес. Но не могла понять почему… почему он злится сейчас? Арман улыбнулся печально, поцеловал ее пальцы, и тихо сказал:
– Никогда этого не будет. Не позволим тебя даже пальцем тронуть. Я и Рэми. Не смей даже думать об этом!
– Рэми мертв.
– Рэми жив, – уже спокойнее возразил Арман, подавая вновь наполненную чашу. – Завтра, когда проснешься, он будет рядом, а ты забудешь о сегодняшнем вечере. Нечего бояться, незачем плакать, родная, просто поверь мне. Выпей, пожалуйста. Тебе лучше поспать сейчас.
Лия смотрела ошеломленно на брата и не понимала. Как он может? Почему он так спокоен, так холоден? Арман всегда был таким, Лие это не мешало, но теперь, Рэми мертв, а он… он все такой же! Пей? Засни? Утром Рэми придет, живой? Лия знала... чувствовала проклятой кровью виссавийки – это не может быть живым...
Рэми мертв, а Ар почему-то врет! Почему-то хочет, чтобы она забыла! О чем забыла? О брате? Об его искореженном теле? О безумстве в глазах дяди? Это нельзя забывать! Никогда! Она должна помнить, что вождь сделал ее брату, она будет это помнить!
Руки вдруг перестали трястись, злые теперь слезы высохли. Лия уже знала, что делать, за что ухватиться, теперь знала! Пока Рэми не ушел, пока бродит рядом, прощаясь с этим миром и с родными, Лия не позволит себя усыпить, она будет рядом с братом, и никто, даже Арман, ей этого не запретит!
Спать? Спать она будет позднее.
Ар на миг отвернулся, что-то прошептал нагнувшемуся к нему харибу, и Лия осторожно вылила зелье в стоявшую рядом лохань с водой. Когда Ар вновь на нее посмотрел, притворилась спящей. Она уже привыкла притворяться. И заставила себя сдерживать рыдания, пока Арман удобнее устраивал ее на кровати, кутал в теплое одеяло, целовал в лоб. Вздохнул... и вышел вместе со своим харибом. Наконец-то! Если Ар не хочет ей помогать, она себе сама поможет!
Она еще немного пролежала неподвижно, боясь, что брат вернется, потом выскользнула из-под одеяла, приказала харибе молчать, и, наскоро накинув на плечи плащ служанки, вышла в коридор. Дозорные пропустили ее без лишних вопросов, кто-то что-то сказал, не слишком красивое, но Лия не слушала.
Рэми. Ее. Брат. Мертв. И потому плевать на принца, на этикет, на условности и на прочую дурь. А так же плевать на отговорки – ее должны пустить к телу брата. Сейчас! А тело брата может быть только в одном месте – в покоях принца. Мираниса.
Она ураганом пронеслась коридорам и застыла возле знакомой двери, не решаясь постучаться. Утром это было сложно, а уж теперь и подавно… она знала, что стоит ей пройти через эту дверь, и назад уже ходу не будет… но там ее брат. Там Рэми, которого она знала сколько себя помнила. Его мягкая улыбка, его всегда уместные слова, его доброту и понимание. Нет уж… она будет там, рядом!
Дверь раскрылась сама. На пороге показался Тисмен, посмотрел на нее сочувствующим, мягким взглядом и спросил:
– Что ты тут делаешь, Лия? Тебе лучше вернуться в свои покои. Я приду чуть позднее, помогу тебе заснуть…
Поможет заснуть! Так вот кого ждал Арман, Тисмена! Заставит все забыть, ведь он высший маг, как и все телохранители. Нет уж! И не надо на нее так смотреть, не надо! Братья вас не боятся, так и она не будет. Никогда!
– Хочу видеть брата, – прошипела Лия.
– Армана тут нет.
– Ты знаешь, что я говорю не об Армане!
– Лия, успокойся и вернись в свои покои, – пытался ее урезонить Тисмен.
– Воз-в-р-ащайся, – пьяно растягивая слова сказал появившийся за его спиной Мир. – Тебе тут нечего делать. И у меня... нет на тебя охоты...
Тисмен нахмурился. Лия задрожала, не замечая, как вновь побежали по ее щекам слезы отчаяния. Она имеет право, тут ее брат. Пустите ее к брату!
Тисмен, наверное, понял, либо не захотел, чтобы их видели прислушивающиеся к разговору дозорные. Он взял Лию за руку, втянул в комнату, мягко прикрыв за ней дверь, и поставил перед пьяным, взъерошенным Миранисом:
– Ваше высочество, – спокойно, вежливо сказал он. – Простите, что мы не сделали этого раньше, но позвольте представить вам Лилиану, младшую сестру Эррэмиэля и Армана.
Лие показалось, что Мир вздрогнул. Потом чуть покраснел, прикусил губу и приказал неожиданно трезвым голосом:
– Оставьте нас!
– Сейчас не время, – мягко сказал Тисмен. – Ты же понимаешь, что это опасно.
– С каких пор я вынужден повторять приказ? – воскликнул Миранис. – Хочешь ждать, жди за дверью!
И когда дверь закрылась за последним из телохранителей, Лия услышала:
– Прости...
Зачем ей эти извинения! Зачем тепло в его глазах? Сейчас она может думать лишь об одном:
– Где мой брат?
– Девочка моя…
– Ты… подонок! Верни мне моего брата!!! Верните мне его, слышите! Верните мне Рэми!
И, понимая уже, что просит невозможного, она упала на колени, содрогаясь от неожиданно сильных рыданий. Рэми мертв, мертв, и что бы Арман не говорил… Почему ей все врут! Почему ее успокаивают! Миранис же вздохнул едва слышно, опустился перед ней на колени и неожиданно сжал ее в своих объятиях. Лия не сопротивлялась. Без Мира ей этой боли не вынести.
– Прости, девочка моя. За все прости, – шептал ей в волосы Миранис.
***
Этот проклятый день так и не думал заканчиваться. Тянулся и тянулся, вместе с медленно плывшему к зениту солнцем. Тишина за окном настораживала, вся Виссавия будто замерла в ожидании чего-то, и лишь на противно-сером небе понемногу собирались тучи.
Кадм зло посмотрел на дверь в спальню Мираниса и тихо спросил:
– И когда только он успел? Почему именно Лия? Братья нам этого не простят…
И скривился, когда Лерин ответил:
– Я буду искренне рад, если это окажется самой большой нашей проблемой. Даже если Арман подерется с Миранисом из-за сестры, я буду рад. Тем более буду рад, если это сделает Рэми. Но сейчас обоим братьям, увы, не до этого. И мне гораздо интереснее другое – если Рэми уже жив, то почему его нет здесь? И что с ним сделает Виссавия?
– Я чувствую силу отца, – ответил ему Тисмен, и Кадм вздрогнул, только сейчас поняв, а ведь Тисмен прав… – Здесь, в Виссавии. А еще, дивно… возле Армана. Никогда раньше так сильно ее не чувствовал… если Лия станет нашей повелительницей, это ведь не так и плохо? Она виссавийская принцесса…
Кадм все еще слушал и не перебивал. Он думал.
– О которой никто не знает, – усмехнулся Лерин. – И пока Рэми скрывает свое происхождение, лучше будет, если и не узнают. А я очень сильно усомнюсь в разуме нашего братишки, если он после всего этого захочет оставаться в Виссавии. Элизара никто ведь не остановил, даже его любимая богиня…
– Буря… – встрял Кадм, поняв, наконец, что его так мучило все это время. – Буря отражает душу вождя. Элизар явно пылал гневом в той зале, а… Виссавия молчит. Такое ощущение, что чувствует она теперь…
– …Рэми, – закончил за него Тисмен. И все посмотрели в окно, туда, где лил теплый, ласковый дождик. Рэми жив, Кадм не сомневался. Не отпускал мальчишку ни на миг в своих мыслях и знал, что тот теперь спит под теплым крылом богини.
Но когда он проснется…
– Трудно остаться в полном рассудке после того, что мы видели, – озвучил его страхи Тисмен. Но и соглашаться с другом на этот раз вовсе не хотелось:
– Ему никто не даст сойти с ума.
– Но Элизару же дали!
– Он уже не раз был на грани безумства. И не раз мы его оттуда вытаскивали. Мы, Миранис, Арман. Дайте боги, и в этот раз сумеем. Только кажется мне, что Виссавия его больше так просто не отпустит.
И этот дождь тому, увы, подтверждение.
Безумие. 13. Ферин. Падение
Оставлять свою страну на волю братьев и сестер, наверное, было безумством. Но сейчас он нужен здесь. Он шел по молчавшему, застывшему в тягостном ожидании лесу, любовался пересечением теней на высохшей траве, вглядывался в умирающие кроны деревьев, где уродливыми наростами нависли птицы, и не понимал…
– Почему, сестра? – спросил он. – Ты дала своим людям такую огромную власть, а мне… мне отказалась подчиниться.
– Я не подчиняюсь никому, а люди…
– А люди… – Радон протянул ладонь, и в пальцах его заискрился хрусталем тонкой работы кубок. – Вино… Знаешь, сестра, а ведь это яд. Именно потому люди, выпив, чувствуют себя так хорошо – из-за эйфории отравления. Они травят себя раз за разом, чтобы забыться в собственной болезни…
Он сжал пальцы, и кубок исчез.
– Ты тоже себя отравила, любовью к своим людям. Не понимая, что они больны… и их болезнь отравляет и тебя.
– Рад…
– Больны, – усмехнулся Радон. – Но некоторые борются с этой болезнью и ее проклинают, а некоторые ей даже рады. Скажи, Виссавия, скажи честно, твой любимый вождь проклинает или рад? Рад быть безумным? Сначала смерть родителей, потом убийство сестры и наследника, не слишком ли боли для чувствительного мага? Не слишком ли тяжелая ноша? А, сестра? И не слишком ли многого ты хочешь от своего Нериана?
– Нериан это моя…
– С тех пор, как ты позволила мальчику принять в себя целителя судеб, увы, нет, – одернул ее Радон. – Теперь это забота нас всех. И не надейся, что я тебе отдам его так просто.
– Рад, он мой наследник!
– Он носит душу моего сына, – ответил Радон. – Он целитель судеб. И он будет сам выбирать, с кем остаться – с тобой либо…
– Умереть вместе с твоим наследником? Ты это хочешь, Радон? Ты на самом деле этого хочешь? Чтобы Нериан ушел вместе с Миранисом?
Радон лишь пожал плечами и окинул взглядом выжженную горем Виссавию. Миранис все сделает правильно. Радон знал это. Однажды он все сделает правильно.
***
Солнце только всходило над верхушками деревьев, но казалось, что этот день тянется бесконечно. Все чего-то ждали, только вот чего, Ферин до конца не понимал. Не понимал, почему они все еще в Виссавии, почему принц не слушается брата и не «убирается». А еще меньше ему хотелось видеть в своих покоях виссавийца, и была бы его воля, он выставил бы хрупкого, тонкого целителя за дверь: но одно дело ослушаться какого-то виссавийского ублюдка, другое – прямого приказа наследного принца.
Миранис хочет, чтобы все забыли о той глупой сцене, о том, как эффектно бросил Элизар труп к ногам наследника. Дурак сумасшедший, не понимает, когда можно, а когда нельзя перегибать палку. Не умеет быть осторожным. И предупредить бы, постараться достучаться, но… поздно. Теперь уже сделанного не воротишь.
Ферин встретил целителя доброжелательной улыбкой, вздохнул и послушно сел в кресло, даже закрыл глаза, пытаясь расслабиться.
Удалось плохо, он знал, чем это все закончится. Холодные пальцы коснулись висков, пробила дрожь отвращения. Ферин ненавидел виссавийцев… И у него было на то причины.
***
Тогда, много лет назад, шел дождь. Тяжелыми каплями разбивался на крыше кареты, стекал по окнам серыми разводами.
– Зачем мы здесь? – спросил Ферин.
– Хочу сделать тебе подарок, – ответил отец, открывая дверцу кареты. – Ты теперь взрослый.
Ферин неуверенно выпрыгнул на грязный, в пятнах луж, двор. Не замечая, как быстро намокают волосы, он послушно стоял у ступенек, пока отец о чем-то договаривался с низким, уродливым стариком, и лишь когда его окликнули, медленно взошел по ступенькам, толкнул легкую дверь, вдохнув тяжелый, насыщенный благовониями воздух, и застыл на пороге.
Здесь было шумно и неожиданно людно. На раскиданных прямо на полу подушках лежали расслабленные, полусонные мужчины, витал в воздухе едва знакомый, сладковатый запах.
– Не хотите ли эрса, архан? – тонкая служительница в одной набедренной повязке подала Ферину чашу с зеленоватой, тягучей жидкостью. Ферин чашу даже не заметил: он бесстыдно пялился на острые груди служанки и не совсем понимал собственных, тягостных желаний, пробудившихся где-то внизу живота.
– Мой сын не станет пить вашу отраву, – неожиданно резко отозвался отец. – У нас особый заказ.
– Сюда, – невозмутимая служительница повела их куда-то вглубь залы, ловко лавируя между полуобнаженными, расслабленными телами.
У Ферина так не получалось. Он даже наступил на чью-то руку и удостоился длинного, малопонятного проклятия. Второй раз о что-то споткнулся и неловко упал на подушки рядом с целующейся парочкой. Темноглазый мужчина оторвался от полуобнаженной девицы, окинул Ферина внимательным взглядом и странно растягивая слова заметил:
– Жди своей очереди, малыш. Когда я закончу… отдам тебе красотку. Или же… если хочешь, сам помогу тебе развлечься.
Он медленно, будто издеваясь, провел пальцами по обнаженному плечу девицы. Не спуская взгляда с Ферина, опустил ее платье до пояса, открывая красиво очерченную, молодую грудь, тронул бесстыдно торчащий сосок, и Ферин сглотнул тяжко, не понимая до конца тяжести груди. Отец же схватил за шиворот, поставил на ноги и окинул неприязненным, злым взглядом:
– Прошу прощения, – холодно кинул он незнакомцу.
– Не вопрос, друг, – ответил тот.
Больше плеча Ферина отец не отпустил. Быстро и уверенно тянул за собой вслед за служанкой к дальней, скрытой полумраком стене залы. Туда, куда идти совсем не хотелось… зачем, если и здесь было хорошо? Если и здесь ловили в сети внимательные, затуманенные наркотиком взгляды, если в штанах вдруг стало тесно, а губы пересохли, прося чужих поцелуев?
Служительница откинула толстый ковер, проведя их в потайную, защищенную ажуром рун, дверь. Там было все иначе: огромная кровать под балдахином с резной спинкой, потрескивающий в камине огонь, полумрак, и пряный запах ее духов, что навсегда въелся в кожу.
Ферин не осмеливался поднять взгляда и остался там, где его плечо отпустила жесткая рука отца.
– Девушка готова, – сказала служанка. – Архан желает удалиться?
Отец беззлобно усмехнулся:
– Не подведи меня, сынок, – толкнул сына в кровати и вышел.
Ферин зажмурился, не понимая, чего от него хотят.
– Я помогу, архан, – ласково сказал кто-то, ловко справляясь с завязками его плаща. – Я все сделаю.
И помогла, боги, как же она помогла!
На следующее утро, когда Ферина выводили из дома призрения, он понял, что никогда не забудет ни этой ночи, ни этой девушки. Он тайком прокрался ночью к спальне родителей, вытянул из шкатулки матери старинную, золотую брошь с крупным алмазом посередине.
– Продай, – приказал он харибу. – Принеси как можно больше золота.
До самого вечера сидел он как на иголках, до дрожи в коленках боясь, что золота будет мало. А когда перед самым закатом вновь пошел дождь, когда Ферин, не зажигая света, сидел в кресле и смотрел, как льется с неба вода на быстро темнеющий город, дверь в его комнату бесшумно открылась. Хариб, промокший до нитки, упал на колени, протягивая тяжелый замшевый мешочек.
– Купи, – Ферин даже не посмотрел на золото. – Купи ту девушку из доме призрения. Ту… чью ночь подарил мне вчера отец.
– На одну ночь?
– Навсегда.
Дождь внезапно усилился, заливая город холодными потоками. Тучи пронзила молния, отозвался на ее зов гром. Ферин вдруг задрожал от предчувствия скорой беды.
– Иди!
Хариб вернулся поздней ночью. Ферин, не раздеваясь, лежал на кровати, уставившись в потолок невидящим взглядом. Он ждал. Он с нетерпением ждал.
Хариб молча подошел к кровати, опустился перед ней на колени и едва слышно прошептал:
– Сделал, как ты приказал.
– Золота хватило?
– Еще и осталось.
– Где она?
– Мой архан, вам не следует…
– Где она!!!
Утром он был счастлив. Утром наследник гордого рода примчался в грязный, забытый богами трактир, упал в ноги бывшей рабыне, обнял ее колени и заплакал, горько, как ребенок. Он помнил, как продажная девка смущенно улыбаясь гладила его мокрые от дождя волосы и шептала:
– Мой мальчик. Мой глупый, наивный мальчик.
Ферин посмотрел ей в лицо, чувствуя, как слезы сбегают под воротник. Так сильно он не любил никого и никогда.
Беда пришла внезапно. Вокруг вдруг потемнело, и Ферину показалось, что он остался один. В этой сплошной темноте нашел его зов:
– Сын!
Голос отца пришел в голову вместе с режущей болью.
– Сын!
Ферин застонал, сворачиваясь в клубочек. Он впервые в жизни не хотел, не имел сил подчиниться приказу.
– Она вернется туда, где ее место. У вас еще есть время проститься. Когда я приду к вам… ты ее больше никогда не увидишь. Приказываю тебе остаться там, где ты сейчас находишься. Приказываю тебе остаться там вместе с ней.
– Архан! – ее голос вместе с ее плачем продрались через боль, и черный туман вдруг отхлынул.
Он снова мог дышать, но он не дышал, он задыхался. Держался за нее, как за последнюю соломинку и бился в дрожи. Она все поняла. Обняла крепко, прижалась к нему всем телом и прошептала:
– Не горюй, душа моя. Так должно быть.
– Никто другой… – Ферин нащупал на поясе кинжал. – Никогда… – сжал пальцы на прохладной рукояти, – к тебе не притронется! Ты моя!
***
Отец примчался в таверну слишком поздно. Его наследник вжался в угол между стеной и кроватью и, выставив вперед окровавленные руки, с ужасом уставился на свои ладони.
– Боги… – прошептал отец, подбегая. – Что ты наделал!
Ферин засмеялся. Сначала тихо, икая, потом все громче, громче, пока смех его не прервала пощечина. Отец схватил его за шею, грубо сжал пальцы, так что Ферин почти потерял сознание. Его заставили подняться, вжали в холодную стену, и, подчиняясь безмолвному приказу, Ферин посмотрел в загорающиеся синим глаза отца. Он попытался сглотнуть, но слюна застряла в горле комом. Тело не слушалось. Душа внимала приказу главы рода, и слова впились в память мертвой хваткой:
– Ты никогда не расскажешь никому о том, что здесь произошло. Ты никогда не позовешь на помощь виссавийцев.
И добавил своему харибу:
– Прибери тут! Быстро!
Последнее, что помнил Ферин прежде, чем потерять сознание, это почтительно-холодный поклон хариба отца.
***
На следующий день отец уехал в столицу, и последний взгляд его ласков не был. Скорее – полон презрения и разочарования. И показался он Ферину даже больнее темной дырки в груди, что разрослась после смерти рабыни из дома призрения.
Он даже не знал, как ее зовут. Он даже молиться за нее богам не мог, потому как не знал ее имени. Он не мог вспомнить ее лица, цвета ее глаз… он и ее не мог вспомнить – лишь безглазое, чужое существо, что так часто снилось ему ночами…
Он каждую ночь просыпался в холодном поту. Садился на кровати и долгое время хватал ртом воздух, не в силах успокоиться. Он чувствовал запах ее волос, смешанный с запахом мертвечины, он распахивал настежь окна, стараясь выветрить этот проклятый запах и долго в одной ночной рубахе стоял на балконе, вдыхая чистый, холодный воздух. Пока не свалился в лихорадке.
И тогда мать впервые нарушила прямой запрет мужа и позвала виссавийцев.
– Он убил, – жестко ответил укутанный в зеленое до самых глаз целитель. – Ты же не думаешь, что я буду спасать убийцу?
Утром вернулся отец, привез с собой знакомого мага-целителя, которых так мало осталось в Виссавии. Но приехал слишком поздно. И когда через луну Ферин встал с кровати, пепел от погребального костра матери уже давно развеяли по ветру.
– Не вынесла стыда, была слишком слабой, – коротко сказал отец. – Но ты будешь жить! Будешь! Несмотря ни на что!
И Ферин жил. И постепенно научился жить и с презрением отца, и с тяжестью на душе после смерти хрупкой, горячо любимой матери. Он научился хладнокровно убивать и встречать презрением тех, кому это не нравилось.
***
Когда стирающий воспоминания виссавиец дернулся, Ферин не удивился, лишь холодно спросил:
– Продолжишь или мы так и будем тянуть время?
– Ты убил.
– И даже не раз, ничего нового ты мне не сказал. Так что заканчивай и проваливай. Ты мне так же противен, как и я тебе.
Виссавиец волновался и был груб. Он стирал воспоминания не очень внимательно, причиняя больше боли, чем было необходимо, он забрал слишком много. Но Ферин даже не поморщился и даже не пошевелился, когда его голову раз за разом раздирало от невыносимой, острой боли. Скоро это пройдет, и виссавиец оставит его в покое.
Закончив, мальчишка вздохнул с облегчением, поклонился и молча вышел.
Ферин долгое время сидел в кресле, чувствуя, что забыл нечто важное. А потом подошел к столу, взял из вазы светящийся шарик величиной с вишню и резким движением сомкнул пальцы, разрывая тонкую защитную оболочку.
Боль была невыносимой. Она поставила на колени, заставила влететь в комнату встревоженного хариба. Но когда Ферин добрался до кресла, он уже все помнил. До тошнотворных мелочей.
Вечером над замком убрали щит, позволив забывшим все арханам связаться с Кассией. Ферин чувствовал, как немедленно потянулись от замка в темноту тонкие нити мысленной связи, переливаясь ровными оттенками эмоций. Его нить была черной. И тот по другой стороне не был другом, скорее вынужденным союзником.
– Вождь убил наследника, – усмехнулся Ферин.
– Мираниса? – мысль, посланная в ответ, была окрашена красным цветом острой, бесшабашной радости.
– Нет, но я думал, Рэми ты ненавидишь больше…
– Рэми так просто не убьешь…
И Ферин поморщился. Вот почему их заставили забыть… но, может, так даже интереснее.
– Наш брат уже не слушает разум, он непредсказуем и тем опасен. Я не думаю, что он сможет еще быть полезен, Алкадий, – сказал Ферин. – Его безрассудность его и погубит, убийства Виссавия не простит даже своему вождю. Убийства своего обожаемого наследника… Увы, но мы потеряли власть над кланом…
– … какая жалость, – усмехнулся Алкадий. –Но потеряли ненадолго. Виссавия сама себя погубила, позволив Нериану стать телохранителем Мираниса.
И Ферин с этим очень даже согласился. Жаль только, что так тщательно продуманный недавно план с треском провалился.
– До чего же ты живучий, Эррэмиэль…
***
Виссавия все еще застыла, и Радон теперь понимал, что в горе. Его сестра воскресила своего любимого Нериана, но что толку-то? Огромный храм был залит серым, грязным светом, уносились вверх частые ряды стройных колонн, заканчивались ажуром аркад, а сестра стояла на коленях перед каменным ложем и бесшумно плакала. Помогать же ей Радон не спешил. Он подошел к ложу и посмотрел на мечущего в путах магии мальчишку.
– Ты не знала, что у каждого есть свой предел прочности? – тихо спросил он. – Его пытали всю ночь, а ты хочешь, что его рассудок оставался прежним? Сестра… ты слишком наивна.
Пожалуй, даже опасно наивна. Люди приходят в этот мир для какой-то цели… и, если линия жизни Рэми прервется слишком рано… последствия могут быть непредсказуемы.
– Но… но… Почему твой Аши ему не помог?
– Потому что мой Аши тоже ранен, – тихо ответил Радон. – Потому что это мы привели наших детей к тому, к чему привели, и нам теперь отвечать. А теперь, поднимись, сестра, лучше, чтобы тебя не видели в слезах…
– Не видел кто?
– Мои дети, – без улыбки ответил Радон. И, дождавшись, пока Виссавия скроется в тени своего храма, развел руки, позвал, и сразу же из полумрака храма выступили шесть фигур. Пришли, упали на колени с тихим вздохом: «Отец!» И сразу же застонал, выгнулся на своем ложе мальчишка, и четверо из детей Радона, с явным трудом удержались на месте, чтобы не вскочить, не броситься к стонущему Рэми, не попытаться помочь… хорошо… плохо, что остальные трое не двигаются, и в глазах их немой вопрос…
– Его убили в Виссавии? – выдохнул носитель Нэске. – Но… почему… ритуала ведь не было…
Хороший вопрос. И дрожание твоего голоса, предательское, явно невольное, тоже хорошо.
– Ритуал провел я сам, – ответил Радон, дав сыновьям знак встать. – Я вернул его, но… его разум я вернуть не могу. И теперь решать вам, либо вы его отпустите за грань и вернете ему покой, либо…
– Либо? – спросил Алдекадм, и Радон улыбнулся:
– Либо разделите его боль меж собой, – сказал он. – Вы носите души моих сыновей, потому сильнее любого человека, любого мага, но… вы все еще остаетесь людьми и вам свойственна человеческая слабость. Много раз ваши носители сходили с ума от боли…
–… и никогда ты нам не помогал, – заметил Деммид. – Что изменилось сейчас?
Изменилось то, что Рэми тут сейчас из-за вашей ошибки. Из-за вашей гордыни. Но это вы должны понять сами.
– Ты мне скажи, – улыбнулся Радон. – Или не знаешь?
– Сколько лишних слов! – вновь прервал их Алдекадм. – Хватит мучить моего брата. Я разделю его боль. Поговорить мы можем потом. Пожалуйста… отец… хватит… он и так много вытерпел по нашей вине.
По нашей вине? Все же кто-то понимает.
Радон смотрел на телохранителей Мираниса и улыбался: несмотря на то, что принц еще не принял душу Нэскэ, они трое более лояльны к наследнику Виссавии, чем повелитель и Даар с Нишей. Вирес… в учителе Рэми высший бог никогда не сомневался.
– Я тоже разделю его боль, – сказал Вирес.
– Ты! – вскричал Деммид. – Я… я запрещаю тебе.
И Радон не вмешивался. Повелитель должен услышать то, что совсем недавно услышал и принял его сын. Когда-то должен.
– Ты не можешь мне запретить, мой повелитель, – ответил Вирес. – Я всегда был послушен тебе, как и послушны другие телохранители, но… это мой выбор. А не моя обязанность. Неужели ты забыл об этом?
Никто из них, пожалуй, не забыл. И повелитель вздохнул, опустился вдруг перед Радоном на колени, и сказал, пожалуй, то, что должно быть сказано с самого начала. Сказал без единой тени сомнения:
– Мы все разделим его боль, отец.
Радон улыбнулся, подошел к мальчишке. Тело исцелено, душу мучает огонь насильственной, страшной смерти. И не достучаться до него никак, пока…
Он провел ладонью над телом мальчишки, и тот опять выгнулся дугой, закричал, и опал, утонув, наконец-то, в спасительном теперь беспамятстве. А огонь… огонь приняли сыновья Радона. Приняли, как и належало – без единого стона, без излишне глубокого вздоха…
Хотя охватившая их боль должна была быть невыносимой.
– Мой повелитель, – выдохнул Вирес, и успокоился, когда ему на плечо легла рука Радона.
– Ты прав, мой сын, – сказал он. – Вы равны. Потому боль вашего брата делите поровну.
И еще долго будете просыпаться ночью от кошмара, от отголоска своего безмолвного крика. Будете чувствовать сладкий запах эрса и собственной крови. Будете задыхаться от боли, которую никогда не познали… еще долго. Но вы сильные. Вы выдержите. Рэми без поддержки Аши выдержал бы вряд ли.
А на Аши сейчас лучше не надеяться. Пока.
И Радон устало отпустил своих сыновей. Склонился над спящим теперь Рэми, улыбнулся едва заметно вошедшей в храм сестре.
– Это последний раз, сестра, когда я его спасаю, – сказал он, – и помогаю тебе.
И уже тогда знал, что это может быть неправдой.
***
Поровну? Разделить? Кадм никогда не чувствовал себя так хреново, как вернувшись в свои покои. Свернулся клубком на кровати, обхватив голову, и тихонько зарычал: он не любил быть беспомощным. И почти не удивился, когда кто-то окутал его крыльями, прошептал на ухо:
– Все хорошо, спи, мы вынесем его боль вместе.
Вместе… впервые Кадм его услышал и доверился безоговорочно. И не знал, что Лерий, его вторая душа, подошел к окну, распахнул крылья, отдавая ветру свою и чужую боль. И прошептал едва тихо:
– Почему ты спишь, брат? Почему сейчас ты спишь? Почему ты не разбудишь его, отец?
– Почему ты не веришь мне, сын? – отозвался душе сына Радон, и Лерий, сложив крылья, тихо прошептал:
– Верю, отец. Всегда верю.
И вернулся в душу носителя.
Безумие. 14. Рэми. Договор
Она спала в его кровати… его дикая кошка. Сестра Армана и Рэми. Намешала же в его жизни эта семейка. Один лучший друг, второй телохранитель… а эта… а кто это?
Он сел на кровати, погладил ее ласково по волосам. Позвать Тисмена, избавить ее от тягостных воспоминаний? Рэми ведь так и сделал… заставил Аланну забыть об их нерожденном сыне. Арман тоже хотел заставить ее забыть.
Но… имеет ли Миранис на это право?
Она сильнее, чем кажется, он так надеялся, что она сильнее, чем кажется…
***
Солнце, так много солнца, заливающего огромный неф. Уже успевший стать теплым, почти живым камень под его спиной, густое переплетение арок под высоким потолком…
А ведь совсем не больно. Даже неожиданно... В прошлый раз возвращаться к жизни было гораздо менее приятно.
– Прости меня, – мягкий, нежный голос успокаивал.
Рэми не знал, кто это говорит, хотя голос казался ему смутно знакомым. Будящим запрятанные в глубине души воспоминания… о детстве. Да, в детстве он часто слышал этот голос, верил ему, а теперь?
– Прости, мой мальчик, они вновь причинили тебе боль… мой вождь, мой сын.
Сознание вернулось резким толчком. Рэми будто вытянуло из мягкого, обволакивающего света и что было мочи швырнуло о твердый, холодный камень, да так, что все тело, казалось, рассыпалось на кусочки. Он вспомнил все… до мелочей, до прерывающегося дыхания от внезапно накатившего ужаса. Его убили… не как Миранис, одним ударом… его убивали медленно, смакуя каждый его крик. Каждой его вздох… и убил кто? Дядя! Вождь Виссавии!
Он сел на алтаре, не в силах больше лежать, окинул невидящим взглядом огромный, залитый солнцем храм, и скривился, увидев перед собой хранительницу. Не она его звала. Богиня. Ви… его Ви, которую он теперь видеть не мог. Не после того, как она не дала закончить весь этот цирк одним ударом, убивая Алкадия.
– Ты очнулся, – облегченно выдохнула хранительница. – И не сошел с ума от боли... слава богине!
Только Рэми почему-то чувствовал, что не совсем богини… эта струившаяся по венам сила, этот тихий шепот, когда боль была совсем невыносимой, все это подарила ему не Виссавия, а его братья… телохранители Мираниса. Люди, к которым теперь надо вернуться. И как можно скорее.
– Спасибо богине? – переспросил он. – Вы… вы позволили вашему вождю меня убить… позволили залить моей кровью Виссавию, а я должен теперь вас благодарить? Тебя, может, тоже?
Он встал с алтаря и покачнулся от неожиданной слабости, от накативших так некстати воспоминаний. И сразу стало на самом деле страшно. Как долго он тут валялся? И как долго был Мир во власти безумца?
Рэми раз за разом вспоминал вкрадчивый, чуть шипящий голос Элизара, холодное прикосновение скальпеля, новый приступ боли, и тихий смех, когда Рэми не выдерживал, начинал кричать...
Но больше всего впились в разум холодные слова:
– Миранис упрям, думаю, он так просто не уйдет из Виссавии. И сам ляжет на этот стол. Так что ты не уходи далеко за грань, мой хороший, скоро твой друг к тебе присоединится.
Мир здесь, в Виссавии, почему он здесь! И Рэми зарылся пальцами в волосы, вспомнив другие слова:
– Думаешь, она его защитит?
– Она обещала, – выдавил тогда Рэми.
– Она любит обещать... но выполняет ли свои обещания?
Это было последним, что он помнил. Тогда внезапно окрасились окна красным, вождь вздохнул огорченно, и Рэми внезапно перестал чувствовать боль.
А потом был успокаивающий голос богини, мягкое возвращение в собственное, уже исцеленное тело, и слова... слова... Опять слова и ничего кроме слов. Богиня любит его? И в очередной раз дала ему умереть, да как умереть? В этой проклятой Виссавии всех так «любят»?
Вождь, несмотря на свое безумие, был прав – в Виссавии никому доверять нельзя. Тем более, нельзя доверять богине, которая так легко играет с их судьбами.
– Мне надо идти, – сказал Рэми, выхватывая у хранительницы тунику и запоздало устыдившись своей наготы. Впрочем, к чему стыдиться наготы перед слепой женщиной?
– Что это за знаки на своде? – спросил Рэми, поспешно одеваясь.
– Древний язык. Виссавийцы о нем уже почти забыли.
– Чего ты опять хочешь? – спросил Рэми, завязывая на талии широкий пояс. – Почему вы до сих пор не вернули меня принцу? Почему я очнулся тут?
Но одно было вне сомнения: Виссавия справлялась с оживлением гораздо лучше кассийских жрецов – Рэми не чувствовал даже тени усталости, лишь мышцы слегка ныли и пока отказывались до конца слушаться.
– Ничего, – пожала плечами хранительница. Так равнодушно, что стало даже странно.
– И я могу вернуться к принцу? – резко спросил Рэми, чувствуя легкий привкус подвоха.
– Ты тоже хочешь оставить меня одну? – гораздо тише спросила хранительница.
Тоже? Рэми вздохнул, вновь сев на этот алтарь. Тоже… Элизар ведь безумен. И виссавийцы, множество виссавийцев… были под полной его властью.
Но Кадм прав в одном – всех спасти Рэми не может. И сейчас ему надо помогать Миру, до которого в любой миг мог добраться Элизар, а потом уже виссавийцам...
– Хочешь оставить своих людей на милость безумца? – тихо спросила она.
– Ты хотела сказать – вашего вождя? – резко ответил Рэми. – Я должен вас пожалеть? А кто пожалеет меня? Принца? Мою семью? Или ты думаешь – я игрушка? Меня можно безнаказанно убивать? И так убивать? Верни меня к Миранису, и мы уйдем из Виссавии. С меня хватит. И если выбирать между дракой с Элизаром или Алкадием я выберу Алкадия. Безопаснее будет. И никто за Алкадия не вступится.
Он натянул штаны и легкие, домашние сапожки. Подвязал волосы тонким шнурком, не собираясь больше оставаться ни в этом храме, ни с кем-то из виссавийцев.
– Иди, – неожиданно легко согласилась хранительница. – Но сначала посмотри на это.
Она коснулась пальцами висков Рэми, и раньше, чем он успел неосознанно отшатнуться, вокруг вновь потемнело.
***
Когда мрак развеялся, Рэми был уже в другом зале: меньшим, щедро освещенным солнечными лучами, а в нескольких шагах от него, у ведущей наверх широкой лестницы, стоял вождь.
Белоснежные одежды дяди были выпачканы пятнами крови, длинные, черные волосы растрепались, в глазах грязным серебром горело безумие, смешанное с его силой.
Рэми неосознанно отшатнулся и остановился, услышав голос хранительницы: «Он тебя не видит». Стыдно... и глупо его бояться. И тут он увидел девушку, лежащую у ног вождя. Вздрогнул, подумав в первый момент, что это Лия... на счастье - нет, выдохнуло сердце.
Вождь наклонился над незнакомкой, наматывая на палец черный локон. Девушка задрожала, а Элизар, опустившись перед ней на корточки сказал:
– Теперь ты тоже меня стыдишься?
– Пощади, – плакала она.
Она пыталась отползти в сторону, но рука вождь грубо ее удержал, заставляя остаться на месте.
– А зачем? – усмехнулся он. – Мне понравилось причинять людям боль. Это гораздо приятнее, чем им помогать. Да, сестренка, теперь меня никто не остановит. А ты готовься к судьбе обычной женщины. Если тебя только осмелится кто-то излечить... кто-то защитить, он умрет.
– Ты мой брат, прошу...
– Я ничей брат. А ты – моя новая игрушка. Ты так смешно плачешь, что мне интересно тебя мучить.
Вождь медленно поднялся, отвернулся и пошел к ступенькам. С каждым шагом кровь сходила с его одежд, оставляя их ослепительно-белыми, а на улице все громче и громче взвывала буря, пытаясь ворваться в огромные, стрельчатые окна.
Она сжалась в комок, затряслась от рыданий, и Рэми стоял в ступоре и глазам не верил… Это… сестра Элизара… его… тетя?
Выбежал из перехода Арам, бросился к Рине, но остановился, когда его зло одернули:
– Не смей мне помогать, не хочу, чтобы он и тебя...
– Рина..., – бледнел на глазах Арам.
– Ничего, – Рина, перестав рыдать, с трудом поднялась, пряча изувеченное лицо под капюшоном белоснежного плаща. Пошатываясь, направилась к лестнице. Арам не двигался, все стоял рядом с Рэми, ошеломленный и бледный.
– Надеюсь, что он убьет меня скоро и быстро, не как этого мальчика. Никому не рассказывай о том, что видел... я не хочу, чтобы меня жалели. – Рина пошатнулась и задрожала от рыданий.
Арам вновь метнулся к ней, но остановился, услышав:
– Нет! – в голосе Рины билась истерика. – Не тронь меня! Пусть никто меня не трогает... Никто мне не поможет! Слышишь, никто!
***
Вокруг все подернулось рябью, и Рэми вновь вернулся в храм богини. Вернулся… но вернуть бы и дающую силу уверенность в своей правоте.
Хранительница молчала, а он так и стоял, глядя в пол невидящим взглядом. Он вспоминал свежий шрам на щеке Арама, его усталые, опустошенные глаза, дрожащие губы. Он видел перед собой трясущиеся плечи Рины и слышал бесконечно повторяющуюся фразу: «Никто мне не поможет!»
Его тетя… как он мог забыть… она так похожа на Лию, как…
– Что я сделаю? – шептал Рэми, чувствуя, как окатывает с головой бессилие.
Просто уйти из клана? Забыть и о Рине, и об Араме? А он сможет? Теперь, когда это увидел? Беспомощность в их глазах? Когда понял, чего на самом деле стоит виссавийцам безумие Элизара… Его дяди…
А он, он его наследник…
– Что я сделаю? Что?
Рэми посмотрел на хранительницу, пытаясь найти ответ на ее беспристрастном, лишенном глаз лице. И нашел. Страшный ответ:
– Хочешь, чтобы я убил его и сам стал вождем?
И сам испугался того, что сказал. Пошатнулся, не веря, не осмелясь поверить, что это правда! Что Виссавия ждет от него именно этого…
– Если иного пути нет... – холодно ответила хранительница. А его не было, Рэми его не видел. – Богиня тебя не накажет.
– Это так просто? – искренне удивился Рэми. – Я могу пойти и убить собственного дядю? И никто мне и слова не скажет только потому я наследник?
– Он же убил... тебя.
Рэми опешил: она только что приговорила вождя… вождя, которого они, казалось, так любили… На которого чуть ли не молились. Вот так запросто… будто ему вся эта искренняя, неподдельная любовь к Элизару привидилась…
– И что? – усмехнулся, наконец-то, Рэми. – Знал я, что вы циничны, но не настолько же. Элизар убивает из-за своего безумия, слабости. А чем, прости, я оправдаюсь? Я не безумен! Или ты хочешь, чтобы я таким стал?
А ведь станет! Даже Кадм это понимал, жестокий и легко убивающий Кадм не раз вытягивал Рэми из удушающего болота, когда Рэми приходилось быть жестоким. Виссавийцы навязали всем мысль, что человеческая жизнь бесценна. Они не исцеляют убийц, потому что не достойны те исцеления… а теперь хранительница, жрица богини, просит Рэми пролить… собственную кровь?
– Я уже сказала... – так же ровно ответила хранительница. – Я ничего не прошу. Решать тебе. Если хочешь, можешь вернуться в Кассию, я даже слова не скажу. Но в борьбе с Алкадием я тебе не помощник. В Виссавии лишь один человек способен убить его.
– Кто?
– Ты...
Рэми вздрогнул.
– Когда станешь вождем, не раньше, и через несколько лет, когда научишься использовать силу вождя. Элизар слаб. Свою силу он разменял на безумие, он тебе не помощник. Так что просто все – убьешь Элизара, займешь его место, убьешь Алкадия, и Миранис будет свободен. И ты будешь свободен, ты станешь вождем Виссавии. Все закончится... Но не сейчас.
– Но что ты несешь… – непонимающе сказал Рэми. – Я же видел! И в глазах Арама, и в глазах их всех, они любят своего вождя. Любят! Даже такого! Это мир твоей богини, она его таким сделала, и ты просишь меня убить? Они никогда не простят мне…
– Виссавийцы запутались, они и сами уже не знают, чего хотят. Они любят вождя, надеются, что он вернется, не понимая... это невозможно. К сожалению, Элизар слишком слаб, с самого начала был слишком слаб, чтобы быть вождем. Он не потянет клан, это уже ясно.
– А я? – язвительно спросил Рэми.
– Ты... ты потянешь все, что угодно, – вливала яд в душу хранительница. – До сих пор не сломался и дальше не сломаешься. Пойми, никто не думал, что Элизар станет вождем, он не должен был им стать... Шерен и его слуги истребили почти весь род вождя, остался лишь Элизар и ты. Вождь всего лишь тянул время, пока на трон Виссавии взойдет настоящий наследник бывшего вождя, сильный, способный поднять клан... ты.
– Убив собственного дядю?
– Оказав ему услугу... – мягко поправила хранительница. – Сам знаешь, люди не умирают до конца, они возрождаются. Если Элизар и дальше будет продолжать убивать, в кого он переродится? В раба? В калеку? Рэми, пойми... убив его сейчас, ты ему поможешь. Если ты не остановишь его сегодня, вскоре ему будет мало клана, и он пойдет убивать за пределы Виссавии. И прости, но тогда каждая его жертва будет на твоей совести... ты мог его остановить.
– А почему ты этого сама не сделаешь? – вскипел Рэми. – Почему ты сама его не убьешь?
– Не мое место занимает вождь, – холодно ответила хранительница. – Никогда такого не было, чтобы вождь был аж настолько слаб, никогда не было такого, чтобы судьба ошибалась. По закону Виссавии, я не имею права даже пальцем его тронуть, богиня не даст... но тебе – даст. Потому как ты – последняя надежда Виссавии. Последний мужчина в роду, и если умрешь и ты, и вождь, то клан раздерет борьба за власть. Виссавия этого никогда не допустит.
– Значит, мне все можно, как и ему? – засмеялся Рэми. – И я могу делать все, что захочу, только потому что я наследник? Ты... ты... ненавижу вас, слышишь! Презираю! Ты и твоя богиня так же слабы, как и вождь!
Хранительница вздохнула и спокойно ответила:
– А ты молод, мой мальчик. Многого не понимаешь. Вождю всегда было все можно. Но… Вождь никогда не убивал без причины. Вождь никогда не наслаждался убийством. Ты ведь не наслаждаешься... ты истинный вождь Виссавии.
– Но ты заставляешь меня убить!
– Я заставляю тебя быть сильным и принять непростое, но необходимое решение, – поправила хранительница, все так же не повышая голоса. – Рэми, пойми, это единственный шанс для клана, Рины... и Мираниса. Без силы вождя тебе никогда не одолеть Алкадия. А здесь вы оставаться не можете... другим способом защитить принца я не могу... решай...
Решай...
Рэми сглотнул. Попятился, вспоминая другого Элизара, которого знал в детстве. Мудрого, безгранично родного. Того, кто терпеливо учил магии, учил пользоваться даром. Человека, которого Рэми любил, как старшего, мудрого брата. А теперь… теперь что? Убить? Дядю?
– Рина носит ребенка Армана. Пощадишь Элизара – убьешь его.
Рэми содрогнулся. Она читает его мысли, читает его чувства, знает, где тронуть, где надавить, чтобы Рэми ей подчинился, сделал так, как она хочет. А чего хочет он сам?
– Я никогда не убивал хладнокровно, – сказал он.
– Иногда приходится, – ответила хранительница. – Элизар или Миранис, Рина, Арман, их неродившийся ребенок, потом будет Алкадий или Миранис. Не убьешь вовремя, потеряешь кого-то из них.
Рэми не собирался никого терять!
– В Элизаре течет та же кровь, что и во мне.
– Он – ошибка судьбы.
– А если и я? Ошибка?
– Время покажет, – честно ответила хранительница.
Вот как? Время покажет! И, если Рэми оступится, они найдут другого… кто убьет Рэми?
– Ты убила моего неродившегося сына, чтобы я выжил. Ты готова убить Элизара, чтобы...
– … выжил Миранис. А вместе с ним – ты. Такова жизнь и пора повзрослеть... вождь.
Рэми не вождь! Еще не вождь! И вряд ли им когда-то станет!
– Элизар силен. Что будет, если он убьет меня? Ты меня возродишь, и мы попробуем снова?
– Ты до сих пор не понял? С тех пор, как он тебя убил, он потерял расположение богини. Он думает, что вождь – он, но вождь – ты. Пожертвовав собой, дав себя убить, ты уже выиграл... он уже мертв. Осталось за малым.
За малым... Воткнуть ему нож в спину.
Рэми ненавидел богиню, за то, что поставила его перед выбором. Но еще больше он ненавидел себя, потому что выбрал.
– Возьми!
И не поднимая взгляда, Рэми сомкнул пальцы на прохладной рукояти кинжала. Он уже видел выход. Другой, чем предложила ему богиня. Видел и уже проклинал себя за трусость. Но если есть хотя бы малейший шанс, что Элизар вновь станет прежним… Рэми этим шансом воспользуется.
***
Рэми шел по знакомому с детства замку и не узнавал его. Похороненная под слоями пыли белизна, паутина по углам, зеркала, в которых от грязи уже не было видно отражения. Нет, замок мог бы очиститься в один миг, но, скорее всего, его хозяин это не хотел. Его хозяин хотел, чтобы тут было так же, как и в его душе: холодно и серо… грязно… болезненно…
Буря за стенами приутихла, будто устала, так же устала буря внутри. И Рэми, посмотрев в окно, вдруг с горечью понял: хранительница права. И теперь на его боль, на его сомнения, на его опустошение откликалась Виссавия. Вождя она уже не слышала. И вновь заплакавшая буря за окном показалась безумно родной. Ластилась кошкой к ладоням, спрашивала как забрать, хотя бы притушить душившую боль и всхлипывала тихонько, царапая стекла ветвями деревьев.
Даже будучи заклинателем не чувствовал Рэми такого единения с окружающим миром… и это пугало. Очаровывало. Растворяло в Виссавии и стирало все барьеры. Рэми шел по запутанной паутине коридоров и понимал, что этот замок уже его. Его. Стирался слой пыли со стен, блестели за спиной зеркала, и замок удивленно просыпался, расправлял усталые плечи. Здоровался. Радовался. Здесь все ему были рады…
Рэми опустился в подвал и его передернуло от недавних воспоминаний… тут замок убрать не осмелился. Не осмелился смыть с пола, со стола, со страниц раскрытой книги следы крови. Ведь это… его кровь…
Рэми задумчиво подошел к столу, провел кончиками пальцев по прохладному дереву. Липко – кровь еще не успела до конца высохнуть – и тихое до этого море силы внутри томительно отозвалось, узнавая не саму кровь, а застывшее в ней дыхание смерти. Его, Рэми, смерти.
Пламя свечи вдруг дернулось, в последний раз, и погасло, и лишь благодаря глазам оборотня он все еще видел в этой темноте. Вновь заплакал за стенами ветер, ломаясь в стены замка, и Рэми горестно вздохнул.
Он смотрел на запачканный стол, вертел в пальцах заляпанный кровью скальпель и вспоминал почему-то не того безумца, что вчера яростно кромсал его тело, а мягко улыбающегося Элизара за празднично убранном столом. Вождя, что склонялся над рукой Калинки и весело отвечал на шутки Мираниса.
То, что видел Рэми вчера: хладнокровный убийца, человек, способный избить собственную сестру – это болезнь. То, что было на приеме – он настоящий. И Рэми не понимал, не мог понять и принять, почему в стране целителей никто не мог исцелить собственного вождя? Неужели настолько они слабы?
– До какой черты должен дойти вождь, чтобы ты перестал его жалеть? – спросила хранительница. – Неужели на этот этот стол придется лечь Рине? Матери твоего племянника?
Рэми вздрогнул.
– Дай мне время.
– Ни у кого из нас нет времени. Время теперь исчисляется человеческими жизнями. Маг, познавший вкус крови, вряд ли остановится сам. Когда вождь проснется, он вновь пойдет убивать. Этого ты хочешь?
– Хорошо, я понял.
Понял, что хранительница ничего не осмыслила. Бросил прощальный взгляд на стол и приказал замку убрать следы смерти. Прошлым жить бессмысленно.
Ветер за окном вдруг перестал биться в окна, и над Виссавией пронесся теплый, горестный дождь, отзываясь внутри светлой грустью. Рэми вздохнул – такая отзывчивость клана не радовала. Скорее – пугала.
– У тебя нет выбора, – вновь вмешалась хранительница.
Выбор всегда есть.Что-то заныло внутри, легкий с виду кинжал показался вдруг тяжелым, а вспотевшие пальцы так и норовили выпустить прохладную, крытую рунами рукоять. Ему этого не надо… ему всего этого не надо… но не стоит пугать хранительницу раньше времени. Пока не стоит.
Обнажив клинок, он продолжил бесшумно подниматься по широкой лестнице, и замок за его спиной исцелялся, сверкал зеркалами и белел стенами. Радовался новому хозяину… забыв вдруг о старом.
На втором этаже царил полумрак. Утопали в коврах шаги, била по ушам тишина, отзывался тоской чужой страх: здесь все замерли. Здесь все боялись… Здесь замок застыл в ожидании и надежде, боясь лишний раз вздохнуть, темнели такие одинаковые двери в голых, лишенных украшений стенах.
У одной из дверей Рэми застыл, вслушиваясь в приглушенные рыдания. Он знал, кто плакал. Он дрожал в волнах ее одуряющего отчаяния, и ее страх дал Рэми те самые силы, которых до сих пор не доставало.
Никто мне не поможет!
Мягко улыбнувшись, Рэми закрыл глаза, положил ладонь на створку двери и прошептал:
– Я помогу. Я и мой брат.
И почувствовал, как льется через ладонь мягкое тепло, разгоняет в душе Рины страх и отчаяние, одаривает спокойствием и тихим, ласковым счастьем. А когда Рэми вновь открыл глаза, рыдания за дверью утихли. Рина заснула, а замок вздохнул облегченно, будто стряхнул с плеч чужие боль и отчаяние.
Рэми выпрямился, крепче сжав пальцы на рукояти кинжала, и обернулся к белеющим в конце коридора огромным дверям. Над ними – тщательно, с любовью выполненная резьба: раскинувший крылья белоснежный пегас, роняющий на стены перья. Рэми сглотнул. Символ вождя и власти в Виссавии. И в то же время – символ его, Рэми, предательства.
Дверь отворилась бесшумно. За ней была убранная в те же белоснежные тона просторная спальня, в которой огромная кровать под тяжелым, того же цвета балдахином вдруг казалась маленькой, почти игрушечной.
Рэми медленно подошел к кровати, на которой спал Элизар. Дядя тяжело дышал, на полу лежала опрокинутая чаша, и Рэми, подняв ее, провел по ней кончиками пальцев, позволил остаткам густого питья остаться на коже. Поднес руку к лицу и почувствовал знакомый сладковатый запах. Наверное, теперь он всю жизнь будет ненавидеть сладкие запахи...
А этим запахом здесь было пропитано все. Его пары мертвой хваткой впитывались в кожу, разъедали внутренности и лишали рассудка, наполняя душу едким, вкрадчивым страхом. Рэми боялся. Боялся подойти к кровати, замахнуться и вонзить кинжал в неровно бьющееся сердце. Боялся, что не сумеет.
Закружилась предательски голова, устали держать ноги, и Рэми бессильно оперся на стол, стараясь дышать глубже.
Ему надо успокоиться и прямо сейчас. Ему надо выбрать правильно – Мир или Элизар. Арман или Элизар. Рина или Элизар. А выбор ведь очевиден. Но тяжел.
Рэми вздохнул глубоко и подошел к кровати. Во сне вождь казался беззащитным и вовсе не опасным. Упала на щеку слипшаяся от пота прядка, чуть приоткрылись губы, вздрагивая от тяжелого сна. Это не убийца, это не безумец. Это родной дядя...
– Учитель... – позвал во сне вождь.
Учитель... мальчик... Аким, одолевший демона Шерена, истребившего род вождя. Еще один дорогой Элизару человек, которого он потерял.
«Убей пока он спит, – молила хранительница. – Убей, пока он не чувствует боли!»
Рэми прикусил губу, наклонился над кроватью. Осторожно отвел прядь волос от щеки дяди, поцеловал его в лоб и тихо прошептав:
– Прости... – занес руку с кинжалом. Пальцы дрожали.
«Убей! Этим ты его пощадишь, убей!»
– Прости... – Рэми улыбнулся тепло, мягко, будто кому-то может стать от этого легче, и закрыл глаза, мысленно приготовившись к удару.
– Убей! – вторил голосу хранительницы другой. – Или я тебя убью.
Еще не веря, Рэми открыл глаза. Элизар уже не спал, смотрел спокойно, расслабленно, и в зрачках его билась грязно-серая сила.
«Убей! – кричала внутри хранительница. – Ну же! Сейчас!»
Пальцы задрожали, не в силах удержать клинок. Рэми проиграл, проиграл даже не начав игру… и оружие выскользнуло из его ладони и с едва слышным шорохом упало на одеяло. Блеснул торжеством родной до боли взгляд, и Рэми вздрогнул, посмотрел на блестевшее в полумраке лезвие кинжала.
Рука Элизара скользнула с груди на одеяло, пальцы медленно, уверенно сомкнулись на темной рукояти, и Элизар тихо прошептал:
– Ты сам выбрал!
Движения вождя были стремительны и едва различимы. Рэми и сам не понял, как оказался на полу, а вождь на нем. Коснулось шеи прохладное лезвие, предупреждающе царапнуло кожу, побежала по шее горячая струйка.
– Надо же, – пьяным голосом прошептал Элизар. – Жив. Ну так в чем же дело? Убьем снова. А потом и твою сестричку... она, бедняжка, так плакала над твоим трупом. Нельзя людей так мучить дважды...
Внутри что-то сломалось, наверное, последние сомнения и надежда, что все обойдется. И Рэми, не до конца веря, что получится… дал власть над своим телом Аши. И последнее, что он помнил… свои же и чужие слова:
– А вот это ты зря сказал, вождь Виссавии.
***
Аши не знал, как он здесь оказался. Не знал, почему только что закрыл глаза в ритуальной башне, а очнулся тут… в теле своего носителя. Он даже не помнил этого носителя, но одно знал точно: убить себя он так просто не позволит…
Он перехватил запястье с занесенным кинжалом. Улыбнулся в ответ на удивление в темных глазах незнакомца. Легко отразил ударившую в него волну магии… силен этот незнакомец. Но странная его сила, будто грязная, и Аши спокойно сжал пальцы…
Незнакомец вскрикнул от боли, упал на спину, и отшатнулся, баюкая руку со сломанным, наверняка, запястьем. И Аши медленно поднялся, взяв упавший на пол кинжал. Старый… темный клинок, увитый вязью незнакомых рун…
– Ты виссавиец? – спросил Аши, холодно посмотрев на незнакомца. – Ты, сын моей тети, осмеливаешься поднять на меня руку? Ай-яй-яй. Думаешь, твоя богиня тебя простит? Она ведь, представь себе, меня любит…
В отличие от. Но об этом Аши подумает потом. Он нашел нить судьбы виссавийца, задумчиво улыбнулся. Вот оно как! Опустился на корточки перед напуганным убийцей и тихо сказал:
– И убить я тебя, вижу, не могу. Не знаю, к сожалению, выдержит ли это тело, если я сейчас избавлюсь от твоей заразы. Так что же будем делать, а? Вождь Виссавии? С тобой и твоим безумием? Не двигайся… это бесполезно. Я сильнее тебя… не знаю, кого ты убил, но вижу, что это было твоей роковой ошибкой. Моя тетя не прощает кровь на руках своих детей.
И понял, что его зовут. Зовут тихо, почти ласково, будто боятся потревожить зовом. Узнал зов… зов того, с кем он соединен узами магии и прошептал:
– Кто ты?
– Рэми… – так, наверное, звали носителя. – Ты меня не помнишь?
– Нет… но… я не Рэми, – Аши криво усмехнулся. – Рэми больше нет, я не дам своему носителю вернуться. Передай братьям, что на этот раз я от их руки не умру. Передай, что я к вам приду… когда… когда расправлюсь с вождем Виссавии.
– Зачем я тебе? – поперхнулся страхом вождь.
Ну и в самом деле, зачем? Аши мрачно улыбнулся. Можно его убивать или нельзя, так ли важно? Аши вернется в Кассию. Аши вновь встанет возле ее правителя. И Аши никогда не позволит, чтобы в соседней стране правил безумец.
С повелителем Кассии, его наследниками и другими братьями он разберется чуть позднее. Когда…
– Ты? – тихо прошептал Аши. – Ты мне не нужен. А теперь будет больно. Очень больно. Но… моя тетя тебя не станет защищать. И ты же знаешь почему…
Кровью, он пахнет кровью. Чужой кровью. А сейчас запахнет своей.
Безумие 15. Лия. Любовь
Радон притушил свою силу, чтобы сын его не почувствовал, чтобы не сорвался раньше времени. Видеть Аши таким, каким он, собственно, и был недавно – зажатым в своей обиде – было больно. Но…
– Почему ты это сделал? – вскричала Виссавия. – Почему ты это сделал?
– Потому что твой Рэми сделал моего сына мягче, – ответил Радон. – Потому что иначе Аши бы никогда не сделал то, что он делает сейчас… не повел бы Элизара по грани боли, не вырвал бы из него безумие…
– Но… но мне нужен Рэми!
– Он всем нужен… и в этом его беда, – прошептал Радон. – Доверься мне.
Но и богини могут ошибаться. И богини могут захлестывать эмоциями… сестра, сестра, почему ты так замкнулась в своей гордыне?
– Довериться? – вскричала она. – Аши вернется в Кассию, убьет повелителя, чтобы Нэскэ вошел в душу Мираниса, других телохранителей, и опять в твоей стране будет мрак? Руками Рэми? Этого ты хочешь?
– Может, и этого, – устало улыбнулся Радон, и Виссавия за его спиной задрожала от нового крика вождя.
Глупая сестра… так печется о своих детях. О предавших ее детях.
Радон… Радон сейчас просто исправлял чужие ошибки. Свои, сестры, их детей… глупых людей, которые не знают, что творят. Но в руках которых самая большая ценность в этом мире – свобода выбора.
– Отец… – прошептал он. – Отец… прости мою жестокость…
И вновь пронзил душу человеческий крик. Аши жесток. Аши… погряз в своей боли… Но только его ли в том вина? Платить точно будет не только он, уж Радон о том позаботится.
***
Лия проснулась рывком, будто и не спала совсем. И сразу же все вспомнила… подавившись криком. Рэми… Рэми мертв… Ее брат…
Будто сквозь туман понимала она, что Миранис поднял ее на руки, перенес в кресло и опустился перед ней на колени. Слышала его шепот и не могла наслушаться, льнула к его рукам, растворялась в его поцелуях, стирающих льющиеся слезы. И лишь позднее, гораздо позднее, похолодела, поняв, что Мир ей шептал. Ту самую глупость – Рэми жив.
– Врешь! – прошипела Лия.
И тут ей врут, врут! Она зло оттолкнула Мира и бросилась к двери, и почти добежала, когда он перехватил ее у самого входа, грубо вжал спиной в стену и впился в губы долгим, властным поцелуем.
Оттолкнуть бы, оттолкнуть… но как? Как, если он сейчас так нужен… И когда принц оторвался от ее губ, когда отпустил, она уже не сопротивлялась. Лишь смотрела в расплывающийся перед глазами потолок, била сжатыми до боли кулаками в стену и молча плакала. Почему… почему они все ей врут? Разве она не видела брата? Разве не чувствовала, что он мертв? Разве его можно вернуть… почему? Почему они врут?
Мир вздохнул тяжело, уткнулся лбом в ее плечо и тихо прошептал:
– Открой щиты.
– Что? – не сразу поняла Лия.
– Открой щиты. Слова тут… бессмысленны, не понимаешь? Позволь показать. Пожалуйста.
Лия смутилась, ее зная, что сказать… Когда ее привезли в замок Армана, учитель долго и упорно объяснял, что щиты — это ее единственная защита. Без них все тайники ее души, все ее чувства будут открыты даже для очень слабого мага.
Она не может открыться Миру… Она не может ему показать, что…
– Не заставляй приказывать, – прошептал Мир. – Ты же знаешь, стоит мне приказать, и твои щиты падут сами. Но я хочу, чтобы ты открылась… Сама.
– Почему… – простонала она.
– Потому что я… – Мир сглотнул. – Проклятие!
Он внезапно отшатнулся, шарахнув по стене кулаком, сильно, до посыпавшейся штукатурки и крови на пальцах.
– Почему с тобой так сложно? – спросил он.
Сложно? Она дрожала уже не от рыданий, от страха. Не знала, ни чем разозлила наследника, ни что не так сказала… И, посмотрев на нее, Мир побледнел, отпустил и, сказав:
– Прости, – отошел к окну.
Там и застыл неподвижно, темной тенью на фоне кроваво-красных облаков, и Лия не осмеливалась даже шевельнуться, вздохнуть не осмеливалась, чтобы не напомнить лишний раз, что она здесь.
– Тебе лучше уйти, – сказал вдруг Миранис. – Я не могу тебя привести к телу брата, это не в моей власти. Не могу доказать тебе, что говорю правду, ты мне не веришь. И потому да, тебе лучше уйти, прости.
Лия вздрогнула, почуяв в его словах боль… едва уловимую, хорошо скрываемую, но от этого не менее обидную. Встрепенулась, разозлилась сама на себя. Ну и чего она боится? Кого? Мира… ее Мира?
И уже не думая, не помня себя, она медленно пошла к нему, с каждым шагом ослабляя никому не нужные щиты. Прижалась к его спине, обняла крепко за пояс, вдохнула знакомый запах, до боли, до слез на глазах…
Мир вздрогнул, и Лия так боялась, что сейчас, прочитав ее душу, увидев мучившую ее любовь, он оттолкнет, высмеет. Скажет, что она никто, что она недостойна. Она бесшумно плакала, прижимаясь к его спине все сильнее и так отчаянно боясь, что сейчас ее оттолкнут… ведь… она любит Мираниса. Безнадежно любит. Она, простая архана… Она, которой братья нашли такого замечательного жениха, влюбилась в наследного принца, как последняя дурочка… и так боялась в этом признаться…
Мир вдруг накрыл ее ладони своими и тихо прошептал:
– Видишь, это не было так тяжело, правда?
Она улыбнулась сквозь слезы, пряча лицо в складках его плаща. Счастлива… она сейчас счастлива. Еще на одно биение сердца, пока не вернется боль и пустота потери… и вернулась же… но эту пустоту заполнили дивные, чужие и такие родные эмоции. Уверенность, сила, любовь… Ожидание. И она захлебнулась радостным вздохом: слова Мираниса, казавшиеся недавно глупыми, невозможными, вдруг стали правдой. Он верил, что брат жив, вернется, и алогичная, неправильная вера вдруг передалась и Лие, усыпив ее боль.
Рэми вернется. Она прижалась сильнее к спине Мира, вздрагивая от радости. Рэми обязательно вернется. По щекам вновь потекли слезы, на этот раз облегчения, и Лия, ругая себя за несдержанность, отпустила наследника, бросилась к двери, стремясь убежать и от своей слабости, и от его боли.
Мир снова не дал ей уйти, перехватив у самого порога. Все так же не произнося ни слова, он прижал ее к себе, еще чуточку открывая свои щиты. И на Лию хлынул его страх, безудержный, всепоглощающий. Он боится и никогда себе в этом не признается. И он устал, так устал нести эту ношу сам.
– Не позволю убежать! – прохрипел он. – Никогда не позволю.
– Но я и не убегаю…
Она дрожала, поняв, наконец-то, чего боится Мир. Тени смерти, безжалостной, неотвратимой. Боится, что ей потом будет больно… будет. Она уже сейчас знала, что будет. Но и знала, что никуда теперь от него не уйдет. Ни на миг. Пока бьется рядом с ней его сердце, пока он еще живой, любимый, пока его губы касаются ее… легко, осторожно.
– Позови телохранителей, – попросила она.
– Это бесполезно, – ответил Мир. – Да и не сейчас. Я хочу быть только с тобой.
– Прошу, Мир. Позови телохранителей.
Мир отпустил ее и вдруг горько усмехнулся. И Лия вдруг испугась: ведь только что она говорила с наследником как с равным. Требовала от него… Улыбка Мира стала еще более горькой:
– Восстанови щиты.
Лия подчинилась, и сразу окружило ее облако магии, обожгли на запястьях татуировки рода, помогая укрепить щиты, разверзла пасть пропасть между ними… они так близко и так далеко…
Когда щиты полностью восстановились, Мир вновь отвернулся к окну, и в покоях повеяло холодом. Рассыпался хрустальным звоном зов, распахнулась дверь и в покои вошли телохранители.
Мир все так же стоял у окна, все так же молчал. Теперь она может уйти? И Лия уже повернулась к дверям, а Тисмен отшагнул в сторону, давая ей дорогу, как Мир, все так же не оборачиваясь, сказал:
– Кажется, я не давал тебе разрешения уйти.
Лия вздрогнула, а по лицу Тисмена пробежала тень явного недовольства.
– Сядь! – не отрывая взгляда от окна, приказал Мир.
Ну почему он такой? Холодный и злой? И, наверное, заметив ее замешательство, Кадм вдруг улыбнулся, показав на кресло у камина, и вежливо сказал:
– Присаживайтесь, моя архана.
Лия, села, нервно теребя рукав платья. Телохранителям явно не нравилось, что она здесь. Тисмен, раньше такой вежливый и улыбчивый, теперь смотрел холодно, слегка презрительно, и красивой, зеленоглазой статуей застыл у двери. Кадм опустился на скамью у противоположной стены, достал из-за пояса дротик и меланхолично вертел его в пальцах. Лерин, холодный, чужой, был страшнее всех: он перебирал в пальцах четки, презрительно сжимал губы и тревожно вслушивался в шум воющего за окном ветра. Ставни бы закрыть…
Принц внезапно встрепенулся, подошел к стоявшему у стены сундуку, откинул тяжелую крышку и, схватив первую попавшуюся книгу, сунул ее в руки Лии, приказав:
– Читай.
Он опустился на подушку у ее ног, оперся спиной о ее колени, и от этого прикосновения Лию пронзила дрожь. Почему он такой… ну почему?
– Читай! – повторил Мир.
Лия открыла книгу и начала читать:
«Создал Единый земли девственные и чистые. И наполнил их жизнью. Создал он для Кассии младших богов, красивых, гордых, совершенных. И были боги молоды и свободолюбивы, и начали они делить земли богатые, и разыгралась великая битва. И много людей полегло в той битве, и пропиталась земля кровью, а дома людские наполнились плачем.
Услышал Единый плач новорожденного народа своего да пригрозил детям своим любимым – коль не закончат ссор, войн да битв, уничтожит Единый и земли те, и народ тот, и младших богов, что дал народу он тому.
И опомнились младшие боги, и услышали они плач народа своего, и устыдились деяний своих. Заключили мир они и покорились самому сильному, мудрому и великому, Радону, дав ему клятву нерушимую.
Лишь сестра Радона, гордая Виссавия, отказалась поклоняться брату. Бросилась она в ноги к нему и взмолилась:
– О, брат мой! Велико милосердие твое и сила твоя велика. Но плачет душа моя, кровью обливается, свободы просит. Не могу подрезать я крыльев своих, не могу склониться перед тобой, ибо будет то погибелью моей. Слишком сильно во мне дыхание гордыни и лишь пред Единым способна покориться душа моя. Но знаю я, брат мой, что не могу оставаться с вами, не дав клятвы тебе великой. И потому умоляю тебя, ради отца нашего, Единого и милосердного, позволь мне удалиться в места уединенные, безлюдные, суровые. Дай мне властвовать над ними единолично, вечно, ни пред кем помимо Единого голову не склоняя.
И пожалели боги прекрасную Виссавию, и отдали ей пустыни жаркие и реки огнем наполненные. Возрадовалась Виссавия, простилась навсегда она с возлюбленными братьями и сестрами своими, удалилась в пустыни неживые, чтобы заснуть там сном беспробудным. Ибо не может жить бог младший без человеческого преклонения.
– Помни, сестра моя, если найдутся люди, что возжелают жить в землях твоих, то будут подданными они только твоими и только ты будешь над судьбами их властвовать.
– Не люблю людей я, брат мой. Желаю лишь я лишь покоя и вечный сон – судьба моя.
И удалилась гордая богиня в земли свои, и возлегла на ложе каменное в центре пустыни безжизненной. Окружили пещеру ту боги младшие зарослями тернистыми и скалами непроходимыми, оплакали они сестру свою безрассудную, и забыли люди о великой Виссавии, поклоняясь Радону и милосердным братьям и сестрам его.
Так началась новая эпоха в Кассии.
Процветала Кассия. Росли в ней города богатые, в достатке жил народ ее. И возгордились люди, начали забывать богов, храмы разрушать, да кровь проливать за власть и за золото. Опечалились боги, видя безрассудство детей своих, отдалились от людей, воспарив в небеса к отцу своему, подарил им отец милосердный забвение и сон сладостный.
И захватили Кассию силы злые, и воцарилась на землях богатых эпоха беззакония. Вспомнили люди о богах своих милосердных, вернулись к храмам, воскурили благовония на алтарях заросших и взнесли молитвы богам своим. Но крепко спали боги в милости отца своего, не услышали они молитв людских, не вняли слезам их.
И наполнились кровью реки Кассии. Загнали орды тирана последних недовольных в пустыни жгучие. Умирали люди в песках немилосердных, взбухла земля Виссавии от крови людской. И поднялся над ней смрад, и проник он в пещеру богини.
Пробудилась великая богиня от сна своего тяжкого. Явилась она пред умирающими и гнев на них обратила:
– Как посмели вы покой мой нарушить? Как посмели зайти в мои земли?
И упали перед ней люди на колени. И обратили к ней молитвы свои, слезами орошая ее земли. И услышала Виссавия о сне братьев своих и сестер. Смилостивилась великая богиня над народом брата своего, в крови задыхающегося, вознесла молитву пламенную к отцу своему, и услышал Единый плач дочери своей.
Разбудил он великого Радона, братьев и сестер его, и увидели боги, что сотворило людское безрассудство с землями их. И пожалели кассийские боги народ свой, и вернулись они на землю. И послал Радон людям в помощь бессмертных сыновей своих, сильных и прекрасных. И одарил их так, как никогда не одаривал людей прежде. И стали сыновья его посредниками между богами и людьми, и вернули они мир на земли Кассии, и воссияли, подобно камням в короне правителя.
И был один из них подобен алмазу: чист, прозрачен и благороден. И знал он законы богов лучше, чем кто-либо другой, и исполнял он их непреклонно. Давалось ему заклятие любое в мире подлунном, и нити воли богов держал он в руках своих.
И был второй подобен черному агату. И повиновались ему умершие, и сама смерть пытала к нему страстью.
И был третий как золотистый авантюрин, вечный ребенок, смешлив и весел. И дарил он людям счастье, легкость души и забвение. Шли в руки его все богатства мира сего, и шальная удача была его извечной спутницей.
И был четвертый тих и молчалив, как зеленый малахит. И был он великим врачевателем, равных которому не видел ранее подлунный мир. Прикосновения его дарили исцеление, очищали душу от мыслей черных либо даровали смерть без боли и страдания. Слова его были подобны зелью, разум охлаждающему, а в глазах горел огонь неугасимый.
Пятый, подобный чистому горному хрусталю, взглядом своим пронзал занавесу будущего и прошлого. И читал он судьбы людей и народов в открытой книге души своей, и ничто не могло скрыться от пронзительного взгляда его.
Шестой, как кошачий глаз, был гибок и красив. Видел он тайники душ людских, владел умами человеческими, душ их порывами, и каждый в мире этом не мог противостоять слову его. Каждый пред властью его склонял колени.
Седьмой был воином, сильным, беспощадным и тяжелым, как кровавик. Смеясь, нес он смерть врагам своим, укрывал людей щитом защиты своей. И вел он за собой войска немереные, и не знал он поражения. И ведал он тайны оружия любого в мире нашем, и каждое несло смерть в руках его.
Восьмой был как ярко-синий циркон. Подчинялась ему каждая тварь в подлунном мире. Пели для него птицы, росли для него травы, цвели для него цветы, наливались для него деревья плодами. И был он тих и прекрасен, как ручей, и взгляд его был чист, как роса ранняя.
Девятый, подобный лунному камню, владел стихиями. И подчинялась ему вода, слугой его становясь. И танцевал для него огонь. И дул для него ветер, и служила ему земля.
Десятый, глубокий и непонятный, был как зеленый гелиотроп. Пылали глаза его неукротимым светом магии, и любое искусство магическое ему подчинялось. Знал все о силе и о ее воплощениях. И любой дар магии был подвластен ему.
Одиннадцатый, подобный медовому сердолику, держал в руках своих нити судеб, переплетая их в сложный, ему лишь подвластный узор. Он видел стезю человека, направлял людей на путь истинный, исправлял судьбы целых народов. И был он самым независимым и неукротимым из одиннадцати. И боялись власти его и люди, и даже боги.
И принесли одиннадцать высших магов людям мир, и подарили им знания, и положили начало лучшим родам арханов. Но увидели они низость в сердцах людских, познали нечистые помыслы их, и охватило их разочарование и презрение. Опечалились высшие маги. Замкнулись в непроходимых замках своих, удалились они от людей, не захотели помогать в низости их.
И увидел это отец их, великий Радон. И дал миру двенадцатого сына, простого человека. И водрузил на голову его корону из одиннадцати камней, и дал ему власть над Кассией.
И пришел гордый правитель смиренно к одиннадцати братьям своим, и на колени перед ними опустился, и голову свою склонил. Попросил у них защиты и совета. И увидели одиннадцать перед собой человека чистого, сильного, и воспылали любовью к брату своему двенадцатому, и служил двенадцатый посредником между братьями своими и разочаровавшими их людьми.
Но велика зависть людская и стремление людское к власти. И убили люди двенадцатого сына бога, в надежде получить власть его над неукротимыми братьями. И разгневались одиннадцать сыновей Радона, и пронесся гнев их над Кассией, разрушая все на своем пути. Встал перед ними Радон и молвил:
– Не можете вы жить в этом мире, дети мои, и в мир богов забрать я вас не могу. Потому будут души ваши просыпаться в телах человеческих, и будет пробуждаться ваша сила при виде потомков двенадцатого. И воспылаете вы к этому потомку любовью искренней, и служить будете у трона его, и жизни ваши будут щитом ему. А коль не встретите в своей жизни ни единого потомка двенадцатого брата своего, то так и проживете, как простые люди, до самой смерти своей.
И стало по слову его. И стоит между миром людей и богов ритуальная башня, и ждут в нем пробуждения двенадцать душ сыновей Радона. И вечно будут служить они людям, и будут вечным и прочным мостом между кассийскими богами и кассийским народом».
– Забавно, – засмеялся Кадм. – Наша легенда в первой попавшейся под руку книге. Виссавийцы такое читают? Однако…
– Не понимаю… – прошептала Лия. – Рэми… целитель судеб – меловый сердолик? И в его руках…
– Нити судеб богов и людей, – засмеялся зло Рэми. – Вернее, не в его руках, а в руках его второй души, Аши. Именно Аши соединяют с моей душой узы богов, именно поэтому хотя Рэми и умер, пока я жив, я всегда могу его позвать из-за грани. И не дать ему умереть.
– И ты позвал? – прошептала Лия. – Скажи, что ты позвал!
– Нет. Виссавия его вернула. Не знаю зачем, я не знаю, почему Рэми не вернулся ко мне после воскрешения. Не знаю, почему Аши не откликается на мой зов… Не спрашивай. Теперь все происходящее не в моей власти.
И было в его голосе столько тоски, что Лия вздрогнула.
– Мы можем только ждать, – отозвался Кадм. – И мы ждем, моя архана. Не бойтесь, так просто убить себя или Мираниса мы не дадим. А пока принц жив, Рэми тоже будет жить.
Пока... только вот... Лия вздрогнула, вспомнив, что именно открыл ей недавно наследник. Знают ли об этом телохранители? Почему-то казалось, что вряд ли.
– В твоих руках четыре камня, Миранис, – вмешался Тисмен. – Алмаз, сердолик, циркон и кровавик. У отца твоего – горный хрусталь, лунный камень, гелиотроп. Интересно, если бы вы собрали все одиннадцать, смогли бы вы победить Алкадия?
– С одиннадцатью я мог бы победить кого угодно, – усмехнулся Миранис. – Но пока ни одному моему предку все собрать не удалось… да и опасно вас дразнить-то, друзья мои. Сами же знаете, что сделал Аши… сами знаете, почему мы много поколений ни целителя судеб, ни телохранителя смерти не привязывали к повелителю и его наследника… И теперь я боюсь, что Аши опять… Читай, Лия!
Лия читала, не помня ни строчки из прочитанного, и ее слабевший голос с трудом перекрывал все более крепчавший шум бури. Мир рассеянно слушал, Кадм сменил Тисмена у двери, и зеленоглазый телохранитель опустился на ковер рядом с принцем, скрестив ноги и выпрямив спину. Его узкая ладонь скользила по чешуйчатой спине уродливого, похожего на ящерку, зверька, и Лия все гадала… чего они ждут? О чем разговаривают мысленно, пока она читает… кому читает, если ее не слушают?
Несмотря на внешнюю расслабленность, Лия чувствовала, что и принц, и его телохранители напряжены до предела. Ждут. Возвращения Рэми либо нападения дяди. Дядя убьет Мираниса? Этой смерти он так боялся?
А время тянулось, растягиваясь в бесконечность, и напряжение росло. Лия читала. Лила вместе со словами мягкую, ласковую силу. Не знала откуда эта сила, и ее собственное, уверенное спокойствие, просто читала.
Когда ее голос уже начинал хрипеть от усталости и срываться на тихий шепот, в дверь постучали. Обернулся Кадм, и от его силы стало трудно дышать. Лия замолчала, Тисмен осторожно спихнул зверюшку с колен и медленно поднялся.
Кадм обернулся к принцу, глаза его приняли тот глубокий, темно-синий оттенок, что был у Тисмена, когда тот мысленно разговаривал с наследником. Миранис напрягся. С явным сожалением поднялся с пола, и только тогда Лия решилась выпрямить затекшие ноги.
Лерин, бросив на нее дивный взгляд, отложил в сторону четки, подошел к столику и налил полную чашу теплого, травяного отвара. Протянул чашу Лие и почти мягко сказал:
– Выпейте, станет легче.
Лия дрожащими руками приняла чашу, не спуская вопросительного взгляда с безмолвно переговаривающихся принца и Тисмена. Принц хмурился. Телохранитель изволил настаивать. Наследник махнул рукой, оттолкнул Кадма и рывком распахнул дверь. Лия чуть было не подавилась теплым, с мятным привкусом зельем, когда увидела в проеме застывшую Калинку.
Принцесса сильно изменилась за этот день: кремовое платье ее было смято, рыжие волосы растрепаны, да и вся она, ранее веселая, жизнерадостная, казалась тряпичной куклой с бледным, маской застывшим лицом. И лишь глаза ее лихорадочно горели, а на щеках расплескался болезненный румянец.
Мир, внезапно очнувшись, схватил принцессу за руку, втянул в комнату, казалось, не заметив, как Кадм бесшумно прикрыл за ней дверь.
– Чего ты хочешь? – холодно спросил Миранис.
Лия вжалась в кресло, надеясь, что Калинка ее не увидит… Боги… она целую ночь была наедине с мужчинами, ни один из которых не являлся ее родственником. Если Арман узнает, рад не будет. Если мама узнает – тоже рада не будет. А уж жених и вовсе по головке не погладит. Потому лучше, чтобы не узнали, а там… там посмотрим.
Но Калинка Лии, казалось, не замечала, лишь смотрела с надеждой в глаза принца и бесшумно шевелила губами, будто хотела что-то спросить, но не знала как.
– Это правда? – вопрос вышел тихим и беспомощным, но в звеневшей тишине он показался раскатом грома. – Мой жених убил Эррэмиэля?
– Неправда, – холодно ответил Мир. – Не просто убил. Убивал долго, пытал всю ночь, водя около спасительной грани. Так что, будь добра, не смей этого ублюдка называть женихом! Никогда, слышишь, никогда с ним не породнюсь!
– Может, он просто болен... – по щекам Калинки катились слезы, но, дивно, она уже не дрожала, стояла перед принцем гордо выпрямившись, будто хотела...
Лия отвернулась. Понятно, чего хотела: защитить, оправдать кого-то, кого любила… Любила же!
– Может, его можно исцелить? – прошептала Калинка, но Мир лишь злорадно засмеялся:
– Болен и лишь слегка безумен. Он никогда не изменится, пойми. Подобные ему не меняются. Твой Элизар – обожравшийся вседозволенностью придурок. Я знаю таких: в моей свите придурков полно. Но у них есть я. Есть дозор и Кодекс. Есть крепкая цепь законов. Нарушил закон – плати. Дорого. А вот вождя я не остановлю... Так что прости – исцеления не будет. И свадьбы не будет. Ради тебя же не будет.
– Я хочу домой...
Она вдруг пошатнулась, и Лерин шагнул к ней, явно чтобы помочь. Но принцесса выпрямилась, вновь посмотрела дерзко на наследника, и Миранис, увы, продолжил:
– Вот как? Теперь и храм – спасение? Куда ты так горячо не хотела? Прости, сестренка, не могу исполнить твоего желания. Уйти из Виссавии мы можем только когда нас отпустят. А отпускать нас так просто, судя по всему, твой бывший жених не собирается.
– Что теперь? Что нам делать?
– Ты не сделаешь ничего, – отрезал Миранис. – Ты вернешься в свои покои и в этих не покажешься. Они стали опасными.
– Он осмелится и тебя? – отшатнулась Калинка. – Наследного принца Кассии?
Мир не ответил. Будто не выдержав тишины, Калинка развернулась и выбежала из покоев наследника.
– Зря ты так, – сказал Тисмен. – Она не виновата.
– Мы все не виноваты, – холодно ответил Мир. – И у меня – причины. И у вождя – причины. У всех причины... а все мы платим.
И в тот же миг глаза принца удивленно расширились. Вздрогнули телохранители, разом повернувшись к окну. Стихла в одно мгновение буря, над кланом повисла звенящая тишина, быстро начали затягиваться небеса кровавыми тучами, крася все вокруг в разнообразные оттенки красного.
– Рэми, ты что творишь? – прошептал Мир.
И тут землю сотрясло...
Лия закричала, когда в окно ударила красная волна, пошло стекло трещинами. Бросился к ней Тисмен, опрокинул на пол. Тяжелый, боги! Сыпануло вокруг осколками и вновь зависла тишина, в которой таким громким казался перестук тяжелых, кроваво-красных капель, стекающих с волос Тисмена:
– Ты как? – прошептала Лия.
– Молчи ради богов, – выдавил телохранитель. – Это еще не все.
Вторая волна была сильнее, будто душу кто-то собрал в кулак, стиснул в тугой комок и шарахнул со всей силы о землю, разбивая на мелкие кусочки.
Не успела Лия очнуться от боли, как третья волна шарахнула в щит Тисмена, обдав обжигающей волной. Подняв голову, Лия еще успела заметить, что Мир стоит у окна на фоне кроваво-красного неба, спокойный и отрешенный, а вокруг него бушуют алые вихри.
– Кто ты? – холодно спросил знакомый до боли, и в то же время чужой голос.
– Рэми… – удивленно прошептал Миранис. – Ты меня не помнишь?
– Нет… но… я не Рэми. Рэми больше нет, я не дам своему носителю вернуться. Передай братьям, что на этот раз я от их руки не умру. Передай, что я к вам приду… когда… когда расправлюсь с вождем Виссавии.
– Я жду тебя, целитель судеб, – тихо, как-то обреченно ответил Миранис, но Лие казалось, что тот, другой, уже не слышал.
Почему… почему он сказал, что Рэми больше нет? Капнула на щеку еще одна горячая капля, с головой накрыла волна беспамятства. И все кануло в темноту.
***
Арман не знал, каким чудом никто особо не пострадал. Вернее знал – самая сильная волна пришелась по покоям принца, а там, на счастье, были телохранители. И Лия…
Когда он услышал, куда пропала его сестра, в первый миг не поверил. Во второй – хотел пойти к Миру и забрать безумную сестру, а в третий… она сама туда побежала. В слезах. За поддержкой. К Миранису… И Миранис, о диво, ее не выгнал.
– Когда же ты успела, сестра? – прошептал Арман.
Но с Лией он разберется потом… сейчас… и он обернулся к бежавшему к нему магу.
Безумие 16. Миранис. Неудачная попытка
Окно быстро зарастало стеклом, в комнате прямо на глазах становилось чисто: замок убирал беспорядок. Лерин помог раненному Тисмену сесть, Миранис молча поднял на руки Лию и положил на кровать.
– Привести ее в сознание? – тихо спросил Тисмен.
Миранис лишь передернулся:
– Тебе силы некуда девать? Ты сам ранен.
– Пустяки… заживет… – ответил зеленый телохранитель, но Лерин, не слушая, срезал с него тунику, скривился при виде впившегося в плечо осколка стекла и сказал:
– Мог бы быть и осторожнее. Ты маг или кто?
Маг, не маг, какая теперь разница? Тот Аши, что отозвался, был другим… и Миранис боялся… страшно боялся. Даже признаться себе самому: пожалел когда-то Рэми, а теперь довел Кассии до новых темных времен. Это было уже… было, боги!
– Да простит нас всех Радон, – прошептал он и поймал на себе внимательно-печальный взгляд Кадма. – Как до этого дошло? Что мы сделали, чтобы такое заслужить, скажи?
– Мир… – прошептал Кадм.
Лерин провел ладонью над раной Тисмена, и окровавленное стекло мелькнуло в его пальцах, а Тисмен зашипел от боли.
– Прости, – сказал заклинатель. – Я не умею лечить, ты же знаешь. Виссавийцев мы звать не можем, так что придется тебе по старинке, шить… потом, когда Рэми вернется…
– Если вернется, – прохрипел Тисмен, а Миранис лишь нервно вздрогнул, задергивая занавеси балдахина:
– Кадм, зови Армана. Он ведь глава его рода, не так ли? Проследите, чтобы Лилианна не проснулась… она нам сейчас только помешает.
***
За Арманом Кадм пошел сам – посылать сейчас за старшим означало потерять время. И захотелось просто выйти, не видеть ни внезапно серьезного и задумчивого Мираниса, ни раненного Тисмена, ни Лерина, презрительно сжимающего губы. А еще хуже не думать – что они потеряли Рэми. И на этот раз, может, навсегда. И что Аши, брат, вновь их враг. Из-за дури из предшественников – враг!
Замок едва заметно волновался. Широкий коридор был полон людей и испуганной тишины. Заливали все вокруг ярко-алые лучи солнца, клубились кроваво-красные облака за высоким окнами, часто вырезанные в одной из бесконечно длинных стен: дивно отозвалась Виссавия на срыв Рэми.
Замок и тут уже навел порядок, и люди, испуганные, помятые, окровавленные, смотрелись здесь неуместно. Дозорные помогали раненным, успокаивали, объясняли. Бегали меж придворными маги Армана, но их было слишком мало, и в замке начали появляться виссавийские целители.
Сами пришли или по приказу благословенной богини? И почему никто из них и слова не сказал о виновнике этого срыва? Думают, что это вождь?.. Впрочем, могут думать, они же тупицы.
Кадм поймал за шиворот куда-то бегущего дозорного и с кислой улыбкой увернулся от быстрого удара. Увидев, кого именно он чуть было не ударил, дозорный посерел от страха, и еще вчера Кадм его так просто не отпустил бы. Но не сегодня. Сегодня клубился внутри гнев, и каждый ответный удар мог бы убить, а за такую мелочь убивать глупо.
– Мой архан, – склонился дозорный.
– Где старшой?
– Там был… – дрожащим голосом сказал дозорный, показывая на широкие, полуоткрытые двери. – Могу я идти… сами понимаете, мой архан…
Кадм понимал. Выпустил дозорного и улыбнулся, когда отшатнулся от него проходивший мимо виссавиец. Почувствовал кровь на его руках, много крови. Но что же поделать, высшим магам не нужны виссавийские целители, а Кассии временами необходимы палачи. И как бы всем было легче, если бы Кадм давно свернул шею этому сучонку Элизару! Рэми бы не простил, но где сейчас этот Рэми?
За дверьми оказалась небольшая и уютная зала. Множество зеркал, окон, тот же ярко-алый свет, что заливал рассветный замок кровью, и столько людей… Арман оказался тут. Белые одежды его были заляпаны красным, и он что-то мягко объяснял бледнеющей и краснеющей молодой архане. Симпатичная архана, и в кровати хороша, уж Кадм-то знал… и даже имени ее не помнил. Зачем?
Арман хотел уйти, но архана вцепилась в ткань его рукава. Будто испугалась… только Кадм видел, что не совсем. Фрейлина Калинки явно хотела заинтересовать красивого, богатого и, что самое главное, холостого главу северного рода, только Арман сейчас явно не был заинтересован в любовных играх. Взгляд его стал острее стали, и раньше, чем с его уст слетели холодные слова, Кадм оказался рядом. Поклонился архане, поцеловал ее маленькую, красивую ручку и с улыбкой сказал:
– Могу ли я похитить нашего непреступного Армана?
Архана хотела закапризничать, по ее симпатичным глазкам было видно, что очень хотела. Но посмотрела на Кадма и благоразумно промолчала. Поклонилась и исчезла в пестрой толпе придворных.
– Мир тебя хочет видеть, – сказал Кадм. – Думаю, ты догадался уже, зачем. Жаль лишь, что не догадался сам к нам прийти.
И жаль, что отводишь взгляд, будто виноват. В чем же ты виноват, а, Арман? И как охота тебя допросить, прямо тут, да вот твоему отряду это, скорее всего, не понравится. Не то, чтобы Кадм боялся вмешательства простых дозорных, но и ссориться с ними зря не спешил.
– Не думаю, что сейчас это уместно, – ответил Арман, но Кадм был не в настроении спорить.
«Я всегда берег твою репутацию, Арман, – перешел он на мысленный диалог. – Не пойдешь добровольно, приведу силой. На глазах у твоего драгоценного дозора. Ты нужен сейчас Миранису».
«Моей сестры вам не хватает?»
Уже знает, впрочем, кто бы сомневался? Кадм вздохнул, но спокойно ответил: «Ты ведь знаешь, чья сила чуть было не снесла этот замок? Не можешь не знать…»
И по вмиг потемневшим глазам Армана понял – еще как знает.
«Миранис не трогал твоей сестры, – продолжил Кадм. – Пока. И мне их связь так же не нравится, как и тебе. Но это потом. Мы пойдем и поговорим о твоем брате. Сейчас. Или ты реально хочешь, чтобы я тебя тащил к Миранису насильно».
Арман сжал зубы до скрипа, и на миг Кадму показалось, что холодный клинок повелителя откажет. И что всерьез придется тащить Армана к Миранису силой. Но старшой успокоился вдруг, улыбнулся почтительно:
– Да, телохранитель, – и приказал подлетевшему дозорному его заменить.
Вот и ладушки. Кадм отдал приказ замку, мягко толкнул Армана в плечо, и они вмиг оказались в покоях Мираниса.
Здесь все было по-прежнему, тихо и тревожно. Лерин уже закончил перевязку Тисмена, Миранис все так же застыл темной тенью на фоне окна, а там, за стеклом, бушевало магическое пламя. И сила… его сила, тянулась по земле удушающим туманом. Только почему ярко-красная? Почему, Аши?
– И на этот раз я даже не виноват, – устало сказал Миранис.
Виноват и не виноват одновременно. Миранис не помогал Рэми прийти в себя после смерти, Миранис не чувствовал его боли, Миранис до конца не знал, через что прошел его телохранитель прежде чем, увы, снова сорваться… и выпустить на волю Аши… но разве Миранису давали выбор?
– Верни его мне… – прошептал Миранис, и его голос ударил плохо скрытой мольбой. – Верни... Позови. Моего зова он уже не слышит…
– Я… – тихо прошептал Арман, и вновь в его взгляде заполыхали вина и отчаяние. – Не могу, Мир... Я пытался, видят боги, я пытался… но… он и меня не слышит…
И надежда умерла, так и не родившись. Кадм вздохнул… откуда и раньше он знал, что спасения, увы, на этот раз не будет.
– Как это возможно! – сразу оказался рядом с Арманом Лерин. – Скажи, как это возможно? Мы оставили тебе власть над Рэми, не ослабили уз рода, опасаясь его срыва. А ты говоришь, что не в силах его остановить?
– Прости… – выдохнул Арман, но не для Лерина, для все так же не оборачивающегося Мираниса.
– Повторяй за мной! – резко ответил Лерин.
Арман повторял слова заклинания. Послушно. Слово в слово. Но все уже знали, что все это тщетно. И молчавший Миранис, и Кадм, и дремавший на скамье Тисмен. Тщетно. Не напрягались нити рода, не откликалась магия на зов Армана, и Рэми не придет… А если ни Миранис, ни Арман не в силах до него достучаться…
– Иди… – тихо прошептал Миранис. – Возвращайся к нашим людям. Там ты нужнее.
И Арман бросил на Кадма красноречивый взгляд.
«Да, я знаю, ты с самого начала это говорил, – ответил Кадм. – Но проверить стоило, правда?»
– Моя сестра… – вновь вспомнил Арман, и Миранис, обернувшись, грустно улыбнулся:
– Ты и сам все понял, правда? Сам этого хотел… Так почему задаешь глупые вопросы?
– Мой принц! – прошипел Арман, и шагнул было к Миранису, но остановился, когда Кадм положил ему руку на плечо: «А теперь, дружок, тебе придется выбирать…»
И Арман все понял, да, только от этого понимания холод в его глазах теплее не стал, и Кадм со вздохом осознал, что для семьи Армана род Мираниса оказался истинным проклятием. И стало горько до тошноты: так их отблагодарили за верность. Но… изменить Кадм ничего не мог. И уже не хотел.
***
Почему вот так? Когда Арман вышел, Мир все так же стоял у окна и равнодушно смотрел, как остывает ядовито-красное марево. Наверное, он этого ждал. Наверное, даже боялся, когда-то, но теперь страха не было. Была опустошенность и понимание – он проиграл. Проиграл, парадокс, выиграв.
Рэми не достанется ни Виссавии, ни Элизару… его, увы, больше нет. Остался только Аши, забывший все Аши… и этот Аши больше Миранису никогда не поверит. И не вспомнит своего носителя… Рэми…
Миранис закрыл глаза, но красное сияние тревожило даже через опущенные веки. Глубоко вздохнул, раскинул руки и позволил душе выйти из неподвижного тела, стрелой пролететь над лесом и повиснуть над замком вождя.
Свет, исходящий от белоснежного замка, слепил и был так знаком, что душа заныла. Лился непрерывным потоком сквозь окна и окружал замок плотным, переливающимся кровавыми сполохами куполом. Миранис подлетел к этому куполу, хотел войти внутрь, но обжегся холодным голосом:
– Нет, мой принц, пока еще рано.
– Аши…
– Ты знаешь мое настоящее имя? Как мило. Твои предки частенько убивали просто целителя судеб, не задумываясь, как его зовут, что он чувствует. Без тени жалости. Знаешь, каково было смотреть на это глазами носителей? Глазами невинных детей?
– Аши… – вновь прошептал Миранис.
– Потом поговорим, мой принц. У нас будет много времени, когда я получу для тебя трон. А теперь прости, я занят. Не зависай слишком долго возле моего купола, он может быть губителен для твоего тела, а мы ведь не хотим, чтобы мне сейчас пришлось тебя исцелять?
И замолк. Миранис ударил кулаками о купол и выплюнул проклятие! Почему ты так быстро сдался, Рэми, ради богов…
Отблески сияния пачкали лес ядовито-красным, травили все живое: стремительно сохла листва на окружающих замок дубах, вяли цветы на жимолости и клематисе, увивавших стройные колонны. Обессиленный, снежным сугробом лежал на тропинке пегас, чуть шевелил крыльями, пытаясь подняться, и даже Миранис вдруг чувствовал накатившую волну слабости. Аши был прав… этот купол губителен для Виссавии.
Но виссавийцы… Упрямые виссавийцы. Не замечая ни слабости, ни запачкавшей одежды крови, их крови, они раз за разом атаковали купол, пытаясь добраться до вождя. Зря.
– Мой принц, – зов рывком вернул Мира в собственное тело. Разорвалась внутри вспышка, и Мир медленно открыл глаза, выдыхая из себя остатки боли и отравы.
– Говори, Кадм.
– Дозорные доложили, что люди практически не пострадали от волны Аши, – начал зачем-то рассказывать Кадм.
Надолго ли живы?
– Несколько фрейлин потеряло сознание…
Кому теперь интересны фрейлины? Когда Аши закончит под куполом… живые позавидуют мертвым. Миранис и его телохранители точно позавидуют.
– Пару пришлось оттаскивать от грани, – продолжал докладывать за спиной Кадм. – На счастье, виссавийцы, как всегда скоры на помощь.
Миранис тихо засмеялся:
– Надолго ли? Когда они сообразят, наконец, кто угрожает их вождю…
И не только вождю, увы…
Миранис махнул рукой, и занавеси балдахина раздвинулись, открывая спящую Лию. И позавидовал ее безмятежному сну. Он спать спокойно, наверное, еще долго не сможет.
Тисмен, бледный от потери крови, сидел в кресле и морщился, когда пальцы Лерина бесшумно порхали над его ухом, зашивая рану нитью, светящуюся в полумраке синим.
Ну и зачем Лерин старается: дать зеленому телохранителю истечь кровью сейчас было бы милосерднее. Не самая страшная смерть.
Лерин перестал шептать, нить погасла. На ухе Тисмена остался едва видный шрам, кровь перестала заливать вышитый серебром воротник зеленой туники.
– Вот и все, – сказал Лерин, подавая Тисмену чашу с питьем. – Не удивляйся, там эльзир. Говорят, он помогает лучше всех зелий. Моих точно.
Тисмен скривился, но чашу опустошил, до дна, даже не поморщившись. И сразу румянец заиграл на его щеках, погас туман в зеленых, выразительных глазах. Невозмутимо и отказываясь от помощи, он снял разорванную и заляпанную тунику, позволил харибу осторожно вытереть с кожи кровь и внимательно посмотрел на Мираниса:
– И что теперь, мой принц?
Как будто на этот вопрос так легко ответить. Миранис краем глаза отметил, что Тисмен не игрался с нарядом архана: натянул дорогую, но все же сшитую тунику. Но для погребального костра надо бы чего пошикарнее.
Тисмен позволил харибу завязать на его тонкой, как для Мираниса излишне тонкой для мужчины, талии широкий пояс, пустив его расшитые концы по левому бедру. Подошел к кровати и провел ладонью над лицом Лии:
– Еще некоторое время проспит. Учитывая обстоятельства… оно, может, и к лучшему.
И задернул занавеси балдахина. К лучшему, ага.
Миранис бросил взгляд на изображенного на гобелене белоснежного, раскинувшего крылья пегаса, вспомнил другого… умирающего под замком вождя. И жестом приказал Тисмену опустить над кроватью полог.
Телохранитель повиновался, внезапно замер на миг и вдруг оказался рядом. В тот же момент дверь распахнулась, и на пороге появился взъерошенный, злой Арам:
– Немедленно остановите своего телохранителя! – закричал он. – Остановите или он убьет вождя!
Наконец-то они поняли, что же так поздно-то а? И выглядит мальчишка совсем уж плачевно: всегда чистая туника вымазана бурыми пятнами, по щеке разлился свежий кровоподтек, алеет на плече синяк. Какая прелесть, советника явно побили, и лишь один человек в Виссавии мог сделать это безнаказанно…
Даже Мир никогда не унизил бы никого из своих арханов побоями… впрочем, ему ли осуждать вождя? Не после того, что он вытворил недавно… Миранис вздохнул и сел в кресло:
– Эррэмиэля успокаивать надо было раньше. Мне очень жаль, мой друг, но в замке вождя уже нет того понимающего мальчика, что вы знали. Вы его убили, собственными руками, позволив вождю сделать то, что он сделал. В замке теперь целитель судеб, а над ним мы не властны.
– Если вождь умрет... – прошипел Арам.
Миранис вздохнул, выразительно посмотрел на Лерина, и телохранитель, все поняв правильно, живо подхватив разговор:
– Вы нам угрожаете? Вы забываете, что это именно вы и ваши люди не оставили нам выбора. Вождь убил Рэми, вождь угрожал принцу... Целитель судеб такого прощать не умеет.
– Тогда у меня нет выхода.
Арам стремительно выхватил кинжал и метнул в принца. Принц движение уловил, но даже не пошевелился. Удивленно расширились глаза виссавийца, когда кинжал исчез.
Мир вздохнул, прикрыв глаза. Он-то видел, как Кадм перехватил кинжал и оказался за спиной Арама. А вот виссавиец что-то понял вряд ли, лишь пошел потом, когда его же клинок царапнул его горло.
– Понимаю, что ты хочешь защитить вождя, и хочешь убить Рэми убив Мираниса, – сказал холодно Кадм. – И только поэтому ты сейчас жив, что я это понимаю. Однако ты зарываешься, мальчик. В твоей проклятой Виссавии имеется только один маг, который способен одолеть телохранителей наследного принца Кассии. И это, прости, не ты, а твой вождь.
– Значит, у моего вождя есть шанс?
Боги, почему виссавийцы не думают ни о чем, кроме своего вождя? Кроме этого жестокого ублюдка?
– Был, пока не сломал Рэми, – продолжил холодно Кадм. – Еще не родилось человека, который бы выстоял перед сильнейшим из двенадцати.
И это, увы, правда.
Арам прикусил до крови губу, высоко задрав подбородок.
– Гордый, – усмехнулся Кадм, чуть сильнее надавив кинжалом на шею.
Чуть засветилось лезвие, будто обрадовавшись крови, побежала по шее виссавийца алая дорожка. Арам сглотнул, дернулся на его шее кадык, и Миранису на миг его стало жаль: Кадм никогда никого не щадил ни на словах, ни на деле.
– Где была твоя гордость, когда он тебя бил? – продолжал издеваться Кадм. – Защищаешь человека, который тебя же унижает?
Как Рэми когда-то? Все виссавийцы такие… верные дураки? Миранис вздохнул, встал и вновь отошел к окну. Уже темнело, и алое пламя стало интенсивнее, опаснее. Даже если бы Миранис смог спасти Элизара… стал бы его спасать? Вряд ли.
– А если бы принц был таким как вождь, ты бы его защищал? – внезапно спросил Арам.
Какой опасный вопрос. А ведь недавно Миранис был так похож на Элизара… когда избивал Рэми.
– Я бы не позволил наследному принцу Кассии опуститься до подобного, – все так же холодно ответил Кадм. – Или вы, великие целители Виссавии, не знаете, как на самом деле хрупок разум высших магов? Не умеете исцелять их боль, сдерживать их порывы? Как же вы жалки… какие же вы бездарные слуги. Да я бы сам, собственными руками, убил бы Мираниса…
А говорил ведь даже не об Араме сейчас, о Рэми… Впрочем… Миранис обернулся и посмотрел в глаза телохранителю, заставил его нервно вздрогнуть. Убил бы? Наверное, убил бы. Наверное, им стоит серьезно поговорить. Но не при Араме:
– Отпусти его! – приказал Миранис.
Телохранитель подчинился. Развел с злой усмешкой руки, и, потеряв опору, Арам сполз на пол, рухнул на колени. Слабый виссавиец! Не выдержал даже не побоев, слов. Что для высшего мага быстрая смерть эта милость, что иногда лучше умереть сразу, чем множить вокруг боль и потом ходить неприкаянной тенью у грани. Ведь Айдэ так быстро не простит. Айдэ заставит выстрадать все, что выстрадали по твоей вине другие. Даже если ты не понимал, что делал. Даже если тебя некому было остановить…
В Кассии всегда было кому остановить. Этим вот… двенадцати. Носителям душ полубогов, сильным, опасным. Его лучшим друзьям, его надсмотрщикам. Его хранителям… «Не о том думаешь, мой принц», – мысленно сказал Кадм, подбросил кинжал на ладони, поймал его за лезвие и протянул опустошенному, разбитому виссавийцу:
– Это твое, не так ли?
Не дождавшись ответа, Кадм швырнул кинжал в пол. Лезвие вошло в ковер на волосок от ладони виссавийца, но Арам, казалось, этого даже не заметил. Он все так же дрожал, ошеломленно глядя в пол.
– Иногда дать кому-то умереть это и значит ему помочь, – уже теплее сказал Кадм. – Жаль, что вы давно этого не поняли. А вот Аши, каким бы он ни был, понимает.
Аши многое понимает… но его обиде и цинизму сейчас не хватает мягкости Рэми.
– Уходите, Арам, – устало сказал Миранис. – И задумайтесь… – виссавиец медленно поднял опустошенный, казалось, ничего не понимающий взгляд. – Почему Виссавия позволила Рэми так близко подобраться к вождю? И почему не плачет она сейчас над Элизаром? Может, все не так плохо, как вы думаете?
По знаку Мираниса Тисмен помог Араму встать с пола и проводил к выходу. И когда дверь за хозяином замка закрылась, повернулся к кровати и спросил:
– Давно вы не спите, моя архана?
Полог откинулся, из-за него легкой тенью выскользнула Лия и встала несмело перед Миром. Принц смотрел на свою дикую кошку и все больше злился на Элизара. Из-за безумия вождя он потерял телохранителя, заперт в этой проклятой Виссавии, из-за Элизара сломалась хоть и глуповатая, а неукротимая Калинка. И из-за него проснулось отчаяние в глазах дикой кошки.
– Сядь!
Все так же не поднимая взгляда, она медленно опустилась на скамеечку у ног, безвольно сложила руки на коленях. Телохранители молчали, но Лия была истинной сестрой Рэми… столь же неугомонная и несдержанная на слова.
– Мой брат жив? – осмелилась спросить она.
Миранис сейчас не хотел вопросов, очень не хотел. Но все же ответил:
– Ты все еще сомневалась?
Кошка вздрогнула. И, чтобы закончить разговор, Мир отрезал:
– Теперь считай, что мертв.
Лия не ответила. Она сжала кулаки до белизны в костяшках пальцев, и плечи ее вдруг опустились вперед. На голубое платье капнула тяжелая капля. И сразу же стало горько и больно. Миранис очень хотел помочь Лие, но не мог помочь даже себе.
– Видят боги, я не знаю, как теперь остановить Рэми, – тихо сказал он.
– Почему? – дрожащим голосом спросила Лия.
– Почему что?
– Почему ваш род не хотел целителей судеб?
Боги, она умеет задавать вопросы. Так же, как умел и ее брат...
– Лия… – Мир некоторое время молчал, тщательно подыскивая слова. – Не то, чтобы мы не хотели…
– Вы боялись, что станет то, что стало сегодня, да? – Лия вдруг подняла голову и смело посмотрела в глаза принца. А ведь выдержала взгляд, хотя даже Арман не всегда выдерживал. – Скажи мне! Скажи! Этого ты боялся? Но почему? Неужели ты думаешь, что Рэми способен…
– Лия… – сглотнул Мир. – Я не думаю, что ты готова это услышать.
Лия сглотнула. В черных, как у Рэми, глазах ее мелькнул страх, сменившийся тяжелым, невыносимым отчаянием. И Миранису пришлось ответить.
– Вы не все знаете. То, что я вам скажу, передается в моем роду из поколения в поколение, но даже вам, нашим верным телохранителям, мы не открываем всей правды. – И как же тяжело это признать, но все же придется. – Да, когда-то Аши заставил моего предка насиловать архан, чтобы сотворить лучшего наследника, но…
Миранис вздохнул и прикусил губу, до крови:
– Вы натерпелись со мной… я знаю, – Тисмен силился что-то сказать, но Миранис одернул его. – То, что двенадцатый когда-то был лучшим из людей, далеко не значит, что такими остались его прямые потомки. В моем роду случалось… всякое… Как, впрочем, и в каждом. И мы всего лишь люди, которые не всегда достойны восхищения любимых сыновей Радона.
Миранис встал с кресла и подошел к окну. Он чувствовал, как напряглись за его спиной телохранители, как пронзала его внимательным, сочувствующим взглядом Лия, и как все замерли, ожидая продолжения.
– Дальше, Мир, если уж начал, – мягко оборвал тяжелую тишину Тисмен. – Мы слушаем тебя. И попытаемся понять.
– Если ты настаиваешь. Все, что делает Рэми с нашими судьбами, он делает почти неосознанно, под влиянием сильных эмоций. Если бы этим можно было управлять… Это было бы таким оружием в руках повелителя, с каким не сравнится ничто. Силе целителя судеб подвластны даже боги… И мои предки это очень даже хорошо понимали, потому старались, до поры до времени, с целителями судеб обращаться крайне деликатно… Пока один из них, потеряв голову из-за красивой женщины, не приказал целителю судеб заставить красавицу себя полюбить.
– Как банально, – скривился Лерин.
– Закончилось не совсем банально. Целитель судеб отказал, мой предок, слегка… гм… разозлился. Речь уже не шла о той девчонке, а о желании получить в свои руки настоящую мощь… которая казалось, была так близко. Он решил… слегка надавить на своего телохранителя…
Принц прикусил губу, все еще не решаясь продолжить:
– Он… приказал собственному телохранителю смотреть, как на его глазах насилуют и убивают сначала его сестру, потом мать… потом сына… Сказал, что прекратит, когда «та баба сама к нему придет»… на сыне телохранитель сломался…
Мир некоторое время молчал, а потом продолжил.
– Летописи рассказывают, что было так же, как и сейчас. Красное марево, три волны, что снесли половину замка, телохранитель, что вдруг стал другим. Циничным, беспощадным. Аши. Целитель судеб, полубог, бессмертный, которому были чужды эмоции. «Что же, друг мой, – сказал он повелителю. – Я все еще не могу тебя убить. Я все еще обязан охранять твою жизнь. Я даже должен тебя любить… но и любить-то можно по-разному. Никто и никогда не увидит, что потомки двенадцатого такие же сволочи, как и остальные смертные. В этом моя любовь. Хочешь власти над судьбами других людей? Воображаешь, что ты над своей властен?»
Миранис некоторое время молчал.
– Целитель судеб решил, что мой род не достоин власти над Кассией, как не достоин ни один из людей, что будет лучше, если власть перейдет в руки одиннадцати. И у него почти получилось…
– Но почему мы об этом не знаем? – выдохнул Кадм.
– Может, дослушаешь? У моего предка было трое телохранителей. Целитель судеб, хранитель смерти и… воин… как ты, Кадм, – продолжил Миранис. – Целитель судеб в каждом из них разбудил душу одного из одиннадцати. Хранитель смерти, как и целитель хотели восстановить над Кассией власть двенадцати, но твой дух, Кадм, решил иначе. Летописи молчат почему… он убил своего повелителя, убив вместе с ним и себя, и других телохранителей. На трон вошел совсем мальчик, сын умершего повелителя, людям объявили, что повелитель погиб, упав с лестницы и сломав себе шею. Легенда о темных временах… это только легенда. Чтобы заставить вас убивать собственных братьев… простите. Но с тех пор мой род опасается привязывать к себе хранителей смерти и целителей судеб.
Мир вздохнул и продолжил:
– Боюсь, что проснувшийся в Рэми целитель судеб захочет завершить начатое. Когда Рэми вернется в Кассию, он первым делом убьет моего отца, чтобы посадить меня на трон. Потом вспомнит, что другие телохранители его один раз убили и уничтожит вас троих. Ему удастся, потому что вы пока люди, а он – бессмертный. И напоследок – запрет меня в безопастном замке... чтобы я прожил дольше, и будет властвовать один.
– Говорил я, что его легче убить, – прошипел Лерин.
Мир пожал плечами:
– Всех легче убить. Тебя в том числе.
– И что теперь? – прошептала Лия.
– Ждать, – спокойно ответил Миранис. – Рэми никуда от нас не денется. А теперь оставьте меня.
Ошеломленная услышанным Лия хотела подняться со скамьи, но принц опустил на ее плечо руку, удерживая:
– Не ты. Телохранители.
– Мир, ты совершаешь ошибку, – начал было Лерин.
– Правда? – грустно усмехнулся Миранис, посмотрев на своего телохранителя. И Лерин понял. Он всегда понимал… Вздохнул и прохрипел:
– Повинуюсь, мой принц.
Вот и умница… потому что объясняться сейчас сил не было. И времени.
***
Арман не стал сразу возвращаться к своим дозорным, вначале попытался успокоиться… прошелся по узкой галерее, обвивающей зал, посмотрел вниз, на все еще напуганных и неспокойных людей, меж которыми суетились дозорные. Темнело, один за другим зажигались в зале светильники, и лишь Арман предпочитал оставаться в темноте.
Почему? Почему сначала Рэми, потом Лия? Боги… почему?
– Почему, Радон, почему именно она?
– Ты не хочешь для своей сестры судьбы повелительницы? – ответил тихий голос. – Посмотри на придворных дам Калинки, половина из них возносит молитвы богам, чтобы Миранис обратил на них внимание. Или ты… так почему же, Арман?
– Ты знаешь, почему! Те придворные…
– … лишь притворяются. Им нужен титул, а твоей сестре, увы, нужен сам Миранис. И потому да, она скоро будет страдать. Как будешь страдать ты, Арман… потеряв в очередной раз брата. Ты винишь меня, но все это последствия вашего выбора. Твоего, Мираниса, Лии. Но, может, это и к лучшему? Теперь у тебя будет для кого жить. Для племянника, сына лучшего друга. Так чего же еще ты хочешь?
Арман ничего уже не хотел… впервые в жизни он ничего не хотел… Ударил кулаком в колонну, разбивая пальцы и прошептал:
– Как многим я еще должен для тебя пожертвовать, Кассия?
И ответом ему был лишь тихий смех Радона.
Безумие 17. Лия. Воля богов
Неф отливал красным, и марево за стенами храма все еще не утихало. Аши… Его боль, непонимание, разочарование лились сквозь окна, будоражили душу, сводили с ума Виссавию.
– Не понимаю, почему ты так беспокоишься, – улыбнулся Радон. – Все же идет по плану.
– По плану? – вскричала она. – Он убил моего наследника и убивает теперь моего вождя!
Сказать или слегка помучить? Радон уселся на троне поудобнее и решил все же помучить. Сестра заслужила. Своим упрямством, своей независимостью, своим желание сделать все самостоятельно. И своей беспомощностью.
Боги не имеют права быть беспомощными, пусть даже младшие. А она не смогла справиться с собственным наследником.
– А ты его не остановишь? – спросила Виссавия.
– Нет, – ответил Радон, и даже честно. – Зачем?
Он уже сделал то, что должен был сделать. Теперь очередь за людьми. За Миранисом, который, наконец-то образумился, и за… Арманом.
«Мои люди меня не подводят. А ты мой, Арман, хочешь ты этого или нет. Оборотень».
***
За окном уже стемнело, а замок почему-то не спешил зажигать светильников. Лия замерла, не в силах поверить, что все это правда. Как во сне слышала она хлопок двери, закрывшейся за телохранителями, и где-то глубоко внутри понимала – сейчас произойдет нечто, что происходить не должно. Она боялась поднять взгляд и посмотреть на принца, спросить, почему они вновь остались одни… как вдруг и сама все поняла. А, поняв, обрадовалась и испугалась одновременно.
– Лия, посмотри на меня! – прохрипел Мир. – Пожалуйста, посмотри на меня!
Почему он молит? Она посмотрела на принца и вздрогнула от его взгляда: глубокий и немного сумасшедший. Ожидающий. Чего? Лия знала… но не осмеливалась даже предполагать.
Она вскочила на ноги и бросилась к дверям, понимая, что еще немного и будет поздно. Миранис, как всегда, был быстрее: поймал за запястье, развернул и толкнул в глубь комнаты.
– Ты... Мир...
Мир не спешил. В густом полумраке он шел медленно, не спуская взгляда с ее глаз, потом губ, потом груди. И она шла синхронно, завороженная его глубоким, неожиданно серьезным взглядом. Он шаг вперед, она – шаг назад. Плавный, одурманивающий танец. Марионеткой, которую он умело дергал за ниточки.
Он вжалась спиной в прохладную стену, зажмурилась и ослабела от мысли, что бежать больше некуда. И незачем. Мир оказался рядом. Обнял ее за талию, коснулся губами шеи, обжигая дыханием.
– Мир, нет, – шептала она.
Внутри все дрожало, рассыпаясь на мелкие кусочки, вновь собираясь, вновь рассыпаясь, и так бесконечно. Боль, сладкая, запретная, пронзила ее шею раскаленной стрелой, там, где коснулось кожи его горячее, почему-то прерывистое дыхание.
– Точно нет? – тихо спросил он.
Прохладные пальцы его щекоткой прошлись по шее, погладили подбородок, мягко заставили повернуть голову.
– Открой глаза, – прошептал Миранис.
Его дыхание на губах казалось одуряюще сладким, слова сладким ядом проникали в душу, и мысли о том, что так нельзя, что это неправильно, растворились в тепле его тела.
– Посмотри на меня.
Лия открыла глаза и расплылась в его глубоком, нежном взгляде. Все так же ласкали его пальцы подбородок, нежно вели по губам, как бы изучая их, пробуя на ощупь каждую впадинку.
– М-и-и-и-р, – со стоном прошептала Лия.
– Что, душа моя?
И в самом деле – что? Попросить отпустить? Разве она хочет, чтобы ее отпускали?
– Что... ты делаешь...
– Ничего особенного. Заканчиваю то, что начали, – ответил Мир, поцелуями лаская ее шею.
– Не сейчас, – таяла Лия.
– Ты говорила, что любишь... – безжалостно шептал он в волосы, сквозь тонкую ткань платья лаская ее бедра.
– Люблю, – сдалась Лия, обнимая его за шею.
– Тогда подаришь мне наследника.
***
Три дня, слившиеся в одно мгновение. Три самых счастливых в ее жизни дня, когда бушевало за окном кровавое марево, и на белоснежных простынях переплетались красные тени. Три дня он не выпускал из объятий, будил нетерпеливыми поцелуями, шептал что-то на ухо и качал на упругих волнах удовольствия.
А на четвертый Лия проснулась полностью опустошенная, одна в остывшей, показавшейся неожиданно огромной и пустой кровати. Миранис стоял у окна, и его силуэт черным пятном выделялся на фоне кроваво-красного неба.
Боги, как же она его любит. Любит ласкать его волосы, цвета плодородной земли, любит любоваться на его профиль, когда он лежит рядом, проводить пальцами по его груди, ожидая ответной ласки. Любит его взгляд, глубокий, внимательный... и просящий прощения. Любит вкус его пота на губах, любит его голос, его нежные прикосновения…
Миранис, будто почувствовав, что она проснулась, отошел от окна и, подойдя к кровати, молча сел рядом. И Лия вдруг поняла, что нежный Мир, недавно сжимающий ее в объятиях, исчез. И рядом сидит наследный принц Кассии, жесткий, холодный, в церемониальном наряде и разрисованным рунами лицом. К которому не то, что прикасаться, смотреть на него страшно.
И в то же время… Лия решилась и осторожно положила ладонь на его руку. Мир мягко, знакомо улыбнулся, и кинул на одеяло простое, но сшитое из дорогой, ларийской ткани платье.
– Одевайся. Скоро сюда придут…
И Лия поняла, что все, ее хрупкое счастье разбилось вдребезги. Комната поплыла перед глазами, Миранис же осторожно погладил ее тыльной стороной ладони по щеке и прошептал:
– Прости, родная. Я не хотел, чтобы все закончилось вот так. Но ты должна быть сильной… ради нашего сына. Ради наследника Кассии.
Он поднялся с кровати, сел в кресло, и Лия, несколько смущенная его печальным, молчаливым взглядом, наскоро оделась в темно-синее платье, перевязав волосы лентой на манер рожанок.
Она понимала, что на фоне царственного Мираниса выглядит нелепо, наверное, даже жалко, но видела, не могла не видеть, как его взгляд ласкает каждую черточку ее тела, подобно скупердяю по частичке собирая золото воспоминаний в шкатулку памяти.
– Пора прощаться, – голос Мираниса чуть дрожал, тревожил спящее до этих пор беспокойство. – Я чувствую, что Рэми сейчас закончит с вождем... его сила успокаивается. Когда он выйдет из замка, я должен встретить его там. Не будем и без того все усложнять…
– Я пойду с тобой, – вздрогнула Лия, уронив на пол гребень, которым она расчесывала волосы.
– Не пойдешь! – холодно отрезал Миранис и, когда Лия вздрогнула, уже гораздо мягче пояснил: – Пойми, сейчас нет ни Рэми, ни меня, ни нашей с тобой любви. Сейчас существует только Кассия и наш сын, которого ты носишь в чреве. Я знаю, что носишь. Если Рэми узнает о наследнике, ты умрешь... и сын умрет. Этого ты хочешь?
– Если говоришь так, – опустила голову Лия. – То и в самом деле не знаешь моего брата. Я верю в Рэми. И верю, что он никогда меня не тронет. Как бы он не был безумен… никогда…
Миранис вздохнул, глаза его потемнели от грусти, а слова убили сочувствием:
– Рэми мертв. Там, – он показал на марево за окном, – целитель судеб в его теле. Пойми, Лия, это древняя магия, она сильнее нас всех. Первое, что он сделает – уничтожит конкурентов... мою семью. Даже Аланну, невесту Рэми, которая имела несчастье родиться моей сестрой.
– Мир… – Лия опустилась на скамеечку у ног Мираниса, прижавшись щекой к его ладони. – Поверь мне, он не может... быть таким.
– Может, потому что это не Рэми, – устало ответил Мир. – Рэми сильный, один из самых сильных, кого я знаю, это мы… делаем его сильнее и слабее. Вождь, скорее всего, угрожал нам, потому Рэми пришлось призвать Аши. И вышло, что вышло...
– Он сам? – почти заплакала Лия. – Сам его призвал? Но почему?
И Мир терпеливо объяснил:
– Еще недавно Аши был другим, помогал твоему брату. И никогда бы не убил его руками… благодаря Рэми Аши даже примирился с моим родом. Я не знаю, что произошло. Не знаю, почему Аши не помнит ни Рэми, ни меня, ни своего примирения с носителями Нэскэ. Но… нет смысла оглядываться на прошлое. Я ни о чем не жалею, и ты не жалей, пожалуйста. Если бы не твой брат, я бы умер гораздо раньше, и мы бы с тобой не встретились. А Кассия осталась бы без повелителя. Если бы не Рэми, я бы так и ушел за грань бесполезным балбесом, а теперь… я научился ценить то, что у меня есть. Моих друзей… тебя. Если бы не он, я бы никогда, пожалуй, не понял бы, что такое ответственность за свою страну и свой народ. И никогда бы освободил Кассию от носителей лозы Шерена. Потому не ругай брата. Даже если Аши в итоге нас погубит, благодаря твоему брату у нас еще есть надежда на спасение… наш сын. Не было бы Рэми, не было бы и тени надежды. А теперь посмотри на меня...
Она посмотрела, но его лицо, бесконечно родное, расплылось из-за бегущих по щекам слез… боги, ну почему она не может сейчас сдержаться! Плакать можно будет потом… потом, когда она и ребенок будут в безопасности, а Миранис…
– Я знаю, что взваливаю на твои хрупкие плечи слишком тяжелую ношу, но ты должна быть сильной, как был сильным твой брат. Скоро я уеду. Я поговорил с Арманом, он поможет тебе скрыться – тут ли, в Ларии, я не знаю, и знать не хочу. Сейчас такое знание опасно и для тебя, и для сына. Ты должна спрятать наследника и от Кассии, и от Виссавии, ты должна заставить его убить меня... только так мы сможем убить целителя судеб.
– Мир… я люблю тебя, – шептала Лия. – Я не смогу воспитать твоего убийцу.
Миранис вздрогнул, напрягся рядом, и Лия вдруг увидела в его глазах сомнение. И сразу же высохли на щеках слезы, проснулась, подняла голову женская гордость. Если Мир хочет, чтобы она была сильной, она такой станет.
– Если ты меня любишь, то воспитаешь, – продолжал мягко уговаривать Миранис. – Целитель может при помощи магии растянуть мою жизнь на века... это будут страшные века для моей страны. Думаешь, мне нужна такая жизнь? Лия, посмотри на меня. Наш сын не должен достаться ни Рэми, ни клану... слышишь!
– Слышу... – прошептала Лия. – Сделаю все, что ты хочешь. Не надо… не надо больше объяснять. Я все поняла…
Сразу поняла. И слова, эти слова излишни. Уже скоро она останется одна. Уже скоро…
– Вот и умница, – прошептал Мир. Судорожно прижал Лию к себе, покрыл ее волосы поцелуями. – У тебя есть Арман, у нашего сына – огромная сила, моя и Рэми. Ты уйдешь из Виссавии. Я знаю, тут ты была бы в безопасности, но мой сын – наследник Кассии, не Виссавии, помни об этом.
– Я больше тебя не увижу? – прошептала Лия. – Когда ты уйдешь, я больше тебя не увижу?
– Так будет лучше. Верь мне, так всем будет лучше...
– Мир… – она со вздохом прижалась к Миранису, вдыхала его родной до одури запах, плавилась в ее объятиях и плакала, плакала, понимая, что когда он ее отпустил… и что это не сон. И Рэми больше не улыбнется ей, как только он умел улыбаться, а Мир не прекратит говорить о Кассии, о своем наследнике... о своей смерти. Боги… почему, за что? И, услышав, как открылась за спиной дверь, Лия еще сильнее прижалась к Миранису, понимая, что конец все ближе... слишком близок…
***
Ночью Арман не мог заснуть, а когда, наконец, забылся неясным сном, проснулся от ощущения, что он не один в комнате. Повернулся на другой бок и вздрогнул, увидев рядом Мираниса. Наследник неподвижно сидел на краю кровати, опираясь локтями о колени и зарыв пальцы в волосы. И даже света не зажег.
– Сегодня я пришел к тебе, как к другу, – сказал он. – Попросить… Я знаю, что это жестоко, но больше идти мне не к кому.
Жалишься, Миранис. К чему бы это?
– Я так не думаю, мой принц, – начал было Арман, но Миранис лишь ответил:
– Мир… ты все время зовешь меня по имени. Ругаешь, когда я что-то делаю не так. А теперь «мой принц»? Арман, хоть ты меня не добивай, пожалуйста.
Арман вздохнул и отвернулся. Кто тут кого добивает, скажите на милость? Умирать собрался, явно пришел проститься, а Арман его добивает?
– Не буду, – отрезал она, уже понимая, чего будет просить Мир. И уже зная, что не откажет. Он встал с кровати, накинул тунику и, перевязав ее поясом, тихо сказал: – Говори, если пришел.
А потом Миранис больше говорил, Арман больше слушал. Старался не смотреть на друга, но и без того чувствовал раздирающую принца беспомощность. И не спускал взгляда с алого марева за окном, от которого лучилась знакомая и чужая сила. Миранис все сделал правильно и ошибался. А Арман, Арман, увы, не имел права ему помочь… не сейчас. Лишь сжимал до хруста кулаки, понимая, что Лия…
Но Мираниса не попрекнул ни словом, ни взглядом. И когда друг закончил говорить, обернулся с улыбкой и сказал:
– Я позабочусь о них, Миранис. Не об этом думаешь… не об этом надо думать, уходя за грань.
И самому стало тошно от своих слов. Будто он сам знал о чем. Будто мог смотреть на друга, не в силах ему помочь, будто мог отпустить вот так… но выхода не было. Воля Радона была ясна, и Арман не смел противится. Сопротивление могло бы им стоит так дорого… да и требовал ли Радон невозможного или все же помогал? Помогал непутевому сыну. Миранису…
– Ни о чем другом думать не могу, – прошептал принц. – Прости… я знаю... знаю, что сейчас ты хочешь мне врезать. За сестру, за брата. За то, что забрал все, что тебе дорого…
Надо же, он это понимает! Арман облизнул пересохшие внезапно губы и вздохнул. Миранис опять же прав и неправ одновременно. Так мудр и так глуп.
– Моя сестра, мой брат… – горько выдохнул Арман, – с радостью отдадут за тебя жизнь, как и я, Мир.
Истина, ставшая такой... пошлой, когда ее обвлекли в слова.
– Достоин ли я такой жертвы? – выдохнул принц. – Аши, наверное, прав… Да и за кого вы жертвуете, за меня или за Кассию?
Вот что тебя мучает? Арман усмехнулся и вновь повернулся к окну. Положил ладонь на стекло, чувствуя, как вливается в пальцы сила брата. Рэми, что же ты так все запутал? И почему не ты сейчас разговариваешь с Миром, а Арман? У тебя, братишка, всегда получалось лучше исцелять раны. Арман умел только их наносить…
– За тебя, – тихо сказал Арман. – За тебя, почему ты сомневаешься? Ты же сам это знаешь, чувствуешь, мой принц…
– Ты опять…
– Мой принц, – упрямо повторил Арман. – Единственный человек, которому я когда-либо служил. Единственный, кому может служить мой брат. Единственный, кого полюбила моя сестра.
– Но мой отец…
– Твой отец никогда не считал, что я служил ему, я всегда служил тебе, Миранис. Был мостом между ним и тобой. Неужели ты все еще этого не понял? Ты ошибался, временами ты был невыносим, это правда, но… мой брат тебя выбрал сам. Я тебя выбрал сам. Лия тебя выбрала сама. Наверное, есть за что, а, мой принц?
– А я вас всех погубил… – выдохнул Мир.
Арман лишь горько засмеялся.
– И потому стремился сделать Рэми своим телохранителем против его воли? Только бы твой отец его не убил? Потому сдался, когда понял, что Деммид больше его не тронет? Потому настоял и забрал меня в столицу, когда меня чуть было не убили мои же люди? Я ведь оборотень, я во всем виноват. Думаешь, мы этого не помним?
– Я убил его…
Арман вздохнул, обернулся и подумал вдруг, что это простить Миру было сложнее всего. Но…
– И потом ночами простаивал на коленях в храме Радона, чтобы убить в себе последние слабости. Чтобы больше никто и никогда не настроил бы тебя против твоего же телохранителя. Рэми не знал… но я знаю…, и другие телохранители знают. Миранис, прекрати себя бичевать. Я на твоей стороне. Я служу твоему роду, ради тебя, друг мой. И я… я давно простил. И он простил.
– Знаю, – прохрипел Миранис. – Знаю. Но от этого мне не легче, понимаешь!
– Понимаю, – примирительно ответил Арман. – Потому мы тебя и простили, что понимаем. А теперь давай забудем все, мой принц. Я провожу тебя за грань в свое время. Я стану опорой твоему сыну. Даю слово. Ты ведь веришь мне, Мир?
– Только тебе и верю, – ответил Миранис, поднимаясь. Направился к дверям, выдохнул тихое:
– Прощай, друг мой, – и вышел.
Арман тяжело уселся на кровать, и провел по шее, собирая на пальцы бисер пота. Друг… да, Мир ему друг, но, увы, и наследный принц Кассии… и то, что сейчас происходит, это не спасение для Мира, это всего лишь проклятая отсрочка!
– Мой архан? – позвал за спиной хариб.
Арман, бросив последний взгляд на алое пламя за окном, ответил:
– Приготовь ванну и одежду. Скоро нам придется выйти.
– Мне собрать вещи…
– Ты подслушивал, Нар? – криво усмехнулся Арман. – Нет, пока тебе не надо ничего собирать. Пока мы никуда не выезжаем.
– Но принц приказал…
– Мир не знает всего. Мы еще не выезжаем из Виссавии… и… разбуди Лиина. Скажи, что скоро он мне будет нужен.
– Мой архан, – выдохнул Нар. – Но…
– Ты мне тоже не веришь, друг мой? – тихо усмехнулся Арман, похлопав хариба по плечу. – Делай то, что я говорю, и не задавай вопросов. Я все равно не смогу ответить, даже если бы очень хотел.
– Да, мой архан.
Боги, как же тяжело знать больше, чем другие…
«Теперь ты меня понимаешь?» – усмехнулся Радон, и Арман вздрогнул… поняв, что за ним наблюдают. Все время наблюдают. И одна только ошибка… «И моя кара падет на твою голову, – горько засмеялся Радон. – Вы, люди, считаете меня таким чудовищем».
«Мы, люди, боимся ошибиться», – ответил Арман.
«Все ошибаются. Я тоже. И я даже не покараю тебя, если ты все расскажешь Миранису и телохранителям. Но ты этого не сделаешь, не так ли?»
Увы, так… И задумчивый Арман едва успел одеться, когда на рассвете в его покои заглянул Кадм.
– Ты не должен был приходит за мной лично, – сказал Арман, натягивая белоснежные перчатки. – Мог бы просто и позвать.
– Сегодня должен был, – без улыбки ответил Кадм. – Может, мы видимся в последний раз. А ты, хоть и раздражаешь, всегда был предан и нам, и Миранису.
Вот как…
– Какое счастье, что ты наконец-то это оценил, – пытался пошутить Арман, и вздрогнул, когда Кадм без улыбки ответил:
– Всегда ценил.
Все слишком серьезно. И слишком нереально. Замок, полностью оправившийся после вспышки силы Рэми, теперь спал, виссавийцы в нем не попадались, а испуганные придворные не спешили выходить из своих покоев. Кланялись Арману и Кадму, открывали перед ними двери дозорные, тянуло с открытых окон влагой, кутал деревья за окном густой туман, и не верилось, что сегодня…
Нельзя об этом думать. Не когда рядом слишком наблюдательный Кадм. Не когда от каждого твоего движения зависит так многое. И Арман зашел за все так же молчаливым телохранителем в покои Мираниса, едва сдержал волну гнева, когда увидел плачущую сестру на коленях принца, и только тогда поверил до конца: его хрупкая сестричка вскоре станет матерью.
Арман отвел взгляд от влюбленной парочки, потушил в себе холодную волну гнева. Сейчас не место и не время. И ссора ничего не изменит… И сразу же сжала плечо чужая ладонь и, обернувшись, Арман встретился взглядом с бледным Тисменом. «Мы тоже этому не рады», – мысленно сказал зелёный телохранитель, и Арман кивнул, глядя как Миранис пытается оттолкнуть Лию, и как сестра не дается, цепляется в тунику наследника и упрямо плачет.
Она же еще ребенок, милый, избалованный. Боги, почему Лия? Других архан мало? Мало взращенных дворовой жестокостью красавиц, которые сами кого угодно сведут за грань? Стоявшая рядом Аланна ведь не плакала… совсем.
Истинная архана, холодная и спокойная, хотя Арман помнил ее и другой: испуганным до смерти зверенышем, которого внезапно привезли в замок опекуна. Наверное, тогда Арман и сам был одинок, вот и удалось ему достучаться до ее сердца, стать ее братом и, что больше, ее другом.
Когда принц призвал ко двору, а Аланна так и осталась в провинции, между ними то и дело летели письма, но они становились все более редкими. Арман был слишком занят, Аланна стремительно взрослела, становясь из понятной девчушки непонятной и скрытной молодой женщиной.
А потом, полгода назад, она вернулась ко двору – чужой и неприступной, гордой арханой, невестой виссавийца, и Арман подумал, что, пожалуй, лучше отойти в тень, не вмешиваться в ее жизнь. Он и не вмешался бы, если бы не увидел, как Аланна несчастна со своим виссавийцем, если б не Рэми со своей любовью...
Когда Аланна стала невестой брата, между ней и Арманом вновь возродилась давняя дружба, и, сам того не заметив, Арман доверил Аланне опеку над сестрой и мачехой. Это Аланна заказывала для них подарки, это она посылала из столицы необходимые для них вещи, это она следила за загородным домом Армана, в котором редко появлялись и Арман, и его брат, но в котором теперь жили мачеха и Лия. Это она настояла, чтобы Арман начал с Лией переписку и сблизился с сумасбродной девчонкой.
Переписка с Лией вскоре переросла из обязанности в удовольствие. Сестра оказалась разумной, живой и очень ироничной девочкой, а Арман, поддаваясь осторожному натиску Аланны, начал подумывать о замужестве вновь обретённой, несколько легкомысленной и наивной сестренки.
Для этого он привез ее в столицу, для этого устроил в свиту Калинки... Нашел ей жениха, с которым Лия была бы счастлива… но… она все равно выбрала по-своему. Глупая девчонка… боги, до чего же глупая! И как ей теперь помочь?
Аланна и тут оказалась быстрее: обняла плачущую Лию, прошептала пару слов, и сестра сама бросилась к Арману, спрятала заплаканное лицо в складках его плаща. Арман вздохнул, обнял дрожащую сестру, провел ладонью по ее длинным, темным волосам и вдруг понял, что не знает, ни что ей сказать, ни как ее утешить.
– Нам пора, – хрипло сказала Аланна.
– Арман все тебе объяснил? – Мир направился к дверям, и Лия вновь дернулась было к нему, да только Арман не позволил:
– Дай ему уйти спокойно. Если любишь, дай ему уйти спокойно.
Говорил, а у самого руки предательски дрожали. Он вновь прижал к себе обессилившую внезапно Лию и порезал душу о печальный взгляд Мира. Проклятие!
– Да... брат, – холодно ответила Аланна, посмотрев на Лию. – Арман мне все объяснил.
Объяснил... а она слушала внимательно. И как свеча может погаснуть от единого порыва сквозняка, так и она погасла от одной только фразы: «Рэми больше нет». А после… будто и не жила больше.
– Ты можешь не идти со мной, Аланна, – Мир натянул перчатки и, даже не посмотрев на Лию, направился к двери. – Можешь попробовать скрыться... Пожить еще немного.
«Пожить еще немного»… горькие ты слова говоришь, Мир. Горькие в своей правдивости.
– Я не хочу, чтобы он заставил тебя меня вызвать...
И глухо добавила:
– Да и после Рэми смерти мне незачем жить.
И Лия вновь вздрогнула, залившись слезами.
– Мне жаль, что так вышло, – выдохнул Мир, шагнул к Аланне и порывисто ее обнял.
Арман успел заметить, как наполнились влагой ее глаза, как неосознанно дернулись руки, чтобы ответить объятием на объятие, но уже через миг Аланна оттолкнула от себя брата и горячо зашептала:
– Не хочу твоей жалости. Мы чужие. Ты меня не любишь, да и не нужна мне твоя любовь.
– Ошибаешься, Аланна, – хрипло ответил Мир. – И это моя вина, что ты так сильно ошибаешься... Я всегда тебя любил, всегда за тобой наблюдал, с того самого момента, как узнал о твоем существовании. Но времени действительно на объяснения нет. Арман, ты знаешь, что делать.
– Знаю, – быстро ответил Арман, встретившись взглядом с Аланной. Невеста брата моргнула, потом слабо улыбнулась, будто подбадривая даже не себя, Армана, и прошептала:
– Прощай, друг.
Друг… В горле пересохло, перехватило дыхание, и Лия, будто уловив уже не свою боль, Армана, прижалась к нему сильнее, судорожно обняла его за пояс. И как только закрылась за Миранисом дверь, обмякла, срываясь в обморок.
– Позаботься о ней, – холодно приказал Арман подоспевшему Нару.
– Но принц приказал…
– С каких пор ты слушаешь его приказы, а не мои? – отрезал Арман. – Ни на шаг не отходи от моей сестры, пока меня не будет. Возьмешь лучших дозорных и прикажешь никого не пускать в покои принца. Ты меня слышал?
– Да, мой архан, но ты…
– Мне надо идти…
Наконец-то… Наконец-то это закончится… Чужая магия, будто почуяв, обожгла пальцы, и Арман улыбнулся. Впервые за много дней он смахнул с плеч тяжелую усталость. Наконец-то он может действовать. И теперь не надо уже притворяться. Слава богам, не надо!
***
Неф заливали ласковые рассветные лучи, клубился за огромными окнами туман, и Радону захотелось вдруг выйти из этого храма... но нельзя. Сыновья его почувствуют.
– Что происходит? – выдавила Виссавия. – Ты мне можешь объяснить, что происходит?
Радон лишь пожал плечами, сел поудобнее на троне, и лишь после долгой, несомненно, мучительной паузы, сказал:
– Я всего лишь исполнил твое желание.
– Мое?
– Ты хотела, чтобы Рэми спас вождя? Он его спас.
– Ценой своей жизни? Ценой Кассии? Ценой боли Аши? Ты смеешься надо мной? Я этого хотела?
– Кассия, Аши, Рэми, – спокойно ответил Радон, поднимаясь с трона. – Это не твоя забота. Ты получила своего вождя обратно. Аши – мой сын. Кассия – моя страна, не твоя, ты сама так решила. Рэми… ты отдала его мне в тот момент, когда позволила ему увидеть сломленного Аши.
– Как ты посмел? – выкрикнула Виссавия. – Как ты посмел его погубить!
Радон лишь пожал плечами и ответил:
– Ты исполнила свою часть сделки, когда позволила Рэми принять Аши. Я исполнил свою, когда спас Элизара. Теперь… нашей сделки больше нет. И… я не должен перед тобой больше отчитываться, сестра.
– Тогда уходи! Уходи из моего храма!
– Нет, – спокойно ответил Радон. – Пока мои сыновья тут, никуда я не пойду.
– Тогда я выкину твоих сыновей из Виссавии! – воскликнула Виссавия, и Радон лишь засмеялся:
– Да, моя богиня, встань. Встань на пути моего сына, целителя судеб. Не боишься ли?
И даже не закончив ответа, уже знал ответ. Боялась. И она, и, сказать по правде, Радон. «Не оплошай, оборотень. Я тебя выбрал, потому что ты, если мы проиграем в этой битве, потеряешь больше всех. Так давай же, не оплошай!»
И, сказать по правде, было так неприятно в очередной раз полагаться на какого-то человека... но... Единый подарил людям свободу выбора, и не Радону теперь ее отнимать.
Безумие 18. Миранис. Конец
Уже было почти светло и Арман почти собрался, когда Лиин, наконец-то, пришел. И первый же его вопрос заставил Армана вздрогнуть:
– Мой архан… это правда?
– Твой архан жив, если ты об этом, – холодно ответил Арман. – Даже если Рэми не вернется, ты, увы, должен служить Аши в его теле. Но этого делать тебе не придется.
– Чего ты хочешь от меня, Арман?
Арман лишь вздохнул, подбирая слова. Он знал Лиина давно, еще с самого девства. Еще с того времени, как был уверен, что Рэми мертв, а его неслучившемуся харибу лучше… умереть. С того времени, как и пальцем не позволил тронуть хрупкого мальчишку-целителя, отдал его в магическую школу, и переписывался с ним… каждый вечер. Со своим самым верным, пожалуй, самым старым другом.
– Мне нужна твоя помощь, – сказал Арман. – Я верну Рэми, но ты понимаешь, что я воин, а не маг. А там сейчас начнется битва: телохранители Мираниса не дадут себя убить так легко. Будут раненные, прольется кровь. Когда Рэми очнется…
– Я понял, Арман, – поклонился Лиин.
Всегда был мудрым, подумалось Арману. И проходя мимо Лиина, Арман усмехнулся, хлопнул хариба по плечу. Рожанин. Без роду, без племени. Тот, от кого отреклась его собственная семья, его род. Посмешище в школе, зато усердное и старательное посмешище. И в итоге умелый, мудрый маг в отряде Армана, который, несмотря на свое происхождение, быстро завоевал уважение дозорных. Было даже капельку, совсем капельку жаль отдавать его потом брату.
Но высшему магу и одаренного хариба.
– Спасибо, брат, – сказал Арман и довольно улыбнулся в ответ на удивление в темном взгляде Лиина. А ведь этот засранец верит Арману даже больше, чем Нар. Вопросов вон лишних не задает, лишь готов повиноваться. Беспрекословно… И потому с Арманом пойдет сегодня он, а не Нар.
***
Туман кутал все вокруг в белоснежную занавесь, скрывал вершины белоснежного замка, оставляя видимыми лишь высокие стены, украшенные ажуром арок, и широкие ступени, ведущие к главному входу.
Уже совсем рассвело. Роса усыпала высохшую траву подобно крупному жемчугу, темнел песок на дорожке, пожухли по обе стороны огромные, белоснежные розы.
Миранис, Аланна и телохранители вышли на дорожку перед замком, направились к стоявшей неподвижно на ступенях фигуре. Рэми и не Рэми. Лицо его, но выражение на нем незнакомое, жесткое, взгляд холодный, настороженный, а пухлые губы сжаты в тонкую линию.
Аши… Аши, уже не скрывавший прекрасных, черных крыльев. Аши, который так восхищался когда-то Рэми, так его защищал, чтобы теперь… Аланна вздохнула – погубить.
Тихое утро. Такое умиротворенное, нежное. В самый раз, чтобы умереть. И даже зрители подобрались... молчаливые. Не было здесь никого из свиты Мира, не было и Калинки с ее легкомысленными девушками, лишь собравшиеся вдоль дорожки виссавийцы с похожими на маски лицами, бьющая по ушам, укутанная туманом тишина, да непривычно ласкающие плечи и шею волосы.
Рэми любил, когда ее волосы были распущены по плечам, и сегодня Аланна не позволила харибе убрать их под сетку. Не дала разрисовать лицо рунами, как полагалось архане. Она хотела быть красивой для Рэми…
Лили… Аланна сглотнула. Хоть и уговаривала она харибу не идти следом, но разве Лили послушает? Она лишь упрямо стояла на коленях, тихо плакала и шептала:
– Дождись меня, моя архана. Я прослежу, чтобы тебя достойно проводили за грань и взойду на твой погребальный костер… Я не оставлю тебя там, за гранью, одну… только дождись, пожалуйста!
У Аланны не осталось сил спорить. После разговора с Арманом у нее вообще не было сил, лишь ожидание, когда этот кошмар закончится. И теперь она шла к своей смерти, к своему избавлению. Рэми мертв… а вместе с ним умерла и надежда... и желание жить.
Миранис шел рядом, шаг в шаг. И еще вчера Аланна трепетала бы рядом с ним, как трепетала бы любая архана: повелителя и его наследника укутывала плотным, невидимым одеялом магия, от которой сразу же становилось дурно. Но сегодня силы принца не чувствовалось. И сегодня впервые поверилось, что рядом с ней идет не наследник Кассии, далекий и пугающий, а равный. Брат.
Даже стало легче, когда Мир вдруг взял ее за руку, когда она сжала пальцы, отвечая на пожатие. Она все же не одна. Старший брат, спокойный, сильный – рядом. Его холодные пальцы держат ладонь крепко. Его сила не пугает, как раньше, а окутывает мягким, пушистым коконом. И ей уже почти хорошо. Хотя Рэми за гранью придется подождать… пока Аши не даст умереть его телу.
«Ты еще можешь уйти», – мысленно сказал Миранис.
«Знаешь, что не могу», – ответила она не отрывая взгляда от огромных дверей, полускрытых пеленой тумана. Белоснежный пегас, вырезанный над входом. Знак рода Рэми. Тонконогие крылатые кони, как Арис, молчаливый друг.
Арис, который вознес как-то ее и Рэми в ярко-синее небо, подарил сладость полета и мгновения счастья… она была тогда рядом с Рэми. Она чувствовала его крепкие руки на своей талии, его горячее дыхание на шее, вдыхала запах жасмина, исходящий от его одежд. Она утонула с ним в душистых травах, плавясь в его объятиях. Рэми… почему ты отдал свое тело, свой разум, свою силу Аши… почему?
«Вот и дошли, – мысленно сказал Миранис, когда они остановились перед самыми ступенями. – Помни, сестра, смерть это не самое страшное. И не бойся. Мои телохранители тебе помогут и там, за гранью».
Но почему сейчас, когда она только нашла свое счастье, почему?
«Не могли бы вы мне оказать услугу, архана? – вмешался внезапно в их разговор холодный голос Лерина. – Не могли бы вы подарить своему любимому последний поцелуй?»
«А ты романтик», – усмехнулся Миранис, и улыбнулся Аланне. Одобряюще, ласково. Как он может так улыбаться? Зная, что их ждет, как? Как может казаться таким… близким? Родным? Ведь сейчас она…
«Может и так, – все так же холодно согласился Лерин. – Может, просто не желаю сдаваться так легко».
Мир лишь засмелся, посмотрев в холодные глаза ожидающего Аши:
«Тогда не сдавайся, убей меня сам, как убил когда-то телохранитель моего предка».
Аланна лишь сдержала просившийся на губы крик. Страшные вещи говорят мужчины. Говорят легко, с улыбкой. Будто стоят в богато украшенной зале, на балу, перекидываясь легкими, ни к чему не обязывающими шутками. Шутят даже перед смертью.
«Убить мы тебя всегда успеем», – вмешался Кадм, и Аланне вдруг стало страшно. Боги, как же страшно. Но пальцы Мира чуть сильнее сжали ладонь, чуть всколыхнулась его сила, окружая мягким одеялом, и страх куда-то отхлынул. Чего Аши ждет? Почему смотрит на них так насмешливо? Почему затягивает эту муку… как ей смотреть в родные и такие чужие глаза? Как ей узнавать и не узнавать любимого в этом высшем маге? Как ей не пойти к нему, не броситься к его объятия, не надеяться, что он вновь очнется…
«Думаешь, позднее Рэми даст меня убить?» – спросил Миранис.
«Аши, не Рэми, – поправил его Кадм. – Мы его не спросим. Может, мой предшественник и убил твоего предка… но ту сволочь наверняка не было смысла спасать. В то время, как тебя…»
«Я рад, что ты так думаешь, – усмехнулся Мир. – И не рад одновременно. Только не говори мне, что ты не способен меня убить? А говорил…»
«Я буду за тебя бороться, – спокойно ответил Кадм. – Я твой телохранитель и твой друг, даже больше – брат. Не так ли, Мир?»
– Смотрите… – прошептала Аланна.
Взлетели вверх огромные крылья, развел Аши руки, улыбаясь так ласково, спокойно. Вспыхнули синим его глаза, очертилась ярким светом руна лбу, и теперь смотреть на Рэми было больно. Даже просто стоять рядом с ним оказалось больно: сгущался, стал горячим воздух, окатил огненной волной, вскипятил кровь в жилах.
Аланна думала, что повелитель Кассии излучает мощь, равной которой не было в этом мире. Но перед повелителем Кассии она могла стоять гордо выпрямившись, сила же полубога ставила на колени, лишая разума.
Пальцы Мира сжали ее руку, и резкая боль в пальцах отрезвила. Задыхается, она задыхается! Она умрет… так быстро?
Помощь пришла от Лерина. Короткое заклинание, и щиты вокруг Аланны заметно укрепились, а мощь Рэми стала почти переносимой.
– Помните о моей просьбе, – сказал телохранитель брата. – Это важно.
– Помню, – простонала Аланна.
Рэми медленно спустился по ступенькам, и взгляд его равнодушно скользнул по молчавшим виссавийцам. Пухлые губы его сложились в незнакомую, презрительную улыбку, и умерла в Аланне последняя надежда. Мир прав – это не Рэми. Рэми никогда так не улыбался. Верховный маг, он никогда не обливал людей презрением вот так, без причины.
Этот маг и держался иначе, издалека выказывая выверенную веками породу. Выпрямленная спина, гордый, пронзительный взгляд, неспешный, уверенный шаг. Этот маг одним движением глаз заставил гордых виссавийцев упасть на колени. Этот маг упивался своей властью. Рэми никогда бы... Рэми всегда был сильным, но никогда не использовал свою силу так, чтобы унизить... Это не Рэми. И Мир прав, надежды больше нет. Ее Рэми умер.
Аши насмешливо глянул на телохранителей, поклонился Миранису:
– Я вернулся, мой принц.
Голос у него тоже изменился, стал глуше, приобрел незнакомые стальные нотки.
– Вижу, – глухо ответил брат. – Вижу, что вернулся.
– Аланна, – улыбка Аши изменилась, стала более мягкой, даже слегка сочувствующей. Такая улыбка бывает у целителя, который знает, что через мгновение причинит боль, но считает эту боль необходимой. Но Аланна не была больна, болен был Аши… А она не в силах его исцелить, да и никто не в силах.
– Иди ко мне, – мягко позвал Аши, протягивая ей ладонь. – Иди же, родная. Не заставляй ждать.
Аланна содрогнулась от криков разума внутри, которые заглушила чужая воля. Все громче стучала кровь в висках, заливая щеки жаром. Она уже не чувствовала давящей мощи Аши, она только вслушивалась в знакомый до боли голос, видела только его теплые, зовущие глаза, его улыбающиеся губы... это он, он, и не он...
Разжимаются непослушные пальцы, отпускают руку Мираниса. Катятся по щекам невольные слезы, и уже не понимая, что делает, Аланна поддается вперед, падает к нему в объятия, пьет его запах.
– Рэми…
– Я здесь, родная, – слышит она, и его ладони впиваются ей в предплечья. – Не бойся…
Обжигающая боль лилась через его ладони, а Аланна все жалась к любимому, в последний раз тянулась на цыпочках, касалась губами его сжатых в презрении губ...
Темнота подходила все ближе. Ослабели крепкие миг назад объятия, Рэми дернулся, оттолкнул Аланну и хватился за голову. Взгляд его стал удивленно-ошеломленным и вновь стремительно наполнился сталью. Мелькнуло где-то рядом что-то белое, и темнота, наконец-то, поглотила окончательно.
***
Кадм и сам понять не мог, почему он вот так стоит и ничего не делает. Смотрит, как Аланна бросается в объятия этого мальчишки, как Рэми ее медленно, но верно убивает и все равно ничего не делает. А все почему? А все потому, что Лерин просил не дергаться.
«Подожди», – вновь охладил его голос заклинателя.
«Чего ждать-то? – ответил Кадм, не отрывая взгляда от сладкой парочки. – Если Рэми очнется, а Аланна будет мертва, мальчик нас не поблагодарит».
Только вот очнется ли?
«Не видишь? Он убивает Аланну, а взгляда с нас не спускает… нападешь сейчас и получится как с Арамом… только наоборот».
Прав, боги, прав же! Аши сжимал Аланну в объятиях, но глаза его, все так же непрерывно полыхающие синим, были сужены и холодно смотрели на телохранителей. Да и напряжен мальчишка, готов к нападению. Проснувшийся в теле Рэми полубог, намерен убивать, так просто его не одолеешь.
«Не отвлекайся… подожди еще немного… сейчас она его ослабит, и я ей помогу…»
Аланна поднялась на цыпочках, тонкая рука ее обхватила Рэми за шею. Пухлых губ мальчишки коснулись чужие губы, сверкнула в синем свете татуировки сбежавшая по щеке принцессы слеза. Глаза Рэми расширились, на миг утратив холодный блеск. Скороговоркой прозвучало заклинание Лерина, вспыхнула перед Кадмом в воздухе руна, и в тот же миг что-то белое мелькнуло перед ними.
Рэми, потерявший на миг свою силу, покачнулся, оттолкнул от себя теряющую сознание девчонку, схватился за голову. Кадм выхватил в прыжке из-за пояса клинок, чувствуя, что не успевает. Совсем не успевает. Целитель судеб уже начал вытеснять из тела мальчишки настоящего Рэми, глаза его вновь вспыхнули синим, губы сложились в холодную улыбку. И Кадм понял, что, увы, такого противника ему не одолеть.
Великолепно, целитель судеб. Ошеломляющая сила… Кадм усмехнулся в ответ на усмешку Аши и приготовился к мгновенной смерти, как за спиной целителя судеб мелькнула белоснежная фигура. Сверкнуло лезвие, легко входя в спину Аши. Целитель недоуменно обернулся, и, мгновенно обессилев, упал на колени.
– Проклятие! – закричал Кадм, из двух врагов выбирая чужого для него Элизара. – Ты его не получишь!
– Стой! – крикнул за его спиной Лерин. – Не видишь? Он его спасает.
Элизар улыбнулся холодно, но совсем не безумно, и Кадм врезался в поставленный между ним и вождем щит. Виссавия вновь его защищает? Вновь?
Вождь сел на землю и устроил обессилевшего Аши в своих объятиях. Его светлый плащ стремительно темнел от крови, но вождь, казалось, ничего не замечал, смотрел только на полубога как-то странно… с состраданием, наверное, и мягко улыбался:
– Долги надо отдавать, Аши!
– От тебя не ожидал… – с трудом прохрипел целитель судеб. – Я тебя спас, а ты посмел…
– Теперь я должен спасти тебя, не так ли?
– Спасти… ты убил меня… это тело… оно такое слабое… жаль. А я думал, мы друг друга поняли…
– Мы очень хорошо друг друга поняли, – пальцы вождя ласково провели по щеке Рэми ли, Аши, теперь не разобрать. – Ты так холоден и так раним одновременно, бессмертный дух. Так прекрасен. Никогда не видел ранее более совершенного и мудрого существа, чем ты. Но мы оба знаем, с твоей обидой тебе не место в этом мире, ты нас не понимаешь, тебе не вынести нашей глупой боли.
– И потому ты предал меня… как предали они все… – Аши с явным трудом повернул голову и посмотрел на застывших Мира и его телохранителей. – Посмотри… они готовы меня убить… носители… что так бездумно пользуются силой моих братьев… мой драгоценный принц, будущий носитесь Нэскэ. Они меня боятся и хотят убить… в этом мире никто мне не рад. Я думал, что ты… хотя бы ты, вождь Виссавии, возлюбленное дитя младшей богини, меня поймешь.
И Элизар лишь вновь улыбнулся:
– Я понимаю тебя. Я понимаю тебя достаточно, чтобы не видеть в тебе зла. Но тебе не место в этом мире. Не потому, что ты плохой, а потому что ты – другой.
Как много слов! И как же сложно не лупить в этот щит, пытаясь пробраться к мальчишке. Только это глупо и бесполезно. И потому, стиснув зубы, Кадм ждал. И удивлялся холодному безразличию стоявшего рядом Лерина.
– Чего ты ждешь? – спросил Аши. – Почему медлишь… Почему не добьешь… не понимаешь… не чувствуешь, целитель, насколько это больно? Что только остатки моей силы сдерживают меня на грани разума? Или все еще хочешь помучить…
– Хочу тебя спасти. Верни мальчишку в это тело, и я тебя исцелю.
Целитель судеб пытался засмеяться, но смех сорвался на беспомощное бульканье и вышел жалким.
– Зачем? – устало спросил он. – Там, куда он ушел… хорошо… я знаю… жаль, что мне не дано…
– Я же сказал, что отдаю долг, – жестко ответил вождь. – Он стоял надо мной с ножом. Он мог меня убить, но предпочел сломаться и дать дорогу тебе. Даже не думал, что есть в Кассии еще маги с душой целителя. Не мое дело, что мальчик необученный, оттого слабый, как котенок. Но я не позволю ему уйти из-за меня…
– Совесть заела?
– Если не хочешь опять в свою темноту, целитель судеб, ты позволишь телохранителю Мираниса вернуться в это тело. Это единственная возможность выжить для вас обоих… или ты думаешь, что после этого представления они, – вождь показал взглядом на телохранителей, – тебя оживят?
– Не оживят… – усмехнулся Аши. – Но ты думаешь, они его пощадят? Я чувствую чистоту своего носителя. Его тонкую душу целителя. Я вижу решимость в глазах моих братьев, – Кадм вздрогнул. – Даже если я его пробужу, думаешь, они его пощадят?
– Твои отношения с принцем и телохранителями меня не касаются.
– Конечно, – тихо ответил Аши. – Вы, люди, такие, чего же я ждал? Верности от вас? Прощения? Я не знаю этого носителя, но не отдам его в руки Мираниса. Пусть умрет в незнании, что его принц хотел его убить.
– Аши не смей! – выдохнул Кадм, но раньше, чем он успел и слово сказать, Аши последним усилием вырвался из рук ошеломленного вождя и взлетел в скрытое туманом небо, брызнув на землю своей кровью. Кадм больше не думал никого слушать. И слышать.
Он бросился вслед за Аши и обомлел… мелькнула белоснежная тень, и Арман, холодный и спокойный Арман, вмиг оказался возле Аши. Потянул его вниз, выдернул из его его спины кинжал, схватил Аши за шиворот, грубо впечатал в стену замка, как раз в вырезанного над главными дверьми пегаса, и прошептал:
– Куда собрался?
– Ты кто? – тихо спросил Аши.
– Ты меня совсем не помнишь? – совсем не добро ответил Арман, – а вот твоя сила вспомнит.
Аши напрягся, и Кадм вдруг с грустью подумал, что не успеет. Не спасет дурака Армана, скорее сам умрет, но случилось невероятное: вспыхнули синим татуировки на руках Рэми, побежала из уголка его губ струйка крови, и Аши выдохнул:
– Невозможно!
И Кадм с ним очень даже согласился. Они же пробовали! Лерин, заклинатель, пробовал, но сила рода Армана молчала. А теперь вновь… вновь проснулась, если только… об этом «если» думать не хотелось.
– Что такое, друг мой, не можешь пойти против своего главы рода? – усмехнулся Арман. – Подожди, скоро и не захочешь.
Вспыхнул на его груди и погас амулет, взвыл от бессилья, дернулся Аши, но Арман держал крепко, и все так вжимал Аши в стену замка, а на его свободной ладони начал расти сотканный из тонких синих нитей шар…
– Что это? – выдохнул Миранис.
Если бы Кадм знал! Если бы понимал, что это… но… Арман лишь медленно поднял ладонь со светящимся на ней шаром магии, вздохнул и хлопнул Аши по груди, впечатывая в него шар.
– Поймай его… – попросил Арман и в тот же миг Аши закричал. Раскрыл с треском крылья, вмазал ими в замок. Вновь брызнула кровь, ударила волна магии, в Армана, в щит, поставленный над ними Лерином, в ошеломленных, но защищенных магией клана виссавийцев, а холодный до этого взгляд Аши начал наполняться смыслом… и испугом.
– Арман, – выдохнул он.
– Вспомнил? – устало усмехнулся Арман. – И брата моего вспомнил, надеюсь? И свое примирение со своими братьями – все вспомнил…
– Арман… ты… – выдохнул Аши, – это я тебя ранил?
– Ничего… брат, – улыбнулся дозорный. И Аши, которого уже не держали крылья, начал падать вслед за теряющим сознание Арманом.
– Два идиота! – вмешался Миранис, когда сила Тисмена придержала братьев у самой земли, не дала им разбиться.
Кадм вздохнул с облегчением: ну теперь-то ему можно вмешиваться! Он остановил бросившегося к Аши Элизара, а Миранис опустился на колени перед братьями. Сначала быстро осмотрел Армана, убедился, что тот еще жив, и, глянув на Элизара, сказал:
– Я сейчас должен сосредоточить силы магов целителей на своем телохранителе. Потому прошу вас, позаботьтесь о моем друге. Ему вы ведь тоже очень многим обязаны… ведь это брат вашего умершего наследника, не так ли?
Элизар побледнел, скривился на миг, но по его знаку Армана забрали виссавийские целители, а Элизар спросил, глядя на умирающего у ног Мираниса Аши:
– Вы действительно его добьете?
Тисмен, не слушая уже ни принца, ни Кадма, перевернул Рэми на живот, провел ладонью над его раной, вливая в нее магию и останавливая кровь.
– А вас это действительно волнует? – тихо ответил Миранис. – Вы же сами сказали: только бы Рэми вернулся, остальное…
– Это… не совсем так… – с неожиданной горечью выдохнул Элизар. – Если вы хотите его добить, может, лучше оставить его в Виссавии? Я… постараюсь не будить в нем Аши. Он больше вас не побеспокоит… и доживет свои годы тут.
И стало вдруг горько и больно. Элизар пытался спасти их брата, от кого? От Мираниса? От других телохранителей… разве Аши нуждался в таком спасении?
– Нет, не добью, – неожиданно устало ответил Миранис. Видимо, и его задело. – Вы до сих пор не поняли? Я… буду бороться за него до последнего, как и за каждого своего телохранителя. То, что вы видели… я и сам до конца не понимаю, что вы видели.
– Я понимаю, – осторожно ответил Элизар, – я видел кого-то, кто был предан вашему роду, принц, но кого это род смертельно обидел.
Наблюдателен. И выводы делает правильные. Да не до конца правильные.
– Я знаю, – выдохнул Миранис. – И мой род еще долго будет платить за эту ошибку.
– И что теперь изменилось, Миранис? Может, лучше отдадите его мне. Он целитель… ему в Виссавии будет лучше.
В Виссавии ему, действительно, было бы лучше. Но Рэми сам этого не захочет. И Аши не захочет, ведь Аши не может жить вдалеке от Нэскэ. Они все это знают… но зачем это знать вождю?
Миранис забрал Рэми у Тисмена, вновь перевернул его на спину, устроил на своих коленях:
– Я не дам тебе умереть… – выдохнул Миранис, – ты же знаешь это, Аши… знаешь? Ты ведь все вспомнил… Верни мне Рэми.
– Он не выдержит, мой принц, – слабо ответил Аши. – Поздно…
Миранис посмотрел вопросительно на Тисмена и побледнел, когда зеленый телохранитель покачал головой. Значит, не выдержит. И сила Тисмена на этот раз не поможет.
– Я сделаю так, чтобы он выдержал, – вновь вмешался вождь. – Но если ты и дальше будешь медлить… ты же знаешь, даже я ему не смогу помочь. Но теперь это не важно… и если что, Миранис вновь вернет вас из-за грани?
Миранис взвился:
– Думаете, это легко? Он уже был за гранью, недавно, из-за вас, забыли? Это высший маг, а не игрушка, вы хоть понимаете, какого ему каждый раз проходить через грань? Да я удивляюсь, что он до сих пор себя не потерял! Хватит, может, издеваться…
– Тогда не медли… – ответил Элизар. – Аши… ты знаешь меня лучше, чем кто либо. Доверь мне своего носителя.
– Ты не знаешь, о чем просишь, – улыбнулся Аши, – но у меня нет выбора. У нас нет выбора, мой принц… Рэми… тебе сложно будет его вытащить на этот раз… ты ведь не оставишь меня, Мир?
– Не оставлю, – ответил принц. – Никто из нас не оставит. И Рэми я не отдам так просто, ты же знаешь, Аши. Понимаешь это?
Аши с трудом кивнул, и на лице Мираниса промелькнула мягкая улыбка, так удивившая внимательного Элизара.
– Верни мне Рэми, доверься, – прошептал Миранис.
– Да, мой принц, – улыбнулся Аши, медленно закрыл глаза и обмяк на руках Мираниса. Шевельнулась, приходя в себя, Аланна, и Элизар, все так же не отрывая внимательного взгляда от застывшего восковой маской лица Рэми, приказал:
– Заберите ее!
Подхватил Аланну на руки один из виссавийцев, и в тот же миг Рэми глубоко вздохнул и стиснул зубы, вдруг выгибаясь дугой. По лицу его пробежала тень, глаза, лишенные магического блеска, широко распахнулись, и из них полилась всепоглощающая, черная боль. Рэми вновь умирал…
– Да помогите же ему! – вскричал Тисмен.
– Тише! – встал на его пути Арам. – Доверьтесь вождю, он не безумен. Вы же видите.
– Достаточно, дальше мы сами!
– Забываетесь, телохранитель. Забываете, что самый искусный целитель здесь вождь Виссавии!
Кадм бы поспорил: самый искусный целитель умирал на руках своего принца... и помочь ему мог лишь Элизар…
– Тис, оставь их, – осадил Мир, осторожно передавая Рэми Элизару. И по его сжатым зубам, по безумному взгляду, Кадм понял, как тяжело это далось Миранису.
Тисмен, прикусив губу, окинул Арама ненавидящим, многообещающим взглядом, но к Рэми и вождю больше не рвался.
– Вернулся, мальчик, вот и молодец, – улыбнулся мягко вождь, казалось, не обращая внимания на их перепалку.
Он легко перевернул Рэми на живот, опустив на светящиеся мертвенным светом камни. Рэми глухо застонал. Тисмен дернулся. Рэми зашипел, укрепляя вокруг себя щиты, отделяясь от вождя, сопротивляясь льющейся на него целительной силе.
– Ну-ну, мальчик, – тихо прошептал вождь. – Не знаю, что ты там скрываешь, но мне это неинтересно. Если ты так настаиваешь, то я тебя исцелю без проникания за щиты. Но будет гораздо больнее…
– Давай уже, не болтай! – не выдержал Мир. – Или отдай Рэми моим телохранителям!
– Какой ты все же нетерпеливый, наследный принц Кассии, – усмехнулся вождь.
Рука его скользнула по спине Рэми, осыпая ее зелеными искрами. Рэми глухо застонал, Элизар вжал его в камни мостовой, и что-то тихо шептал, пока от его ладони все так же лился на рану белый, чистый свет…
И узнав зимний аромат этой силы, упали на колени виссавийцы, взмахнули в небе крыльями пегасы, развеялся туман и залил все вокруг солнечный свет. Элизар исцелял Рэми, а вместе с Рэми исцелялась, поднималась с колен Виссавия… белел, очищался на глазах замок, расцветали клемантисы на колонах, благоухали вдоль дорожек белоснежные розы. Опустился на светлую дорожку перед замком белоснежный пегас, сложил за крылья и посмотрел на Кадма мудрым, понимающим взглядом.
Рэми сжал до скрежета зубы, глотая слезы, из последних сил усиляя щиты. И сразу же на помощь ему пришел Тисмена: вспыхнули синим его глаза, и сила его окутала Рэми мягким туманом, подпитывая, укрепляя щиты… уменьшая боль. На лбу Рэми вновь выступила синим руна телохранителя, на лице застыла гримаса боли, с губ слетали тихие слова то ли заклинания, то ли молитвы, и Кадм зло улыбнулся: самый сильный тут целитель? Рэми исцелял без боли. А Элизар…
– Упрямство вам не идет, мальчик мой, – сказал вождь. – К чему терпеть боль, просто скиньте щиты и станет гораздо легче. Ведь вы едва держитесь… даже с чужой помощью. Не понимаю…
– Ненавижу тебя! – прошипел Рэми.
– Вы не умеете прощать, телохранитель, – покачал головой вождь, выпрямляясь. – Теперь у вас достаточно сил, чтобы встать… поднимайтесь. И я продолжу.
Рэми сжал зубы и зло выругался.
– Ну же… вы выдержали так долго, осталось еще чуть-чуть, – вождь встал и с дружеской мягкой улыбкой протянул Рэми руку.
Рэми лишь окинул вождя злым взглядом, помощи его, ожидаемо, не принял и попытался встать сам, но без сил свалился на камни. Вождь нахмурился, и Кадм, уже не спрашивая ни у кого разрешения, шагнул к Рэми сам. Схватил его за шиворот, легко поставил на ноги и подставил плечо, когда мальчишка покачнулся и чуть было вновь не упал.
– Я рядом, мелкий, – усмехнулся он и даже обрадовался, когда Рэми ответил злым взглядом. Злится, значит, живет. Значит, еще не отупел от боли, значит, его удастся вытащить. Еще раз вытащить.
– Заканчивайте! – прошипел он, когда Рэми, повернувшись к вождю спиной, оперся рукой о его плечо и попытался выпрямиться. Ему удалось, только лбу его выступили жилы, и по подбородку сбежала предательская дорожка крови. Но щиты держал хорошо, молодец. Хоть и с все более ощутимой помощью Тисмена. Лерин прикрывал Мираниса, Кадм… готовился помочь мальчишке.
– А теперь, – усмехнулся Элизар, – я заберу вашу боль, Рэми, и вашу смерть…
Он выставил перед собой правую ладонь, и Рэми вдруг выгнулся дугой, впервые закричав. Вождь усмехнулся, Кадм быстро обнял Рэми за пояс, открываясь. И чуть было сам не упал, когда показалось, что из его спины выдрали кусок, а потом заставили рану мгновенно зарасти мышцами, унося его на волнах муки, раздирающей тело на части. А когда он открыл глаза, мальчишка бледный, но уже гордо выпрямившийся, стоял перед ним и счастливо улыбался.
Кадм чувствовал, что боль Рэми отхлынула, и осталась после нее лишь упоительная нега, растекающаяся телу приятной слабостью.
– Вернулся, брат, – выдохнул Кадм с облегчением, вновь подставил плечо, когда Рэми шатнуло от слабости, и только сейчас поверил, что все закончилось.
***
Только мгновение назад касался кинжал его шеи. Он даже помнил холод прикосновения, помнил, как острие слегка надрезало кожу, как пробежало по шее что-то горячее. Помнил запах эрса, которым вождь дышал в лицо, помнил слова Элизара...
– Рэми очнись!
Но он не помнил самого исцеления. Разум утопал в волнах боли, стремясь вырваться из сотрясаемого дрожью тела. Он слышал голос дяди, что-то шепчущий на ухо, льющий в его сознание мягким, успокаивающим потоком, чувствовал, как что-то раздирает его спину, но в то же время и не думал сопротивляться, понимая, что эту боль надо выдержать. И он выдерживал.
Подняться с помощью Кадма оказалось гораздо сложнее. Рэми чудилось, что его тело состоит из живого огня, что он висит на дыбе и его раздирают на кусочки, и уже не понять, где болит, что болит, кажется, что он весь тонет в пучине густой, тяжелой боли. И казалось невозможным подчинить разуму плачущие кровью мышцы, но еще более невозможным оказалось принять помощь Элизара, чтобы, наконец-то, подняться.
Кто-то ему помог. Кто-то подставил плечо, давая силы выпрямиться, а потом…
Рэми кричал, когда чужая сила выдирала из него куски мяса. Он плакал от боли, стремясь вырваться из измученного, изуродованного тела, но та же чужая, жесткая сила приказала ему остаться. А потом боль вдруг отхлынула, и все стихло…
Рэми к ужасу своему понял, что он, целый и невредимый, застыл на какой-то странной, чуть светящейся белым светом дороге перед смутно знакомым замком. Понял, что вокруг пахнет нестерпимо кровью и что перед ним стоит Элизар, нет, родной дядя, и как-то странно на него смотрит, наверное, изучающе, но вовсе не враждебно или безумно. Потом понял, что на него смотрят все – виссавийцы, державшиеся в тени, стоящий рядом Кадм, Миранис… Как будто он опять что-то натворил, но вот что, припомнить так и не удавалось.
Рэми сглотнул, покачнувшись. Ноги отказались держать, и он бы рухнул, если бы Кадм.
– Ну уж, дружок, – почти любезно сказал телохранитель. – Если столько выдержал, то выдержи еще немного.
– Пей! – протянул ему вождь невесть откуда взявшуюся чашу.
«Пей, мой мальчик», – раздался в голове голос хранительницы. Рэми чашу принял. Слава богам, Элизар смотрел на него все так же холодно и безразлично, вовсе не как на потерянного и вновь обретенного племянника. Значит, еще ничего не знает.
Рэми послушно вцепился в чашу и начал пить. Пересохшее горло с трудом принимало горьковатую, густую жидкость, но с каждым глотком становилось легче, и когда в чаше показалось дно, Рэми уже смог нормально соображать.
– То убиваете меня, то исцеляете, не понимаю вас, вождь, – сказал он, возвращая с благодарностью чашу.
А еще больше не понимает хранительницу, что советует убить вождя, если его можно спасти. И что здесь делает Миранис и телохранители. И почему дядя вновь… такой, каким он его помнил. Только надолго ли?
– Я прошу прощения за то, что произошло несколько дней назад, Рэми, если слова здесь смогут что-то изменить. Я действительно был болен…
– А теперь вы не больны? – дерзко спросил Рэми, все еще не осмеливаясь поверить, что все закончилось. – Или мне и дальше опасаться за свою жизнь или за жизнь моих близких только потому, что вам, вождь, через мгновение станет скучно?
– Но вы сами меня исцелили, телохранитель, – Рэми вздрогнул. Но вождь, кажется, не шутил. Элизар явно верил в то, что говорил, а Рэми все еще не понимал, как он оказался здесь, и кто его, собственно, ранил. – Три дня и три ночи вы очищали мой разум, мою душу, мое тело…
Аши… не отзывшийся Аши все же помог вождю Виссавии? И у них получилось? Рэми до конца не верил, но знакомому голосу внутри поверить пришлось: «Прости… прости, что так вышло…»
Что там вышло, Рэми знать сейчас не хотел. Сейчас он хотел только вернуться в замок. И оказаться как можно дальше от внезапно очнувшегося дяди.
– Боюсь, я мало что помню, – осторожно заметил Рэми, пытаясь всеми силами вспомнить, что именно он там наговорил Элизару, и не сказал ли, случаем, самого важного.
Судя по тому, что вождь до сих не предъявлял на него права, а виссавийцы все так же смотрят на него, как на чужака, которому неплохо было бы поскорее убраться с глаз обожаемого вождя – не наговорил.
– Естественно, что вы мало помните, друг мой, – холодно ответил вождь. – Разговаривал ведь я отнюдь не с вами, а с Аши. И мне немного жаль, что он ушел, а вы вернулись. Хотя...
– Мне напомнить, что вы хотели меня убить? – ответил Рэми, посмотрев вождю в глаза.
Элизар улыбнулся и наклонился к Рэми, прошептав ему на ухо:
– Мне напомнить, что вы хотели меня убить? Не бледнейте, телохранитель, это останется нашей маленькой тайной. Как и наши разговоры там, в замке, не так ли?
– Как и то, что вы избили собственную сестру? – таким же шепотом ответил Рэми.
– Как и это... – боги, откуда вождь находит силы быть столь невозмутимым? Откуда они все – Мир, Лерин, Тисмен и Кадм – берут силы, чтобы делать вид: ничего не произошло. Рэми вот никак не мог, волновался, чувствовал, как заливает жаром щеки, как сейчас не выдержит и скажет все... – Не волнуйтесь ни за Рину, ни за ребенка ваего друга.
Рэми моргнул, вождь поймал его взгляд в свой, заставив в очередной раз похолодеть. Рэми смотрел в ясные, лишенные безумия черные глаза, быстро укреплял щиты, не давая Элизару заглянуть в душу, и все более злился на хранительницу...
Она хотела убить Элизара? Она обрекла собственного вождя на смерть? Она сказала, что Элизар неизлечим? Оказалось, еще как излечим.
И она надеется, что Рэми поверил ей, встанет на место Элизара? Чтобы позднее она так же предала и Рэми, найдя ему замену?
– Никогда вас не пойму, – вслух ответил Рэми. – Я не знаю, что я делал в замке, не знаю, каким чудом вы теперь нормальны... – вождь улыбнулся при слове «нормальны», и Рэми понял, что в очередной раз сморозил глупость, на миг подавившись словами. – Но, хотя вы излечили мое тело, я очень сильно устал. С вашего разрешения я вернусь в свои покои.
Рэми не врал. Теперь, когда волнение отхлынуло, он почувствовал, что едва стоит на ногах. Вновь заныла спина, вновь напомнили о себе только что залеченные магией мышцы, и Рэми почувствовал, что еще немного и он упадет на белоснежную мостовую, вновь показав виссавийцам свою слабость.
– Теперь я понимаю, чем вы так поддели мое безумное, – с той же снисходительно-ироничной улыбкой ответил вождь. – Вашим упрямством. Ну что, телохранитель наследного принца Кассии, я не неволю своих гостей. Из-за окружающих вас щитов я не смог закончить вашего лечения и вернуть вам все силы… но если вы все же откроетесь…
– Благодарю, но о Рэми теперь позаботится Тисмен, – холодно вмешался Мир и Рэми был так благодарен сейчас за это вмешательство. – А нам всем и действительно надо отдохнуть. День был трудным...
– Как знаете, – Элизар выпрямился и, казалось, в одно мгновение забыл о Рэми, сосредоточив свое внимание на принце. – Если вы согласны, мой друг, то завтра я хотел бы назначить день помолвки.
– Я согласен, – ответил Мир, пока Лерин довольно грубо втолкнул Рэми в переход:
– Боги, человек один, а хлопот от него море.
Помог дойти внезапно ослабевшему Рэми до кровати, позвал Лиина, но уходить из покоев отказался. И когда Рэми засыпал, убаюканный силой Лиина, Лерин все так же был в спальне. Сидел к кресле и листал какую-то книгу. Почему не уйдет к принцу?
– Лер… – выдохнул Рэми. – Иди к наследнику… почему ты здесь?
– Наследник сам здесь скоро будет, не сомневайся, и приказал за тобой присмотреть, – ответил Лерин. – А ты спи. Хватит с тебя на сегодня подвигов… Я рад, что ты вернулся, брат.
Надо же… рад он.
***
– Значит, именно этого ты и добивался, – прошептала Виссавия. – Чтобы Аши спаc Элизара, а Арман… Аши и своего брата?
– Может быть, – улыбнулся Радон, поднимаясь с трона. – И не только этого.
– Манипулируешь людьми и мной?
– Манипулирую? – тихо переспросил Радон. – Думаешь? Ты ведь тоже ими манипулируешь. Ты завлекла сюда моего наследника и его телохранителей, ты помогла Рэми принять Аши. Я всего лишь закончил то, что ты начала, сестра.
– И теперь, наконец-то, оставишь мой клан?
– Еще нет… – ответил Радон. – Еще немного…
И в тот же миг Рэми, нет, Аши открыл глаза и медленно сел на кровати.
Эпилог
Аши медленно сел на кровати. Тело слушается, раны залечены, Элизар и его виссавийцы не стоят за дверями, значит, у Рэми и на этот раз все получилось. Упрямый. И все так же упрямо не хочет оставаться рядом с своим дядей. Но… это как раз, наверное, и к лучшему.
Встрепенулся рядом Лиин, подошел поспешно к кровати, прошептал:
– Поспи еще немного, мой архан.
– Я и не просыпался, Лиин, – ответил Аши, и Лиин вздрогнул вдруг, зевнул, и, свернувшись в кресле калачиком, сладко заснул.
– Зачем вернулся, Аши? – насмешливо спросил Лерин.
– Затем, что тоже хочу понять, – ответил Аши, вставая с кровати.
Взял лежащий на спинке кресла плащ, и, приоткрыв дверь, приказал дозорным никого не пускать в его покои и присмотреть за спящим Лиином. Если с харибом что-то случится, Рэми ведь совсем не обрадуется… а в этом полном придворных змей замке никогда не было безопасно. Чтобы там кто не говорил.
Принца Аши и не отстающий от него ни на шаг Лерин нашли там, где и ожидалось: в покоях Армана. Миранис пылал гневом, уже исцеленный и вымотанный Арман стоял перед принцем на коленях, но, как и ожидалось, на вопросы наследника отвечать молча отказывался:
– Ты воистину думаешь, что он это сделал сам? – с легкой издевкой поинтересовался Аши.
Миранис обернулся, дернулся стоявший у стены Кадм, а Аши лишь примирительно выставил вперед ладони:
– Ну-ну, вы опять мне не верите?
– Тебе сложно верить после того, что было, Аши, – осторожно начал Тисмен. И Аши с ним, пожалуй, согласился.
Медленно подошел к коленопреклонённому Арману, скользнул пальцами по щеке дозорного, к подбородку, заставил поднять голову. Так и есть… губы разбиты, значит, Миранис все же удержался и ударил. Правда, ударил всего раз, и на этом спасибо.
Аши провел ладонью возле раны, исцеляя и даря Арману силы, которых дозорному так не хватало, и усмехнулся в ответ на тихое:
– Не трать силы моего брата на такую ерунду, ему и без этого пришлось несладко.
– И ты в этом помог. Не смотри на меня так, Арман, я все понимаю. А вот твоему якобы другу все придется объяснить. Выйди!
– Мой принц? – спросил Арман Мираниса, и с легким трудом поднялся, когда Миранис кивнул, подтверждая приказ.
И стоило Арману выйти, как повисла в покоях напряженная тишина. Аши прошел мимо застывшего Мираниса к окну, посмотрел на радостную, цветущую и благоухающую Виссавию, и тихо сказал:
– Ты меня опасаешься, мой принц?
– Нет, – ответил Миранис, и даже честно. – Я лишь должен убедиться, что ты больше никогда не забудешь о нашем примирении.
– Я тоже хочу в этом убедиться, – мягко ответил Аши. – Но вы должны понять… Арман не мог заставить меня забыть. Заставить меня забыть мог только… – промолчал, вздохнул, и спросил: – Я хочу поговорить с ним. Я чувствую, он совсем близко. Я знаю, что он ждет меня… но мне… – признаться в этом было сложно, но Аши все же… – страшно… Я… очень бы хотел… просил бы, чтобы вы пошли со мной, но если вы…
– Мы пойдем с тобой, Аши, – оборвал его Миранис. – Мы же сказали, что больше тебя не оставим. Ты нам все еще не веришь?
Аши обернулся, встретился с Миранисом взглядом и улыбнулся. Этот смертный… в отличие от его носителя столь несовершенный… полный противоречий. Но этому смертному Аши готов служить, жаль только, что не придется. Миранис никогда не станет носителем Нэскэ.
Но и свою роль сыграл на отлично.
Облизав внезапно пересохшие губы, Аши открыл проход и вошел в темный провал, не ожидая ни Мира, ни его телохранителей. И знал, что они пошли следом. Знал, но уже забыл обо всем на свете, оказавшись в огромном, залитом ярким светом храме. Он пошел по высокому, узкому нефу, вдоль казавшихся хрупкими колонн, прямо к трону, на котором сидел…
– Отец, – выдохнул Аши, упав на колени.
Дернулись вверх крылья, оплыла воском чужая личина, и на миг Аши превстал перед Радоном таким, каким он был раньше. Чистым и совершенным. Его любимым сыном.
Медленно сошел по ступенькам трона отец, мягким шорохом зашуршали его шаги, коснулись склоненной головы его одежды.
– Почему ты плачешь, сын? – тихо спросил Радон.
И Аши дернул крыльями, сжал в бессилье ладони в кулаки. Он так часто звал, так часто молился в ритуальной башне! Он пытался докричаться до сорванного голоса… он молил… молил, пока не возненавидел… А теперь... теперь отец стоит так близко, и Аши... Аши не в силах сдержать невольных злых слез. Не в силах задать вопроса, что мучил так долго... почему? Почему отец его оставил?
– Почему, отец… почему ты…
Радон молча опустился перед Аши на одно колено, обнял, крепко, и его сила, знакомая с детства, отозвалась в груди хрустальным восторгом.
– Глупый… ты думал, что я забыл, что я тебя не слышу? Что мне не больно от твоей боли?
– Почему ты мне не помог?
– Потому что даже я не в силах пойти против человеческой воли… Потому что спасать тебя должен был не я, люди…
– Рэми…
– Рэми был нашей сделкой с Виссавией. Он спасет тебя. Ты спасешь Элизара. Прости сын мой, прости, что я заставил тебя забыть… Рэми сделал тебя слишком мягким, а Элизара надо было очистить, провести по дороге боли. Ты справился, мой сын… ты спас себя сам… и спас род Мираниса…
– Ты же знаешь, что это ненадолго, – прошептал Аши.
– Знаю… но знаю, что ты справишься. И что братья и их носители тебе помогут. Я только надеюсь… что ты сможешь меня простить…
И Аши, склонив голову, понял вдруг, что давно простил. Простил в тот самый момент, когда Рэми дал ему вновь возможность летать. Когда целую ночь говорил с Нэскэ, когда видел, как носители его братьев борются за его носителя… давно простил…
– Но… – сказал Радон, поднимаясь. – Послушай меня, Миранис. Послушай внимательно и передай это своим потомкам, вырежи это огнем на ваших сердцах: если еще раз кто-то из вас попытается отказаться или предать одного из моих сыновей, я лишу трон Кассии самого большого сокровища: их службы.
– Я… я слышал, Радон, – выдохнул за спиной Миранис.
И чуть позднее, когда они оказались среди цветущего и благоухающего сада возле рассветного замка, Миранис вдруг сказал:
– Я рад, что ты вернулся. Знаешь, о чем я думал, пока ты исцелял Элизара?
– Нет, – тихо ответил Аши.
– Я увидел, каким ты был раньше, Аши, и понял вдруг, что это мы тебя таким сделали. И подумал, что так и не попросил у тебя прощения, сын Радона. За мой род. За наше предательство. За причиненную тебе боль. Я подумал, что не поблагодарил тебя за избавление моей страны от лозы Шерена, за то, что ты, несмотря на все, всегда был нам верен. Не сказал, что теперь и мы будем тебе верны. Как должны были с самого начала. Уж я об этом побеспокоюсь. Я дам тебе клятву и за себя, и за своих потомков.
И обернувшись, Аши с удивлением увидел, что Миранис стоит перед ним, преклонив колено, опустив голову, и тихо шепчет:
– Прости, брат. И спасибо.
А рядом… рядом так же опустились на одно колено его телохранители. И появившиеся невесть откуда телохранители повелителя и…
– Нэскэ… – выдохнул Аши, попятился, и раньше, чем погасла в воздухе печать данной ими клятвы, вернул власть над телом своему носителю.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
