Узы крови

Пролог. Пепел и цепи

Время никогда не было рекой, как любили философствовать захмелевшие барды в тавернах Штормграда. Время было архитектурным сооружением. Строгой, безжалостной кристаллической решеткой причин и следствий, не терпящей вмешательства.

Джайна Праудмур знала это лучше других, потому что именно она попыталась выдернуть из фундамента этого здания один-единственный, залитый фиолетовым огнем кирпич — падение Терамора.

Она не учла лишь одного: масса ее скорби оказалась тяжелее массы самой реальности.

Когда заклинание хроноклазмического отката схлопнулось, не выдержав парадокса, оно не перенесло её в прошлое. Оно сжало прошлое вокруг неё. Эпистемологический коллапс обрушился на её сущность, сминая прожитые десятилетия с неотвратимостью сходящегося ледника.

Теперь она лежала на пористом, промерзшем камне, вслушиваясь в каденцию собственного дыхания. Воздух подземелья был густым, пропитанным запахом озона, застарелой сырости и тяжелой, давящей меди на языке. Но пугало её не это. Пугал биологический шум её собственного тела.

Сердце колотилось о ребра с птичьей, невротической частотой, недопустимой для тренированного Архимага. Эндокринная система, внезапно откатившаяся к заводским настройкам пубертата, безжалостно заливала кровоток коктейлем из неконтролируемого страха, адреналина и острой, почти болезненной уязвимости.

Ее разум — холодный, структурированный, помнящий мертвые пустоши Нордскола, предательство принца и пепел мана-бомбы — оказался заперт в теле четырнадцатилетнего подростка.

Это была идеальная пытка, не требующая ни цепей, ни раскаленного железа. Когнитивный диссонанс между аналитическим опытом взрослой волшебницы и химическими бурями юного организма разрывал её изнутри на субатомном уровне. Тело требовало сжаться в комок, спрятать лицо в ладони и закричать от первобытного ужаса темноты. Разум хладнокровно блокировал этот импульс, возводя ментальные барьеры из чистой логики и формул. Она дышала на счет. Вдох. Выдох. Квадратное дыхание. Заставить легкие подчиняться геометрии, а не панике.

Мантия Верховного Мага Кирин-Тора, сотканная из тончайшего чародейского шелка с вплетенными нитями мифрила, теперь лежала на ней тяжелым, грязным саваном. Ткань, идеально подогнанная под стать взрослой женщины, путалась в ногах и сползала с угловатых, худых плеч. Джайна попыталась сжать кулаки, чтобы призвать искру Арканы, но пальцы казались чужими — слишком тонкими, короткими, без привычных жестких мозолей от гладкого древка посоха.

Магия внутри нее никуда не исчезла. Но она изменилась. Она сколлапсировала, уплотнившись до состояния критической массы. Джайна чувствовала себя стеклянной колбой, в которую залили жидкий звездный свет, находящийся за миллисекунду до взрыва сверхновой.

В тенях, за пределами тусклого круга фосфоресцирующего лишайника, произошло движение.

Тьма здесь обладала собственной гравитацией. Она словно дышала, повинуясь безмолвному шепоту тех сущностей, что обитали за гранью изведанных звезд. И из этой дышащей, плотной тьмы шагнула фигура в сумеречных одеждах.

Лицо вошедшего скрывал тяжелый капюшон, сшитый из грубой ткани цвета свернувшейся крови, но Джайна чувствовала его взгляд. Этот взгляд имел почти физическую плотность — липкий, препарирующий, изучающий амплитуду её мышечного тремора.

— Онтологический парадокс, — голос жреца прозвучал сухо, словно шелест истлевших страниц в мертвой библиотеке. Звук эхом отразился от базальтовых сводов, царапая барабанные перепонки. — Ты попыталась переписать фундаментальные константы мироздания, Праудмур. Какая восхитительная, нелепая в своей масштабности гордыня.

Джайна заставила себя приподняться на локтях. Камень обжег холодом тонкую кожу предплечий. Она хотела ответить презрительно, вложить в слова весь лед своей ненависти, обрушить на него словесную конструкцию такой тяжести, чтобы он подавился собственным пафосом. Но когда она разомкнула губы, из пересохшего, спазмированного горла вырвался лишь жалкий, прерывистый детский выдох.

Тело снова предало её. Гортань, не привыкшая к изменившимся резонаторам, отказалась формировать голос лидера.

Под капюшоном жреца послышался низкий, вибрирующий смешок. Он шагнул ближе, и запах гниющих водорослей смешался с металлическим привкусом страха, который юные рецепторы Джайны генерировали помимо её воли.

— Твоя структура дестабилизирована, — продолжил культист, медленно, по-хозяйски обходя её по кругу. В его руках не было ни оружия, ни пыточных инструментов. Они были ему не нужны, когда само пространство служило ему операционным столом. — Твоя аура мерцает на границе фазового перехода. Ты — сосуд, который сам себя опустошил.

Он остановился у её ног, глядя сверху вниз на скомканный шелк её огромной мантии.

— Ты очистила себя от жесткости возраста. Выжгла собственный опыт, вернувшись к истоку. Идеальная, незамутненная матрица.

Джайна закрыла глаза, уходя глубже в себя. Он не понимает, с ледяной отстраненностью зафиксировал её разум. Он смотрит на квантовый коллапс и видит в нём лишь омоложение. Он путает сжатие с очищением.

— Древние ждут, — голос жреца упал до гипнотического, вибрирующего шепота.

Тени вокруг него оторвались от влажного камня подземелья. Они скользнули к лицу Джайны не как удары хлыста, а как холодные, невесомые пальцы хирурга. Они проникли сквозь её плотно сжатые веки, обходя оптические нервы и подключаясь напрямую к зрительной коре головного мозга.

Жрец не ломал ей кости. Он взламывал архивы её памяти.

Подземелье исчезло. Камень под коленями сменился вязкой, ледяной грязью.

В нос ударил запах, который Джайна пыталась забыть десятилетиями — сладковатый, тошнотворный дух гниющего зерна, мокрой шерсти и страха. С неба лил тяжелый, свинцовый дождь, пробиравший до самых костей.

Она задохнулась, распахнув глаза в наведенной галлюцинации. Перед ней возвышались кованые ворота Стратхольма.

А прямо в шаге от неё стоял он.

Артас Менетил. Золотоволосый принц Лордерона, её первая, разрушительная любовь. Он был в сияющих паладинских доспехах, с тяжелым боевым молотом в руках. Но Джайна, даже находясь в этом фантомном мороке, почувствовала, как её юное, перестроенное тело реагирует на него. Тридцатилетняя женщина давно похоронила эти чувства под толщей цинизма, но 14-летняя эндокринная система выдала неконтролируемую реакцию: сердце сжалось, к горлу подступил ком, а ладони вспотели от отчаяния.

— Твоя великая любовь, — голос жреца теперь звучал не снаружи, а внутри её черепной коробки, словно голос самого мироздания, выносящего приговор. — Твой светлый принц. Надежда человечества.

В иллюзии Артас повернулся к ней. Его лицо было искажено гримасой фанатичной одержимости.

— Весь город заражен, Джайна! — крикнул фантом Артаса, и его голос перекрыл шум дождя. — Они уже ели зерно. Мы должны сжечь их всех, пока они не обратились!

Джайна попыталась отвернуться, закрыть уши, но тени жреца держали её сознание в жесткой фиксации. Она была вынуждена смотреть.

— Ты помнишь этот момент, Праудмур? — ласково прошелестел жрец. — Момент, когда ты должна была взять его за руку. Разделить с ним этот грех. Стать его опорой в темноте. Но что ты сделала?

Иллюзорная Джайна — высокая, взрослая, в синем плаще — сделала шаг назад. В её глазах был только ужас. Она покачала головой, отворачиваясь от принца, оставляя его одного под проливным дождем перед воротами обреченного города.

— Ты отвернулась, — констатировал жрец. Каждое его слово вбивалось в мозг Джайны ржавым гвоздем.

Картинка перед её глазами дернулась, словно кинопленка, пущенная на перемотке. Дождь превратился в колючий снег. Грязь Стратхольма замерзла, превратившись в мертвые ледники Нордскола.

Фигура Артаса начала меняться прямо на её глазах. Золото волос выцвело, приобретя мертвенно-седой оттенок. Сияющие доспехи потемнели, покрываясь шипами и инеем. Боевой молот выскользнул из его рук, и вместо него латная перчатка сомкнулась на рукояти рунного меча.

Фростморн.

Джайна физически ощутила ледяную волну, исходящую от клинка — холод абсолютного, космического одиночества, который высасывал тепло из самой души.

— Ты оставила его замерзать, — шептал жрец, пока мертвые, светящиеся синим светом глаза Короля-Лича в упор смотрели на съежившуюся Джайну. — Твоя чистота, твое жалкое милосердие… они выковали этого монстра. Если бы ты осталась с ним, он бы не пошел искать ответы во льдах. Ты убила его, Джайна. И его мертвые руки убили тысячи других.

Взрослый разум Архимага отчаянно бился внутри этой иллюзии: «Ложь! Это был его выбор! Он не послушал Утера! Я не могла его спасти!»

Но тело подростка не слушало логики. Девочка, запертая в огромной мантии, задыхалась от слез. Вина — сырая, нерациональная, сокрушительная вина первой любви — придавила её к земле. Жрец взламывал её не фактами, он взламывал её химией её собственного обновленного тела.

— Но это было лишь начало твоего падения, дитя, — голос жреца стал жестче, предвкушая следующий акт пытки. — Ведь чудовища не рождаются в одиночестве. Они заражают других.

Снег Нордскола внезапно вспыхнул золотым светом, перенося Джайну в следующий кошмар.

Снег Нордскола вспыхнул золотым светом, но это не был свет солнца. Это был свет горящих лесов.

Иллюзия выдернула Джайну из ледяного оцепенения и бросила в густую, пепельную жару. Вокруг неё пылали вековые деревья Кель’Таласа. Воздух звенел от криков умирающих эльфов и сухого треска ломающихся ветвей.

Джайна упала на колени в высокую траву, испачканную густой, неестественно темной кровью. Прямо над ней, спиной к ней, возвышалась фигура женщины. Генерал Следопытов. Гордая эльфийка с развевающимся золотым плащом и двумя клинками в руках.

Сильвана Ветрокрылая защищала свой дом от того самого чудовища, которое секунду назад смотрело на Джайну из льдов Нордскола.

— Смотри на неё, — прошептал жрец, и его голос смешался с треском огня. — Смотри на ту, кто поплатилась за твое милосердие.

Джайна видела, как Сильвана, израненная, но не сломленная, бросается в последнюю атаку. Она видела взмах Фростморна — неумолимый, ленивый взмах существа, которое уже давно перестало быть человеком.

Рунный клинок пробил грудную клетку эльфийки с отвратительным хрустом ломающейся брони и костей.

Джайна зажала уши руками, содрогаясь в своем юном теле, но звук разрываемой души прозвучал не снаружи, а прямо у неё в голове. Это был не крик агонии плоти, это был высокий, скрежещущий визг самой ткани мироздания, из которой с корнем, живодером, выдирали светящуюся искру жизни.

— Она могла бы умереть героем, — шептал жрец, пока Артас в иллюзии поднимал тело Сильваны над землей. — Но монстр, которому ты позволила родиться, не знал милосердия.

На глазах Джайны кожа эльфийки посерела, приобретая цвет старого пепла. Золотые волосы потускнели, превратившись в мертвые паутинки. Ясные глаза вспыхнули инфернальным, алым огнем чистой, неразбавленной ненависти.

Сильвана Ветрокрылая, теперь уже Королева Банши, медленно повернула голову. Её пылающий, мертвый взгляд уперся прямо в сжавшуюся в траве Джайну.

— Она стала чудовищем, потому что ты была слишком слаба, — констатировал жрец. Красные глаза Сильваны смотрели с немым, парализующим обвинением. — Она залила Азерот чумой, она сожгла Мировое Древо, она открыла врата в Утробу. И всё это — потому что одна девочка из Кул-Тираса испугалась крови в Стратхольме. Её грехи — это твои грехи.

Тело 14-летней Джайны трясло от крупной дрожи. Слезы, густые и обжигающие, текли по щекам, смешиваясь с фантомным пеплом Кель’Таласа. Гормональная система подростка ломалась под тяжестью этой гигантской, космической вины. Детская часть её разума кричала: «Да! Я должна была остановить его! Я должна была умереть вместе с ним!»

Но глубоко внутри, за этой истерикой плоти, ядро Архимага Кирин-Тора начало генерировать ледяную, спасительную ясность.

Взрослая Джайна смотрела в красные глаза иллюзорной Сильваны и анализировала слова жреца с холодностью судмедэксперта.

«Он лжет», — пронеслось в её сознании. Не как утешение, а как математическая аксиома.

«Он пытается наделить меня божественным статусом, чтобы потом низвергнуть. Но я не богиня. И я не кукловод».

Джайна смотрела на Сильвану, помня её во взрослой жизни — жестокую, расчетливую правительницу Отрекшихся.

«Ты сделала свой выбор, Сильвана, — мысленно обратилась к ней Джайна, чувствуя, как дрожь в теле начинает стихать. — Артас проклял тебя, да. Но жечь Тельдрассил? Убивать невинных? Заключать сделку с Тюремщиком? Это был не Артас. И это была не я. Это была ты. В каждом переломном моменте у тебя был выбор: остаться жертвой или стать палачом. Ты выбрала второе. Сама».

Она перевела мысленный взгляд обратно на снега Нордскола, к призраку Артаса.

«И ты тоже. Утер Светоносный умолял тебя остановиться. Мурадин Бронзобород предупреждал тебя о проклятии меча. У тебя были другие варианты. Ты сам оттолкнул всех, кто пытался тебя спасти, потому что твоя гордыня оказалась сильнее твоей веры. Если бы я осталась в Стратхольме, я бы не спасла тебя. Я бы просто стала твоей первой жертвой. Или твоей соучастницей».

Осознание этой истины было жестоким, но оно работало как мощнейшее противоядие. Жрец пытался отравить её чувством вины за чужие грехи, но Джайна отказывалась брать на себя ответственность за свободу воли других существ. Это была не её ноша.

Жрец, не подозревая о том, какие тектонические сдвиги происходят в её психике, принял её внезапно затихшие рыдания за окончательную капитуляцию. Он решил, что пора нанести финальный, сокрушающий удар. Удар по тому, что она строила своими собственными руками.

— И, наконец… — голос жреца стал вкрадчивым, почти ласковым, предвкушая триумф. — Твой дом. Твоя величайшая гордость и твой величайший провал.

Небо над пылающим Кель’Таласом почернело, и воздух мгновенно высох, вытянув влагу из глаз и легких Джайны.

Небо над иллюзией почернело, словно на него вылили чернила. Воздух мгновенно высох, вытянув влагу из глаз и легких Джайны. Запах паленой листвы сменился солоноватым, горьким запахом морского порта, смешанным с удушливой вонью озона и жженой магии.

Джайна закричала, не в силах сдержать животный, первобытный ужас. Она знала этот запах. Она знала эти камни под ногами.

Терамор.

Она стояла на площади своего собственного города, который она строила камень за камнем как символ надежды. Но площадь была не пуста.

Прямо перед ней, в луже крови, лежал адмирал в тяжелом морском кителе. Даэлин Праудмур. Её отец. Его глаза, стеклянные и безжизненные, смотрели прямо на неё.

— Смотри на цену своего пацифизма, — голос жреца теперь звучал как скрип корабельных мачт в шторм. — Он предупреждал тебя. Он говорил, что Орда — это бешеные псы, понимающие только силу. Но ты, Дочь Морей, решила, что ты умнее. Ты позволила зеленокожим монстрам убить собственного отца ради призрачного мира.

Иллюзорная лужа крови вокруг Даэлина начала шириться, затопляя площадь, превращаясь в грязное, бушующее море.

Джайна зажмурилась, но тени снова заставили её смотреть. Внутри неё билась отчаянная мысль, та самая мысль, которая заставила её попытаться разорвать время: «Если бы я только могла вернуться! Если бы я встала рядом с ним, если бы мы ударили вместе…»

— Но твое предательство даже не окупилось, не так ли? — жрец наслаждался её агонией, как гурман наслаждается редким вином.

Труп Даэлина исчез, растворившись в фиолетовой вспышке. Небеса над Терамором раскололись.

В небе висел цеппелин Орды. А с него падало Оно. Мана-бомба.

Для непосвященного это было просто взрывное устройство. Но Джайна, как Архимаг, видела его суть. Это была извращенная реликвия синих драконов, дыра в реальности, наполненная хаосом.

— Ты пустила их в свой дом, — шептал жрец, пока бомба беззвучно падала вниз. — И вот их благодарность.

На площади появилась Киннди Спаркшайн. Маленькая гномка с розовыми косичками, её самая талантливая ученица. Киннди стояла, запрокинув голову, и на её лице отражался свет падающей смерти.

Взрыв не имел звука. Ослепительно-фиолетовая волна чистой, смертоносной арканы накрыла площадь, стирая тени, стирая цвета, стирая саму концепцию жизни.

Джайна видела каждую деталь в ужасающем рапиде. Она видела, как волна накрывает Киннди. Девочка не сгорела. Она застыла, превращаясь в статую из светящегося лилового песка. Улыбка на её лице сменилась маской абсолютного, нечеловеческого ужаса, застывшего в стекле. А затем налетел фантомный ветер.

Статуя осыпалась. Лиловая пыль ударила Джайне в лицо, забилась в рот, оседая на языке вкусом жженой магии и пустоты.

— Ты думала, что словами можно остановить войну, — шепот жреца исходил от самой этой пыли. — Ты убила отца ради мира, а потом этот самый мир стер твоих учеников в порошок. Ты не миротворец, Джайна. Ты — Смерть. Твое существование — это ошибка, которую нужно стереть.

Иллюзия схлопнулась с такой же резкостью, с какой и началась.

Джайна снова лежала на холодном камне подземелья, давясь кашлем, выплевывая фантомную лиловую пыль, которой не было в реальности, но которая въелась в её нейроны.

Жрец стоял над ней, наслаждаясь результатом. Он был уверен, что методично раздробил её самооценку, обнажив её величайший комплекс неполноценности.

— Мы не будем ломать тебя, — мягко закончил он, медленно опускаясь перед ней на одно колено. — Ты уже сломана. Мы просто заполним твои пустоты. Ты станешь колыбелью. Аватаром для формы жизни, чья неевклидова геометрия неподвластна твоему жалкому Кирин-Тору.

Он протянул руку. Грубая ткань рукава сползла, обнажив бледную кожу, испещренную пульсирующими черными рунами. Они двигались под эпидермисом, словно паразиты.

Для юного тела Джайны этот жест был сигналом к абсолютной панике. Инстинкты кричали: Отшатнуться. Сжаться. Сдаться.

Но Жрец совершил фатальную ошибку.

Он ударил по Терамору. Он напомнил ей о том, ради чего она попыталась сломать время. И эта мысль — мысль о её собственном, колоссальном, пусть и неудачном, бунте против законов мироздания — стала искрой, от которой вспыхнуло её холодное, взрослое сознание.

Она вспомнила, кто она такая. Она — та, кто попытался вырвать страницы из книги Судеб. И этот жалкий фанатик в грязном балахоне думает, что может её контролировать?

Она не отстранилась. Она заставила себя поднять голову. Синева её глаз, обычно светившаяся мягким, ровным светом арканы, сейчас была темной, плотной и пугающе неподвижной, как вода на дне океанской впадины.

— Ты, — её детский дискант дрожал, срываясь на высоких нотах, но каждое слово было выверено с безжалостной математической точностью, — строишь свои выводы на визуальных маркерах.

Рука жреца замерла в дюйме от её лица.

— Какая примитивная, — Джайна слегка наклонила голову, глядя сквозь тьму его капюшона прямо в то место, где должны были быть глаза, — ошибка наблюдателя.

Под сводами подземелья повисла звенящая, неестественная тишина. Рука жреца с пульсирующими черными рунами все еще висела в воздухе, но пальцы едва заметно дрогнули. Он был фанатиком, привыкшим ломать волю послушников и пленных паладинов, но сейчас его инстинкты, отточенные годами служения Бездне, забили тревогу. Ощущение надвигающейся аннигиляции, исходящее от хрупкой девочки на полу, было абсолютно, физически реальным.

— Ты видишь ребенка, — Джайна заставила себя сесть прямо. Пространственное головокружение ударило по мозжечку, но она проигнорировала его с холодным презрением. — Ты видишь биологическую дестабилизацию. Но ты катастрофически не понимаешь физики процесса. Мой возраст — это не очищение. Это точка критического сжатия.

Её губы, обветренные и бледные, тронула слабая, пугающе взрослая усмешка. В этой улыбке не было ни радости, ни угрозы — лишь усталая констатация факта.

— Я не пустой сосуд, культист. Я — сверхновая, запертая в спичечном коробке.

Жрец медленно выпрямился, опуская руку. Под капюшоном послышалось прерывистое, почти змеиное шипение.

— Твои метафоры не спасут тебя, Праудмур. Твои магические каналы сужены. Ты не сможешь пропустить через себя даже простейшее плетение портала, не разорвав собственные вены.

— О, я и не собираюсь ничего пропускать, — голос Джайны стал тише, но акустика зала словно подстроилась под него, разнося каждое слово по углам. — Моя мана никуда не исчезла во время отката. Она сколлапсировала внутрь моего ядра. Я сейчас плотнее, чем нейтронная звезда. И если ты попытаешься интегрировать в эту структуру хоть каплю своей чужеродной Бездны…

Воздух в подземелье внезапно изменился. Он стал тяжелым, вязким. Мелкая каменная крошка на полу вокруг коленей Джайны начала мелко вибрировать, медленно, вопреки всем законам гравитации, поднимаясь в воздух на несколько дюймов и зависая в невидимом поле. Температура упала настолько резко, что выдох жреца превратился в облачко сизого пара.

— …ты нарушишь предел критической массы для магической плотности, — ровно закончила Джайна, глядя на зависшие в воздухе камни. — Произойдет цепная реакция. Высвобождение энергии будет мгновенным. И мы оба, вместе с этим подземельем и всем вашим жалким культом, просто перестанем существовать в этой проекции вселенной.

Жрец сделал шаг назад. Это было микроскопическое движение, инстинктивный перенос веса на заднюю ногу, но для Джайны это означало безоговорочную победу.

— Ты блефуешь, — прошипел он. В его голосе больше не было гипнотической уверенности. Там поселился страх. — Ты не сможешь удержать этот парадокс. Твоя биологическая оболочка сгорит. Ты умрешь в агонии прежде, чем достигнешь детонации.

— Значит, — Джайна медленно, опираясь ладонями о промерзший камень, начала подниматься, — я заберу вас всех с собой.

Она стояла перед ним — босая, худая, тонущая в складках непомерно огромной ткани, дрожащая от переохлаждения и адреналина. И при этом она возвышалась над ним.

Она не блефовала. В её текущем состоянии попытка использовать традиционную магию была равносильна попытке зажечь факел внутри порохового склада. Но ей и не нужна была традиционная магия. Ей нужен был вектор. Ей нужна была точка сброса колоссального давления, которое уже начало прожигать её сосуды изнутри, иначе энтропия разорвет её на атомы без всякой помощи культа.

Жрец, наконец осознав масштаб своей ошибки, резким движением выбросил руки вперед, формируя из теней плетение паралича.

«Слишком медленно», констатировал разум Архимага.

Джайна не стала читать заклинание. Она не стала чертить руны. Она просто перестала сдерживать сжатую внутри себя реальность. Она позволила пружине парадокса разжаться.

Теневое плетение жреца ударило в то место, где Джайна стояла долю секунды назад. Но ударило оно уже в пустоту.

Архимаг не создавала портал. Порталы требуют точности, координат и гармонии. Она создала разлом. Она просто взяла ту критическую массу неконтролируемой маны, что грозила разорвать её изнутри, и с силой ударила ею в саму ткань мироздания, как бьют кувалдой в стеклянную стену.

Реальность не выдержала. Она с оглушительным, стеклянным звоном лопнула.

Пространство в подземелье сложилось внутрь себя. Камни, воздух, тени — всё втянулось в образовавшуюся в центре зала ослепительно-белую сингулярность. Крик жреца, в котором смешались ужас и ярость, оборвался на высокой ноте, срезанный захлопнувшейся воронкой.

А потом Азерот исчез.

Джайна падала.

Это не было свободным падением сквозь воздух. Это было падение сквозь слои вероятностей, сквозь ледяной, обжигающий эфир Междумирья. Её измученное тело крутило и ломало в невидимых центрифугах. Давление вакуума выдавливало кислород из легких. Сознание мерцало, готовое окончательно погаснуть под чудовищными перегрузками неконтролируемого транзита.

Но незаконченная петля парадокса, сжимающая её сущность, работала как слепой, проклятый компас. Лишенная координат, она искала магнит. Искала в бесконечности мультивселенной место, где ткань реальности была бы такой же тонкой от боли, изоляции и подавленной магии.

Холод. Темнота. Одиночество. Сдавленный, безмолвный крик, летящий сквозь миры.

Сигнал был слабым, но для её перегруженного ядра он вспыхнул маяком. Джайна ухватилась за этот резонанс, как утопающий инстинктивно впивается в плавучий обломок.

Удар был резким, жестоким и абсолютно негероическим.

Полёт закончился мгновенно, без изящного приземления. Не на мраморные плиты дворца, не на влажную траву леса. Она рухнула на скрипучие, старые доски. Воздух с хрипом вышибло из легких, перед глазами вспыхнули черные круги.

Запах озона, серы и сырого камня резко сменился запахом старой пыли, паутины и дешевого стирального порошка.

Тишина. Оглушительная, давящая, почти бытовая тишина после рева магического шторма.

Джайна лежала, судорожно глотая воздух, чувствуя вкус собственной крови на губах. Всё тело болело так, будто её пропустили через давильный пресс. Тяжелый шелк мантии обмотался вокруг неё смирительной рубашкой.

Она с трудом, со стоном разлепила отяжелевшие веки.

Темнота. Теснота.

Сверху нависал низкий, скошенный потолок с торчащими шляпками гвоздей. Стены давили со всех сторон. Воздух здесь был спертым, безжизненным. Это была не магическая темница культа. Это было что-то гораздо более обыденное и оттого — еще более пугающее своей убогостью.

Джайна попыталась пошевелиться, опереться рукой, но пальцы наткнулись не на доски пола, а на что-то мягкое и теплое. Она поняла, что лежит на чьих-то ногах.

Превозмогая боль, она подняла взгляд.

В самом углу крошечного, забитого швабрами чулана, вжавшись в стену так сильно, будто хотел слиться с ней, сидел мальчик.

Худой, с острыми, торчащими коленками и локтями, обтянутыми мешковатой, заношенной футболкой. На его носу, нелепо замотанном посередине мутной клейкой лентой, криво сидели круглые очки.

Его глаза — ярко-зелёные, неестественно пронзительные, цвета проклятого пламени Легиона, но абсолютно человеческие и полные затаенного ужаса — смотрели на неё в упор. На его лбу, под растрепанными черными вихрами, белел шрам в виде изломанной молнии.

Джайна хотела сказать что-то. Хотела по привычке призвать охранную сферу, потребовать ответа, узнать, в какой сектор реальности её выбросило. Но силы окончательно покинули её омоложенное, истерзанное парадоксом тело. Адреналин схлынул, оставив лишь черноту беспамятства.

— Помо… ги… — это было даже не слово, а сдавленный выдох, последнее, что она смогла артикулировать.

Её рука безвольно соскользнула, оставив смазанный след на старой одежде мальчика.

Гарри Поттер застыл, боясь сделать вдох, глядя на изможденную, невероятно бледную девочку с белыми волосами, которая секунду назад буквально выпала из воздуха прямо в его чулан, принеся с собой запах грозы, моря и невыразимого, древнего горя.

Связующая нить проклятия, о которой они оба еще не подозревали, тихо щелкнула, намертво стягивая два одиночества в один неразрывный узел.

Тишина в каморке на втором этаже обычно была плоской, как картонная коробка. В ней слышалось лишь тяжелое храпение дяди Вернона сверху да редкое шуршание пауков по углам.

Но сейчас эта тишина вибрировала. Она гудела на высокой, почти неслышной частоте, от которой у Гарри заложило уши, а волоски на руках встали дыбом. Воздух вокруг незваной гостьи казался тяжелым, наэлектризованным, как перед ударом молнии, способным расколоть старый дуб.

Гарри вжался в стену так сильно, что шляпка гвоздя больно впилась ему между лопаток. Он не мог отвести взгляд от девочки, бессознательно распластавшейся на полу его каморки.

Она была примерно его ровесницей, но всё в ней кричало о неправильности. Её волосы были цвета грязного снега — абсолютно седые, лишенные даже намека на естественный пигмент. Кожа, там, где она не была испачкана пылью и сажей, имела болезненный, полупрозрачный оттенок. А одежда… Это было похоже на театральный костюм, сшитый для взрослого, в котором она сейчас просто тонула. Грубый шелк, серебряные нити, массивные, незнакомые руны по краям изодранного подола.

И кровь.

Гарри сглотнул, чувствуя, как по спине стекает липкая капля холодного пота. На его старой, растянутой футболке, доставшейся от Дадли, медленно расплывалось пятно. След от её пальцев.

Он должен был закричать. Должен был позвать дядю или тетю Петунью. Любой нормальный человек так бы и сделал, если бы в его закрытый снаружи чулан из ниоткуда выпал окровавленный человек.

Но Гарри молчал.

Во-первых, инстинкт самосохранения, выработанный годами жизни у Дурслей, подсказывал, что если дядя Вернон увидит это, наказание будет страшнее любой магии.

А во-вторых… было что-то еще. Что-то, что заставило Гарри протянуть дрожащую руку и неловко коснуться её ледяного, испачканного запястья, просто чтобы проверить, жива ли она.

В момент, когда его кожа соприкоснулась с её, чулан исчез.

Это длилось даже не секунду — крошечную долю мгновения. Вспышка в сознании. Гарри не увидел картинок, он почувствовал их.

Удушающий запах пепла. Ослепительный фиолетовый свет, стирающий людей в пыль. Сжигающее изнутри чувство вины, настолько огромное, что оно могло раздавить планету. И холод. Пронзительный, мертвый холод ледяной пустоши, где кто-то очень важный повернулся к ней спиной, уходя во тьму.

Гарри отдернул руку с тихим вскриком, тяжело дыша, словно его только что окунули с головой в ледяную прорубь. Шрам на лбу дернуло острой, пульсирующей болью, но это была не та боль, которую он испытывал рядом с Волдемортом. Эта боль не была злой. Она была… переполненной.

Он посмотрел на бессознательную девочку совершенно другими глазами. Страх уступил место странному, пугающему узнаванию.

Он не знал, откуда она взялась. Не знал, что за сила способна искривлять пространство с таким жестоким грохотом. Но он безошибочно узнал чувство, которое она принесла с собой. Это было чувство абсолютного, тотального одиночества человека, запертого в темноте.

Гарри сглотнул ком в горле, стянул с себя старое, колючее одеяло и, стараясь не делать резких движений, набросил его на дрожащие плечи гостьи.

Он не знал, что в этот самый момент, на субатомном уровне, две искалеченные магические системы начали процесс неизбежной, фатальной синхронизации. Он просто сидел в темноте чулана, слушая её хриплое дыхание, и ждал утра, которое навсегда изменит правила игры для двух миров.

Глава 1. Падение в бездну

Тисовая улица, дом номер четыре, задыхалась. Июльская ночь не принесла прохлады — она легла на пригороды Лондона тяжелым, мокрым шерстяным одеялом. Воздух в маленькой спальне на втором этаже был настолько спертым, что казался твердым. Он пах пылью, дешевым полиролем для мебели и той особенной, тягучей скукой, от которой хочется лезть на стену.

Гарри Поттер сидел на краю узкой кровати, вцепившись пальцами в край матраса. Пружины жалобно скрипели при каждом его вдохе. Ему скоро четырнадцать, но он чувствовал себя стариком, запертым в теле подростка.

В руках он держал фотографию. Джеймс и Лили Поттер улыбались ему с глянцевой бумаги, застывшие в счастливом моменте, которого он никогда не помнил. Но сегодня, в третью бессонную ночь подряд, их улыбки казались натянутыми. В углах комнаты, где сгущались тени, ему мерещилось другое: зеленая вспышка, женский крик и высокий, холодный смех.

Волдеморт. Он что-то замышлял. Гарри знал это, чувствовал шрамом, который иногда дергал кожу фантомной болью.

В доме стояла ватная тишина. Дурсли уехали на ужин, оставив его в блаженном одиночестве. На комоде, под грудой учебников, лежала его палочка. Остролист и перо феникса. Сейчас она казалась просто куском дерева. Бесполезной веткой против той черной дыры, что разрасталась у него в груди.

«Почему я?» — беззвучно шепнули его губы.

И именно в этот момент мир изменился.

Это не было похоже на сквозняк. Воздух в комнате вдруг стал плотным. Он завибрировал, давя на барабанные перепонки, как перед взлетом самолета. Волоски на руках Гарри встали дыбом.

Запахло не пылью. Запахло озоном — резко, до металлического привкуса на языке, как будто прямо здесь, между шкафом и кроватью, собиралась ударить молния. А следом за озоном пришел другой запах — густой, солоноватый и страшный. Запах моря и свежей, горячей крови.

Стены комнаты тихонько застонали. Обои с цветочным узором пошли рябью. Реальность над центром ковра начала выгибаться внутрь, словно невидимый кулак пробивал ткань мироздания.

Гарри успел только вскинуть голову и судорожно схватить палочку.

Вдохнуть он успел. Выдохнуть — нет.

Потолок над головой Гарри не просто исчез — его разорвало. Реальность лопнула с влажным, отвратительным звуком рвущегося мяса, и комнату залило мертвенно-бледным, пульсирующим светом.

Из этой зияющей, воющей раны в пространстве на него рухнуло тело.

Не успев даже вскрикнуть, Гарри почувствовал удар, который вышиб из него весь дух. Кровать под ними жалобно взвизгнула, матрас прогнулся до пружин, и инерция сбросила их обоих на пол. Гарри больно ударился локтем, очки слетели, повиснув на одном ухе, но он даже не заметил боли.

Потому что его накрыло волной запахов и ощущений. Холод, как от открытой морозилки. Запах гари. Металлический смрад крови. И под всем этим — тонкий, едва уловимый аромат морского ветра и чего-то сладковатого, цветочного, что никак не вязалось с насилием.

Гарри судорожно вдохнул, открывая глаза, и мир замер.

На нем, придавив его к потертому ковру, лежала девушка.

Ее длинные, невероятно белые волосы, спутанные в колтуны, слипшиеся от грязи и запекшейся крови, упали ему на лицо тяжелым, шелковым занавесом. Но даже сквозь эту завесу Гарри увидел ее. И то, что он увидел, заставило его четырнадцатилетнее сердце пропустить удар, а потом забиться в горле с бешеной скоростью.

Она была… невозможной.

Даже сейчас, избитая, изможденная, она была красивее любой девочки, которую он когда-либо видел. Красивее Чжоу Чанг. Красивее вейл, о которых он мог только читать в учебниках. Это была красота другого порядка — острая, хищная, трагическая. Высокие скулы, точеный нос, пухлые, потрескавшиеся губы, с которых срывалось хриплое дыхание.

Но ее вид вызывал не только восхищение, но и ужас.

Ее одежда — остатки некогда роскошной туники глубокого синего цвета и белых шелков — была превращена в лохмотья. Ткань была изодрана в клочья, словно ее тащили по камням или пытались сорвать грубыми рывками. Она висела на ней мешком, обнажая бледную кожу плеч, покрытую ссадинами, синяками и порезами. На бедре зияла рана. На плече пульсировал черный, жуткий ожог в форме спирали.

Было очевидно, что она прошла через ад. Культисты не щадили ее. Они не успели осквернить ее тело в том смысле, в каком боялся бы любой пленник, но они осквернили ее достоинство, превратив одежды Архимага в тряпки, а саму ее — в кусок мяса для ритуала.

Гарри лежал, ошеломленный, чувствуя тяжесть ее тела, жар ее крови, капающей ему на футболку, и мягкость ее изгибов, прижатых к нему. Это была сюрреалистичная смесь страха за свою жизнь и странного, парализующего смущения. Он никогда не был так близко к девушке. Тем более к такой девушке.

Внезапно ее глаза распахнулись.

Гарри словно провалился в ледяную прорубь. Синева. Бездонная, светящаяся магией синева, в которой сейчас плескалась паника загнанного зверя и ярость существа, которому больше нечего терять.

Ее реакция была мгновенной.

Холодные пальцы, испачканные в саже, сомкнулись на его горле. Не с целью задушить, но с целью зафиксировать. Острое колено уперлось ему в солнечное сплетение, выбивая остатки воздуха.

— ГДЕ Я?! — ее голос был хриплым, сорванным от крика, но в нем звенела сталь. — КТО ТЫ ТАКОЙ?! ОТВЕЧАЙ, ИЛИ Я ВЫРВУ ТВОЕ СЕРДЦЕ!

Она нависла над ним, скаля зубы. Капля крови с ее рассеченного виска упала прямо на щеку Гарри, обжигая кожу. Он смотрел в эти безумные, прекрасные глаза и понимал: она не шутит. Она убьет его прямо здесь, на ковре в доме Дурслей, если он сделает хоть одно неверное движение.

Гарри был не из робкого десятка. Он сражался с троллем, смотрел в глаза гигантской змее и отбивался от сотни дементоров. Его первой реакцией был не паралич, а взрывное сопротивление.

Его рука, всё ещё сжимавшая палочку, дернулась вверх, пытаясь нацелиться на нападавшую. В голове мелькнуло: «Остолбеней! Эксп…»

Но он не успел.

Девушка среагировала быстрее, чем любой человек, с которым Гарри когда-либо дрался. Она даже не посмотрела на его руку. Её левая ладонь метнулась молнией, перехватила его запястье и с глухим стуком впечатала его в пол над головой. Палочка, зажатая в пальцах, оказалась бесполезной деревяшкой, прижатой к ковру.

— Не дергайся! — прошипела она, наклоняясь ниже.

Их лица оказались в непозволительной, головокружительной близости. Гарри почувствовал, как её бедро прижимает его ногу, как её грудь тяжело вздымается при каждом рваном вдохе, касаясь его грудной клетки.

Это было слишком.

Гарри на секунду забыл, что его хотят убить. Его мозг зафиксировал сюрреалистичную картину: он лежит на полу в спальне Дурслей, а на нем верхом сидит существо, которое выглядит как падший ангел, только что выбравшийся из мясорубки.

Даже сквозь грязь и кровоподтеки её кожа светилась какой-то внутренней, аристократической белизной. Разрез на её тунике сполз, открывая вид на ключицу и плечо, покрытое черной, пульсирующей вязью проклятия, но даже это уродство не могло перекрыть того факта, что она была… сногсшибательна. Её губы, искусанные в кровь, были в дюйме от его лица.

— Кто тебя прислал?! — рявкнула она, встряхнув его так, что у Гарри клацнули зубы. — Это иллюзия? Ловушка разума?! Говори!

Её пальцы на его горле сжались сильнее, перекрывая трахею. Гарри захрипел, царапая свободной рукой её предплечье. Но она была неестественно сильной. Тяжелой. Словно её кости были сделаны из чего-то плотнее кальция.

— Я… не… — выдавил он, задыхаясь. В глазах начало темнеть. — Пус… ти…

Джайна замерла. Её взгляд, метавшийся по комнате в поисках засады, наконец сфокусировался на нём.

Она увидела его глаза.

Ярко-зеленые. Цвета Авады. Или цвета Скверны — магии демонов Пылающего Легиона.

Её зрачки сузились.

— Скверна… — выдохнула она с отвращением и страхом. — Ты чернокнижник? Слуга Легиона?!

Она занесла свободную руку для удара — магического или физического, Гарри не понял, но почувствовал, как воздух вокруг её кулака затрещал от холода.

— Нет! — прохрипел он, вложив в этот крик остатки воздуха. — Я Гарри! Гарри Поттер! Я просто живу здесь!

Что-то в его голосе — или, может быть, в полной панике и отсутствии злого умысла в его взгляде — заставило её остановиться.

Джайна моргнула, и пелена безумия в её глазах на долю секунды сменилась мучительным недоумением. Она ослабила хватку на его горле, но не слезла с него.

— Поттер… — повторила она это слово, пробуя его на вкус, как будто оно могло быть заклинанием. Акцент у неё был странный — твердый, властный, не похожий ни на что, что Гарри слышал раньше. — Это не имя демона.

Она посмотрела вокруг. На облупленные обои с цветочками. На клетку с перепуганной Буклей, которая вжалась в угол. На разбросанные носки Дадли.

Это не было похоже на логово культистов. Это не было похоже на залы Торгаста. Это выглядело… жалко. Убого.

Гарри, воспользовавшись заминкой, сделал глубокий, жадный вдох. Кровь прилила к лицу. Он осознал, в какой ситуации они находятся, и краска смущения залила его шею.

Её колени сжимали его бока. Её волосы щекотали ему щеки. Она пахла опасностью и, пёс подери, фиалками под слоем гари.

— Ты… ты раздавишь мне ребра, — просипел он, пытаясь звучать хоть немного уверенно, хотя голос предательски дрогнул. — Слезь с меня. Пожалуйста.

Джайна перевела взгляд обратно на него. В её глазах снова вспыхнула искра — та самая «цундере» вспышка гордости и недоверия.

— Ты смеешь приказывать мне, щенок? — фыркнула она, но её голос дрогнул.

Внезапно её лицо исказила гримаса боли. Черная руна на её плече пульсировала, и Гарри почувствовал, как по его собственному телу — там, где её кожа касалась его — пробежал электрический разряд. Не боли, а… связи. Словно невидимый крюк вонзился ему под ребра и потянул к ней.

Джайна охнула. Сила, которая позволяла ей удерживать его, внезапно иссякла. Её руки подогнулись.

Она рухнула на него всем весом, уткнувшись лбом ему в ключицу. Горячее дыхание обожгло его шею сквозь воротник футболки.

— Проклятье… — прошептала она куда-то ему в плечо, и в этом шепоте уже не было угрозы, только безграничная усталость. — Якорь… Нашла…

Гарри лежал, боясь пошевелиться. Теперь она не держала его силой. Он мог бы сбросить её. Мог бы ударить.

Но он чувствовал, как её сердце бьется о его грудную клетку — бешено, неровно, как птица, бьющаяся о стекло. И он чувствовал, как она дрожит.

Это была не дрожь ярости. Это была дрожь существа, которое потратило последние силы, чтобы не умереть, и теперь распадалось на части прямо у него на руках.

Гарри лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть полной грудью. Тяжесть чужого тела прижимала его к полу, и это ощущение было пугающе двойственным: с одной стороны — ледяной холод, исходящий от её кожи, с другой — лихорадочный жар её дыхания, опаляющий его шею.

Она больше не пыталась его задушить. Она вообще перестала двигаться, обмякнув, как сломанная кукла. Её лицо уткнулось в его плечо, и Гарри почувствовал, как горячая, липкая влага пропитывает ткань его старой футболки. Кровь. Её было слишком много.

— Эй… — тихо позвал он. Голос прозвучал хрипло, жалко. — Ты… ты меня слышишь?

Ответа не последовало. Только судорожный всхлип, от которого её тело содрогнулось, передавая эту вибрацию ему.

Гарри осторожно, стараясь не делать резких движений, высвободил одну руку из-под неё. Ему нужно было выбраться. Или хотя бы спихнуть её с себя, чтобы глотнуть воздуха. Он коснулся её плеча — там, где кожа была чистой от крови.

Она была ледяной. Не просто прохладной, как человек с мороза, а ледяной, как мрамор надгробия.

— Ты замерзла… — пробормотал он, и инстинкт «беги или дерись» окончательно уступил место тревоге. — Тебе нужно встать. Слышишь? Нельзя лежать на полу.

Джайна пошевелилась. Медленно, с натугой, словно преодолевая чудовищное давление воды. Она уперлась ладонями в его грудь — снова этот контакт, от которого у Гарри вспыхнули уши, — и попыталась приподняться.

Её волосы, белой завесой отгородившие их от остальной комнаты, качнулись. Она подняла голову. В её глазах, теперь уже не таких безумных, но затуманенных болью, читалось упрямство, граничащее с фанатизмом.

— Я… встану… — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Я не… слабая…

Она рывком отстранилась от него, пытаясь перекатиться на бок, подальше от этого странного мальчишки с зелеными глазами. Её гордость требовала дистанции. Она — Архимаг. Она не должна валяться на полу в обнимку с незнакомцем.

Но стоило ей разорвать физический контакт, как случилось это.

Гарри почувствовал резкий рывок где-то в районе солнечного сплетения. Будто к его ребрам привязали невидимую леску и дернули.

А Джайна закричала.

Это был не крик ярости, а короткий, сдавленный вскрик чистой агонии. Её тело выгнуло дугой. Черная руна на плече вспыхнула болезненным фиолетовым светом, и кожа вокруг неё задымилась.

Она рухнула обратно, но не на пол, а инстинктивно, вслепую — к нему. К источнику тепла. Её пальцы судорожно вцепились в его предплечье, впиваясь ногтями до боли.

— Не… отпускай… — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучал настоящий страх. — Больно… Как же больно…

Гарри, ошарашенный, рефлекторно обхватил её за плечи, удерживая, чтобы она снова не ударилась головой. Как только он это сделал, как только его ладони коснулись её спины, крик Джайны оборвался. Её дыхание стало глубже. Напряжение, скручивавшее её мышцы, чуть отпустило.

Они замерли. Гарри полусидел, прислонившись спиной к кровати, а Джайна практически лежала у него на коленях, дрожа и хватая ртом воздух.

— Что это было? — спросил Гарри, глядя на дымящуюся отметину на её плече. Ему было страшно, но теперь это был другой страх — страх перед чем-то, чего он не понимал. — Что ты со мной сделала?

Джайна открыла глаза. Теперь она смотрела на него не как на врага, а как на загадку. Или как на лекарство.

— Якорь… — повторила она то слово, которое уже произносила. Она поднесла дрожащую руку к своему виску, размазывая кровь по бледной щеке. — Ритуал… он не завершен. Кровь искала связь. И нашла… тебя.

Она подняла взгляд на него. В тусклом свете уличного фонаря её лицо казалось высеченным из льда, прекрасным и пугающим.

— Ты коснулся меня, когда я упала, — сказала она, и её голос звучал почти обвиняюще, хотя сил на злость у неё явно не было. — Твоя душа… она какая-то… громкая. Одинокая. Проклятие вцепилось в неё, как крюк в скалу.

— Моя душа? — переспросил Гарри, чувствуя себя полным идиотом. — О чем ты говоришь? Я просто… я просто Гарри.

Джайна криво усмехнулась. Кровь окрасила её зубы.

— «Просто Гарри»… — эхом отозвалась она. — Если я отойду от тебя больше чем на шаг… меня разорвет. Мою магию. Мой рассудок. Ты теперь… — она поморщилась, словно эти слова были горьким лекарством, — …моя система жизнеобеспечения, мальчишка.

Гарри уставился на неё. Смысл слов доходил туго.

Она привязана к нему? Физически?

Он перевел взгляд на дверь. Скоро вернутся Дурсли. Если Вернон увидит, что у него в комнате незнакомая девчонка, да ещё и окровавленная, и которая не может от него отойти…

— Это плохо, — прошептал Гарри, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Это очень плохо. Мой дядя… он убьет меня. А потом вышвырнет тебя.

Джайна попыталась выпрямиться, опираясь на его колени. Её гордость снова подняла голову.

— Пусть попробует, — сверкнула она глазами, и на мгновение Гарри увидел в ней ту мощь, которая могла бы сравнять этот дом с землей. — Я превращу его в ледяную статую и разобью на куски.

— Нет! — Гарри схватил её за руки. Её ладони были узкими, изящными, но жесткими. — Нельзя никого превращать! Здесь нельзя колдовать! Меня исключат из школы!

Джайна посмотрела на его руки, сжимающие её ладони. Потом на его лицо. В её взгляде смешались раздражение и странное, незнакомое ей чувство защищенности, которое давал этот контакт.

— Школы? — переспросила она с легким презрением. — Ты ученик?

— Хогвартс, — машинально ответил Гарри. — Школа Чародейства и Волшебства.

— Чародейства… — она фыркнула, но тут же закашлялась кровью. — Дети играют с искрами…

В этот момент снизу, с первого этажа, донесся звук, который заставил их обоих замереть. Хлопнула входная дверь. Тяжелые шаги сотрясли лестницу. И голос, полный жирного, капризного самодовольства, прокричал:

— Эй, Поттер! Ты там?! Я слышал грохот! Если ты сломал мой старый телик, папа с тебя шкуру спустит!

Гарри побледнел.

— Дадли, — выдохнул он. — Мой кузен. Он идет сюда.

Джайна мгновенно подобралась. Несмотря на раны, её поза изменилась — из жертвы она превратилась в хищника в засаде. Её пальцы сжались на запястье Гарри так, что побелели костяшки.

— Враг? — коротко спросила она.

— Хуже, — прошептал Гарри, лихорадочно соображая. Спрятать её? Некуда. Она не может отойти от него. Шкаф слишком далеко. Под кровать? Они не успеют. — Он… он просто идиот. Но громкий идиот.

Шаги приближались. Дверная ручка начала поворачиваться.

Джайна смотрела на дверь, и вокруг её свободной руки начал собираться морозный туман. Гарри с ужасом понял: она не собирается прятаться. Она собирается атаковать.

Дверь не вылетела с петель. Она просто открылась с хозяйским, наглым скрипом.

На пороге возник Дадли. Он действительно раздался в плечах, став похожим на молодого бычка, но в его позе сейчас не было угрозы — скорее, ленивое любопытство хищника, который пришел проверить, почему жертва шумит.

— Поттер, ты заткнешься или мне…

Он осекся.

В комнате пахло не пылью. Пахло бойней. И этот запах — резкий, железный дух свежей крови — ударил Дадли в нос раньше, чем он осознал увиденное.

Его маленькие глазки расширились. Он увидел Гарри, сидящего на полу. И девушку, привалившуюся к нему.

Она не выглядела привлекательно в понимании Дадли. Она выглядела пугающе. Её белые волосы были похожи на грязную паклю, дорогая синяя ткань туники превратилась в лохмотья, пропитанные чем-то темным и мокрым.

Дадли попятился. Его лицо, обычно румяное, побелело. Он был хулиганом, он бил детей, но он никогда не видел настоящих ран. Он никогда не видел войны.

— Ты… — Дадли сглотнул, и его голос дрогнул, потеряв всякую напыщенность. — Ты что… ты убил её?

Это был не вопрос обвинителя. Это был вопрос испуганного ребенка, который вдруг понял, что игры кончились.

Джайна медленно повернула голову. Её шея хрустнула. Она посмотрела на Дадли не с яростью, а с бесконечной, ледяной усталостью существа, которое видело вещи похуже толстых мальчишек.

— Кто этот… крестьянин? — тихо спросила она у Гарри. В её голосе звучал не гнев, а брезгливое недоумение. Акцент был тяжелым, старомодным.

— Это мой кузен, — быстро сказал Гарри, чувствуя, как рука Джайны, вцепившаяся в его плечо, становится каменной. — Дадли, уйди. Пожалуйста. Ей нужна помощь.

Но Дадли не ушел. Шок сменился паникой — той самой паникой обывателя, в чей дом пришла беда.

— Кровь… — просипел он, указывая пальцем на пятно на ковре, которое расползалось от ног Джайны. — Это кровь на ковре мамы… Ты притащил сюда наркоманку? Или бомжиху? Поттер, ты совсем больной?!

Слова «наркоманка» и «бомжиха» Джайна не знала. Но интонацию брезгливости она считала мгновенно. Леди Праудмур, правительница Терамора, даже в грязи оставалась аристократкой. Её глаза сузились.

— Следи за языком, — прошептала она.

— Мама! Папа! — заорал Дадли, не сводя глаз с окровавленной девушки. Это был не крик «меня убивают», это был крик «зовите полицию». — Сюда! Быстрее! Гарри кого-то притащил! Тут всё в крови!

— Нет! — Гарри вскочил бы, но Джайна висела на нем мертвым грузом. — Дадли, заткнись!

Внизу хлопнула входная дверь. Послышался тяжелый топот Вернона и цоканье каблуков Петунии.

Джайна попыталась встать. Её гордость не позволяла ей встречать врагов сидя на полу. Она уперлась здоровой рукой в комод, другой цепляясь за Гарри. Её ноги дрожали, на лбу выступила испарина. Она выглядела как сломанная статуя, которая держится лишь на силе воли.

— Они идут, — констатировала она. В её ладони начал собираться тусклый, голубоватый свет — жалкие остатки магии, но достаточные, чтобы напугать.

— Не смей, — прошипел Гарри ей в ухо, перехватывая её руку. — Не применяй магию. Они маглы. Обычные люди. Если ты их тронешь, нас посадят в клетку. В настоящую.

Джайна замерла. Слово «клетка» сработало.

В комнату ворвался Вернон Дурсль, багровый от жары и гнева, уже готовый орать. За ним семенила Петуния.

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХО…

Вернон подавился воздухом.

Петуния взвизгнула и прижала руки ко рту.

Они увидели картину, которая была худшим кошмаром Тисовой улицы. Не магия. Не совы. А грязь. Насилие. Реальная жизнь, ворвавшаяся в их стерильный мир.

Их племянник поддерживал девушку, которая выглядела так, будто попала под машину. Кровь капала на их ковер.

— О Господи… — выдохнула Петуния. В её глазах на секунду мелькнуло не отвращение к «ненормальности», а ужас матери. — Вернон, она… она умирает?

— Ты! — Вернон ткнул пальцем-сосиской в Гарри, но не подошел ближе. Он боялся. Боялся запачканной одежды, боялся ответственности, боялся заразы. — Что ты наделал, паршивец?! Ты привел в мой дом… это?! Это преступление! Это полиция!

— Она ранена! — крикнул Гарри, чувствуя, как Джайна напрягается, готовая атаковать. — Она просто появилась здесь! Я не знаю как! Ей нужен врач!

— Какой врач?! — взвизгнул Вернон. — Чтобы нас обвинили в похищении?! Чтобы газеты написали, что в доме Дурслей притон?! Вон! Оба! Сию же секунду!

Он шагнул вперед, намереваясь, видимо, вышвырнуть их силой, но остановился, встретившись взглядом с Джайной.

Она стояла, шатаясь, опираясь на Гарри, но её подбородок был вздернут. Из-под спутанных грязных волос на Вернона смотрели глаза цвета арктического льда. В них не было страха перед жирным мужчиной. В них было обещание боли.

— Не подходи, — тихо сказала она. Её голос был слаб, но от него по комнате прошел сквозняк, от которого запотели стекла очков Гарри. — Сделаешь шаг — и я заморожу твое сердце.

Вернон не понял слов «заморожу сердце» буквально, но угрозу почуял. Он попятился, натыкаясь на Петунию.

— Она угрожает! — завопил Дадли из коридора. — Папа, она сумасшедшая!

— Полиция… — пробормотала Петуния, бледная как мел, вжимаясь спиной в дверной косяк. Её взгляд был прикован к кровавому пятну, расползающемуся по ковролину. — Вернон, иди к телефону. Звони в полицию. Пусть забирают их. Пусть забирают обоих! Мы не будем… мы не будем отвечать за труп в доме!

Вернон шагнул было назад, но вдруг замер. Его маленькие глазки забегали, на лбу выступил крупный пот. Он схватил жену за костлявое запястье, останавливая её.

— Петуния! — рявкнул он сдавленным, сипящим голосом. — Ты в своем уме?! Ты понимаешь, что это значит?

— Она умирает, Вернон! — взвизгнула тетя, и в её голосе зазвучала истерика. — Если она сдохнет здесь…

— А если приедет полиция?! — перебил её Вернон, и его лицо из багрового стало пепельно-серым. Он тряхнул жену за руку, заставляя её смотреть на себя. — Подумай, женщина! Сирены. Мигалки. Весь Литтл-Уингинг высыпет на улицу! Что мы им скажем? Что в спальне нашего племянника делает избитая девка?

Он ткнул толстым пальцем в сторону Гарри и Джайны, стараясь не смотреть на раны последней.

— Они решат, что это мы сделали! — прошипел Вернон, и ужас в его голосе был неподдельным. — Они начнут задавать вопросы. О нем. О нас. О том, почему мы не следим за домом. Ты хочешь, чтобы завтра в газетах написали, что Вернон Дурсль держит дома притон для малолеток? Чтобы меня уволили?!

Петуния зажала рот рукой, её глаза округлились. Аргумент «что подумают соседи» был для неё сильнее страха перед смертью.

— Но… но что тогда делать? — прошептала она сквозь пальцы. — Мы не можем оставить её здесь!

— Мы вышвырнем их, — Вернон принял решение. Жестокое, трусливое, продиктованное животным страхом за свою шкуру. Он повернулся к Гарри, и в его взгляде читалась ненависть загнанной крысы. — Ты слышал меня, мальчишка? Забирай свою подружку и проваливай.

— Что?! — Гарри не поверил своим ушам. — Дядя Вернон, она не может идти! Ей нужна помощь! Если вы выгоните нас, она умрет на улице!

— Мне плевать! — проревел Вернон, брызгая слюной. Страх сделал его беспощадным. — Тащи её в парк! В больницу! В свою ненормальную школу! Куда угодно, только вон из моего дома! Если она сдохнет — пусть сдохнет за моим забором!

Ситуация накалилась до предела. Это был тупик. Дурсли не собирались помогать — они собирались вымести проблему под ковер, даже если ценой будет человеческая жизнь. Они обсуждали Джайну не как человека, а как опасный, компрометирующий мусор, от которого нужно избавиться до прихода соседей.

Джайна всё это время молчала. Она не понимала слов «полиция» или «газеты», но тон она понимала прекрасно. Она видела этот липкий, трусливый страх в глазах Вернона. Она слышала, как её судьбу решают два ничтожества, которые боятся за свои занавески больше, чем за жизнь.

Гарри почувствовал, как её тело напряглось. Не дрожью слабости, а звонким напряжением тетивы.

Она медленно отлепилась от него. Её рука, испачканная в собственной крови, поднялась. Воздух вокруг её пальцев начал густеть, превращаясь в морозный туман.

Она не собиралась уходить. Она собиралась убивать.

В её затуманенном болью разуме сработал код военного времени: «Если враг не дает пощады — уничтожь врага».

— Джайна, не смей! — в ужасе выкрикнул Гарри, понимая, что через секунду Вернон превратится в ледяную статую, а его жизнь закончится в Азкабане.

И именно в эту секунду, когда магия Джайны была готова сорваться с пальцев, а Вернон сделал шаг вперед, чтобы схватить Гарри за шиворот, воздух в комнате сжался вновь.

Но теперь это был не хаос и не холод. Это была мощь. Спокойная, древняя, упорядоченная мощь.

ХЛОПОК.

Звук был таким, словно кто-то ударил гигантским кнутом. Дурсли с визгом отшатнулись к стене. Дадли в коридоре упал на задницу.

Посреди комнаты, между разъяренным Верноном и готовой к убийству Джайной, возникла высокая фигура.

Лиловая мантия, расшитая звездами. Длинная серебряная борода. И очки-половинки, за которыми сверкали пронзительно-голубые глаза, в которых сейчас не было ни капли веселья.

Альбус Дамблдор оглядел сцену: трясущихся от жадности и страха Дурслей, Гарри, закрывающего собой девушку, и саму Джайну — окровавленного ангела возмездия.

— Добрый вечер, — произнес он. Его голос был тихим, но он перекрыл тяжелое дыхание всех присутствующих. — Я полагаю, дискуссию о выселении можно считать закрытой.

Следом за спокойным хлопком Дамблдора воздух разорвали еще два резких звука, похожих на удар кнута.

По углам тесной комнаты возникли еще две фигуры.

Первый был высоким чернокожим мужчиной с широкими плечами, в которых угадывалась мощь, и золотой серьгой в ухе. Он двигался с пугающей плавностью пантеры. Его палочка уже смотрела точно в грудь Джайне, рука не дрожала ни на миллиметр. Кингсли Шеклболт.

Вторая фигура была полной противоположностью. Молодая женщина с короткими волосами ядовито-розового цвета («Жвачка!» — промелькнуло в голове у ошалевшего Дадли) возникла возле шкафа, неловко качнулась, зацепила ногой стопку журналов Гарри и с грохотом врезалась плечом в комод.

— Пёс раздери эти магловские коврики! — выругалась она звонким, молодым голосом, тут же восстанавливая равновесие и направляя палочку на Джайну. Тонкс.

Комната стала похожа на переполненную банку с пауками.

Вернон Дурсль, зажатый между шкафом и кроватью, побелел так, что его усы казались приклеенными на лист бумаги. Петуния сползла по стене, беззвучно шевеля губами.

— Министерство Магии! — низкий, рокочущий бас Кингсли заполнил комнату, заглушая даже тяжелое дыхание Вернона. — Всем оставаться на местах! Девчонка, убери магию!

Джайна не подчинилась. Но она и не атаковала.

Она смотрела только на Дамблдора.

Она игнорировала авроров, игнорировала трясущихся Дурслей. Её взгляд, очистившийся от пелены безумия, сканировал старика.

Она видела не мантию со звездами и не смешные очки. Она видела Ауру.

Мощную. Древнюю. Сдержанную, как океан за плотиной.

«Архимаг», — поняла она. — «В этом захолустье есть Архимаг».

Она медленно, демонстративно разжала пальцы. Голубое свечение в её ладони погасло. Это была не капитуляция — это был жест уважения равного к равному (или почти равному).

— Кто вы? — спросила она. Её голос все еще был слабым, но тон изменился. Это больше не был рык зверя, это был вопрос дипломата, попавшего в плен.

— Я — Альбус Дамблдор, — спокойно ответил директор. Он даже не достал палочку. Он стоял, сцепив руки в замок, словно находился на приеме в Министерстве, а не в комнате, провонявшей кровью и страхом. — А вы, мисс, поставили моих друзей в весьма затруднительное положение.

Он перевел взгляд на Вернона.

— Вернон, Петуния. Прошу прощения за отсутствие приглашения. Боюсь, обстоятельства требуют немедленного вмешательства.

— ВЫ! — Вернон наконец обрел дар речи. Вид Дамблдора, которого он ненавидел едва ли не больше самого Гарри, стал последней каплей. — Вы, старый фокусник! Забирайте этого мальчишку! Забирайте эту девку! Забирайте их всех и убирайтесь из моего дома! Сейчас же! Или я…

— Или вы что? — мягко спросил Дамблдор. В его голосе не было угрозы, только вежливое любопытство. Но от этого тона Вернон поперхнулся и заткнулся, словно ему в рот засунули кляп.

Дамблдор снова повернулся к Джайне и Гарри. Его глаза за стеклами очков стали серьезными, потеряв привычный блеск. Он смотрел на кровь. На руну. И на руку Джайны, судорожно сжимающую плечо Гарри.

— Кингсли, Тонкс, опустите палочки, — тихо скомандовал он.

— Альбус, она опасна, — возразил Кингсли, не двигаясь. — Я чувствую возмущение фона. Это не обычная магия. Это что-то… чужое.

— Она ранена! — вмешался Гарри. Он всё ещё сидел на полу, служа опорой для Джайны. Его футболка насквозь пропиталась её кровью, и это ощущение было липким и жутким. — Она спасалась от кого-то!

Тонкс, чьи волосы от напряжения сменили цвет с розового на тревожно-фиолетовый, шагнула ближе, разглядывая Джайну.

— Мерлинова борода… — прошептала она. — Гарри прав. Посмотрите на неё. На ней живого места нет.

Джайна пошатнулась. Адреналин, который держал её на ногах во время перепалки с Дурслями, иссяк. Присутствие сильного мага (Дамблдора) парадоксальным образом позволило ей расслабиться. Она поняла, что «крестьяне» больше не угроза.

Ноги её подогнулись.

— Осторожно! — Гарри подхватил её, не давая упасть лицом вперед.

Она повисла на нем, тяжелая и горячая. Её лицо оказалось у его шеи, и он снова почувствовал тот странный, будоражащий запах фиалок и моря, пробивающийся сквозь кровь.

— Старик… — прошептала она, глядя на Дамблдора снизу вверх мутным взглядом. — …он сильный. Ты… лидер этого клана?

— Можно и так сказать, — кивнул Дамблдор. Он шагнул к ним, игнорируя шарахнувшегося в сторону Дадли. — Нам нужно уходить. Гарри, ты сможешь встать?

— Думаю, да, — Гарри попытался подняться, поднимая вместе с собой Джайну. Это было тяжело, но она помогала, цепляясь за него с отчаянием утопающего.

— Кингсли, — распорядился Дамблдор. — Портключ. Прямо в больничное крыло. Поппи должна это увидеть.

Кингсли достал из кармана старый, грязный носок (Гарри поморщился, Джайна даже не заметила).

— Готов, Альбус.

Аврор шагнул к ним, протягивая носок.

— Мисс, — обратился он к Джайне официальным тоном. — Возьмитесь за это. Гарри, ты тоже.

Джайна посмотрела на грязный носок с таким выражением, словно ей предложили съесть дохлую крысу.

— Что… это? — прохрипела она.

— Транспорт, — коротко объяснил Дамблдор. — Просто коснись.

Кингсли шагнул ближе, намереваясь помочь ей, возможно, взять её под руку с другой стороны.

И тут случилось то, чего боялась Джайна.

Кингсли, желая поддержать её, встал между ней и Гарри. Его широкая спина на секунду перекрыла линию взгляда, а рука попыталась отстранить Гарри, чтобы удобнее перехватить девушку.

Дистанция увеличилась на полметра.

Реакция была мгновенной и ужасающей.

Джайна выгнулась дугой, издав горловой, нечеловеческий звук боли. Руна на её плече полыхнула черным огнем, прожигая остатки ткани. Из раны брызнула свежая кровь.

Но хуже было Гарри.

Он схватился за сердце и рухнул на колени, словно получил невидимый удар бладжером в грудь. Его лицо побелело, глаза закатились.

— ГАРРИ! — вскрикнула Тонкс.

— Не… трогай! — зашипела Джайна, вслепую, сквозь пелену боли, хватая Гарри за руку и дергая его к себе.

Как только их руки снова соприкоснулись, боль отступила. Они оба тяжело, хрипло дышали, глядя друг на друга с ужасом.

В комнате повисла тишина. Даже Дурсли перестали дышать.

Дамблдор смотрел на них поверх очков. В его голубых глазах больше не было спокойствия. Там был холодный расчет ученого, столкнувшегося с неизвестным феноменом.

— Связь души… — пробормотал он так тихо, что услышали только авроры. — Или крови. Кингсли, не разделяй их. Ни на дюйм.

Джайна подняла голову. Её губы были в крови, но взгляд был ясным и жестким.

— Я говорила вам, — прошептала она. — Якорь. Если вы заберете его… я умру. И он, похоже, тоже.

Дамблдор медленно кивнул.

— Я вижу. Что ж… значит, вы идете вместе. Держитесь за портключ. Оба. Одновременно.

Гарри, всё ещё держась за грудь, где затихала тупая боль, посмотрел на Джайну. Она выглядела испуганной. Впервые по-настоящему испуганной не врагами, а тем, что происходит с её телом.

Она протянула руку. Он протянул свою.

Их пальцы накрыли грязный носок, при этом их плечи оставались плотно прижаты друг к другу.

— Раз… два… три.

Рывок в районе пупка. Комната Дурслей закружилась в вихре красок. Перекошенное лицо Вернона, открытый рот Дадли, розовые волосы Тонкс — всё исчезло.

Они падали сквозь пространство, сцепленные проклятием, кровью и магией, которую этот мир еще не видел.

Глава 2. Цена близости

Рывок экстренного портключа был похож на удар крюком под ребра. Реальность скрутилась в тугой, тошнотворный узел, а затем лопнула, выбросив их в другое место с жестокостью, от которой перехватило дыхание.

Гарри с силой рухнул на что-то твердое и пронизывающе ледяное. Удар вышиб воздух из легких. Холод древнего камня мгновенно просочился сквозь тонкую ткань джинсов и футболки Дадли, впиваясь в кожу тысячами невидимых игл. Голова гудела низким, вибрирующим звоном, словно он ударился о колокол, а во рту стоял резкий, металлический привкус меди — он снова сильно прикусил язык при падении.

Он судорожно моргнул, пытаясь прогнать радужные пятна перед глазами. Полумрак. Тишина, но не мертвая, а наполненная тихим, ритмичным жужжанием.

Медленно, словно всплывая со дна озера, проступили знакомые очертания. Высокие, уходящие во тьму под сводчатым потолком шкафы, забитые фолиантами. Причудливые серебряные приборы на тонких ножках, испускающие струйки дыма. Мягкий свет свечей, парящих в воздухе.

Кабинет Дамблдора. Сердце Хогвартса. Место, которое всегда казалось Гарри оплотом абсолютной безопасности.

Но сейчас воздух здесь был иным. Он был тяжелым, наэлектризованным до предела. Привычный запах лимонных долек и старого пергамента был грубо вытеснен резким запахом озона, горелой плоти и свежей крови.

Гарри попытался приподняться, но тело слушалось плохо. Рядом, на расстоянии вытянутой руки — слишком близко, как тут же подсказал ледяной укол страха в груди — на холодном камне лежала она. Джайна.

Она бессознательно свернулась калачиком, подтянув колени к груди в тщетной попытке защититься или сохранить остатки тепла. Её невероятные, неправдоподобно белые волосы разметались по полу темным, спутанным ореолом, в котором запутались пылинки и несколько капель её собственной крови, похожих на застывшие слезы из рубинов. Грудь едва заметно поднималась с каждым поверхностным, почти неуловимым вдохом.

Лицо, даже в милосердном полумраке, было мертвенно-бледным, цвета выцветшего пергамента; под глазами пролегли глубокие, темные тени усталости и боли. Тонкая струйка свежей крови медленно тянулась от уголка её губ к острому, упрямому подбородку — ярким, вызывающим алым росчерком на фоне белизны кожи.

Но страшнее всего была черная, зловещая руна на её плече. Видимая сквозь рваную ткань синей туники, она казалась не просто рисунком — она слабо, неровно пульсировала тусклым темным светом, словно злобное насекомое, впившееся в плоть и пьющее жизнь.

Инстинкт самосохранения кричал бежать, отодвинуться как можно дальше, но другой, более глубокий инстинкт — сострадания? любопытства? — заставил Гарри протянуть руку. Помочь. Стереть кровь с её лица. Просто убедиться, что она еще дышит, что этот слабый вздох не последний.

Но пальцы замерли в дюйме от её холодной щеки. Слова жреца, змеиным шепотом прозвучавшие в его голове — «Ты заплатишь… Ты будешь страдать вместо нее…» — и её собственные, полные отчаяния слова — «Ты мой якорь… Я распадаюсь…» — вспыхнули в памяти ледяным пламенем. Что, если его прикосновение принесет новую боль? Что, если он сам — невольный инструмент этого проклятия? Он застыл в мучительном бездействии, пойманный в ловушку между желанием помочь и страхом навредить еще больше.

— Она жива, Гарри.

Голос Дамблдора был мягким, бархатистым, но сейчас в нем слышалась непривычная, глухая тяжесть, словно под слоем внешнего спокойствия скрывалась бездна тревоги.

Гарри с трудом оторвал взгляд от Джайны и посмотрел вверх. Директор стоял у своего стола, заваленного картами звездного неба и свитками. Его длинная темно-синяя мантия, расшитая мерцающими звездами, отбрасывала глубокую тень, делая фигуру похожей на древнего мага из легенд, столкнувшегося с неведомым злом.

Рядом с ним, как два гранитных изваяния, застыли авроры. Кингсли Бруствер, чье темное лицо было непроницаемым, но плечи напряжены, как у борца перед схваткой. И Нимфадора Тонкс, чьи волосы сейчас были тусклого, мышино-серого цвета, а лицо — бледным и сосредоточенным. Их палочки были опущены, но не убраны, пальцы лежали на рукоятях — молниеносная готовность к действию ощущалась почти физически.

Над ними всеми, с высокой золоченой жердочки, безмолвно взирал Фоукс. Его огненные перья казались темнее обычного, словно впитали окружающий мрак, а мудрые черные глаза-бусины отражали пламя свечей с какой-то затаенной скорбью. Феникс не пел свою успокаивающую песнь. Он просто смотрел. Ждал.

Гарри с трудом, опираясь на дрожащие руки, поднялся на колени. Мышцы ныли от падения и пережитого напряжения, голова всё еще гудела.

— Что… что происходит, профессор? — выдавил он. Голос был хриплым, горло пересохло от страха и каменной пыли. — Кто она… на самом деле? Почему здесь авроры?

Он снова посмотрел на Джайну, чье дыхание со свистом вырывалось из груди, и добавил тише, с ужасом осознавая масштаб катастрофы:

— Это… это всё из-за неё?

Дамблдор медленно, тяжело вздохнул. Его длинные пальцы легли на гладкую, прохладную поверхность старинного глобуса, стоявшего на краю стола, словно он искал в нем точку опоры, чтобы не рухнуть под тяжестью свалившегося знания.

— Министерство зафиксировало магическое возмущение такой силы, Гарри, какой не регистрировали со времен падения Темного Лорда. — Его голос был тихим, но каждое слово падало в тишину кабинета, как камень в глубокий колодец, вызывая темные круги на воде. — Несанкционированный, хаотичный и крайне нестабильный прорыв барьера между мирами, произошедший прямо внутри защитных чар твоего дома. Они не знают природу этого явления, но его мощь и точная локация вызвали немедленную и самую жесткую реакцию. Авроры были посланы не с визитом вежливости, а для нейтрализации угрозы уровня национальной катастрофы.

Он едва заметно, с какой-то странной, глубокой печалью кивнул на неподвижную фигуру Джайны, распростертую на полу.

— Она — эпицентр этого катаклизма. Причина. И, боюсь, не только Министерство ощутило ее… прибытие. Эхо такого события распространяется далеко сквозь завесу миров. И те, кто способен услышать этот звон, редко приходят с миром.

Кингсли Бруствер сделал шаг вперед. Его массивная фигура заслонила собой свет свечей, отбрасывая широкую тень на Гарри и девушку. Голос аврора был резок, лишен эмоций и звенел металлом, как удар судейского молотка по наковальне:

— Назови себя. Полное имя и все титулы. И немедленно дай исчерпывающее объяснение: каким образом ты преодолела родовые и министерские защитные барьеры в доме магла и оказалась рядом с несовершеннолетним волшебником, находящимся под особой защитой Визенгамота? Любое уклонение от ответа или попытка лжи будут расценены как враждебное действие с соответствующими последствиями. Отвечай!

Джайна не вздрогнула от его голоса. Она медленно, с видимым нечеловеческим усилием, заставила себя шевельнуться. Сначала дернулись пальцы, скребя по камню, затем напряглась спина. Её веки дрогнули и распахнулись.

Она села, опираясь на дрожащую руку. Её волосы упали на лицо грязной завесой, но она резким движением откинула их назад. Её взгляд — холодный, как полярная ночь, и острый, как свежезаточенный осколок ледника — впился прямо в лицо Кингсли, игнорируя направленную на неё палочку.

Она не ответила сразу. Она собирала остатки сил, буквально вычерпывая их со дна своего истощенного резерва. Её дыхание было тяжелым, прерывистым, со свистом вырываясь сквозь стиснутые зубы. Но в глазах не было страха перед допросом — только ледяная, высокомерная гордость и безмерная, всепоглощающая усталость существа, для которого этот допрос был лишь досадной помехой.

Наконец, она прохрипела. Каждое слово давалось ей с трудом, отзываясь эхом боли в истерзанном теле, но звучало отчетливо и властно, как приказ на капитанском мостике во время шторма:

— Джайна Праудмур. Архимаг Кирин-Тора. Лорд-Адмирал Кул-Тираса.

Она сделала паузу, с трудом сглатывая подступившую к горлу кровь, и её губы скривились в горькой усмешке.

— Я не преодолевала ваши барьеры, служака. Меня атаковали. Прокляли… и выбросило сюда. В ваш… мир. Как мусор. Против моей воли.

Авроры напряженно переглянулись. Тонкс недоверчиво нахмурилась, её волосы, ставшие грязно-серыми, на мгновение пошли рябью, пытаясь вернуть цвет, но тут же погасли. Её пальцы нервно забарабанили по рукояти палочки.

— Кирин-Тор? Кул-Тирас? — переспросила она, и в её голосе сквозило профессиональное подозрение. — Азерот? Никогда не слышала таких названий. Архивы Министерства молчат. Это что, какой-то затерянный континент? Или тайная организация, о которой мы не знаем? Ты уверена, что хочешь лгать аврорам?

Джайна одарила её взглядом, в котором смешались вековое презрение могущественной чародейки к невежеству и глубочайшая усталость от необходимости объяснять очевидное враждебно настроенным детям.

— Азерот, — повторила она раздельно, словно выплевывая слова вместе с кровью. Голос её был слаб, но тверд, как алмаз. — Другой мир. Иная плоскость реальности. Называйте, как вам будет угодно. И поверьте мне, девочка, если бы я оказалась здесь по своей воле, наше знакомство проходило бы при совершенно иных, куда менее приятных для вас обстоятельствах.

Гарри почувствовал, как ледяной комок в его желудке сжался еще сильнее, превращаясь в тяжелый камень. Другой мир. Не просто другая страна — другой мир! Это звучало как бред, как начало безумного сна, вызванного лихорадкой. Но лицо Дамблдора…

Он перевел взгляд на директора. Дамблдор смотрел на Джайну с таким серьезным, почти мрачным вниманием, с такой глубокой задумчивостью, что у Гарри не осталось сомнений. Директор верил ей. Это была не ложь, не попытка запутать следствие. Это была ужасающая, невозможная реальность.

Гарри посмотрел на Дамблдора с немым, полным страха вопросом, и старый волшебник медленно, с тяжестью, словно на его плечи опустился небесный свод, кивнул, подтверждая самые невероятные догадки.

— Боюсь, слова мисс Праудмур — чистая правда, Кингсли, Нимфадора, — произнес Дамблдор тихо. Но в этой тишине была такая непререкаемая уверенность, что авроры невольно выпрямились, опуская палочки на дюйм ниже. — Насколько я могу судить по остаточной магической сигнатуре, которая всё еще витает в воздухе этой комнаты, и по характеру самого пространственного разрыва, она действительно прибыла извне. Из-за пределов нашего мира.

Дамблдор сделал шаг к Джайне, но остановился на границе невидимого круга, очерченного её болью.

— Её собственная магия… она другой природы. Мощная, контролируемая, но… иная. Основанная на других принципах плетения. И заклятие, которое её терзает… — Дамблдор снял очки и потер переносицу, выглядя внезапно очень старым. — Оно чудовищно. Темное, первобытное, пропитанное концентрированной болью, ненавистью и злобой, какую редко встретишь даже в самых темных уголках нашей истории. И оно создало между вами, Гарри, и мисс Праудмур… узы.

Он поднял глаза на Гарри, и в их голубине плескалась тревога.

— Узы крови. Страшные и, боюсь, неразрывные.

Гарри замер, словно его оглушили. Слова Дамблдора — «Узы крови… Неразрывные…» — упали на него тяжелой, удушающей лавиной, погребая под собой остатки надежды на то, что это просто дурной сон.

Его взгляд метнулся к Джайне. Она тоже смотрела на него, и в глубине её синих, измученных глаз он увидел отражение собственного смятения. Но там было и что-то еще. Что-то пугающее. Странное, почти интимное узнавание. Словно, глядя на него, она видела не просто чужого мальчишку, а часть себя.

Сопричастность судьбе?

В этот самый момент реальность дрогнула.

Резкий, обжигающий укол чужой боли пронзил виски Гарри, заставив его судорожно зажмуриться. Это была не его боль. Это был крик чужой памяти, ворвавшийся в его сознание без стука.

Перед глазами, стирая полумрак кабинета, вспыхнула яркая, слепящая картина.

Не Хогвартс.

Руины портового города, окутанные черным, жирным дымом. Запах гари и озона был настолько реальным, что Гарри закашлялся. Небо было разорвано неестественным фиолетовым сиянием. Крики — тысячи голосов, сливающихся в единый вопль ужаса — ударили по ушам.

А затем холод. Мертвенный, абсолютный холод.

Высокая, зловещая фигура в шипастых черных доспехах возвышалась над ним — нет, над ней. В руке фигуры был огромный рунный меч, от которого исходил пар. Фростморн. Клинок, который пожирал души.

Он заносился для удара.

Гарри пошатнулся, хватаясь за голову обеими руками, пытаясь физически выдавить этот кошмар из черепа.

— Что… что это?! — прохрипел он, падая на одно колено. — Город… фиолетовый огонь… меч… так больно!

Видение исчезло так же резко, как и появилось, оставив после себя тошноту и звон в ушах.

Джайна резко побледнела, став почти прозрачной. Её губы дрогнули.

— Терамор… — прошептала она одними губами. Голос сорвался, словно она произносила имя мертвого ребенка. — Фростморн… Артас…

Она посмотрела на Гарри с ужасом, смешанным со стыдом. Стыдом человека, чьи самые глубокие, гноящиеся раны внезапно выставили напоказ.

— Ты видел мои шрамы, — выдохнула она. — Мои самые страшные потери. Мои кошмары… они теперь и твои?

Дамблдор шагнул ближе. Его лицо, освещенное лишь тусклым светом свечей, стало жестким, как гранит. Взгляд голубых глаз потерял всякую мягкость — теперь это был взгляд судьи, готовящегося вынести приговор, или хирурга, оценивающего масштаб гангрены.

— Расскажите нам всё, мисс Праудмур, — произнес он. Тон не допускал возражений. — Немедленно. О культе Сумеречного Молота. О ритуале, который они проводили. О природе этих уз.

Он наклонился к ней, и его тень накрыла их обоих — и Джайну, и Гарри.

— Подробно, — добавил Дамблдор, и в его голосе зазвенела сталь. — Каждая деталь, каждое ваше ощущение может стать ключом к вашему спасению. Боюсь, время работает против вас обоих. Проклятие не будет ждать милости.

***

Запах пыльных фолиантов, старого пергамента и сладковатой полироли для дерева, всегда создававший в кабинете Дамблдора атмосферу защищенности и древней мудрости, теперь был почти полностью вытеснен. Воздух здесь стал вязким, пропитанным резким, металлическим запахом свежей крови и едва уловимым, но всепроникающим ледяным дыханием чужой, темной магии, что ощущалась кожей, как сквозняк в склепе.

Джайна сидела на полу, обессиленно прислонившись спиной к тяжелой, резной ножке огромного стола Дамблдора. Её руки, лежавшие на коленях, покрытых пылью и бурыми пятнами, мелко дрожали. Пальцы судорожно сжимали и разжимали край изодранного синего плаща, словно она пыталась удержать ускользающую реальность или подавить рвущуюся наружу боль. Дыхание оставалось поверхностным, каждый вдох сопровождался слабым, едва слышным хрипом, а кровь, продолжавшая медленно сочиться из раны на виске и разбитой губы, оставила темные, подсыхающие кляксы на древних каменных плитах пола, похожие на зловещие руны.

Гарри сидел рядом. Так близко, что его бедро касалось её бедра, и он чувствовал ледяной холод, исходящий от её тела, словно она была сделана изо льда, а не из плоти. Он не решался отодвинуться. Его держал не только страх перед проклятием, но и внезапное, иррациональное, почти собственническое чувство ответственности за эту незнакомку, чьи кошмары только что разорвали его собственную голову. Его сердце колотилось в ребра, сбиваясь с ритма, словно пытаясь подстроиться под её слабеющий пульс. Фантомная боль от её воспоминаний — разрушенный город, ледяной меч — всё еще тупо пульсировала в висках, как постоянное, жуткое напоминание об их связи.

Дамблдор снова опустился на одно колено перед Джайной. Их лица оказались на одном уровне. Его взгляд, обычно полный спокойной мудрости и отеческой доброты, сейчас был омрачен глубокой, почти осязаемой тревогой.

— Мисс Праудмур, — начал он мягко, но с той непреклонной настойчивостью, от которой невозможно было отмахнуться. — Вы на грани физического и магического истощения. Эта темная магия высасывает из вас жизнь с каждой минутой. Мы не можем продолжать этот разговор, пока вы в таком состоянии. Оно убьет вас прежде, чем мы найдем решение. Позвольте нам помочь. Хотя бы временно стабилизировать вас.

Джайна медленно подняла на него тяжелый взгляд. В глубокой синеве её глаз всё еще плескалось инстинктивное недоверие ко всем и вся, смешанное с упрямой гордостью воина, не привыкшего просить о помощи. Но там была и бездонная усталость существа, прошедшего через личный ад. Она плотно поджала губы, борясь с собой, но затем коротко, почти нехотя кивнула — не из доверия, а из холодной, прагматичной необходимости выжить любой ценой.

Дамблдор мгновенно повернулся к Тонкс, чье лицо оставалось бледным и напряженным.

— Нимфадора, будьте любезны. Укрепляющее зелье высшей концентрации и Кроветворное. В шкафу за фениксом. Пожалуйста, как можно быстрее.

Тонкс, не говоря ни слова, метнулась к шкафу. Её движения были резкими и точными, лишенными обычной неуклюжести. Кингсли не сводил с Джайны тяжелого, изучающего взгляда, явно всё еще подозревая ловушку, но молчал, подчиняясь авторитету директора.

Тонкс вернулась с двумя флаконами — с густой, почти черной, и ярко-красной жидкостями. Дамблдор принял их, ловко смешал содержимое в одной чаше, наколдованной из воздуха, и протянул Джайне.

— Выпейте, дитя мое, — повторил он тихо. — Это не исцеление от проклятия, но это даст вам немного сил. И немного драгоценного времени.

Джайна с явным отвращением посмотрела на зелье, пахнущее сырым мясом и полынью, но взяла чашу. Её пальцы дрожали, когда она поднесла её к губам. Она осушила её одним быстрым, судорожным глотком, поморщившись от вкуса.

Слабый румянец почти сразу тронул её мертвенно-бледные щеки, дыхание стало чуть глубже. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, где уже виднелись тонкие красные трещинки — следы магического перенапряжения.

— Это… ненадолго, — сказала она хрипло, но уже заметно тверже. — Проклятие… оно внутри. Оно живо. Оно ждет.

— Я понимаю, — серьезно кивнул Дамблдор, медленно поднимаясь. — Но нам нужно это время. Расскажите нам о механизме. Как действуют эти узы? Какова их цель?

Джайна глубоко, прерывисто вздохнула. Она перевела взгляд на Гарри, затем на Дамблдора, и начала говорить. Голос её был тихим, лишенным эмоций, как у человека, зачитывающего собственный некролог.

— Сумеречный Молот… культ безумцев и фанатиков из моего мира. Они поклоняются сущностям изначального хаоса. Порождениям Бездны, известным как Старые Боги. Древнее, невообразимое зло, что спит в недрах нашего мира, отравляя его своими снами. — В её голосе прорезалась лютая, застарелая ненависть. — Я сражалась с ними всю жизнь. Они ненавидели меня. За мою силу. За мой свет.

Она невольно коснулась черной пульсирующей метки на плече.

— Они поймали меня. Пытали. Физически и ментально. Их верховный жрец… он провел ритуал. Он использовал мою кровь как чернила, а мою боль как пергамент. Слова на языке Шат’Яр — языке самой Бездны, от которого трещит рассудок. Он хотел создать неразрывную связь. Привязать меня к себе на уровне души. Сломать мою волю. Сделать меня… сосудом. Матерью для их нового бога.

Гарри почувствовал тошноту. Слова «сделать сосудом» и «матерью» в её устах звучали грязнее любого ругательства.

— Я вырвалась, — продолжила Джайна, и её кулак сжался так, что побелели костяшки. — В самый последний момент. Когда Узы уже формировались. Я использовала всю магию для слепой телепортации между мирами… Но ритуал был активирован. Узы были созданы, но сорвались с намеченной цели — жреца.

Она с явной неохотой, почти с виной посмотрела на Гарри.

— Лишенные хозяина, они искали другой якорь. Ближайший сосуд с подходящей… пустотой. Или болью. Ты коснулся меня первым, когда я упала. Твоя аура… — она запнулась, подбирая слово, — …она громкая. Узы замкнулись на тебе. Теперь ты — мой якорь.

Кингсли Бруствер шагнул вперед.

— Якорь? — переспросил он резко. — Что это значит конкретно? Как корабль на цепи? Ты не можешь отойти?

— Я не знаю точно! — почти выкрикнула Джайна, и её глаза метнули синие молнии в сторону аврора. — Это не моя магия, твердолобый ты служака! Я сама жертва! Это тьма Старых Богов! Оно связало нас… на уровне сути. Я чувствую его эмоции, его страх, так же, как он — мои!

Она замолчала, судорожно хватая воздух.

— И да… если я отойду слишком далеко… больше чем на пару шагов… я чувствую, как мое тело начинает распадаться. Буквально. Жизнь утекает, как вода сквозь пальцы. Я умру. Медленно и мучительно.

Она бросила быстрый, полный страха взгляд на Гарри.

— И… возможно, он тоже. Узы двусторонние. То, что разрушает меня, убивает и его.

Дамблдор нахмурился еще сильнее. Его пальцы задумчиво поглаживали длинную серебристую бороду, а глаза внимательно изучали их обоих, словно сложную шахматную партию, в которой противник сделал неожиданный и смертельно опасный ход. Он перевел свой пронзительный взгляд на Гарри, который сидел, бледный и потрясенный, пытаясь осмыслить услышанное.

— Гарри, — голос директора был тихим, но требовал предельной концентрации. — Что именно ты видел в этот раз? Когда мисс Праудмур говорила о пытке разума… ты ведь видел не только прошлое?

Гарри сглотнул, пытаясь прогнать липкий ужас, застрявший в горле комом.

— Темный зал… — начал он, и собственный голос показался ему чужим. — Тени. Жрец стоял прямо перед ней. Он не бил ее. Он… он говорил. Прямо в голову. Шептал, что она одна. Что все предали. Что ее отец проклинает ее…

Он замолчал, бросив виноватый взгляд на Джайну. Она сидела, опустив голову, и ее плечи едва заметно вздрагивали. Слышать свои самые сокровенные страхи из уст незнакомого подростка было для нее новой формой унижения.

— Он предлагал ей покой, — продолжил Гарри, чувствуя, как мороз продирает по коже. — Забвение. Называл себя хозяином. Это было… грязно. Словно он лапал ее душу грязными руками.

В этот самый момент пол под Гарри не просто качнулся — он исчез.

Это не было воспоминание. Это было вторжение.

Зрение потемнело, словно кто-то залил глаза чернилами. Звуки кабинета — треск свечей, дыхание людей — обрезало, как ножом. Остался только холод. Абсолютный, космический холод Бездны.

И голос.

Тот же голос жреца Сумеречного Молота, который Гарри слышал в воспоминаниях Джайны. Но теперь этот голос звучал иначе. Не вкрадчиво и лживо, как при вербовке. А холодно, насмешливо, с нотками извращенного, садистского любопытства.

И он обращался не к Джайне.

Он обращался к Гарри.

«Так вот в чем дело…»

Слова просочились в мозг, как ледяная вода в трюм тонущего корабля. Гарри схватился за голову и закричал, но в этой черной пустоте крика не было слышно.

«Забавная ошибка… Узы нашли новый путь. Ты не тот чистый сосуд, что я готовил для себя, мальчишка. Ты слаб. Ты сломан. Но…»

Голос стал громче, вибрируя в самом основании черепа, заставляя шрам на лбу Гарри вспыхнуть такой болью, что, казалось, череп сейчас расколется.

«…ты любопытен. В тебе есть жилец. Я чувствую его. Другая тень… Искалеченная, жалкая, но злая. Как интересно».

Гарри почувствовал, как невидимые пальцы — липкие, ментальные щупальца — коснулись его шрама. Коснулись той части его души, которая всегда была закрыта.

«Твоя собственная боль сладка. А эта чужая тьма внутри тебя… она добавляет пикантности. Возможно, твоя агония будет даже вкуснее, чем ее сломленная гордость. Да… ты заплатишь за то, что украл мою добычу. О, как ты заплатишь. Но твоя плата будет… не смертью. А превращением».

Голос исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя ощущение тошнотворной, маслянистой грязи на извилинах мозга.

Гарри с судорожным вдохе вынырнул в реальность. Он лежал на боку, скорчившись на каменном полу. Его трясло так, что зубы выбивали дробь.

Рядом кто-то хрипло дышал.

Он открыл глаза. Джайна.

Она не смотрела на него с сочувствием. Она смотрела на него с ужасом и… отвращением? Она отшатнулась от него настолько, насколько позволяли незримые цепи, вжавшись спиной в ножку стола. Её глаза были расширены, зрачки сузились в точки.

— Он… он был здесь, — прошептала она.

— Он говорил со мной, — прохрипел Гарри. Его рука сама потянулась к шраму, который горел так сильно, словно его только что прижгли каленым железом. — Сказал… что я могу быть полезен. Что во мне есть «жилец».

Лицо Джайны побелело окончательно.

— Жилец… — повторила она. В её голосе зазвенела сталь, та самая, которой она встречала демонов. Она вдруг рванулась к нему, схватила его за грудки своей слабой, дрожащей рукой и притянула к себе, вглядываясь в его зеленые глаза. — Что в тебе сидит, Поттер?! Отвечай!

— Я не знаю! — выкрикнул Гарри, пытаясь отцепить её пальцы. — О чем ты?!

— Я чувствовала это! — прошипела она ему в лицо. — Когда жрец коснулся твоего разума… я почувствовала резонанс. Там, на дне твоей души. Что-то черное. Мертвое. Но живое. Оно отозвалось ему!

Дамблдор шагнул к ним. Его тень накрыла их обоих. Лицо директора, обычно непроницаемое, сейчас выражало крайнюю степень тревоги. Он перевел взгляд на шрам Гарри, который воспалился и покраснел, а затем на руку Гарри.

— Гарри, твои ногти, — тихо сказал Дамблдор.

Гарри опустил взгляд.

Ногтевые пластины на его правой руке — той, которой он держал Джайну во время переноса — почернели. Не от грязи. Они стали цвета обсидиана, а кожа вокруг них покрылась тонкой сеткой фиолетовых венок, похожих на трещины в фарфоре.

— Порча Бездны, — констатировала Джайна, отпуская его рубашку и с отвращением глядя на свою собственную руку, где появились такие же следы. — Оно начало нас менять. Оно адаптировалось. Оно питается тем, что сидит в тебе, мальчишка.

Тонкс в углу издала сдавленный звук. Кингсли поднял палочку, но Дамблдор жестом остановил его.

— Ситуация критическая, — произнес директор. Его голос больше не был мягким. Это был голос генерала, проигрывающего битву. — Нимфадора, отправляйся за мадам Помфри. Немедленно. Скажи, что нам нужны стазис-зелья и всё, что у нее есть от проклятий крови. Мы переносим их в больничное крыло. Прямо сейчас.

— Переносим? — переспросила Джайна, пытаясь встать, но её ноги подогнулись. — Старик, если ты думаешь, что я дам себя связать…

— У вас нет выбора, мисс Праудмур, — жестко оборвал её Дамблдор. — И у Гарри тоже. Вы уже связаны. И то, что связывает вас, только что начало обед.

***

Перемещение в больничное крыло Гарри помнил смутно, урывками, словно сквозь грязное стекло.

Он помнил ощущение полета — их левитировали, потому что идти они уже не могли. Помнил, как рука Джайны, холодная и липкая, судорожно сжимала его запястье, будто это был единственный трос над пропастью. Помнил бледное, искаженное тревогой лицо мадам Помфри, которая встретила их в дверях лазарета, и её сдавленный вскрик, когда она увидела их руки.

— Мерлин всемогущий! — её голос, обычно строгий и спокойный, сорвался на визг. — Альбус, что вы с ними сделали?! Это не просто истощение! Посмотрите на ткани!

Она указывала на почерневшие ногти Гарри и фиолетовую паутину вен, ползущую вверх по предплечью Джайны.

— Это живая гниль, Поппи, — голос Дамблдора звучал тяжело, как погребальный колокол. — След магии, которой не место в нашем мире. Нам нужно стабилизировать их. Немедленно. Но предупреждаю: их нельзя разделять. Ни на дюйм.

Больничное крыло Хогвартса, обычно оплот тишины и крахмальных простыней, мгновенно превратилось в полевой госпиталь. Мадам Помфри, подавив панику, действовала с пугающей скоростью.

Она взмахнула палочкой, и две стандартные железные койки с грохотом сдвинулись, с лязгом сцепившись бортами. Матрасы срослись, образуя одно широкое, странное ложе посреди пустой палаты.

— Кладите их сюда! — скомандовала она. — Осторожно!

Гарри почувствовал, как спина коснулась мягкого. Рядом, продавив матрас, опустилась Джайна. Её голова безвольно мотнулась и упала на подушку рядом с его лицом. Она была в сознании, но её взгляд был расфокусирован, устремлен в пустоту потолка.

— Пить, — одними губами прошептала она.

Мадам Помфри уже была рядом с подносом, уставленным флаконами.

— Сейчас, милая, сейчас… — бормотала она, поднося к губам Джайны кубок с чем-то густым и зеленым. — Это Костерост и укрепляющее. Придется потерпеть.

Джайна сделала глоток и закашлялась, её лицо исказилось от горечи.

Затем целительница повернулась к Гарри.

— А это тебе, Поттер. Без возражений.

Гарри проглотил зелье. Оно обожгло горло, как жидкий огонь, но дрожь в теле почти сразу утихла, сменившись свинцовой тяжестью.

— А теперь руки, — мадам Помфри достала банку с серебристой, пахнущей мятой мазью.

Она начала наносить мазь на почерневшие пальцы Гарри. Боль была адской — словно кожу сдирали наждаком, — но Гарри стиснул зубы, глядя на Джайну. Ей мазали запястья и плечо, где горела руна. Она не издала ни звука, только слезы беззвучно катились из уголков её глаз, исчезая в спутанных белых волосах.

— Ткани не просто отмирают, — пробормотала Помфри, обращаясь скорее к Дамблдору, стоявшему в ногах кровати. — Они меняются. Структура кожи… она становится похожей на… камень? Или хитин? Я никогда такого не видела.

— Порча Бездны пытается перестроить сосуд, — глухо отозвалась Джайна. Её голос был слаб, но ясен. Зелья подействовали. — Если мы не остановим это… мы перестанем быть людьми.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием.

— Мы остановим, — твердо сказал Дамблдор. — Но сейчас вам нужен сон. Усыпляющее зелье уже в вашей крови. Не сопротивляйтесь ему.

Гарри почувствовал, как веки наливаются тяжестью. Мир начал расплываться. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в забытье, была рука Джайны. Она нащупала его ладонь под одеялом и сжала её. Не ласково. Жестко. Как солдат сжимает оружие перед боем.

***

Гарри вынырнул из сна резко, словно кто-то дернул его за плечо.

В палате было темно. Только лунный свет лился через высокие стрельчатые окна, расчерчивая пол серебряными квадратами.

Он лежал на боку. Прямо перед его лицом, так близко, что он мог пересчитать ресницы, спала Джайна Праудмур.

Во сне с её лица исчезла маска высокомерия и ярости. Она выглядела… просто девушкой. Очень красивой, очень бледной и очень уставшей девушкой, которой досталось слишком много боли. Её губы были чуть приоткрыты, дыхание щекотало щеку Гарри.

Её рука все еще крепко держала его ладонь, лежащую на подушке между их головами.

Гарри замер, боясь пошевелиться. Ситуация была настолько сюрреалистичной, что мозг отказывался её обрабатывать. Он, Гарри Поттер, лежит в одной кровати с могущественной волшебницей из другого мира, которая может заморозить его дыханием, если он сделает что-то не то.

В углу палаты что-то скрипнуло.

Гарри медленно, стараясь не тревожить спящую Джайну, повернул голову на звук. Шея затекла и отозвалась хрустом, но он не обратил на это внимания.

В дальнем углу палаты, у самого входа, стоял неудобный деревянный стул. На нем, приняв позу сломанного манекена, спал Рон Уизли. Его голова запрокинулась назад, рот был слегка приоткрыт, а длинные ноги вытянуты так, что перекрывали проход. На коленях у него лежала палочка, готовая в любой момент скатиться на пол.

Гарри почувствовал укол вины и тепла. Рон не ушел в башню Гриффиндора. Он остался здесь, караулить, несмотря на авроров за дверью.

— Рон… — прошептал Гарри. Голос был скрипучим, как несмазанная петля.

Рон дернулся во сне, всхрапнул и резко выпрямился, едва не уронив палочку. Его глаза, затуманенные сном, бешено заморгали, фокусируясь на полумраке палаты.

— А? Что? Пауки?! — выпалил он, хватаясь за подлокотники.

Затем его взгляд упал на сдвоенную кровать в центре комнаты.

Глаза Рона округлились до размеров блюдец. Сон как рукой сняло.

Он увидел Гарри. Бледного, с черными кругами под глазами.

И он увидел её.

Девушку с белыми волосами, которая спала на соседней подушке. Их плечи соприкасались. Их руки были сплетены поверх одеяла.

— Мерлиновы кальсоны… — выдохнул Рон, вскакивая со стула. Стул с грохотом опрокинулся.

Звук упавшего дерева в тишине лазарета прозвучал как выстрел пушки.

Реакция Джайны была мгновенной и пугающей.

Она не заворочалась, не зевнула. Она перешла из состояния глубокого сна в состояние полной боевой готовности за долю секунды.

Её синие глаза распахнулись. В них не было сна — только ледяной расчет.

Она резко села, инстинктивно пытаясь разорвать дистанцию и оценить угрозу. Её рука — та, что не держала Гарри — взметнулась, пальцы сложились в знак заклинания.

Но резкое движение стоило ей дорого.

Узы Крови, потревоженные рывком, натянулись.

— Ахх! — Джайна согнулась пополам, хватаясь за грудь свободной рукой. Руна на её плече полыхнула черным светом, видимым даже сквозь пижаму.

Гарри тоже вскрикнул, почувствовав, как его сердце сжали ледяные тиски.

— Не двигайся! — прохрипел он, хватая её за плечо, чтобы удержать. — Джайна, не дергайся!

Она замерла, тяжело дыша, её лоб покрылся испариной. Боль отступала медленно, неохотно, как отлив, оставляя на песке острые камни.

Она медленно подняла взгляд. Сначала на Гарри — с гневом и унижением. Потом — на Рона, который стоял у подножия кровати, бледный как полотно.

— Кто… это? — спросила она. Её голос был тихим, но от него веяло таким холодом, что Рон невольно сделал шаг назад.

— Это Рон, — быстро сказал Гарри, чувствуя, как неловкость ситуации накрывает его с головой. — Мой друг. Лучший друг. Он… он не опасен.

Джайна прищурилась, сканируя долговязого рыжего парня. В её мире рыжие часто были либо пьяницами в тавернах, либо дикими дворфами Громового Молота. Этот выглядел как испуганный оруженосец.

Она медленно, с достоинством оскорбленной королевы, опустила руку с незавершенным заклинанием.

Рон переводил взгляд с Гарри на Джайну, потом на их сцепленные руки. Его лицо выражало сложную гамму чувств: от облегчения, что Гарри жив, до полного шока от увиденного.

— Гарри, — сипло произнес Рон. — Ты… э-э… ты как, приятель? И… почему она… почему вы…

Он неопределенно помахал рукой, указывая на кровать.

— Мы не можем расцепиться, Рон, — мрачно ответил Гарри, поднимая их соединенные руки, чтобы показать другу почерневшие ногти и фиолетовые вены. — Это проклятие. Если я отпущу её… мы, вероятно, умрем. Или превратимся во что-то… нехорошее.

Рон позеленел, разглядев их руки в лунном свете.

— Выглядит жутко, — честно признал он. — Мама с ума сойдет.

Джайна фыркнула. Она откинулась на подушки, понимая, что бой отменяется, но унижение от присутствия свидетеля никуда не делось.

— Твой друг обладает исключительной наблюдательностью, — ядовито заметила она, не глядя на Рона. — А теперь, если парад уродов окончен… может, кто-нибудь объяснит мне, где, во имя Бездны, я нахожусь? Вчера ваш старик сказал «Хогвартс». Это название замка или тюрьмы?

Рон моргнул.

— Тюрьмы? Ты чего? Это лучшая школа волшебства в мире!

Джайна медленно повернула голову к нему. Её губы скривились в усмешке, в которой не было ничего веселого.

— Школа… — повторила она с горечью. — Значит, моя судьба теперь зависит от двух школьников с деревянными палочками. Потрясающе. Просто потрясающе.

Она закрыла глаза, отворачиваясь от них обоих, но её пальцы сжали руку Гарри еще крепче. Ей было страшно, и этот страх она ненавидела больше всего на свете.

***

Тишина в больничном крыле была обманчивой. Она звенела напряжением, как натянутая струна лютни, готовая лопнуть.

Гарри лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как холод от Джайны просачивался в его бок. Это было странное ощущение — не просто температура, а присутствие. Словно у него появилась фантомная конечность, которая болела и мерзла.

Внезапно Джайна пошевелилась.

Гарри повернул голову. Она лежала с закрытыми глазами, но её лицо было искажено гримасой сосредоточенности. Её пальцы, лежащие на простыне рядом с его рукой, мелко подрагивали, словно она играла на невидимом инструменте.

— Хватит… — прошептала она. Голос был тихим, но резким.

— Что? — не понял Гарри.

— Хватит прятаться, — она открыла глаза. В них не было сна. В них горел тот самый аналитический холод, который Гарри видел у Гермионы перед экзаменами, только умноженный на сто и приправленный яростью.

Она с усилием, преодолевая слабость, приподняла руку. Движение было медленным, дрожащим. Её пальцы сложились в сложный жест, и между ними замерцал тусклый голубой свет — бледный призрак её былой мощи.

Воздух вокруг задрожал. Гарри почувствовал, как волоски на руках встали дыбом.

— Что ты делаешь? — он дернулся, но Узы тут же отозвались болью в сердце, пригвоздив его к месту.

— Тихо, — отрезала Джайна.

Свет в её руке сгустился в тонкую, почти прозрачную нить. Она протянулась к нему — не к его телу, а куда-то глубже. Гарри ожидал удара, но нить прошла сквозь его футболку, сквозь грудную клетку и коснулась… чего-то внутри.

Это ощущалось как ледяной сквозняк, гуляющий внутри души.

Джайна резко втянула воздух. Её зрачки расширились.

— Ага… — выдохнула она, и в её голосе смешались отвращение и мрачный триумф. — Вот ты где.

Нить в её руке вдруг изменила цвет. Из чистой голубой она стала грязно-багровой, а потом почернела, как будто её окунули в мазут. Джайна с шипением разжала пальцы, разрывая заклинание. Черная дымка рассеялась, оставив в воздухе запах серы и гнили.

Она рухнула обратно на подушку, тяжело дыша. На её лбу выступила испарина.

— В тебе что-то есть, Поттер, — сказала она, глядя в потолок невидящим взглядом. — Проклятие жреца искало меня. Искало пустоту, которую можно заполнить Бездной. Но оно зацепилось за тебя. Я всё думала — почему? Ты же просто мальчишка. Слабый маг.

Гарри почувствовал укол обиды, но промолчал.

— А теперь я вижу, — продолжила она жестко. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Там, на дне твоей сущности. Сидит паразит. Черный, гнилой осколок чужой души. Проклятие реагирует на него. Оно узнает «своего». Чье это, Поттер?

Гарри похолодел. Сердце пропустило удар.

Он вспомнил второй курс. Тайную Комнату. Дневник Тома Реддла. Слова Дамблдора о том, что Волдеморт вложил в него часть себя.

И шрам. Шрам, который болел, когда Он был рядом.

— Я… я не знаю точно, — пробормотал он, пытаясь отвести взгляд, но Джайна схватила его за подбородок ледяными пальцами, заставляя смотреть на неё.

— Не лги мне! — прошипела она. — Я чувствую этот смрад. Это некромантия высшего порядка. Кто оставил это в тебе?

— Волдеморт, — выдавил Гарри. Имя далось с трудом. — Темный маг, который убил моих родителей. Он… он пытался убить и меня. Заклятие отскочило. И остался шрам.

Джайна отпустила его лицо, словно испачкалась.

— Шрам… — она посмотрела на молнию на его лбу. — Нет, это не просто шрам. Это рана в душе. Он отколол кусок себя и спрятал в тебе? Как в филактерии?

— Филактерии? — переспросил Гарри.

— Сосуд для души лича, — пояснила она мрачно. — Чтобы стать бессмертным. Мерзость.

Она закрыла глаза, и её лицо исказилось от понимания.

— Теперь всё сходится. Жрец хотел сделать меня матерью их бога. Но мой разум был закрыт. А ты… ты носил в себе открытую дверь. Осколок тьмы. Проклятие почуяло родственную магию и рванулось к тебе, как акула на кровь.

В этот момент дверь больничного крыла открылась. Вошел Дамблдор.

Он выглядел спокойным, но его взгляд мгновенно скользнул по их лицам, оценивая напряжение.

— Я чувствую, вы продвинулись в понимании ситуации, — произнес он мягко, подходя к кровати.

Джайна попыталась сесть, опираясь на локоть. Её гордость не позволяла ей лежать перед «лидером клана», даже если сил не было совсем.

— Ваш мальчик, — прохрипела она, указывая на Гарри дрожащей рукой, — ходячая бомба. В нем сидит кусок души другого мага. И моё проклятие сейчас жрет этот кусок, срастаясь с ним.

Дамблдор остановился. На секунду — всего на долю секунды — в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Или на глубокую скорбь.

— Вы проницательны, мисс Праудмур, — тихо сказал он. — Я подозревал это. Но услышать подтверждение от мага другой школы…

— Подозревали? — перебил Гарри, и его голос дрогнул. — Профессор, вы знали? Что во мне… это?

Дамблдор посмотрел на него с бесконечной усталостью.

— Я догадывался, Гарри. Магия той ночи была слишком сложной.

Джайна фыркнула. Смех получился лающим, злым.

— Догадки, — выплюнула она. — Вы играете жизнями, старик. Это симбиоз. Проклятие Бездны и этот… Осколок. Они нашли друг друга. Они переплетаются. Если мы не разорвем это, они сольются. И тогда…

Она замолчала, глядя на свою руку, где фиолетовые вены пульсировали в такт сердцу Гарри.

— …и тогда родится что-то новое. И оно уничтожит нас обоих.

Дамблдор не стал тратить время на утешения. Его лицо окаменело, превратившись в маску сурового полководца. Он взмахнул палочкой — резко, без привычной плавности, — и стулья, тумбочки, даже спящий Рон (вместе со стулом) отлетели к стенам, освобождая пространство вокруг сдвоенной кровати.

— Если это симбиоз, — произнес директор, и его голос звенел от напряжения, — мы должны увидеть его структуру. Немедленно. Пока оно не укоренилось окончательно.

Он начал ходить вокруг их ложа, бормоча заклинания на языке, от которого у Гарри заболели зубы. С кончика Бузинной палочки срывался серебристый поток, выжигая на каменном полу сложные, угловатые руны.

Джайна следила за ним с мрачным одобрением.

— Руны Истинного Зрения? — хрипло спросила она. — Рискованно. Если мы посмотрим в Бездну, Бездна может посмотреть в ответ.

— Она уже смотрит, мисс Праудмур, — не останавливаясь, ответил Дамблдор. — Она уже внутри. Мы просто включаем свет в комнате, где затаился монстр.

Он замкнул круг. Серебряное сияние вспыхнуло, отрезая их от остального мира. Звуки замка исчезли. Даже храп Рона умолк. Остался только гул — низкий, вибрирующий звук, похожий на работу гигантского сердца.

— Возьмитесь за руки, — приказал Дамблдор, вступая в круг. — И не разрывайте контакт, что бы вы ни увидели. Ваша связь — это единственный трос, который удержит вас от безумия.

Гарри посмотрел на Джайну. Она была бледной, её губы были плотно сжаты, но в глазах горела решимость человека, идущего на эшафот с гордо поднятой головой. Она сама протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её пальцы были ледяными и влажными от пота.

— Не смей сходить с ума, Поттер, — прошептала она. — Я не потащу тебя обратно на себе.

— Я постараюсь, — нервно ответил Гарри.

Дамблдор поднял палочку над их сцепленными руками.

— Revelio Maxima. Ostende Tenebris. (Яви величайшее. Покажи тьму.)

Реальность не просто исчезла. Её содрали, как кожу.

Гарри закричал, но звука не было.

Они больше не были в Хогвартсе. Они висели в пустоте. Вокруг была не тьма, а отсутствие света — густая, маслянистая чернота, которая давила на глаза.

Но они были не одни.

Перед ними, возвышаясь на сотни футов, пульсировала жуткая конструкция. Это выглядело как переплетение двух гигантских, уродливых деревьев.

Одно было соткано из фиолетовых теней, щупалец и глаз. Магия Сумеречного Молота. Оно извивалось, шептало тысячами голосов, истекало черной слизью.

Второе было ядовито-зеленым, похожим на дым или гнилой туман. Оно шипело, как змея, и пахло смертью. Магия Волдеморта. Осколок души.

Гарри с ужасом увидел, что эти две силы не борются.

Они смешивались.

Фиолетовые щупальца Бездны обвивали зеленый туман, впиваясь в него присосками, высасывая некротическую энергию. А зеленый туман, в свою очередь, проникал в структуру Бездны, кристаллизуя её, придавая хаосу жесткую, злую форму.

— Смотри… — голос Джайны прозвучал прямо у Гарри в голове. Он почувствовал её ментальное присутствие рядом с собой — яркую, холодную искру света в этом океане мрака. — Смотри, что они делают.

Гарри присмотрелся. В центре этого чудовищного сплетения, там, где фиолетовое и зеленое сливались в черный, пульсирующий узел, были… они.

Две крошечные фигурки. Гарри и Джайна.

Они были коконами. Узел питался ими.

Проклятие Бездны использовало Осколок Волдеморта как «переходник», чтобы закрепиться в этом мире. А Осколок, получив подпитку от древней мощи Старых Богов, разрастался, становясь сильнее, чем когда-либо.

Внезапно туман сгустился. Из зеленой дымки сформировалось лицо. Плоское, змеиное, с красными щелями глаз. Волдеморт. Но искаженный, огромный, словно бог.

А из фиолетовых теней соткалась фигура Жреца в капюшоне.

Они говорили не ртами. Их мысли гремели, как гром.

— Сосуд был слаб… — пророкотал Жрец, и от его голоса Гарри почувствовал, как трещат его кости.

— Но Кровь нашла Кровь… — прошипел Волдеморт. — Мальчишка принадлежит мне. Но теперь… ты дал мне новую пищу.

— Мы разделим трапезу, — ответил Жрец. Щупальце ласково погладило призрачное лицо Волдеморта. — Твоя злоба структурирует мой Хаос. Мой Хаос напитает твою Вечность.

— А они? — змеиные глаза скользнули вниз, прямо на Гарри и Джайну, висящих в пустоте.

— Они — фундамент, — хором ответили чудовища. — Они сгорят, чтобы мы воплотились. Здесь. В этом мире.

Джайна рядом с Гарри ментально закричала от ярости.

— НЕТ! — её воля ударила, как ледяной таран. — Я не фундамент! Я — Праудмур!

Она попыталась ударить магией, но в этом мире у неё не было рук. У неё была только воля. Голубая вспышка её ярости лишь на секунду осветила мрак, но тут же была поглощена фиолетовой слизью.

— Тихо, маленькая мать… — прошелестел Жрец. — Спи. Скоро боли не будет. Будет только Служение.

Щупальца потянулись к ним. Огромные, склизкие, неотвратимые.

— ГАРРИ! — голос Дамблдора прорвался сквозь кошмар, как луч солнца сквозь тучи. — РАЗРЫВАЙТЕ КОНТАКТ! СЕЙЧАС!

Гарри почувствовал рывок. Кто-то (Дамблдор?) силой выдирал их из видения.

Мир закружился. Чернота лопнула.

БАМ.

Гарри подбросило на кровати. Он судорожно вдохнул воздух, пахнущий лазаретом, и его тут же вырвало желчью на пол.

Рядом Джайна билась в конвульсиях, выгнувшись дугой. Из её носа хлестала кровь.

Дамблдор стоял над ними, тяжело опираясь на посох. Серебряные руны на полу дымились и таяли. Лицо директора было серым.

— Мерлин… — прошептал он, глядя на то, как успокаиваются судороги Джайны. — Я боялся этого. Но реальность оказалась хуже.

Гарри вытер рот рукавом, чувствуя, как дрожат руки.

— Они… они строят тело, — прохрипел он, глядя на Дамблдора безумными глазами. — Проклятие и Осколок. Они строят тело. Из нас.

Джайна со стоном перевернулась на бок, сплевывая кровь. Её глаза горели такой ненавистью, что, казалось, она сейчас подожжет воздух.

— Паразит, — прошипела она, глядя на Гарри. — Ты носишь в себе паразита, который пригласил в мой дом убийц.

— Я не знал! — крикнул Гарри.

— Это уже неважно, — голос Дамблдора был тверд и холоден, как лед. — Теперь мы знаем врага в лицо. Это не просто проклятие. Это попытка вторжения. Старые Боги Азерота пытаются проникнуть в наш мир, используя осколок души Волдеморта как дверь. А вас двоих — как дверной косяк.

Он выпрямился, и в его фигуре снова появилась та пугающая мощь, которую он скрывал за маской доброго дедушки.

— Мы не позволим им открыть эту дверь.

***

Гарри лежал на боку, судорожно хватая ртом воздух. Его всё ещё мутило после видения смешивающихся сущностей. Желчь на полу исчезла — Дамблдор убрал её невербальным взмахом палочки, но кислый вкус во рту остался, напоминая о том, что увиденное было реальностью, а не кошмаром.

Джайна медленно, со стоном, перевернулась на спину. Она была бледнее простыней. Кровь из носа остановилась, но под носом осталась красная корка. Её грудь вздымалась неровно, рывками.

— Они строят мост… — прошептала она, глядя в каменный свод потолка невидящим взглядом. — Из моих костей и твоей души.

Дамблдор стоял над ними, опираясь на посох, словно внезапно постарел на десяток лет. Сияние его голубых глаз погасло, сменившись мрачной решимостью полководца, который видит, что враг уже прорвал ворота.

— Ситуация беспрецедентна, — произнес он глухо. — Стандартные методы контрпроклятий здесь бесполезны. Если мы попытаемся выжечь порчу Бездны, Осколок внутри Гарри отреагирует защитной вспышкой, которая убьет его. Если мы попытаемся извлечь Осколок… Бездна заполнит освободившееся место и поглотит его разум.

— И что? — Джайна повернула голову. В её голосе, несмотря на слабость, лязгнул металл. — Вы предлагаете нам просто лежать здесь и ждать, пока нас переварит этот… симбионт?

— Нет, — Дамблдор выпрямился. — Я предлагаю выиграть время. Мне нужно в Отдел Тайн. Там есть архивы, касающиеся… природы душ и сущностей извне. Я найду способ разорвать этот цикл. Но до тех пор…

Он посмотрел на них тяжелым взглядом.

— …до тех пор вы должны оставаться вместе. Ваша физическая близость стабилизирует магический фон. Вы — две части одной бомбы. Пока вы соединены, детонатор не сработает.

Дверь больничного крыла снова открылась. Мадам Помфри, вернувшаяся с новыми запасами зелий, замерла на пороге, увидев состояние своих пациентов и мрачного директора.

— Альбус! — возмутилась она, подбегая к кровати. — Вы их убиваете! Посмотрите на пульс! Посмотрите на ауру! Им нужен покой, а не допросы!

— Ты права, Поппи, — кротко согласился Дамблдор, отступая. — Я ухожу. Кингсли и Тонкс останутся за дверью. Никто, кроме персонала, не должен входить.

Он бросил последний взгляд на Гарри.

— Будь сильным, Гарри. И ты, мисс Праудмур… постарайтесь не убить его. Он — ваш единственный щит от Бездны, как бы иронично это ни звучало.

Джайна ничего не ответила. Она лишь отвернулась к стене, сжав зубы так, что на скулах заиграли желваки.

Дверь за директором закрылась с мягким, но окончательным щелчком, отрезая их от ответов и оставляя наедине с тишиной, нарушаемой лишь тихим сопением Рона в углу.

***

Мадам Помфри погасила магические шары под потолком, оставив гореть лишь один тусклый ночник на тумбочке. Тени в огромном зале лазарета удлинились, превратившись в зловещих стражей.

— Спать, — приказала целительница тоном, не терпящим возражений. — Оба. И не вздумайте разрывать контакт. Если я увижу, что показатели снова скачут, я привяжу вас друг к другу магическими путами. Я не шучу.

Она ушла в свой кабинет, плотно прикрыв дверь.

Тишина навалилась на них тяжелым ватным одеялом.

Гарри лежал на спине, боясь пошевелиться. Слева от него, на той же сдвоенной кровати, лежала Джайна Праудмур. Между их телами было не больше пары дюймов. Он чувствовал тепло её плеча, слышал её дыхание, вдыхал запах её волос — сложная смесь гари, крови, лечебных зелий и того странного, холодного аромата фиалок и морской соли.

Ситуация была чудовищно неловкой. Ему четырнадцать. Он в одной постели с девушкой, которая выглядит как падший ангел и может убить его взглядом. И при этом внутри него сидит кусок души убийцы его родителей, который сейчас «смешивается» с её проклятием.

Джайна зашевелилась.

— Ненавижу это, — прошептала она в темноту. Её голос был ломким, полным бессильной ярости. — Ненавижу этот мир. Ненавижу это тело. Ненавижу тебя, Поттер.

— Взаимно, — буркнул Гарри, глядя в потолок. — Я не просил быть твоим якорем.

— Якорем… — она горько усмехнулась. — Ты не якорь. Ты — клетка.

Она попыталась отодвинуться. Просто немного откатиться к краю кровати, чтобы создать хоть какое-то личное пространство. Чтобы не чувствовать его тепла.

Но стоило ей разорвать дистанцию на лишние десять сантиметров, как воздух между ними затрещал.

— Агх! — Джайна судорожно выдохнула, скручиваясь от боли. Руна на её плече полыхнула, и Гарри почувствовал, как его сердце сжали ледяные пальцы. Шрам прострелило острой болью.

— Стой! — Гарри рефлекторно дернулся к ней, хватая её за руку.

Джайна замерла. Её дыхание было рваным, со свистом.

Боль тут же отступила, сменившись вязким, наркотическим спокойствием. Проклятие получило своё. Оно хотело близости. Оно хотело, чтобы Сосуд и Ключ соприкасались.

Джайна медленно, с видимым отвращением к собственной слабости, вернулась на прежнее место. Но теперь она не просто лежала рядом.

Она с силой схватила руку Гарри своей холодной ладонью и переплела их пальцы.

Это не было романтичным жестом. Это была мертвая хватка утопающего.

— Не отпускай, — прошипела она, уткнувшись лбом в подушку, чтобы скрыть слезы унижения. — Если ты отпустишь… я вырву тебе сердце, клянусь Бездной.

— Не отпущу, — тихо ответил Гарри. Его рука онемела от силы её хватки, но он не жаловался. Тепло, разлившееся по венам от этого контакта, было пугающе приятным. Оно усыпляло боль.

Он повернул голову и посмотрел на неё. В тусклом свете ночника её профиль казался высеченным из мрамора. Красивая. Смертельно опасная. И абсолютно сломленная.

В углу всхрапнул Рон, перевернувшись на стуле. Этот звук, такой домашний и нелепый, немного разрядил атмосферу абсолютного кошмара.

Гарри закрыл глаза, чувствуя, как сознание уплывает.

Его рука была в руке Джайны.

В его душе шевелился Волдеморт.

В её крови пела Бездна.

— Спокойной ночи, — пробормотал он в пустоту.

Ответа не последовало. Только пальцы Джайны сжались чуть крепче, до боли в суставах, подтверждая, что она здесь, она жива, и она не собирается сдаваться.

Глава 3. Круговорот воспоминаний

Гарри проснулся от того, что задыхался.

Ему снилось, что он тонет. Ледяная вода заливала легкие, тянула на дно, где в темноте светились тысячи глаз. Он барахтался, пытаясь всплыть, но что-то тяжелое обвило его ноги.

Он дернулся и открыл глаза.

Больничное крыло было залито утренним серым светом. Дождь барабанил по стеклам.

Гарри лежал на боку, судорожно хватая ртом воздух. Рядом, буквально нос к носу с ним, лежала Джайна.

Она не спала. Её глаза были открыты и смотрели на него с пугающей неподвижностью. Зрачки были сужены. На лбу блестела испарина.

Её рука сжимала его запястье так сильно, что Гарри почувствовал, как немеют пальцы.

— Ты… — прохрипела она. Её голос был сорван. — Ты кричал во сне.

Гарри моргнул, пытаясь отогнать остатки кошмара.

— Мне снилась вода, — прошептал он. — Холодная. Темная.

Джайна медленно разжала пальцы, выпуская его руку. На коже остались белые следы.

— Это был не твой сон, — сказала она глухо. — Это был Терамор. Момент, когда волна накрыла город. Ты… тонул вместе со мной.

Гарри сел, потирая лицо. Его трясло.

— Мерлин… — выдохнул он. — Это теперь всегда так будет? Мы будем смотреть сны друг друга, как кино?

— Кино? — переспросила Джайна, нахмурившись. — Не знаю этого слова. Но если ты имеешь в виду проклятый театр теней в наших головах, то да. Похоже на то.

Она попыталась сесть, и Гарри увидел, как тяжело ей это дается. Её движения были скованными, словно каждое сухожилие превратилось в ржавую проволоку. Она откинула одеяло и спустила ноги на пол.

На ней была та же больничная пижама, трансфигурированная мадам Помфри, но теперь она казалась ей тесной, неудобной.

— Мне нужно умыться, — заявила она тоном королевы, отдающей приказ, хотя её голос дрожал. — И в уборную.

Гарри замер. До него дошел смысл её слов.

И смысл их положения.

— Э-э… — протянул он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Мадам Помфри сказала, что нам нельзя разрывать контакт. Помнишь?

Джайна медленно повернула к нему голову. Её взгляд был убийственным.

— Я помню каждое слово этой целительницы, Поттер. И я помню, что если я отойду от тебя на пять шагов, то сдохну. Поэтому…

Она встала. Её качнуло, и Гарри инстинктивно вскочил, чтобы поддержать её. Их плечи соприкоснулись, и Узы одобрительно замурлыкали теплой волной, пробежавшей по венам.

— …поэтому ты пойдешь со мной, — закончила она с ледяной ненавистью к ситуации. — Прямо сейчас. Вставай.

Гарри сглотнул.

— Ты шутишь.

— Я похожа на шута? — рявкнула она. — Или ты предлагаешь мне справить нужду прямо здесь, в постели? Вставай, живо!

Это был худший момент в жизни Гарри Поттера. Хуже встречи с василиском. Хуже дементоров.

Он, красный как рак, встал с кровати. Ноги были ватными.

Рон в углу, к счастью, всё ещё спал, пуская слюни на подушку.

Они двинулись к дальней двери, за которой находилась ванная комната для пациентов. Шли бок о бок, почти касаясь локтями. Каждый шаг отдавался звоном натянутой цепи между их душами.

Они вошли в ванную. Небольшая комната, выложенная белым кафелем. Раковина, зеркало, душевая кабина и… кабинка туалета.

Джайна остановилась у двери кабинки. Она повернулась к Гарри. Её лицо пылало унижением, но подбородок был вздернут.

— Стой здесь, — процедила она. — Прямо у двери. И отвернись. Если ты повернешь голову хотя бы на градус… я узнаю. Я почувствую это. И тогда я выжгу тебе глаза.

— Я не собираюсь смотреть! — возмутился Гарри, отворачиваясь к раковине и утыкаясь взглядом в своё отражение. Он выглядел ужасно: всклокоченные волосы, круги под глазами, почерневшие ногти. — Мне это нужно не больше твоего!

Джайна зашла в кабинку. Дверь закрылась, но замок не щелкнул — она оставила щель, чтобы не разорвать магический контакт слишком сильно.

Гарри включил воду в раковине на полную мощь, чтобы заглушить любые звуки. Он стоял, вцепившись в фаянс до побеления костяшек, и молился всем богам, чтобы этот кошмар закончился.

Через вечность (на самом деле через две минуты) дверь скрипнула. Вода в раковине была выключена чьей-то холодной рукой.

Гарри поднял глаза и увидел в зеркале отражение Джайны, стоящей у него за спиной.

Она умылась. Капли воды стекали по её бледному лицу. Она смотрела на своё отражение — на юное лицо, на белые волосы, на шрамы.

— Я выгляжу как ребенок, — прошептала она с ужасом. — Это тело… оно слабое. Гормоны. Эмоции. Я не могу контролировать это.

Она подняла руку и коснулась зеркала. Её почерневшие ногти оставили след на стекле.

— Что они со мной сделали, Поттер? — в её голосе прозвучала такая детская, искренняя растерянность, что у Гарри сжалось сердце. — Я Архимаг. Я Лорд-Адмирал. Почему я… такая?

В этот момент Гарри почувствовал через Узы волну её отчаяния. Это было не просто расстройство. Это была паника человека, который проснулся в чужом теле.

— Мы разберемся, — сказал он тихо, не оборачиваясь, глядя ей в глаза через зеркало. — Дамблдор найдет способ.

Джайна криво усмехнулась отражению Гарри.

— Твой Дамблдор ищет способ спасти мир. А спасать меня… придется мне самой.

Внезапно дверь ванной распахнулась.

На пороге стояла Гермиона Грейнджер. С стопкой книг в руках и выражением абсолютного шока на лице.

Она увидела Гарри и незнакомую девушку в пижаме, стоящих в ванной в очень странной, напряженной близости.

— Гарри?! — взвизгнула Гермиона. — Рон сказал, что ты… что вы… О боже!

Гермиона Грейнджер застыла в дверях ванной, и стопка толстых книг в ее руках опасно накренилась. Ее взгляд метался между Гарри и незнакомкой.

Картина была, мягко говоря, двусмысленной. Гарри, мокрый, растрепанный, с красным лицом. И девушка — невероятно красивая, с мертвенно-бледной кожей и влажными белыми волосами, стоящая вплотную к нему в казенной пижаме. Воздух вокруг них буквально вибрировал от напряжения.

— Гарри Джеймс Поттер! — голос Гермионы сорвался на визг, но тут же упал до шепота, когда она заметила их руки. Почерневшие ногти Гарри. Фиолетовую сетку вен на запястье девушки. — Что… что с вами случилось?

— Гермиона, это… — начал Гарри, делая шаг из ванной.

Джайна двинулась синхронно с ним, словно тень. Это выглядело жутковато.

— …это долгая история, — закончил он, чувствуя себя бесконечно уставшим. — Знакомься. Это Джайна Праудмур. Она… из другого мира.

Гермиона моргнула. Ее мозг, привыкший обрабатывать информацию из учебников, дал сбой.

— Из другого мира? — переспросила она, скептически прищурившись. — Гарри, межмировые путешествия теоретически невозможны, согласно закону Гампа о…

— Еще одна ученица, — перебила ее Джайна. Ее голос был холодным и скучающим, как у экзаменатора, который слушает бездарный ответ. Она оперлась о косяк двери, скрестив руки на груди (что заставило Гарри сделать неловкий шаг ближе к ней). — И тоже считает, что вселенная ограничена ее библиотекой.

Гермиона вспыхнула. Она выпрямилась, перехватывая книги поудобнее.

— Прошу прощения, но я не «ученица». Я лучшая на курсе. А кто вы? И почему вы… — она неопределенно махнула рукой в сторону их близости, — …приклеены к Гарри?

— Мы прокляты, Грейнджер, — буркнул Гарри, проходя мимо нее к кровати. Джайна следовала за ним, сохраняя дистанцию ровно в полметра. — Узы крови. Если мы отойдем, нам конец.

Гермиона ахнула. Она бросила книги на соседнюю койку и подбежала к ним, на ходу доставая палочку.

— Узы крови? Это же темная магия! Высшей категории! Дайте мне посмотреть!

Она направила палочку на Джайну, намереваясь произнести диагностическое заклинание.

Реакция Джайны была мгновенной.

Она не стала доставать оружие. Она просто посмотрела.

В ее глазах вспыхнул такой ледяной, подавляющий авторитет, что Гермиона замерла. Это был взгляд не подростка, а существа, которое командовало армиями.

— Убери свою палочку, девочка, — тихо произнесла Джайна. — Не тычь в меня деревяшкой. Я не лабораторная крыса.

— Я пытаюсь помочь! — возмутилась Гермиона, но палочку опустила. — Я прочитала все о магических травмах! Если это проклятие…

— Ты ничего не знаешь об этом проклятии, — отрезала Джайна. — В твоих книжках не пишут о Бездне. Ты играешь с искрами, пока мы горим в инферно.

— Не смей со мной так разговаривать! — Гермиона топнула ногой. — Я пришла помочь Гарри, а ты ведешь себя как… как высокомерная…

— Как кто? — Джайна шагнула к ней, и воздух вокруг нее начал стремительно остывать. Иней пополз по спинке кровати. — Договаривай.

— Хватит! — вмешался Гарри, вставая между ними. — Прекратите обе!

Но было поздно. Вспышка гнева — искренняя, горячая злость Джайны на «выскочку» и ответное раздражение Гермионы — срезонировала с раздражением самого Гарри.

И Узы отреагировали.

Это была не просто боль. Это был удар хлыстом по душе.

Гарри и Джайна одновременно вскрикнули и согнулись пополам.

У Гарри возникло ощущение, что в его грудь залили расплавленный свинец. Шрам на лбу взорвался агонией.

Джайна упала на колени, хватаясь за горло. Черная руна на ее плече запульсировала яростным, багровым светом, и из-под бинтов снова потекла кровь.

— Агххх! — Джайна зашипела, ее лицо исказилось. — Оно… оно жрет… гнев!

В голове Гарри раздался смех. Тот самый. Двойной голос Жреца и Волдеморта.

«Да… Ссорьтесь. Ненавидьте. Ваша ярость — сладкий нектар. Чем больше вы злитесь, тем шире открывается Дверь…»

— Гарри! — Гермиона бросилась к нему, в ужасе глядя на то, как его лицо сереет.

— Не трогай! — прохрипел Гарри, отталкивая ее руку. — Не подходи… эмоции…

Он повалился на пол рядом с Джайной. Инстинкт выживания сработал быстрее разума. Он схватил ее за плечи, притягивая к себе. Джайна, задыхаясь, вцепилась в его футболку. Они прижались лбами друг к другу, тяжело дыша, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.

— Успокойся… — шептал Гарри, зажмурившись. — Дыши. Не злись на нее. Просто дыши.

— Ненавижу… — прохрипела Джайна, но ее голос слабел. Она заставляла себя подавить гнев, загнать его внутрь, заморозить. — Глупая девчонка…

— Она не знала, — Гарри гладил ее по спине, сам не осознавая этого. — Тише. Тише. Оно питается этим. Мы не можем ссориться. Мы не можем ненавидеть.

Через минуту боль начала отступать, оставляя после себя опустошение и тошноту.

Они сидели на полу, сцепившись в объятиях, как выжившие после кораблекрушения.

Гермиона стояла над ними, прижав ладони ко рту. В ее глазах стояли слезы ужаса. Она видела магию — темную, липкую ауру, которая вспыхнула вокруг них, когда они начали ссориться. И она видела, как эта аура утихла только тогда, когда они объединились.

— Гарри… — прошептала она дрожащим голосом. — Что это было?

Джайна подняла голову. Она была бледной, как смерть, но ее взгляд был ясным.

— Это, — сказала она, глядя на Гермиону без прежнего высокомерия, но с мрачной серьезностью, — цена. Мы не можем позволить себе роскошь эмоций. Любая ссора, любой гнев кормит тварь внутри нас.

Она посмотрела на Гарри, и в ее глазах мелькнул страх.

— Мы в ловушке, Поттер. Мы должны быть… в гармонии. Иначе оно сожрет нас за пару дней.

Гермиона медленно опустила руки. Ее мозг аналитика заработал, оттесняя эмоции.

— Эмоциональный резонанс… — пробормотала она. — Паразитическая связь, питающаяся негативным спектром.

Она посмотрела на Джайну уже по-другому. Не как на соперницу, а как на сложнейшую задачу.

— Вы правы, — сказала Гермиона твердо, хотя голос ее все еще дрожал. — Книги тут не помогут. Тут нужна дисциплина.

Джайна криво усмехнулась, все еще опираясь на Гарри.

— Дисциплина… — эхом отозвалась она. — Добро пожаловать в мой мир, маленькая волшебница. Здесь магия не машет палочкой. Здесь магия требует жертв.

***

Напряжение после вспышки боли медленно спадало, уступая место прозаическому, но настойчивому чувству голода. Желудок Рона в углу издал звук, похожий на брачный зов умирающего кита, окончательно разрушив атмосферу трагедии.

— Эм… — Рон покраснел, потирая живот. — Доброе утро? Гермиона, а ты случайно не прихватила что-нибудь с завтрака? А то я тут всю ночь на посту…

Дверь лазарета открылась, и мадам Помфри вкатила столик на колесиках. Запах овсянки, жареных тостов и тыквенного сока ударил в нос. Для Гарри это был запах Хогвартса. Для Джайны — запах чужого мира.

— Ешьте, — скомандовала целительница. — Вам нужны силы. И никаких разговоров о темной магии за едой, это портит пищеварение.

Она удалилась. Гермиона присела на край кровати Рона, всё еще с опаской поглядывая на Джайну.

Гарри и Джайна сидели на своей сдвоенной койке, опираясь спинами на подушки. Поднос стоял у них на коленях — один на двоих, потому что их руки (левая Гарри и правая Джайны) были переплетены под столом, чтобы поддерживать контакт. Свободными руками они взяли ложки.

Джайна с подозрением понюхала овсянку.

— Это что? — спросила она, брезгливо приподняв ложку с серой массой. — Клейстер для обоев?

— Это каша, — буркнул Гарри, отправляя ложку в рот. — Полезно. Ешь.

Джайна вздохнула так, словно шла на эшафот, и попробовала.

И тут случилось это.

Связь, расслабленная едой и снижением агрессии, снова «протекла». Но на этот раз не кошмаром.

Джайна вдруг замерла с ложкой у рта. Её глаза расширились, а уголок губ дернулся в предательской ухмылке.

— Серьезно, Поттер? — фыркнула она, поворачиваясь к нему. В её взгляде плясали веселые искры. — Ты надул женщину?

Гарри поперхнулся тостом.

— Что?

— Твое воспоминание, — Джайна хихикнула. Это был странный звук для Леди-Адмирала — девичий, почти хулиганский. — Я вижу толстую женщину, которая раздувается, как дирижабль гоблинов, и улетает в небо. И собаку, которая висит у неё на ноге. Это что, твоя родственница?

Гарри почувствовал, как уши вспыхивают огнем.

— Это тетя Мардж! — прошипел он. — И это было случайно! Я потерял контроль!

— Случайно? — Джайна уже откровенно веселилась, забыв про невкусную кашу. — О нет, это было искусство. Ты применил заклинание раздувания на человеке без палочки. Грубо, конечно, никакой элегантности. Но как она летела! — Она изобразила рукой полет шарика. — «Гарри, не смей!» Бам! Великолепно. Я бы в твоем возрасте просто превратила её в овцу, но запустить в стратосферу — это стиль.

Рон с соседней койки загоготал, брызгая соком.

— Она видела Мардж? О, это классика!

Гарри насупился. Ему было стыдно, но в то же время… Джайна не осуждала его. Она смеялась вместе с ним, а не над ним. Это чувствовалось через связь — теплая волна веселья, которая гасила боль.

— Ах так? — Гарри прищурился. — Ну ладно. Если ты хочешь копаться в моем грязном белье, я тоже могу посмотреть.

Он сосредоточился на связи, пытаясь поймать «волну» Джайны. Это было легче, чем казалось. Стоило только захотеть найти что-то смешное, как проклятие услужливо подкинуло картинку.

Гарри моргнул. А потом расплылся в широкой улыбке.

— Ого, — протянул он. — А кто это у нас тут такой… розовый?

Улыбка Джайны погасла. Она напряглась.

— Не смей, Поттер.

— Даларан, — комментировал Гарри, глядя в пустоту перед собой. — Библиотека. Тебе лет пятнадцать? Ты пытаешься впечатлить какого-то парня… светлые волосы, принц? Артас?

— Заткнись, — прошипела Джайна, но щеки её порозовели.

— Ты пытаешься создать водяного элементаля, — безжалостно продолжал Гарри. — Чтобы он подарил ему цветок. Романтично. Ой… что-то пошло не так.

Он не выдержал и рассмеялся.

— Джайна, ты облила принца с ног до головы! Элементаль лопнул, как пакет с водой! И у принца мокрые штаны!

— Это была сложная трансмутация! — возмутилась Джайна, пихнув его локтем в бок. Теперь красной была она. — Я ошиблась в формуле давления! И вообще, он сказал, что это освежает!

— Ага, конечно, — фыркнул Гарри. — Ты там стоишь такая красная, что волосы кажутся розовыми. «Простите, Ваше Высочество, я хотела как лучше!» Великий Архимаг в луже воды.

— Я была ученицей! — Джайна попыталась выглядеть сурово, но не смогла. Она улыбалась. Смущенно, но тепло. — И Артас тогда смеялся. Это был… хороший день.

Она вдруг замолчала. Воспоминание было светлым, но тень будущего лежала на нем. Однако сейчас, пропущенное через призму подколов Гарри, оно потеряло свою трагическую остроту. Оно стало просто смешным случаем из школы.

Гермиона смотрела на них с открытым ртом. Она переводила взгляд с Гарри на Джайну и обратно.

— Вы… вы смеетесь? — спросила она недоверчиво. — Пять минут назад вы корчились от боли, а теперь обсуждаете мокрые штаны принцев?

Джайна пожала плечами, отправляя в рот ложку овсянки. Теперь каша казалась не такой уж противной.

— Смех — это тоже магия, Грейнджер, — сказала она наставническим тоном, но подмигнула Гарри. — И, видимо, единственное, что позволяет мне не убить твоего друга за то, что он видел мой позор.

— Один-один, Праудмур, — усмехнулся Гарри, доедая тост. — Тетя Мардж против мокрого принца. Ничья.

Они продолжили завтрак. Их руки под столом все еще были сцеплены в «замок выживания», но теперь это не ощущалось как кандалы. Скорее, как рукопожатие сообщников.

***

Завтрак подошел к концу. Мадам Помфри, ворча о крошках в постели, убрала поднос. Напряжение немного спало благодаря «дуэли воспоминаний», но воздух всё еще был наэлектризован.

Гермиона, которая все это время нервно перекладывала книги с места на место, вдруг хлопнула себя по лбу.

— О боже! Я совсем забыла из-за всего этого кошмара!

Она полезла в свою сумку (которая выглядела подозрительно бездонной) и вытащила оттуда сверток, перевязанный бечевкой, и небольшую коробку, от которой пахло выпечкой.

— Гарри, — её голос смягчился. — С днем рождения.

Гарри моргнул. Он действительно забыл. События ночи — жрец, портключ, Джайна, проклятие — вытеснили из головы календарь.

— Сегодня тридцать первое? — глупо спросил он.

— Да, дружище, — подал голос Рон с соседней койки, потягиваясь. — Мама прислала тебе пирог с патокой. Я его охранял всю ночь, чтобы не съесть. Это был самый героический поступок в моей жизни, между прочим.

Гарри слабо улыбнулся.

— Спасибо, Рон. Гермиона.

Джайна сидела рядом, безучастно глядя на коробку. Её лицо снова стало непроницаемым.

— День рождения? — переспросила она. Тон был ровным, но Гарри через Узы почувствовал укол… зависти? Нет, скорее, недоумения. Словно она смотрела на инопланетный ритуал.

— Ну да, — Гарри принял коробку одной рукой (вторая все еще сжимала руку Джайны). — Мне четырнадцать.

Джайна хмыкнула.

— Четырнадцать… — она покачала головой, глядя на свои колени. — В моем мире в этом возрасте оруженосцы уже чистят мечи после битвы. А орки проходят инициацию охотой.

— У нас тут не орки, — заметил Гарри, открывая коробку. Внутри лежал немного помятый, но аппетитный пирог с надписью «Гарри» из зеленой глазури. — Хочешь кусок?

Джайна посмотрела на пирог как на артефакт темной магии.

— Праздновать то, что ты прожил еще год? — тихо спросила она. — Странная традиция. Мы обычно празднуем победы. Или поминаем павших. Просто выживание… это не заслуга. Это удача.

— Для Гарри выживание — это как раз победа, — жестко вставила Гермиона. — Учитывая, сколько раз его пытались убить.

Джайна подняла взгляд на Гарри. Узы дернулись, передавая странное чувство — смесь уважения и жалости.

— Справедливо, — кивнула она. — Если за тобой охотится лич… то есть, темный лорд… каждый рассвет — трофей.

Гарри отломил кусок пирога. Он протянул его Джайне, но она покачала головой.

— Я не голодна. Ешь. Это твой день.

Гарри начал жевать пирог, чувствуя себя странно. Праздник в лазарете, с рукой, прикованной к девушке из другого мира.

— А у тебя когда? — спросил он неожиданно, проглотив кусок.

Джайна вздрогнула. Вопрос застал её врасплох.

— Что?

— День рождения, — пояснил Гарри. — Когда он у тебя? Мы же теперь… вроде как соседи. Надо знать.

В палате повисла тишина. Рон и Гермиона тоже посмотрели на Джайну с любопытством.

Леди Праудмур, казалось, впервые за всё время растерялась. Она нахмурилась, глядя в окно, где дождь сменился серым лондонским небом. Её губы беззвучно шевелились, словно она производила сложные вычисления.

— Я… — она запнулась. — Я не помню.

— Как это — не помнишь? — удивился Рон.

— Так, — отрезала Джайна, и в её голосе зазвенел лед. — Последний раз я отмечала его в Даларане. До падения Лордерона. До чумы. До того, как сгорело Мировое Древо. До Терамора.

Она повернулась к Гарри, и он увидел в её глазах бездну прожитых лет, запертую в юном теле.

— Война стирает календари, Поттер. Остаются только даты битв. Я знаю, когда пал мой отец. Я знаю, когда я убила своего первого демона. Я знаю, когда взорвался мой город. А день, когда я родилась… — она пожала плечами, и это движение было бесконечно усталым. — Какая разница? Той девочки, которая родилась в тот день, больше нет. Она умерла в дыму Стратхольма.

Гарри почувствовал, как кусок пирога встал поперек горла. Через Узы к нему потекла волна такой густой, черной меланхолии, что ему захотелось выть. Это было не горе — это была пустота. Ощущение, что ты — призрак, который забыл, что когда-то был живым.

— Это… грустно, — честно сказал он.

Джайна криво усмехнулась.

— Это жизнь. Не трать на меня жалость. Ешь свой пирог.

Гарри посмотрел на неё. Потом на пирог.

Он отломил еще один кусок — самый большой, с розочкой из крема. И молча, настойчиво сунул его ей в руку (в ту, которая была свободна).

— Ешь, — сказал он тоном, которым она командовала в ванной. — Это приказ якоря.

Джайна уставилась на кусок пирога в своей руке. Её пальцы дрогнули. Она хотела бросить его. Хотела сказать что-то язвительное.

Но тепло от руки Гарри, сжимавшей её ладонь, пульсировало спокойствием.

И голод — простой, человеческий голод подростка — вдруг проснулся в ней, предательски урча в животе.

— Ты невыносим, — пробормотала она, но поднесла пирог ко рту.

Она откусила маленький кусочек. Патока. Сладость. Вкус, которого не было в пайках Альянса. Вкус детства, которое у неё украли.

Гарри увидел, как её глаза на мгновение закрылись. Увидел, как дрогнули её ресницы.

— Вкусно? — спросил Рон с надеждой.

— Слишком сладко, — ответила Джайна, открывая глаза. Они блестели подозрительно ярко. — Но… сойдет.

Гарри улыбнулся.

— Считай, что мы подарили тебе новую дату, — тихо сказал он, чтобы слышала только она. — Сегодня день, когда ты снова поела торт. Запиши в календарь.

Джайна посмотрела на него долгим, нечитаемым взглядом.

— Может быть, — тихо ответила она. — Может быть и запишу.

***

Гарри проглотил последний кусок пирога. Сладость патоки немного перебила горечь во рту, но тяжелая, давящая тишина никуда не делась.

Джайна сидела рядом, глядя на пустую коробку из-под торта так, словно это был сложнейший магический артефакт. Её пальцы, всё еще переплетенные с пальцами Гарри, больше не дрожали. Она казалась задумчивой, её ледяная маска дала трещину.

— В моем мире, — вдруг тихо произнесла она, не поднимая глаз, — есть поговорка: «Долг перед гостем священен». Ты поделился хлебом… то есть, этим странным сладким пирогом… в день, который для тебя важен.

Гарри пожал плечами, чувствуя себя неловко.

— Это просто пирог, Джайна. Мама Рона печет их дюжинами.

— Для тебя — просто пирог. Для меня — напоминание о том, что я ещё жива. — Она наконец повернула голову. В её синих глазах Гарри увидел странное выражение: смесь решимости и какой-то затаенной, почти детской тоски. — Ты видел мои шрамы, Поттер. Видел огонь Терамора и лед Артаса. Проклятие вытаскивает из меня только грязь и боль.

Она глубоко вздохнула, и Гарри почувствовал через их связь, как она собирается с духом.

— Я не хочу, чтобы ты знал меня только такой. Сломленной. Истеричной. Я хочу… уравновесить чаши весов.

Она сжала его руку чуть крепче. Не больно, но требовательно.

— Закрой глаза.

Гарри напрягся, вспоминая утренний ужас с «анатомией проклятия».

— Джайна, если это опять какая-то темная магия или твои мертвые враги…

— Закрой глаза, Гарри, — перебила она. Её голос был мягче, чем обычно. В нем не было приказа, была просьба. — Это не проклятие. Это я. Добровольно.

Любопытство (и странное доверие, которое росло в нем вопреки здравому смыслу) пересилило страх. Гарри вздохнул и опустил веки.

Сначала была темнота. А потом…

Запах.

Не больничный антисептик. Не кровь и гарь.

Пахнуло морозной свежестью, солью и хвоей. И еще чем-то теплым, невероятно уютным — горячим хлебом, специями и дымом из камина.

Звук.

Шум прибоя. Но не яростный, штормовой, а ритмичный, успокаивающий шепот волн, перекатывающих гальку. Скрип корабельных снастей вдалеке. И смех. Звонкий, счастливый детский смех.

Картинка проступила мягко, без того тошнотворного рывка, который сопровождал видения проклятия.

Гарри стоял на высоком берегу. Вокруг лежал снег — чистый, искрящийся под ярким зимним солнцем. Воздух был таким прозрачным, что казалось, можно увидеть край света. Внизу, в бухте, качались на волнах величественные корабли с зелеными парусами. Кул-Тирас.

Но Гарри смотрел не на корабли. Он смотрел снизу вверх.

Потому что он был ею. Маленькой Джайной.

Рядом стоял мужчина. Огромный, как гора, в темно-зеленом адмиральском кителе с золотыми пуговицами. Его лицо было обветренным, грубым, с бородой, в которой запутался ветер. Но когда он смотрел вниз, на свою дочь, в его глазах плескалась такая нежность, что у Гарри защемило сердце.

Это был Даэлин Праудмур. Живой. Настоящий. Не тот монстр из её ночных кошмаров, о котором она говорила, а отец.

— Ну что, мой маленький Адмирал? — его голос гудел, как большой медный колокол, теплый и надежный. — Готова к инспекции флота?

Маленькая Джайна (и Гарри вместе с ней) подпрыгнула на месте от восторга.

— Папа! Смотри! Я научилась!

Она махнула ручкой в толстой шерстяной варежке. Снег у их ног завихрился, неуклюже собираясь в комок, который отдаленно напоминал снеговика.

— Frostbolt! — пискнула она.

Снеговик неловко подпрыгнул и рассыпался снежной пылью. Магия была слабой, детской, нестабильной, но она была.

Даэлин расхохотался. Это был смех человека, который не боится ни бога, ни дьявола, пока его семья рядом. Он подхватил дочь на руки, легко, как пушинку, и подбросил в воздух.

Гарри ощутил это физически — захватывающее чувство полета, морозный ветер в лицо и абсолютную, незыблемую уверенность, что сильные руки поймают.

И они поймали. Даэлин прижал дочь к груди, и от его кителя пахло табаком, морем и безопасностью.

— Волшебница ты моя, — прошептал он ей в макушку. — Ты станешь сильнее нас всех, Джайна. Ты будешь гордостью морей. И помни: пока я жив, ни одна буря тебя не тронет. Я разорву любой шторм голыми руками ради тебя.

Ощущение любви — густой, безусловной, защищающей от всего мира — накрыло Гарри с головой горячей волной. Это было так мощно, так реально, что у него перехватило дыхание.

У него никогда этого не было. Он не помнил рук Джеймса. Он не знал, каково это — когда отец подбрасывает тебя в небо.

А Джайна знала. И сейчас она делилась с ним самым дорогим, что у неё осталось. Не искаженным виной, а чистым воспоминанием.

Видение начало таять, растворяясь в белом свете. Последним, что услышал Гарри, был шепот Даэлина: «Моя маленькая Джайна…»

Гарри открыл глаза.

Серый потолок больничного крыла показался ему тюремной стеной.

По его щеке катилась слеза. Он быстро, неловко стер её плечом (рука-то была занята), надеясь, что Рон не проснулся.

Джайна сидела рядом, глядя прямо перед собой сухими, блестящими глазами. Её лицо было застывшим, но в уголках губ пряталась тень той детской улыбки.

— Вот, — тихо сказала она. Голос её не дрожал, но был очень тихим. — Таким он был. До войны. До того, как орки и демоны превратили его сердце в камень. И до того, как я… предала его.

Гарри судорожно вздохнул. Эмоции Джайны — тоска, любовь и чудовищная вина — все еще фонили через связь, смешиваясь с его собственной завистью и благодарностью.

— Спасибо, — прошептал он. — Что показала. Он… он был потрясающим.

— Он был сложным, — поправила она, но без злости. — Но он любил меня. Это я хотела, чтобы ты знал. Проклятие может показывать тебе монстров, Поттер. Но монстры не рождаются просто так.

Она повернулась к нему.

— У тебя ведь… не было этого? Я чувствовала твою реакцию там, в воспоминании. Ты впитывал это чувство защищенности, как губка.

Гарри опустил глаза.

— Мои родители умерли, когда мне был год. Я помню только зеленую вспышку и крик мамы. А потом… Дурсли. Ты видела их. Там не было подбрасываний в воздух. Там был чулан.

Джайна молчала долгую минуту. Её пальцы, переплетенные с его, сжались чуть крепче.

— Значит, мы оба сироты, — констатировала она. В её тоне не было жалости, только признание факта. — Только ты никогда не имел, а я потеряла. Не знаю, что хуже.

— Наверное, потерять хуже, — честно сказал Гарри. — Знать, чего ты лишился.

— Возможно. — Джайна тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение. Момент был слишком личным, слишком общим для двух людей, которые еще вчера готовы были убить друг друга. — Ладно. Считай это платой за торт. Мы квиты.

Гарри слабо улыбнулся.

— Квиты.

В этот момент массивная дверь больничного крыла отворилась.

Вошел Альбус Дамблдор.

На этот раз он был один. Без авроров. Вид у него был уставший, мантия слегка помята, словно он провел ночь не в постели, а в архивах или в пути. Но глаза за очками-половинками смотрели цепко и ясно.

Он остановился у их кровати, оглядел пустую коробку из-под торта, их сцепленные руки и заплаканные (пусть Гарри и пытался это скрыть) глаза.

— Доброе утро, — произнес директор. — Вижу, вы не только выжили, но и нашли способ сосуществовать. Это… обнадеживает. Потому что ситуация за стенами этого замка становится сложной.

Джайна мгновенно подобралась. Маска «сломленной девочки» исчезла, вернулась Леди-Адмирал.

— Вы нашли способ снять Узы? — спросила она требовательно.

— Пока нет, — честно ответил Дамблдор. — Но я нашел способ выиграть нам время для поисков. Однако для этого нам придется решить одну… деликатную проблему.

— Какую? — насторожился Гарри.

— Проблему вашего существования, мисс Праудмур, — Дамблдор взмахнул палочкой, создавая себе кресло. — Вы не можете оставаться в лазарете вечно. У Гарри начинается учебный год. А вы привязаны к нему. Вы не можете стать невидимкой. Министерство знает о прорыве, но пока не знает деталей. Студенты скоро прибудут.

Он посмотрел на Джайну поверх очков.

— Мы не можем прятать вас. Значит, мы должны спрятать вас на самом видном месте. Но для этого нам придется… сочинить вам легенду. И, боюсь, она вам не понравится.

— Студенткой? — переспросила Джайна. Её голос был обманчиво тихим, как штиль перед цунами. — Вы предлагаете мне, Лорду-Адмиралу Кул-Тираса и бывшему лидеру Кирин-Тора, надеть клетчатую юбку и учиться превращать жуков в пуговицы?

Дамблдор сохранял невозмутимость, хотя в уголках его глаз залегли лучики усталости.

— Учитывая вашу… физическую и метафизическую привязанность к мистеру Поттеру, у нас нет иного выбора. Гарри должен посещать занятия. Вы не можете оставаться в башне Гриффиндора невидимкой. Министерство уже задает вопросы о «неопознанном источнике возмущения».

— Несовершеннолетней… — Джайна выплюнула это слово, как гнилую ягоду.

Она резко села на кровати, дернув Гарри за руку. Узы Крови натянулись, отозвавшись тупой болью, но её уязвленная гордость болела сильнее.

— Старик, ты хоть понимаешь, кто я? — прошипела она, глядя на директора с королевским высокомерием. — Я управляла летающим городом. Я останавливала время, чтобы спасти свой народ. Я сдерживала Пылающий Легион! Я знаю о магии больше, чем все ваши преподаватели вместе взятые!

Она ткнула пальцем свободной руки в сторону палочки Гарри, лежащей на тумбочке.

— И вы называете это магией? Размахивание деревянными щепками и выкрикивание исковерканных слов? Это не искусство. Это костыли для инвалидов!

— Эй! — возмутился Гарри. — Палочка — это инструмент!

— Инструмент? — Джайна рассмеялась, и этот смех был холодным. — В Азероте я носила Посох Антонидаса. Великий артефакт, проводник силы, способной расколоть ледник! Он был продолжением моей воли, усилителем моего гнева. А ваши палочки… они ограничивают. Они диктуют формулу. Настоящая магия — это чистая Аркана, текущая по венам, а не через кусок дерева с пером внутри!

Она снова повернулась к Дамблдору.

— Ваша школа — это детский сад. Вы учите их фокусам, а не управлению реальностью. И ты хочешь, чтобы я сидела среди этих детей и делала вид, что мне интересно, как левитировать перо? Это оскорбление.

Дамблдор выслушал тираду, не перебивая.

— Ваша магия, несомненно, более… первобытна и масштабна, мисс Праудмур, — спокойно согласился он. — Наша школа делает упор на тонкость и контроль. Но сейчас речь не о педагогике. Речь о выживании. Если Министерство узнает, кто вы на самом деле и какую угрозу представляете из-за связи с Бездной, вас отправят в Отдел Тайн. В клетку. На опыты. Как опасный магический феномен.

Джайна стиснула зубы. Желваки на её скулах заходили ходуном.

— Я сожгу их Отдел Тайн дотла.

— В вашем нынешнем состоянии? — мягко уточнил Дамблдор. — Когда вы падаете в обморок от одного сильного заклинания? И утащите за собой Гарри?

Этот аргумент ударил в цель. Джайна посмотрела на Гарри, на их сцепленные руки, на его бледное лицо. Её плечи поникли.

— Я ненавижу этот мир, — прошептала она с горечью.

— Мы придумали вам легенду, — продолжил Дамблдор, игнорируя её ремарку. — Вы — Джайна Блэкмур. Дальняя родственница угасшей ветви, воспитывавшаяся за границей на домашнем обучении. Это объяснит ваш акцент, незнание традиций и… специфический характер.

— Блэкмур? — переспросил Гарри. — Звучит зловеще.

— В самый раз, — буркнула Джайна. Фамилия напоминала ей об Эделасе Блэкмуре, человеке, который держал орков в лагерях. Горькая ирония.

— А причина моей… близости с Поттером?

— Магический инцидент, — гладко солгал Дамблдор. — Необратимое заклятие связки. Трагическая случайность. Это вызовет сочувствие, а не подозрение. Вам придется посещать занятия 4-го курса. И… вам понадобится это.

Он достал из мантии простую деревянную коробочку и протянул ей.

— Это старая запасная палочка из школьных запасов. Вишня и волос единорога. Вам нужен инструмент, чтобы не привлекать внимания.

Джайна посмотрела на коробку с брезгливостью, словно ей предлагали взять в руки ядовитую змею.

— Я не буду колдовать через зубочистку.

— Попробуйте, — настоял Дамблдор. — Ваша магия сейчас нестабильна из-за проклятия. Палочка поможет сфокусировать поток.

Джайна с видом мученицы протянула руку и взяла палочку.

— Если она взорвется, я не виновата.

Она сжала рукоять.

Никакого теплого ветерка. Никаких искр.

Джайна нахмурилась и, по привычке, попыталась направить в палочку поток магии так, как она делала это со своим посохом — мощно, широким каналом.

Реакция была мгновенной.

Палочка в её руке отчаянно завибрировала, издав высокий, жалобный свист. Дерево мгновенно нагрелось, обжигая ладонь.

— Frost… — начала было Джайна.

ТРЕСК.

Из кончика палочки вырвался не луч, а неконтролируемый выброс ледяной энергии. Он ударил в графин с водой на тумбочке. Графин не просто замерз — он аннигилировался, превратившись в облако ледяной пыли, которая осела на ошарашенного Рона.

А сама палочка в руке Джайны с сухим щелчком покрылась глубокими продольными трещинами. Дерево не выдержало давления её «океана».

Джайна разжала пальцы, и дымящаяся, испорченная деревяшка упала на одеяло.

— Я же говорила, — сказала она с мрачным удовлетворением, отряхивая руку от древесной трухи. — Зубочистка. Она слишком слабая. Моя магия разорвет любой из ваших инструментов.

Дамблдор с интересом посмотрел на останки палочки.

— Впечатляюще… и тревожно. Вы пытаетесь пропустить поток реки через игольное ушко. Обычные палочки вам не подойдут.

— Мне нужен посох, — отрезала Джайна. — С концентратором из арканита или зачарованного кристалла.

— Боюсь, посох в классе трансфигурации будет выглядеть… вызывающе, — покачал головой директор. — Но я понимаю проблему. Вам нужен инструмент, созданный мастером, который поймет вашу специфику. Нам придется посетить мистера Олливандера перед началом семестра. Возможно, он сможет подобрать… или создать что-то, что не взорвется у вас в руках.

— А до тех пор? — спросила Джайна.

— А до тех пор, мисс Праудмур, — Дамблдор улыбнулся, — постарайтесь просто делать вид. Машите этой… щепкой. И не используйте магию, если в этом нет смертельной необходимости. Пусть Гарри колдует за двоих.

Джайна закатила глаза.

— Потрясающе. Я теперь не только сиделка, но и сквиб.

— Зато живой сквиб, — заметил Гарри, стряхивая ледяную крошку с одеяла. — И, пожалуйста, больше не взрывай вещи рядом со мной. У меня и так голова болит.

— Привыкай, Поттер, — усмехнулась Джайна, но в её голосе уже не было прежней злости. — Жизнь со мной — это сплошной риск.

Дамблдор направился к выходу.

— Приводите себя в порядок. Завтрак в Большом Зале через час. Форму вам доставят домовые эльфы. И помните: вы — загадочная родственница. Меньше слов, больше таинственности.

— И всё же… Блэкмур? — переспросила Джайна. Её глаза сузились, а пальцы, только что сломавшие палочку, сжались в кулак. — Вы выбрали именно эту фамилию, Дамблдор? Это такая шутка?

Директор, уже собиравшийся уходить, остановился.

— Это распространенная фамилия с темным оттенком, подходящая для вашей легенды. А что не так?

— В моем мире, — холодно произнесла Джайна, — человека по фамилии Блэкмур звали Повелителем Крепостей. Он держал орков в цепях, заставлял их драться на аренах и пил как свинья. Я не возьму имя рабовладельца и пьяницы.

Она выпрямилась на кровати, насколько позволяли Узы и больничная пижама.

— Я — Праудмур. «Горделивые». Это имя моего отца, моего брата и моего народа. Я не отрекусь от него, даже чтобы спрятаться от вашего Министерства. Если мне суждено умереть в этом мире, на моем надгробии будет мое настоящее имя.

Гарри посмотрел на неё с уважением. Ему самому приходилось жить под чужим именем (в мире маглов он был «ненормальным племянником»), и он понимал цену идентичности.

Дамблдор вздохнул, но в его взгляде мелькнуло одобрение.

— Гордость может быть щитом, а может быть мишенью, Джайна. Фамилия Праудмур здесь никому не известна, так что риска разоблачения нет. Но она звучит… громко.

— Я не умею быть тихой, — отрезала она.

— Хорошо, — кивнул директор. — Пусть будет Джайна Праудмур. Иностранная студентка. Но прошу вас… постарайтесь, чтобы эта фамилия не стала синонимом катастрофы до начала семестра.

Дверь закрылась.

Джайна посмотрела на сломанную палочку, потом на Гарри.

— Знаешь, — задумчиво произнесла она, — если этот твой Олливандер не сможет сделать мне нормальный инструмент… я просто буду бить врагов этой палкой в глаз. Это, по крайней мере, надежно.

Гарри рассмеялся. Впервые за это утро смех был легким.

— Я бы на это посмотрел. Малфой точно не ожидает физической атаки.

***

После ухода Дамблдора день потянулся медленно и вязко.

Мадам Помфри не выпустила их из лазарета, настаивая на суточном наблюдении после «ритуала истины». Им пришлось провести остаток дня в кровати, читая книги, которые принесла Гермиона (Джайна с интересом, переходящим в скепсис, листала «Историю магии», комментируя каждую вторую страницу словом «чушь»).

К вечеру, когда за окнами сгустилась тьма, а Рон и Гермиона ушли в башню Гриффиндора, атмосфера в палате изменилась.

Узы Крови, которые дремали весь день, словно переваривая утренний пирог и светлое воспоминание, начали просыпаться.

Гарри чувствовал это как зуд под кожей. Тревога. Ожидание.

Джайна тоже стала нервной. Она долго ворочалась, пытаясь найти удобную позу, не разрывая контакта рук.

— Спи, Поттер, — наконец прошептала она. — Завтра нас выпишут. Мне нужны силы, чтобы не убить кого-нибудь в коридоре.

Гарри закрыл глаза. Усталость взяла свое.

Он провалился в сон.

Но в этом сне не было Хогвартса.

***

Сначала был звук.

Звон. Медный, тяжелый, погребальный. Он доносился из тумана, густого и серого, пахнущего гнилыми водорослями и старой солью.

Гарри стоял на берегу. Но это был не тот солнечный, снежный берег из воспоминания Джайны.

Небо здесь было цветом синяка — фиолетово-черное, низкое. Море не шептало, оно ревело, разбиваясь о скалы черной пеной.

В тумане кто-то пел. Женский голос. Низкий, красивый, но бесконечно печальный и угрожающий.

«Beware, beware the Daughter of the Sea…» (Беги, беги от Дочери Морей…)

«Beware, I heard him cry…» (Беги, я слышал его крик…)

Гарри пошел на звук, продираясь сквозь туман. Песок под ногами был липким, похожим на пепел.

— Джайна? — позвал он.

Голос в песне усилился, перекрывая шум волн.

«His voice breaks as he calls her name…» (Его голос срывается, когда он зовет ее по имени…)

«Or she will leave you to die…» (Или она оставит тебя умирать…)

Из тумана выступила фигура.

Она стояла у кромки прибоя, спиной к Гарри. Высокий мужчина в адмиральском кителе. Тот самый, который подбрасывал маленькую Джайну в небо.

Даэлин Праудмур.

Гарри почувствовал облегчение.

— Адмирал? — он шагнул вперед. — Вы здесь? Джайна показывала мне вас…

Фигура медленно повернулась.

И сердце Гарри остановилось.

Это был Даэлин. Но не тот теплый отец из памяти.

Это был утопленник.

Его кожа была серо-зеленой, раздутой от воды. С бороды капала тина. Один глаз отсутствовал, и в пустой глазнице копошился краб. Золотые пуговицы на кителе потускнели, а на груди зияла огромная, рваная рана — след от топора или когтей.

Он смотрел на Гарри уцелевшим глазом, полным ненависти и боли.

— Ты… — прохрипел мертвец. Из его рта вместе со словами выплеснулась морская вода. — Ты держишь её за руку.

— Что? — Гарри попятился.

Адмирал сделал шаг. Его сапоги хлюпали.

— Ты держишь за руку Убийцу, — проревел он, и его голос был подобен шуму шторма. — Она предала свою кровь. Она смотрела, как я умираю, и ничего не сделала.

Волны за спиной мертвеца вздыбились. Из воды начали выходить другие фигуры — солдаты, матросы. Все мертвые. Все с синими, раздутыми лицами. Они хором подхватили песню:

«The wind cries out… Her name…» (Ветер выкрикивает… Её имя…)

— Беги от неё, мальчишка! — Даэлин протянул к Гарри руку, с которой свисали лоскуты кожи. — Она — шторм! Она — смерть! Она утопит тебя так же, как утопила меня!

Он схватил Гарри за горло. Хватка была ледяной и мокрой.

— Предательница! — заорал мертвец в лицо Гарри.

Гарри закричал.

***

Он проснулся от собственного крика.

Рывком сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что ребра болели. Футболка прилипла к спине от холодного пота.

Рядом кто-то тяжело дышал.

Гарри повернул голову.

Джайна тоже сидела. Она была белее мела. Её глаза были широко распахнуты, но смотрели в никуда. Её рука, сжимавшая ладонь Гарри, дрожала так сильно, что кровать вибрировала.

— Ты видел, — прошептала она. Голос был мертвым. — Ты видел его.

Гарри сглотнул, пытаясь избавиться от фантомного ощущения мертвых пальцев на горле.

— Твой отец… он был…

— Мертвым, — закончила она. — Утопленным. И он проклинал меня.

Она медленно отняла свою руку (всего на секунду, чтобы вытереть лицо, и тут же схватила его обратно, боясь боли).

— Проклятие, — сказала она с горечью. — Оно увидело, что я показала тебе. Светлое воспоминание. И оно решило… исправить это. Оно взяло мою любовь и превратило её в мой самый страшный кошмар.

— Эта песня… — пробормотал Гарри. — «Дочь Морей». Она звучала во сне.

Джайна вздрогнула. Она обхватила себя плечами, словно ей стало невыносимо холодно.

— Это не просто песня, Поттер. Это гимн Кул-Тираса. Гимн, который они сложили обо мне.

Она посмотрела на него, и в её глазах была такая бездна боли, что Гарри захотелось отвернуться.

— Когда я вернулась домой… спустя годы… мой народ пел это. Матери пели это своим детям, чтобы пугать их. «Берегись Дочери Морей». Я для них не герой. Я — чудовище, которое принесло отца в жертву оркам ради мира, который все равно сгорел.

Она наклонилась к нему, её голос упал до шепота.

— Проклятие не лгало тебе во сне, Гарри. Мой отец действительно погиб, потому что я отошла в сторону. Я позволила Орде убить его. Я думала, что спасаю будущее. А спасла только свою вину.

Гарри смотрел на неё. Теперь он понимал.

Утреннее воспоминание было правдой — тем, что было.

Ночной кошмар был правдой — тем, что стало.

И Джайна жила между этими двумя правдами каждый день.

— Он сказал мне бежать, — тихо произнес Гарри. — Сказал, что ты утопишь меня.

Джайна криво усмехнулась. По её щеке скатилась слеза, которую она не стала вытирать.

— Возможно, он прав. Все, кого я люблю, кем дорожу и к кому привязываюсь… они или умирают, или становятся монстрами. Может, тебе стоит послушать мертвеца, Поттер?

Гарри посмотрел на их сцепленные руки. На почерневшие ногти. На шрамы.

Он вспомнил тепло от утреннего воспоминания. И холод от ночного.

— Я не умею бегать, — сказал он упрямо. — И я не верю мертвецам, которые пахнут гнилью. Тот, утренний… он был настоящим. А этот — просто пугало, которое создал Жрец.

Джайна долго смотрела на него. Потом она медленно выдохнула, и её плечи опустились.

— Ты глупый, Гарри Поттер, — прошептала она, но в её голосе впервые за ночь прозвучало что-то теплое. — Глупый и упрямый. Прямо как я когда-то.

За окном занимался рассвет. Серый, дождливый, но все же рассвет.

Их второй день в аду начался.

***

Рассвет окончательно вступил в свои права, залив палату холодным, но чистым светом. Ночные тени, где прятались утопленники и жрецы, отступили в углы, съежившись под напором реальности.

Джайна сидела на краю кровати, ссутулившись. Её плечи опустились под тяжестью только что произнесенных слов.

— Возможно, он прав, — повторила она тише, глядя на свои руки, сцепленные с рукой Гарри. — Все, кого я люблю, кем дорожу и к кому привязываюсь… они или умирают, или становятся монстрами. Может, тебе стоит послушать мертвеца, Поттер? И бежать, пока я не превратила и тебя во что-то… сломанное.

Гарри молчал пару секунд. Он чувствовал через Узы её страх — не за себя, а за него. Это было странно и непривычно. Обычно взрослые защищали его, потому что он был Избранным. Джайна хотела защитить его, потому что считала себя проклятой.

— Я уже говорил, — твердо произнес он. — Я не умею бегать. И… судя по тому, что я видел в твоей голове, ты тоже. Мы оба магниты для неприятностей. Так что, может, минус на минус даст плюс?

Джайна медленно повернула к нему голову. Уголок её губ дернулся в слабой, почти незаметной улыбке.

— Математика никогда не была моей сильной стороной, — хмыкнула она. — Но твоя логика… в ней есть определенное гриффиндорское безумие.

В этот момент дверь больничного крыла распахнулась. Мадам Помфри, выглядящая чуть более бодрой, чем ночью, вкатила тележку. Но на этот раз там были не зелья.

Там лежала одежда.

— Доброе утро, — деловито произнесла целительница. — Профессор Дамблдор прислал это. Ваши вещи, мисс Праудмур. И ваша форма, мистер Поттер. Завтрак в Большом Зале через сорок минут. Советую поторопиться.

Она оставила тележку и деликатно удалилась в свой кабинет, плотно прикрыв дверь.

Джайна встала и подошла к тележке (Гарри, естественно, пришлось встать и пойти следом, как привязанному шарику). Она взяла в руки вешалку с одеждой.

Её брови поползли вверх. Потом еще выше. А потом сошлись на переносице в выражении глубочайшего оскорбления.

В руках она держала стандартную школьную форму Хогвартса: серая плиссированная юбка, белая блузка, серый джемпер с гербом Гриффиндора (видимо, Дамблдор решил не мелочиться) и галстук в красно-золотую полоску.

— Это… что? — спросил Джайна тоном, которым обычно спрашивают, почему в супе плавает таракан.

— Школьная форма, — пояснил Гарри, беря свою стопку. — Мы же теперь… студенты.

Джайна подняла юбку двумя пальцами, словно это была ядовитая медуза.

— Ты хочешь сказать, что я… Лорд-Адмирал Кул-Тираса… должна надеть это? Эту… тряпку, которая едва прикрывает колени?

— Ну… да, — Гарри почувствовал, как к щекам приливает жар. — Тут все так ходят. Это правила.

— Правила, — Джайна отшвырнула юбку на кровать. — В моем мире я носила шелк, зачарованный на отражение заклинаний, и кожу драконов. Я носила доспехи, выкованные лучшими кузнецами Альянса. А теперь мне предлагают облачиться в шерсть и хлопок, как какой-то крестьянке, которую отправили в церковно-приходскую школу?

Она повернулась к Гарри, и в её глазах полыхнул синий огонь.

— Это унизительно, Поттер. Это еще одна форма пытки. Твой Дамблдор издевается надо мной.

— Слушай, — Гарри попытался говорить успокаивающе, хотя вид разъяренной Джайны (даже в пижаме) пугал. — Это маскировка. Ты сама согласилась. Если ты выйдешь в своих… э-э… лохмотьях, или наколдуешь себе мантию архимага, на тебя будут пялиться. А так ты — просто студентка.

— Просто студентка, — с горечью повторила она. Она посмотрела на свое отражение в оконном стекле. Маленькая, худая, с белыми волосами. — Я выгляжу как ребенок. И одевают меня как ребенка.

Она глубоко вздохнула, подавляя гнев. Узы предупреждающе кольнули в сердце: «Не злись. Смирись».

— Ладно, — процедила она сквозь зубы. — Я надену это. Но если хоть один человек скажет слово про мои ноги…

— …ты превратишь его в овцу, я помню, — закончил Гарри.

— Именно. А теперь… — она обвела взглядом палату. — Как мы будем это делать?

Возникла пауза.

До них дошла вся сложность логистики.

Им нужно было переодеться. Полностью. Снять пижамы и надеть форму. И они не могли отойти друг от друга дальше, чем на полтора метра. И руки… их руки должны были соприкасаться как можно чаще, иначе боль вернется.

Гарри покраснел так, что стал похож на переспелый помидор. Джайна, несмотря на свой опыт и возраст, тоже почувствовал, как к щекам приливает кровь. Одно дело — спать рядом от безысходности. Другое дело — раздеваться.

— Ширма, — быстро сказал Гарри, указывая на складную перегородку в углу. — Мы… мы можем использовать ширму. Ты с одной стороны, я с другой. Руки… ну, протянем через край.

Джайна оценила идею. Это было глупо, неловко, но это был единственный выход.

— Хорошо, — кивнула она сухо. — Бери свои тряпки. Пошли.

***

Процесс переодевания стал, пожалуй, самым сложным испытанием их «совместной жизни» на данный момент. Даже сложнее, чем битва с видениями. Там был страх. Здесь был стыд.

Они стояли по разные стороны высокой матерчатой ширмы. Их левые (у Гарри) и правые (у Джайны) руки встретились у торца перегородки, сцепившись в замок. Это позволяло им находиться в «безопасной зоне» проклятия, но не видеть друг друга.

— Ты… ты отвернулся? — голос Джайны звучал напряженно.

— Я смотрю в стену! — огрызнулся Гарри, пытаясь одной рукой расстегнуть пуговицы пижамы. Это было чертовски неудобно.

За ширмой послышался шорох падающей ткани. Гарри зажмурился, хотя и так ничего не видел. Его воображение, подстегнутое гормонами и странной связью, пыталось подкинуть образы, но он гнал их прочь, думая о квиддиче, о Снейпе, о чем угодно, лишь бы не о том, что происходит в метре от него.

— Дурацкие пуговицы… — шипела Джайна. — Кто придумал застегивать блузку сзади? Это что, одежда для тех, у кого есть слуги?

— Тебе помочь? — ляпнул Гарри и тут же прикусил язык.

— Только попробуй, — прорычала она. — Я справлюсь. Я управляла магическими потоками, я справлюсь с куском ткани!

Послышался треск рвущейся ткани.

— Ой.

— Ты порвала блузку? — спросил Гарри.

— Она была слабой, — оправдалась Джайна. — Я починю. Репаро.

Магия без палочки, даже ослабленная, сработала. Ткань срослась.

Гарри кое-как натянул брюки и рубашку, завязывая галстук одной рукой (получилось криво, но сойдет).

— Я готов, — сказал он.

— Погоди, — голос Джайны звучал приглушенно, словно она натягивала джемпер через голову. — Эта юбка… она короче, чем я думала. Это неприлично.

— Это стандарт, Джайна.

— Это стандарт для девиц легкого поведения в тавернах Прибамбасска, — отрезала она. — Ладно. Я оделась. Можешь выходить.

Они одновременно шагнули из-за ширмы, не расцепляя рук.

Гарри посмотрел на неё.

Джайна Праудмур стояла в школьной форме Гриффиндора.

Юбка действительно была ей чуть выше колен, но на ней были плотные черные колготки, которые она, видимо, нашла в комплекте. Блузка была застегнута на все пуговицы, под самое горло. Галстук был завязан идеальным, сложным узлом (явно не школьным, а морским).

Мантия сидела на её плечах не как школьная накидка, а как плащ полководца.

Она выглядела… странно. Слишком взрослой для этой одежды. Её белые волосы, бледное лицо со шрамами и жесткий взгляд создавали диссонанс с уютными цветами Гриффиндора.

Это было похоже на то, как если бы волка нарядили в овечью шкуру, но забыли спрятать клыки.

— Ну? — спросила она, заметив его взгляд. — Я похожа на прилежную ученицу?

Гарри честно покачал головой.

— Ты похожа на директора, который решил притвориться ученицей, чтобы поймать нарушителей.

Джайна хмыкнула, поправляя манжету (скрывающую фиолетовые вены на запястье).

— Сойдет за комплимент. Пошли, Поттер. Твоя «школа» ждет. И если кто-то спросит про руку…

Она подняла их сцепленные ладони.

— …мы скажем правду. Что это магический эксперимент, который пошел не так. И что любого, кто будет задавать вопросы, ждет та же участь.

Гарри вздохнул.

— Дамблдор сказал говорить про «трагическую случайность».

— Для них это будет трагедия, — усмехнулась Джайна, и в её улыбке впервые за утро мелькнул настоящий, хищный азарт. — Для нас — случайность. Идем. Я хочу кофе. И если в этом замке нет нормального кофе, я начну войну.

Они направились к выходу из больничного крыла. Два человека, скованные одной цепью, готовые встретиться с самым страшным монстром этого мира — общественным мнением подростков.

***

За дверями больничного крыла их ждали.

Рон и Гермиона сидели на каменной скамье, похожие на двух часовых, охраняющих вход в подземелье. При виде открывшейся двери они вскочили.

— Ну наконец-то! — выдохнул Рон, нервно теребя лямку сумки. — Мы думали, вы там… э-э… застряли.

Взгляд Гермионы мгновенно упал на сцепленные руки Гарри и Джайны. Затем она критически осмотрела внешний вид «новой студентки».

— Форма сидит нормально, — констатировала она с ноткой облегчения. — Галстук завязан неправильно, но это можно списать на иностранную моду. Джайна, тебе нужно… эм… расслабить лицо.

— Расслабить? — переспросила Джайна, изогнув бровь.

— Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то казнить, — честно сказал Рон. — У нас так смотрят только Снейп и Макгонагалл, когда Невилл взрывает котел. Студенты должны выглядеть… ну, попроще.

Джайна фыркнула, но попыталась убрать с лица выражение «Леди-Адмирал на мостике», заменив его на маску холодного безразличия.

— Так лучше?

— Сойдет для «загадочной иностранки», — кивнула Гермиона. Она протянула Гарри расписание. — Я взяла два экземпляра. Профессор Макгонагалл сказала, что Джайна будет ходить с нами на все занятия. Даже на прорицания.

— Прорицания? — Джайна взяла пергамент свободной рукой (той, что не сжимала ладонь Гарри). — Гадание на чайной гуще? Серьезно? В моем мире провидцы жертвуют глазами или рассудком, чтобы увидеть будущее. А вы ищете его в чашках?

— Это легкий предмет, — шепнул Гарри. — Просто придумай какую-нибудь страшную смерть, и Трелони поставит тебе «Превосходно».

— Придумать смерть… — Джайна криво усмехнулась. — О, в этом я эксперт. У меня богатый материал.

Они двинулись по коридору. Идти было неудобно. Им приходилось синхронизировать шаги, чтобы не дергать друг друга за руки. Гарри чувствовал себя так, словно участвовал в бесконечной гонке на трех ногах.

Но настоящим испытанием стал сам замок.

Хогвартс, почувствовав чужую, мощную магию, отреагировал.

Портреты на стенах замолкали, провожая Джайну настороженными взглядами. Доспехи со скрипом поворачивали шлемы ей вслед. Даже факелы в кронштейнах при её приближении меняли цвет пламени с теплого оранжевого на тревожный синий.

— Ваш замок… живой, — заметила Джайна, оглядываясь. Она не восхищалась. Она сканировала пространство на предмет угроз. — Магия здесь дикая. Хаотичная. Кто проектировал эти переходы? Пьяный гном?

— Основатели, тысячу лет назад, — с гордостью ответила Гермиона.

— Тысячу лет… — протянула Джайна. — И за тысячу лет никто не догадался починить лестницы? Впечатляющая стагнация.

Они подошли к Лестницам. Сотни пролетов, меняющих направление по собственной воле.

Джайна остановилась как вкопанная, из-за чего Гарри чуть не упал.

— Это шутка? — спросила она, глядя на то, как лестница перед ними с грохотом отъезжает в сторону. — Вы доверяете жизни детей механизму, который работает на «авось»?

— Это… часть шарма, — неуверенно сказал Рон.

— Это нарушение всех правил магической безопасности, — отрезала Джайна. — В Даларане мы использовали телепортационные круги. Четко, мгновенно, безопасно. А это… это аттракцион для самоубийц.

— Нам нужно вниз, — напомнила Гермиона. — И, Джайна, пожалуйста… помни легенду. Ты — Джайна Праудмур (раз уж ты отказалась от Блэкмур). Твои родители — исследователи магических аномалий, погибли в экспедиции. Ты жила в уединении. Ты плохо знаешь английские традиции. И ты… э-э… привязана к Гарри из-за «Магического Резонанса Крови».

— Звучит как название дешевого романа, — прокомментировала Джайна.

— Зато объясняет, почему вы держитесь за руки, — парировала Гермиона. — И почему Гарри выглядит так, будто его пытали.

— Меня и пытали, — буркнул Гарри. — Морально.

Джайна сжала его руку чуть крепче.

— Заткнись, Поттер. И не смей краснеть, когда мы войдем. Если ты будешь краснеть, они решат, что у нас роман. А если они так решат, я начну убивать.

— Я не краснею! — возмутился Гарри, чувствуя, как предательский жар заливает шею.

— Краснеешь, — хором подтвердили Рон и Гермиона.

Они подошли к огромным дубовым дверям Большого Зала.

Гарри ожидал привычного шума, но вспомнил: сейчас август. Зал будет пуст. Почти.

И от этого становилось еще страшнее.

Джайна замерла у дверей. Её ладонь в руке Гарри стала влажной.

— Там тихо, — сказала она напряженно. — Слишком тихо. Засада?

— Нет, — вздохнул Гарри. — Каникулы. Там только учителя.

— Учителя… — Джайна выпрямилась, расправляя плечи под мантией. Маска «испуганной девочки» исчезла, уступив место холодному высокомерию Леди-Адмирала. — Командование. Что ж, это даже лучше. Я предпочитаю говорить с офицерами, а не с рядовыми.

— Просто… помни легенду, ладно? — попросил Гарри. — Ты — Джайна Праудмур, сирота, домашнее обучение. И никаких угроз превратить кого-то в овцу. Особенно Снейпа. Он это воспримет как вызов.

— Снейп? — переспросила она. — Звучит как звук ломающейся кости.

Рон толкнул двери.

Большой Зал был огромен и величественен, но сейчас он казался пещерой. Четыре длинных стола факультетов пустовали. Вместо них в центре зала стоял один круглый стол, накрытый на небольшую компанию.

За столом сидели преподаватели.

Дамблдор во главе. Миниатюрный профессор Флитвик, едва выглядывающий из-за кубка. Строгая Макгонагалл в остроконечной шляпе. Хагрид, занимающий сразу два стула. И человек в черном, с сальными волосами и выражением лица, будто он только что проглотил лимон. Северус Снейп.

Когда Гарри и Джайна вошли — рука об руку, странная пара в гриффиндорской форме — все разговоры за столом смолкли.

Тишина была звенящей.

— А, наши гости, — лучезарно улыбнулся Дамблдор, жестом приглашая их к столу. — И именинник. Гарри, Джайна, прошу к столу. Мы как раз обсуждали планы на август.

Джайна шагнула вперед. Её походка была твердой, чеканной. Она не смотрела на еду. Она сканировала присутствующих, оценивая уровень угрозы каждого. Её взгляд задержался на Снейпе.

Снейп ответил ей тем же — тяжелым, пронизывающим взглядом легилимента.

Воздух между ними, казалось, наэлектризовался.

Джайна слегка наклонила голову, не разрывая зрительного контакта.

— Доброе утро, — произнесла она. Её голос был вежливым, но холодным, как айсберг. — Прошу прощения за… необычный формат нашего появления.

Снейп медленно перевел взгляд на их сцепленные руки, а затем на лицо Гарри. Его губы искривились в фирменной презрительной ухмылке.

— Поттер, — протянул он шелковым голосом. — Я всегда знал, что ваша жажда внимания не знает границ. Но притащить в школу девицу и устроить спектакль с «магической связью» прямо перед учебным годом… Это новый уровень даже для вас.

Гарри открыл рот, чтобы ответить, но Джайна сжала его руку. Сильно. До боли.

— Профессор Снейп, я полагаю? — спросила она. — Мне говорили, вы мастер зелий.

— И декан Слизерина, мисс… Праудмур, если не ошибаюсь? — Снейп сузил глаза. — Странная фамилия. Никогда не слышал о Праудмурах в магической Британии.

— Мир велик, профессор, — Джайна улыбнулась. Это была улыбка акулы. — И в нем много вещей, о которых вы не слышали. Но я надеюсь, ваши навыки в алхимии лучше, чем ваши манеры. Потому что если вы собираетесь оскорблять моего… спутника, — она подняла их сцепленные руки, — вам придется иметь дело со мной. А я, в отличие от него, не связана школьными правилами так сильно, как вам бы хотелось.

Макгонагалл поперхнулась чаем. Хагрид уронил вилку.

Снейп медленно отложил нож. В его черных глазах вспыхнул опасный огонек интереса.

— Угрозы? В первый же день? Минус десять очков с… с любого факультета, на который вы попадёте, даже если это окажется Слизерин. Авансом. Садитесь, Поттер. И держите свою… подругу… на коротком поводке.

Гарри потянул Джайну к свободным стульям, чувствуя, как её магия бурлит через Узы, готовая вырваться ледяным шипом.

«Спокойно, — мысленно взмолился он. — Только не убийство за завтраком».

Джайна села. Она взяла кубок с тыквенным соком так, словно это был череп врага.

— Милый коллектив, — прошептала она Гарри на ухо. — Я начинаю понимать, почему ты постоянно влипаешь в неприятности. В этом месте даже воздух отравлен пассивной агрессией.

— Добро пожаловать домой, — буркнул Гарри, накладывая себе яичницу одной рукой.

***

Завтрак прошел в напряженной атмосфере, напоминавшей перемирие на минном поле. Учителя задавали вежливые вопросы, на которые Гермиона отвечала быстрее Джайны, а Снейп сверлил их взглядом, словно пытаясь прожечь дыру в их сцепленных руках.

Когда тарелки опустели и преподаватели начали расходиться (Снейп ушел первым, эффектно взмахнув мантией и напоследок одарив Гарри взглядом, обещающим вечные муки на отработках), Дамблдор жестом попросил Гарри и Джайну задержаться.

Его лицо, только что излучавшее вежливое гостеприимство, мгновенно стало серьезным. Тени под глазами директора казались глубже, чем обычно.

— Рад видеть проблески вашего знаменитого боевого духа, мисс Праудмур, — тихо произнес он, кивнув на двери, за которыми скрылся мастер зелий. — И забота Гарри о состоянии своего желудка — это действительно добрый знак.

Он подошел ближе, и его взгляд стал тяжелым, давящим.

— Однако расслабляться не стоит. Я провел остаток ночи в глубоком изучении данных с артефакта и в консультациях с некоторыми… весьма древними портретами.

Дамблдор понизил голос, хотя в пустом зале их никто не мог подслушать.

— Проклятие действительно стабилизировалось. Оно больше не пытается активно разрушать ваши тела с прежней скоростью, словно поняло, что это приведет к быстрой смерти носителей и разрыву уз. Оно адаптировалось. Но оно не ушло. Оно затаилось.

Гарри почувствовал, как рука Джайны в его ладони напряглась.

— Чего оно ждет? — спросила она.

— Я боюсь, что это затишье — лишь подготовка, — ответил Дамблдор. — Я почти уверен, что оно не просто мстит за ваш побег. Оно что-то ищет. Или кого-то зовет. Оно использует вашу связь, вашу боль, ваш уникальный магический резонанс как маяк. Как зов во тьме.

Директор посмотрел на высокий закопченный потолок Большого Зала, словно мог видеть сквозь камень и небеса.

— Зов, который может привлечь внимание не только создателя проклятия из Азерота, но и других… весьма нежелательных гостей. Гостей, способных почувствовать такую мощную и темную магию сквозь завесу миров. И я боюсь, что некоторые из них могут быть гораздо ближе, чем мы думаем.

Тишина после его слов казалась оглушительной.

— Значит, мы — наживка, — констатировала Джайна. Её голос был ровным, но в нем звенела сталь. — Мы светимся в магическом спектре, как костер в ночи.

— Именно так, — кивнул Дамблдор. — Поэтому я прошу вас быть предельно осторожными. Не покидайте территорию замка. Барьеры Хогвартса сильны, но даже они могут дрогнуть, если в ворота постучится нечто… извне.

***

Когда они наконец вышли из Большого Зала и направились во двор, чтобы глотнуть свежего воздуха, дождь прекратился. Августовское солнце робко выглядывало из-за туч.

Гарри и Джайна сели на каменный парапет, глядя на Черное Озеро. Рон и Гермиона устроились неподалеку, споря о расписании.

— Маяк… — задумчиво произнесла Джайна, глядя на темную воду. — Знаешь, Поттер, в моем мире на свет маяка приплывают не только корабли с помощью. Чаще приплывают пираты и наги.

— Или дементоры, — мрачно добавил Гарри.

— Значит, целый месяц, — произнесла Джайна, глядя на гладь воды. — Целый месяц до того, как этот замок наполнится детьми.

— И целый месяц с этим проклятием, — добавил Гарри. Он посмотрел на их руки. Кожа вокруг ногтей всё еще была темной, но боль ушла, став фоновым шумом.

— Дамблдор ищет решение, — сказала она. — Я буду искать в библиотеке. А ты…

— А я буду рядом, — закончил Гарри. — Буквально.

Джайна вздохнула. Она подняла лицо к солнцу, закрыв глаза. Ветер трепал её белые волосы и гриффиндорский галстук. В этот момент она выглядела почти мирной. Почти.

— Знаешь, Поттер, — сказала она вдруг. — В моем мире, когда два воина скованы одной цепью на арене, они либо убивают друг друга, либо становятся побратимами. Третьего не дано.

— Мы не на арене, — возразил Гарри.

Джайна открыла глаза. Синева в них была глубокой и печальной.

— Весь мир — арена, Гарри. И мы уже вышли на бой. Твой Волдеморт. Мой Жрец. Они ждут.

Она сжала его руку.

— Но пока они ждут… у нас есть месяц. Месяц, чтобы научиться не убить друг друга. И, может быть… научиться чему-то полезному.

— Например, магии без палочки? — с надеждой спросил Гарри.

Джайна усмехнулась.

— Например, магии без палочки. И, так и быть, я покажу тебе, как правильно замораживать воду. Вдруг пригодится, чтобы остудить пыл того человека в черном.

Гарри улыбнулся. Впервые за последние сутки он почувствовал не страх, а что-то похожее на азарт.

Впереди был август. Месяц странной, неловкой, опасной, но общей жизни.

— Договорились, — сказал он.

Над Хогвартсом кричала одинокая птица, и её крик эхом отражался от древних стен, скрывающих в своих недрах двух магов из разных миров, связанных одной судьбой.

***

Глубоко в Запретном Лесу, там, куда не проникал солнечный свет и где даже кентавры старались не ходить, воздух дрогнул.

Это было невидимо для глаза. Ни звука, ни вспышки. Просто тень под корнями старого вяза стала гуще. Холоднее.

Маленький жук, ползущий по коре, внезапно замер, скрутился и рассыпался в серый прах. Трава вокруг пожухла, мгновенно потеряв цвет.

Ткань реальности, истонченная мощным сигналом из замка, дала микроскопическую трещину.

Из трещины не вышло чудовище. Пока нет.

Оттуда вытекла лишь тонкая струйка фиолетового тумана. Она была разумной. Она принюхалась, пробуя на вкус магию Хогвартса, магию леса… и тот самый сладкий, болезненный Зов, исходящий от двух душ в замке.

Туман впитался в землю, отравляя корни.

«Нашел…» — прошелестел ветер, которого не было. — «Мы слышим… Мы идем…»

В замке, в сотнях метров от этого места, шрам Гарри Поттера отозвался тупой, ноющей болью, а руна на плече Джайны Праудмур на секунду стала горячей, как уголь.

Они переглянулись, но ничего не сказали.

Слова были не нужны. Охота началась.

Глава 4. Разделенная боль

Август в Хогвартсе был странным временем. Замок, обычно наполненный шумом, стоял пустым и гулким. Эхо шагов в коридорах звучало слишком громко, а тишина в Большом Зале давила на уши.

Для Гарри и Джайны, скованных одной цепью, библиотека стала убежищем. Мадам Пинс, ворча о «нарушении покоя», все же пускала их (в основном потому, что у Джайны было письменное разрешение от Дамблдора на доступ к Запретной секции).

Они сидели за дальним столом, заваленным фолиантами. Руки их были привычно сцеплены на столешнице (левая Гарри, правая Джайны), а свободными они листали книги.

— Это… варварство, — пробормотала Джайна, захлопывая очередной том «Истории проклятий». — Ваш взгляд на магию ограничен. «Непростительные заклятия»? В моем мире любая магия может быть непростительной, если ты используешь её во зло. Вы боитесь трех слов, но игнорируете саму суть силы.

Гермиона, сидевшая напротив с пером наготове, тут же встрепенулась.

— Но Авада Кедавра убивает мгновенно! Без щитов! Это абсолютное зло.

Джайна усмехнулась. В её глазах мелькнула тень старых битв.

— Абсолютное зло — это Скверна, Грейнджер. Магия, которая выжигает жизнь из целых миров, чтобы напитать демонов Пылающего Легиона. По сравнению с этим ваша «Авада» — милосердная эвтаназия.

Рон, который до этого скучал, рисуя каракули на пергаменте, поднял голову.

— Демонов? Типа… рогатых и с хвостами?

— Типа трехметровых пылающих тварей, которые разрушают города ударом кулака, — пояснила Джайна. — И да, рога у них тоже есть. Я сражалась с ними у горы Хиджал. Мы объединились с орками и ночными эльфами, чтобы остановить Архимонда.

— Архимонда? — переспросила Гермиона, записывая имя. — Это был… темный лорд?

— Это был Эредар, правая рука павшего титана Саргераса, — Джайна говорила спокойно, но Гарри чувствовал через Узы её напряжение. Воспоминания о той битве были пропитаны запахом гари и отчаяния. — Он хотел выпить силу Мирового Древа. Мы остановили его ценой тысяч жизней. Мой… друг… Малфурион призвал духов леса, и они взорвали Архимонда вместе с Древом.

В библиотеке повисла тишина. Рон и Гермиона переглянулись. История о «мальчике, который выжил» казалась детской сказкой по сравнению с масштабами войн, о которых говорила эта хрупкая на вид девочка.

— И ты… ты командовала армией? — спросил Гарри тихо.

— Я командовала людьми, — поправила она. — Теми, кто выжил после падения Лордерона. Мы бежали через море, спасаясь от Плети — армии нежити, которую вел Артас.

При имени Артаса Узы дернулись, передав Гарри укол острой, ноющей боли. Не физической. Душевной.

— Плеть… — прошептала Гермиона. — Это как… инферналы?

— Это хуже, — жестко сказала Джайна. — Это твои соседи, твои друзья, твои родные, которые умерли, а потом встали, чтобы убить тебя. Без воли. Без души. Просто мясо, движимое магией смерти. Ими управлял Король-Лич через свой шлем и меч.

Она посмотрела на Гарри.

— Вот почему я так отреагировала на твой шрам и «осколок». В моем мире игры с душой и смертью всегда заканчиваются одинаково. Ледяным Троном и безумием.

Гарри сглотнул. Он вдруг понял, что Волдеморт с его Пожирателями — это, по сути, местная версия Плети, только в меньшем масштабе. И Джайна видела финал этой истории.

— И как вы победили? — спросил он.

— Мы не победили, — горько усмехнулась она. — Мы просто выжили. Короля-Лича убили, да. Но всегда должен быть Король-Лич, чтобы сдерживать нежить. Иначе они просто захлестнут мир.

— То есть… зло нельзя победить? — ужаснулся Рон.

— Зло нельзя уничтожить, Уизли, — Джайна посмотрела на него как на ребенка (которым он, по сути, и был для неё). — Его можно только сдерживать. И платить за это цену.

Она сжала руку Гарри.

— Как мы сейчас. Мы сдерживаем твоего Волдеморта и моего Жреца. И платим за это своей свободой.

***

Дни августа сливались в единую серую полосу дождей и тренировок. Дамблдор исчезал в Министерстве или Отделе Тайн, Гермиона закапывалась в библиотеке, пытаясь найти аналогии Уз Крови в истории магии, а Рон… Рон просто старался быть рядом и не слишком громко удивляться тому, что происходит с его лучшим другом.

Но настоящая работа происходила у Черного Озера.

Джайна и Гарри сидели на крупном валуне у самой воды. Небо было затянуто низкими тучами, и ветер с озера пробирал до костей, но им было тепло. Узы Крови, стабилизировавшиеся за неделю, создавали вокруг них своеобразный термальный кокон.

— Твоя проблема, Поттер, в том, что ты думаешь о магии как о инструменте, который лежит у тебя в кармане, — наставническим тоном произнесла Джайна.

Она сидела в позе лотоса (насколько это позволяла узкая юбка и их сцепленные руки), держа спину идеально прямой.

— Палочка — это линза. Она фокусирует твою волю. Но если убрать линзу, свет никуда не девается. Он просто становится… рассеянным.

— Легко тебе говорить, — огрызнулся Гарри, пытаясь сосредоточиться на гальке, лежащей перед ним. — Ты училась этому с детства. А меня учили махать палкой и говорить «Вингардиум Левиоса».

— Забудь латынь, — отрезала она. — Слова — это просто якоря для разума. Магия — это поток. Аркана. Она течет везде. В воде, в камне, в тебе. Особенно в тебе.

Она сжала его руку (их «замок» лежал на коленях).

— Закрой глаза. Не смотри на камень. Почувствуй его.

Гарри вздохнул и закрыл глаза.

— Я чувствую только холод и твою руку.

— Уже неплохо. А теперь иди глубже. — Её голос стал тише, проникая в сознание не через уши, а через связь. «Почувствуй то, что чувствую я. Не сопротивляйся».

Гарри расслабился. И вдруг мир изменился.

Он перестал чувствовать свое тело как отдельный объект. Граница между его ладонью и ладонью Джайны стерлась. Он ощутил, как в её венах пульсирует голубая, прохладная энергия. Это было похоже на жидкий азот и электричество одновременно.

И эта энергия текла в него.

Они были замкнутой цепью.

— Видишь? — прошептала она (или подумала?). — Мы — сосуд. Единый. Твоя сила — это сырая мощь. Моя сила — это форма и лед. Возьми мою структуру. Наложи её на свою волю.

Гарри попытался. Это было странно, интимно и пугающе. Ему пришлось мысленно «облокотиться» на Джайну, доверить ей вести его магию. Это было похоже на то, как учатся танцевать: один ведет, другой следует, но двигаются они как одно целое.

Он представил, как галька покрывается инеем. Не произносил заклинаний. Просто захотел. И использовал то холодное, дисциплинированное чувство, которое давала ему Джайна.

Он открыл глаза.

Галька на камне не просто покрылась инеем. Она была заключена в идеальный, прозрачный куб льда.

— Ого… — выдохнул Гарри. — Я… я сделал это? Без палочки?

— Мы сделали это, — поправила Джайна. В её глазах светилось удовлетворение учителя, чей безнадежный ученик наконец-то перестал путать руны. — Ты дал энергию. Я дала формулу.

Она посмотрела на ледяной кубик, а потом на Гарри.

— Знаешь, Поттер… по отдельности мы сейчас — два калеки. Ты — маг-самоучка с бомбой в голове. Я — архимаг в теле ребенка без запаса сил. Но вместе…

Она не договорила, но Гарри понял.

Вместе они создали что-то совершенное. Этот маленький кубик льда был идеален. Ни одна палочка не дала бы такого чистого результата.

— Это… странно, — признался он, разглядывая их сцепленные руки. — Такое чувство, будто я использовал твою руку вместо своей.

— Привыкай, — усмехнулась Джайна. — В Азероте есть легенда о Двухголовом Огре-Маге, Чо’Галле. Одна голова умная, другая… ну, скажем так, энтузиаст. Мы с тобой сейчас очень на него похожи.

— Чур, я умная голова, — улыбнулся Гарри.

— Мечтай, очкарик.

Гарри рассмеялся. Ледяной ветер с озера ударил в лицо, но ему не было холодно.

Впервые за долгое время он почувствовал себя не «мальчиком, который выжил», и не «сосудом для Волан-де-Морта». Он почувствовал себя частью чего-то целого.

Они были сообщниками поневоле. Странным, поломанным, опасным тандемом из двух одиночек, которых спаяла вместе чужая злоба. Но именно сейчас, на берегу холодного озера, эта связь казалась не тюремной цепью, а страховкой альпиниста над пропастью. Если сорвется один — второй удержит.

— Еще раз? — предложил он. — Попробуем поднять этот камень?

Джайна кивнула, и её глаза загорелись азартом.

— Давай. Только осторожно. Если уронишь мне на ногу, я тебя заморожу.

***

Первые дни после выписки из больничного крыла прошли в бесконечных, изматывающих экспериментах с дистанцией и терпением. Дамблдор, верный своему слову (и, возможно, обладающий специфическим чувством юмора), выделил им отдельную комнату в башне Гриффиндора. Она находилась в небольшом, тупиковом ответвлении коридора, чуть ниже спален мальчиков, и была явно создана магией на скорую руку: небольшая, с каменными стенами, которые еще пахли озоном трансфигурации.

В комнате был камин, узкое окно, выходящее на кроны Запретного Леса, и — что заставило обоих замереть на пороге — всего одна широкая кровать под алым балдахином. Видимо, замок решил, что ставить две койки в таком тесном пространстве — непозволительная роскошь.

Полная Дама на портрете при входе поглядывала на новых жильцов с чопорным неодобрением, но пароль («Ледяной Шип» — выбор Джайны) спрашивала исправно.

Утро началось с того, что Джайна, стоя посреди их новой гостиной, решительно отпустила руку Гарри.

Гарри инстинктивно сжался, ожидая удара боли, но его не последовало. Было лишь легкое чувство холодка, словно с плеч сняли теплое одеяло.

— Видишь? — Джайна сделала шаг назад, внимательно следя за своими ощущениями, как канатоходец за ветром. — Мы не сиамские близнецы. Нам не обязательно держаться за руки каждую секунду.

Она сделала еще шаг. Потом еще один.

На расстоянии полутора метров воздух между ними начал густеть, как перед грозой. В груди Гарри заныло — тоскливо, тягуче, словно к сердцу подвесили гирю.

Джайна сделала третий шаг.

Боль стала острой, как укол раскаленной иглой. Руна на её плече под рубашкой начала нагреваться, прожигая ткань жаром.

— Два метра, — констатировала она, резко останавливаясь и морщась. — Это наш предел. Дальше начинается болевой порог.

— Значит, два метра свободы, — вздохнул Гарри, делая шаг к ней, чтобы унять боль. Ощущение раскаленной иглы тут же исчезло, сменившись фоновым теплом. — В туалете придется оставлять дверь приоткрытой.

— Не смешно, Поттер, — огрызнулась она, но в её голосе слышалось облегчение. — Зато мы можем ходить, не сбивая друг другу колени. И, что важнее… мы можем сражаться, имея хоть какое-то пространство для маневра.

Они решили прогуляться по замку. Хогвартс был пуст, и это было идеальное время для экскурсии без лишних глаз.

Джайна шла по коридорам с видом инспектора, который готовит разгромный отчет для Совета Шести. Она касалась каменных стен, хмурилась на шепчущиеся портреты и с подозрением косилась на скрипящие доспехи, словно ожидала, что те оживут.

— Ваша магия… она ленивая, — заявила она, когда они остановились у исчезающей ступеньки на одной из лестниц.

— Ленивая? — удивился Гарри. — Попробуй сдать экзамен Макгонагалл по трансфигурации. Узнаешь про лень.

— Я не про сложность обучения, — Джайна махнула рукой (в которой теперь всегда была зажата запасная школьная палочка — «деревяшка», как она её называла). — Я про суть. В Азероте магия — это математика и воля. Ты строишь структуру, ты подчиняешь лей-линии, ты вычисляешь формулу. А здесь… — она постучала костяшками пальцев по стене. — Здесь магия пропитала камни так давно, что она обрела подобие разума. Ваш замок капризничает, как старая кошка. Лестницы двигаются, потому что им хочется. Двери не открываются, если их не попросить вежливо. Это неэффективно. Это хаос.

— Это магия, — пожал плечами Гарри. — Она живая. Разве это плохо?

— Это опасно, — отрезала Джайна. — Если ты не контролируешь силу на сто процентов, однажды она решит, что ты ей больше не нравишься. В Даларане мы строили башни на основе геометрии арканы, а не на прихотях архитекторов-шутников.

В этот момент из стены с гиканьем вылетел Пивз. Полтергейст, заметив редкую в августе добычу, радостно взвизгнул, кувыркаясь в воздухе и звеня бубенчиками на шляпе.

— О-о-о! У Потти появилась подружка! Бледная, как моль! Тощая, как жердь! Держатся за ручки, какая гадость!

Он спикировал на них, готовясь опрокинуть тяжелую бронзовую вазу с увядшими цветами, стоявшую в нише, прямо им под ноги.

Гарри привычно потянулся за палочкой, но Джайна среагировала быстрее. И совсем не так, как ожидал полтергейст.

Она не стала произносить заклинаний. Она не попросила палочку у Гарри. Она просто посмотрела на Пивза и сделала резкий, рубящий жест рукой, словно отсекая невидимую нить.

Ваза, которую Пивз уже толкнул, замерла в воздухе. Не левитировала плавно — она просто остановилась, нарушая все законы инерции, словно время для неё застыло в одной точке.

А сам Пивз на полной скорости врезался в невидимую стену уплотненного воздуха с глухим, влажным звуком «БОМ!».

— Ай! — взвизгнул дух, хватаясь за прозрачный нос и отлетая назад кувырком. — Ты кто такая?! Ты не учитель! Ты не Кровавый Барон!

— Я та, кто ненавидит шум, — холодно произнесла Джайна. Её глаза на мгновение вспыхнули синим светом — не отражением факелов, а собственным внутренним огнем. — Исчезни, мелкий паразит. Или я найду способ развоплотить тебя окончательно и запечатать твою сущность в кристалл маны. И поверь, в моем мире мы делаем из таких кристаллов ночные горшки.

В её голосе было столько спокойной, ледяной уверенности и угрозы, что Пивз, который не боялся практически никого, кроме Дамблдора, побледнел, став почти невидимым, и с испуганным воплем улетел сквозь потолок, оставив после себя лишь облачко меловой пыли.

Гарри удивленно посмотрел на Джайну, потом на вазу, которую она аккуратно, одним движением пальца, вернула на место.

— Ты остановила вазу без палочки. И без слов.

— Телекинез — это база, Поттер, — она поморщилась, потирая висок. Гарри через Узы почувствовал короткий укол её головной боли — плата за магию без проводника в этом теле. — Хотя с этим телом… это сложнее. Голова кружится.

Она покачнулась, и Гарри инстинктивно подхватил её под локоть.

— Осторожнее. Дамблдор сказал не перенапрягаться. Твой резерв сейчас…

— …размером с наперсток, я знаю, — она не отстранилась. Наоборот, на секунду прислонилась к его плечу, восстанавливая равновесие. — Но я не позволю какому-то домашнему духу оскорблять меня.

— Зато ты напугала Пивза, — усмехнулся Гарри. — Это достижение. Филч бы на курсы к тебе записался, чтобы узнать секрет такого трюка.

— В моем мире духов изгоняют или подчиняют, а не позволяют им мусорить в коридорах, — буркнула она, выпрямляясь и одергивая мантию. — Ваша школа слишком… терпима к беспорядку.

— Может быть, — согласился Гарри. — Но иногда без этого было бы скучно.

— Скука — это благословение, Гарри, — тихо сказала Джайна, глядя в темный конец коридора, словно видела там призраков своего прошлого. — Поверь мне. Когда каждый день — это борьба за выживание, ты начинаешь молиться о скуке.

***

Август пролетел как один серый, дождливый день, размытый в памяти. Дни слились в рутину: завтраки с преподавателями (где Снейп молчал, но смотрел так, будто хотел отравить их взглядом), часы в библиотеке (где Джайна искала упоминания о магии душ, а Гермиона — о проклятиях крови) и вечера у камина в их «персональной башне».

Они привыкли. Привыкли ходить нога в ногу. Привыкли передавать друг другу предметы свободной рукой. Привыкли к тому, что эмоции одного становятся эхом в голове другого. Гарри научился гасить вспышки гнева Джайны шуткой, а Джайна научилась «замораживать» страх Гарри своим ледяным спокойствием.

Но спокойствие не могло длиться вечно.

В один из последних дней августа, когда небо за окном было особенно низким и свинцовым, камин в их гостиной, до этого мирно тлевший, вдруг вспыхнул изумрудным пламенем.

Джайна, сидевшая в кресле с книгой, мгновенно напряглась. Её свободная рука сжалась на подлокотнике, а в воздухе запахло озоном. Гарри, сидевший на ковре у её ног и полировавший метлу (просто чтобы занять руки), тоже вскочил.

— Враги? — коротко спросила Джайна.

— Хуже, — выдохнул Гарри, узнав цвет пламени. — Гости.

Из огня, кашляя и отряхиваясь от сажи, вывалились три фигуры.

Первым вылетел Рон (который, видимо, успел сбегать домой за вещами). За ним, с грацией цирковых акробатов, выпрыгнули двое совершенно одинаковых рыжих парней.

Фред и Джордж Уизли.

Они огляделись, мгновенно оценив обстановку: маленькая уютная комната, одна кровать на двоих и Гарри с Джайной, стоящие плечом к плечу, сцепленные руками, как в оборонительной стойке.

— О-о-о! — синхронно протянули близнецы.

— Джордж, посмотри на это! — воскликнул Фред, делая шаг вперед и бесцеремонно разглядывая Джайну. — Наш маленький Гарри времени не терял!

— Действительно, Фред, — подхватил Джордж. — Пока мы, простые смертные, готовились к скучной школе, Гарри завел себе… хм… телохранителя? Или надзирателя?

Джайна медленно выпрямилась. Её взгляд стал таким холодным, что огонь в камине за её спиной присел и посинел.

— Кто эти клоуны, Поттер? — спросила она ледяным тоном. — И почему они нарушают периметр?

— Это братья Рона, — быстро сказал Гарри, чувствуя, как Узы начинают вибрировать от её раздражения. — Фред и Джордж. Они… они безобидные. В основном.

— Безобидные? — Фред притворно схватился за сердце. — Гарри, ты нас обижаешь! Мы — угроза общественному спокойствию!

— И мы пришли спасти тебя из заточения! — Джордж широко улыбнулся Джайне. — А вы, должно быть, та самая «загадочная кузина», о которой пишет «Ежедневный Пророк»? Джайна… как там? Блэкмур?

— Праудмур, — поправила она тихо, но так, что улыбки близнецов слегка померкли. — И я не нуждаюсь в спасении. Особенно от рыжих шутов, которые появляются из камина без приглашения.

Фред присвистнул.

— Ого, с характером! Джордж, мне нравится эта леди. Она смотрит на нас так, будто хочет превратить в жаб.

— В овец, — поправил Гарри. — Она предпочитает овец.

— Еще лучше! — обрадовался Джордж. — Шерсть нынче в цене. Но, леди и джентльмены, мы здесь не за шерстью. Мы здесь за квиддичем!

— За чем? — переспросила Джайна, нахмурившись.

Рон, наконец-то отряхнувший мантию от золы, шагнул вперед.

— Чемпионат Мира, Джайна! Финал! Ирландия против Болгарии! Папа достал билеты в верхнюю ложу! Мы забираем вас в Нору. Прямо сейчас.

Джайна посмотрела на Гарри.

— Квиддич… Это то, где вы летаете на метлах и гоняетесь за золотым мячиком, рискуя свернуть шею?

— Ага, — кивнул Гарри, и его глаза загорелись тем самым огнем, который Джайна видела только в бою. — Это лучшая игра в мире.

— Варварство, — вынесла вердикт Джайна. — Воздушный бой без магической поддержки и тактики. Бессмысленная трата ресурсов.

— О, ты просто не видела Виктора Крама! — восторженно сказал Рон. — Он гений!

— Гений — это тот, кто может создать портал в Огненные Просторы, — парировала Джайна. — А поймать мячик может и дрессированный грифон.

Близнецы переглянулись.

— Она нам определенно нравится, — решил Фред. — Такая… жизнерадостная.

— Слушайте, — вмешался Гарри. — Мы не можем просто так уйти. Дамблдор…

— Дамблдор в курсе! — перебил Джордж. — Он сам отправил сову маме. Сказал, что вам полезно «сменить обстановку» и «социализироваться».

— Социализироваться… — с ужасом повторила Джайна. Это слово пугало её больше, чем «демоны». — Это значит… толпа? Тысячи людей?

— Сотня тысяч, если быть точным, — радостно сообщил Фред. — Весь магический мир соберется на стадионе. Шум, гам, фейерверки!

Джайна побледнела. Гарри почувствовал через Узы волну паники. Толпа. Шум. Эмоции ста тысяч человек. Для их связи, которая реагировала на каждый чих, это могло стать катастрофой.

— Нет, — сказала она твердо. — Мы не пойдем. Это самоубийство. Узы просто сожгут нам мозги от такого резонанса.

— Джайна, — Гарри сжал её руку. Он очень хотел на Чемпионат. Это было его единственное нормальное желание за все лето. — Дамблдор бы не отпустил нас, если бы это было опасно. Он, наверное, наложил какие-то чары на билеты или…

— Или он просто хочет проверить нас на прочность, — мрачно закончила она. — Старый интриган.

Она посмотрела в глаза Гарри. В них было столько надежды, столько мальчишеского азарта, что её ледяное сердце дрогнуло. Она не могла отказать ему. Не после того, как он месяц терпел её кошмары и держал её за руку, пока она плакала во сне.

— Ладно, — выдохнула она. — Мы пойдем на ваш… летающий цирк. Но если кто-то толкнет меня в толпе…

— …ты превратишь его в овцу, мы поняли! — хором закончили близнецы.

— Собирайтесь! — скомандовал Рон. — Выбираемся через час, нам еще нужно добраться до Норы!

Джайна обреченно посмотрела на камин.

— Только не говорите мне, что мы снова полезем в огонь.

— Ну, — Фред развел руками, — можно, конечно, на метлах, но вы же… э-э… сиамские близнецы. На одной метле будет тесновато.

— Хотя это было бы романтично! — подмигнул Джордж.

Джайна медленно подняла свободную руку. Воздух в комнате мгновенно стал ледяным. Огонь в камине погас. Ресницы близнецов покрылись инеем.

— Еще одно слово про романтику, — тихо произнесла она, — и вы поедете на Чемпионат в виде ледяных статуй.

Близнецы мгновенно заткнулись, но их глаза сияли восторгом.

— Круто… — шепнул Фред.

Гарри вздохнул, утягивая Джайну к вещам.

— Пошли собираться. И, Джайна… пожалуйста, не замораживай моих друзей. Они мне еще пригодятся.

— Для чего? — буркнула она, открывая шкаф. — В качестве мишеней?

— В качестве тех, кто умеет смеяться, — ответил Гарри. — Нам это пригодится.

***

Они стояли в кабинете Дамблдора перед огромным камином. Рон и Гермиона уже отбыли в Нору полчаса назад, чтобы подготовить «плацдарм».

— Мистер Уизли встретит вас на той стороне, — напутствовал директор, протягивая им горшочек с летучим порохом. — Помните: четкость произношения и, что важнее, синхронность выхода. Каминная сеть не любит двоих путешественников одновременно, но, учитывая вашу связь, она воспримет вас как единый магический объект. Надеюсь.

Джайна с сомнением посмотрела на зеленоватый порошок.

— Мы должны зайти в огонь? — уточнила она. — В моем мире так поступают только демоны или сумасшедшие чернокнижники.

— Это самый быстрый способ, — пожал плечами Гарри. Он взял щепотку пороха (своей свободной левой рукой, так как правая намертво сжимала левую руку Джайны). — Просто делай шаг, когда я скажу. И не дыши сажей.

Они шагнули в очаг. Теснота была невероятной. Плечо Джайны упиралось Гарри в грудь, её волосы лезли ему в нос.

— Нора! — крикнул Гарри, бросая порошок.

Зеленое пламя взревело, поглощая их. Ощущение было такое, словно их смыло в гигантский водосток. Мир завертелся волчком. Мимо проносились чужие гостиные, обрывки разговоров, пятна света.

Джайна вцепилась в руку Гарри так, что он испугался за свои кости. Через Узы он чувствовал её головокружение и чистое, незамутненное возмущение таким способом транспортировки.

— Выход! — крикнул Гарри, заметив приближающуюся решетку.

Они вылетели из камина в кухне Уизли не как грациозные маги, а как мешок с картошкой. Гарри споткнулся о каминную решетку, Джайна споткнулась о Гарри, и они рухнули на потертый ковер в облаке сажи и пепла.

— Добро пожаловать! — раздался радостный голос мистера Уизли.

Джайна, кашляя и отплевываясь, приподнялась на локте. Она была вся в саже. Её новая школьная форма была испорчена.

— Это… — просипела она, вытирая лицо рукавом, — …самый отвратительный способ перемещения в истории магии. Я требую порталы. Нормальные, стабильные порталы Арканы!

— Ох, дорогие мои! — Молли Уизли уже была тут как тут, с полотенцем в руках и выражением материнской тревоги на лице. — Вы целы? Гарри, ты так похудел! А ты, милочка… Ох, какая ты бледная!

Молли принялась яростно отряхивать их от сажи, крутя во все стороны. Джайна, не привыкшая, чтобы её трогали незнакомые люди (тем более так бесцеремонно), окаменела. Её глаза расширились.

— Мэм, — произнесла она ледяным тоном, пытаясь увернуться от полотенца. — Прошу вас, не…

— Ерунда! — перебила миссис Уизли. — Вы выглядите как голодные привидения. Садитесь за стол, немедленно!

Когда Джайна наконец смогла осмотреться, её выражение лица сменилось с раздражения на профессиональный ужас архитектора.

Она смотрела на кухню Норы. На спицы, которые сами вязали свитер. На сковородку, которая мыла сама себя. И, главное, на стены.

— Этот дом… — прошептала она, глядя на покосившийся потолок и балки, которые держались честным словом и магией. — Он нарушает все законы физики и сопромата. Он должен был рухнуть лет десять назад.

— Магия держит его, — улыбнулся Гарри, привычно садясь за стол (и утягивая Джайну за собой).

— Это не магия, — покачала головой Джайна, глядя на то, как гуль на чердаке стучит по трубам. — Это чудо, скрепленное хаосом и добрыми намерениями. В Даларане архитектора казнили бы за такой проект.

— А мне нравится, — Гарри улыбнулся. — Это лучшее место на земле.

Джайна посмотрела на него, потом на суетящуюся миссис Уизли, на близнецов, которые пытались незаметно пронести мимо матери какие-то шипящие конфеты, на Джинни, с любопытством разглядывающую «девушку Гарри».

В этом доме было тесно, шумно и пахло едой. Здесь было слишком много жизни.

— Возможно, — тихо сказала Джайна, придвигаясь к Гарри поближе, потому что в этом хаосе он был её единственной точкой опоры. — Но мне здесь… не по себе. Слишком много людей, Поттер. Слишком много эмоций. Узы гудят как улей.

Гарри сжал её руку под столом.

— Держись. Сейчас нас будут кормить. И это будет пострашнее битвы с демонами.

Джайна с ужасом посмотрела на миссис Уизли, которая накладывала им в тарелки горы сосисок и пюре.

— Она хочет нас раскормить перед жертвоприношением? — шепнула она.

— Почти, — хмыкнул Гарри. — Просто ешь. И не вздумай отказываться от добавки. Это смертельная обида.

Джайна вздохнула, взяла вилку и посмотрела на сосиску как на личного врага.

— Я выжила в Тераморе. Я выживу и здесь.

***

Дамблдор наблюдал за ними через приборы, сидя в своем кресле у окна, его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз таилась сложная смесь тревоги и надежды. Он видел, как Узы Крови меняли их, как их души начинали переплетаться, деля не только боль, но и моменты смеха, моменты понимания. Он знал, что это может быть их спасением. Но он также знал, что такая глубокая связь, рожденная из тьмы и страдания, может стать и их погибелью. Проклятие затаилось, но оно не ушло. Оно ждало. И Дамблдор боялся того момента, когда оно решит нанести следующий удар.

Глава 5. Архитектура хаоса

Утро перед отъездом из Хогвартса родилось обманчиво мирным. Сквозь высокие стрельчатые окна кабинета директора лился бледный, водянистый свет августовского солнца. Ветер, пахнущий вереском и надвигающейся осенью, глухо гудел в каменных трубах замка.

Гарри и Джайна стояли перед массивным камином Дамблдора. У их ног лежали два рюкзака: старый, потертый, принадлежавший Гарри, и совершенно новый, купленный через совиную почту, с вещами Джайны.

Между подростками больше не было той искрящейся, болезненной дистанции первых дней. Узы Крови, осознав, что носители приняли правила игры, перешли в энергосберегающий режим. Боль отступила, оставив после себя нечто более странное — постоянное, зудящее чувство чужого присутствия под кожей. Это было похоже на фантомную конечность: Гарри периферией сознания всегда знал, где находится левая рука Джайны, а она, не глядя, могла уловить всплеск его адреналина. Они стояли так близко, что их плечи почти соприкасались, и это казалось пугающе естественным.

Дамблдор сидел за своим столом, переплетя длинные пальцы. Перед ним стояла небольшая малахитовая чаша с летучим порохом. Глаза директора за стеклами очков-половинок были лишены привычного лукавого блеска.

— Артур Уизли ждет вас на той стороне, — произнес Дамблдор тоном, в котором мягкость не могла скрыть приказа. — Достать дополнительный билет в Министерскую ложу было… бюрократическим испытанием. Людо Бэгмен оказался весьма сговорчив, когда я упомянул, что мисс Праудмур находится под моей личной протекцией как жертва неизученного проклятия.

Джайна прищурилась. Её юное лицо, сохранившее жесткие, аристократичные черты Архимага, озарилось холодным скептицизмом.

— Убедили Министерство? — сухо переспросила она. Её акцент, твердый и чеканный, резко контрастировал с мягкой британской речью директора. — Представляю себе этот дипломатический триумф. «Уважаемые бюрократы, мы выпустим в стотысячную толпу нестабильный магический артефакт, намертво привязанный к вашему национальному герою. Выделите им лучшие места». Поразительная беспечность.

Гарри тихо хмыкнул, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Он просто не сказал им про бомбу, Джайна, — шепнул он, стараясь разрядить обстановку. — Поверь, Министерство предпочитает не знать того, что может испортить им аппетит.

Дамблдор едва заметно улыбнулся кончиками губ, поднимаясь из-за стола. Он подошел к ним и протянул Гарри чашу с порохом.

— Министерство, мисс Праудмур, осведомлено ровно настолько, насколько это необходимо для вашей безопасности. Для них вы — иностранная гостья, пережившая тяжелую магическую травму, чья связь с мистером Поттером требует… постоянного сопровождения. Ни слова о Бездне. Ни слова о других мирах. И я очень прошу вас: помните главное. Что бы ни случилось на Чемпионате, ни при каких обстоятельствах не разрывайте дистанцию. Толпа — это стихия. Не позвольте ей разделить вас.

Джайна молча кивнула. Она не стала спорить с очевидным. Взяв свой новый рюкзак свободной рукой, она повернулась к камину, в котором тихо потрескивали обычные дрова.

— Мы перемещаемся через огонь, — констатировала она, глядя на пламя с брезгливостью ученого, которому предложили лечить рану подорожником. — Вы бросаете реагент в пламя и шагаете в очаг.

— Каминная сеть, — подтвердил Гарри, беря щепотку искрящегося зеленого порошка. — Это быстро. И немного грязно.

— В Азероте, — процедила Джайна, напрягаясь, — шаг в открытое пламя совершают либо прислужники Пылающего Легиона, либо чернокнижники, которым плевать на целостность своей молекулярной структуры. Телепортация должна опираться на математику лей-линий, а не на печную сажу.

— Задержи дыхание, закрой глаза и прижми локти, — посоветовал Гарри, привычно игнорируя её лекцию по высшей магии. Он шагнул прямо в камин, утягивая Джайну за собой. Теснота была невероятной. Её плечо вжалось в его грудь, а белые волосы щекотали ему подбородок.

Гарри бросил порошок под ноги.

Пламя взревело, мгновенно меняя цвет на изумрудный, и взметнулось выше их голов. Оно не обжигало, но несло в себе странное, сосущее чувство пустоты.

— Нора! — четко выкрикнул Гарри.

Мир исчез.

Для Джайны, привыкшей к кристально чистой, мгновенной геометрии порталов Даларана, этот способ перемещения оказался пыткой. Это было похоже на то, как если бы её засунули в гигантскую канализационную трубу и спустили воду. Пространство завертелось волчком. Мимо, смазываясь в тошнотворные полосы, проносились чужие гостиные, решетки, обрывки запахов и звуков. Центробежная сила пыталась разорвать их, но Узы Крови, почуяв угрозу, вспыхнули.

Пальцы Джайны впились в руку Гарри с такой нечеловеческой силой, что у него хрустнули кости. Он почувствовал через связь её чистую, незамутненную ярость, смешанную с пространственной дезориентацией.

— Выход! — крикнул Гарри, заметив приближающуюся решетку, которую он знал наизусть.

Они вылетели из камина не как грациозные маги, а как мешок с тяжелым грузом. Гарри споткнулся о каменный бортик очага, Джайна, потеряв равновесие в незнакомой системе координат, споткнулась о Гарри, и они единым, неразрывным клубком рухнули на выцветший ковер в облаке серой сажи.

Гарри с глухим стуком приземлился на потертый ковер, чувствуя, как выбитый из легких воздух возвращается с кашлем, полным сажи. Рюкзак Джайны больно ударил его по ребрам, а сама она рухнула прямо на него, инстинктивно выставив свободную руку, чтобы не разбить лицо о каминную решетку.

— Осторожнее! — раздался сверху обеспокоенный, мягкий голос. — Вы целы, дорогие мои?

Гарри заморгал, прогоняя зеленые пятна перед глазами, и тут же глубоко, жадно вдохнул знакомый, родной запах. Свежая выпечка, старое дерево, воск для полировки метел и тот теплый, безопасный хаос, который делал этот перекошенный дом лучшим местом на земле.

Нора.

Джайна медленно, тяжело опираясь на Гарри, поднялась на ноги. Она брезгливо отряхнула сажу с рукава своей новой магловской куртки, оставляя на ткани длинные темные полосы. Её лицо, и без того бледное, после «канализационного» путешествия приобрело слегка зеленоватый оттенок.

Она обернулась, оглядывая помещение.

Её взгляд Архимага, привыкший к безупречной геометрии шпилей Даларана и строгой, выверенной годами флотской архитектуре Боралуса, наткнулся на гостиную семейства Уизли.

Стены, увешанные движущимися фотографиями, где рыжие люди махали руками. Кривоватые полки, заваленные книгами, сломанными волшебными палочками и непонятными механизмами, которые слабо пищали и искрили. Старые вязаные пледы разных цветов, наброшенные на продавленные кресла. В углу, в воздухе, сами по себе двигались спицы, вывязывая бордовый свитер, а из трубы на чердаке донесся глухой, ритмичный стук, словно кто-то бил по ней молотком.

— Это дом? — тихо спросила Джайна. Её голос не выражал ни сарказма, ни привычного высокомерия. Это была чистая, профессиональная оторопь мага-конструктора. — Или мастерская сумасшедшего инженера? Пространственные чары наложены так криво, что потолок держится исключительно на силе веры. Эти балки нарушают законы распределения массы.

— Это Нора, — улыбнулся Гарри, поднимаясь и отряхивая джинсы. — Здесь не верят в геометрию, Джайна. Здесь верят в семью. И в магию.

Дверь кухни с грохотом распахнулась, и в гостиную ворвался Артур Уизли. Высокий, сутулый, с редеющими рыжими волосами, он был облачен в старую мантию, на которой виднелись свежие пятна машинного масла и пара подпалин. За ним гурьбой высыпали остальные: Рон, жующий тост, Фред, Джордж и Молли Уизли, несущая огромный, дымящийся поднос с горячими булочками.

Артур замер на пороге. Его глаза за стеклами очков, сползших на кончик носа, расширились.

— Мерлинова борода! — воскликнул он, делая быстрый шаг вперед и с любопытством, граничащим с детским восторгом, разглядывая гостью. — Так это и есть Джайна? Альбус говорил, что ты… ну, что ты юна, но я не ожидал, что ты выглядишь ровесницей нашей Джинни! Добро пожаловать в Нору, дитя! Профессор сказал, вы теперь связаны, как… ну, прочной магической веревочкой?

Джайна скрестила руки на груди (движение вышло неловким, так как левая рука Гарри дернулась следом за её правой). Она смотрела на этого шумного, нелепого человека, и её инстинкты полководца, отточенные годами войны, давали критический сбой. В нем не было угрозы. Вообще никакой. Он был похож на добродушного торговца на ярмарке в Штормграде, а не на мага, способного защитить свой дом.

— Скорее, колючей проволокой, мистер Уизли, — ровно ответила Джайна, чуть приподняв подбородок. В её голосе прорезались властные нотки наследницы Кул-Тираса. — А вы, надо полагать, патриарх этого шумного клана?

Артур добродушно, раскатисто рассмеялся. Его совершенно не смутил её холодный тон.

— Артур Уизли! Да, я отец этих сорванцов, — он с любовью кивнул на Рона и близнецов, которые уже строили друг другу рожи за его спиной. — А метлы у нас в основном для квиддича, хотя иногда и для коротких перемещений. Кстати о Чемпионате! Билет для тебя, Джайна, достать было настоящей эпопеей.

Артур подошел ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота, словно делился государственной тайной.

— Все билеты в Министерскую ложу были распроданы еще полгода назад. Пришлось задействовать старые связи в Отделе магических игр и спорта. Людо Бэгмен сначала сказал, что это абсолютно невозможно. Но когда я упомянул профессора Дамблдора и вашу уникальную ситуацию… он проникся. Правда, — Артур смущенно кашлянул, почесав за ухом, — пришлось пообещать ему старую магловскую пальчиковую батарейку. Он совершенно помешан на таких артефактах. Коллекционирует их.

Джайна медленно, очень медленно моргнула. Её идеальная маска Леди-Адмирала дала трещину.

— Батарейку? — переспросила она, и её голос дрогнул от искреннего изумления. — Примитивный химический накопитель энергии? Вы обменяли место в правительственной ложе на кусок цинка и графита, который маглы используют для фонариков?

Она перевела взгляд с Артура на Гарри, и через Узы Крови Гарри почувствовал, как её мозг отказывается обрабатывать эту информацию. В Азероте за места в высоких ложах платили золотом, артефактами или кровью. Здесь — батарейками.

— Ваш мир — это определенно какой-то абсурдный цирк, — констатировала она, качая головой. Но затем, неожиданно для Гарри, она выпрямилась и коротко, с истинным аристократическим изяществом, поклонилась Артуру. — Однако… спасибо, мистер Уизли. Я ценю ваши дипломатические усилия. И я не останусь в долгу перед вашим домом.

Молли Уизли шагнула вперед, оттеснив мужа. Её строгий взгляд, которым она обычно окидывала сыновей, мгновенно смягчился, когда она посмотрела на Джайну. Она видела не Архимага. Она видела худую, бледную девочку с синяками под глазами, в испачканной сажей куртке, намертво привязанную к её любимому Гарри.

— Никаких долгов, милая! — категорично заявила Молли, сунув Джайне прямо в свободную руку теплую, пухлую булочку. — Ты теперь с нами, пока не найдете способ избавиться от этой напасти. Ты такая бледненькая, надо тебя подкормить как следует! Альбус рассказал нам про это ужасное проклятие… Бедные детки.

Джайна застыла с горячей выпечкой в руках. Она не привыкла к такой безапелляционной, агрессивной материнской заботе. В Азероте люди смотрели на неё со страхом, с благоговением, с ненавистью. Некоторые — с преданностью. Но никто не смотрел на неё с жалостью и желанием накормить с ложечки.

Гарри почувствовал через Узы её легкое, колючее замешательство, под которым скрывалось неожиданное, слабое тепло. Она не знала, как реагировать. Её рука, готовая в любой момент сплести ледяной щит, растерянно сжимала булочку.

— Спасибо, — пробормотала она тихо, избегая прямого взгляда Молли. — Я… не привыкла к такому обращению.

«Они ненормальные», — мысленно проворчала Джайна в голове Гарри, пока Молли утягивала их к столу.

«Они лучшие», — мысленно ответил Гарри, улыбаясь запаху бекона. «Привыкай, Адмирал. Это страшнее Легиона».

Остаток дня перед Чемпионатом Джайна Праудмур провела в состоянии перманентного когнитивного диссонанса.

Нора не просто нарушала законы физики — она над ними издевалась. Каждый квадратный метр этого кривоватого, многоэтажного строения был пропитан магией настолько густо, что воздух казался липким. Но это была не та магия, к которой привыкла Джайна.

В Азероте магия была инструментом выживания, оружием, архитектурным каркасом или философским концептом. Здесь же она была… домработницей.

Джайна сидела за кухонным столом, сцепив правую руку с левой рукой Гарри, и немигающим взглядом следила за тем, как кухонный нож, левитируя в воздухе, остервенело шинкует морковь на деревянной доске. Рядом сковородка мыла сама себя, пуская пузыри из мыльной пены, а щетка для пыли меланхолично ползала по подоконнику.

— Это возмутительно, — пробормотала она, когда нож, закончив с морковью, с лязгом воткнулся в подставку.

Гарри, доедавший уже третий кусок тыквенного пирога (Молли Уизли была неумолима), вопросительно поднял брови.

— Что именно? Нож? Он туповат, но справляется.

— Я не про остроту лезвия, Поттер, — процедила она, наклонившись ближе к нему, чтобы её не услышала миссис Уизли, хлопочущая у плиты. — Я про разбазаривание потенциала.

Она указала свободной рукой на моющуюся сковородку.

— Вы тратите ману — чистую, сырую энергию мироздания — на то, чтобы очистить чугун от жира. Вы зачаровываете щетки, чтобы не махать руками. В Даларане студента, который потратил бы аркану на бытовые нужды вместо того, чтобы учить формулы боевых щитов, высекли бы розгами. Магия должна служить защите или прогрессу. А вы используете её как прислугу.

Гарри пожал плечами, отправляя в рот кусок пирога.

— Ну, миссис Уизли воспитывает семерых детей. Я бы посмотрел, как ты будешь защищать прогресс, когда тебе нужно вымыть гору посуды после Фреда и Джорджа. Магия делает жизнь проще, Джайна. Разве это не прогресс?

Она фыркнула, но возразить не успела, потому что с потолка прямо на стол шлепнулся кусок штукатурки.

Сверху, с чердака, раздался глухой, ритмичный вой, перемежающийся стуком чего-то тяжелого по деревянным балкам. Звук был таким, словно кто-то пытался вырвать водопроводную трубу голыми руками.

Джайна мгновенно подобралась. Маска раздраженной аристократки слетела, уступив место рефлексам боевого мага. Её свободная рука взметнулась, пальцы сложились в подобие руны, вокруг которых заискрился синий морозный свет. Узы Крови натянулись, отозвавшись в груди Гарри коротким, предупреждающим уколом.

— Враг на верхнем уровне, — тихо, но жестко констатировала она, сканируя взглядом потолок. — Гуманоид. Аура гнилостная. Некромантия низшего порядка. Я могу заморозить перекрытия и обрушить его вес в подвал.

Гарри торопливо схватил её за светящуюся руку, прижимая её к столу, пока Молли не обернулась. Иней уже начал покрывать их сцепленные пальцы.

— Отбой, Адмирал! Отбой! — зашипел он, чувствуя, как холодеют костяшки. — Это не враг! Это упырь!

Джайна замерла. Синий свет неохотно погас, но её глаза сузились.

— Упырь? — переспросила она, словно он назвал нежить домашним питомцем. — И вы сидите здесь, поедая пироги, пока над вашими головами бродит трупоед?

— Он не трупоед, — попытался объяснить Гарри, чувствуя себя глупо. Как объяснить Лорду-Адмиралу концепцию британского домашнего упыря? — Он… ну, он просто живет на чердаке. Шумит иногда. Он безобидный. В основном он воет, когда ему скучно.

Джайна медленно перевела взгляд с потолка на Гарри. В её синих глазах читалось искреннее, глубокое сомнение в умственной полноценности всей магической Британии.

— Вы держите нежить. На чердаке. В качестве… шумного питомца? — её голос упал до зловещего шепота. — В Кул-Тирасе мы сжигали дома дотла, если там заводилась хотя бы тень упыря. Некромантия — это инфекция, Поттер. Сегодня он воет от скуки, а завтра он сожрет младшую дочь этого семейства.

— Он ест пауков и мотыльков, Джайна, — вздохнул Гарри, массируя виски свободной рукой. — Это традиция. Многие старые семьи держат упырей.

Она покачала головой, откидываясь на спинку стула.

— Я нахожусь в сумасшедшем доме, — констатировала она с абсолютной уверенностью. — Вы моете сковородки магией звезд, обмениваете билеты на правительственные мероприятия на цинковые батарейки и держите нежить на чердаках. Ваш мир обречен. Если Пылающий Легион когда-нибудь найдет дорогу сюда, он просто умрет от смеха.

— Зато у нас есть квиддич, — парировал Гарри, чувствуя, как через связь к нему просачивается её мрачное веселье. Она ворчала, но ей было… интересно. Это был не тот стерильный, холодный интерес ученого. Это было раздражение туриста, попавшего на шумный, грязный, но невероятно живой восточный базар.

— Да, квиддич, — хмыкнула она, потянувшись свободной рукой за булочкой. — Летающие палки и суицидальные наклонности. Завтра я посмотрю, стоит ли ваш спорт того, чтобы терпеть ради него соседство с упырем.

В этот момент кухонная дверь с грохотом распахнулась, и в помещение ввалились Фред и Джордж. Они были с ног до головы перемазаны землей, а в руках держали извивающихся, ругающихся писклявыми голосами садовых гномов.

— Мам! Мы очистили грядки! — торжественно объявил Фред, потрясая гномом, который пытался укусить его за палец.

— Как ты и просила! — добавил Джордж, демонстрируя второго, который ожесточенно ругался на непонятном языке, больше похожем на кашель. — Правда, этот упирался. Пришлось применить заклинание подножки.

Гномы выглядели как картофелины с руками, ногами и дурным характером. Джайна, только что откусившая булочку, замерла, глядя на этих существ.

— А это что за мутанты? — спросила она с искренним любопытством, указывая надкусанной булочкой на извивающихся существ. — Недоразвитые дворфы? Или неудачный эксперимент по трансмутации корней мандрагоры?

Близнецы синхронно повернулись к ней. Их лица озарились одинаковыми, предвкушающими ухмылками.

— О, леди Джайна! — Фред шагнул вперед, поднимая гнома повыше. Гном тут же показал Джайне крошечный кулак. — Это садовые гномы! Бич британских огородов!

— Они жрут корни, гадят в розы и невероятно быстро размножаются, — авторитетно добавил Джордж. — Их нужно раскручивать за ноги и вышвырвывать за забор. Чем дальше улетит, тем лучше! Хочешь попробовать? Это отличная разминка перед завтрашним матчем!

Джайна посмотрела на гнома. Гном посмотрел на Джайну. В глазах существа-картофелины не было страха, только чистая, концентрированная наглость.

Леди-Адмирал Кул-Тираса, Архимаг, сражавшаяся с демонами, нежитью и орочьими вождями, медленно поднялась из-за стола, утягивая за собой Гарри. В её глазах зажегся опасный, холодный азарт.

— Раскручивать и бросать? — уточнила она, и её губы изогнулись в хищной усмешке. — Какая… примитивная баллистика.

Она протянула свободную руку к гному, которого держал Фред.

— Давай его сюда. Посмотрим, насколько хороша ваша аэродинамика.

Гарри мысленно взмолился, чтобы она не использовала магию, но через Узы Крови он почувствовал не ярость, а чистый, искрящийся подростковый восторг, который она так тщательно скрывала за маской взрослого мага.

«Только не заморозь его в полете», — мысленно предупредил Гарри, послушно следуя за ней к выходу во двор.

«Обещаю, якорь», — отозвалась она в его голове, и её мысленный голос смеялся. «Только кинетическая энергия. Чистая физика».

В этот вечер над садом Уизли садовые гномы летали дальше и выше, чем когда-либо в истории Норы.

***

Утро отбытия на Чемпионат мира по квиддичу в Норе напоминало плохо скоординированную эвакуацию перед штурмом.

Молли Уизли металась между плитой и горой рюкзаков, выкрикивая противоречивые приказы. Близнецы пытались незаметно пронести мимо неё подозрительно звенящий мешок, а Рон, спотыкаясь о собственные ботинки, искал чистую мантию.

Гарри и Джайна стояли у стены, плотно прижавшись друг к другу плечами — не столько из-за Уз Крови, сколько для того, чтобы их не снесло этим броуновским движением.

Джайна наблюдала за происходящим с ледяным спокойствием главнокомандующего, который попал на смотр ополчения, вооруженного вилами. Её новое тело подростка всё ещё отзывалось фантомной слабостью, но осанка оставалась безупречной.

— Выдающаяся логистика, — тихо произнесла она, не глядя на Гарри. — Ни четкого плана распределения грузов, ни иерархии командования. Если бы Пылающий Легион напал сейчас, они бы умерли, споря о том, кто забыл упаковать чайник.

— Это семья, Джайна, а не армия, — вздохнул Гарри, привычно гася её раздражение мягкой волной спокойствия через их ментальную связь. — Они просто волнуются. Это крупнейшее событие десятилетия.

— Событие, организованное вашим правительством, — она презрительно скривила губы. — Я уже предвкушаю уровень их компетенции.

Словно в подтверждение её слов, по лестнице с важным видом спустился Перси Уизли. На нем была идеально отутюженная мантия, а к груди был пришпилен блестящий значок Министерства Магии. Он нес в руках толстый рулон пергамента и выглядел так, будто от его действий зависело вращение планеты.

— Мама, мы выбиваемся из графика! — возвестил Перси, сверяясь с пергаментом. — Портал номер семьдесят три активируется ровно в пять часов и тринадцать минут. Мистер Крауч лично подчеркнул важность пунктуальности. Министерство разработало сложнейшую систему пространственного распределения, чтобы избежать коллапса!

Джайна медленно повернула голову. Её синие глаза, холодные и пронзительные, сфокусировались на Перси.

— Сложная система? — переспросила она. Голос был негромким, но в гвалте кухни он прозвучал на удивление отчетливо. — Вы имеете в виду тот факт, что сто тысяч магов должны прибыть на одно поле в течение нескольких дней, используя запрограммированные артефакты?

Перси приосанился, явно польщенный вниманием (и совершенно не замечая сарказма).

— Именно так, мисс Праудмур! Отдел магических игр и спорта совместно с Отделом магического транспорта проделали колоссальную работу. Мы просчитали все переменные, установили строгие маркеры безопасности и…

— И создали идеальное бутылочное горлышко, — перебила Джайна, отсекая его энтузиазм, как хирург отсекает гангрену.

Перси поперхнулся воздухом. Рон, стоявший рядом, замер с ботинком в руках.

— Простите? — нахмурился юный бюрократ.

Джайна сделала полшага вперед, утягивая Гарри за собой.

— Ваша «сложнейшая система» — это логистический абсурд. Вы привязываете перемещение ста тысяч разумных существ к фиксированным точкам в пространстве и времени. Вы создаете искусственный дефицит пропускной способности, заставляя людей ждать, толпиться и зависеть от предметов, которые можно легко саботировать.

Она скрестила руки на груди (движение вышло синхронным с левой рукой Гарри).

— Что произойдет, мистер Уизли, если на ваш лагерь нападут? Как вы эвакуируете сто тысяч человек, если ваши «порталы» работают только по расписанию и в одну сторону? Ваше Министерство не управляет хаосом. Оно его аккумулирует, надеясь, что ничего не взорвется. Это не безопасность. Это презумпция глупости, возведенная в ранг закона.

В кухне повисла звенящая тишина. Сковородка в раковине перестала мыть сама себя и с плеском упала в воду.

Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок, но внутри него (или это была гордость Джайны, передавшаяся через Узы?) вспыхнуло мрачное, торжествующее веселье. Она только что размазала гордость Министерства одной логической цепочкой.

Перси покраснел так, что стал сливаться с собственными волосами.

— Министерство полностью контролирует ситуацию! — горячо возразил он, прижимая пергамент к груди, как щит. — У нас работают самые компетентные специалисты! Наши алгоритмы безопасности…

— Ваши «алгоритмы», — Джайна усмехнулась, и эта усмешка была острее бритвы, — написаны людьми, которые боятся собственной тени больше, чем реальной угрозы. Они ставят метки и запреты там, где не хватает смелости взглянуть в лицо реальности. Ваша система создана не для того, чтобы защищать. Она создана для того, чтобы в случае катастрофы чиновникам было на что сослаться в своих отчетах.

Она отвернулась от багрового Перси, потеряв к нему всякий интерес.

— Идем, Поттер, — бросила она Гарри. — Посмотрим, как эта блестящая бюрократия справится с тем, чтобы просто доставить нас на поле, не переломав нам ноги.

Гарри молча пошел за ней, чувствуя на себе ошарашенные взгляды всего семейства Уизли.

«Ты его уничтожила», — мысленно заметил он, едва сдерживая улыбку.

«Я просто указала на трещины в их фундаменте», — холодно отозвалась Джайна в его голове. «Система, которая гордится своими костылями, обречена рухнуть при первом же сильном ударе. И что-то мне подсказывает, якорь, что удар будет».

Артур Уизли нервно сверился с часами на цепочке.

— Пора! Портал не будет ждать. Все за мной, живо!

Дорога до холма Стотсхед-Хилл в предрассветном тумане была холодной и мокрой. Джайна шагала рядом с Гарри, почти вплотную. Узы Крови тихо пульсировали теплом, компенсируя пронизывающий августовский ветер, но настроение Архимага это не улучшало.

В руке она брезгливо держала свернутый в трубочку кусок плотного пергамента, который Артур торжественно вручил ей перед выходом — «Официальный Свод Правил и Предписаний для посетителей 422-го Чемпионата мира по квиддичу, утвержденный Департаментом Магического Правопорядка».

Перси Уизли настоял, чтобы каждый член группы ознакомился с ним под роспись.

Джайна развернула свиток свободной рукой. Зрение мага позволяло ей легко читать даже в предрассветных сумерках. По мере чтения её брови ползли всё выше, а шаг становился всё более жестким, впечатывая подошвы ботинок во влажную траву.

— Вы это читали, Поттер? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от текста.

— Не-а, — Гарри зевнул, перешагивая через корень. — Обычно там пишут, чтобы мы не колдовали при маглах и не забывали убирать мусор. Скукота.

— Скукота? — Джайна фыркнула, и звук был похож на треск ломающегося льда. Она ткнула пальцем в пергамент. — Пункт 14, подпункт «В»: «Категорически запрещается использование чар расширения пространства внутри палаток свыше установленного Департаментом лимита во избежание дестабилизации магического фона». Пункт 46: «Пронос на территорию лагеря любых субстанций, эликсиров или настоев, эффект которых может трактоваться неоднозначно или вызывать измененные состояния сознания, карается немедленной депортацией и штрафом. Действует принцип презумпции осторожности».

Гарри нахмурился, чувствуя её нарастающее раздражение.

— Ну, они боятся, что кто-то напьется веселящих эликсиров и устроит пожар. Это же толпа.

— Это не страх пожара, Гарри, — отрезала Джайна. В её голосе зазвучал металл государственного деятеля, который видит разложение системы изнутри. — Это страх ответственности. Посмотри на формулировки. «Эффект которых может трактоваться неоднозначно». Знаешь, что это значит на языке бюрократов? Это значит, что они запретили всё, чего не понимают.

Она сжала свиток так, что пергамент жалобно хрустнул.

— Если у человека прихватит сердце, и я дам ему укрепляющий эликсир, ваш инспектор арестует меня, потому что эффект эликсира «может быть трактован как стимулятор». Они плодят эти декреты не для того, чтобы защитить вас. Они создают иллюзию контроля. Запретобесие — это первый признак того, что власть не способна справиться с реальным кризисом, и потому судорожно пытается регламентировать то, что безопасно и привычно.

— Они просто перестраховываются, — слабо возразил Гарри.

— Перестраховка без понимания контекста — это смерть здравого смысла, — сухо констатировала Джайна, брезгливо бросая свиток в придорожные кусты. — Если на этот ваш лагерь нападет хоть полсотни дисциплинированных бойцов, ваша «презумпция осторожности» обернется братской могилой, потому что сто тысяч магов будут бояться нарушить пункт сорок шесть, вместо того чтобы защищать свои жизни.

Гарри промолчал. Через их связь он чувствовал её абсолютную, холодную уверенность в своей правоте. В её словах была жуткая логика, и от этого по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к утреннему туману.

В этот момент туман немного рассеялся, и на вершине холма они увидели высокую фигуру, стоящую у старого, дырявого резинового сапога.

Седрик Диггори.

Высокий, широкоплечий, с правильными, открытыми чертами лица. Он улыбался, приветливо махая им рукой. Рядом суетился его отец, Амос, громко хвастаясь чем-то перед Артуром Уизли.

Седрик шагнул навстречу. В его глазах не было ни капли той надменности, которую Гарри так ненавидел в Малфое, ни той суетливой бюрократичности, что раздражала Джайну в Перси. Это была спокойная, лучезарная уверенность человека, который знает, что поступает правильно.

— Гарри! — Седрик тепло улыбнулся, пожимая ему свободную руку. — Рад тебя видеть! До сих пор вспоминаю тот матч с дементорами. Жутко нечестно вышло. Я был готов переиграть, ты же знаешь. Пуффендуй не ищет легких побед.

Гарри улыбнулся в ответ, чувствуя себя немного неловко под его честным взглядом.

— Спасибо, Седрик. Всё в порядке.

Взгляд пуффендуйца переместился на Джайну. Он явно был сбит с толку её необычной внешностью — белыми волосами, ледяными синими глазами и тем, как плотно она стояла к Гарри, словно привязанная.

— А это кто с тобой? Твоя кузина из-за границы? — Седрик улыбнулся ей. Улыбка была обезоруживающе искренней. Он протянул руку для пожатия. — Седрик Диггори. Рад знакомству.

Джайна не шелохнулась. Её руки (одна сжимала пальцы Гарри, другая была спрятана в карман куртки) остались неподвижны.

Она смотрела на Седрика, и Гарри через связь внезапно почувствовал острый, болезненный укол странной меланхолии. Это не было презрение. Это была печаль опытного полководца, смотрящего на новобранца перед мясорубкой.

Она видела перед собой красивого, честного юношу с золотым сердцем. Юношу, который верил в справедливость, в правила и в честную игру. Она видела архетип Паладина.

«Он похож на него», — прошелестела её мысль в голове Гарри. Лицо Артаса Менетила, еще не тронутое порчей Фростморна, на долю секунды вспыхнуло в их общем сознании. «Такой же чистый. И такой же обреченный, если столкнется с настоящей тьмой. Свет привлекает хищников, якорь».

— Джайна Праудмур, — произнесла она вслух. Её голос был лишен привычного яда, звучал ровно и почти с сочувствием. — Не кузина. Скорее, его надзиратель. Мы связаны проклятием, Диггори, поэтому рукопожатия отменяются.

Седрик удивленно моргнул, опуская руку, но не обиделся. Он лишь сочувственно покачал головой.

— Узы Крови? Слышал о таком. Звучит тяжело. Надеюсь, Дамблдор найдет способ вам помочь. А пока… держитесь. И наслаждайтесь игрой. Квиддич объединяет.

— Квиддич, — Джайна чуть склонила голову, словно отдавая дань его вежливости, — возможно. Но береги себя на этом празднике, Диггори.

Её синие глаза впились в его лицо, и Седрик невольно поежился, несмотря на свою добродушную натуру.

— Чем ярче свет, тем гуще тени. И поверь мне: когда тьма придет, никакие декреты вашего Министерства о «презумпции осторожности» не спасут тех, кто привык играть по правилам.

Седрик замер, сбитый с толку этим мрачным фатализмом, но тут закричал Артур Уизли:

— Все к порталу! Минута до отправления! Хватайтесь за сапог!

Гарри потянул Джайну за собой. Они вцепились в грязную резину старого ботинка одновременно.

— Приятный парень, — шепнул Гарри, когда они склонились над порталом.

— Мертвецы обычно очень приятные люди, Поттер, — так же тихо ответила она. — Они просто еще не знают, что мертвы.

Рывок в районе пупка. Холм Стотсхед-Хилл растворился в воющем калейдоскопе красок, унося их в эпицентр самого громкого, самого зарегулированного и самого уязвимого события десятилетия.

Глава 6. Сенсорная перегрузка

Портал выплюнул их с жестокостью неисправной катапульты.

Мир перестал вращаться, и Гарри с размаху рухнул на влажную, покрытую утренней росой траву. Джайна, инстинктивно сгруппировавшись в полете, приземлилась на одно колено рядом с ним, её рука намертво сжимала его пальцы. Узы Крови глухо зарычали в их венах от пространственного перепада, но тут же стихли.

Вокруг них, в утреннем тумане, простиралась огромная вересковая пустошь, усеянная тысячами палаток. В воздухе стоял гул голосов, хлопанье флагов и запах сырости, смешанный с ароматом жареного бекона.

— Все целы? — бодро спросил Артур Уизли, поднимаясь на ноги и поправляя съехавшие очки. — Отлично! Теперь нам нужно пройти контроль у распорядителей лагеря. Это новая инициатива Министерства, ввели буквально на прошлой неделе.

Он повел их к длинной деревянной стойке, сколоченной наспех у края пустоши. За ней, зевая и потирая красные глаза, стояли несколько волшебников в строгих форменных мантиях цвета мокрого асфальта. Над их головами висел длинный, светящийся пергамент, который постоянно обновлялся.

Гарри и Джайна подошли к стойке следом за Артуром.

— Доброе утро, Базил! — жизнерадостно поздоровался мистер Уизли с одним из чиновников. — Артур Уизли, билеты в Министерскую ложу. Со мной семья и двое гостей.

Чиновник по имени Базил кисло кивнул, не отрывая взгляда от светящегося свитка.

— Палочки к осмотру, Артур. И весь багаж на стол. У нас новые директивы из Отдела магического правопорядка. Режим «презумпции абсолютной безопасности».

Артур удивленно моргнул, но послушно выложил на стойку свой старенький рюкзак.

Базил взмахнул короткой толстой палочкой. Рюкзак Уизли расстегнулся, и из него вылетели вещи, повиснув в воздухе. Чиновник пробежался по ним взглядом, сверяясь со своим свитком. Внезапно его палочка дернулась, и из кучи вещей вылетел небольшой латунный прибор, похожий на компас — старый, проверенный вредноскоп, который Артур купил много лет назад в Египте.

— Изъято, — сухо констатировал Базил, отправляя вредноскоп в бездонный ящик под столом.

— Постойте! — возмутился мистер Уизли. — Это мой личный охранный артефакт! Он предупреждает о темной магии! Я всегда беру его в поездки!

— Он не внесен в Реестр Допустимых Защитных Артефактов, Артур, — монотонно, как заученный скрипт, отрапортовал чиновник. — Согласно приказу номер четыреста семьдесят пять, на территорию массовых мероприятий запрещен пронос любых артефактов, чар или субстанций, не входящих в утвержденный «Белый список» Министерства.

— Белый список? — переспросил Гарри, подходя ближе. Джайна, стоявшая с ним плечом к плечу, нахмурилась, её синие глаза впились в светящийся пергамент над головой Базила.

— Именно, молодой человек, — Базил поправил воротник мантии, внезапно приосанившись. В его голосе зазвучала та самая гордость мелкого бюрократа, получившего власть над чужими жизнями. — Раньше мы использовали «черные списки» — запрещали опасные предметы. Но это оказалось неэффективно, ведь темные маги постоянно придумывают что-то новое! Поэтому Министр Фадж и господин Крауч приняли гениальное решение: мы запретили вообще всё.

Он торжественно указал на светящийся свиток.

— Теперь разрешено использовать только то, что официально протестировано и одобрено Министерством. Это исключает любые трактовки!

Базил достал из-под полы уродливый, грубо сделанный деревянный амулет с печатью Министерства и пододвинул его Артуру.

— Могу предложить вам Сертифицированный Индикатор Спокойствия. Всего два галлеона. Да, он не улавливает тонкие проклятия и реагирует в основном на громкие звуки, зато он на сто процентов соответствует ГОСТу магической безопасности.

— Вы конфискуете рабочий детектор темной магии и предлагаете мне купить деревяшку, потому что на ней стоит штамп? — Артур Уизли, обычно добродушный, начал закипать.

— Послушайте, Артур, — Базил снисходительно улыбнулся, и в этой улыбке сквозила фальшь передовицы «Ежедневного Пророка». — Статистика не лжет. Британские волшебники с радостью отказываются от сомнительных импортных артефактов и переходят на наши, отечественные аналоги! «Белые списки» Министерства ежедневно подтверждают свою эффективность! У нас за неделю ни одного инцидента с несертифицированной магией на территории лагеря!

Джайна Праудмур, до этого молча наблюдавшая за сценой, медленно положила свободную руку на деревянную стойку. Её пальцы были бледными, а кожа вокруг ногтей всё ещё хранила сеть фиолетовых вен от проклятия.

Дерево под её ладонью мгновенно покрылось тонкой коркой инея.

— У вас нет инцидентов не потому, что ваша система работает, — её голос был тихим, ровным, но он прорезал утренний туман, как корабельный колокол в шторм. — А потому, что на вас еще никто не нападал.

Базил вздрогнул, впервые обратив внимание на беловолосую девочку-подростка. Его взгляд скользнул по её шрамам и остановился на холодных, лишенных всякого уважения к власти глазах.

— Вы кто такая, юная леди? — нахмурился чиновник. — И я попрошу убрать руку от казенного имущества.

— Вы подменяете понятие защиты понятием контроля, — продолжила Джайна, игнорируя его вопрос. Она даже не моргнула. — Когда вы запрещаете меч, щит и лечебный эликсир только потому, что их нет в вашем бюрократическом перечне, вы не боретесь с врагом. Вы обезоруживаете жертв.

Она кивнула на светящийся «Белый список».

— Ваша «эффективность» основана на том, что вы загнали сто тысяч человек в загон, оставили их с деревянными игрушками и гордитесь тем, что они не могут пораниться. Но что произойдет, инспектор, если сюда придут те, кто не читает ваших списков?

— Я не обязан выслушивать лекции от подростков! — Базил покраснел, его лицо пошло пятнами. — Это государственная политика! Мы исключаем риски!

— Вы создаете идеальную мишень, — отрезала Джайна. В её голосе зазвучал металл Лорда-Адмирала. — Вы лишаете магов способности к самозащите в угоду унификации. Когда реальная угроза — не контрабандный компас, а проклятие, разрывающее душу — ударит по этому лагерю, ваш сертифицированный индикатор даже не пискнет. Запрещать всё, что вы не способны понять — это расписка в вашей интеллектуальной несостоятельности и военной импотенции.

Она отвернулась от него, теряя всякий интерес к дискуссии с существом низшего порядка.

Но прежде чем Гарри успел потянуть Артура за рукав, у соседней стойки контроля разразился скандал.

— Это обыкновенная чугунная кастрюля! — визжала полная ведьма в цветастом чепце, пытаясь вырвать из рук второго чиновника объемистый котелок. — Я собиралась варить в ней луковый суп для внуков!

— Чугун не сертифицирован Департаментом Магического Хозяйства как материал, безопасный для массовых мероприятий, мадам! — монотонно бубнил чиновник, отпихивая её локтем. — Эффект нагревания чугуна вблизи лепреконского золота может трактоваться неоднозначно. Конфисковано!

Чуть поодаль, у третьего пропускного пункта, ситуация была еще более сюрреалистичной. Двое мрачных авроров потрошили сумку молодого человека с перепачканными краской руками.

— Мольберт из зачарованного дуба? Запрещено. Холсты с пропиткой от дождя? Запрещено, — сухо диктовал аврор, швырпая художественные принадлежности в корзину для изъятого. — Оптические иллюзии могут дезориентировать зрителей.

— Но я художник-анималист! Я приехал рисовать болгарских талисманов! — чуть не плакал юноша.

И апофеозом этого театра абсурда стала женщина в кислотно-зеленой мантии, чьи светлые кудри были уложены в жесткие завитки. Рита Скитер, спецкор «Ежедневного Пророка», гневно стучала наманикюренным пальцем по стойке.

— Вы в своем уме, Барнаби?! — шипела она на сжавшегося клерка. — Вы конфискуете мой Прытко Пишущий Пергамент?! Это мой рабочий инструмент!

— Новое постановление, мисс Скитер, — блеял клерк, прячась за светящимся списком. — Автоматически пишущие артефакты могут быть использованы для трансляции запрещенных лозунгов. Допускаются только стандартные пергаменты и перья без магической памяти. Презумпция осторожности…

Джайна остановилась, наблюдая за этим. Её губы скривились в ледяной, брезгливой усмешке.

А прямо за спиной Риты Скитер, пока клерк был занят спором, щуплый волшебник в надвинутом на глаза капюшоне спокойно прошел через невидимую границу лагеря. Джайна, чьи инстинкты были отточены годами паранойи, уловила характерный звон: под его плохо сидящей мантией явно звенели фальшивые галеоны и, судя по ауре, пульсировал десяток незарегистрированных порталов-ловушек.

Ни один «сертифицированный индикатор спокойствия» на стойках даже не пискнул. Охранники были слишком заняты борьбой с кастрюлями, мольбертами и блокнотами.

— Идем, Поттер, — тихо, но с невыразимым презрением бросила Джайна, утягивая Гарри за собой. — Я видела достаточно. Если Пылающий Легион когда-нибудь решит завоевать ваш мир, им даже не понадобятся демоны. Им хватит одного чиновника с инструкцией по конфискации супниц. Ваша система безопасности мертва. Она просто еще не начала вонять. Мистер Уизли. Нам нужно найти нашу палатку до того, как они решат, что кислород тоже не внесен в их Белый список.

Гарри потянул Артура за рукав мантии. Ошарашенный чиновник так и остался стоять с открытым ртом, глядя на иней, стремительно тающий на деревянной стойке.

Они зашагали прочь по мокрой траве. Гарри чувствовал через Узы Крови, как внутри Джайны кипит мрачное, тяжелое презрение.

«Запретобесие», — мысленно произнес Гарри, вспоминая её вчерашний термин.

«Это хуже, якорь», — отозвалась она в его голове, и её мысленный голос был холоднее льда. «Это иллюзия контроля. Люди верят, что если они соблюдают нелепые правила, то находятся в безопасности. А когда иллюзия рушится, начинается паника. Сегодня ночью здесь будет бойня. И они встретят её с сертифицированными деревяшками в руках».

Они отошли от пропускного пункта, оставив позади возмущенного чиновника с его обледеневшей стойкой и сертифицированными деревяшками.

Лагерь Чемпионата мира по квиддичу раскинулся на мили вокруг. Сто тысяч волшебников. Тысячи палаток, хлопающие флаги Ирландии и Болгарии, крики, смех, взрывы магических петард, запахи жареного мяса и сладкой ваты.

Гарри вдохнул этот воздух полной грудью, чувствуя, как адреналин бьет по нервам.

— Ну вот! — крикнул он, перекрывая гул толпы. — Добро пожаловать на праздник, архимаг!

Он повернулся к Джайне и осекся.

Она стояла, закрыв глаза. Её лицо побледнело до синевы. Рука, сжимающая пальцы Гарри, дрожала крупной, неконтролируемой дрожью.

— Джайна? — испуганно позвал он.

Через Узы Крови на него обрушился водопад. Нет, цунами.

Сто тысяч человек. Сто тысяч магических аур. Эмоции, страхи, радость, пьяный угар, детский восторг — всё это слилось в оглушительный, визжащий ментальный шум. Проклятие Бездны, спавшее в их крови, сработало как гигантская антенна, улавливая этот эмоциональный фон и вливая его прямо в их нервную систему.

Гарри пошатнулся, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Шрам на лбу дернуло острой болью. Осколок внутри него радовался этому хаосу, жадно впитывая энергию толпы.

— Слишком… много… — прохрипела Джайна, открывая глаза. Её зрачки были сужены в булавки. — Фон грязный. Сенсорная перегрузка.

Она сделала шаг к нему, почти вплотную, прижимаясь плечом к его груди, инстинктивно ища защиту от этого ментального давления в их локальном, привычном контакте.

— Держись, — прошептал Гарри, обхватывая её за плечи свободной рукой. Это не было романтикой. Это была фиксация, чтобы она не упала в обморок. — Сосредоточься на мне. Только на мне. Я — тишина.

Она судорожно кивнула, уткнувшись лбом ему в ключицу на несколько секунд.

Артур Уизли, заметив их заминку, обеспокоенно обернулся.

— Вы в порядке, дети?

— Да, мистер Уизли! — крикнул Гарри, усилием воли подавляя тошноту. — Просто… легкое головокружение от портала!

Они двинулись сквозь лагерь. Для Гарри праздник немного потускнел. Он был вынужден постоянно сканировать состояние Джайны через связь. Она шла ровно, её лицо снова стало непроницаемой маской гордости, но внутри, под этой броней, она боролась с настоящим штормом.

Они медленно пробирались по узким тропинкам между палатками. Некоторые были украшены живыми павлинами, другие имитировали многоэтажные особняки. Но взгляд Джайны, несмотря на головную боль, цеплялся за детали, которые Гарри и Артур Уизли предпочитали не замечать.

— Ваша система запретов дырявее рыбацкой сети, — тихо заметила она, кивая в сторону богато украшенного шатра из черного шелка.

У входа стояли двое магов в дорогих мантиях, лениво переговариваясь. На поясе одного из них открыто висел массивный серебряный амулет — явный артефакт боевой защиты, украшенный рунами, которых точно не было в министерских «Белых списках».

— Это, должно быть, люди из окружения Люциуса Малфоя, — прошептал Гарри, проследив за её взглядом. — Они… скажем так, могут позволить себе не соблюдать правила.

— Ядовитая смесь коррупции и лицемерия, — констатировала Джайна с презрением. Её синие глаза холодно скользнули по серебряному амулету. — Ваш чиновник на входе отбирает безобидный детектор у отца семерых детей, чтобы выполнить план по изъятиям, но в упор не видит артефакты боевой некромантии на поясах тех, кто платит ему жалованье. Классика разлагающейся империи.

Они прошли мимо группы подозрительного вида волшебников, ютящихся в тени прохудившегося тента. Один из них, озираясь, передавал другому небольшой флакон с мутновато-зеленой жидкостью.

Джайна остановилась на мгновение, потянув Гарри за руку.

— И вот вам второе следствие «Белых списков», — её голос звучал сухо и академично, несмотря на пульсирующую через Узы головную боль. — Теневая экономика. Когда государство запрещает легальные, качественные средства защиты или стимуляторы, оно не уничтожает спрос. Оно передает монополию на этот спрос криминалу.

Гарри присмотрелся.

— Это Бодрящий Эликсир, — нахмурился он. — Но он выглядит… странно. Слишком густой.

— Это кустарная дрянь, сваренная в котле, который не мыли со времен основания вашей страны, — отрезала Джайна. — Ваш чиновник Базил гордится, что на лагерь никто не напал. Но сколько магов сегодня умрут от отравления этим варевом, потому что легальные зельевары боятся «неоднозначной трактовки» своих рецептов Министерством?

Она покачала головой, и в её взгляде мелькнула не просто усталость, а глубокое политическое разочарование.

— Запрещая всё подряд, ваше Министерство создает идеальные условия для радикализации общества. Те, кто наверху, плюют на законы. Те, кто в тени, наживаются на запретах. А такие, как мистер Уизли, остаются беззащитными перед обоими.

Гарри посмотрел на Артура, который в этот момент восторженно рассматривал палатку, замаскированную под четырехэтажный коттедж, совершенно не подозревая о тлеющем вокруг социальном напряжении.

«Ты видишь этот мир слишком мрачным», — мысленно возразил Гарри, пытаясь защитить атмосферу праздника, которую он так любил.

«Я вижу этот мир таким, каким он хочет быть, когда снимет маску», — ледяным эхом отозвалась она в его голове. «Твои люди веселятся на пороховой бочке, Гарри. И фитиль уже тлеет. Я чувствую это в воздухе. Это не магия праздника. Это предвкушение резни».

Они продолжили свой путь к сектору, отведенному для их палатки. Шум толпы усиливался, и Джайна всё крепче сжимала руку Гарри, пытаясь отфильтровать чужие эмоции, в то время как её собственный аналитический разум сканировал этот пестрый, прогнивший, обреченный на катастрофу палаточный город.

Артур Уизли уверенно вывел их к небольшому, заросшему клевером пятачку, на краю которого был вбит колышек с табличкой «Уизли».

Рядом с колышком лежала груда брезента, больше похожая на выброшенный кем-то мусор.

— Пришли! — торжественно объявил Артур. — Фред, Джордж, разворачивайте! Я сам вобью колышки, это нужно делать по-магловски, чтобы не привлекать внимание смотрителя.

Джайна, всё ещё тяжело дышащая после ментального удара толпы, остановилась в пределах двух метров от Гарри. Она скептически оглядела брезентовую кучу.

— Это наша база? — спросила она. Её голос был слаб, но в нем уже сквозило привычное архитектурное возмущение. — Вы планируете разместить семерых человек под куском этой гниющей ткани? В Борейской Тундре солдаты спали в лучших условиях.

— Не суди по обертке, Джайна, — усмехнулся Гарри, чувствуя, как её пульс постепенно успокаивается благодаря их контакту. Он уже привык к тому, что магия Уизли всегда выглядит обманчиво убого.

Когда Артур, пыхтя и путаясь в молотке, всё-таки закрепил палатку, он откинул полог и с гордостью пригласил всех внутрь.

Джайна шагнула следом за Гарри и замерла на пороге.

Внутри палатка представляла собой полноценную трехкомнатную квартиру с кухней, спальнями и запахом старой, но уютной мебели. Стены были обшиты деревом, на окнах (откуда они взялись?) висели кружевные занавески, а в центре стоял массивный обеденный стол.

Она медленно моргнула, осматривая несоответствие внешних и внутренних габаритов.

— Пространственное расширение седьмого порядка, — пробормотала она, профессионально оценивая швы на ткани, которые с внутренней стороны казались несущими балками. — Без стабилизирующих рун. Без арканитовых якорей.

Она повернулась к Артуру Уизли, который с детским восторгом ждал её реакции.

— Мистер Уизли, — произнесла она с искренним, почти испуганным уважением. — Эта конструкция держится исключительно на оптимизме и натяжении нитей. Любое сильное магическое возмущение снаружи — и она схлопнется внутрь себя, превратив нас всех в мясное пюре. Это не жилище. Это пространственная бомба замедленного действия.

— О, не беспокойся, милая! — отмахнулся Артур, снимая куртку. — Мы используем её годами! Ни разу не подводила. Персико, сын Барти Крауча, пытался штрафовать меня за нарушение лимитов расширения, но у меня есть разрешение от старого министра!

Джайна посмотрела на Гарри долгим, нечитаемым взглядом.

«Твои люди безумны, Поттер», — прозвучал её мысленный голос. «Они боятся кастрюль на входе, но спят в нестабильных карманных измерениях».

«Я говорил тебе — это весело», — ответил Гарри, пряча улыбку.

Они вышли наружу, чтобы набрать воды из колонки, пока Молли (уже начавшая хлопотать у плиты) не запрягла их в нарезку овощей.

По пути к колонке они наткнулись на знакомую фигуру в плотной мантии команды «Паддлмир Юнайтед».

— Поттер! — Оливер Вуд, бывший капитан Гриффиндора, просиял, как начищенный галлеон. Он был шире в плечах, чем помнил Гарри, и выглядел невероятно взрослым. — Дружище! Рад тебя видеть! Как жизнь? Слышал, ты в прошлом году всё-таки взял Кубок? Молодцы!

— Привет, Оливер! Да, всё отлично. А ты как? В резерве «Паддлмира»?

— Именно! — Вуд гордо выпятил грудь. — Тренировки адские, но оно того стоит! А это кто с тобой? — его взгляд скользнул по Джайне. Оливер осекся. Глаза бывшего капитана расширились, когда он оценил её ледяную, пронзительную красоту и белые волосы. — Ух ты. Новая… э-э… тактика Гриффиндора по отвлечению соперников?

Джайна, чьи нервы и так были на пределе из-за фонового шума толпы, медленно повернула голову к Вуду. Её синие глаза сузились.

— Джайна Праудмур, — ответила она сама, прежде чем Гарри успел раскрыть рот. Её голос был сухим, ровным и пугающе спокойным. — Связана с ним проклятием, так что я его неотступная тень. И если ты не перестанешь пялиться на меня, как на кусок мяса на витрине, Вуд, я превращу твою метлу в ледяную крошку прямо у тебя под задницей во время матча.

Оливер побледнел и инстинктивно отшатнулся, поднимая руки в примирительном жесте.

— Понял! Понял! Гриффиндорская закалка! — нервно хохотнул он, переводя взгляд на Гарри. — Э-э… удачи, Гарри. Рад был повидаться! Держитесь там! И… береги себя!

Он умчался прочь, почти переходя на бег, словно за ним гнался дракон.

Гарри не выдержал и рассмеялся, глядя ему вслед.

— Ты только что до смерти напугала лучшего вратаря Шотландии.

Джайна презрительно фыркнула, поправляя манжету куртки.

— Он смотрел на меня так, словно я племенная кобыла. В моем мире за такой взгляд офицеры лишаются глаз. Я еще была вежлива.

Гарри почувствовал, как Узы Крови откликнулись на её слова странной, теплой волной. Под её холодной агрессией скрывалось острое, раненое чувство собственного достоинства, которое она защищала всеми доступными способами.

— Спасибо, что была вежлива, — искренне сказал он. — Он хороший парень, просто иногда думает только о квиддиче.

— Посмотрим, о чем он будет думать, когда небо над этим лагерем загорится, — мрачно пообещала Джайна, глядя на пеструю, веселящуюся толпу. — Идем за водой, Поттер. Мне нужно вымыть руки. Я чувствую себя грязной просто от того, что нахожусь в этой системе.

***

Вечер обрушился на лагерь Чемпионата мира по квиддичу не постепенно, а резко, словно кто-то набросил на пустошь темно-синий бархат. Зажглись тысячи разноцветных фонариков, освещая путь к стадиону — гигантской конструкции из дерева, золота и магии, возвышающейся над лесом, как древний колизей.

Подъем по бесчисленным скрипучим лестницам в Министерскую ложу стал для Джайны очередным испытанием. Воздух вибрировал от топота ног, криков фанатов и хлопков магических фейерверков. Узы Крови, натянутые до предела постоянным, фоновым шумом стотысячной толпы, гудели в её венах, вызывая глухую, пульсирующую головную боль.

Она шла на полшага позади Гарри, её левая рука намертво сжимала его правую ладонь. Только этот постоянный, физический контакт с его «тихой» аурой не давал её перегруженным синапсам взорваться.

Когда они наконец вошли в просторную, устланную бордовым ковром ложу для особо важных гостей, Джайна с облегчением выдохнула. Здесь было тише. Воздух не был таким плотным от чужого пота и дешевого эля.

Перси Уизли, сияющий как свеженачищенный галлеон, уже расшаркивался перед какими-то чиновниками в строгих мантиях, обсуждая квоты на импорт котлов. Артур и Молли рассаживали младших.

Гарри и Джайна заняли свои места с краю, стараясь слиться с тяжелыми дубовыми панелями.

Но покой длился недолго.

Воздух в ложе внезапно похолодел. Не от магии Джайны, а от появления тех, кто привык приносить с собой атмосферу склепа.

Гарри напрягся, почувствовав знакомый, липкий холодок неприязни.

Люциус Малфой. Рядом с ним, словно высеченная из мрамора, стояла Нарцисса Малфой, её лицо выражало абсолютную, брезгливую отстраненность. А впереди, ухмыляясь так, словно ему принадлежал весь стадион, шел Драко.

Его бледные глаза мгновенно выцепили Гарри в толпе. Ухмылка превратилась в презрительную гримасу.

— Поттер, — протянул Драко, останавливаясь напротив их кресел. Его голос сочился тем специфическим ядом, которому учат только в старых, заносчивых семьях. — Не знал, что Министерство начало раздавать билеты в верхнюю ложу по программе благотворительности для сирот. А это кто с тобой?

Взгляд Малфоя-младшего скользнул по Джайне. Он оценил её простую гриффиндорскую форму, бледность и сцепленные с Гарри руки.

— Новая грязнокровка? — Драко театрально скривился. — Или ты нашел её на свалке в Лютном переулке? Выглядит так, будто её били палками. Хотя, учитывая твой вкус на компанию, Уизли и Грейнджер… это даже шаг вперед.

Гарри почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он открыл рот, рука потянулась к палочке, но Узы Крови внезапно ударили его ледяной волной, пригвоздив к месту.

Джайна не вспылила. Она не стала кричать.

Воздух вокруг неё не просто остыл — он замерз. Иней мгновенно, с тихим хрустом, покрыл резные дубовые подлокотники её кресла. Тонкий узор льда пополз по ковру в сторону щегольских ботинок Драко.

Она медленно, с грацией сытого хищника, поднялась на ноги, утягивая Гарри за собой. В ней больше не было той измученной, дрожащей девочки, которую он вел сквозь толпу. Сенсорная перегрузка отступила, подавленная тем, что Джайна Праудмур умела делать лучше всего в своей жизни — доминировать над врагом.

Она даже не удостоила Драко взглядом. Для неё он был не более чем тявкающей собачонкой. Её холодные, светящиеся в полумраке ложи синие глаза уперлись прямо поверх головы Драко, точно в серые, холодные глаза Люциуса Малфоя.

— Вы держите свою цепную шавку на слишком длинном поводке, — произнесла она.

Её голос был негромким, мелодичным, но он обладал такой плотностью, таким древним, абсолютным авторитетом, что разговоры в радиусе десяти футов мгновенно смолкли. Люциус невольно напрягся, перехватив свою трость с серебряной змеиной головой.

— Прошу прощения? — гладко, как шелк, отозвался старший Малфой. Он шагнул вперед, оттесняя сына. Его глаза сузились, оценивая странную, беловолосую спутницу Поттера. — А вы, осмелюсь спросить, кто такая, чтобы указывать мне, как воспитывать наследника древнего рода? У вас весьма дерзкий язык для безымянной полукровки.

— Джайна Праудмур, — ровно ответила она. Имя прозвучало не как представление, а как удар клинка.

Она сделала полшага вперед. Узы Крови натянулись, но она не подавила их, а пропустила пульсацию через себя, как усилитель.

Люциус Малфой, будучи опытным темным магом, почувствовал это мгновенно. Это не была робкая магия школьницы. Это было ощущение стоящего рядом открытого реактора. Сырая, хищная, ледяная Аркана, древняя и тяжелая, как сам океан.

— Ваша спесь, мистер Малфой, — продолжила Джайна, глядя на побледневшего аристократа сверху вниз, несмотря на разницу в росте, — опирается на золото в подвалах гоблинов и родословную, спрятанную за стенами безопасного особняка. Вы кичитесь чистотой крови в мире, где самая большая ваша война заключалась в терроре против безоружных соседей.

Она слегка наклонила голову. Иней у ног Драко превратился в тонкие, острые шипы.

— Моя гордость опирается на пепел городов, которые я разрушила, и на кости армий, которыми я командовала. Заберите своего мальчишку. Иначе я научу его манерам так, как учат дезертиров на флоте Кул-Тираса. Вырвав язык через горло и заморозив его в назидание остальным.

Драко открыл рот, попятившись, но Люциус властным, жестким жестом положил руку сыну на плечо, заставляя его замолчать. Аристократ не был трусом, но он был превосходным прагматиком. То, что стояло перед ним в школьной мантии Гриффиндора, было аномалией. Смертельно опасной, непредсказуемой аномалией.

— Поразительно… вульгарные фантазии для юной леди, — процедил Люциус. Его голос оставался спокойным, но глаза выдавали крайнюю степень настороженности. Он не стал доставать палочку. — Мы еще встретимся, Поттер. С вашей… очаровательной спутницей.

Он развернулся, увлекая за собой побледневшего Драко и безмолвную Нарциссу, и направился к своим местам в другом конце ложи.

Рон, сидевший позади Гарри, издал восхищенный, сдавленный вздох.

— Джайна… ты его просто размазала. Как паровым катком. Я думал, Малфой-старший сейчас проглотит свою трость.

Гарри молча сжал её руку, передавая волну искренней гордости и благодарности.

«Отличная работа, Адмирал», — подумал он.

«Дешевый аристократ», — мысленно фыркнула она, садясь обратно в кресло. «Кичится происхождением, но боится прямой угрозы. Типичный тыловой интриган». Но Гарри почувствовал, как напряжены её мышцы. Этот конфликт дался ей нелегко.

Матч начался с оглушительного рева.

Выступление ирландских лепреконов, осыпавших трибуны золотом, вызвало у Джайны лишь скептическую улыбку. Но когда на поле вышли талисманы Болгарии, ситуация резко изменилась.

Вейлы.

Они выплыли на траву поля, излучая неземное, серебристое свечение. Их танец был не просто красивым — он был гипнотическим. Музыка лилась не в уши, а прямо в подсознание, растворяя волю.

Гарри почувствовал, как его разум затуманивается. Мысли стали вязкими, сладкими. Всё, что имело значение — это сияющие фигуры на поле. Захотелось встать. Захотелось перепрыгнуть через перила, крикнуть им, привлечь их внимание, совершить какой-нибудь нелепый, грандиозный, самоубийственный поступок, лишь бы они посмотрели на него.

Он подался вперед, невидящим взглядом уставившись на поле, совершенно забыв, где он и кто он.

И тут он получил ментальную пощечину такой чудовищной силы, что у него клацнули зубы.

Узы Крови полыхнули ледяным, обжигающим презрением.

«Сядь на место, идиот!» — рыкнул голос Джайны прямо в центре его черепа.

Гарри резко моргнул, приходя в себя, словно на него вылили ведро ледяной воды. Он оглянулся. Рон наполовину перевесился через перила ложи, пуская слюни и пытаясь что-то бессвязно мычать. Мужчины вокруг выглядели немногим лучше — даже почтенные чиновники Министерства стеклянными глазами пялились на поле.

Джайна сидела ровно, её спина была прямой как струна. Её глаза гневно сверкали. Для Архимага с её уровнем ментальной защиты чары вейл были примитивным, почти оскорбительным вмешательством в сознание.

Но Гарри почувствовал через связь еще кое-что.

Под её архитектурным презрением к «слабовольным самцам» скрывался странный, горячий, болезненный укол… ревности? Собственничества? Её проклятие, намертво привязавшее Гарри к ней, категорически, агрессивно не терпело, когда его внимание (и его эмоции) переключались на других существ женского пола. Для Уз это было сродни попытке разорвать контакт.

«Это просто магия, Джайна», — мысленно, немного виновато оправдался Гарри, чувствуя, как у него горят уши от стыда за свою реакцию.

«Это дешевый, низкопробный гипноз суккубов для крестьян», — мысленно отрезала она, с силой сжимая его пальцы, чтобы он даже не думал отворачиваться. «Держи себя в руках, якорь. Не позорь меня перед этими… пернатыми девками».

Гарри послушно откинулся на спинку кресла, стараясь не смотреть на поле, пока вейлы не ушли. Сердце колотилось. Он впервые осознал, насколько глубоко Узы проникли в их подсознание. Она не просто контролировала его дистанцию. Она контролировала его внимание.

Матч, последовавший за этим, был жестоким. Крам совершил свой знаменитый финт Вронского, Эйдан Линч с хрустом врезался в землю.

Джайна следила за Виктором Крамом с мрачным, профессиональным уважением.

— Настоящий воин воздуха, — тихо признала она, когда окровавленный Крам поднял над головой пойманный снитч, несмотря на поражение своей команды. — Он знает, что тактика важнее счета. И он знает, что победа иногда требует крови. Своей или чужой. В вашем мире не всё потеряно, Поттер, пока у вас есть такие бойцы.

***

Ночь после матча была густой, жаркой и пропитанной запахом жженого пороха от праздничных фейерверков.

Они лежали в палатке Уизли на своих сдвинутых раскладушках. Праздничный гул снаружи понемногу стихал, сменяясь пьяными песнями и смехом.

Гарри лежал на спине, закрыв глаза. Левая рука привычно, почти рефлекторно покоилась в прохладной правой ладони Джайны. После сегодняшнего дня, полного ментального шума стотысячной толпы, стычки с Малфоями и подавляющего морока вейл, эта относительная тишина казалась благословением.

Джайна рядом дышала ровно, но Гарри через связь чувствовал, что она не спит. Её разум был похож на натянутую струну радара.

— Расслабься, Адмирал, — сонно пробормотал он. — Ирландцы будут пить до утра. Никто нас не тронет.

— Тишина бывает двух видов, Поттер, — тихо ответила она в темноту. — Тишина покоя и тишина засады. Ваша охрана на входе была занята кастрюлями. Они пустили сюда десятки людей с незарегистрированными порталами и боевыми амулетами. Я чувствовала их фон. Этот лагерь — овца, которая сама пришла на бойню и заперла за собой калитку.

Гарри хотел возразить, сказать, что здесь сотни авроров, что Министерство контролирует ситуацию, но не успел.

Тишину разорвал крик.

Не радостный, пьяный вопль фаната. Это был пронзительный, срывающий связки крик абсолютного животного ужаса.

Затем раздался взрыв. Звук ломающихся деревянных опор. И еще один крик, потонувший в грохоте.

Гарри мгновенно сел на кровати, сна как не бывало. Джайна уже стояла на ногах, утягивая его за собой. В темноте палатки её глаза вспыхнули ровным, синим светом.

В брезентовый полог ворвался Артур Уизли. На нем были накинуты поверх пижамы брюки, лицо стало серым, как пепел.

— Подъем! Быстро! — рявкнул он голосом, в котором не осталось ничего от добродушного отца семейства. — Пожиратели Смерти! В лагере! Все немедленно в лес! Бегите и прячьтесь! Гарри, Джайна — держитесь вместе! Не геройствуйте!

Паника поглотила лагерь быстрее, чем огонь поглощает сухую солому.

Когда они выскочили наружу, Гарри остолбенел. Ночное небо, еще недавно освещенное зелеными и красными искрами праздника, теперь озарялось жуткими вспышками настоящих пожаров. Горели десятки палаток. Едкий дым застилал глаза.

Толпа ревела. Сто тысяч магов, еще недавно праздновавших победу, превратились в слепое, обезумевшее стадо, давящее друг друга в попытке спастись.

Над головами бегущих, медленно и неотвратимо, левитировали фигуры в черных плащах и глухих белых масках. Пожиратели Смерти. Они шли строем, подкидывая заклинаниями связанных маглов-смотрителей лагеря — мужчину, женщину и двоих плачущих детей. Те беспомощно кувыркались в воздухе под оглушительный, издевательский хохот темных магов.

Вспыхнуло несколько зеленых лучей. Авада Кедавра. Где-то впереди рухнули на землю первые убитые.

— Тьма, — прошипела Джайна. Руна на её плече под рубашкой полыхнула багровым, обжигая кожу. Осколок Волдеморта в шраме Гарри мгновенно ответил острой, пульсирующей болью. Он узнал своих. Он радовался этому террору. — Они используют сырую некромантию. Наше проклятие резонирует. Оно питается этим фоном.

— В лес! — крикнул Гарри, сжимая её руку так, что хрустнули костяшки. — За мной!

Они бросились в толпу. Это было как шагнуть в мясорубку.

Люди бежали, спотыкаясь о брошенные вещи и собственные мантии. Гарри видел, как волшебник в пижаме пытался наложить Щитовые Чары, но его палочка лишь жалко искрила — Министерство годами отучало обывателей от боевой магии, убеждая, что «Белые списки» защитят их. Теперь эти люди были абсолютно беспомощны перед дюжиной организованных террористов.

Джайна оказалась права. Запретобесие не защитило их. Оно сделало их идеальными жертвами. Авроры не могли пробиться сквозь паникующую толпу, а сама толпа мешала друг другу.

— Дорогу! — рявкнула Джайна. Свободной рукой она сделала резкий пасс.

Ледяной клин воздуха, не причиняющий вреда, но плотный, как стена, ударил перед ними, раздвигая кричащих людей на метр в стороны. Это дало им коридор.

Но паникующая масса обладает собственной, слепой инерцией.

Крупный, тучный волшебник, обезумевший от страха перед летящим зеленым лучом, метнулся в сторону. Он не видел ни Гарри, ни Джайну. Он просто спасал свою жизнь.

Он врезался в Гарри всем своим огромным весом, снося его плечом, как таран.

Удар был такой силы, что пальцы Гарри, скользкие от пота, разжались.

Их руки расцепились.

Гарри отлетел вправо, рухнув на растоптанную землю, больно ударившись ребрами о чей-то брошенный котелок. Толпа мгновенно сомкнулась между ним и Джайной.

Метр. Полтора. Два. Три.

Дистанция была разорвана.

Боль ударила не как укол. Она не нарастала. Она взорвалась внутри грудной клетки, как сверхновая.

Гарри захлебнулся беззвучным криком. Ощущение было таким, словно его душу зацепили ржавым мясницким крюком и начали медленно, с хрустом вырывать через ребра, наматывая нервные окончания на лебедку. Мир померк, сменившись ослепительно-белой вспышкой агонии.

В десяти футах от него, поглощенная толпой, Джайна рухнула на спину.

Черная руна прожгла ткань рубашки, её юное тело выгнуло дугой в жесточайшей, ломающей суставы судороге. Магия Бездны, лишенная Якоря, начала стремительно пожирать её сосуды, разлагая ману на яд.

«ГАРРИ!» — её ментальный вопль ударил в его мозг с силой падающего метеорита. В этом крике не было ни капли высокомерия Архимага. Это был чистый, абсолютный ужас существа, которое заживо рвут на куски.

«ИДУ!» — попытался ответить он, но из горла вырвался лишь кровавый кашель.

Он пополз. Сквозь топчущие его ноги, сквозь грязь и брошенные вещи. Он видел слабое, судорожно мерцающее голубое свечение её ауры сквозь просветы в бегущей толпе.

Осколок внутри него кричал от извращенного восторга, наслаждаясь этой агонией, питаясь разрывом Уз. Он хотел, чтобы связь порвалась. Он хотел занять освободившееся место.

Над ними пронеслось красное проклятие, взорвав соседнюю палатку. Ударная волна швырнула Гарри в сторону. Он ударился виском о торчащий корень дерева на границе леса, куда их всё-таки вытолкнула толпа.

Мир мигнул и начал стремительно затапливаться черной водой.

Сквозь пелену угасающего сознания, заливающего глаза кровью, он увидел, как к корчащейся на земле Джайне, отделившись от марширующей группы, медленно подходят две фигуры в черных плащах и белых масках. Один из Пожирателей Смерти, ухмыляясь, поднял палочку, целясь в неё.

Тело 14-летней девочки было полностью парализовано болью проклятия. Она не могла пошевелить даже пальцем. Но её глаза, глаза Лорда-Адмирала, смотрели на палачей с абсолютным, первобытным бешенством.

Гарри потянулся к ней слабеющей, дрожащей рукой, пытаясь преодолеть эти проклятые, невозможные три метра.

— Джайна… — прошептал он, чувствуя, как сердце делает последний, неровный удар.

Прежде чем темнота окончательно поглотила его, он почувствовал, как воздух вокруг фигуры Джайны стремительно теряет температуру.

Последним, что он увидел, был не луч из палочки Пожирателя. Это был ледяной, ослепительно-синий взрыв чистой, первозданной Арканы, вырвавшийся из парализованного тела Джайны и разорвавший ночь, замораживая всё в радиусе пяти футов.

А затем сознание Гарри провалилось в бездну.

Глава 7. Тени в лесу

Темнота не была пустой. Она была наполнена скрежетом.

Гарри казалось, что он лежит на дне пересохшего колодца, а сверху на него сбрасывают ржавые лезвия кос. Каждое лезвие вонзалось не в плоть, а в саму суть его существования.

Осколок внутри шрама ликовал. Лишенный сдерживающего влияния Уз Крови, он расправил призрачные, холодные крылья, питаясь страхом и смертью, пропитавшими воздух над лагерем. Чужеродная, гнилостно-зеленая магия начала вгрызаться в синапсы Гарри, пытаясь перехватить контроль над угасающим телом.

— Вставай… — прошипел змеиный голос на задворках сознания. — Они пришли за нами. Они празднуют.

Гарри судорожно втянул воздух, и этот вдох разорвал легкие болью, вырвав его из спасительного беспамятства.

Он лежал на боку, прижавшись щекой к влажным, скользким от росы и грязи корням гигантского дуба на опушке Запретного Леса. В виске пульсировала горячая, липкая кровь. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что происходило в груди.

Его сердце билось с перебоями: два быстрых удара, длинная, тошнотворная пауза, затем один тяжелый, глухой толчок. Проклятие Бездны, оставшееся без Якоря, начало буквально переваривать его сосуды.

Гарри с трудом разлепил веки, пытаясь сфокусировать зрение.

Мир вокруг был окрашен в адские цвета: багровые сполохи горящих палаток, зеленые вспышки Убивающих Заклятий и густой, едкий черный дым. Толпа уже схлынула вглубь леса, оставив после себя истоптанное поле, усеянное брошенными вещами, растоптанными котлами и… неподвижными телами.

Он попытался пошевелить правой рукой. Пальцы не слушались. Почерневшие ногти, которые еще утром казались просто жутким симптомом, теперь напоминали куски мертвого обсидиана, а фиолетовая сеть вен вздулась, пульсируя черной кровью.

«Джайна…» — мысль была слабой, почти угасшей искрой.

Связь молчала. Впервые за эти долгие, безумные недели в его голове не было ни её ледяного сарказма, ни глухого раздражения, ни спасительного, сдерживающего холода её разума. Только вакуум, в который жадно вливалась зелено-черная гниль Осколка.

Он повернул голову, стиснув зубы до скрипа эмали. Три метра. Их разделило всего три проклятых метра.

Она лежала там, где он видел её в последний раз перед тем, как потерять сознание.

Но вокруг неё изменился ландшафт.

В радиусе пяти футов от тела Джайны земля, растоптанная тысячами ног, была покрыта толстым, неестественно ровным слоем голубоватого льда. Деревянные обломки соседней палатки застыли, превратившись в хрустальные изваяния. Трава звенела, словно сделанная из стекла.

А на краю этого ледяного круга, скрючившись в неестественных позах, лежали две фигуры в черных плащах и белых масках Пожирателей Смерти.

Они не были мертвы. Они были заморожены заживо. Иней покрывал их мантии, а из-под прорезей масок, где должны были быть глаза, торчали острые, прозрачные сталактиты льда, пробившие черепа изнутри. Палочки в их руках треснули вдоль от абсолютного нуля, обморозив скрюченные пальцы.

Гарри понял, что произошло. В момент разрыва Уз, корчась в агонии, парализованная болью и лишенная возможности произнести заклинание, Джайна Праудмур не сдалась. Она просто взорвала собственное магическое ядро, выпустив наружу чистую, неконтролируемую Аркану, чтобы защитить свой Якорь от палачей. Это был рефлекс Архимага, инстинкт сверххищника, который забирает врагов с собой даже на пороге смерти.

Но этот выброс стоил ей слишком дорого.

Она лежала на боку, свернувшись в позе эмбриона. Её белые волосы слиплись от грязи и инея. Её глаза были открыты, но смотрели в пустоту. Руна на плече прожгла ткань рубашки дотла, и теперь от этого клейма исходил густой, маслянисто-фиолетовый дым, который медленно, словно живой, впитывался обратно в её кожу.

Проклятие пожирало её заживо.

«Я… не… фундамент…» — слабый, искаженный помехами голос пробился сквозь ментальный вакуум Гарри. Это была не мысль. Это был предсмертный хрип её души, который Узы Крови отчаянно пытались передать на последних крохах энергии.

— Иду, — прохрипел Гарри вслух. Вместе с кровью на губах выступила розовая пена.

Он не мог встать. Ноги отказали, парализованные некротическим холодом Осколка. Он перевернулся на живот, впиваясь здоровой, левой рукой в мерзлую землю.

Подтянуться. Полметра.

Боль в груди вспыхнула с новой силой. Казалось, кто-то проворачивает раскаленный нож между ребрами, требуя, чтобы он остановился и умер. Шрам горел зеленым огнем. Осколок внутри кричал: «Оставь её! Она мертва! Ты мой!»

— Заткнись! — рыкнул Гарри, стискивая зубы так, что треснула эмаль.

Еще рывок. Дюймы превратились в мили.

Он дополз до границы ледяного круга. От перепада температур его очки покрылись инеем, а дыхание мгновенно превратилось в облачко пара. Лед резал колени сквозь джинсы.

Джайна не двигалась. Фиолетовый дым из руны становился гуще, обволакивая её лицо, пытаясь проникнуть в рот и ноздри. Бездна готовилась занять пустой сосуд.

— Джайна! — просипел Гарри, протягивая вперед правую, почерневшую руку. Пальцы тряслись, словно в припадке.

Она не отреагировала. Её синие глаза, обычно сияющие холодным интеллектом, сейчас были пустыми, как зимнее небо над Кул-Тирасом.

Оставался один дюйм.

Гарри собрал остатки воли, игнорируя торжествующий визг Осколка в своей голове, и с силой ударил своей ладонью по её обледеневшей, безвольной руке, намертво переплетая их пальцы.

Контакт.

Мир не просто вздрогнул. Он сжался до размеров атома и с оглушительным, беззвучным грохотом распрямился обратно.

Это не было исцелением. Это была высоковольтная магическая реанимация.

В ту миллисекунду, когда окровавленные, дрожащие пальцы Гарри сомкнулись на обледеневшей руке Джайны, разорванная цепь Уз Крови замкнулась.

Осколок внутри шрама Гарри, уже приготовившийся праздновать победу и поглотить его сознание, издал ментальный визг, полный разочарования и боли. Сырая, первобытная Аркана, хлынувшая по восстановленному каналу связи от Джайны, ударила по зелено-черной гнили, как струя жидкого азота. Порча, уже начавшая разъедать вены Гарри, с шипением отступила, загоняемая обратно в узкую клетку шрама.

А на другом конце связи произошло нечто еще более пугающее.

Густой, маслянисто-фиолетовый дым Бездны, который уже начал впитываться в лицо парализованной Джайны, внезапно замер. Якорь вернулся. И Якорь потянул на себя массу.

Джайна выгнулась дугой, отрываясь от промерзшей земли.

Из её груди вырвался звук — жуткий, скрежещущий, похожий на первый вдох висельника, которого в последнюю секунду вынули из петли.

Ледяной панцирь, сковавший землю вокруг неё, пошел глубокими трещинами. Деревянные обломки, превращенные в хрусталь, разлетелись в пыль.

Её синие глаза распахнулись. Пустота исчезла. В них ворвалась жизнь — яростная, ослепительная, пульсирующая болью и ненавистью ко всему, что пыталось её убить.

Она не просто сжала руку Гарри в ответ. Её пальцы впились в его ладонь с такой нечеловеческой силой, что у него потемнело в глазах. Она дернула его на себя, вслепую, инстинктивно ища источник тепла в этом ледяном аду.

Гарри, лишенный сил, просто рухнул вперед, оказавшись на земле рядом с ней.

Они лежали в грязи, перепачканные кровью, сажей и инеем, судорожно, со свистом глотая воздух. Их лбы соприкоснулись. Грудь тяжело вздымалась в унисон.

Магия вокруг них всё ещё искрила — голубые и золотистые разряды пробегали по их сцепленным рукам, сшивая разорванные края аур, сваривая их заново, делая швы грубее, но прочнее.

— Дыши… — прохрипел Гарри. Во рту был густой вкус железа. — Просто… дыши, Адмирал.

Джайна закашлялась, выплевывая на траву сгусток черной слюны — остатки влияния культа. Её тело била крупная, неконтролируемая дрожь, но её глаза уже сфокусировались на его лице.

Она посмотрела на его разодранные колени. На кровь, заливающую половину его лица из раны на виске. На след в грязи и инее, который он оставил, ползя к ней сквозь парализующий холод.

— Ты… — её голос был тихим шелестом, лишенным всякого высокомерия. В нем звучало абсолютное, потрясенное неверие. — Ты полз ко мне.

— Я говорил… — Гарри попытался усмехнуться, но губы лишь болезненно скривились. — Я не умею… бегать.

Джайна закрыла глаза, утыкаясь лбом в его плечо. Впервые с момента их встречи она не пыталась отстраниться, не пыталась сохранить дистанцию или доказать свою независимость. Её вторая, свободная рука неуверенно, дрожа, легла ему на спину, вцепившись в ткань изорванной мантии.

Это был жест капитуляции. Не перед врагом. Перед фактом, что в этом чужом, абсурдном мире, полном слабых магов и идиотских законов, нашелся один четырнадцатилетний мальчишка, который протащил себя через ад, чтобы она не умерла в одиночестве.

«Спасибо, якорь», — тихая, невероятно теплая мысль скользнула в его сознание через Узы, смывая остатки боли от Осколка.

Гарри закрыл глаза, позволяя себе на секунду расслабиться. Они живы. Они снова вместе.

Но лес вокруг них не собирался давать им передышку.

Тишину, наступившую после того, как крики толпы стихли вдали, разорвал новый звук. Это был не взрыв. Это было глухое, зловещее шипение, словно кто-то выпустил воздух из гигантской змеиной пасти.

А затем лес озарился ядовито-зеленым светом.

Гарри резко открыл глаза, почувствовав, как шрам на лбу снова дернуло — на этот раз не изнутри, а в ответ на внешний раздражитель.

Джайна тоже подняла голову, её мышцы мгновенно напряглись, реагируя на изменение магического фона.

Они синхронно посмотрели вверх, сквозь черные, переплетенные кроны деревьев Запретного Леса.

Над горящим лагерем, затмевая звезды и жирный дым пожаров, висело колоссальное изображение. Гигантский череп, сотканный из изумрудных, болезненно-ярких искр, с извивающейся змеей, выползающей из его оскаленной пасти вместо языка.

Метка висела в небе, как ядовитое клеймо, пульсируя сырой, грязной некромантией.

Гарри почувствовал, как кровь стынет в жилах. Еще месяц назад он бы просто стоял и глупо хлопал глазами, ожидая, пока Гермиона или мистер Уизли объяснят ему, что это за салют. Но этот август всё изменил.

Провести столько дней, будучи намертво привязанным к Лорду-Адмиралу, которая превратила Запретную секцию библиотеки Хогвартса в свой личный генеральный штаб, не удалось даром. Пока Рон спал, а Гермиона искала способы снять проклятие, Джайна методично, с холодным бешенством потрошила фолианты по истории магических войн Британии. Она искала информацию о враге, чей Осколок жил в шраме её Якоря. И Гарри, сидящий в полуметре от неё, читал вместе с ней.

Он знал этот символ. Он видел его гравюры в «Хрониках Темных Лет».

— Черная Метка, — выдохнул Гарри. Голос предательски дрожал, но в нем не было невежества. Только осознание. — Знак Волдеморта. Они оставляли его над домами тех, кого убивали. Это подпись Пожирателей Смерти.

Он ожидал, что Джайна спросит подробности. Ожидал, что ему придется объяснять местную историю террора.

Но когда он посмотрел на неё, он увидел не непонимание. Он увидел глубочайшее, леденящее кровь узнавание.

Её лицо, только что начавшее приобретать нормальный цвет после дефибрилляции Уз, снова стало белее мела. Синие глаза расширились, отражая изумрудный свет небесного черепа.

Для Гарри это был символ Волдеморта. Для британских магов — знак возвращения старого кошмара.

Но для Джайны Праудмур это была иконография её личного ада.

Череп. Изумрудная скверна. Змеи и черви, пожирающие мертвую плоть. Символизм, который не менялся, в каком бы мире она ни оказалась.

— Это не просто подпись, Поттер, — прошептала она, и её голос лязгнул неприкрытым, животным ужасом, который мгновенно переплавился в ярость. Её пальцы впились в его руку так, что он поморщился, но терпел, зная, что сейчас этот физический контакт — единственное, что удерживает её рассудок.

Она смотрела на небесный череп, и её зрение Архимага, не затуманенное паникой толпы, препарировало структуру заклинания.

— Это печать вызова, — её голос сорвался на глухое рычание. — Они используют смерть как топливо. Череп и змея. Символика разложения. Это сигнатура Культа Проклятых. Ваш темный лорд не просто убийца, Гарри. Он играется с архитектурой Плети. Он копирует некромантию, которая сожрала Лордерон.

Она медленно, тяжело опираясь на Гарри, поднялась на ноги. Земля вокруг них громко хрустела от свежего инея. Позади, на границе опушки, вмороженные в толстый, непробиваемый лед, стояли два Пожирателя Смерти, ставшие её первыми жертвами в этом мире.

Их белые маски треснули от абсолютного нуля. Они пришли пытать детей, а нарвались на Архимага в состоянии аффекта.

Джайна посмотрела на Темную Метку, затем перевела тяжелый взгляд на замерзшие трупы палачей. В её глазах не было ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Только маска холодной, безжалостной решимости человека, который понял, что отпуска не будет.

Она не была напуганной школьницей. Она не искала утешения в объятиях Гарри. Её близость к нему сейчас была близостью командира к своему единственному выжившему солдату на передовой.

— Я думала, что сбежала от войны, — тихо произнесла она, и каждое слово падало в лесную тишину, как капля жидкого азота. — Я думала, что ваш мир — это просто глупая, абсурдная бюрократия с детскими фокусами. Но война просто сменила знамена.

Она сжала руку Гарри. Её ладонь была ледяной, но пульс бился ровно и сильно.

— Что ж. Если они хотят играть в некромантию… — она подняла подбородок, глядя на изумрудный череп так, словно бросала ему вызов. — Мы покажем им, как хоронят мертвецов в Кул-Тирасе.

Гарри, стоящий рядом с ней, перепачканный кровью и грязью, с горящим шрамом на лбу, почувствовал, как по его венам через Узы Крови растекается её ледяная уверенность. Страх отступил. На его место пришла мрачная готовность.

Они больше не были двумя покалеченными подростками, пытающимися выжить. В свете Темной Метки, скованные одной цепью, они стали армией из двух человек.

И эта армия только что объявила войну.

Они стояли на опушке, тяжело дыша. Гарри, перепачканный грязью и кровью, всё ещё сжимал руку Джайны. Над лесом, пульсируя изумрудной некромантией, висела Темная Метка. А позади них, вмороженные в глыбы абсолютно прозрачного, магического льда, застыли два Пожирателя Смерти.

Хруст веток разорвал звенящую тишину.

Гарри инстинктивно дернулся, заслоняя Джайну собой, но из кустов папоротника вывалились двое.

— Гарри! Джайна! — Гермиона, вся в саже, с расцарапанным лицом, бросилась к ним, на ходу пряча палочку. Рон, бледный как полотно, выскочил следом.

— Слава Мерлину! — выдохнул Рон, хватаясь за колени. — Мы думали, вы там легли! Лагерь в руинах, эти психи в масках… А потом эта штука в небе!

Гермиона хотела обнять Гарри, но осеклась, наткнувшись на тяжелый, не по-детски холодный взгляд Джайны. И тут её взгляд упал за их спины.

Гермиона издала сдавленный писк. Рон поперхнулся воздухом.

— Это… это Пожиратели? — прошептал Рон, указывая дрожащим пальцем на ледяные статуи. Сквозь прозрачный лед были видны их расширенные от ужаса глаза под белыми масками. — Они… мертвы?

— Они ждут правосудия, — сухо ответила Джайна. Её голос всё ещё был хриплым после агонии, но осанка оставалась безупречной. — Я заморозила их до наступления клинической смерти. Жизненные процессы остановлены.

Но ответить Рон не успел.

Воздух вокруг них разорвала серия оглушительных хлопков. Около двадцати волшебников в мантиях Министерства магии появились из ниоткуда, окружив опушку полукольцом.

Увидев силуэты в темноте, авроры не стали задавать вопросов.

— Ложись! — Гарри рванул Джайну за руку вниз.

Они рухнули за кусты можжевельника вместе с Роном и Гермионой за долю секунды до того, как воздух прорезали десятки красных лучей.

— Остолбеней! — рявкнул десяток голосов.

Заклятия ударили в стволы деревьев, взрывая землю. Но один сноп красных искр летел точно в них.

Гарри потянулся за палочкой, с ужасом понимая, что его карман пуст. Он потерял её в толпе.

Но Джайна не стала прятаться. Даже стоя на коленях, измученная проклятием, она выставила свободную руку.

Воздух перед ними зазвенел. Полупрозрачный, искрящийся синим светом ледяной щит соткался из пустоты за миллисекунду. Красные лучи министерских заклятий ударили в него и с шипением погасли, не оставив на льду ни царапины.

Стрельба мгновенно прекратилась. Наступила мертвая, потрясенная тишина. Авроры опустили палочки, не веря своим глазам: кто-то только что заблокировал залп двадцати профессионалов невербальным, беспалочковым щитом.

— Прекратите! Стойте! Это мой сын!

Артур Уизли, бледный как смерть, выбежал вперед.

— Рон! Гарри! Джайна! Слава Мерлину!

Гарри медленно поднялся на ноги, помогая встать Джайне. Щит перед ними растаял в воздухе, осыпавшись серебристой пылью.

Из рядов авроров вышли двое. Амос Диггори, чье добродушное лицо сейчас было искажено страхом и гневом, и Барти Крауч — высокий, с жестким, неумолимым лицом и колючими глазками.

Крауч подошел к ним. Он хотел рявкнуть, обвинить, но слова застряли у него в горле.

Он увидел Джайну.

Она была перепачкана кровью и грязью, её одежда порвана. Но то, как она стояла, выпрямив спину, как она держала голову… В её четырнадцатилетнем лице была такая неземная, холодная, режущая красота, от которой перехватывало дыхание. Белые волосы светились в лунном свете, а синие глаза смотрели на чиновников не со страхом ребенка, а с абсолютным, подавляющим высокомерием существа высшего порядка. Она была похожа на юную валькирию, только что спустившуюся с поля боя.

Даже суровый Крауч на секунду растерялся, подавленный её аурой.

Но затем его взгляд метнулся дальше. За их спины.

— Мерлин милосердный… — выдохнул Амос Диггори, роняя палочку.

Два десятка авроров уставились на ледяные глыбы, в которых были закованы Пожиратели Смерти.

— Кто… кто это сделал? — прошептал Крауч, переводя потрясенный взгляд с Пожирателей на четверых подростков.

— Я, — ровно ответила Джайна. Она не стала хвастаться. Она констатировала факт. — Они собирались убить моего… спутника. Я изолировала угрозу. Вы можете забрать их в свои камеры, когда лед растает. У вас есть около трех часов.

Крауч сглотнул. Инстинкт бюрократа боролся в нем со страхом перед необъяснимым. И бюрократ, как это часто бывает, выбрал самый простой путь — найти понятного виноватого.

Он отвернулся от ледяных статуй и посмотрел на Темную Метку в небе.

— Кто из вас вызвал это? — рявкнул он, возвращая себе привычный, лающий тон. — Признавайтесь!

— Мы не делали этого! — выпалил Гарри, чувствуя, как закипает гнев. — Мы прятались от тех двоих, которых Джайна заморозила!

— Докажите! Где ваши палочки?!

Рон и Гермиона дрожащими руками протянули свои. Гарри покраснел.

— Я потерял свою. В лагере. Когда нас снесла толпа.

Джайна усмехнулась. Её смешок в звенящей тишине прозвучал как удар хлыста.

— А у меня её нет, инспектор. Я предпочитаю не зависеть от деревяшек. Что вы, кажется, уже имели возможность лицезреть.

Крауч мрачно проверил палочки Рона и Гермионы. В этот момент один из авроров крикнул из кустов:

— Мистер Крауч! Здесь кто-то есть!

Они выволокли на свет маленькую, дрожащую фигурку. Домовой эльф Винки. В её тоненьких, трясущихся пальчиках была зажата волшебная палочка.

— Винки! — взревел Крауч, его лицо исказилось от ярости и стыда. — Ты посмела взять палочку?! Ты вызвала Метку?!

— Нет, хозяин! — пронзительно взвизгнула эльфийка, падая ниц. — Винки только нашла её! На земле! Винки не делать злую магию!

Гарри присмотрелся, и его сердце екнуло.

— Это моя палочка! — воскликнул он. — Остролист!

Амос Диггори резко повернулся к нему. Добродушие отца Седрика испарилось без следа.

— Потерял, говоришь, Поттер? — его голос сочился ядом. — Или выбросил после того, как наколдовал Черную Метку?!

— Амос, ты в своем уме?! — взревел Артур Уизли, заслоняя Гарри. — Гарри Поттер и Черная Метка?!

— Приор Инкантато! — рявкнул Диггори, приставив свою палочку к палочке Гарри.

Из древесины вырвался дымный, призрачный череп со змеей — точная копия того, что висел в небе. Толпа авроров ахнула.

— Делетриус! — Диггори торжествующе посмотрел на Гарри, а затем на рыдающую Винки. — Последнее заклинание! Пойманы с поличным! Если не Поттер, значит, этот эльф!

Джайна Праудмур, до этого молча наблюдавшая за сценой, медленно покачала головой. В её красивых, льдистых глазах читалось такое бездонное, концентрированное презрение, что Амос Диггори невольно замолчал.

— Ваш мир — это торжество интеллектуальной деградации, — произнесла Джайна. Её голос не был громким, но он буквально парализовал поляну.

Она сделала шаг вперед. Авроры инстинктивно подались назад от четырнадцатилетней девочки.

— Вы, взрослые мужчины, наделенные властью, стоите на поляне, — она изящным, убийственным жестом указала на две ледяные статуи Пожирателей Смерти, — в двух шагах от настоящих, замороженных террористов в масках. Террористов, которые пытали ваших граждан. Но вместо того, чтобы допрашивать их… вместо того, чтобы оцепить периметр и искать некроманта, который кричал заклинание мужским голосом…

Она перевела презрительный взгляд на Амоса Диггори, а затем на Крауча.

— …вы пытаетесь повесить вызов высшей темной магии на дрожащего домашнего раба с писклявым голосом и на мальчика, который потерял свое оружие в давке, которую вы же и спровоцировали своей бездарной организацией.

Крауч побагровел.

— Как вы смеете…

— Я смею указывать вам на вашу профнепригодность, чиновник, — ледяным тоном перебила Джайна. В этот момент она была абсолютным Лордом-Адмиралом. Красивой, безжалостной и пугающе логичной. — Искать козла отпущения среди самых беззащитных — это признак трусости. Вы боитесь признать, что настоящие враги прошли сквозь вашу хваленую «презумпцию осторожности», как нож сквозь масло.

Она повернулась к Гарри, беря его за руку, восстанавливая полноценный контакт Уз, от которого по её коже пробежало голубоватое свечение.

— Забирай свою палочку, Поттер, — бросила она. — Идем. Мне невыносимо находиться в обществе людей, которые во время шторма ищут того, кто не так сложил зонтик, вместо того чтобы чинить пробоину в трюме.

Глава 8. Время до Хогвартса

Утро в Норе после кошмара на Чемпионате мира началось не с запаха бекона, а с острой, пульсирующей неловкости.

Гарри проснулся от того, что у него затекла левая рука. Он открыл глаза и обнаружил, что лежит на самом краю узкой гостевой кровати в комнате Фреда и Джорджа. А в полуметре от него, на трансфигурированной миссис Уизли раскладушке, спала Джайна Праудмур.

Их руки — его левая, её правая — свисали в проход между кроватями, намертво сцепленные в замок.

Ночью, после того как Дамблдор лично переправил их с опушки леса обратно в дом Уизли, адреналин иссяк, оставив лишь абсолютное истощение. Они рухнули в постели, даже не пытаясь спорить с Молли, которая в слезах заклинаниями сдвинула им кровати.

Сейчас, в сером утреннем свете, реальность их положения обрушилась на Гарри со всей тяжестью пубертата.

Джайна зашевелилась. Её белые волосы разметались по подушке. Она открыла синие глаза, моргнула, фокусируясь на облупленном потолке, а затем перевела взгляд на Гарри. В её глазах не было ни грамма спросонья. Только холодная, аналитическая оценка ситуации.

Она посмотрела на их сцепленные руки. Затем на Гарри, который отчаянно пытался сделать вид, что ему очень интересен узор на обоях.

— Поттер, — её утренний голос был хриплым, но предельно деловым. — Давай проясним диспозицию. Мы заперты в радиусе двух метров друг от друга. Моя магия нестабильна, в твоей голове сидит кусок чужой души, а твоё правительство оказалось сборищем некомпетентных идиотов.

Гарри сглотнул.

— Доброе утро, Адмирал. Краткое содержание предыдущих серий?

— Я констатирую факты, — она села на кровати, поморщившись от боли в мышцах. — Мы будем находиться в этом доме еще две недели до отъезда в ваш Хогвартс. Значит, нам нужен протокол.

— Протокол? — Гарри тоже сел, стараясь не натягивать Узы.

— Правила ведения бытовых действий, — отрезала Джайна. Она отпустила его руку. Узы тут же тихо зазудели, но боли не было — дистанция в полметра была безопасной. — Пункт первый. Ванная комната. Мы заходим туда вместе. Я накладываю заклинание звуко- и светонепроницаемого полога на середину комнаты. Тот, кто стоит за пологом, смотрит в стену. Если я почувствую, что ты повернул голову хотя бы на градус — я заморожу жидкость в твоих глазных яблоках. Понятно?

Гарри покраснел так, что у него запекли кончики ушей.

— Я не собирался подглядывать! Мерлин, Джайна, мне это нравится не больше, чем тебе!

— Пункт второй, — невозмутимо продолжила она, пропустив его возмущение мимо ушей. — Сон. Если я кричу во сне, ты будишь меня ударом свободной руки. Никаких поглаживаний и уговоров. Если кричишь ты — я делаю то же самое. Мы не даем проклятию кормиться нашими кошмарами.

— Принято. Бьем друг друга по лицу ради общего блага, — мрачно кивнул Гарри.

— Пункт третий. Твоя магия, — она вдруг подалась вперед. Её взгляд стал тяжелым, изучающим. — Вчера в лесу, когда мы бежали… я чувствовала твой резерв. У тебя внутри океан сырой, неоформленной силы, Поттер. Но ты используешь её как крестьянин, который нашел эльфийский меч и копает им картошку.

Гарри нахмурился.

— Меня так учили. Взмах палочкой, правильное произношение латыни…

— Латынь. Деревянная палка, — Джайна фыркнула с таким презрением, что Гарри показалось, будто температура в комнате упала на пару градусов. — Ваши «палочки» — это костыли. Тренировочные колеса для детей, которые боятся упасть. Вы делегируете управление маной куску дерева с пером птицы внутри. Что произойдет, Поттер, если в бою твою палочку сломают?

— Я… ну, буду убегать? — честно ответил Гарри.

— Ты умрешь, — холодно поправила Джайна. — Как умерли бы мы вчера, если бы я зависела от деревяшки. Магия — это не слова, Гарри. Это математика, воля и кровь. Палочка лишь фокусирует линзу, но свет должен исходить от тебя.

Она встала, потянув его за собой.

— Одевайся. Мы идем в сад. Я не собираюсь быть привязанной к якорю, который не может зажечь огонь без разрешения куска дерева. Если нам предстоит война с этим вашим Волдемортом и моим Жрецом, ты научишься контролировать Аркану напрямую.

***

Двор Норы был залит теплым августовским солнцем. Гномы шебуршали в кустах живой изгороди, а вдалеке, над старым сараем, кружили упыри.

Джайна отвела Гарри подальше от окон кухни, где Молли Уизли уже гремела сковородками. Они встали в тени старой, раскидистой яблони.

— Сними очки, — приказала Джайна.

— Зачем? Я же ничего не увижу!

— Тебе не нужно видеть глазами. Зрение обманывает. Закрой глаза. Дай мне руку.

Гарри послушно снял очки, сунул их в карман джинсов и вложил свою левую ладонь в её правую.

Контакт. Узы Крови тихо, удовлетворенно заурчали, сливая их ауры в единый, замкнутый контур.

— Теперь слушай меня, — голос Джайны зазвучал не снаружи, а прямо внутри его сознания, усиленный их связью. — Перестань тянуться к магии, как к чему-то внешнему. Не ищи заклинание в памяти. Магия течет в земле под твоими ногами. Она в яблоне. И она в тебе.

Гарри зажмурился. Он пытался, но всё, что он чувствовал — это тепло её руки и запах прелых яблок.

— Я не могу, — мысленно ответил он. — Я привык чувствовать её только когда беру палочку.

«Потому что твой разум заблокирован страхом ошибки», — холодный, четкий голос Джайны прорезал его неуверенность. «Ты боишься выпустить силу. А еще… тебе мешает Он».

Гарри почувствовал, как её ментальное присутствие скользнуло глубже в его сознание, направляясь к шраму.

Там, в темноте его разума, спал Осколок Волдеморта. Он был похож на клубок ядовито-зеленых змей, свернувшихся вокруг его магического ядра.

«Эта мразь сидит на твоих каналах маны, как пиявка», — с брезгливостью констатировала Джайна. «Когда ты колдуешь через палочку, ты берешь силу с поверхности. Но чтобы колдовать напрямую, тебе нужно черпать со дна. А там сидит он. И ты подсознательно блокируешь собственный резерв, чтобы не будить его».

— И что мне делать? — Гарри почувствовал, как по спине течет холодный пот. — Дамблдор сказал, что мы не можем его вытащить.

«Мы не будем его вытаскивать. Мы замуруем его», — в мысленном голосе Архимага лязгнула сталь. «Смотри, как это делаю я».

Внезапно Гарри ощутил невероятный холод. Это была не физическая температура. Это была концепция холода. Джайна транслировала ему саму суть магии Льда.

«Лед — это не просто замороженная вода, Поттер. Лед — это остановка времени. Это абсолютный порядок. Построй вокруг этой зеленой гнили стену. Кристаллизуй пространство вокруг неё. Запри паразита в саркофаге из своей воли».

Гарри попытался. Он направил свою сырую, гриффиндорскую ярость на Осколок, но зеленые змеи лишь агрессивно зашипели в ответ, вызвав вспышку боли в шраме.

«Не яростью, идиот!» — ментальная пощечина Джайны едва не сбила его с ног. «Ярость питает его! Ярость питает Бездну! Используй холод! Стань архитектором, а не берсерком!»

Гарри стиснул зубы. Он вспомнил то чувство, которое дарила ему Джайна, когда они успокаивали Узы. Холодная, отстраненная логика.

Он представил лед. Толстый, синий, прозрачный лед Кул-Тираса. Он заставил его расти вокруг ядовито-зеленого клубка в своей голове. Грань за гранью. Стенка за стенкой.

Осколок дернулся, пытаясь пробить преграду, но Гарри, поддерживаемый колоссальным опытом Джайны, давил и давил, пока зеленое свечение не оказалось заперто в идеальном, непробиваемом ледяном кубе глубоко в его подсознании.

Боль в шраме, преследовавшая его годами, внезапно исчезла. Наступила абсолютная, звенящая тишина.

«А теперь…» — голос Джайны звучал удовлетворенно. «Открой глаза и посмотри на свою руку».

Гарри распахнул глаза.

Он не произносил заклинаний. Он не делал взмахов.

Но на раскрытой ладони его свободной правой руки, медленно вращаясь, парил идеальный, светящийся изнутри шар чистой, голубой воды. Он не проливался. Он удерживался в воздухе одной лишь его волей.

— Я… сделал это, — прошептал Гарри, завороженно глядя на воду.

— Ты просто перестал бояться собственного дома, — Джайна отпустила его руку, разорвав ментальный контакт. Она стояла рядом, скрестив руки на груди. В её синих глазах читалась гордость учителя, который заставил обезьяну решить уравнение. — Твой паразит изолирован. Пока ты держишь этот ледяной щит в голове, он не сможет питаться твоими эмоциями. И ты сможешь использовать ману напрямую. Это называется Окклюменция через стихийный блок.

Гарри сжал кулак. Водяной шар с тихим хлопком испарился, оставив ладонь абсолютно сухой.

Впервые в жизни он чувствовал себя не просто учеником с палочкой. Он чувствовал себя магом.

— Спасибо, Адмирал, — тихо сказал он, поворачиваясь к ней.

Джайна усмехнулась, поправляя воротник.

— Не благодари. Я просто не хочу, чтобы мой Якорь умер от первой же шальной искры. Пошли завтракать. Твоя миссис Уизли грозилась испечь пирог, и, если мы опоздаем, она убьет нас эффективнее любых Пожирателей Смерти.

Кухня Норы встретила их грохотом посуды, запахом жареного бекона и атмосферой организованного безумия.

Молли Уизли виртуозно дирижировала тремя сковородками одновременно, пока Артур читал «Ежедневный Пророк», хмурясь над статьями о последствиях Чемпионата Мира. Фред и Джордж о чем-то шептались над куском пергамента, а Рон вяло ковырялся в овсянке, пытаясь проснуться.

Гарри и Джайна вошли синхронно. Их плечи находились на выверенном опытным путем расстоянии в тридцать сантиметров. Узы Крови удовлетворенно молчали.

Заметив их, Молли мгновенно оставила плиту, вытирая руки о передник.

— О, проснулись, дорогие мои! — её лицо озарилось улыбкой, от которой в кухне стало физически теплее. — Садитесь, садитесь! Гарри, ты бледный как смерть. А ты, Джайна, милая, выглядишь так, словно всю ночь воевала с драконами.

Джайна, уже открывшая рот, чтобы выдать какую-нибудь ледяную саркастическую фразу про то, что она действительно воевала с существами похуже, внезапно осеклась.

Молли не стала ждать ответа. Она мягко, но непреклонно взяла Джайну за плечи и усадила за стол рядом с Гарри, тут же поставив перед ней тарелку, на которой высилась гора бекона, яиц и фасоли.

— Ешь, дитя. Тебе нужны силы. И, Мерлин свидетель, тебе нужно нормальное платье! Эта казенная пижама никуда не годится!

Джайна уставилась на тарелку с таким выражением, словно там лежал живой мурлок. В Кул-Тирасе завтрак адмирала состоял из сухарей, соленого мяса и кофе, крепкого, как корабельный канат. Здесь же было столько калорий, что хватило бы прокормить небольшой гарнизон.

Гарри, севший рядом (вынужденно вплотную, так как Молли задвинула их стулья), с трудом подавил смешок.

— Ешь, Адмирал, — прошептал он, накладывая себе яичницу. — С миссис Уизли не спорят. Это опаснее, чем с Пожирателями.

Джайна бросила на него испепеляющий взгляд.

— Я не нуждаюсь в опеке, Поттер, — процедила она сквозь зубы, но послушно взяла вилку свободной рукой. — Я способна сама контролировать свой рацион.

— Конечно, милая! — донесся жизнерадостный голос Молли от плиты. — Кстати, пока вы спали, я закончила!

Она обернулась, с гордостью демонстрируя два пухлых, толстой вязки свитера. Один был глубокого бордового цвета с большой золотой буквой «Г» на груди. Второй — пронзительно-синий, с серебряной буквой «Д».

У Рона за столом вырвался страдальческий стон.

— Мам, еще даже не осень…

— Молчи, Рональд! Ночи становятся холодными, а эти двое, — она строго посмотрела на Гарри и Джайну, — ходят в чем попало!

Молли подошла к столу и с размаху надела синий свитер прямо поверх пижамы Джайны.

В кухне повисла абсолютная, звенящая тишина.

Даже Фред и Джордж перестали шептаться. Все Уизли знали, что незнакомая беловолосая девочка, способная замораживать людей заживо, обладает характером, по сравнению с которым василиск кажется милым питомцем.

Гарри перестал жевать. Он физически почувствовал, как через Узы Крови полыхнула волна искрящегося, холодного шока. Лорда-Адмирала Праудмур, главу Кирин-Тора, только что одели в шерстяной свитер ручной вязки с инициалом. Как пятилетнюю.

Джайна замерла. Она медленно опустила взгляд на синюю, колючую шерсть, покрывающую её грудь. Затем она подняла глаза на Молли Уизли.

В её синих, как льды Нордскола, глазах закружилась вьюга. Пальцы левой руки судорожно сжались, готовые сплести заклинание дезинтеграции.

— Что… это? — её голос был тихим, ровным и не предвещал ничего, кроме скорых похорон.

Молли, совершенно не замечая смертельной опасности, поправила воротник на её шее, похлопав по плечу.

— Это фирменный свитер Уизли, милая! Синий — под цвет твоих чудесных глаз. Серебряная нить отпугивает садовых гномов. Носи на здоровье. Тебе идет!

Джайна открыла рот. И закрыла.

Она посмотрела на Гарри. Гарри смотрел на неё с выражением глубочайшего, парализующего ужаса, мысленно умоляя: «Только не убивай её. Пожалуйста. Она хорошая».

Волна гнева внутри Джайны внезапно столкнулась с чем-то совершенно чужеродным. С искренней, бесхитростной добротой. Эта женщина не пыталась её унизить. Она не пыталась доказать свою власть. Она просто… связала ей свитер. Потому что ей показалось, что Джайне холодно.

Магия, готовая сорваться с её пальцев, неохотно угасла.

— Я… — Джайна сглотнула, и её голос вдруг утратил свой ледяной металл. — Я ценю вашу… заботу, миссис Уизли. Этот… доспех… из шерсти. Он… весьма практичен.

Фред под столом беззвучно зааплодировал. Джордж вытер воображаемый пот со лба.

Гарри выдохнул так громко, что Рон на него покосился.

Молли просияла.

— Вот и славно! А теперь ешьте. Скоро вам ехать в Косой Переулок за учебниками. Артур взял выходной, чтобы вас сопровождать.

Когда Молли отвернулась, Джайна резко наклонилась к Гарри. Её щеки пылали — то ли от колючей шерсти, то ли от жесточайшего смущения.

— Поттер, — прошипела она ему прямо в ухо, и от её дыхания у него по руке побежали мурашки. — Если ты хоть раз… хоть единым словом… упомянешь, что я сидела за столом в свитере с дурацкой буквой на груди…

— Я забуду алфавит, Адмирал, — торжественно поклялся Гарри, едва сдерживая рвущуюся наружу улыбку.

Она сузила глаза.

— Я превращу твою метлу в ледяную скульптуру и заставлю летать на ней над Оргриммаром с табличкой «Я ВООБРАЗИЛ СЕБЯ ОРКОМ», — прошипела Джайна, едва шевеля губами, чтобы Молли не услышала. — Поверь мне, Поттер, их зеленокожие стражи с радостью используют тебя в качестве мишени для метания топоров. И я даже не буду пытаться тебя разморозить.

Гарри поперхнулся тыквенным соком. Вчера вечером, во время их «дуэли воспоминаний», он мельком уловил через Узы образ огромных, клыкастых гуманоидов, покрытых боевыми шрамами. Перспектива летать над их городом с издевательской табличкой пугала до икоты.

— Понял. Орки — это плохо. Синий свитер — это хорошо. Я нем как рыба.

Джайна удовлетворенно хмыкнула, вонзая вилку в бекон с грацией палача, добивающего дезертира. Синий цвет ей действительно шел, оттеняя ледяную бледность кожи и яркость глаз, но признаться в этом вслух было равносильно самоубийству.

Через час, после суетливых сборов, Артур Уизли вывел их во двор.

— Так, все помнят правила? — он оглядел шеренгу подростков. — Мы перемещаемся через каминную сеть в «Дырявый Котел». Держитесь вместе. Гарри, Джайна — вы, как обычно, идете тандемом. Постарайтесь не… э-э… не взорвать камин.

Джайна лишь презрительно скривила губы, но послушно переплела пальцы своей правой руки с левой ладонью Гарри. Узы Крови тихо, почти мурлыча, стабилизировались.

Перемещение прошло так же отвратительно, как и в прошлый раз. Джайна вывалилась из камина в пыльный, темный зал «Дырявого Котла», едва сдерживая тошноту и жгучее желание заморозить всю эту примитивную транспортную систему до основания.

Но когда они вышли на задний двор, и Артур Уизли постучал палочкой по кирпичной стене, открывая проход в Косой Переулок, её профессиональное раздражение сменилось острым, аналитическим любопытством.

Узкая, извилистая улица гудела от предшкольной суеты. В воздухе висел тяжелый запах пергамента, жареных орехов, драконьего навоза и сырой магии. Витрины пестрели кричащими вывесками. Над головами летали совы, а под ногами путались жабы и кошки.

Джайна замерла на границе переулка, сканируя толпу. Её спина была прямой, как мачта.

— Это ваш главный торговый узел? — спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Выглядит как цыганский табор, который забыл сняться с якоря после ярмарки.

— Это Косой Переулок, — с гордостью сказал Рон, протискиваясь мимо них. — Лучшее место на земле! Идемте в Гринготтс, мне нужно взять денег у папы на новые мантии.

— Гринготтс? — переспросила Джайна.

— Банк, — пояснил Гарри, утягивая её за собой в людской поток. — Им управляют гоблины.

Шаг Джайны сбился. Она резко повернула голову к Гарри, и её синие глаза сузились.

— Гоблины? — её голос стал пугающе тихим. — Вы доверяете свою экономику гоблинам? Существам, которые продадут собственную мать за лишний медяк и взорвут половину города просто ради эксперимента с новым порохом?

— Э-э… наши гоблины не взрывают города, — неуверенно ответил Гарри. — Они просто очень… жадные. И хорошо охраняют золото. У них там драконы в подземельях.

— Драконы. В подземельях. Под городом. Под управлением гоблинов, — Джайна закрыла глаза на секунду, словно молясь Свету дать ей терпения. — Поттер, ваша цивилизация — это чудо. Вы выжили исключительно благодаря тому, что вселенная обладает извращенным чувством юмора. Идем. Я хочу посмотреть на этих ваших банкиров.

Гринготтс, с его белоснежным фасадом и мраморными залами, впечатлил её чуть больше, чем кривые домики на улице. Но когда они подошли к стойке, за которой сидел сморщенный, длинноносый гоблин с острыми зубами, Джайна инстинктивно напряглась.

В Азероте гоблины Торговой Компании были хитрыми, беспринципными дельцами, готовыми на всё ради наживы. Этот гоблин выглядел иначе — более строгим, одетым в униформу, но в его черных глазках светилась та же самая, универсальная алчность.

Гарри протянул свой золотой ключик. Гоблин брезгливо осмотрел его, затем перевел взгляд на Джайну. Его глаза сузились. Гоблины обладали специфическим зрением — они видели не только золото, они видели проклятия и древнюю магию.

Существо за стойкой вздрогнуло, заметив пульсирующую черную руну, едва проступающую сквозь воротник её куртки, и тяжелую, ледяную ауру Архимага.

— Мистер Поттер, — проскрипел гоблин, стараясь не смотреть на Джайну. — Ваше хранилище ожидает. Крюкохват вас проводит. А ваша… спутница? У неё есть ключ?

— У меня нет ваших металлических безделушек, — холодно отрезала Джайна. В её голосе звучала власть, перед которой пасовали короли. — Мое золото осталось там, где вы, к счастью для вас, не можете его украсть. Я иду с ним в качестве… страховки.

Гоблин не стал спорить. Он лишь коротко кивнул Крюкохвату.

Поездка на тележке в недра банка стала для Джайны очередным испытанием на прочность вестибулярного аппарата (снова телепортации не было, только примитивная механика), но вид золотых гор в сейфе Гарри заставил её уважительно приподнять бровь.

Гарри щедро сгреб золото в кожаный мешочек.

— У меня достаточно, — сказал он Джайне, когда они вышли на солнечный свет Косого Переулка. — Бери всё, что нужно. Палочка — в первую очередь. Книги, мантии, котел… всё остальное. Не стесняйся.

Джайна прищурилась, её белоснежные волосы ярко сверкали на фоне темных камней мостовой.

— Щедрый ты, Поттер, — она хмыкнула, скрестив руки на груди (насколько позволяли Узы). — Прямо меценат. Я не привыкла, чтобы за меня платили. В Азероте у меня была своя казна. Свой флот.

— Ну, здесь ты пока без флота, Лорд-Адмирал, — улыбнулся Гарри. — Так что придется потерпеть мою скромную щедрость. Тем более, половину этого золота я с удовольствием отдал бы, лишь бы не летать голым над Оргриммаром.

Она фыркнула, но в её глазах мелькнула легкая, почти незаметная благодарность.

— Ладно, якорь. Убедил. Но если миссис Уизли попытается навязать мне что-нибудь розовое, клянусь, я заморожу весь магазин.

Они направились к лавке Олливандера.

Магазинчик был узким, пыльным, с облупившейся вывеской. Внутри царил полумрак и тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом половиц. Пахло старым деревом, пылью и чистой, концентрированной магией.

Из-за заваленного длинными коробками прилавка бесшумно появился мистер Олливандер — седой старик с огромными, бледными, почти прозрачными лунными глазами.

Его взгляд быстро скользнул по Гарри, задержался на шраме, а затем с живым, почти хищным интересом остановился на Джайне.

— А, мистер Поттер! — прошелестел старик. — Остролист и перо феникса, одиннадцать дюймов. Прекрасная палочка! Рад видеть вас снова. А это… ваша спутница?

Олливандер подался вперед. Его бледные глаза, казалось, заглядывали не в лицо Джайне, а прямо в её магическое ядро.

— Любопытно. Невероятно любопытно. Сильная аура… чужеродная. Нездешняя. Я чувствую лед. И огромную, древнюю скорбь.

— Джайна Праудмур, — твердо ответила она, выпрямляясь и глядя старику прямо в глаза. Она не боялась его сканирования. — Мне нужен проводник. Моя первая палочка в вашем мире, мастер. Та, что была до этого, не выдержала моей плотности.

Олливандер медленно кивнул, обходя прилавок.

— Праудмур… Незнакомая мне древесина родословной. Но энергия… о, какая энергия! Сила замерзшего океана, ярость шторма… и тень. Тень великой боли и разрыва пространства. Давайте попробуем найти вам спутницу. Помните: палочка выбирает волшебника, мисс Праудмур.

Он исчез в глубине лавки и вернулся с несколькими узкими коробками.

Первая — гибкая, из орешника с сердцевиной из волоса единорога — вырвалась из её рук, как только Джайна её коснулась, и с треском разбила старинную чернильницу на прилавке.

Вторая — строгая, из ясеня с сердечной жилой дракона — выпустила тонкую струйку серого дыма, мгновенно покрылась инеем и потухла, став совершенно инертной, мертвой деревяшкой.

Третья, четвертая, пятая… Палочки либо сопротивлялись, вырываясь из пальцев, либо замерзали, не выдерживая колоссального, подавленного давления её Арканы.

Джайна начинала терять терпение. В Азероте магия подчинялась воле. Здесь же ей предлагали проходить кастинг у кусков дерева.

— Это что, издевательская лотерея? — прошипела она Гарри, раздраженно бросая шестую палочку на прилавок. — У нас всё проще: нашел подходящий кристалл, настроил фокус, влил ману и пошел сражаться. А тут… прутики с характером!

— Терпение, Адмирал, — усмехнулся Гарри, чувствуя её нарастающее раздражение через Узы. — Олливандер — лучший. Он найдет.

Старик Олливандер задумчиво потирал подбородок, наблюдая за горой отвергнутых палочек. Его глаза блестели фанатичным восторгом мастера, встретившего невыполнимую задачу.

— Да… уникальный случай. Ваша магия… она другой природы. Мощная, но дикая. Необузданная по нашим меркам. Она сминает стандартные сердцевины. Ей нужен особый проводник. Тот, кто не боится холода и смерти. Возможно…

Он бросил взгляд на самые верхние, затянутые вековой паутиной полки.

— Возможно, пришло её время.

Олливандер принес пыльную, почти черную от времени коробку. С благоговением открыл её.

Внутри лежала тонкая, изящная палочка из древесины, белой, как отполированная кость. От неё исходил едва уловимый, призрачный холодок.

— Белый дуб, — пробормотал Олливандер, благоговейно проводя пальцами над коробкой. — Древесина древняя, не гниющая, связанная со стойкостью переживших зиму. А сердцевина… волос кельпи и осколок чешуи ледяного дракона, добытый моим прадедом в горах, названия которых уже нет на картах. Двенадцать дюймов. Жесткая. Непокорная. Требующая абсолютной воли. Попробуйте.

Джайна с сомнением взяла белую палочку.

В тот момент, когда её пальцы сомкнулись на гладком, холодном дереве, воздух в лавке резко упал на десять градусов.

Из кончика палочки не вырвался сноп искр. Произошло нечто иное.

Легкий, искрящийся синий туман сорвался с кончика белого дуба, закружился вокруг Джайны в изящном танце, похожем на миниатюрную ледяную бурю, и мягко осел на пол, мгновенно превратившись в россыпь крошечных, совершенных снежинок.

В руке Джайны палочка словно ожила. Она потеплела, завибрировав в унисон с её собственной, тяжелой магией. Она не сопротивлялась давлению Арканы; она принимала его, расширяясь, как идеальное русло для бурной реки.

Олливандер тихо хлопнул в ладоши, но его лицо оставалось серьезным, полным благоговейного трепета. Светлые глаза мастера неотрывно следили за тающими снежинками.

— О, великолепно… — прошептал он, медленно подходя ближе. — Чудесно, но и пугающе. Белый дуб и ледяной дракон… Какая мощь! Какая фатальная гармония! Она ждала вас больше ста лет, мисс Праудмур. И я, признаться, боялся того дня, когда в эту лавку войдет волшебник, способный её подчинить.

Джайна медленно опустила палочку. Ледяное свечение на кончике угасло, но дерево в руке продолжало слабо пульсировать, словно живое сердце.

— Боялись? — её бровь изогнулась в холодной полуулыбке. — Почему же? Разве вы не мастер, который создает инструменты для созидания?

— Палочка — это не просто инструмент, мисс Праудмур, — Олливандер покачал головой, и его тихий голос заполнил всё пространство тесной лавки. Он перевел взгляд на Гарри, затем снова на Джайну. — Это отражение судьбы. Ваш спутник, мистер Поттер, носит палочку из остролиста с пером феникса — символ возрождения из пепла и защиты. Но ваша…

Старик провел узловатыми пальцами по пустой, запыленной коробке, из которой он только что извлек белый дуб.

— Эту палочку создал мой прадед, Гербольд Олливандер, в зиму тысяча восемьсот двенадцатого года. Год Великого Хлада, когда Темза промерзла до самого дна. Древесина — Белый Дуб. В кельтской традиции дуб символизирует выносливость, но белый дуб — это дерево, пораженное молнией, лишенное пигмента, но выжившее после удара небес. Это древесина тех, кто прошел через катастрофу, которая должна была их уничтожить, но вместо этого сделала их непробиваемыми. Древесина скорби, закаленной в сталь.

Джайна замерла. Её пальцы крепче сжали рукоять. Гарри, стоявший рядом, почувствовал через Узы Крови, как её сердце пропустило тяжелый, болезненный удар. Удар небес. Катастрофа. Терамор.

— А сердцевина? — тихо, почти хрипло спросила она, не сводя глаз со старика.

— Сердцевина еще сложнее, — Олливандер подался вперед, его серебристые глаза сверкнули в полумраке. — Внутри неё сплетены две субстанции. Волос из гривы Кельпи — водяного чудища, олицетворяющего буйство и коварство морской стихии. Магия воды, текучая, сметающая всё на своем пути.

Он понизил голос до мистического шепота.

— Но волос обернут вокруг крошечного осколка чешуи ледяного дракона, привезенного из экспедиции на крайний север. Драконья чешуя дает колоссальную разрушительную мощь, но лёд… Лед замораживает текучесть воды. Лед требует абсолютного, безжалостного контроля над эмоциями. Если владелец такой палочки поддастся панике или ярости — магия воды и льда разорвет палочку на части, а вместе с ней и самого мага.

Олливандер выпрямился, глядя на худую, беловолосую девочку с глубоким уважением.

— Эта палочка выбирает только тех, кто носит в себе океан горя, но способен сковать его льдом железной воли. Она не прощает слабости. Она создана не для дуэлей школьников, мисс Праудмур. Она создана для того, чтобы останавливать армии. Вы нашли друг друга.

В лавке повисла тяжелая, густая тишина.

Гарри смотрел на Джайну. Он вспомнил её слова у Черного Озера: «Магия — это форма и лед». Он вспомнил, как она заморозила Пожирателей Смерти, умирая от боли разрывающихся Уз. Олливандер не знал её истории, но его палочка прочитала её душу с пугающей точностью.

Джайна медленно повернула белую палочку в руке, любуясь её строгими, лишенными украшений линиями. В её глазах вспыхнул знакомый, опасный огонь вернувшейся силы.

— Вы правы, мастер, — тихо ответила она, и в её голосе зазвенел иней. — Слабость недопустима. Я сковала свой океан. И горе тому, кто попытается этот лед растопить. Сколько я должна за этот… приговор?

— Двенадцать галлеонов, — ответил Олливандер, всё ещё завороженно глядя на неё.

Гарри шагнул вперед, высыпая на прилавок звенящие золотые монеты.

— Я плачу. Она этого стоит.

Джайна повернулась к нему. В её взгляде не было привычной насмешки. Было только тихое, глубокое уважение солдата к солдату, который подал ему заряженную, идеальную снайперскую винтовку перед тяжелым боем.

— Спасибо, якорь, — прошептала она, пряча белый дуб во внутренний карман мантии, ближе к сердцу. — Кажется, теперь я снова могу быть полезна. А не просто твоим балластом.

Косой Переулок встретил их гомоном толпы и запахом жареных орехов. Солнце клонилось к закату, окрашивая булыжные мостовые в мягкие золотистые тона.

Джайна шла рядом с Гарри, её правая рука привычно покоилась в его левой ладони. Но теперь её осанка изменилась. В ней исчезла та колючая, загнанная в угол настороженность, которая сопровождала её с первого дня в этом мире.

Спрятанная во внутреннем кармане мантии палочка из белого дуба грела её грудь ровным, пульсирующим холодом. Она снова была магом, а не просто придатком к проклятию.

— Этот старик… — задумчиво произнесла она, глядя поверх голов снующих вокруг волшебников. — Он не просто ремесленник. Он видит нити вероятностей.

Гарри посмотрел на неё сбоку.

— Олливандер? Да, он жутковатый. Помнит каждую палочку, которую когда-либо продал. И каждого, кто её купил.

— Не только это, — Джайна чуть сжала его пальцы, привлекая внимание. В её голосе звучало редкое, почти откровенное удивление. — В Азероте я не носила деревянных щепок. Моим проводником был Великий Посох Антонидаса. Это был артефакт моего наставника, убитого некромантом. Посох был венцом магической мысли Даларана — древнее, темное дерево, увенчанное кристаллом чистейшей арканы, который сиял, как осколок луны.

Она замолчала на мгновение, её взгляд стал отсутствующим, словно она снова видела тот день, когда Даларан пал.

— Знаешь, в чем ирония, Поттер? — горько усмехнулась она. — Сердцевина того кристалла была настроена на магию льда и воды. А сам посох был перекован после того, как впитала в себя предсмертную агонию моего учителя. Олливандер не знал меня. Но он выдал мне идеальную, уменьшенную копию моего старого бремени. Тот же холод. Тот же лед. Та же самая концепция выживания после катастрофы. Ваш мир издевается надо мной, вручая мне мои же собственные шрамы в новой упаковке.

Гарри почувствовал через Узы её тяжелую, холодную меланхолию.

— Или он просто дает тебе то, чем ты умеешь пользоваться лучше всего, — тихо возразил он. — Ты сама сказала: лед требует контроля. Если бы он дал тебе что-то горячее… типа сердечной жилы дракона, как у Гермионы, ты бы сожгла нас всех при первой же ссоре с Малфоем.

Джайна фыркнула, и морок воспоминаний развеялся.

— Справедливо, якорь. Огонь слишком нестабилен. А я предпочитаю, чтобы мои враги замирали, а не бегали, горя как факелы. Это неэстетично.

Они догнали Рона и Гермиону, которые ждали их у витрины «Флориш и Блоттс». Рон увлеченно разглядывал метлы в соседнем магазине, а Гермиона стояла, крепко прижимая к груди стопку книг. Её глаза были красными, а губы плотно сжаты.

— Что случилось? — нахмурился Гарри, подходя ближе. Узы Крови мгновенно уловили резкий всплеск раздражения, исходящий от Джайны — она не любила чужих истерик.

Гермиона подняла на них гневный взгляд.

— Я только что разговаривала с мистером Уизли, — её голос дрожал от сдерживаемых слез и ярости. — Помните Винки? Того эльфа мистера Крауча, которую обвинили в вызове Темной Метки на Чемпионате?

— Я помню дрожащее, бесполезное существо, на которое ваша доблестная инквизиция попыталась повесить ответственность за теракт, пока я замораживала настоящих преступников, — холодно отозвалась Джайна. — И что с ней?

— Крауч уволил её! — выпалила Гермиона, чуть не выронив книги. — Мистер Уизли сказал, что Крауч вручил ей одежду прямо там, в лесу, на глазах у всех! Он вышвырнул её за то, что она якобы опозорила его, найдя палочку Гарри! И самое ужасное… она рыдала! Она умоляла его не делать этого!

Рон, оторвавшись от витрины с метлами, неохотно пожал плечами.

— Ну, Гермиона, это же домовые эльфы. Они созданы для служения. Говорят, им без семьи, которой они прислуживают, вообще кранты. Они теряют смысл жизни. Крауч просто поступил по закону.

Гермиона развернулась к Рону с таким выражением лица, словно он только что предложил ей съесть жабу.

— По закону?! Рабство — это закон?! Рон, это чудовищно! Целая раса разумных существ, обладающих сильнейшей магией, вынуждена веками прислуживать волшебникам без оплаты, без прав, без выходных! А когда они становятся неудобными, их просто выбрасывают, как мусор!

— Грейнджер, — голос Джайны прорезал истерику Гермионы, как скальпель. — Ты хочешь сказать, что эти существа… эльфы… не получают жалования?

Гермиона резко обернулась к ней.

— Ни кната! Им даже одежду нельзя носить, только наволочки!

Джайна замерла. Её синие глаза сузились, а рука, покоящаяся в ладони Гарри, напряглась. В Азероте рабство существовало. Орки держали в рабстве людей, люди (вроде Блэкмура) держали орков, гоблины порабощали кого угодно. Но это всегда было результатом войны, жестокости и порока. Это не было закреплено как норма цивилизованного общества.

— Вы держите в рабстве целую расу? — переспросила Джайна. Её тон стал пугающе тихим, академичным. Так Лорд-Адмирал начинала допросы пленных командиров. — Расу, способную к телепортации сквозь антиаппарационные барьеры? Существ, которые могут без палочки обезоружить взрослого мага?

— Ну да, — Рон поежился под её взглядом. — Они же… ну, они сами этого хотят. Это их природа.

Джайна медленно закрыла глаза, словно молясь о терпении.

— Природа, — повторила она с невыразимым презрением. — Ваш мир поражен системным кретинизмом. Вы боитесь маглов, вы боитесь Темного Лорда, вы трясетесь над чистотой крови. Но при этом вы добровольно селите в своих домах, рядом со своими детьми, расу могущественных магов, унижаете их веками и называете это «традицией».

Она открыла глаза, и в них пылал синий, холодный огонь чистой логики.

— Грейнджер права. Но не по тем причинам, о которых она плачет.

Гермиона удивленно моргнула.

— В смысле?

— В смысле безопасности, — отрезала Джайна. — Раб, которому нечего терять, — это идеальный шпион и убийца. Если ваш Волдеморт не полный идиот, он давно должен был начать вербовать этих эльфов. Они могут отравить вас за ужином, перерезать глотки вашим детям во сне и аппарировать из закрытого поместья. Крауч вышвырнул Винки? Отлично. Он своими руками создал мотивированного врага, знающего все секреты его дома.

Гарри похолодел, вспомнив Добби, который ради его спасения чуть не убил его же бладжером на втором курсе. Джайна была абсолютно, пугающе права. Мощь эльфов была колоссальной.

— Это бесчеловечно! — гнула свою линию Гермиона, хотя аргументы Джайны её явно впечатлили. — Я не собираюсь с этим мириться! Я создам организацию. Я напишу манифест! Я буду бороться за их права! Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов! Г.А.В.Н.Э.!

Рон застонал, спрятав лицо в ладонях. Гарри попытался сдержать нервный смешок.

— Г.А.В.Н.Э.? — Джайна изогнула бровь, оценив аббревиатуру. — Грейнджер, твои навыки нейминга столь же катастрофичны, как и магическая архитектура мистера Уизли.

Гермиона покраснела.

— Название можно изменить! Главное — суть! Я добьюсь того, чтобы Министерство признало их права! Я напишу в Отдел контроля над магическими существами…

— Министерство, которое отбирает кастрюли на входе в лагерь? — перебила Джайна с холодной усмешкой. — Ты пойдешь просить тех, кто владеет рабами, издать закон против рабства? Какая очаровательная, самоубийственная наивность.

— А что предлагаете вы, мисс Праудмур? — с вызовом спросила Гермиона, вздернув подбородок. — Ничего не делать? Смириться?

Джайна медленно, почти грациозно наклонила голову. В её левой руке, скрытой в кармане мантии, белый дуб слабо пульсировал, резонируя с её внезапно проснувшимся политическим азартом.

— Если ты хочешь изменить систему, Грейнджер, ты не пишешь петиции её архитекторам, — произнесла Джайна тоном, от которого у Рона мурашки побежали по спине. — Ты бьешь по её экономике. Кто готовит еду в Хогвартсе? Кто убирает факультеты? Кто стирает белье?

— Домовые эльфы, — тихо ответил Гарри. — Их там сотни.

Джайна улыбнулась. Это была холодная, стратегическая улыбка Лорда-Адмирала, планирующего осаду.

— Сотни бесправных, могущественных существ, сконцентрированных в одном замке. Идеальная армия. Грейнджер, твой манифест — это мусор. Но твоя цель — это тактический шедевр. Если ты сможешь убедить эльфов Хогвартса устроить забастовку… хотя бы на три дня… школа рухнет. Аристократы захлебнутся в собственной грязи. И Министерство будет вынуждено с тобой говорить.

Гермиона смотрела на беловолосую девочку широко раскрытыми глазами. Её гриффиндорский идеализм только что столкнулся с жестокой, холодной прагматикой реальной политики.

— Вы… вы мне поможете? — неуверенно, с затаенным восторгом спросила Гермиона. Она не ожидала встретить союзника в лице этой пугающей иностранки.

— Я помогу тебе написать ультиматум, который они не смогут проигнорировать, — кивнула Джайна. — И если кто-нибудь из ваших профессоров попытается тебя за это наказать, я заморожу их чайники. Просто из принципа. Ненавижу рабство. Оно делает людей ленивыми и глупыми.

Гарри легонько сжал её руку, чувствуя через Узы смесь её холодного расчета и искреннего отвращения к несправедливости.

«Смотри, что ты натворила, Адмирал», — мысленно усмехнулся он. «Ты только что подарила Гермионе ядерную боеголовку».

«Я дала ей стратегию, якорь», — отозвалась Джайна в его голове, и её мысленный голос был полон мрачного удовлетворения. «Ваш мир сгнил изнутри. Кто-то должен начать его чистить. И если для этого нужно организовать восстание кухонных рабов — да будет так».

Они двинулись по Косому Переулку обратно к Дырявому Котлу. Джайна с новой палочкой в кармане и Гермиона с революцией в голове. Гарри шел рядом, понимая, что этот учебный год в Хогвартсе будет кардинально отличаться от всех предыдущих. И не только из-за Темной Метки в небе.

В игру вступил Архимаг, и правила начали меняться.

Косой Переулок гудел, переливаясь всеми цветами магии. Сумки с учебниками Гуссокл, ингредиентами для зельеварения и прочими школьными мелочами уже оттягивали свободную руку Гарри.

Новая палочка Джайны — белый дуб с ледяной сердцевиной — лежала во внутреннем кармане её мантии, словно всегда там была. Гарри чувствовал через Узы, как эта крошечная деревяшка успокаивает её пульс. Она больше не была безоружной.

— Теперь «Все для квиддича», — бодро скомандовал Рон, устремляясь к сверкающей витрине, перед которой уже толпилась стайка первокурсников.

Джайна остановилась, скептически разглядывая выставленные напоказ метлы. В центре, на бархатной подставке, сияла золотом и полированным деревом «Молния» — точная копия той, что была у Гарри. Вокруг неё, словно свита, были расставлены стремительные «Нимбусы-2001» и новые «Кометы».

— Опять эти ваши летающие орудия для самоубийц, — протянула она, и её голос наполнился знакомым, ледяным сарказмом. — Я думала, квиддич — это просто местный цирк для развлечения толпы. Вы что, действительно заставляете каждого школьника покупать себе транспорт, не оборудованный даже базовыми чарами стабилизации?

Гарри легонько ткнул её локтем, его глаза загорелись азартом. Квиддич был его территорией.

— Это не цирк, Адмирал, это жизнь. Ты видела Крама на Чемпионате. Хочешь попробовать? Купим тебе хорошую метлу.

Она скрестила руки на груди. Её взгляд задержался на «Нимбусе-2001», чьи обтекаемые формы выдавали хищную скорость.

— Я сказала тому белобрысому слизняку Малфою, что обгоню его на любой метле, но это был блеф. В Азероте я летала на грифонах сквозь грозовые фронты. Использовала телепортацию. Зачем мне это? Я маг, Поттер, а не наездница на черенке от лопаты.

Гарри шагнул ближе. Он чувствовал её скрытое любопытство, тщательно замаскированное под презрение.

— Затем, что ты бы их всех уделала, Джайна, — сказал он тише, глядя ей в глаза. — Ты видела матч. Это не только скорость. Это стратегия, нервы и воля к победе. А у тебя всего этого — с избытком. Ты прирожденный лидер. Ты бы блистала на поле.

Он сделал паузу, и его лицо стало серьезным.

— И ты назвала себя принцессой перед Малфоями. Это была просто игра слов, чтобы их уязвить? Или… в этом есть доля правды?

Джайна замерла. Её взгляд стал острым, пронзительным, она словно заглянула ему в душу. Их связь на мгновение напряглась, завибрировав от невысказанных эмоций.

Она не отвернулась. Она ответила медленно, её голос был тихим, но твердым, как камень:

— Не совсем блеф, Поттер. Мой отец… Даэлин… был Лорд-Адмиралом Кул-Тираса, правителем нашего морского королевства. Я его единственная дочь. Наследница. Технически, я была кем-то вроде принцессы. Но не из тех, что сидят в башнях и ждут спасителей. Моими игрушками были секстанты и морские карты. Моими балами — военные советы. А моими принцами…

Её голос дрогнул, и Гарри мгновенно вспомнил ледяной меч и золотые волосы Артаса.

— …моими принцами были те, кто выбирал тьму и предавал меня. Так что Малфою и его папаше знать об этом не обязательно. Это мое прошлое. А здесь я — просто Джайна.

Гарри молча кивнул. Он вспомнил видение — суровую женщину в адмиральской форме. Горечь и боль, скрытые за её словами, вызывали у него глубочайшее уважение. Она не просто пережила ужасы — она была рождена править и вести за собой, но потеряла всё.

— Я так и думал, — сказал он с глубоким убеждением. — Ты не просто девчонка с острым языком и ледяной магией. Ты действительно особенная. Но метлу всё равно возьми. Не для того, чтобы кому-то что-то доказывать. А для себя. Чтобы почувствовать ветер в лицо. Чтобы летать. Здесь, в этом мире. Свободно.

Она долго смотрела на него. Её синие глаза изучали его лицо, словно взвешивая его искренность.

Затем она фыркнула, но уже без прежней колкости.

— Ладно, якорь. Уговорил. Но если я упаду и сломаю себе шею на этой вашей деревяшке, ты будешь виноват. И я приду к тебе призраком, чтобы замораживать тебе нос каждую ночь до конца твоих дней.

Она решительно шагнула к витрине с «Нимбусом-2001».

— Эта выглядит логично. Не такая вычурная, как твоя «Молния», но обводы идеальны для пикирования. Беру.

Гарри улыбнулся и высыпал звенящие галлеоны на прилавок.

Когда они вышли, Джайна перекинула длинный сверток с метлой через плечо, словно это была алебарда.

— Ну вот, — её усмешка стала шире, азартнее. — Теперь я вооружена и опасна. Палочка, метла. Что дальше по списку необходимых вещей для выживания в вашем дурдоме?

— Питомец, — ответил Гарри. — Пойдем в «Волшебный зверинец». Тебе нужна сова для почты.

Магазин был шумным, душным и пах опилками. Полки от пола до потолка были заставлены клетками с пищащими карликовыми пушистиками, квакающими жабами и шипящими саламандрами.

Джайна скрестила руки на груди, её взгляд брезгливо скользил по животным.

— У нас дома знать держала соколов. Быстрые, гордые, смертоносные охотники. Символ власти. А эти ваши… крысы с крыльями…

Её взгляд внезапно остановился на большой клетке в дальнем, самом темном углу.

Там сидела великолепная полярная сова. Крупная, абсолютно белоснежная, без единого темного пятнышка. Её огромные, умные золотые глаза смотрели на Джайну с невозмутимым, ледяным достоинством существа, которое знает себе цену.

Джайна подошла ближе. Сова не ухнула, не замахала крыльями. Она просто смотрела на девочку, словно признавая в ней равную.

— Эта, — тихо сказала Джайна. В её голосе не было сомнений. — Она похожа на меня. Белая. Холодная снаружи. И с характером.

Гарри улыбнулся, чувствуя волну её искренней симпатии к птице.

Она протянула продавцу монеты (уже привычно беря их из мешочка Гарри, словно они были общими).

— Ледокрыл, — сказала она, беря клетку. Сова тихо, одобрительно щелкнула клювом. — Ей подходит. Она будет моим вестником. Если я когда-нибудь найду путь обратно.

***

Последний вечер в Норе выдался на редкость тихим. Дождь меланхолично стучал по подоконнику комнаты близнецов, где Артур Уизли всё-таки умудрился втиснуть вторую кровать, не нарушая (почти) пространственную стабильность.

Гарри сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и лениво листал «Пособие по уходу за метлой». Джайна сидела на своей раскладушке напротив него. Между ними на одеяле лежал длинный, узкий сверток в крафтовой бумаге — её «Нимбус-2001».

Она не спешила его распаковывать. Её тонкие пальцы медленно скользили по очертаниям древка сквозь бумагу, словно она пыталась считать историю этого дерева.

Гарри почувствовал, как через Узы Крови потянуло прохладой. Это не была колючая стужа её магии. Это было другое — глубокое, серое чувство, похожее на туман над океаном в безветренную ночь.

— Поттер, — негромко позвала она, не поднимая глаз. — Ты говорил, что летать на этом… — она кивнула на сверток, — это лучшее чувство в мире.

— Для меня — да, — Гарри отложил книгу. — А как летали вы? В Азероте?

Джайна наконец подняла голову. В сумерках комнаты её синие глаза казались почти черными, наполненными тенями других миров. Она едва заметно улыбнулась — той самой грустной улыбкой, которую она никогда не показывала Уизли.

— Мы летали по-другому, якорь. В моем мире небо не принадлежало вещам. Оно принадлежало живым существам.

Она прикрыла глаза, и Гарри вздрогнул. Узы Крови внезапно «транслировали» ему короткий, яркий всплеск её памяти.

Запах мокрых перьев, кожаных ремней и морозного озона. Мощные взмахи крыльев, от которых вибрирует сам воздух под тобой.

— В Кул-Тирасе мы седлали грифонов, — прошептала она, и Гарри увидел в своей голове величественных существ с головами орлов и телами львов. — Это гордые, своенравные твари. Когда ты в небе на грифоне, ты не просто «пассажир». Ты — часть его полета. Ты чувствуешь, как напрягаются его мышцы под твоими бедрами, чувствуешь его сердцебиение, его ярость и его преданность. Грифон не уронит тебя в шторм не потому, что на него наложены чары, а потому, что он умрет вместе с тобой.

Она провела рукой по воздуху, словно поглаживая невидимое существо.

— В лесах Калимдора ночные эльфы дарили нам гиппогрифов. Грациозные, почти призрачные, с рогами оленей… Они неслись сквозь кроны Мирового Древа так тихо, что слышен был только шелест листвы. А маги… маги Кирин-Тора предпочитали телепортацию.

Джайна открыла глаза, и её взгляд стал жестким.

— Телепортация была искусством. Ты не просто «исчезал». Ты вычислял лей-линии, ты ощущал, как ткань пространства прогибается под твоей волей, как Аркана подхватывает твои атомы и пересобирает их в другой точке. Это была абсолютная власть над физикой.

Гарри завороженно слушал. По сравнению с её рассказами, каминная сеть казалась грязной шуткой, а полет на метле — детским велосипедом.

— А Нордскол? — тихо спросил он, вспоминая «лед» из её души.

Джайна вздрогнула. В комнате ощутимо похолодало. Тень боли скользнула по её лицу.

— В Нордсколе небо было мертвым, Гарри. Там мы летали на спинах синих драконов. Огромные, древние чешуйчатые звери… Воздух там был таким холодным, что легкие превращались в стекло с каждым вдохом. Там я поняла, что небо — это не только свобода. Это еще и бездна, которой на тебя плевать.

Она посмотрела на свой «Нимбус».

— А эта деревяшка… она стерильна. В ней нет сердца. Нет воли. В ней только… алгоритм. Она полетит туда, куда ты направишь палку, и ей будет всё равно, живой ты или мертвый. Ваш мир такой же, Поттер. Он удобный, безопасный и… удивительно пустой. Вы заменили жизнь инструкциями, а магию — палочками Олливандера.

Гарри почувствовал её тоску так остро, что у него защемило в груди. Она не просто скучала по дому. Она чувствовала себя богом, которого заперли в детской комнате и выдали пластмассовые кубики вместо звезд.

— Но здесь нет Артаса, Джайна, — тихо сказал он, рискуя нарваться на ледяную стрелу. — Здесь нет Легиона. Здесь нет чумы, которая превращает твоих соседей в нежить. Может, «пустой и безопасный» мир — это то, что тебе сейчас нужно? Чтобы просто… выдохнуть?

Джайна долго молчала. Дождь за окном усилился, превращаясь в настоящий ливень.

Она медленно протянула руку и коснулась ладони Гарри, лежащей на одеяле. Их пальцы переплелись. Узы Крови полыхнули мягким, успокаивающим теплом.

— Ты проницателен, якорь, — прошептала она, глядя на их соединенные руки. — Иногда я ненавижу тебя за это.

Она резко выдохнула, и меланхолия в её взгляде сменилась привычным стальным блеском.

— Ладно. Если я обречена летать на черенке от лопаты, я сделаю это лучше всех в этой вашей школе. Если в этом мире магия — это «алгоритм», я стану его главным сбоем.

Джайна рывком сорвала оберточную бумагу с метлы. Полированное черное дерево «Нимбуса» хищно блеснуло в свете магической лампы.

— Пошли спать, Поттер. Завтра твой поезд. Посмотрим, насколько быстро твой Малфой умеет глотать ледяную пыль.

Гарри улыбнулся. Принцесса-Адмирал вернулась.

— Спокойной ночи, Адмирал.

— Не храпи, якорь. Или я наколдую тебе в рот пробку из вечного льда.

***

Утро отъезда в Хогвартс в Норе напоминало эвакуацию гарнизона из осажденной крепости за пять минут до обрушения стен.

Миссис Уизли металась между кухней и прихожей, проверяя, все ли собрали вещи, не забыли ли билеты и пытаясь одновременно накормить всех овсянкой. Рон снова не мог найти второй носок и споткнулся о чемодан Джинни, едва не раздавив клетку с Сычиком. Артур Уизли, пыхтя и чертыхаясь, пытался магически уменьшить их громоздкий багаж, чтобы впихнуть его в багажник старого фордика «Англия».

Гарри и Джайна стояли у двери, стараясь не мешать этому броуновскому движению. Левая рука Гарри привычно покоилась в правой ладони Джайны. Она была одета в свою новую черную мантию, из-под которой всё еще выглядывал синий свитер Молли (Джайна категорически отказалась его снимать, мотивируя это «защитой от сквозняков», хотя Гарри чувствовал через Узы её тайную привязанность к этой колючей вещи).

— Это… это всегда так? — прошептала Джайна, наблюдая, как Фред и Джордж пытаются незаметно протащить в машину мешок с «Забастовочными завтраками». — Похоже на бегство от катаклизма. Как ваша цивилизация вообще умудряется планировать долгосрочные военные кампании с такой организацией?

Гарри усмехнулся, поудобнее перехватывая клетку с Ледокрылом.

— Мы не планируем кампании, Адмирал. Мы просто надеемся, что к обеду всё как-нибудь устроится. Это британский метод.

Наконец, Артуру удалось запихнуть всех в машину (внутри она оказалась гораздо больше, чем снаружи, что Джайна прокомментировала как «типичный пример безответственного использования пространственных карманов»), и они отправились на Кингс-Кросс.

Вокзал оглушил Джайну шумом, запахом гари и толпами маглов. Но когда Артур Уизли деловито направил их тележки прямо в кирпичную стену между девятой и десятой платформами, Архимаг замерла.

— Вы предлагаете… врезаться в кладку? — её глаза сузились. — Это такая форма жертвоприношения?

— Это портал, Джайна. Просто иди за мной, — Гарри сжал её руку и потянул вперед.

Проход сквозь барьер вызвал у Джайны лишь брезгливую гримасу — «слишком мягкая вибрация, дефицит структуры». Но когда перед ней открылся вид на платформу 9¾, её брови удивленно взлетели вверх.

В центре платформы, окутанный облаками густого селого пара, стоял алый паровоз.

— Металлический червь, — пробормотала она, разглядывая «Хогвартс-Экспресс». — Механика на угле. Я видела нечто подобное в мастерских гномов в Стальгорне, но даже они предпочитали использовать паровые танки и вертолеты. Вы доверяете транспортировку своего будущего поколения гигантскому самовару на колесах?

— Это традиция, — пожал плечами Рон, пробегая мимо. — Красиво же!

— Традиция — это когда ты хранишь старый меч предков, Уизли, а не когда ты заставляешь детей дышать угольной гарью триста миль пути, — отрезала Джайна.

Миссис Уизли, игнорируя её ворчание, принялась обнимать всех по очереди. Когда очередь дошла до Гарри и Джайны, она прижала их к себе так сильно, что у Джайны перехватило дыхание.

— Ведите себя хорошо! — Молли поправила воротник мантии Джайны, ласково погладив её по бледной щеке. — Джайна, дорогая, присматривай за Гарри. И не мерзни. Если свитер будет колоться — напиши совой, я пришлю смягчающий отвар. Вы теперь… ну… вроде как семья. Заботьтесь друг о друге.

Джайна на мгновение неловко замерла. В её мире её обнимали редко — отец, Артас (когда-то), может быть, наставник. Объятия Молли были другими: они пахли мукой, ванилью и абсолютным, безусловным прощением за все будущие грехи.

— Я… я прослежу, чтобы он не утонул в собственном невежестве, миссис Уизли, — тихо ответила Джайна, и в её голосе впервые за утро прозвучало что-то теплое, почти человеческое.

Гарри хмыкнул, легонько пихнув её локтем.

— Это еще кто кого в лесу чуть не заморозил? Идем, Адмирал. Наш «самовар» скоро отправляется.

Они забрались в вагон вместе с Роном и Гермионой, с трудом найдя свободное купе в середине поезда. Поезд дернулся, испустив пронзительный гудок, и медленно тронулся, оставляя позади машущую платком Молли и серьезного Артура.

Джайна села у окна, поставив клетку с Ледокрылом на сиденье. Сова недоверчиво косилась на Коросту, которую Рон вытащил из кармана.

— Ну вот, — Рон с облегчением растянулся на диване, доставая из кармана шоколадную лягушку. — Свобода! До самого Рождества никто не будет заставлять меня чистить грядки.

Гермиона уже достала из сумки толстую книгу, но прежде чем уткнуться в неё, она посмотрела на Гарри и Джайну.

— Вам лучше переодеться в школьную форму сейчас. Скоро начнется суматоха, а ваше… положение требует времени.

Гарри кивнул, но тут же почувствовал, как по спине пробежал холодок. Купе было крошечным. Расстояние между сиденьями — едва метр. Узы Крови натянуты.

Джайна перехватила его взгляд и медленно скрестила руки на груди. В её синих глазах заплясали опасные искры.

— Так, Поттер, — её голос был тихим, но в нем слышался скрежет ледника. — Раз уж мы заперты в этом железном ящике… давай установим правила транзита.

Гарри сглотнул. Купе, которое еще минуту назад казалось просто тесным, внезапно сузилось до размеров гроба. Расстояние между сиденьями было едва ли больше ярда.

Джайна сидела напротив него. Её ледяные синие глаза сузились, превратившись в узкие щелочки, сканирующие пространство с подозрительностью снайпера.

— Итак, Поттер, — её голос был тихим, ровным и не предвещал ничего хорошего. — Раз уж мы обречены на это совместное существование в движущемся котле… давай установим правила транзита. Ты отворачиваешься первым. И вжимаешься в окно. Если я почувствую колебание Уз, свидетельствующее о том, что ты повернул голову…

— Ты выжжешь мне сетчатку, я помню, — вздохнул Гарри, чувствуя, как начинают гореть кончики ушей. — Джайна, мне это нравится не больше, чем тебе. Я не собираюсь устраивать здесь наблюдательный пункт.

— Отлично, — она кивнула с королевским достоинством. — Грейнджер, ты можешь обеспечить визуальную изоляцию? В моем нынешнем состоянии тонкие иллюзии могут… кристаллизоваться.

Гермиона, уже осознавшая масштаб проблемы, решительно захлопнула книгу.

— Конечно. Я наколдую ширму. Это простое заклинание расширения материи. Рон, — она повернулась к жующему Уизли, — помоги Гарри достать его форму. И отвернись к стенке.

Рон, едва не подавившись шоколадной лягушкой, поспешно закивал, уставившись в дверь купе.

Гермиона взмахнула палочкой. С тихим хлопком из воздуха соткалась плотная, мерцающая туманная преграда, перегородившая купе ровно пополам. Проблема заключалась в том, что руки Гарри и Джайны (соответственно, левая и правая) должны были оставаться сцепленными сквозь этот туман, чтобы не нарушать связь.

Гарри уперся лбом в холодное стекло окна. За окном мелькали пасмурные шотландские пейзажи. Свободной правой рукой он начал отчаянно воевать с пуговицами магловской рубашки.

В купе воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом ткани и мерным стуком колес. Гарри честно зажмурился. Его воображение, подстегнутое фантазией четырнадцатилетнего подростка и пульсирующей через Узы чужой, колючей нервозностью, попыталось подкинуть ему пару картинок. Джайна, облачённая в тяжелые латные доспехи на манер тех, что стояли в коридорах Хогвартса, громыхает железом, пытаясь натянуть поверх них гриффиндорскую юбку.

Чтобы не засмеяться в голос от этого абсурдного видения, он стиснул зубы и мысленно начал перечислять составы команд по квиддичу, начиная с 1990 года.

«Болгары: Димитров, Иванова, Зограф…»

Но Узы Крови решили устроить ему «бонусную программу». Из-за магической связи он начал чувствовать её тактильные ощущения.

Вот Джайна запуталась в воротнике белой блузки. Гарри внезапно почувствовал легкое, фантомное удушье и острую вспышку раздражения, словно кто-то пытался его задушить крахмальным кружевом.

Вот колючая шерсть синего свитера Молли Уизли зацепилась за какую-то пуговицу. Гарри ощутил невыносимый зуд в районе левой лопатки.

— Пёс раздери эти ваши дурацкие британские застежки! — донеслось из-за туманной преграды злобное шипение. — Кто конструировал эту одежду? Гоблин-садист? В боевой броне застежки делают спереди!

И тут случилось то, что Гарри позже назовет про себя «Термоядерным сбоем системы».

Поезд, набирая скорость, резко дернулся на стрелке.

Рон, потеряв равновесие с ботинком в одной руке, взмахнул руками и с грохотом впечатался в туманную стену Гермионы. Стена, будучи подпитана фоновой, нестабильной магией Джайны, в ответ на грубый физический удар… самортизировала.

Она спружинила, как гигантский батут из сахарной ваты. Рона отбросило обратно на сиденье, а саму Джайну по ту сторону тумана, потерявшую опору, подбросило вверх.

Гарри, намертво привязанный к ней левой рукой, дернулся следом. Рывок развернул его от окна, впечатав спиной в стекло.

— НЕ СМОТРИ! — взвизгнула Джайна. Голос сорвался с генеральского баса на возмущенный девичий писк.

Но Гарри и не смотрел. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги.

Но он почувствовал.

Через Узы на него обрушилось ошеломляющее, трехмерное ощущение того, как Джайна, пытаясь удержать равновесие в тесном пространстве, катастрофически запуталась в собственной мантии Гриффиндора.

Он «увидел» её ситуацию внутренним взором, транслируемым её же паникой: Архимаг, Лорд-Адмирал, победительница демонов и повелительница льдов, сейчас сидела на полу купе. Она умудрилась натянуть черную мантию себе на голову, как гигантский капюшон, и отчаянно, вслепую сражалась с рукавами. При этом колючий синий свитер Молли Уизли, который она так упорно отказывалась снимать, задрался ей до самого подбородка, щекоча нос шерстяными ворсинками.

Она барахталась в складках ткани, как котенок в мешке, изрыгая проклятия на древнем диалекте Азерота.

Это было так нелепо, так бесконечно далеко от пугающего образа «ледяной королевы», замораживающей Пожирателей Смерти, что Гарри не выдержал. Напряжение последних недель, страх, боль — всё это искало выхода.

Он прыснул. Сначала тихо, в кулак.

Потом его плечи затряслись.

— Уизли, — Джайна наконец вырвала голову из горловины мантии. Туманная ширма медленно рассеивалась, открывая её растрепанные белые волосы и пылающие щеки. Она перевела взгляд на Рона, который всё ещё сидел, вжавшись в сиденье после удара о «батут». — Если ты не закроешь рот и не отвернешься к стенке в течение одной секунды, я превращу тебя в ледяные шарики для пинг-понга и заставлю твоего брата жонглировать ими на рождественском ужине.

Рон сглотнул так громко, что хрустнул кадык. Он развернулся к стенке с такой скоростью, что ударился лбом о панель, и замер, слившись с обшивкой.

— Я крот! — глухо донеслось от деревянной панели. — Я ничего не видел! Я живу под землей!

Джайна перевела ледяной, но всё ещё смущенный взгляд на Гарри, который сидел, прижав свободную руку ко рту, из которого вырывались сдавленные, хрюкающие звуки смеха.

— А ты, якорь… — она резким, отточенным движением одернула свитер и застегнула мантию, возвращая себе подобие достоинства. — Если я узнаю, что ты сейчас смеешься над тем, как я… тактически перегруппировывалась…

— Я не смеюсь! — Гарри отчаянно попытался сделать серьезное лицо, но проклятые Узы транслировали ему остаточный зуд от шерсти на её подбородке, и он снова затрясся. — Я просто… вспоминал… Снейпа!

В купе повисла новая пауза. На этот раз — полная экзистенциального ужаса.

Джайна замерла. Её брови поползли вверх, исчезая под белой челкой.

— Снейпа? — переспросила она, и в её голосе гнев внезапно смешался с глубоким, искренним отвращением. — Ты смеешься, вспоминая этого сального зельевара? Поттер, твои ассоциативные ряды пугают меня больше, чем проклятие Бездны.

Гермиона, всё ещё прячущаяся за «Историей Хогвартса», издала сдавленный писк, окончательно проиграв битву со смехом.

— Я просто… хотел переключить внимание! — Гарри покраснел так, что его лицо почти слилось с гриффиндорским галстуком, который он кое-как умудрился завязать.

Джайна тяжело вздохнула. Ледяная аура в купе начала неохотно рассеиваться. Она поправила манжеты, скрывая пульсирующую фиолетовую руну, и тяжело опустилась на сиденье напротив Гарри.

— Твоя школа, якорь, — сказала она с мрачным смирением, — это испытание для моей психики, к которому ни один Даларан меня не готовил. Завязывай свой галстук. Форма надета. И если кто-нибудь спросит, почему мы выглядим так, будто дрались с мантикорой…

— Сквозняк, — хором, не сговариваясь, отрапортовали Гарри, Рон (не отрываясь от стены) и Гермиона.

Джайна удовлетворенно кивнула.

— Обучаемые. Это внушает слабую надежду на выживание. Поттер, вытри слезы, ты выглядишь как дебил.

— Есть, сэр… то есть, мэм… Адмирал, — Гарри икнул, пытаясь успокоиться. — Простите. Просто… это было… эпично.

— Заткнись и переодевайся, — она развернула его к окну рывком руки. — Теперь моя очередь считать облака. И не дай Свет тебе запутаться в штанах, Поттер. Я буду чувствовать каждое твоё унижение.

Гарри справился со школьными брюками на удивление быстро (страх того, что Джайна действительно почувствует, как он застревает в штанине, работал лучше любого стимулятора).

Когда он наконец сел на свое место, поправляя галстук, купе выглядело так, словно в нем только что прошел локальный ураган. Рон всё ещё опасливо косился на Джайну, Гермиона приглаживала растрепанные волосы, а сама Леди-Адмирал сидела у окна, скрестив руки (и руку Гарри) на груди.

Она выглядела в школьной форме Гриффиндора до странности органично, но в то же время пугающе чужеродно. Это было похоже на волка, которого нарядили в овечью шкуру: форма была идеальной, но взгляд оставался хищным.

Поезд мерно стучал колесами, унося их всё дальше на север, в сгущающиеся сумерки. Дождь бил в стекло, размывая пейзажи.

Дверь купе с резким, агрессивным стуком отъехала в сторону.

На пороге стоял Драко Малфой. Его бледное, острое лицо искажала привычная презрительная усмешка. За его спиной, как две неповоротливые горгульи, маячили Крэбб и Гойл.

— Ну-ну, Поттер, поглядите-ка! Всё еще в компании своих любимых оборванцев? — протянул Малфой, его голос сочился ядом.

Он лениво скользнул взглядом по Рону, чьи уши мгновенно покраснели, и Гермионе, которая поджала губы, но не оторвалась от книги. Затем его взгляд остановился на Джайне. Усмешка Драко стала шире, наглее, хотя в ней и читалась затаенная опаска после их стычки на Чемпионате.

— О, и наша «принцесса» здесь. Праудмур, кажется? Всё еще играешь в королевскую особу? Или уже поняла, что твое место рядом с такими же отбросами, как Поттер и Уизли? В дешевой школьной тряпке ты выглядишь куда органичнее, чем когда пыталась угрожать моему отцу.

Джайна медленно подняла голову.

Она только что проиграла получасовой бой с британской застежкой-молнией и пуговицами. У неё зудела спина от свитера Молли Уизли. Её раздражал шум поезда, и она всё ещё чувствовала фантомное смущение Гарри через их Узы.

Драко Малфой был именно тем клапаном для сброса давления, который ей сейчас был необходим.

Её синие глаза потемнели до цвета штормового океана. Она не повысила голоса. Она даже не пошевелилась. Но в её тоне прозвучал такой ледяной, хирургический металл, что даже туповатые Крэбб и Гойл невольно поежились, переступив с ноги на ногу.

— А ты всё еще пытаешься компенсировать отсутствие мозгов и храбрости своим ядовитым языком, Малфой? — произнесла Джайна. Каждое слово падало в тишину купе, как капля жидкого азота. — Я думала, после нашей последней встречи ты усвоил урок. Видимо, нет. Некоторые низшие формы жизни обладают удивительной резистентностью к обучению.

Гарри хмыкнул, чувствуя её холодную ярость и абсолютное презрение через их связь. Это было опьяняющее чувство. Он добавил своим голосом:

— Лучше убирайся отсюда, Малфой, пока цел. У нас нет времени на твои глупые выходки. Мы только что пережили переодевание, и поверь, она сейчас на взводе.

Малфой проигнорировал его предупреждение, картинно прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди с видом превосходства, за которым прятался страх.

— Я слышал, Уизли, — обратился он к Рону с издевательской интонацией, — твой папаша и старшие братья чуть не опозорились на Чемпионате? Пытались изображать из себя героев, гоняясь за Пожирателями Смерти? Жалкое зрелище, наверное. А ты, Поттер? Снова изображал из себя спасителя мира? Или просто валялся в грязи от страха, как обычно, пока другие делали всю работу?

Рон вскочил на ноги, его лицо пылало от гнева, кулаки сжались.

— Заткнись, Малфой! Не смей говорить о моей семье! Твой папаша, небось, сам был среди тех Пожирателей, прятался под маской, как трус!

Малфой злорадно прищурился, но не стал прямо отвечать на обвинение. Его тон стал еще более язвительным и многозначительным, полным отцовских секретов.

— Ты бы поосторожнее с языком, Уизел. Очень скоро вы все узнаете свое место. В этом году в Хогвартсе грядут большие перемены. Кое-что очень интересное намечается. Но это событие не для таких, как вы, конечно. Не для грязнокровок и предателей крови. Вам бы только в грязи копаться да объедки подбирать.

Гермиона резко подняла голову от книги, её голос был холоден и резок.

— Если у тебя нет ничего конструктивного или хотя бы умного сказать, Драко, то, пожалуйста, уходи. Мы не желаем слушать твои оскорбления.

Малфой фыркнул, снова переводя свой насмешливый взгляд на Джайну. Он решил бить в ту точку, которая, как ему казалось, делала её уязвимой.

— А ты, Праудмур… или как там тебя… советую держаться подальше от этих неудачников. Хотя, с твоей дешевенькой метлой — что это было в Косом переулке, жалкий «Нимбус»? Ха! — ты всё равно не сможешь догнать меня на поле. Принцесса из другой страны, которая летает на старье? Это будет действительно забавное шоу. Уверен, весь Слизерин посмеется.

Прежде чем Гарри или Рон успели взорваться, Джайна медленно, грациозно поднялась с сиденья.

Её юное лицо было совершенно спокойным, но глаза горели опасным синим огнем. Новая палочка из белого дуба, словно почувствовав жажду крови своей хозяйки, сама собой выскользнула из внутреннего кармана мантии ей в свободную руку.

Она сделала один короткий шаг вперед. Воздух в купе мгновенно остыл. Дыхание Рона вырвалось белым облачком пара. Окно за спиной Гарри с громким хрустом покрылось толстой коркой льда.

— Хочешь проверить скорость моей метлы, Малфой? — спросила она тихо, но её голос звенел, как натянутая струна арбалета. — Прямо сейчас? Или, может быть, хочешь проверить, насколько быстро твоя собственная метла превратится в бесполезный кусок льда? А заодно и твои драгоценные… аристократические конечности?

Малфой инстинктивно отступил на шаг, наступив на ногу Гойлу. Его наглая ухмылка дрогнула, сползая с лица. Он явно не ожидал такой реакции, такой неприкрытой, смертельной угрозы от девчонки, которую он только что пытался унизить.

— Убирайся отсюда. Немедленно, — произнесла Джайна. Кончик палочки из белого дуба засветился холодным, пульсирующим синим светом. Снежинки начали медленно кружиться прямо внутри купе. — Пока я не решила, что ты отличная мишень для отработки заклинания глубокой заморозки.

Драко попытался сохранить лицо, хотя его кадык нервно дернулся.

— О, какая грозная! Прямо ледяная королева! Посмотрим, как ты запоешь, когда всё начнется. Мой отец мне кое-что рассказал… грядут большие события. И вам, отбросам, это точно не понравится. Запомните мои слова.

Гарри шагнул вперед, вставая рядом с Джайной. Его терпение окончательно лопнуло, и он чувствовал, что Осколок в его голове подозрительно притих, словно прислушиваясь к словам слизеринца.

— Убирайся, Малфой! Сейчас же!

Малфой презрительно хмыкнул, но больше не стал спорить. Иней уже начал покрывать дверную ручку, за которую он держался. Он бросил на них последний злобный взгляд и скомандовал своим телохранителям:

— Пошли отсюда, Крэбб, Гойл. Не будем тратить время на этих ничтожеств. Скоро увидимся, Поттер. И держи свою ледяную принцессу на коротком поводке — она явно не понимает, с кем связалась в нашей стране.

Дверь купе с силой захлопнулась, едва не защемив мантию Крэбба. Троица слизеринцев поспешно удалилась по коридору.

Рон с шумом плюхнулся обратно на сиденье, его лицо всё еще пылало от гнева. Снежинки в воздухе медленно таяли, превращаясь в капли воды.

— Ненавижу его! Просто ненавижу! Что он там нес про отца и братьев? И что за «интересное» событие в Хогвартсе он имел в виду?

Гермиона задумчиво нахмурилась, закрывая книгу.

— Он явно что-то знает. Или думает, что знает. Возможно, это связано с Черной Меткой на Чемпионате? Его отец работает в Министерстве, у него могут быть сведения…

Гарри посмотрел на Джайну, чувствуя остаточное раздражение и холодную, как лед, расчетливость, исходящие от неё через их связь.

— Он просто трепался, чтобы нас разозлить, — сказал Гарри. — Обычный Малфой. Но ты его здорово осадила, Адмирал. Он чуть не наделал в штаны от страха, когда ты достала палочку.

Джайна медленно повертела палочку из белого дуба в руке. Её усмешка была мрачной, хищной.

— Этот маленький скользкий слизняк думает, что я шучу. Что я просто девчонка, которую можно задирать. Пусть попробует меня обогнать на поле. Я ему не просто метлу заморожу. Я ему устрою персональный ледниковый период.

Рон хохотнул, его настроение заметно улучшилось.

— Вот это я понимаю! Хочу это видеть! Малфой, превращенный в сосульку на метле! Это будет лучший момент года!

Гермиона неодобрительно покачала головой, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Вы невозможны. Но Малфой явно на что-то намекает. Нам нужно быть готовыми ко всему в этом году. Особенно после событий на Чемпионате.

Гарри откинулся на спинку сиденья, их Узы Крови с Джайной отозвались тихим, но уверенным теплом взаимной поддержки.

— Пусть намекает. Что бы там ни было, мы справимся. Вместе. Даже если для этого придется заморозить весь факультет Слизерин.

Поезд продолжал свой путь на север, унося их к Хогвартсу сквозь пелену дождя и сгущающуюся тьму. Купе наполнилось смесью смеха, тревоги и новой решимости.

Малфой ушел, но оставил после себя зловещую тень чего-то грядущего. Какого-то важного события, которое должно было изменить их жизнь в этом году.

И они встретят его единым фронтом.

***

«Хогвартс-Экспресс» наконец замедлил свой ход, тяжело пыхтя паром. За окнами купе в сгущающихся сумерках замелькали редкие огни станции Хогсмид — крошечной, почти игрушечной платформы, утопающей во мгле и моросящем, колючем шотландском дожде.

Проводник прошел по коридору, объявляя о прибытии. Гарри, Джайна, Рон и Гермиона поспешно схватили свои вещи. Ледокрыл недовольно ухнул в клетке Джайны, явно не одобряя британский климат, а Сычик, высунувшись из кармана Рона, тут же спрятался обратно от сквозняка.

Проклятие Гарри и Джайны снова напомнило о себе, едва они шагнули в узкий, забитый школьниками коридор вагона. Толпа, рвущаяся к выходу, качнулась, и их случайно оттеснили друг от друга чуть дальше положенных двух метров.

Острая, ледяная боль мгновенно пронзила их обоих, скрутив внутренности. Гарри вскрикнул, рефлекторно рванувшись назад против течения толпы. Он вслепую схватил Джайну за рукав мантии и с силой притянул к себе.

— Держись ближе, говорю же! — прошипел он сквозь зубы, тяжело дыша и пытаясь перекричать гвалт учеников. — Я не хочу снова орать от боли на глазах у всей школы!

Джайна фыркнула, но послушно шагнула к нему так близко, что их плечи плотно соприкоснулись. Боль тут же отступила, оставив после себя тошнотворную слабость. Её голос был полон яда, но в нем слышалась и нотка искреннего облегчения.

— Как романтично, Поттер. Прямо сцена из дешевой магловской мелодрамы. Баллада о двух идиотах, связанных проклятием. Держи меня крепче, мой герой, пока нас не затоптали первокурсники.

Они наконец выбрались на узкую, мокрую от дождя платформу. Холодный, влажный воздух ударил в лицо, пахло прелой землей, сосновой хвоей и дымом паровоза.

Огромная, знакомая фигура Хагрида возвышалась над толпой, как маяк. Его бас, усиленный то ли магией, то ли просто объемом легких полувеликана, гремел над станцией:

— Первогодки! Первогодки, сюды ко мне! Не толпитесь, не теряйтесь! Лодки ждут! Давайте живей!

Гарри радостно махнул рукой.

— Хагрид! Привет!

Лесничий обернулся, и его заросшее бородой лицо расплылось в широкой, искренней улыбке.

— Гарри! Рон! Гермиона! Рад вас видеть! — его глаза-жуки переместились на спутницу Гарри. Хагрид оценивающе оглядел её. — А это… Джайна, так? Новенькая? Профессор Дамблдор мне всё рассказал! Ну и дела! Говорят, ты там на Чемпионате такой фейерверк устроила, когда Малфои к вам полезли! Молодец! Как добрались? Всё в порядке?

Джайна слегка кивнула. Её белоснежные волосы блестели от капель дождя. Её взгляд Архимага на долю секунды задержался на габаритах Хагрида. «Кровь гигантов. Отличная мышечная масса. Ужасное тактическое позиционирование», — мелькнула её профессиональная мысль в голове Гарри.

— Лучше, чем торчать в лесу без палочки, Хагрид, — ровно ответила она. — Но этот, — она легонько ткнула Гарри в бок, — всё еще мой персональный якорь. Приходится таскаться за ним повсюду.

Хагрид добродушно хохотнул, и его смех был похож на раскаты грома. Он по-дружески хлопнул Гарри по плечу с такой силой, что тот едва устоял на ногах, а Джайна инстинктивно напряглась, готовая ставить ледяной щит.

— Ну, вижу, вы держитесь вместе, это главное! Ладно, бегите к каретам, а то промокнете до нитки! Увидимся на пиру!

Гарри и Джайна направились к темной грунтовой дороге, ведущей от станции к замку. Черные, скрипучие кареты с облупившейся краской выстроились в ряд, ожидая старшекурсников.

Джайна остановилась у первой свободной кареты. Её синие глаза сузились. Рука, сжимающая пальцы Гарри, внезапно стала каменной.

Она смотрела на пустые оглобли. Точнее, на то, что находилось между ними.

— Это что за некромантия? — тихо, с пугающей угрозой спросила она. Свободная рука инстинктивно скользнула во внутренний карман мантии, к белой палочке.

— О чем ты? — Гарри непонимающе пожал плечами, открывая перед ней дверцу кареты. — Кареты ездят сами по себе. Магия замка. У вас бы их тащили грифоны, да?

Джайна медленно повернула к нему голову. Дождь стекал по её бледному лицу.

— Сами по себе? Поттер, ты слепой?

Она указала пальцем в пустоту перед каретой.

— Там стоят существа. Похожие на скелеты крылатых лошадей, обтянутые черной, кожистой шкурой. Их глаза абсолютно белые. Они выглядят так, словно их подняли из могилы Рыцари Смерти.

Гарри замер. Он всмотрелся в темноту, но видел лишь грязь и струи дождя.

Но через Узы Крови на него вдруг обрушилось её зрение. На долю секунды в его сознании вспыхнул жуткий, невероятно четкий образ гигантского, костлявого коня с крыльями летучей мыши, который мирно жевал невидимую траву.

Гарри моргнул, отгоняя наваждение, и вспомнил обрывки школьных слухов.

— Фестралы… — прошептал он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Это фестралы. Они живые, Джайна. Просто невидимые.

— Я их вижу, — отрезала она.

— Их видят только те… кто видел смерть. Осознал её.

В наступившей тишине был слышен только стук дождя о крыши карет.

Джайна долго смотрела на невидимых для Гарри существ. Ярость в её глазах медленно угасла, уступив место тяжелому, древнему пониманию.

— Вот как, — тихо произнесла она. — Значит, ваш замок запрягает смерть, чтобы возить детей на ужин. Как… поэтично.

Она больше не сказала ни слова. Гарри протянул ей руку, чтобы помочь забраться в высокую карету. Джайна приняла помощь. Их движения были вынужденно синхронными, отрепетированными болью — они двигались в унисон, чтобы избежать натяжения невидимой цепи.

Когда они сели рядом на жесткую скамью, их плечи соприкоснулись.

Гарри вдруг поймал себя на мысли, что со стороны это, наверное, выглядело странно. Или даже красиво. Словно сцена из старинного, выцветшего романа: юноша помогает прекрасной, таинственной незнакомке сесть в экипаж, их руки соприкасаются в ночи, их судьбы переплетаются…

Он тут же мысленно оборвал себя, чувствуя, как краснеют уши.

Какая чушь. Джайна — не прекрасная незнакомка из романа, которую нужно спасать. Она — Архимаг, полководец из другого мира, чье сердце состоит из пепла разрушенных городов, и которая видит жутких вестников смерти там, где он видит пустоту.

Она была его товарищем по несчастью. Его Якорем.

Никакой романтики. Они могли бы возненавидеть друг друга в первый же день. Могли бы проклинать каждый совместный шаг, доводя друг друга до истерики. Но вместо этого они выбрали холодный, тактический союз. Смех сквозь боль. Терпение сквозь раздражение.

Это что-то значило. Но что именно, он пока боялся даже формулировать, опасаясь, что Узы выдадут его мысли.

Джайна сидела прямо, глядя в залитое дождем окно на темнеющий лес и далекие, манящие огни Хогвартса.

Гарри чувствовал через их связь сложную, тяжелую смесь её эмоций: облегчение от того, что они добрались до укрытия, раздражение от постоянной, вынужденной близости, но и… глубоко спрятанную тоску по её собственному миру, которую она никогда не озвучит вслух.

Он знал: она верит, что однажды снимет это проклятие. Найдет путь обратно в Азерот. К своим кораблям, к своим битвам, к своей прерванной, жестокой жизни. Для неё он, Гарри, был просто случайной остановкой. Временной гаванью, где нужно переждать шторм.

Она сдерживала свою колоссальную силу, свой гнев — не убивала Малфоев, не устраивала ледяной армагеддон в ответ на каждую боль — и это требовало огромной выдержки, которой Гарри искренне восхищался. Но воспринимать его всерьез? Как равного? Как нечто большее, чем просто деталь магического механизма?

Нет. Для Лорда-Адмирала он всё еще оставался просто мальчишкой с добрыми глазами и проблемным шрамом на лбу.

Рон с шумом плюхнулся на скамью напротив них. Гермиона устроилась рядом, отряхивая мантию, и карета дернулась, со скрипом покатившись по грязной дороге к замку, влекомая невидимыми для Гарри фестралами.

— Малфой опять нес какую-то чушь, — пробормотал Рон, вытирая капли дождя с носа. — Что он там знает про Хогвартс в этом году?

Гермиона нахмурилась.

— Не знаю. Но его отец имеет огромное влияние в Министерстве. Возможно, Драко действительно что-то слышал. Нам нужно быть начеку. Слишком много странностей: Метка, новые правила…

Гарри молча кивнул. Он чувствовал тепло плеча Джайны рядом, но старался не смотреть на неё слишком часто, чтобы не выдать своих мыслей.

— Пусть треплется, — сказал он, глядя на темные очертания замка. — Что бы там ни было, мы справимся.

Джайна легонько ткнула его локтем под ребра. Её усмешка коротко, но ободряюще блеснула в полумраке кареты.

— Вместе, якорь, — прошептала она, и в её голосе не было льда. — Пока я случайно не заморожу тебя во сне.

Карета медленно катилась к сияющим окнам Большого Зала, унося их навстречу новому учебному году. Году, полному тайн, турниров и странной, пугающей, но абсолютно неразрывной связи, которая держала их ближе, чем они могли бы выбрать сами.

И оба они, глядя на приближающийся замок, чувствовали — этот год окончательно изменит правила игры для двух миров.

Глава 9. Возвращение в Хогвартс

Кареты, влекомые невидимыми фестралами, медленно подкатили к массивным воротам Хогвартса. Мелкий, холодный дождь барабанил по крыше, создавая монотонный, унылый фон для шума и гама прибывающих студентов. Гарри, Джайна, Рон и Гермиона выбрались наружу, попав под струи ледяной воды. Проклятье тут же напомнило о себе — толпа школьников, спешащих укрыться в замке, едва не разорвала их хватку, и острая, ледяная боль пронзила их обоих, заставив вскрикнуть. Гарри инстинктивно рванулся к Джайне, схватив ее за руку и притянув к себе так близко, что их плечи столкнулись.

— Держись рядом! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, пытаясь перекричать шум и боль. — Я не хочу снова падать на глазах у всей школы!

Джайна фыркнула, отряхивая капли дождя с белоснежных волос, но ее пальцы крепко сжали его ладонь.

— Как романтично, Поттер. Прямо сцена из рыцарского романа — спасение девы в беде. Только дева здесь — это ты, а я — твой вечно раздраженный телохранитель.

Они быстро поднялись по скользким каменным ступеням, их шаги невольно синхронизировались, чтобы избежать новой вспышки агонии от проклятия. Ледокрыл недовольно ухнул в клетке, которую несла Джайна, а Гарри прикрывал мантией сверток с ее новой метлой. Толпа школьников, гомонящая и смеющаяся, вливалась в распахнутые настежь массивные дубовые двери замка.

***

Внутри их встретил Большой Зал, и Джайна на мгновение замерла на пороге, ее синие глаза расширились от невольного восхищения. Летом, когда они прибыли сюда с Дамблдором, она видела Хогвартс мельком — пустые, гулкие коридоры, пыльные классы, тишину древних стен. Но сейчас замок ожил, задышал, наполнился светом и магией. Высокий, заколдованный потолок сиял ночным небом, где сквозь медленно плывущие облака проглядывали яркие звезды. Тысячи свечей парили в воздухе, отбрасывая теплый, золотистый свет на четыре длинных стола факультетов, уже почти полностью заполненных галдящими студентами. Золотые тарелки и кубки сверкали в ожидании пира. Над столами гордо реяли знамена Гриффиндора, Слизерина, Пуффендуя и Когтеврана. А в дальнем конце зала, на возвышении, сияли огнями свечей преподавательский стол, украшенный гирляндами из вечнозеленого плюща.

— Вот это да… — выдохнула Джайна, ее голос смешал искреннее удивление и привычный сарказм. — А летом это место выглядело как заброшенная крепость орков. У вас тут что, каждый ужин — как пир на коронации? Или это только в честь моего прибытия?

Гарри хмыкнул, легонько ткнув ее локтем.

— Это Хогвартс во всей красе, адмирал. Привыкай. Магия здесь повсюду. Скоро еще и еда появится прямо из воздуха. И не надейся — это не в твою честь, это всегда так.

Они двинулись вдоль зала к столу Гриффиндора, где их уже ждали Фред, Джордж и Джинни, махая руками. Рон с облегчением плюхнулся на скамью рядом с братьями, тут же схватив кусок хлеба.

— Наконец-то! Еда! Я умираю с голоду после этой поездки!

Гермиона аккуратно села рядом с Джинни, ее взгляд внимательно обежал зал.

— Все выглядит так торжественно… Наверное, это из-за того события, о котором говорила миссис Уизли. Интересно, что же это будет?

Гарри и Джайна устроились рядом на скамье. Их Узы Крови вынудили их сесть ближе друг к другу, чем обычно сидели друзья, и Гарри заметил, как несколько гриффиндорцев постарше — включая Ли Джордана, комментатора квиддича — бросили на них любопытные, слегка удивленные взгляды. Особенно на Джайну — новенькую, да еще и с такими яркими белыми волосами. Джайна, сделав вид, что не замечает любопытных взглядов, с интересом осматривала зал — высокие каменные стены, украшенные старинными гобеленами с изображениями единорогов и грифонов, огромные стрельчатые окна, за которыми в сгущающихся сумерках темнели очертания Запретного леса.

— У нас в Боралусе, столице Кул-Тираса, залы были… проще, — сказала она тихо, почти про себя, но Гарри услышал. — Резной камень, темное дерево, флаги флота на стенах. Строго и функционально. А здесь… здесь сама магия словно вплетена в камни, дышит в каждом углу. Странное ощущение. Мощное.

Гарри кивнул, чувствуя ее любопытство и легкую тоску по дому через их связь.

— Это и есть Хогвартс. Он живой, как говорят. Не просто здание. Скоро Дамблдор произнесет речь, потом будет Сортировка первокурсников, и начнется пир.

Джайна прищурилась, глядя на преподавательский стол, где Дамблдор в яркой пурпурной мантии с золотыми звездами о чем-то тихо беседовал с профессором МакГонагалл. Хагрид, только что вошедший в зал и стряхивающий капли дождя со своей огромной шубы, неуклюже усаживался на свое место за краем стола, чуть не опрокинув при этом серебряный кубок.

— Этот ваш Дамблдор… он здесь главный? Самый сильный маг? — спросила она негромко. — Выглядит внушительно. Как архимаг из древних легенд. У нас бы такой, возможно, командовал бы флотом. Или сидел бы в Совете Шести.

Рон, услышавший ее вопрос, хохотнул, проглотив кусок хлеба.

— Флотом? Дамблдор? Он бы скорее драконов туда привлек, а не корабли! Он величайший волшебник нашего времени! Победил Гриндевальда! Его все боятся, даже Сам-Знаешь-Кто!

Фред перегнулся через стол, его глаза хитро блестели.

— Джайна, ты еще не видела Сортировку! Это лучшее шоу года! Первокурсники сейчас будут трястись от страха и визжать под этой старой говорящей Шляпой! Готовься к представлению!

Джайна удивленно подняла бровь, ее тон снова стал насмешливым.

— Говорящая Шляпа? Серьезно? У вас тут что, магия живет в старых тряпках? Ваш мир определенно не перестает меня удивлять своей… эксцентричностью.

Гарри усмехнулся, и их связь отозвалась легким теплом взаимного поддразнивания.

— Эй, ты забыла? Эта «старая тряпка» отправила тебя к нам, в Гриффиндор! Она решает, на какой факультет попадет ученик — Гриффиндор для храбрых, Слизерин для хитрых, Когтевран для умных, Пуффендуй для… ну, для остальных. Меня Шляпа выбрала в Гриффиндор, хотя долго колебалась, не отправить ли меня в Слизерин.

Джайна легонько ткнула его локтем, ее синие глаза сверкнули ледяным огнем.

— В Слизерин?! К этому твоему Малфою?! Поттер, если бы она посмела это сделать, я бы ее точно заморозила на месте! А тебя бы — для профилактики!

В этот момент массивные дубовые двери Большого Зала снова распахнулись, и шум голосов мгновенно стих. Профессор МакГонагалл, строгая и подтянутая, в своей изумрудной мантии, повела за собой вереницу первокурсников — маленьких, промокших под дождем, испуганно озиравшихся по сторонам и с благоговением смотревших на заколдованный потолок. Джайна наблюдала за ними, и ее взгляд стал задумчивым, почти печальным. Гарри почувствовал через их связь ее острое ощущение чуждости, ее одиночество в этом новом, незнакомом мире, полном странных традиций и говорящих шляп. Хогвартс был для нее таким же чужим и непонятным, как Азерот был бы для него. Но они были здесь вместе. Связанные проклятием, выброшенные из своих жизней, но вместе. И это почему-то имело значение.

Большой Зал погрузился в выжидательную тишину, когда Дамблдор поднялся со своего места за преподавательским столом. Его длинная серебристая борода мерцала в свете тысяч свечей, а глаза за стеклами очков-половинок лучились теплом и мудростью. Он широко улыбнулся, раскинув руки в приветственном жесте.

— Добро пожаловать! — его голос, усиленный магией, разнесся по огромному залу. — Добро пожаловать в Хогвартс на новый учебный год! Прежде чем мы приступим к нашему великолепному пиру и традиционной Сортировке наших дорогих новичков, я хотел бы сделать несколько важных объявлений и представить вам нашу особую гостью. В этом году, по весьма необычным и трагическим обстоятельствам, к нам присоединилась юная волшебница издалека — Джайна Праудмур! — Все взгляды в зале обратились к гриффиндорскому столу, где сидела Джайна. — Мисс Праудмур прибыла к нам из мест, где магия течет иначе, где небо иное, и где ей пришлось столкнуться с испытаниями, которые не пожелаешь и взрослому магу. Она уже успела показать себя как исключительно смелая, находчивая и, смею заметить, весьма… хм… изобретательная в обращении с холодом волшебница. Прошу вас, поприветствуйте мисс Праудмур и окажите ей всю возможную поддержку!

Зал взорвался аплодисментами. Гриффиндорцы хлопали и свистели громче всех. Фред и Джордж даже попытались запустить небольшой фейерверк, но были остановлены строгим взглядом МакГонагалл. Джайна слегка выпрямилась на скамье, ее белые волосы ярко блеснули в свете свечей. Ее юное лицо осталось внешне спокойным, почти непроницаемым, но Гарри почувствовал через их Узы волну ее смущения, смешанного с раздражением и гордостью. Она тихо прошептала ему, наклонившись так, чтобы слышал только он:

— Это что, теперь я местная знаменитость? Экспонат из другого мира? Заморозить бы его за такие театральные речи…

Гарри хмыкнул, чувствуя ее неловкость почти как свою.

— Привыкай, адмирал. Дамблдор обожает такие эффектные представления. Зато теперь все знают, кто ты. И что с тобой лучше не шутить.

Профессор МакГонагалл тем временем внесла в зал старую, потрепанную Распределяющую Шляпу и поставила перед ней простой деревянный табурет. Началась церемония Сортировки. Первокурсники, дрожа от страха и волнения, по очереди вызывались по алфавиту и садились на табурет. Шляпа на мгновение задумывалась, а затем выкрикивала название факультета: «Пуффендуй!», «Когтевран!», «Слизерин!». Гарри с улыбкой наблюдал, как Колин Криви, его юный восторженный поклонник с фотоаппаратом, подпрыгивал от радости, когда его младшего брата Денниса — маленького, промокшего до нитки, с водорослями в волосах после падения в Черное озеро по пути к замку — Шляпа отправила в Гриффиндор. Деннис, сияя от счастья, побежал к их столу и сел рядом с Колином, который тут же подскочил к Гарри.

— Гарри! Ты видел?! Деннис теперь тоже в Гриффиндоре! Он упал в озеро, но говорит, что его вытащил гигантский кальмар! Представляешь?!

Гарри ободряюще кивнул, улыбнувшись братьям.

— Рад за него, Колин. Отличные новости! Только проследи, чтобы он как следует высох, а то заболеет.

Джайна прищурилась, с любопытством глядя на счастливого Денниса, который взахлеб рассказывал о своем приключении.

— Гигантский кальмар? Серьезно? У вас тут что, не школа, а какой-то магический зверинец с говорящими тряпками и дружелюбными морскими чудовищами?

После того как последний первокурсник был распределен (в Когтевран), Шляпу унесли, и Дамблдор снова поднялся. Он взмахнул руками, и в тот же миг столы перед ними наполнились всевозможными яствами: горы жареного картофеля, запеченная курица, ростбиф, пироги с мясом и почками, овощи всех видов, кувшины с тыквенным соком, сливочным пивом и водой.

Рон издал счастливый стон и тут же набросился на еду, бормоча с набитым ртом:

— Вот! Вот ради чего стоит терпеть все остальное!

Гермиона, аккуратно накладывая себе на тарелку немного салата и кусочек курицы, повернулась к Почти Безголовому Нику, призраку Гриффиндора, который величественно парил рядом со столом.

— Ник, добрый вечер! Как вы провели лето?

Ник печально вздохнул, его почти отрубленная голова уныло качнулась на тонкой полоске кожи.

— Увы, Гермиона, не так хорошо, как хотелось бы. Меня снова не приняли в Клуб Обезглавленных Охотников. Говорят, моя голова все еще слишком крепко держится. Какая несправедливость! А вы как? Слышал, на Чемпионате были неприятности?

Гермиона нахмурилась, ее вилка замерла над тарелкой.

— Да, Ник. Было ужасно. Пожиратели Смерти… Черная Метка… Но скажите, кто готовит всю эту великолепную еду? Неужели профессора сами?

Ник издал тихий, шелестящий смешок.

— Профессора? Нет, конечно! Всю еду в Хогвартсе готовят домовые эльфы. Их здесь сотни, на кухнях, прямо под этим залом. Они трудятся день и ночь, чтобы накормить всех учеников и преподавателей.

Джайна, которая как раз подносила к губам кубок с тыквенным соком, замерла. Ее взгляд стал острым, пронзительным.

— Домовые эльфы? Сотни? И все они… такие же, как та Винки, которую мы видели в лесу? Рабы, которые готовят, убирают, стирают… и получают за это только побои и унижения?

Ник удивленно посмотрел на нее, явно не замечая ледяных ноток в ее голосе.

— Ну… рабы — это слишком сильно сказано, мисс. Они домовые эльфы, они созданы для служения. Они счастливы служить волшебникам, заботиться о замке. Без этого им будет очень плохо. Это их природа.

Джайна с тихим стуком поставила кубок на стол. Ее голос понизился, стал тихим, но в нем зазвенела ледяная ярость.

— Счастливы? Счастливы быть бесправными вещами, собственностью, которую можно вышвырнуть за малейшую провинность? У нас в Азероте эльфы — древние и гордые народы: воины, маги, жрецы, лидеры своих государств! А здесь… здесь их держат в подвалах, как рабочий скот! Это не счастье, сэр призрак. Это уродливое, омерзительное рабство, прикрытое лживыми словами о «природе»!

Гермиона подалась вперед, ее глаза загорелись праведным гневом и восторгом от неожиданной поддержки.

— Я полностью с тобой согласна, Джайна! Это ужасно! Это недопустимо в цивилизованном магическом обществе! Нужно что-то делать! Нужно бороться за их права!

Гарри посмотрел сначала на пылающую гневом Джайну, потом на решительную Гермиону. Он почувствовал их общее негодование через связь с Джайной.

— После того, что случилось с Винки… я тоже думаю, что это неправильно. Но… они ведь действительно не знают другой жизни. Добби… он хотел свободы, но боялся ее.

Рон, дожевывая большой кусок пирога, непонимающе пожал плечами.

— Ну, они всегда так жили. И вроде не жалуются. Чего им еще надо-то? Еда есть, крыша над головой есть…

Джайна легонько ткнула Гарри локтем, ее мысленный голос был полон сарказма:

— Слышал, якорь? Твой рыжий друг считает, что если раб сыт и у него есть конура, то он должен быть счастлив. Может, заморозим его для повышения уровня эмпатии?

Рон испуганно поперхнулся, хотя и не слышал ее мыслей. Гарри хмыкнул, мысленно отвечая:

— Оставь его. Он просто не понимает. Но ты права. Это… это очень странно и неправильно.

Пир продолжался. Зал гудел от смеха и разговоров. Студенты обсуждали лето, предстоящие уроки, новости о Чемпионате. А Джайна Праудмур, архимаг из другого мира, сидела за столом Гриффиндора, глядя на

этот праздник жизни с новым, более сложным чувством. Хогвартс был не просто школой магии. Это был мир, полный света и теней, величия и уродства. И она начинала понимать, что ее место здесь, рядом с этим странным мальчиком, связанным с ней Узами Крови, будет гораздо сложнее и опаснее, чем она могла себе представить.

***

Пир в Большом Зале подходил к своему логическому завершению. Золотые тарелки опустели, горы пирогов, пудингов и тортов заметно поубавились, а кубки с тыквенным соком снова наполнились сами собой. Шум голосов постепенно стих, когда Дамблдор снова поднялся со своего места за преподавательским столом. Его пурпурная мантия мягко колыхнулась, а глаза за стеклами очков-половинок внимательно обвели притихший зал. Гарри и Джайна сидели рядом за гриффиндорским столом, их невидимые Узы заставляли их держаться близко, и Гарри чувствовал ее напряженное любопытство, пульсирующее через их связь. Рон и Гермиона тоже напряглись в ожидании — они чувствовали, что сейчас будет объявлено что-то важное. Фред и Джордж переглянулись с хитрыми ухмылками, словно что-то знали.

— Итак, — начал Дамблдор, его голос, спокойный и звучный, разнесся по затихшему залу, — теперь, когда мы все сыты, довольны и полны сил для новых свершений, позвольте мне сделать несколько важных объявлений. Во-первых, как обычно, напоминаю всем ученикам, что Запретный лес, как и следует из его названия, строго запрещен для посещения всеми студентами. Мистер Филч, наш незаменимый завхоз, также просил меня передать, что список запрещенных предметов в этом году значительно расширен и теперь включает четыреста тридцать семь наименований, в том числе визжащие йо-йо, бумеранги с клыками и самопишущие перья с ядовитыми чернилами. Полный список можно найти на двери его кабинета.

Из темного угла у входа в зал раздалось недовольное ворчание Филча, который стоял там со своей кошкой Миссис Норрис. Джайна тихо шепнула Гарри, ее голос был полон недоумения:

— У вас тут что, идет полномасштабная война с детскими игрушками? У нас бы с таким арсеналом можно было бы небольшой флот вооружить.

Гарри хмыкнул, но Дамблдор продолжил, и его тон стал более торжественным, интригующим.

— Однако в этом учебном году нас всех ждет событие поистине исключительное. После долгих и сложных переговоров с Министерством магии и международными магическими организациями, я с огромной радостью объявляю, что Хогвартс был выбран местом проведения легендарного Триволшебного Турнира! — По залу пронесся вздох изумления, а затем он взорвался возбужденным шепотом и возгласами. — Да-да, вы не ослышались! Состязание, которое не проводилось уже более ста лет из-за высокой опасности, возрождается! Делегации двух других крупнейших европейских школ магии — Академии Шармбатон из Франции и Института Дурмстранг — прибудут к нам в Хогвартс тридцатого октября, и мы будем рады приветствовать их как дорогих гостей и соперников!

Зал взорвался аплодисментами и восторженными криками. Фред и Джордж вскочили на скамью, хлопая друг друга по плечам и вопя:

— Вот это да! Это наш шанс, Джорджи!

— Мы станем чемпионами, Фредди! Слава и золото ждут нас!

Рон тоже выпрямился, его глаза горели азартом.

— Триволшебный Турнир! Ничего себе! Я читал про него! Это же невероятно круто! Отец говорил, там такие опасные задания, просто жуть! Но победителю — вечная слава и тысяча галлеонов!

Гермиона нахмурилась, ее голос прозвучал строго и предостерегающе:

— Опасно — это еще мягко сказано, Рон! В прошлые века во время Турнира гибли люди! Чемпионы погибали! Это очень рискованное состязание!

Джайна прищурилась, внимательно глядя на Дамблдора. Ее голос был тихим, но полным скептицизма:

— Состязание магов? С риском для жизни? У нас в Азероте такое назвали бы гладиаторскими боями или дуэлью чести до смерти. Зачем проводить такое в школе? Это же безумие.

Гарри повернулся к ней, чувствуя ее недоумение и скептицизм через их связь.

— Я тоже не понимаю. Но помнишь, Малфой в поезде говорил, что в этом году будет что-то интересное? Может, он имел в виду именно это? Его отец наверняка знал заранее.

Дамблдор поднял руку, призывая к тишине, и шум в зале постепенно стих.

— Триволшебный Турнир — это, прежде всего, дружеское состязание, призванное укрепить связи между школами и народами. Это испытание магического мастерства, смелости, находчивости и умения преодолевать трудности. От каждой из трех школ будет выбран один чемпион — самый достойный ученик или ученица. Они и сразятся между собой за Кубок Турнира и вечную славу победителя. Но, — голос Дамблдора стал строже, — учитывая трагический опыт прошлых Турниров, Министерство магии ввело строгое возрастное ограничение. К участию в Турнире будут допущены только те студенты, кому уже исполнилось семнадцать лет на момент тридцать первого октября этого года. Выбор чемпионов будет производиться беспристрастным судьей.

По гриффиндорскому столу пронесся разочарованный гул. Кто-то возмущенно крикнул:

— Но это же нечестно! Почему только с семнадцати?!

Фред и Джордж синхронно застонали от разочарования:

— Ну вот! А нам исполняется семнадцать только в апреле! Какой облом!

Дамблдор понимающе улыбнулся, но его взгляд оставался твердым.

— Я понимаю ваше разочарование, но правила установлены для вашей же безопасности. И они не подлежат обсуждению. А теперь, — он сделал паузу, и его голос снова стал интригующим, — позвольте представить вам еще одного человека. Нашего нового преподавателя Защиты от Темных Искусств — профессора Аластора Грюма!

Массивные двери Большого Зала снова распахнулись, и в проеме появилась фигура, от вида которой по залу пронесся испуганный шепот, а Джайна невольно сжала под столом свою новую палочку. Человек был высоким, но сильно сгорбленным, и тяжело хромал, опираясь на длинный, витой посох. Его деревянная нога с тяжелым стуком ударяла по каменному полу при каждом шаге. Лицо было сплошь покрыто старыми, уродливыми шрамами, словно его кромсали клыками и когтями. Нос был почти полностью сбит, напоминая бесформенный кусок воска. Но самое жуткое было не это. Один его глаз был маленьким, темным и буравящим. А второй… второго глаза не было. Вместо него в глазнице вращался большой, круглый, ярко-синий магический глаз, который двигался совершенно независимо от нормального глаза, бешено вращаясь во все стороны — вверх, вниз, вбок, и даже поворачиваясь внутрь черепа. Этот глаз, казалось, сканировал каждого студента в зале, заглядывая им прямо в душу. Длинный темный плащ развевался за ним, как крылья летучей мыши, а вся его фигура излучала ауру застарелой опасности, паранойи и невероятной силы.

Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот человек пугал до дрожи. Джайна тихо шепнула ему, ее голос был напряженным:

— Это что, ваш учитель? Похож на ветерана сотни войн, вернувшегося из самой преисподней. У нас бы такой командовал элитным отрядом штурмовиков. Или сидел бы в тюрьме для особо опасных магов.

Рон сглотнул, его лицо было бледным.

— Это… это Грозный Глаз Грюм! Знаменитый аврор! Отец рассказывал про него! Он поймал больше Пожирателей Смерти, чем кто-либо другой! Говорят, половина узников Азкабана — его «клиенты». Он настоящий герой! Но… и совершенно безумный параноик.

Гермиона кивнула, ее голос тоже был напряженным.

— Я читала о нем. Легендарный аврор, да. Но вышел в отставку много лет назад. Говорят, он стал слишком… подозрительным. Видит врагов повсюду. Очень странно, что Дамблдор пригласил именно его преподавать.

Грюм тем временем добрался до преподавательского стола, тяжело рухнул на свободный стул рядом с Хагридом и, не обращая ни на кого внимания, схватил кубок с тыквенным соком. Его магический глаз продолжал бешено вращаться, сканируя зал. Дамблдор продолжил свою речь, словно ничего необычного не произошло:

— Профессор Грюм любезно согласился прервать свою заслуженную отставку и поделиться с вами своим богатейшим опытом в борьбе с Темными Искусствами. Уверен, этот год будет для вас особенно познавательным и… поучительным. А теперь — всем желаю спокойной ночи! Отдыхайте как следует, завтра начинаются занятия!

Зал снова загудел от разговоров и смеха. Студенты начали подниматься из-за столов, направляясь к выходам и своим спальням. Гарри и Джайна тоже встали, их Узы заставили их двигаться синхронно, как единое целое. Проходя мимо преподавательского стола, Гарри поймал на себе пристальный взгляд Грюма — его нормальный глаз смотрел куда-то в сторону, но ярко-синий магический глаз был устремлен прямо на них, на Гарри и Джайну, и задержался на них на несколько секунд дольше, чем на других учениках.

Джайна легонько ткнула Гарри локтем, ее голос был тихим, напряженным:

— Этот Грюм… он видит больше, чем другие. Его глаз… он словно сканирует душу. Не нравится мне его взгляд. Он слишком… проницательный.

Гарри молча кивнул, чувствуя ее беспокойство через их связь.

— Мне тоже не по себе от него. Но если он действительно ловил Пожирателей Смерти… значит, он на нашей стороне? Против Волдеморта?

Они вышли из Большого Зала вместе с Роном и Гермионой, направляясь к лестницам. Проходя мимо Грюма, который теперь с аппетитом ел сосиску прямо с ножа, одновременно делая глоток из своей личной фляжки, Джайна бросила на него еще один быстрый, оценивающий взгляд и пробормотала так, чтобы слышал только Гарри:

— Триволшебный Турнир с риском для жизни. Безумный аврор-параноик в качестве учителя. Домовые эльфы-рабы на кухнях… Ваш Хогвартс, Поттер, все больше напоминает не школу магии, а какое-то хитроумное поле боя. Или сумасшедший дом.

Гарри криво усмехнулся, их шаги гулко отдавались в пустеющем коридоре.

— Добро пожаловать в мою жизнь, адмирал. Боюсь, это только начало четвертого курса.

***

После суматохи пира и объявлений Дамблдора, Гарри и Джайна, ведомые профессором МакГонагалл, поднялись по многочисленным движущимся лестницам в башню Гриффиндора. Их Узы Крови заставляли их держаться рядом, и Гарри чувствовал легкую, но неприятную тоску — он не сможет вернуться в свою привычную круглую спальню с Роном, Невиллом, Дином и Симусом. Их шутки, храп Рона, ночные разговоры — все это теперь было для него недоступно. Вместо этого профессор МакГонагалл остановилась у гобелена с изображением рыцаря, спящего у костра, на седьмом этаже, недалеко от входа в общую гостиную Гриффиндора. Она произнесла пароль — «Ледяной щит» (весьма иронично, подумал Гарри), — и гобелен отъехал в сторону, открывая скрытую за ним круглую дверь.

— Это будет ваше временное жилище, мистер Поттер, мисс Праудмур, — сказала МакГонагалл, ее тон был строгим, как всегда, но в глазах мелькнула тень сочувствия. — Учитывая… обстоятельства вашего проклятия, профессор Дамблдор распорядился подготовить для вас это отдельное помещение. Оно находится под защитными чарами и обладает некоторой… адаптивной магией. Почти Безголовый Ник любезно согласился присматривать за вами и сообщать мне о любых проблемах. Ведите себя благоразумно. Спокойной ночи.

Она кивнула им и удалилась по коридору, оставив их наедине с призраком Гриффиндора, который тут же с вежливым поклоном пролетел сквозь стену внутрь комнаты.

— Добро пожаловать, юные друзья! — провозгласил Ник своим слегка дребезжащим голосом, его почти отрубленная голова покачивалась на тонкой шейной связке. — Прекрасная комната, не правда ли? Почти такая же уютная, как моя старая башня в пятнадцатом веке, до того неприятного инцидента с тупым топором…

Гарри и Джайна осторожно шагнули внутрь, и их рты невольно приоткрылись от удивления. Комната была не просто уютной — она была великолепной. Круглая, просторная, с высоким сводчатым потолком. Стены были сложены из темного, теплого на вид камня и украшены старинными гобеленами с изображениями сражающихся грифонов и плывущих по морю кораблей (Гарри подумал, что это, возможно, реакция комнаты на мысли Джайны). Большое стрельчатое окно с витражами выходило на темные воды Черного озера, за которым виднелись огни Хогсмида и далекие горы. В большом каменном камине весело потрескивал огонь, отбрасывая теплые блики на мягкий, пушистый ковер, устилавший пол. Посередине комнаты стояла одна-единственная кровать — огромная, двуспальная, с четырьмя резными столбиками и тяжелым темно-красным бархатным балдахином, застеленная мягким пуховым покрывалом. У стены стоял большой письменный стол с двумя стульями и стопкой чистого пергамента, а рядом — два удобных кресла перед камином. Когда Гарри подумал о своих вещах, одно из кресел тут же с легким щелчком превратилось в большой школьный сундук с его инициалами.

— Ничего себе… — выдохнул Гарри, оглядываясь по сторонам. — Это что за… комната по вызову, только наоборот?

Ник вежливо хмыкнул, проплывая сквозь стену и обратно.

— Не совсем. Это одна из старинных гостевых комнат Хогвартса, пропитанная древней магией основателей. Она чувствует нужды своих обитателей и немного… подстраивается под них. Но снять ваше проклятие она, увы, не в силах.

Джайна скрестила руки на груди, ее белые волосы ярко сверкали в свете камина. Ее лицо выражало сложную смесь удивления, одобрения и легкого раздражения.

— Красиво. Роскошно. Почти как адмиральская каюта. Но… одна кровать? Серьезно, Поттер? Вы издеваетесь? У нас в Азероте я бы тебя давно отправила спать на палубу под открытым небом. Или в трюм.

Гарри почесал затылок, чувствуя, как его щеки снова начинают розоветь.

— Эээ… это не я придумал. Видимо, комната решила, что так нам будет… удобнее? Из-за Уз? Ну… давай сначала переоденемся, а потом разберемся.

Он повернулся к своему сундуку, доставая пижаму и стараясь не смотреть на кровать. Джайна фыркнула и отошла к окну, глядя на темное озеро.

— Отвернись, якорь. Я повторять не буду. И если я почувствую твой любопытный взгляд через нашу связь, клянусь, заморожу тебя до утра прямо в этой твоей пижаме в полосочку.

Гарри послушно отвернулся лицом к стене, чувствуя себя неловко, как никогда.

— Уже привык к угрозам. Только, пожалуйста, не превращай комнату в ледяную пещеру. Я люблю спать в тепле.

Он услышал за спиной шорох ткани. Она быстро переоделась в длинную темно-синюю ночную рубашку из мягкого хлопка, которую миссис Уизли предусмотрительно сунула ей в чемодан вместе с парадным платьем.

— Твой черед, Поттер, — бросила она через плечо. — Можешь поворачиваться. И не торопись, шоу должно быть захватывающим.

Гарри быстро натянул свою старую пижаму, стараясь не смотреть на нее, но чувствуя ее насмешливый взгляд на своей спине. Он ткнул ее локтем, когда закончил.

— Очень смешно. Так… что с кроватью? Как будем делить территорию?

Джайна посмотрела на огромную кровать, потом на него, и ее брови скептически поднялись.

— Делить? Поттер, это не континент, который нужно разграничивать. Мы связаны проклятием. Либо мы спим… рядом, либо кто-то из нас (скорее всего, я) спит на этом милом коврике у камина, а ты всю ночь корчишься от боли. Выбирай.

Гарри тяжело вздохнул, проводя рукой по волосам.

— Я скучаю по своей старой спальне. По храпу Рона, по Невиллу, который вечно забывает свои тапки… Но ты права. Мучиться от боли всю ночь — перспектива еще хуже. Ладно. Только… давай договоримся. Никаких… неожиданностей.

Они подошли к кровати. Джайна взмахнула палочкой, и посередине кровати появилась тонкая, едва заметная ледяная линия.

— Вот. Это граница. Ты — на своей половине, я — на своей. Нарушишь границу — пеняй на себя. Я сплю чутко. И холодно. Ты слева, я справа. И если ты будешь храпеть… я тебя не просто заморожу. Я создам звуконепроницаемый ледяной кокон вокруг твоей головы.

Гарри хмыкнул, забираясь под тяжелое бархатное одеяло на свою половину.

— Договорились. А если ты будешь пинаться во сне или пытаться стянуть все одеяло, я применю к тебе легкое щекочущее заклятие. Посмотрим, как ты будешь хохотать во сне.

Они легли, оставив между собой эту тонкую ледяную границу — хрупкий символ их вынужденной близости и взаимного недоверия. Ник, все еще паривший у камина, печально покачал головой.

— Ох, молодежь… Никакого уважения к романтике момента… В мое время…

— Замолчи, призрак, или я найду способ заморозить и тебя! — прошипела Джайна, зарываясь лицом в подушку.

Ник обиженно фыркнул и просочился сквозь стену.

Комната слегка изменилась снова. Над кроватью мягко засветился полог с вышитыми серебряными звездами, напоминающими ночное небо над морем. У Джайны на тумбочке сама собой появилась чашка с горячим травяным чаем, пахнущим мятой и ромашкой — видимо, комната почувствовала ее усталость и напряжение.

Гарри лежал на спине, глядя на мерцающие звезды на пологе. Было невероятно странно — лежать в одной кровати с девушкой, тем более с такой, как Джайна. Но усталость брала свое. И, как ни странно, ее присутствие рядом успокаивало. Он чувствовал ее ровное дыхание, ее тепло сквозь разделявшую их границу. Он подумал, что, возможно, эта ночь будет первой за долгое время, когда ему не будут сниться кошмары о Волдеморте или Чемпионате. Джайна повернулась на бок, лицом к нему, но глаза ее были закрыты. Ее голос был сонным, почти без сарказма.

— Не пялься на меня, Поттер. И не смей храпеть. Завтра будем разбираться с этим вашим Турниром и сумасшедшим Грюмом.

— И не собирался пялиться, — буркнул он, но улыбнулся в темноте. — Спокойной ночи, адмирал.

— Спокойной, якорь, — пробормотала она уже почти во сне.

Тишину комнаты нарушал только тихий треск догорающих поленьев в камине. Ледяная линия между ними на кровати медленно таяла под теплом их тел.

***

Но ночь не собиралась быть спокойной. Гарри только начал проваливаться в сон, убаюканный теплом камина и мерным дыханием Джайны рядом, когда его сознание снова пронзило видение. На этот раз оно было другим — не ее прошлое, не ее боль. А его.

Он снова стоял в Большом Зале, но теперь он был пуст и темен. Лишь безликий беспристрастный судья стоял посреди зала. Он чувствовал непреодолимое желание подойти, бросить свое имя. Руки дрожали, но он шел вперед. Он должен был участвовать. Должен был доказать всем — и ей — что он герой, что он достоин. Он протянул пергамент судье…

Но в этот момент зал наполнился ледяным холодом. Не тем холодом Уз, а другим — мертвым, высасывающим душу. Облик судьи затрепетал и сжался. Из теней выступила фигура в черной мантии с капюшоном. Дементор? Нет, хуже. Гораздо хуже. Фигура подняла руку — костлявую, обтянутую серой кожей — и указала на него. Раздался высокий, холодный смех, от которого кровь застыла в жилах. Смех Волдеморта. И голос, шипящий, как змея, прозвучал прямо в его голове: «Глупый мальчишка… Думал, слава спасет тебя? Слава — это иллюзия. Есть только сила. И я вернусь за ней. И за тобой».

Холод стал невыносимым. Гарри почувствовал, как его душа замерзает, как радость и надежда утекают, оставляя лишь пустоту и отчаяние. Он закричал — беззвучно, во сне.

И тут же почувствовал тепло. Чья-то рука коснулась его плеча. Он резко открыл глаза, тяжело дыша, сердце колотилось, как бешеное. Джайна сидела рядом, ее лицо было встревоженным, синие глаза внимательно смотрели на него. Ледяная линия между ними исчезла.

— Гарри? — позвала она тихо. — Ты кричал. Во сне. Что случилось?

Он сглотнул, пытаясь прийти в себя. Холод отступал, но ужас оставался.

— Кошмар… Волдеморт… Он был здесь… Говорил со мной…

Джайна нахмурилась, ее рука все еще лежала на его плече. Он чувствовал ее беспокойство через их связь.

— Это был просто сон, Гарри. Кошмар. Его здесь нет.

— Нет… это было… реально, — прошептал он, его все еще трясло. — Холод… как от дементоров…

В этот момент воздух в комнате снова стал тяжелым. Тени в углах сгустились. Витражное окно задрожало, и трещина, появившаяся прошлой ночью, снова засветилась тусклым, болезненным светом. Проклятие реагировало. Реагировало на его страх, на его связь с Волдемортом, на их близость.

Джайна резко обернулась, ее глаза сверкнули синим огнем.

— Оно здесь, — прошипела она. — Оно слушает. Оно чувствует твой страх.

Гарри сел на кровати, инстинктивно придвигаясь ближе к ней. Холод в комнате усиливался.

— Что… что оно хочет? — спросил он, его голос дрожал.

— Оно хочет питаться, — ответила Джайна мрачно, ее рука легла на его, их пальцы сплелись. — Твоим страхом. Моей болью. Нашей связью. — Она посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде была не только тревога, но и решимость. — Но мы не дадим ему. Слышишь, Поттер? Мы не дадим ему нас сломать. Мы сильнее этого. Вместе.

Он кивнул, сжимая ее руку. Ее тепло, ее сила, ее присутствие рядом разгоняли ледяной ужас кошмара. Тень в углу комнаты замерла, заколебалась и медленно отступила. Трещина на витраже перестала светиться. Холод в комнате начал рассеиваться.

Они сидели молча, держась за руки, пока их дыхание не выровнялось. Проклятие отступило. На этот раз.

— Спасибо, — прошептал Гарри, не отпуская ее руку.

— Не за что, якорь, — ответила она так же тихо. — Похоже, теперь мы не только делим кровать, но и кошмары. Веселый год нас ждет.

Они снова легли, но на этот раз ближе друг к другу. Ледяная линия границы растаяла окончательно. Страх перед проклятием смешивался со странным, новым чувством — ощущением хрупкой, но реальной защиты, которую они находили друг в друге. Их Узы Крови были их тюрьмой, их пыткой, но, возможно, они же были и их единственным оружием против тьмы. И эта ночь стала первым шагом к осознанию этой опасной, но неизбежной истины.

Глава 10. Утро теней

Утро в башне Гриффиндора родилось серым и промозглым. Тусклый свет с трудом пробивался сквозь высокий витраж их комнаты, и трещина, появившаяся ночью, казалась темным шрамом на стекле, зловещим напоминанием о вторжении тьмы. Гарри проснулся первым, рывком вынырнув из сна, который не принес отдыха. Тело ныло так, словно его всю ночь били тупым предметом, а голова гудела отголосками вчерашнего кошмара и ледяного присутствия проклятия. Он осторожно сел на кровати, потирая грудь, где вчера ночью разливалась холодная пустота, и бросил взгляд на Джайну.

Она еще спала, свернувшись под тяжелым одеялом, ее лицо было бледнее обычного, почти прозрачным в утреннем свете, а под глазами залегли темные тени. Белоснежные волосы спутались на подушке, несколько прядей прилипли к щеке. Она дышала ровно, но неспокойно, время от времени хмурясь во сне. Их Узы Крови пульсировали между ними — уже не теплом или раздражением, а чем-то тяжелым, вязким, тянущим, словно невидимые гири, привязанные к их душам.

Он осторожно встал, стараясь не издать ни звука, но едва его ноги коснулись холодного каменного пола и он сделал шаг к окну, чтобы взглянуть на утренний Хогвартс, как проклятье тут же напомнило о себе. Два метра — невидимая граница их тюрьмы — были нарушены. Но на этот раз это была не просто острая вспышка боли, как раньше. Это было нечто иное. Глубокая, сосущая, изматывающая боль медленно растеклась от сердца по всему телу, к самым кончикам пальцев, заставляя его пошатнуться и схватиться за подоконник. Дыхание стало тяжелым, затрудненным, будто воздух в комнате внезапно стал разреженным, непригодным для жизни. Силы утекали из него, как вода сквозь пальцы. Это было не просто предупреждение. Это было медленное удушение.

Джайна резко села на кровати, ее глаза распахнулись, в них плескался остаточный ужас ночного кошмара. Она схватилась за грудь, ее дыхание тоже стало прерывистым. Их взгляды встретились через комнату, и Узы отозвались эхом — общая боль, общая слабость, и новое, зловещее ощущение уязвимости. Она с трудом выдохнула, ее голос был хриплым, напряженным:

— Что… что это было, Поттер? Ты опять решил проверить границы нашей клетки? Неужели вчерашнего урока тебе не хватило?

Гарри покачал головой, медленно возвращаясь к кровати. Боль постепенно утихала по мере сокращения расстояния, но изматывающая тяжесть осталась, осев в костях свинцовой усталостью.

— Нет. Это… это не расстояние. Ты тоже это почувствовала, да? Будто… оно тянет из нас саму жизнь. Медленно.

Она нахмурилась, ее пальцы инстинктивно сжали палочку из белого дуба, лежавшую на тумбочке рядом с кроватью. Она встала, игнорируя заметную дрожь в ногах, и подошла к окну. Ее синие глаза внимательно изучали трещину на витраже, которая в утреннем свете казалась глубже, темнее, словно рана на теле самого замка.

— Это проклятие, — сказала она тихо, ее голос стал жестким, как сталь. — Оно изменилось. Прошлой ночью… то, что приходило… оно не просто злилось на нас. Оно что-то сделало. Оно адаптировалось. Оно нашло новый способ мучить нас. Не через острую боль, а через… истощение.

Гарри мрачно кивнул, его горло сжалось от беспокойства и дурного предчувствия.

— Я тоже это заметил. Как будто оно… оно живое. И оно злится. Оно не хочет, чтобы мы… находили утешение друг в друге? Чтобы мы смеялись?

Джайна резко выпрямилась, ее юное лицо стало по-взрослому суровым. Она решительно повертела палочку в руке, и из ее кончика сорвалась одинокая льдинка, сверкнув в утреннем свете.

— Тогда я разберусь с ним. Я не позволю какой-то темной магии высасывать из нас жизнь по капле. У нас в Азероте я ломала проклятия и похуже. Это всего лишь… сложная магическая конструкция. А я — архимаг. Я найду способ.

Гарри шагнул к ней, их разделял теперь лишь шаг. Его голос был настойчивым, полным беспокойства за нее, за них обоих.

— Джайна, послушай! Это не просто магия твоего мира! Оно чуть не прикончило нас вчера ночью! Мы должны рассказать Дамблдору! Или МакГонагалл! Они должны знать!

Она резко повернулась к нему, ее синие глаза сверкнули ледяным огнем упрямства и гордости.

— Нет! Я не побегу жаловаться вашим учителям, как испуганный первокурсник, у которого взорвался котел! Я сама разберусь! Если это проклятие хочет играть со мной в игры на истощение — я сыграю. Я выдержу. Мы справимся сами. Я не покажу им свою слабость!

Он стиснул зубы, чувствуя ее яростное упрямство, ее страх показаться слабой через их связь. Он знал этот тип гордости — гордость воина, лидера, не привыкшего просить о помощи. Он знал, что спорить сейчас бесполезно, это только разозлит ее и заставит замкнуться еще больше. Но он также чувствовал эту новую угрозу — это медленное, выматывающее истощение, которое тянулось за каждой вспышкой боли, — и понимал, что это не шутка. Это проклятие будет высасывать их силы медленно, но неотвратимо, пока не доведет их до полного изнеможения, до края, за которым — безумие или смерть. И он не был уверен, что ее магия, какой бы мощной она ни была в ее мире, сможет остановить эту тихую, ползучую смерть.

— Ладно, — сказал он наконец, его голос стал тише, он сделал шаг назад, давая ей пространство, но оставаясь в пределах Уз. — Ладно, попробуем сами. Но… если станет хуже… если ты почувствуешь, что не справляешься… мы идем к Дамблдору. Обещай мне. Я не хочу, чтобы ты… чтобы мы оба однажды просто свалились без сил где-нибудь в коридоре.

Джайна фыркнула, но ее усмешка была слабой, вымученной.

— Не свалимся, якорь. Мы не такие хрупкие. А если ты свалишься — я тебя потащу. Ты же мой якорь, в конце концов. Должен держаться на плаву.

Они начали молча собираться, натягивая школьные мантии поверх формы. Но давящая тяжесть никуда не ушла. Проклятие оставило свой след — невидимый, но ощутимый, как яд, медленно растекающийся по венам, забирающий силы, высасывающий радость. Это был первый шаг к чему-то новому, к угрозе, которую они пока не могли ясно осознать, но которая уже начала свою разрушительную работу, обещая вести их к погибели, если они не найдут выход. Вместе, с друзьями или в одиночку — время неумолимо шло, и оно было не на их стороне.

Почти Безголовый Ник, как всегда бесшумно, вылетел из стены, его прозрачные глаза внимательно оглядели их обоих, задержались на трещине в витраже.

— Вижу, ночь была неспокойной? — заметил он своим дребезжащим голосом. — Выглядите так, будто сражались с полтергейстом. Это проделки старой башни? Или что-то иное потревожило ваш сон?

Джайна резко взмахнула палочкой в его сторону, и Ник испуганно отпрянул. Ее тон был резким и раздраженным.

— Не твое призрачное дело, Ник! Следи лучше за своими цепями и не лезь не в свое дело!

Гарри хмыкнул, но его взгляд тоже задержался на темной трещине в витраже. Утро началось, но ледяная тень прошлой ночи и предчувствие будущих бед остались с ними.

***

Гарри и Джайна спустились в Большой Зал на завтрак, их шаги были тяжелее обычного, а плечи поникли под невидимым грузом усталости. Холодное серое утро лилось сквозь высокие окна, освещая длинные столы, за которыми уже сидели и шумели студенты. Их Узы Крови тянули их друг к другу, заставляя держаться близко, и эта вынужденная близость теперь ощущалась не только неловко, но и… удушающе. Гарри чувствовал не только свое истощение, но и ее — волнами накатывающую слабость, раздражение, борьбу с невидимым врагом.

Они вошли в зал, и гул голосов на мгновение стих — несколько пар глаз обратились к ним. Их связь, их вынужденная близость уже стали предметом сплетен и любопытных взглядов. Гарри старался не обращать внимания, но чувствовал, как щеки начинают гореть. Джайна же держалась с ледяным достоинством, высоко подняв подбородок, но Гарри ощущал ее внутреннее напряжение. Они направились к гриффиндорскому столу, стараясь двигаться синхронно, чтобы избежать болезненных уколов проклятия.

Рон, уже уплетавший за обе щеки гору сосисок и яичницы, поднял на них взгляд и нахмурился, перестав жевать.

— Эй, вы чего такие… бледные? Как привидения. Ночь в вашей супер-комнате не задалась? Опять кошмары?

Гарри с шумом плюхнулся на скамью рядом с ним. Джайна села с другой стороны, чуть ближе, чем требовалось приличиями, но достаточно далеко, чтобы не касаться его. Легкий укол боли напомнил о границах их клетки. Он устало пожал плечами, наливая себе тыквенный сок.

— Не выспались. Комната и правда странная. Сквозняки.

Гермиона, сидевшая напротив с раскрытым учебником по Нумерологии, оторвала взгляд от страниц и внимательно посмотрела на них своими умными карими глазами. Ее брови обеспокоенно сдвинулись.

— Вы оба выглядите совершенно измотанными. Хуже, чем вчера. Это точно не из-за Турнира или вчерашнего урока Грюма? Что-то еще случилось ночью?

Джайна взяла тост, но даже не притронулась к нему. Ее голос был сухим, лишенным эмоций.

— Просто плохо спали, Грейнджер. Не все любят просыпаться от каждого шороха в старом замке. Особенно когда потолок над тобой изображает звездное небо. Сбивает с толку.

Фред и Джордж, сидевшие чуть дальше по столу и явно подслушивавшие их разговор, переглянулись с хитрыми ухмылками. Фред громко сказал, привлекая внимание окружающих:

— О-о-о! Похоже, у нашей новенькой и нашего героя Гарри была… беспокойная ночка? В их общей комнате? Что же там такое происходило, а?

Джордж подхватил, подмигивая:

— Надеюсь, вы хотя бы не заморозили друг друга до смерти, Праудмур. А то Гарри такой хрупкий, он бы точно не вынес твоего ледяного темперамента.

Гарри почувствовал, как их Узы дернулись от вспышки гнева Джайны. Он легонько ткнул ее локтем под столом, стараясь разрядить обстановку. Его голос прозвучал чуть веселее, чем он себя чувствовал:

— Она пыталась, Фред, но я слишком героический и упрямый. Пришлось ей смириться.

Джайна фыркнула, но ее усмешка была слабой, вымученной. Гарри заметил, как ее рука, державшая тост, едва заметно дрожала. Проклятие действительно вытягивало из них силы, медленно, но верно, и он чувствовал это — не просто усталость, а какое-то глубинное истощение, что оседало в самых костях, делая каждое движение усилием. Рон, поглощенный своим завтраком, похоже, ничего не замечал, но Гермиона продолжала внимательно смотреть на них, ее взгляд становился все острее, проницательнее.

— Если что-то не так, ребята, пожалуйста, скажите, — тихо, но настойчиво сказала она, наклоняясь к ним через стол. — Вы оба выглядите очень плохо. Бледные, уставшие… Это ненормально.

Гарри кивнул, но промолчал, бросив быстрый взгляд на Джайну. Она поджала губы, ее взгляд стал жестким — явный знак, что она не собирается ничего рассказывать. Ее гордость, ее нежелание казаться слабой или зависимой не позволяли ей признаться даже друзьям. И он, связанный с ней не только проклятием, но и зарождающимся пониманием, уважал это решение, хотя беспокойство за нее грызло его изнутри.

В этот момент в Большой Зал вошел Малфой в сопровождении своих неизменных телохранителей, Крэбба и Гойла. Он направлялся к столу Слизерина, но, проходя мимо гриффиндорского стола, его светлые, холодные глаза пробежались по ученикам и остановились на Гарри и Джайне, сидящих неестественно близко друг к другу. Его губы растянулись в ядовитой, злорадной ухмылке. Он намеренно замедлил шаг и бросил достаточно громко, чтобы услышали все вокруг:

— Ну что, Поттер? Все еще не можешь оторваться от своей новой тени? Или это ледяная принцесса Праудмур так боится остаться одна, что не может отойти от тебя ни на шаг? Вы прямо как сиамские близнецы, пришитые друг к другу! Жалкое зрелище!

Крэбб и Гойл тупо заржали. Несколько слизеринцев повернулись, ухмыляясь и перешептываясь. Гарри почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо от гнева и унижения. Он сжал кулак под столом, готовый вскочить и врезать Малфою. Но Джайна отреагировала быстрее. Она медленно подняла голову, и ее голос прозвучал холодно, как звон льда, перекрывая шум зала:

— Лучше быть близнецом с ним, Малфой, чем таскаться повсюду с двумя безмозглыми троллями в качестве свиты, как это делаешь ты. А теперь иди дальше, пока мое хорошее настроение окончательно не испарилось. И постарайся не споткнуться о собственные ноги по дороге.

Малфой на мгновение осекся, его ухмылка дрогнула. Он явно не ожидал такого спокойного и язвительного отпора. Но быстро оправился.

— О, какая грозная! Снежная королева защищает своего Поттера? Но я прав — вы повсюду вместе, как приклеенные. Что, Поттер, так боишься остаться один, что без нее шагу ступить не можешь? Или это она тебя на коротком поводке держит, а, Праудмур?

Гарри почувствовал, как их Узы болезненно дернулись от злости, хлынувшей от Джайны. Но прежде чем она успела ответить чем-то более резким (или замораживающим), Гарри вскочил на ноги.

— Заткнись, Малфой! — прорычал он, чувствуя, как дрожат кулаки. — Тебе бы самому кто-нибудь поводок надел, чтобы ты не лаял на всех подряд! Убирайся!

Малфой презрительно фыркнул, но, увидев гнев на лице Гарри и ледяную ярость во взгляде Джайны, решил не искушать судьбу дальше. Он бросил на них последний злобный взгляд и проследовал к своему столу, бросив через плечо:

— Посмотрим, как вы запоете, когда начнется Турнир!

Его слова повисли в воздухе. Гарри сел обратно, тяжело дыша. Он заметил, как несколько гриффиндорцев — включая Ли Джордана и даже Кэти Белл — бросили на них любопытные, сочувствующие взгляды. Рон проглотил кусок сосиски и мрачно буркнул:

— Ненавижу этого хорька. Но… он прав в одном — вы действительно всегда рядом. Это… странно выглядит.

Джайна легонько ткнула Гарри локтем, ее тон был резким, но тихим.

— Пусть треплется. Пусть смотрят. Это не их дело. Мы справимся.

Гарри кивнул, но его взгляд упал на ее руку — она сжимала вилку с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Проклятие не просто связывало их — оно делало их уязвимыми, выставляло их странную зависимость на всеобщее обозрение. И Малфой, сам того не зная, бил по самому больному месту. Гермиона закрыла книгу, ее голос был тихим, но настойчивым:

— Гарри, Джайна, если это… если вам тяжело… вы должны сказать профессору Дамблдору. Это ненормально, что вы так быстро устаете.

Джайна резко покачала головой, ее синие глаза сверкнули упрямством.

— Мы разберемся сами, Гермиона. Не лезь. Это наше дело.

Завтрак продолжался под гул голосов, но тень утреннего инцидента и ночного кошмара осталась с ними. Гарри знал — проклятие усиливало свою хватку, и Малфой, пусть и случайно, заметил первые признаки их истощения. Это было только начало. И впереди их ждал урок с Грозным Глазом Грюмом.

***

Гарри, Джайна, Рон и Гермиона заняли свои привычные места в классе Защиты от Темных Искусств. Их парты стояли в середине ряда. Усталость от проклятия давила на Гарри тяжелым грузом, веки слипались, а каждое движение требовало усилия. Он бросил взгляд на Джайну — она сидела прямо, как всегда, но ее бледность была заметна даже в тусклом свете класса, а пальцы нервно теребили край мантии. Она явно тоже чувствовала это медленное, выматывающее истощение. Их Узы Крови тихо пульсировали между ними, как тупая зубная боль. Рон и Гермиона сели рядом, а позади них расположились Невилл, все еще выглядевший подавленным после вчерашнего урока, и Дин с Симусом, которые о чем-то оживленно шептались. Парвати и Лаванда за соседней партой бросали на Джайну любопытные взгляды, перешептываясь и хихикая.

Дверь класса с грохотом распахнулась, и в комнату ввалился Аластор Грюм. Его деревянная нога тяжело стучала по каменному полу, создавая зловещий ритм. Его магический глаз бешено вращался в глазнице, сканируя каждого ученика с параноидальной подозрительностью. Шрамы на его лице казались еще более уродливыми при дневном свете. Длинный темный плащ волочился за ним, как погребальный саван. Он швырнул стопку каких-то свитков на стол и прорычал своим грубым голосом:

— Уберите свои учебники! Сегодня они вам не понадобятся! Они бесполезны против настоящей темной магии!

Гермиона с явным сожалением убрала свой учебник, а Гарри почувствовал, как их связь с Джайной напряглась — ее настороженность, смешанная с профессиональным интересом воина, хлынула к нему. Грюм вытащил список класса, его нормальный глаз быстро пробежался по именам, а магический снова остановился на Джайне, вращаясь с тихим жужжанием, словно механическое насекомое.

— Праудмур! — рявкнул он. — Гостья из другой страны. Дамблдор сказал, ты маг льда. И воевала. Это правда?

Джайна выпрямилась на стуле, ее синие глаза холодно встретились с его безумным взглядом.

— Правда, профессор. Я умею обращать врагов в ледяные статуи и вызывать снежные бури там, где их быть не должно. А вы, похоже, слишком долго смотрели в бездну, и она начала смотреть в ответ.

Грюм издал короткий, лающий хохот, его шрамы дернулись, придавая лицу еще более гротескное выражение.

— Точно, девчонка! В самую точку! Бездна смотрит! И никогда нельзя расслабляться! Постоянная бдительность! — Он с силой ударил кулаком по столу. Симус Финниган испуганно подпрыгнул, уронив чернильницу, которая разбилась с громким звоном.

Гарри уловил быструю мысль Джайны, острую, как льдинка: «Он сломлен. Как многие ветераны у нас после Третьей Войны. Война оставляет шрамы не только на лице, но и в душе. Он видит врагов повсюду». Ее собственное воспоминание мелькнуло в его сознании — суровый седобородый воин в тяжелых доспехах, подозрительно оглядывающийся по сторонам в мирном городе. Но тут же этот образ сменился другим — ледяные, пустые глаза Артаса перед тем, как он окончательно поддался тьме. Она резко встряхнула головой, отгоняя видение, и ее лицо снова стало непроницаемым.

Грюм повернулся к доске, его голос стал резким, деловым.

— Вы — четвертый курс. Достаточно взрослые, чтобы знать правду. Я здесь не для того, чтобы учить вас детским контрзаклятиям из этих бесполезных книжек! Они не спасут вас, когда на вас нападет настоящий темный маг! Я был аврором! Я ловил таких тварей, от одного вида которых вы бы намочили штаны! И я знаю их главное оружие — Непростительные заклятия! Назови их, Грейнджер!

Гермиона, слегка удивленная, но собранная, подняла руку.

— Заклятие Империус, профессор. Заклятие Круциатус. И убивающее заклятие Авада Кедавра.

— Верно, Грейнджер! Пять очков Гриффиндору! — прорычал Грюм, его магический глаз одобрительно закрутился. — Три заклятия, за одно лишь применение которых к человеку вы гарантированно отправитесь в Азкабан до конца своих дней! Министерство считает, что вам слишком рано о них знать. Что вас нужно оберегать от этой грязи! Я считаю иначе! Я считаю, что вы должны знать, с чем можете столкнуться! Вы должны быть готовы! Вы должны видеть, на что способны ваши враги!

Он полез в свой ящик стола и достал стеклянную банку, в которой копошились три больших черных паука. Класс затих в напряженном ожидании. Невилл Лонгботтом сглотнул, его круглое лицо стало еще бледнее. Дин Томас, наоборот, подался вперед, его глаза блестели от смеси страха и любопытства. Грюм осторожно вынул одного из пауков, держа его за длинную лапку, и направил на него палочку.

— Заклятие Империус. Дает полный, абсолютный контроль над волей жертвы. Половина Пожирателей Смерти после падения Темного Лорда твердили, что действовали под Империусом. Лжецы! Но заклятие реально. Смотрите! Империо!

Паук на его ладони замер, а затем начал вытворять невероятные вещи — он замаршировал по столу, сделал сальто, отбил чечетку, перебирая всеми восемью лапками. Лаванда Браун и Парвати Патил захихикали. Симус ухмыльнулся и шепнул Дину:

— Вот бы так Малфоя заставить попрыгать!

Гарри почувствовал знакомый холодок от воспоминаний о Квиррелле. Джайна рядом с ним напряглась, ее рука под партой непроизвольно сжала его ладонь. Ее мысль пронзила его сознание, холодная и резкая: «Магия контроля разума. У нас такое используют демоны и слуги Старых Богов. Омерзительно. Безвольные куклы на ниточках». Он увидел короткое, жуткое воспоминание — целый отряд эльфов с пустыми, остекленевшими глазами, марширующих строем прямо в пропасть по приказу невидимого кукловода. Ее пальцы дрогнули, но она не отпустила его руку, словно ища опоры в его присутствии.

Грюм стряхнул паука обратно в банку, его голос стал суровее.

— Выглядит забавно? А если бы он приказал вам убить вашего друга? Или выдать ваших родителей? Или прыгнуть с Астрономической башни? Я сам был под Империусом однажды — это было ужасно. Боролся изо всех сил, но едва не сломался. Нужно иметь невероятную силу воли, чтобы ему сопротивляться.

Он достал второго паука. Его магический глаз метнулся к Невиллу, который съежился на стуле, словно пытаясь слиться с партой.

— Теперь… заклятие Круциатус. Пыточное заклятие. Чтобы оно сработало как следует, нужно по-настоящему желать причинить боль. Получать от этого удовольствие. Смотреть надо прямо в глаза жертве… Круцио!

Паук на столе мгновенно скрючился, его лапки задергались в страшных конвульсиях. Он не мог кричать, но все в классе словно услышали его беззвучный вопль агонии. Невилл вцепился в край парты так, что костяшки пальцев побелели. Его дыхание стало частым, прерывистым, глаза расширились от ужаса, словно он видел перед собой не паука, а что-то гораздо более страшное. Гарри почувствовал волну его паники и боли, отраженную через Узы от Джайны. Ее мысль была острой, как игла: «Что с ним?! Это его боль? Его воспоминания? Как мои, когда я вижу…» Гарри мысленно кивнул, не зная подробностей, но чувствуя глубину травмы Невилла. Джайна ответила новым видением — крики людей, горящих заживо в Тераморе, ее собственное бессилие, ее магия, не способная остановить смерть…

— Прекратите! — вдруг вскочила Гермиона, ее голос дрожал от гнева и сострадания. — Вы не видите?! Ему же больно! Прекратите!

Грюм резко убрал палочку. Паук затих, подергиваясь. Профессор посмотрел на Невилла долгим, странным взглядом, в котором смешались жалость и какое-то мрачное понимание. Его голос смягчился, потеряв обычную грубость.

— Лонгботтом, верно? Да… твои родители… Фрэнк и Алиса… Я их хорошо знал. Отличные были авроры. Смелые, преданные. Слишком хорошие для этого мира. Попались Беллатрисе Лестрейндж и ее дружкам… Довели их до безумия этим самым заклятием… — Он покачал головой. — Подойди ко мне после урока, Лонгботтом. Я дам тебе одну книгу… по травологии. Говорят, ты в этом силен.

Невилл судорожно кивнул, его губы дрожали, он не мог вымолвить ни слова. Дин ободряюще положил руку ему на плечо.

— Держись, Нев. Все нормально.

Парвати отвернулась к окну, ее глаза блестели от слез. Лаванда тихо всхлипнула. Даже Симус выглядел потрясенным и пробормотал:

— Это… это просто жутко. Зачем он это показывает?

Грюм тем временем достал третьего, последнего паука. Его голос снова стал мрачным, тяжелым.

— И последнее. Самое страшное. Авада Кедавра. Убивающее проклятие. — Он обвел класс тяжелым взглядом. — От него нет защиты. Нет контрзаклятия. Один точный удар — и все кончено. Мгновенная смерть. Только один человек в истории пережил это заклятие… и он сидит прямо здесь, среди вас. — Его нормальный глаз и вращающийся магический глаз одновременно уставились на Гарри. Гарри почувствовал, как все взгляды в классе обратились к нему. Он сжал руку Джайны еще крепче. — Авада Кедавра!

Яркая, ослепительная вспышка зеленого света ударила из палочки Грюма. Паук на столе мгновенно замер и рухнул замертво. Класс застыл в мертвой тишине.

Гарри почувствовал, как ледяной холод снова сжал его сердце. Перед глазами снова мелькнуло — вспышка зеленого света, отчаянный крик матери, падающей на пол, и высокий, холодный смех Волдеморта над его детской кроваткой. Он почувствовал, как этот кошмар хлынул через Узы к Джайне, и в ответ его накрыло ее собственным ужасом — ледяной трон, сияющий меч Фростморн в руке Артаса, несущий смерть и разрушение, и горящие руины Терамора, крики ее людей, умирающих в огне… Их связь задрожала, завибрировала от переизбытка боли, страха и горя. Узы Крови словно ожили, напитываясь их страданиями. Ее голос в его голове был тихим, полным бесконечной усталости: «Смерть… она везде одинакова. Зеленое пламя или ледяная сталь… конец один».

Грюм обвел класс тяжелым взглядом. Его магический глаз снова остановился на Гарри и Джайне, на их крепко сцепленных руках под партой. Он заметил их бледность, их дрожь, их общую боль.

— Вы двое… — прорычал он задумчиво. — Чувствуете это, да? Темные заклятия… они оставляют след. Не только на жертвах, но и на тех, кто был рядом. Поттер, ты знаешь это лучше других. А ты, Праудмур… похоже, ты тоже не новичок в столкновениях с подобной тьмой. Ваши миры могут быть разными, но зло… зло везде одинаково.

Джайна медленно отпустила руку Гарри, ее голос был холодным, но в нем дрожала тень пережитого ужаса.

— Мы знаем о тьме больше, чем вы можете себе представить, профессор. И мы знаем, как с ней бороться.

Грюм криво усмехнулся, его шрам дернулся.

— Хорошо. Очень хорошо. Потому что вам придется бороться. Всем вам. Учитесь сопротивляться. Учитесь защищаться. Потому что там, за стенами этой школы, вас ждет мир, который не будет вас жалеть. Мир, где эти заклятия — реальность. И ваша задача — выжить. Постоянная бдительность!

Урок продолжался, Грюм перешел к защитным чарам, но их мысли — мысли Гарри и Джайны — остались там, в тенях прошлого, в боли их потерь, которые теперь стали общими. Их Узы Крови, их проклятие, только что получили новую, страшную пищу, и они оба чувствовали — это только начало. Тьма сгущалась вокруг них.

Класс Защиты от Темных Искусств опустел после звонка, но напряжение, оставленное демонстрацией Непростительных заклятий, все еще витало в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и страха. Грюм задержал Невилла для разговора, а остальные ученики торопливо собирали свои вещи, стараясь поскорее покинуть эту мрачную комнату. Гарри и Джайна тоже встали, их движения были медленными, скованными не только Узами Крови, но и тяжелой усталостью, навалившейся после урока. Их связь пульсировала тупой болью — отголоском пережитых кошмаров.

— Вы видели? Вы видели, как он на него смотрел? — горячо шептала Гермиона, когда они вышли в коридор, ее лицо было возмущено. — Использовать Круциатус на пауке прямо перед Невиллом! Зная, что случилось с его родителями! Это… это бесчеловечно!

Рон мрачно кивнул, его веснушчатое лицо было бледным.

— Да уж… Грюм, конечно, крутой аврор, но он точно спятил. Половина класса чуть в обморок не упала. А Невилл… бедняга.

Джайна шла рядом с Гарри, ее лицо было задумчивым, почти отстраненным. Она молчала, но Гарри чувствовал через их связь бурю эмоций — гнев на Грюма, сочувствие к Невиллу, и что-то еще… какую-то мрачную решимость.

— Его рана… она очень глубока, — тихо сказала она, скорее для себя, чем для них. — Как шрам, который не заживает. Я видела таких воинов у нас… сломленных пытками, потерявших разум. Но он… он держится.

— Да, Невилл сильный, — согласился Гарри, вспоминая храбрость друга в прошлом году. — Но Грюм… он перешел черту.

Они свернули за угол, направляясь к лестницам, когда Гарри заметил, что Джайна остановилась и смотрит на свои руки. На ее пальцах, там, где вчера были кровавые трещины, теперь виднелись лишь тонкие белесые шрамы. Но кожа вокруг них казалась… суше? Бледнее?

— Что такое? — спросил он встревоженно. — Опять болит?

Она медленно покачала головой, ее взгляд был сосредоточенным, изучающим.

— Нет… не болит так, как раньше. Но… ощущение… очень странное. Неправильное. Будто… будто что-то фундаментально изменилось после урока. После того, как мы… так сильно разделили воспоминания и боль. Узы… они стали… тише? Да, тише. Но одновременно… тяжелее. Давяще. Словно… словно они глубже вросли в нас. В самую нашу суть.

Гарри посмотрел на свои руки. Его ногти все еще были пугающе черными, как обсидиан, но трещины вокруг них, казалось, тоже затянулись, оставив лишь темные, нездоровые линии. Он тоже чувствовал это — не острую боль, а тупую, ноющую тяжесть в груди, постоянную, изматывающую усталость, которая не проходила даже после отдыха и зелий.

— Да… я тоже это чувствую, — пробормотал он, проводя пальцем по темной линии у ногтя. — Будто… будто проклятие перестало пытаться разорвать нас на части снаружи… и начало медленно грызть изнутри. Высасывать что-то важное.

Гермиона подошла ближе, ее лицо было полно искреннего беспокойства.

— Что вы имеете в виду? Грызть изнутри? Гарри, Джайна, это звучит ужасно! Вы должны немедленно пойти к мадам Помфри! Или к профессору Дамблдору! Это может быть очень опасно! Вы не можете это игнорировать!

Джайна резко вскинула голову, ее синие глаза сверкнули прежним упрямством и гордостью.

— Нет! Я же сказала — мы разберемся сами. Это наше проклятие. Наша битва. Я не буду бегать к вашим целителям и профессорам по каждому чиху! Я архимаг! Я найду способ контролировать это. Или уничтожить эту дрянь. Сама.

— Но, Джайна! Это же неразумно! — начала было Гермиона с отчаянием в голосе, но Рон мягко остановил ее, положив руку ей на плечо.

— Оставь, Гермиона, — сказал он тихо, но с неожиданной проницательностью. — Ты же видишь — она упрямая, как… как тролль, которому сказали почистить зубы. Если она решила разобраться сама, то ее не переубедишь. А мы… мы просто будем рядом. Подстрахуем, если что. Правда, Гарри?

Гарри медленно кивнул, хотя его сердце сжималось от дурного предчувствия и беспокойства за нее, за них обоих. Он чувствовал ее гордость, ее отчаянное нежелание признавать слабость перед другими, но он также чувствовал и эту новую, ползучую, внутреннюю угрозу, исходящую от Уз Крови.

— Да. Мы будем рядом. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была не только поддержка, но и мольба. — Но, Джайна… пожалуйста, будь осторожна. Не пытайся сделать все в одиночку. Если тебе станет хуже… если ты почувствуешь, что не справляешься… скажи мне. Сразу.

— Не станет, — отрезала она, но ее взгляд на мгновение смягчился, когда она встретилась с его глазами. Он увидел в них не только упрямство, но и… страх? Сомнение? Или просто глубокую усталость? Она быстро отвела взгляд. — Пойдемте. У нас скоро следующий урок. Трансфигурация, кажется? Надеюсь, ваша профессор МакГонагалл не такая сумасшедшая, как этот Грюм.

Они продолжили свой путь по гулким, прохладным коридорам Хогвартса. Но Гарри не мог отделаться от гнетущего ощущения, что урок Грюма, его безжалостная демонстрация Непростительных заклятий, стал катализатором. Он не просто всколыхнул их травмы — он как-то изменил само проклятие. Узы Крови словно затаились, сменив тактику с открытой, рвущей на части агрессии на медленное, коварное, внутреннее удушение. И он до смерти боялся представить, что произойдет, когда оно решит нанести следующий, по-настоящему сильный удар.

***

После урока травологии, где они пересаживали визжащие мандрагоры, путь Гарри, Джайны, Рона и Гермионы лежал в подземелья. Сырой, холодный воздух облепил их, как только они спустились по каменным ступеням. Стены здесь всегда блестели от влаги, а факелы в держателях горели тускло, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Запах плесени и чего-то кислого, характерный для лабораторий зельеварения, ударил в нос.

Класс зельеварения был таким же мрачным и негостеприимным, как и всегда. Низкий потолок давил, свет факелов едва разгонял полумрак. Котлы уже стояли на столах, над ними вился легкий парок от остатков предыдущих варев. Гарри и Джайна заняли место за своей обычной партой в заднем ряду. Из-за проклятия им пришлось сесть ближе друг к другу, чем требовалось для работы, почти плечом к плечу. Рон, устраиваясь за соседней партой с Гермионой, пробормотал:

— Ох, Снейп сегодня будет в ударе. Статья Скитер, твой вчерашний… фейерверк, Джайна… Держитесь, ребята.

Не успел он договорить, как дверь в класс с резким стуком распахнулась, и на пороге возник профессор Снейп. Его длинная черная мантия взметнулась за ним, как крылья гигантской летучей мыши. Сальные темные волосы обрамляли бледное лицо с крючковатым носом. Его черные, непроницаемые глаза обвели класс ледяным взглядом, задержавшись на мгновение дольше на Гарри, а затем остановились на Джайне.

Он замер на долю секунды. Его тонкие губы сжались в едва заметную линию. Гарри почувствовал, как связь между ним и Джайной напряглась — она инстинктивно подобралась, словно ожидая удара.

— Мисс… Праудмур, — протянул Снейп своим обычным вкрадчивым, но полным яда тоном. — Наша… гостья из другой страны. Профессор Дамблдор весьма туманно упоминал о ваших… специфических талантах. Искренне надеюсь, — его голос сочился сарказмом, — что они не ограничиваются эффектным, но совершенно бесполезным замораживанием посуды в Большом зале. Зельеварение требует точности и дисциплины, а не показушных фокусов.

Джайна выпрямилась на стуле. Ее синие глаза встретились с черными глазами Снейпа без тени страха. Холодный, прямой взгляд.

— Мои таланты достаточно разнообразны, профессор, — ответила она ровно, ее голос был таким же холодным, как лед, который она создала вчера. — И я предпочитаю использовать их по назначению. Будьте уверены, ваши котлы в безопасности. Если только они сами не спровоцируют меня на ответные меры.

Снейп прищурился. Его взгляд стал еще более колючим. По классу пронесся едва слышный вздох — никто не смел так разговаривать со Снейпом. Даже Малфой, сидевший впереди, удивленно обернулся. Снейп медленно повернулся к доске, его мантия зашуршала.

— Сегодня, — произнес он ледяным тоном, игнорируя ее дерзость, — вы будете готовить Усыпляющее зелье. Формула на доске. Компоненты в шкафу. Малейшая ошибка — и вместо усыпления вы получите неконтролируемый взрыв или, что хуже, вечный сон для себя или соседа. Десять баллов с Гриффиндора за вашу… осведомленность, мисс Праудмур. Начинайте.

Гарри и Джайна принялись за работу. Их движения были почти синхронны — вынужденная близость и проклятая связь парадоксальным образом помогали им работать как единый механизм. Он аккуратно нарезал корень валерианы тонкими ломтиками, она тщательно толкла сушеную лаванду в ступке. Их руки иногда случайно соприкасались над столом, и каждый раз Гарри чувствовал слабый разряд тепла, пробивающийся сквозь его внутренний холод.

Снейп бесшумно скользил между партами, его черная мантия развевалась, как тень. Он остановился у их стола, его темные глаза внимательно следили за их работой. Его взгляд задержался на их близком расположении, на том, как их руки двигались в унисон.

— Поттер, — процедил он, его голос был тихим, но ядовитым. — Неужели даже в зельеварении вы не способны обойтись без того, чтобы мисс Праудмур буквально дышала вам в затылок? Или близость к вашей… защитнице… придает вам смелости?

Гарри сжал нож так, что побелели костяшки. Холодный гнев снова поднялся внутри него. Но прежде чем он успел ответить, вмешалась Джайна. Она не повернула головы, продолжая аккуратно добавлять толченую лаванду в котел.

— Наша близость — необходимость, профессор, а не прихоть, — ее голос был спокоен, но резок, как осколок стекла. — Мы справляемся с ограничениями, которые на нас наложили. В отличие от некоторых, кто предпочитает видеть только недостатки и ошибки, даже там, где их нет.

Снейп замер. Класс затаил дыхание. Это было уже не просто дерзость, это был прямой вызов. Снейп медленно наклонился к ней, его лицо оказалось совсем близко к ее. Его голос стал почти шепотом, но от этого еще более угрожающим:

— Будьте осторожны, мисс Праудмур. Мое терпение не безгранично. И я не терплю выскочек, особенно тех, кто считает себя умнее других. Ваше зелье… оно должно быть безупречным. Абсолютно.

Джайна не дрогнула. Она подняла на него свои синие глаза, в которых не было ни страха, ни почтения — только холодная, спокойная уверенность.

— Оно будет таким, профессор, — сказала она тихо.

Она аккуратно помешала зелье серебряной ложкой. Из котла поднялся ровный серебристый пар — признак правильно идущего процесса. Идеально. Гарри через связь уловил ее мимолетную мысль, острую и презрительную: Он похож на верховного мага Кел’Тузада до того, как тот стал личем. Такой же высокомерный, желчный и упивающийся своей властью над учениками. Образ сурового мага в темных одеждах, с презрительной усмешкой на тонких губах, мелькнул и исчез. Джайна подавила воспоминание, полностью сосредоточившись на зелье.

Снейп выпрямился. Он бросил еще один взгляд на их котел, на поднимающийся серебристый пар. Хмыкнул. Он явно не нашел, к чему придраться, но его недовольство было почти осязаемо. Не сказав больше ни слова, он развернулся и продолжил обход класса.

— Ничего себе, — прошептал Рон с соседней парты, когда Снейп отошел. — Ты его просто… сделала! Он теперь тебя до конца года изводить будет! Хуже, чем Гарри!

Джайна едва заметно усмехнулась, ткнув Гарри локтем так, чтобы этого не видел Снейп.

— Пусть попробует, — прошептала она в ответ. — Я переживала встречи и с более опасными противниками, чем желчный профессор зельеварения.

Урок подходил к концу. Их Усыпляющее зелье действительно было безупречным — идеального бледно-лилового цвета, с легким серебристым паром. Снейп, проверяя результаты, был вынужден это признать, хотя сделал это сквозь зубы, не удостоив их ни словом похвалы. Гарри он наградил своим обычным презрительным взглядом. А на Джайну посмотрел по-новому — не просто как на дерзкую чужачку, а как на равного противника. Как на угрозу его авторитету.

Они молча собирали свои вещи, чувствуя на себе тяжелый взгляд Снейпа. Проклятье, сплетни, враждебность профессора — все это сплеталось в тугой узел, делая их и без того непростую жизнь в Хогвартсе еще более невыносимой.

***

Урок Трансфигурации с профессором МакГонагалл прошел относительно спокойно, хотя и не без неловкости. Их Узы Крови заставляли Гарри и Джайну сидеть за одной партой, слишком близко друг к другу, и их вынужденные синхронные движения при попытке превратить ежей в игольницы вызвали тихий смешок у Рона и несколько любопытных взглядов от однокурсников. Джайна, к удивлению Гарри, довольно быстро освоила базовые трансфигурационные заклинания — ее контроль над магией, пусть и иной природы, был превосходен. Она даже сумела придать своей игольнице форму маленького ледяного кристалла, чем заслужила редкий одобрительный кивок от МакГонагалл.

К вечеру, после ужина в Большом Зале, где они старались вести себя как можно незаметнее, Гарри и Джайна вернулись в свою общую комнату в башне Гриффиндора. Усталость за день, усиленная постоянным давлением проклятия, валила с ног.

Комната встретила их уютным теплом камина, где весело потрескивал огонь, отбрасывая золотистые отблески на гобелены с грифонами и морскими пейзажами. Высокие витражи отражали звездное небо, а трещина на одном из них все еще была видна, как тонкий шрам. Двуспальная кровать с темно-красным бархатным балдахином манила покоем. Письменный стол был завален книгами и пергаментом — Гермиона принесла им дополнительные учебники и конспекты. Два кресла у камина выглядели уютно. Комната по-прежнему подстраивалась под них — теперь рядом с сундуком Гарри появился изящный ларец из светлого дерева, очевидно, для вещей Джайны.

Гарри бросил сумку на стол, потирая затекшую шею, и без сил рухнул в одно из кресел у камина. Джайна сняла мантию, аккуратно повесив ее на крючок, который тут же появился на стене по ее мысленному желанию, и села в другое кресло напротив, подтянув ноги и скрестив их под собой. Их Узы тихо пульсировали между ними, создавая ощущение постоянной, но уже привычной связи. Они двигались почти синхронно, не задумываясь — он потянулся к кувшину с водой, стоявшему на столике, и она уже протянула ему кубок, словно прочитав его мысль. За эти несколько дней они научились предугадывать движения и желания друг друга — необходимость, рожденная проклятием, превращалась в странную, неловкую гармонию. Если он вставал, она поднималась следом. Если она тянулась к палочке, чтобы поправить огонь в камине, он уже знал это за секунду до движения. Это было не идеально — иногда он спотыкался о ее ноги, а она раздраженно ворчала, что он слишком шумный, — но это было их вынужденное равновесие.

— Терамор, — начал Гарри тихо, глядя на пламя в камине, возвращаясь к их прерванному разговору в теплице. — Ты сказала, это была бомба. Мана-бомба. Расскажи мне больше. Пожалуйста. Я хочу понять… твою боль.

Джайна сжала кубок с водой, ее синие глаза потемнели, отражая пляшущие огни камина. Она долго молчала, и он чувствовал ее внутреннюю борьбу через их связь — нежелание снова переживать этот кошмар, но и потребность… поделиться? Объяснить? Наконец, она медленно выдохнула, и ее голос прозвучал хрипло, надтреснуто:

— Это был мой дом, Гарри. Моя мечта. Я построила его на руинах старого мира — как порт, как убежище для тех, кто бежал от войны, как символ надежды на мир между Альянсом и Ордой. Я верила… я так наивно верила, что мы сможем жить в мире. А потом… пришел Гаррош Адский Крик. Новый вождь Орды. Орк, опьяненный ненавистью и жаждой власти. Терамор был для него просто… помехой на пути к завоеванию. Он собрал огромный флот… но это был отвлекающий маневр. Настоящий удар был другим. Мана-бомба. Созданная с помощью могущественного артефакта радужного средоточия, который… который я сама помогла доставить в Терамор, не зная об истинных намерениях Орды. Они сбросили ее на центр города… Один удар — и все… все исчезло. Испарилось. Мой друг Ронин, глава Кирин-Тора, успел в последний миг телепортировать меня прочь, пожертвовав собой. Но я видела… я видела, как мой город, мои люди, мои друзья… превращаются в пепел. Я ничего не смогла сделать. Я не успела их спасти.

Гарри слушал, и ее боль, ее вина, ее отчаяние волной хлынули через их Узы, затопив его собственное сознание. Он видел ее глазами — ослепительную вспышку, рев взрыва, рушащиеся башни, крики, обрывающиеся в тишине… Он наклонился ближе, его голос был полон сочувствия:

— Но… но ты же не виновата, Джайна! Ты не знала! Тебя обманули! Как ты могла это предвидеть?

Она горько усмехнулась, в ее глазах блеснули непролитые слезы.

— Я должна была! Я — архимаг! Я — лидер! Я должна была предвидеть предательство! Я должна была защитить их! Я осталась там, думая, что смогу их спасти своей магией, своей верой в мир… но я ошиблась. Катастрофически ошиблась. И все, кого я знала и любила в Тераморе, сгорели заживо из-за моей наивности.

Он молча кивнул, не находя слов утешения. Он коснулся ее руки, лежавшей на подлокотнике кресла, и она не отстранилась. Ее кожа была холодной, но под ней бился живой пульс.

— Это… это похоже на то, что случилось с моими родителями, — сказал он тихо. — Я не помню их. Я не помню ту ночь. Но я знаю — Волдеморт убил их, потому что они пытались защитить меня. Они погибли из-за меня. Я живу с этой виной каждый день.

Джайна посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Их связь отозвалась тихим теплом, смешанным с общей печалью. Она легонько ткнула его локтем, но уже без прежней колкости.

— Похоже, мы оба таскаем за собой тяжелые тени прошлого, якорь. Твой Волдеморт, мой Гаррош… и Артас… Они все похожи в своей жажде власти, в своей готовности разрушать все на своем пути, оставляя за собой только пепел и боль.

Гарри кивнул, его взгляд снова упал на трещину в витраже, которая словно пульсировала в такт их мыслям.

— Ты думаешь… Волдеморт мог бы сделать что-то подобное? Такую же бомбу? Чтобы уничтожить Хогвартс? Или… весь наш мир?

Она задумчиво пожала плечами, медленно повертев палочку в руке.

— Кто знает? У вас здесь нет таких источников чистой маны, как у нас. Но он нашел способ расколоть свою душу… Кто знает, на что еще он способен ради бессмертия и власти? Он уже ломает души, подчиняет волю… Уничтожить город или замок для такого, как он — лишь вопрос времени и ресурсов. Но он не стал бы делать это в одиночку. Ему нужны последователи. Слуги. Те, кто будет выполнять его приказы, кто будет нести его тьму.

Гарри почувствовал, как по спине снова пробежал холодок. Ее слова эхом отозвались в его мыслях, сливаясь с воспоминаниями о Пожирателях Смерти на Чемпионате, об их масках, их жестокости, их фанатичной преданности Волдеморту. Он передал ей этот образ через их связь — темные фигуры, зеленые вспышки заклятий, хохот… Ее ответ был мрачным, полным узнавания: «Да… Похоже на слуг Пылающего Легиона. Или на культистов Сумеречного Молота. Фанатики, ослепленные тьмой своего хозяина. Они всегда одинаковы, в любом мире».

Их глаза встретились, и Гарри почувствовал, как их связь стала глубже, прочнее — не только проклятие, связывающее их тела, но и что-то большее, рожденное из общего понимания тьмы, из общей боли потерь. Он видел ее силу, ее стойкость, но и ее глубокие раны. И он знал, что она видит то же самое в нем.

— Мы справимся, — сказал он тихо, но с новой уверенностью. — Вместе. Мы не дадим ему победить. Ни ему, ни этому проклятию.

Она хмыкнула, но ее улыбка была настоящей, хоть и печальной.

— Только если ты перестанешь попадать в неприятности на каждом шагу, герой. А я постараюсь никого случайно не заморозить.

Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь треском огня в камине. Гарри и Джайна сидели в креслах, молча глядя на пламя. Усталость дня и тяжесть их разговора давили на плечи. Проклятие тихо пульсировало между ними, напоминая о своей постоянной, изматывающей хватке.

Джайна отложила книгу, которую так и не начала читать, и потерла виски.

— Голова раскалывается… Это проклятие… оно выматывает не только тело, но и разум.

Гарри кивнул. Он тоже чувствовал это — тупую, ноющую боль за глазами, трудность сосредоточиться.

— Да… Как будто оно пытается… затуманить мысли? Сделать нас слабее?

— Возможно, — она вздохнула. — Или просто побочный эффект постоянного напряжения. Нам нужно отдохнуть. По-настоящему.

В этот момент Почти Безголовый Ник, как всегда бесшумно, пролетел сквозь стену, его прозрачная фигура мерцала в свете камина.

— О, юные души! Все еще не спите? — провозгласил он своим дребезжащим голосом. — А я как раз вспоминал одну замечательную историю времен моей молодости! Хотите послушать про сэра Кэдвелла и его поединок с трехглавым гиппогрифом? Ах, какие были времена! Настоящая рыцарская честь!

Джайна устало закатила глаза, но не стала его прогонять.

— Если это поможет отвлечься от мыслей о проклятиях и темных лордах, призрак, то говори. Только не слишком громко.

Ник расцвел от удовольствия и, усевшись (вернее, зависнув) на спинке пустого кресла, начал свой рассказ — витиеватый, полный архаизмов и рыцарских клише, про отважного сэра Кэдвелла, прекрасную леди Элеонору и ужасного трехглавого гиппогрифа, терроризировавшего окрестности.

Гарри и Джайна слушали вполуха, убаюканные монотонным голосом призрака и теплом камина. Они перебрались на свою огромную двуспальную кровать, легли на свои половины, разделенные невидимой линией, которую они больше не чертили. Их связь тихо пульсировала, синхронизируя их дыхание. Усталость брала свое. Гарри подумал, что они действительно странная пара — мальчик-волшебник и архимаг-принцесса из другого мира, связанные темным проклятием, делящие одну комнату, одну кровать, одну боль… Но сейчас, слушая старую историю Ника, чувствуя ее ровное дыхание рядом, он ощущал не только страх и усталость, но и… покой? Странный, хрупкий, но покой.

Ник закончил свою историю громким восклицанием:

— И вот так отважный сэр Кэдвелл победил чудовище, но, увы, потерял в бою свой любимый шлем с пером! Ах, какая трагедия для истинного рыцаря!

Джайна пробормотала уже почти во сне, зарываясь лицом в подушку:

— Лучше бы он этого гиппогрифа заморозил… Меньше шума и перьев…

Гарри тихо хмыкнул, и тишина снова окутала комнату, нарушаемая только мерным треском огня в камине. Он закрыл глаза, чувствуя, как сон смыкается над ним. Последней его мыслью было: «Мы справимся. Вместе».

***

Ночь снова не принесла полного покоя. Гарри лежал в темноте, его глаза привыкли к тусклому мерцанию догорающих углей в камине. Сон ускользал, оставляя после себя лишь тревожное послевкусие их вечернего разговора и постоянное ощущение тяжести в груди от Уз Крови. Джайна спала рядом, ее дыхание было ровным и тихим, белые волосы серебрились на подушке в слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь трещину в витраже. Их связь — проклятие, их общая боль, их невольная близость — тихо пульсировала в тишине комнаты, как второе сердце, бьющееся в унисон. Он не мог отделаться от мыслей о ней, о ее потерях, о ее силе и уязвимости. Образы из ее воспоминаний — горящий Терамор, ледяной взгляд Артаса, гнев матери — смешивались с его собственными кошмарами.

Вдруг воздух в комнате снова стал тяжелым, плотным, как перед грозой. Тени в углах дрогнули, вытянулись, обретая зловещие, когтистые очертания. Витражное окно тихо застонало, и трещина на нем снова слабо засветилась нездоровым, зеленоватым светом — светом Черной Метки, светом Авады Кедавры. Гарри почувствовал, как их Узы Крови болезненно сжались, будто чья-то ледяная, невидимая рука сдавила его сердце. Глубокая, ноющая боль, смешанная с ледяным холодом, разлилась по ребрам, заставляя его сдавленно выдохнуть и прижать ладонь к груди.

В тот же миг Джайна вскрикнула во сне — короткий, полный ужаса звук. Ее тело напряглось, пальцы судорожно вцепились в одеяло. На ее лице отразилась агония — словно она снова стояла перед тем жрецом, чувствуя его ядовитые слова в своей голове.

Гарри резко сел на кровати, его сердце колотилось от страха — не только за себя, но и за нее. Он повернулся к ней, его рука замерла в воздухе, он боялся коснуться ее, боясь усилить ее боль. Он видел, как по ее щеке скатилась одинокая слеза. Проклятие снова атаковало. Но на этот раз оно действовало иначе — не через его кошмары, а через ее. Оно нашло ее слабое место — ее вину, ее потери. Оно пыталось сломать ее изнутри, используя ее собственные воспоминания как оружие.

— Джайна! — позвал он тихо, его голос дрожал. — Джайна, проснись! Это сон! Это проклятие!

Она дернулась, ее глаза распахнулись. В них плескался ужас и растерянность. Она тяжело дышала, хватая ртом воздух.

— Гарри… — выдохнула она, ее голос был слабым, надтреснутым. — Оно… оно было здесь… Жрец… Терамор… они все…

— Тихо, тихо, — он осторожно коснулся ее плеча. Ее кожа была ледяной. — Это был кошмар. Проклятие играет с нами. Его здесь нет.

Она судорожно сжала его руку, ее пальцы были холодными, но хватка — отчаянной. Их связь отозвалась эхом ее боли, ее страха, но и… его присутствия. Его тепла.

— Оно… оно показывало мне их… снова и снова… Как они умирали… А я… я не могла помочь… — прошептала она, ее голос сорвался.

Гарри придвинулся ближе, их плечи соприкоснулись. Он не знал, что сказать. Слова утешения казались пустыми перед лицом такой боли. Он просто сидел рядом, крепко держа ее руку, деля с ней ее страх, ее горечь, ее вину. Он чувствовал, как ее дрожь постепенно утихает, как ее дыхание становится ровнее. Его присутствие, их связь — она помогала. Она заземляла ее, вытягивала из кошмара.

В этот момент тень в углу комнаты снова шевельнулась. Она была гуще, чернее, и в ней угадывался зловещий силуэт. Трещина на витраже снова засветилась зеленым. Проклятие не отступало. Оно чувствовало их близость, их попытку утешить друг друга — и это его злило.

Джайна резко подняла голову, ее глаза сверкнули синим огнем.

— Оно здесь, — прошипела она, ее голос был полон ненависти. — Оно не хочет, чтобы мы… помогали друг другу. Оно хочет нашей боли. Поодиночке.

Гарри посмотрел на клубящуюся тень, чувствуя, как страх снова сжимает горло.

— Что… что нам делать? — прошептал он.

— Бороться, — ответила Джайна тихо, но твердо. Ее рука все еще сжимала его ладонь. — Не давать ему то, чего оно хочет. Не поддаваться страху. Не поддаваться отчаянию. Мы сильнее этого. Пока мы вместе.

Она сосредоточилась, и Гарри почувствовал, как ее магия — холодная, чистая, мощная — волной прошла через их связь. Он инстинктивно добавил к этому потоку свою собственную магию — теплую, живую, рожденную любовью его матери. Их силы сплелись, создавая вокруг кровати едва заметный, мерцающий щит — щит из льда и света, из боли и надежды.

Тень в углу замерла, заколебалась. Зеленое свечение на трещине погасло. Холод в комнате начал медленно рассеиваться. Проклятие снова отступило, наткнувшись на их объединенную волю.

Они сидели молча, держась за руки, тяжело дыша, пока последние тени не растворились в предрассветном сумраке. Мерцающий щит вокруг них погас.

— Спасибо, — прошептал Гарри, чувствуя себя совершенно опустошенным, но… живым.

— Не за что, якорь, — ответила она так же тихо, ее голос был полон усталости, но и… облегчения? — Похоже, ты прав. Мы — команда. Против этого дерьма.

Они снова легли, но на этот раз еще ближе друг к другу. Границы исчезли. Страх перед проклятием смешивался со странным, новым, пугающим, но и необходимым чувством — ощущением хрупкой, но реальной защиты, которую они находили только друг в друге. Их Узы Крови были их тюрьмой, их пыткой, но, возможно, они же были и их единственным оружием против тьмы, что пыталась их поглотить. И эта ночь, полная кошмаров и неожиданной близости, стала еще одним шагом на их общем, трагическом пути — пути, где любовь и боль переплелись так тесно, что их уже невозможно было разделить.

***

Перед началом следующего занятия, класс Защиты от Темных Искусств замер в гнетущей тишине. Зеленый луч все еще стоял перед глазами, а запах озона и страха висел в воздухе. Грозный Глаз Грюм, однако, казалось, был воодушевлен. Его деревянная нога глухо стучала по каменному полу, когда он, хромая, шагнул к центру комнаты, держа в руке стеклянную банку с крупными, неприятно шевелящимися пауками. Его обычный глаз был прищурен, а магический бешено вращался, сканируя испуганные лица учеников.

— Вы видели, как убивают, — прогремел его голос, перекрывая нервный шепот Парвати и Лаванды. — Видели, как пытают. Теперь узнаете, как подчиняют волю. Империус! — Он вытащил одного из пауков, увеличил его и направил на него палочку. — Заклятие Подчинения. Полный контроль над разумом и телом жертвы. — Паук под действием заклятия начал выделывать нелепые танцевальные па, вызывая нервные смешки в классе. — Многие Пожиратели Смерти после падения Темного Лорда клялись, что действовали под Империусом. Ложь! Большинство — лжецы и трусы! Но отличить истинное подчинение от симуляции… сложно. Ваша задача — научиться ему сопротивляться! Ломать его! Кто хочет попробовать?

Воздух в классе стал еще плотнее. Никто не рвался испытать на себе контроль над разумом. Гарри почувствовал, как их связь с Джайной натянулась. Ее обычная настороженность сменилась чем-то иным — холодной, боевой концентрацией. Это похоже на ментальные атаки, которые используют некоторые маги в Азероте, — пронеслась ее мысль в его голове, четкая и острая. Или на шепот Древних Богов. Техника сопротивления схожа — нужна абсолютная концентрация и сила воли. Будь готов. Он едва заметно кивнул, не отводя взгляда от Грюма.

Рон нервно сглотнул и спрятал руки под парту. Симус Финниган попытался пошутить:

— Я бы попробовал, профессор, но боюсь, вы заставите меня спеть гимн Слизерина.

Грюм криво усмехнулся. Его магический глаз остановился на Гарри.

— Поттер! А ну-ка, выходи! Ты у нас знаменитость, должен уметь сопротивляться. Или слава — это все, что у тебя есть?

Гарри медленно встал. Ноги были тяжелыми от проклятия, пустота внутри него зашевелилась от напряжения, но он шагнул вперед, чувствуя на себе взгляды всего класса и особенно — пристальный, сосредоточенный взгляд Джайны. Он ощущал ее присутствие через связь, как щит за спиной.

Грюм поднял палочку. Его магический глаз закрутился с удвоенной скоростью, словно сканируя его мысли.

— Смотри мне в глаз, Поттер! Империо!

Мир на мгновение исчез. Усталость, боль от проклятия, тревога — все смыла внезапная волна блаженного спокойствия. Словно он парил в теплой, ласковой воде. И в этой тишине прозвучал голос — не его собственный, мягкий, вкрадчивый, абсолютно правильный: «Прыгни на стол. Просто подпрыгни. Это будет весело». Это показалось самой естественной, самой приятной мыслью на свете. Ноги сами собой начали сгибаться, тело приготовилось к прыжку…

Нет! Борись, Гарри! Это не ты!

Мысль Джайны ударила в его разум, как осколок льда, пронзая теплую пелену Империуса. Ее голос — ментальный, но такой реальный, такой яростный — вернул его к реальности. Он вспомнил — Волдеморт, первый курс, приказ убить… Он уже сопротивлялся. Он сможет и сейчас. «Нет!» — мысленно крикнул он чужому голосу. Он стиснул зубы, все его существо напряглось в отчаянном усилии воли. Колено ударилось о край парты, он потерял равновесие, но не прыгнул. Вместо этого он рухнул на пол, тяжело дыша.

Грюм опустил палочку. На его изуродованном лице промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Неплохо, Поттер! Очень неплохо! Сопротивление есть! Я бы сказал, врожденное! — Он обвел класс взглядом. — Кто следующий?

Класс робко загудел. Дин Томас неуверенно поднял руку. Грюм немедленно направил заклятие на него. Дин тут же начал скакать по классу на одной ноге, распевая какую-то дурацкую песенку. Через минуту Грюм снял заклятие. Дин покраснел под общий хохот.

— Было… странно, — пробормотал он, возвращаясь на место.

— Странно, но поучительно! — рявкнул Грюм. — Нужно научиться распознавать чужую волю в своей голове и вышвыривать ее! Праудмур! Твоя очередь! Покажи нам, на что способны маги из твоего Азерота!

Джайна поднялась. Ее движения были плавными, уверенными. Белые волосы сверкнули в тусклом свете класса. Она встала перед Грюмом, ее синие глаза встретились с его взглядом без тени страха, только холодный вызов.

— Давайте, профессор, — сказала она ровно. — Посмотрим, чья воля окажется сильнее.

Грюм хмыкнул, явно заинтригованный. Он снова поднял палочку.

— Империо!

Гарри почувствовал, как связь между ними напряглась до предела. На мгновение он перестал ощущать ее мысли, ее присутствие — словно между ними опустили ледяной занавес. Он видел, как ее тело начало двигаться — изящно, почти танцуя, руки поднялись, словно для пируэта. Класс затаил дыхание. Парвати снова зашептала Лаванде: «Точно как вейла из Шармбатона!»

Но внезапно Джайна замерла на полудвижении. Ее глаза, на миг подернувшиеся туманом подчинения, вспыхнули ярким, почти нестерпимым синим огнем. Воздух вокруг нее резко похолодел. С кончиков ее пальцев сорвалась крошечная искра чистого льда и с шипением ударилась в каменный пол у ног Грюма, оставив белый инеистый след. Джайна резко выдохнула, возвращая контроль.

— Не сработает, профессор, — сказала она холодно, но с ноткой усталости в голосе.

Грюм медленно опустил палочку. Его обычный глаз сузился, а магический перестал вращаться, уставившись на нее с нескрываемым интересом.

— Вот это воля… — пробормотал он. — Сильна. Очень сильна. Сражалась с подобным раньше, Праудмур? С ментальным контролем?

Она коротко кивнула, не вдаваясь в подробности. Но Гарри через восстановившуюся связь увидел мимолетный образ: темная фигура в капюшоне, тянущая к ней ментальные щупальца, и она, воздвигающая вокруг своего разума сияющий ледяной барьер, который разбивает чужую волю вдребезги. Я не позволю никому контролировать меня. Снова. Ее мысль была твердой, как алмаз.

Урок продолжился. Грюм испытывал других студентов. Лаванда Браун действительно запрыгала по классу, как испуганный кролик. Симус попытался спеть гимн Ирландии, но сбился на ирландскую джигу. Невилл сидел за своей партой, бледный, как полотно, его руки так сильно дрожали, что он не мог удержать перо. Гарри видел, как Грюм несколько раз бросал на него быстрые, оценивающие взгляды, но так и не вызвал. Видимо, решил, что после недавней демонстрации Круциатуса испытывать Невилла Империусом было бы слишком жестоко.

Когда прозвенел звонок, Грюм рявкнул:

— Все свободны! Кроме Лонгботтома! Невилл, задержись на пару слов.

Класс с шумом и облегчением начал собираться. Гарри и Джайна встали. Связь между ними все еще вибрировала от напряжения урока, но Гарри чувствовал и ее облегчение — она выстояла. Гермиона подошла к ним, ее лицо было полно сочувствия.

— Бедный Невилл, — прошептала она. — Он выглядел просто ужасно весь урок. Это из-за того, что случилось с его родителями, да? Из-за Круциатуса?

Гарри мрачно кивнул. Он не знал всех подробностей, но после того, как увидел реакцию Невилла на Непростительные, многое стало понятнее. Его рана глубока, — мелькнула мысль Джайны, переданная через связь. Очень похожа на мои.

Они направились к выходу, но Гарри невольно оглянулся. Грюм стоял рядом с Невиллом у своего стола. Его грубый голос звучал на удивление мягко. Он что-то говорил Невиллу, положив руку ему на плечо, показывал какую-то книгу. Невилл слушал, кивал, его глаза были красными, но он пытался улыбнуться. Может, Грюм не так уж и плох? — подумал Гарри, но тут же отогнал эту мысль. Сон о Барти Крауче и шипящем голосе не выходил у него из головы.

— Этот Грюм… он странный, — тихо сказала Джайна, когда они вышли в коридор. — Он жесток, но… он что-то знает о сопротивлении тьме. Но его глаз… он смотрит так, будто видит тебя насквозь. Это беспокоит.

Гарри кивнул. Связь пульсировала усталостью и тяжелым предчувствием.

— Да. И я не уверен, что мне нравится то, что он видит.

Они пошли дальше по коридору, оставляя за спиной класс, где прошлое и настоящее переплелись в тугой узел страха и неопределенности.

***

Гарри и Джайна молча шли по коридору третьего этажа. За ними на некотором расстоянии переговаривались Рон и Гермиона, все еще обсуждая урок Грюма и его странное отношение к Невиллу. Гарри чувствовал пристальный взгляд Джайны на себе, даже не глядя на нее. Связь между ними гудела от невысказанных вопросов. Ее мысли, острые, аналитические, кружили вокруг его сопротивления Империусу, вокруг его воспоминаний, которые она мельком увидела.

Они свернули в пустой боковой коридор, освещенный лишь тусклым светом из высокого окна в конце. Гарри остановился у этого окна, глядя на серые тучи, ползущие по небу. Джайна встала рядом, скрестив руки на груди. Ее белые волосы резко контрастировали с темным камнем стены.

— Ты думал о нем, — сказала она наконец. Это был не вопрос, а утверждение. Голос ровный, но напряженный. — Когда сопротивлялся Империусу. О вашем Темном Лорде. Волдеморте. Я почувствовала это.

Гарри медленно повернулся к ней. Их взгляды встретились. Он не стал отрицать. Их связь делала ложь почти невозможной, да и бессмысленной.

— Да, — признал он тихо. — Я вспомнил первый курс. Квиррелл… профессор, который носил тюрбан. Волдеморт жил в нем. Буквально. На его затылке. Он использовал Квиррелла, чтобы добраться до Философского камня. Чтобы вернуть себе тело.

Джайна нахмурилась. Ее ментальное присутствие осторожно коснулось его памяти, просматривая образы: темный класс, огромное зеркало Еиналеж, отражающее его желание, лицо Квиррелла, разматывающего тюрбан, и под ним — другое лицо, змееподобное, ужасное. Одержимость, — мелькнула ее мысль, холодная и точная. Паразит, цепляющийся за чужую жизненную силу. У нас демоны так делают. Она кивнула.

— И ты его победил? Тогда, на первом курсе?

— Да, — голос Гарри стал еще тише. — Моя мама… она оставила на мне защиту, когда умерла. От ее любви. Волдеморт не мог меня коснуться через Квиррелла. Он… он сгорел. Рассыпался в прах.

— Защита материнской любви… — пробормотала Джайна задумчиво. — Мощная магия. Первородная. Но он ведь не умер окончательно?

— Нет, — Гарри покачал головой. — Его дух улетел. А на втором курсе… он вернулся снова. Через свой старый школьный дневник. Он был… как призрак в книге. Том Риддл, так его звали в школе. Он очаровал Джинни Уизли, младшую сестру Рона, заставил ее открыть Тайную комнату, выпустить василиска… Он вытягивал из нее жизнь, чтобы обрести силу, чтобы снова стать телесным.

Джайна слушала внимательно, ее глаза сузились. Ее разум снова коснулся его воспоминаний: огромная змеиная голова, мертвенно-бледная Джинни на полу камеры, полупрозрачный, но обретающий плотность силуэт красивого темноволосого юноши, смеющегося над ним… Осколок души, заключенный в предмет, — снова мелькнула ее мысль, на этот раз с тревогой. Как… как филактерия лича. Только… не одна?

— Ты уничтожил дневник? — спросила она резко.

— Да. Я проткнул его клыком василиска. Он… исчез. И Волдеморт снова пропал. Но он не умер. Я знаю это. Он где-то там, ждет. Ищет способ вернуться.

Джайна отвернулась к окну, ее пальцы нервно сжали подоконник. Ее разум лихорадочно работал, сопоставляя факты, проводя параллели с тем, что она знала из истории магии Азерота.

— Это не просто могущественный темный маг, Гарри, — сказала она наконец, ее голос звучал серьезно, почти мрачно. — То, что ты описываешь… Похоже, он нашел способ обмануть саму смерть. Расколоть свою душу и спрятать ее части в предметах. У нас таких магов называли личами. Они прятали свои души в филактерии. Пока филактерия цела, лич не может умереть окончательно. Его можно уничтожить физически, но его дух вернется и найдет новое тело. — Она посмотрела на него, и в ее глазах была тень страха. — Если ваш Волдеморт сделал то же самое… если этот дневник был лишь одной из таких филактерий… то он практически бессмертен. Пока все части его души не будут найдены и уничтожены.

Слова Джайны ударили Гарри, как ледяной шлепок по лицу. Расколол душу? Спрятал в предметах? Он никогда не слышал ни о чем подобном. Но интуиция, его связь со шрамом, подсказывали — она может быть права. Это объясняло бы, почему Волдеморт возвращался снова и снова.

— Ты… ты думаешь, он сделал это? Разбил свою душу на куски?

Джайна пожала плечами, ее взгляд был тяжелым.

— Я не знаю наверняка. Магия в наших мирах отличается. Но это объясняет его живучесть. Его способность возвращаться после того, как его тело было уничтожено. Это не просто темная магия. Это извращение самой сути жизни. И это делает его невероятно опасным. — Она замолчала, потом добавила тише: — Но это также делает его уязвимым. Если он разделил свою душу, он стал… менее цельным. Возможно, менее стабильным. И если найти эти его… филактерии… его можно уничтожить навсегда.

Гарри сжал кулак. Голова шла кругом от этой информации. Бессмертный Волдеморт… но уязвимый?

— Он вернется, — прошептал он, эхом повторяя свои слова из сна. — Я чувствую это. Он где-то там, набирает силу.

Джайна шагнула к нему ближе. Ее рука почти коснулась его плеча.

— Тогда мы будем готовы, — сказала она твердо. Ее голос не был успокаивающим, но в нем была сила. — Ты уже дважды его останавливал, Гарри. И теперь ты не один. — Их взгляды встретились. Связь между ними гудела от смеси его страха и ее решимости. — Мы найдем способ. Если он разбил свою душу, мы найдем эти осколки. Если он прячется, мы вытащим его на свет. Мы не дадим ему победить.

В ее голосе Гарри услышал не только уверенность мага, но и боль воина, уже терявшего близких из-за подобной тьмы. Он увидел в ее глазах отражение своей собственной решимости — и своей собственной боли.

— Вместе, — сказал он тихо, но твердо.

Их молчание прервали шаги Рона и Гермионы, догнавших их.

— Ну чего вы тут застряли? — пробурчал Рон. — Нас профессор Стебль ждет с мандрагорами! Пошли скорее!

Джайна слегка улыбнулась — тень улыбки, но настоящая.

— Идем, герой. Время спасать мир от визжащих корней. Об остальном подумаем позже.

Гарри кивнул, но слова Джайны о расколотой душе, о филактериях, о возможном бессмертии Волдеморта — и о его уязвимости — застряли у него в голове, как заноза. Предчувствие надвигающейся бури стало еще сильнее.

Глава 11. Зов Турнира

Утро следующего дня встретило Хогвартс низкими серыми облаками и холодным, порывистым ветром, который гонял по мощеным дорожкам двора последние сухие листья. Гарри и Джайна спустились из своей башни Гриффиндора, их Узы Крови привычно тянули за собой тупую, ноющую усталость, ставшую их постоянной спутницей. Их шаги по гулким коридорам были почти идеально синхронны — результат недель вынужденной близости. Он шел чуть впереди, она рядом, ее плечо почти касалось его, как верная, но колючая тень, которая не может отстать. Они направлялись к хижине Хагрида на первый урок Ухода за магическими существами после возвращения, когда Рон и Гермиона догнали их у подножия главной лестницы. Рон недовольно бурчал про отвратительную погоду, а Гермиона уже успела зарыться носом в толстый трактат о «Магических симбиотических связях и проклятиях крови».

Они пересекли холодный, продуваемый ветром двор, где уже кучками собирались студенты четвертого курса — гриффиндорцы и слизеринцы, ежась в своих мантиях. И тут знакомый, полный яда голос прорезал шум ветра и гомон голосов:

— Эй, Поттер! Глядите-ка! Все еще не можешь обойтись без своей ледяной няньки? Она что, держит тебя за ручку, чтобы ты не упал?

Гарри обернулся, и их Узы Крови болезненно дернулись — Джайна мгновенно напряглась, ее кулаки сжались. У каменного фонтана, окруженный своими верными телохранителями Крэббом и Гойлом, а также хихикающей Пэнси Паркинсон, стоял Драко Малфой. Его светлые волосы были идеально уложены, несмотря на ветер, а на бледном, остром лице играла злорадная, самодовольная ухмылка. Слизеринцы вокруг них захихикали. Пэнси Паркинсон с противным визгливым смешком добавила:

— Они как два цепных пса ходят! Один постоянно хмурый, другая — ледяная стерва! Просто посмешище!

Гарри сжал кулаки, гнев вскипел в груди, готовый вырваться наружу. Но Джайна шагнула вперед на полшага, ее юное лицо было спокойным, почти безмятежным, но синие глаза превратились в два острых осколка полярного льда. Голос ее прозвучал холодно, отчетливо и с такой скрытой угрозой, что смешки слизеринцев мгновенно стихли:

— Лучше быть цепным псом рядом с другом, Малфой, чем скользким, трусливым хорьком, который прячется за спинами тупых громил и тявкает исподтишка. Хочешь проверить на себе, кто из нас кусается больнее? Я всегда готова преподать урок хороших манер. Например, превратить твой ядовитый язык в бесполезную сосульку.

Малфой прищурился, его рука непроизвольно дернулась к палочке, спрятанной в рукаве мантии. Лицо его залила краска от ярости и унижения. Но он не успел ничего ответить. Тяжелый, размеренный стук деревянной ноги по камням раздался за их спинами. Из тени арки, ведущей из замка, вышел Грозный Глаз Грюм. Он тяжело хромал, опираясь на свой витой посох, его изуродованное шрамами лицо было мрачнее тучи, а магический глаз бешено вращался, мгновенно фиксируясь на Малфое.

— Что здесь за сборище? Опять конфликты? — прорычал он своим грубым, скрипучим голосом, от которого мурашки побежали по коже.

Гарри начал было объяснять:

— Мы просто шли на урок, профессор, а Малфой…

Но Малфой тут же перебил его, его тон стал плаксиво-насмешливым, он попытался выставить себя жертвой нападения:

— Просто шли, профессор? Как же! Поттер и эта его… Праудмур… они мне угрожали! Она достала палочку! Начала колдовать! А все потому, что я просто спросил, почему она липнет к нему, как банный лист! Может, она его приворожила? Или заколдовала, чтобы он без нее и дышать не мог? Это же ненормально, профессор!

Гарри почувствовал, как их Узы Крови вспыхнули от ярости Джайны. Ее гнев, холодный и острый, как ледяной клинок, хлынул к нему волной. Он увидел ее четкую мысль, полную презрения: «Этот маленький лживый ублюдок сам напрашивается! Он просто молит о том, чтобы я превратила его в ледяную статую с глупым выражением лица!» Она инстинктивно подняла свою палочку из белого дуба. Но Грюм рявкнул прежде, чем она успела произнести заклинание:

— Довольно болтовни, Малфой! Ты мне уже надоел со своими вечными жалобами и провокациями! Поттер, Праудмур, марш на урок! А ты, Малфой, задержишься! У меня к тебе будет серьезный разговор!

Гарри кивнул Джайне, и они повернулись, чтобы уйти, чувствуя на спинах прожигающий ненавистью взгляд Малфоя. Но тот, не в силах смириться с поражением и унижением, не удержался от последней подлости. Прячась за спинами Крэбба и Гойла, он выхватил свою палочку и, прошипев заклинание, бросил им в спину простенькое, но мерзкое Запинающее проклятие — Трипио.

Гарри почувствовал легкий магический толчок через связь с Джайной за долю секунды до того, как его ноги начали неуклюже заплетаться. Он обернулся, теряя равновесие, готовый упасть. Но Грюм, несмотря на свою хромоту, среагировал с молниеносной скоростью опытного аврора. Его собственная палочка сверкнула в руке. Раздался громкий хлопок, похожий на выстрел из пушки. И Драко Малфой с пронзительным, испуганным визгом исчез. На его месте на мокрых камнях двора осталась лишь его дорогая школьная мантия и… маленький, белый, пушистый хорек, отчаянно пищащий и пытающийся спрятаться под мантией.

Крэбб и Гойл тупо замерли, разинув рты и глядя на пищащий комок меха. Пэнси Паркинсон испуганно взвизгнула и отскочила в сторону. Хорек-Малфой в дикой панике заметался по двору, его маленькие лапки скользили по мокрым камням, он врезался в ноги студентов и снова пищал, пытаясь убежать. Двор, на мгновение затихший от шока, взорвался оглушительным хохотом. Симус и Дин буквально согнулись пополам от смеха. Рон изумленно выдохнул, а затем тоже расхохотался:

— Вот это да! Он превратил Малфоя в хорька! Настоящего хорька! Круто!

Грюм, тяжело хромая, подошел к паникующему хорьку. Его магический глаз бешено вращался, не спуская взгляда с белого комочка меха.

— Нападать со спины, да, Малфой? Подло! Мерзко! Не по-мужски! Этому я вас точно учить не буду! Запомните раз и навсегда — Постоянная бдительность! — Он резко нагнулся, схватил пищащего хорька за шкирку и потряс его в воздухе перед смеющимися студентами. — Вот так тебе, маленький грязный трус! Будешь знать, как нападать на людей со спины! Будешь знать!

Джайна скрестила руки на груди, наблюдая за этой сценой с холодной, почти злой усмешкой. Ее голос прозвучал громко и отчетливо:

— Забавный трюк, профессор. И весьма поучительный для некоторых. Может, оставите его так? Ему очень идет белый цвет. И пищать он умеет весьма убедительно, признаю.

Гарри уловил ее мысль, полную мрачного удовлетворения и презрения к Малфою: «Напоминает трусливую портовую крысу, попавшуюся в ловушку. Только пищит гораздо громче и раздражает сильнее». Он тихо хмыкнул, но их Узы Крови тут же отозвались слабой, но ощутимой болью — проклятие явно не одобряло их злорадства, оно хотело только их собственных страданий, а не чужих унижений.

Грюм бросил извивающегося хорька на землю, взмахнул палочкой, и Малфой снова принял свой человеческий облик. Он лежал на земле, растрепанный, красный от ярости и пережитого унижения, его мантия была перепачкана грязью и слегка тлела в том месте, где его задел соплохвост на прошлом уроке. Он вскочил на ноги, дрожа от бешенства, и прошипел, отступая к своим приспешникам:

— Мой отец узнает об этом! Он вас всех уничтожит! И тебя, Грюм, и тебя, Поттер, и твою белобрысую дрянь!

— О, пусть узнает! Передай ему от меня привет! — отрезал Грюм с кривой, пугающей усмешкой. — Я ему столько могу рассказать о его темных делишках во времена Темного Лорда, что он сам побоится сюда нос сунуть до конца учебного года! А теперь убирайся отсюда, Малфой, пока я в хорошем настроении и не превратил тебя в слизняка! Или в жабу! И чтобы я тебя больше не видел за такими грязными, трусливыми трюками! Ясно?!

Малфой, бросив на Гарри и Джайну последний полный ненависти и унижения взгляд, быстро ретировался в сопровождении своих верных телохранителей и хнычущей Пэнси Паркинсон. Грюм повернулся к Гарри и Джайне. Его магический глаз внимательно задержался на их близости, на том, как они инстинктивно держались рядом, словно две части одного целого.

— Вы двое… странная парочка, — прорычал он задумчиво. — Держитесь вместе, да? Это из-за того проклятия, о котором говорил Дамблдор?

Гарри молча кивнул. Джайна ответила коротко и холодно, глядя Грюму прямо в его нормальный глаз:

— Не по собственному выбору, профессор. Вынужденная мера.

Грюм хмыкнул, его взгляд был непроницаемым, словно он знал гораздо больше, чем показывал.

— Понятно. Ладно, идите на урок к Хагриду. И помните — постоянная бдительность! Особенно вам двоим!

Он развернулся и, тяжело стуча деревянной ногой, захромал прочь, оставив их стоять посреди двора под любопытными взглядами студентов. Рон и Гермиона подошли к ним. Гермиона нахмурилась:

— Это было… жестоко со стороны Грюма. Трансфигурировать ученика… Но Малфой, конечно, сам напросился.

Рон ухмыльнулся:

— Жалко, что он его обратно превратил. Хорьком ему было гораздо лучше!

Гарри и Джайна молча двинулись в сторону хижины Хагрида. Их Узы тихо пульсировали — ее гнев на Малфоя утих, сменившись холодной настороженностью по отношению к Грюму. Студенты вокруг продолжали шептаться, бросая на них косые взгляды. Гарри с горечью понял: для всего Хогвартса они теперь не просто Гарри Поттер и новенькая. Они — та странная, неразлучная пара, связанная чем-то непонятным и пугающим. Загадка. И это делало их еще более уязвимыми.

***

После неприятной стычки с Малфоем и Грюмом, Гарри и Джайна добрались до опушки Запретного леса, где у своей большой деревянной хижины их уже ждал Хагрид. Рон и Гермиона шли рядом, все еще обсуждая инцидент во дворе. Небо было затянуто низкими серыми тучами, холодный ветер трепал мантии и гнал пожухлые листья по земле. Их Узы Крови с Джайной тянули за собой уже привычную, но оттого не менее изматывающую усталость, ставшую их постоянной спутницей после той ночи в их комнате. Они шли почти синхронно — он чуть впереди, она рядом, ее плечо почти касалось его, — и их вынужденная близость не осталась незамеченной другими учениками, собравшимися на урок. Симус и Дин, шедшие позади гриффиндорцев, переглянулись, а Лаванда Браун тихо шепнула Парвати Патил:

— Смотри, они опять вместе, как приклеенные. Это точно какое-то заклятие. Или они… ну, ты понимаешь.

Хагрид, к счастью, не замечал этих шепотков. Он радостно хлопнул в свои огромные ладони, его громкий, гулкий голос перекрыл шум ветра и голоса студентов:

— А, вот и вы! Ну, ребятки, все собрались? Отлично! Сегодня у нас с вами знакомство с новыми интереснейшими зверушками! Соплохвостами! Я их сам вывел, скрестил мантикору с огненным крабом! Только что из питомника привезли, они еще совсем дикие, не прирученные. Наша с вами задача — понять, чем их кормить! Кто первый догадается — тому десять очков!

Он с гордостью открыл большой деревянный ящик, стоявший у его ног. Из ящика с шипением и щелканьем выползли несколько странных, уродливых созданий. Длиной около фута, они напоминали каких-то беспанцирных омаров или скорпионов, скользких, бледно-серых, с множеством ножек, торчащих под разными углами. У них не было видно ни глаз, ни рта, но на одном конце тела торчал длинный, сегментированный хвост, который периодически вздрагивал и выпускал сноп ярких искр. Один из соплохвостов тут же развернулся задом и выпустил небольшую струю огня, подпалив ближайший куст.

Рон испуганно отпрыгнул, его лицо скривилось от отвращения.

— Фу, Хагрид! Опять какая-то гадость! Почему мы не можем изучать что-нибудь милое и пушистое? Флаттерби, например?

Гарри почувствовал, как их связь дрогнула от удивления Джайны. Ее мысль мелькнула в его голове, полная недоумения: «Это что еще за порождение Бездны? Помесь скорпида и огненного элементаля? У нас бы таких тварей сожгли на месте, пока они не расплодились!» Он тихо хмыкнул и шепнул ей:

— Расслабься, это Хагрид. Он обожает всяких опасных и уродливых монстров. Считает их милыми. Привыкай.

Малфой, все еще растрепанный и злой после своего превращения в хорька, презрительно фыркнул с другой стороны группы, где он стоял со слизеринцами.

— Обожает? Ясное дело! Только Поттер и его ледяная тень могут с восторгом возиться с таким мусором! Подобное тянется к подобному!

Джайна резко повернула голову в его сторону, ее глаза сверкнули синим огнем, но она промолчала, лишь крепче сжала палочку в кармане мантии. Хагрид тем временем раздал всем толстые перчатки из драконьей кожи и принес несколько ведер с разной едой: кусками сырого мяса, пучками травы, дождевыми червями и муравьиными яйцами.

— Ну вот! Ваша задача — выяснить, что этим красавцам придется по вкусу! Работайте в парах! Берите еду и осторожно предлагайте соплохвостам! Смотрите, чтобы хвостом не задели — искры больно жалят!

— Кормить?! — возмущенно протянул Малфой. — Да у них же рта не видно! Куда им это пихать?!

— Ищите, Малфой, ищите! — бодро ответил Хагрид.

Гарри и Джайна надели толстые перчатки, их движения были почти зеркальными. Они взяли по большому куску сырого мяса. Они подошли к одному из соплохвостов, который с шипением копошился у корней старого дуба. Гарри кивнул ей:

— Давай ты первая, адмирал. У тебя лучше получается с монстрами.

Она скептически хмыкнула, но осторожно протянула кусок мяса к переднему концу существа. Соплохвост замер, принюхался (или что он там делал?), а затем внезапно выбросил вперед какие-то скрытые челюсти и с хрустом схватил мясо. Из его хвоста вылетел небольшой сноп искр удовлетворения.

Хагрид радостно ухмыльнулся.

— Отлично, Джайна! Похоже, они хищники! Мясо им по вкусу! Десять очков Гриффиндору!

Гарри мысленно передал ей: «Видишь? Ты — укротительница монстров. Даже таких». Она ответила в его уме, ее тон был полон иронии, но и легкого веселья: «По сравнению с некоторыми генералами Альянса, с которыми мне приходилось иметь дело, эти твари — просто милые домашние питомцы. Главное — не показывать слабости. И иметь под рукой хорошее замораживающее заклинание. На всякий случай». Он увидел короткое воспоминание — она стоит на палубе корабля в шторм, ее волосы развеваются на ветру, а перед ней склоняется огромный морской гигант, подчиняясь ее воле. Гарри невольно усмехнулся ее силе.

Но их слаженная работа снова привлекла ненужное внимание. Симус Финниган, который безуспешно пытался накормить своего соплохвоста травой рядом с Дином, бросил на них завистливый взгляд и сказал, явно не подумав о последствиях:

— Эй, Гарри! Давай поменяемся местами на минутку! Я хочу посмотреть поближе, как Джайна это делает! Может, у нее какой-то секрет есть!

Не дожидаясь ответа, Симус шагнул прямо между ними, пытаясь протиснуться к Джайне и их соплохвосту, и неловко толкнул Гарри в сторону. Их разделяло теперь больше двух метров.

Боль ударила мгновенно, без предупреждения. Острая, как удар раскаленного кинжала прямо в сердце. Гарри пошатнулся, хватаясь за грудь, воздух вышибло из легких. Джайна вскрикнула от боли и сжала зубы, ее лицо исказилось страданием. Они одновременно, не сговариваясь, рявкнули на Симуса:

— Стой! Не двигайся!

Симус испуганно замер, его глаза расширились от непонимания. Соплохвост у его ног, почувствовав его страх или просто решив проявить характер, выпустил мощную струю огня прямо ему под ноги, заставив его с воплем отпрыгнуть назад.

— Да что с вами такое?! — пробормотал он, глядя на них с испугом и недоумением.

Гарри с трудом выдохнул, делая шаг обратно к Джайне. Боль медленно отступила, оставив после себя лишь тошнотворную слабость и гул в ушах.

— Просто… не становись между нами, ладно? — прохрипел он, стараясь отдышаться.

Джайна добавила, ее голос был резким от пережитой боли и гнева:

— И вообще держись подальше, Финниган! Мы работаем вместе. Это… необходимость.

Симус растерянно пожал плечами, но отошел в сторону. Его взгляд был полон вопросов. Дин, стоявший рядом, тихо шепнул ему:

— Я же говорил, они странные. Как будто связаны чем-то. Всегда вместе, не отходят друг от друга ни на шаг.

Лаванда и Парвати, которые безуспешно пытались накормить своего соплохвоста муравьиными яйцами, тут же переглянулись. Лаванда громко прошептала, чтобы все вокруг слышали:

— Может, это какое-то редкое заклинание привязанности? Или… или они просто… ну, ты понимаешь… встречаются? Тайно?

Парвати захихикала:

— Точно! Как Ромильда Вейн с тем парнем с шестого курса в прошлом году! Они тоже везде вместе ходили!

Малфой, услышав их перешептывания, громко фыркнул, привлекая всеобщее внимание:

— О, да! Поттер и Праудмур — новая трагическая любовь Хогвартса! Один — шрамоголовый идиот, другая — ледяная стерва из ниоткуда! Идеальная пара! Жалкое зрелище!

Его собственный соплохвост, словно в отместку за оскорбление Джайны, выпустил сноп искр прямо ему в мантию. Малфой с визгом замахал руками, пытаясь потушить тлеющую ткань, вызвав дружный хохот Крэбба и Гойла.

Джайна легонько ткнула Гарри локтем, ее голос был тихим, но полным презрения:

— Пусть болтают, якорь. Собаки лают, караван идет. Мы заняты делом. А этот слизняк сам себе злобный буратино.

Хагрид подошел к ним, его лицо было обеспокоено.

— Что тут у вас стряслось? Симус, ты в порядке? Мантия цела? А вы двое? Чего раскричались?

— Все нормально, Хагрид, — поспешил ответить Гарри, бросая сердитый взгляд на Симуса. — Просто… небольшое недоразумение. Соплохвост немного разыгрался.

— А-а, эти озорники! — добродушно прогудел Хагрид, похоже, ничего не заподозрив. — Ну, молодцы, что справились! Вижу, червяки им тоже по душе! А теперь попробуйте муравьиные яйца — вдруг это их деликатес?

Урок продолжался. Соплохвосты продолжали шипеть, искрить и иногда взрываться (особенно у Симуса). Гарри и Джайна работали вместе, их движения становились все более слаженными, почти интуитивными — он отвлекал внимание существа, она быстро подсовывала еду. Но взгляды однокурсников — любопытные, насмешливые, сочувствующие, озадаченные — неотступно следовали за ними. Их странная, вынужденная близость, их синхронность, их резкая реакция на попытку их разлучить — все это не могло остаться незамеченным. Гарри знал с неприятной уверенностью: слухи уже поползли по школе, как ядовитый плющ. И рано или поздно они дойдут до учителей, до Дамблдора. Если он уже не в курсе и не наблюдает за ними со своего директорского места, ожидая, к чему приведет этот опасный эксперимент с Узами Крови.

***

Урок Ухода за магическими существами подходил к концу. Соплохвосты, на удивление, оказались относительно безобидными, если не стоять у них за хвостом. Гриффиндорцы и слизеринцы, перепачканные грязью и слегка пропахшие дымом, с облегчением снимали толстые перчатки из драконьей кожи. Хагрид, сияя от гордости за своих «питомцев», громко хвалил всех за смелость и наблюдательность.

Гарри и Джайна стояли у своего пня, их соплохвост лениво копошился в траве. Усталость от Уз Крови давила на них обоих, но они научились это скрывать за маской спокойствия или привычного сарказма. Они стояли рядом, как всегда, их плечи почти соприкасались — вынужденная близость, ставшая нормой.

Хагрид подошел к ним, его огромная борода топорщилась от ветра. Он с силой хлопнул Гарри по плечу.

— Ну, молодцы, вы двое! Отлично сегодня поработали! Вижу, соплохвосты вас прямо признали! Вы с ними так ловко управляетесь, будто всю жизнь только этим и занимались! Прямо как… как два сапога пара! Всегда вместе, все так слаженно! Может, вам и дальше на моих уроках всегда вместе работать? У вас здорово получается!

Гарри неловко улыбнулся, потирая плечо. Джайна лишь криво усмехнулась, ее мысль мелькнула в его голове, полная иронии: «Два сапога пара, верно. Только один постоянно спотыкается, а другая пытается не заморозить все вокруг от раздражения». Гарри мысленно ответил: «Зато мы не взорвались, как некоторые». Она ткнула его локтем, скрывая усмешку.

Но их краткий момент иронии был прерван. Эрни Макмиллан из Пуффендуя, который, видимо, решил проявить дружелюбие (или просто неуемное любопытство), снова подошел к ним вместе с Ханной Аббот. Его лицо выражало смесь энтузиазма и неуклюжести.

— Эй, Гарри, Джайна! Мы тут с Ханной подумали… вы так здорово работаете вместе! Джайна, ты просто гений с этими тварями! Покажи, как ты их успокаиваешь? А ты, Гарри, помоги мне с моим, он какой-то вялый. Ханна, подержи пока его вещи…

Не дожидаясь ответа, Эрни решительно шагнул прямо между ними, протягивая руку к сумке Гарри, а Ханна, улыбаясь, сделала шаг к Джайне, чтобы взять у нее перчатки.

Реакция была мгновенной и странной.

Гарри резко отшатнулся от Эрни, словно тот был прокаженным, его лицо побледнело, рука инстинктивно метнулась к груди.

Джайна так же резко отпрянула от Ханны, ее глаза сверкнули синим огнем, а рука сжала палочку с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Не подходи! — выкрикнули они почти одновременно, их голоса были напряженными, почти враждебными.

Эрни и Ханна испуганно замерли, их улыбки растаяли. Ученики вокруг, собиравшиеся уходить, тоже остановились, с любопытством и недоумением глядя на них.

— Что… что случилось? — пролепетал Эрни, растерянно глядя то на Гарри, то на Джайну. — Мы просто хотели помочь…

Ханна испуганно кивнула, ее глаза расширились.

Гарри с трудом выровнял дыхание, делая шаг обратно к Джайне. Он старался говорить спокойно, но его голос дрожал от пережитого напряжения (которое окружающие приняли за гнев или страх).

— Просто… не становитесь между нами, ладно? Мы… мы привыкли работать вместе.

Джайна добавила, ее голос был ледяным, отталкивающим:

— И мы не нуждаемся в вашей помощи. Занимайтесь своими делами. И держитесь на расстоянии.

Тишина повисла над поляной. Ученики переглядывались, шептались. Эрни и Ханна, совершенно сбитые с толку и обиженные такой резкой реакцией, покраснели и поспешили отойти.

Малфой, который с злорадством наблюдал за сценой, громко расхохотался.

— Видели?! Я же говорил! Они ненормальные! Боятся, что их разлучат! Поттер и его ледяная тень — просто два психа! Наверное, делят одну клетку на двоих!

Слизеринцы снова загоготали. Симус Финниган прошептал Дину, его голос был полон суеверного страха:

— Это точно какое-то проклятие! Они даже не могут разойтись! Что это за магия такая?

Лаванда Браун подхватила, ее глаза были круглыми от ужаса и возбуждения:

— А вдруг… вдруг это заразно? Вдруг, если их разлучить, случится что-то ужасное? Может, они взорвутся? Или превратятся во что-нибудь?

Слухи и домыслы понеслись по рядам учеников, как волны. Теперь на Гарри и Джайну смотрели не просто с любопытством, а с опаской, с подозрением, с болезненным интересом. Они стали школьной сенсацией, загадкой, пугающей и притягательной одновременно.

Гарри сжал кулаки, чувствуя себя пойманным в ловушку под градом этих взглядов и шепотков. Джайна выпрямилась, ее лицо стало непроницаемой маской, но Гарри чувствовал ее гнев и унижение через их Узы. Она положила руку ему на плечо — жест, который теперь выглядел почти собственническим в глазах окружающих, — и сказала холодно, но достаточно громко, чтобы слышали ближайшие:

— Пусть болтают, Поттер. Собаки лают — караван идет. Нам не до их глупых сплетен. Пошли отсюда.

Хагрид, который тоже с недоумением наблюдал за сценой, подошел к ним, его лицо было обеспокоено.

— Что тут у вас опять стряслось? Чего раскричались? Эрни, Ханна, чего это вы?

— Мы… мы просто хотели помочь, Хагрид, — пробормотал Эрни, все еще бледный. — А они… они так странно отреагировали…

— Да ладно вам! — добродушно прогудел Хагрид, хотя и он выглядел озадаченным. — Может, у них просто настроение плохое! Урок окончен! Все марш в замок!

Студенты поспешили разойтись, бросая на Гарри и Джайну последние любопытные и опасливые взгляды. Рон и Гермиона подошли к ним, их лица были полны беспокойства.

— Блин, Гарри, это было… странно, — выдохнул Рон. — Вы чего так на них набросились? Они же просто помочь хотели. Теперь точно вся школа будет говорить, что вы чокнутые.

Гермиона добавила тихо, ее голос был полон тревоги:

— Мы знаем правду. И мы всегда будем на вашей стороне. Но… слухи будут ходить, это неизбежно. Вам нужно быть готовыми к этому. И, возможно… вам действительно стоит подумать о том, чтобы поговорить с профессором Дамблдором? О том, что проклятие изменилось? О том, как вам тяжело? Он должен знать!

Гарри посмотрел на Джайну. Она молчала, глядя вслед удаляющимся ученикам, ее юное лицо было непроницаемым, как ледяная маска. Но он чувствовал через их Узы ее смятение, ее гордость, борющуюся с усталостью, ее нежелание признавать слабость, но и… тихую, глубокую благодарность этим странным, шумным, но таким верным друзьям. Он мысленно спросил ее: «Что скажешь? Может, Гермиона права? Может, стоит рассказать Дамблдору?»

Она медленно покачала головой, ее мысленный ответ был твердым, как кремень: «Нет. Пока нет. Мы должны попробовать сами. Но… твои друзья… они действительно настоящие. Редкое сокровище в любом мире. Береги их, Поттер. Они твоя семья».

Он кивнул, чувствуя, как тепло ее неожиданных слов смешивается с холодом их общего проклятия.

— Мы справимся, — сказал он вслух, обращаясь ко всем своим друзьям. — Пока мы вместе.

Гарри кивнул, чувствуя, как петля слухов и подозрений затягивается вокруг них. Джайна прищурилась, ее мысль мелькнула в его голове, холодная и решительная: «Именно поэтому. Именно поэтому нам нужен тот ритуал. Чтобы они перестали лезть. Чтобы дали нам дышать». Он уловил ее затаенное намерение — мысль о капле крови, о временной свободе, о риске, который теперь казался все более оправданным. Он мысленно спросил: «Ты уверена?» Она ответила коротким, твердым кивком в его сознании: «Более чем когда-либо».

Они шли обратно к замку, окруженные встревоженными друзьями. Их Узы Крови пульсировали между ними, но теперь в этом пульсе слышалась не только боль и усталость, но и новая, опасная решимость. Слухи и страхи учеников стали тем катализатором, который подтолкнул их к рискованному шагу. Они должны были найти способ ослабить свою видимую связь, прежде чем любопытство окружающих или злоба врагов превратят их жизнь в настоящий ад. Ритуал крови казался единственным выходом. Шагом во тьму ради глотка свободы.

***

После ужина в Большом Зале, который прошел под аккомпанемент приглушенных перешептываний и любопытных взглядов, Гарри и Джайна вернулись в свою общую комнату в башне Гриффиндора. Усталость за день, усугубленная постоянным давлением проклятия и стычкой с Малфоем, валила с ног. Почти Безголовый Ник встретил их у камина, где уже весело потрескивал огонь, но, увидев их мрачные и измотанные лица, лишь сочувственно покачал своей почти отрубленной головой и тактично просочился сквозь стену, оставив их наедине.

Гарри без сил рухнул в кресло у огня, закрыв глаза и пытаясь расслабиться. Джайна сняла мантию и села на край их общей двуспальной кровати, взяв с тумбочки толстый том о «Древних проклятиях и методах их нейтрализации», который ей одолжила Гермиона. Но она не читала. Ее взгляд был устремлен в одну точку на стене, пальцы нервно теребили уголок старинной пергаментной страницы.

Тишина в комнате была тяжелой, напряженной, наполненной невысказанными страхами и сомнениями. Гарри чувствовал ее мысли через их Узы Крови — они снова и снова возвращались к той опасной идее, о которой она упомянула вчера. К ритуалу крови.

— Ты опять думаешь об этом, — сказал он тихо, не открывая глаз. Его голос был хриплым от усталости. — О том ритуале. Из твоего мира. Который может дать нам… пространство.

Она вздрогнула от неожиданности, словно он прочитал ее самые сокровенные мысли. Она подняла на него взгляд. Ее синие глаза в мягком свете камина казались темнее, глубже, в них плескалась смесь отчаяния и решимости.

— А ты… ты снова это почувствовал? — прошептала она.

— Да. Узы… они не только боль и усталость передают. Они передают… намерения. Особенно сильные. — Он сел прямо, внимательно глядя на нее. — Ты серьезно об этом думаешь? Ты уверена, что это сработает? И что это безопасно?

Она медленно кивнула, отложив тяжелую книгу на кровать.

— Я не знаю наверняка, Гарри. Это очень древняя, очень темная магия крови. Почти забытая даже у нас. Ее использовали только в самых крайних, отчаянных случаях, чтобы временно ослабить проклятия связи, подобные нашему. Легенды говорят, что одна капля крови… добровольно отданная одним из связанных… может создать мощный, но кратковременный резонанс, который… обманет Узы. Заставит их думать, что связь стала крепче, и на время ослабит их физическую хватку. Это может дать нам больше пространства. Не два метра, а может… десять? Двадцать? Я не знаю. Но это дало бы нам немного свободы. Немного воздуха. Шанс не быть постоянно под микроскопом у всей школы. Шанс… просто дышать.

— Временно? А насколько временно? — спросил Гарри, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее от смеси ужаса перед темной магией и отчаянной надежды на облегчение.

— Не знаю, — честно ответила она, глядя на свои руки, на тонкие темные линии под кожей. — Может быть, на несколько часов. Может, на целый день. Это зависит от силы самого проклятия, от нашей собственной силы воли и… от силы нашей связи. Но ритуал… он требует не только крови. Он требует абсолютного, полного доверия друг к другу. Мы должны будем… поделиться не только кровью, но и частью своей сути. И он может иметь… непредвиденные побочные эффекты. Он может усилить нашу эмпатическую связь до невыносимого уровня. Или… пробудить в Узах что-то еще худшее. Это огромный риск.

Гарри смотрел на нее, на ее бледное, но решительное юное лицо, на отчаяние и надежду в ее синих глазах. Десять метров свободы… Возможность не шарахаться от каждого случайного толчка в коридоре, возможность сидеть на уроках на разных партах, возможность просто пройтись по двору, не чувствуя себя прикованным… Это казалось недостижимым раем после удушающей двухметровой клетки их проклятия.

— Я… я готов попробовать, — сказал он тихо, но твердо, глядя ей прямо в глаза. — Если ты думаешь, что это может сработать. Если ты готова рискнуть. Я доверяю тебе, Джайна. Больше, чем кому-либо в этой ситуации.

Она смотрела на него долго, ее взгляд был серьезным, пронзительным, она словно взвешивала его слова, его решимость, его доверие. Она видела его страх, но и его отчаянную надежду. Она видела его готовность разделить этот риск с ней. Она медленно, почти незаметно кивнула.

— Хорошо, Поттер. Тогда… тогда попробуем. Но не здесь. И не сейчас. Нам нужно найти уединенное, защищенное место, где нас никто не потревожит. Нам нужно подготовиться ментально. И… мы должны быть готовы ко всему. Это может сработать и дать нам передышку. А может… может сделать все неизмеримо хуже. Ты понимаешь это?

Он кивнул снова, его сердце стучало где-то в горле.

— Понимаю. Но мы должны попробовать. Мы не можем жить так дальше. Мы справимся. Вместе.

Они сидели в тишине у догорающего камина, объединенные не только Узами Крови, но и опасной, хрупкой надеждой, родившейся из отчаяния. Ритуал крови… Жертва… Доверие… Эти слова витали в воздухе комнаты, как предчувствие новой, неведомой бури. Их путь становился все темнее, все опаснее, но они решили идти по нему вместе.

***

Ночь в их общей комнате в башне Гриффиндора была беспокойной. Сентябрьский ветер выл за окнами, заставляя трещину на витраже тихо стонать, словно раненое существо. Огонь в камине почти погас, оставив комнату погруженной в глубокие тени. Гарри долго не мог уснуть, мысли о ритуале крови, о словах Малфоя, об усталости Джайны и о предстоящем Турнире крутились в голове, не давая покоя. Он чувствовал ее присутствие рядом, ее ровное, но неспокойное дыхание, ее внутреннее напряжение через их Узы. Он знал, что она тоже не спит, что она тоже думает об их рискованном плане, взвешивая шансы и опасности.

Наконец, изнеможение взяло свое, и он провалился в сон. Но отдых не пришел. Его разум, перегруженный событиями последних дней, страхами и… чем-то еще, что он боялся признать даже себе, породил видение — странное, абсурдное, совершенно нелепое.

Он оказался в Большом Зале Хогвартса, но это был не тот величественный зал, который он знал. Потолок превратился в бурлящее фиолетовое море, где звезды плавали, как светящиеся медузы. Длинные столы факультетов парили в воздухе под разными углами, покрытые толстым слоем потрескавшегося льда, который хрустел под ногами. Он стоял посреди этого хаоса, его школьная мантия была изорвана в клочья, а шрам на лбу горел так сильно, будто кто-то прижигал его раскаленной кочергой. А перед ним… стояла Джайна.

Но это была не та Джайна, что лежала рядом с ним на кровати. Это была Джайна из его смутных, неосознанных фантазий. Ее простая школьная форма исчезла, сменившись платьем, сотканным словно из чистого, переливающегося лунным светом льда. Оно не было откровенным, но облегало ее стройную фигуру, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию ее тела с пугающей точностью. Ее белоснежные волосы не были собраны в хвост — они свободно струились по плечам и спине, как застывший водопад, сияя в нереальном свете фиолетового моря над головой. Ее синие глаза блестели ярче сапфиров, и она смотрела на него с мягкой, загадочной улыбкой, от которой его сердце заколотилось, как пойманная птица, ударяясь о ребра.

Он не мог отвести взгляд. Это была не Джайна-архимаг, не Джайна-адмирал, не Джайна-его-проклятие. Это была Джайна-мечта. Та, что заставляла его неловко краснеть на уроках, когда она случайно касалась его руки или наклонялась слишком близко, чтобы посмотреть в его учебник. Та, что заставляла его спорить с самим собой по ночам, когда он чувствовал ее тепло рядом и отчаянно хотел, чтобы это было не из-за проклятия. Его горло пересохло. Он почувствовал, как жар заливает лицо, шею, уши — его четырнадцатилетний мозг, смешанный с гормонами и страхом, вопил во весь голос: Она невероятно красивая. Она такая сильная. Она… она рядом. Так близко. Он сделал неуверенный шаг к ней по скользкому льду, его ноги дрожали. Во сне он забыл, что он Избранный, что он герой. Он был просто Гарри. Мальчишкой, которому эта девушка из другого мира нравилась. До безумия нравилась. И он совершенно не знал, что с этим делать.

— Гарри… — прошептала она, ее голос был как шелк, скользящий по гладкому льду, нежный и манящий. Она протянула к нему руку, ее прохладные пальцы коснулись его горящей щеки, оставляя след одновременно и холода, и обжигающего жара. — Ты всегда такой… горячий? Или это только рядом со мной? — Она улыбнулась шире, и их Узы Крови вспыхнули в его сознании — но не болью, а волной чистого, незамутненного тепла, чего-то глубокого, тянущего его к ней, как мотылька на пламя.

Его руки сами собой потянулись к ней, пальцы коснулись ее ледяного платья — оно было холодным, но под ним он чувствовал тепло ее кожи. Он замер, голова закружилась от ее близости, от ее запаха — морозной свежести, соли далекого моря и чего-то неуловимо женственного. Она такая… настоящая. И я… я хочу, чтобы она осталась. Здесь. Со мной. Во сне он забыл про проклятие, про Азерот, про Волдеморта, про Турнир. Он думал только о том, как ее волосы пахнут снегом и ветром, как ее глаза ловят свет фиолетовых звезд, как ее голос звучит, когда она произносит его имя так нежно. Его губы дрогнули, и он прошептал, его голос был хриплым от волнения, но полон чувства:

— Ты… ты лучше всех, кого я когда-либо знал, Джайна.

Слова вырвались сами собой, искренние, идущие из самой глубины его одинокого сердца. Он никогда бы не осмелился сказать это наяву. Никогда. Но здесь, во сне, в этом абсурдном ледяном зале, он мог.

Джайна из его сна наклонилась еще ближе, ее лицо было так близко, что он мог видеть золотые искорки в ее синих глазах. Ее дыхание — прохладное, как зимний ветер — коснулось его губ. Он закрыл глаза, чувствуя, как его неудержимо тянет к ней — не просто страсть, нет, это было что-то теплее, глубже, чище. Ощущение правильности. Словно она и была тем самым якорем, который он искал всю жизнь в этом холодном, враждебном мире. Он подался вперед, чтобы их губы наконец соприкоснулись…

Но прежде чем это случилось, ледяной пол под ними задрожал. Раздался оглушительный треск, и из-под ближайшего парящего стола с грохотом выскочил… Дадли Дурсль. Но не обычный Дадли. А Дадли размером с Хагрида, одетый в обтягивающее красно-золотое трико с огромным гербом Гриффиндора на груди. Его лицо было красным, как вареный рак, а в руках он сжимал старую учебную метлу, которая жалобно трещала под его весом.

— АГА! ГАРРИ! ПОПАЛСЯ! ТЫ ЧТО ТУТ С ДЕВЧОНКОЙ ДЕЛАЕШЬ?! — проревел он своим ужасным, гнусавым голосом, похожим на сирену воздушной тревоги. Он бросился к ним, неуклюже размахивая метлой, как дубиной. — Я ВСЕ МАМКЕ РАССКАЖУ! И ПАПКЕ! ТЕБЕ КОНЕЦ! — Он попытался подпрыгнуть, чтобы ударить Гарри метлой, но его ноги поскользнулись на льду. Он рухнул на пол с грохотом, от которого стены зала затряслись. Его трико не выдержало такого падения и лопнуло с оглушительным звуком рвущейся ткани, обнажая… нет, не то, что можно было ожидать. А огромный, липкий, коричневый пирог с патокой, который с чавкающим звуком вывалился из-под лопнувшего трико и шлепнулся прямо на Джайну, с ног до головы облепив ее липкой, сладкой массой.

Гарри отшатнулся, его рот открылся от шока. Ледяная романтика момента мгновенно испарилась, сменившись диким, неудержимым весельем, смешанным с ужасом перед абсурдностью происходящего. Их Узы Крови резанули — но не болью. Он услышал ее смех — громкий, чистый, безудержный, почти истеричный — который ворвался в его разум, как звон тысячи колоколов. Джайна во сне сидела на льду, вся в патоке, ее ледяное платье было испорчено, волосы слиплись, но она хохотала, схватившись за живот.

— Гарри! Ты… ты это видел?! Ха-ха-ха! Дадли… в трико… с пирогом… О, Свет! Я сейчас умру от смеха! — Ее хохот эхом отскакивал от ледяных стен, и их связь гудела, передавая ее неудержимое веселье прямо ему в грудь, заставляя его смеяться вместе с ней.

Но тут его мозг словно обожгло холодом. Он замер. Его лицо во сне стало багровым от ужаса осознания. Она видит мой сон. Она знает. Она все чувствует. Нашу связь. Все его тайные мысли, его симпатия, его неловкость, его восхищение ею — все это было перед ней, как на ладони. Его глаза расширились от паники. Мне конец. Она меня убьет. Или заморозит. Или… хуже! Расскажет Рону и Гермионе! Я же сгорю со стыда!

Ледяной зал растворился. Дадли с пирогом исчез в облаке липкого дыма. Гарри резко проснулся, рывком сев на кровати. Его сердце колотилось, как бешеное, дыхание было прерывистым, а лоб покрылся холодным потом. Он лежал на своей левой стороне кровати. Джайна лежала на своей правой. Но она не спала. Ее плечи мелко тряслись от сдерживаемого смеха, и тихие всхлипы вырывались из нее наяву. Их Узы Крови пульсировали, передавая остатки ее веселья и его паники. Он понял — она видела все. От начала до конца. От ледяного платья до пирога с патокой.

Он медленно повернул голову. Его глаза встретились с ее синими глазами, которые ярко блестели в полумраке комнаты от смеха и, возможно, слез. Он прохрипел, его голос дрожал от ужаса и смущения:

— Ты… ты это… видела? Все?

Лед в его глазах сменился чистой паникой. Он инстинктивно прикинул расстояние до двери. Если рвануть сейчас, успею ли я добежать до гостиной, прежде чем она меня достанет? Нет, Узы… они меня убьют раньше. Она меня точно превратит в сосульку! Позорную, красную от стыда сосульку!

Джайна приподнялась на локте, ее белые волосы упали на лицо, скрывая часть ее выражения, но он видел, как дрожат ее губы от сдерживаемого смеха. Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть самообладание, но ее голос все равно дрожал от веселья:

— О, Гарри… Я не просто видела. Я чуть не умерла. От смеха. — Она сделала паузу, и ее пальцы нервно сжали одеяло. Их Узы передали ему ее мысль, ясную и триумфальную: «Ага, попался, Поттер! Теперь ты в моих руках!» — Дадли… в трико Гриффиндора… и этот пирог! Это было… это было нечто! Но… — ее голос стал чуть серьезнее, а глаза испытующе сузились, — …начало сна, да? Про ледяное платье? Про то, что я «лучше всех»? Это ведь тоже было, Поттер?

Гарри судорожно сглотнул. Его лицо стало таким красным, что могло бы соперничать с волосами Рона. Он пробормотал, пряча взгляд и желая провалиться сквозь землю:

— Это… это был просто сон! Глупый сон! Я не… я не хотел, чтобы ты… чтобы ты видела… — Его мозг вопил от ужаса и стыда: Она знает! Она все знает! Она будет издеваться надо мной до конца дней! Или заморозит! Точно заморозит! Он инстинктивно сжался, ожидая ледяного заклятия, язвительного комментария или чего похуже.

Но вместо этого он услышал ее смех. Громкий, чистый, раскатистый, как звон колоколов на морозе. Но в этом смехе не было злости или презрения. Был… черный юмор? Облегчение? Что-то сложное, что он не мог понять. Она рухнула обратно на подушку, ее смех заполнил комнату, и их Узы Крови загудели, вибрируя от ее эмоций, странным образом отгоняя его страх и пустоту, оставшуюся после кошмара Грюма и его собственного.

Она вытерла выступившие на глазах слезы, ее голос стал мягче, но в нем все еще слышались нотки стали и привычной насмешки:

— О, Гарри… Ты просто бесценен. Такой предсказуемый в своих подростковых фантазиях. Нет, я не буду тебя морозить… пока. — Ее рука осторожно легла на простыню рядом с его, не касаясь, но сама эта близость была красноречивее слов. Она шепнула, и в ее голосе прозвучало что-то новое, теплое и опасное: — Но ты был прав в одном. Насчет того, что я лучше всех. И ты это знаешь. Не забывай. — Ее тепло волной хлынуло через их связь, и он услышал ее мысль — не просто насмешку, а что-то гораздо более глубокое, почти нежное, но и собственническое: «Ты мне тоже небезразличен, глупый мальчишка. И теперь я это знаю. И ты знаешь, что я знаю. Интересно, что мы будем с этим делать…»

Гарри судорожно выдохнул, чувствуя, как лед паники в его глазах медленно тает, сменяясь смущением и… чем-то еще? Облегчением? Он буркнул, отворачиваясь к стене, чтобы скрыть свою улыбку и пылающие щеки:

— Ты… ты просто невыносимая. — Но его губы дрогнули. Тепло ее близости, тепло ее неожиданного признания (пусть и мысленного, пусть и скрытого за сарказмом) окутало его в этой странной, абсурдной ночи. Ночи, полной кошмаров, нелепых снов и правды, которую он, возможно, не хотел признавать, но которая теперь лежала между ними, как хрупкий ледяной цветок, рожденный из тьмы их Уз Крови.

***

Дни потекли своей чередой, наполненные уроками, домашними заданиями и постоянным, изматывающим присутствием Уз Крови. Гарри и Джайна научились жить в своей двухметровой клетке, их движения стали почти интуитивно синхронными, а их связь — как ментальная, так и эмпатическая — крепла с каждым днем, становясь одновременно и источником поддержки, и причиной постоянного напряжения.

Они спустились в Большой Зал на завтрак под аккомпанемент привычного гула студенческих голосов. Серый утренний свет падал сквозь высокие окна, освещая длинные столы. Рон и Гермиона уже ждали их за гриффиндорским столом. Рон с аппетитом уплетал тост с джемом, а Гермиона была погружена в толстый фолиант с заголовком «Забытые ритуалы крови и симбиотические проклятия». Гарри и Джайна сели рядом, их близость уже не вызывала такого удивления у друзей, но Лаванда Браун и Парвати Патил, сидевшие неподалеку, все равно прекратили шептаться и уставились на них с нескрываемым любопытством.

Рон проглотил кусок тоста и кивнул им, его голос был приглушен жеванием:

— Слышали? Симус вчера весь вечер трепался в гостиной про вас. Говорит, вы как магнитом друг к другу притягиваетесь, даже на шаг разойтись не можете. Я сказал ему, что он бредит и чтобы отстал, но он не унимается. Эти слухи… они повсюду.

Гермиона подняла голову от книги, ее лицо было серьезным и обеспокоенным.

— Это становится проблемой, Гарри, Джайна. Чем больше люди замечают вашу… вынужденную близость, тем сложнее вам будет. Я нашла пару очень старых текстов в Запретной секции библиотеки… Ничего конкретного про ваше проклятие, но есть упоминания о ритуалах крови, которые использовались для временного ослабления подобных уз. Это очень темная и опасная магия, но… возможно, это единственный шанс. Я продолжаю искать.

Джайна медленно кивнула, беря кубок с тыквенным соком. Ее рука слегка дрожала от постоянной усталости.

— Спасибо, Гермиона. Мы… мы сами думаем над этим. Но пока лучше никому не говорить. Чем меньше знают, тем безопаснее.

В этот момент к их столу подошли Фред и Джордж, неся подносы с горой свежих булочек и сияя от гордости. Фред подмигнул Гарри и Джайне:

— Слышали последние новости? Малфой вчера жаловался Снейпу на то, как Грюм его «несправедливо унизил». Говорят, грозился нажаловаться папочке и добиться увольнения Грюма. Ну, мы решили немного… подбодрить бедняжку. Подкинули ему в сумку пару наших новых Бомбочек-Вонючек с ароматом скунса и тухлых драконьих яиц.

Джордж довольно хмыкнул:

— Теперь он благоухает так, что даже слизеринцы от него шарахаются. Думаю, на сегодня ему будет не до вас. Отвлечение обеспечено! А если кто-то еще посмеет к вам лезть — только дайте знать. У нас целый арсенал припасен для особо любопытных и злобных.

Гарри невольно улыбнулся. Тепло дружеской поддержки немного смягчило его тревогу. Их Узы с Джайной передали ее мысль, полную удивления и… тепла? «Они… они действительно хорошие. Заботятся о тебе. Как… как братья, которых у меня никогда не было». Он мысленно ответил: «Да. Они такие. И они теперь и твои друзья тоже. Мы не одни в этом».

День продолжился в привычном ритме уроков, но теперь Гарри и Джайна чувствовали не только любопытные или опасливые взгляды, но и негласную поддержку друзей. На Трансфигурации Рон сел так, чтобы загородить их от Симуса, который все еще бросал на них подозрительные взгляды. На обеде Гермиона завела с Джайной оживленную дискуссию о различиях арканной магии и заклинаний Хогвартса, отгоняя Ли Джордана, который пытался пошутить про их «неразлучный танец». А на перемене Фред и Джордж устроили небольшой переполох у входа в подземелья Слизерина, запустив несколько самовзрывающихся хлопушек, что заставило Малфоя и его свиту быстро ретироваться, забыв про свои колкости в адрес Гарри и Джайны.

Вечером, вернувшись в свою общую комнату в башне Гриффиндора, они снова застали Почти Безголового Ника, парящего у камина и декламирующего какую-то рыцарскую балладу. Джайна устало опустилась в кресло, взяв книгу, а Гарри сел напротив, чувствуя, как их Узы тихо пульсируют спокойствием после напряженного дня.

— Друзья… они действительно помогают, — прошептал он, глядя на огонь. — Даже если это просто мелочи, вроде вонючей бомбы для Малфоя.

Она легонько ткнула его локтем, ее голос был тише и мягче обычного:

— Мелочи складываются в нечто большее, якорь. Пока они рядом, пока мы не одни… мы держимся.

Ник прервал свою балладу, его прозрачные глаза внимательно оглядели их.

— О, да! Я видел сегодня ваших доблестных друзей Уизли! Они отвлекали любопытных зевак с истинно рыцарским рвением! Славные союзники в вашей непростой ситуации! А я, в свою очередь, продолжаю следить за тенями в замке… Здесь что-то шевелится, что-то темное и старое… Я пока не могу понять, что это, но оно наблюдает. Будьте осторожны, юные души!

Гарри кивнул, обменявшись встревоженным взглядом с Джайной. Их повседневность текла своим чередом, окруженная поддержкой друзей и бдительностью призрака. Слухи гудели по школе, Малфой язвил, Грюм продолжал свои безумные уроки, но их главный секрет — решение прибегнуть к ритуалу крови — оставался между ними. Они жили день за днем, шаг за шагом, приближаясь к концу октября, когда должно было произойти что-то важное.

***

Новый день в Хогвартсе начался с легкого моросящего дождя, который тихо стучал по высоким витражам башни Гриффиндора, создавая меланхоличное настроение. Гарри и Джайна проснулись почти одновременно в своей общей комнате, их Узы Крови привычно отозвались тупой усталостью. Они встали синхронно — он потянулся за мантией, она взяла палочку с тумбочки — их утренний ритуал был отлажен до автоматизма за прошедший месяц. Почти Безголовый Ник уже парил у окна, его прозрачный силуэт слегка дрожал в сером утреннем свете. Он приветствовал их с преувеличенно-театральным поклоном:

— Доброе утро, юные страдальцы! Дождливая погода — самое славное время для душераздирающих историй! Хотите послушать балладу о сэре Годрике Гриффиндоре и его трагической дуэли с горным троллем-людоедом?

Джайна устало закатила глаза, поправляя свои белоснежные волосы.

— Только не опять, призрак. Умоляю. Мы и так едва спим из-за твоего ночного бубнежа и храпа Поттера.

Гарри хмыкнул, чувствуя ее раздражение через их связь, но и легкое веселье.

— Он просто пытается нас развлечь, Джайна. Или отвлечь от мрачных мыслей.

Ник обиженно качнул головой, его шея опасно скрипнула.

— Не отвлечь, а проявить заботу! Моя задача, данная мне профессором Дамблдором — следить за вами, юные души! Эта старинная темная магия, что связала вас, непредсказуема! И я здесь, чтобы вы не натворили еще больших бед… или не поддались искушению!

Они спустились в Большой Зал на завтрак. Рон и Гермиона уже ждали их за гриффиндорским столом. Рон с аппетитом поглощал гору бекона, а Гермиона была погружена в изучение той самой книги о магических узах и ритуалах крови. Гарри и Джайна сели рядом, их близость уже стала привычной для друзей, но Рон вдруг нахмурился, с подозрением глядя на Ника, который, как верный страж, последовал за ними и теперь завис над их столом, скорбно вздыхая.

— Погоди-ка, — сказал Рон, проглотив кусок бекона. — А что, Ник теперь с вами все время таскается? Даже в вашу комнату приходит? Это что, официально?

Гарри кивнул, наливая себе тыквенный сок.

— Да. Профессор МакГонагалл его приставила к нам еще когда мы только приехали. Он вроде как наш… эээ… призрак-хранитель. Следит, чтобы проклятие нас не прикончило окончательно. Или чтобы мы сами не прикончили друг друга.

Джайна легонько ткнула его локтем, ее голос был сухим и саркастичным:

— Скорее второе. Или чтобы мы не наделали чего похуже, учитывая обстоятельства.

Рон недоверчиво прищурился, а потом его глаза расширились от внезапной, шокирующей догадки. Он понизил голос до громкого шепота:

— Погоди-ка! Вы двое… живете в одной комнате… спите на одной кровати… должны держаться в двух метрах… и к вам приставили призрака-надзирателя?! Это что же, Дамблдор боится, что вы там… ну… начнете… эээ… того?!

Гермиона с громким стуком захлопнула книгу, ее щеки залила краска возмущения.

— Рональд Уизли! Прекрати немедленно! Это совершенно не смешно и неуместно! У Гарри и Джайны серьезная проблема, смертельно опасное проклятие! А Ник здесь исключительно для их безопасности и поддержки! И вообще, они не такие! Как ты можешь такое подумать?!

Джайна фыркнула, но ее усмешка была натянутой, а взгляд — холодным.

— Спасибо за защиту нашей добродетели, Грейнджер. Мы действительно не идиоты, чтобы усугублять наше и без того паршивое положение. Но твой рыжий друг прав в одном — два метра… это очень мало пространства. Иногда становится… неловко. И весьма неприятно.

Гарри почувствовал, как его щеки тоже горят. Их Узы Крови передали ему волну ее смущения и раздражения. Он мысленно ответил ей: «Он прав, знаешь ли. Эта близость… она сводит с ума. Особенно когда Ник постоянно напоминает о приличиях». Она мысленно кивнула, и он услышал ее ответ, полный сарказма: «Да уж. Наш призрак-хранитель целомудрия. Какая ирония». Рон, все еще озадаченный и слегка шокированный своей догадкой, недоверчиво спросил:

— И что, Ник действительно с этим справляется? Ну, в смысле… он же призрак! Что он может сделать?

Ник обиженно выпрямился, его фигура замерцала ярче. Его голос стал торжественным и немного обиженным:

— Я был рыцарем при жизни, юный Уизли! Честь и долг — превыше всего! Я слежу за ними денно и нощно, дабы темная магия не взяла верх над их душами — ни через боль, ни через… иные, недостойные искушения плоти! Мое присутствие — гарантия их… благоразумия!

Рон скептически хмыкнул, но кивнул.

— Ладно, ладно, верю. Ты вроде парень надежный, Ник. Но все равно… это дико странно.

День продолжился в привычной рутине уроков. На Зельях Снейп снова язвил по поводу их «неразлучной близости», но Рон «случайно» пролил сильно пахнущую настойку валерианы прямо у стола Малфоя, что заставило того весь урок чихать и отвлекло от колкостей в адрес Гарри и Джайны. На обеде близнецы Уизли устроили небольшой переполох с летающими пирогами, которые атаковали слизеринский стол, и Симус с Дином, увлеченные этим зрелищем, забыли про свои вопросы к Гарри и Джайне.

Вечером они вернулись в свою комнату. Ник снова встретил их у камина, готовый продолжить свою рыцарскую балладу. Гарри устало опустился в кресло. Джайна взяла книгу, но ее взгляд был рассеянным. Их Узы Крови тихо пульсировали, напоминая о постоянном напряжении. Гарри заметил, как она невольно сжала подушку, когда он потянулся за кубком с водой, и их руки едва не соприкоснулись над столиком. Два метра — это действительно было очень мало пространства для двух подростков, пусть один из них и был могущественным архимагом в юном теле. Неловкость иногда вспыхивала между ними, как статическое электричество.

— Иногда я забываю, как это… тесно, — прошептал он, скорее для себя.

Она посмотрела на него, и ее голос был тихим, лишенным сарказма:

— Я тоже. Ник… он помогает одним своим присутствием. Напоминает о границах. Но… это не всегда просто. Особенно ночью.

Ник прервал свою декламацию, его полупрозрачные глаза обеспокоенно сузились.

— О! Я чую напряжение! Не ссорьтесь, юные души! И не делайте того, о чем впоследствии можете горько пожалеть! Помните о чести! Я здесь, чтобы хранить мир и… мораль!

Гарри невольно хмыкнул. Джайна легонько ткнула его локтем.

— Мы не ссоримся, призрак. Просто… живем. Пытаемся выжить.

Их повседневность текла своим чередом. Друзья помогали гасить слухи и отвлекать нежелательное внимание. Ник был их постоянной тенью — не только стражем от боли проклятия, но и невольным барьером от потенциальных ссор и неловких моментов, которые их вынужденная близость неизбежно порождала. Рон, убедившись в его «охранной» роли, кажется, немного успокоился, и это укрепило их хрупкий союз перед лицом сплетен и подозрений. Но напряжение росло. Приближался конец октября.

***

К концу октября напряжение в Хогвартсе достигло своего пика. Дни текли в обычном ритме — уроки, домашние задания, перешептывания студентов о Гарри и Джайне, тактическая помощь друзей и бдительное, хотя и несколько назойливое, присутствие Почти Безголового Ника в их комнате, — но воздух буквально гудел от предвкушения. Тридцатое октября, пятница. Слухи о скором прибытии гостей из Шармбатона и Дурмстранга для участия в Триволшебном Турнире достигли апогея. После обеда все занятия были отменены. Профессор МакГонагалл строгим голосом объявила, что все ученики должны собраться во дворе перед замком к шести часам вечера для торжественной встречи делегаций.

Гарри и Джайна спустились из башни Гриффиндора вместе с остальными учениками. Их Узы Крови тянули за собой привычную усталость, но они шли синхронно, плечом к плечу, их темные школьные мантии развевались на холодном октябрьском ветру.

Большой Зал был пуст, все студенты толпились у главного входа, кутаясь в мантии, натягивая шарфы и перчатки. Вечер был холодным и ветреным. Рон и Гермиона догнали их у самых дверей. Рон нетерпеливо подпрыгивал на месте.

— Ну, наконец-то! Хоть что-то интересное произойдет! Надеюсь, эти дурмстранговцы не привезут с собой еще партию соплохвостов!

Гермиона поправила свой гриффиндорский шарф, ее голос был взволнованным от предвкушения.

— Это же Триволшебный Турнир, Рон! Шармбатон и Дурмстранг — две лучшие магические школы Европы! Я читала, что у них совершенно иные подходы к магии! Это будет так познавательно!

Джайна легонько ткнула Гарри локтем, ее мысль мелькнула в его голове, полная сдержанного любопытства: «Интересно. Если у них есть маги, подобные нашим в Кирин-Торе, это может быть действительно весело. Или очень опасно». Он мысленно ответил: «С нашим везением — скорее второе». Она тихо хмыкнула, скрывая усмешку.

Они вышли во двор, который уже был забит сотнями студентов — от испуганных первокурсников до самоуверенных семикурсников. Хагрид стоял у колодца, пытаясь пригладить свою непослушную бороду и волосы (безуспешно). Филч ворчливо расставлял дополнительные магические фонари вдоль дорожки. Профессора выстраивали учеников по факультетам, стараясь придать толпе хоть какое-то подобие порядка. Гарри и Джайна встали рядом с Роном и Гермионой в рядах гриффиндорцев. Их вынужденная близость уже не привлекала такого пристального внимания — друзья привыкли, а остальные были слишком поглощены ожиданием гостей. Даже Малфой, стоявший неподалеку со своими приспешниками, лишь бросил на них короткий ядовитый взгляд и отвернулся — похоже, эффект от бомбочки-вонючки близнецов все еще давал о себе знать.

Дамблдор вышел на крыльцо замка, его длинная серебристая борода мягко развевалась на ветру, а глаза сияли в свете фонарей.

— Дорогие ученики! Наши гости прибудут с минуты на минуту! Прошу вас встретить делегации Шармбатона и Дурмстранга с честью и достоинством, подобающими школе Хогвартс!

Небо быстро темнело, ветер усиливался. И вдруг Ли Джордан, стоявший неподалеку, громко крикнул, указывая пальцем в небо:

— Смотрите! Вон там! Что это?!

Все головы задрались вверх. Высоко в темнеющем небе появилась крошечная точка, которая стремительно росла в размерах, приближаясь к замку. Через минуту стало ясно — это гигантская, небесно-голубая карета, размером с большой дом, влекомая дюжиной огромных крылатых коней с золотистыми гривами и хвостами. Кони были размером со слонов, их мощные крылья с шумом рассекали воздух. Карета с грохотом приземлилась прямо посреди двора, несколько раз подпрыгнув на своих огромных колесах. Студенты восхищенно ахнули. Гарри почувствовал, как их Узы дрогнули от удивления Джайны. Ее мысль была четкой, полна узнавания: «Абиссали? Нет… Пегасы? Огромные! У нас таких использовали только для перевозки королевских особ. Впечатляет».

Дверца кареты, украшенная гербом с двумя скрещенными золотыми палочками, распахнулась, и из нее с грацией, не соответствующей ее размерам, вышла женщина. Она была огромной, даже выше Хагрида, одета в элегантную черную атласную мантию, ее смуглое лицо с крупными чертами было строгим и властным. За ней последовали ученики и ученицы Шармбатона — около дюжины юношей и девушек в изящных голубых шелковых мантиях, которые явно страдали от холодного шотландского ветра и ежились.

Дамблдор шагнул им навстречу, его голос был теплым и радушным:

— Дорогая мадам Максим! Добро пожаловать в Хогвартс! Мы безмерно рады приветствовать делегацию Академии Шармбатон!

Мадам Максим величественно кивнула, ее голос был низким, с сильным французским акцентом:

— Благодарю вас, месье Дамбльдор. Путешествие было долгим. Мои кони устали и требуют ухода и… особого пойла.

Хагрид тут же с энтузиазмом вызвался позаботиться о крылатых конях, и толпа студентов загудела, с любопытством разглядывая элегантных гостей из Франции. Рон восхищенно прошептал:

— Ничего себе… Они все такие… красивые! Особенно вон та блондинка!

Гермиона неодобрительно фыркнула:

— Это Академия Шармбатон, Рон. Они славятся не только магией, но и своей утонченностью и… внешностью. Не пялься так.

Но их шепот был прерван новым событием. Поверхность Черного озера у подножия замка вдруг забурлила, вспенилась. Из темных глубин медленно, как призрак, начал подниматься огромный корабль. Его мачты были высокими и черными, паруса — рваными и темными, словно пропитанными морской солью и ветрами веков. Корабль двигался плавно, беззвучно, пока не причалил к берегу у самой кромки воды. С борта был сброшен трап, и по нему на берег сошли новые фигуры — одетые в тяжелые меховые плащи и шапки. Во главе их шел мужчина среднего роста, с короткой седой бородкой, острыми чертами лица и хитрым, бегающим взглядом.

Дамблдор приветствовал и его:

— Дорогой Игорь! Наконец-то! Добро пожаловать в Хогвартс!

Игорь Каркаров, директор Института Дурмстранг, коротко кивнул, его голос был скользким, вкрадчивым:

— Дамблдор. Рад снова видеть твой замок. Путешествие было… бурным. Холодновато у вас в Шотландии. Но мой корабль выдержал, как всегда.

За ним по трапу спускались ученики Дурмстранга — крепкие, широкоплечие юноши и несколько девушек, молчаливые, с суровыми лицами. И среди них, чуть в стороне от остальных, шел он — Виктор Крам. Болгарский ловец, звезда Чемпионата мира. Он выглядел точно так же, как на поле — мрачный, нелюдимый, с крючковатым носом и густыми черными бровями. Но в его походке, во взгляде темных глаз чувствовалась сила и уверенность.

Рон снова восхищенно ахнул, присоединяя свой голос к гулу толпы:

— Это же Крам! Настоящий Виктор Крам! Я видел, как он поймал снитч! Он здесь! В Хогвартсе! Я и подумать не мог, что он еще студент!

Студенты Хогвартса загудели еще громче, многие показывали пальцами на Крама. Но Гарри почувствовал, как их Узы Крови снова напряглись — Джайна внимательно, почти изучающе смотрела на Крама. Ее мысль мелькнула в его сознании, холодная и аналитическая: «Воин. Не просто игрок. В его глазах — сталь. И опыт битвы. Как у наших лучших воинов из Альянса или Орды».

Он тихо спросил ее:

— Ты его знаешь? Или кого-то похожего?

Она медленно покачала головой, не отрывая от Крама взгляда.

— Нет. Но я чувствую… силу. Не только магическую. Он опасен.

Дамблдор пригласил гостей в замок, и вся процессия — профессора, студенты Хогвартса, делегации Шармбатона и Дурмстранга — двинулась к главным дверям. Гарри и Джайна шли рядом, их шаги были синхронны, а толпа вокруг шумела и гудела от возбуждения. Малфой, проходя мимо них со слизеринцами, которые с подобострастием смотрели на дурмстранговцев, бросил через плечо:

— Что, Поттер, твоя ледяная тень тоже будет пялиться на знаменитого Крама? Или вы оба слишком заняты друг другом?

Джайна ответила холодно, не удостоив его взглядом:

— Лучше смотреть на настоящего воина, чем на трусливого хорька, Малфой.

Рон хмыкнул, а Гермиона обеспокоенно прошептала:

— Они вас точно заметят. Ваша близость… она бросается в глаза. Будьте осторожны.

***

После эффектного прибытия гостей все снова собрались в Большом Зале. Атмосфера была наэлектризована до предела. Столы ломились от еще более изысканных яств, чем обычно. Воздух гудел от возбужденных голосов на разных языках. Гарри и Джайна сидели за гриффиндорским столом вместе с Роном и Гермионой, их Узы Крови тихо пульсировали среди всеобщего шума и суеты. Делегация Шармбатона, включая нескольких поразительно красивых девушек, которые вызвали восхищенные вздохи у Рона и других мальчишек, расположилась за столом Когтеврана. Они кутались в свои тонкие шелковые мантии и с явным неодобрением разглядывали замок. Дурмстранговцы, включая мрачного Виктора Крама, который тут же стал объектом всеобщего внимания, сели за стол Слизерина, где их с подобострастием приветствовали Малфой и его компания. Их тяжелые меховые плащи резко контрастировали с темно-зеленой формой слизеринцев.

Еда была великолепной. К традиционным блюдам Хогвартса добавились изысканные французские деликатесы — вроде буйабеса, ароматного рыбного супа, который с любопытством пробовала Гермиона, — и сытные, тяжелые блюда, очевидно, для делегации Дурмстранга — густой мясной гуляш и какие-то темные колбаски, на которые с восторгом набросился Рон.

— Ого! Если они всегда так едят, я бы точно поехал учиться в Дурмстранг! — пробормотал он с набитым ртом.

Гермиона неодобрительно фыркнула:

— Не говори глупостей, Рон. Там наверняка ужасно холодно и очень строгие порядки. И я слышала, они изучают Темные Искусства. Тебе бы там точно не понравилось.

Гарри почувствовал, как их Узы Крови снова дрогнули — Джайна внимательно смотрела на Виктора Крама, который сидел за слизеринским столом рядом с директором Каркаровым и о чем-то тихо с ним переговаривался. Ее мысль была короткой, но емкой: «Он силен. Очень силен. И не только физически. В нем есть… стержень. Как у наших опытных воинов или магов».

Он тихо спросил ее:

— Ты действительно так думаешь? Что он сильный?

Она медленно кивнула, не отрывая от Крама взгляда.

— Да. Не только в квиддиче. Я чувствую его… ауру. Она… плотная. Сконцентрированная. Он привык сражаться. И побеждать.

Малфой, сидевший неподалеку и явно подслушивавший их разговор, снова не удержался от язвительного комментария:

— Что, Поттер, твоя ледяная тень уже запала на знаменитого Крама? Хотите подойти и попросить автограф? Может, он распишется на твоем шраме?

Джайна ответила холодно, даже не повернув головы в его сторону:

— Лучше иметь автограф настоящего чемпиона, чем такого ничтожества, как ты, Малфой.

Рон хмыкнул от удовольствия, а Гермиона прошептала:

— Не обращайте на него внимания. Он просто завидует. Они все сейчас заняты гостями и предстоящим Турниром.

Когда тарелки опустели и десерты были съедены, Дамблдор снова поднялся. Его длинная серебристая борода ярко блестела в свете тысяч свечей. Зал мгновенно затих, сотни пар глаз обратились к нему.

— Добрый вечер еще раз, дорогие ученики Хогвартса, уважаемые гости из Шармбатона и Дурмстранга! — начал он, его голос звучал торжественно и гулко под сводами Большого Зала. — Сегодня мы все стали свидетелями знаменательного события — прибытия делегаций для участия в возрожденном Триволшебном Турнире! Турнире, который призван проверить не только магическое мастерство, но и отвагу, ум и честь юных волшебников! И сейчас настало время представить вам того, кто беспристрастно выберет достойнейших из достойных для участия в этом великом состязании!

Он величественно взмахнул рукой, и двери Большого Зала снова распахнулись. В проем вошел мистер Филч, с трудом неся перед собой большой деревянный ларец, украшенный искусной резьбой, но старый и потрепанный временем. Он с видимым усилием водрузил ларец на стол перед Дамблдором.

— Это — Кубок Огня! — провозгласил Дамблдор, кладя руку на крышку ларца. — Древний и могущественный магический артефакт, который и выберет по одному чемпиону от каждой из трех школ. Все желающие принять участие в Турнире должны четко написать свое имя и название своей школы на куске пергамента и бросить его в Кубок до завтрашнего вечера. Но я должен вас предупредить со всей серьезностью: Триволшебный Турнир — это не игра! Это опасное испытание, требующее незаурядных магических способностей и зрелости! Поэтому Министерство магии установило нерушимое возрастное ограничение! К участию в Турнире будут допущены только те ученики, кому уже исполнилось семнадцать лет! Чтобы исключить возможность нарушения этого правила со стороны особо юных и пылких смельчаков, я лично начерчу вокруг Кубка Огня возрастную черту, которую не сможет пересечь ни один ученик младше семнадцати лет!

Малфой снова презрительно фыркнул и прошептал Крэббу так громко, чтобы слышали все вокруг:

— Ха! Как будто это остановит знаменитого Поттера! Он всегда находит способ влезть туда, куда ему не положено! Спорим, он как-нибудь проскользнет!

Гарри сжал кулаки под столом, чувствуя прилив гнева. Но их Узы передали ему спокойную, холодную мысль Джайны: «Пусть треплется, этот хорек. Нам сейчас не до него. Слушай внимательно». Он с трудом сдержался и кивнул ей едва заметно.

Дамблдор взмахнул палочкой. Филч с явным усилием откинул тяжелую крышку ларца. Из глубины его поднялся сам Кубок Огня — грубо вырезанная деревянная чаша, до краев наполненная пляшущим, искрящимся голубовато-белым пламенем. Зал восхищенно ахнул. Огонь в Кубке казался живым, он извивался и потрескивал, выбрасывая вверх снопы золотых искр.

Рон восхищенно выдохнул:

— Вот это да… Круто…

Дамблдор улыбнулся, его глаза сверкнули в отблесках магического пламени.

— Кубок Огня будет установлен в Главном Холле до завтрашнего вечера. У вас есть двадцать четыре часа, чтобы принять решение. А завтра вечером, на празднике Хэллоуина, Кубок назовет нам имена трех чемпионов! Трех избранных, которым предстоит сразиться за честь своей школы и вечную славу! А теперь — всем желаю спокойной ночи! Дорогим гостям — добро пожаловать и приятного отдыха! Всем ученикам — набирайтесь сил перед началом учебных будней и… Турнира!

Зал снова загудел от возбужденных голосов. Студенты начали подниматься из-за столов, обсуждая Турнир, возрастное ограничение и шансы своих школ. Гарри и Джайна тоже встали, их Узы заставили их двигаться синхронно среди толпы. Рон подошел к ним, его голос был полон разочарования:

— Семнадцать лет, а? Ну вот, облом! Так хотелось поучаствовать! Тысяча галлеонов!

Гермиона неодобрительно покачала головой:

— Рон, это к лучшему! Ты слышал Дамблдора? Турнир смертельно опасен! Не стоит рисковать жизнью ради славы и денег!

Они направились к выходу из Большого Зала, а затем к башне Гриффиндора. Их Узы Крови тихо пульсировали среди галдящей толпы. Малфой, проходя мимо них со своими дружками, бросил напоследок язвительную фразу:

— Уверен, Поттер все равно найдет способ пролезть! Он же у нас особенный! Наверняка его ледяная тень ему поможет!

Джайна легонько ткнула Гарри локтем, ее голос был тихим, но твердым:

— Пусть болтает, якорь. Мы знаем правду. И у нас своих проблем хватает.

Они поднялись в свою комнату. Почти Безголовый Ник уже ждал их у камина, готовый начать очередную рыцарскую историю. Но их мысли были далеко. Кубок Огня… Триволшебный Турнир… Возрастное ограничение… Предстоящий год обещал быть не просто трудным — он обещал быть опасным. И их проклятие, их Узы Крови могли стать либо их самой большой слабостью, либо их неожиданным оружием в грядущих испытаниях.

Глава 12. Имена в огне

Утро тридцать первого октября, Хэллоуин, пришло с первым легким морозцем, который посеребрил траву вокруг Хогвартса тонким слоем инея. После шумного прибытия гостей из Шармбатона и Дурмстранга и объявления Триволшебного Турнира повседневность Гарри и Джайны изменилась. Замок гудел от ожидания, студенты шептались о предстоящем выборе чемпионов, но их мысли были заняты другим — их проклятием, его изменившейся природой и их собственной хрупкой связью.

Они проснулись в своей общей комнате в башне Гриффиндора почти одновременно. Узы Крови привычно отозвались тупой усталостью, но вчерашний день, полный поддержки друзей и их собственный тихий вечерний разговор, оставили после себя странное чувство… спокойствия? Или смирения? Их движения были синхронными, отработанными до автоматизма — он натянул мантию, она взяла палочку с тумбочки. Почти Безголовый Ник уже парил у камина, его прозрачная фигура мерцала в утреннем свете. Он с энтузиазмом декламировал что-то о рыцарских турнирах и чести.

— Доброе утро, юные души! — прогудел он, заметив, что они проснулись. — Великий день! Сегодня Кубок Огня выберет героев! Как в старые добрые времена, когда честь и отвага ценились превыше всего!

Джайна хмыкнула, поправляя свои белоснежные волосы, которые теперь лежали мягкими волнами на плечах.

— Пусть выбирает кого угодно, призрак. Лишь бы не нас. Нам бы самим выжить в этой вашей школе.

Гарри молча кивнул, их Узы передали ему ее глубокую усталость, скрытую за привычным сарказмом. Он добавил тихо:

— Да. Главное, чтобы нас сегодня оставили в покое.

Они спустились в Большой Зал на завтрак. Шум и гам стояли невообразимые. Студенты всех трех школ сидели за своими столами, но атмосфера была наэлектризована ожиданием. Шармбатонцы, кутаясь в свои тонкие голубые мантии, с любопытством разглядывали заколдованный потолок, где вместо облаков теперь летали маленькие летучие мыши. Дурмстранговцы в тяжелых мехах сидели за столом Слизерина, мрачно переговариваясь между собой и бросая оценивающие взгляды на учеников Хогвартса. Рон и Гермиона уже ждали их за гриффиндорским столом. Рон с аппетитом поглощал гору оладий с джемом, а Гермиона нервно листала книгу о правилах Триволшебного Турнира.

— Вы только посмотрите! — возбужденно сказал Рон, жуя. — Все только и говорят о Кубке! Фред и Джордж вчера полночи не спали, все пытались придумать, как обмануть возрастную черту Дамблдора. Говорят, пробовали зелье старения.

Гермиона скептически фыркнула, не отрываясь от книги:

— Глупости. У них ничего не выйдет. Возрастная магия Дамблдора — это не шутка. Интересно, кого же все-таки выберут от Хогвартса? Седрика? Или, может, Анжелину Джонсон?

Гарри и Джайна сели рядом. Их вынужденная близость все еще привлекала любопытные взгляды, особенно со стороны гостей. Красивая шармбатонка с длинными светлыми волосами что-то шепнула своей подруге, кивая в их сторону. Несколько дурмстранговцев хмуро посмотрели на них. Но их друзья уже привыкли. Их Узы слегка дрогнули — Джайна мысленно передала: «Пусть пялятся. Глупые дети. Нам не до их игр и турниров». Гарри мысленно ответил: «Точно. Лишь бы сегодня никто не пытался нас разлучить».

После завтрака все студенты — и хозяева, и гости — потянулись в Главный Холл, где в центре, на высоком постаменте, стоял Кубок Огня. Его грубая деревянная чаша была наполнена ярко-голубым пламенем, которое весело потрескивало и выбрасывало вверх золотые искры. Вокруг Кубка на полу сияла тонкая золотая линия — возрастная черта, начертанная Дамблдором.

Старшекурсники, которым уже исполнилось семнадцать, с волнением и надеждой бросали в пламя Кубка свернутые кусочки пергамента со своими именами. Младшие ученики стояли вокруг, с завистью глядя на них и возбужденно перешептываясь о славе и тысяче галлеонов призовых. Внезапно толпа расступилась, и к Кубку решительно направились Фред и Джордж Уизли. В руках они держали маленькие флакончики с мутной жидкостью. На их лицах сияли хитрые ухмылки.

— Ну что, смотрите и учитесь, мелюзга! — громко объявил Фред, обращаясь к толпе. Они с Джорджем одновременно выпили содержимое флаконов. В тот же миг у обоих выросли длинные седые бороды, а волосы на головах поседели. Толпа ахнула, а затем рассмеялась.

— Гениально! — крикнул Ли Джордан. — Зелье Старения!

Фред и Джордж, гордо выпятив грудь и поглаживая свои новообретенные бороды, решительно шагнули через золотую линию.

Но не успели они подойти к Кубку, как пламя в нем вспыхнуло ярко-красным. Раздался громкий хлопок, и невидимая сила отбросила близнецов назад. Они рухнули на пол, а их седые бороды исчезли, сменившись… длинными, густыми, совершенно одинаковыми седыми бородами, свисающими до пояса.

Толпа покатилась со смеху. Из-за колонны вышел Дамблдор, его глаза весело блестели за очками.

— Я же предупреждал вас, джентльмены, — сказал он с улыбкой. — Возрастная черта — это вам не шутки. А теперь, будьте добры, шагом марш в больничное крыло! Мадам Помфри наверняка найдет средство от излишней растительности на лице.

Под оглушительный хохот студентов Фред и Джордж, сердито дергая друг друга за бороды, поплелись прочь.

Рон хмыкнул:

— Говорил же им, что не выйдет. Идиоты. Интересно, кто же все-таки будет от нас? Наверное, Седрик.

Гарри и Джайна стояли чуть в стороне от толпы, наблюдая за этой сценой. Их Узы передали ему ее мысль, полную снисходительной иронии: «Забавно, но невероятно глупо. Рисковать из-за игры… У нас в Азероте за такую детскую выходку их бы просто выпороли. Или заморозили бы им бороды до весны».

Он тихо шепнул ей:

— Кого выберут, как думаешь? От Хогвартса?

Она пожала плечами, ее взгляд скользнул по толпе.

— Не знаю. Этот твой Седрик кажется… достойным. Умный, спокойный, сильный. А от других школ… тот болгарин, Крам. Он точно будет участвовать. А от французов… может, та красивая блондинка?

***

День тянулся мучительно долго. Студенты то и дело подбегали к Кубку, бросая в него свои имена или просто глазея. Гости из Шармбатона и Дурмстранга тоже проявляли активность. Виктор Крам молча, под восхищенными и завистливыми взглядами, бросил свой пергамент в голубое пламя. Несколько красивых девушек из Шармбатона, включая ту самую блондинку, о которой говорила Джайна, тоже опустили свои имена. Малфой, проходя мимо Гарри и Джайны со своей свитой, снова не удержался от язвительного замечания:

— Что, Поттер, твоя ледяная тень не дает тебе подойти к Кубку? Или просто боишься, что он тебя не выберет? Жалко, что таких неудачников, как вы, не допускают к настоящим испытаниям. Слишком заняты тем, чтобы держаться друг за дружку.

Джайна ответила холодно, не поворачивая головы:

— Завидуй молча, Малфой. Тебе до этого Кубка так же далеко, как до ума и чести. Лучше бы тебе вообще до него не доползти.

Он презрительно фыркнул, но отошел, явно не желая снова нарваться на ее гнев или на Грюма. Рон, подошедший к ним, прошептал:

— Он сам бы никогда не рискнул бросить свое имя. Трусливый хорек.

К вечеру ажиотаж вокруг Кубка немного спал. Холл опустел. Кубок Огня продолжал гореть ровным голубым пламенем в центре зала, ожидая своего часа. Гарри и Джайна вернулись в башню Гриффиндора вместе с друзьями. Их жизнь текла своим чередом, в тени проклятия. Толпа, любопытные взгляды, злобные шепотки — все это усиливало давление, делало их изоляцию еще более ощутимой. Но они оставались лишь зрителями в этой драме с Турниром. Рон и Гермиона горячо обсуждали возможных чемпионов. Ник в их комнате снова начал бубнить про рыцарскую славу и честь. А их Узы Крови тихо пульсировали своими собственными, скрытыми от всех заботами, далекими от сияющего огня Кубка.

***

Вечер Хэллоуина окутал Хогвартс особой, волнующей атмосферой. Большой Зал сиял от праздничных украшений: сотни вырезанных тыкв со свечами внутри парили под заколдованным потолком, отбрасывая оранжевые блики на лица студентов. Летучие мыши носились между свечами. Столы ломились от традиционных хэллоуинских угощений — тыквенных пирогов, яблок в карамели, конфет всех сортов и огромных кувшинов с тыквенным соком. Гарри и Джайна спустились из башни Гриффиндора вместе с остальными учениками. Их Узы Крови тихо пульсировали привычной усталостью, но они двигались синхронно, их темные мантии шелестели в такт шагам по каменным плитам.

В зале уже царил возбужденный гул — студенты Хогвартса, Шармбатона и Дурмстранга расселись за своими столами (гости снова присоединились к Когтеврану и Слизерину соответственно). Воздух буквально дрожал от нетерпеливого ожидания. Рон и Гермиона уже ждали их за гриффиндорским столом. Рон нервно поглощал тыквенный пирог, а Гермиона теребила в руках свою салфетку, ее взгляд был прикован к Кубку Огня, который снова установили перед преподавательским столом.

— Ну, наконец-то! — сказал Рон с набитым ртом, когда Гарри и Джайна сели рядом. Их близость уже почти не привлекала внимания — друзья привыкли, а гости были слишком заняты ожиданием выбора чемпионов. — Я думал, вы пропустите все самое интересное! Все только и гадают, кого же выберет Кубок!

Гермиона кивнула, ее голос был тихим от волнения:

— Это действительно исторический момент. Три школы… три чемпиона… Надеюсь, от Хогвартса выберут кого-то действительно достойного. Седрика, например.

Гарри кивнул, но его мысли были далеко от Турнира. Он чувствовал беспокойство Джайны через их Узы. Она тихо сказала ему, так, чтобы слышал только он: «Слишком много народу. Слишком много эмоций. Проклятие… оно становится тяжелее. Будь начеку». Он мысленно ответил: «Я рядом. Держись». Она едва заметно кивнула, ее пальцы под столом коснулись его руки.

Еда исчезала с тарелок с невероятной скоростью. Рон продолжал есть, словно боясь, что еда исчезнет до объявления чемпионов. Фред и Джордж, уже избавившиеся от своих бород (хотя и с небольшими ожогами от контрзаклятия мадам Помфри), громко спорили о шансах разных кандидатов. Малфой, сидевший за столом Слизерина, бросал через зал ядовитые взгляды на Гарри и Джайну, но больше ничего не говорил.

Когда тарелки опустели, а десерты были съедены, Дамблдор поднялся. Его длинная серебряная мантия сверкала в свете свечей. Зал мгновенно затих. Сотни пар глаз устремились к нему и к Кубку Огня.

— Итак, момент настал! — провозгласил Дамблдор, его голос гудел под сводами зала. — Кубок Огня почти готов сделать свой выбор. Когда имена чемпионов будут названы, я попрошу их подойти сюда, пройти вдоль преподавательского стола и войти в соседнюю комнату, — он указал на дверь за своей спиной, — где они получат первые инструкции.

Он взмахнул палочкой. Все свечи в зале, кроме тех, что горели внутри тыкв, погасли. Зал погрузился в полумрак, освещаемый лишь зловещим голубым пламенем Кубка Огня. Пламя в Кубке внезапно вспыхнуло ярче, заискрилось, а затем стало ярко-красным. Через мгновение из огня вылетел первый, слегка обгоревший по краям кусок пергамента. Дамблдор ловко поймал его.

В зале стояла мертвая тишина. Дамблдор поднял пергамент и громко прочитал:

— Чемпионом Дурмстранга становится… Виктор Крам!

За столом Слизерина раздались бурные аплодисменты. Крам поднялся, сутулясь, и под аплодисменты прошел к Дамблдору, а затем скрылся в боковой комнате.

Пламя Кубка снова стало красным, и вылетел второй кусок пергамента.

— Чемпионом Шармбатона становится… Флёр Делакур!

За столом Когтеврана раздались восторженные крики и аплодисменты. Красивая блондинка, о которой говорила Джайна, грациозно поднялась и, улыбаясь, проследовала за Крамом.

И вот, третий кусок пергамента взлетел из красного пламени. Дамблдор поймал его.

— Чемпионом Хогвартса становится… — он сделал паузу, и напряжение в зале стало почти невыносимым, — Седрик Диггори!

Стол Пуффендуя взорвался оглушительным ревом. Студенты вскакивали на ноги, обнимая Седрика, который, сияя от счастья, но слегка смущенный, поднялся и под аплодисменты всего зала пошел к боковой комнате.

— Превосходно! — провозгласил Дамблдор, улыбаясь трем чемпионам, когда аплодисменты немного стихли. — Теперь у нас есть три чемпиона! Я уверен, что…

Но Дамблдор осекся. Пламя в Кубке Огня снова вспыхнуло ярко-красным. Оно заискрилось, затрещало. И из него медленно, словно нехотя, вылетел… четвертый кусок пергамента.

Дамблдор инстинктивно протянул руку и поймал его. Он уставился на пергамент. В зале воцарилась гробовая тишина. Все взгляды были прикованы к директору. Он медленно развернул пергамент. Его брови поползли вверх. Он прокашлялся и прочитал дрогнувшим, но громким голосом, который эхом разнесся по затихшему залу:

— Гарри Поттер… и Джайна Праудмур.

На мгновение воцарилась абсолютная, мертвая тишина. А затем зал взорвался. Но не аплодисментами. А хаосом.

Гарри почувствовал, как их Узы Крови буквально взорвались — не болью, а шоком, неверием, ужасом. Его сердце заколотилось так сильно, что отдавало в ушах. Рядом Джайна резко вскочила на ноги, ее кулаки сжались, лицо стало белым как мел. Зал загудел, как растревоженный улей. Студенты повскакивали с мест, крича, показывая на них пальцами, перешептываясь.

Рон потрясенно ахнул:

— Что?! Гарри?! Джайна?! Но… как?!

Гермиона выронила кубок с соком, который с грохотом покатился по полу. Ее глаза были круглыми от ужаса и неверия.

— Это… это невозможно! Вам же нет семнадцати!

Малфой вскочил на ноги за столом Слизерина и злорадно расхохотался, его голос прорезал общий шум:

— Поттер! Я же говорил! Я же говорил, что он найдет способ влезть! И свою тень притащил! Жулик! Обманщик!

Слизеринцы подхватили его смех, но в их глазах тоже было недоумение. Гриффиндорцы замерли в шоке. Симус пробормотал:

— Оба? Сразу оба? Это что, какая-то дурацкая шутка?

Фред и Джордж переглянулись, их лица были растерянными. Фред крикнул Дамблдору:

— Профессор! Вы уверены?! Это какая-то ошибка!

Гости тоже пришли в ярость. Мадам Максим поднялась во весь свой гигантский рост, ее голос прогремел над залом:

— Мсье Дамбльдор! Это возмутительно! Явное нарушение правил! Две школы — три чемпиона! А не четыре! И уж точно не пять! Шармбатон протестует!

Игорь Каркаров шагнул вперед, его лицо пылало от гнева, глаза сверкали.

— Хогвартс жульничает! Это подлог! Двое чемпионов от одной школы — это неслыханно! Дурмстранг не будет участвовать в этом фарсе!

Виктор Крам мрачно сжал челюсти, глядя на Гарри и Джайну с нескрываемым подозрением. Флёр Делакур презрительно фыркнула. Седрик Диггори обернулся от двери, его честная улыбка исчезла, сменившись полным недоумением и растерянностью.

Преподаватели за столом тоже зашевелились. Профессор МакГонагалл была бледна как полотно. Профессор Снейп скривился, словно проглотил лимон, его взгляд был полон яда. А Грозный Глаз Грюм замер, его магический глаз бешено завращался, фиксируясь то на Гарри, то на Джайне.

Дамблдор поднял руки, пытаясь призвать к тишине, но голоса не стихали. Наконец, он рявкнул так громко, что стены задрожали:

— ТИХО! — Зал неохотно замолчал. — Гарри Поттер! Джайна Праудмур! Подойдите сюда, пожалуйста!

Гарри почувствовал, как ноги стали ватными. Он посмотрел на Джайну. Она кивнула ему, ее лицо было бледным, но решительным. Их Узы не давали выбора. Они встали и медленно пошли к преподавательскому столу. Толпа студентов расступалась перед ними, провожая их градом взглядов — недоуменных, гневных, любопытных, сочувствующих. Их мысли слились в одну, полную ужаса и неверия: «Я этого не делал! / Я этого не делала!» И мысленный ответ друг другу: «Я знаю. / И я знаю». А затем: «Кто-то знает про нас. Про Узы. И использует это».

Они подошли к столу, их шаги были синхронны, лица — бледными. Весь зал смотрел на них.

Профессор МакГонагалл прошептала Дамблдору:

— Альбус, это какая-то ужасная ошибка… Они не могли…

Он медленно покачал головой, его взгляд был прикован к четвертому куску пергамента. Грюм подошел ближе, тяжело хромая. Его голос был грубым:

— Кто-то подсунул их имена. Обошел возрастную черту. Сильная магия Конфундус на Кубке. Постоянная бдительность! Надо отменить выбор! Это ловушка!

Гарри выдавил сквозь стиснутые зубы:

— Мы не бросали наши имена в Кубок! Клянусь!

Джайна добавила, ее голос был холоден, как лед:

— Это не наша игра. Мы не хотели участвовать.

Дамблдор посмотрел на них долгим, пронзительным взглядом, словно пытаясь заглянуть им в души.

— Я верю вам, — сказал он наконец тихо. Но затем его голос снова стал громким, обращенным ко всем: — Идите в комнату за залом. К остальным чемпионам. Мы должны разобраться в этом.

Они повернулись и под гул голосов, крики протеста и недоуменные взгляды направились к двери за преподавательским столом. Рон смотрел им вслед с выражением шока и… недоверия? Гермиона выглядела испуганной, но в ее глазах была и решимость.

Хэллоуин, праздник веселья и страшилок, только что превратился в их личный кошмар. Их проклятие, их Узы Крови, только что стали их публичной цепью. А Кубок Огня подбросил им загадку, которая спутала все их планы и поставила их жизни под новую, смертельную угрозу.

***

Гарри и Джайна толкнули тяжелую дубовую дверь за преподавательским столом и вошли в небольшую, уютную комнату. Здесь уже находились трое других чемпионов — Виктор Крам, мрачно прислонившийся к каминной полке, Флёр Делакур, грациозно стоявшая у окна, и Седрик Диггори, который нервно расхаживал по комнате. Их Узы Крови тихо пульсировали смятением и тревогой, шаги по ковру были синхронны, а взгляды новых «коллег» по несчастью — смесь любопытства, подозрения и откровенной враждебности — буквально впились им в спины. Комната была обставлена удобными креслами, на стенах висели портреты бывших директоров Хогвартса, в камине весело потрескивал огонь. Но уютная атмосфера мгновенно испарилась, когда вслед за ними в комнату ворвались взрослые: Дамблдор, профессор МакГонагалл, профессор Снейп, Грозный Глаз Грюм, мадам Максим, Игорь Каркаров и Барти Крауч-старший из Министерства магии. Дверь за ними с силой захлопнулась, отрезая их от шума Большого Зала, и тут же начался ожесточенный, яростный спор.

Игорь Каркаров первым шагнул вперед, его лицо было искажено гневом.

— Это обман! Чистой воды обман! — рявкнул он, тыча дрожащим пальцем в сторону Гарри и Джайны. — Хогвартс намеренно подсунул еще двоих своих учеников! Дурмстранг не потерпит такого жульничества! Мы протестуем!

Мадам Максим выпрямилась во весь свой гигантский рост, ее огромная фигура буквально нависла над столом в центре комнаты.

— Я полностью согласна с директором Каркаровым! — прогремела она своим низким голосом с сильным французским акцентом. — Шармбатон требует справедливости! Правила Турнира ясны: три школы — три чемпиона! А не четыре! И уж тем более не пять! Это нарушение всех договоренностей!

Профессор Снейп медленно скрестил руки на груди, его губы скривились в ядовитой усмешке.

— Очевидно, Поттер снова нашел способ оказаться в центре внимания и нарушить все правила. И на этот раз притащил с собой свою… экзотическую спутницу. Удивительная способность попадать в неприятности. Или сознательно их создавать.

Гарри сжал кулаки, чувствуя, как их Узы передали ему волну ледяной ярости от Джайны. Он не выдержал и крикнул:

— Мы не бросали наши имена! Это неправда! Кто-то нас подставил!

Джайна шагнула вперед, ее голос был холоден, как сталь, и резок, как удар кнута:

— Это не наша вина! Мы даже не подходили к этому вашему Кубку! И уж точно не хотели участвовать в этой вашей опасной игре!

Дамблдор поднял руку, призывая к тишине, но его голубые глаза строго, почти сурово смотрели на Гарри и Джайну.

— Гарри, Джайна, посмотрите мне в глаза. Вы клянетесь своей магией, что не бросали свои имена в Кубок Огня и не просили никого сделать это за вас?

— Клянусь! — хором ответили они, их голоса слились в один, полный отчаяния и обиды.

Профессор МакГонагалл покачала головой, ее лицо было бледным, губы плотно сжаты.

— Альбус, но это же невозможно… Им обоим только четырнадцать! Они не могли пересечь возрастную черту! Это требует очень мощной магии Конфундус, направленной на Кубок!

Грозный Глаз Грюм подошел ближе, тяжело хромая. Его магический глаз бешено завращался, поочередно фиксируясь то на Гарри, то на Джайне.

— Кто-то обошел черту, это точно! — прорычал он. — Кто-то очень сильный и хитрый. И сделал это так, чтобы Кубок выбрал именно их двоих! Вместе! Из-за их связи! Это ловушка, Дамблдор! Очевидная ловушка! Постоянная бдительность! Нужно немедленно отменить этот выбор! Переиграть!

Мистер Крауч, до этого стоявший молча у стены, бледный и напряженный, шагнул вперед. Его голос был холоден и лишен эмоций, как у чиновника, зачитывающего приговор:

— Это невозможно. Выбор Кубка Огня — это нерушимый магический договор. Имена названы. Обратного хода нет.

Каркаров презрительно фыркнул:

— Магический договор? Барти, не неси чушь! Это абсурд! Трое чемпионов от Хогвартса — это явное и преднамеренное жульничество! Дурмстранг не будет в этом участвовать! Мы уезжаем!

Мадам Максим решительно кивнула:

— Шармбатон присоединяется к протесту! Моя чемпионка не будет соревноваться с тремя противниками от одной школы! Это неравные условия!

Дамблдор повернулся к Краучу, его тон стал резче, настойчивее:

— Барти, ты уверен? Последствия нарушения договора… они действительно так страшны? Ситуация беспрецедентная! Дети не могут участвовать!

Крауч сжал ручку своей трости, его взгляд на мгновение дрогнул, но он твердо кивнул.

— Абсолютно уверен, Альбус. Кубок Огня — это артефакт древней и могущественной магии. Если имена были выброшены из Кубка, названные обязаны участвовать в Турнире. Отказ будет расценен как нарушение магического договора. И последствия… они могут быть гораздо хуже, чем сам Турнир. Для тех, кто откажется. Смерть или потеря магии — вот что говорят легенды.

Его голос был тверд, но в нем промелькнула какая-то странная, почти фанатичная убежденность. Он быстро добавил, словно спохватившись:

— Однако… это не означает, что Хогвартс получает несправедливое преимущество. Правила Турнира должны быть скорректированы с учетом сложившейся ситуации.

Каркаров всплеснул руками, его бородка затряслась от негодования.

— Скорректированы?! Да это же фарс! Полный фарс! Дурмстранг не примет участия в этом цирке! Мы уходим!

Мадам Максим подхватила его:

— И Шармбатон тоже! Мы не станем мириться с таким вопиющим нарушением правил и духа Турнира!

Флёр Делакур, до этого молчавшая и с презрением разглядывавшая Гарри и Джайну, шагнула вперед. Ее голос звенел от возмущения:

— Я не боюсь соревноваться с тремя! Но это нечестно по отношению ко всем нам! Это не Турнир Трех Волшебников, а какой-то балаган!

Седрик Диггори, выглядевший растерянным и расстроенным, кивнул.

— Я согласен с Флёр. Если нас теперь трое от Хогвартса… это полностью меняет правила игры. Это неправильно.

Виктор Крам, мрачно скрестив руки на груди, молча наблюдал за спором, но его взгляд был тяжелым и осуждающим.

Дамблдор снова повернулся к Гарри и Джайне. Его голубые глаза, казалось, буравили их насквозь.

— Кто-то очень могущественный подбросил ваши имена в Кубок. Есть ли у вас хоть какие-то предположения? Враги? Кто-то, кто желает вам зла? Или… кто-то, кто хочет вас использовать?

Гарри отчаянно покачал головой, их Узы передали ему волну ее смятения и страха.

— Нет… Никто… Мы никому не говорили о… о нашей связи…

Джайна закончила за него, ее голос стал тише, но в нем слышалась сталь:

— …кроме наших ближайших друзей. Рона и Гермионы. Но они бы никогда… они не способны на такое.

Грозный Глаз Грюм хрипло кашлянул, его магический глаз бешено завращался.

— Пожиратели Смерти! Вот кто за этим стоит! — прорычал он. — Хотят добраться до Поттера! Использовать Турнир как ловушку! И девчонка… она тоже теперь мишень! Это их стиль! Постоянная бдительность!

Снейп презрительно фыркнул:

— Или это просто чья-то идиотская, злонамеренная шутка. Хотя Поттер, как всегда, умудрился оказаться в самом центре неприятностей. Удивительная способность.

Профессор МакГонагалл бросила на Снейпа гневный взгляд, а затем повернулась к Дамблдору, ее голос дрожал от беспокойства:

— Альбус, но они же не готовы! Им всего по четырнадцать! Они дети! А это проклятие… эти Узы Крови… они ослабляют их! Это слишком опасно!

Дамблдор тяжело кивнул, его лицо стало мрачным, как грозовая туча.

— Я знаю, Минерва. Я все знаю. Но Кубок сделал свой выбор. И их имена вышли вместе… Возможно, сама магия Кубка восприняла их как единое целое из-за их Уз. Мы не можем разорвать магический договор, не рискуя их жизнями или магией. Они должны участвовать.

Барти Крауч снова кашлянул, привлекая к себе внимание.

— В таком случае… есть только один выход, соответствующий духу правил. Раз Кубок выбрал их вместе, значит, они должны участвовать как одна команда. Один чемпион от Хогвартса, состоящий из трех человек. Это сохранит видимость баланса: три школы — три участника.

Каркаров замер, его гнев сменился недоверчивым изумлением.

— Команда?! Трое против одного?! Это что, теперь командное состязание?! Это еще больший абсурд!

Мадам Максим нахмурилась еще сильнее:

— Это все равно несправедливо по отношению к Виктору и Флёр! У Хогвартса будет тройное преимущество!

Дамблдор поднял руку, его голос стал тяжелым, но решительным:

— Боюсь, у нас нет другого выбора, соответствующего букве и духу магического договора. Если их имена были названы Кубком вместе, значит, они и должны участвовать вместе, как единый чемпион Хогвартса. Отказ любого из них будет означать нарушение договора для всех троих. Последствия могут быть катастрофическими. Поэтому Турнир будет проведен так: Виктор Крам представляет Дурмстранг, Флёр Делакур представляет Шармбатон, а Седрик Диггори, Гарри Поттер и Джайна Праудмур представляют Хогвартс как единый чемпион. Таково решение Кубка. И мое.

Грюм недовольно сжал свою палочку, его лицо потемнело. Он пробурчал себе под нос:

— Очень опасно. Слишком много неизвестных. Но… пусть будет так. Посмотрим, что из этого выйдет.

Снейп лишь скривился в презрительной усмешке:

— Великолепно. Очередная катастрофа с участием Поттера и его… свиты. Жду с нетерпением.

Гарри и Джайна переглянулись, их Узы передали волну взаимного ужаса и отчаяния. «Мы не справимся! Трое против одного… это безумие!» — подумал Гарри. «Мы должны. У нас нет выбора. Это ловушка. Но мы найдем выход. Вместе», — мысленно ответила Джайна, и ее пальцы судорожно сжали его руку под мантией.

Дамблдор кивнул им, его взгляд был тяжелым, но в нем читалась и поддержка.

— А теперь идите отдыхать. Завтра вы узнаете подробности первого задания. А мы… мы постараемся разобраться, кто стоит за этим возмутительным актом. Идите.

Они повернулись и вышли из комнаты. За их спинами снова вспыхнул спор — Каркаров кричал о предвзятости, Мадам Максим требовала гарантий, но решение было принято. Триволшебный Турнир пойдет вперед. Их проклятие, их Узы Крови только что стали их общей судьбой на арене смертельно опасного состязания. А планы таинственного заговорщика, кем бы он ни был, похоже, дали трещину, столкнувшись с непредвиденной силой их связи, которую Кубок Огня признал как единое целое.

***

Когда Гарри и Джайна вышли из боковой комнаты обратно в коридор, их Узы Крови пульсировали смесью шока, гнева и глухого отчаяния. Их шаги были по обыкновению синхронны, но тяжелы, словно на плечи им лег невидимый груз. Большой Зал все еще гудел отголосками спора, доносившимися сквозь приоткрытую дверь. Они молча двинулись в сторону башни Гриффиндора, но в пустынном коридоре их догнал Седрик Диггори. Его красивое, честное лицо было бледным, улыбка исчезла, сменившись растерянностью и сочувствием.

— Эй, Поттер! Праудмур! — окликнул он их, останавливаясь рядом. — Я… я не знаю, как так вышло. Это… это все очень странно. Но… я просто хотел сказать… я верю, что вы не бросали свои имена в Кубок. Это какая-то ужасная ошибка. Или подстава.

Гарри устало кивнул, их Узы передали ему волну ее облегчения от того, что хоть кто-то им верит.

— Спасибо, Седрик. Мы правда не делали этого.

Джайна добавила, ее голос был холодным, но в нем слышалась нотка усталости, а не враждебности:

— Кто-то очень хитро нас подставил. Будь осторожен, Диггори. Теперь это и твоя игра тоже. И враг, похоже, играет не по правилам.

Седрик слабо улыбнулся, проведя рукой по волосам.

— Постараюсь. Удачи вам… нам всем. Боюсь, она нам понадобится в этом году.

Он кивнул им и пошел своей дорогой, к лестницам, ведущим в подземелья, где располагалась гостиная Пуффендуя. А Гарри и Джайна продолжили свой путь к башне Гриффиндора. У подножия главной лестницы их уже ждали Рон, Гермиона и близнецы Уизли. Они явно вырвались из Большого Зала, как только Дамблдор закончил говорить. Рон подбежал к Гарри, его лицо было красным от волнения и смеси противоречивых чувств.

— Гарри! Джайна! Вы в порядке?! Что там произошло?! Это же полный бред! Как ваши имена могли оказаться в Кубке?! Двое от Хогвартса! И вы… вы же даже не бросали! Кто вообще мог такое придумать?!

Гермиона шагнула ближе, ее карие глаза блестели от тревоги и аналитического азарта.

— Это совершенно точно не случайность! Кто-то очень сильный смог обмануть магию Кубка Огня и возрастную черту Дамблдора! Но как? И зачем? Зачем подставлять именно вас двоих? Вместе?

Фред покачал головой, его обычная ухмылка была натянутой и обеспокоенной.

— Мы тут с Джорджем думали, что наше зелье старения — это верх гениальности и хитрости… Но это! Подбросить имена в Кубок Огня так, чтобы он их выбрал, да еще и двоих сразу… Это просто… это уровень мастера темной магии!

Джордж мрачно кивнул:

— Да уж. Кто-то вас очень крепко подставил, ребята. Но знайте — мы с вами. Что бы ни случилось.

Они поднялись в башню Гриффиндора. Пробормотав пароль Полной Даме («Ледяной щит» все еще действовал), они вошли в свою общую комнату. Почти Безголовый Ник уже ждал их у камина, его прозрачная фигура мерцала в свете огня, руки были театрально всплеснуты.

— О, юные души! Вернулись! Какой поворот событий! Какая драма! Кубок Огня выбрал вас! Обоих! Я глазам своим не верю! Всю историю Хогвартса такого не бывало!

Гарри без сил рухнул в кресло у камина. Джайна устало опустилась на край кровати. Их Узы передали друг другу их общее чувство — это не драма, это катастрофа. Рон плюхнулся в другое кресло, его голос все еще дрожал от волнения и негодования:

— Но вы же не могли этого сделать! Вы же были здесь! И Ник… Ник же был с вами почти все время с тех пор, как вы вернулись в Хогвартс! Он бы знал, если бы вы пытались подойти к Кубку!

Ник гордо выпрямился, его голова почти совсем отделилась от шеи.

— Истинно так, юный Уизли! Я свидетельствую перед лицом всех призраков Хогвартса! Я слежу за нашими юными друзьями денно и нощно, как и было поручено профессором Дамблдором! Ни клочка пергамента с их именами не было брошено в Кубок! Ни шагу они не сделали за пределы этой комнаты вчера вечером! Клянусь моей рыцарской честью… или тем, что от нее осталось!

Гермиона решительно скрестила руки на груди, ее тон стал уверенным:

— Вот! Это неопровержимое доказательство вашей непричастности! Ник — надежный свидетель! Но тогда… кто? Кто мог это сделать? И кто знал про вашу… связь? Про то, что Кубок может выбрать вас вместе?

Джайна устало потерла виски, ее синие глаза задумчиво сузились.

— Кто-то из моего мира… из Азерота… вряд ли смог бы сюда добраться и провернуть такое. Портал был случайным, обратной дороги я не знаю. Значит… кто-то здесь. В Хогвартсе. Или тот, кто может влиять на события здесь.

Гарри мрачно кивнул, его голос был хриплым от усталости и страха:

— Или кто-то в Министерстве. Или… кто-то из бывших Пожирателей Смерти. Но зачем им это? Зачем им Турнир?

Фред задумчиво прислонился к каминной полке, его шутливый тон исчез.

— Может… может, это способ добраться до тебя, Гарри? Выманить тебя из замка? Турнир — это же испытания за пределами Хогвартса. Идеальная ловушка.

Джордж добавил мрачно:

— Или чтобы вас обоих убрать. Вы теперь мишень для всех. Для тех, кто боится твоей славы, Гарри. И для тех, кто боится твоей силы, Джайна.

Рон решительно фыркнул:

— Малфой уже треплется по всей школе, что вы жульничали и опозорили Хогвартс. Но не обращайте внимания! Я ему врежу, если он полезет!

Гермиона снова посмотрела на Джайну, ее взгляд был полон сочувствия и беспокойства.

— Ваше проклятие… Узы Крови… оно явно сыграло ключевую роль. Кубок воспринял вас как одно целое, как единого участника. Я… я продолжу искать в библиотеке. Должно же быть что-то об этом! О том, как разорвать такие узы!

Джайна легонько ткнула Гарри локтем, ее голос смягчился.

— Спасибо, Гермиона. Любая информация будет полезна.

Гарри посмотрел на своих друзей — на Рона, готового драться за него, на Гермиону, готовую перерыть всю библиотеку, на близнецов, готовых устроить диверсию ради них. Тепло их поддержки немного смягчило его страх и отчаяние.

— Вы… вы с нами, и это главное, — сказал он тихо, но твердо. — Мы не хотели участвовать в этом дурацком Турнире, но раз уж так вышло… мы будем бороться.

Рон решительно перебил его:

— Не вы будете бороться, а мы все! Мы тебя из этого вытащим, Гарри! И тебя, Джайна! Даже если для этого придется сразиться с драконами или утопить всех русалок в озере!

Ник патетически взмахнул прозрачными руками.

— И я с вами, юные души! Моя рыцарская бдительность не подведет! Я буду вашими глазами и ушами в замке!

Огонь тихо потрескивал в камине. Комната погрузилась в тишину, но это была уже не тишина отчаяния. Это была тишина перед битвой. Друзья не оставили их. Седрик им поверил. Ник был на их стороне. Вечер, начавшийся с ужаса и предательства, закончился в кругу верных союзников. Но зловещая тень Триволшебного Турнира уже нависла над ними, обещая испытания, опасности и жертвы, которых они не искали, но от которых теперь не могли уклониться.

Друзья ушли, пообещав держать ухо востро и сообщать обо всех слухах. Дверь за ними закрылась, и тишина снова окутала комнату, нарушаемая только мирным треском огня в камине. Почти Безголовый Ник, видя их изможденное состояние, тактично кивнул им и, пробормотав что-то о «необходимости патрулировать коридоры на предмет вражеских призраков», просочился сквозь стену, оставив Гарри и Джайну наконец наедине.

Гарри сидел в кресле, уставившись на пляшущие языки пламени, его мысли были тяжелым, спутанным клубком. Джайна осталась сидеть на краю их общей кровати, ее палочка лежала рядом, а забытая книга о защитной магии так и осталась лежать на полу. Их Узы Крови тихо пульсировали между ними, передавая сложную гамму эмоций — смятение, страх, гнев, но и… странное, мрачное чувство единения перед лицом общей угрозы.

— Это ловушка, — повторил Гарри тихо, его голос был хриплым от усталости и напряжения. — Кто бы это ни сделал, он или она хочет нашей смерти. Или чего-то похуже.

Джайна медленно кивнула, ее синие глаза были темными, задумчивыми, она смотрела на огонь так, словно видела там ответы.

— Или сломать нас. Заставить страдать. Но кто? И почему именно мы оба? Выбор Кубка… он не был случайным. То, что он назвал нас вместе… это либо невероятное совпадение, либо… чей-то очень точный расчет, основанный на знании о нашей связи.

Гарри повернулся к ней, их Узы передали ему ее холодную логику, смешанную с тревогой. «Ты думаешь, кто-то знает? Знает правду о нас?»

Она вздохнула, и ее мысленный ответ был полон неуверенности: «Я не знаю. Возможно. Но кто? Здесь, в Хогвартсе? Или… кто-то из моего мира нашел способ… повлиять?»

— У нас в Азероте, — сказала она вслух, ее голос был тихим, почти шепотом, — враги часто использовали слабости противника. Били по самому больному. Турнир — это идеальная арена для этого. Три опасных задания. Постоянное давление. Внимание всей школы, всего магического мира. И мы… мы связаны. Наша главная слабость — это наша зависимость друг от друга. Два метра. Один неосторожный шаг, одна ошибка в пылу состязания — и проклятие сделает за врага всю грязную работу.

Гарри сжал подлокотники кресла, его голос стал хриплым от страха:

— Ты права. Если во время задания мне нужно будет бежать, а ты не сможешь успеть… Или наоборот… Мы как корабль с пробоиной, прикованный к другому такому же кораблю. Одно неверное движение — и мы оба пойдем ко дну.

— Именно, — она подняла на него взгляд, и в ее глазах была стальная решимость. — Но это не все. Есть и другая опасность. Тот, кто подбросил наши имена, знал о нашей связи. А значит, он может знать и о том, как она работает. О том, что мы чувствуем боль друг друга. Что мы видим обрывки мыслей, воспоминаний… Он может попытаться использовать это против нас. Насылать ложные видения. Сеять раздор между нами. Заставить нас сомневаться друг в друге.

Гарри похолодел. Он вспомнил свой сон — Джайну в ледяном платье, их почти-поцелуй… А что, если это было не просто его воображение? Что, если кто-то пытался манипулировать им через его чувства?

— Ты думаешь… кто-то может… играть с нашими эмоциями? Через Узы? — спросил он дрожащим голосом.

Джайна нахмурилась, ее лицо стало еще серьезнее.

— Я не знаю наверняка. Магия Уз Крови непредсказуема. Но если наш враг достаточно силен и хитер… он может попытаться. Поэтому… мы должны быть еще осторожнее. Мы должны доверять друг другу… но и проверять то, что чувствуем. Не поддаваться на провокации. Ни извне, ни… изнутри.

Гарри кивнул, чувствуя, как их ситуация становится все более запутанной и опасной. Они были не просто мишенями — они были полем битвы, где враг мог атаковать не только их тела, но и их души.

— Но кто? Кто мог знать? Дамблдор? МакГонагалл? Мадам Помфри? Наши друзья? Ник? — перечислял он.

— Вряд ли, — покачала головой Джайна. — Они бы не стали так рисковать нашими жизнями. Грюм? Он странный, его глаз видит слишком много… но он аврор, он ловил Пожирателей… Снейп? Он тебя ненавидит, но… такой сложный план? Малфой? Он слишком глуп и труслив. Его отец? Возможно… но зачем ему это?

— Волдеморт, — сказал Гарри тихо, и это имя повисло в воздухе, как приговор. — Он всегда возвращается. Он всегда находит способ добраться до меня. Но ты… ты не была частью его планов. Зачем ему ты?

Она горько усмехнулась, встала и подошла к камину, глядя на огонь.

— Может быть, теперь стала. Из-за нашей связи. Может, он думает, что через меня сможет добраться до тебя? Или использовать мою силу? Или… он просто хочет уничтожить все, что тебе дорого? А теперь… теперь я рядом. — Она повернулась к нему, и в ее глазах была не только решимость, но и тень страха — страха не за себя, а за него. — Мы должны быть умнее их, Гарри. Хитрее. Наша связь — это наша клетка, но, возможно, ты прав — это и наше оружие. Если они думают, что мы слабы из-за нее, пусть попробуют напасть.

Гарри встал и подошел к ней. Впервые за вечер он почувствовал не только страх и усталость, но и искру надежды. Ее слова, ее сила духа заражали.

— Ты как Гермиона, — сказал он с кривой улыбкой. — Только с ледяной магией и боевым опытом.

Она легонько ткнула его локтем, возвращаясь к кровати.

— Не сравнивай меня с твоей всезнайкой, якорь. Но она права в одном — нам нужно больше информации. И больше… пространства. Тот ритуал крови… Теперь я уверена — мы должны его провести. Как можно скорее. До первого задания Турнира. Нам нужна эта свобода. Хотя бы временная.

Он посмотрел на нее, их Узы передали ему ее твердую решимость. Он вспомнил их разговор прошлой ночью, опасные слова о жертве, о доверии.

— Ты уверена? Ты сказала, это опасно. Что могут быть побочные эффекты.

Она кивнула, ее взгляд был серьезным.

— Да. Опасно. Но оставаться в этой двухметровой клетке во время Турнира — еще опаснее. Это самоубийство. Ритуал даст нам шанс. Шанс двигаться, сражаться по-настоящему. Шанс выжить. И… возможно, он укрепит нашу связь не только физически, но и ментально. Поможет нам лучше чувствовать друг друга, защищаться от внешнего воздействия.

Гарри колебался лишь мгновение. Он посмотрел на нее — на ее бледное, но решительное лицо, на синие глаза, в которых горел огонь борьбы, на тонкие шрамы на ее руках, напоминающие о боли, которую они делили. Он вспомнил ее слова: «Ты мне тоже небезразличен, глупый мальчишка». Он вспомнил тепло ее руки в своей прошлой ночью. Он доверял ей.

— Хорошо, — сказал он тихо, но твердо. — Когда?

— Как можно скорее, — ответила она. — Завтра? После уроков? Нам нужно найти уединенное место. Где нас точно никто не потревожит. И… нам нужно будет немного… твоей и моей крови.

Он кивнул, чувствуя, как страх смешивается с решимостью.

— Хорошо. Завтра. Мы сделаем это.

Они стояли молча у камина, глядя на догорающие угли. Решение было принято. Опасное, рискованное, но необходимое. Ритуал крови. Их единственный шанс получить немного свободы перед лицом смертельной угрозы Турнира и неизвестного врага, играющего с их жизнями. Они не знали, к чему это приведет. Но они сделают это вместе. Потому что теперь они были не просто связаны проклятием. Они были командой. Командой «Проклятые и Невыносимые», как пошутила Джайна. И они были готовы сражаться.

Глава 13. Тень договора

Утро первого ноября скупо цедилось сквозь витражи гриффиндорской башни, роняя на холодные камни пола осколки серого, безжизненного света. Дождь за окном не просто шумел — он исступленно барабанил по стеклу, словно пытаясь пробиться внутрь, вторя глухому стуку в висках Гарри. Он проснулся первым, если пробуждение в свинцовой тяжести, пропитавшей каждую клетку тела, можно было назвать пробуждением. Кости ломились, словно после падения с огромной высоты, а голова гудела отголосками вчерашнего хаоса — рева толпы, слепящего пламени Кубка и ледяного ужаса, сковавшего его имя.

Он лежал, не смея пошевелиться, ощущая чужое тепло рядом — слишком близко, вынужденно близко. Рука Джайны все еще покоилась в его руке, пальцы сплетены с ночи, когда изможденные до предела, они забылись тревожным сном. Их связь — проклятие, ставшее их тюрьмой — пульсировала под кожей тугой, холодной волной. Уже не острая боль разлуки, нет. Нечто худшее — вязкая, сосущая пустота, предчувствие не бури, а медленного угасания.

Гарри осторожно повернул голову. Джайна спала, но ее сон не был отдыхом. Белые, как лунный свет, пряди разметались по подушке, но лицо оставалось напряженным, брови сведены, словно и во сне она продолжала сражаться с невидимым врагом. Дыхание было прерывистым, и у самого уголка ее губ Гарри заметил тонкую, уже засохшую струйку крови — след вчерашнего приступа, когда Кубок выплюнул их имена, а связь взбесилась от внезапного магического резонанса. Она снова истекала кровью из-за него? Или из-за них обоих?

Комната вокруг дышала привычным гриффиндорским беспорядком, но Гарри видел его словно сквозь мутное стекло. Стопка книг Гермионы на столе казалась серой грудой, перья Рона под стулом — бесформенными кляксами, мантия Фреда на спинке кресла — темным силуэтом. Даже Почти Безголовый Ник, паривший у окна и напевавший что-то заунывное о рыцарях и драконах, казался полупрозрачным призраком призрака. Его голос дрожал, сливаясь с воем ветра. Пустота… она забирала цвета, звуки, тепло.

Гарри медленно, миллиметр за миллиметром, попытался высвободить руку. Связь натянулась тугой леской, готовой впиться в плоть, и глаза Джайны распахнулись. Синие, пронзительные, как осколки льда из ее мира — и в них мгновенно вспыхнула боевая готовность. Она села рывком, сжимая край одеяла костяшками пальцев, ее взгляд обшарил комнату — не сонно, а оценивающе, выискивая угрозу. Это была Джайна Праудмур, Архимаг Кирин-Тора, ветеран войн, привыкшая просыпаться в осажденных крепостях, а не в школьной спальне рядом с мальчишкой.

— Ты как? — голос Гарри прозвучал хрипло, чужеродно в утренней тишине.

Она коротко кивнула, но губы сжались в упрямую линию. Ее рука невольно скользнула к груди, туда, где под туникой скрывались шрамы от ритуала Сумеречного Молота — невидимые глазу, но вечно жгущие ее память.

— Пока дышу, — бросила она холодно, но без прежней язвительности. Скорее, констатация факта. — Но это ненадолго. Ты чувствуешь?

Гарри нахмурился, пытаясь сосредоточиться на ощущениях, которые связь транслировала от нее — и на том, что происходило внутри него самого. Это была не только ее застарелая боль и свежая усталость. Это была и его собственная пустота, расширяющаяся, как чернильное пятно на пергаменте. Словно часть его души выцветала, оставляя серое, безэмоциональное ничто. Он сглотнул, чувствуя сухость во рту.

— Да, — прошептал он. — Будто… воздуха меньше становится. Или меня самого.

Джайна резко встала. Шаги твердые, несмотря на едва заметную дрожь в руках — наследие пыток или эффект проклятия? Она подошла к окну, рывком отдернув тяжелую штору. Дождь хлестал по стеклу, превращая вид на Черное озеро и Запретный лес в размытую акварель серого и черного.

— Это проклятье, — сказала она глухо, но в голосе звенела сталь закаленного в битвах клинка. — Оно не просто держит нас на поводке в два метра. Оно пожирает нас. Медленно. Я видела подобное в Азероте — магия, порожденная Бездной, волей Древних Богов… она питается волей, эмоциями, самой сутью души, пока не останется одна выжженная оболочка. Но это… — она замолчала, глядя на бушующую воду. — Здесь что-то другое. Что-то личное.

Гарри поднялся, потер лоб — шрам не горел, но тупо ныл, словно резонируя с их общей ношей. Он сделал шаг к ней, остановившись на границе дозволенного, чувствуя, как невидимая цепь натянулась, грозя болью.

— Личное? — переспросил он. — Думаешь, это не просто контроль? Как у тех… культистов?

Она обернулась. Взгляд острый, изучающий, как у стратега, просчитывающего ходы противника.

— Культ использовал Узы Крови, чтобы ломать и подчинять. Семья, дружба, любовь — они брали самое светлое и превращали в орудие пытки, в цепи рабства. Меня хотели сломать через… — Она резко оборвала фразу, пальцы непроизвольно сжались в кулак. Гарри ощутил волну ее боли — не физической, а острой, как свежая рана от предательства, от воспоминаний о Тераморе, об Артасе. — Но ты не жрец культа. Ты не инструмент тьмы. Твоя… суть, твоя магия — она другая. И это ломает само проклятье. Оно не знает, что с нами делать.

Гарри моргнул, пытаясь осмыслить. Он не понимал всей глубины ее слов об Азероте, но интуитивно чувствовал — она права. Их связь была искажена с самого начала. Она была неправильной. И от этого — еще более опасной.

— Тогда почему оно нас убивает? — голос Гарри дрогнул от подступившего страха и всепоглощающей усталости.

Джайна шагнула к нему, сокращая дистанцию до минимума. На мгновение их связь вспыхнула странным, болезненным теплом, которое тут же угасло, оставив сосущий холод. Ее рука замерла в воздухе, в дюйме от его плеча — жест поддержки, который она не могла себе позволить.

— Потому что оно не выносит нас такими, какие мы есть, — сказала она тихо, почти шепотом. — Оно было создано для ненависти, страха, подчинения. Для тьмы. А мы… — Она снова осеклась, отвернувшись к окну. Гарри почувствовал через связь ее смятение, словно она хотела сказать «А мы даем ему надежду? Свет? Борьбу?», но не посмела.

Дверь со скрипом отворилась, прерывая напряженную тишину. На пороге стоял Рон, растрепанный, с красными от недосыпа глазами. За ним маячила Гермиона, сжимавшая в руках толстый фолиант с обтрепанной обложкой — наверняка очередное исследование по древней магии. Замыкали процессию близнецы Уизли, чьи обычные ухмылки выглядели натянутыми и тревожными.

— Ну и шуму вы вчера наделали, — выдохнул Рон, входя в комнату и опасливо косясь на Джайну. — Половина Гриффиндора уверена, что вы как-то подкупили Кубок, вторая — что вас прокляли на смерть и вы скоро развоплотитесь прямо на завтраке.

Гермиона подошла ближе, ее взгляд был серьезным и обеспокоенным.

— Это не просто слухи, Гарри, Джайна, — сказала она тихо, но твердо. — Я всю ночь читала о магических контрактах и артефактах уровня Кубка Огня. Сам Кубок вас связал как команду, это верно. Но та реакция… та боль, кровь… Это не от него. Это ваше проклятье. Оно среагировало на магию Кубка. Усилилось. Оно древнее. И гораздо опаснее, чем мы думали.

Джайна резко повернулась к ней. В ее осанке снова появилась жесткость командира.

— Ты абсолютно права, Грейнджер, — голос Джайны стал деловым, отсекающим все лишнее. — Это не магия вашего мира. Я подозреваю след Древних Богов или чего-то столь же темного из Азерота. И да, оно хочет нас сломать. Уничтожить. Но я не позволю. — Она перевела взгляд на Гарри, и в ее глазах на мгновение сверкнула не ледяная ярость, а яростная, отчаянная решимость. — Мы не позволим.

***

Большой зал гудел, как растревоженный осиный рой. Когда Гарри и Джайна вошли, спускаясь по лестнице, шепотки не стихли, а наоборот, усилились, перекатываясь от стола к столу подобно змеям. Сотни глаз впились в них: любопытные, враждебные, испуганные, злорадные. Столы ломились от яств — золотистые тыквенные оладьи, горки поджаренного бекона, дымящаяся овсянка с корицей, кувшины с соком и какао, — но запахи еды, обычно дразнящие и уютные, сегодня казались Гарри пресными, почти несуществующими. Пустота внутри него поглощала и это.

Ученики Шармбатона за столом Когтеврана открыто перешептывались, бросая косые взгляды на Джайну — ее неестественно белые волосы и гордая осанка резко выделяли ее из толпы. Дурмстранговцы, сидевшие с мрачными слизеринцами, угрюмо молчали, но их тяжелые взгляды буравили спины. Только Виктор Крам, сидевший рядом с Каркаровым, едва заметно кивнул Гарри — не знак одобрения, а скорее мрачное признание общего бремени нежеланных чемпионов.

Гарри и Джайна сели за гриффиндорский стол рядом с друзьями. Их движения были до жути синхронны — вынужденная хореография проклятия. Сели одновременно, потянулись за кубками одновременно. Связь пульсировала ровным, изматывающим холодом. Гарри попытался налить себе тыквенного сока, но пальцы дрогнули, не слушаясь, и золотистая жидкость плеснула на скатерть. Рон нахмурился, но промолчал, только подвинул ему тарелку с тостами.

— Пялятся так, будто мы прокаженные, — буркнул он наконец, запихнув в рот кусок бекона. — Малфой уже распустил слух, что вы с Джайной не только подкупили Кубок, но и использовали какую-то темную магию, чтобы он выбрал вас двоих. Мол, у Праудмур тут свои темные делишки.

Гермиона сердито зыркнула на Рона. Ее книга — «Древние Магические Контракты и Их Опасности» — лежала раскрытой на коленях.

— Это не смешно, Рон! — прошипела она. — Кто-то обошел защиту Дамблдора! Это не просто слухи — это реальная угроза! Если кто-то смог так повлиять на Кубок, он сможет и… навредить чемпионам.

Джайна, сидевшая напротив, механически отломила кусочек тоста, но к губам не поднесла. Ее взгляд был прикован к учительскому столу. Дамблдор беседовал с МакГонагалл, его лицо было непроницаемо. Снейп сверлил их взглядом со своей обычной неприязнью. А Грюм… Грозный Глаз Грюм, хромая, медленно обходил зал, его магический глаз бешено вращался, сканируя студентов, задерживаясь то на одном, то на другом. Он остановился недалеко от их стола, и его глаз впился в Джайну.

Она сжала вилку так, что побелели костяшки. Ее голос прорезал гул зала, холодный и острый:

— Грейнджер права. Это не случайность и не шутка. И я не намерена сидеть сложа руки, пока это проклятье высасывает из нас жизнь, а неизвестный враг готовит следующий ход. — Она резко повернулась к Гарри, ее глаза сузились в две синие щелочки. — Нам нужно к Кубку. Немедленно. Я должна его осмотреть.

Гарри моргнул. Связь донесла ее стальную решимость, смешанную с холодной яростью. Он кивнул, хотя внутри все сжалось от дурного предчувствия.

— Думаешь, найдешь там… следы? Той магии, из твоего мира?

— Не знаю, — отрезала она тоном генерала, отдающего приказ. — Но Кубок — мощный артефакт. Если кто-то вмешался в его работу, чтобы вписать наши имена, он оставил отпечаток. Руны, резонанс, остаточная энергия… Я работала с порталами, проклятиями Бездны, артефактами Титанов. Я отличу чужеродное вмешательство, особенно если оно резонирует с нашей связью.

Фред, сидевший рядом, присвистнул.

— А ты смелая, Ледяная Королева, — протянул он с кривой усмешкой. — Только Дамблдор вас вчера чуть не испепелил взглядом. Не думаю, что он подпустит вас к Кубку ближе чем на милю. Он теперь как дракон над сокровищем.

Джордж кивнул, подбрасывая в руке яблоко.

— Точно. Разве что… мы могли бы устроить диверсию. У нас как раз есть новая партия Навозных Бомб. Представь лицо Малфоя, если весь Слизеринский стол завоняет тухлой капустой…

На лице Джайны промелькнуло что-то похожее на одобрение — ледяное, но все же.

— Держите свои бомбы наготове, — сухо бросила она. — Но к Дамблдору я пойду сама. Сейчас же.

Она встала. Гарри поднялся следом, как ее тень. Связь натянулась струной. Рон подавился тостом.

— Стой! Ты серьезно? Прямо сейчас? К Дамблдору? После всего?!

Гермиона вскочила, сжимая свою книгу.

— Джайна, это очень рискованно! Он может отказать! Или… заподозрить что-то не то!

— Пусть подозревает, — ледяным тоном отрезала Джайна. Она уже двинулась к учительскому столу, не оборачиваясь. — Я не его ученица, которой можно указать на дверь. Я Архимаг Кирин-Тора, волею случая оказавшаяся в этом мире и связанная с его «избранным». Если он хочет понять, что происходит, он выслушает того, кто знает, с чем мы столкнулись.

Гарри пошел за ней, чувствуя на спине сотни прожигающих взглядов. Их синхронные шаги гулко отдавались в наступившей тишине. Малфой за слизеринским столом громко фыркнул и сказал что-то ядовитое своим прихлебателям, Крэббу и Гойлу:

— Смотрите, Поттер и его Белая Ведьма побежали ябедничать директору! Как трогательно! Наверное, боятся, что их дисквалифицируют за мошенничество!

Джайна даже не повернула головы, но ее пальцы сжались так, что Гарри почувствовал через связь волну ледяной ярости, с трудом сдерживаемой. Не обращай внимания, мысленно передал он, чувствуя, как связь вибрирует от ее усилий сохранить контроль. Она едва заметно кивнула.

У учительского стола Дамблдор поднял на них взгляд поверх очков-половинок. Его синие глаза смотрели спокойно, но внимательно. Профессор МакГонагалл поджала губы, ее лицо выражало крайнюю обеспокоенность. Грюм, стоявший неподалеку, развернулся к ним, его деревянная нога глухо стукнула по полу, а магический глаз завращался еще быстрее, фокусируясь на Джайне.

— Профессор Дамблдор, — голос Джайны звучал ровно, но в нем была несокрушимая твердость. — Мне необходимо немедленно осмотреть Кубок Огня. Есть вероятность, что я смогу обнаружить следы магического вмешательства, которое привело к выбору наших имен. Это не просьба ученицы. Это требование мага, столкнувшегося с последствиями этого вмешательства и понимающего природу подобных манипуляций.

Зал замер. Даже отдаленный гул стих. Дамблдор медленно отложил ложку. Его пальцы привычно пробежались по длинной бороде.

— Мисс Праудмур, — начал он мягко, но с ноткой стали в голосе, — Кубок — артефакт огромной силы и древности. Его нельзя тревожить без крайней необходимости. Что именно вы надеетесь найти?

— Отпечаток, — без колебаний ответила Джайна. — Резонанс. Ту магию, что связала нас с Гарри, проклятье Уз Крови — оно не из вашего мира. Если тот, кто вмешался в работу Кубка, использовал схожую по природе силу, или если само вмешательство вызвало резонанс с нашим проклятьем — я это почувствую. Я имела дело с магией Древних Богов и порождениями Бездны. Это не детские шалости с Конфундусом. Это оружие. И оно уже убивает нас. Медленно, но верно.

Гарри почувствовал, как ее слова эхом отозвались в его собственной растущей пустоте. Он шагнул вперед, вставая рядом с ней, их плечи почти соприкасались.

— Она права, сэр, — его голос был тише, но не менее твердым. — Я чувствую это. С каждым часом… что-то уходит. Словно краски блекнут, звуки глохнут. Если мы не поймем, что это и кто за этим стоит, Турнир нас просто добьет раньше первого испытания.

Профессор МакГонагалл ахнула, ее рука вцепилась в подлокотник кресла.

— Альбус, они же… Они же почти дети! Это чудовищно опасно!

Грюм хрипло кашлянул, делая шаг вперед. Его магический глаз бешено закрутился, не отрываясь от Джайны.

— Пусть попробует, — прорычал он. — Если там действительно следы темной магии, лучше знать об этом сейчас. Постоянная бдительность! Но если она ошибается или что-то испортит… ответственность на ней.

Дамблдор молчал несколько долгих секунд, его взгляд перемещался с Гарри на Джайну и обратно, словно взвешивая нечто невидимое. Наконец, он медленно кивнул.

— Хорошо, — произнес он тихо, но так, что услышал весь зал. — После завтрака. В моем кабинете. Но, мисс Праудмур, вы будете действовать под моим личным наблюдением. И если вы что-то обнаружите… мы будем разбираться с этим вместе.

Джайна коротко кивнула, ее лицо оставалось непроницаемым, как у воина, принявшего условия битвы. Она повернулась к Гарри. Это только первый шаг, беззвучно передала связь. Я знаю. Я с тобой, ответил он так же. Они развернулись и пошли обратно к своему столу под возобновившийся гул шепотков. Гарри краем глаза заметил, как Грюм задержался, глядя им вслед. На его изуродованном лице мелькнула странная, хищная усмешка.

***

Кабинет Дамблдора встретил их знакомым запахом старого пергамента, пыли и слабым, едва уловимым ароматом лимонных долек. Хрустальная вазочка с ними стояла на полированном столе, но для Гарри запах был лишь воспоминанием — пустота поглощала и это. Хрупкие серебряные приборы на полках тихо жужжали и дымились, портреты бывших директоров дремали в своих рамах, а феникс Фоукс на своей жердочке встрепенулся, издав тихий, мелодичный звук, и уставился на них своими умными, древними глазами.

Кубок Огня, грубо вырезанный из дерева и покрытый потускневшими рунами, стоял на низком постаменте в центре комнаты. Синее пламя внутри него лениво потрескивало, отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие тени. Воздух вокруг артефакта казался плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Связь между Гарри и Джайной натянулась туже, завибрировала холодным предупреждением.

Дамблдор стоял у окна, глядя на серые тучи, затянувшие небо. МакГонагалл замерла у двери, ее лицо было бледным, пальцы нервно теребили мантию. Грюм прислонился к стене напротив Кубка, скрестив руки на груди. Его деревянная нога отбивала тихий, нетерпеливый ритм, а магический глаз вращался, не спуская взгляда то с Кубка, то с Джайны.

— Мисс Праудмур, — голос Дамблдора был спокоен, но весом, — я верю вашему опыту, привезенному из другого мира, но повторяю: Кубок — не игрушка. Его магия стара, могущественна и своенравна. Объясните точно, что вы намерены делать.

Джайна остановилась в шаге от постамента. Ее взгляд профессионально скользил по рунам, по структуре дерева, по самому пламени. Она выпрямилась, и в ее осанке проявилась та властность и уверенность, которую Гарри видел в обрывках ее воспоминаний — Архимаг перед лицом неведомой силы.

— Я не буду прикасаться к нему физически, — ее тон был холодным и точным, как скальпель хирурга. — Я просканирую его ауру, магические потоки вокруг него. В Азероте артефакты, особенно затронутые силами Бездны или хаоса, несут четкий отпечаток — как шрам на душе. Если здесь есть след той же природы, что и наше проклятье, или если вмешательство оставило характерный «почерк» — я его распознаю. — Она коротко взглянула на Гарри. Связь передала ее уверенность, под которой скрывалась тень тревоги. — Гарри должен стоять рядом. Проклятье связывает нас. Его присутствие может усилить резонанс, если он есть.

Гарри кивнул и шагнул ближе, вставая почти вплотную к ней. Связь вспыхнула — не теплом, а разрядом статического электричества, пробежавшим по нервам. Он сжал кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах — не от страха, а от изматывающей слабости. МакГонагалл издала тихий вздох.

— Альбус, ты уверен, что это безопасно?

— Безопасность сейчас — непозволительная роскошь, Минерва, — тихо ответил Дамблдор, его взгляд посерьезнел. — Продолжайте, мисс Праудмур.

Джайна подняла руки ладонями к Кубку, не касаясь его, но ощущая исходящий от него жар и силу. Она прикрыла глаза. Воздух вокруг нее едва заметно задрожал, зарябило марево — но это была не магия Хогвартса, не привычные заклинания палочкой. Это было что-то иное, глубинное, эхо ее собственной силы, резонирующей с древним артефактом. Гарри почувствовал, как их связь напряглась, стала проводником ее концентрации. Он ощутил мимолетные образы, промелькнувшие в ее сознании: холодный металл рун, запах озона и горелой магии, едва слышный шепот теней, исходящий от Кубка. Ее губы беззвучно шевельнулись, произнося слова на резком, гортанном языке ее мира.

Пламя в Кубке внезапно взметнулось выше, зашипело, меняя цвет с синего на тревожно-багровый. Тени в кабинете заплясали, удлинились, извиваясь, как змеи. Гарри резко втянул воздух — шрам на лбу пронзила короткая, острая боль, но иная, не та, что от Волдеморта. Эта была глубже, темнее, связанная с проклятьем.

Джайна резко открыла глаза. Ее лицо было бледным, под глазами залегли тени, но голос остался твердым, как сталь.

— След есть. Слабый, почти стертый, но он здесь. — Она говорила быстро, отрывисто, словно докладывая обстановку на поле боя. — Это не ваша магия. Не чары палочки, не заклинание Конфундус, как вы могли бы подумать. Это… — Она запнулась, ее пальцы сжались. — Это похоже на отголосок силы Бездны, магии Древних Богов, но… искаженный. Словно кто-то пытался имитировать ее, не понимая сути, и вплел этот узел в структуру заклятия Кубка. И да, он резонирует с нашим проклятьем. Не напрямую, но связь есть.

Дамблдор шагнул ближе, его лицо стало предельно серьезным.

— Вы уверены, мисс Праудмур? Это чрезвычайно серьезное заявление. Использовать отголоски такой темной магии…

— Я не заявляю. Я знаю, — тон Джайны стал жестче, в нем прозвучала боль пережитого опыта. — Я чувствовала подобное… раньше. В Тераморе, перед тем как он пал. В проклятых землях Нордскола. Это не случайность. Кто-то сознательно использовал опаснейшую магию, чтобы забросить нас сюда, в этот Турнир. Это ловушка. И она только что захлопнулась.

Грюм снова хрипло кашлянул, его деревянная нога глухо стукнула по камню. Он шагнул вперед, на свет, его магический глаз бешено вращался.

— Темная магия, значит? Чужеродная? — прорычал он. — Кто-то изнутри, прямо у нас под носом! Я говорил — постоянная бдительность! Надо проверить всех! Судей! Участников! Каркаров — бывший Пожиратель, Максим — темная лошадка… — Его взгляд, обычный и магический, впился в Гарри и Джайну. Гарри почувствовал неприятный холодок — связь дрогнула, словно Грюм пытался прощупать их защиту, их уязвимость.

Он слишком заинтересован. Не в поиске виновного, а в самой магии, — мелькнула мысль, переданная Джайной через связь. Гарри едва заметно кивнул.

— Что теперь? — спросил он Дамблдора, голос звучал глухо и хрипло. Пустота внутри него, казалось, поглотила даже вкус собственного голоса.

Джайна посмотрела на него, ее глаза на мгновение потеплели — тревога за него смешивалась с решимостью. Оно уже забирает тебя, передала связь ее страх и гнев. Она повернулась к Дамблдору.

— Нам нужен ритуал. Ритуал крови. Только кровь может раскрыть истинную природу связи между вмешательством в Кубок и нашим проклятьем. Показать источник. Но… — она помедлила, — это чрезвычайно опасно. Для нас обоих. Кровь — мощный проводник, и если враг использовал ее для своих чар… ритуал может его усилить. Или ударить по нам.

Дамблдор нахмурился, его пальцы замерли на бороде.

— Ритуал крови… — повторил он задумчиво. — Это опасный путь, мисс Праудмур, часто ведущий во тьму.

— Не темнее той, что уже поселилась внутри нас, профессор, — тихо, но твердо ответила Джайна. Гарри почувствовал, как связь сжалась в тугой узел, подтверждая ее слова.

МакГонагалл ахнула, прижимая руку к груди. А Грюм… Грюм криво усмехнулся. Усмешка была хищной, полной мрачного предвкушения. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь треском пламени Кубка да тихим, тревожным криком Фоукса, словно оплакивающего их нелегкий выбор.

Пламя Кубка Огня все еще плясало, но теперь казалось более зловещим, его синие языки отбрасывали на стены резкие, дергающиеся тени. Джайна снова подошла к артефакту, но на этот раз ее внимание было приковано не к ауре, а к самим рунам, вырезанным на дереве. Ее пальцы, не касаясь поверхности, медленно двигались вдоль одной из них — глубокой, с неровными краями, словно добавленной позже остальных.

— Здесь два слоя магии, — подтвердила она свои ощущения, ее голос звучал сосредоточенно, как у дешифровщика над древним кодом. — Первый слой — это то, что вы могли бы ожидать. Мощное заклятие Конфундус, или нечто похожее, усиленное и модифицированное. Оно заставило Кубок «забыть» о лимите в три школы и принять четвертую, фиктивную, как реальность. А затем — принять единственного кандидата от этой «школы». Гарри. — Она указала на неровную руну. — Вот здесь точка входа. Кто-то очень искусный в ваших чарах обошел защиту Кубка.

Дамблдор подошел ближе, его лицо было серьезным, как никогда.

— Вы уверены, что целью был именно Гарри?

— Да, — кивнула Джайна. — Магия первого слоя четко сфокусирована на нем. Но есть второй слой. Тонкий, как паутина, но невероятно мощный по своей природе. Он наложен поверх первого. И он резонирует с моим проклятьем. Это отпечаток магии, схожей с той, что использовали жрецы Сумеречного Молота. — Она посмотрела на Дамблдора, затем на Гарри. — Тот, кто это сделал, скорее всего, не понимал до конца, с чем играет. Он использовал какой-то компонент — возможно, ритуал с кровью, возможно, темный артефакт — который нес в себе эхо той силы, что прокляла меня. Когда я оказалась здесь, рядом с Гарри, этот второй слой «активировался», срезонировал с Узами Крови. Он не создавал наше проклятье, но он его… зацепил. Усилил. Исказил.

Гарри почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— То есть… меня подставили целенаправленно, — прошептал он. — А ты… ты оказалась здесь случайно, и это все усугубило?

— Не совсем «случайно», — Джайна покачала головой, ее взгляд стал жестче. — Мое появление здесь было результатом атаки культа. Они хотели меня сломать с помощью этого проклятья. Но телепортация в твой мир и привязка к тебе — это исказило их план. А потом кто-то здесь, в вашем мире, вмешался в Кубок, преследуя свои цели в отношении тебя. Использовал магию, которая случайно «зацепила» уже существующее, нестабильное проклятье. Это как… бросить спичку в пороховую бочку. Они не знали о порохе, но спичку бросили. И теперь мы оба горим.

Грюм хрипло кашлянул, прерывая ее объяснения. Он шагнул вперед, его магический глаз бешено завращался, впиваясь в Джайну. Лицо его исказилось — не просто подозрительность, а плохо скрытое раздражение и… любопытство?

— Древние Боги, отпечатки, два слоя магии… — прорычал он, в его голосе слышалась не только грубость, но и какая-то фальшивая нота. — Много ты знаешь, девчонка! Слишком много для чужачки, свалившейся с неба! Откуда такие познания? Кто ты вообще такая, чтобы вот так запросто читать следы на артефакте такой силы? Может, ты сама все это и устроила, а теперь водишь нас за нос своими сказками про Азерот?! — Он сжал палочку в руке, костяшки побелели, но Гарри заметил — его рука слегка дрожала. Не от ярости. От чего-то другого. Неуверенности? Страха быть разоблаченным?

Джайна медленно повернулась к нему. Ее глаза встретились с его — обычным и магическим. Воздух вокруг нее ощутимо похолодел — не от магии льда, а от ее внутренней силы, собранной и готовой к удару.

— Я уже сказала, кто я, профессор, — ее голос был тихим, но каждое слово резало, как осколок льда. — Архимаг Кирин-Тора. Я командовала армиями против сил, способных поглотить ваш мир целиком. Я видела, как магия, подобные отголоски которой вы так неосторожно использовали, разрушает души и обращает героев в чудовищ. Я знаю ее, потому что я с ней сражалась. А вы… — она сделала паузу, ее взгляд стал острым, пронизывающим. Связь передала Гарри ее внезапное подозрение, почти уверенность: Он не тот, за кого себя выдает. Он притворяется. — Вы задаете слишком много вопросов, не соответствующих вашему образу простого борца с темными искусствами. Что именно вас так тревожит в моих словах? Какая часть этой «сказки» задевает вас лично?

Грюм отшатнулся, словно от удара. Его лицо побагровело. Магический глаз закрутился с бешеной скоростью.

— Меня тревожит, когда соплячки-чужеземки суют нос не в свои дела и строят из себя всезнаек! — рявкнул он, но его голос сорвался. — Говоришь, ты можешь прочитать намерения по следам? А может, стоит проверить твои намерения, а?!

МакГонагалл ахнула. Несколько пергаментов соскользнули со стола Дамблдора и бесшумно упали на ковер.

— Аластор! Это недопустимо! — воскликнула она. — Мисс Праудмур — жертва обстоятельств, так же как и Гарри!

— Постоянная бдительность, Минерва! — огрызнулся Грюм, но его взгляд быстро метнулся к Дамблдору, словно ища поддержки или проверяя реакцию. Уверенности в нем не было. Только плохо скрытая тревога и… жадность? Гарри почувствовал это через Джайну — Грюм не просто подозревал, он хотел узнать больше об этой силе, об этом проклятьи. Возможно, для себя. Или для кого-то еще.

Дамблдор поднял руку, останавливая назревающую перепалку. Он посмотрел на Джайну, затем на Грюма, и его синие глаза за очками-половинками задумчиво сузились.

— Ваши выводы, мисс Праудмур, чрезвычайно интересны и тревожны. Если Гарри был целью, а ваше проклятье — непредвиденным катализатором, значит, тот, кто это сделал, находится здесь, в Хогвартсе. И он не ожидал вашего появления. Ваша связь… она стала их проблемой. Но, как вы верно заметили, она убивает и вас. — Он снова посмотрел на Гарри. — Ритуал крови необходим. Гарри, ты готов пойти на этот риск?

Пустота внутри Гарри словно всколыхнулась от его вопроса. Готов ли он? А был ли у него выбор?

— Да, сэр, — голос прозвучал глухо, но твердо. — Если это единственный способ узнать правду и… остановить это.

Джайна коротко кивнула, ее рука на мгновение коснулась его — не кожи, а мантии, но связь вспыхнула коротким, почти болезненным импульсом поддержки. Он хочет знать больше. Он опасен, передала она мысль о Грюме. Мы дадим ему ровно столько, сколько нужно. И ни каплей больше.

Грюм снова кашлянул, отступая к стене. Его глаз продолжал бешено вращаться. Он что-то пробормотал себе под нос — Гарри расслышал только обрывки: «…интересно… хозяину понравится… контроль…» Фоукс на жердочке издал резкий, предостерегающий крик. Дамблдор нахмурился, пристально глядя на Грюма, но промолчал.

— Тогда решено, — заключил Дамблдор. — Сегодня вечером. Здесь. Минерва, вы мне поможете с защитными чарами. Аластор, ваше присутствие также необходимо. Мисс Праудмур, Гарри — до вечера вам лучше отдохнуть. Накопить силы. Они вам понадобятся.

Джайна кивнула. Они с Гарри развернулись и молча вышли из кабинета, их шаги снова были идеально синхронны. За спиной раздался тихий, печальный крик феникса.

***

Сгущались сумерки. Небо над Хогвартсом окрасилось в тревожные багрово-серые тона, словно огромный синяк. Ветер, налетевший со стороны озера, яростно трепал полы мантий Гарри и Джайны. Они стояли на берегу, вдали от любопытных глаз, глядя на темные, неспокойные воды Черного озера. Волны с шумом бились о камни, воздух был влажным и пах прелой листвой и озерной тиной. Где-то вдали тоскливо кричала чайка, но ее крик тонул в завываниях ветра. Для Гарри и этот ветер, и этот крик были приглушенными, словно доносились из другого мира. Пустота внутри неумолимо росла, поглощая ощущения.

Джайна стояла рядом, не двигаясь. Ее белые волосы хлестали по лицу, цеплялись за воротник туники. Синие глаза неотрывно смотрели на черную воду, словно пытаясь разглядеть там ответы. Она молчала, но Гарри чувствовал ее напряжение через связь — холодное, как стальная пружина, готовая разжаться.

— Джайна, — позвал он тихо, голос срывался от усталости и холода, который он почти не ощущал кожей, но который пробирал до костей изнутри. — Этот ритуал… Вечером… Что мы будем делать? Ты сказала, он опасен.

Она медленно повернулась к нему. Ветер трепал ее волосы, и одна выбившаяся прядь коснулась его щеки. На миг их связь вспыхнула — не болью, не холодом, а чем-то иным, почти забытым — мимолетным теплом, которое тут же погасло, оставив после себя еще большую пустоту. Ее взгляд смягчился, но лишь на долю секунды. В нем осталась все та же стальная решимость. Она шагнула ближе, на самый край дозволенного проклятьем расстояния. Их пальцы почти соприкоснулись, замерли в дюйме друг от друга, дрожа от напряжения — и связи, и их собственных нервов.

— Ритуал будет, — сказала она тихо, ее голос почти терялся в шуме ветра и волн. — Но не тот, который они ожидают. Не тот, который покажет им всю правду. Сегодняшний ритуал — это представление. Маскарад. Мы дадим им то, что они хотят увидеть — кровь, пугающие слова на чужом языке, тень угрозы. Достаточно, чтобы Грюм… или тот, кто скрывается под его личиной… решил, что он что-то узнал. Что он может это контролировать. — Она посмотрела ему прямо в глаза. Связь донесла ее твердое обещание: Я не позволю им использовать нас. Использовать тебя.

Гарри не отвел взгляд. Он не до конца понимал ее план, ее мир, ее магию, но он верил ей. Верил этому странному, колючему, невероятно сильному существу, которое волею судьбы стало его вечной спутницей. Он кивнул. Грудь сдавило — не от страха, а от странного, незнакомого чувства… доверия? Благодарности?

— Почему не сейчас? — спросил он хрипло. — Если настоящий ритуал может показать больше… может, он покажет, кто это сделал?

Джайна снова отвернулась к озеру. Ее пальцы стиснули рукав мантии. Гарри почувствовал укол ее боли — отголосок прошлого, которое она так отчаянно пыталась похоронить.

— Потому что они смотрят, Гарри, — ответила она глухо. — Грюм… он не просто подозрителен. Он хищник, притворяющийся сторожевым псом. Я видела таких в Азероте. Он ищет не правду, он ищет оружие. Наше проклятье — для него потенциальное оружие. Если мы раскроем все карты сейчас, пока не знаем истинных масштабов игры и всех игроков, они ударят первыми. И ударят больно. — Она снова посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула тень той нежности, которую она так старательно скрывала даже от себя. — Я не хочу, чтобы ты пострадал еще больше. Из-за меня. Из-за этого проклятья.

Гарри сглотнул ком в горле. Его рука сама собой дернулась к ней, но он остановил ее. Ты тоже страдаешь, — беззвучно передала связь. Он не сказал этого вслух, но она поняла. Едва заметно кивнула. Ветер стих на мгновение, и их тени на мокрых камнях слились в одну — длинную, дрожащую, хрупкую.

— Что… что будет в этом поддельном ритуале? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

На губах Джайны появилась слабая, холодная улыбка — улыбка стратега, расставляющего фигуры на доске.

— Мы покажем им тень правды, — сказала она. — Кровь действительно покажет связь между Кубком и нами. Я использую руны диагностики из Азерота — достаточно сложные, чтобы впечатлить Дамблдора, но непонятные для того, кто не знает их истинной сути. Они покажут, что Гарри — цель, а мое проклятье — катализатор. Грюм увидит подтверждение своим подозрениям о темной магии, возможно, увидит в этом нашу уязвимость. Пусть думает так. А мы… мы будем знать, что он клюнул на приманку. И будем готовы к следующему шагу.

Гарри смотрел на волны, разбивающиеся о берег. Их жизни так же бились об это проклятье, об эту ловушку.

— Ты всегда так? — спросил он тихо. — Всегда просчитываешь наперед? Как… как в шахматах?

Она усмехнулась — коротко, почти беззвучно, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.

— В моем мире иначе нельзя выжить, — ответила она, глядя на темную воду. — Одна ошибка стратега — и гибнут тысячи. Один неверный шаг мага — и рушатся города. Я… я потеряла слишком многих, Гарри. Слишком много раз ошибалась. Я не могу позволить себе рисковать снова. Особенно… — ее голос дрогнул, и связь донесла вину, острую, как свежий порез — Терамор, Артас, Даларан… лица, имена, которые она не решалась произнести вслух. — Особенно тобой. Я не хочу ошибиться с тобой.

Он посмотрел на нее. Их взгляды встретились и задержались на несколько долгих, безмолвных секунд. Слова были не нужны. Связь между ними натянулась, завибрировала — но на этот раз не холодом и болью, а чем-то глубоким, сложным, пугающим и… необходимым. Как само дыхание. Пустота внутри Гарри на миг отступила, позволяя ему вдохнуть полной грудью влажный, соленый воздух. Он увидел ее — не ледяную королеву, не архимага, а просто девушку, несущую неподъемный груз прошлого и отчаянно пытающуюся защитить то немногое, что у нее осталось.

— Тогда я с тобой, — сказал он наконец. Голос прозвучал твердо, как клятва. — Что бы ни случилось. До конца.

Джайна медленно кивнула. В ее глазах, все еще хранящих холодную синеву льда, мелькнула искра. Не ярость. Не решимость. Что-то похожее на веру. И я с тобой, — беззвучно ответила связь. Ветер снова усилился, разметав их тени. Они повернулись и пошли обратно к замку, их шаги отбивали единый ритм на мокрой траве — две фигуры, связанные проклятьем, идущие навстречу неизвестности под багровеющим, грозовым небом.

***

Кабинет Дамблдора погрузился в густой полумрак. Редкие факелы на стенах отбрасывали неровный, дрожащий свет, выхватывая из темноты полки с книгами, серебряные приборы, дремавшие портреты. Кубок Огня в центре комнаты горел ровным синим пламенем, но теперь оно казалось холодным и хищным.

Дамблдор стоял у стола, его серебристая мантия поглощала свет. Профессор МакГонагалл стояла чуть поодаль, бледная, но собранная, палочка наготове. Грюм прислонился к стене в самом темном углу, почти невидимый, если бы не его бешено вращающийся магический глаз, который был нацелен прямо на Джайну. На его губах играла все та же странная, неприятная ухмылка — смесь жадного любопытства и плохо скрытой тревоги.

Джайна подошла к Кубку. Ее движения были точны и выверены. Из внутреннего кармана туники она извлекла тонкий ритуальный нож с рукоятью из белой кости, покрытой незнакомыми Гарри рунами — рунами Азерота. Она коротко кивнула Гарри. Связь вспыхнула ободряющим теплом, смешанным с холодной концентрацией. Доверяй мне. Делай, как я скажу. Он кивнул в ответ и шагнул к ней. Их тени слились на каменном полу у подножия Кубка.

— Пора начинать, — голос Джайны был ровным, лишенным эмоций. — Профессор Дамблдор, прошу вас, стабилизируйте магические потоки Кубка вашими чарами. Я проведу основную часть ритуала.

Дамблдор поднял палочку. Мягкое золотистое сияние окутало Кубок, пламя внутри него затрепетало и стало гореть ровнее, спокойнее. Джайна взяла руку Гарри. Ее пальцы были холодными, но твердыми. Быстрый, точный надрез на его ладони. Несколько капель алой крови упали в неглубокую серебряную чашу, которую она держала наготове. Затем она сделала такой же надрез на своей ладони. Ее кровь, показавшаяся Гарри чуть темнее его собственной, смешалась с его кровью.

Джайна подняла чашу к пламени Кубка. Ее губы зашептали слова на гортанном, резком языке ее мира. Слова силы, от которых воздух в комнате загустел, а пламя Кубка снова затрепетало, разгораясь и окрашиваясь в глубокий багровый цвет. Она обмакнула пальцы в смешанную кровь и начала чертить в воздухе над пламенем сложные символы — руны, которые светились и таяли, вплетаясь в ауру Кубка.

Грюм подался вперед из своего угла, его магический глаз вращался с бешеной скоростью. Гарри видел, как его рука стиснула палочку.

Джайна подняла голову, ее глаза горели отраженным багровым светом. Голос ее стал громче, обрел силу и власть:

— Связь… она очевидна! — произнесла она, глядя на пламя, но слова были явно адресованы присутствующим. — Кровь Гарри… резонирует с первым слоем вмешательства. Он был целью. Моя кровь… связана со вторым слоем, с чужеродным отпечатком. Катализатор. Случайность. Но след… след того, кто это сделал… он здесь. Рядом. — Она сделала паузу, ее взгляд на долю секунды метнулся в темный угол, где стоял Грюм. Связь передала Гарри ее расчет: Пусть думает, что я почти его нащупала. Пусть нервничает.

Пламя Кубка взметнулось еще раз, ярче, и на мгновение внутри него мелькнула тень — бесформенный, нечеткий силуэт, который тут же распался, не успев обрести черты.

Грюм хрипло кашлянул, выходя из тени. Его голос был резким, полным нетерпения и разочарования:

— Это все?! Какая-то тень?! Ни имен, ни лиц?! Пустая болтовня!

Джайна медленно опустила руки. На ее губах снова появилась холодная, загадочная улыбка.

— Пока — да, — ответила она спокойно. — Кровь показала то, что смогла. Но это только начало. След остался. Теперь мы знаем, что искать.

Грюм презрительно фыркнул, но его глаз продолжал лихорадочно вращаться, сканируя то Джайну, то Кубок, то Гарри. Гарри почти физически ощущал его неудовлетворенное любопытство и подозрительность. «Хозяин будет доволен… хоть чем-то…» — снова донесся до него обрывок шепота Грюма, прежде чем тот резко развернулся и, прорычав дежурное «Постоянная бдительность!», захромал к выходу. Фоукс проводил его долгим, печальным криком. Дамблдор нахмурился еще сильнее, глядя ему вслед.

Пламя Кубка Огня медленно возвращалось к своему обычному синему цвету, его свет становился слабее, и тени снова сгущались в углах кабинета. Запахло озоном, сожженной кровью и пылью веков. Гарри чувствовал тупую боль в надрезанной ладони и всепоглощающую усталость. Пустота внутри него не ушла, но словно замерла, притаилась. Он посмотрел на Джайну. Она стояла у Кубка, ее лицо было бледным, осунувшимся, но глаза горели холодной, сосредоточенной силой. Связь передавала ее собственную усталость, смешанную с мрачным удовлетворением от успешно разыгранного спектакля. Он ушел с приманкой. Но настоящая игра только начинается.

Когда дверь за Грюмом захлопнулась, МакГонагалл с облегчением выдохнула. Дамблдор подошел к ним. Его взгляд был внимательным и проницательным.

— Вы оба выглядите изможденными, — сказал он тихо. — Но я чувствую, что это еще не конец. Мисс Праудмур, вы что-то не договариваете. Тот ритуал… он был не совсем тем, что вы показывали, не так ли?

Джайна встретила его взгляд без колебаний. Она слегка кивнула.

— Вы правы, профессор, — признала она. — Это была… необходимая предосторожность. Я показала Грюму — и тому, кто за ним стоит, — то, что они могли ожидать. Показала угрозу, но и нашу кажущуюся уязвимость. Дала им ложное чувство понимания ситуации. Настоящий ритуал, который может раскрыть больше, слишком опасен, пока мы не знаем всех врагов. В моем мире я научилась горькой истине: никогда не давай врагу полную картину твоих возможностей. Особенно если он думает, что уже держит тебя в руках.

Дамблдор долго смотрел на нее, затем перевел взгляд на Гарри, на их руки, лежащие так близко друг к другу. Он увидел их общую усталость, их вынужденную близость, и что-то еще — едва зародившееся доверие, выкованное в огне общего проклятия. Он медленно кивнул, принимая ее логику.

— Вы мудры не по годам, мисс Праудмур. И вы оба… вы сильнее, чем кажетесь. Но будьте предельно осторожны. Человек, скрывающийся под личиной Аластора Грюма, опасен. И он, боюсь, не единственный, кто пристально следит за вами. Турнир Трех Волшебников — лишь верхушка айсберга. Боюсь, началась гораздо более масштабная и темная игра.

Джайна выпрямилась.

— Я знаю, — тихо, но твердо сказала она. И в ее голосе не было страха — только холодная решимость воина, готового к битве. — И я не позволю им выиграть. — Она посмотрела на Гарри, и их связь вспыхнула безмолвным обещанием: Мы не позволим.

МакГонагалл прижала руку ко рту, ее глаза были полны тревоги. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тихим треском догорающих углей в камине да печальным, протяжным криком Фоукса, провожавшего их в ночь, полную теней и невысказанных угроз.

Глава 14. Эхо крови

Ночь в их вынужденном убежище — комнате, выкроенной для них в башне Гриффиндора, — дышала тяжестью невысказанных страхов и холодом камня. Узкая кровать протестующе скрипела под весом двоих, лежащих на расстоянии вытянутой руки, но разделенных невидимой, безжалостной чертой в два метра. Проклятье, их тюремщик, не ослабляло хватку даже во сне. Окно было приоткрыто, и порыв ледяного ноябрьского ветра врывался внутрь, шевеля тяжелые бархатные занавески. Их тени плясали на стенах, как марионетки судьбы.

Пустота внутри Гарри ширилась, вязкая, как ил на дне Черного озера. Скрип кровати, шуршание одеяла, тихое, прерывистое дыхание Джайны рядом — все звуки тонули в этой серой вате, доносились глухо, искаженно. Даже холод ветра на коже ощущался отстраненно, словно это происходило не с ним. Их связь пульсировала под кожей — холодная змея, свернувшаяся в клубок, но живая, и она тянула его в темноту чужих воспоминаний.

Он закрыл глаза, сдаваясь усталости, и сон обрушился на него, как штормовая волна, смывающая берег реальности.

Он стоял на обветренном скалистом утесе, где воздух был пропитан йодистым запахом моря и резким, металлическим привкусом крови. Внизу, у подножия скал, яростно ревел океан, швыряя седые гребни волн на черные камни. Небо над головой было цвета вороненой стали, исчерченное багровыми венами заката — словно рана, оставленная умирающим днем. А перед ним раскинулся город. Терамор. Но не руины из ее видений. Этот Терамор был жив.

Белокаменные башни, гордые и изящные, вздымались к хмурому небу. В гавани покачивались на волнах корабли под флагами Альянса, их мачты царапали низкие облака. Слышался гомон портовой жизни: крики чаек, скрип снастей, далекий звон кузнечных молотов. Но над этой картиной мира и надежды уже нависла тень — армада боевых кораблей шла к берегу. Их алые паруса, раздутые ветром, казались каплями крови на сером полотне моря, а темные зевы пушек смотрели на город с безжалостной решимостью.

Гарри обернулся — и их связь дрогнула, завибрировала узнаванием и болью. Джайна стояла рядом. Не та, которую он знал сейчас — с белыми волосами и льдом в глазах. Эта Джайна была моложе, ее волосы сияли золотом под пасмурным небом, а синие глаза были полны не столько гнева, сколько отчаянной тревоги. Она была облачена в синюю мантию магов Кирин-Тора, но ее руки сжимали резной посох с такой силой, что костяшки побелели. Перед ней стоял мужчина — высокий, могучий, с седой, подстриженной по-морскому бородой и пронзительным взглядом адмирала. Его доспехи сияли золотом и лазурью Кул-Тираса, а голос гремел, перекрывая шум ветра и моря:

— Джайна, ты ослепла?! Орда — это чума! Дикари! Они сожгли наши корабли у берегов Калимдора, убили наших моряков! Ты предлагаешь мне говорить с ними?! Я не позволю им уйти безнаказанными! Я пришел сюда не для переговоров!

— Отец, — голос юной Джайны был твердым, но в нем звенела боль, которую Гарри ощутил как свою собственную через их проклятую связь. — Это безумие. Терамор — это не просто порт. Это символ хрупкого мира, который мы пытаемся построить после войны. Если ты атакуешь сейчас, ты уничтожишь все. Я видела, к чему это приведет…

Адмирал Даэлин Праудмур шагнул к ней, его суровое лицо исказилось гневом и горьким разочарованием.

— Мир? С этими зеленокожими тварями, что принесли только смерть и разрушение?! Ты забыла Лордерон? Забыла кровь наших братьев? Я воспитал дочь Кул-Тираса, а не предательницу, готовую лизать сапоги Орде! — Он резко указал на приближающийся флот Орды — корабли Тралла, пришедшие на помощь Терамору, который Даэлин уже блокировал. — Я сделаю то, что должен. Ради Кул-Тираса. Ради памяти о павших. Ради тебя, глупая девчонка, пока ты не поняла свою ошибку!

Джайна медленно покачала головой. Ее пальцы стиснули посох так, что он затрещал. Гарри почувствовал волну ее отчаяния, темную и глубокую, как морская бездна под ними. Она знала, что будет. Она видела это — ужасное будущее, которое она должна предотвратить любой ценой.

— Нет, — прошептала она, и в ее голосе была тихая, страшная уверенность. — Ради меня… ты бы остановился. Но ты не слышишь меня. Ты слышишь только свою ненависть.

Картина дрогнула, время рванулось вперед, спрессовываясь в калейдоскоп огня и стали. Гарри видел, как корабли Даэлина ворвались в гавань, как пушечные ядра разрывали причалы и дома. Видел, как орки, таурены и тролли Орды, которых Джайна впустила в город, чтобы дать отпор отцу, ринулись в бой, их боевые кличи смешивались с криками раненых и ревом пламени. Джайна стояла на самой высокой башне Терамора, золотые волосы хлестали ее по лицу, мокрому от слез и морских брызг. Она не колдовала. Она не сражалась. Она просто смотрела. Смотрела, как рушится ее мечта о мире, как ее собственный отец ведет свой флот и своих людей на верную гибель против объединенных сил Орды и ее магии. Я могла бы его спасти, — пронеслось в ее мыслях, и Гарри услышал их так же ясно, как свои. Я могла бы встать на его сторону. Но тогда погибли бы все. Мир бы умер. Я выбрала меньшее зло.

А потом — финал. Даэлин, окруженный на палубе своего флагмана, его адмиральский мундир забрызган кровью — своей и чужой. Его меч сверкал в последнем, отчаянном бою против Рексара, Рокхана, Чэня… Героев Орды. Джайна стояла на разрушенном причале, ее руки бессильно опущены, тело дрожало, но она не двинулась с места. Она просто смотрела, как ее отец падает. Его последний крик утонул в реве шторма и победном кличе Орды. Гарри увидел ее лицо в тот момент — маску из боли, вины и любви, которая разрывала ее душу надвое. Связь между ними вспыхнула нестерпимым жаром, обжигая Гарри до самых костей. Он понял. Она не предала отца из ненависти или слабости. Она принесла его в жертву. Жертву ради хрупкой надежды на мир, которая все равно обратилась в прах спустя годы.

Сон сместился, перетекая в его собственные тени, напитанные ее болью. Вот Клювокрыл, гордый гиппогриф, обреченно склонивший голову перед топором палача. Гарри снова пережил то мгновение бессилия, желание кричать, вмешаться — и знание, что он ничего не мог сделать… тогда. Вот Сириус, его глаза полны отчаянной надежды за решеткой Азкабана, когда Гарри поклялся доказать его невиновность — надежды, которая так и не сбылась полностью. А вот Квиррелл… его лицо, искаженное ужасом и ненавистью Волдеморта, его плоть, рассыпающаяся в прах под руками одиннадцатилетнего Гарри. Крик боли и ужаса — его или Квиррелла? — эхом отдавался в ушах. Связь дрогнула, переплетая его вину с ее, их потери — с ее жертвой, создавая горький, удушающий коктейль сожалений.

Гарри резко открыл глаза, жадно глотая спертый воздух комнаты. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Шрам на лбу горел огнем. Он лежал на боку, лицом к Джайне. Ее дыхание было таким же сбитым, как и его. Грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью ночной рубашки. Ее белые волосы разметались по подушке, словно лунные лучи, упавшие на темную землю. Связь между ними гудела — тяжелая, насыщенная соленым привкусом ее прошлого.

Она тоже открыла глаза. Синие, глубокие, как море в ее сне. Их взгляды встретились в полумраке. На несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга, их дыхание медленно выравнивалось, входя в единый ритм, словно две волны, набегающие на один берег.

Гарри сглотнул. Голос прозвучал хрипло, как будто горло сдавило тисками.

— Я видел… Терамор. Твоего отца. Ты… ты позволила ему умереть.

Джайна медленно села, обхватив колени руками. Ее пальцы впились в ткань штанов. Голос был тихим, лишенным эмоций, но в нем слышалась сталь — не ярость, а выкованная годами усталость и принятие.

— Да, — подтвердила она, глядя не на него, а на пляшущие тени на стене. — Я позволила. Я выбрала мир, которого так и не случилось. А он умер из-за моего выбора. — Она повернула голову и посмотрела ему в глаза. Связь донесла волну ее вины — не острой, а тупой, ноющей, как старая рана, что открывается в непогоду. — Ты думаешь, я его предала?

Гарри медленно покачал головой. Его рука дернулась, словно хотела коснуться ее плеча, утешить, но замерла на полпути, остановленная невидимой стеной проклятия. Между ними вспыхнуло что-то теплое — мимолетное, как искра, но оно оставило след в холодной пустоте.

— Нет, — ответил он так же тихо. — Не предала. Ты… ты пыталась спасти большее число жизней. Сделать правильный выбор, даже если он был ужасен. Я… я думаю, я понимаю. — Его голос дрогнул. Перед глазами снова встали Клювокрыл под топором (хоть они и спасли его позже, тот первый момент ужаса остался), отчаяние Сириуса, прах Квиррелла. — Но это… это невыносимо тяжело. Носить это в себе.

Джайна кивнула. Ее глаза чуть сузились, но в глубине их мелькнуло что-то похожее на понимание — глубокое, выстраданное. Она знала. Она видела его боль так же ясно, как он видел ее. Ее лицо было близко — слишком близко. Ветер за окном снова усилился, и одна белая прядь коснулась его щеки, легкая, как дыхание призрака. Связь вспыхнула теплом, которое не успело угаснуть, прежде чем оставило след.

— Расскажи мне, — голос Джайны стал мягче, почти без обычного льда. Это была не просьба, а тихое предложение разделить ношу. — Что ты видел? Что ты чувствовал?

Гарри сглотнул, но не отвел взгляд. Ее близость, ее неожиданная мягкость разрушали его защиту.

— Клювокрыл… Я помню, как смотрел на палача, на тыквы… Я думал, мы опоздали. Чувствовал себя таким… бессильным. Даже когда мы его спасли с помощью Маховика Времени, тот первый ужас… он остался. Сириус… Я так хотел, чтобы все узнали правду! Чтобы он был свободен, чтобы у меня была… семья. А он все еще в бегах. Квиррелл… — Гарри замолчал, его рука под одеялом сжалась в кулак. — Я просто коснулся его. А он… он рассыпался. Я не хотел его убивать. Но эта сила… она была во мне. От мамы. Я до сих пор не понимаю…

Джайна слушала молча, ее лицо оставалось непроницаемым, но ее пальцы нервно теребили край одеяла. Связь передавала Гарри эхо ее собственных потерь, ее собственной вины, смешиваясь с его.

— Я понимаю, — прошептала она, когда он замолчал. — Мой отец… он был Адмиралом Кул-Тираса. Героем. Скалой. Моим отцом. А я стояла и смотрела, как его убивают те, кого он считал животными. Потому что верила, что его смерть — цена за мир. Цена, которую я заплатила. И которую, возможно, не должна была платить. — Ее голос дрогнул на последней фразе. Она подняла на него глаза, и в их синеве блестели непролитые слезы. — Ты не хотел убивать. Я не хотела выбирать между отцом и миром. Но выбор был сделан. И мы несем его последствия. Каждый день. — Она замолчала, ее пальцы сжались еще сильнее. Ты понимаешь меня, — пронеслось через связь, и это была не мысль, а чувство — горькое узнавание родственной души. — Но я не жалею о самой попытке. Жалею о цене.

Гарри кивнул. Его рука под одеялом расслабилась, но не отодвинулась. Она лежала рядом с ее рукой, их мизинцы почти соприкасались. Связь между ними вибрировала тихим, глубоким резонансом их общей боли.

— Это никогда не уходит, да? — спросил он тихо. — Эта тяжесть.

— Нет, — ответила она так же тихо, почти шепотом. — Никогда. Но… может быть, оно делает нас теми, кто мы есть. — Она замолчала, ее взгляд упал на их руки, лежащие так близко. Связь передала мимолетную вспышку тепла — слабую, как первый луч рассвета за окном, но настоящую.

Они лежали молча, погруженные в тишину, нарушаемую лишь их собственным дыханием да завыванием ветра за стеной. Их пальцы не касались, но пространство между ними было наполнено их общей болью, общим пониманием. Гарри почувствовал, как серая пустота внутри него слегка отступила, как будто ее размыло этим странным, горьким теплом. Он закрыл глаза, убаюканный ритмом ее дыхания. Уголок ее губ едва заметно дрогнул — тень улыбки, которую она бы никогда не признала. Она чувствовала то же самое. В этой общей тьме они были не так одиноки.

***

Утро второго ноября пришло неохотно, процеживая сквозь щели в занавесках мутный, безрадостный свет. Гарри проснулся от ноющей боли во всем теле — узкая кровать явно не была рассчитана на двоих, даже если они едва соприкасались. Одеяло сползло, и холодный воздух комнаты обжигал кожу. Он повернул голову. Джайна спала, но ее сон был беспокойным. Брови сведены, губы плотно сжаты. Ее белые волосы разметались по подушке, как замерзшие волны. Их связь дрогнула, и Гарри внезапно вспомнил — после разговора о Тераморе и Квиррелле был еще один сон. Короткий, но зловещий. Шрам на лбу снова запульсировал тупой болью. Он закрыл глаза, пытаясь ухватить ускользающие обрывки.

Темная комната, старая, заброшенная. Запах плесени и въевшегося страха. Огонь тускло горел в камине, отбрасывая пляшущие тени на облупленные стены. Голос — холодный, высокий, шипящий, как у змеи, — резал тишину:

— Она знает слишком много, Барти. Этот ее… Азерот… эта магия… Она может стать помехой. Архимаг, говоришь? Любопытно…

Гарри не видел говорящего — лишь сгорбленную, иссохшую фигуру в глубоком кресле у огня, окутанную тенью. Но он чувствовал исходящую от нее ауру темной силы и нетерпения. Перед креслом стоял человек. Гарри не видел его лица, но узнал сутулую фигуру, нервные движения рук, теребящих палочку, и… голос. Грубый, хриплый, но сейчас звучащий подобострастно и испуганно. Голос Грюма.

— Да, мой Лорд. Она опасна. Это проклятье, Узы Крови… оно связало ее с Поттером намертво. Но она не просто девчонка. Она… она видит подо мной маску. Она чувствует вас. Вчерашний ритуал… я дал ей тень, как вы приказали, но она что-то скрыла. Она играет с нами, мой Лорд.

— Хорошо, — шипение стало тише, но в нем появилась зловещая задумчивость. — Пусть играет. Турнир сломает их обоих. Эта связь… она может оказаться полезной. Я хочу ее силу, Барти. Или ее покорность. Ее смерть — крайняя мера. Пока.

Сон оборвался криком — далеким, полным боли, не принадлежащим никому в комнате. Гарри резко сел, сердце снова колотилось. Он посмотрел на спящую Джайну, и их связь гудела отголоском того холодного, шипящего голоса.

Ее глаза распахнулись — синие, острые, мгновенно сфокусированные. Она тоже села, запахнув одеяло. Их взгляды встретились в сером утреннем свете.

— Я видел сон, — прошептал Гарри, его голос дрожал. — Опять. Темный дом. Тот же голос, что летом… Холодный, как лед. Они говорили о тебе.

Джайна нахмурилась, ее пальцы стиснули одеяло. Связь передала ее тревогу — острую, как игла.

— Расскажи, — приказала она тихо, но в голосе была сталь.

Гарри сглотнул.

— Там был… человек. Он назвал тебя опасной. Сказал, что ты знаешь слишком много, видишь сквозь него. А голос в кресле… он хочет твою силу. Или твою смерть. — Шрам заныл сильнее. — И он назвал его… Барти. А голос этого Барти… он был как у Грюма. Я узнал его.

Лицо Джайны застыло, превратилось в ледяную маску. Глаза сузились. Связь вспыхнула — не болью, а холодным, яростным осознанием. Она наклонилась к нему так близко, что их лбы почти соприкоснулись.

— Грюм, — прошипела она. — Это он. Он не просто подозрителен. Он — слуга. Слуга того, кого ты слышишь во сне. Того, кто вернулся. — Она вспомнила его летний рассказ о сне про старика-садовника, Хвоста и фигуру в кресле. Все встало на свои места. — Они знают обо мне. Знают о проклятии. И они используют Турнир.

Гарри почувствовал, как ледяной страх сковал его. Волдеморт. Он вернулся. И Грюм — его слуга. Здесь, в Хогвартсе. И они знают о Джайне.

— Что… что нам делать? — прошептал он, глядя в ее решительные, но полные тревоги глаза.

Джайна отстранилась, ее лицо снова стало собранным, стратегическим.

— То, что мы делаем всегда, Гарри, — ответила она тихо, но твердо. — Мы сражаемся. Мы будем осторожны. Мы будем наблюдать за Грюмом. И мы проведем настоящий ритуал крови. Как можно скорее. Нам нужно знать их план. — Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнула тень тепла, как обещание. — И мы не дадим им победить. Ни ему. Ни проклятью.

Гарри кивнул. Страх не ушел, но рядом с ней, чувствуя ее решимость через их связь, он был не таким парализующим. Он снова был не один.

***

Большой зал гудел утренним шумом. Запах жареного бекона и тыквенного сока висел в воздухе, но для Гарри он был почти неощутим. Они с Джайной сели за гриффиндорский стол, стараясь двигаться как можно незаметнее, но их вынужденная синхронность все равно привлекала взгляды. Рон уже уплетал овсянку.

— Ну вы даете, — пробурчал он с набитым ртом, глядя на их бледные лица. — Опять всю ночь кошмары снились из-за этого вашего проклятья?

Гермиона, сидевшая рядом с толстым томом «Магии крови и древних связей», обеспокоенно нахмурилась.

— Гарри, ты выглядишь ужасно. И Джайна… вы оба как будто призраков увидели. Что-то случилось?

Джайна взяла кубок с водой, но не отпила. Ее взгляд скользнул по учительскому столу и задержался на Грюме. Тот как раз наливал себе что-то из своей личной фляги, его магический глаз бешено вращался, сканируя зал.

— Мы в порядке, — холодно ответила она, но ее рука, державшая кубок, слегка дрожала. — Просто… ночь была беспокойной. Нам нужно быть начеку.

Гарри кивнул, попытался взять тост, но пальцы его не слушались, и тост упал на пол. Рон удивленно поднял бровь. Гермиона ахнула. Оно снова забирает твое тепло, твою координацию, — мысленно передала Джайна через связь, и в ее мысли был не только диагноз, но и тихая ярость.

Класс Защиты от Темных Искусств встретил их промозглым холодом и резким запахом формалина, смешанным с пылью. Серый свет едва пробивался сквозь высокие стрельчатые окна, тускло освещая ряды парт и полки вдоль стен, заставленные жуткими экспонатами в банках: пульсирующие мозги, многоглазые пауки, сморщенные головы. Грозный Глаз Грюм стоял у доски, спиной к классу, его силуэт казался искаженным и зловещим в полумраке. Его деревянная нога мерно постукивала по каменному полу, отбивая тревожный ритм. Магический глаз на затылке бешено вращался, сканируя входящих учеников.

Гарри и Джайна вошли одними из последних, стараясь не привлекать внимания, но Грюм резко обернулся, словно ждал именно их. Его обычный глаз был прищурен, а магический впился в них с хищным интересом.

— А, Поттер! Праудмур! Наша особая парочка, — прорычал он, и его ухмылка была больше похожа на оскал. — Не опаздывать! Живо на места! Сегодня у нас тема поинтереснее ваших Непростительных. То, что сидит глубже и грызет незаметнее. Проклятия разума!

Гарри почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он сел рядом с Джайной на заднюю парту. Связь между ними натянулась, как струна, когда магический глаз Грюма задержался на Джайне на несколько долгих секунд. Она сидела прямо, ее лицо было непроницаемо, но Гарри почувствовал, как напряглись ее мышцы, как ее пальцы стиснули край деревянной парты.

Грюм, хромая, вышел на середину класса. Его палочка взметнулась. Но вместо яркого света или существа из нее выползла струйка грязно-серого дыма, который начал клубиться и уплотняться, принимая расплывчатые, тревожные очертания. В классе стало тихо, даже шепот стих.

— Думаете, самое страшное — это Авада Кедавра? Или Круциатус? — голос Грюма стал ниже, вкрадчивее, но от этого еще более жутким. — Ерунда! Это быстро. Больно, но быстро. А вот проклятия, что лезут вам в голову… о-о-о, это другое дело! Они не убивают тело, они пожирают душу! Медленно, день за днем. Они питаются вашими страхами, вашими сомнениями, вашей волей! — Он криво усмехнулся, обводя класс своим безумным взглядом. — Постоянная бдительность! Особенно — бдительность к тому, что внутри вашей собственной черепушки!

Он снова взмахнул палочкой. Серая дымка задрожала и начала обретать форму — высокий, сгорбленный силуэт, закутанный в темный плащ. Лица не было видно, но два красных огонька горели там, где должны были быть глаза. Гарри резко втянул воздух. Шрам взорвался болью. Он узнал эту фигуру. Он видел ее во сне. Я хочу ее силу… — пронеслось в голове эхо шипящего голоса. Рядом с ним Джайна застыла, ее дыхание стало почти неслышным, пальцы побелели, впиваясь в парту.

— Кто скажет мне, как действуют такие проклятия? — рявкнул Грюм, его магический глаз остановился на Невилле, который съежился под его взглядом. — Лонгботтом! Не спи!

Невилл вздрогнул и заикаясь пролепетал:

— Они… они заставляют видеть кошмары? Слышать голоса? Терять… терять себя?

Грюм одобрительно хмыкнул.

— Близко, Лонгботтом. Очень близко. Они искажают реальность. Заставляют сомневаться в себе, в друзьях. Они высасывают ваши воспоминания, ваши чувства, пока не останется одна пустая оболочка, готовая принять… что угодно. — Он резко повернулся к Джайне, его магический глаз впился в нее. Гарри почувствовал ледяную волну, прошедшую по их связи — это была не магия Грюма, а сама суть проклятия, которую он описывал. — А вот мисс Праудмур, наш эксперт из другой страны, наверняка знает такие штучки получше, да? В твоем Азероте, небось, полно подобной дряни? Шепчущие тени, пожиратели разума?

Джайна подняла голову и встретила его взгляд. Ее голос был холодным и ровным, как лед:

— Да. Мы называем это шепотом Древних Богов. Или влиянием Бездны. Они сводят с ума самых сильных героев. Превращают свет в тьму. Они питаются отчаянием и страхом.

Грюм подошел ближе к их парте, его деревянная нога глухо стучала по полу. Серая фигура за его спиной словно выросла, ее красные глаза уставились прямо на Джайну.

— Любопытно, — прорычал он. — И как же с этим бороться, о великий Архимаг? Или ты только красиво говорить умеешь?

Весь класс уставился на них. Гарри видел, как Рон нахмурился, а Гермиона подалась вперед, готовая вмешаться. Но Джайна ответила сама. Ее голос стал еще холоднее, но в нем прозвучала несокрушимая воля.

— Силой воли. Верой. И знанием врага. Нужно помнить, кто ты есть, даже когда тьма шепчет тебе ложь. Нужно держаться за свет, за тех, кто рядом. Нужно сражаться. Всегда.

Она смотрела прямо в настоящий глаз Грюма, игнорируя магический. Связь передала Гарри ее мысль: Он проверяет меня. Хочет увидеть страх.

Грюм замер на мгновение. Его магический глаз перестал вращаться. На его изуродованном лице промелькнуло странное выражение — не злоба, а… удовлетворение? Словно охотник, убедившийся в силе своей добычи. Он резко взмахнул палочкой, и серая фигура с шипением растворилась, оставив после себя тошнотворный запах гнили и отчаяния.

— Хорошо сказано, Праудмур, — пробормотал он тише, чем обычно. — Воля… Посмотрим, как долго продержится ваша. — Он резко отвернулся, но Гарри успел заметить мимолетный взгляд, брошенный через плечо, и услышать почти беззвучный шепот: «Хозяин будет доволен… очень доволен…» Связь донесла эти слова до Гарри с той же леденящей ясностью, что и во сне. Рядом с ним Джайна резко вдохнула, и перо в ее руке треснуло пополам.

Остаток урока прошел в тумане. Грюм заставлял студентов описывать их страхи, копался в их уязвимостях. Гарри и Джайна молчали, чувствуя на себе тяжелый взгляд его магического глаза. Когда прозвенел звонок, Грюм хмыкнул:

— К следующему разу — эссе о проклятиях, влияющих на разум. Примеры, методы защиты. И помните… — он понизил голос до зловещего шепота, — настоящие монстры не снаружи. Они внутри. Постоянная бдительность!

***

Они вырвались из душного замка, как из ловушки. Холодный ноябрьский ветер ударил в лицо, но не принес облегчения. Серое небо низко нависло над Хогвартсом, грозя скорым дождем или снегом. Они почти бегом добрались до берега Черного озера, где свинцовые волны лениво бились о покрытые мхом камни. Воздух пах сыростью, прелой листвой и чем-то неуловимо гнилостным.

Они сели на большой плоский валун у самой воды. Мантия Гарри тут же промокла от брызг, но он почти не почувствовал холода. Пустота внутри него снова разрасталась после урока Грюма, глуша все внешние ощущения. Джайна села рядом, так близко, что их плечи почти соприкасались. Ее белые волосы трепал ветер, некоторые пряди падали ей на лицо, но она не убирала их.

— Этот урок… — прошептал Гарри, глядя на темную воду. Его голос был хриплым. — Это было не просто так. Грюм… он знает. Он знает про нас. Про проклятье.

Джайна медленно кивнула, ее взгляд был устремлен вдаль, на Запретный лес на том берегу.

— Да, — ответила она тихо, но в голосе слышалась сталь. — Он не просто знает. Он изучает нас. Он провоцировал меня. Он хотел увидеть мою реакцию, мою силу… или мою слабость. Та дымка… это была не просто иллюстрация. Это было предупреждение. И угроза.

Гарри сглотнул. Шрам снова заныл.

— Ты слышала? Тот шепот… «Хозяин будет доволен». Он говорил о Волдеморте. О том, что я видел во сне.

Джайна повернулась к нему. Ее синие глаза были темными от тревоги, но и от ярости.

— Я слышала. Это подтверждает все. Грюм — его пешка. И мы — часть их игры. Он использует Турнир, чтобы добраться до тебя. А я… я для них либо приз, либо помеха.

Она замолчала, глядя на него. В ее взгляде была не только тревога за себя, но и за него. Их связь дрогнула, передавая волну защитного инстинкта — от нее к нему.

— Оно становится хуже, да? — спросила она тихо, ее взгляд скользнул по его лицу, по его рукам, сжимавшим край валуна. — Пустота.

Гарри кивнул, не в силах говорить. Он посмотрел на свои руки — они казались чужими, бледными, словно обескровленными.

— Я почти… ничего не чувствую, — выдавил он. — Ни холода, ни ветра. Звуки как будто… далеко. Еда безвкусная. Скоро я вообще перестану что-либо ощущать?

Джайна протянула руку — не касаясь его, но так близко, что он почти ощутил фантомное тепло. Ее голос стал мягче, но не менее твердым.

— Этого мы не допустим. Это проклятье питается связями с миром, с жизнью. Оно хочет изолировать тебя, сделать уязвимым. Но оно не учло одного. — Она посмотрела ему в глаза. — Оно не может разорвать нашу связь. Пока мы вместе, пока мы чувствуем друг друга… оно не победит. Я буду твоими глазами, твоими ушами, твоим теплом, если понадобится. Я чувствую этот ветер, Гарри. Я чувствую холод камня под нами. Я чувствую за нас обоих.

Ее слова, ее близость, ее воля, переданная через их связь, — все это было как глоток свежего воздуха в удушающей пустоте. Гарри глубоко вздохнул, чувствуя, как ледяные тиски внутри него слегка ослабли. Он посмотрел на нее — на ее бледное, решительное лицо, на белые волосы, развевающиеся на ветру, — и впервые за долгое время почувствовал не только страх и усталость, но и… надежду. Хрупкую, как первый лед на озере, но настоящую.

— Мы справимся, — сказал он, и голос его прозвучал увереннее. — Вместе.

Джайна коротко кивнула. На ее губах мелькнула тень улыбки — настоящей, хотя и мимолетной. Их взгляды встретились, и в этот момент слова были не нужны. Они встали и пошли обратно к замку, их шаги синхронно отбивали ритм по мокрой траве — две одинокие фигуры против надвигающейся бури, связанные проклятьем, но не сломленные им.

***

Ночь снова опустилась на Хогвартс, густая и чернильная. В их комнате было тихо, только ветер стонал за окном да потрескивал догорающий факел на стене, отбрасывая на пол длинные, искаженные тени. Гарри и Джайна сидели на кровати, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Одеяло было перекинуто через их колени. Проклятие держало их на расстоянии, но сама атмосфера комнаты была пропитана их общей тревогой, общим знанием.

После ужина они почти не разговаривали. Угроза стала слишком реальной. Грюм. Волдеморт. Проклятие, которое становилось все более агрессивным.

— Нам нужно поговорить, — нарушила тишину Джайна. Ее голос был тихим, но решительным. — О том, что они со мной сделали. О том, чего они хотели. Ты должен знать.

Гарри повернулся к ней. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в занавесках, падал на ее лицо, делая его похожим на изваяние из слоновой кости. Он кивнул.

— Расскажи.

Джайна глубоко вздохнула, собираясь с силами. Ее взгляд был устремлен на пляшущие тени.

— Культ Сумеречного Молота… они поклоняются Древним Богам. Существам изначального хаоса, порождениям Бездны. Их цель — освободить своих хозяев и погрузить Азерот… все миры… в вечную тьму. — Она помолчала, ее пальцы сжались на одеяле. — Жрец, который руководил моим… пленением, верил, что я — ключ. Я была сломлена после падения Терамора, после всего… Он увидел во мне идеальный сосуд.

— Сосуд? — прошептал Гарри, чувствуя, как холодеет кровь.

— Да. Не для физического воплощения. Для духа. Они хотели, чтобы я стала… Матерью их нового порядка. Чтобы моя магия, моя воля, моя кровь послужили каналом для прихода их бога в мир. Они провели ритуал… — ее голос дрогнул, она коснулась груди, туда, где когда-то были шрамы. Гарри почувствовал через связь фантомную боль — острое лезвие, вырезающее на коже спирали с отростками, символы Бездны, и ее крик, который никто не слышал. — Эти руны… они должны были сломать мою волю окончательно. Привязать меня к их богу. Заставить желать его прихода.

Гарри задохнулся от ужаса. Это было хуже, чем пытки Круциатусом. Это было осквернение самой души.

— Они… они резали тебя… чтобы… чтобы подчинить твой разум?

— Да, — Джайна подняла на него глаза, и в них плескалась темная вода пережитого ужаса. — Они не просто пытали тело. Они пытались сломать дух. Шепот Древних Богов… он проникает в самые темные уголки сознания. Он показывает тебе твои худшие страхи, твои самые глубокие сожаления, твои тайные желания… и искажает их. Он обещает силу, знание, избавление от боли… но цена — твое «я». Я видела… я слышала их. Я боролась. Каждый день, каждый час. Телепортация была актом отчаяния. Я вырвалась, но проклятье… оно уже было вплетено в мою кровь, в мою магию. Оно должно было притянуть меня к ним обратно. Или к тому, кто несет в себе их отголосок.

— Но оно привело тебя ко мне, — прошептал Гарри.

— Да, — кивнула Джайна. — Потому что ты… ты тоже несешь в себе тень. Тень другого темного лорда. И пустоту. Проклятье срезонировало с тобой. Оно зацепилось за тебя, как за якорь, не понимая, что ты — не его цель. Ты сломал его первоначальный замысел. И теперь оно пожирает нас обоих, потому что не знает, что делать.

Она замолчала, тяжело дыша. Гарри смотрел на нее, и его сердце сжималось от смеси ужаса, сострадания и… восхищения. Она прошла через ад и выстояла. Она была здесь, рядом с ним. Его рука сама собой потянулась к ней, пальцы замерли в дюйме от ее руки, лежавшей на одеяле.

— Ты не сломалась, — сказал он тихо, но твердо. — Ты вырвалась. Ты сильнее их.

Джайна посмотрела на его руку, потом на него. В ее глазах мелькнуло что-то теплое, уязвимое.

— Может быть, — прошептала она. — Но я была на грани. И я не знаю, сколько еще мы сможем сопротивляться этому проклятью, если оно будет становиться сильнее. Нам нужен настоящий ритуал. И скоро.

— Мы сделаем это, — сказал Гарри. — Мы найдем способ.

Их пальцы почти соприкоснулись. Связь между ними гудела тихим, ровным теплом. И в этот момент, когда она поделилась своей самой страшной тайной, а он — своим страхом и поддержкой, что-то изменилось. Пропасть между ними, созданная проклятьем, словно стала чуть меньше.

Но именно в этот момент хрупкого равновесия, рожденного из общей боли и уязвимости, проклятье нанесло удар.

Резко. Без предупреждения. Пустота, до этого момента бывшая лишь фоном, гнетущим, но терпимым, взорвалась внутри Гарри. Она ударила изнутри, вышибая воздух из легких, сдавливая грудь ледяными тисками. Мир перед глазами качнулся. Звуки исчезли совсем, даже гудение ветра за окном. Лунный свет, падавший на пол, потускнел, стал серым пеплом. Тепло ее близости, только что бывшее таким реальным, испарилось, оставив лишь звенящий холод. Он задохнулся, хватаясь рукой за горло. Его тело начало дрожать.

— Джайна… — выдавил он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как сознание уплывает, тонет в этой серой, бездонной бездне. Он видел ее лицо перед собой, но оно расплывалось, теряло черты.

— Гарри! — Ее голос прорвался сквозь вату, острый, как ледяной клинок. Она резко подалась к нему, нарушая невидимую границу проклятья — и вскрикнула от боли, но не отстранилась. Схватив его за плечи, она встряхнула его, пытаясь удержать. — Гарри, держись! Смотри на меня! Это оно! Оно атакует! Не сдавайся!

Ее руки обжигали его сквозь мантию — или это ему только казалось? Ее глаза — синие, яростные, полные тревоги — были единственным фокусом в расплывающемся мире. Он вцепился в ее взгляд, как утопающий в спасательный круг. Их связь вспыхнула — не теплом, не холодом, а чистой, отчаянной волей к жизни. Ее волей, вливающейся в него.

Он дрожал, борясь с волнами дурноты и удушья, чувствуя, как она держит его, как ее сила через их проклятую связь пытается отбросить тьму. Комната замерла. Тени перестали плясать. Он сделал судорожный вдох, потом еще один. Пустота не ушла, но ее хватка ослабла. Она отступила к краям сознания, оставив после себя ледяной след и звенящую слабость.

Он тяжело дышал, глядя в ее глаза, все еще держась за них, как за единственную реальность. Она не отпускала его плечи, ее лицо было совсем близко, дыхание смешивалось с его. В полумраке он видел боль в ее глазах — отражение его собственной, и что-то еще. Решимость. И страх. Страх потерять его.

Глава 15. Сталь в пустоте

Утро третьего ноября вползало в их вынужденное убежище в гриффиндорской башне неохотно, точно вор, опасающийся разбудить спящих. Серый, разбавленный сыростью свет лениво сочился сквозь щели в тяжелых бархатных занавесках, ложась тусклыми пятнами на холодные камни пола и стены, испещренные паутиной старых трещин. Гарри открыл глаза, но мир не обрел четкости. Все вокруг было подернуто дымкой, словно он смотрел сквозь мутное, запотевшее стекло. Пустота внутри — наследие вчерашней атаки проклятия — не исчезла. Она больше не рвала его на части, но разлилась по венам вязкой, холодной апатией, болотом, которое неумолимо тянуло на дно, глуша чувства, высасывая тепло.

Тело ломило, кости скрипели, словно он действительно всю ночь сражался с невидимыми врагами. Простыня под ним была холодной и влажной от испарины — организм боролся, даже когда разум был на грани отключения. Он лежал на самом краю узкой кровати, одеяло сползло, обнажая грудь, которая вздымалась с трудом, как у бегуна после финиша. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, спала Джайна. Ее дыхание было тихим, но прерывистым — даже во сне ее тело помнило боль от нарушения границы проклятия прошлой ночью, когда она вытаскивала его из бездны. Белые волосы разметались по подушке, серебрясь в остаточном лунном свете, пойманном в складках ткани. Их связь пульсировала под кожей Гарри — ровным, изматывающим холодом, но сквозь него он ощущал ее собственную глубинную усталость, не только от ночи, но и ту, что въелась в нее, как старый шрам.

Гарри стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы. Боль — резкая, физическая — на мгновение пробила серую пелену. Он заставил себя вдохнуть — глубоко, судорожно, пытаясь разогнать туман в голове. Приглушенные звуки утра — гул просыпающейся гостиной внизу, далекий скрип половиц, шепот призраков за стеной — доносились искаженно, как из-под толщи воды. Проклятье нашептывало, звало обратно в тихую, безболезненную бездну, где нет страха, нет холода, нет ничего. Сдайся. Но он стиснул зубы. В глубине его глаз, подернутых серой дымкой, вспыхнула упрямая искра — тлеющий уголек сопротивления. Он не сдастся. Не после того, как она его удержала.

Медленно, превозмогая протестующую боль в каждом мускуле, он сел. Пустота тут же сдавила грудь, выжимая воздух, но он выдержал. Дрожащие пальцы сжались в кулак, и он несильно, но твердо ударил им по матрасу — точка, поставленная в предложении удушающей апатии. Кровать протестующе скрипнула. Ресницы Джайны дрогнули, она недовольно поморщилась во сне, но не проснулась. Гарри спустил ноги на ледяной камень пола. Каждый шаг к окну давался с трудом, словно он шел против сильного течения. Он рывком отдернул занавеску.

Серый, безжалостный свет ударил в лицо, заставив зажмуриться. Порыв влажного ветра ворвался в комнату, принеся с собой запах мокрой травы и стылого озера. Гарри вдохнул снова, глубже. Холод — настоящий, физический холод — пронзил его апатию, как тонкая игла, оставляя ощущение трещины в серой броне пустоты. Он не чувствовал его так, как раньше, но он знал, что это холод. Этого было достаточно.

Он обернулся. Глаза Джайны были открыты. Синие, ясные и острые, как осколки льда, они мгновенно сфокусировались на нем. Она приподнялась на локте, белые пряди упали на лицо, но не могли скрыть ее внимательного, оценивающего взгляда. Связь между ними дрогнула, передавая безмолвный вопрос, вибрирующий тревогой: Ты держишься?

Гарри кивнул. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто, но в нем была твердость камня, который еще не поддался эрозии.

— Я справлюсь. Мы справимся.

Он шагнул к своему сундуку, достал чистую мантию. Он начал одеваться — медленно, но подчеркнуто уверенно. Каждое движение — вызов пустоте. Пуговицы скользили под непослушными пальцами, но он застегивал их одну за другой, заставляя тело подчиняться воле. Его спина выпрямилась, плечи расправились — словно он надевал не школьную форму, а латы.

Джайна села на кровати. Ее движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая сила, стальная пружина под внешней усталостью. Она натянула свою тунику, привычным, почти ритуальным жестом поправила воротник. Связь донесла ее ответ — не жалость, не снисхождение, а тень уважения, промелькнувшую, как зарница: Ты не падаешь. Она встала, подошла к нему. Ее рука коротко, твердо коснулась его плеча — не утешение, а знак признания, как у солдата, проверяющего строй перед битвой. Этот мимолетный контакт оказался теплее любых слов. Они не говорили о ночной атаке, о ее боли, о его страхе. Но когда они направились к двери, их шаги зазвучали в унисон — единый ритм, удерживающий их вместе посреди нарастающего хаоса.

***

Скрипучие лестницы гриффиндорской башни провожали их эхом шагов и шепотом портретов, сонно следящих за двумя фигурами, движущимися слишком синхронно. Утро было сырым и промозглым, воздух в коридорах пах пылью, плесенью и кислым дымом догорающих за ночь каминов. Гарри шел чуть впереди, его мантия цеплялась за щербатые ступени. Он заставлял себя держать спину прямо, хотя пустота внутри гудела низким, монотонным звуком, как ветер в глубокой пещере, выстуживая его изнутри. Джайна следовала за ним, ее туника тихо шуршала. Связь между ними вибрировала — холодная, напряженная, но неразрывная.

Большой зал встретил их ревом сотен голосов, смехом, звоном посуды. Запахло жареным беконом, сладкими булочками, пряной овсянкой. Пар от кувшинов с соком и какао поднимался к высоким сводчатым потолкам. Свет, проходя сквозь огромные витражные окна, рассыпался по каменному полу мириадами цветных искр. Яркая, живая картина… которую Гарри видел словно через грязное стекло. Цвета были блеклыми, запахи — пресными, почти отсутствующими, гул голосов тонул в сером шуме, который непрерывно звучал у него в ушах. Пустота пожирала мир вокруг него. Его пальцы, когда он опустил руку на край стола, чтобы сесть, были ледяными и слегка дрожали.

Рон уже вовсю орудовал ложкой, его волосы торчали во все стороны. Заметив Гарри, он замер.

— Мерлин, Гарри! Ты выглядишь еще хуже, чем вчера! Словно из тебя всю кровь высосали! — выпалил он, забыв про овсянку. — Опять это проклятье?

Гермиона сидела рядом, перед ней лежал раскрытый том «Древней магии договоров и симбиотических проклятий». Она не читала. Ее карие глаза с тревогой изучали их лица. Она подвинула к себе книгу, освобождая место, и прошептала так, чтобы слышали только они:

— Это не просто усталость, Гарри. И ты, Джайна… Ты тоже бледная. Что происходит? Оно… оно отбирает у тебя что-то? Физически?

Гарри стиснул кулаки под столом. Ногти снова впились в кожу. Не покажу слабости. Не перед ней. Он заставил себя расправить плечи, игнорируя ледяной спазм в груди. Потянулся к кувшину с тыквенным соком. Рука дрогнула сильнее, чем утром. Несколько капель упали на белоснежную скатерть, расплываясь темными пятнами, похожими на кровь. Медленно, сосредоточенно он налил себе полный кубок. Поднес к губам. Сделал глоток. Вкуса не было, просто холодная, безжизненная жидкость. Но он сглотнул, стиснув зубы.

— Да, усиливается, — ответил он Рону и Гермионе. Голос был хриплым, но в нем появилась новая, незнакомая ему самому жесткость. — Но я не собираюсь лежать и ждать, пока оно меня сожрет. Мы найдем способ. — Он посмотрел на Джайну. Их взгляды встретились. Связь вспыхнула на мгновение — не словами, а твердостью закаленной стали, которая отразилась от нее к нему, поддерживая.

Джайна механически отломила кусочек булочки, повертела в пальцах и положила обратно на тарелку. Есть ей тоже не хотелось. Ее взгляд, острый, как игла, скользнул по залу, задержался на учительском столе. Грюм как раз хромал вдоль стола преподавателей, что-то наливая в свой кубок из неизменной фляжки. Его магический глаз бешено вращался, сканируя студентов, но снова и снова возвращался к ним. Она повернулась к Гарри. Связь донесла ее мысль, лишенную тени сомнения: Ты держишься. Вслух она произнесла, ее голос был холодным, ровным, но с едва уловимой ноткой, предназначенной только ему:

— Мы не сломаемся. Ни перед этим. Ни перед ним.

Рон хотел что-то сказать, но осекся под ее взглядом. Гермиона с тревогой закусила губу.

— Но, Гарри, если оно влияет на тебя физически… Это опасно! Может, стоит сказать Дамблдору? Профессору МакГонагалл?

— Я в порядке! — голос Гарри прозвучал резче, чем он хотел. Он схватил булочку, которую отложила Джайна, отломил кусок и сунул в рот. Заставил себя прожевать и проглотить. Не ради еды. Ради них. Чтобы они видели — он борется. Его взгляд нашел Грюма, который как раз остановился и смотрел в их сторону. Гарри кивнул Джайне. — Пойдем. Есть дела.

Он встал. Она поднялась следом, ее движения были бесшумны, как у хищника. Их шаги снова совпали. Рон что-то пробормотал про «упрямство, до добра не доводящее», а Гермиона тихо вздохнула, но в ее глазах мелькнуло беспокойное восхищение их стойкостью. Грюм издал странный влажный кашель, и его магический глаз проводил их до самого выхода из зала. Гарри не оглянулся. Он не будет беспомощной жертвой. Он будет тем, кто стоит рядом с ней. Тем, кто сражается.

Они вышли из Большого зала в гулкие, холодные коридоры Хогвартса. Каменные стены сочились сыростью, факелы чадили, отбрасывая на мокрый пол дрожащие, искаженные тени. Гарри шел вперед, полы его мантии хлопали по ногам. Каждый шаг отдавался глухой болью во всем теле — не от усталости, а от сосущей пустоты внутри, которая гудела, как штормовое море, набирая силу. Дыхание вырывалось изо рта легким облачком пара, хотя в коридоре было не так уж и холодно. Он почти не чувствовал этого — только серую, давящую тяжесть, вымораживающую его изнутри.

Джайна шла рядом, так близко, что иногда их плечи случайно соприкасались. Ее туника тихо шуршала. Связь между ними вибрировала, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Она смотрела на него искоса, ее синие глаза были полны сосредоточенной тревоги. В них больше не было льда — скорее, глубокая, темная вода, скрывающая беспокойство.

Когда они сворачивали за угол, в более темный, редко используемый коридор, пустота снова ударила. Внезапно, без предупреждения. Ледяной шип вонзился в грудь, перехватывая дыхание. Мир качнулся. Гарри споткнулся, его рука метнулась к стене, пальцы скрючились, впиваясь во влажный, холодный камень. Он замер, стиснув зубы, борясь с подступающей дурнотой.

Джайна мгновенно остановилась рядом. Ее рука взметнулась, чтобы поддержать его, но замерла в дюйме от его плеча, словно обожглась о невидимый барьер — не проклятия, а чего-то иного. Связь вспыхнула — не болью от возможного разрыва, а волной тепла, отчаянной, почти панической, хлынувшей от нее к нему. Это тепло ударило по ледяному шипу пустоты, заставляя его отступить, сжаться. Гарри судорожно вдохнул.

Он выпрямился, оттолкнувшись от стены. Его взгляд встретился с ее. И в этот момент, в полумраке коридора, Джайна увидела это снова. Зелень его глаз почти исчезла, затянутая странной, холодной дымкой, похожей на иней на стекле. Взгляд стал острым, жестким, почти чужим. Он сам не замечал этого, но Джайна резко втянула воздух. Ее дыхание сбилось. Связь донесла до него ее внезапный страх — не за него, а из-за него. Эхо прошлого, болезненное и острое, пронзило ее. Артас. Нет, не он, но тень… тень той же пустоты, того же холода.

— Я в порядке, — буркнул Гарри. Голос был низким, глухим, лишенным привычных интонаций. Он шагнул вперед, не оглядываясь. Пальцы его были сжаты в кулаки. Но он чувствовал — ее тепло, переданное через связь, все еще окутывало его, не давая пустоте снова разрастись.

Джайна коротко кивнула, хотя он этого не видел. Ее губы сжались в тонкую белую линию. Она пошла следом, но ее взгляд был прикован к его спине — такой прямой, такой напряженной. Ты не должен становиться таким, — билась в ее голове отчаянная мысль. Воспоминание было слишком ярким: Артас, стоящий перед ней в ледяных залах Нордскола, его глаза — пустые и холодные, отражающие свет рун на проклятом мече. Ее пальцы непроизвольно стиснули пустоту, словно ища рукоять посоха. Она заставила себя шагнуть быстрее, сокращая дистанцию, почти прижимаясь к нему плечом. Нежность, защита, страх — все смешалось в этом инстинктивном движении. Тепло ее близости, реальное, физическое, пробилось сквозь его внутренний мороз. Гарри снова смог дышать чуть глубже, сам не понимая почему.

Из бокового прохода, окутанного тенью, выступил Грюм. Его появление было внезапным, как удар. Деревянная нога глухо стукнула по камню. Магический глаз бешено завращался, немедленно фокусируясь на них. Мантия была забрызгана чем-то темным, пахло от него плесенью и еще чем-то — затхлым, металлическим. Он хрипло кашлянул.

— Поттер! Праудмур! — прорычал он грубо. — Не шатайтесь по темным углам! Турнир уже на носу. Враг не дремлет. — Его взгляд задержался на них, магический глаз буравил Джайну, обычный — Гарри. Он наклонился чуть ближе и прошипел так тихо, что слова почти утонули в эхе коридора: — Хозяин ждет результатов.

Гарри шагнул ему навстречу. Ноги слегка дрожали от пережитого спазма, но он держал голову высоко. Взгляд, упавший на Грюма, был холодным, как ледник.

— Мы помним, — голос Гарри был низким и ровным, без тени страха, но с той же пугающей пустотой внутри. — Но ваши напоминания нам не нужны.

Он не стал ждать ответа. Повернулся к Джайне, их плечи соприкоснулись. Они пошли дальше, их синхронные шаги отдавались по коридору тверже, чем прежде. Пустота внутри Гарри снова отступила под натиском этого нового, холодного гнева. Он не заметил, как облачко пара, вырвавшееся из его рта, стало гуще, заметнее, словно внутри него поселилась зима.

Джайна шла рядом, ее рука стиснула палочку в кармане мантии так, что костяшки побелели. Связь доносила до нее его состояние — холодную ярость, пустоту, и ее собственное сердце сжималось от дурного предчувствия, от болезненного узнавания. Это не он. Это проклятье. Или… то, что оно пробуждает в нем? Она не сказала ни слова, но шагнула еще ближе, их тени на стене слились в одну, неразделимую. Две фигуры, идущие сквозь тьму, держась друг за друга против бури.

Коридор вывел их к малой комнате рядом с Большим залом, предназначенной для важных встреч. Дверь со скрипом отворилась под рукой профессора МакГонагалл. Ее лицо под строгой шляпкой было напряженным, поджатые губы выдавали беспокойство. Гарри шагнул внутрь первым, его ботинки глухо стукнули по стертому деревянному полу. Джайна вошла следом, ее туника зашуршала. Связь завибрировала — холодная, как оголенный нерв.

Комната была тесной и душной. Низкий потолок терялся в тенях, по углам висела паутина. Стены были увешаны выцветшими портретами прошлых чемпионов Турнира Трех Волшебников — их нарисованные глаза, казалось, с любопытством и легкой завистью следили за новыми героями.

За длинным столом, покрытым вытертым темно-красным бархатом, уже ждали палочки других чемпионов. Изящная, светлая палочка Флёр Делакур. Грубая, крепкая, похожая на сучковатую ветку, палочка Виктора Крама. И гладкая, из ясеня, палочка Седрика Диггори. Сами чемпионы стояли у стены, обмениваясь нервными взглядами. Флёр недовольно морщила носик, Крам хмурился, Седрик пытался улыбаться, но получалось напряженно.

Над столом возвышался мистер Олливандер. Старый мастер, казалось, помолодел в предвкушении работы. Его большие серебристые глаза горели нездешним светом, а длинные тонкие пальцы порхали над палочками, словно касаясь невидимых струн души дерева. В углу стояли Дамблдор, его лицо было как всегда непроницаемо, Людо Бэгмен, нервно хихикающий, и Барти Крауч-старший, выглядевший больным и изможденным.

Гарри остановился у стола. Мантия зацепилась за ножку стула. Пустота снова сдавила грудь ледяным обручем, выжимая остатки тепла. Дыхание снова стало видимым — облачко пара в теплом воздухе комнаты. Он стиснул зубы, заставляя себя стоять неподвижно. Джайна встала рядом, почти касаясь его плечом. Связь донесла ее присутствие — не тепло, а твердость, якорь в его внутреннем шторме. Пустота слегка отступила. Его взгляд, когда он поднял глаза, был собранным, но холодная дымка в нем осталась, как иней, который не тает даже под солнцем.

Дверь резко распахнулась, и в комнату буквально влетела Рита Скитер. Ярко-зеленые перья на ее шляпке вызывающе качнулись, а кислотно-розовая мантия резанула по глазам. В руках она сжимала блокнот из крокодиловой кожи, а над ее плечом парило неизменное Прытко Пишущее Перо, уже готовое строчить сенсацию. Ее улыбка была широкой, хищной, а голос зазвенел фальшивой сладостью:

— А вот и все! Чемпионы Турнира в полном составе! Какая удача! Я Рита Скитер, специальный корреспондент «Ежедневного пророка», и мир жаждет узнать о вас все! — Она стремительно направилась к Гарри, ее остроносые туфли застучали по полу. Перо зависло прямо перед его лицом, словно когти хищной птицы. — Гарри Поттер! Мальчик-Который-Выжил и снова в центре скандала! Расскажите, каково это — обмануть древний артефакт? Или вас подставили? А это… — Она резко развернулась к Джайне, ее глаза-бусинки оценивающе сузились. Голос стал еще слаще, но в нем появился яд. — Кто же эта прелестная незнакомка? Ваша таинственная спутница? Ваша… поддержка?

Гарри шагнул вперед, инстинктивно загораживая Джайну. Его кулаки сжались. Голос прозвучал холодно, отстраненно, с той самой ледяной ноткой, от которой у самой Джайны пробежал мороз по коже:

— Она со мной. Этого достаточно. — Он стоял как щит, неподвижный, непроницаемый. Связь между ними натянулась, завибрировала от его глухого гнева и ее ответной твердости. Пустота внутри него замерла, приглушенная этим новым, холодным огнем.

Рита картинно ахнула. Перо заскрипело с удвоенной скоростью.

— О нет, дорогой мой Гарри, этого совершенно недостаточно! Такая экзотическая красота! Эти волосы! Эта… аура! Откуда вы, милая? Явно не из наших краев! — Она сделала шаг в сторону, пытаясь обойти Гарри. Перо нацелилось на Джайну. — Мои читатели обожают загадки! Поделитесь секретом, или мне придется додумать самой! А моя фантазия, уверяю вас, весьма богата!

Джайна встретила ее взгляд прямо. Ее синие глаза были холодны и пусты, как зимнее небо. Голос прозвучал ровно, безразлично:

— Пишите, что сочтете нужным. К правде это не будет иметь отношения. — Она стояла неподвижно, ледяная статуя рядом с ледяным щитом Гарри. Связь передавала ее спокойствие — твердое, как броня.

Рита фыркнула. Перо металось по блокноту. Но Гарри сделал еще один шаг, почти вплотную к ней. Его взгляд был тяжелым, как камень.

— Урок окончен, — сказал он тихо, но так, что Рита отступила на шаг. — Мы здесь для проверки палочек. Не для ваших сплетен.

Он повернулся к Олливандеру, демонстративно игнорируя Скитер. Связь между ним и Джайной гудела — ее молчаливая поддержка была ощутимее любых слов.

Олливандер откашлялся, прерывая неловкую паузу.

— Мистер Поттер, будьте добры, вашу палочку. — Он протянул свою бледную, тонкую руку.

Гарри достал палочку. Остролист и перо феникса. Теплая, знакомая. Он положил ее на бархат стола. Олливандер бережно взял ее, провел пальцами по гладкому дереву.

— Одиннадцать дюймов… остролист… перо феникса… Да-да, прекрасное состояние. Гибкая, отзывчивая… — Его серебристые глаза внезапно поднялись на Гарри, взгляд стал пронзительным. — Но что-то изменилось, мистер Поттер. Я чувствую… тень. Холодную тень, что цепляется за вас. Будьте осторожны.

Гарри поджал губы. Дыхание снова стало паром. Он молча кивнул. Пустота внутри него болезненно сжалась, но он выдержал взгляд мастера. Тепло Джайны за спиной, ее нерушимое присутствие, не давало холоду поглотить его целиком. Олливандер вернул палочку. Гарри взял ее, пальцы крепко стиснули знакомое дерево. Это был его инструмент, его продолжение, его оружие.

Мастер повернулся к Джайне. Она без слов протянула свою — ту, что он купил ей в Косом Переулке. Белый дуб, чешуя ледяного дракона. В ее руке она смотрелась естественно, хотя и непривычно. Олливандер взял ее с не меньшим интересом.

— Белый дуб… чешуя ледяного дракона… одиннадцать дюймов… — пробормотал он, проводя пальцами по светлой древесине. — Интересное сочетание. Редкое. Она нова для вас, не так ли, мисс?.. — Он поднял на нее глаза. — Но она признает вас. Чувствует вашу силу. Вашу… стойкость.

Он вернул палочку. Джайна молча кивнула, принимая ее.

Рита Скитер не могла упустить такой момент. Она снова протолкнулась вперед, ее перо зависло над Гарри.

— Ах, какая прелесть! Герой покупает оружие для своей таинственной леди! Это любовь? Защита? Или… плата за какие-то услуги? — Ее голос сочился ядом. — Вы не уйдете, пока не дадите мне заголовок! Гарри Поттер и его Ледяная Королева! Как вам?

Гарри резко развернулся. Он подошел к Рите так близко, что она невольно отшатнулась. Его глаза были как два куска льда.

— Убирайтесь, — сказал он тихо, раздельно, каждое слово падало, как ледяная глыба. — Или следующий заголовок будет о том, как корреспондент «Пророка» вылетел из окна.

Он не стал дожидаться ее реакции. Повернулся к Джайне, их взгляды встретились на мгновение — молчаливое соглашение. Они вместе направились к двери. Рита ахнула, перо в ее руках задрожало от ярости, но она промолчала. В углу Грюм издал свой влажный кашель, и его магический глаз проводил уходящую пару долгим, изучающим взглядом.

Дверь за ними захлопнулась, отсекая душную атмосферу комнаты и пронзительный голос Риты Скитер. Они снова оказались в холодном, гулком коридоре. Гарри шел быстро, почти не глядя под ноги, его мантия взметалась за спиной. Пустота внутри него пульсировала в такт шагам, холодная и неумолимая. Дыхание вырывалось густым паром.

***

Коридор сменился узкой винтовой лестницей, ведущей обратно в башню Гриффиндора. Ступени были влажными и скользкими. Тусклые факелы на стенах отбрасывали длинные, пляшущие тени. Гарри поднимался первым, его рука сжалась на холодных каменных перилах. На середине подъема пустота снова ударила — внезапный спазм, выбивший воздух из легких. Он остановился, вцепившись в перила, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в ледяной бездне внутри. Он опустил голову, глядя на свои побелевшие костяшки. Когда он поднял взгляд на Джайну, стоящую ступенькой ниже, в его глазах была уже не просто дымка — в них застыл холодный, острый блеск, как у замерзшей реки под луной.

Джайна замерла. Ее синие глаза расширились от внезапного, почти панического узнавания. Связь вспыхнула — не теплом, а тревогой, смешанной с болью старой раны. Нет. Не снова. Эта мысль пронзила ее, как ледяной осколок. Пустота в его взгляде… она была слишком знакома.

Гарри медленно выпрямился. Он не заметил ее реакции, поглощенный собственной борьбой.

— Идем, — голос был низким, почти безжизненным. — Нужно… двигаться дальше.

Он шагнул вверх, его ботинки глухо стукнули по камню. Он не оглянулся, но он чувствовал ее — ее тревогу, ее страх, переданные через связь. Это странным образом придавало ему сил.

Джайна глубоко вздохнула, прогоняя наваждение. Это не Артас. Это Гарри. Он борется. Она сжала свою новую палочку в кармане — гладкое, прохладное дерево давало ощущение опоры. Она поднялась следом, ее шаги были почти бесшумны. Страх за него боролся с ужасом воспоминаний. Она подошла ближе, чем позволяло приличие или даже их вынужденная близость. Их тени на стене слились, дрожа в неровном свете факелов.

Лестница закончилась. Они вышли в пустой коридор их башни. Ветер выл за узкими окнами-бойницами. Гарри остановился у стены, прислонился к холодному камню плечом. Дыхание вырывалось густыми облачками пара. Пустота снова начала давить, неумолимо, как гидравлический пресс. Он сжал кулаки до боли.

— Оно… не отпускает, — выдохнул он, слова были тяжелыми, как камни. — Но я не… я не стану им.

Он повернулся к ней. Его взгляд встретился с ее. Лед в его глазах дрогнул. Он увидел ее лицо — не архимага, не ледяную королеву, а просто Джайну, стоящую рядом с ним в этой промозглой тьме, разделяющую его ношу. Ее тревога за него была почти осязаема.

Джайна шагнула к нему. Связь между ними вспыхнула, на этот раз — осознанным теплом, ее волей, направленной на него, как щит против холода. Ее рука замерла в воздухе, совсем рядом с его плечом.

— Ты не один, Гарри, — сказала она тихо, но твердо. В ее голосе не было ни капли сомнения. — Мы сильнее. Ты сильнее. — Ее вера, искренняя и непоколебимая, пробилась сквозь его внутренний лед.

Пустота отступила еще на шаг, зашипела, как потревоженная змея.

Гарри медленно кивнул. Его кулаки разжались. Он выпрямился, отстраняясь от стены. Дыхание стало ровнее, хотя пар все еще был виден. Лед в его глазах не исчез, но словно подернулся тонкой пленкой воды — он затаился, ждал. Он шагнул к окну, глядя на серое, хмурое небо.

— Мы найдем способ, — повторил он. Голос был все еще холодным, но в нем появилась жизнь. Он повернулся к ней, его тень упала на ее лицо. — Я не стану тем, чего оно хочет от меня.

Джайна смотрела на него, ее пальцы нервно теребили край туники. Связь донесла до нее его решимость, но и ту темную, холодную ноту, что так пугала ее. Ты не должен, — снова пронеслось в ее мыслях, болезненно и остро. Сердце сжалось, но она не отвела взгляд. Она шагнула еще ближе. Их плечи почти соприкасались. Ее присутствие, ее тепло, ее несгибаемая воля были стеной, отгораживающей его от наступающей зимы внутри.

***

Утро четвертого ноября ворвалось в башню Гриффиндора без стука, проливая сквозь щели в занавесках все тот же серый, безрадостный свет. Резкий стук совьиных клювов о столы в Большом зале внизу, доставляющих почту, смешивался с завыванием ветра за окном. Гарри проснулся не от шума, а от холода. Не внешнего, привычного для промозглого ноября, а внутреннего, того, что грыз его изнутри, гудел в груди ледяным сквозняком, пробирающим до самых костей. Он лежал на краю кровати, одеяло снова сползло, обнажая грудь. Дыхание вырывалось изо рта видимым облачком пара — густым, как в морозный день, хотя в комнате было не так уж холодно. Зима поселилась внутри него.

Рядом спала Джайна. Ее белые волосы разметались по подушке, несколько прядей упали на лицо. Даже во сне она казалась напряженной. Их связь пульсировала под кожей Гарри — холодная, как стальная нить, но не мертвая. И сквозь этот холод он все еще чувствовал ее присутствие, ее тепло — не физическое, а то, что шло через их проклятую связь, удерживая его на плаву, как единственный якорь в ледяном шторме.

Он сел на кровати, превозмогая ломоту во всем теле. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Пустота сдавила грудь сильнее, требуя подчинения, тишины, забвения. Но он стиснул зубы. Заставил себя встать. Босые ноги коснулись ледяного камня пола, и он шагнул к окну. Рывком отдернул занавески.

Серый свет ударил в лицо, резкий, как пощечина. Ветер ворвался в комнату, принеся с собой запах прелой листвы, сырой земли и чего-то неуловимо металлического — может, просто привкус крови на его собственных губах. Джайна шевельнулась за его спиной. Ее глаза открылись — синие, ясные, мгновенно сфокусированные. Их взгляды встретились. В его глазах — ледяная дымка, но под ней упрямый огонек жизни. В ее — острая тревога, но и тень мягкости, которую она старательно скрывала. Ни слова не было произнесено. Связь дрогнула — молчаливый вопрос, молчаливый ответ. Ты здесь. Я здесь. Он кивнул, и они двинулись к двери, их шаги снова идеально совпали, задавая ритм этому хрупкому, выстраданному утру.

Большой зал гудел на пределе. Утренний гвалт смешивался с шорохом десятков экземпляров «Ежедневного пророка», которые студенты передавали из рук в руки, жадно вчитываясь и перешептываясь. Совиный помет усеивал столы, перемешиваясь с крошками тостов. Когда Гарри и Джайна вошли, гул не стих — он изменил тональность, стал более напряженным, любопытным, местами — враждебным.

Гарри шел к гриффиндорскому столу, чувствуя на себе сотни взглядов. Мантия цеплялась за скамьи. Он сел рядом с Роном и Гермионой. Их лица были мрачнее тучи. Джайна опустилась рядом с ним, ее движения были плавными, но в них чувствовалась затаенная энергия, как у сжатой пружины. Палочка — белый дуб, купленная им — лежала на столе перед ней. Связь между ними дрогнула. Ее тепло — ее тревога за него, ее присутствие — волной прошло сквозь его внутренний холод. Пустота зашипела, отступая, но он едва это заметил.

Гермиона с такой силой сжимала газету, что бумага смялась и пошла морщинами. Ее голос был тихим, сдавленным от ярости:

— Гарри… Джайна… Вы… вы уже видели это?

Она швырнула газету на стол перед ними. Заголовок, набранный огромными жирными буквами, кричал, как торговка на базаре: «ГАРРИ ПОТТЕР: ГЕРОЙ ИЛИ РАСПУТНИК? ТАЙНАЯ ЛЮБОВНИЦА В СТЕНАХ ХОГВАРТСА!» Под заголовком — колдография, сделанная явно тайком: они с Джайной, выходящие из Большого зала вчера, идущие слишком близко, их лица напряжены.

Гарри вцепился взглядом в текст. Ногти впились в ладони до боли. Пустота внутри него взревела, пытаясь поглотить и это, но слова пробивались, жгли, как кислота:

«Наш юный герой Гарри Поттер, чье имя так скандально всплыло в Кубке Огня, кажется, нашел утешение в объятиях новой пассии. Загадочная красавица с ледяным сердцем, Джайна Праудмур, чье прошлое окутано мраком и слухами о темной магии, поселилась не только в Хогвартсе, но и, как утверждают наши источники, в спальне самого Поттера! Да-да, вы не ослышались — они делят одну комнату (и, осмелимся предположить, одну постель!) в башне Гриффиндора, скрываясь от посторонних глаз. Что происходит за закрытыми дверями? Опытная чаровница (по слухам, изгнанная из своей страны за сомнительные связи) соблазнила юного, неопытного Мальчика-Который-Выжил, пока тот мечтает о славе Турнира? Или это часть какого-то темного договора? Сколько еще секретов хранит эта ‘ледяная королева’ и наш ‘невинный’ герой?»

Дальше — хуже. Рита Скитер, не жалея красок, расписывала их «греховную связь», намекала на «магическое принуждение» со стороны Джайны, приводила анонимные цитаты «обеспокоенных студентов», рассуждала о «моральном облике чемпиона Хогвартса». Каждая строка была пропитана ядом и ложью, каждое слово — как плевок в лицо.

Рон, читавший через плечо Гарри, поперхнулся соком. Его лицо стало пунцовым.

— Что?.. Гарри! Вы… вы правда спите в одной… — он осекся, встретив ледяной взгляд Гарри. Холодная дымка в глазах друга стала почти непроницаемой.

Гермиона яростно ткнула пальцем в статью.

— Это чудовищная ложь! Мерзкая! Рита Скитер — она просто… она жук! Анимаг-жук, я уверена! Но… как она узнала про комнату? Кто ей сказал?

Гарри открыл было рот, чтобы ответить, но его опередил резкий, неприятный смех, прокатившийся по залу со стороны слизеринского стола. Драко Малфой стоял во весь рост, демонстративно держа газету. Его платиновые волосы сияли в утреннем свете, а на бледном лице играла злорадная ухмылка.

— Поттер! Ну ты даешь! Не ожидал от тебя такой прыти! — прокричал он так, чтобы слышал весь зал. Он смаковал каждое слово. — Мало того, что обманом пролез в Турнир, так еще и шлюху себе завел! Притащил в Хогвартс какую-то потаскуху из другой страны! Почем нынче любовь, Праудмур? Или героям бесплатно достается? — Он мерзко хихикнул, и его прихвостни, Крэбб и Гойл, тупо загоготали, поддерживая хозяина.

Гарри встал. Стул с оглушительным скрежетом отодвинулся по каменному полу. Лед в его глазах вспыхнул. Не просто холод — ярость, спрессованная в ледяной кристалл. Пустота внутри него взвыла, требуя действия, крови. Он шагнул вперед, направляясь к Малфою. Голос прозвучал низко, глухо, с той самой пугающей ледяной вибрацией, что заставила бы замолчать и василиска:

— Заткнись, Малфой. Пока можешь.

Палочка в его руке едва заметно дрогнула. Связь между ним и Джайной вспыхнула, как разряд молнии. Ее тепло — ее тревога, ее ярость — хлынули через барьер его холода, на мгновение отгоняя пустоту.

Но и она не стала ждать. Джайна поднялась следом за ним. И в этот момент Большой зал замер. Не от ее движения. От того, что последовало за ним.

Ее лицо было белым, как свежевыпавший снег. Губы сжаты в тонкую линию. Но глаза… глаза горели. Не синим огнем мага. А слепящим, яростным белым пламенем, словно внутри нее бушевала снежная буря невиданной силы. Воздух вокруг нее резко похолодел. Студенты, сидевшие рядом, поежились, выдыхая облачка пара. Кубки и тарелки на ближайших столах задрожали. Тонкая корка инея мгновенно покрыла поверхность стола перед ней, серебристым узором расползаясь по дереву. Раздался тихий треск — кувшин с тыквенным соком покрылся паутиной ледяных трещин и лопнул, разбрызгивая оранжевые осколки замерзшей жидкости. Кубки жалобно звякнули, подстраиваясь под застывшие напитки.

Она шагнула к Малфою. Ее палочка была в руке, но магия исходила не от нее — она исходила от самой Джайны, от ее гнева, от ее боли. Голос, сорвавшийся с ее губ, был не ее. Низкий, вибрирующий, многоголосый, как рев лавины, как стон расколотого ледника:

— Ты. Не. Смеешь.

Каждое слово ударило по залу, как ледяной молот. Факелы на стенах мигнули, их пламя съежилось, почти погасло. Пустота внутри Гарри отступила еще дальше, вытесненная этой колоссальной, первобытной яростью, которая хлестала через их связь. Малфой побледнел как полотно. Его ухмылка испарилась, сменившись животным страхом. Он отшатнулся, споткнулся о скамью и чуть не упал. Крэбб и Гойл застыли с открытыми ртами.

Гарри инстинктивно схватил Джайну за запястье. Его пальцы сомкнулись на ее коже — не мягко, не утешающе, а твердо, как стальной обруч. Как якорь, удерживающий корабль от крушения в ревущем шторме. Их связь взорвалась — ее слепящая ярость столкнулась с его ледяной волей. На мгновение они стали единым целым — бурей и льдом.

— Джайна! — его голос прорвался сквозь рев ее магии, хриплый, но настоящий, живой. — Он того не стоит! Успокойся!

Его пальцы сжались крепче. Лед в его глазах дрогнул, треснул, пропуская наружу тревогу за нее. Пустота взвыла от этого единства, от этого тепла, рожденного посреди холода, и отступила еще дальше, боясь быть уничтоженной.

Джайна замерла. Белое пламя в ее глазах мигнуло и погасло, уступая место шоку и растерянности. Резкий холод вокруг нее начал рассеиваться, но иней и лед на столе остались — немые свидетели ее гнева. Она резко выдернула руку из его хватки, но не отошла. Повернулась к нему, ее дыхание было частым и прерывистым. Связь донесла ее смятение, ее ужас от собственной силы: Я… я чуть не… Она не закончила мысль, но Гарри понял. Их плечи почти соприкасались — два солдата, только что пережившие обстрел, стоящие спиной к спине против всего мира.

Малфой, заикаясь, пролепетал что-то невнятное про «сумасшедшую ведьму» и быстро ретировался к своему столу под испуганными взглядами слизеринцев. Смех стих. Весь зал смотрел на них — со страхом, с любопытством, с непонятным восхищением.

— Ничего себе… — прошептал Рон, его глаза были размером с галеоны. — Она… она реально страшная в гневе!

Гермиона кивнула, ее лицо было бледным.

— Это все Скитер! Эта мерзкая женщина! Но… Джайна, ты в порядке? Эта магия…

Джайна не ответила. Она медленно опустилась на скамью. Ее пальцы сжали палочку так, что костяшки побелели. Лицо снова стало непроницаемой ледяной маской, но под ней бушевала буря — Гарри чувствовал это через их связь. Он сел рядом. Его рука легла на стол рядом с ее. Их пальцы не соприкасались, но близость была почти физической. Связь пульсировала — ее запоздалый страх и его холодная решимость переплетались, поддерживая друг друга. Пустота отступила, но он знал — она не ушла. Она затаилась, стала злее, хитрее. Она ждала.

Тишина в зале стала почти осязаемой. И в этой тишине раздался резкий скрип стула от учительского стола. Профессор МакГонагалл встала. Ее строгая фигура казалась выше обычного. Мантия чернела на фоне утреннего света. Ее глаза, острые, как кончик иглы, обвели зал и остановились на них. Воздух стал плотным, как перед грозой.

— Мистер Поттер. Мисс Праудмур, — голос декана Гриффиндора был строгим, стальным, не терпящим возражений. — Ко мне в кабинет. Немедленно.

Она не стала ждать. Резко развернулась и направилась к выходу из Большого зала, ее мантия развевалась за спиной, как крылья хищной птицы.

Гарри встал. Бросил короткий взгляд на Джайну. Она поднялась следом. Их шаги снова зазвучали в унисон, уводя их из зала под сотнями провожающих взглядов. Шепот снова вспыхнул за их спинами, но они не оглядывались. У учительского стола Дамблдор медленно поглаживал бороду, его глаза за стеклами очков задумчиво блестели. Грюм хрипло кашлянул, его магический глаз бешено закрутился, провожая их. А Снейп… Снейп смотрел им вслед с выражением мрачного, почти злорадного предвкушения.

***

Кабинет профессора МакГонагалл встретил их не просто холодом камня, а ощущением строгой, почти стерильной упорядоченности, которая резко контрастировала с бушевавшими в них эмоциями. Книги на полках стояли ровными рядами, корешок к корешку. Пергаменты на массивном дубовом столе были сложены в идеальные стопки. Воздух был неподвижным, пахнущим старой бумагой и слабым ароматом полироли. Щелчок замка, когда МакГонагалл закрыла за ними тяжелую дверь, прозвучал в этой тишине оглушительно, как удар молотка судьи.

Она повернулась к ним, не садясь. Ее высокая фигура в строгой темно-зеленой мантии казалась высеченной из гранита. Руки были скрещены на груди, пальцы нервно постукивали по рукаву. Взгляд ее темных, пронзительных глаз был острым, как никогда.

— Объяснитесь, — голос декана Гриффиндора был лишен тепла, стальной и требовательный. Но под этой сталью Гарри, даже сквозь свою внутреннюю зиму, уловил вибрацию глубокой тревоги. — Что это было в Большом зале? Лед, расползающийся по столу? Кувшины, лопающиеся от мороза? Холод, от которого у студентов пар шел изо рта? Это выходит далеко за рамки допустимых вспышек гнева, мисс Праудмур. Это была демонстрация… силы, которую я не видела в этих стенах. Никогда. — Ее взгляд переместился на Гарри, и ее губы сжались еще плотнее. — А вы, мистер Поттер… — она сделала паузу, ее глаза внимательно изучали его бледное лицо, дымку в глазах, едва заметное облачко пара, все еще висевшее перед его губами. — Вы выглядите так, словно сама зима пустила в вас корни. Что с вами происходит? Что происходит с вами обоими?

Гарри стиснул кулаки в карманах мантии. Дыхание снова стало видимым паром в прохладном воздухе кабинета. Он ответил первым, голос был хриплым, но ровным, с той самой пугающей ледяной нотой, которая уже стала частью его:

— Статья Скитер. Ложь и грязь. Малфой добавил своего яда. Он оскорбил… Джайну. — Он запнулся на ее имени, словно произнести его требовало усилий. Его взгляд скользнул к ней. Связь вспыхнула — ее тепло, ее тихое присутствие рядом, смешанное с эхом ее собственного ужаса от произошедшего, — и это позволило ему выдержать пристальный взгляд МакГонагалл, не отводя глаз.

Джайна шагнула вперед, вставая рядом с Гарри, почти плечом к плечу. Палочка все еще была зажата в ее руке, костяшки пальцев побелели. Ее лицо было бледным, но собранным — маска идеального контроля, под которой Гарри чувствовал бурю.

— Он сказал недопустимые вещи, профессор, — голос Джайны был холодным, отточенным, как лезвие. — Я… не сдержалась. Потеряла контроль над своей магией. — Ее глаза встретились с глазами МакГонагалл — прямой, честный взгляд, но связь донесла до Гарри волну жгучего стыда и страха перед самой собой, перед той силой, что едва не вырвалась на свободу. — Такого больше не повторится.

МакГонагалл медленно выдохнула, потерла пальцами переносицу. Она опустила руки и посмотрела на них уже не так сурово, скорее — с глубокой, тяжелой обеспокоенностью.

— Статья Риты Скитер — это образец самой гнусной журналистики, и я намерена с этим разобраться, — сказала она устало. — Но это не отменяет того факта… Мисс Праудмур, то, что вы продемонстрировали — это не просто сильная магия. Это нечто… иное. Необузданное. Потенциально крайне опасное. В стенах школы, полной детей. — Она снова перевела взгляд на Гарри. — А вы, Поттер… вы меня пугаете не меньше. Эта бледность, этот холод… Это не просто усталость или недомогание. Что это проклятье делает с вами?

Гарри выпрямился еще больше. Кулаки в карманах разжались. Его голос оставался холодным, но в нем прозвучала несгибаемая решимость:

— Я справлюсь, профессор. Мы справимся. — Он не стал вдаваться в объяснения. Не стал жаловаться. Он просто констатировал факт. Он не посмотрел на Джайну, но сделал едва заметное движение, вставая еще ближе к ней. Их плечи соприкоснулись — стена против мира.

МакГонагалл смотрела на них долго, молча. На этого изменившегося, повзрослевшего не по годам мальчика, несущего в себе зиму. На эту странную, могущественную девушку из другого мира, борющуюся с собственными демонами. На их странную, неразрывную связь. Наконец, она коротко кивнула, словно принимая неизбежное.

— Хорошо, — сказала она сухо. — Можете идти. Но знайте — оба. Я буду следить за вами еще пристальнее. И если нечто подобное… — она имела в виду вспышку магии Джайны, — повторится… последствия будут самыми серьезными. И постарайтесь… — она помедлила, подбирая слова, — держаться подальше от неприятностей. Хотя, боюсь, в вашем случае это невозможно.

Она махнула рукой к двери, давая понять, что разговор окончен.

Они молча вышли из кабинета. Дверь за ними закрылась. Их шаги снова зазвучали в унисон по пустому коридору. Связь между ними гудела — сложное переплетение ее тепла, ее страха, его холода, его упрямства. Пустота внутри Гарри отступила еще немного под влиянием ее близости и его собственной решимости, но он чувствовал ее — она притаилась во тьме, как раненый зверь, став злее, опаснее. Джайна искоса посмотрела на него, на облачко пара, висевшее перед его губами, на ледяную дымку в его глазах. Ее пальцы снова стиснули палочку. Их тени на стене сливались и расходились в неровном свете факелов — две фигуры, связанные проклятьем и отчаянной необходимостью держаться друг за друга посреди надвигающейся бури.

***

Коридор за кабинетом МакГонагалл был длинным, холодным и пустым. Редкие факелы на стенах шипели, отбрасывая неровный, дрожащий свет, в котором тени извивались, как беспокойные призраки. Гарри шел вперед, полы его мантии влажно шлепали по каменным плитам. Пустота внутри него не утихала — она гудела низким, монотонным звуком, словно ледяной ветер, завывающий в глубокой расщелине, вымораживая его изнутри. Джайна шла рядом, ее туника тихо шуршала в такт их шагам. Связь между ними пульсировала — холодная, напряженная, но все еще живая нить, единственный источник тепла в его внутренней зиме. Они не разговаривали. Слова были излишни, погребены под тяжестью невысказанных страхов и общей угрозы. Их синхронные шаги отбивали глухой ритм — вызов молчаливому осуждению, оставшемуся за дверью кабинета.

Гарри резко остановился у высокого стрельчатого окна, выходившего во внутренний двор. Дождь со снегом лениво сеял с серого, безразличного неба. Он прижался лбом к холодному стеклу. Дыхание снова вырвалось густым облачком пара, оседая инеем на поверхности. Он повернулся к Джайне. Его голос был хриплым, словно горло свело от мороза, но в нем была новая, режущая твердость:

— Как она узнала? Скитер. Про нашу комнату. Про… — Он не закончил, но вопрос повис в стылом воздухе. Ледяная дымка в его глазах стала гуще, взгляд — острым, почти колючим, когда он встретился с ее. Связь дрогнула, передавая не только его гнев, но и холодное, расчетливое подозрение.

Джайна замерла, ее пальцы непроизвольно стиснули палочку в кармане мантии. Этот взгляд… эта холодная логика, лишенная тепла… Она физически ощутила укол страха, эхо давно минувших дней. Кто-то видел. Кто-то сказал. Связь донесла ее мгновенный вывод, смешанный с тревогой.

— Я не знаю, — ответила она тихо, но ее голос был ровным, стальным — она не позволит своему страху проявиться. — Но это не догадка. Она знала наверняка. Кто-то в этой школе — предатель. Или просто идиот, болтающий с кем попало. — Ее взгляд скользнул мимо него, к серому небу за окном. — Или… кто-то хотел, чтобы она это написала. Чтобы усилить давление на нас.

Гарри стиснул зубы. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Пустота внутри него злорадно всколыхнулась от этой мысли, но он не дал ей воли.

— Разберемся, — проговорил он глухо. Он шагнул к лестнице, ведущей вниз. — Пойдем. Хватит стоять здесь.

День потек вязким, серым туманом. Уроки тянулись бесконечно, слова преподавателей тонули в сером шуме пустоты, которая постоянно грызла Гарри изнутри. Он сидел на занятиях, держа спину прямо, рука лежала на палочке в кармане — не просто инструмент, а оружие, готовое к бою. Он заставлял себя слушать, писать, отвечать, но все это было словно во сне. Реальным было только ее присутствие рядом.

Джайна была его тенью, его константой. На зельях, где Снейп сверлил их обоих своими черными, непроницаемыми глазами, его обычная неприязнь к Гарри теперь смешивалась с мрачным интересом к Джайне. На трансфигурации, где МакГонагалл наблюдала за каждым их движением, ее губы были плотно сжаты, но она не вмешивалась. Они сидели вместе, ели (или делали вид, что едят) вместе, ходили по коридорам вместе — две фигуры, неразрывно связанные проклятьем и теперь еще и скандальной статьей.

Студенты… студенты шептались. Вспышка неконтролируемой магии Джайны в Большом зале — лед, треснувший кувшин, морозный пар — произвела гораздо большее впечатление, чем статья Скитер. Теперь их боялись. Любопытство смешивалось со страхом. Никто не осмеливался подходить близко, задавать вопросы. Даже Малфой и его свита держались на почтительном расстоянии, ограничиваясь злобными взглядами и тихим шипением за их спинами.

Но шепотки все равно долетали, как ядовитые стрелы, выпущенные из темноты:

»…говорят, она его приворожила…»

»…они спят вместе, точно тебе говорю…»

»…Скитер не врет, она всегда знает…»

»…что она с ним делает? Он сам на себя не похож…»

»…эта ее магия… она темная…»

Каждый обрывок фразы бил по нервам. Гарри сжимал кулаки, дыхание снова становилось видимым паром, а лед в его глазах темнел, становясь похожим на замерзшую воду в глубоком колодце. Но он молчал. Его молчание было тяжелым, гнетущим, как предгрозовая тишина. Он просто шел вперед, его шаги были твердыми, размеренными — вызов всему миру.

Джайна шла рядом, ее лицо — идеальная маска холодной отстраненности. Но Гарри чувствовал через связь, как под этой маской бушует буря — смесь стыда за свою несдержанность, гнева на Скитер, тревоги за него и глухого страха перед той силой, что жила в ней. Ее тепло — ее сознательное усилие воли, направленное на него — постоянно боролось с его внутренним холодом, не давая пустоте поглотить его окончательно. Он чувствовал, как она держит себя в узде, как сдерживает рвущуюся наружу мощь. Они были как два вулкана — один ледяной, другой огненный, — идущие рядом и удерживающие друг друга от извержения.

***

К вечеру они вернулись в башню Гриффиндора. Гостиная была почти пуста, лишь несколько старшекурсников тихо переговаривались в дальнем углу. Угли в камине догорали, отбрасывая на стены и мебель слабые, пляшущие оранжевые блики. Гарри тяжело опустился в кресло у огня, позволяя мантии соскользнуть с плеч. Он смотрел на тлеющие угли, но видел не их — перед глазами стояли строки из «Пророка», слова Малфоя, испуганные взгляды студентов. Пустота внутри него не утихала, она пульсировала ровным, холодным ритмом, как сердце замерзающего.

Джайна не села. Она стояла у высокого окна, глядя на темнеющее небо, где за плотными тучами едва угадывался серп луны. Ее палочка из белого дуба была зажата в руке, костяшки пальцев побелели. Связь между ними вибрировала от ее сдерживаемого напряжения, но сквозь него Гарри чувствовал и ее неусыпное присутствие рядом, тепло, которое не давало его внутреннему холоду одержать окончательную победу. Она повернулась к нему, их взгляды встретились в полумраке. Безмолвный вопрос читался в ее глазах: Кто? Как?

Из темного угла у портрета Полной Дамы бесшумно выплыла полупрозрачная фигура Почти Безголового Ника. Его серебристый силуэт мерцал в свете догорающего камина.

— Добрый вечер, Гарри. Мисс Джайна, — голос призрака был тихим, вежливым, но в нем слышалась нотка беспокойства. — Вы выглядите… встревоженными. Простите мое любопытство, но слухи о статье в «Пророке» дошли даже до нас, бесплотных.

Гарри медленно поднялся из кресла. Его тень вытянулась на стене, падая на портреты спящих гриффиндорцев. Он шагнул к Нику. Его голос был низким, лишенным тепла, с той самой ледяной ноткой, от которой призрак слегка поежился:

— Ник. Вы ведь… присматриваете за нами по ночам? По просьбе Дамблдора? В нашей комнате? — Его глаза, подернутые инеем пустоты, впились в полупрозрачное лицо барона.

Ник нервно качнул головой, которая чуть не слетела с его плеч. Его прозрачные пальцы теребили кружевной воротник.

— Да, Гарри, конечно. Профессор Дамблдор просил обеспечить вашу… безопасность. И должен сказать, спите вы оба очень беспокойно. Часто… разговариваете во сне. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул к Джайне и обратно к Гарри. — Но будьте уверены, я никому ничего не рассказывал. Секреты живых — не для ушей призраков. Клянусь своей почти отрубленной головой!

Джайна подошла ближе, ее туника зашуршала. Она встала рядом с Гарри, их плечи почти соприкасались. Связь между ними вспыхнула — ее тепло и его холод смешались, создавая странное, напряженное равновесие. Она посмотрела на Ника прямо, ее голос был ровным, но острым, как заточенный клинок:

— Кто-то знает детали, сэр Николас. Рита Скитер написала о нашей комнате. О том, что мы спим… близко. Слишком близко. Она не могла этого выдумать. Вы видели кого-нибудь? Слышали? Что-то необычное?

Ее синие глаза были напряжены, в них не было страха, но была острая, сосредоточенная тревога.

Ник медленно покачал головой, его шея издала тихий хруст.

— Никого постороннего, мисс. Я бы непременно заметил. Человека, или эльфа, или даже… полтергейста. Дверь всегда заперта изнутри вашими чарами. Но… — Он замялся, его призрачные брови сошлись на переносице. — Есть кое-что странное. Иногда… поздно ночью… я чувствую… присутствие. Не призрака. Что-то… живое. Очень тихое. Как тень, скользящую вдоль стены. Я списывал это на мышей или, может, на слишком чутких студентов, подслушивающих под дверью, но… это ощущение… оно другое. Незаметное. Наблюдающее.

Гарри и Джайна переглянулись. Их глаза встретились на долю секунды, и в этом взгляде было больше понимания, чем в любых словах.

Гарри снова сжал кулаки. Пустота внутри него зашипела от злости. Следят. Он шагнул еще ближе к Джайне, их плечи соприкоснулись. Тепло ее близости волной прошло по нему, отгоняя холод на шаг.

— Значит, кто-то следит за нами, — сказал он глухо. Ледяная нотка в его голосе стала острее, превращаясь в угрозу. — Кто-то живой и достаточно умелый, чтобы оставаться незамеченным даже для призрака. Кто-то, кто сливает информацию Скитер.

Джайна коротко кивнула. Ее пальцы стиснули палочку. Их связь передала ее мгновенный вывод, холодный и ясный, как лед: Грюм. Или кто-то по его приказу. Вслух она сказала:

— Мы найдем его. Или ее.

Она посмотрела на Гарри. Их взгляды снова встретились — его, подернутый льдом, но полный упрямой решимости, и ее, острый, тревожный, но несгибаемый. Огонь в камине вспыхнул ярче на мгновение, выхватив их лица из полумрака. Их тени на стене слились в одну — две фигуры, связанные проклятьем, окруженные врагами, но стоящие вместе против надвигающейся тьмы.

Кто-то следит. Эта мысль повисла в тишине гостиной, тяжелая и зловещая, как предчувствие беды. И оба они знали — игра становится еще опаснее.

***

Джайна коротко кивнула, ее пальцы стиснули палочку. Она шагнула ближе, почти касаясь его плечом, ее туника зашуршала, как сухие листья под ветром. Связь передала ее ответную мысль, холодную и острую, как стальной клинок: Мы найдем его. Или ее.

Но в этот момент Гарри замер. Его взгляд, до этого блуждавший по теням гостиной, внезапно сфокусировался на тлеющих углях в камине. И в голове вспыхнул образ — не новый кошмар, не отголосок пустоты, а яркое, четкое воспоминание из прошлого года. Холодный, темный коридор Хогвартса. Он, склонившийся над старым куском пергамента. Палочка, касающаяся бумаги. И слова, слетающие с губ: «Торжественно клянусь, что замышляю только шалость». Карта Мародеров, оживающая под его прикосновением, чернильные линии, сплетающиеся в знакомые очертания замка. И точки… сотни движущихся точек с именами. И одна точка, которой не должно было быть там — «Питер Петтигрю», — мелькнувшая и исчезнувшая в темноте, как призрак вины и предательства.

Связь между ними дрогнула, завибрировала от этого внезапного воспоминания. Джайна резко повернулась к нему, ее синие глаза расширились. Она увидела это — не как его сон, а как четкую картинку, переданную через их проклятую связь: Гарри, юный, растрепанный, склонившийся над картой, его лицо освещено светом палочки, и имя «Питер Петтигрю», горящее на пергаменте и в его памяти.

— Что это? — выдохнула она, ее голос был тихим, но острым. Она шагнула еще ближе, их плечи соприкоснулись. Тепло ее тела, ее присутствия пробилось сквозь его внутренний холод, заставляя пустоту недовольно сжаться. — Какая-то карта? Ты видел… чье-то имя?

Гарри медленно кивнул. Он провел рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть не только пыль, но и тяжесть прошлого. Лед в его глазах дрогнул, в нем появилась искорка — не тепла, но живого интереса, идеи.

— Карта Мародеров, — сказал он, голос все еще хриплый, но уже более живой. — Ее сделали мой отец, Сириус, Люпин и… Петтигрю. Она показывает весь Хогвартс. И всех, кто в нем находится. Каждого человека. Где он. Кто он. — Он замолчал, вспомнив, как эта карта помогла ему, но и как она почти свела его с ума. — В прошлом году я видел на ней Питера. Задолго до того, как мы узнали, что он жив… и что он крыса Рона. Буквально. — Он посмотрел на Джайну. — Она у меня. В сундуке. Если кто-то следил за нами, как сказал Ник… кто-то живой… Карта его покажет.

На лице Джайны промелькнуло удивление, быстро сменившееся холодной оценкой. Ее пальцы разжали палочку. Она скрестила руки на груди. Связь донесла ее мгновенный расчет: Магическая карта слежения? Невероятно. И опасно. Но… это может сработать.

— Если кто-то был в гриффиндорской башне прошлой ночью, кто не должен был там быть… Карта покажет его имя, — сказала она задумчиво. Ее взгляд стал острым, как у стратега, планирующего операцию. — Даже если он использовал мантию-невидимку или маскирующие чары?

— Да, — подтвердил Гарри. — Карта видит сквозь них. Она видела Петтигрю в его анимагической форме.

— Тогда мы должны проверить. Немедленно, — решила она.

Ник, все еще паривший у портрета, покачал головой с восхищенным вздохом.

— Карта Мародеров… Легендарная вещь! Создание истинных проказников! — прошептал он. — Умно, Гарри, очень умно. Но будьте осторожны. Некоторые тени очень не любят, когда их выводят на свет.

Он поклонился им и бесшумно растворился в стене, оставив их одних в тишине гостиной.

Гарри повернулся и направился к лестнице, ведущей в их комнату. Он бросил взгляд через плечо на Джайну — молчаливое приглашение. Она без колебаний последовала за ним. Их шаги снова зазвучали в унисон на старых ступенях. Ее присутствие рядом, ее молчаливая поддержка ощущались как щит против его внутреннего холода.

***

Их комната встретила их беспорядком и полумраком. Кровать не убрана, одеяло смято. Старый сундук Гарри стоял в углу, покрытый слоем пыли. Он опустился на колени перед ним, откинул тяжелую крышку. Запах старого дерева, пергамента и чего-то неуловимо знакомого — может быть, его собственного детства, давно забытого в чулане под лестницей. Его руки быстро перебирали содержимое — мантии, учебники, стопка писем, красно-золотой гриффиндорский шарф, подарок от миссис Уизли… Наконец, он нащупал сверток мягкой ткани. Вытащил его. Развернул. Старый, потертый кусок пергамента. Карта Мародеров. Она казалась теплой на ощупь, словно живой.

Он расстелил Карту на полу. Джайна опустилась рядом с ним так близко, что их колени соприкоснулись. Ощущение ее тепла — реального, не через связь — пронзило его пустоту, заставив ее отступить еще дальше.

Гарри поднял свою палочку. Облачко пара вырвалось изо рта, когда он наклонился над пергаментом.

— Торжественно клянусь, что замышляю только шалость, — прошептал он знакомые слова.

Чернила вспыхнули на пергаменте, зазмеились, сплетаясь в сложный узор. Хогвартс ожил на бумаге — башни, коридоры, лестницы, секретные ходы. И точки. Сотни крошечных точек, каждая со своим именем, медленно двигались по знакомым маршрутам. Гарри поднял голову и посмотрел на Джайну. Лед в его глазах почти растаял, сменившись азартом и надеждой.

— Смотри. Если кто-то следил за нами прошлой ночью… его имя должно быть здесь. В нашей башне.

Она наклонилась еще ближе, ее белые волосы упали на пергамент, почти касаясь его щеки. Связь передала ее сосредоточенную решимость: Мы найдем. Слабый свет от камина в гостиной, проникавший через приоткрытую дверь, освещал их склоненные фигуры. Их тени на стене слились в одну.

Гарри водил кончиком палочки по ожившей Карте.

— Вот Большой зал… пусто. Все разошлись. Вот гриффиндорская гостиная… — Несколько точек старшекурсников. — А вот наша комната. «Гарри Поттер». «Джайна Праудмур». — Он усмехнулся, вспомнив слова Рона утром. — По крайней мере, Карта знает, что мы не в одной кровати.

Джайна взяла Карту в руки, ее пальцы осторожно прошлись по краям пергамента.

— Эта магия… она поразительна, — прошептала она с искренним восхищением мага. — Живая карта, постоянно обновляющаяся… У нас в Даларане были артефакты для слежения, но ничего подобного. — Она подняла на него глаза, в синеве которых блестели озорные искорки. — И ты использовал это… для шалостей? Чтобы сбегать в деревню и прятаться от завхоза?

Гарри фыркнул, чувствуя, как краска заливает щеки — почти забытое ощущение.

— Ну… да. Иногда. Мы с Роном и Гермионой… — Он ткнул палочкой в угол Карты. — Вот Тайный ход под Гремучей Ивой. А вот здесь, на седьмом этаже… Выручай-комната. — Его голос стал теплее, оживленнее. Пустота внутри него затихла, словно завороженная этим неожиданным моментом почти нормального общения.

Джайна тихо хмыкнула, покачав головой.

— Ты ходячий парадокс, Гарри Поттер. Герой, спасающий мир, и мальчишка, сбегающий с уроков. Возможно, именно поэтому ты еще не сломался. — Она наклонилась еще ближе, их плечи соприкасались. Связь передала ее мысль, теплую и неожиданную: Это безрассудство… оно тебе идет. Она указала на точку с именем «Минерва МакГонагалл», которая двигалась по коридору недалеко от ее кабинета. — Наш строгий декан еще не спит. Небось, отчет Дамблдору пишет о сегодняшнем инциденте.

Гарри кивнул, его взгляд снова скользнул по карте, показывая ей знакомые места — Кухни с роящимися домовыми эльфами, Черное Озеро с лениво плавающей точкой «Гигантский Кальмар», Запретный Лес, где мелькали метки «Кентавры» и «Акромантулы» (он поспешил увести палочку оттуда). Их голоса смешивались — его, теряющий ледяные нотки, и ее, смягченный любопытством и чем-то еще, что она сама не осознавала. Лед в его глазах таял, пустота отступала под натиском их общего дела, их неожиданной близости.

Но затем его палочка замерла. Она указывала на кабинет Защиты от Темных Искусств. И на две точки внутри него. Связь между ними резко похолодела, завибрировала тревогой.

— Грюм… — прошептал Гарри, его голос снова стал напряженным. — Он в своем кабинете. Но он не один.

Джайна наклонилась еще ниже, ее глаза сузились, вглядываясь в мелкие надписи.

— Кто это с ним? — спросила она резко.

— «Бартемиус Крауч», — прочитал Гарри. Лед мгновенно вернулся в его взгляд, холодный и острый. — Крауч? Но он же уехал! Он сам говорил на проверке палочек, что у него дела в Министерстве до самого Турнира! Что он делает в кабинете Грюма посреди ночи?!

Джайна нахмурилась, ее пальцы стиснули Карту.

— Это не просто так, — сказала она тихо, но твердо. — Грюм, который служит Волдеморту… и Крауч, глава Департамента международного магического сотрудничества, который должен был уехать… Они вместе. В кабинете Грюма. Это не может быть совпадением. — Их взгляды встретились. Подозрение, холодное и липкое, повисло между ними.

— Они заодно? — прошептал Гарри.

— Или Грюм держит его там? — предположила Джайна. — Вспомни, как выглядел Крауч на проверке. Больной, изможденный… Может, Грюм контролирует его? Использует?

Гарри стиснул зубы. Пустота снова зашевелилась, но теперь ее подпитывал не только холод, но и гнев.

— Мы не нашли шпиона Скитер, — сказал он глухо, выпрямляясь. Его тень упала на Карту, скрывая имена. — Но мы нашли кое-что похуже. Это точно связано. С Турниром. Со мной. С тобой.

Джайна медленно кивнула. Она осторожно свернула Карту. Пергамент тихо хрустнул в наступившей тишине. Она встала. Гарри поднялся следом.

— Завтра, — сказала она, ее голос был твердым, как лед. — Завтра мы снова проверим Карту. И будем наблюдать за Грюмом и Краучем. Мы должны узнать, что они замышляют.

Ее взгляд встретил его. Тепло ее решимости, ее присутствия рядом снова стало щитом против его внутреннего холода.

Гарри кивнул. Он поднял палочку.

— Шалость удалась, — прошептал он.

Чернила исчезли, Карта снова стала обычным куском старого пергамента. Он убрал ее обратно в сундук, закрыл крышку. Огонь в камине почти погас, оставив комнату в глубокой тени. Их силуэты едва угадывались в темноте — две фигуры, стоящие слишком близко, связанные не только проклятьем, но и общей опасностью, общей тайной. Тьма вокруг них сгущалась, но в этот момент, зная, что у них есть хотя бы одна зацепка, они не чувствовали себя такими одинокими.

Глава 16. Лед в тенях

Утро пробралось в башню Гриффиндора с серым светом, что сочился сквозь занавески, и холодом, что оседал на каменном полу, как иней. Гарри проснулся первым, его тело ныло, как после долгой битвы, и пустота гудела в нем, тяжелая, как ледяная плита, что сдавила грудь. Он лежал на краю кровати, одеяло сползло до пояса, и его дыхание вырывалось паром, густым, как морозное облако. Джайна спала рядом, ее белые волосы цеплялись за подушку, и их связь пульсировала — холодная, но живая, с теплом, что пробивалось сквозь его тьму, как луч в трещине.

Он сел, сжимая кулаки, и лед в его глазах вспыхнул, но он стиснул зубы, заставляя себя встать. Его ноги коснулись камня, и он шагнул к сундуку, вытаскивая Карту Мародеров из-под свертка ткани. Пергамент был теплым, как будто дышал, и он развернул его на полу, его палочка дрогнула в руке. Джайна шевельнулась, ее глаза открылись — синие, острые, как клинки, — и она села, ее туника соскользнула с плеча, обнажая кожу, что блестела в полумраке.

— Карта? — спросила она, голос был тихим, но твердым, и она сползла с кровати, опустившись рядом с ним. Их связь вспыхнула — ее тепло смешалось с его холодом, и пустота отступила на миг, боясь их единства.

Гарри кивнул, его дыхание стало паром, и он шепнул:

— Торжественно клянусь, что замышляю только шалость. — Чернила растеклись по пергаменту, линии Хогвартса ожили, и точки замельтешили, как звезды в ночи. Он ткнул палочкой в башню Гриффиндора, где их имена — «Гарри Поттер» и «Джайна Праудмур» — горели рядом, и сказал: — Проверим снова. Грюм и Крауч… это не случайно.

Джайна наклонилась ближе, ее волосы упали на Карту, и их плечи соприкоснулись, тепло ее кожи пробилось сквозь ткань его мантии. Она указала на кабинет Грюма, где точка «Аластор Грюм» стояла неподвижно, как камень, и ее голос стал холоднее, но острым:

— Он все еще там. Не двигался. — Ее палец скользнул по пергаменту, и она замерла, ее глаза сузились. — А вот Крауч… он идет.

Гарри проследил за ее взглядом — точка «Бартемиус Крауч» двигалась по коридору третьего этажа, медленно, но уверенно, направляясь к выходу из замка. Его кулаки сжались, пустота гудела, но он стиснул зубы, лед в его глазах вспыхнул, как морозный огонь.

— Он должен быть в отъезде, — сказал он, голос был низким, с той ледяной ноткой, что резала воздух. — Почему он здесь? И с Грюмом? — Их связь передала его подозрение — не слова, а чувство: Они что-то скрывают.

Джайна сжала губы, ее пальцы сжали край Карты, и она ответила, голос был твердым, как сталь:

— Это не просто разговор. Они знают больше, чем говорят. — Ее взгляд встретил его, и их связь вспыхнула — ее расчет смешался с его решимостью. — Карта… она может показать нам больше, чем шпиона.

Гарри кивнул, его палочка скользнула по пергаменту, и он начал водить ею, показывая ей Хогвартс — Кухни, где домовые эльфы сновали, как муравьи, Библиотеку, где «Гермиона Грейнджер» сидела в углу, Запретный лес, где мелькали тени кентавров. Их голоса смешивались — его хриплый, но живой, ее холодный, но с теплом, что пробивалось наружу.

— Она видит все, — сказал он, ткнув в точку «Филч» у кладовой. — Даже кошку его. — Он усмехнулся, лед в его глазах смягчился, и их связь передала его тепло — не яркое, а тихое, как угли под пеплом.

Джайна хмыкнула, ее рука легла на Карту, и она покачала головой, ее голос стал мягче, но с ноткой удивления:

— Это больше, чем магия. Это… как живое существо. — Она посмотрела на него, ее синие глаза блестели, и она добавила: — Ты используешь ее, как оружие. И как щит.

Гарри пожал плечами, его рука потянулась к волосам, и он провел по ним, стряхивая пыль.

— Она спасала меня. Не раз. — Он замолчал, их плечи соприкоснулись сильнее, и тепло ее близости отогнало пустоту еще на шаг.

Но их разговор прервал шум из гостиной — голоса, громкие и резкие, донеслись через дверь. Гарри свернул Карту, шепнув «Шалость удалась!», и они встали, их шаги зазвучали в унисон, уводя их вниз. Гостиная была полна — гриффиндорцы сидели у камина, но взгляды скользили к ним, шепотки резали воздух, как осколки стекла. Статья Скитер все еще гудела в умах, и хотя никто не осмеливался бросить вызов после льда в Большом зале, тень насмешек витала вокруг.

У лестницы стоял Невилл, его руки дрожали, и он шепнул:

— Гарри… Джайна… там внизу… кто-то сказал… — Он замялся, его глаза метнулись к Джайне. — Про тебя. Что ты… ну… опытная. С мужчинами. — Его лицо покраснело, и он отступил, споткнувшись о ступеньку.

Джайна замерла, ее лицо стало бледнее, чем снег, и их связь вспыхнула — не теплом, а гневом, что резал, как клинок. Ее пальцы сжали палочку, и воздух вокруг нее дрогнул, стал холоднее, но она стиснула зубы, ее голос был тихим, но острым:

— Пусть говорят. Они не знают меня. — Она посмотрела на Гарри, и их связь передала ее мысль — не страх, а сталь: Я не сломаюсь.

Гарри шагнул к ней, его кулаки сжались, и лед в его глазах вспыхнул, но он кивнул, его голос был холодным, но живым:

— Мы разберемся. С ними. И с Картой. — Их плечи соприкоснулись, тепло ее близости стало стеной, что отгоняла его холод, и они спустились в гостиную, их тени слились на стене, как две фигуры, что шли против тьмы.

***

Гостиная Гриффиндора гудела шепотками, что резали воздух, как осколки стекла, но Гарри и Джайна стояли у лестницы, их плечи почти соприкасались, и их связь пульсировала — холодная, но живая, как нить, что натянулась между ними. Угли в камине тлели, бросая слабый свет на лица студентов, что косились на них — не с насмешкой, а с осторожным любопытством, тень страха после льда в Большом зале все еще держала их в узде. Невилл отступил к скамье, его руки дрожали, и его шепот о «опытной Джайне» растворился в гуле, но слова оставили след — невидимый, но острый.

Гарри сжал кулаки, его дыхание стало паром, и лед в его глазах вспыхнул, как морозный огонь. Он шагнул вперед, его тень упала на стену, как щит, и голос был низким, с той ледяной ноткой, что резала тишину:

— Если кто-то еще скажет хоть слово… — Он не договорил, но его взгляд пробежал по гостиной, и шепотки стихли, как ветер перед бурей. Пустота гудела в нем, но он держал голову прямо, его палочка дрогнула в кармане, и он посмотрел на Джайну — не просто как на союзника, а как на кого-то, ради кого он готов был броситься в огонь, даже не зная, почему.

Джайна стояла неподвижно, ее лицо было бледным, как снег, и их связь передала ее гнев — не бурю, а холодный, острый клинок, что ждал мишени. Но затем она моргнула, ее синие глаза нашли его, и их связь дрогнула — не словами, а чувством: Ты не должен. Она шагнула к нему, ее рука поднялась, словно хотела коснуться его плеча, но замерла в дюймах, и голос был тихим, но твердым:

— Не надо, Гарри. Они не стоят твоей силы. — Ее пальцы сжали палочку, и тепло ее близости пробилось сквозь его холод, отгоняя пустоту, но в ее глазах мелькнула тень — не гнев, а боль, что резала ее изнутри.

Он повернулся к ней, его кулаки разжались, и лед в его взгляде смягчился, как мороз, что таял под солнцем. Их связь вспыхнула ярче, и он сказал, голос был хриплым, но живым:

— Я не дам им трогать тебя. Никому. — Его слова были простыми, но в них звенела нота — не угроза, а обещание, что вырвалось из него, как дыхание, что он не мог сдержать. Он не знал ее прошлого, не знал ее потерь, но чувствовал, что она — больше, чем союзник, больше, чем загадка, и это пугало его, но не останавливало.

Джайна сжала губы, ее рука опустилась, и их связь передала ее смятение — не страх за себя, а за него: Ты не понимаешь, что это значит. Она вспомнила Артаса — его голос, что шептал ей во тьме, его ледяной взгляд, что стал ее проклятьем, — и ее сердце сжалось, как будто кто-то сдавил его рукой. Она не хотела этого для Гарри, не хотела видеть, как он падает в ту же бездну, и потому отступила на полшага, но тепло ее взгляда осталось, как угли, что тлели под пеплом.

— Ты не должен обещать мне это, — сказала она, голос был холодным, но в нем дрожала нота, что она не могла скрыть. — Ты не знаешь… что это стоит. — Ее глаза блестели, и их связь передала ее мысль — не слова, а память: тени тех, кого она любила, что уходили один за другим.

Гарри шагнул к ней, сократив расстояние, что она создала, и их плечи соприкоснулись, тепло ее кожи пробилось сквозь ткань. Он не знал ее истории, но чувствовал ее боль — не через слова, а через их связь, что гудела, как струна под ветром.

— Я не знаю, — сказал он, голос был тихим, но твердым, как камень, что не ломался под бурей. — Но я не уйду. Не от тебя. — Его рука дрогнула, словно тянулась к ее, но замерла, и он добавил: — Мы разберемся. Вместе.

Она посмотрела на него, ее дыхание стало паром, и их связь вспыхнула — ее тепло боролось с ее страхом, а его сталь держала ее, как якорь. Она кивнула, коротко, но в ее глазах мелькнула тень — не гнев, а что-то мягче, что она не хотела назвать. Их тени слились на стене, и тишина гостиной стала тяжелее, как будто воздух ждал, что будет дальше.

Но затем дверь хлопнула, и Рон ввалился в гостиную, его рыжие волосы торчали во все стороны, а в руках он сжимал смятую газету.

— Гарри, Джайна, вы видели это? — Он ткнул в «Ежедневный пророк», его голос был громким, но дрожал. — Она снова написала! Теперь про лед в зале! Говорит, Джайна… ну… опасная ведьма, что хочет тебя зачаровать, Гарри!

Гарри сжал кулаки, пустота гудела, но он шагнул к Рону, его взгляд стал ледяным, как морозная ночь.

— Пусть пишет, — сказал он, голос был холодным, но живым. — Мы найдем, кто ей помогает. — Он посмотрел на Джайну, и их связь передала его решимость — не просто слова, а обещание, что он не отступит.

Джайна кивнула, ее пальцы сжали палочку, и она сказала, голос был холодным, но с теплом, что пробивалось наружу:

— Карта. Она покажет нам правду. — Ее взгляд нашел его, и тепло ее близости стало стеной, что отгоняла его холод, но в ее сердце росла трещина — не от гнева, а от страха, что он слишком близко, и она не сможет его защитить.

Гостиная Гриффиндора затихла, шепотки студентов растворились в треске углей, что тлели в камине, бросая дрожащий свет на стены, где тени дрожали, как призраки в полумраке. Гарри стоял у стола, его пальцы сжимали смятую газету, что Рон бросил перед ним — новая статья Скитер, где лед в Большом зале стал «доказательством» опасной силы Джайны, что «зачаровала» его. Пустота гудела в нем, как ледяной ветер, что пробирался в кости, но он стиснул зубы, его взгляд был холодным, но живым. Джайна была рядом, ее палочка лежала на столе, и их связь пульсировала — холодная, но живая, с теплом, что отгоняло его тьму, как луч в трещине.

Рон плюхнулся на диван, его рыжие волосы торчали во все стороны, и он буркнул:

— Они боятся ее после льда, но Скитер… она не остановится. — Его глаза метнулись к Джайне, и он добавил тише: — Ты в порядке?

Гермиона сжала книги, ее взгляд был острым, но теплым:

— Это не просто сплетни. Это опасно. Кто-то подкармливает ее информацией. — Она посмотрела на Гарри, и их связь передала ее тревогу — не слова, а чувство.

Гарри кивнул, его рука упала на Карту, что лежала свернутой рядом, и он сказал, голос был хриплым, но твердым:

— Мы найдем, кто это. Карта не врет. — Он посмотрел на Джайну, и их плечи почти соприкоснулись — не случайно, а намеренно, как стена, что он строил вокруг нее. Их связь вспыхнула — его решимость смешалась с ее теплом, и лед в его глазах дрогнул, смягчился, когда он поймал ее взгляд.

Джайна сжала губы, ее пальцы легли на палочку, и она ответила тихо, голос был холодным, но с ноткой стали:

— Тогда начнем. Если они следят, мы их выловим. — Ее синие глаза блестели, и их связь передала ее мысль — не страх, а расчет: Мы сильнее их. Она шагнула к лестнице, что вела в их комнату, и бросила взгляд на Гарри — не вопрос, а приглашение.

Они поднялись в тишине, их шаги звучали в унисон, и комната встретила их холодом — занавески были задернуты, свет едва пробивался сквозь щели, освещая смятую кровать, что стояла между ними, как немой свидетель их близости. Гарри опустился на колени у сундука, вытаскивая Карту, и развернул ее на полу, его палочка дрогнула в руке. Джайна опустилась рядом, ее колено коснулось его через ткань, и тепло ее кожи пробилось сквозь его мантию, отгоняя пустоту еще на шаг.

— Торжественно клянусь, что замышляю только шалость, — шепнул он, и чернила растеклись по пергаменту, Хогвартс ожил перед ними — башни, коридоры, точки, что двигались, как звезды. Он ткнул палочкой в кабинет Грюма, где «Аластор Грюм» стоял неподвижно, и сказал: — Он все еще там. Не сдвинулся.

Джайна наклонилась ближе, ее волосы упали на Карту, и их связь передала ее тепло — не яркое, а тихое, как угли под пеплом. Она указала на коридор третьего этажа, где «Бартемиус Крауч» двигался к выходу, и голос был острым, как клинок:

— А Крауч уходит. Он был с Грюмом вчера. Это не совпадение. — Ее глаза сузились, и их связь передала ее подозрение — не слова, а чувство: Они скрывают что-то.

Гарри сжал кулаки, его дыхание стало паром, и лед в его глазах вспыхнул, как морозный огонь.

— Если он в отъезде, как они думают, то что он делает здесь? — Он посмотрел на нее, и их плечи соприкоснулись сильнее, тепло ее близости стало стеной, что держала его. — Мы должны следить за ними. За обоими.

Джайна кивнула, ее рука легла на Карту, и она провела пальцем по линиям, ее голос стал мягче, но с ноткой решимости:

— Карта видит больше, чем они думают. Мы будем готовы. — Она посмотрела на него, и их связь вспыхнула — ее тепло смешалось с его холодом, как огонь и лед, что нашли равновесие. Ее взгляд задержался на нем дольше, чем нужно, и их связь передала ее мысль — не слова, а тревога: Только бы ты не сломался.

Гарри поймал этот взгляд, его рука дрогнула, словно тянулась к ее, но замерла, и он сказал, голос был хриплым, но живым:

— Я не дам им победить. Не нас. — Его слова были простыми, но в них звенела нота — не просто решимость, а что-то глубже, что он чувствовал, но не мог назвать. Он не знал ее прошлого, но готов был стоять за нее, как будто она была частью его мира всегда.

Она сжала губы, ее пальцы сжали край Карты, и их связь передала ее смятение — не страх за себя, а за него: Ты не должен платить за меня. Но она не отступила, ее плечо осталось рядом с его, и тепло ее близости стало щитом, что отгоняло его холод.

Шум из гостиной донесся снова — голоса, громкие и резкие, пробились через дверь. Гарри свернул Карту, шепнув «Шалость удалась!», и они встали, их тени слились на стене, как две фигуры, что шли против тьмы. Они спустились вниз, и Рон встретил их у камина, его лицо было красным от гнева.

— Там внизу… кто-то из Слизерина сказал, что Джайна… ну… — Он замялся, его глаза метнулись к ней. — Что она тебя околдовала. И что ты ее марионетка.

Гарри шагнул вперед, его кулаки сжались, и лед в его глазах вспыхнул, но Джайна положила руку ему на плечо — не мягко, а твердо, как якорь. Их связь вспыхнула — ее тепло пробилось сквозь его холод, и она сказала, голос был холодным, но твердым:

— Пусть говорят. Мы знаем правду. — Ее пальцы сжали его плечо сильнее, и их связь передала ее мысль — не гнев, а вера: Ты сильнее этого.

Он кивнул, его рука накрыла ее, и тепло их касания стало стеной, что отгоняла пустоту. Их взгляды встретились, и лед в его глазах смягчился, как мороз, что таял под ее теплом.

***

Утро тянулось, как серый туман, что оседал на камнях, и воздух был тяжелым от сырости и шепотков. Гарри шагал по коридору третьего этажа, его мантия хлопала по ногам, и пустота гудела в нем, как ледяной ветер, что пробирался в кости. Джайна была рядом, ее туника шуршала, и их связь пульсировала — холодная, но живая, с теплом, что отгоняло его тьму, как луч в трещине. Карта лежала в его кармане, свернутая, но теплая, как будто дышала, и их цель была ясна — следить за Грюмом и Краучем, чьи тени на пергаменте оставили больше вопросов, чем ответов.

Коридор был полон студентов, что спешили на уроки, но взгляды скользили к ним — не открыто, а украдкой, как мыши, что боялись кота. Статья Скитер сделала свое дело: лед в Большом зале стал легендой, и шепотки о «опасной ведьме» и «марионетке Поттере» резали воздух, но никто не осмеливался подойти ближе. Гарри сжал кулаки, его дыхание стало паром, и лед в его глазах вспыхнул, но он держал голову прямо, его шаги были твердыми, как вызов. Джайна шла рядом, ее лицо было холодным, как ледяная маска, но их связь гудела — ее тепло пробивалось сквозь его холод, и он чувствовал, как она держит себя в узде.

Они свернули к кабинету Защиты от темных искусств, где Грюм должен был вести урок для четвертого курса. Дверь была приоткрыта, и голос Грюма — грубый, как наждачная бумага — доносился наружу, перемежаясь стуком его деревянной ноги по полу. Гарри остановился у стены, и он шепнул Джайне:

— Проверим его. Если он что-то скрывает, мы заметим. — Его взгляд нашел ее, и их связь вспыхнула — его решимость смешалась с ее теплом.

Она кивнула, ее пальцы сжали палочку, и она ответила тихо, голос был острым, как клинок:

— Я прослежу за ним. — Ее синие глаза блестели, и их плечи соприкоснулись, тепло ее близости стало щитом, что отгоняло его холод.

Они вошли в класс, заняв места в углу, где тень от шкафа падала на парты. Грюм стоял у доски, его магический глаз закрутился, фиксируясь на них, но он продолжил лекцию о проклятиях, его палочка чертила в воздухе резкие линии.

Джайна наклонилась ближе, ее волосы упали на его плечо, и их связь передала ее тепло — не яркое, а тихое, как угли. Но затем она замерла, ее глаза сузились, и она шепнула:

— Он пьет. Снова. — Ее взгляд был прикован к Грюму, что вытащил флягу из-под мантии, сделал глоток и скривился, как будто проглотил деготь. Его рука дрогнула, и он кашлянул, убирая флягу обратно.

Гарри кивнул, его дыхание стало паром, и он ответил тихо:

— Я видел это раньше. Он всегда так делает. — Лед в его глазах вспыхнул, и их связь передала его подозрение — не слова, а чувство: Это не просто вода.

Джайна сжала губы, ее пальцы легли на парту, и она начала считать про себя, отмечая время. Грюм говорил о контрзаклятиях, но каждые десять минут он тянулся к фляге — глоток, гримаса, кашель, — и ее взгляд становился острее с каждым разом. Их связь гудела, и она шепнула Гарри, голос был холодным, но твердым:

— Это не виски. И не лекарство. Он пьет каждые десять минут, как будто боится остановиться. — Ее глаза блестели, и она добавила: — Я видела такое в Даларане. Зелье, что держит что-то под контролем. Или скрывает. — Ее плечо прижалось к его, и их связь передала ее мысль — не страх, а расчет: Он не тот, кем кажется.

Гарри сжал кулаки, пустота гудела, но он кивнул, его голос был хриплым, но живым:

— Если это зелье… то что он скрывает? — Он посмотрел на нее, и тепло ее близости отогнало лед еще на шаг. Их взгляды встретились, и их связь вспыхнула — его решимость смешалась с ее теплом, как огонь и лед, что нашли равновесие.

Урок кончился, Грюм прохромал к столу, его глаз закрутился, но он не подошел к ним. Они встали, их шаги зазвучали в унисон, уводя их в коридор. Студенты расходились, но шепотки следовали за ними — не громкие, а приглушенные, как шорох листьев под снегом. У поворота к Большому залу их догнал голос — резкий, с ядом:

— Эй, Праудмур! Сколько зелий ты сварила, чтобы зачаровать Поттера? — Это был Пэнси Паркинсон, ее темные волосы блестели, а ухмылка резала лицо, как нож. За ней стояли несколько слизеринцев, их смех был слабым, но острым.

Гарри шагнул вперед, его кулаки сжались, и лед в его глазах вспыхнул, как морозный огонь.

— Заткнись, Паркинсон, — сказал он, голос был холодным, но твердым, как сталь. Пустота гудела, но он держал себя в руках, его тень упала на нее, как вызов.

Джайна положила руку ему на плечо — не мягко, а твердо, как якорь, и их связь вспыхнула — ее тепло пробилось сквозь его холод. Она посмотрела на Пэнси, ее синие глаза были острыми, как клинки, и голос был холодным, но ровным:

— Ты ничего не знаешь о зельях. Или обо мне. — Ее пальцы сжали его плечо сильнее, и воздух вокруг нее дрогнул, стал холоднее, но она не сорвалась. Их связь передала ее мысль — не гнев, а вера: Мы выше этого.

Пэнси фыркнула, но отступила, ее смех затих, и слизеринцы ушли, бросая взгляды через плечо. Гарри посмотрел на Джайну, его рука накрыла ее, и тепло их касания стало стеной, что отгоняла пустоту. Он шепнул:

— Они не стоят того. Но Грюм… мы узнаем. — Лед в его глазах смягчился, и их связь передала его решимость — не просто слова, а обещание.

Она кивнула, ее пальцы сжали его руку в ответ, и тепло ее близости стало щитом, что держало их вместе.

Коридор третьего этажа был холодным, сырость оседала на камнях, и шаги Гарри и Джайны звучали в унисон, уводя их от кабинета Защиты от темных искусств. Пустота гудела в нем, как ледяной ветер, что пробирался в кости, но тепло ее близости — ее плечо рядом с его — отгоняло тьму, как луч в трещине. Шепотки студентов затихли за поворотом, слова Пэнси Паркинсон растворились в гуле, но их яд остался — невидимый, но острый. Гарри сжал кулаки, его дыхание стало паром, и лед в его глазах вспыхнул, но он держал себя в руках, чувствуя ее руку, что все еще лежала на его плече.

Они остановились у окна, где серый свет пробивался сквозь витражи, окрашивая их лица в тусклые цвета. Джайна убрала руку, ее пальцы сжали палочку, и их связь пульсировала — холодная, но живая, с теплом, что держало его, даже если он не мог его поймать. Она посмотрела на него, ее синие глаза блестели, и голос был тихим, но острым, как клинок:

— Грюм… это не просто привычка. Он пьет слишком часто. И эта гримаса… — Она замолчала, ее взгляд стал задумчивым, и их связь передала ее мысль — не слова, а расчет: Это зелье. Но какое?

Гарри кивнул, его рука поднялась к волосам, и он провел по ним, стряхивая пыль прошлого. Ее слова о зелье — что-то, что «держит под контролем или скрывает» — задели что-то в его памяти, и он замер, его глаза сузились. Их связь вспыхнула, и он увидел это снова — вторую зиму в Хогвартсе, подвал, где котел дымился над огнем, и Гермиона, чье лицо вытянулось в кошачью морду, усы дрожали, а глаза округлились от ужаса. Оборотное зелье — густое, с привкусом грязи и горечи, что жгло язык, как прогорклый суп. Он помнил, как глотнул его, чтобы стать Гойлом, и как его горло сжалось от отвращения.

Джайна поймала это через их связь — не слова, а образ: Гарри, что морщится, держа флакон, и Гермиона, что шипит, глядя в зеркало. Ее глаза расширились, и она шагнула ближе, ее плечо прижалось к его, тепло ее кожи пробилось сквозь ткань.

— Ты знаешь это зелье, — сказала она, голос был холодным, но твердым. — Что это было? — Ее пальцы сжали палочку сильнее, и их связь передала ее любопытство — не просто вопрос, а нить, что она тянула.

Гарри сжал губы, его дыхание стало паром, и он ответил, голос был хриплым, но живым:

— Оборотное зелье. Мы варили его на втором курсе. Чтобы пробраться к слизеринцам. — Он усмехнулся, лед в его глазах смягчился, и их связь передала его воспоминание — вкус, что резал горло, запах, что бил в нос, и Гермиона, чья шерсть лезла из-под мантии. — Оно было мерзким. Горьким, как грязь. И Гермиона… она чуть не стала кошкой навсегда.

Джайна хмыкнула, ее губы дрогнули в тени улыбки, и их связь вспыхнула — ее тепло смешалось с его холодом, как огонь и лед, что нашли равновесие. Она посмотрела на него, ее голос стал мягче, но с ноткой стали:

— Оборотное… да, я знаю его. В Даларане мы звали его «Маска теней». Но Грюм… он пьет чаще, чем нужно для смены лица. — Ее глаза сузились, и она добавила: — Оно действует час. Если он глотает каждые десять минут… это не просто маскировка. Это страх. — Ее плечо осталось рядом с его, и их связь передала ее мысль — не страх, а вывод: Он боится, что его раскроют.

Гарри сжал кулаки, пустота гудела, но тепло ее близости отогнало лед еще на шаг. Он кивнул, его взгляд стал острым, как нож:

— Значит, он не Грюм. Или не совсем Грюм. — Его голос был низким, с той ледяной ноткой, что резала воздух, и он посмотрел на нее. — Мы должны узнать, кто он. И зачем Крауч с ним встречался.

Она кивнула, ее пальцы разжали палочку, и она скрестила руки, ее туника шелестела, как листья перед ветром. Их связь гудела, и она сказала тихо:

— Я могу вычислить зелье точнее. Если увижу его снова. У меня… был опыт с такими вещами. — Ее взгляд упал, и их связь передала тень — не слова, а память: лаборатории Даларана, котлы, что дымились, и ошибки, что стоили ей слишком многого. Она сжала губы, но подняла глаза, встречаясь с его взглядом, и тепло ее близости стало щитом.

Гарри шагнул ближе, сократив расстояние до дюйма, и их плечи соприкоснулись сильнее, как стена, что он строил вокруг нее. Он не знал ее прошлого, но чувствовал ее — не через слова, а через их связь, что была как струна под ветром.

— Тогда следим дальше, — сказал он, голос был хриплым, но твердым. — Ты видишь зелье, я слежу за ним. Вместе. — Его рука дрогнула, словно тянулась к ее, но замерла, и лед в его глазах смягчился, как мороз, что таял под ее теплом.

Она посмотрела на него, ее дыхание стало паром, и их связь передала ее мысль — не капитуляцию, а доверие: Ты не сдашься. Она кивнула, ее пальцы сжали его рукав — коротко, но твердо, как якорь, — и отпустила, но не отступила. Их тени слились на стене, как две фигуры, что шли против тьмы, что росла вокруг.

Коридор ожил — звон колокола возвестил обед, и студенты хлынули мимо, их голоса смешивались с шорохом мантий. Гарри и Джайна двинулись к Большому залу, их шаги звучали в унисон, и тепло ее близости стало стеной, что держала его, даже когда пустота гудела злее, чем прежде.

***

Большой зал гудел голосами студентов, что заполняли его к обеду, и запах тыквенного супа смешивался с сыростью, что сочился из стен. Гарри и Джайна вошли последними, их шаги звучали в унисон, и их связь пульсировала — холодная, но живая, с теплом, что отгоняло пустоту, что гудела в нем, как ледяной ветер. Они сели за гриффиндорский стол, подальше от любопытных глаз, и Гарри сжал кулаки, его дыхание стало паром, когда он бросил взгляд на учительский стол. Грюм сидел там, его фляга сверкнула в свете факелов, и он сделал очередной глоток, скривившись, как будто проглотил что-то горькое.

Джайна наклонилась ближе, ее белые волосы упали на плечо Гарри, и их связь вспыхнула — ее тепло пробилось сквозь его холод, как луч в трещине. Она шепнула, голос был тихим, но острым, как клинок:

— Он пьет снова. Каждые десять минут. — Ее синие глаза сузились, и она посмотрела на Гарри, их плечи соприкоснулись, и тепло ее близости стало щитом. — Это точно Оборотное. Но… как он его достает?

Гарри кивнул, его взгляд был прикован к Грюму, но ее вопрос зацепил что-то в его памяти. Их связь дрогнула, и он увидел это снова — второгодка, холодный подвал, и Гермиона, что склонялась над книгой, ее голос был строгим, как у профессора: «Оборотное зелье требует шкуры бумсланга, пиявок, рог двурога, сушеные златоглазки… и, конечно, частицу того, в кого превращаешься. Месяц варки, не меньше.» Он помнил, как они крали ингредиенты из кабинета Снейпа, его длинные пальцы пересчитывали флаконы, а глаза сверкали, как у ястреба.

Джайна уловила это через их связь — не просто слова, а образ: Гермиона, что шепчет список, и темный кабинет Снейпа, где полки ломились от банок и пузырьков. Ее глаза расширились, и она сжала губы, ее пальцы легли на стол, как будто она держала котел. Их связь гудела, и она шепнула:

— Шкура бумсланга… рог двурога… это редкость. И месяц варки. — Ее голос стал холоднее, но тверже, и она посмотрела на Гарри. — В Хогвартсе такое есть только у одного человека. У вашего зельевара. — Ее взгляд скользнул к учительскому столу, где Снейп сидел, его черные глаза блестели, как нефть, и их связь передала ее мысль — не страх, а вывод: Он замешан.

Гарри сжал кулаки, пустота гудела, но тепло ее близости отогнало лед еще на шаг. Его дыхание стало паром, и он ответил, голос был хриплым, но живым:

— Снейп. Его кабинет… мы брали там все тогда. Он следит за каждым пузырьком, но… — Он замолчал, лед в его глазах вспыхнул, и их связь передала его подозрение — не слова, а чувство: Кто-то забрал у него. — Если Грюм берет зелье, то либо Снейп знает, либо его обокрали.

Джайна хмыкнула, ее пальцы сжали край стола, и их связь вспыхнула — ее тепло смешалось с его холодом, как огонь и лед, что нашли равновесие. Она посмотрела на него, ее голос был тихим, но с ноткой стали:

— В Даларане я видела, как маги крадут из лабораторий. Это не сложно, если знать, где искать. — Ее глаза блестели, и она добавила: — Но если твой Снейп такой… внимательный, он бы заметил. Значит, либо он дал, либо его обманули. — Ее плечо прижалось к его сильнее, и их связь передала ее расчет — не просто мысль, а план: Мы можем проверить.

Гарри кивнул, его рука дрогнула, словно тянулась к ее, но замерла, и он сказал, голос был низким, но твердым:

— Тогда следим за обоими. Грюм пьет, Снейп… он всегда что-то скрывает. — Его взгляд нашел ее, и лед в его глазах смягчился, как мороз, что таял под ее теплом. — Ты знаешь зелья лучше меня. Что думаешь?

Она сжала губы, ее пальцы постучали по столу, и их связь передала ее память — не слова, а образ: лаборатории Даларана, где она варила зелья для маскировки, ее руки в пятнах от шкуры бумсланга, и ошибки, что стоили ей слишком многого.

Джайна наклонилась ближе, ее пальцы сжали край стола, и она шепнула, голос был тихим, но твердым:

— Если это Оборотное, то кто-то варит его здесь. Месяц — это долго, но можно ускорить, если знаешь как. — Ее синие глаза блестели, и их связь передала ее мысль — не страх, а план: Я могу узнать, если увижу следы.

Гарри кивнул, его рука легла на стол рядом с ее, и тепло их близости стало стеной, что отгоняла пустоту. Он ответил, голос был хриплым, но живым:

— Ты хочешь пробраться к Снейпу? Это… рискованно. — Лед в его глазах дрогнул, и их связь вспыхнула — его вера смешалась с ее теплом: Но я с тобой.

Но прежде чем она успела ответить, воздух за их спинами стал тяжелее, и тень упала на стол, как чернильное пятно. Гарри замер, его дыхание стало паром, и он обернулся — Снейп стоял позади, его мантия шелестела, как крылья ворона, а глаза сверкали, как угли в темноте. Его голос был низким, с ядом, что резал тишину:

— Поттер. — Он сделал паузу, его губы изогнулись в презрительной усмешке. — Я чувствую запах шкуры бумсланга в этом зале. И рог двурога. Знакомые ингредиенты, не так ли? — Его взгляд пробежал по Гарри, затем скользнул к Джайне, и он добавил: — Оборотное зелье, я полагаю? Ты снова копаешься в моих запасах, мальчишка?

Гарри сжал кулаки, пустота гудела, и лед в его глазах вспыхнул, как морозный огонь. Он встал, его стул скрипнул по полу, и голос был холодным, но дрожал от гнева:

— Я ничего не брал! Это не я… — Он замолчал, их связь дрогнула, и он бросил взгляд на Джайну, словно ища опору. — Мы видели… кто-то другой…

Снейп шагнул ближе, его тень накрыла их, и он прошипел:

— Кто-то другой? Удобная сказка. Может, проверим Сывороткой Правды? Вас обоих. — Его глаза сузились, и он посмотрел на Джайну, его голос стал тише, но острее: — Или твоя… гостья знает больше, чем говорит? Ты ведь не из наших краев, Праудмур. Зелья — твоя стихия, не так ли?

Джайна встала следом, ее туника шелестела, и их связь вспыхнула — ее тепло пробилось сквозь его холод, отгоняя пустоту еще на шаг. Она выпрямилась, ее лицо было бледным, как снег, но глаза блестели, как сталь, что выковали в огне. Она сжала палочку, но не подняла ее, и голос был холодным, но ровным, как море перед бурей:

— Я знаю зелья, профессор. Но я не варю их здесь. И не краду. — Ее взгляд встретил его, и их связь передала ее мысль — не страх, а расчет: Он блефует. Она сделала паузу, ее пальцы сжали край стола, и она добавила: — Если ваши запасы пропадают, может, стоит проверить тех, кто ближе к вам. Тех, кто ходит по замку… незаметно.

Снейп замер, его губы сжались в тонкую линию, и его глаза пробежали по ней, как будто искали трещину в ее словах. Гарри шагнул к ней, его плечо прижалось к ее, и тепло их близости стало стеной, что держала их вместе. Он сказал, голос был хриплым, но твердым:

— Она права. Мы не брали ничего. Но кто-то берет. — Лед в его глазах смягчился, когда он посмотрел на Джайну, и их связь передала его веру — не слова, а чувство: Ты справишься.

Снейп фыркнул, его мантия взметнулась, и он прошипел:

— Умно. Но я слежу за вами. Обоими. И я непременно узнаю, кто ворует из моих запасов… — Он не договорил, его взгляд стал темнее, и он повернулся, уходя к учительскому столу, его шаги были резкими, как удары молота.

Гарри выдохнул, его кулаки разжались, и он посмотрел на Джайну, его дыхание стало паром. Их связь гудела, и он шепнул:

— Ты его остановила. Как ты это делаешь? — Его рука дрогнула, словно тянулась к ее, но замерла, и тепло ее близости отогнало пустоту еще на шаг.

Она хмыкнула, ее пальцы разжали палочку, и она ответила тихо, голос был холодным, но с ноткой тепла:

— Я знаю таких, как он. Они ищут слабость. Ее нельзя показать. — Ее синие глаза нашли его, и их связь вспыхнула — ее тепло смешалось с его холодом, как огонь и лед, что нашли равновесие. Она добавила: — Но он не поверил. Будет следить.

Гарри кивнул, его рука легла на стол рядом с ее, и их тени слились на стене, как две фигуры, что стояли против тьмы. Он сказал, голос был хриплым, но живым:

— Тогда мы следим первыми. За ним. И за Грюмом. — Лед в его глазах смягчился, и их связь передала его решимость — не просто слова, а обещание: Мы вместе.

Она посмотрела на него, ее дыхание стало паром, и их связь передала ее мысль — не капитуляцию, а доверие: Ты не сдашься. Она кивнула, ее пальцы сжали его рукав — коротко, но твердо, — и отпустила, но осталась рядом, как стена, что держала его, даже когда пустота гудела злее, чем прежде.

***

После обеда воздух в Хогвартсе стал гуще, сырость оседала на камнях, и Гарри с Джайной шагали по коридорам, их шаги звучали в унисон, как ритм, что не ломался под тяжестью утренних теней. Пустота гудела в нем, как ледяной ветер, но тепло ее близости — ее плечо рядом с его — отгоняло тьму, как луч в трещине. Их связь пульсировала — холодная, но живая, и слова Снейпа, его угроза Сывороткой Правды, все еще резали, как осколки стекла, но они держали головы прямо, их взгляды были острыми, как клинки.

Первым был урок Прорицания, и они поднялись по шаткой лестнице в башню Трелони, где воздух был тяжелым от благовоний, пыли и запаха старых ковров. Комната была круглой, увешанной шалями, и свет от свечей дрожал, бросая тени на лица студентов, что сидели за маленькими столиками, покрытыми бархатом. Трелони вплыла в зал, ее бусы звякнули, глаза блестели за огромными очками, и голос был томным, как дым, что поднимался от курильниц:

— Сегодня мы заглянем в глубины судьбы… Чайные листья откроют нам завесу будущего. — Она махнула рукой к чашкам, что дымились на столах, и ее взгляд остановился на Джайне, ее губы дрогнули в странной улыбке. — Мисс Праудмур, ваше присутствие… оно волнует эфир с сентября. Ваша аура — как буря за горизонтом. Что вы видите в листьях?

Гарри сжал губы, его дыхание стало паром, и лед в его глазах вспыхнул, но он взял чашку, бросив взгляд на Джайну. Их связь дрогнула, и он шепнул:

— Она обожает тебя драматизировать. Каждый раз одно и то же. — Его пальцы сжали фарфор, и он сделал глоток, вкус чая был горьким, как память о фляге Грюма.

Джайна хмыкнула, ее пальцы легли на свою чашку, и их связь передала ее мысль — не слова, а скептицизм: Она играет. Она выпила чай, оставив листья на дне, и посмотрела на них, ее синие глаза сузились. Их связь гудела, и она шепнула Гарри:

— В Даларане мы звали это пустой магией. Но она… она видит что-то, даже если не понимает. — Ее голос был холодным, но в нем мелькнула тень любопытства, и она добавила: — Листья как змея. Шкура бумсланга, может быть? — Ее плечо прижалось к его, и тепло ее близости отогнало пустоту еще на шаг.

Трелони подплыла к их столику, ее шали шелестели, как листья в ветре, и она наклонилась над чашкой Джайны, ее очки блеснули в свете свечей. Она ахнула, ее голос стал выше, дрожащим:

— Змея! О, это знак! Скрытая угроза, что ползет в тенях! — Она выпрямилась, ее руки взметнулись, и она посмотрела на Джайну, ее глаза блестели, как будто она видела больше, чем хотела. — Я говорила вам в сентябре, мисс Праудмур… ваша судьба — как ледяной вихрь, что сметает все. Вы принесли его сюда, не так ли?

Джайна сжала губы, ее пальцы замерли на чашке, и их связь передала ее раздражение — не гнев, а усталость: Она повторяется. Она ответила тихо, голос был ровным, но острым, как клинок:

— Я не приношу судьбу, профессор. Я ее делаю. — Ее взгляд встретил Трелони, и воздух вокруг нее дрогнул, стал холоднее, но она держала себя в руках. Их связь вспыхнула, и она шепнула Гарри: — Она видела то же в первый день. Вихрь и змею. Может, это не пустота.

Гарри посмотрел в свою чашку — листья сгрудились в комок, как тень с рогами, и он усмехнулся, лед в его глазах смягчился. Их связь гудела, и он шепнул:

— У меня рога. Двурог, наверное. — Его тепло — не яркое, а тихое, как угли — пробилось через их связь, и он добавил: — Снейп или Грюм? Она не различает.

Трелони наклонилась к его чашке, ее бусы звякнули, и она прошептала:

— Рога… сила, что сокрушит! О, мистер Поттер, ваша тень растет с каждым днем! — Она отступила, ее руки дрожали, и она посмотрела на Джайну, ее голос стал тише: — Вы связаны. Вихрь и тень. Я видела это с первого дня… но теперь это ближе.

Джайна подняла бровь, ее пальцы сжали чашку сильнее, и их связь передала ее мысль — не страх, а расчет: Она чувствует больше, чем знает. Она шепнула Гарри:

— Она не так глупа, как кажется. Но и не так умна. — Ее плечо осталось рядом с его, и тепло ее близости стало стеной, что отгоняла его холод.

Гарри кивнул, его рука легла на стол рядом с ее, и их тени слились на бархате, как две фигуры, что делили одну тайну. Урок тянулся, Трелони вещала о звездах и судьбе, но их мысли были далеко — о Грюме, о Снейпе, о зелье, что связывало их подозрения.

Следующим уроком была Трансфигурация, и они спустились в класс МакГонагалл, где воздух был чище, но холоднее, а парты стояли ровными рядами, как солдаты. МакГонагалл стояла у доски, ее мантия была строгой, как сталь, и голос был резким, но теплым:

— Сегодня мы превращаем перья в кинжалы. Точность и контроль, господа. — Она взмахнула палочкой, и перо на ее столе стало лезвием, блестящим в свете факелов.

Гарри поднял палочку, его дыхание стало паром, и он сосредоточился — перо перед ним дрогнуло, стало серебристым, но осталось мягким, как пух. Лед в его глазах вспыхнул, и он шепнул:

— Не выходит. — Его связь передала его досаду — не слова, а укол.

Джайна посмотрела на него, ее пальцы сжали палочку, и она взмахнула — ее перо вспыхнуло, стало стальным кинжалом с рукоятью, вырезанной, как волна. Их связь гудела, и она шепнула:

— Это как заморозить воду. Нужно чувствовать форму. — Ее плечо прижалось к его, и тепло ее близости стало стеной, что отгоняла его холод.

МакГонагалл подошла, ее глаза сузились, но в них мелькнула искра — не гнев, а интерес. Она посмотрела на кинжал Джайны, затем на Гарри, и сказала, голос был строгим, но живым:

— Мисс Праудмур, впечатляюще. Ваш контроль… он не из наших учебников. — Она сделала паузу, ее взгляд стал острее, и она добавила: — Скажите, как бы вы превратили кинжал обратно? Без слов, только волей?

Джайна замерла, ее синие глаза блестели, и их связь передала ее память — не слова, а образ: Даларан, где она гасила ледяные клинки одним движением руки. Она сжала губы, подняла палочку, и кинжал дрогнул, стал пером, мягким и белым, как снег. Она ответила тихо, голос был холодным, но твердым:

— Нужно отпустить форму. Как дыхание. — Ее взгляд нашел Гарри, и их связь вспыхнула — ее тепло смешалось с его холодом, как урок, что она давала ему без слов.

МакГонагалл кивнула, ее губы дрогнули в тени улыбки, и она сказала:

— Хорошо. Очень хорошо. Поттер, учитесь у нее. — Она отошла, но бросила взгляд через плечо, и их связь передала ее мысль — не слова, а уважение.

Гарри попробовал снова, его палочка дрогнула, и перо стало кинжалом — не идеальным, но острым. Он усмехнулся, лед в его глазах смягчился, и он шепнул Джайне:

— Ты лучше, чем МакГонагалл. — Их связь передала его тепло — не яркое, а тихое, как угли.

Она хмыкнула, ее пальцы сжали палочку, и она ответила, голос был мягким, но с ноткой стали:

— Я просто знаю, как держать лед. — Ее плечо осталось рядом с его, и тепло ее близости стало щитом, что держало их вместе, даже когда пустота гудела в нем злее, чем прежде.

***

День угасал, сумерки за окнами сгущались в черноту, и холод пробирался в замок, как дыхание смерти. Гарри и Джайна поднимались в башню Гриффиндора, их шаги звучали в унисон, но тишина между ними была тяжелой, как могильный камень. Пустота гудела в нем, ледяной ветер рвал его изнутри, но тепло ее близости — ее плечо рядом с его — держало тьму на расстоянии, как хрупкий барьер. Их связь пульсировала — холодная, но живая, и мысли о Грюме, Снейпе, зелье и угрозах Сывороткой сплетались в клубок, что давил на них.

Они остановились у окна в коридоре, где факелы бросали дрожащий свет на их лица, искаженные тенями. Гарри сжал кулаки, его дыхание стало паром, и лед в его глазах вспыхнул, как морозный огонь, но голос был хриплым, но твердым:

— Грюм пьет зелье. Снейп подозревает нас. Это не просто совпадение. — Его взгляд нашел ее, и их связь передала его мысль — не страх, а сталь: Мы почти у цели.

Джайна кивнула, ее пальцы сжали палочку, и ее синие глаза блестели, как клинки в полумраке. Она ответила тихо, голос был холодным, но с ноткой тепла:

— Кто-то варит его здесь. И если Снейп не в деле… это опаснее, чем кажется. — Ее плечо прижалось к его, и их связь вспыхнула — ее тепло смешалось с его холодом, как огонь и лед, что держали равновесие. — Завтра узнаем больше. Мы должны.

Гарри усмехнулся, его рука легла на подоконник рядом с ее, и тепло ее близости стало стеной, что отгоняла пустоту. Он сказал:

— Вместе. Иначе никак. — Лед в его глазах смягчился, и их связь передала его решимость — не слова, а клятва.

Она посмотрела на него, ее дыхание стало паром, и их связь передала ее мысль — не слабость, а доверие: Ты держишь меня. Она кивнула, и они двинулись в гостиную, их тени слились на стене, как две фигуры, что шли против тьмы.

Гостиная Гриффиндора гудела — камин трещал, студенты шептались, и взгляды скользили к ним, как ножи. Гарри и Джайна прошли к лестнице, но Рон перехватил их, за ним шли Гермиона, Фред, Джордж, Дин Томас и Симус Финниган. Дин ткнул пальцем в Гарри, его голос был громким, с насмешкой:

— Ну что, Поттер, вы с ней как сиамские близнецы? Любовь или что? — Симус хихикнул, его глаза блестели: — Одна кровать, да? Скитер бы вцепилась в это со всей силой!

Гарри сжал кулаки, лед в его глазах вспыхнул, и пустота гудела, но Джайна шагнула вперед, ее туника шелестела, и их связь передала ее тепло — не гнев, а ледяная решимость. Она сказала, голос был холодным, как сталь:

— Хотите правду? Идите за нами. — Ее взгляд нашел Гарри, и их связь вспыхнула — ее сила смешалась с его холодом: Покажем.

Они поднялись в комнату, толпа гриффиндорцев следовала, их шепотки резали воздух, как осколки. Комната встретила их мраком — кровать стояла в центре, смятая, как рана, и факелы на стенах бросали тени, что дрожали, как призраки. Гарри повернулся к ним, его дыхание стало паром, и он сказал, голос был хриплым, но твердым:

— Это не любовь. Это проклятье. — Лед в его глазах вспыхнул, и он посмотрел на Джайну, их связь гудела, как натянутая струна.

Рон кивнул, его лицо было мрачным:

— Они не врут. Это магия. — Гермиона сжала руки, ее голос был острым: — Они связаны. Жизнью. — Фред и Джордж переглянулись, их лица были серьезны, но Дин фыркнул, скрестив руки:

— Проклятье? Серьезно? Докажи. — Симус кивнул, его ухмылка была резкой.

Джайна сжала губы, ее пальцы сжали палочку, и она посмотрела на Гарри — не вопрос, а вызов. Их связь вспыхнула, и она сказала, голос был холодным, но живым:

— Тогда смотрите. И не вмешивайтесь. — Она шагнула к дальнему углу комнаты, ее шаги были медленными, как шаги к эшафоту, и остановилась у стены, в десяти футах от него. Воздух сгустился, стал ледяным, и их связь натянулась, как цепь, что рвала их на части.

Гарри остался у кровати, его кулаки сжались, и пустота ударила, как молот — лед в его груди вспыхнул, его глаза загорелись белым, как Шлем Ужаса, и кровь хлынула из его носа, капая на пол, как чернила. Его голос был хриплым, как крик из могилы:

— Оно… растет. — Его тень на стене закрутилась, стала черной, как дым, и ледяные трещины поползли по полу от его ног, хрустя, как кости.

Джайна пошатнулась, ее лицо исказилось, и их связь резанула — не словами, а агонией: лед сжал ее горло, как удавка. Кровь потекла из уголка ее рта, ее руки задрожали, и воздух вокруг нее закрутился в вихрь, что рвал занавески и гасил факелы. Ее голос был слабым, но острым:

— Чем дальше… тем сильнее… — Ее синие глаза потускнели, и она упала на колени, ее пальцы вцепились в пол, оставляя кровавые следы.

Гриффиндорцы замерли, их лица побелели, и Дин пробормотал:

— Мерлин… — Симус отступил, его руки дрожали, а комната задрожала, как будто само пространство ломалось под их болью.

Гарри рванулся к ней, его ноги подкосились, и кровь стекала по его подбородку, смешиваясь с паром его дыхания. Лед в его глазах стал ярче, пустота рвала его изнутри, и его тень выросла, как чудовище, что тянулось к ней. Он прохрипел:

— Джайна… держись… — Его рука протянулась, пальцы дрожали, и ледяные шипы вырвались из пола, окружая его, как клетка.

Она подняла голову, ее тепло угасало, но вспыхнуло, как последний огонь. Кровь капала с ее губ, и она поползла к нему, ее ногти царапали камень, оставляя красные полосы. Их связь натянулась до предела, и когда их руки соприкоснулись, мир взорвался — ледяной вихрь и черная тень столкнулись, стекла окон треснули, и осколки разлетелись, как град. Кровь брызнула из их ран, но тепло ее пальцев пробилось сквозь его холод, и лед в его глазах погас, пустота отступила, как зверь, что ушел в нору.

Они рухнули друг к другу, их плечи соприкоснулись, и кровь смешалась на полу, как печать их связи. Гарри сжал ее руку, его дыхание было рваным, и он прохрипел:

— Это… наша правда. — Лед в его глазах угас, и тепло ее близости стало якорем.

Джайна кивнула, ее голос был слабым, но живым:

— Мы умираем… если разделимся. — Ее пальцы сжали его, и их связь вспыхнула — ее тепло боролось с его холодом, держа их живыми.

Гермиона ахнула, ее руки дрожали:

— Это… ужасно. — Рон сжал кулаки, его лицо было белым: — Я знал… но не думал, что все так далеко зашло. — Фред и Джордж стояли молча, их глаза были темными, а Дин выдохнул:

— Простите… я… мы не думали… — Симус кивнул, его голос пропал, и он смотрел на кровь, что текла по полу.

Гарри посмотрел на них, его дыхание выровнялось, и он сказал, голос был хриплым, но твердым:

— Одна кровать. Одна жизнь. Теперь видите. — Его рука не отпустила ее, и тепло их касания стало стеной.

Джайна подняла голову, ее синие глаза блестели, и она добавила:

— Это не выбор. Это проклятье. — Их связь передала ее мысль — не слабость, а сила: Мы держимся вместе.

Гриффиндорцы ушли, их шаги были тяжелыми, и тишина накрыла комнату, как саван. Гарри и Джайна поднялись, их кровь осталась на полу, как карта их боли. Они легли на кровать, их плечи соприкоснулись, и тепло ее кожи отогнало пустоту, что гудела в нем. Гарри шепнул:

— Они поняли. — Лед в его глазах погас, и их связь была как цепь — его холод и ее тепло сплетались, держа их в ночи.

Она ответила тихо:

— Они испугались. — Ее рука легла рядом с его, и их тени слились на стене, как две фигуры, что не ломались под тяжестью проклятья, что росло с каждым днем.

Глава 17. Дни в паутине

Ночь в их общей комнате снова была душной, пропитанной невысказанным напряжением. Сон приходил урывками, рваный, как старая ткань, и Гарри чувствовал не только свое изнурение, но и беспокойство Джайны, вибрирующее через невидимые Узы Крови. Он почти привык к этому фоновому шуму чужой души, к разделенным кошмарам — обрывкам видений с ледяными пустошами Азерота, тенями Терамора, вспышками зеленого пламени Авады. Но то, что пришло этой ночью, было иным. Настолько иным, что поначалу показалось просто бредом измученного сознания.

Абсурд. Комизм. Вот что это было.

Он увидел Джайну, но не ту, что спала в метре от него, сжавшись под одеялом, а сияющую, почти нереальную. На ней было роскошное бальное платье — нечто похожее на подарок миссис Уизли, но на порядок богаче, из переливающейся лазурной ткани, расшитой серебром, напоминающим иней. Она стояла посреди залитого солнцем сада, который смутно походил на Хогвартс, но был ярче, сказочнее. И рядом с ней… суетился эльф. Не Добби. Не Винки. Высокий, даже по эльфийским меркам, тощий, с непомерно длинными, оттопыренными ушами, огромными зелеными глазищами навыкате и тонким, аристократическим носом. Его платиновые волосы были собраны в сложную прическу, а сам он был облачен в нелепую, кричаще-роскошную мантию кроваво-красного и золотого цветов, усыпанную драгоценными камнями, которая явно была ему велика. В тонких руках он держал исполинский букет экзотических, слегка светящихся цветов немыслимых оттенков. И он… он лебезил перед Джайной.

— О, моя несравненная Леди Джайна! Ваша красота затмевает даже вечное солнце Кель’Таласа! Ваши глаза — чистейшие сапфиры Ледяной Короны! Ваша мудрость — безграничный океан! Позвольте недостойному Кель’тасу Солнечному Скитальцу преподнести вам эти скромные цветы, сорванные на рассвете в Луносвете! — Эльф с драматическим стуком бухнулся на одно колено, протягивая букет, и попытался схватить ее руку для поцелуя. Джайна брезгливо отдернула ее.

— Отстань, Кель’тас! Сколько раз тебе повторять — нет! — Голос Джайны во сне был на удивление капризным, мальчишеским, раздраженным, лишенным ее обычной взрослой горечи.

— Но, моя Леди! Мое сердце пылает к вам неугасимым пламенем Феникса! Я последую за вами на край света и за его пределы! Я принесу вам к ногам все сокровища Син’дорай, всю магию Солнечного Колодца! Только скажите «да»! — Эльф смотрел на нее с таким пылким обожанием и подобострастием, что Гарри невольно подумал о Добби. Но внешность… что-то в этих острых, высокомерных чертах, в презрительной складке у тонких губ, помимо платиновых волос, неуловимо напомнило ему… Люциуса Малфоя. Словно кто-то скрестил Добби и Малфоя-старшего и добавил щепотку театральности.

— Убирайся! — воскликнула Джайна во сне. — Ты мне надоел! Пошел прочь, говорю!

Эльф-Кель’тас с трагическим видом прижал руку к сердцу, картинно закатив глаза.

— О, жестокая! Но моя преданность не знает границ! Я не сдамся! Я буду ждать вас вечно! Я буду носить вам цветы каждый день, пока последний лепесток не упадет в Вечность! Я ваш навеки, моя путеводная звезда! — И он снова попытался ухватить ее руку.

Гарри не выдержал. Абсурдность ситуации, нелепый пафос этого эльфа-Малфоя-Добби, его напыщенные речи и девчоночья реакция Джайны — все это сложилось в такую комичную картину, что он сначала тихо хихикнул во сне, сдерживаясь, но потом не удержался. Он расхохотался. Громко, взахлеб, прямо в подушку.

Его собственный смех выдернул его из сна. Гарри резко сел на кровати, продолжая смеяться, слезы текли по щекам. Рядом тут же села Джайна, сначала с недоумением глядя на него сонными глазами, но потом ее взгляд сфокусировался, и на лице отразилось узнавание, смешанное с ужасом.

— Ты… ты тоже это видел?! — выдохнула она, голос был сиплым ото сна и шока.

— Эльф… который… цветы… «моя леди»… — давясь от смеха, пытался выговорить Гарри, показывая на воображаемого Кель’таса.

Джайна смотрела на него секунду, лицо ее было напряженным, словно она решала, придушить его или нет, а затем ее тоже прорвало. Сначала это был сдавленный смешок, потом тихое хихиканье, а потом она откинула голову назад и расхохоталась — громко, искренне, почти истерично. Этот смех был таким неожиданным, таким живым, совершенно непохожим на ее привычный сарказм или усталую горечь, что Гарри, глядя на нее, расхохотался еще сильнее.

Они смеялись до боли в животе, до слез, до судорожного дыхания, на несколько драгоценных минут забыв про проклятие, про усталость, про страх перед Турниром и тенями прошлого. Смеялись над абсурдностью их связи, которая теперь транслировала не только боль и кошмары, но и остаточные воспоминания о назойливых эльфийских принцах. Смеялись просто потому, что обоим отчаянно требовалась эта разрядка, это мимолетное ощущение… нормальности.

Когда смех наконец утих, они сидели на кровати, тяжело дыша и вытирая слезы рукавами пижам. Между ними повисла тишина, но другая — не гнетущая, а легкая, все еще подрагивающая отголосками хохота. Джайна посмотрела на Гарри, и в ее синих глазах еще плясали смешинки, смешанные с привычной усталостью.

— Ладно, Поттер… признаю. Это было… неожиданно. — Она чуть криво усмехнулась. — И да, это было смешно. Этот идиот Кель… он действительно был тем еще напыщенным павлином. Хотя, надо отдать ему должное, выглядел получше, чем… это. Не такой эльфийский, слава Свету.

Гарри улыбнулся ей в ответ, чувствуя, как Узы Крови отозвались не привычной тянущей болью, а легким, теплым эхом их общего смеха. Пустота внутри на миг отступила.

— По крайней мере, теперь я знаю, с какими кадрами тебе приходилось иметь дело. Неудивительно, что ты такая колючая.

Она беззлобно ткнула его кулаком в плечо через разделявшее их пространство.

— Заткнись, якорь. И давай спать. Если получится. Завтра нас ждет новый день… и, возможно, новые, уже не такие смешные сюрпризы от нашей связи.

Они снова легли. Тишина вернулась, но теперь в ней была новая нотка — хрупкое воспоминание об общем смехе. Этот странный, нелепый сон стал неожиданным моментом единения, показавшим им, что даже в самой мрачной ситуации есть место абсурду. И что их Узы Крови, их проклятие, могут быть не только источником боли, но и… чем-то еще. Чем-то непредсказуемым. Но мрак никуда не делся. Смех был лишь короткой передышкой. Трещина на витраже их общей судьбы все так же напоминала о себе, и холод внутри Гарри, казалось, только крепчал под покровом ночи.

***

Утро встретило их промозглой серостью. Смех прошлой ночи казался далеким, почти нереальным сном. Реальностью была свинцовая усталость, навалившаяся с новой силой. Гарри чувствовал это особенно остро — не просто недосып, а глубинное истощение, словно проклятие вытягивало из него саму жизненную силу, оставляя внутри звенящую пустоту. И холод. Этот внутренний холод становился все ощутимее, цепляясь за кости, иногда прорываясь наружу ледяным дыханием, которое замечали другие.

За завтраком в Большом Зале он едва ковырял овсянку. Руки слегка дрожали, а кончики пальцев казались онемевшими. Рядом Джайна пила черный кофе, ее лицо было бледным, под глазами залегли тени. Она тоже чувствовала это — усиление проклятия. Их вынужденная близость, спасавшая от физической боли разрыва, теперь словно ускоряла процесс истощения.

— Ты в порядке? — тихо спросила Гермиона, обеспокоенно глядя на Гарри. Рон рядом нахмурился, перестав жевать тост.

— Нормально, — буркнул Гарри, но его голос прозвучал глухо. Он чувствовал на себе взгляд Джайны — внимательный, тревожный. Она видела больше, чем остальные.

— Просто устал, — добавил он чуть громче.

Джайна ничего не сказала, но ее пальцы чуть крепче сжали чашку. Она думала о ритуале крови, о словах МакГонагалл, о древних, опасных способах разорвать или хотя бы ослабить такие узы. Но цена могла быть слишком высока. Пока они отложили эту мысль, сосредоточившись на выживании здесь и сейчас. Первый тур Турнира Трех Волшебников приближался неумолимо — 24 ноября. Меньше трех недель.

***

Дни после разоблачения Риты Скитер и ночного кошмара Джайны тянулись медленно, наполненные учебой, попытками тренироваться и постоянным, гнетущим ожиданием. Подготовка к первому заданию казалась почти невыполнимой задачей. Проклятие не только истощало их физически, но и влияло на магию. Сложные заклинания требовали концентрации, которую было трудно удержать, когда твое сознание постоянно резонирует с чужим, когда тело ноет от фантомной боли или сковывает внезапный холод.

Их главным инструментом в попытке понять происходящее оставалась Карта Мародеров. Каждую ночь, когда общая гостиная Гриффиндора пустела, они укрывались в своей комнате, запирали дверь и расстилали старый пергамент.

— Клянусь, что замышляю шалость, — шептал Гарри, касаясь карты палочкой.

Чернильные линии расползались, оживая, рисуя лабиринт Хогвартса и его обитателей. Их взгляды были прикованы к кабинету Защиты от Темных Искусств. И то, что они видели ночь за ночью, вызывало мурашки по коже.

Точка с именем «Аластор Грюм» почти не двигалась. Она оставалась в пределах кабинета, иногда перемещаясь к сундуку у стены, но чаще всего застывая на одном месте, словно… словно сам Грюм был неподвижен. Зато другая точка, «Бартемиус Крауч», вела себя крайне активно. Она перемещалась по кабинету, выходила в коридоры, спускалась в подземелья, приближаясь к кабинету Снейпа, а затем возвращалась. Всегда одна и та же траектория.

— Он снова там, — пробормотал Гарри, ткнув пальцем в точку Крауча у двери Снейпа. Его дыхание вырвалось изо рта легким облачком пара, хотя в комнате не было так уж холодно. Лед в его глазах, как заметила Джайна, в такие моменты становился ярче, острее. — Он ходит под видом Грюма. Пьет Оборотное зелье. Но настоящий… он там. В кабинете. Почему Карта показывает их обоих?

Джайна подошла ближе, ее плечо коснулось его. Мгновенная вспышка тепла от ее близости немного разогнала ледяную пустоту внутри Гарри. Она нахмурилась, глядя на пергамент.

— Два имени. В одном месте. Карта не должна так работать… если только… если один не заперт. — Ее голос был тихим, напряженным. — Или под заклятием, которое скрывает его от обычного восприятия, но не от магии Карты. Или… — Она помолчала. — Гарри, Карта показывает живых и их истинные имена. Грюм там. Живой. А этот… этот Крауч носит его лицо.

— И каждую ночь ходит к Снейпу, — закончил Гарри, сжимая кулаки. Холод внутри него отозвался волной глухой ярости. — За ингредиентами. За шкурой бумсланга, верно?

— Скорее всего, — кивнула Джайна. Ее синие глаза задумчиво изучали точки на карте. — И тут два варианта. Либо Снейп — непроходимый идиот, который не замечает регулярных пропаж ценных ингредиентов из личных запасов. Либо он знает. И покрывает Крауча.

— Снейп не идиот, — процедил Гарри. — Значит… он заодно с ним? С тем, кто бросил мое имя в Кубок?

— Возможно. Или у Крауча есть на него рычаги давления, — Джайна потерла виски. — В любом случае, Снейпа нужно… подтолкнуть. Заставить его обратить внимание. Или выдать себя.

Обвинять Снейпа в лицо было самоубийством. Он бы только пришел в ярость и, возможно, действительно применил бы Сыворотку Правды, но уже против них. План родился сам собой — анонимная записка. Короткая, двусмысленная, бьющая в цель.

Дрожащей от холода и напряжения рукой Гарри вывел на клочке пергамента несколько слов:

«Запасы истощаются. Кое-кто наведывается по ночам. Проверьте замки… и совесть.»

Под покровом темноты, используя мантию-невидимку, они пробрались к кабинету Снейпа. Сердце колотилось о ребра, а Узы Крови пульсировали тревогой. Гарри подсунул записку под дверь, стараясь не шуметь.

Когда они отступили в тень, Джайна тихо прошептала, ее голос был твердым, как сталь:

— Пусть думает. Если он не причастен, это заставит его быть осторожнее и, возможно, заметить Крауча. Если причастен… может, он занервничает. Сделает ошибку. А мы будем следить.

***

Утро встретило их промозглой серостью, стучащей дождем по высоким окнам замка. Смех прошлой ночи казался далеким, почти нереальным сном, смытым холодной волной реальности. Свинцовая усталость, ставшая их постоянной спутницей, навалилась с новой силой, въедаясь в кости, туманя мысли. Гарри чувствовал это особенно остро — не просто недосып после рваных кошмаров, а глубинное, сосущее истощение, словно Узы Крови были невидимым паразитом, вытягивающим из него саму жизненную искру, оставляя взамен звенящую пустоту. И холод. Этот внутренний холод становился все ощутимее, цепляясь за душу, иногда прорываясь наружу инеем на ресницах или ледяным дыханием, которое он старался скрывать.

В Большом Зале царил обычный утренний гул — звон посуды, смех, оживленные разговоры о предстоящих уроках и, конечно, о Турнире. Но для Гарри и Джайны этот шум казался приглушенным, далеким. Они сидели чуть поодаль от остальных гриффиндорцев, их вынужденная близость создавала вокруг них невидимый барьер. Гарри едва ковырял овсянку, ложка казалась неподъемной. Руки слегка дрожали, а кончики пальцев неприятно покалывало от холода, идущего изнутри.

Рядом Джайна медленно пила крепкий черный кофе, не прикасаясь к еде. Ее лицо под заплетенными наспех белыми волосами было бледным, почти прозрачным, а под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже ее гордый, прямой взгляд. Она тоже чувствовала это — медленное, неумолимое усиление проклятия. Их близость, спасавшая от физической агонии разрыва, теперь превратилась в медленную пытку истощением.

— Гарри, ты выглядишь ужасно, — тихо сказала Гермиона, присаживаясь напротив и обеспокоенно заглядывая ему в лицо. Рон, плюхнувшийся рядом, нахмурился, отложив свой бутерброд. — Ты почти ничего не ешь последние дни. И Джайна тоже.

— Нормально, — буркнул Гарри, избегая ее взгляда. Голос прозвучал глухо, безжизненно. Он чувствовал на себе изучающий взгляд Джайны — внимательный, тревожный, понимающий. Она знала, что это не просто усталость.

— Просто не выспался, — добавил он чуть громче, пытаясь придать голосу бодрости.

Джайна промолчала, но ее пальцы чуть крепче стиснули теплую чашку, словно пытаясь согреться. Ее мысли были далеко — о ритуале крови, о котором они говорили с Гарри, о туманных намеках МакГонагалл, о древних, темных и опасных способах разрушить или хотя бы ослабить такие узы. Но цена… цена могла оказаться непомерной. Пока они решили ждать, наблюдать, сосредоточиться на выживании здесь и сейчас. До первого тура Турнира время стремительно сокращалось, и его дата нависала над ними, как грозовая туча.

Гарри мельком взглянул на преподавательский стол. Снейп сидел там, прямой и мрачный, как всегда. Но что-то было не так. Он не язвил Флитвику, не сверлил глазами гриффиндорский стол. Его взгляд блуждал по залу, цепляясь за тени в углах, за случайных студентов, словно он что-то искал или кого-то высматривал. Показалось ли Гарри, или профессор выглядел… встревоженным? Возможно, записка все-таки заставила его задуматься?

***

Ждать долго не пришлось. Эффект от анонимной записки проявился не так, как они, возможно, ожидали — Снейп не устроил публичного скандала и не бросился с обысками по замку. Но изменения были, и они были заметны для тех, кто внимательно наблюдал.

На следующем уроке Зельеварения профессор был еще более язвителен и невыносим, чем обычно. Он придирался к каждому движению Гарри, высмеивал его попытки правильно нарезать корень мандрагоры и наградил Гриффиндор серией штрафных очков за малейшие провинности. Однако за этой привычной маской желчи Гарри и Джайна уловили нечто новое — рассеянность и плохо скрываемую нервозность. Снейп чаще обычного оглядывался на дверь, его пальцы нервно барабанили по столу, а взгляд то и дело останавливался на Гарри — долгий, изучающий, подозрительный.

— Поттер! — рявкнул он вдруг, когда Гарри, задумавшись о Крауче, чуть не перелил настойку полыни в котел. — Пять очков с Гриффиндора за невнимательность! Или вы считаете, что правила существуют не для вас? Возможно, ночные прогулки сказываются на вашей и без того скудной концентрации?

Гарри вздрогнул. Ночные прогулки? Снейп намекает? Он бросил быстрый взгляд на Джайну. Та едва заметно кивнула, ее глаза внимательно следили за профессором. Она тоже это услышала.

Позже, когда они шли по коридору после урока, стараясь держаться как можно ближе друг к другу, чтобы унять ноющую боль от растягивающихся Уз, они буквально столкнулись со Снейпом. Он вынырнул из-за угла так внезапно, что Гарри едва успел остановиться.

— Смотрите, куда идете, Поттер! — прошипел Снейп, его черные глаза впились в них обоих. Он окинул их долгим, неприятным взглядом, задержавшись на том малом расстоянии, что их разделяло. — Всегда вместе, как сиамские близнецы. Надеюсь, ваше… состояние не мешает вам соблюдать школьные правила? Например, правило находиться в своих спальнях после отбоя?

Его голос был пропитан ядом, но за ним чувствовался вопрос. Он прощупывал почву. Он подозревал.

— Мы просто шли из библиотеки, профессор, — ровно ответила Джайна, встречая его взгляд без страха, хотя Гарри чувствовал ее напряжение через Узы. — Готовились к занятиям.

Снейп хмыкнул, но больше ничего не сказал, лишь бросил на них еще один тяжелый взгляд и проследовал дальше, его черная мантия взметнулась за ним, как крыло летучей мыши.

— Он знает, — прошептал Гарри, когда они остались одни. — Или подозревает. Про записку. Про ночные вылазки.

— Да, — согласилась Джайна. — И он нервничает. Но это не значит, что он на нашей стороне. Возможно, он просто боится, что его собственное участие или бездействие будет раскрыто.

Той же ночью Карта Мародеров подтвердила их опасения. Точка «Бартемиус Крауч» все еще двигалась по знакомому маршруту к кабинету Снейпа. Однако теперь он шел быстрее, меньше задерживался в коридорах, и, что самое интересное, точка «Северус Снейп» не спала в его комнатах, а перемещалась по кабинету, словно ожидая визитера или проверяя что-то. Записка возымела эффект — Снейп был настороже. Но остановить Крауча он либо не мог, либо не хотел. Интрига только закручивалась.

***

Дни шли. Отношение гриффиндорцев к ним неуловимо менялось. После той ночи, когда Джайна едва не разнесла гостиную, и после статьи Скитер, многие, кажется, осознали, что происходящее — не игра и не розыгрыш. Дин Томас перестал отпускать колкости и однажды молча протянул Гарри набросок — их с Джайной лица, мрачные, но решительные, на фоне башен Хогвартса. Симус Финниган, обычно громкий и взрывной, теперь говорил с ними тише, а однажды неуклюже сунул Джайне тыквенное печенье со словами: «Вы это… держитесь». Рон стал их неофициальным телохранителем, грозно зыркая на любого, кто пытался подойти с глупыми вопросами. Гермиона все глубже зарывалась в книги, ища ответы о проклятиях и узах, ее вопросы были мягкими, но настойчивыми. Близнецы Уизли, хоть и притихшие, подмигивали им, обещая «фейерверк по первому требованию». Эта молчаливая поддержка немного согревала, но не могла растопить лед внутри Гарри.

Найти место для тренировок оказалось проще, чем они думали. Карта Мародеров показала несколько заброшенных классов в редко посещаемых крыльях замка. Они выбрали один на седьмом этаже — пыльный, заставленный старыми партами и сломанным астрономическим оборудованием, идеальное место для того, чтобы никто не подслушивал их отчаянные попытки подготовиться к неизвестности.

Но энтузиазма это не прибавляло. Проклятие высасывало силы, и даже простые заклинания давались с трудом.

— Так, якорь, соберись! — скомандовала Джайна, устало потирая переносицу. Она уже битый час пыталась добиться от Гарри стабильного Щитового заклинания. — Представь, что этот тренировочный манекен — Малфой. Или Снейп. Должно сработать.

— Очень смешно, — проворчал Гарри, с трудом поднимая палочку. Руки дрожали от усталости и внутреннего холода, который сегодня ощущался особенно остро. — Я пытаюсь. Просто… оно не держится.

— Протего! — выкрикнул он, когда Джайна снова послала в него слабый Оглушающий луч. Щит возник на долю секунды — блеклый, мерцающий — и тут же погас. Луч ударил Гарри в плечо, несильно, но достаточно, чтобы он пошатнулся и раздраженно выругался.

— «Пытаюсь» — это не то слово, которое спасет твою задницу от драконьего пламени, Поттер! — голос Джайны стал резче. Ее собственное истощение и страх перед неизвестностью делали ее менее терпеливой. — Что это было? Желе, а не щит! Снова!

— Да знаю я! — огрызнулся Гарри, чувствуя, как раздражение смешивается с унизительным бессилием. — Может, попробуешь сама, а? С этой дрянью, высасывающей из тебя жизнь каждую секунду!

— Я пробую, Поттер! Каждый день! — вспылила Джайна, делая шаг к нему. Ее глаза сверкнули недобрым огнем. — Но в отличие от тебя, я хотя бы знаю, как это делается! А ты даже простое Протего удержать не можешь! Может, тебе стоит меньше ныть и больше стараться?!

Ее слова больно хлестнули по его и без того натянутым нервам. Унижение, страх, холодная пустота внутри — все смешалось в один горький ком.

— Я стараюсь! — крикнул он в ответ, сам не ожидая такой силы в голосе. Он ударил кулаком по ближайшей парте, поднимая облако пыли. — Черт побери, я стараюсь! Но эта проклятая штука… она…

И тут это произошло. Не так, как раньше — легким инеем или видимым дыханием. Это был взрыв холода. Воздух в комнате мгновенно стал ледяным, словно они перенеслись в склеп. Пыль на полу вокруг Гарри не просто покрылась инеем — она замерзла, хрустя под его ногами. Стекла в окнах подернулись морозными узорами. Дыхание Гарри вырывалось густым белым паром, а его глаза… они полыхнули мертвенно-голубым, почти белым светом, лишенным всякого тепла. Холод был не просто физическим — он был ощутим как нечто чужеродное, враждебное, древнее. Сам Гарри замер, чувствуя, как лед сковывает его изнутри, как немеют пальцы, как в ушах звенит ледяная тишина.

Джайна отшатнулась. Не просто сделала шаг назад — она отскочила, словно от удара, споткнувшись о ножку стула и едва не упав. Палочка выпала из ее руки, но она даже не заметила. Все ее существо было приковано к Гарри, к этому неестественному холоду, к свету в его глазах. На ее лице отразился не просто страх — это был первобытный ужас, смешанный с болезненным узнаванием, которое пронзило ее до глубины души. Эхо Ледяной Скорби, шепот Запределья, безмолвный крик Терамора — все это на миг вспыхнуло в ее памяти, вызванное этим внезапным, жутким холодом. Она видела не Гарри. Она видела призрак того, кого боялась больше всего на свете.

— Прекрати! — ее голос был сдавленным шепотом, полным паники. — Гарри… прекрати это! Немедленно!

Ее испуганный голос вырвал Гарри из оцепенения. Ледяной свет в его глазах погас, холод начал медленно отступать, оставляя после себя тошнотворную слабость, дрожь во всем теле и липкий страх. Иней на полу и окнах стал таять, превращаясь в грязные лужицы. Он посмотрел на Джайну — бледную, дрожащую, с ужасом в глазах.

— Я… я не знаю, как, — прохрипел он, чувствуя себя виноватым и напуганным одновременно. — Оно… оно само. Джайна, что это было? Что с тобой?

Она с трудом перевела дыхание, отвела взгляд, обхватила себя руками. Попыталась вернуть себе контроль, натянуть маску сарказма.

— Ничего. Просто… не делай так больше, Поттер, — бросила она, голос все еще дрожал. — Выглядело… эффектно. И холодно. Очень холодно.

— Я видел твое лицо, Джайна, — тихо сказал Гарри, делая шаг к ней. Узы Крови пульсировали, передавая ему остаточные волны ее паники. — Ты была напугана до смерти. Не ври мне.

Она вздрогнула и резко повернулась к нему. Маска треснула.

— А ты бы не испугался?! — почти выкрикнула она, в ее голосе смешались страх и гнев. — Ты понятия не имеешь, Поттер! Этот холод… эта… пустота в твоих глазах! Я видела такое раньше! Я знаю, чем это кончается! — Она осеклась, тяжело дыша. — Я видела, как магия, сильная магия, выходит из-под контроля. Как она извращает, ломает, уничтожает… все, к чему прикасается! И то, что я сейчас увидела в тебе… это было похоже. Слишком похоже.

Она говорила не о силе Архимага. Она говорила о разрушительной мощи, которую видела своими глазами, о последствиях потери контроля, о боли, которую это несет. Ее страх был глубоко личным, выстраданным.

— Я боюсь, Гарри, — добавила она тише, голос упал почти до шепота, и в нем прозвучала неприкрытая уязвимость. — Боюсь того, во что это проклятие превращает тебя. Боюсь, что этот холод… поглотит тебя. И боюсь… — она запнулась, но заставила себя продолжить, — боюсь, что и моя собственная сила может взбрыкнуть. После того кошмара… она стала… другой. Неустойчивой. Я чувствую ее. И я не хочу… я не могу допустить, чтобы это снова вырвалось. Чтобы я снова причинила боль.

Повисла тяжелая тишина. Гарри смотрел на нее, и гнев уступил место растерянности и сочувствию. Он видел не гордую волшебницу, а напуганную девушку, преследуемую призраками прошлого. Он шагнул ближе, игнорируя собственную слабость.

— Эй, — сказал он тихо, неловко коснувшись ее руки. Она не отстранилась. — Я тоже боюсь. Этой штуки внутри… этого холода. Но я не дам ему взять верх. Слышишь? — Он встретил ее взгляд, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя. — И ты не потеряешь контроль. Мы же… мы же связаны, верно? Присмотрим друг за другом. Может, в этом и есть какой-то смысл.

Он ожидал саркастического ответа, но Джайна лишь горько усмехнулась, стирая с щеки непрошеную слезу.

— Присмотрим друг за другом… Звучит как начало очень плохой шутки, Поттер. — Она сделала глубокий вдох, немного приходя в себя. — Ладно. Перерыв. Определенно перерыв. Прежде чем ты превратишь этот класс в филиал Нордскола, а я случайно снесу половину башни.

Ее голос снова обрел привычные саркастические нотки, но под ними теперь ощущалась новая глубина — хрупкое признание общей беды и негласное обещание поддержки. Они оба были напуганы, оба истощены, но в этот момент, посреди пыльного заброшенного класса, их странная, мучительная связь показалась чуточку менее невыносимой.

***

Пока Гарри и Джайна боролись со своим проклятием и тенями заговора, жизнь в Хогвартсе шла своим чередом, лишь слегка окрашенная напряжением Турнира. В коридорах обсуждали шансы чемпионов, строили догадки о первом задании. Статья Скитер все еще была предметом пересудов, но после той ночи в гриффиндорской гостиной отношение к Гарри и Джайне у многих изменилось — от насмешек к настороженному любопытству или даже сочувствию. Лаванда Браун и Парвати Патил теперь бросали на них сочувственные взгляды, а не хихикали за спиной. Невилл Лонгботтом однажды неуклюже предложил Гарри помочь с гербологией, пробормотав что-то о том, что «вместе легче».

Гермиона, помимо поисков информации об Узах Крови, с головой ушла в свою кампанию за права эльфов-домовиков (Г.А.В.Н.Э.), пытаясь сагитировать Рона, который больше переживал о том, что ему совершенно нечего надеть на предстоящий Святочный Бал (о котором уже начали шептаться старшекурсники) и кто его туда пригласит. Близнецы Уизли тестировали свои новые «Забастовочные Завтраки» на первокурсниках и принимали ставки на исход первого задания, но при виде Гарри и Джайны их шутки стихали, и они ограничивались ободряющими подмигиваниями. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью, подчеркивая их изоляцию и одновременно напоминая, что они не совсем одни.

***

Прошла еще неделя мучительного ожидания и бесплодных наблюдений. До первого задания оставалось всего несколько дней. Поздним вечером, когда Гарри и Джайна сидели в своей комнате, склонившись над картой Мародеров и пытаясь разглядеть хоть какие-то новые детали в перемещениях Крауча и Снейпа, в дверь настойчиво постучали. Стук был тяжелым, знакомым.

Они переглянулись, Узы Крови отозвались синхронным уколом тревоги. Гарри осторожно приоткрыл дверь. На пороге стоял Хагрид, закутанный в свою кротовую шубу, его лицо в свете палочки Гарри выглядело необычайно серьезным и встревоженным.

— Гарри, Джайна… слава Мерлину, нашел вас, — пробасил он, быстро оглядываясь по темному коридору. — Идемте со мной. Живо. И накиньте эту вашу штуку… мантию-невидимку. Вам нужно кое-что увидеть. Срочно. Пока не поздно.

— Что случилось, Хагрид? — спросил Гарри, чувствуя, как ледяная рука сжала сердце, перекликаясь с внутренним холодом.

— Не здесь, — Хагрид махнул своей огромной ручищей в сторону лестницы, ведущей вниз. — Это… это касается Турнира. Первого задания. Того, что вас ждет. Вы должны знать. Поверьте мне. Идемте!

Гарри и Джайна обменялись быстрыми, полными тревоги взглядами. Предчувствие беды стало почти осязаемым. Не говоря ни слова, Гарри накинул на них мантию-невидимку. Тепло Джайны рядом, ее рука, инстинктивно нашедшая его локоть сквозь ткань мантии, стали единственным якорем в ледяном потоке страха и неизвестности. Они шагнули вслед за Хагридом в холодную, ветреную ночь, под спасительный покров невидимости, направляясь к границе Запретного Леса, где их ждало зрелище, способное заморозить кровь в жилах похлеще любого проклятия.

Мантия-невидимка была рассчитана на одного, ну, может, на троих подростков, если очень постараться. Для Гарри и Джайны, вынужденных держаться вплотную друг к другу из-за Уз, она создавала тесное, почти интимное пространство, контрастирующее с ледяным ветром снаружи. Гарри чувствовал тепло ее плеча сквозь слои одежды, ощущал ее ровное, хоть и напряженное дыхание у своего уха. Узы Крови тихо гудели между ними — не болью, пока дистанция соблюдалась, но постоянным фоновым шумом, напоминанием об их общей судьбе. Этот гул усиливался тревогой, которую они оба чувствовали, следуя за спешащим Хагридом.

— Куда мы идем, Хагрид? — прошептал Гарри, стараясь не споткнуться о корень дерева, скрытый в темноте.

— Потерпи, Гарри, почти пришли, — пробасил лесничий, оглядываясь и понижая голос до громыхающего шепота. — То, что я вам покажу… ну… строго между нами, ясно? Я не должен был… но вы должны знать. Особенно вы двое.

Он многозначительно посмотрел на то место, где под мантией находились они. Джайна рядом с Гарри напряглась. Ее рука, до этого просто лежавшая на его предплечье, чтобы не отстать в темноте, чуть сжалась. Гарри почувствовал этот импульс тревоги так же ясно, как свой собственный страх.

Они углублялись в Лес, туда, куда студентам ходить строжайше запрещалось. Воздух становился теплее, пахло хвоей и… чем-то еще. Резким, едким запахом, похожим на серу или паленую шерсть. Хагрид приложил палец к губам и жестом велел им остановиться за густым сплетением деревьев. Сам он осторожно выглянул из-за ствола огромной сосны.

— Вот оно, — прошептал он им, отступая. — Первое задание. Чемпионы должны пройти мимо… вот этого.

Он указал в сторону большой поляны, залитой неестественно ярким светом, исходящим от множества факелов. И то, что они увидели, заставило Гарри замереть, а Джайну рядом с ним резко втянуть воздух.

На поляне, окруженной невысоким, но крепким дощатым загоном, метались не лошади, не гиппогрифы. Там были драконы. Четыре огромных, чешуйчатых чудовища, каждое размером с небольшой дом, выдыхали столбы огня в ночное небо, яростно рыча и ударяя шипастыми хвостами по земле. Люди — волшебники в толстых защитных мантиях — суетились вокруг, пытаясь усмирить их с помощью заклинаний.

Один дракон был иссиня-черным, с огромными рогами и гребнем вдоль спины — Венгерская Хвосторога, как мелькнуло в памяти Гарри из книги о драконах. Другой — массивный, зеленый, похожий на гигантскую жабу — Валлийский Зеленый. Третий — изящный, бронзово-красный, с бахромой шипов вокруг морды — Китайский Огненный Шар. Четвертый — перламутрово-серый, быстрый и злой — Шведский Тупорылый.

Гарри почувствовал, как холод, его постоянный спутник, превратился в ледяные иглы, впившиеся под кожу. Страх был почти парализующим. Это их первое задание? Пройти мимо этого?

Рядом Джайна стояла неподвижно, как ледяная статуя. Но Гарри чувствовал бурю, бушующую внутри нее через Узы. Это был не только страх — в нем смешивалось что-то еще: холодный расчет мага, оценивающего угрозу, отголосок узнавания (драконы ее мира были другими, но сама суть — первобытная мощь, огонь, разрушение — была знакома) и мгновенная, острая тревога не только за себя, но и за него. Он почувствовал, как ее магическая сила, обычно скрытая, едва заметно всколыхнулась под кожей, инстинктивно готовясь к защите.

— Драконы, — прошептала она так тихо, что услышал только Гарри. Голос был ровным, почти бесцветным, но в нем звенела сталь. — Настоящие. Четыре. Разных видов. Это… это безумие, Поттер. Не задание, а бойня.

Ее слова, сухие и констатирующие, парадоксально немного отрезвили Гарри. Он посмотрел на нее. В полумраке под мантией ее лицо было бледным, глаза широко раскрыты, но в них уже не было паники — только мрачная решимость.

В этот момент с другой стороны поляны послышался треск веток и громкий женский голос с сильным французским акцентом:

— Агрид? Это ви? Что здесь происходит?

Из-за деревьев вышла мадам Максим, директор Шармбатона. Ее огромное тело возвышалось над кустами, глаза удивленно и подозрительно оглядывали поляну. Хагрид, застигнутый врасплох, попытался спрятаться за деревом, что было довольно комично, учитывая его размеры.

— О, мадам Максим! Добрый вечер! — пробасил он неестественно бодрым голосом. — Я… э-э… просто гулял… свежим воздухом дышал…

— Свежим воздухом? Рядом с… этим? — мадам Максим указала на драконов, ее голос стал ледяным. — Так вот оно что! Первое задание! Дракони! Ви показали мне!

— Нет! Я не… Я случайно! — залепетал Хагрид.

Гарри и Джайна молча наблюдали за этой сценой из своего укрытия. Теснота под мантией больше не ощущалась. Весь мир сузился до ревущих, огнедышащих чудовищ на поляне и осознания того, что им предстоит.

— Она теперь тоже знает, — прошептал Гарри. — Расскажет Флёр.

— И Каркаров наверняка уже в курсе, или скоро будет, — так же тихо ответила Джайна, не отрывая взгляда от Хвостороги, которая как раз испепелила очередную сосну на краю загона. — Только Седрик не знает. И мы. Точнее, теперь знаем. Прекрасно.

Мадам Максим, бросив на Хагрида уничтожающий взгляд, развернулась и величественно удалилась обратно в темноту. Хагрид проводил ее взглядом, потом повернулся к Гарри и Джайне.

— Ну вот… теперь и она знает, — сокрушенно пробормотал он. — Ладно, вам пора. Идите обратно в замок, и чтобы никто вас не видел! И Гарри… Джайна… будьте осторожны. Очень осторожны. И держитесь вместе. Особенно вы двое. Это важно.

Он похлопал Гарри по плечу так, что тот едва устоял на ногах, и скрылся в лесу, бормоча что-то про несносных француженок и проклятых драконов.

Гарри и Джайна остались одни под мантией, в звенящей тишине, нарушаемой только ревом драконов и стуком их собственных сердец, который, казалось, отдавался эхом через Узы.

— Ну что, якорь, — наконец нарушила молчание Джайна, когда они медленно двинулись обратно к замку. Ее голос был тихим, но в нем не было сарказма, только тяжелая усталость и мрачная ирония. — Похоже, наше проклятие — не самая большая проблема на ближайшее время. Как тебе перспектива стать шашлыком?

Гарри ничего не ответил. Он чувствовал, как холод снова сжимает его изнутри, но теперь к нему примешивалось что-то еще — отчаянная решимость. Он посмотрел в темноту перед собой, чувствуя рядом такое же напряженное плечо Джайны. Драконы. Значит, драконы. Они должны были что-то придумать. Вместе. Потому что другого выхода у них просто не было. Пульсация Уз Крови теперь казалась не проклятием, а единственной нитью, связывающей их с реальностью перед лицом надвигающегося кошмара.

***

Обратный путь к замку прошел в гнетущем молчании. Редкие слова, которыми они обменивались под мантией-невидимкой, касались лишь необходимости свернуть или обойти припозднившегося студента. Рев драконов, казалось, все еще звучал в ушах, а перед глазами стояли столбы огня. Узы Крови вибрировали низко и тревожно, передавая смесь страха, холодной решимости Джайны и ледяного оцепенения, сковывающего Гарри.

Они добрались до своего убежища — заброшенного класса на седьмом этаже. Сбросив мантию, они остались стоять в пыльной темноте, освещенной лишь тусклым светом луны из окна и слабым Люмосом из палочки Джайны. Холод в комнате был почти таким же ощутимым, как и во время вспышки магии Гарри — его внутреннее состояние просачивалось наружу, смешиваясь с ночной прохладой замка.

— Драконы, — наконец сказал Гарри, голос был хриплым. Пустота внутри него, казалось, разрослась до размеров пропасти. — Они хотят, чтобы мы прошли мимо драконов.

Джайна не ответила сразу. Она подошла к окну и посмотрела на темные очертания Запретного Леса. Ее силуэт на фоне лунного света казался хрупким, но несгибаемым.

— Ритуал Крови, — произнесла она тихо, не оборачиваясь. Ее голос был лишен эмоций, но Гарри почувствовал через Узы волну решимости, смешанную с глубоко запрятанным страхом. — Ты помнишь, я говорила. Ослабить связь. Временно.

Гарри помнил. Он помнил ее предложение, сделанное несколько недель назад, когда проклятие только начинало показывать свои когти. Он помнил и свои сомнения, и туманные предостережения МакГонагалл о непредсказуемости древней магии, особенно связанной с кровью и жизнью. Он помнил и страх в глазах самой Джайны, когда она описывала возможные побочные эффекты. Тогда казалось, что риск слишком велик. Теперь… теперь на кону стояли их жизни в самом прямом смысле.

— Я помню, — кивнул он, хотя она не могла этого видеть. — Ты говорила, это опасно. Что последствия неизвестны. Что это может… изменить связь.

— Опасно не провести его, Поттер, — Джайна резко обернулась. В тусклом свете ее глаза казались темными провалами, но в них горел холодный огонь. — Ты видел этих тварей? Ты помнишь, что сегодня было здесь, в этом классе? Твоя магия нестабильна, твои силы на исходе. Мои — тоже. Проклятие истощает нас. Этот… холод… он становится сильнее. Мы не продержимся против дракона в таком состоянии. Даже двух метров дистанции может не хватить, если ты не сможешь удержать щит или увернуться. Ритуал… он может дать нам передышку. Шанс.

Гарри потер лоб. Он чувствовал правоту ее слов каждой клеткой своего измученного тела. Холод внутри него словно согласился, довольно зашевелившись. Но страх никуда не делся.

— Но какой ценой, Джайна? Что если станет хуже? Что если ослабление физической боли усилит… что-то другое? Ментальную связь? Эти кошмары? Что если оно свяжет нас так, что… — он замялся, не находя слов.

— Что мы не сможем разделиться, даже если захотим? — закончила она за него жестко. Она подошла ближе, останавливаясь на грани их двухметровой зоны. Гарри почувствовал едва уловимое тепло, исходящее от нее, контрастирующее с его собственным холодом. — Да, есть такой риск. Это кровная магия, Гарри. Древняя, капризная. Она требует жертвы. Нашей крови. Обоюдной. Это акт… доверия. Отдачи части себя другому. — Она произнесла последние слова с трудом, словно они обжигали ей язык.

Гарри увидел в ее глазах не только страх перед магией, но и что-то другое. Тот же страх, что он видел днем, когда холод вырвался из него.

— Ты боишься не только ритуала, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Ты боишься… того, что он значит. Доверие. Близость. Ты боишься меня? Того, во что я превращаюсь?

Ее лицо на мгновение исказилось — боль, страх, отрицание. Она отвернулась, сжимая кулаки. «Ты зовешь, а я прячу сердце под снегом».

— Не будь идиотом, Поттер, — бросила она через плечо, голос снова стал колючим, защитным. — Я боюсь того, что эта дрянь делает с нами обоими. И я боюсь неизвестности. Этот ритуал… он противоречит самой природе проклятия. Проклятию нужна вражда, боль, ненависть. А мы собираемся… пожертвовать кровью друг для друга. Как оно отреагирует? Будет ли оно бороться? Исказит ли оно сам ритуал? Превратит акт единения в нечто… чудовищное?

Она говорила быстро, лихорадочно, словно пытаясь убедить саму себя. Но Гарри слышал не только слова. Через Узы он чувствовал ее глубинную дилемму: страх перед магией переплетался со страхом перед близостью, страхом снова привязаться к кому-то, кто может… пасть. Кого она может снова потерять. Или, что еще хуже, кому она может снова причинить боль своим присутствием, своей силой. Эта связь казалась ей опасной, разрушительной.

— Джайна, — он шагнул к ней, сокращая расстояние почти до минимума. Он видел, как она напряглась, но не отступила. — Что нам терять? Мы уже связаны. Мы уже делим боль, страх, кошмары. Мы уже… жертвуем. Каждый день. Просто чтобы выжить рядом друг с другом. Этот ритуал… может, он не изменит суть, а лишь… даст нам силы? — Он посмотрел на нее с отчаянной надеждой. — Я готов. Если ты готова. Несмотря на риски. Потому что альтернатива… это почти гарантированная смерть там, на арене.

Джайна долго молчала, глядя на него сквозь ресницы. Ее дыхание было прерывистым. Она боролась сама с собой. Прагматизм Архимага требовал действовать, использовать любой шанс. Но женщина внутри, отмеченная шрамами прошлого, кричала об опасности доверия, об ужасе повторения.

— Я… не знаю, Гарри, — наконец выдохнула она. Голос был тихим, полным сомнений. — Я должна подумать. Взвесить все… заклинания, компоненты, фазы луны… Это нельзя делать спонтанно. — Она провела рукой по лицу, отгоняя непрошеные мысли. — Дай мне время. Хотя бы до завтра.

— У нас мало времени, — напомнил Гарри, чувствуя, как холод снова подступает, неприятно покалывая кончики пальцев.

— Я знаю, — ее голос был тверже. Решимость мага взяла верх над страхом женщины. Пока. — Я знаю. Завтра. Мы решим завтра. А теперь… нам нужно попытаться отдохнуть. Хотя бы попытаться.

Они покинули класс, снова погрузившись в молчание. Но теперь оно было другим — наполненным не только страхом перед драконами, но и тяжестью предстоящего выбора. Выбора, который мог либо дать им шанс на спасение, либо навсегда изменить их и без того искалеченную связь, толкнув их еще глубже в пучину неизвестности, где дружба и самопожертвование могли оказаться таким же проклятием, как и ненависть.

Глава 18. Тень выбора

Они вернулись в свою комнату под спасительной, но душной мантией-невидимкой. Тяжесть увиденного в лесу легла на них свинцовым плащом, который не снялся вместе с мантией. Драконы. Огромные, ревущие, огнедышащие воплощения первобытного ужаса. Первое задание. В голове не укладывалось. Тишина в их убежище была плотной, как вата, пропитанная страхом и запахом гари, который, казалось, въелся в саму ткань их одежды. Холод, исходящий от Гарри, стал почти осязаемым — он словно сгущался в углах комнаты, делая воздух колким, трудным для дыхания. Узы Крови низко, болезненно гудели, передавая не просто эмоции, а физическое эхо ужаса — дрожь Джайны, несмотря на ее внешнее спокойствие, и ледяное оцепенение, сковывающее внутренности Гарри.

Разговор о Ритуале Крови, начатый и оборванный, добавил еще один слой напряжения. Джайна, бледная и сосредоточенная, склонилась над древними текстами, которые раздобыла Гермиона. Ее пальцы с неестественной силой сжимали хрупкие страницы, а губы были плотно поджаты. Гарри чувствовал ее внутреннюю бурю — холодный расчет мага, взвешивающего риски и шансы, боролся с почти паническим ужасом перед неизвестной магией крови и, что глубже, перед самой идеей добровольного углубления их связи. Перед актом доверия, который казался ей предательством собственного выстраданного опыта.

Гарри же просто сидел на краю кровати, не в силах даже прилечь. Ледяная пустота внутри него пульсировала в такт воспоминаниям о драконьем реве. Он чувствовал себя опустошенным, выпотрошенным. Проклятие словно радовалось его ужасу, впиваясь глубже, замораживая остатки надежды.

— Мы должны сказать Седрику, — слова вырвались у Гарри хрипло, против воли. Мысль о честности казалась почти абсурдной на фоне происходящего, но она была единственной, за что он мог уцепиться в этом хаосе.

Джайна медленно подняла голову. В тусклом свете луны ее глаза казались старше, чем четырнадцатилетнее лицо, в них плескалась вековая усталость и цинизм.

— Зачем? — голос был тихим, режущим, как осколок льда. — Чтобы уравнять шансы в этой бойне? Похвально, Поттер. Очень по-гриффиндорски. Но не забывай, он твой соперник. Его неудача — твой шанс. Или ты думаешь, Дамблдор устроил этот Турнир ради честной игры?

— Но это неправильно, Джайна! — Гарри вскочил, холод внутри него на миг уступил место горячему возмущению. — Он умрет там, если не будет знать! Мы знаем, он — нет. Это подло!

Она смотрела на него долгим, непроницаемым взглядом. Гарри ощутил через Узы сложный калейдоскоп ее чувств: презрение к его наивности, укол зависти к тому, что он еще способен верить в «правильно» и «неправильно», и где-то очень глубоко — мимолетное, болезненное узнавание чего-то давно забытого в себе самой.

— Подло — это бросить твое имя в Кубок, Поттер. Подло — это выставить нас посмешищем на весь замок, — она отвернулась, ее плечи напряглись. — Делай как знаешь. Твоя совесть — твои проблемы. Только помни: если из-за твоего благородства пострадаем мы оба, я тебе этого не прощу.

***

Предупредить Седрика было актом отчаяния, брошенным в лицо враждебному миру. Гарри подкараулил его, Джайна была рядом — тень, связанная с ним невидимой цепью, их близость — клеймо, выставленное на всеобщее обозрение. И мир не замедлил отреагировать.

Статья Скитер имела эффект разорвавшейся в грязи бомбы. Она не просто намекала — она утверждала. «Юный герой» пал жертвой «опытной соблазнительницы», чей возраст и происхождение «окутаны тайной», а «загадочное проклятие» — лишь ширма для «порочной связи», разворачивающейся прямо под носом у «наивной администрации Хогвартса». Тот факт, что Джайна выглядела ровесницей Гарри, Скитер изящно обошла, намекая на «использование магии для сокрытия истинного возраста» или на «преждевременное развитие» самой волшебницы. Каждое слово сочилось ядом, каждая фраза била наотмашь.

Травля перешла на новый уровень. Это были уже не просто значки или шепот за спиной. Теперь в них летели комья грязи (иногда буквально), их появление в коридорах встречалось откровенными оскорблениями и скабрезными шутками, громкость которых зависела только от присутствия поблизости профессоров. На стенах появлялись похабные рисунки, изображающие их в недвусмысленных позах, с подписями вроде «Поттер и его подстилка» или «Узы Крови или Узы Похоти?».

Кульминацией стал тот инцидент с Малфоем в Большом Зале. Его слова: «Надеюсь, Поттеру хватает выносливости удовлетворять такую взрослую шлюху?», брошенные громко, с издевкой, были не просто оскорблением. Они били в самое сердце страхов и комплексов Джайны, выворачивая наизнанку ее уязвимость, ее прошлое, ее вынужденное положение. Ярость, которую почувствовал Гарри через Узы, была почти ослепляющей. Это была не просто злость — это была смесь унижения, боли от предательства (не Малфоя — всего мира), бешеного желания уничтожить обидчика и панического страха перед собственной разрушительной силой, которую она так отчаянно пыталась сдерживать. Воздух вокруг них затрещал от неконтролируемой магии, столовые приборы подпрыгнули, каменный пол под ногами Джайны покрылся сетью ледяных трещин. Только мгновенная вспышка агонии от проклятия, усиленного магическим выбросом, и физическое усилие Гарри, вцепившегося ей в руку и одновременно пытающегося удержать собственный ледяной всплеск, спровоцированный ее гневом, не дали ей испепелить Малфоя или разнести половину зала. Вмешательство МакГонагалл было лишь финальным аккордом в этой сцене публичного унижения.

После этого их изоляция стала почти абсолютной. Кроме Рона, Гермионы, близнецов и еще нескольких верных гриффиндорцев, с ними почти никто не разговаривал. Даже преподаватели (за исключением МакГонагалл и, возможно, Дамблдора, чьи мотивы оставались неясными) смотрели на них с плохо скрываемым подозрением или жалостью, смешанной с брезгливостью. Ночи стали еще хуже. Присутствие Почти Безголового Ника в коридоре немного успокаивало, но не спасало от кошмаров, которые теперь были пропитаны не только эхом Азерота или вспышками Авады, но и липким стыдом, грязными ухмылками, ощущением загнанности в угол.

— Они… они думают, что я… — однажды ночью прошептала Джайна в темноту, и Гарри почувствовал, как ее голос дрогнул от смеси ярости и чего-то похожего на… стыд? Это чувство было настолько чуждым ее натуре, что ощущалось почти физической болью через Узы. — Они смотрят на меня… как будто я грязь. После всего… снова…

Гарри не знал, что ответить. Он чувствовал себя виноватым, беспомощным. Он ненавидел Скитер, ненавидел Малфоя, ненавидел всех, кто смел так смотреть на нее, на них. Но больше всего он ненавидел это проклятие, которое сделало их такими уязвимыми, которое выставило их жизни на посмешище.

Лед внутри него креп. Он становился холоднее, жестче. Иногда он ловил себя на мысли, что ему все равно. Пусть ненавидят, пусть презирают. Главное — выжить. Главное — защитить ее. Но потом он видел страх в глазах Джайны, когда его голос становился слишком резким, или когда холод прорывался наружу инеем на окне, и он понимал, что превращается в то, чего она боится. В эхо Артаса. И этот страх был хуже драконов.

Их слежка за Краучем через Карту превратилась в паранойю. Они проверяли ее по несколько раз за ночь. Снейп явно что-то подозревал, но поймать Крауча ему не удавалось. Самозванец был слишком хитер. Надежда на то, что Снейп его разоблачит, таяла с каждым днем.

Проклятие не просто истощало — оно пожирало их заживо. Магия слушалась все хуже. Концентрация рассыпалась прахом. Тела ныли от постоянной усталости и фантомной боли. Мир терял краски, звуки становились приглушенными. Реальным оставался только холод внутри Гарри, пульсирующая пустота и присутствие друг друга — одновременно спасение и пытка.

Двадцать четвертое ноября было уже завтра. День первого испытания. День драконов. Решение о Ритуале Крови так и не было принято. Страх перед магией крови боролся с первобытным ужасом перед огнем и клыками. Но время вышло. Выбор нужно было делать сейчас. И каким бы он ни был, назад дороги уже не будет. Мрак сгущался, и рассвета не предвиделось.

***

Ночь 23 ноября 1994 года в их комнате на седьмом этаже была ледяной, несмотря на тлеющий камин, что едва грел углы. Гарри и Джайна вернулись из Запретного леса под мантией-невидимкой, их шаги были тяжелыми, как будто драконий рев придавил их к земле. Они сбросили мантию, и тишина рухнула на них, густая, как туман над Черным озером, пропитанная страхом и гарью, что осела на их одежде. Холод, что гудел в Гарри, стал почти живым — он клубился вокруг него, как призрак, покрывая стекла окон тонким инеем, и его дыхание вырывалось паром, даже когда он молчал. Узы Крови вибрировали низко, болезненно, передавая не только его ледяное оцепенение, но и дрожь Джайны, что пряталась под ее напряженной маской.

Гарри рухнул на край кровати, его руки сжались в кулаки, и он смотрел на пол, где пыль замерзала под его ногами. Проклятие грызло его изнутри, пустота пульсировала в такт воспоминаниям о драконах — их огненных глотках, шипастых хвостах, реве, что мог расколоть кости. Он чувствовал себя пустой оболочкой, и лед в его глазах вспыхивал чаще, чем он хотел бы признать. Джайна стояла у стола, склонившись над потрепанными книгами, что Гермиона раздобыла из Запретной секции — «Кровь и Узы: Древние Ритуалы» и еще какая-то древняя ерунда с выцветшими страницами. Ее пальцы сжимали пергамент так, что он трещал, а губы были поджаты в тонкую линию. Через Узы он ощущал ее бурю — холодный расчет, что взвешивал каждый риск, и панику, что рвалась наружу, как зверь из клетки.

— Мы должны сказать Седрику, — вырвалось у Гарри, хрипло и неожиданно даже для него самого. Это была ниточка морали, за которую он цеплялся, чтобы не утонуть в пустоте.

Джайна подняла голову, ее глаза в лунном свете были острыми, как лезвия, и старыми, слишком старыми для ее лица. Она смотрела на него, и их связь передала ее презрение — холодное, как ледяной ветер Азерота.

— Зачем? — Ее голос был тихим, но резал, как нож. — Чтобы он поблагодарил тебя перед тем, как его сожрут? Или чтобы он выжил и отобрал у тебя победу? Ты такой наивный, Поттер, что это почти смешно. — Она отвернулась, ее плечи напряглись, и Узы донесли ее мысль — не слова, а яд: Ты не понимаешь, как работает мир.

Гарри вскочил, холод внутри него на миг сменился жаром гнева, и он шагнул к ней, его голос стал громче:

— Это не смешно, Джайна! Он умрет там! Мы знаем, он — нет! Это не игра, это… это правильно! — Лед в его глазах вспыхнул, и их связь передала его ярость — не просто слова, а крик: Я не хочу быть таким, как они!

Она повернулась к нему резко, ее белые волосы хлестнули по плечам, и ее голос стал холоднее:

— Правильно? О, Свет, Гарри, ты хоть слышишь себя? Этот мир не про «правильно»! Кто-то бросил твое имя в Кубок, кто-то хочет тебя убить, а ты беспокоишься о Диггори? — Ее глаза сузились, и Узы передали ее боль — не гнев, а рану: Ты не видишь, как это ломает нас. — Делай что хочешь. Но если из-за твоей совести мы оба сгорим завтра, я прокляну тебя до конца света.

Гарри замер, его кулаки сжались сильнее, и холод вернулся, гася гнев. Он смотрел на нее, чувствуя, как их связь трещит — ее страх, его упрямство, их общая усталость. Он кивнул, его голос был низким:

— Я скажу ему. И будь что будет. — Лед в его глазах смягчился, но пустота осталась.

***

Утро 23 ноября пришло с серым светом и ветром, что бил в окна, как кулак. Гарри и Джайна спустились в коридор у Хаффлпаффской гостиной, их шаги были тяжелыми, а Узы гудели — не болью, а напряжением, что висело между ними, как грозовая туча. Джайна шла чуть позади, ее лицо было каменным, но Гарри чувствовал через связь ее раздражение — холодное, как ледяной шип.

Седрик вышел из гостиной, его мантия была аккуратно застегнута, и он улыбнулся, увидев Гарри, но улыбка дрогнула, когда он заметил Джайну. Гарри шагнул вперед, его голос был хриплым:

— Седрик. Надо поговорить. — Он кивнул в сторону тени у стены, и Седрик последовал за ним, бросив взгляд на Джайну.

— Что случилось, Гарри? — спросил Седрик, его голос был спокойным, но тревожным.

Гарри выдохнул, его дыхание стало паром, и сказал:

— Первое задание. Драконы. Четыре. Один для каждого. — Лед в его глазах вспыхнул, и он добавил: — Будь готов.

Седрик замер, его лицо побледнело, но он кивнул:

— Драконы… Спасибо, Гарри. Это… это многое меняет. — Его голос был твердым, и он ушел, его шаги звучали быстрее.

Джайна стояла молча, ее пальцы сжали палочку, и когда Седрик исчез за углом, она сказала, голос был холодным, как сталь:

— Надеюсь, оно того стоило, Поттер. — Ее глаза нашли его, и Узы передали ее мысль — не гнев, а предупреждение: Ты выбрал его, а не нас.

Гарри повернулся к ней, его голос был низким:

— Я выбрал то, что могу пережить. — Лед в его глазах смягчился, но пустота гудела сильнее.

Они вернулись в Большой зал, где их встретил гул голосов и взглядов — острых, как ножи. Статья Скитер сделала свое дело: гриффиндорцы молчали, но другие столы шептались, бросая ухмылки и грязные слова. Гарри сжал кулаки, холод внутри него стал острее, и он почувствовал через Узы вспышку Джайны — не ярость, а стыд, что она прятала под маской. Рон и Гермиона сели рядом, их лица были мрачными, но теплыми.

— Это чушь, Гарри, — сказал Рон, его голос был громким. — Скитер — грязная врушка. Не слушай их.

Гермиона кивнула, ее руки сжали книгу:

— Мы найдем способ, Гарри. Джайна. Это не навсегда. — Ее взгляд упал на их лица, и она добавила: — Вы… вы держитесь?

Джайна усмехнулась, голос был сухим:

— Как-нибудь, Грейнджер. — Ее тепло было слабым, и Узы передали ее мысль — не ложь, а усталость: Я не знаю, сколько еще.

***

День тянулся медленно, как яд по венам. Гарри и Джайна сидели в их комнате, Карта Мародеров лежала между ними, показывая точку «Бартемиус Крауч», что двигалась к подземельям. Снейп был в своем кабинете, его точка дрожала, как будто он ждал. Их слежка стала ритуалом — параноидальным, но единственным, что давало иллюзию контроля.

Проклятие пожирало их. Гарри чувствовал, как магия ускользает — его «Протего» было слабым, как дым, а холод внутри стал глубже, как пропасть. Джайна выглядела хуже — ее глаза были впалыми, пальцы дрожали, и он чувствовал через Узы, как ее сила гаснет, как свеча на ветру. Драконы ждали, и время вышло.

Ночь 23 ноября в их комнате в гриффиндорской башне была холодной, как могила, и тишина давила, как камень. Гарри и Джайна стояли друг напротив друга, их тени дрожали в лунном свете, что пробивался сквозь треснувшие стекла, и холод, что гудел в нем, клубился вокруг, покрывая пол тонким инеем. Узы Крови вибрировали низко, болезненно, передавая его ледяное отчаяние и ее страх, что прятался под стальной решимостью. Драконы ждали их завтра, и время истекло — выбор был неизбежен.

Гарри сжал старый кинжал, найденный среди хлама, его ржавая рукоять холодила ладонь, и он сказал, голос был хриплым, но твердым:

— Джайна. Ритуал. Сейчас или никогда. — Лед в его глазах вспыхнул, и Узы передали его мысль — не просто отчаяние, а мольба: Докажи, что я не потерян.

Она стояла у стола, ее белые волосы падали на лицо, как саван, и ее пальцы дрожали, сжимая палочку. Она подняла взгляд, ее синие глаза были темными, как море перед штормом, и она ответила, голос был тихим, но резал, как лезвие:

— Ты не понимаешь, Гарри. Это не просто магия. Это… жертва. Ты отдашь мне себя, а я… я не хочу этого брать. — Ее плечи напряглись, и Узы передали ее страх — глубокий, древний, как эхо Азерота: Я не хочу видеть, как ты ломаешься, как он.

Он шагнул к ней, сокращая расстояние до минимума, и их связь вздрогнула — его холод смешался с ее теплом, как лед и пламя. Он сказал, его голос стал ниже, с той ледяной ноткой, что резала тишину:

— Я не он, Джайна. Я не Артас. Я Гарри. И я верю в нас. — Его глаза нашли ее, и Узы передали его клятву — не слова, а тепло, что боролось с пустотой: Я останусь человеком ради тебя.

Она замерла, ее дыхание стало паром, и в ее глазах мелькнула тень — не гнев, а боль, что она прятала за стенами. Она кивнула, ее голос был слабым, но живым:

— Хорошо. Но если это сломает нас… если ты станешь… — Она осеклась, и Узы передали ее мысль — не угрозу, а мольбу: Не заставляй меня терять тебя. — Я сделаю это. Ради завтра.

Они встали в центре комнаты, и Джайна начертила круг на полу палочкой — линии засветились голубым, как вены под кожей, и воздух задрожал, наполняясь древней магией. Она взяла кинжал из его рук, ее пальцы коснулись его, и тепло ее кожи пробилось сквозь его холод, как луч света в темноте. Она провела лезвием по своей ладони, медленно, с болью, что отразилась в ее глазах — кровь потекла, алая и живая, капая на пол, где иней таял под ее теплом. Она протянула кинжал ему, ее голос был низким, звенящим:

— Твоя очередь, Поттер. Кровь за кровь. — Ее глаза нашли его, и Узы передали ее мысль — не расчет, а доверие: Ты мой якорь.

Гарри взял кинжал, его рука дрожала, но он сжал зубы и провел лезвием по ладони — боль была острой, глубокой, и кровь хлынула, смешиваясь с ее на полу, как нити судьбы. Он протянул руку, и она встретила его — их ладони соприкоснулись, пальцы сплелись, и кровь смешалась, горячая и холодная, как их души. Их связь взорвалась — не болью, а чем-то глубже, как будто время остановилось.

Джайна закрыла глаза, ее голос стал песней, древней и трагичной, слова на языке Азерота эхом отдавались в стенах:

— Кровь за кровь, жизнь за жизнь, узы рвутся, но держат нас. Прими мою жертву, как я принимаю твою, и пусть тьма отступит перед светом, что мы зажжем. — Ее голос дрожал, круг вспыхнул ярче, и магия поднялась, как волна, окутывая их сиянием, что было одновременно прекрасным и пугающим.

Гарри почувствовал, как холод отступает — не исчезает, но сжимается, уступая место ее теплу, что текло в него через кровь, через Узы. Он видел ее — не просто Джайну, а ее суть: силу, что могла сжигать города, страх, что прятался за стенами, и свет, что она несла, несмотря на все. Его сердце сжалось, и он прошептал, не осознавая:

— Я с тобой. — Лед в его глазах смягчился, и Узы передали его клятву — не слова, а жизнь: Я не отпущу тебя.

Она ахнула, ее глаза распахнулись, и в них мелькнули слезы — не слабости, а боли, что она не могла сдержать. Она видела его — не героя, не тень Артаса, а Гарри, чья решимость была сильнее льда, что гудел в нем. Их кровь стекала по рукам, капая в круг, и магия пульсировала, как сердцебиение. Круг вспыхнул в последний раз и погас, оставив их в тишине, где слышалось только их рваное дыхание.

Они разжали ладони, их руки дрожали, и кровь текла тонкими струйками, смешиваясь на полу в алый узор, как символ их связи. Гарри прохрипел, его голос был слабым, но живым:

— Это… сработало? — Лед в его глазах стал мягче, и тепло ее близости стало глубже, как море.

Джайна кивнула, ее дыхание было неровным, и она сказала:

— Да. Я чувствую… меньше боли. Но… больше тебя. — Ее глаза нашли его, и Узы гудели — ее тепло смешалось с его холодом, как новый баланс, хрупкий и трагичный. Она добавила, голос стал тише: — Это не конец, Гарри. Это… начало чего-то другого.

Они стояли молча, их плечи почти соприкасались, и лунный свет падал на них, как благословение и проклятье. Кровь на их руках высыхала, оставляя следы, что были больше, чем раны — это была печать их выбора, их жертвы. Холод в Гарри стал тише, но не ушел, а ее тепло стало ближе, но не растопило ее стен. Завтра ждали драконы, но сейчас они были живы — связаны глубже, чем прежде, в этом акте доверия, что был одновременно романтичным и трагичным, как песня о любви, что заканчивается смертью.

Отлично, давайте продолжим сцену ритуала, раскрывая его эффекты, углубляя смыслы и добавляя ответы на вопросы, которые мучают Гарри и Джайну. Мы сделаем это плавно, сохраняя трагизм, романтику и напряжение, чтобы эффект ритуала стал не просто облегчением, а поворотным моментом, который дает им новые силы, ясность и, возможно, тревожные намеки на будущее. Ритуал должен стать зеркалом их связи — показать, что их объединяет, что разделяет и что скрыто в тенях проклятья. Я добавлю элементы, которые помогут им в поиске ответов о Крауче, Снейпе и природе их уз, а также усилю эмоциональную глубину. Поехали!

Тишина после ритуала была живой — она дышала их рваным дыханием, дрожала в лунном свете, что падал на их окровавленные руки, и звенела в воздухе, где магия еще не улеглась. Гарри и Джайна стояли в центре погасшего круга, их ладони разжались, но пальцы все еще дрожали, оставляя следы крови на коже друг друга. Холод в Гарри стал тише, как зверь, что затаился в углу, и пустота внутри сжалась, уступая место чему-то новому — теплу, что текло от нее, глубокому и живому, как пульс. Узы Крови не просто гудели — они пели, низко и тревожно, как древняя мелодия, что связывала их сильнее, чем раньше.

Гарри смотрел на свои руки, где кровь Джайны смешалась с его собственной, и чувствовал, как лед в его глазах тает — не полностью, но достаточно, чтобы он увидел ее яснее. Она стояла перед ним, бледная, с белыми волосами, что падали на лицо, как снег, и ее синие глаза блестели от слез, что она не дала пролиться. Их связь была открытой, как книга, и он ощутил ее — не просто страх или силу, а Джайну: ее боль, что пряталась за стенами, ее свет, что горел, несмотря на мрак, и ее сердце, что билось в такт с его, несмотря на все ее попытки его спрятать.

— Джайна… — Его голос был хриплым, слабым, но живым, и он шагнул ближе, игнорируя слабость в ногах. — Что… что это было? — Лед в его глазах смягчился, и Узы передали его мысль — не вопрос, а чудо: Я вижу тебя.

Она выдохнула, ее дыхание стало паром, и ее рука дрогнула, как будто она хотела коснуться его, но остановилась. Ее голос был тихим, почти шепотом:

— Это… больше, чем я думала. — Она посмотрела на него, и их связь вспыхнула — ее тепло смешалось с его холодом, как море и лед. — Я чувствую тебя, Гарри. Не просто боль. Не просто страх. Тебя. Твою… душу. — Ее глаза сузились, и Узы передали ее тревогу — не сдачу, а открытие: Ты ближе, чем я хотела.

И тут оно пришло — эффект ритуала, что был больше, чем ослабление боли. Их связь раскрылась, как цветок в ночи, и образы хлынули в их разумы, быстрые и яркие, как молнии. Гарри увидел тени — не свои, а ее: разрушенный Терамор, дымящиеся руины, крики, что эхом отдавались в ее ушах, и фигуру в доспехах, с ледяным мечом, чье лицо было скрыто, но чей голос резал ее сердце: «Ты не остановила меня, Джайна.» Он почувствовал ее вину, что была тяжелее камня, и ее страх — не перед ним, а перед тем, кем он мог стать.

Джайна ахнула, ее рука сжала его запястье, и он понял — она видела его. Его образы: вспышки зеленого света, крик матери, что умирал в ночи, шкаф под лестницей, где он прятался от мира, и ледяной шепот в его голове, что становился громче с каждым днем: «Ты сильнее этого, Гарри.» Она видела его пустоту, его борьбу, и ее страх вспыхнул ярче — не за себя, а за него.

— Ты… ты видел это? — Ее голос дрожал, и Узы передали ее ужас — не отвращение, а боль: Ты слишком похож.

Гарри кивнул, его горло сжалось, и он сказал:

— Да. И ты видела меня. — Лед в его глазах вспыхнул, но он удержал ее взгляд. — Это проклятие… оно показывает нам правду. Кто мы. Что нас связывает. — Его пальцы сжали ее руку, и их связь передала его клятву — не слова, а жизнь: Я не стану им.

Но ритуал дал больше, чем воспоминания. Их разумы соприкоснулись глубже, и ответы начали проступать, как письмена на старом пергаменте. Гарри увидел тень — не свою, не ее, а чужую: фигуру в плаще, что двигалась по подземельям Хогвартса, с флаконом в руке, и имя, что вспыхнуло в его голове, как факел: Бартемиус Крауч. Он почувствовал запах зелий, едкий и знакомый, и голос, что шептал: «Для Темного Лорда.» Это было не видение, а отголосок, что их связь вырвала из теней проклятья.

Джайна замерла, ее глаза расширились, и она прошептала:

— Снейп… он знает. — Ее голос был холодным, но живым, и Узы передали ее мысль — не догадку, а ясность: Он не союзник Крауча, но он боится. Она видела его — темную фигуру в кабинете, что сжимала пергамент, и страх в его глазах, что был глубже ненависти.

Их связь пульсировала, и третий образ пришел — не человек, а магия: темный узел, что связывал их, сплетенный из крови и ненависти, с корнями, что уходили глубже, чем они могли понять. Они увидели его начало — не ритуал в Хогвартсе, а что-то древнее, что шептало о мести и жертве, о крови, что пролилась задолго до их рождения. Это был не ответ, а вопрос, что повис между ними: Кто нас связал?

Они отшатнулись друг от друга, их руки разжались, и кровь капнула на пол, завершая узор, что был похож на звезду, разорванную надвое. Гарри рухнул на колени, его дыхание было рваным, и он прохрипел:

— Это… это больше, чем мы думали. — Лед в его глазах смягчился, но пустота стала глубже, как пропасть, что звала его.

Джайна прислонилась к столу, ее ладонь сжала край, и она сказала:

— Да. Это не просто проклятие. Это… судьба. — Ее голос был слабым, но звенел, как сталь, и Узы передали ее мысль — не страх, а вызов: Мы найдем правду. — Мы ослабили боль, Гарри. Но усилили… нас. Ты чувствуешь это?

Он кивнул, его рука сжала повязку, что он сорвал с мантии, и тепло ее крови все еще горело в нем, как маяк. Он сказал:

— Я чувствую тебя. И… ответы. Крауч. Снейп. Это начало. — Лед в его глазах вспыхнул, но он встал, его голос стал тверже: — Мы выживем завтра. И найдем, кто это сделал.

Джайна посмотрела на него, ее глаза были темными, но в них горел свет — не надежда, а решимость. Она кивнула:

— Вместе. — Ее тепло стало глубже, и Узы передали ее клятву — не слова, а жизнь: Я не отпущу тебя, пока ты не потерян.

Они перевязали руки, их движения были медленными, почти нежными, и лунный свет падал на них, как благословение, что было отравлено проклятьем. Кровь на полу высохла, оставив узор, что был больше, чем символ — это была карта их пути, трагичного и прекрасного, где каждый шаг был борьбой за себя и друг друга. Ритуал не просто дал им шанс против драконов — он открыл дверь в их души, показал правду и оставил вопросы, что жгли сильнее огня. Завтра ждала арена, но сейчас они были живы — связаны кровью, что была сильнее ненависти, и доверием, что было глубже страха.

***

Ночь была холодной и гнетущей, ветер выл за окнами, как раненый зверь, а камин тлел слабо, бросая дрожащие отблески на стены. Гарри и Джайна лежали на своих кроватях, разделенные метром пространства, но ритуал крови стер эту грань — их Узы гудели, как натянутые струны, связывая их глубже, чем они могли вынести. Повязки на их руках были грубыми, пропитанными засохшей кровью, и тепло ее близости текло в нем, как слабый поток, что боролся с ледяной пустотой. Сон накрыл их одновременно, как черная волна, и их разумы, сплетенные кровью, раскрылись друг другу.

Гарри провалился в темноту, но она была живой, пахнущей солью, мокрым деревом и ветром, что нес эхо далеких корабельных колоколов. Перед его глазами возник Кул-Тирас — не просто берег, а гавань Боралуса, что жила в памяти Джайны. Каменные пирсы тянулись в море, усеянные рыбацкими сетями и бочками, а небо было серо-голубым, с облаками, что плыли низко, как паруса. Он увидел девочку — Джайну, лет шести, худенькую, с белыми волосами, что вились вокруг ее лица, как морская пена, и синими глазами, что блестели любопытством и невинностью. Она стояла на пирсе, босая, в простом платье, заляпанном солью, и смотрела на корабль, что входил в гавань — огромный, с зелеными парусами Кул-Тираса, что хлопали на ветру.

Рядом была Кэтрин Праудмур — молодая, но уже строгая, с белыми волосами, заплетенными в косу, что свисала до пояса, и глазами, что были глубокими, как море в штиль. Ее капитанская форма была безупречной, с золотыми пуговицами и саблей на боку, и она стояла, скрестив руки, наблюдая, как корабль швартуется. Джайна дернула ее за рукав, ее голос был высоким и звонким:

— Мама, это твой корабль? Ты опять уйдешь? — В ее словах была тревога, но и восторг, и она подпрыгивала на месте, не в силах скрыть восхищения.

Кэтрин опустилась на одно колено, ее рука легла на плечо девочки, и она сказала, голос был мягким, но твердым:

— Нет, маленькая волна. Это не мой. Я останусь с тобой. Но однажды ты сама поведешь флот. Ты — Праудмур. — Она улыбнулась, и ее пальцы коснулись щеки Джайны, стирая каплю морской воды.

Гарри почувствовал их связь — любовь, что была чистой, как утренний прибой, и доверие, что было нерушимым, как камни Боралуса. Джайна обняла мать, ее маленькие руки сжали ее шею, и Кэтрин подняла ее, кружа над пирсом. Воздух пах рыбой, солью и свободой, и это была Джайна до боли — девочка, что видела в матери героя, в море — дом, в мире — надежду.

Сон дрогнул, как ткань, что натянули до предела, и сцена сменилась. Теперь Джайне было тринадцать, и она стояла в тронном зале Боралуса, высоком и суровом, с колоннами, что были вырезаны в виде якорей. Ее волосы были длиннее, заплетены в неряшливую косу, а платье сменилось ученической мантией Даларана — синей, с золотыми узорами, что выдавали ее магический путь. Кэтрин стояла перед ней, ее лицо было жестче, с первыми морщинами у глаз, и ее голос стал холоднее, как северный ветер:

— Ты уезжаешь в Даларан, Джайна? — Ее слова были острыми, и она сжала подлокотники трона, что был вырезан из корабельного дерева. — Ты отвергаешь море ради книг? Ради магии, что не спасет Кул-Тирас?

Джайна выпрямилась, ее подбородок задрался, и она ответила, голос был звонким, но дрожал:

— Я не отвергаю, мама! Я хочу учиться! Магия может защитить нас лучше, чем мечи! Ты не понимаешь… — Ее глаза блестели, и Гарри почувствовал ее страсть — жажду знаний, что горела в ней, и боль от того, что мать не видела этого.

Кэтрин встала, ее шаги гулко отдавались в зале, и она сказала:

— Ты моя дочь, Джайна. Наследница Праудмуров. Твое место здесь, с флотом, с народом. А не в башнях магов. — Ее голос дрогнул, но она отвернулась, и тень упала на ее лицо, как завеса.

Гарри видел трещину — не разрыв, а начало, где любовь начала уступать долгам и ожиданиям. Джайна сжала кулаки, ее щеки покраснели, и она крикнула в спину матери: «Я докажу тебе!» — но Кэтрин не обернулась.

Сон рванулся вперед, как корабль в шторм, и теперь Джайна была взрослой — той, что он знал, с белыми волосами, что развевались, как флаг, и глазами, что были темными от усталости. Она стояла на палубе корабля, ветер хлестал ее мантию, а море бурлило, черное и злое, бросая пену на доски. Кэтрин была перед ней — старше, с морщинами, что резали ее лицо, как шрамы, и взглядом, что был холодным, как ледяной прибой. Это был момент после Терамора, после Альянса, после всего, что сломало их. Кэтрин смотрела на дочь, ее голос был низким, полным боли и гнева:

— Ты ушла, Джайна. Оставила Кул-Тирас. Ради чего? Ради Терамора, что лежит в руинах? Ради Альянса, что предал тебя? — Ее слова резали, как клинки, и она шагнула ближе, ее руки сжались в кулаки.

Джайна вздрогнула, ее лицо исказилось, и она крикнула, голос ломался от ярости и вины:

— Я делала то, что должна была! Ты не видела, что я видела! Орда, чума, война… я пыталась спасти людей, построить мир! — Ее дыхание стало рваным, и Гарри почувствовал ее — вину, что была тяжелее камня, и одиночество, что было глубже моря.

Кэтрин покачала головой, ее глаза блестели от слез, что она не дала пролиться, и сказала:

— Ты выбрала их, а не семью. Ты думаешь, я не вижу, как это сломало тебя? Ты больше не Праудмур. Ты тень, Джайна. Тень того, кем могла быть. — Ее голос дрогнул, и она отвернулась, ее шаги растворились в гуле ветра.

Джайна упала на колени, ее руки вцепились в перила, и море вокруг нее стало льдом — не настоящим, а символом ее сердца, что замерзло в тот момент. Она шептала в пустоту: «Я не хотела…», и ее голос тонул в шуме волн, как крик утопающего. Гарри видел ее эволюцию — от девочки, что верила в мать, к юной магичке, что искала свой путь, и к женщине, что потеряла все, пытаясь спасти других. Это была Джайна, чья сила родилась из боли, чья гордость — из вины, чьи стены — из разрыва с Кэтрин.

Сон дрогнул в последний раз, и он увидел ее глаза — взрослой Джайны, что смотрела на него через Узы, не во сне, а наяву. Их связь вспыхнула, и он понял — она знала, что он видел ее, и это делало ее уязвимой.

***

Джайна провалилась в темноту, но она была холодной, пропитанной запахом пыли, плесени и чего-то едкого, как подгоревший жир. Перед ее глазами возник дом — не Кул-Тирас, не Хогвартс, а Тисовая улица, что жила в памяти Гарри. Она оказалась в тесном коридоре, где свет сочился через мутное окно, окрашивая стены в серый, удушливый полумрак. Воздух был тяжелым, пахнущим старыми обоями и злобой, что висела, как дым. Она увидела мальчика — Гарри, лет пяти, худого, почти прозрачного, с черными волосами, что торчали во все стороны, как вороньи перья, и зелеными глазами, что были яркими, но полными тихой тоски. Он сидел в шкафу под лестницей, его колени были подтянуты к груди, а вокруг него гудели голоса — резкие, как удары молотка по гвоздю.

Тетя Петунья стояла за дверью, ее длинная шея вытянулась, как у цапли, и ее голос был высоким, визгливым: «Ты никчемный, как твой отец! Сиди там и не смей вылезать, пока я не разрешу!» Дверь шкафа дрожала от стука — это Дадли бил по ней кулаком, его толстое лицо мелькнуло в щели, искаженное злорадством, и он хохотал, как свинья, что дорвалась до корыта: «Он там с пауками, мам! Пусть его сожрут!» Гарри сжался сильнее, его маленькие руки обхватили голову, и он шептал себе под нос: «Я не такой. Я не такой.» Его пальцы рисовали в пыли на полу — не замок, как она в детстве, а птицу, с крыльями, что рвались в небо, и Джайна видела его мечту — улететь, сбежать, найти место, где он не будет лишним.

Она чувствовала его одиночество — не просто отсутствие тепла, а пустоту, что была глубже, чем море Кул-Тираса, и его стыд — за то, что он был ненужным, чужим, ошибкой. Он смотрел на птицу в пыли и шептал: «Когда-нибудь…», и его голос был слабым, но живым, как искра, что тлела в золе. Это был Гарри до магии, до Хогвартса, до надежды, и Джайна ощутила его боль — острую, как игла, что вонзалась в ее собственные раны. Через Узы она знала, что он видит этот сон вместе с ней, и его присутствие было тихим, но тяжелым, как тень.

Сон дрогнул, как ткань, что натянули до разрыва, и сцена сменилась. Теперь Гарри было одиннадцать, и он стоял в Большом зале Хогвартса, освещенном сотнями свечей, что плавали под потолком, похожим на звездное небо. Его мантия была новой, но слишком большой, рукава свисали до кончиков пальцев, и его глаза блестели — не тоской, а робким восторгом. Распределяющая шляпа только что крикнула: «Гриффиндор!», и стол слева взорвался аплодисментами. Рон Уизли, долговязый и рыжий, хлопнул его по спине, его веснушчатое лицо расплылось в ухмылке: «Добро пожаловать, приятель!» Гермиона Грейнджер, с растрепанными волосами и книгой под мышкой, уже начала что-то объяснять, ее голос был быстрым и резким: «Ты знаешь, что Гриффиндор основал Годрик? Это важно!»

Гарри улыбнулся — впервые за весь сон, и Джайна почувствовала его тепло — неуверенное, но настоящее, как первый луч солнца после шторма. Он нашел друзей, дом, себя, и его одиночество отступило, как волна, что ушла с берега. Но она видела и тень — страх, что прятался в его глазах, когда он смотрел на Слизеринский стол, где Драко Малфой шептался с Крэббом и Гойлом, бросая на него острые взгляды. Это был Гарри на пороге судьбы, мальчик, что выбрал свет, но уже чувствовал мрак, что шел за ним по пятам. Их Узы гудели, и она знала — он видит это вместе с ней, ощущая ее взгляд на своей жизни.

Сон рванулся вперед, как корабль, что сорвался с якоря, и тьма сменилась холодом — ледяным, пронизывающим, что сковывал кости. Джайна оказалась на поле, покрытом инеем, где воздух был белым от мороза, а земля хрустела под ногами, как стекло. Перед ней стоял Гарри — взрослый, но не тот, что спал рядом, а другой, с глазами, что были не зелеными, а мертвенно-голубыми, как ледяные озера Азерота. Его мантия была порванной, покрытой инеем, что блестел, как чешуя, и его палочка светилась холодным синим, как пламя, что не греет, а жжет. Вокруг него лежали тела — Рон, с рыжими волосами, что были красными от крови, его лицо застыло в гримасе удивления; Гермиона, с книгой, что выпала из рук, ее глаза были открыты, но пусты; и она сама, Джайна, с белыми волосами, что растеклись по льду, как снег, смешанный с алым, ее грудь была пробита ледяным шипом.

Он повернулся к ней, его лицо было бледным, как смерть, и его голос был низким, чужим, как шепот из могилы: «Я сделал это ради тебя, Джайна. Ради нас.» Лед хрустел под его ногами, и он шагнул к ней, протягивая руку, что была холодной, как сталь, и покрытой инеем, что рос, как живое. Джайна видела тень Артаса в нем — не настоящего, а того, кем он мог стать, и ее разум закричал: «Нет!», но тело во сне не двинулось. Она чувствовала его силу — темную, разрушительную, что была больше, чем магия Хогвартса, и его взгляд, что был пустым, но полным боли, как у того, кто потерял все, чтобы победить. Это был Гарри, чья борьба могла сломать его, чья кровь несла проклятье, что шептало о льде и власти, и Джайна ощутила ужас — не за себя, а за него, за то, что она не смогла бы его остановить, как не остановила Артаса.

Через Узы она знала — он видит этот сон вместе с ней, и его присутствие было острым, как нож, что вонзился в ее страх. Его голос эхом отдавался в ее голове: «Я не он…», но видение было сильнее слов, и лед вокруг него рос, как живое, пока тьма не поглотила их обоих.

***

Сон о Кул-Тирасе и Тисовой улице растворился, как туман над озером, но тишина не вернулась. Вместо нее пришел хаос — резкий, рваный, пропитанный запахом озона, пыли и свежей, липкой крови. Ритуал Крови не просто открыл им доступ к старым воспоминаниям — он заставил их заново пережить момент собственного столкновения, но теперь — глазами друг друга, с полным осознанием чужой боли, транслируемой через усиленные Узы.

Гарри снова почувствовал удар — тяжелое тело, рухнувшее на него с потолка, выбивающее воздух из легких, пригвождающее к пыльному полу его жалкой комнаты. Но теперь он чувствовал не только свой собственный шок и боль от удара затылком. Через Узы хлынула ее агония — раздирающая боль в плече от пульсирующей черной руны, ледяной ужас погони, отчаяние слепого телепорта, тошнотворная слабость от потери крови и магии. Он ощутил ее панику, когда незнакомая, убогая обстановка комнаты ударила по ее измученному сознанию — это был не Азерот, не поле боя, а ловушка иного рода.

Джайна снова падала сквозь рваные завесы реальности, тело кричало от боли, душа — от ужаса перед преследователями и неизвестностью. Падение оборвалось ударом о что-то теплое, живое. Мальчишка. Совсем юный, худой, с растрепанными черными волосами и огромными, испуганными зелеными глазами. Она придавила его, ее инстинкты, отточенные годами войн, кричали об опасности, о необходимости подчинить, допросить. Но сквозь пелену боли и адреналина, усиленная ритуалом связь донесла до нее его страх — не просто испуг ребенка, а глубоко укоренившееся одиночество, ощущение загнанности, знакомое ей по его сну о шкафе под лестницей. Она увидела в его глазах не врага, а еще одну жертву мира, который ломает невинных.

Ее голос, резкий, властный: «Где я?! Кто ты такой?! Говори, щенок, или я вырву твое сердце!» — прозвучал теперь в их общем сне иначе. Гарри слышал не только угрозу, но и отчаяние под ней, попытку взять контроль над ситуацией, которая полностью вышла из-под ее контроля. Джайна же, слыша собственный голос, ощутила его чужеродность, жестокость, рожденную паникой, и укол стыда за то, что обрушила свой ужас на этого испуганного мальчика, чье прошлое она теперь знала.

Его заикающийся ответ: «Я… я Гарри… Гарри Поттер… Кто… кто ты?» — теперь был наполнен не только страхом. Джайна почувствовала его растерянность, его отчаянную попытку понять, что за кошмар вторгся в его и без того безрадостную жизнь. Она ощутила его внутренний холод — не тот, что шел от нее, а его собственный, рожденный одиночеством и тенью Волдеморта, который делал его странно похожим на нее саму.

Когда она назвала свое имя, «Джайна Праудмур», и попыталась объяснить про культистов и проклятие, слова звучали рвано, путано. Гарри теперь понимал — она была на грани потери сознания, каждое слово отзывалось пыткой. Он чувствовал ее слабеющую хватку на своем плече, ледяной холод ее кожи, страх перед распадом, который она описывала. Джайна же, произнося эти слова снова, чувствовала его недоверие, смешанное с зарождающимся сочувствием, и ее собственное раздражение на то, что ее судьба теперь зависела от этого… ребенка. Якоря. Мальчишки со шрамом и глазами Лили Эванс.

Момент, когда она назвала его якорем, когда их связь щелкнула, затягиваясь тугим, кровавым узлом, теперь ощущался обоими как физический толчок. Ледяная нить протянулась между их душами — болезненная, чужеродная, но неразрывная. Гарри почувствовал ее отчаяние и зависимость, Джайна — его страх и бремя, которое она на него взвалила.

Вторжение Дурслей разыгралось перед их общим внутренним взором с новой, гротескной ясностью. Джайна теперь видела их не просто как шумных, неприятных маглов, а как воплощение той тупой, жестокой обыденности, что мучила Гарри годами. Она чувствовала его унижение, его бессилие перед их злобой. Ее угроза Дадли («заморожу твой никчемный язык…») теперь казалась ей самой жалкой вспышкой бессильной ярости, последним рыком раненого зверя.

Гарри же, видя ярость Вернона, слыша визг Петунии и их оскорбления («уличная шлюха!»), чувствовал не только свой страх за нее, но и ее боль. Он ощутил через Узы, как эти грубые слова ударили по ее гордости, по ее воспоминаниям о том, кем она была — Леди Кул-Тираса, Архимагом Даларана, — и по ее нынешнему унизительному положению. Он понял, почему ее магия тогда вспыхнула и погасла — не только от слабости, но и от внутреннего конфликта, от осознания своего падения.

Сон не закончился появлением Дамблдора. Он завис на этом моменте хаоса и безысходности — ревущие Дурсли, бессильная ярость Джайны, отчаяние Гарри, осознание того, что они заперты, связаны, и помощи ждать неоткуда. Образ расплывался, тонул в смеси крови, страха и холода, оставляя после себя только острое, болезненное чувство их общей уязвимости в тот первый, страшный час.

***

Гарри резко сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди. Рядом так же резко села Джайна, ее дыхание было прерывистым, рука инстинктивно сжимала перевязанную ладонь. Они посмотрели друг на друга в тусклом свете зари, что едва пробивалась сквозь окно.

Узы Крови гудели тихо, но настойчиво. Боль отступила, замененная странной, почти болезненной ясностью. Ритуал не только ослабил физические оковы проклятия, он сорвал покровы с их душ, заставив увидеть друг друга и момент их встречи без иллюзий.

— Ты… ты тоже это видел? — прошептал Гарри, голос был хриплым.

Джайна медленно кивнула, отводя взгляд. На ее щеках был слабый румянец — отголосок стыда из сна? Или просто признак вернувшихся сил?

— Видела, — ее голос был глухим. — Это было… хуже, чем я помнила. Я была… как загнанный зверь.

— А я… я был просто напуганным мальчишкой, — признался Гарри, чувствуя, как щеки горят. — Я не понимал… ничего не понимал.

Она снова посмотрела на него. В ее глазах больше не было того холодного презрения или страха, что он видел раньше. Была усталость, была боль, но было и что-то новое — сложное, тяжелое понимание.

— Теперь понимаем, — сказала она тихо. — Оба. Мы увидели… начало. И то, что было до. — Она помолчала, потом добавила с мрачной иронией: — По крайней мере, теперь мы знаем, что хуже уже было. Или нет? Впереди драконы.

Гарри невесело усмехнулся.

— Да. Драконы. После всего этого они кажутся… почти нормальным испытанием.

Тишина между ними больше не была враждебной или напряженной. Она была наполнена общим знанием, общей болью и хрупкой, только что рожденной нитью… не доверия, еще нет, но признания. Признания того, что они связаны не только проклятием, но и общей судьбой, сотканной из потерь, страха и отчаянной борьбы за выживание.

Джайна поднялась с кровати, подошла к окну и посмотрела на предрассветное небо над Хогвартсом. Ее силуэт казался тонким, но сильным.

— Ритуал дал нам немного сил. И ясность, — сказала она, не оборачиваясь. — Мы знаем о Крауче. О Снейпе. О том, что проклятие глубже, чем кажется. Это оружие, Гарри. Используем его.

Она обернулась, и в ее глазах вспыхнул холодный огонь решимости.

— Сегодня мы выживем. А потом… потом мы найдем ответы. И заставим заплатить тех, кто это с нами сделал.

Гарри кивнул, поднимаясь. Холод внутри него не исчез, но теперь он чувствовал рядом ее тепло — не только физическое, но и тепло ее воли, ее несгибаемого духа.

— Вместе, — сказал он.

И в этот раз слово прозвучало не как приговор, а как обещание. Обещание борьбы, которое они дали друг другу над своей пролитой кровью.

Глава 19. Эшафот для героев

Утро двадцать четвертого ноября вползло в Хогвартс не рассветом, а серой, удушливой хмарью. Облака висели так низко над башнями, что казалось, можно коснуться их рукой — тяжелые, неподвижные, как саван, наброшенный на замок. Свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна Большого зала, был тусклым, болезненно-желтым, словно свет старой лампы в морге. Он ложился на каменные плиты пола, придавая им оттенок вываренной кости, и выхватывал из полумрака лица студентов — бледные, напряженные, искаженные ожиданием и злорадством.

Зал гудел. Не обычным утренним гулом — звоном посуды, смехом, обменом новостями. Это был низкий, вибрирующий гул, как улей потревоженных ос, поднимавшийся от сотен глоток, смешанный с нервным перестуком ложек и скрипом скамей. Воздух был плотным, спертым, пах сырым камнем, подгоревшей овсянкой с кухни и чем-то еще — едким, металлическим привкусом страха и разлитой в воздухе ненависти. Стены, обычно согретые теплом гобеленов и плавающих свечей, казались голыми и холодными, а тени в углах и под высокими сводами извивались, удлинялись, словно живые существа, вглядывающиеся в обреченных.

Это была не трапеза. Это была травля. Публичная, методичная, безжалостная. Сотни глаз — любопытных, враждебных, презрительных — буравили две фигуры, сидящие на самом краю гриффиндорского стола. Гарри Поттер и Джайна Праудмур. Их имена, исковерканные, выплюнутые ядом статьи Риты Скитер, что красовалась на разворотах «Ежедневного Пророка» у многих в руках, передавались шепотом, шипением, выкриками: «Поттер, грязный обманщик!», «Праудмур, эта чужачка!», «Заперлись в одной комнате, чем они там занимаются?», «Проклятые выродки!». Слизеринский стол откровенно потешался. Драко Малфой, развалившись между Крэббом и Гойлом, громко отпускал сальные шуточки про «узы похоти» и «жаркую иностранку», и его смех, высокий и резкий, отскакивал от каменных стен. Хаффлпаффцы, факультет Седрика, старались не смотреть прямо, но их лица были мрачными, а шепот — «Предатель честной игры», «Позорники», «Нашли друг друга» — резал не хуже открытых оскорблений. Даже обычно погруженные в книги равенкловцы бросали на них холодные, анализирующие взгляды, словно Гарри и Джайна были редкими, отвратительными насекомыми под стеклом. Никто, кроме гриффиндорцев, не верил в их «легенду» о проклятии, особенно после статьи Скитер.

Гриффиндорский стол молчал. Но это молчание было тяжелым, как надгробная плита. Рон сидел рядом с Гарри, его лицо было бледным, веснушки казались ярче, а кулаки сжимались так, что костяшки побелели. Он испепелял взглядом слизеринский стол, готовый взорваться. Гермиона сидела напротив, лихорадочно перелистывая какой-то толстый том («Древние руны: теория и практика» — она все еще искала ответы), но ее губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах стояли злые, бессильные слезы. Близнецы Уизли пытались шутить, но их голоса звучали натянуто, а Невилл просто сидел, низко опустив голову. Они были на их стороне, знали правду (или ее часть) от Почти Безголового Ника, который действительно патрулировал их этаж, и от самих Гарри и Джайны, но что они могли сделать против всего замка?

Гарри сидел, сгорбившись, словно пытаясь стать меньше, исчезнуть под градом взглядов и шепота. Он не прикасался к еде. Овсянка в его тарелке превратилась в серую, остывшую массу, от одного вида которой подкатывала тошнота. Пальцы судорожно сжимали несчастную ложку, пока металл не погнулся. Холод внутри него был не просто ощущением — он был живым существом, свернувшимся в груди, дышавшим ледяным паром, что едва заметно клубился у его губ. Кончики пальцев под рукавами мантии онемели и покрылись тончайшим слоем инея, который он старательно прятал. Грубая повязка на ладони, пропитанная темной, запекшейся кровью после ночного ритуала, ныла тупой, пульсирующей болью — вечное напоминание о цене, которую они заплатили за хрупкий шанс. Но хуже боли была пустота. Глубокая, черная, сосущая пропасть, разверзшаяся в нем после ритуала. Она не была пассивной — она шептала. Голосом, похожим на эхо Волдеморта, но древнее, холоднее. Голосом, что обещал силу, контроль, избавление от боли — ценой всего остального. «Ты можешь заставить их замолчать, Гарри. Ты можешь заморозить их смех. Ты сильнее их… Покажи им свою силу…» Он сжал зубы, отгоняя шепот, но тот лишь затаился, ожидая своего часа.

Узы Крови, перекованные ритуалом, теперь были не просто нитью — они стали канатом, натянутым до предела, вибрирующим от каждого удара их сердец, от каждой волны страха. Он чувствовал Джайну рядом — не только ее физическое присутствие, но и ее внутренний хаос. Ее страх был острым, как осколок льда, впивавшийся в его собственное сознание каждый раз, когда его внутренний холод давал о себе знать. Она боялась его. Не его слабости, а его потенциальной силы, той тени Артаса, которую видела в нем все отчетливее после их общих снов и пугающей ясности, дарованной ритуалом.

Джайна сидела прямо, как статуя, высеченная изо льда, но ее неподвижность была обманчива. Ее белые волосы, обычно тщательно заплетенные, сегодня были спутанными, тусклыми, падали на лицо, скрывая синие глаза, потемневшие от бессонницы и ужаса, который она не могла выразить словами. Она не ела, не пила. Ее пальцы впились в край дубового стола с такой силой, что дерево трещало, и вокруг ее костяшек вспыхивали и гасли слабые, неконтролируемые голубые искры — признак магии, ставшей нестабильной под гнетом истощения и стресса. Физическая руна на плече исчезла после омоложения, но фантомная боль от нее, ментальный шрам от ритуала Сумеречного Молота, никуда не делся — он пульсировал тупой болью под кожей, отдаваясь в Узах слабым, тошнотворным эхом, особенно сейчас, перед лицом новой опасности. Гарри чувствовал ее борьбу: холодный, аналитический ум Архимага, пытающийся просчитать шансы против драконов, и панический ужас женщины, видевшей слишком много смертей, слишком много падений. Она боялась драконов, но еще больше — его. Его холода. Того, что ритуал не только дал им силы, но и приблизил его к той грани, с которой пал Артас. Ее стена, возведенная из гордости и боли, стала выше, толще. Узы передавали ее невысказанную мысль: «Я не должна была соглашаться на ритуал. Он делает тебя тем, кого я боюсь. Я не могу это вынести. Снова.»

Со Слизеринского стола прилетел огрызок тоста, густо намазанный джемом. Он шлепнулся прямо перед Джайной, оставив липкое красное пятно на скатерти. Зал взорвался новой волной хохота. Гарри резко поднял голову, лед в его зеленых глазах вспыхнул так ярко, что Рон и Гермиона отшатнулись. Вилка в его руке мгновенно покрылась толстым слоем инея и с треском лопнула, осколки посыпались на пол. Джайна вздрогнула, как от удара, ее пальцы судорожно сжались, и над их участком стола пронесся порыв ледяного ветра, заставивший пламя ближайших свечей заплясать и погаснуть. Ее ярость, переданная через Узы, была направлена не на слизеринцев, а внутрь — на себя, на свое унижение, на то, что она снова оказалась жертвой, выставленной на потеху толпе.

— Ты готов? — Ее голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. Тихий, но острый, как скальпель. Она не смотрела на него, ее взгляд был прикован к сломанной вилке, покрытой инеем. Узы донесли ее истинную мысль, холодную и властную, рожденную страхом: «Не смей сейчас сломаться, Поттер. Не смей показывать им слабость. Не смей становиться им. Контролируй себя, ради нас обоих.»

Гарри с трудом перевел дыхание. Пар вырвался изо рта, густой и белый в холодном утреннем свете. Он кивнул, голос прозвучал хрипло, надтреснуто:

— Да. А ты? — Лед в его глазах не погас, но за ним мелькнула отчаянная, почти детская мольба, переданная через Узы: «Не отталкивай меня, Джайна. Не сейчас. Мне нужно знать, что ты рядом, что ты не сдалась.» Их связь натянулась, его холод столкнулся с ее ледяной стеной, и на краткий, ослепительный миг он увидел трещину в ее броне — не тепло, но зияющую рану боли, которую она скрывала даже от себя.

Она медленно подняла на него взгляд. Ее синие глаза встретились с его зелеными — лед против льда. В ее взгляде не было ответа, только глубоко запрятанный страх. Она резко встала, ее стул с грохотом отодвинулся. Не говоря ни слова, она повернулась и пошла к выходу из зала, где уже собирались другие чемпионы — Седрик, мрачный и сосредоточенный; Флёр, бледная, но гордо поднявшая голову; Крам, с непроницаемым лицом скалы. Джайна шла к ним, ее спина была прямой, но Гарри почувствовал через Узы, как она отгородилась, как захлопнулась дверь в ее душе. Последняя мысль, долетевшая до него перед тем, как стена стала непроницаемой: «Я не могу доверять тебе. Не могу доверять себе рядом с тобой. Ты слишком опасен. Для нас обоих.»

Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в перевязанную ладонь, посылая вспышку боли по Узам, на которую она не отреагировала. Холод внутри него взревел, заполняя пустоту. Он тоже встал. Шаги его были тяжелыми, отдаваясь гулким эхом в его сознании. Пол под ногами казался тонким льдом над бездной. Впереди ждала арена. Драконы. И испытание, которое было страшнее огня — испытание их проклятой связи.

***

Выйдя из Большого зала под гул голосов, Гарри и Джайна оказались в плотном кольце враждебности. Коридоры Хогвартса, обычно полные жизни и движения, превратились в узкий проход сквозь строй ненависти. Студенты расступались перед ними, но не из уважения, а брезгливо, как перед прокаженными, и тут же смыкались за спиной, провожая их шипением и смешками.

Значки «Поттер — вонючка» теперь соседствовали с новыми, еще более гнусными творениями. На некоторых красовались кривые рисунки двух фигур, скованных цепью, с подписью «Грязные Узы». На других — похабные карикатуры с намеками на статью Скитер. Кто-то даже переделал имя Джайны, выкрикивая созвучные ругательства, которые заставляли ее вздрагивать, а ледяную ауру вокруг нее — опасно мерцать. Гарри чувствовал ее унижение через Узы, смешанное с холодной, бессильной яростью. Его собственные кулаки сжимались, а внутренний холод требовал отмщения, заморозить эти ухмыляющиеся рожи, заставить их замолчать. Шепот пустоты стал громче: «Они заслуживают боли, Гарри. Ты можешь им ее дать…» Он с трудом подавил это желание, чувствуя, как Джайна рядом напряглась еще сильнее, ощутив его внутреннюю борьбу.

Они шли быстро, глядя прямо перед собой, стараясь не встречаться взглядами с толпой. Их вынужденная близость — плечо к плечу, шаг в шаг, чтобы не нарушить проклятую двухметровую дистанцию — была для окружающих лишь подтверждением их «порочной связи». Каждый их совместный шаг вызывал новую волну шепота и грязных шуточек.

— Смотри, как прижимаются! Не могут и шагу друг без друга ступить!

— Говорят, она его магией приворожила, эта иностранка!

— Да нет, это он ее! Мальчик-Который-Выжил не может проиграть, вот и нашел себе… подмогу!

— Подстилку, ты хотел сказать?

Гарри чувствовал, как Джайна дрожит от сдерживаемой ярости. Ее пальцы так сильно стиснули несуществующий фокус (палочку она держала в кармане мантии, как и он), что он испугался, как бы она не сломала себе кости. Он инстинктивно чуть придвинулся ближе, словно пытаясь заслонить ее своим телом от ядовитых слов, хотя это было бессмысленно. Он послал ей через Узы волну поддержки — не слова, а ощущение: «Не слушай. Мы пройдем.» Она не ответила, ее стена оставалась непроницаемой, но напряжение в ее плечах чуть ослабло.

Когда они вышли из замка на холодный, продуваемый ветром двор, их нагнал быстрый шаг.

— Гарри! Джайна! Подождите!

Это был Седрик. Он догнал их, слегка запыхавшись. Его лицо было серьезным, но в глазах не было враждебности, только искреннее беспокойство. Толпа вокруг них на мгновение притихла, удивленная тем, что «настоящий» чемпион Хогвартса заговорил с «самозванцами».

— Я… я хотел еще раз сказать спасибо, Гарри, — произнес Седрик, переводя дыхание. — За предупреждение. О драконах. Это… это было очень благородно с твоей стороны.

Гарри удивленно моргнул. После всего, что он выслушал за утро, простая благодарность прозвучала почти нереально.

— Не за что, Седрик. Ты должен был знать.

Седрик кивнул, потом его взгляд скользнул по их напряженным лицам, по слишком маленькому расстоянию между ними, по перевязанной руке Гарри. Он понизил голос:

— Я слышал… ну, слухи ходят… о вашей… ситуации. Гриффиндорцы говорят… что вы связаны чем-то вроде проклятия? — Он выглядел не любопытным, а искренне сочувствующим. — Я не лезу не в свое дело, просто… если это правда, то то, как вы держитесь… это невероятно. Особенно со всем этим… — он неопределенно махнул рукой в сторону притихшей, но злобно взирающей толпы. — Я пытался поговорить с некоторыми нашими, пуффендуйцами… объяснить, что вы не выбирали этого. Не все слушают, но… — он пожал плечами, — вы не одни, кто считает эту травлю отвратительной.

Гарри почувствовал, как лед внутри него на мгновение отступил под волной неожиданного тепла. Кто-то, кроме его друзей, видел их не монстрами, не обманщиками, а людьми, попавшими в беду.

— Спасибо, Седрик, — сказал он искренне. — Это… много значит.

Джайна молчала, изучая Седрика долгим, непроницаемым взглядом. Гарри ощутил через Узы ее удивление, смешанное с привычным цинизмом и недоверием. Она видела искренность Седрика, но ее прошлый опыт кричал, что за добротой часто скрывается подвох. И все же… где-то глубоко внутри ее ледяной стены мелькнула крошечная искра. Возможно, этот мир был не так безнадежно прогнил, как ей казалось. Возможно, доверие Гарри этому парню не было полной глупостью. Это была мимолетная мысль, тут же погребенная под слоем защитного льда, но она была. «Он не такой, как другие… Но мир все равно жесток.»

— Да, спасибо, Диггори, — произнесла она наконец. Голос был ровным, почти нейтральным, но без обычной ледяной колкости. — Ценю вашу… попытку внести разум в эту толпу.

Седрик улыбнулся им — теплой, ободряющей улыбкой.

— Держитесь. И удачи там, на арене. Обоим. — Он кивнул им и поспешил вперед, к видневшемуся вдали шатру чемпионов.

Как только он отошел, гул толпы снова усилился, словно плотину прорвало. Смешки, оскорбления, тычки в спину — все вернулось с удвоенной силой. Короткий момент человечности растаял без следа.

Они подошли к огороженной территории перед ареной, где стоял шатер. Путь был пройден. Впереди ждали драконы и неизвестность. Краткий луч света, подаренный Седриком, погас, и мрак снова сгустился вокруг них, холодный и беспощадный. Джайна снова отдалилась, ее стена стала еще выше, а Гарри почувствовал, как шепот пустоты внутри него становится громче, насмешливее.

Они были одни. Вместе. Против всего мира. И друг против друга.

***

Шатер чемпионов был ловушкой тишины после ревущего урагана ненависти снаружи. Воздух внутри был затхлым, пах сырой парусиной, потом, страхом и чем-то еще — слабым, почти неуловимым запахом драконьей шкуры, оставшимся от предыдущих осмотров арены организаторами. Тусклый магический свет едва разгонял полумрак, выхватывая из теней фигуры чемпионов, застывшие в напряженном ожидании.

Флёр Делакур сидела на шатком деревянном стуле, поправляя безупречную голубую мантию Шармбатона, но ее фарфоровая кожа казалась почти прозрачной, а в глазах плескалась плохо скрытая паника. Виктор Крам мрачно мерил шагами тесное пространство, его тяжелые ботинки гулко стучали по утоптанной земле, а лицо было непроницаемой маской. Седрик Диггори стоял у входа, пытаясь выглядеть спокойным, но его пальцы нервно теребили край мантии.

Гарри и Джайна стояли поодаль, ближе к темной стене шатра. Между ними висело не просто молчание — пропасть. Ледяная стена Джайны стала еще выше после короткого проявления человечности от Седрика — словно она испугалась этой мимолетной трещины в своей броне. Она стояла, глядя на брезентовую стену перед собой, ее спина была напряжена, как струна. Палочки были спрятаны. Ее сила — дикая, стихийная — кипела под кожей, и она отчаянно пыталась удержать ее, боясь не только потерять контроль, но и того, как ее магия резонирует с растущим холодом Гарри. Узы Крови гудели между ними низко и тревожно, передавая ее запертый страх и его собственную ледяную пустоту.

Гарри чувствовал себя как на иголках. План с Манящими Чарами казался теперь хрупким, почти наивным перед лицом неизвестности. Он оставил «Молнию» в спальне, у открытого окна. «Accio Firebolt!» Сработает ли? Хватит ли сил? Шепот пустоты внутри стал громче, искусительнее: «Забудь метлу, Гарри. Ты чувствуешь силу льда… Она твоя… Используй ее…» Он сжал зубы, отгоняя голос. Нет. Не сегодня.

В шатер вошел Людо Бэгмен, сияющий своей обычной фальшивой бодростью, за ним — Барти Крауч-старший, чье лицо было серым и неподвижным, как маска смерти. Гарри увидел, как Крауч бросил быстрый, почти незаметный взгляд на него и Джайну, и в его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то странное — тень расчета или злого умысла? Джайна рядом напряглась, Узы Крови донесли ее мысль, острую и холодную: «Он что-то задумал. Будь настороже.»

— Итак, чемпионы! — бодро начал Бэгмен. — Почти время! Но прежде чем мистер Крауч проведет жеребьевку… э-э… есть небольшое изменение в процедуре. Связанное с… хм… беспрецедентной ситуацией с двумя участниками от Хогвартса, представляющими один факультет, да еще и… — он запнулся, покосившись на Гарри и Джайну, — …связанными особыми обстоятельствами.

В шатре повисла напряженная тишина. Флёр и Крам удивленно подняли брови. Седрик нахмурился. Гарри почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Крауч шагнул вперед. Его голос был сухим и официальным, но в нем слышались едва заметные нотки… удовлетворения?

— В целях обеспечения… хм… равных условий и адекватной оценки способностей всех участников, а также учитывая уникальную природу участия мистера Поттера и мисс Праудмур, организационный комитет Турнира принял решение. Мистер Поттер и мисс Праудмур будут выступать как единая команда, представляющая Гриффиндор. И чтобы… сбалансировать их… э-э… объединенный потенциал… к ним присоединяется второй чемпион Хогвартса, мистер Диггори.

Шок. Недоумение. А потом — волна ледяной ярости, захлестнувшая Гарри. Это была насмешка. Изощренное издевательство. Мало того, что их связали, мало того, что их травили, теперь их бросали в самое пекло втроем, как на заклание. Шепот пустоты внутри него взревел: «Видишь?! Они против тебя! Все! Покажи им! Заморозь их всех!»

Джайна рядом с ним замерла, ее лицо стало белее снега. Узы взорвались ее чувствами — неверием, переходящим в холодную, расчетливую ярость и мрачное осознание: «Ловушка. Они хотят посмотреть, как мы сломаемся. Как мы убьем друг друга или этого Диггори.» Ее стена стала почти осязаемой.

— Что?! — воскликнул Седрик, делая шаг вперед. Его обычное спокойствие испарилось. — Вы хотите сказать… мы втроем? Против чего?

— Чтобы испытание было… справедливым… для такой усиленной команды, — Крауч произнес это слово с едва заметной усмешкой, — вам предстоит столкнуться не с одним, а с двумя драконами одновременно.

Если до этого в шатре было тихо, то теперь воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Флёр прижала руку ко рту, ее глаза были полны ужаса. Крам перестал мерить шагами пол и уставился на них троих с мрачным изумлением. Седрик стоял бледный, как призрак, переводя взгляд с Гарри на Джайну, потом на Крауча. В его глазах читалось недоумение, обида, но потом — знакомая вспышка честности и… принятия? Он глубоко вздохнул.

— Два дракона… — проговорил он тихо. — Понятно.

— Превосходно! — фальшиво воскликнул Бэгмен, пытаясь разрушить гнетущую атмосферу. — Вот это будет зрелище! Командная работа! Дух Хогвартса! Итак, жеребьевка! Поскольку ситуация особая, драконы для нашей… э-э… специальной команды уже определены. Вам достаются… Венгерская Хвосторога и Китайский Огненный Шар! Самая опасная и самая быстрая! Вот это вызов!

Хвосторога и Огненный Шар. Вместе. Гарри почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было самоубийство. Он посмотрел на Джайну. Ее лицо было каменной маской, но Узы передавали ледяную панику, которую она отчаянно давила стальной волей. «Хвосторога и Огненный Шар. Они не оставили нам шанса. Расчет на хаос. На то, что мы помешаем друг другу.»

— А порядок выступления? — спросил Крам своим низким голосом.

— Команда Хогвартса выступает последней! Номер четыре! — просиял Бэгмен. — Мадемуазель Делакур, ваш номер — второй, Валлийский Зеленый. Мистер Крам — третий, Шведский Тупорылый. Так что у нашей великолепной тройки будет время… подготовиться! Удачи всем!

Бэгмен и Крауч поспешно ретировались, оставив чемпионов переваривать новости. Флёр и Крам старались не смотреть в их сторону, в их глазах была смесь облегчения и плохо скрытого злорадства или жалости.

Седрик подошел к Гарри и Джайне. Его лицо было серьезным, но в глазах не было злости.

— Два дракона… — повторил он тихо. — Что ж. Значит, будем работать вместе. У вас есть план? Ваш первоначальный?

Гарри посмотрел на Джайну. Она молчала, ее взгляд был устремлен в пустоту.

— Был, — хрипло ответил Гарри. — Я должен был вызвать метлу. А Джайна… она должна была прикрывать меня льдом. Но против двоих… И с тобой…

— Мои барьеры могут не выдержать двойной огонь, — произнесла Джайна глухо, не глядя на них. Голос был лишен интонаций. — Особенно Огненного Шара, он слишком быстрый. И наша… связь… — она запнулась, — она ограничивает маневр. Мы должны держаться вместе. Все трое.

Седрик кивнул, его мозг быстро работал.

— Хорошо. Значит, план такой: Гарри, ты все равно вызываешь метлу. Твоя задача — отвлечь Хвосторогу, самую опасную. Я постараюсь разобраться с Огненным Шаром — может, трансфигурация, как я и думал, или что-то еще… Джайна, ты прикрываешь нас обоих? Сможешь?

Джайна медленно повернула голову. Ее синие глаза встретились с глазами Седрика, потом — Гарри. В них плескался холодный расчет и тень сомнения.

— Я могу попытаться ставить барьеры поочередно. Или создать ледяную зону, замедлить их. Но это рискованно. И требует концентрации. Если… если что-то снова пойдет не так с… нами… — она кивнула на Гарри, — я могу потерять контроль.

Гарри почувствовал укол холода. Она не доверяла ему. Не доверяла себе рядом с ним.

— Я справлюсь, — сказал он твердо, глядя ей в глаза. Шепот пустоты затих под его решимостью. — Я буду контролировать это. Ради нас. Всех троих.

Седрик ободряюще положил руку ему на плечо.

— Я верю в тебя, Гарри. И в вас, Джайна. Мы справимся. Мы же из Хогвартса, верно?

Его слова, его простое, непоколебимое доверие было как глоток воды в пустыне. Джайна отвела взгляд, но Гарри почувствовал через Узы, как что-то внутри нее дрогнуло. Совсем немного. Стена не рухнула, но в ней появилась еще одна крошечная трещина.

Снаружи Бэгмен объявил выход Флёр. Время пошло. Их ждали два дракона. И испытание, которое должно было либо сломать их окончательно, либо… либо выковать из них нечто новое. Команду, связанную не только проклятием, но и общей битвой за жизнь.

***

— …и вот они! Последние участники! Команда Хогвартса — Седрик Диггори, Гарри Поттер и Джайна Праудмур! Им предстоит НЕВЕРОЯТНОЕ — справиться СРАЗУ С ДВУМЯ ДРАКОНАМИ! Венгерская Хвосторога и Китайский Огненный Шар! Посмотрим, останется ли от них хоть что-то к концу этого дня!

Голос Бэгмена, теперь уже не скрывающий кровожадного предвкушения под маской бодрости, ударил по ушам, когда они вышли из шатра на арену. Это был не рев толпы. Это был вой гладиаторской арены, жаждущей кишок и крови. Оскорбления — «Сгорите, выродки!», «Поттер-труп!», «Разорвите шлюху!» — сливались с оглушительным, нечеловеческим ревом, который исходил не только от трибун, но и от самих камней, вибрирующих от первобытной ярости.

Арена была котлом. Раскаленный камень шипел под ногами, воздух был густым от запаха серы, паленой плоти (вероятно, от предыдущих испытаний) и едкого, удушающего смрада двух гигантских рептилий.

Их было двое. И они не ждали.

Не успел Гарри поднять палочку, не успел Седрик выкрикнуть команду, как ад разверзся. Китайский Огненный Шар, как огненная комета, сорвался с места. Не к Седрику. Прямо на них, на Гарри и Джайну, на самое уязвимое звено — их проклятую связь. Одновременно Венгерская Хвосторога, черная гора мускулов и ярости, распахнула пасть, и поток жидкого пламени, слепящий, ревущий, ударил туда, где они только что стояли.

— Барьер! — Джайна среагировала инстинктивно, ее голос сорвался на крик. Ледяная стена выросла из камня, но это была жалкая преграда. Огонь Хвостороги обрушился на нее, лед взорвался паром и осколками, обжигая их лица, вплавляясь в мантии. Стена треснула, оплавилась, но на долю секунды задержала пламя.

Но Огненный Шар уже был здесь. Он врезался в ослабленный барьер с силой тарана. Лед разлетелся тысячей бритвенно-острых осколков. Один из них полоснул Гарри по щеке, оставляя глубокий, кровоточащий порез. Другой вонзился Джайне в незащищенное плечо, рядом с фантомным шрамом от руны, заставив ее взвыть от боли, усиленной Узами.

— АКЦИО, МОЛНИЯ! — Гарри заорал заклинание, но голос утонул в грохоте. Палочка дрожала, мысли путались от боли и ужаса. Он не был уверен, сработало ли оно вообще.

Огненный Шар, пробив барьер, не остановился. Он ударил когтистой лапой. Не по Джайне. По Седрику, который пытался оттащить ее в сторону. Когти вспороли его ногу от бедра до колена. Кровь хлынула фонтаном, заливая камни арены. Седрик рухнул с криком, который потонул в реве дракона и толпы. Его палочка отлетела в сторону.

— СЕДРИК! — Гарри развернулся, забыв про метлу, про план.

Но Хвосторога уже наносила второй удар. Ее шипастый хвост, как гигантский моргенштерн, обрушился на то место, где стоял Гарри. Он инстинктивно отпрыгнул, но хвост зацепил его по ногам. Он полетел на камни, сильно ударившись головой. Перед глазами взорвалась красная пелена боли, мир качнулся. Он оказался в паре метров от Джайны.

Разрыв.

Агония ударила с силой разряда молнии, подбросив их обоих на камнях. Это была не просто боль — это было ощущение разрыва самой души, словно их внутренности вырывали раскаленными крюками. Гарри закричал, из его рта и носа хлынула кровь. Лед внутри него взорвался неконтролируемой, дикой силой. Камни вокруг него мгновенно покрылись толстым, черным льдом, который с треском полз дальше, замораживая все на своем пути. Его собственная рука, та, что была перевязана, покрылась инеем до локтя, кожа под бинтами почернела от обморожения. Шепот пустоты превратился в оглушительный рев в его черепе: «ДА! ВОТ ОНА, СИЛА! УБЕЙ ИХ ВСЕХ! ЗАМОРОЗЬ ИХ СЕРДЦА!»

Джайна билась на земле, ее тело сводило судорогой от двойной агонии — разрыва Уз и боли от раны в плече. Ее крик перешел в хрип, кровь пузырилась на губах. Она видела, как Гарри поглощает ледяная тьма, как его глаза гаснут, становясь пустыми, мертвенно-голубыми. Это был не Артас. Это было что-то хуже. Это был ее страх, ставший плотью.

Драконы на мгновение замерли, сбитые с толку внезапным выбросом холода и криками. Толпа на трибунах тоже притихла, широко раскрыв рты. Это было уже не зрелище. Это была бойня.

Огненный Шар оправился первым. Он увидел легкую добычу — раненого, корчащегося Седрика. Дракон шагнул к нему, его пасть раскрылась, обнажая ряды иглоподобных зубов.

— Нет… — прохрипела Джайна, превозмогая боль. Она подняла дрожащую руку, фокус выпал где-то рядом. Она сконцентрировала остатки магии в ладони. — Ледяное копье!

Жалкий осколок льда сорвался с ее пальцев и ударил Огненного Шара в ноздрю. Не смертельно, но достаточно, чтобы отвлечь. Дракон взревел от боли и неожиданности, мотая головой.

Гарри, ослепленный болью и ледяным безумием, пополз. Не к Джайне. Он полз к ней, ведомый инстинктом, Узами, которые все еще связывали их агонией. Он должен был сократить расстояние. Иней полз за ним по камням. Он протянул обмороженную руку…

Хвосторога ударила снова. Не хвостом. Лапой. Огромная когтистая лапа обрушилась на то место, где лежала Джайна. Она успела откатиться в последний момент, но лапа ударила рядом, раскалывая камни. Один из осколков, размером с кулак, ударил ее по голове. Темнота.

Связь дрогнула, боль разрыва на мгновение ослабла, сменившись оглушающей пустотой там, где только что была ее боль, ее страх, ее присутствие. Гарри замер. Лед вокруг него перестал расти. Мертвенно-голубой свет в его глазах дрогнул, сменившись ужасом осознания.

— Джайна?.. ДЖАЙНА!

Он рванулся к ней, не чувствуя боли в обожженных и обмороженных руках. Она лежала неподвижно, лицом вниз, белые волосы разметались по окровавленным камням. Кровь текла из раны на голове, смешиваясь с пылью и грязью.

Два дракона. Раненый Седрик. Беспамятная Джайна. И он — один, на грани ледяного безумия, с Узами, которые теперь передавали только тишину и холод ее бессознательного тела.

Ад только начинался.

— ДЖАЙНА!

Крик Гарри был отчаянным, надрывным воплем, утонувшим в реве Хвостороги и внезапно притихшей толпы. Он рванулся к неподвижному телу Джайны, игнорируя пульсирующую боль в обожженных руках, холод, сковывающий его левую руку до плеча, и кровь, заливающую глаз из пореза на щеке. Камни под его коленями были скользкими от ее крови, смешанной с пылью. Он перевернул ее — осторожно, насколько мог в своей панике. Лицо было мертвенно-бледным, под слоем грязи и крови не видно было дыхания. Только слабая, почти неуловимая пульсация Уз Крови, теперь передававшая лишь холодную, глубокую пустоту ее бессознательного состояния, говорила ему, что она еще жива. Но как долго?

Лед внутри него снова взревел. Теперь к шепоту пустоты примешивался животный ужас потери. «Она умирает! Из-за тебя! Ты слаб! Ты не смог ее защитить! Возьми силу! Заморозь все! Отомсти!» Черный лед снова пополз по камням вокруг него, его дыхание стало обжигающе холодным паром. Глаза снова начали гаснуть, подергиваясь мертвенно-голубой дымкой.

Хвосторога, удовлетворенная тем, что один из назойливых противников обезврежен, повернула свою массивную голову к нему. Ее желтые глаза сузились, оценивая новую угрозу — странного мальчика, окруженного аурой неестественного холода. Она тихо зарычала, готовясь нанести решающий удар.

Огненный Шар, стряхнув остатки ледяного копья из ноздри, снова обратил внимание на Седрика. Тот лежал у стены арены, пытаясь зажать рану на ноге, его лицо было искажено болью. Он видел, что происходит, видел Гарри, теряющего контроль, видел неподвижную Джайну. В его глазах мелькнуло отчаяние. Он был беспомощен.

На трибунах тишина сменилась гулом ужаса и паники. То, что начиналось как жестокое развлечение, превратилось в кровавую бойню на их глазах. Некоторые студентки плакали, закрывая лица руками. Другие, особенно слизеринцы, застыли с отвисшими челюстями, их злорадство сменилось шоком.

— Остановите это! — раздался вдруг громкий, требовательный голос с судейской трибуны. Это была профессор МакГонагалл, ее лицо было белее мела, палочка дрожала в руке. — Они же погибнут! Это не испытание, это убийство!

— Спокойствие, Минерва! — прогремел голос Людо Бэгмена, пытающегося вернуть контроль над ситуацией, хотя и в его голосе слышались панические нотки. — Это часть Турнира! Чемпионы должны продемонстрировать стойкость!

— Стойкость?! Они истекают кровью! Мальчишка теряет контроль над магией! А девушка… она без сознания! — возразила МакГонагалл, делая шаг вперед.

Но ее остановила рука. Грубая, деревянная рука Аластора Грюма. Его магический глаз бешено вращался, фокусируясь на Гарри, на льде, на Узах, которые он, возможно, мог видеть своим особым зрением.

— Пусть продолжают, — прорычал Грюм. Его голос был низким, властным. — Поттер должен пройти испытание. Сам. Это закалит его. Он нужен Темному Лорду сильным.

Последние слова были произнесены почти шепотом, но МакГонагалл и Дамблдор, стоявший рядом с непроницаемым лицом, их услышали. МакГонагалл отшатнулась, глядя на Грюма с ужасом и подозрением. Дамблдор нахмурился, его голубые глаза опасно сверкнули за стеклами очков-половинок, но он не вмешался. Пока.

Крауч, сидевший рядом, казалось, вообще ничего не замечал, его взгляд был пуст.

На арене Гарри не слышал споров на трибунах. Он слышал только рев дракона, рев льда в своей голове и тишину, идущую от Джайны. Хвосторога шагнула к нему, ее огромная тень накрыла их. Пасть раскрылась, обнажая ряды зубов, похожих на кинжалы. Жар начал собираться в ее глотке.

«Сейчас! Сожги их! Заморозь их крики!» — шептала пустота.

Лед хлынул из него волной. Неконтролируемой, первобытной. Он ударил вверх, навстречу огню дракона. Лед и пламя столкнулись с оглушительным ревом. Пар и черные осколки льда заполнили воздух. На мгновение арена погрузилась в хаос пара и мрака.

Гарри инстинктивно прикрыл собой Джайну, чувствуя, как осколки льда и капли кипящей воды обжигают спину сквозь мантию. Боль отрезвила его на долю секунды. Он посмотрел на ее неподвижное лицо. «Она умрет. Из-за меня.»

Нет.

Он не даст этому случиться. Он не Артас. Он не убийца. Он должен спасти ее. Спасти Седрика. Спасти себя от этого холода.

Он стиснул зубы, превозмогая боль, превозмогая ледяной рев в голове. Он сосредоточился на Узах — на той слабой, холодной нити, что еще связывала его с Джайной. Он послал по ней не лед, не ярость, а отчаянную мольбу: «Джайна, очнись! Пожалуйста! Ты мне нужна!»

И в этот момент Огненный Шар снова атаковал. Он подлетел к Седрику, игнорируя хаос в центре арены. Его пасть раскрылась…

— Импедимента! — слабый голос Седрика. Он нашел свою палочку. Заклятие ударило дракона, заставив его на мгновение замедлиться, споткнуться. Это дало Седрику шанс. Превозмогая боль, он откатился в сторону, уходя с линии атаки.

Пар над ареной начал рассеиваться. Хвосторога мотала головой, дезориентированная столкновением стихий. Гарри увидел свой шанс. Он поднял голову, его глаза все еще мерцали голубым, но в них вернулся зеленый огонек разума. Он посмотрел на Хвосторогу, потом на Огненного Шара, который снова разворачивался к Седрику.

Два дракона. Два яйца. Раненый Седрик. Беспамятная Джайна. И он, с ледяным демоном внутри.

Шепот не унимался: «Оставь их. Спасайся сам. Ты можешь улететь. Оставь их гореть…»

Гарри затряс головой. Нет. Он посмотрел на Джайну. Ее лицо было таким беззащитным. Он коснулся ее щеки обмороженными пальцами. Холодная.

— Я не оставлю тебя, — прошептал он. Он должен был что-то сделать. Быстро.

Он увидел золотое яйцо Хвостороги — оно лежало в нескольких метрах, частично прикрытое обломками камней. Потом он увидел яйцо Огненного Шара — дальше, у другой стены. И он увидел свою палочку, лежащую рядом с ним.

План. Безумный, отчаянный, но единственный.

Пар и черные осколки льда заполнили воздух. На мгновение арена погрузилась в хаос пара и мрака.

Гарри инстинктивно прикрыл собой Джайну, чувствуя, как осколки льда и капли кипящей воды обжигают спину сквозь мантию. Боль отрезвила его на долю секунды. Он посмотрел на ее неподвижное лицо. «Она умирает. Из-за меня.»

Нет.

Он не даст этому случиться. Он не Артас. Он не убийца. Он должен спасти ее. Спасти Седрика. Спасти себя от этого холода.

Он стиснул зубы, превозмогая боль, превозмогая ледяной рев в голове. Он сосредоточился на Узах — на той слабой, холодной нити, что еще связывала его с Джайной. Он послал по ней не лед, не ярость, а отчаянную мольбу: «Джайна, очнись! Пожалуйста! Ты мне нужна!»

И в этот момент Огненный Шар снова атаковал. Он подлетел к Седрику, игнорируя хаос в центре арены. Его пасть раскрылась…

— Импедимента! — слабый голос Седрика. Он нашел свою палочку. Заклятие ударило дракона, заставив его на мгновение замедлиться, споткнуться. Это дало Седрику шанс. Превозмогая боль в раненой ноге, он откатился в сторону, уходя с линии атаки, прячась за большим валуном.

Пар над ареной начал рассеиваться. Хвосторога мотала головой, дезориентированная столкновением стихий, ее желтые глаза яростно искали противника. Гарри увидел свой шанс — не на легкую победу, а на отчаянный рывок. Он должен был добраться до яйца Хвостороги, пока та отвлечена. Но он не мог оставить Джайну. И он не мог применить Accio — Бэгмен во время инструктажа специально уточнил, что яйца зачарованы против Манящих чар. Ловушка была идеальной.

Хвосторога заметила его. Она взревела и рванулась вперед, ее тяжелые лапы сотрясали землю. Одновременно Огненный Шар, поняв, что Седрик укрылся, развернулся и тоже двинулся к центру арены, к Гарри и неподвижной Джайне.

Два дракона. Смыкающееся кольцо.

Шепот пустоты стал оглушительным: «Беги! Оставь ее! Спасайся! Или убей их! Заморозь их! Ты можешь!»

Гарри закричал — не от боли, а от ярости и отчаяния, перекрывая шепот. Он вскочил на ноги, выставляя палочку перед собой. Левая, обмороженная рука почти не слушалась, но он сжал ее в кулак.

— Протего!

Слабый, мерцающий щит возник перед ним, когда Хвосторога ударила лапой. Щит разлетелся стеклянной пылью, но смягчил удар. Гарри отбросило назад, он снова упал рядом с Джайной.

Огненный Шар был уже близко, его пасть раскрылась, готовясь выдохнуть пламя.

Времени не было. Решение пришло само — безумное, самоубийственное.

Гарри направил палочку не на драконов. Он направил ее на камни под ногами Хвостороги.

— Бомбарда Максима!

Заклинание было слабым, истощенным, но его хватило. Камни под лапами драконицы взорвались. Она взревела от неожиданности и боли, теряя равновесие, оступаясь. Это дало ему секунду.

Он подхватил Джайну на руки. Она была тяжелее, чем казалась, обмякшее, бесчувственное тело. Узы Крови вспыхнули от их физического контакта, передавая ледяную пустоту ее бессознательности и одновременно странное, болезненное чувство неправильной близости. Он побежал. Спотыкаясь, хромая, волоча ее за собой, уходя от неуклюже пытающейся подняться Хвостороги, прямо под нос Огненному Шару.

Огненный Шар взревел и выдохнул огонь.

— Ледяной Щит! — Это вырвалось само. Не заклинание Хогвартса. Что-то другое. Глубинное. Холодное.

Перед Гарри и Джайной вспыхнул барьер из черного, потрескивающего льда — того самого, что замораживал камни вокруг него. Он поглотил пламя, но сам Гарри почувствовал, как лед внутри него разрастается, как пальцы на здоровой руке начинают неметь. Контроль ускользал.

Он пробежал мимо Огненного Шара, который ошарашенно смотрел на черный лед. Гарри увидел гнездо Хвостороги. Яйцо было там, в нескольких шагах. Но Хвосторога уже поднималась, ее глаза горели чистой ненавистью.

Он не успевал.

— Гарри! Сюда! — крик Седрика со стороны выхода. Он стоял там, шатаясь, прижимая к себе свое золотое яйцо, которое, видимо, успел схватить, пока Огненный Шар был отвлечен черным льдом. Палочка Седрика была направлена на Огненного Шара. — Конфундус!

Заклинание ударило Огненного Шара. Тот мотнул головой, дезориентированно зарычал и вместо того, чтобы атаковать Гарри, неуклюже повернулся и выдохнул короткую струю огня в сторону Хвостороги.

Хвосторога взревела от ярости, получив огненный удар от «собрата», и на мгновение забыла про Гарри, поворачиваясь к Огненному Шару.

Это был шанс. Последний.

Гарри, все еще неся Джайну, рванулся к гнезду Хвостороги. Схватил обжигающее золотое яйцо свободной рукой, сунул его под мышку. И побежал к выходу, где ждал Седрик.

Хвосторога, поняв, что ее обманули, взревела и бросилась в погоню. Огненный Шар, оправившись от Конфундуса, тоже развернулся, отрезая им путь к отступлению.

Они были зажаты. Снова.

— Нет! — Гарри остановился, развернулся лицом к драконам, бережно опуская Джайну на камни у своих ног. Лед в его глазах вспыхнул с новой силой. Шепот бездны стал оглушительным приказом. «Время пришло. Покажи им. Уничтожь.»

Он поднял обе руки. Палочка выпала, но она была не нужна. Холод хлынул из него, как прорвавшаяся плотина. Воздух вокруг замерз. Камни трещали. Черный лед покрывал арену, полз к драконам, к трибунам. Толпа закричала от ужаса, чувствуя неестественный мороз.

— Гарри, нет! — крик Седрика потонул в реве ледяной бури.

Глаза Гарри стали полностью голубыми, без зрачков, излучая мертвый свет. Он чувствовал невероятную силу, пьянящую, разрушительную. Он мог их остановить. Заморозить. Навсегда.

Но тут он почувствовал это. Слабое, едва заметное тепло, прошедшее по Узам от Джайны. Ее ресницы дрогнули. Пальцы шевельнулись. Она возвращалась. И она чувствовала его. Чувствовала лед. Чувствовала тьму.

Ее безмолвная мольба, переданная через Узы, ударила по нему сильнее драконьего огня: «Не надо… Гарри… не становись им…»

Он замер. Ледяная буря на мгновение стихла. Он посмотрел на свои руки, покрытые черным инеем. Посмотрел на Джайну, в чьих приоткрытых глазах отражался ужас. Посмотрел на драконов, которые остановились, сбитые с толку внезапной атакой холода.

Нет. Он не станет.

Он опустил руки. Лед отступил, оставляя после себя звенящую пустоту и дикую слабость. Он рухнул на колени рядом с Джайной, хватая ртом воздух.

Драконы снова двинулись вперед.

Но тут раздался оглушительный хлопок. И еще один. И еще. Авроры. Десятки авроров появились на арене, окружая драконов, выставляя мощные щиты, посылая в них усыпляющие заклятия. Вмешался Дамблдор? Или кто-то еще?

Гарри не знал. Он видел только лицо Джайны, ее глаза, которые медленно фокусировались на нем. В них был страх, была боль, но было и что-то еще — тень облегчения? Или разочарования? Он не мог понять.

Он поднял золотое яйцо. Тяжелое. Горячее. Цена их выживания. И их падения.

— Мы… живы, — прошептал он, его голос был едва слышен.

Она слабо кивнула, ее рука нашла его — не обмороженную, а ту, что была просто обожжена. Ее прикосновение было холодным, но живым.

Они выжили. Но лед остался. И шепот бездны никуда не делся. Он просто ждал своего часа.

***

Шатер целителей казался сюрреалистичным убежищем после кровавого хаоса арены. Воздух был тяжелым от запаха крови, антисептиков и горьких травяных припарок, которыми мадам Помфри яростно, но умело обрабатывала их многочисленные раны. Тусклый свет магических ламп отбрасывал неровные тени на брезентовые стены, а приглушенный гул толпы снаружи и бодрые возгласы Бэгмена, объявлявшего очки (нелепо высокие, учитывая, что они едва не погибли), казались звуками из другого, беззаботного мира.

Гарри сидел на краю жесткой койки, пытаясь унять дрожь во всем теле. Его правая рука была густо обмазана заживляющей мазью от ожогов, оставленных золотым яйцом, которое теперь валялось под койкой, забытое. Левая рука, от кисти почти до плеча, была покрыта специальной повязкой, пропитанной зельем от обморожения — черный лед оставил свой след, кожа под повязкой горела и ныла одновременно. Рана на щеке была зашита магией, но все равно саднила. Ребра болели при каждом вдохе. Но хуже физической боли была внутренняя дрожь — отголосок ледяного безумия, которое едва не поглотило его там, на арене. Шепот пустоты притих, но не исчез, он затаился в глубине, выжидая.

Джайна лежала на соседней койке. Мадам Помфри только что закончила колдовать над ее разбитым коленом и раной на плече. Удар камнем по голове оказался не таким сильным, как показалось сначала — сотрясение, но не перелом. Она была бледная, измученная, но в сознании. Ее синие глаза были широко открыты и смотрели в потолок шатра с пугающей ясностью. Она снова возвела свои ледяные стены, но Гарри чувствовал через Узы — под ними бушевала буря. Страх, облегчение, стыд за потерю сознания, ужас от того, что она видела в его глазах на арене — все смешалось в один горький коктейль. Их связь, натянутая до предела во время агонии разрыва и ледяной вспышки, теперь вибрировала иначе — глуше, но глубже, пронизанная отголосками пережитого ужаса и той странной, бессознательной поддержки, что она оказала ему в последний момент.

Мадам Помфри, убедившись, что оба стабильны, оставила их, отправившись за новыми зельями и отчитываться судьям. Седрика, получившего серьезный ожог и рваную рану на ноге, уже унесли в больничное крыло.

Тишина в шатре была тяжелой, наполненной невысказанным.

— Мы выжили, — наконец проговорил Гарри, нарушая молчание. Голос был хриплым. Он не знал, что еще сказать.

Джайна медленно повернула голову, ее взгляд встретился с его. В ее глазах не было привычной колкости или холодной отстраненности. Была глубокая, почти шокированная задумчивость.

— Да, — ответила она тихо. — Выжили. Вопреки всему. Вопреки их плану.

— Их плану? — не понял Гарри.

— Бросить нас троих на двух драконов, один из которых Хвосторога? — Джайна криво усмехнулась, поморщившись от боли. — Это не было испытанием на смелость, Поттер. Это была ставка на то, что мы перебьем друг друга или погибнем в хаосе. Они хотели посмотреть шоу. Или избавиться от тебя. Или от нас обоих.

Ее слова легли на него ледяным грузом. Он вспомнил странный блеск в глазах Крауча-старшего, слова Грюма/Крауча-младшего, которые он не слышал, но которые, видимо, услышал Дамблдор.

— Но мы не погибли, — сказал Гарри, глядя на их перевязанные руки, на кровь на полу. — Мы… помогли друг другу. Ты, я… и Седрик.

Джайна снова посмотрела в потолок. Ее пальцы теребили край одеяла.

— Диггори… он поступил… неожиданно, — признала она неохотно. — Его Конфундус дал нам шанс. И ты… — она запнулась, словно слова застревали в горле. — Ты вернулся за мной. Ты не оставил меня там. И ты… ты остановился. Лед… он почти поглотил тебя, но ты остановился.

Гарри почувствовал, как краска заливает щеки, несмотря на холод внутри. Он вспомнил ее безмолвную мольбу, переданную через Узы.

— Я услышал тебя, — прошептал он. — Я не мог… стать им. Не тогда, когда ты…

Он не закончил. Повисла тишина, еще более напряженная, чем раньше. Ледяная стена Джайны дрогнула. Он почувствовал это — слабую волну тепла, смешанную с болью и страхом, но тепла. Она не сказала ничего, но ее молчание было красноречивее слов. Возможно, впервые за все время их проклятой связи она увидела в нем не только эхо Артаса, не только мальчика, которого нужно защищать или контролировать, но кого-то, кто способен бороться с тьмой — ради нее.

— Это проклятие… — начала она тихо, задумчиво, — они хотели использовать его против нас. Нашу боль, нашу связь, чтобы сломать нас. Но на арене… когда нас разорвало… а потом, когда ты… остановился… Оно сработало не так, как они ожидали. Наша боль… наша воля… она оказалась сильнее? Или… или ритуал что-то изменил?

Она смотрела на свои перевязанные руки, словно пытаясь прочесть ответ в линиях судьбы, смешанных с кровью.

— Тот свет… когда ты держал щит… Я почувствовала его. Твою волю. И моя магия… она отозвалась сама. Бессознательно. Как будто… как будто Узы — это не только цепь, но и… канал? Проводник? Не только для боли, но и для силы? Для… поддержки?

Это была лишь догадка, хрупкая надежда, рожденная в аду арены. Но она давала им что-то, за что можно было уцепиться. Возможно, их проклятие было не только карой, но и оружием? Возможно, их связь, их общая боль, могли стать их силой, если они научатся ею управлять? Если они смогут доверять друг другу достаточно, чтобы не дать тьме — внешней и внутренней — поглотить их?

В этот момент полог шатра снова откинулся, и внутрь ворвались Рон и Гермиона, на этот раз в сопровождении Фреда и Джорджа, чьи лица были необычно серьезными.

— Гарри! Джайна! — Рон подбежал к ним, его глаза сияли облегчением и ужасом одновременно. — Мы видели все! Это было… безумие! Вы чуть не погибли! Как вы?!

— О, слава Мерлину, вы живы! — Гермиона прижала руки к груди, ее голос дрожал. — Мы так боялись! Когда вас разорвало… а потом этот лед… Гарри, что это было?!

Близнецы молча встали у входа, их взгляды были мрачными, они явно сдерживали готовые сорваться с языка шутки.

Прежде чем Гарри или Джайна успели ответить, в шатер протиснулась еще одна фигура — Рита Скитер. Ее Прытко Пишущее Перо уже порхало над блокнотом, а на лице сияла хищная улыбка акулы, почуявшей кровь. Ее цепкие глазки в очках, делавшие ее похожей на стрекозу, впились в Гарри и Джайну, в их раны, в их бледные лица.

— Гарри, Джайна! Какая трагедия! Какое мужество! — проворковала она своим приторно-сладким голосом. — Мои читатели жаждут узнать подробности! Эта ваша невероятная связь… она помогла вам выжить? Или чуть не убила? Расскажите же…

— Убирайтесь вон! — Голос Рона был низким и угрожающим. Он шагнул вперед, загораживая Скитер вид на Гарри и Джайну.

— Да, проваливайте, Скитер! — поддержала Гермиона, ее глаза сверкали гневом. — Вам здесь не рады! Оставьте их в покое!

— Я просто выполняю свою работу, дорогуша! — взвизгнула Скитер, пытаясь обойти Рона. — Общество имеет право знать! Особенно о такой… пикантной ситуации!

Но тут вперед выступили близнецы. Фред с невинной улыбкой преградил ей путь.

— Простите, мэм, но, кажется, вы заблудились. Выход — вон там.

Джордж с такой же улыбкой добавил:

— Да, и будьте осторожны на выходе. Говорят, здесь водятся навозные бомбы. Случайно взрываются.

Скитер взвизгнула от негодования, но перед лицом четырех разъяренных гриффиндорцев и угрозы быть облитой чем-то неприятным, она отступила, бросив на Гарри и Джайну последний злобный взгляд. Ее перо продолжало строчить.

Когда она исчезла, Рон повернулся к Гарри.

— Придурочная корова! Гарри, ты как? А ты, Джайна?

Гарри слабо улыбнулся друзьям. Их присутствие, их простая, незамутненная верность была сейчас нужнее всего.

— Мы… живы, Рон. Это главное.

Джайна молча наблюдала за сценой. Она не сказала Рону и Гермионе уходить. Она видела их искреннее беспокойство, их преданность Гарри. И, возможно, впервые она подумала, что этот мальчик, этот «якорь», не так уж одинок в этом странном мире. И, может быть… может быть, и она теперь тоже не совсем одна.

Она медленно села на койке, поморщившись от боли. Ее взгляд снова встретился с взглядом Гарри. В нем все еще был страх, была настороженность. Но ледяная стена чуть опустилась, позволяя увидеть проблеск… не доверия, но готовности попробовать.

— Да, — сказала она тихо, обращаясь не столько к Рону и Гермионе, сколько к Гарри. — Мы живы. И мы будем бороться. Вместе.

Это было только начало. Впереди были новые испытания, новые битвы — с врагами внешними и внутренними. Лед никуда не делся, шепот бездны не умолк. Но теперь, посреди этого мрака, забрезжил крошечный, хрупкий огонек надежды. Надежды на то, что их проклятая связь может стать не только источником боли, но и путем к спасению. Если они осмелятся пройти его вместе.

Глава 20. Тени после огня

Хогвартс проснулся на следующее утро после первого испытания Турнира Трех Волшебников не под звон колоколов, а под звон тишины. Тяжелой, вязкой тишины, которая легла на замок, как слой пепла после извержения. Воздух в коридорах был холодным, пахнущим сырым камнем, озоном после магических разрядов и чем-то еще — слабым, приторно-сладким запахом крови и заживляющих зелий, который, казалось, пропитал сами стены. Высокие стрельчатые окна, обычно пропускавшие утреннее солнце, были затянуты плотной серой пеленой облаков, и тусклый, болезненный свет едва разгонял мрак в углах, окрашивая гобелены и портреты в унылые, безжизненные тона.

Замок затаил дыхание. Грохот драконьего рева, крики ужаса и боли, треск льда и взрывы пламени все еще стояли в ушах у каждого, кто был на арене. Вчерашняя бойня — а это была именно бойня, а не испытание — оставила глубокий шрам на коллективной душе Хогвартса. Тишина была лишь поверхностью, под которой бурлил хаос — не крикливый и злобный, как раньше, а тихий, испуганный, полный растерянности, вины и запоздалого осознания. Преподаватели сновали по коридорам с мрачными лицами, их голоса в коротких, обрывистых разговорах были приглушены. Студенты передвигались небольшими группами, перешептываясь, бросая испуганные взгляды на гриффиндорскую башню. Атмосфера веселого спортивного состязания испарилась без следа, оставив после себя лишь горький привкус смерти и страха.

***

Большой зал утром первого декабря (прошла неделя после испытания, давая время на первые реакции и последствия) был полон, но гул голосов был непривычно тихим, почтительным. Студенты сидели за столами, многие избегали смотреть друг на друга, ковыряясь в тарелках. Воздух был густым от невысказанных вопросов и тяжелых воспоминаний. Гриффиндорский стол больше не был изгоем — теперь он был центром всеобщего, хоть и настороженного, внимания. Когда Гарри и Джайна вошли в зал, окруженные своими верными друзьями — Роном, Гермионой, Невиллом, близнецами, — разговоры стихли. Сотни глаз проводили их до места. Во взглядах больше не было открытой ненависти или насмешки. Был страх. Было удивление. Было неловкое, запоздалое подобие уважения, смешанное с ужасом.

Травля схлынула, как грязная волна после шторма. Значки «Поттер — вонючка» и похабные карикатуры исчезли, словно их никогда и не было. Те, кто еще неделю назад выкрикивал оскорбления, теперь спешили отвести взгляд или быстро забивались в дальний угол. Они видели. Они все видели — кровь, лед, агонию, отчаяние и ту первобытную, страшную силу, что вырвалась из Гарри в последние мгновения. Они видели, как Джайна упала, как Гарри сражался, как они оба балансировали на грани смерти. Это зрелище выжгло из них злорадство, оставив лишь холодный страх и неприятное осознание собственной жестокости. Слизеринский стол все еще бросал косые взгляды, Малфой кривил губы в привычной усмешке, но громких оскорблений больше не было. Даже они понимали, что перешли черту. Хаффлпаффцы, чтившие память о мужестве Седрика (который все еще находился в больничном крыле с тяжелыми ранами, но живой), смотрели на Гарри и Джайну со сложной смесью сочувствия и неловкости. Равенкловцы погрузились в книги, пытаясь найти рациональное объяснение иррациональному ужасу, свидетелями которого стали.

За учительским столом атмосфера была не менее напряженной. Дамблдор сидел во главе, его лицо было спокойным, но глаза за стеклами очков-половинок казались усталыми и полными глубокой тревоги. Он редко отрывал взгляд от Гарри, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто забота о студенте. МакГонагалл выглядела измотанной, под ее глазами залегли тени, но в ее осанке была новая жесткость. Она явно вела свою войну с Министерством и организаторами. Людо Бэгмен отсутствовал — по слухам, его временно отстранили от ведения Турнира до окончания расследования. Место Барти Крауча-старшего так и оставалось пустым, подпитывая самые мрачные слухи.

— Его сын сознался, — прошептал Рон, наклоняясь к Гарри. Его голос был тихим, но полным возбуждения и ужаса. — Фред и Джордж подслушали разговор авроров у кабинета Дамблдора вчера ночью. Крауч-младший. Под Оборотным зельем Грюма. Весь год. Это он бросил твое имя в Кубок. По приказу… Сам-Знаешь-Кого.

Гарри медленно поднял голову от нетронутой тарелки. Холод внутри него, казалось, замер на мгновение. Крауч. Самозванец. Весь год рядом. Учил их. Направлял его. Подталкивал. Зачем?

— Зачем? — хрипло спросил он, чувствуя, как Узы Крови донесли до него волну ледяного осознания Джайны. Она тоже сложила кусочки головоломки.

— Он сказал… аврорам… что Темный Лорд хотел, чтобы ты прошел Турнир, — голос Гермионы дрожал, она теребила край своей книги. — Чтобы ты… добрался до Кубка в конце. Кубок — это портключ. Он должен был перенести тебя прямо к… Нему. А испытания… они должны были тебя… закалить? Сделать сильнее? Или сломать? Я не знаю… Это ужасно…

Джайна ничего не сказала, но Гарри почувствовал ее холодную ярость через Узы. «Ловушка. Все было ловушкой с самого начала. И мы были пешками. Испытание на арене… Крауч хотел увидеть, на что ты способен. На что способен твой холод. Он провоцировал тебя.» Ее вывод был безжалостным и пугающе логичным.

Снейп за учительским столом поднял голову и посмотрел прямо на них. Его лицо было непроницаемым, но Гарри, чье восприятие обострилось после ритуала и арены, уловил в его взгляде нечто новое. Не ненависть. Не подозрительность. А… сложное, почти неохотное признание? Словно он тоже что-то понял о Гарри в тот день. Возможно, записка о пропаже ингредиентов наконец обрела для него смысл? Он знал о Крауче-младшем? Или только догадывался?

Настоящий Аластор Грюм сидел за столом, выглядя изможденным, но его магический глаз неустанно вращался, сканируя зал. Он мало говорил, но его присутствие ощущалось — аура старого, израненного воина, пережившего предательство. Иногда его взгляд останавливался на Гарри, и в нем читалась мрачная решимость и, возможно, тень вины за то, что его личину использовали для таких темных целей.

В этот момент в зал влетела стая сов, неся утреннюю почту. Свежие выпуски «Ежедневного Пророка» упали на столы с глухим стуком. Заголовок на первой полосе кричал: «ТУРНИР ТРЕХ ВОЛШЕБНИКОВ НА ГРАНИ КРАХА! КРОВАВАЯ АРЕНА И ВОПРОСЫ К МИНИСТЕРСТВУ!» Статья Риты Скитер была шедевром манипуляции. Исчезли обвинения в адрес Гарри и Джайны. Теперь она рисовала их трагическими героями, жертвами «преступной халатности» организаторов. Она подробно описывала их раны, их отчаяние, «чудесное спасение» в последний момент благодаря вмешательству Аврората (о причинах вмешательства, конечно, умалчивалось). Весь гнев Скитер был направлен на Министерство, на Бэгмена, на Крауча-старшего (чья репутация рушилась на глазах из-за сына-Пожирателя Смерти) и, косвенно, на Дамблдора, «допустившего» такое в стенах Хогвартса.

— Она переобулась в воздухе, — проворчал Рон, комкая газету. — Теперь мы у нее мученики.

— Это политика, Рон, — вздохнула Гермиона. — Скитер всегда пишет то, что выгодно ей или тем, кто за ней стоит. Сейчас выгодно обвинять Министерство. Это отвлекает внимание от… других проблем.

Политическая буря действительно набирала обороты. МакГонагалл требовала немедленного прекращения Турнира. Делегации Шармбатона и Дурмстранга выражали официальный протест и угрожали отъездом. Попечительский совет Хогвартса раскололся: Люциус Малфой использовал ситуацию для атаки на Дамблдора, требуя его отставки, в то время как Амелия Боунс и другие настаивали на полномасштабном расследовании роли Краучей и возможной коррупции в Министерстве. Фадж отчаянно пытался сохранить лицо, обещая «тщательное разбирательство» и «усиление мер безопасности», но его авторитет трещал по швам.

Хогвартс, как и весь волшебный мир Британии, оказался на пороге серьезных перемен. Кровавая арена стала катализатором, вскрывшим старые раны и новые заговоры. А Гарри и Джайна, сами того не желая, оказались в самом центре этой бури, связанные своим проклятием, своими ранами и знанием, которое могло оказаться еще опаснее драконов.

Гарри сидел за гриффиндорским столом, сгорбившись над тарелкой, к которой так и не притронулся. Мир вокруг казался приглушенным, словно покрытым слоем пыли. Его левая рука, от кисти до плеча, была скрыта под толстой мантией, но он чувствовал тупую, глубокую боль под повязками — черный лед оставил свой след, нервные окончания протестовали против магического заживления, кожа горела и леденела одновременно. Пальцы почти не слушались. Правая рука, обожженная золотым яйцом, была покрыта волдырями, которые лопались от малейшего движения. Ребра трещали при каждом вздохе — подарок от удара хвостом Хвостороги. А швы на щеке стягивали кожу, напоминая о разлетевшихся осколках льда. Физическая боль была фоном. Главным был холод внутри — он не ушел, он затаился глубже, стал плотнее, тяжелее. И шепот пустоты не прекращался, он просто стал тише, вкрадчивее, искушая покоем льда, забвением боли. Ночью он проснулся в холодном поту, с криком на губах — во сне он снова видел голубые глаза, свои глаза, видел ужас на лице Джайны, чувствовал пьянящую мощь разрушения — и обнаружил, что простыни под ним покрыты тонким слоем инея, который быстро таял, оставляя мокрые пятна и липкий страх.

Узы Крови вибрировали на новой частоте. Боль от разрыва ушла, сменившись странной, глубокой пульсацией. Они чувствовали друг друга не так остро, как во время ритуала, но связь стала… плотнее, словно кровь, пролитая ими обоими, спаяла их души намертво. Теперь он ощущал не только ее эмоции, но и отголоски ее физической боли — ноющее плечо, пробитое осколком льда, пульсирующую боль в разбитом колене, фантомный холод в пальцах правой руки, которые она тоже обморозила, вызвав морозные чары.

Джайна рядом с ним выглядела как призрак самой себя. Белые волосы, обычно непокорные, но живые, теперь были тусклыми и безжизненно свисали вдоль бледного лица. Темные круги под глазами стали еще глубже, придавая ей измученный вид. Она сидела неестественно прямо, стараясь не двигать раненым плечом. Правую руку она держала на коленях, пальцы были скрыты под специально наколдованной Гермионой перчаткой, утепленной и пропитанной заживляющим зельем. Но Гарри видел, как она время от времени морщится, как трудно ей дается даже простое движение. Она почти не ела уже неделю, лишь пила воду или слабый чай. Ее взгляд был устремлен в пустоту, но это была не отрешенность — это была напряженная внутренняя работа. Он чувствовал ее мысли через Узы — анализ произошедшего, попытки понять природу его холода, природу их связи, и растущий страх. Страх перед ним. Страх за него. Страх перед собой — перед тем, что она может снова стать катализатором чьего-то падения. Ее ледяные стены были почти непроницаемы, но Узы передавали главное — она была напугана до глубины души.

— Ты как? — его голос прозвучал хрипло, он сам удивился, что смог заговорить. Слова давались с трудом, горло пересохло.

Она медленно повернула голову. Ее синие глаза казались выцветшими, но взгляд был острым, изучающим. Она рассматривала его — шрам на щеке, бледность, тень в глазах.

— Жива, — ответила она тихо, голос был таким же хриплым, безжизненным. — Дышу. Передвигаюсь. А ты?

— Примерно так же, — он попытался выдавить усмешку, но губы не слушались. Получилась гримаса боли. — По крайней мере, больше не слышно криков «обманщик».

Ее губы дрогнули — тень той самой горькой усмешки, которая стала ее визитной карточкой.

— Нет. Теперь нас боятся. Не уверена, что это лучше.

И она была права. Атмосфера вокруг них изменилась кардинально. Ненависть и презрение сменились страхом и болезненным любопытством. Студенты расступались перед ними в коридорах, но теперь в их глазах был не гнев, а опаска. Те, кто видел ледяную бурю Гарри на арене, шептались о «темной магии», о «проклятии Поттеров», о «некромантии» (слово, подхваченное кем-то из слизеринцев и разнесшееся по замку). Те, кто видел, как Джайна одной ледяной волной остановила двух драконов (пусть и ненадолго), называли ее «ледяной ведьмой», «снежной королевой из страшной сказки». Они стали не просто изгоями — они стали чудовищами в глазах многих.

Даже их друзья, верные гриффиндорцы, не могли скрыть своей тревоги. Рон старался держаться бодро, но Гарри ловил его настороженные взгляды на свою левую руку, словно тот ожидал, что она в любой момент снова покроется черным льдом. Гермиона зарылась в книги еще глубже, ее стол был завален фолиантами о редких проклятиях, контроле магии и истории темных искусств. Она пыталась помочь, найти ответы, но ее нервное бормотание о «нестабильных магических ядрах» и «резонансных эффектах кровных уз» только усиливало общее напряжение. Близнецы Уизли пытались разрядить обстановку своими шутками, но даже их юмор стал мрачнее, с нотками висельного сарказма.

Единственным светлым пятном в этой мрачной картине были вести от Седрика. Он все еще был в больничном крыле, его раны заживали медленно, но он был жив и в сознании. Близнецы, первыми навестившие его, вернулись с новостями.

— Седрик просил передать вам обоим, — сказал Фред, его лицо было непривычно серьезным. — Он сказал: «Я видел, что там было. Это был не Турнир, а бойня. Если бы не вы двое, меня бы уже не было. Я ваш должник.»

— Да, — подхватил Джордж. — И он сказал, что поговорил со своими друзьями. Попросил их прекратить эту дурацкую травлю. Сказал, что вы сражались как львы, и что вся эта история с Кубком — явная подстава.

Слова Седрика, переданные друзьями, немного разошлись по Хаффлпаффу, и отношение желто-мантийных студентов действительно смягчилось. Они все еще держались настороженно, но враждебность ушла, сменившись сложным коктейлем из сочувствия, уважения и неловкости. Это не изменило общей картины страха и отчуждения в замке, но дало Гарри крошечную точку опоры.

Он посмотрел на Джайну. Она слышала слова близнецов, но ее лицо осталось непроницаемым. Однако Гарри почувствовал через Узы — слабую, мимолетную вспышку удивления и… чего-то еще. Тени сомнения в ее тотальном цинизме? Осознания, что не все в этом мире предатели? Это было так же неуловимо, как теплое дуновение ветра в ледяной пещере, но оно было. Может быть, Седрик Диггори, сам того не зная, сделал для их хрупкой связи больше, чем все заклинания и ритуалы. Он показал им проблеск нормальной человеческой порядочности посреди этого ада.

Но этот проблеск был слишком слаб, чтобы разогнать тьму. Они все еще были ранены, напуганы и связаны проклятием, которое становилось все более странным и опасным. И шепот внутри Гарри никуда не делся. Он просто ждал.

***

После завтрака, который не принес ни насыщения, ни облегчения, их ждал вызов в кабинет директора. Молча, словно две тени, связанные невидимой цепью, они прошли по гулким, опустевшим коридорам Хогвартса. Каждый шаг отдавался болью. Гарри старался не хромать, но простреливающая боль в ребрах заставляла его морщиться. Левая рука, замороженная и онемевшая под толстыми бинтами, висела вдоль тела бесполезным грузом, фантомный холод от нее, казалось, проникал до самых костей. Джайна двигалась медленно, скованно, явно щадя раненое плечо и колено. Правая рука в зачарованной перчатке была стиснута в кулак, костяшки побелели – она боролась с болью от обморожения, которое сама же себе и причинила. Узы Крови между ними вибрировали на низкой, тревожной ноте – эхо агонии разрыва, ледяного безумия и той странной, пугающей близости, что возникла в последние мгновения на арене. Они чувствовали друг друга не как отдельные сущности, а как две части расколотого целого, спаянные кровью и страданием.

Кабинет Дамблдора встретил их привычным теплом камина, тихим тиканьем странных серебряных приборов и мягким светом, льющимся из высокого окна. Но сегодня даже этот островок спокойствия казался пропитанным тревогой. Феникс Фоукс, обычно дремавший на своей жердочке или тихо мурлыкавший, сидел напряженно, его ярко-красные перья были взъерошены, а золотые бусины глаз следили за вошедшими с нескрываемой настороженностью, словно он чувствовал исходящий от них холод и тьму.

Дамблдор стоял у огромного письменного стола, заваленного свитками и книгами. Его спина была прямой, но плечи казались опущенными под невидимым грузом. Когда он обернулся, его лицо было спокойным, но глубокие морщины вокруг глаз стали резче, а обычный добродушный блеск в голубых глазах сменился тяжелой, всепроникающей усталостью.

— Гарри. Мисс Праудмур. Прошу, садитесь, — его голос был тихим, мягким, но лишенным привычной жизнерадостности. Он указал на два высоких кресла перед столом.

Гарри с трудом опустился в кресло, стараясь не показывать боли. Джайна, однако, осталась стоять. Она скрестила руки на груди (насколько позволяло раненое плечо), ее подбородок был упрямо вздернут. Ее синие глаза встретились с взглядом Дамблдора – лед против стали, скрытой под бархатом. Она не доверяла этому могущественному волшебнику, чьи планы и мотивы всегда были скрыты за завесой загадочности. Гарри почувствовал ее недоверие и подозрительность через Узы.

— Мы знаем о Крауче, — начал Гарри, не в силах выносить напряженное молчание. Его голос все еще был хриплым, слабым. — Его сын. Он был Грюмом. Рон сказал… его поймали. Это он… бросил мое имя в Кубок? По приказу Волдеморта?

Дамблдор медленно кивнул, опускаясь в свое кресло. Его длинные пальцы сцепились на столешнице.

— Да, Гарри. К несчастью, это так. Барти Крауч-младший, верный слуга Лорда Волдеморта, бежавший из Азкабана много лет назад и скрываемый своим отцом, действовал под личиной Аластора Грюма с самого начала учебного года. Его задачей было обеспечить твое участие и… победу в Турнире. Точнее, обеспечить твое прибытие к финальному испытанию. Кубок Трех Волшебников должен был стать портключом.

— Портключом? Куда? — выдохнул Гарри, чувствуя, как холодеют кончики пальцев здоровой руки.

— Туда, где Лорд Волдеморт готовится вернуть себе тело и полную силу, — ответил Дамблдор тихо, но его слова повисли в воздухе тяжелым предзнаменованием.

Джайна шагнула ближе к столу, ее голос был резким, несмотря на хрипоту, в нем звенела сталь.

— А два дракона? Это тоже часть его плана? Убить нас на потеху толпе? Или это инициатива его отца? Или ваша? — В ее вопросе звучало прямое обвинение.

Дамблдор поднял на нее взгляд. В его глазах не было осуждения, лишь глубокая печаль.

— Решение выставить против вас троих двух драконов было принято Организационным Комитетом под давлением обстоятельств и, как я теперь понимаю, под влиянием мистера Крауча-старшего, который, в свою очередь, вероятно, действовал под заклятием Империус, наложенным его сыном. Это была… чудовищная ошибка. Риск был неоправданно высок. — Он помолчал, его взгляд стал жестче. — Я пытался возражать, но был в меньшинстве. Возможно, мне следовало быть настойчивее.

Джайна фыркнула, не скрывая презрения. «Слишком поздно для сожалений, старик» — пронеслось по Узам.

— Крауч-младший хотел, чтобы я стал сильнее? — спросил Гарри, возвращаясь к предыдущей теме. Холод внутри него отозвался на слова Дамблдора о Волдеморте. — Зачем? И что… что с нами? С Узами? После арены… все по-другому. Я чувствую… холод. Сильнее. И она… мы…

Он запнулся, не зная, как описать то пугающее единение и одновременно растущую пропасть, которую он ощущал.

Дамблдор посмотрел на него поверх очков-половинок, его взгляд стал пронзительным, изучающим. Он смотрел не только на Гарри, но и на Джайну, словно видел невидимую нить, связывающую их.

— Узы Крови, наложенные в момент сильного магического возмущения и скрепленные пролитой кровью… это магия древняя, как сама жизнь и смерть, Гарри. Она питается сильными эмоциями, болью, страхом, но также… и волей, жертвенностью, связью душ. То, что вы пережили на арене – агония разрыва, близость смерти, ваше отчаянное желание защитить друг друга – похоже, перековало эти Узы. Они стали глубже. Сильнее. — Он кивнул на Фоукса, который тихо вскрикнул, расправляя крылья. — Они стали не только цепью, но и проводником. Для вашей магии. Для ваших сущностей.

Он сделал паузу, его взгляд стал серьезным, почти суровым.

— Но в этом и кроется величайшая опасность. Эта связь усиливает не только вашу способность к защите, но и вашу… тьму. Тот холод, Гарри, что ты чувствуешь… он часть тебя, наследие той ночи, когда Волдеморт оставил на тебе свой след. Но Узы, особенно после ритуала и стресса арены, похоже, разбудили его, дали ему выход. И он резонирует с силой мисс Праудмур, с ее собственной магией льда, рождая нечто… новое. Непредсказуемое.

Джайна напряглась так, что Гарри почувствовал ее дрожь через Узы.

— Вы хотите сказать… мы можем стать угрозой? — спросила она глухо. — Что этот… холод… может поглотить его? Как… как это было раньше? С другими?

Ее голос дрогнул на последней фразе, и Гарри снова почувствовал леденящее эхо имени Артаса, не произнесенного, но висевшего в воздухе.

Дамблдор смотрел на них долгим, печальным взглядом.

— Такая опасность существует, — медленно произнес он. — Если вы позволите страху, боли и гневу управлять вами. Если вы не научитесь контролировать эту силу, использовать ее светлую сторону – ту самую волю к защите, что спасла вас на арене. Тьма всегда будет искушать, предлагая легкие пути, обещая силу. Особенно тебя, Гарри. Волдеморт хотел этого. Он хотел, чтобы ты прикоснулся к этой силе, чтобы она начала менять тебя. — Он вздохнул. — Но я верю… я хочу верить, что вы справитесь. Что свет внутри вас окажется сильнее. Что ваша связь, какой бы мучительной она ни была, станет вашим щитом, а не оружием саморазрушения.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Его слова были полны тревоги, но и слабой надежды.

— Волдеморт близко. Гораздо ближе, чем многие думают. Крауч-младший – лишь симптом болезни, поразившей наш мир. Будьте бдительны. Будьте сильными. И… — он посмотрел на них обоих, его взгляд задержался на их перевязанных руках, на незримой связи между ними, — …не отталкивайте друг друга. Возможно, именно в этой вынужденной близости кроется ключ к вашему выживанию. И не только вашему.

Когда они вышли из кабинета, тяжелая дверь за ними закрылась, оставляя их наедине с мрачными предзнаменованиями и нерешенными вопросами. Они посмотрели друг на друга. Страх и недоверие все еще стояли между ними стеной. Но теперь к ним примешивалось и нечто иное – осознание общей опасности, общей судьбы и той хрупкой, опасной силы, что родилась из их боли. Дамблдор не дал им ответов. Он лишь подтвердил их худшие опасения и возложил на их плечи непосильный груз ответственности. Они должны были научиться контролировать то, чего не понимали, бороться с тьмой внутри и снаружи, и при этом – не уничтожить друг друга. Задача казалась невыполнимой.

***

Когда они вышли из кабинета Дамблдора, погруженные в свои мрачные мысли, тяжелая тишина коридора была нарушена громким, неравномерным стуком. Из-за угла, тяжело опираясь на посох, к ним приближался Аластор Грюм. Настоящий Грюм. Его деревянная нога отбивала по каменному полу тревожный ритм, лицо, изрезанное шрамами, было бледным и осунувшимся, а обычный, здоровый глаз лихорадочно бегал по сторонам, словно ожидая нападения из-за каждой колонны. Магический глаз, однако, вращался с пугающей интенсивностью, останавливаясь то на Гарри, то на Джайне, сканируя их ауры, их раны, их невидимую связь. Его движения были резкими, дерганными – следствие долгих месяцев заточения в собственном сундуке под действием Империуса и, вероятно, истощающих зелий. Он выглядел как загнанный, израненный волк, только что вырвавшийся из капкана, но все еще чующий запах охотников.

Он остановился прямо перед ними, преграждая путь. Его единственный глаз впился в Гарри, потом в Джайну.

— Поттер. Праудмур, — прорычал он. Голос был хриплым, скрипучим от долгого молчания или криков, но в нем не было той холодной, змеиной расчетливости, что была у Крауча-младшего. Только глубокая усталость, горечь и застарелая ярость. — Я… — он сглотнул, словно слова давались ему с трудом, — …я должен был найти вас. Сказать. Мне жаль. Этот ублюдок… Пожиратель… он носил мое лицо. Он использовал мое имя, мою репутацию… чтобы втравить вас в эту… кровавую яму. Чтобы почти убить вас.

Гарри удивленно посмотрел на старого аврора. Извинения? От Грозного Глаза Грюма?

— Сэр, вы не виноваты, — сказал он тихо, чувствуя себя неловко. — Это были не вы. Крауч… он обманул всех.

Грюм издал звук, похожий на рычание или кашель. Его магический глаз дернулся, фокусируясь на левой, перевязанной руке Гарри.

— Не имеет значения! — рявкнул он, но в голосе не было злости, скорее, самобичевание. — Постоянная бдительность! Я всегда учил этому! А сам попался, как щенок! Слишком расслабился… слишком доверился… Дамблдору, его защите… А этот выродок пытал меня… держал в том проклятом сундуке… месяцами… пока вы… — он снова посмотрел на их раны, на бледные лица, — …вы платили цену за мою ошибку.

Его взгляд задержался на Джайне, на ее напряженной позе, на скрытом болью плече.

— Я видел запись с арены, — проговорил он глухо. — То, что случилось… разрыв… и потом… этот лед, Поттер. — Его магический глаз замер, уставившись на Гарри с пугающей интенсивностью. — Это не шутки. Это не школьное заклинание. Это тьма. Древняя. Холодная. Она в тебе. Я видел такое раньше… у тех, кто служил Ему. И она… она растет. Быстро. Слишком быстро.

Гарри почувствовал, как холодок пробежал по спине. Грюм видел. Он понял.

— Я… я пытаюсь контролировать, — прошептал Гарри, чувствуя, как щеки заливает краска стыда и страха.

Джайна шагнула вперед, ее синие глаза встретились с магическим глазом Грюма без страха, но с ледяной настороженностью.

— Мы справимся, Аврор, — сказала она ровно, хотя Гарри почувствовал через Узы ее внутреннюю дрожь. — Мы знаем об опасности.

Грюм хмыкнул, его взгляд снова метнулся между ними.

— Знаете? Хорошо, если так. Но знать – мало. Нужно бороться. Каждый день. Каждую минуту. Потому что эта дрянь… она не отступит. Она будет ждать момента слабости. И она будет использовать вашу связь против вас. — Он тяжело оперся на посох. — Докажите, что справитесь. Не мне. Себе. Потому что враги не ждут. Они уже здесь. Крауч-младший – только начало. Будет хуже. Гораздо хуже.

Он резко развернулся и заковылял прочь по коридору, его деревянная нога отстукивала мрачный, предупреждающий ритм. Стук его посоха эхом отдавался в пустом коридоре, как метроном, отсчитывающий время до следующей катастрофы.

Гарри и Джайна остались стоять, глядя ему вслед. Слова Грюма, грубые, прямые, лишенные дамблдоровской витиеватости, ударили по ним с новой силой. Он не предлагал утешения или надежды. Он просто констатировал факт: они в смертельной опасности, тьма внутри Гарри реальна и растет, и их ждет только борьба.

Они переглянулись. Стена между ними никуда не делась. Но в их взглядах появилось новое, мрачное понимание. Они были не просто жертвами. Они были солдатами на передовой войны, о которой еще не подозревал почти никто. И их проклятая связь была их полем боя.

***

Возвращение в гриффиндорскую гостиную было похоже на возвращение в окоп после боя. Тепло камина, мягкий свет, знакомые лица друзей – все это казалось нереальным, призрачным на фоне пережитого ужаса и мрачных предзнаменований. Воздух здесь был чище, чем в холодных коридорах, но Гарри все равно чувствовал ледяное дыхание пустоты за своей спиной.

Он тяжело опустился в глубокое кресло у огня, чувствуя, как ноет каждая мышца, каждая кость. Левая рука безвольно повисла вдоль тела, холод под повязкой ощущался как чужеродный имплант. Шепот внутри не умолкал, он стал тише, вкрадчивее, словно змея, обвившаяся вокруг его сердца: «Они смотрят. Жалеют тебя. Боятся. Слабак. Ты мог бы заставить их уважать тебя… одним движением…» Гарри стиснул зубы, впиваясь ногтями здоровой руки в подлокотник кресла, отгоняя голос. Но онемение в пальцах левой руки усилилось, напоминая о том, как близко он был к грани.

Джайна не села. Она подошла к высокому окну, выходившему на заснеженный внутренний двор Хогвартса. За прошедшую неделю зима полностью вступила в свои права, укутав замок белым саваном. Она стояла спиной к комнате, глядя на падающие снежинки, ее силуэт на фоне серого неба казался хрупким, почти неземным. Правая рука в перчатке была плотно прижата к боку, но Гарри видел едва заметную дрожь в ее плечах. Он чувствовал ее через Узы – глухую, изматывающую усталость, которая была глубже физической. Это была усталость души, израненной потерями, предательствами и теперь – страхом. Страхом перед ним. Страхом перед собой. Страхом перед сном. Он знал, что она почти не спит – ночи были наполнены кошмарами, где смешивались рев драконов, треск ее собственного льда и его глаза, горящие мертвенно-голубым огнем. Во сне она снова и снова видела Артаса, но теперь у него было лицо Гарри.

Рон, Гермиона, Фред и Джордж сидели на диване и креслах вокруг, стараясь вести себя как обычно, но напряжение висело в воздухе.

— Ну что, полегче? — осторожно спросил Рон, нарушая тишину. Он старался не смотреть на перевязанную руку Гарри. — Травля вроде прекратилась. Совсем. Даже Малфой сегодня молчал как рыба. Говорят, он теперь тебя, Гарри, побаивается. Рассказывал своим, что ты на арене выглядел… ну… страшно. Как демон какой-то.

Гарри мрачно усмехнулся.

— Отличный комплимент.

— Может, и не комплимент, — пожал плечами Рон. — Но лучше уж так, чем как раньше. Теперь они все вас боятся. И ее тоже, — он кивнул в сторону Джайны у окна.

Гермиона отложила книгу, которую читала – толстый том с обтрепанной обложкой «Тайны темнейших искусств». Ее лицо было бледным, под глазами залегли тени – она тоже плохо спала, пытаясь найти ответы.

— Я… я нашла еще кое-что про Узы Крови, — сказала она тихо, ее голос дрожал от волнения и страха. — В очень старых текстах. Говорится, что сильный эмоциональный шок, особенно связанный с болью и близостью смерти, может… трансформировать их. Углубить связь. Сделать ее… симбиотической. Но это… это крайне опасно. Узы начинают питаться не только болью, но и самой жизненной силой, магией… особенно если одна из сторон… нестабильна. Или если есть внешний источник… темной энергии. — Она посмотрела на Гарри с нескрываемой тревогой. — Если потерять контроль над эмоциями, над магией… связь может… поглотить одного из вас. Или обоих. Превратить во что-то… иное.

— Мы знаем, Гермиона, — голос Джайны прозвучал от окна, тихий, но твердый, как лед. Она не обернулась. — Это уже почти случилось. Там. На арене.

В комнате повисла тяжелая тишина. Даже близнецы перестали переглядываться. Все понимали, о чем она говорит – о том моменте, когда Гарри едва не поддался ледяному безумию.

— Но вы справились! — попытался подбодрить их Фред, хотя его голос звучал неуверенно. — Вы выжили! И Седрик всем рассказывает, как вы его спасли! Теперь вы герои! Настоящие!

Джайна медленно повернулась от окна. Ее лицо было непроницаемой маской, но в глазах плескалась такая горечь, что у Гарри заныло сердце.

— Герои, — повторила она тихо, и в ее голосе прозвучала бездна усталости и цинизма. — Герои не истекают кровью на потеху толпе, Уизли. Герои не борются с тьмой внутри себя каждую секунду. Герои не боятся заснуть, потому что знают, какие кошмары их ждут. Мы не герои. Мы… — она запнулась, ища слово, — …выжившие. Пока.

Она посмотрела на Гарри, и их взгляды встретились. Стена между ними была все еще там, но в этот момент он увидел в ее глазах не страх перед ним, а отражение своей собственной боли, своего собственного страха. Они были в одной лодке, посреди ледяного океана, и берега не было видно.

Тишина снова окутала гостиную, тяжелая и гнетущая. Огонь в камине трещал, но не мог разогнать холод, поселившийся в их душах.

***

Позже вечером, когда Рон и Гермиона ушли готовиться к занятиям (Гермиона была полна решимости найти способ помочь, даже если Гарри и Джайна пока не были готовы это принять), а близнецы отправились испытывать новые шутихи в пустом коридоре, в гостиной воцарилась тишина. Только треск дров в камине нарушал ее. Гарри сидел в кресле, глядя на огонь, но видя перед собой всполохи драконьего пламени и треск черного льда. Джайна все так же стояла у окна, глядя на заснеженный двор, где лунный свет серебрил сугробы.

Они не разговаривали. Слова казались ненужными, бессильными перед лицом того, что они пережили и что чувствовали через Узы – смесь боли, страха, усталости и этой странной, пугающей связи, которая стала одновременно глубже и опаснее. Он чувствовал ее настороженность, ее возведенные стены. Она чувствовала его борьбу с холодом, его отчаяние. Молчание было безопаснее.

Но именно в этой тишине до них донесся отдаленный смех и обрывки разговоров из коридора – старшекурсники обсуждали предстоящее событие, которое казалось Гарри чем-то из другой жизни.

— Я слышал… — начал он неуверенно, нарушая тишину. Голос прозвучал непривычно громко. — Говорят… скоро Святочный Бал.

Джайна медленно повернулась от окна. В ее глазах отразился лунный свет, делая их похожими на осколки льда.

— Бал? — переспросила она. В ее голосе не было удивления, скорее, недоумение. — Танцы? Музыка? После… всего этого? Кажется неуместным.

Гарри пожал плечами, поморщившись от боли в ребрах.

— Это традиция Турнира. Всегда так было. — Он отвел взгляд, чувствуя, как щеки начинают гореть. — И… чемпионы открывают бал. Первым танцем.

Он не смотрел на нее, но почувствовал, как она напряглась. Танцевать. Вместе. На глазах у всего замка. В пределах двух метров. Мысль была одновременно абсурдной и… пугающей. Это означало близость. Не ту вынужденную, спаянную болью и страхом, а другую – публичную, ритуальную, почти интимную.

Джайна издала звук, похожий на короткий, горький смешок.

— Танцевать? Мы? Поттер, ты серьезно? Во-первых, я не танцую вальсы в школьных залах. Во-вторых… — она сделала паузу, и Узы донесли ее истинную мысль, полную сарказма и самозащиты, — …я бы предпочла снова встретиться с Хвосторгой, чем танцевать с тобой перед всеми этими… зрителями.

Ее слова были колкими, как всегда, но Гарри уловил в них нечто большее. Не просто отказ, а страх. Страх перед близостью, перед тем, что танец заставит их снова почувствовать эту опасную связь слишком остро, слишком публично.

— Думаю, у нас нет выбора, — сказал он тихо, глядя на свои перевязанные руки. — Мы чемпионы. Связанные чемпионы. Нам придется.

Она снова отвернулась к окну. Долгое молчание. Потом она произнесла, голос был тихим, почти безразличным:

— Что ж. По крайней мере, это будет еще одно шоу для них. — Но сквозь ее ледяную стену до Гарри донесся слабый, едва уловимый отголосок другой мысли, неожиданной, почти запретной: «Может быть… на один вечер… можно будет забыть о драконах… об Артасе… о льде… Просто… танец?.. Нет. Глупости.»

Он не стал ничего отвечать. Мысль о бале, о музыке, о танцах казалась нелепой, почти кощунственной на фоне их ран, их страхов, их проклятия. Но где-то глубоко внутри, под слоем льда и боли, шевельнулось что-то еще. Слабый, дрожащий огонек надежды на… нормальность? Хотя бы на иллюзию нормальности. На один вечер. Возможно.

Но потом он вспомнил шепот пустоты, вспомнил голубой лед в своих глазах, вспомнил ужас на ее лице. И огонек погас, оставив после себя лишь холодный пепел. Бал будет еще одним испытанием. Возможно, более коварным, чем драконы.

***

Дни после первого испытания тянулись серой, монотонной чередой, похожей на затяжной зимний туман. Занятия казались бессмысленными, разговоры – пустыми. Хогвартс все еще приходил в себя, переваривая ужас увиденного. Гарри и Джайна старались как можно меньше бывать на людях, но даже гриффиндорская гостиная, несмотря на сочувствие друзей, начинала давить своей теснотой, своими молчаливыми взглядами, в которых смешивались жалость, страх и неловкое любопытство.

После обеда, не в силах больше выносить эту атмосферу, они вышли во двор. Морозный воздух обжигал легкие, снег хрустел под ногами с приятной резкостью. Холод снаружи, как ни странно, немного усмирял лед внутри Гарри, отвлекал от навязчивого шепота пустоты. Джайна шла рядом, закутавшись в мантию, ее бледное лицо казалось почти прозрачным на фоне белого снега. Она смотрела вдаль, туда, где за заснеженными деревьями смутно угадывались очертания пустой арены и разобранного шатра чемпионов – немые свидетели их недавнего кошмара.

Они не разговаривали. Тишина между ними была привычной, но сегодня она была менее враждебной, наполненной общей усталостью и тенью того странного понимания, что зародилось после разговора с Дамблдором и Грюмом. Они оба знали, что стоят перед лицом чего-то большего, чем Турнир, большего, чем их проклятие.

Они не сразу заметили две фигуры, приближающиеся к ним по заснеженной тропинке. Флёр Делакур и Виктор Крам. Они шли вместе, что само по себе было необычно. Флёр, закутанная в элегантную голубую мантию и серебристый шарф, выглядела напряженной, ее обычная неземная красота была тронута тенью пережитого. Крам, как всегда, был мрачен и неразговорчив, но в его суровом лице не было враждебности.

Они остановились в нескольких шагах от Гарри и Джайны. Возникла неловкая пауза. Первой заговорила Флёр, ее голос, обычно мелодичный, слегка дрожал, а французский акцент стал заметнее.

— Поттер. Мадемуазель Праудмур, — она теребила край своего шарфа, избегая прямого взгляда. — Мы… Виктор и я… мы ‘отели сказать… То, что произошло на арене… Это было… — она с трудом подобрала слово, — …épouvantable. Ужасно. И… incroyable. Невероятно.

Гарри удивленно поднял брови. Он ожидал чего угодно – холодного безразличия, может быть, даже злорадства – но не этого. Джайна повернула голову, ее синие глаза настороженно изучали Флёр, потом Крама.

— Мы не выбирали сражаться с двумя драконами, Делакур, — сказала она тихо, ее голос был ровным, но хриплым от усталости и недоверия.

— Мы знаем, — неожиданно басовито произнес Крам, делая шаг вперед. Его темные глаза серьезно смотрели на них. — Мы видели. Это была не честная битва. Это была подстава. Ловушка. И вы… вы вышли из нее. Живыми. — Он кивнул в сторону больничного крыла. — И Диггори… он тоже жив. Благодаря вам.

Флёр решительно шагнула ближе, ее взгляд наконец встретился с их взглядами, и в нем не было и следа вейловского очарования – только искреннее потрясение и что-то похожее на уважение.

— Я… я боялась за вас, — призналась она тише. — Когда вас… разорвало… эта боль… Я видела ваши лица. А потом… лед… кровь… Я думала, вы не выживете. Но вы выжили. Вы сражались… вместе. — Она посмотрела прямо на Джайну. — Ты… ты очень сильная. Твоя магия… она другая. Не такая, как у нас. Но она… мощная. Как у воина. Я… я ошибалась насчет тебя.

Джайна замерла. Гарри почувствовал через Узы ее шок, смешанный с глубоко укоренившимся цинизмом. «Сильная? Или просто сломанная настолько, что уже не боюсь боли? Она жалеет меня? Или боится?» Но слова Флёр, ее искренность, пробили крошечную брешь в ее ледяной броне. Она медленно кивнула, ее ответ был сдержанным, но уже не враждебным.

— Спасибо, Делакур. Мы… делали то, что должны были. Чтобы выжить.

Крам перевел взгляд на Гарри. Его лицо оставалось суровым, но в глубине темных глаз мелькнул огонек понимания. Он видел не только Мальчика-Который-Выжил, не только соперника. Он видел того, кто столкнулся с тьмой и едва не поддался ей.

— Ты бился, Поттер, — сказал он глухо. — Не как мальчишка. Как солдат. Я видел твой… холод. Это опасно. Но ты устоял. — Он неожиданно протянул свою большую, мозолистую руку. — Уважаю.

Гарри, после секундного замешательства, пожал ее. Рукопожатие было крепким, твердым. В нем не было враждебности, не было снисхождения. Только признание. Признание того, что они оба прошли через ад, пусть и разный.

Флёр и Крам кивнули им еще раз и, не говоря больше ни слова, развернулись и пошли обратно к замку, оставив Гарри и Джайну одних посреди заснеженного двора.

Тишина, опустившаяся на них, была другой. Гарри посмотрел на Джайну. Ее лицо было все таким же бледным и непроницаемым, но он почувствовал через Узы – слабую, едва заметную рябь на поверхности ее ледяного озера. Удивление. Смущение. И крошечную, почти неуловимую искру… тепла? Не к нему. К самой ситуации. Осознание того, что даже в этом враждебном мире, даже среди соперников, можно найти неожиданное понимание, неожиданное уважение.

«Они не враги» — подумал Гарри, и на этот раз он почти был уверен, что ее молчание означает согласие.

Это не изменило их положения. Это не отменило проклятия, не убрало холод, не разрушило стену между ними. Но это был еще один крошечный просвет в окружающей их тьме. Доказательство того, что они не абсолютно одни в своей борьбе.

***

Прошло еще несколько дней. Физические раны медленно затягивались под неусыпным контролем мадам Помфри, но шрамы внутренние оставались открытыми, кровоточащими. Гарри все чаще ловил себя на том, что прислушивается к шепоту пустоты, а контроль над холодом давался все труднее, особенно ночью. Джайна почти перестала разговаривать, погрузившись в мрачное молчание, ее ледяные стены стали выше и толще, чем когда-либо. Но Узы Крови никуда не делись. Они гудели между ними постоянно, теперь уже не только болью или страхом, но и этой странной, пугающей глубиной, открывшейся после ритуала и арены.

Именно Джайна нарушила молчание. Она нашла Гарри в библиотеке, где он безуспешно пытался сосредоточиться на домашнем задании по Трансфигурации. Ее лицо было решительным, но под решимостью скрывалась плохо замаскированная тревога.

— Нам нужно поговорить, Поттер. Не здесь.

Они оказались в том самом заброшенном классе на седьмом этаже, где когда-то пытались тренироваться. Пыль лежала толстым слоем, разбитое астрономическое оборудование загораживало окна, создавая гнетущий полумрак. Гермиона, которую Джайна попросила присутствовать («На всякий случай», — бросила она коротко), стояла у двери, сжимая в руках палочку и толстый справочник по Защитным Чарам. Ее лицо было бледным от беспокойства.

Джайна встала посреди комнаты, повернувшись к Гарри. Ее раненое плечо все еще было перевязано, движения были скованными. Правая рука в перчатке была сжата в кулак.

— Узы изменились, — начала она без предисловий. Голос был ровным, почти механическим, но Гарри чувствовал через связь ее внутреннюю дрожь. — Дамблдор прав. Это больше не просто цепь. Это… канал. После ритуала… и того, что было на арене… я почувствовала это. Твою волю, когда ты держал щит. И моя магия… отозвалась. Я хочу понять, как это работает. И как это контролировать. Прежде чем оно начнет контролировать нас.

Гарри кивнул, хотя сердце упало. Лед внутри него зашевелился, протестуя. Шепот стал громче: «Не надо. Она боится тебя. Она хочет запереть твою силу. Не позволяй ей…» Он с силой отогнал голос.

— Что… что ты хочешь сделать?

— Я попробую передать немного силы через Узы, — сказала она, и ее голос чуть дрогнул. — Не атакующее заклинание. Что-то простое. Исцеляющее. На твою руку. — Она кивнула на его левую, все еще замороженную руку. — Просто чтобы… почувствовать поток. Понять механизм.

Она подняла здоровую левую руку. Пальцы засветились мягким, золотистым светом – не ее привычным ледяным, а теплым, как свет Надежды в ее родном мире. Магия была слабой, дрожащей, но чистой.

— Сосредоточься на связи, Гарри. Не сопротивляйся. Просто… прими.

Она закрыла глаза, губы беззвучно зашевелились, произнося слова на незнакомом языке. Гарри почувствовал, как Узы Крови натянулись, завибрировали. Теплая, слабая волна энергии потекла по ним от нее к нему. Она коснулась его замороженной руки, и на мгновение боль отступила, сменившись приятным покалыванием. Он удивленно посмотрел на свою руку – иней на бинтах начал таять. Это работало.

А потом все рухнуло.

Выражение лица Джайны исказилось ужасом. Ее глаза распахнулись, но зрачки расширились, заполнив всю радужку чернотой. Золотистый свет в ее руке погас, сменившись вспышкой ледяного, мертвенно-голубого пламени – того самого, что он видел в своих кошмарах. Через Узы хлынул неконтролируемый поток – не исцеляющая сила, а ее глубинный, первобытный ужас, ее незаживающая травма.

Гарри захлебнулся этим потоком. Перед его глазами встали видения, наложенные на пыльный класс: Ледяная Корона, уходящая в заснеженное небо; трон из черного льда; и фигура на нем – Артас. Но он смотрел глазами Джайны, он слышал его голос, искаженный эхом и холодом, шепчущий не Гарри, а ей: «Ты снова потерпела неудачу, Джайна. Ты не спасла меня. Ты не спасешь и его. Он станет мной. Ты сама сделаешь его мной. Твоя близость – это проклятие…»

— НЕТ! — Джайна закричала, отшатываясь назад. Ледяное пламя вырвалось из ее руки неконтроруемым потоком, ударив по стенам, по столам. Воздух в классе мгновенно замерз, температура упала ниже нуля. Пыль на полу превратилась в лед, окна покрылись толстой коркой инея.

Гарри отбросило взрывной волной холода. Он ударился о стену, боль в ребрах вспыхнула с новой силой. Но хуже было другое. Ее ужас, ее отчаяние, переданные через Узы с удесятеренной силой, ударили по его собственному льду. Тот взревел в ответ, вырываясь из-под контроля. Черный иней мгновенно покрыл его левую руку, пополз по груди, к сердцу. Дыхание перехватило, мир перед глазами начал меркнуть, затягиваясь голубой дымкой. Шепот бездны превратился в триумфальный хохот.

— Джайна, прекрати! Гарри! — Гермиона, отброшенная к двери ледяной волной, подняла палочку, ее голос дрожал от ужаса. — Фините Инкантатем!

Заклинание ударило в центр ледяной бури, но лишь слегка ослабило ее. Джайна рухнула на колени, сотрясаясь от рыданий, ее правая рука в перчатке беспомощно сжимала и разжимала кулак. Перчатка треснула от мороза, обнажая почерневшие, обмороженные пальцы. Кровь из старых ран смешалась со свежей, капая на ледяной пол.

Гарри задыхался, чувствуя, как холод подбирается к сердцу. Он видел перед собой ее лицо – искаженное ужасом и болью. Он видел отражение Артаса в ее глазах. И он понял – она права. Их связь, их близость пробуждала тьму.

Но он не мог сдаться. Не мог позволить этому победить. Он дополз до нее на четвереньках, превозмогая боль и ледяные оковы. Его здоровая рука нашла ее запястье – ледяное, дрожащее.

— Джайна… — прохрипел он, его собственный голос был почти неузнаваем из-за холода. — Это… не ты. Это… воспоминания. Страх. Не он.

Он посмотрел ей в глаза, пытаясь пробиться сквозь пелену ужаса.

— И я… я не он. Слышишь? Я буду бороться.

Он послал через Узы не силу, не тепло – у него их почти не осталось. Он послал свою волю. Упрямую, отчаянную волю к жизни. К тому, чтобы остаться собой.

Ледяная буря в классе начала стихать. Голубое пламя в глазах Джайны погасло, оставив после себя лишь пустоту и слезы, которые тут же замерзали на щеках. Черный иней на теле Гарри перестал расти, но холод остался, глубоко внутри.

Она посмотрела на него – на его лицо, тронутое инеем, на его глаза, где зеленый цвет отчаянно боролся с голубым.

— Я… я не могу… — прошептала она, ее голос был сломан. — Каждый раз… когда я пытаюсь… помочь… прикоснуться… он возвращается. Через тебя. Через Узы. Мы… мы опасны друг для друга, Гарри.

Гермиона подбежала к ним, ее лицо было белым, как полотно.

— Она права, Гарри! Вам нельзя этого делать! Этот эксперимент… он чуть не убил вас обоих! Узы слишком нестабильны! Эта связь… она может вас уничтожить!

Джайна попыталась отстраниться, вырвать руку, но Гарри удержал ее. Его хватка была слабой, но упрямой.

— Нет, — сказал он, глядя ей в глаза. — Мы найдем способ. Мы должны. Иначе… иначе они победят. Тот, кто это сделал. И тот, кто ждет меня в конце пути.

Она не ответила. Лишь смотрела на него своими опустошенными глазами. Но ее пальцы, холодные и дрожащие, едва заметно сжали его руку в ответ. Это не было доверием. Это не было надеждой. Это было лишь признанием – они в этом вместе. До самого конца. Каким бы он ни был.

Глава 21. Шрамы и шёпот надежды

На следующий день после кровавой бани на арене Гарри и Джайна, проигнорировав настоятельные рекомендации мадам Помфри оставаться в постели, направились в больничное крыло. Коридоры Хогвартса все еще были пропитаны тяжелой тишиной и запахом страха, но теперь к нему примешивался острый, стерильный запах зелий, доносившийся из лазарета. Их шаги эхом отдавались от каменных стен, подчеркивая их одиночество посреди притихшего замка. Гарри двигался с трудом, каждый шаг отзывался болью в ребрах и спине, а левая рука под мантией была холодной и почти чужой, несмотря на толстые слои бинтов. Джайна шла рядом, ее движения были скованными, она явно берегла раненое плечо и колено, а правая рука в перчатке была неподвижна. Узы Крови между ними не кричали от боли, как на арене, но тихо гудели — глубокая, постоянная вибрация, напоминающая о перенесенной агонии и той опасной, не до конца понятой связи, что теперь их объединяла.

Больничное крыло было непривычно тихим, но наполненным напряжением. Мадам Помфри, с поджатыми губами и хмурым взглядом, суетилась у кровати Седрика Диггори. Его нога, от бедра до колена, была покрыта толстым слоем заживляющей пасты и тугими бинтами — рваные раны от когтей Огненного Шара затягивались медленно. Седрик выглядел бледным, измученным, но когда он увидел вошедших Гарри и Джайну, его глаза загорелись искренним, теплым светом.

— Гарри! Джайна! — он улыбнулся, пытаясь приподняться на подушках, но тут же поморщился от боли. Мадам Помфри строго зыркнула на него. — Рад вас видеть. Целыми. Ну… почти целыми.

Гарри подошел к кровати и опустился на стул, стараясь не показывать, как ему больно двигаться. Он выдавил слабую улыбку.

— Мы тоже рады, что ты… в порядке, Седрик. Мы волновались.

Джайна осталась стоять чуть поодаль, у изножья кровати. Ее обычная ледяная маска была на месте, но взгляд, которым она смотрела на Седрика, был лишен враждебности — скорее, настороженное, анализирующее любопытство. Гарри почувствовал через Узы ее удивление — она, похоже, ожидала увидеть если не враждебность, то хотя бы обиду со стороны второго чемпиона Хогвартса, которого они втянули в свою бойню.

— В порядке? Ну, буду, — Седрик невесело усмехнулся, кивнув на свою ногу. — Благодаря вам. Я серьезно. — Он посмотрел на них по очереди, его взгляд был прямым и честным. — Там, на арене… это был ад. Если бы не твой ледяной щит, Джайна… тот первый удар Огненного Шара пришелся бы прямо в меня. А потом… твой Конфундус, Гарри… нет, не Конфундус… тот лед… он дал мне секунду, чтобы укрыться. И ты вытащил ее, — он кивнул на Джайну. — Вы… вы действовали как команда. Настоящая. Пусть и… странная.

Слово «команда» заставило Джайну едва заметно напрячься. Гарри почувствовал укол ее циничной мысли через Узы: «Команда смертников, связанных проклятием.» Но вслух она сказала лишь:

— Мы не могли оставить тебя там, Диггори. Никто не заслуживал того, что устроили организаторы.

Ее голос был тихим, хриплым, но в нем не было льда. Скорее, глубокая, выстраданная усталость.

Седрик кивнул, его взгляд стал серьезнее.

— Я знаю. Это было неправильно. Подло. Бросить нас троих на двух драконов… Я до сих пор не понимаю, как мы выжили. — Он помолчал, потом добавил тише, глядя на их перевязанные руки, на бледные лица. — Я говорил со своими ребятами. Сказал им, чтобы прекратили эту чушь со значками и травлей. Сказал, что вы не мошенники, а жертвы в этой истории не меньше моего. Что вы сражались там… за всех нас. Не все сразу поняли, но… думаю, скоро поймут.

Гарри почувствовал, как внутри разливается неожиданное тепло, немного растапливая лед вокруг сердца. Он посмотрел на Джайну. Она молчала, но ее стена дрогнула. Он ощутил через Узы ее сложную реакцию: удивление, недоверие, смешанное с чем-то похожим на… признательность? Не ему. Седрику. Его порядочности. Его простому человеческому поступку.

— Кстати, Флёр и Крам заходили утром, — добавил Седрик, чуть улыбнувшись. — Передавали вам… ну, не то чтобы приветы, но… уважение. Флёр сказала, что твоя магия, Джайна, «пугающая, но великолепная». А Крам просто буркнул что-то про то, что ты, Гарри, «имеешь стальные… ну, ты понял». Думаю, это высшая похвала в его словаре. Они тоже считают, что это была подстава.

Гарри не смог сдержать слабой улыбки. Даже Крам. Джайна тоже едва заметно изогнула губы — не улыбка, но уже не ледяная маска. Гарри почувствовал, как ее стена опустилась еще на миллиметр. Крошечный просвет.

— Мистер Диггори, достаточно разговоров! — вмешалась мадам Помфри, возвращаясь с пузырьками зелий. — Вам нужен покой! А вам двоим, — она строго посмотрела на Гарри и Джайну, — тоже пора отдыхать! И никаких магических экспериментов! — добавила она многозначительно, глядя на перевязанную руку Гарри и перчатку Джайны.

Им пришлось уйти. Когда они вышли из больничного крыла, слова Седрика все еще звучали в ушах. Это не решало их проблем. Не отменяло проклятия. Не убирало холода и страха. Но это был… лучик. Слабый, дрожащий луч света в окружающей их тьме. Доказательство того, что даже в аду можно найти порядочность и, возможно, даже уважение. И это давало крошечную, хрупкую, но отчаянно необходимую надежду.

***

К концу недели Хогвартс, словно очнувшись от летаргического сна, вызванного шоком после первого испытания, погрузился в новую лихорадку — предвкушение Святочного Бала. Тяжелая тишина сменилась возбужденным шепотом, коридоры заполнились стайками хихикающих девчонок, обсуждающих платья и прически, и группами парней, неуклюже пытающихся набраться смелости для приглашения. Казалось, замок отчаянно пытался забыть кровь, огонь и лед арены, спрятавшись за мишурой праздника. Для Гарри и Джайны эта внезапная смена настроения казалась гротескной, почти оскорбительной.

Гриффиндорская гостиная гудела, как растревоженный улей. Рон, красный как рак, то и дело запинался, пытаясь сформулировать приглашение для какой-нибудь «не слишком страшной» девушки, и получал лишь сочувственные вздохи от Гермионы, которая с головой ушла в очередной толстый том («Этикет и традиции магических балов: Полное руководство»), делая вид, что ей совершенно все равно. Близнецы Уизли вовсю потешались над всеобщим ажиотажем, принимая ставки на то, кто кого пригласит, и предлагая свои новые «Любовные зелья мгновенного действия» (с непредсказуемыми побочными эффектами).

Гарри сидел в своем обычном кресле у камина, отрешенно глядя на пляшущие языки пламени. Его тело все еще ныло, холод под левой повязкой стал привычным, но неприятным фоном, а шепот пустоты не умолкал. Мысль о Святочном Бале вызывала у него смесь тошноты и глухого раздражения. Танцы? Музыка? После того, как он едва не превратился в ледяное чудовище? После того, как Джайна чуть не умерла у него на руках? Но правила Турнира были неумолимы. Чемпионы открывают бал. Он бросил быстрый, почти неосознанный взгляд на Джайну.

Она стояла у окна, как и часто в последние дни, глядя на заснеженный двор. Ее неподвижность была обманчива — он чувствовал через Узы ее внутреннее напряжение, словно туго сжатую пружину. Она выглядела отстраненной, почти нереальной в сером свете дня, ее белые волосы казались серебряными нитями, упавшими с луны. «Сильная, как воин,» — вспомнил он слова Флёр. Да, сильная. И сломанная. И невероятно одинокая, несмотря на то, что он был постоянно рядом. Мысль о том, чтобы пригласить ее на бал — не потому, что он хотел, а потому, что должен — казалась дикой, нелепой.

— Ну что, Гарри? Придумал, кого осчастливишь? — Рон плюхнулся в соседнее кресло, прерывая его мысли. Уши у Рона пылали, выдавая его собственное смущение. — Время идет, знаешь ли. Чемпионы и все такое… первый танец…

— Знаю, Рон, — буркнул Гарри, чувствуя, как против воли краснеет. Он снова посмотрел на Джайну, и внезапное, простое осознание ударило его, как обухом по голове. Узы. Проклятая двухметровая дистанция. Он не мог пригласить Чжоу Чанг, о которой украдкой думал. Он не мог пригласить вообще никого. Кроме нее. И она… она тоже была заперта с ним. В этой невидимой клетке.

Джайна резко обернулась от окна, словно услышав его мысли или почувствовав его взгляд через Узы. Ее брови сошлись на переносице.

— Что? — спросила она. Голос был холоднее обычного, в нем слышалось откровенное раздражение.

Гарри почувствовал себя полным идиотом. Он прокашлялся.

— Э-э… Святочный Бал. Ну, ты знаешь. — Он махнул рукой в сторону оживленной гостиной. — Чемпионы… должны танцевать первыми. И… учитывая… ну… — он замялся, не зная, как сказать это, не прозвучав по-идиотски.

Ее глаза сузились, в них мелькнуло понимание, а затем — вспышка ледяного сарказма.

— А, так вот оно что, — протянула она медленно. — Ты только сейчас понял, Поттер? Что из-за этого… — она неопределенно ткнула пальцем в пространство между ними, — …мы обречены быть парой по умолчанию на этом вашем… празднике жизни? Какая проницательность.

Ее слова больно хлестнули. Он почувствовал через Узы ее горечь, ее унижение от этой ситуации, от этой вынужденной близости, которая теперь выставлялась на всеобщее обозрение в самом нелепом виде.

— Похоже на то, — пробормотал он, отводя взгляд.

— Я не танцую, Поттер, — отрезала она жестко. — Никогда не любила балы. Особенно школьные. И уж точно я не собираюсь кружиться с тобой в вальсе перед всем этим сбродом, который еще вчера желал нам сгореть заживо.

— Но вам придется! — вмешался Рон, который с любопытством прислушивался к их разговору. Он ухмыльнулся, не до конца понимая всю глубину их драмы. — Вы же чемпионы! Не можете просто стоять в углу! Представляете картину: Джайна пытается уйти пообщаться с Крамом, а Гарри, как на привязи, тащится за ней через весь зал! Вот потеха будет!

Джайна метнула на Рона такой взгляд, что тот поперхнулся и съежился. Но Гермиона, отложив книгу, решилась вмешаться.

— Рон, не говори глупостей! — строго сказала она, потом повернулась к Джайне, ее голос стал мягче. — Джайна, Гарри прав. Это традиция, и от вас будут ждать участия. И… может быть, Рон, при всей его бестактности, в чем-то прав? Может, вам стоит… попытаться? Не ради них, — она кивнула на гостиную, — а ради себя? Сделать что-то… нормальное? Хотя бы на один вечер?

— «Нормальное»? — Джайна издала короткий, сухой смешок, лишенный веселья. Она посмотрела на Гарри, и он увидел в ее глазах не только сарказм, но и глубоко запрятанный страх. — «Нормально» — это не про нас, Грейнджер. Не после драконов. Не после… — она осеклась, но он понял — не после льда. Не после того, что она видела в нем. Узы донесли ее кричащую мысль: «Ты не понимаешь! Близость опасна! Особенно с ним! Танец… это слишком близко!»

Гарри встретил ее испуганный, почти отчаянный взгляд. Он видел ее страх, чувствовал его как свой собственный. Но он также чувствовал усталость от этой вечной обороны, от этих стен.

— Я понимаю, — сказал он тихо, и его голос был на удивление твердым. Узы передали не только слова, но и его собственную боль, его собственную борьбу: «Я понимаю больше, чем ты думаешь, Джайна. Я тоже боюсь. Боюсь того, что внутри меня. Боюсь причинить тебе боль. Но мы не можем вечно прятаться. Мы должны жить. Хотя бы пытаться.»

Она смотрела на него долгую секунду, ее дыхание было прерывистым. Ее стена не рухнула, но она колебалась. Он видел борьбу в ее глазах — страх против усталости, гордость против отчаянного желания хотя бы на миг почувствовать себя… не проклятой.

Наконец, она отвернулась, глядя в огонь.

— Ладно, Поттер, — буркнула она так тихо, что ее едва было слышно. — Один танец. Традиции ради. Но если ты наступишь мне на ногу… я не буду замораживать твои ботинки. Я заморожу тебя целиком.

Это была угроза, но в ней слышалась не злость, а… уступка? Крошечный, почти невозможный шаг навстречу. Гарри почувствовал, как напряжение в его груди немного ослабло. Он кивнул, пряча тень улыбки.

— Договорились.

Один танец. В их ситуации это было почти как объявление войны. Или… начало чего-то другого? Он не знал. Знал только, что этот бал будет еще одним испытанием на прочность их хрупкой, проклятой связи.

***

Позже, когда большинство гриффиндорцев разошлись по спальням, утомленные предпраздничной суетой, у камина остались только они четверо. Огонь отбрасывал длинные, пляшущие тени на стены, создавая иллюзию уюта, которая резко контрастировала с напряжением, висевшим в воздухе. Гарри смотрел в огонь, пытаясь согреть внутренний холод теплом пламени, но безуспешно. Джайна сидела в кресле напротив, неподвижно, как ледяная статуя, но ее пальцы (те, что были видны из-под перчатки) нервно теребили край мантии. Рон и Гермиона сидели на диване, обмениваясь встревоженными взглядами.

— Гарри, — начал Рон тихо, нарушая молчание. Он смотрел на левую руку друга, скрытую под мантией, и его голос был полон беспокойства. — Тот лед… на арене… и потом… в классе… Ты уверен, что сможешь это… контролировать? Оно выглядело… страшно.

Гарри медленно поднял голову. Он увидел искреннюю тревогу в глазах Рона, и это было хуже, чем насмешки.

— Я должен, Рон, — сказал он глухо. Голос дрогнул, выдавая его собственный страх. — Другого выхода нет. Если я не смогу… оно победит. Заберет меня.

Шепот пустоты внутри согласно зашипел.

Гермиона отложила книгу. Ее лицо было бледным, глаза серьезными.

— Но это так опасно, Гарри! И для Джайны тоже! Тот эксперимент в классе… — она посмотрела на Джайну с сочувствием, — …он показал, насколько нестабильна ваша связь. Джайна, ты… ты не должна винить себя. Это не твоя вина. Это проклятие…

— Хватит, Грейнджер, — резко оборвала ее Джайна, поднимая голову. Ее голос был холоден, как лед, но под ним слышалась дрожь. — Не надо говорить обо мне так, будто меня здесь нет или я ребенок, которого нужно утешать. Я знаю, что произошло. Я потеряла контроль. Мой страх… он чуть не спровоцировал… худшее. — Она сжала кулаки, ее взгляд метнулся к Гарри, и Узы донесли ее мысль, полную горечи и самобичевания: «Это моя вина. Я разбудила это в нем. Я снова разрушаю того, кто рядом.»

— Это не твоя вина, Джайна, — твердо сказал Гарри, встречая ее взгляд. Он видел ее боль, ее страх, и это придавало ему сил бороться со своим собственным холодом. — Это не ты. И не я. Это Узы. Это проклятие. И тот, кто стоит за ним. Мы оба в этом. И мы разберемся. Вместе. Мы найдем способ.

Она смотрела на него долгую секунду. Ее синие глаза были темными озерами, в глубине которых все еще бушевала буря. Но ледяная стена снова дрогнула. Он увидел в ее взгляде не согласие, не доверие, но… признание. Признание его упрямства, его отказа сдаваться, даже когда она сама была готова опустить руки. Через Узы он почувствовал ее тихую, почти беззвучную мысль: «Ты не сдаешься… Даже когда я так этого хочу… ради твоей же безопасности… Глупый, отважный мальчишка…» Она ничего не сказала вслух, лишь медленно отвела взгляд, но напряжение в ее плечах немного спало.

Рон, чувствуя неловкость момента, кашлянул и попытался сменить тему, вернувшись к единственной «нормальной» проблеме на повестке дня.

— Ну… раз уж вы теперь официально… э-э… пара для Бала, — он покраснел под изучающим взглядом Джайны, — то… может, вам стоит… ну… потренироваться танцевать? Чтобы… ну… не совсем уж опозориться перед всеми? Чемпионы все-таки…

Гермиона шутливо ткнула его локтем в бок.

— Рон! Не будь таким!

Но потом она улыбнулась Гарри и Джайне — теплой, хоть и немного печальной улыбкой.

— Но, возможно, Рон прав. Не насчет позора, конечно. А насчет… попытки. Это может быть… полезно? Отвлечься? Попробовать что-то… обычное? — Она посмотрела на них с надеждой. — Вы справитесь. Вы всегда справляетесь.

Гарри представил себе, как они неуклюже пытаются танцевать в пустом классе, связанные невидимой цепью, боясь каждого прикосновения, каждого неверного шага, который может снова разбудить лед или ее кошмары. Картина была абсурдной.

Джайна фыркнула.

— Танцевать? С ним? Грейнджер, ты предлагаешь мне добровольную пытку.

Но в ее голосе уже не было прежней ледяной жесткости. Только усталая ирония. И, возможно, крошечная, почти неразличимая нотка… любопытства?

Гарри пожал плечами.

— Может, Гермиона права. Хуже уже не будет. Наверное.

Тишина, повисшая после его слов, была наполнена неловкостью, страхом и тенью чего-то еще — хрупкого, как первый лед на луже, но упрямого. Возможности? Он не знал. Знал только, что впереди Бал. И это будет еще один шаг по канату над пропастью.

***

Прошло еще несколько дней тягучего, напряженного затишья. Идея потренироваться танцевать, поначалу казавшаяся Гарри и Джайне абсурдной, неожиданно обрела сторонников в лице Рона, Гермионы и, разумеется, близнецов Уизли, которые усмотрели в этом неиссякаемый источник для подколок. Под их дружным натиском, Гарри и Джайна, к собственному удивлению, сдались. Вечером, когда большинство студентов разошлись, а в гриффиндорской гостиной остались лишь их самые близкие друзья, Фред и Джордж с энтузиазмом расчистили пространство перед камином.

Огонь весело потрескивал, отбрасывая теплые, пляшущие блики на лица и стены, создавая почти уютную атмосферу, которая странным образом диссонировала с внутренним состоянием двух главных действующих лиц. Гарри стоял посреди импровизированной танцплощадки, чувствуя себя невыносимо неловко. Он поправил мантию, пытаясь скрыть дрожь в левой руке под повязкой. Он никогда не танцевал. Мысль о том, чтобы делать это сейчас, с ней, на глазах у друзей, казалась пыткой.

Джайна стояла напротив, у каминной решетки, скрестив руки на груди. Ее белые волосы были собраны в простой хвост, открывая бледное, усталое лицо. Перчатка на правой руке скрывала обмороженные пальцы, но Гарри видел, как она инстинктивно щадит раненое плечо. В ее позе читалось знакомое сочетание гордости, раздражения и глубоко запрятанной неуверенности.

— Это совершенно нелепо, Поттер, — произнесла она, хотя ее голос был не таким ледяным, как обычно. Скорее, устало-ироничным. — Последний раз я танцевала… — она запнулась, и Гарри почувствовал через Узы острую вспышку боли, мимолетный образ залитого свечами бального зала Лордерона, юного принца с золотыми волосами и голубыми глазами, смеющегося рядом с ней. Воспоминание было таким ярким и болезненным, что она на мгновение прикрыла глаза. — Очень давно. И это был не Хогвартс.

— Я вообще никогда не танцевал, — честно признался Гарри, пожимая плечами. Он чувствовал себя уязвимым под ее изучающим взглядом и любопытными взглядами друзей. — Но Рон прав. Если мы не попробуем хотя бы шагнуть синхронно, это будет катастрофа. Представь себе лицо Малфоя, если я растянусь посреди зала, утащив тебя за собой.

Уголок ее губ чуть дрогнул. Угроза публичного унижения, похоже, была весомым аргументом.

— Хорошо, — вздохнула она. — Но предупреждаю: если ты отдавишь мне ногу, я не отвечаю за сохранность твоих ботинок. Ледяные чары я еще не разучилась применять.

— Принято, — кивнул Гарри, стараясь выглядеть невозмутимо.

— Музыку! — скомандовал Фред, усаживаясь на подлокотник кресла рядом с Джорджем.

— Маэстро, ваш выход! — подхватил Джордж, подмигивая Гермионе.

Гермиона улыбнулась и, взмахнув палочкой, направила ее на старый, заколдованный граммофон в углу. Из него полилась тихая, плавная мелодия вальса — немного старомодная, чуть печальная, но удивительно подходящая к атмосфере момента.

Гарри глубоко вздохнул и шагнул к Джайне. Он неуклюже протянул ей правую, обожженную, но заживающую руку. Она посмотрела на его ладонь, потом ему в глаза. Секунду она колебалась. Гарри почувствовал ее внутреннюю борьбу через Узы: «Слишком близко… Это неправильно… Опасно… Но…» Но она все же сделала шаг навстречу и осторожно вложила свою левую, здоровую руку в его. Ее ладонь была прохладной, почти ледяной, но живой.

Вторая рука Гарри — левая, замороженная, почти бесчувственная — должна была лечь ей на талию. Он замер, не решаясь. Коснуться ее так… после всего…

— Давай, Поттер, не тяни, — пробормотала она, не глядя на него, ее щеки слегка порозовели. — Иначе мы так и простоим тут до утра.

Он осторожно, почти невесомо, коснулся ее талии пальцами левой руки. Он почти не чувствовал прикосновения, но она вздрогнула, словно от удара током. Ее собственная правая рука в перчатке легла ему на плечо — напряженно, неуверенно. Они стояли так близко, что он мог чувствовать слабое тепло, исходящее от нее, смешивающееся с его собственным внутренним холодом.

Они начали двигаться. Неуклюже, не в такт. Гарри повел, но тут же сбился, наступив ей на ногу.

— Ай! Поттер!

— Ой, прости!

Рон фыркнул в кулак. Близнецы захихикали.

— Тише вы! — шикнула на них Гермиона, но сама с трудом сдерживала улыбку.

— Давай еще раз, — пробормотал Гарри, чувствуя, как уши горят. Он снова посмотрел ей в глаза, пытаясь поймать ее взгляд. — Просто… слушай музыку. И… доверься мне? Немного?

Ее взгляд метнулся к нему — удивленный, настороженный. «Довериться? Тебе?» Но что-то в его голосе, в его отчаянной искренности заставило ее кивнуть.

Они попробовали снова. Шаг. Еще шаг. Поворот. Медленно, осторожно. Он вел, она следовала. Ее движения были скованными, непривычными, но в них угадывалась врожденная грация, скрытая под слоями льда и боли. Его шаги были неуклюжими, но он старался — ради нее, ради себя, ради этой нелепой попытки сделать что-то нормальное.

Музыка лилась, заполняя тишину. И постепенно, незаметно для самих себя, они начали находить ритм. Его рука на ее талии стала увереннее, ее рука на его плече — чуть расслабленнее. Они двигались вместе, связанные не только проклятием, но и этой простой, незамысловатой мелодией. Свет камина играл на ее белых волосах, на его растрепанных черных. На мгновение они забыли про раны, про страх, про зрителей.

Были только они, музыка и этот странный, хрупкий момент близости.

Гарри посмотрел на нее — не на ледяную ведьму, не на тень Артаса, а на Джайну. В синеве ее глаз, отражавших пламя камина, он увидел не холод, а глубокую печаль, усталость и… что-то еще. Уязвимость. Ту самую, которую она так тщательно скрывала. Она тоже смотрела на него — не на Мальчика-Который-Выжил, не на сосуд для ледяной тьмы, а на Гарри. Упрямого, неловкого, но отчаянно пытающегося удержаться на свету.

— Ты… не так уж безнадежен в этом, Поттер, — прошептала она, когда музыка начала стихать. Голос был тихим, почти интимным, лишенным сарказма.

— Ты тоже… танцуешь неплохо, — ответил он так же тихо, и улыбка сама собой тронула его губы. Он рискнул послать ей мысль через Узы — не приказ, не просьбу, а простое утверждение: «Видишь? Мы можем. Не только сражаться.»

Она вздрогнула, словно от неожиданного прикосновения. Ее пальцы на его плече чуть сжались, и она быстро отвела взгляд, ее щеки снова залил румянец. Мелодия закончилась. Они замерли на мгновение, все еще стоя близко друг к другу, связанные тишиной и эхом музыки.

Потом раздались аплодисменты. Рон хлопал изо всех сил, Гермиона улыбалась сквозь слезы, близнецы одобрительно присвистывали.

— Ну вот! Совсем другое дело! — воскликнул Рон. — Теперь вы точно не опозорите Гриффиндор на Балу!

Джайна резко отстранилась, разрывая контакт. Магия момента исчезла, оставив после себя неловкость и вернувшийся холод. Она отвернулась к камину, пряча лицо. Но Гарри успел почувствовать ее последнюю мысль, прежде чем стена снова поднялась: «Это было… опасно. Слишком опасно. Но… не ужасно.»

И это было больше, чем он смел ожидать. Шаг был сделан. Хрупкий, неуверенный, но шаг навстречу друг другу посреди их общего ада.

***

Вернувшись в свою комнату после неловкого, но странно трогательного урока танцев, они обнаружили, что она снова изменилась. Стены теперь были не просто серыми камнями — их покрывал мягкий, пульсирующий голубоватый свет, похожий на северное сияние или отсвет магии Джайны, но теплый, успокаивающий. У окна появился небольшой деревянный столик с расставленными на нем шахматными фигурами — явный намек на увлечение Гарри. Камин горел ровно и тихо, отбрасывая длинные, мягкие тени. Комната словно чувствовала их состояние, их хрупкое перемирие, и пыталась создать для них убежище, островок покоя посреди бури.

Гарри медленно стащил мантию, чувствуя, как ноет каждый ушиб, и опустился на свою кровать, глядя в зачарованный потолок, где теперь мерцали не звезды, а те же мягкие голубые переливы. Тело болело, но странное тепло после танца, после ее почти невольной уступки, немного согревало изнутри, борясь с привычным холодом. Он слышал тихое дыхание Джайны, чувствовал ее присутствие рядом — так близко и так невыносимо далеко одновременно.

Она сидела на своей кровати, повернувшись к нему боком, и осторожно снимала перчатку с правой руки. Гарри невольно посмотрел на ее пальцы. Кожа была воспаленной, местами все еще темной от обморожения, но уже без открытых ран — мазь мадам Помфри делала свое дело. Она взяла баночку с зельем и начала медленно, сосредоточенно втирать его в поврежденную кожу. Ее пальцы слегка дрожали — от боли или от воспоминаний, он не знал. Через Узы он чувствовал ее глухую, изматывающую усталость, физическую боль и ту другую, более глубокую рану, которая не заживала — рану прошлого, рану вины, рану страха.

Он смотрел на нее молча несколько долгих минут, слушая треск огня и ее тихое дыхание. Он видел не ледяную ведьму, не грозного Архимага, а просто женщину, запертую в теле подростка, израненную, напуганную, отчаянно пытающуюся удержать контроль над собой и миром, который снова и снова предавал ее.

— Ты думаешь о нем? — вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел подумать. Голос прозвучал тихо, почти беззвучно в уютной тишине комнаты.

Она замерла, ее рука с зельем застыла над пальцами. Она не повернула головы, но он почувствовал через Узы, как ее сердце на мгновение пропустило удар, как холодная волна страха и боли прошла по ее душе. Она знала, о ком он. Не нужно было произносить имя.

— Всегда, — ответила она так же тихо, ее голос был глухим, лишенным интонаций. Она возобновила свои движения, втирая мазь с ожесточенной сосредоточенностью, словно это было самое важное дело на свете.

— Об Артасе, — произнес Гарри мягко, но настойчиво. Он должен был это сказать. Они должны были об этом поговорить. Этот призрак стоял между ними невидимой стеной, более прочной, чем лед.

Она резко втянула воздух, словно от удара. Баночка с зельем выпала из ее дрогнувших пальцев и с тихим стуком покатилась по одеялу. Она не подняла ее. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. Ее синие глаза были темными, почти черными от боли, которую она больше не могла скрывать.

— Да, Поттер. Об Артасе, — ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Я думаю о нем каждый раз, когда смотрю на тебя. Каждый раз, когда чувствую твой… холод через эту проклятую связь. Каждый раз, когда ты делаешь что-то безрассудно-храброе или упрямо-честное. Каждый раз, когда вижу в твоих глазах тень той же тьмы, что поглотила его. — Она замолчала, переводя дыхание, ее грудь тяжело вздымалась. — Я не могу перестать сравнивать. Не могу перестать бояться. Бояться, что история повторится. Что я снова… не смогу спасти. Что я снова стану причиной… падения. Что я потеряю тебя так же, как потеряла его.

Ее признание, вырванное из самой глубины души, ударило по Гарри сильнее любого проклятия. Он увидел ее боль, ее вину, ее отчаяние так ясно, словно они были его собственными. Он сел на кровати, его сердце сжалось от сочувствия и острой, почти невыносимой нежности.

— Джайна… — начал он, но слова казались пустыми. — Я не он.

— Я знаю! — почти выкрикнула она, и в ее голосе прорвались слезы, которые она так долго сдерживала. — Я знаю, что ты не он, Гарри! Ты другой! Упрямый, колючий, временами невыносимый, но… не он. Но страх… он сильнее логики. Он живет во мне. Он отравляет все. Он заставляет меня возводить стены, отталкивать тебя, бояться тебя… бояться за тебя. — Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Я не девочка, Гарри. Мне не четырнадцать. Я была… я прожила жизнь, полную войн, потерь, предательств. Я видела, как рушатся миры и ломаются души. Я держала на руках умирающих друзей. Я сражалась с тем, кого любила больше всего на свете. А теперь… теперь я здесь. В этом юном теле, в этом чужом мире, связана с тобой этим проклятием… и я снова вижу призраков. Я не знаю, как жить с этим. Я не знаю, как отпустить его… или как не дать ему уничтожить и тебя тоже.

Гарри смотрел на нее, сидя на краю их общей, широкой кровати, которую наколдовала комната. Он видел ее так близко — ее дрожащие плечи, белые пряди волос, прилипшие к мокрым щекам, слышал ее сдавленные всхлипы. Расстояние между ними было минимальным, но пропасть ее горя казалась бездонной. Сердце сжималось от сочувствия и острой, почти болезненной нежности, смешанной с его собственным страхом и чувством вины за тот холод, что пугал ее. Он хотел… он отчаянно хотел протянуть руку, коснуться ее плеча, обнять, как-то утешить, показать, что она не одна. Но он боялся. Боялся своей неуклюжести. Боялся ее реакции — оттолкнет ли она его с презрением или ужасом? Боялся той искры, которая могла пробежать между ними прикосновении — не только магической, но и человеческой. Боялся, что его собственное прикосновение будет холодным, что он только усилит ее страх.

Он сжал кулаки, борясь с собой. Потом медленно, нерешительно, он все же протянул руку — свою правую, обожженную, но теплую руку — и очень осторожно коснулся ее плеча, там, где не было раны.

Джайна вздрогнула всем телом, как от удара, и резко подняла голову. Ее лицо, мокрое от слез, было так близко. Синие глаза, полные боли и недоверия, встретились с его зелеными. На мгновение она замерла, словно ожидая удара или ледяного прикосновения.

— Ты не должна проходить через это одна, Джайна, — сказал он тихо, его голос дрогнул, но был твердым. Он не убрал руку, чувствуя ее напряжение под пальцами. — Ты не одна. Я здесь. Прямо здесь. И я никуда не уйду. — Он заставил себя смотреть ей в глаза, пытаясь передать всю искренность, всю решимость, на которую был способен. — Я не Артас. Слышишь меня? Я не он. Я не поддамся этой тьме. Я буду бороться — с холодом внутри, с Волдемортом, с этим проклятием. Ради себя. И ради тебя. Я не прошу тебя забыть прошлое или перестать бояться. Это невозможно. Я просто прошу… не отталкивай меня совсем. Позволь мне быть рядом. Позволь нам… попытаться справиться с этим вместе. Даже если страшно. Особенно если страшно.

Она смотрела на него долгим, изучающим взглядом сквозь пелену слез. Он видел бурю в ее глазах — неверие, страх, сомнение, усталость… но и что-то еще. Искру. Крошечную искорку удивления от его слов, от его прикосновения, от его упрямой веры. Ее стена не рухнула, но она дала трещину. Видимую трещину.

Она медленно отвела взгляд, но не отстранилась от его руки. Ее дыхание стало чуть ровнее. Она провела тыльной стороной ладони по щекам, стирая слезы.

— Ты… ты не понимаешь, Гарри, — прошептала она, голос был хриплым, надломленным. — Дело не только в страхе за тебя. Дело во мне. Эта близость… эта связь… она пугает меня. Я… я не умею быть… слабой. Не умею доверять. После всего… я боюсь снова… привязаться. Боюсь снова почувствовать что-то… и снова это потерять. Или разрушить самой.

Ее слова были тихим, выстраданным признанием ее собственной уязвимости, спрятанной за годами боли и ледяной броней. Гарри почувствовал, как его сердце сжалось еще сильнее.

— Я тоже боюсь, Джайна, — сказал он так же тихо. — Боюсь того, что внутри меня. Боюсь будущего. Боюсь подвести… всех. Тебя. Но… может быть, именно потому, что мы оба боимся… мы сможем помочь друг другу? Не быть одному со своим страхом?

Он осторожно убрал руку с ее плеча, но остался сидеть рядом, не нарушая хрупкого перемирия.

Она долго молчала, глядя на свои руки. Потом медленно кивнула, почти незаметно.

— Может быть, — прошептала она. — Я не знаю. Я ничего больше не знаю.

Она устало откинулась на подушки, отвернувшись от него, но не спиной, а просто глядя в стену. Ее плечи были расслаблены чуть больше, чем обычно.

Гарри остался сидеть рядом, чувствуя через Узы затихающую бурю ее эмоций, сменившуюся глубокой, опустошающей усталостью и… чем-то еще. Не доверием, нет. Но крошечным, почти невозможным ростком принятия. Принятия его присутствия. Принятия того, что они в этом вместе.

Комната вокруг них словно выдохнула вместе с ними. Голубое сияние на стенах стало еще мягче, почти ласковым. Огонь в камине затрещал умиротворенно.

Они не сказали больше ни слова в ту ночь. Но тишина между ними была другой. Не ледяной пропастью, а спокойной, глубокой водой, под которой все еще скрывались опасные течения, но на поверхности которой впервые за долгое время появилось отражение… не врагов, а двух израненных душ, пытающихся найти опору друг в друге. Стена не рухнула. Но дверь в ней приоткрылась. На самую малость.

***

Канун Рождества обрушился на Хогвартс ледяным дыханием севера. Ветер завывал в высоких башнях, как голодный волк, а снег, густой и липкий, лепил на стрельчатые окна причудливые, морозные узоры, превращая замок в сказочную, но холодную крепость. Внутри же, словно вопреки внешней стуже, царило лихорадочное оживление. Мрачные коридоры, еще недавно отдававшие эхом ужаса арены, преобразились. Под потолками висели тяжелые гирлянды из остролиста, плюща и омелы, переплетенные мерцающими серебряными лентами, их хвойный аромат смешивался с пряным запахом корицы, гвоздики и имбирных пряников, доносившимся из кухонь. Факелы в настенных держателях горели ярче обычного, отбрасывая живые, танцующие тени, а в Большом зале уже возвышались двенадцать гигантских елей, сверкающих золотыми звездами, хрустальными шарами и ледяными сосульками, тихо звеневшими от малейшего движения воздуха.

Хогвартс отчаянно пытался праздновать. Студенты, особенно младшие, с головой окунулись в предрождественскую суету, словно стремясь вытеснить недавние кошмары блеском мишуры и ароматом сладостей. В гриффиндорской гостиной царил контролируемый хаос. Девушки, собравшись у камина, оживленно обсуждали бальные мантии, демонстрируя друг другу шелка и кружева. Парвати Патил с гордостью показывала свою ярко-розовую мантию, а Лаванда Браун кружилась в чем-то бледно-лиловом, заливаясь нервным смехом. Парни выглядели менее воодушевленно: Невилл мучительно размышлял, как пригласить Джинни Уизли, Рон, уже получивший согласие Падмы Патил (после того, как его отвергла Флёр Делакур), все равно бурчал про «идиотские танцы» и свою ужасную парадную мантию с кружевами. Близнецы Уизли наслаждались всеобщим смятением, предлагая свои сомнительные «Эликсиры Храбрости» и «Заклинания Неотразимости».

Гарри и Джайна держались особняком от этой суеты. Их вынужденная «пара» на балу стала общеизвестным фактом, но обсуждать это в их присутствии никто не решался. Страх и неловкость создавали вокруг них невидимый барьер. Рон иногда отпускал неуклюжие шутки («Зато тебе не пришлось никого уговаривать, Гарри! Считай, повезло!»), но тут же осекался под ледяным взглядом Джайны или встревоженным взглядом Гермионы.

Джайна тоже явно думала об этом. Платье висело в их комнате, как молчаливый упрек или нелепое обещание. Он чувствовал через Узы ее внутреннее смятение: надеть его – значит снова играть роль, надеть маску, скрывая шрамы и боль; не надеть – значит обидеть миссис Уизли и, возможно, еще больше привлечь ненужное внимание.

Вечером двадцать пятого декабря Большой зал гудел от сотен голосов, смеха и музыки. Студенты, разодетые в пух и прах, толпились у входа, ожидая начала бала и выхода чемпионов. Гарри и Джайна спустились по главной лестнице вместе. Точнее, они шли рядом, стараясь соблюдать приличия, но их вынужденная близость была очевидна для всех, кто обращал внимание. Гарри в своей парадной мантии от миссис Уизли чувствовал себя скованно, неуклюже. Шрам на лбу горел под любопытными взглядами, а руки были холодными от нервного напряжения и внутреннего льда. Шепот пустоты внутри него оживился: «Смотрят… Смеются над твоей привязанной ведьмой… Покажи им силу…»

Джайна шла рядом, подняв голову, но ее пальцы в перчатке нервно теребили складку темно-синего платья. Она все-таки надела его. Платье цвета полуночного моря струилось вокруг ее фигуры, серебряные узоры мерцали в свете факелов. Белые волосы были уложены, лицо было бледным, но непроницаемым – идеальная маска ледяной королевы. Но Гарри чувствовал ее напряжение через Узы, ее отчаянную попытку скрыть боль и страх под этой королевской оболочкой. «Дыши ровно. Не показывай слабости. Это просто маскарад. Еще один бой.»

Они остановились у подножия лестницы, ожидая сигнала к выходу чемпионов. Флёр и Крам с партнерами уже были там, Седрик и Чжоу подошли чуть позже. Все взгляды были прикованы к ним – к этой странной, связанной паре. Гарри почувствовал, как щеки заливает краска.

— Ты… — он сглотнул, подбирая слова, — ты все-таки надела его. Выглядишь… сильно.

Она бросила на него быстрый взгляд. Лед в ее глазах чуть оттаял, сменившись знакомой сухой иронией.

— А ты выглядишь так, будто тебя ведут на казнь, Поттер, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Соберись. Представление начинается. И спасибо миссис Уизли, что платье скрывает следы… твоего представления на арене.

Он криво усмехнулся. Ее язвительность была привычнее и даже утешительнее, чем ее недавнее отчаяние.

— Готова к очередному испытанию? — спросил он так же тихо.

Она глубоко вздохнула, расправляя плечи.

— А у нас есть выбор?

В этот момент раздались фанфары, двери в Большой зал распахнулись шире, и Людо Бэгмен (которого, видимо, не успели отстранить до Бала) громко объявил выход чемпионов. Им предстояло пройти через весь зал и открыть танцы. Гарри протянул ей руку. Она на мгновение замерла, потом решительно вложила свою ладонь в перчатке в его. Холодная. Напряженная. Они шагнули вперед, вместе, связанные не только проклятием, но и этим нелепым, пугающим праздником.

Толпа у лестницы затихла. Восхищенные и удивленные вздохи пронеслись по рядам. Даже слизеринцы на мгновение прекратили свои перешептывания. Джайна Праудмур в этом платье была зрелищем, которое нельзя было игнорировать. Но Гарри видел не только внешнюю красоту. Через Узы он чувствовал ее — ее боль, ее страх, ее отчаянную попытку сохранить лицо, надев эту маску королевского достоинства. Он чувствовал, как ей неуютно, как чужеродно ощущается эта роль принцессы после всего, что случилось.

— Готов к представлению? — прошептала она, когда они начали спускаться по лестнице под сотнями взглядов.

— Только если ты готова, — ответил он, чувствуя, как их связь вибрирует от смешанных эмоций — страха, долга, и этой странной, нежеланной близости.

Они вошли в зал. Музыка гремела. Свет слепил. Впереди был первый танец. Еще одно испытание на их пути, вымощенном болью и льдом.

Большой зал сиял и переливался, превратившись в волшебный зимний грот. Зачарованный потолок имитировал глубокое ночное небо с мириадами холодных звезд и полной луной, льющей свой серебристый свет на танцующих. Стены, покрытые искрящимся инеем, мерцали в свете сотен свечей, а огромные ели по периметру источали густой хвойный аромат. Мраморный танцевальный круг в центре блестел, как поверхность замерзшего озера, готовый принять чемпионов. Оркестр волшебников с бородами, украшенными колокольчиками, заиграл первые ноты вальса — мелодию медленную, плавную, с нотками светлой печали, которая неожиданно точно отражала их собственное состояние.

Гарри и Джайна стояли в центре, рядом с другими парами: сияющей Флёр, суровым Крамом и улыбающейся Гермионой, смущенным Седриком и Чжоу. Гарри чувствовал себя деревянным солдатиком, его ладони были влажными от нервного напряжения, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышит весь зал. Он посмотрел на Джайну. В своем темно-синем платье, с белыми волосами, уложенными мягкими волнами, она была похожа на сошедшую со страниц древней легенды ледяную принцессу — прекрасную, гордую и бесконечно одинокую. Он чувствовал ее напряжение через Узы, ее страх перед этой вынужденной, публичной близостью.

Музыка полилась, и пары начали движение. Гарри неуверенно шагнул вперед, его правая рука осторожно легла на ее талию, на холодный шелк платья. Левая, замороженная, рука неуклюже поднялась, чтобы поддержать ее ладонь в перчатке. Она вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась, лишь ее пальцы чуть крепче стиснули его плечо.

Их первые шаги были катастрофой. Неловкие, не в такт, они едва не столкнулись с другой парой. Гарри покраснел до корней волос, пробормотав извинения. Джайна бросила на него убийственный взгляд, но промолчала. Он видел борьбу в ее глазах — желание оттолкнуть его, убежать от этой нелепой ситуации, но и понимание, что они заперты вместе.

— Прости, — прошептал он, снова пытаясь поймать ритм. — Я не умею…

— Я тоже почти забыла, как это делается, — неожиданно тихо ответила она. — Просто… слушай музыку. И… постарайся не смотреть на ноги.

Он поднял взгляд и встретился с ее глазами. Синий лед напротив зеленого пламени, борющегося с инеем. И в этот момент, под влиянием музыки и их общей неловкости, что-то неуловимо изменилось. Они перестали бороться с ситуацией и друг с другом. Они начали двигаться вместе.

Шаг. Поворот. Еще шаг. Его рука увереннее легла на ее талию, притягивая чуть ближе — в пределах необходимого, но все же ближе. Ее рука на его плече расслабилась. Они нашли ритм — не только музыки, но и свой собственный, уникальный ритм их проклятой связи. Он вел ее, и она следовала — легко, почти невесомо, словно ее тело вспомнило давно забытые движения.

Мир вокруг начал расплываться, терять четкость. Рев толпы, любопытные взгляды, другие пары — все это отошло на задний план. Остались только они двое, кружащиеся в медленном, печальном танце посреди ледяного дворца. Свет свечей играл на ее белых волосах, на бледной коже, на серебряных нитях в ее прическе. Он вдруг заметил, как дрогнули ее ресницы, как чуть приоткрылись губы, словно она прислушивалась не только к музыке, но и к чему-то внутри себя.

Узы Крови между ними запели иначе. Не тревогой и болью, а тихой, сложной мелодией. Он чувствовал ее — не только страх и настороженность, но и удивление, и мимолетную, почти бессознательную волну… тепла? Успокоения? Словно эта близость, этот ритм, этот простой человеческий танец на мгновение пробили брешь в ее ледяной броне, коснувшись чего-то глубоко спрятанного. Она чувствовала его — не только холод и тьму, с которыми он боролся, но и его искреннее смущение, его неуклюжую заботу, его отчаянное желание сделать все правильно, не причинить ей боли. Она почувствовала его одиночество, такое же глубокое, как ее собственное, и на мгновение их общая боль стала не бременем, а точкой соприкосновения.

«Это… странно» — пронеслось по Узам от нее, мысль была окрашена удивлением и легкой паникой. «Не так ужасно, как я думала.»

«Совсем не ужасно» — ответил он мысленно, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться ровнее, а холод внутри немного отступает под влиянием ее неожиданного тепла. «Может быть… мы сможем так?»

Она подняла на него глаза, и в их синеве больше не было льда. Только глубина, печаль и вопрос, на который у них обоих не было ответа. Он смотрел на нее, и ему отчаянно захотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы музыка не кончалась. Чтобы мир за пределами их танца исчез.

Мелодия достигла своего пика — нежная, пронзительная нота скрипки повисла в воздухе — и начала медленно затихать. Их шаги замедлились, они остановились в центре зала, все еще держась друг за друга, все еще глядя друг другу в глаза. Воздух между ними дрожал от невысказанных эмоций, от хрупкой близости, рожденной посреди их общего кошмара.

Зал взорвался аплодисментами. Громкими, на этот раз — искренне восхищенными. Что-то в их танце — его отчаянная неловкость, ее обретенная грация, их очевидная связь, полная боли и нежности — тронуло даже самые черствые сердца.

Они медленно расцепили руки, словно нехотя разрывая невидимую нить. Магия момента рассеялась, оставляя после себя легкое головокружение и острое чувство потери. Они отошли к стене, стараясь не смотреть друг на друга, боясь увидеть в чужих глазах отражение того, что только что произошло. Зал заполнился другими танцующими парами, снова зазвучала музыка, смех.

Но для Гарри и Джайны все было иначе. Этот танец, вынужденный и нежеланный, стал чем-то большим. Он не разрушил стены между ними, но он показал им, что за этими стенами есть не только боль и страх. Есть еще что-то. Что-то хрупкое, едва зародившееся, чему они боялись дать имя. И это пугало их, возможно, даже больше, чем драконы или шепот бездны.

***

Первый танец чемпионов закончился, но Большой зал только начинал оживать. Оркестр сменил торжественный вальс на что-то более быстрое и задорное — зажигательную джигу, под которую ноги сами просились в пляс. Танцевальный круг мгновенно заполнился смеющимися, толкающимися студентами, их мантии и платья мелькали разноцветными пятнами в теплом свете свечей. Воздух наполнился гулом голосов, смехом, звоном кубков и сладкими ароматами — домовые эльфы, невидимые и проворные, разносили подносы с горячим шоколадом, сливочным пивом и горами медовых пирогов, канапе и крошечных пирожных. Ледяные скульптуры у стен начали подтаивать от тепла сотен тел, блестящие капли стекали на пол, отражая мерцающие звезды зачарованного потолка. Праздник был в самом разгаре.

Гарри и Джайна отошли к одному из длинных столов, заставленных угощениями, стараясь держаться в тени одной из огромных елей. Они все еще были связаны — не только Узами, но и неловкостью пережитого танца, той хрупкой близостью, которая одновременно пугала и притягивала их. Гарри машинально взял два кубка с дымящимся шоколадом, протянув один Джайне. Ее пальцы в перчатке на мгновение коснулись его, когда она брала кубок, и он почувствовал слабый электрический разряд, прошедший по Узам — отголосок их сплетенных душ. Она молча кивнула, пряча взгляд за ресницами. «Спасибо» — пронеслось по связи, коротко, почти неохотно, но искренне.

Они стояли рядом, наблюдая за весельем со стороны, как два изгнанника на чужом пиру. Рон, красный и взъерошенный, неуклюже топтался с Падмой Патил, которая явно предпочла бы быть где угодно, но только не с ним. Он то и дело бросал тоскливые взгляды в сторону Гермионы, которая легко и грациозно (к его удивлению) кружилась в танце с Виктором Крамом. Крам, хоть и выглядел как всегда сурово, вел ее с неожиданной нежностью, и на лице Гермионы сияла счастливая улыбка. Флёр, окруженная толпой восхищенных поклонников, танцевала с Роджером Дэвисом, ее смех звенел серебром. Седрик и Чжоу стояли в стороне, тихо разговаривая и смеясь, его рука лежала на ее талии с нежной заботой.

Даже профессора, казалось, поддались праздничному настроению. Дамблдор легко вальсировал с профессором МакГонагалл, чье обычно строгое лицо смягчилось почти до улыбки. Хагрид неуклюже переминался с ноги на ногу рядом с мадам Максим, которая добродушно посмеивалась над его попытками не отдавить ей ноги. Только Снейп одиноко стоял у стены, скрестив руки и сверля толпу своими черными глазами, но даже в его позе было меньше яда, чем обычно — возможно, крепкий эль в его кубке делал свое дело.

Гарри почувствовал на себе чей-то взгляд. Малфой. Он стоял в компании Пэнси Паркинсон и других слизеринцев, что-то тихо говоря и указывая подбородком в их сторону. На его бледном лице застыло выражение сложной смеси страха, зависти и ненависти. Он больше не смел оскорблять их в открытую, но его присутствие было как заноза.

— Пялятся, — буркнул Гарри, отворачиваясь. Несколько младшекурсников у стола с пирожными тоже украдкой показывали на них пальцами и шептались.

— Пусть, — голос Джайны был тихим, но твердым. Она сделала глоток горячего шоколада, и Гарри заметил, как на ее бледных щеках появился легкий румянец от тепла. — После того, что они видели на арене… Пусть думают, что хотят. Слова — это просто ветер.

«Но взгляды ранят» — подумал Гарри, чувствуя ее скрытое напряжение через Узы. Ей было не все равно, как бы она ни старалась это показать.

Он перевел взгляд на ее руку в перчатке, сжимавшую кубок.

— Расскажи мне… про драконов, — неожиданно для самого себя попросил он. — Тех, из твоего мира. Ты сказала… они другие.

Она удивленно подняла на него глаза. Разговор о ее прошлом был для них запретной территорией, слишком полной боли и призраков. Но сейчас, посреди этого чужого праздника, возможно, это было единственное, о чем они могли говорить — о чем-то далеком, не связанном с Хогвартсом, с проклятием, с их собственной сломанной связью.

Она помедлила, ее взгляд стал задумчивым, устремленным куда-то вдаль, сквозь стены зала, сквозь время и пространство.

— Драконы Азерота… — начала она тихо, ее голос приобрел иные интонации — глубокие, почти благоговейные. — Они не просто ящеры с крыльями и огнем, Гарри. Они — часть самой ткани мира. Древние, мудрые… и невероятно могущественные. Есть Великие Аспекты, избранные титанами, создавшими наш мир. Алекстраза, Королева Драконов, Хранительница Жизни — ее дыхание может исцелить землю, а ее гнев — испепелить армии. Я видела ее… однажды… ее сила ощущалась как само солнце. — Она замолчала, словно переживая воспоминание. — Ноздорму, Вневременный, повелитель песков времени, бронзовый дракон, видящий все пути прошлого и будущего. Малигос, Аспект Магии, синий дракон, чье дыхание было чистой арканой… пока он не сошел с ума от горя. Изера, Спящая, правительница Изумрудного Сна, мира грез… И… — ее голос дрогнул, — …Нелтарион. Хранитель Земли. Черный дракон, ставший Смертокрылом Разрушителем… под шепотом Старых Богов. Он предал других Аспектов, чуть не уничтожил мир… Его падение — вечная рана Азерота.

Гарри слушал, затаив дыхание. Драконы-боги, хранители времени и жизни, сошедшие с ума от горя, предавшие мир… Это было так не похоже на Хвосторогу или Огненного Шара, которые казались просто свирепыми, хоть и опасными, зверями.

— А те… наши… они совсем другие? — спросил он шепотом.

Джайна пожала плечами, ее взгляд вернулся в зал, но оставался отстраненным.

— По сравнению с Аспектами? Да. Они как… сторожевые псы титанов. Дикие, инстинктивные. В Азероте даже обычные драконьи стаи — черные, красные, синие, зеленые — обладают разумом, речью, сложной иерархией. Некоторые служат добру, другие — злу. Есть драконы-нежить, поднятые Королем-Личом… — Она снова осеклась, тень Артаса мелькнула в ее глазах. — Эти… — она кивнула в сторону невидимой арены, — …они просто опасные животные. Но сильные. Очень сильные. Мы едва справились.

— Ты думаешь… тот лед… во мне… он похож на… на магию Смертокрыла? Или Короля-Лича? — вопрос вырвался сам собой, полный страха.

Она резко посмотрела на него. Ее глаза были полны тревоги, но и честности.

— Нет, Гарри. Не похож. Твой холод… он другой. Он… пустой. Голодный. Как будто он хочет не разрушать, а… поглощать. Заполнять пустоту. Это… это пугает меня еще больше. — Она отставила кубок, ее руки дрожали. — Но ты… ты борешься с ним. Я видела. Ты не сдался ему. Даже когда…

Их разговор прервал Рон, подошедший к ним с двумя кубками сливочного пива и расстроенным видом.

— Ну что, голубки, воркуете тут в уголке? — проворчал он, протягивая им кубки. — Падма меня окончательно бросила. Сказала, что танцевать со мной — все равно что пытаться научить тролля балету. Может, вы еще разок станцуете? А то смотреть не на кого.

— Может, тебе стоит поучиться танцевать, Уизли, а не искать виноватых? — холодно заметила Джайна, но взяла предложенный кубок.

Рон покраснел и отступил к столу с едой.

Гарри посмотрел на Джайну. Их разговор, тяжелый и пугающий, тем не менее, оставил странное послевкусие — не горечи, а… близости? Она поделилась с ним частью своего мира, своей боли. Она ответила на его самый страшный вопрос честно, хоть и пугающе.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Что рассказала.

Она кивнула, не глядя на него, но он почувствовал через Узы — ее стена не рухнула, но стала тоньше. Они все еще были пленниками своего проклятия, но в их тюрьме появился крошечный просвет. Возможность говорить. Возможность понимать. И это было уже немало.

***

Полночь пробила где-то в глубине замка, и Святочный Бал начал медленно умирать. Оркестр сыграл последнюю мелодию — нежную, почти колыбельную, под которую последние, самые стойкие пары неохотно покинули танцевальный круг. Большой зал, еще час назад сияющий и гудящий, теперь выглядел растрепанным и усталым. Свечи оплыли, иней на стенах подтаял, на мраморном полу остались следы от сотен ног, блестки от платьев и конфетти от хлопушек близнецов Уизли. Воздух был тяжелым, пахнущим увядшими цветами, пролитым сливочным пивом и общей усталостью.

Студенты, зевая и пошатываясь, брели к своим гостиным, их смех и разговоры становились все тише, растворяясь в гулких коридорах. Гарри и Джайна ушли одними из последних. Они шли рядом, их шаги по пустым, слабо освещенным переходам звучали одиноко. Гирлянды из остролиста и хвои роняли иголки на каменный пол, а факелы в держателях догорали, отбрасывая длинные, причудливые тени, которые, казалось, следили за ними. Сквозь высокие окна пробивался холодный лунный свет, смешиваясь с запахом снега и ночной тишины. Их дыхание вырывалось белыми облачками, растворяясь в прохладном воздухе.

Они поднялись по винтовой лестнице к своей комнате молча. Но тишина между ними была иной, чем прежде. Не ледяная стена, не напряженное ожидание удара. Скорее, спокойная, глубокая вода после шторма. Разговор о драконах, о ее мире, ее прошлом, стал неожиданным мостом через пропасть, разделявшую их. Он не разрушил стен, но позволил им заглянуть за них, увидеть друг в друге нечто большее, чем просто проклятого партнера или пугающее отражение собственных страхов.

Гарри чувствовал ее присутствие рядом через Узы — не как бремя или угрозу, а как… константу. Ощущал ее глубокую усталость, ноющую боль в раненом плече, но и что-то еще — слабое, едва заметное эхо облегчения? Или просто смирения? Она доверила ему частичку своей души, своих воспоминаний, и это было невероятно важно. Когда они подошли к двери своей комнаты, он замедлил шаг и посмотрел на нее. Лунный свет падал на ее лицо, смягчая резкие черты, заставляя белые волосы серебриться. Он не сказал ни слова, но послал ей через Узы простое, тихое чувство — благодарность. За то, что рассказала. За то, что позволила ему заглянуть за лед.

Она встретила его взгляд, и в ее синих глазах на мгновение не было ни страха, ни сарказма. Только глубокая, бесконечная усталость и тень того же тихого понимания. Она едва заметно кивнула и первой вошла в комнату, оставляя дверь открытой для него.

***

Ночь после Бала окутала их общую комнату плотной, бархатной тишиной, нарушаемой лишь тихим треском догорающих углей в камине да далеким, тоскливым завыванием ветра в замковых трубах. Мягкий, пульсирующий голубой свет стен, который теперь казался почти родным, создавал интимный полумрак, скрадывая острые углы и резкие тени. Комната словно чувствовала их состояние — хрупкое перемирие, смешанное с глубокой усталостью и невысказанным смятением, — и сжималась вокруг них, становясь не тюрьмой, а убежищем.

Гарри лежал на своей половине их широкой кровати, не потрудившись снять даже парадную мантию. Он был слишком измотан — не танцами, а эмоциональным напряжением вечера, разговором с Джайной, постоянной борьбой с холодом внутри. Он смотрел в потолок, где голубые переливы света напоминали ему то северное сияние, о котором она рассказывала, то глубину ее глаз в тот момент, когда музыка стихла. Узы Крови тихо гудели — не болью, не страхом, а чем-то новым, теплым и одновременно тревожным, чувством, которому он не мог и не хотел давать имя. Он чувствовал ее рядом, так близко, что мог бы коснуться, если бы протянул руку.

Джайна сидела на своей половине кровати, спиной к нему, но он видел ее отражение в темном стекле окна. Платье цвета полуночного моря лежало смятой кучей на полу — маскарад окончен. Она была в простой белой ночной рубашке, выданной Хогвартсом, которая подчеркивала ее хрупкость. Белые волосы рассыпались по плечам, серебрясь в лунном свете. Она сняла перчатку и снова медленно, мучительно втирала заживляющую мазь в свои обмороженные пальцы правой руки. Ее движения были сосредоточенными, почти ритуальными, но он чувствовал через Узы ее внутреннюю бурю — мысли метались между воспоминаниями о танце, страхом перед будущим, эхом Артаса и этим новым, непонятным чувством к мальчишке, с которым ее связала судьба. Она боялась этого чувства больше, чем драконов, больше, чем льда в его глазах.

Гарри заснул первым, провалившись в сон так же резко, как падал с метлы на арене. И сон пришел — яркий, почти осязаемый, сотканный из их общих эмоций, страхов и той новой, хрупкой близости, что родилась между ними.

Он снова был на танцполе, но зал был пуст, только они двое кружились в медленном вальсе под музыку, которую слышали только они. Она была в том же темно-синем платье, но ее волосы были распущены, а в глазах не было ни страха, ни льда — только глубокая, печальная нежность. Она смотрела на него так, словно видела его душу. Он держал ее в объятиях, чувствуя ее тепло, ее хрупкость, и его сердце переполнялось чувством, таким сильным и чистым, что оно почти причиняло боль. Это было не просто влечение, не просто благодарность — это было что-то большее, что-то, что он не мог выразить словами. Повинуясь неодолимому порыву, рожденному во сне, где страхи и стены были тоньше, он наклонился, чтобы поцеловать ее. Их губы были в миллиметре друг от друга, он чувствовал ее теплое дыхание, видел, как дрогнули ее ресницы…

Он проснулся от собственного тихого, сдавленного стона. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Щеки горели. Он резко сел на кровати, пытаясь отдышаться, осознавая, что произошло. Это был сон. Но Узы…

Он почувствовал ее взгляд. Джайна сидела на своей половине кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Она смотрела на него в полумраке комнаты. Неподвижно. На ее лице не было ни тени сна. Она не спала. Она видела. Она чувствовала все то же, что и он в этом сне — его порыв, его нежность, его почти свершившийся поцелуй.

Ее глаза в тусклом свете камина блестели — не от слез, а от сложной, мучительной смеси эмоций, которую она не могла скрыть даже за своей ледяной маской. Шок. Смущение. Страх. И что-то еще… что-то похожее на… тоску? На отражение его собственного чувства?

— Ты… ты видела? — прошептал Гарри, голос охрип от сна и смущения. Он чувствовал себя совершенно беззащитным под ее пристальным взглядом.

Она медленно кивнула. Голос ее был едва слышен, он дрожал, как натянутая струна.

— Все. Я… я чувствовала. Как будто… это было по-настоящему. — Она обхватила себя руками еще крепче, словно пытаясь удержать себя от распада. — Это был просто сон, Гарри. Глупый сон.

Но Узы кричали об обратном. Они передавали ее панику, ее смятение, ее страх перед тем, что этот сон разбудил в ней самой. И тот слабый, предательский отголосок тепла, который она так отчаянно пыталась подавить.

Она соскользнула с кровати и подошла к нему. Она остановилась рядом, так близко, что он мог чувствовать холод, исходящий от ее кожи, смешанный с едва уловимым ароматом снега и чего-то цветочного — остатков духов с бала? Ее босые ноги почти касались его ног на холодном каменном полу.

— Ты не должен… — начала она, ее голос был сдавленным, полным боли. — Ты не должен так… чувствовать ко мне, Гарри. Не надо.

— Я не выбирал это, Джайна, — сказал он, поднимая на нее глаза. Его щеки все еще горели, но он заставил себя смотреть ей в лицо. — Это просто… есть. Я не знаю, что это. Но я не могу это отрицать. И я не жалею об этом сне.

Она смотрела на него долгую, бесконечную минуту. Ее пальцы правой руки сжались в кулак так сильно, что капли крови упали с обмороженной кожи на пол, оставляя темные пятна. Она не заметила.

— Я не могу, — прошептала она наконец. Голос был сломлен. — Я не могу дать тебе то, что ты… возможно, ищешь. Не сейчас. Возможно, никогда. Я… я сломана, Гарри. Слишком много шрамов. Слишком много призраков. Я принесу тебе только боль. Я всегда приношу боль тем, кто… кто мне дорог.

Ее слова были как удары ножом. Он видел ее страх, ее уверенность в своей разрушительной силе. Но он также чувствовал через Узы ее отчаянное, невысказанное желание — чтобы он остался. Чтобы он не испугался ее шрамов, ее прошлого. «Я не та, кем ты меня видишь… Но не уходи… Пожалуйста, не уходи…»

Он не мог ее коснуться. Не мог ее утешить словами. Он просто смотрел ей в глаза, пытаясь передать ей всю свою решимость, всю свою веру, все то хрупкое тепло, что боролось с льдом внутри него.

— Я не уйду, Джайна, — сказал он тихо, но твердо. — Я не боюсь твоих шрамов. И твоих призраков. Мы справимся с ними. Вместе.

Она резко отвернулась, словно его слова причинили ей физическую боль. Она быстро вернулась на свою половину кровати и легла, натянув одеяло до подбородка, спиной к нему. Ее плечи мелко дрожали.

Гарри остался сидеть, глядя на ее неподвижную спину. Комната вокруг них словно затаила дыхание. Голубой свет на стенах померк, стал глубже, почти чернильным. Огонь в камине почти погас, оставив лишь тлеющие угли. Хогвартс, казалось, оплакивал их вместе с ними, укрывая их в своей ночной тишине.

Сон оставил после себя не просто трещину. Он оставил открытую рану. Рану осознанных чувств, страха перед ними и горького понимания того, как сложен и опасен их путь. Ночь была долгой, и рассвет казался бесконечно далеким.

Глава 22. Оттепель

Тишина, последовавшая за словами Гарри о сне — о его неуклюжей, почти отчаянной попытке поцелуя, — была не просто тяжелой. Она давила, сгущалась в сумраке комнаты, пропитанная запахом остывающего камина и едва уловимым озоновым привкусом магии Уз. Синие отсветы, игравшие на стенах, дрожали нервно, словно отражая ледяную бурю, бушующую внутри Джайны. Даже шахматные фигуры на столике замерли, их молчаливое противостояние казалось пародией на невысказанное напряжение между двумя людьми.

Джайна застыла у окна, спиной к нему. Ее плечи были напряжены под белой завесой волос, скрывавшей лицо, но Гарри не нужно было видеть его, чтобы чувствовать. Узы, эта невидимая цепь между ними, гудели низко, натянутой струной, передавая не гнев, а холодное, яростное смятение, которое она держала за ледяной стеной самоконтроля. Осколки образов, чужих, но теперь болезненно знакомых и ему: Терамор в агонии пламени, угасающий город-мечта; ледяная пустота в глазах Артаса, когда он выбрал клинок вместо нее; суровые утесы Кул-Тираса, окутанные вечным туманом вины.

Гарри остался на кровати, взгляд прикован к теням на обшарпанном потолке. Ее слова — «Я не могу дать тебе это… Может, никогда» — все еще звенели в ушах, но боль от отказа была иной, не такой, какую он ожидал. Не уязвленное самолюбие подростка, а тупая, ноющая боль от осознания: стена, которую она возвела, была направлена не вовне, а внутрь. Стена против себя самой, против любой возможности снова почувствовать то, что однажды принесло ей лишь пепел и руины.

Она не обернулась. Ее рука в перчатке — напоминание о силе, которую она боялась и которой цеплялась — медленно сжалась в кулак. Поток ледяного холода хлынул через Узы, и Гарри невольно поежился. Это был не холод ночи за окном, а тот внутренний мороз, что въелся в ее душу после Терамора, после Нордскола.

— Ты думаешь, это о тебе, Гарри? О твоем мальчишеском порыве? — Ее голос, тихий, но режущий, как осколок льда, нарушил тишину. Пауза, тяжелая, как могильный камень. — Я боюсь повторения. Тьма… она соблазнительна. Особенно для тех, кто несет в себе великую силу и великую боль.

Узы донесли ее истинный страх, невысказанный, но кричащий: «Я видела, как ломаются лучшие. Как свет обращается в пепел. Я боюсь, что ты станешь еще одним именем в моем списке потерь».

Он сел резко, глядя ей в спину. Мантия скрипнула.

— Я не Артас, Джайна. — Голос был тверже, чем он ожидал, но Узы предательски транслировали его подспудный страх: «А что, если она права? Что, если я не справлюсь? Что, если тьма во мне сильнее?» — Я знаю, что такое тьма. Она живет во мне, остаток Волдеморта. Но я борюсь. Каждый гребаный день.

Она обернулась. Глаза полыхнули в сумраке — синий лед, отражающий тлеющие угли камина. На мгновение ему показалось, что он видит не ее, а призрак Архимага Даларана — властную, уверенную, несломленную. Но это была лишь маска, треснувшая под давлением прошлого.

— Пока не он. Но я видела этот путь. Надежда, ставшая фанатизмом. Сила, обернувшаяся проклятием. Артас был принцем, паладином Света… старше тебя, Гарри. Он был светом Лордерона. И он пал. — Ее голос дрогнул на последнем слове, и Узы передали укол ее собственного ужаса, острого, как ритуальный кинжал культистов. — Что станет с тобой, когда придет твой час выбора? Когда тьма предложит тебе силу, чтобы спасти тех, кого ты любишь, ценой твоей души? И… — она запнулась, воздух вокруг нее ощутимо похолодел, — …смогу ли я смотреть, как ты падаешь? Снова?

Последнее слово прозвучало почти шепотом, но резануло Гарри сильнее любого крика. Он поднялся, подошел к невидимой границе, которую Узы чертили между ними в пространстве комнаты. Воздух здесь трещал от их близости, от переплетения их магии и их боли.

— Тогда не дай мне упасть, — его голос был низким, хриплым от напряжения. Он сделал еще полшага, нарушая невидимый барьер их молчаливого соглашения о дистанции. — Ты боишься, что я стану кошмаром? Так не позволь ему родиться! Мы связаны, Джайна. Упаду я — ты рухнешь со мной. Это проклятие работает в обе стороны. Но если ты будешь рядом… если перестанешь видеть во мне лишь призраков своего прошлого… я выстою. Я не дам ему победить.

Узы вспыхнули теплом его отчаянной, почти яростной решимости: «Ты нужна мне. Не как страж. Не как памятник твоим потерям. Как союзник. Как… кто-то, ради кого стоит бороться».

Джайна отшатнулась, словно его слова были физическим ударом. Она резко легла, отвернувшись, натянув одеяло до подбородка, как щит. Но Узы были беспощадны, транслируя вихрь ее мыслей: сомнение, страх, отголоски его веры, которая пугала ее больше, чем его потенциальная тьма. «Он верит… Как он может верить после всего? А я?» Воспоминания — Артас, Терамор, отец, Кэтрин — смешались с образом этого упрямого мальчика с зелеными глазами, который требовал от нее того, чего она боялась дать даже себе — доверия. Именно эта буря, поднятая его словами, его отчаянной, безрассудной верой, и стала тем топливом, что разожгло огонь грядущего сна — сна, где ее прошлое и его будущее сплелись в один тугой, кровавый узел.

***

Сон не принес облегчения. Он вполз в их сознание, как просачивающийся сквозь щели могильный холод, густой и липкий туман, сотканный из их общей боли, вины и той нежеланной, но неоспоримой близости, что навязали им Узы Крови. Это не был обычный кошмар, который можно стряхнуть поутру. Это была сама изнанка их связанных душ, живая, кровоточащая ткань реальности, где воспоминания Джайны и страхи Гарри переплетались в уродливый гобелен. Недавний разговор, его неуклюжее признание во сне, его упрямая вера перед лицом ее отчаяния — все это стало топливом для этого видения, рваной раной, через которую хлынуло прошлое.

Они оказались на берегу, но берег этот постоянно менялся, рассыпался и собирался вновь, словно отражение в разбитом зеркале. Вот он — Терамор, каким он жил в ее сердце до падения. Белоснежные башни тянулись к лазурному небу, отражаясь в спокойной воде гавани, где мирно покачивались корабли под флагом Кул-Тираса. Воздух был теплым, пах солью, свежей древесиной и надеждой. Но это была иллюзия, хрупкая, как стекло. Под ногами Гарри чувствовал не песок, а тонкую корку льда над бездной, а в воздухе вибрировал низкий, тошнотворный гул — предчувствие мана-бомбы, пульс грядущего уничтожения. Джайна стояла у кромки воды, неподвижная, как статуя самой себе. Ее белые волосы метались на ветру, словно флаг на тонущем корабле, а глаза — цвета глубокого моря перед штормом — смотрели сквозь Гарри, сквозь этот фальшивый рай, в пустоту. Узы донесли до него тяжесть ее сердца, бьющегося медленно, глухо, словно под неподъемным грузом вины за город-мечту, обращенный в пепел ее же наивностью.

Мир подернулся инеем. Тепло сменилось колючим, пронизывающим до костей холодом Нордскола. Ветер выл погребальную песнь среди ледяных торосов, а вдалеке, как черный шип в сердце мира, высилась Цитадель Ледяной Короны. Джайна стояла перед ней, одна против ледяной пустыни. Посох в ее руке светился слабым, болезненным голубым светом, но пальцы, стиснувшие древко, дрожали. Лицо ее было белее снега под ногами. Из клубящихся теней у подножия Цитадели выступила фигура. Артас. Не юноша-принц, не паладин Лордерона, а то, чем он стал — Король-лич, воплощение ее величайшей потери и ее вечного страха. Шлем Господства скрывал лицо, но его голос, ледяной шепот, проник в ее разум, и Гарри услышал его через Узы, почувствовал его соблазн и ложь.

«Ты могла разделить со мной это бремя, Джайна. Ты всегда была сильнее, чем думала. Вместе мы бы очистили этот мир от скверны. Навели бы порядок. Наш порядок».

Лед под ее ногами треснул с оглушительным грохотом. Черные, как сама Бездна, трещины расползались к ней, грозя поглотить. Она отшатнулась, но голос следовал за ней, впиваясь в душу: «Ты оставила меня. Одного. Во тьме. Как ты оставляешь всех, кто верит в тебя».

Гарри шагнул вперед, его школьная мантия казалась нелепой и тонкой против воющего ветра Нордскола, но палочка в его руке вспыхнула теплым, упрямым светом. Он не знал заклинаний против Короля-лича, но сделал единственное, что мог — встал между Джайной и тенью ее прошлого.

— Она не твоя. И никогда не была, — голос его был еще мальчишеским, но в нем звенела та же сталь, что он находил в себе перед лицом Волдеморта.

Фигура Артаса не исчезла, но дрогнула, заколебалась, словно мираж, потревоженный этим неожиданным вторжением чужой воли в личный ад Джайны. Она же, словно от этого простого жеста рухнули последние опоры, упала на колени. Посох выскользнул из ослабевших пальцев, звякнув о лед.

— Я могла… я почти… — прошептала она, глядя на свои руки. Перчатки не было, и он увидел ее пальцы — побелевшие от холода, скрюченные, словно когти. Узы передали ему ее потаенный ужас, воспоминание, которым она ни с кем не делилась: миг после падения Артаса, ее абсолютное одиночество на вершине мира, и шепот самого Ледяного Трона, обещавший ей силу, отмщение, контроль над самой смертью. Искушение было реальным, обжигающим, как лед. Она отвернулась тогда, выбрала жизнь, но страх остался — страх, что тьма не где-то там, вовне, а глубоко внутри нее самой, ждущая своего часа.

Лед Нордскола сменился запахом соли, сырости и камня. Они стояли в огромном, гулком зале Праудмуров в Боралусе. Герб с якорем и грифоном взирал со стены над пустым троном, а за высокими стрельчатыми окнами ревело штормовое море. Перед ними стоял Дэйлин Праудмур, ее отец. Адмиральская форма сидела безупречно, но глаза под суровыми бровями были пустыми, холодными — глаза утопленника, глаза ее вечной вины.

— Предательница, — его голос был не криком, а рокотом прибоя, бьющего в скалы. — Ты выбрала их — зеленокожих убийц, нежить, всех тех, кто разрушил Лордерон, кто убивал наших людей — вместо своей крови, своего народа. Ты позволила им убить меня ради твоей иллюзии мира. Иллюзии, построенной на костях твоих предков.

Он не поднял меч. Он просто смотрел на нее, и этот взгляд был страшнее любого клинка. Ледяной щит, который Джайна инстинктивно попыталась возвести, треснул и рассыпался под тяжестью ее собственного самоосуждения, транслируемого через призрак отца.

Гарри снова шагнул вперед, чувствуя, как холод зала пробирает его до костей, как давит на него вековая мощь этого рода, этой трагедии.

— Она не предавала вас, — его голос дрожал, но не от страха, а от напряжения, от сопереживания, которое текло через Узы. — Она искала другой путь. Пыталась остановить войну, а не выбрать сторону. Она не желала вашей смерти.

Призрак Дэйлина не исчез, но его контуры стали менее четкими. Его взгляд скользнул по Гарри — мальчишке из другого мира, невольному свидетелю их семейной драмы — и в нем промелькнуло что-то похожее на недоумение. А затем он медленно растворился, как утренний туман над морем.

Но пустое место тут же заняла другая фигура. Кэтрин Праудмур. Ее мать. В форме Лорд-адмирала Кул-Тираса, выцветшей, но все еще строгой. Седые пряди выбивались из-под треуголки, а глаза — такие же синие, как у Джайны, но жесткие, закаленные десятилетиями войны и потерь — смотрели на дочь без тени тепла. Это была не утешающая мать из ее редких детских воспоминаний, а воплощение ее совести, ее долга, ее вечной связи с Кул-Тирасом. Холод, исходящий от нее, был иным — не ледяная ярость Нордскола, а тяжелый, давящий холод разочарования и скорби.

— Ты привела его сюда? — голос Кэтрин был низким, ровным, как ход старых корабельных часов. Она кивнула на Гарри, стоявшего рядом с Джайной, их близость, навязанная Узами, казалась в этом зале почти кощунственной. — В сердце нашей боли? В наши раны? Мало тебе было разрушенных городов и павших героев, дитя мое? Ты привела чужака осквернить и наши воспоминания?

Джайна отшатнулась, словно от удара. Ее плечи задрожали, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Но она не молчала.

— Я не хотела… ничего из этого, — выдохнула она, голос хриплый, надломленный, но живой. — Терамор… Отец… Артас… Я верила в мир, мама. Я пыталась спасти их. Всех. Но каждый раз… каждый раз цена была выше. Каждый раз я теряла часть себя. — Слова лились потоком, горьким, как морская вода, и через Узы Гарри видел калейдоскоп ее падений: Стратхольм — ее первый уход, ее первое предательство любви во имя принципов; Терамор — пепел ее надежд; Нордскол — отказ от тьмы, стоивший ей покоя. — Я ношу их всех внутри. Их лица. Их последние слова. Их крики… И теперь… — она подняла на Гарри глаза, полные отчаянной мольбы и ужаса, — теперь я смотрю на него и вижу ту же искру. Тот же свет. И ту же тень рядом. Он еще мальчик, но что, если он не выдержит? Артас был сильнее, опытнее… и он пал. А я… Мама, я не переживу этого снова. Я не смогу смотреть, как гаснет еще один свет из-за меня, из-за проклятия, что связало нас!

Она рухнула на колени. Под ее ладонями смешались иллюзорный пепел Терамора, лед Нордскола и холодный камень Боралуса. Слезы — первые, что он видел у нее, горячие, выстраданные — капали на пол, исчезая без следа. Кэтрин смотрела на рыдающую дочь, и суровая маска Лорд-адмирала дрогнула. Гнев и осуждение уступили место глубокой, застарелой материнской боли. Она медленно опустилась рядом, ее рука — мозолистая, твердая рука воина и правителя, но сейчас неожиданно теплая — легла на плечо Джайны.

— Ошибалась, дитя мое. Конечно, ты ошибалась, — голос Кэтрин стал тише, мягче, как шепот волн в редкий штиль. — Но ошибалась и я. Я винила тебя за Дэйлина, потому что так было проще, чем признать, что наш мир изменился безвозвратно, и старые пути ведут лишь к гибели. Я винила тебя за Артаса, не желая видеть, что его путь во тьму начался задолго до твоего ухода. Я винила тебя за Терамор, потому что твоя мечта о мире казалась мне слабостью, а не силой. Я не видела, как отчаянно ты боролась, как каждый твой выбор разрывал тебя на части. Ты не бежала от тьмы, Джайна. Ты встречала ее лицом к лицу. Ты отвергла ее в Нордсколе, когда она сулила тебе все — силу, месть, забвение. Ты падала, да. Но ты всегда поднималась.

Джайна медленно подняла голову. В ее заплаканных глазах все еще плескался страх, но сквозь него пробивалась слабая искра удивления, почти забытой надежды.

— Но я не сильная, мама, — прошептала она. — Я боюсь. Постоянно. Он… — взгляд метнулся к Гарри, — в нем есть тень. Я чувствую ее через Узы. Часть Волдеморта… она как Ледяная Скорбь в душе Артаса. Я видела, что делает такая тьма. Что, если он не справится? Что, если я не смогу ему помочь? Я сама была на грани… после Тельдрассила, когда ненависть выжигала меня изнутри. Если он упадет… я не знаю, удержусь ли сама. Это проклятие… оно тянет нас обоих вниз.

Кэтрин сжала ее плечо крепче, ее взгляд, пронзительный и мудрый, остановился на Гарри.

— Он не Артас, — повторила она слова Гарри, но теперь они звучали иначе — не как защита, а как констатация факта. — Артас искал силу вовне, в проклятом клинке, в обещаниях тьмы, потому что его собственный свет оказался недостаточно силен или слишком горд. Этот юноша — другой. Он юн, неопытен, и тьма коснулась его души против его воли. Я вижу ее, да. Но я вижу и свет, за который он отчаянно держится. Он не зовет тебя во тьму, Джайна. Он ищет твоего света, чтобы не погас его собственный. Он защищал тебя здесь, от призрака твоего отца, так же, как ты пыталась защитить его. Вы не проклятие друг для друга. Вы — якоря в этой буре. Возможно, единственный шанс друг для друга удержаться на плаву.

Гарри шагнул еще ближе, почти касаясь их. Его дыхание вырывалось белым облачком в стылом воздухе зала.

— Я не хочу падать, — сказал он тихо, но его голос был слышен сквозь завывания ветра и шум моря за окном. — Я знаю эту тьму. Она — часть меня. Но я не сдамся ей. И ты… — он посмотрел на Джайну, и Узы передали ей не только его слова, но и его отчаянную искренность, его страх и его решимость, — ты заставляешь меня бороться еще сильнее. Я не хочу быть твоим кошмаром. Я хочу быть твоим союзником.

Кэтрин посмотрела на дочь долгим, полным любви и боли взглядом. Ее рука скользнула с плеча к щеке Джайны, стирая влажный след слезы.

— Ты не сломлена, Джайна, — сказала она мягко. — Ты — выжившая. Ты прошла через огонь и лед, и ты все еще здесь. Ты не просто несешь пепел прошлого — ты способна вырастить на нем что-то новое. Этот молодой человек… он может быть твоим шансом. Не бойся его тени — помоги ему удержать свет. Стань его опорой, как он пытается стать твоей. Перестань винить себя за прошлое и начни строить будущее. Вместе. — Ее голос упал до шепота, интимного, предназначенного только для них двоих. — Я горжусь тобой, дитя мое. Мой Адмирал.

Фигура Кэтрин начала медленно таять, истаивать, как дымка над утренним морем, оставляя после себя лишь легкий запах соли и ощущение прощения. Джайна осталась на коленях на холодном камне, но ее плечи расправились. Она медленно поднялась. Ее рука, все еще дрожащая, нашла руку Гарри. Пальцы в перчатке — символе ее контроля и ее страха — на мгновение замерли, а потом неуверенно, но крепко сжали его ладонь.

— Я здесь, — сказал Гарри голосом хриплым от усталости и пережитого, но твердым.

Она подняла на него глаза. Страх никуда не делся, он все еще плескался в синей глубине, но теперь он не парализовывал ее. Рядом с ним теплилась крошечная, упрямая искорка надежды, выкованная из пепла ее потерь и льда ее отчаяния.

— Я знаю, — прошептала она.

Сон начал рассеиваться. Берега Терамора, ледники Нордскола, каменные своды Боралуса — все растворилось, уступая место знакомым очертаниям их общей комнаты в Хогвартсе. Но что-то изменилось. Холод сна ушел, оставив после себя иное тепло — не яркое пламя, а тихое, ровное горение углей под слоем золы. Углей, которые могли разгореться вновь, если дать им воздух и не позволить страху их задушить. Связь между ними, Узы Крови, все еще ощущалась как цепь, но теперь в ней прозвучала иная нота — не только боли и зависимости, но и возможности. Хрупкой, пугающей, но реальной возможности стать чем-то большим, чем просто узниками проклятия.

***

Утро 26 декабря прокралось в их убежище не как враг, а как усталый парламентер после долгой битвы. Свет, бледный и зимний, процеживался сквозь заиндевевшие витражи окна, рисуя на холодном каменном полу дрожащие, призрачные узоры. Камин почти угас, горстка алых углей подернулась серым пеплом, отбрасывая лишь слабые, умирающие блики на стены. Привычный синий свет, исходивший от Джайны, казался мягче, переливался тонкими золотыми искрами — словно сам Хогвартс, древний и мудрый, чувствовал их хрупкое перемирие и старался окутать его подобием тепла. Воздух был чистым и морозным, пах снегом и остывшим деревом, а тишина, повисшая в комнате, была не гнетущей, как накануне, а прозрачной и хрупкой, как первый ледок на луже после долгого шторма.

Гарри проснулся первым. Не от резкого толчка кошмара, а медленно, неохотно выныривая из глубин сна, который был реальнее самой яви. Тело ломило от неудобной позы — спал он, не раздеваясь, в смятой мантии — ребра напоминали о себе тупой болью, а волосы, как всегда, жили своей жизнью, торча во все стороны. Он лежал неподвижно, глядя в высокие своды потолка, где плясали последние тени угасающего огня. Узы Крови ощущались иначе. Не как острая боль или давящая цепь, а как низкое, ровное гудение в груди, теплое эхо пережитого вместе сна. Терамор в огне, ледяная пустыня Нордскола, сумрачные залы Боралуса — это были ее раны, ее призраки, но он прошел через них рядом с ней, кожей чувствуя ее вину, ее ужас, ее отчаянную, почти сломленную силу. И слова ее матери, Кэтрин, — «Он не зовет тебя во тьму, он стоит с тобой в свете» — звенели в его сознании, как далекий, но отчетливый колокольный звон.

Он осторожно повернул голову. Джайна спала на своей кровати, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом, словно пытаясь защититься от холода — или от мира. Одна рука была крепко сжата в кулак даже во сне, а ее невероятные белые волосы разметались по подушке, словно лунный свет, пролитый на темный бархат. Лицо, обычно непроницаемое, как ледяная маска, сейчас было беззащитным — тонкие брови чуть сведены к переносице, губы приоткрыты, дыхание тихое, но неровное. Узы передавали ее состояние — не яростную бурю прошлой ночи, а тихую, глубокую рябь на поверхности темной воды: отголоски пролитых во сне слез, усталость, и что-то еще… слабый, почти неуловимый проблеск света, пробивающийся сквозь трещины в ее броне.

Гарри сел, разминая затекшую шею. Малейшее движение, звук скрипнувшей кровати — и она проснулась. Мгновенно, как хищник, почувствовавший опасность. Глаза — синие, как арктический лед — распахнулись, сфокусировались на нем. На мгновение в них мелькнула тень вчерашнего сна, растерянность, но тут же сменилась привычной настороженностью. Она не вскочила, не отпрянула. Просто смотрела на него, и Узы донесли до него ее невысказанную мысль, лишенную обычной враждебности: «Он все еще здесь. Он видел… всё. И не сбежал». В этом не было ни облегчения, ни радости — скорее, тихое, почти недоверчивое удивление.

— Ты как? — спросил он тихо. Голос был хриплым после сна, но вопрос прозвучал искренне. Что еще можно было сказать? Сон был слишком реальным, слишком общим, чтобы делать вид, будто ничего не произошло.

Джайна села, откидывая одеяло. Тонкая ночная сорочка — явно не из тех, что носят в Хогвартсе, скорее, что-то из ее мира, простое, но изящное — смялась, открывая худые плечи, на которых виднелись тонкие, серебристые шрамы, как следы давно минувших битв. Она опустила взгляд на свои руки, на пальцы, которые во сне казались ей обмороженными когтями. Медленно, словно с усилием, разжала кулак, проверяя, владеет ли она собой.

— В порядке, — ответила она наконец. Голос был низким, ровным, но без привычной ледяной резкости. Она подняла на него глаза, и в них отразился тот же невысказанный вопрос. — А ты?

Узы передали ее тихое беспокойство, почти заботу, скрытую за привычной броней: «Он видел мою слабость. Мой страх. Мою вину. И он все еще смотрит на меня без отвращения. Почему?»

Гарри кивнул. Его зеленые глаза встретились с ее синими, и на этот раз между ними не было непроницаемой стены. Не распахнутая настежь дверь, конечно, но окно, приоткрытое ровно настолько, чтобы увидеть друг друга чуть яснее.

— Я видел… тебя, — слова дались ему с трудом, он не привык говорить о таком, но отступать было нельзя. — Не только Архимага. Не только дочь Адмирала. Тебя. Терамор, Артас… твоя мама. Ты… — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — ты не такая, какой кажешься. Не только лед и ярость. Ты… борешься. Это видно. Ты сильная.

Он послал ей через Узы не просто слова, а ощущение — его искреннее, почти благоговейное удивление перед той силой духа, что он увидел за ее ледяной маской.

Уголки ее губ едва заметно дрогнули. Не улыбка, нет, до этого было еще далеко, но что-то похожее на ее тень, мимолетный отблеск того, чем она могла бы быть, если бы мир не ломал ее снова и снова.

— Ты тоже… не совсем тот, кого я ожидала встретить, — проговорила она так тихо, что он едва расслышал. — Я видела в тебе тень. Тьму, похожую на ту, что поглотила его. Но ты… ты не поддаешься. Ты сражаешься. — Поток едва уловимого тепла коснулся его через Узы, осторожный, как первый луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи. — Ты не Артас. Ты — Гарри Поттер. И это… как ни странно, немного успокаивает.

Она встала с кровати, подошла к окну. Снег за стеклом все еще падал, но теперь он казался не завесой, скрывающей мир, а легким, очищающим покрывалом. Гарри смотрел на ее тонкую, почти хрупкую фигуру в простом одеянии, на гордо вскинутую голову, и впервые по-настоящему осознал груз, который она несла. Он видел не только могущественного мага из другого мира, не только опасного союзника поневоле, но женщину, чья главная битва шла не на полях сражений, а внутри нее самой. Он поднялся, подошел к ней, останавливаясь у невидимой границы, очерченной Узами. Он чувствовал ее защиту — стены вокруг ее души не рухнули, но в них появились бреши. Достаточные, чтобы разглядеть за ними не только застарелую боль, но и крошечный, трепещущий росток надежды.

— Мы справимся, — сказал он. Это было не вопросом и не пустой бравадой. Это была уверенность, родившаяся из их общего кошмара, из его отчаянной веры и ее неожиданного отклика. Он добавил через Узы, вкладывая в это всю свою решимость: — Вместе.

Джайна обернулась. Взгляд ее синих глаз был по-прежнему острым, пронзительным, но в нем не было прежнего холода. Скорее, усталая решимость воина, принимающего неизбежное.

— Возможно, Поттер, — ответила она, и в ее голосе проскользнула знакомая нотка сухого, чуть язвительного юмора, который он уже научился узнавать и даже ценить. — Но если ты все-таки решишь упасть во тьму… я заморожу тебя первой. Без колебаний.

Узы донесли до него ее невысказанное продолжение, в котором было больше обещания, чем угрозы: «Я не дам тебе пасть. Не так, как он. Я не отпущу тебя. По крайней мере, пока».

Они стояли так несколько долгих мгновений, разделенные лишь парой шагов и невидимой связью, глядя друг другу в глаза. Не враги. Не пленники. Уже не совсем чужие. Двое, увидевшие самые темные уголки души друг друга — и не отвернувшиеся. Сон не исцелил их раны, но он изменил саму суть их связи. Джайна больше не видела в Гарри только потенциальную угрозу, ходячее напоминание об Артасе; она увидела союзника, мальчика с душой воина, который готов был разделить ее бремя. А Гарри увидел за ледяной броней Архимага уязвимость, боль и силу, которая делала ее не далеким идолом или опасным монстром, а человеком. Живым, сложным, настоящим.

Тихое уханье у окна прервало их молчание. Ледокрыл, величественная белая сова Джайны, сидела на заснеженном подоконнике, нетерпеливо переминаясь с лапы на лапу. В когтях она держала перевязанный бечевкой свиток пергамента. Джайна подошла к окну, одним движением распахнула тяжелую створку. Морозный воздух ворвался в комнату, принося с собой запах сосновой хвои и далекой свободы. Она взяла письмо, мельком взглянула на печать, затем на Гарри.

— От твоего крестного, — сообщила она. Тон был ровным, почти деловым, но уже без прежней ледяной отстраненности. — Похоже, пора возвращаться к реальности.

И через Узы, как слабый ответный сигнал, он уловил то, что она никогда не сказала бы вслух: тихую, почти неосознанную благодарность. «Ты все еще здесь. И это… уже немало».

Ледокрыл снова тихо ухнула, ее белые перья взъерошились от порыва ледяного ветра, ворвавшегося в комнату через все еще распахнутое окно. Сова сидела на каменном подоконнике, как изваяние из снега и лунного света, ее острые когти цепко держались за заиндевевший камень. Взгляд ее золотисто-ледяных глаз скользнул по Гарри, затем задержался на Джайне с выражением бесстрастного любопытства, свойственного лишь существам, стоящим вне человеческих страстей. В мощном клюве она все еще держала свиток пергамента — потрепанный, перевязанный грубой бечевкой, словно пронесшийся сквозь бурю и отчаяние.

Джайна протянула руку в перчатке. Ледокрыл, с достоинством хищной птицы, аккуратно вложила послание ей в ладонь, коротко и требовательно клюнув кожу перчатки. Не знак агрессии, скорее, напоминание о долге, связывающем их. Оставив Джайну разбираться с письмом, сова бесшумно перелетела на спинку высокого кресла у камина, принявшись методично чистить свои безупречно белые перья, словно давая понять, что ее миссия выполнена.

Гарри подошел ближе, останавливаясь на самой границе действия Уз. Скрип его ботинок по каменному полу прозвучал неестественно громко в утренней тишине.

— Почему она принесла его? — спросил он тихо, кивнув на Ледокрыла. Вопрос был не праздным. Узы передали его подспудное любопытство, смешанное с легким уколом ревности: «Это мое письмо. От моего крестного. Но он доверил его ей. Почему?»

Джайна не сразу ответила. Ее пальцы замерли на узле бечевки, взгляд был устремлен на сову.

— Сириус выбрал ее, — произнесла она наконец. Голос был ровным, почти бесцветным, но Узы донесли до Гарри оттенок задумчивости. — Он, должно быть, видел ее в совятне. Ледокрыл… она выделяется. Слишком белая, слишком… чужая здесь. Он понял, что она моя. И что я рядом с тобой. — Пауза. Узы передали ее сухую, лишенную сентиментальности мысль, которая, тем не менее, отозвалась в Гарри теплом: «Он доверяет меня тебе. Так же, как ты доверяешь мне его письмо. Странно».

Она наконец развязала узел, развернула пергамент. Синие глаза быстро пробежали по неровным строчкам. Гарри уловил через Узы короткий, но отчетливый всплеск эмоций: привычная настороженность, смешанная с искрой интереса и… чем-то похожим на узнавание?

— Он в Хогсмиде, — сообщила она, поднимая на него взгляд. В ее глазах больше не было льда, только глубокая, спокойная синева зимнего неба. — Прячется где-то на окраине, в гроте. Хочет встретиться сегодня, к вечеру. Просит принести еды. Говорит, — тут уголки ее губ снова едва заметно дрогнули в тени улыбки, сухой ироничной усмешки, которую он начинал ценить, — что устал от крыс.

Она протянула ему письмо. Без малейшего колебания. Маленький жест, но он значил больше, чем долгие разговоры. Еще вчера она бы вцепилась в пергамент, инстинктивно защищая то, что принадлежит ей, пусть даже временно. Узы донесли ее спокойную мысль: «Это его. Он не причинит вреда».

Гарри взял свиток. Знакомый, размашистый, нетерпеливый почерк Сириуса.

Гарри,

Слышал про твое выступление на Турнире. Драконы, чтоб их! Молодцы вы с ребятами, что уцелели. Я тут недалеко, в Хогсмиде. Засел в гроте на отшибе. Нужно увидеться. Приходите сегодня вечером. И захватите пожрать чего-нибудь нормального, а то эти крысы уже в горле застревают.

Возьми своих друзей — Рона и Гермиону. Для прикрытия, сам понимаешь. Чем больше народу, тем меньше подозрений.

Береги себя, крестник. И ее береги. Дамблдор обмолвился как-то… сказал, она твоя тень, а ты ее свет. Или наоборот? Старик любит туману напустить. Но ты прислушайся. Может, в этом что-то есть.

Сириус.

Гарри перечитал последние строки дважды. Лоб непроизвольно нахмурился.

— Тень и свет? — пробормотал он, скорее себе под нос, чем обращаясь к ней. Он поднял на нее взгляд. — Дамблдор? Это он про нас так?

Узы передали его растерянность и вопрос, который он не решался задать вслух: «Неужели он видит нас яснее, чем мы сами себя?»

Джайна издала тихий, фыркающий звук, который мог бы сойти за смешок, будь он чуть громче.

— Дамблдор обожает метафоры и недомолвки, — она скрестила руки на груди, ее поза выражала скорее задумчивость, чем защиту. — Но он редко ошибается по существу. Не совсем. — Она замолчала, ее взгляд снова обратился к Ледокрылу, которая теперь дремала на спинке кресла, сложив свои огромные крылья. Узы донесли до Гарри обрывок ее мысли, тихий отголосок их общего сна: «Тень и свет… Возможно, мама была права. Мы держим друг друга на плаву. Не даем утонуть». Это не было признанием в дружбе или привязанности. Это было принятием факта. Их общей судьбы. И для Джайны Праудмур это было огромным шагом.

Он аккуратно сложил письмо, сунул его во внутренний карман мантии. Почувствовал знакомую решимость, окрепшую после сна, после слов Кэтрин, после этого тихого утреннего перемирия.

— Пойдем, — сказал он. Голос звучал тверже, увереннее. — Скажем Рону и Гермионе. Сириусу нужна помощь. И еда.

Через Узы он послал ей простое, но емкое сообщение: «Мы справимся. Вместе».

Джайна повернулась к нему. Ее синие глаза чуть сузились, но не от холода или подозрения. Она изучала его. Внимательно, пристально, словно пыталась разглядеть что-то новое, что появилось в нем за эту ночь.

— Да, — ответила она наконец. И снова в ее голосе прозвучала та самая нотка сухого юмора, едва уловимая, как запах озона после грозы. — Но если в этом гроте действительно будут крысы, я превращу их в ледяные статуэтки. И тебя тоже, Поттер, если будешь действовать мне на нервы.

Узы донесли до него скрытое за этой шутливой угрозой тепло, почти нежное в своей неуклюжести: «Ты не сдаешься. И я… Пожалуй, я тоже попробую».

Она решительно направилась к своему дорожному сундуку, стоявшему у стены, чтобы достать теплую верхнюю мантию, явно предназначенную для сурового климата. Гарри смотрел ей вслед — на ее прямую спину, на ее уверенные движения — и видел уже не ледяную королеву из другого мира, не ходячую угрозу, не загадку, которую нужно разгадать. Он видел человека. Союзника. С ее шрамами, ее страхами, ее невероятной силой, которая проявлялась не только в магии, но и в способности выживать, бороться и, возможно, снова учиться доверять.

Сон не превратил их в друзей за одну ночь. Но он сделал их чем-то большим, чем просто узниками обстоятельств. Он заложил фундамент для союза, основанного не только на общей опасности, но и на взаимном уважении, на понимании боли друг друга.

Ледокрыл встрепенулась, снова тихо ухнула, провожая их взглядом своих немигающих глаз. Свежий порыв ветра ворвался в окно, принося с собой запах чистого снега, сосновой хвои и обещание нового, непредсказуемого дня.

***

Большой зал Хогвартса утром 26 декабря гудел непривычно оживленно. После затишья Рождественского бала школа словно решила стряхнуть с себя дремоту, наполнив древние стены смехом, спорами и звоном посуды. Заколдованный потолок отражал ясное, морозное небо — пронзительно-голубое, с редкими перистыми облаками, лениво плывущими над заснеженными вершинами гор. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, заливали зал светом, заставляя витражи бросать на каменные плиты пола яркие, танцующие блики.

Столы ломились от угощений — щедрые остатки праздничного пира, дополненные утренним меню. Горы золотистых тыквенных оладий, политых медом, пирамидки хрустящих тостов с маслом и джемом, дымящиеся миски с овсянкой, щедро посыпанной корицей, и высокие кубки с горячим шоколадом, который шипел и пенился, когда заспанные студенты слишком нетерпеливо его хватали. Воздух был пропитан ароматами свежеиспеченного хлеба, пряностей и той особой морозной свежестью, что тянулась из приоткрытых дверей, ведущих во внутренний двор, где уже слышались веселые крики и шлепки снежков.

Гарри и Джайна спустились по широкой мраморной лестнице. Их шаги гулко отдавались в пустых коридорах, но тишина между ними была иной, чем прежде. Не напряженная, не враждебная. Узы Крови пульсировали ровно, тихо, как слабый, но постоянный подкожный ток, создавая незримый мост между их сознаниями.

Они вошли в Большой зал, и взгляды многих невольно обратились к ним. Не только из-за Джайны — экзотической фигуры в этом мире, — но и из-за той ауры, что их окружала, едва уловимой, но ощутимой связи. Гарри заметил Рона и Гермиону за гриффиндорским столом. Рон, с вечно взъерошенными рыжими волосами, уже увлеченно работал челюстями над стопкой оладий, а Гермиона, как всегда, пыталась совместить завтрак с чтением, держа в одной руке толстый том, а в другой — кубок с чаем, ее неизменный гриффиндорский шарф почти касался пола.

Джайна проследила за его взглядом. Узы донесли до Гарри ее мимолетную мысль, лишенную обычной колкости: «Они… громкие. Шумные. Но твои. И, кажется, не безнадежны». Это было далеко от дружбы или даже симпатии, но в этом сквозило нечто новое — тень принятия, которую он не ожидал почувствовать от нее так скоро.

Они сели рядом с друзьями. Не напротив, как было бы естественно, а бок о бок, чуть ближе друг к другу, чем требовали приличия, но ровно настолько, чтобы невидимая цепь Уз не натягивалась до болезненного предела. Их личное пространство теперь измерялось этими магическими двумя метрами, и Гарри с удивлением осознал, что чувствует физическое облегчение, когда расстояние между ними сокращается. Мантия Джайны случайно коснулась его локтя, и он уловил через Узы ее привычную ментальную команду, ставшую почти рефлексом: «Не так близко, Поттер». Но теперь в ней не было льда. Скорее, намек на шутку, отголосок их утреннего разговора.

Гарри потянулся за тостом, намазывая его джемом с преувеличенным вниманием. Джайна выбрала себе чашку с чаем, ее движения были точными, экономными, но уже без той нарочитой резкости и отстраненности, что так раздражала Рона.

Рон, проглотив очередной кусок оладьи, ухмыльнулся, сверкая остатками джема на щеке.

— Ну что, парочка чемпионов! Выспались после вчерашнего? Джайна, ты вчера была просто огонь! Ну, в смысле, лед… В общем, Падма до сих пор дуется, что я ей все ноги отдавил, а ты, небось, плыла по залу, как… эээ… ледяная королева на коньках?

Джайна медленно подняла бровь. В уголках ее губ снова мелькнула тень сухой усмешки.

— Королева, которая приморозила бы твои ноги к полу за такие пируэты, Уизли, — ее голос был ровным, но Рон все равно поперхнулся от смеха, едва не уронив вилку. Узы донесли до Гарри ее мысль: «Он нелеп. Но безобиден. Почти очарователен в своей простоте».

Гермиона с тихим вздохом закрыла книгу.

— Рональд, ты вчера танцевал так, будто пытался затоптать паука размером с акромантула. Джайна, как ты вообще выдержала этот балаган? Должно быть, после Даларана…

Она осеклась, но ее любопытство было очевидно. Она заметила перемену в Джайне, ту едва уловимую мягкость, которой не было раньше.

— Терпение, Грейнджер, — ответила Джайна, делая глоток чая. — И отсутствие выбора. — Она чуть подвинулась на скамье, ее плечо оказалось совсем близко к плечу Гарри. Узы передали короткий импульс: «Ты рядом. Это… облегчает». Не признание в потребности, просто констатация факта. Но Гарри все равно почувствовал, как внутри что-то теплеет. Он улыбнулся, пряча улыбку за куском тоста.

— Она права, — сказал он, глядя на Рона с насмешливым сочувствием. — Тебя бы дисквалифицировали с Турнира за неуклюжесть еще на первом танце.

Рон картинно возмутился, швырнув в него маленьким кусочком тоста, который Гарри ловко поймал налету.

— Ой, посмотрите на него! Мистер Грация! Да ты сам двигаешься, как гиппогриф на льду! Вот Фред и Джордж…

Словно по волшебству, упомянутые близнецы материализовались прямо за спиной Рона, их одинаковые хитрые ухмылки сияли ярче утреннего солнца.

— Кто-то упомянул истинных королей танцпола, Джордж? — начал Фред, дружески хлопая Рона по плечу так, что тот снова поперхнулся.

— И не зря, Фред! — подхватил Джордж, ловко выхватывая из воздуха пролетавший мимо тыквенный пирожок и начиная им жонглировать. — Гарри, Джайна, вы пропустили главный номер вечера! Мы вчера так заколдовали туфли этой Панси Паркинсон, что она утащила Малфоя в такой бешеный джайв, что он орал, будто она ему ногу сломала!

Фред озорно подмигнул Джайне.

— А ты, наша Снежная Королева, могла бы их одним жестом в ледяную скульптуру превратить! Представляешь — «Малфой и Паркинсон: Танец Вечной Любви»? Стояли бы в обнимку посреди зала до самой весны!

Джайна окинула близнецов своим фирменным холодным взглядом, но Гарри, теперь лучше чувствовавший ее через Узы, уловил за этим льдом искру затаенного веселья.

— Искушение было велико, Уизли, — проговорила она сухо. — Но я предпочитаю экономить магию. Вдруг придется замораживать чьи-нибудь особенно неуклюжие ноги. — Ее взгляд скользнул по Рону, и тот с театральным стоном схватился за сердце, картинно падая лицом в тарелку с остатками оладий.

— Я смертельно ранен! Прямо в сердце! — простонал он приглушенно.

Гермиона с неодобрительным цоканьем шлепнула его книгой по затылку.

— Прекрати, Рональд! Ведешь себя хуже Пивза!

Гарри негромко рассмеялся. Искренне. Он заметил, как Джайна наблюдает за этой сценой — за шумом, смехом, дружеской перепалкой. Ее лицо оставалось почти непроницаемым, но она чуть наклонилась к нему, еще на дюйм сокращая дистанцию. Узы передали волну тепла — не яркого, не бурного, а тихого, согревающего изнутри. Словно она впервые позволила себе не просто присутствовать, а быть частью этого момента, этого простого, хаотичного человеческого тепла. Она поймала его взгляд, и ее глаза задержались на его лице на мгновение дольше обычного. В них не было холода. Только внимательность. Словно она видела его по-новому. «Ты их якорь. Центр их маленького мира. И я… Пожалуй, я могу с этим смириться».

— Сириус ждет нас, — сказал Гарри, когда волна веселья, вызванная падением Рона, немного схлынула, а близнецы переключили свое внимание на стол Слизерина, где Малфой, заметив летящий в его сторону пирожок, уже шипел, как рассерженный хорек. — В Хогсмиде. Встреча вечером, в гроте у окраины. Нужно принести ему еды.

Лицо Рона мгновенно просияло. Он забыл о своем «смертельном ранении» и схватил еще одну оладью.

— Сириус! Отлично! Еда! Сливочное пиво! Пироги! Я готов!

Гермиона решительно кивнула, убирая книгу в сумку.

— Конечно, мы пойдем. Но нужно быть очень осторожными. Если кто-то узнает, что Сириус здесь…

— Никто не узнает, — неожиданно твердо прервала ее Джайна. Ее голос был ровным, но в нем звучала новая уверенность, родившаяся из пережитого сна и утреннего разговора. — Я позабочусь о прикрытии. Если понадобится, отвлеку внимание. Или… познакомлю с молнией особенно любопытных. — Она посмотрела прямо на Гарри, ее плечо едва заметно коснулось его, и Узы передали простое, но весомое подтверждение: «Мы справимся. Вместе. Ты был прав».

Близнецы синхронно присвистнули.

— Вот это я понимаю, поддержка! — восхитился Фред.

— Гарри, приятель, держись за нее крепче! — добавил Джордж с хитрой ухмылкой. — А то мы ее у тебя отобьем!

Джайна лишь едва заметно фыркнула, не удостоив их ответом. Гарри только улыбнулся и покачал головой.

Зал вокруг них жил своей обычной жизнью — младшекурсники хихикали, слизеринцы перешептывались, бросая на них косые взгляды, домашние эльфы бесшумно и незримо выполняли свою работу на кухне. Но для Гарри и Джайны что-то неуловимо изменилось. Между ними рождалось новое равновесие. Не дружба в привычном понимании. Не любовь. Но тихое, прочное понимание. Осознание того, что они больше не просто связаны проклятием поневоле. Они теперь союзники. Идут по этому пути вместе. По собственному выбору.

***

К полудню они покинули теплые, гулкие стены Хогвартса. Шаги хрустели по толстому ковру свежевыпавшего снега, искрящемуся под косыми лучами зимнего солнца. Дорога в Хогсмид вилась белой лентой между сугробами, а небо над головой было ясным, пронзительно-голубым, лишь изредка по нему проплывали легкие облака, отбрасывая мимолетные тени на сверкающие холмы. Морозный воздух, чистый и бодрящий, пах смолистой хвоей сосен, окаймлявших дорогу, и далеким, уютным дымком из труб деревни, уже видневшейся впереди.

Гарри шел чуть впереди, его черная мантия резко контрастировала с белизной снега, ботинки оставляли глубокие следы. Рядом, на неизменном расстоянии полутора метров, выдерживая границу Уз, шагала Джайна. Ее теплая, практичная мантия темно-синего цвета была плотно застегнута, а капюшон низко надвинут, отбрасывая тень на лицо, но Гарри чувствовал через Узы ее обостренное внимание к окружающему миру. Рон и Гермиона брели чуть позади. Рон, с неизменным аппетитом, дожевывал прихваченную с завтрака оладью, а Гермиона, плотно укутанная в свой гриффиндорский шарф, тихонько бурчала что-то о пронизывающем холоде и непрактичности зимних прогулок.

По обеим сторонам дороги то и дело попадались следы утренних снежных баталий и неуклюжие снеговики, слепленные младшекурсниками. Один из них, явно оживленный несложным заклинанием, нелепо размахивая руками-ветками, гонялся за своим хохочущим создателем вокруг большого сугроба. Рон хмыкнул, проглотив последний кусок оладьи.

— Глядите! Прямо как я на Балу! Только метлы не хватает.

Гермиона закатила глаза с преувеличенным страданием.

— Ты был значительно хуже, Рональд. Снеговик хотя бы не пытается танцевать на чужих ногах.

Джайна издала тихий, фыркающий звук, ее дыхание вырвалось коротким белым облачком. Узы донесли до Гарри ее мимолетную, почти веселую мысль: «Они предсказуемы в своей нелепости. Это… почти мило». Он улыбнулся, искоса взглянув на нее. Ее синие глаза внимательно изучали заснеженный пейзаж, скользили по островерхим крышам домов вдали. Он вдруг понял, что для нее все это — совершенно новое. Хогсмид не был величественным портовым городом вроде Боралуса или павшим магическим центром вроде Терамора. Это была маленькая, шумная, немного хаотичная волшебная деревня, полная той простой, повседневной жизни, которую она, возможно, видела впервые так близко.

— Похоже на что-нибудь из твоего мира? — спросил он, кивнув на забавного снеговика.

Джайна на мгновение задумалась, потом медленно покачала головой.

— Не совсем. Я знаю портовые города — запах соли, рыбы, скрип мачт. Или башни магов, где воздух пропитан озоном и знаниями. А здесь… здесь пахнет сахаром и… легким безумием, — она едва заметно кивнула в сторону Рона, который уже начал выпрашивать у Гермионы шоколадку. Узы передали ее тихий смешок: «Ты был прав. Они действительно твои».

Они вошли в Хогсмид, и деревня сразу же оглушила их гомоном, запахами и ощущением праздничной суеты. Узкие улочки были полны студентов. Младшекурсники с восторгом толкались у витрин, старшие, сбившись в группы, громко обсуждали прошедший Бал и хвастались своими подвигами. Витрина «Сладкого Королевства» сияла всеми цветами радуги: огромные леденцы в форме сов подмигивали прохожим разноцветными огоньками, шипучие змейки извивались в стеклянных банках, шоколадные лягушки то и дело подпрыгивали на своих картонных подставках. Густой, сладкий запах карамели, шоколада и жженого сахара смешивался с морозным воздухом. У магазина «Зонко» гремел хохот — Фред и Джордж, судя по всему, закупались новой партией волшебных шутих. Одна из них с громким хлопком взорвалась прямо у них над головами, выпустив облако ядовито-розового дыма. «Это для Малфоя! — заорал Фред сквозь кашель. — Представляете его лицо, когда он проснется с розовыми волосами?»

Из паба «Три Метлы» доносился звон кружек, обрывки веселых песен и громкие голоса. Мадам Розмерта, румяная и полная энергии, стояла на крыльце, строго отчитывая высокого дурмстрангского студента за опрокинутую кружку сливочного пива.

Джайна на мгновение замерла посреди улицы, ее взгляд, обычно сфокусированный и цепкий, сейчас блуждал по кривым деревянным домикам, по сугробам на крышах, по оживленной толпе.

— Здесь… очень шумно, — проговорила она, но в голосе не было осуждения. Узы донесли до Гарри ее тихое удивление: «Но… живое. Так много жизни. Как Терамор… до того, как все рухнуло». Она не закончила фразу, но ему и не нужно было продолжения. Он понял.

— Сначала еда для Сириуса, — сказал он, мягко направляя ее в сторону «Трех Метел». — Он явно голоден.

Рон тут же оживился, его глаза заблестели предвкушением.

— Точно! Пироги! Побольше! С мясом! И с тыквой! Он же худющий, как скелет! Надо его откормить. И нам по бутылочке сливочного пива не помешает. Для согрева!

Гермиона вздохнула, поправляя свой шарф.

— Рональд, Сириус в бегах, а не на банкете. Главное — еда для него. А пиво — если останутся деньги.

Они протиснулись в паб. Тепло очага, густой запах жареного мяса, эля и специй ударили в лицо после морозного воздуха. Пока Гарри заказывал у стойки дюжину сытных пирогов и пять бутылок сливочного пива, следя, чтобы мадам Розмерта тщательно завернула их в плотную бумагу, Рон вступил в оживленный спор с Гермионой о том, стоит ли прихватить для Сириуса еще и упаковку сахарных перьев. Джайна стояла чуть поодаль, молча наблюдая за шумной толпой студентов. Кто-то громко смеялся, кто-то чуть не опрокинул поднос с пустыми кружками, за что тут же получил строгое замечание от хозяйки. Узы передали Гарри ее спокойную мысль: «Они такие… беззаботные. Не ведают, что творится за стенами их замка. Возможно, это и к лучшему».

Пока мадам Розмерта упаковывала заказ, Рон не удержался и толкнул Гарри локтем в бок, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Слышь, Гарри, так что там Сириус написал? Про тень и свет? Это что, правда Дамблдор про вас с Джайной так сказал? Круто!

Гарри неопределенно пожал плечами, но Джайна, стоявшая рядом, неожиданно ответила первой. Ее голос был сухим, как всегда, но в нем проскальзывали ироничные нотки:

— Директор Дамблдор видит связи там, где другие видят лишь хаос. Но я не тень, Уизли. Я — лед. А он… — она едва заметно кивнула в сторону Гарри, — он, по всей видимости, тот самый огонь, который должен его растопить. Судя по его снам, он уже начал.

Рон замер с полуоткрытым ртом, его уши мгновенно покраснели. Гермиона удивленно моргнула, ее кружка с недопитым чаем опасно качнулась в руке.

— Снам? — переспросила она медленно, ее брови поползли вверх к линии волос. — Гарри, о чем она?

Гарри почувствовал, как краска заливает его щеки. Узы завибрировали от тихого, но отчетливого веселья Джайны: «Попался, Поттер. Теперь выкручивайся». Он откашлялся.

— Э-э-э… Да это просто… сон приснился. Глупый. Ничего особенного.

— Ничего особенного?! — Рон моментально оправился от шока и расплылся в широченной ухмылке, тыча в Гарри пальцем. — Да ты никак пытался ее поцеловать во сне?! Гарри Поттер, тайный романтик! А мы-то думали, ты только с василисками да драконами сражаться умеешь!

Гермиона фыркнула, прикрывая рот рукой, но ее глаза смеялись.

— Гарри! Серьезно? Ну и как? Она тебя в ледышку не превратила?

Джайна скрестила руки на груди. Ее лицо оставалось невозмутимым, но глаза искрились лукавством.

— Не успела. Он слишком быстро проснулся. Жаль. — Она добавила через Узы, и Гарри почувствовал, как его щеки горят еще сильнее: «Ты очень мило краснеешь. Почти как Рон».

Гарри потер затылок, чувствуя себя полным идиотом, но не смог сдержать улыбки.

— Да перестаньте вы! Это был просто дурацкий сон! Неужели вы думаете, что я бы…

— О, еще как думаем! — хором заявили Рон и Гермиона. Рон тут же добавил с видом знатока: — Старина, да ты просто скрывал свои таланты! Джайна, признавайся, он тебе хоть раз цветы дарил? Или серенады пел?

— Цветы? Нет. Разве что несколько драконьих шипов в качестве сувенира после первого задания, — ответила Джайна невозмутимо. Но Узы донесли до Гарри ее тихую, почти нежную мысль: «Они видят только поверхность. Они не знают тебя так, как начинаю узнавать я».

Мадам Розмерта наконец принесла их заказ — увесистый, теплый пакет с пирогами и пять бутылок сливочного пива. Они расплатились и вышли на морозную улицу. Гарри нес основной пакет с едой для Сириуса, Рон запихнул бутылки в свою сумку, а Джайна взяла пару пирогов поменьше. На обратном пути ее взгляд снова зацепился за витрину «Сладкого Королевства». Она замедлила шаг, внимательно разглядывая подпрыгивающих шоколадных лягушек.

— Это… любопытно, — проговорила она тихо, почти про себя. Гарри заметил, как она неосознанно шагнула чуть ближе к нему, сокращая разделявшее их расстояние.

— Хочешь попробовать? — спросил он мягко. И добавил через Узы, посылая ей волну спокойствия и уверенности: «Они не кусаются. И не взрываются. Честно».

Она коротко фыркнула, но потом кивнула, отводя взгляд.

— Возможно. Для Сириуса, конечно. Вдруг ему понравится.

Но Гарри уже знал — по тому, как Узы откликнулись слабым теплом — это было и для нее. Маленький шаг навстречу этому странному, шумному, но живому миру.

Они двинулись дальше по заснеженной улице. Рон снова травил шутки про бал, Гермиона пыталась читать на ходу, то и дело спотыкаясь, а Гарри и Джайна шли рядом. Их шаги почти синхронизировались, а Узы Крови между ними гудели тихо, ровно, почти уютно. Сон не стер их различий, не решил их проблем. Но он дал им нечто большее — знание друг о друге. Глубокое, интимное знание, которое теперь проявлялось в мелочах: в мимолетном взгляде, в случайном прикосновении, в общем молчании, которое больше не было неловким. Они учились читать друг друга без слов, учились доверять сигналам, идущим по этой невидимой связи. Они все еще были узниками проклятия, но теперь они начинали превращать свою тюрьму в общее убежище.

***

Солнце уже опускалось за заснеженные вершины гор, окрашивая небо над Хогсмидом в густые, теплые тона — от огненно-оранжевого до нежно-розового. Четверка наконец добралась до окраины деревни, где тропинка сужалась, уводя их от последних домов к подножию скалистого холма. Снег под ногами хрустел по-вечернему звонко, сугробы вдоль тропы отбрасывали длинные синие тени, а воздух стал острее, прозрачнее, пах хвоей и той особой тишиной, что наступает в лесу с приходом сумерек.

Впереди, в склоне холма, темнел неровный провал — вход в грот, частично скрытый за густыми лапами сосен, тяжело пригнувшихся под шапками снега. Они словно нехотя расступались, открывая путь к этому тайному убежищу. Из глубины пещеры тянуло слабым теплом и едва уловимым запахом дыма — кто-то развел костер.

Гарри шел первым, теплый пакет с пирогами приятно оттягивал руку. Джайна шагала рядом, как всегда, на выверенном расстоянии полутора метров. Ее капюшон был откинут, и бледное лицо с резкими чертами казалось высеченным из слоновой кости в мягком вечернем свете. Узы передавали ее напряженное внимание, смешанное с ноткой узнавания: «Убежище. Скрытое от мира. Он такой же изгой, как и я была… как я есть?» Рон пыхтел чуть позади, бережно прижимая к груди бутылки со сливочным пивом, а Гермиона несла сумку с шоколадными лягушками, то и дело отцепляя свой шарф от колючих веток.

Они подошли к самому входу. Гарри остановился, вглядываясь в темноту, прислушиваясь. Тихий, знакомый свист, чуть хрипловатый, донесся из глубины. Сердце Гарри подпрыгнуло от радости и облегчения.

— Сириус? — позвал он негромко, но голос его дрожал от нетерпения.

Из полумрака грота выступила фигура. Высокая, исхудавшая, но по-прежнему несущая в себе следы былой аристократической стати. Длинные, спутанные черные волосы падали на плечи потертой, явно чужой мантии, которая висела на нем мешком. Лицо осунулось, скулы резко проступали, неухоженная борода топорщилась во все стороны. Но глаза… серые, пронзительные глаза Блэка горели прежним живым, чуть безумным огнем. Он криво ухмыльнулся, обнажая белые зубы, и раскинул руки.

— Гарри! Крестник! — его голос был хриплым, надтреснутым, но невероятно теплым. — И компания! Я уж начал думать, что вы решили скормить меня обратно дементорам!

Он шагнул навстречу, сгребая Гарри в объятия с такой силой, что тот едва не выронил драгоценный пакет с пирогами. Узы вспыхнули теплом — не его собственным, а отражением чувств Сириуса, его искренней, отчаянной привязанности к этому мальчику. Джайна, стоявшая чуть поодаль, уловила этот импульс: «Он его семья. Единственная, что осталась. Это… ощущается».

Гарри отстранился, улыбаясь так широко, как не улыбался, наверное, с начала учебного года.

— Мы принесли поесть, — сказал он, протягивая пакет. — Ты же не собирался снова ужинать крысами?

Сириус расхохотался — громким, лающим смехом, который гулко отразился от сводов пещеры.

— Крысы — это для гурманов, Гарри! Деликатес! Но пироги… О да, пироги — это королевский пир! — Он наконец заметил остальных. Его взгляд быстро скользнул по Рону и Гермионе, а затем остановился на Джайне, внимательно, без тени страха или подозрения, изучая ее. — А ты, стало быть, и есть та самая… э-э-э… магическая аномалия из другого мира? Джайна Праудмур, верно? Дамблдор упоминал.

Джайна слегка приподняла бровь, скрестив руки на груди. Ее поза выражала скорее настороженное любопытство, чем враждебность.

— Та самая, Блэк, — ее голос был ровным, но без прежней ледяной колкости. — Та, что может устроить тебе персональный ледниковый период, если будешь слишком громко лаять.

Узы передали Гарри ее скрытую мысль, лишенную угрозы: «Он сломлен. Но не сломлен духом. Живой. Настоящий. Как и ты».

Сириус снова ухмыльнулся, явно не обидевшись. Кажется, ее прямой, чуть резкий стиль общения ему даже понравился.

Они прошли вглубь грота. Это была небольшая, но довольно уютная естественная пещера. Стены, покрытые сухим мхом, мягко поглощали звук. В центре горел небольшой, но жаркий костер, отбрасывая пляшущие золотистые блики на неровные каменные своды. В углу было устроено подобие лежанки из старых одеял, рядом валялась обглоданная кость (видимо, не крысиная, а что-то покрупнее) и пара пустых бутылок из-под огневиски. На небольшом уступе в стене лежала видавшая виды волшебная палочка Сириуса. Воздух был теплым, пах дымом, хвоей и сырой землей. Несмотря на спартанскую обстановку, это место казалось настоящим убежищем — маленьким островком безопасности в мире, который все еще охотился за его хозяином.

Рон с облегченным вздохом плюхнулся на одно из одеял у огня, тут же откупоривая бутылку сливочного пива.

— Ух, ну ты тут устроился, Сириус! Прямо как отшельник из сказки! Только принцессы не хватает.

Он протянул бутылку крестному Гарри, и тот с благодарным кивком принял ее.

— Отшельник — да. А насчет принцессы… — Сириус сделал большой глоток, — …пожалуй, обойдусь. Хватит с меня драм. Но вот компания друзей — это то, что надо.

Гермиона аккуратно присела рядом, раскладывая пироги на чистом платке.

— Сириус, ты в порядке? Мы так волновались, когда получили твое письмо, — ее голос был тихим, полным искренней заботы.

Сириус пожал плечами, с жадностью откусывая от пирога с мясом.

— Жить можно, Гермиона. В Азкабане было… прохладнее. Да и меню там поскуднее. — Он подмигнул ей, но Гарри заметил, как на мгновение его глаза потемнели от тяжелых воспоминаний. Он быстро перевел взгляд на крестника. — А ты как, Гарри? Слышал про драконов. Серьезное испытание. Она с юным Диггори тебя подстраховала? — Он кивнул в сторону Джайны, которая молча стояла у входа, наблюдая за игрой пламени в костре.

Гарри улыбнулся, устраиваясь поближе к огню.

— Мы справились. Вместе. — Он послал Джайне через Узы короткий импульс поддержки и благодарности: «Ты была великолепна тогда. Помнишь?»

Джайна медленно подошла к костру. Ее тень вытянулась на стене пещеры. Она присела на корточки чуть поодаль от остальных, взяв предложенный Гермионой пирог.

— Он выжил, Блэк. Учитывая его склонность лезть на рожон, это уже можно считать победой, — ее голос был ровным, но в нем слышалась тень знакомой иронии. Сириус хмыкнул, явно оценив ее сухой юмор.

— Так значит, правда — тень и свет? — задумчиво протянул он, снова прикладываясь к бутылке. — Дамблдор редко ошибается в таких вещах. Вы двое… как лед и пламя, верно? Но почему-то держитесь вместе. И это хорошо. Это правильно.

Рон, доев свой пирог, снова встрял с довольной ухмылкой:

— О, они держатся вместе, еще как! Гарри тут даже во сне к ней подкатывал, представляешь?

Сириус поперхнулся пивом, его брови взлетели чуть ли не до линии волос.

— Что?! Гарри Джеймс Поттер! Да ты у нас, оказывается, тайный Казанова!

Гарри снова залился краской, метнув испепеляющий взгляд на Рона.

— Это был просто сон! Рон, я тебя!..

Джайна фыркнула в свой пирог.

— Он действительно пытался меня поцеловать. Безуспешно. — Ее тон был абсолютно невозмутимым, но Узы взорвались чистым весельем: «Обожаю, когда ты так краснеешь. И Сириусу, похоже, тоже нравится».

Сириус грохнул кулаком по колену и расхохотался своим лающим смехом.

— Ох, крестник, ну ты даешь! Замахнулся на саму Снежную Королеву! А ты что, красавица, не оценила порыв?

— Он не успел завершить маневр, — ответила Джайна все так же спокойно, но ее глаза блестели в свете костра. — Проснулся. Но если бы не… пришлось бы применить охлаждающее заклинание. Для профилактики. — Она добавила через Узы, и теперь в ее веселье слышались теплые нотки: «Ты же понимаешь, что я не шучу насчет заклинания. Но… сама попытка была… неожиданной. И не то чтобы неприятной».

Рон и Гермиона захихикали, переглядываясь. Сириус отсмеялся и покачал головой, глядя на них обоих с теплой улыбкой.

— Ну вы даете, дети. Просто держитесь друг друга, слышите? Мир вокруг — паршивое место, становится все хуже. Но пока у вас есть такие союзники… пока вы есть друг у друга… можно выстоять против чего угодно.

Они сидели у костра, ели пироги, пили сливочное пиво и разговаривали. Сириус рассказывал обрывочные истории о своих скитаниях, о встречах со старыми друзьями из Ордена Феникса, о подозрительных слухах, доносящихся из Министерства. Рон делился школьными сплетнями и жаловался на Снейпа. Гермиона расспрашивала Сириуса о заклинаниях невидимости и маскировки. Джайна по большей части молчала, но внимательно слушала, грея руки у огня. Ее плечи расслабились, напряжение покинуло ее лицо. Узы передавали Гарри ровное, спокойное тепло: «Он твой дом. Твоя семья. И мне… мне не хочется уходить отсюда. Здесь безопасно».

Гарри смотрел на нее — на ее профиль, освещенный мягким светом пламени, на то, как сосредоточенно она слушает рассказы Сириуса — и понимал, что эта встреча, этот простой вечер в убогом гроте значит для них обоих гораздо больше, чем просто передача еды беглому крестному. Сон связал их на глубинном уровне. А этот грот, это маленькое убежище от мира, стал их первым общим секретом, первым местом, где они были не просто узниками проклятия, а командой. Союзниками.

Снаружи тихо падал снег, укрывая Хогсмид и окрестные холмы плотным белым покрывалом. А внутри, в маленькой пещере, горел костер, и сидели люди, связанные не только кровью или дружбой, но и общей судьбой, деля друг с другом пироги, тепло и хрупкую надежду на будущее.

Глава 23. Шаги по льду

Обратный путь из Хогсмида в Хогвартс окутал их тишиной и мягким вечерним светом. Небо над замком уже окрасилось в глубокие индиговые тона, и первые, самые яркие звезды бриллиантами проступали сквозь бархат темнеющего неба над заснеженными шпилями и башнями. Они брели по скрипучему снегу, оставляя за собой цепочку следов на белой глади. День, проведенный в тепле грота, наполненный лающим смехом Сириуса и простой радостью от разделенной еды, оставил после себя странное послевкусие — смесь усталости, облегчения и чего-то нового, еще неопределенного. Пакеты с остатками пирогов казались легкими по сравнению с тем грузом, что они несли в своих душах еще утром.

Рон и Гермиона шли чуть впереди, их голоса звучали приглушенно в морозном воздухе. Рон взахлеб рассказывал, как Сириус почти согласился показать ему заклинание невидимости («Представляешь, Гермиона, я бы мог незаметно пробираться на кухню!»), а Гермиона привычно выговаривала ему за легкомыслие, кутаясь в шарф.

Гарри и Джайна шли следом, их шаги почти синхронно отмеряли расстояние в пределах невидимой границы Уз. Молчание между ними больше не было тяжелым или враждебным. Оно стало… комфортным. Словно тлеющие угли костра, от которых все еще исходило ровное, спокойное тепло. Узы Крови тихо гудели между ними, не как цепь или проклятие, а как постоянный, низкий резонанс, связывающий их на уровне, недоступном для слов.

Они не обсуждали вслух все, что произошло в гроте, но мысли их текли в одном направлении. Слова Сириуса о «тени и свете» все еще витали в воздухе. Джайна, когда Рон снова упомянул об этом, лишь сухо заметила, глядя на мерцающие окна замка:

— Директор Дамблдор склонен к драматическим метафорам. Но иногда… иногда он попадает в цель.

В ее голосе не было ни сарказма, ни холода — скорее, усталое признание очевидного.

Гарри тогда кивнул, глядя на ее профиль в сгущающихся сумерках.

— Может, это и неплохо, — сказал он тихо, больше для себя, чем для нее. — Быть… якорем друг для друга. В этой буре.

Он послал ей эту мысль через Узы — не как утверждение, а как вопрос, как предложение. И она не ответила. Не возразила. Не отстранилась. Это молчаливое, невысказанное согласие повисло между ними в морозном воздухе, став их первым общим, осознанным решением. Они все еще были связаны проклятием. Но теперь, впервые, они не просто подчинялись этой связи. Они выбирали идти по этому пути вместе. Не зная, куда он приведет, но зная, что они больше не одни.

***

Гостиная Гриффиндора встретила их привычным, гудящим теплом. Камин жарко пылал, отбрасывая живые золотистые блики на мягкие алые ковры и видавшие виды, продавленные кресла. В углах шептались первокурсники, хихикая над какой-то свежей сплетней, оставшейся после Бала. Воздух был густо пропитан запахом древесного дыма, старой шерсти и чего-то сладкого — кто-то явно притащил из Большого зала остатки тыквенных пирогов, и теперь их крошки аппетитно хрустели под ногами. Стены, казалось, вибрировали от гомона: Невилл Лонгботтом с жаром пытался объяснить Ли Джордану тонкости ухода за Мимбулус мимблетонией, который он, видимо, получил в подарок на Рождество, а Ли лишь хохотал, когда растение обиженно плюнуло ему в лицо струйкой вонючей жидкости. Портрет Полной Дамы на стене слегка покачивался взад-вперед — похоже, она позволила себе лишнего на своем холсте и теперь тихонько напевала что-то невразумительное про «сладость эльфийского вина».

Гарри с облегчением плюхнулся в глубокое кресло у самого камина, вытягивая затекшие ноги. Его мантия все еще хранила слабый запах снега и хвои из грота Сириуса. Рон с грохотом рухнул на диван рядом, небрежно смахнув с него гору разноцветных вязаных шапочек и носков — очевидно, очередную партию творений Гермионы. Сама Гермиона уже устроилась напротив, скрестив ноги, и методично сортировала еще одну внушительную стопку шерстяных изделий — зеленые шарфы, красные варежки, полосатые носки — все с аккуратно пришитыми бирками «Г.А.В.Н.Э. — За свободу эльфов!».

Гарри машинально взял одну из шапочек, вертя ее в руках. Она была связана довольно криво, а помпон болтался на тонкой нитке, как мышь на хвосте у кота.

— Гермиона, скажи честно, куда все это потом девается? — спросил он, хмурясь. — Каждую неделю ты вяжешь целую гору, а потом она просто исчезает. Эльфы что, тайно сжигают их в кухонных очагах?

Гермиона вздохнула, не отрываясь от своего занятия.

— Они их просто не берут, Гарри. Боятся оскорбить хозяев или просто не хотят свободы. Думаю, Добби — единственный, кто собирает мои вещи. Он рассказывал, что украшает ими свою комнату. Остальные, скорее всего, просто прячут их где-нибудь за котлами, лишь бы не попадались на глаза.

Рон хмыкнул, потянувшись к подносу с пирогами, который кто-то предусмотрительно оставил на столике.

— Или Филч их конфискует для своей кошки, Миссис Норрис. Представляю ее в твоих носках!

Джайна, до этого молча стоявшая у окна и наблюдавшая за метелью за стеклом, обернулась на их разговор. Ее силуэт четко вырисовывался на фоне темнеющего окна — высокая, стройная фигура, белые волосы, словно сотканные из лунного света. Узы донесли до Гарри ее мимолетную, чуть отстраненную мысль: «Они спорят о таких… приземленных вещах. Но в этом есть своя прелесть. Жизнь». Ее взгляд скользнул по комнате, задержавшись на Гермионе и ее вязании.

— Эльфы в моем мире не стали бы прятать шапки, Грейнджер, — проговорила она своим ровным, чуть суховатым тоном. — Они, скорее, выкинули бы их в мусорную урну вместе с навязчивым дарителем. Или, возможно, использовали бы их для создания шерстяных големов.

Гермиона удивленно моргнула, но потом улыбнулась.

— Что ж, хорошо, что у нас тут не твой мир. Хотя… иногда идея выкинуть в мусор некоторых личностей кажется весьма привлекательной.

Рон, проглотив кусок пирога, хлопнул Гарри по плечу.

— Ну что, Гарри, давай партейку в шахматы? Надо размять мозги после всех этих драконов, танцев и… э-э-э… ледяных взглядов. — Он кивнул в сторону Джайны с широкой ухмылкой. — Только чур, она тебе не подсказывает! Узы — это и так нечестный бонус, а я все-таки признанный мастер!

Гарри усмехнулся, доставая с полки старую, видавшую виды шахматную доску. Фигуры на ней тут же ожили, нетерпеливо задрожав. Белые пешки принялись топать на месте, а черный король сердито поправил свою миниатюрную корону.

— Ладно, «мастер», давай посмотрим, на что ты способен. — Он добавил через Узы, обращаясь к Джайне: «Никаких подсказок. Но… можешь понаблюдать за разгромом».

Она издала тихий фыркающий звук и подошла ближе, но осталась стоять у края дивана, скрестив руки на груди и наблюдая за ними с выражением холодного любопытства.

— Не буду вмешиваться. Но если ты получишь мат в пять ходов, я не удивлюсь. — Узы передали ее тихое веселье: «Ты импульсивен. Он мыслит тактически. Интересное противостояние».

Игра началась стремительно. Рон, как всегда, играл агрессивно и уверенно. Его пешки двинулись вперед плотной фалангой, белый конь дерзко перепрыгнул через оборонительную линию Гарри, а слон снес черную пешку с такой силой, что та издала возмущенный писк: «Эй! Так нечестно!» Гарри пытался сосредоточиться, просчитывать ходы, но Узы тихо гудели, отвлекая его. Он постоянно ощущал присутствие Джайны, ее спокойное, внимательное наблюдение, и это мешало ему сконцентрироваться. Он двинул ладью, пытаясь укрепить фланг, и тут же уловил через Узы ее мимолетную мысль: «Ошибка. Он предвидел это. Теперь твой центр уязвим». И точно — Рон немедленно ответил. Его ферзь, словно белая молния, пронесся через всю доску, сшибая черного коня Гарри с глухим стуком.

— Шах, приятель! — Рон откинулся на спинку дивана с довольной ухмылкой. — Ты где витаешь? Мысли все еще с драконами или… кое с кем похолоднее?

Гарри потер затылок, но улыбнулся. Борьба была бесполезной.

— Сдаюсь. Ты сегодня в ударе. — Он добавил через Узы, обращаясь к Джайне с легким раздражением, смешанным с признанием: «Ладно, ты была права. Я отвлекся».

Узы ответили тихим, почти незаметным теплом, лишенным насмешки: «Ты учишься. Это главное».

Рон победно вскинул руки над головой, а фигуры на шахматной доске устроили настоящую овацию — даже черные пешки Гарри, кажется, радостно запрыгали, приветствуя нового чемпиона. Джайна шагнула вперед из тени у окна. Ее глаза, обычно спокойные, как глубокая вода, сузились, и в них вспыхнул острый, почти хищный блеск — не холодный, а азартный.

— Моя очередь, Уизли, — ее голос был ровным, но в нем прозвучала неожиданная стальная нотка вызова. Она уверенно села в кресло напротив Рона, жестом указывая на доску. — Без Уз. Без магии. Только стратегия.

Рон удивленно моргнул, но тут же расплылся в своей самой самодовольной ухмылке, азартно потирая руки.

— Ого! Сама Снежная Королева бросает мне перчатку! Принимаю вызов! Но без обид, если проиграешь. Я все-таки признанный гений шахмат Гриффиндора!

Гермиона тут же отложила вязание, придвигая свое кресло поближе. Ее глаза загорелись неподдельным любопытством.

— О, вот это я точно должна увидеть! Гарри, принимаешь ставки? Я ставлю галлеон на Рона!

— А я — на Джайну, — ответил Гарри не задумываясь, ловя ее удивленный взгляд. Узы донесли до него ее безмолвный вопрос: «Ты действительно веришь, что я могу победить его в его же игре?» Он коротко кивнул, и почувствовал, как она едва заметно выпрямилась. Ее пальцы легко коснулись края доски, словно полководец, окидывающий взглядом поле предстоящей битвы.

Шахматная доска ожила с новой силой. Фигуры выстроились в боевые порядки. Белые пешки Рона нетерпеливо затопали на месте, его король важно поправил корону, а ферзь Джайны — высокая, строгая фигура в мантии, напоминающей ледяные кристаллы — окинула армию противника холодным, презрительным взглядом.

Рон играл белыми. Его первый ход был классическим и уверенным — королевская пешка на e4.

— Простое и надежное начало, леди Праудмур! Посмотрим, как ты ответишь! — провозгласил он с ухмылкой.

Джайна ответила почти мгновенно. Ее пешка шагнула на e6. Защита Каро-Канн? Или что-то более экзотическое? Узы донесли ее мысль: «Он любит контроль центра. Я отдам ему его. На время». Рон удовлетворенно хмыкнул и двинул вторую пешку на d4, захватывая пространство — его излюбленная тактика, прямолинейная и агрессивная, как шторм у берегов Кул-Тираса.

Она сделала ход слоном на b4 — неожиданный выпад, ранний шах. Рон на мгновение растерялся, но быстро пришел в себя, уйдя королем на е2 и защитившись конем на c3.

— Рискованно начинаешь! — заметил он, выводя своего второго коня на f3, готовясь к атаке.

Джайна молча ответила ходом своего коня на f6. Узы передали ее холодную решимость: «Пусть думает, что я играю предсказуемо. Пусть недооценивает».

Рон укрепил центр пешкой на c4, его фигуры выстраивались в грозную атакующую позицию.

— Зря ты так быстро развиваешь фигуры! Теряешь темп! — поучительно заметил он.

Но следующий ход Джайны заставил его замолчать. Ее пешка с d7 рванула вперед на d5, бросая вызов его центру, предлагая размен, который выглядел невыгодным для нее. Фигуры Рона на доске недовольно заворчали. Белая пешка на e4 прокричала: «Ловушка! Не бери!»

Гостиная затихла. Даже Невилл перестал возиться со своим растением, а Ли Джордан подался вперед, не отрывая глаз от доски. Гермиона тихо прошептала: «Что она задумала? Это же ослабляет ее позицию!» Гарри чувствовал через Узы пульсацию ее стратегии: «Порядок из хаоса. Он видит фигуры. Я вижу линии атаки». Рон, недолго думая, взял пешку на d5 своей пешкой с e4. Легкая добыча! Его слон тут же вышел на f4, усиливая давление на королевский фланг Джайны.

И тут Джайна сделала то, что заставило всех ахнуть. Она пожертвовала коня. Ее конь с f6 прыгнул на e4, прямо под удар пешки Рона.

— Что?! Ты с ума сошла?! — воскликнул Рон, но его рука уже тянулась к фигуре. Он взял коня пешкой с d3, его ферзь теперь хищно смотрел на ослабленную позицию черного короля. — Ты просто даришь мне фигуры, Праудмур! Это тебе не Терамор защищать, здесь правила другие! Мои правила!

Но глаза Джайны были спокойны, как поверхность замерзшего озера. Она сделала короткую рокировку — ход, который казался почти безумным в такой напряженной ситуации.

Рон нахмурился. Уверенность на его лице слегка поблекла. Что-то было не так. Он чувствовал это, но не мог понять, что именно. Он двинул своего ферзя на h5, создавая прямую угрозу мата.

— Шах! Все, сдавайся! Ты в ловушке!

Гостиная затаила дыхание. Первокурсники вытянули шеи. Гермиона нервно сжала кулаки. Гарри чувствовал, как Узы натянулись от напряжения — не ее страха, а ее предельной концентрации.

Джайна медленно подняла взгляд от доски, ее голос прозвучал тихо, но отчетливо в наступившей тишине:

— Ты слишком много говоришь, Уизли. И слишком мало видишь.

Ее ферзь, до этого скромно стоявший на d8, скользнул по диагонали на h4. Шах. Рон автоматически убрал короля на f1. И тут же последовал второй удар. Ладья Джайны с a8 метнулась на d8, занимая открытую линию. Рон убрал короля на g1, пытаясь укрыться за пешками. Но было поздно.

Ферзь Джайны шагнул на h1. Мат.

На доске воцарился хаос. Белые фигуры Рона с воплями рухнули на клетки. Его король в ярости швырнул свою корону. Черные фигуры Джайны застыли в строгих, неподвижных рядах, как ледяные стражи, одержавшие победу.

Гостиная взорвалась возгласами. Невилл уронил горшок с растением. Ли Джордан заорал: «Да как она это сделала?!» Гермиона вскочила, тыча пальцем в доску: «Но это… это же было невозможно! Он вел по фигурам!»

Рон сидел, ошеломленно уставившись на Джайну. Его рот был приоткрыт, но он не мог вымолвить ни слова.

— Ты… как… ты?.. — наконец выдавил он, указывая дрожащим пальцем на поверженные белые фигуры.

Джайна медленно поднялась из-за стола. Ее осанка была прямой, почти царственной, а в глазах горел холодный огонь удовлетворения.

— Терамор научил меня главному правилу войны, Уизли, — сказала она тихо. — Жертвуй малым ради великого. И всегда жди ошибки противника.

Она добавила через Узы, обращаясь к Гарри, и в ее ментальном голосе слышалась тень усталости, смешанной с триумфом: «Он видит только фигуры на доске. Я вижу всю войну. До самого конца».

Гарри не смог сдержать смеха и захлопал в ладоши.

— Я же говорил! Ставил на нее!

Гермиона схватила перо и пергамент, лихорадочно зарисовывая позицию.

— Но это же… это просто блестяще! И безумно! Она пожертвовала коня, ослабила фланг… Рон, ты был в абсолютно выигрышной позиции!

Рон медленно покачал головой, но на его лице появилась кривая, но искренняя улыбка уважения.

— Праудмур… ты ненормальная. Но… черт возьми, это было круто. Реванш — завтра! Обязательно!

Джайна вернулась к окну, снова глядя на падающий снег. Ее пальцы, лежавшие на подоконнике, едва заметно дрожали — не от холода, а от пережитого напряжения, которое она так мастерски скрывала. Узы донесли до Гарри ее тихую мысль: «Я снова рискнула всем. Как всегда. Но на этот раз… это сработало».

Вечер подходил к концу. Пироги были съедены, вязаные шапки сиротливо валялись на полу, камин начал угасать. Гостиная постепенно пустела, оставляя их четверых в тишине, наполненной новым чувством — ощущением того, что за этот долгий, насыщенный день они стали не просто ближе. Они стали командой.

***

Гостиная Гриффиндора наконец погрузилась в тишину, свойственную лишь глубокой ночи. Камин почти погас, лишь горстка углей тлела в глубине очага, отбрасывая слабые, пульсирующие красные отсветы на стены, где тени алых львиных знамен дрожали, словно последние отголоски минувшего дня. Разбросанные пирожные исчезли, вязаные шапочки и носки Гермионы сиротливо валялись на полу, а шахматная доска так и осталась стоять у дивана, ее фигуры застыли в немом свидетельстве разгрома Рона. Последние звуки — приглушенное хихиканье первокурсников, прокравшихся в спальни, и недовольное ворчание Невилла, снова уколовшегося о свою мимблетонию — давно стихли.

Гарри и Джайна поднялись по винтовой лестнице в свою комнату молча. Их шаги гулко отдавались в пустых коридорах замка, где лунный свет лился из высоких окон, рисуя на каменном полу причудливые узоры. Узы Крови тихо гудели между ними, словно эхо всего пережитого за этот долгий день — тепла грота, лающего смеха Сириуса, азарта шахматной битвы и того нового, хрупкого понимания, что родилось между ними.

Их общая комната встретила их ночным холодом. Окна плотно заиндевели, замысловатые морозные узоры на стекле тускло поблескивали в свете луны, заливавшей пол серебристым сиянием. Камин почти угас, угли тихо шипели, и воздух был наполнен запахом остывшего дерева и той пронзительной свежестью, что просачивалась сквозь невидимые щели в старой каменной кладке. Шахматные фигуры Гарри на столике все еще тихонько переругивались, обсуждая его позорный проигрыш, а темно-синяя мантия Джайны висела на спинке стула, все еще чуть влажная от растаявшего снега Хогсмида.

Гарри сбросил свою мантию на кровать, устало потирая затылок. Тело ныло от долгой ходьбы по снегу, старые травмы напоминали о себе тупой болью, но внутри, под ребрами, разливалось странное тепло — не от огня, а от чего-то иного, нового и пока непонятного.

Он сел на край кровати, стягивая тяжелые зимние ботинки, и поднял глаза на Джайну. Она стояла у окна, спиной к нему, глядя на безмолвный танец снежинок в лунном свете. Ее белые волосы серебрились, ниспадая на плечи, как застывший водопад. Ее движения были медленными, плавными — она сняла перчатки, аккуратно положила их на подоконник. Гарри заметил, как ее пальцы — те самые, что так уверенно двигали фигуры по доске — едва заметно дрожали. Не от холода. От глубокой усталости, которую она так мастерски скрывала весь вечер. Узы донесли до него ее тихую мысль: «Долгий день. Очень долгий. Но… он был настоящим». Это не была радость или удовлетворение. Скорее, простое, честное признание факта.

— Ты сегодня всех поразила, — сказал он негромко. Голос был чуть хриплым от усталости, но в нем звучала искренняя теплота. — Рон, кажется, до сих пор не может прийти в себя от такого мата. — Он улыбнулся, вспомнив возмущенный вопль белого короля. Он добавил через Узы, посылая ей волну своей уверенности: «Я знал, что ты победишь. Чувствовал».

Джайна медленно обернулась. В полумраке комнаты ее синие глаза встретились с его взглядом. В них не было привычного льда — только глубокая, спокойная внимательность, какую он видел у нее в гроте, когда она слушала Сириуса.

— Он играет по правилам, Уизли, — сказала она, подходя к своей кровати. — Ты — нет. Это делает тебя непредсказуемым. — Ее тон был ровным, но Узы донесли до него ответное тепло, смешанное с легким удивлением: «Ты ставил на меня. Против своего друга. Это… неожиданно. И… почему-то важно». Она села на кровать, стягивая высокие сапоги. Ее мантия соскользнула с плеч и упала на пол — редкий для нее момент беспорядка, свидетельство усталости.

Гарри лег, натягивая на себя тяжелое одеяло. Повернулся на бок, чтобы видеть ее.

— Сириус прав. Мы… держимся вместе. Это помогает. — Он на мгновение запнулся, подбирая слова, но потом решил передать мысль через Узы, так было проще, честнее: «Даже в дурацких шахматных партиях. Зная, что ты рядом… это имеет значение».

Она издала тихий, почти неслышный звук — короткое фырканье, которое у нее заменяло смех. Сухой, чуть ироничный, но искренний.

— Ты отвратительно играешь в шахматы, Поттер, — сказала она, устраиваясь под своим одеялом и натягивая его до самого подбородка. — Но ты прав. Держаться вместе… это помогает. — Узы донесли до него ее тихую, почти интимную мысль, лишенную всякой брони: «Ты здесь. И я… я больше не одна в этой темноте». Это не было признанием в любви или дружбе. Это было признанием факта. Факта их общей судьбы, выкованной в огне Терамора, во льдах Нордскола, в пыльном чулане на Тисовой улице, в гроте беглеца и за шахматной доской в старом замке.

Они лежали так, на расстоянии полуметра друг от друга. Граница Уз ощущалась не как барьер, а как невидимая нить, связывающая их дыхание. Гарри чувствовал через эту связь ее ровное, спокойное дыхание — дыхание человека, который наконец позволил себе расслабиться. Лунный свет падал на ее лицо, смягчая резкие черты, делая ее похожей на спящую ледяную статую. Он заметил, как ее рука под одеялом сжала край — та самая привычка, которую он видел в их общем сне, но теперь понимал ее глубже.

Он закрыл глаза, чувствуя, как его собственная усталость берет верх. Последнее, что он уловил через Узы, была ее мысль, спокойная и ясная, как зимняя ночь: «Спи, Гарри Поттер. Завтрашний день будет труднее. Нам понадобятся силы».

Комната погрузилась в тишину. Лишь тихо потрескивали остывающие угли в камине да едва слышно шуршал снег за окном. А Узы Крови тихо гудели между ними, как невидимая струна, натянутая не только магией проклятия, но и чем-то большим — хрупким, но упрямым ростком доверия, пробившимся сквозь лед и пепел их прошлого. День закончился. Они были измотаны, но они были вместе. Не друзья. Но союзники. Двое, идущие по тонкому льду навстречу неизвестности. Вместе.

***

Сон не пришел мягкой волной забвения. Он вполз в их общее сознание, когда последние угли в камине подернулись серым пеплом, а лунный свет за окном стал призрачно-бледным. Узы Крови, натянутые событиями долгого дня — теплом грота, смехом Сириуса, азартом шахматной битвы — завибрировали с новой силой, втягивая Гарри и Джайну в иное пространство. Не уютное убежище, не поле интеллектуальной битвы, а нечто зыбкое, тревожное, как тонкий лед над бездонной пропастью, где каждый неверный шаг грозил падением в вечную тьму.

Они стояли посредине моста. Длинного, узкого, хрупкого моста, сотканного не из камня или дерева, а из мерцающих серебряных нитей, которые дрожали и пели под порывами невидимого, ледяного ветра. Мост висел над бездной, чье дно терялось в клубящейся черной мгле, а его начало и конец растворялись в густом, непроглядном тумане, оставляя лишь их двоих — Гарри и Джайну — запертыми в этом подвешенном, неопределенном пространстве. Нити под ногами были холодными, скользкими на ощупь, и Узы донесли до Гарри ее острое, как укол льда, ощущение: «Мы связаны. Но эта связь… она так хрупка. Одно неверное движение — и мы рухнем». Ее белые волосы метались на ветру, словно флаг обреченного корабля, а его собственная мантия цеплялась за серебряные нити, будто инстинктивно боясь притяжения бездны.

Впереди, в клубящемся тумане, сгустилась тень. Высокая, почти бесформенная, она пульсировала тьмой, и лишь два глаза горели в ее глубине — два раскаленных красных угля, полных древней злобы. Тень не двигалась, но само ее присутствие давило невыносимой тяжестью, и серебряные нити моста задрожали сильнее, застонали под этой незримой ношей. Гарри инстинктивно шагнул вперед, его рука стиснула волшебную палочку в кармане мантии, но Джайна резко схватила его за запястье. Ее пальцы были ледяными, но хватка — железной.

— Не иди к ней, Гарри, — ее голос был тихим, почти шепотом, но резал, как свежезаточенный клинок. Узы передали ему волну ее внезапного, острого страха: «Это тьма. Твоя… или моя… или наша общая… Не знаю. Но она ждет тебя».

Он обернулся к ней, чтобы спросить, но в этот момент мост под ними содрогнулся. Одна из серебряных нитей лопнула с резким, пронзительным звоном, и они оба покачнулись, инстинктивно прижавшись друг к другу, чтобы удержать равновесие на предательски сузившейся опоре. Из пропасти внизу донесся шепот — мириады голосов, знакомых и чужих, сплетающихся в жуткий хор: отчаянный крик Сириуса, падающего за завесу; тихий плач женщины, похожей на Кэтрин Праудмур, оплакивающей павшего адмирала; яростный рев дракона из первого испытания; холодный смех Волдеморта… Гарри крепче сжал ее руку, посылая через Узы единственное, что мог: «Мы не упадем. Пока мы вместе».

Тень впереди дрогнула и раздвоилась. Одна ее половина осталась прежней — темной, с горящими красными глазами. Другая же обрела цвет — глубокий, холодный синий, цвет моря у берегов Кул-Тираса в шторм, цвет ее магии, но мертвый, безжизненный. Синяя тень сделала шаг к Джайне, и ее голос прозвучал как эхо в ледяной пещере: «Ты видишь во мне свое прошлое. Ты боишься его повторения в нем. Твой страх погубит его, как он погубил нас». Джайна отшатнулась, ее дыхание сбилось, и серебряные нити под ее ногами начали таять, истончаться, словно лед под жарким солнцем.

Гарри попытался потянуть ее к себе, на свою, пока еще целую часть моста, но красная тень двинулась к нему, ее шепот проник прямо в его разум, минуя уши: «Ты слаб. Ты поддашься мне. Она не сможет тебя спасти. Никто не сможет».

Мост рушился. Нити рвались одна за другой с сухим треском. Падение казалось неизбежным. Но они рухнули не в бездну. Они тяжело приземлились на твердую поверхность — бесконечное, серое ледяное поле, простирающееся до горизонта, где выл и метался тот же ледяной ветер, что и на мосту. И в тот самый миг, когда они коснулись льда, между ними выросла стена. Полупрозрачная, мерцающая, сотканная из языков пламени и острых ледяных кристаллов. Гарри видел Джайну по ту сторону, но ее фигура была искажена, как в кривом зеркале — знакомая, но чужая. Он ударил по стене кулаком, но лед и пламя даже не дрогнули. Узы натянулись до предела, до боли, как цепь, готовая вот-вот разорваться.

— Джайна! — крикнул он, его голос потонул в вое ветра. Но через Узы он почувствовал ее отчаяние: «Ты уходишь от меня… или это я отталкиваю тебя?»

Она протянула руку к стене с той стороны. Ее пальцы коснулись мерцающей поверхности, но не смогли пройти сквозь нее.

— Я здесь, Гарри… — ее голос дрожал, и Узы передали ее страх, холодный и липкий: «Я боюсь… Боюсь, что ты — моя последняя пропасть. Что я утащу тебя за собой».

Стена между ними вспыхнула ярче, ослепляя. И ледяное поле под их ногами треснуло. Глубокая черная трещина побежала по льду, разделяя их, но не разорвав окончательно. Она замерла прямо между ними, оставив их на разных, опасно накренившихся краях пропасти.

И тут сверху, из серого, затянутого тучами неба, пробился луч света. Слабый, золотистый, как первый луч солнца после долгой бури. Он упал прямо на трещину во льду. И лед начал медленно, с неохотным хрустом, срастаться. Трещина затягивалась, но стена… стена между ними осталась.

Гарри шагнул к стене. Его ладонь легла на холодную, вибрирующую поверхность рядом с тем местом, где с другой стороны ее касалась рука Джайны. И там, где их пальцы почти соприкасались сквозь преграду, из самой стены выросла тонкая серебряная нить — такая же, как те, что держали мост. Она задрожала, натянулась, но не порвалась. И золотой свет сверху сфокусировался на ней, стал ярче, начал сплетать из нее кольцо. Не замкнутое, не цельное, а живое, пульсирующее в такт их Узам. Узы донесли до него ее мысль, уже не испуганную, а сосредоточенную: «Мы все еще здесь. Связь не разорвана. Исход… зависит от нас».

Джайна смотрела на рождающееся кольцо, ее синие глаза сузились, в них мелькнула искра — уже не страх, а вопрос, вызов. Она медленно кивнула, и их руки — все еще разделенные стеной — одновременно сжались, словно они оба держали эту хрупкую серебряную нить жизни.

Сон начал таять, рассеиваться, как утренний туман. Ледяное поле, стена, кольцо — все исчезало, унося их обратно, в тишину их общей комнаты. Но образ кольца — не цельного, но живого — остался висеть перед их внутренним взором. Слабый, но ясный. Как обещание. Или как предупреждение.

Они проснулись одновременно. Резко. Гарри сел на кровати, тяжело дыша, лоб был покрыт холодной испариной. Джайна замерла, лежа на спине, ее рука сжимала край одеяла с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Лунный свет все еще заливал комнату, но теперь он казался болезненно-холодным, мертвенным.

Их взгляды встретились поверх разделявшего их пространства. Ни слова не было сказано. Но Узы передали ее мысль, ясную и тяжелую, как предчувствие: «Это было пророчество. О нас. О нашем будущем. И о выборе, который нам предстоит сделать».

Гарри молча кивнул. Символы сна были слишком туманны, чтобы постичь их сразу, но слишком ярки и тревожны, чтобы их можно было забыть. Мост. Пропасть. Две тени. Стена. И хрупкое, пульсирующее кольцо света и тьмы. Их будущее было написано на льду и пламени. И только им решать, каким оно будет.

***

Утро 27 декабря вползало в их комнату медленно, неохотно, словно боясь потревожить тяжелые тени минувшей ночи. Бледный лунный свет уступил место серому, безрадостному предрассветному сиянию, которое едва пробивалось сквозь толстый слой инея на окнах, рисуя на каменном полу узоры, тревожно напоминавшие трещины из их общего сна. Камин давно погас, оставив лишь горстку холодного пепла, и стылый воздух пах морозом и той особой, звенящей тишиной, что бывает перед рассветом. Лишь шахматные фигуры Гарри на столике у кровати тихонько поскрипывали и шевелились во сне, нарушая это безмолвие. Смятые одеяла на кроватях свидетельствовали о беспокойной ночи, а мантии, небрежно брошенные вчера вечером, все еще хранили слабый запах снега и хвои из Хогсмида.

Гарри проснулся первым, но не спешил вставать. Он лежал на спине, глядя в высокий, теряющийся в полумраке потолок, где игра теней от инея на окнах напоминала ему дрожащие серебряные нити моста из сна. Сердце все еще стучало с глухим беспокойством, а Узы Крови тихо гудели в груди — не болью, а странным, тревожным резонансом, вибрацией общей опасности, связавшей его с Джайной еще крепче.

Он осторожно повернул голову. Она уже не спала. Сидела на краю своей кровати, спиной к нему, глядя в окно. Ее белые волосы были слегка растрепаны, спадая на плечи, а руки в неизменных перчатках лежали на коленях. Она была неподвижна, как ледяная статуя, но через Узы Гарри чувствовал бурю внутри нее — отголоски сна, страх, анализ. «Это не просто кошмар. Это было видение. Предупреждение».

Он сел на кровати, потер лицо ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сна, и тихо кашлянул, прочищая горло.

— Ты тоже видела, — сказал он негромко. Это был не вопрос, а констатация факта. Голос его был хриплым, но в нем звучала та же простая искренность, что и вчера в гроте. — Мост… тени… стену… кольцо.

Джайна медленно кивнула, не оборачиваясь.

— Да, — ее голос был ровным, но холодным, как поверхность ледяного поля из сна. — Это было… слишком явственно. Узы сделали этот сон общим. Нашим. — Она поднялась, подошла к окну и коснулась пальцем замерзшего стекла. Ее дыхание оставило на нем мимолетное матовое пятнышко. — Что ты думаешь об этом, Гарри? — Она все еще не смотрела на него, но Узы донесли ее невысказанную просьбу: «Ты видишь образы проще. Не анализируешь так, как я. Скажи, что ты почувствовал».

Гарри поднялся с кровати, накинул мантию поверх пижамы. Подошел к ней, останавливаясь на привычном расстоянии полутора метров. Граница Уз, еще вчера казавшаяся почти уютной, теперь ощущалась напряженной, натянутой.

— Мост… это мы, — начал он, глядя на морозные узоры на стекле. — Наша связь. Серебряные нити — это Узы, наверное. Они держат нас над… пропастью. Но они рвутся. — Он нахмурился, вспоминая жуткий хор голосов из бездны. — Пропасть — это что-то огромное, темное. Волдеморт? Или Турнир? Или все вместе. Я слышал голоса… Сириус кричал. И рев дракона. Будто… будто это наше будущее. Испытания, которые нас ждут. Но я не знаю, чей именно крик был последним.

Он послал ей через Узы свое смятение: «Это касалось нас обоих. Но угрозы… они разные».

Джайна наконец обернулась. Ее взгляд был острым, сфокусированным, как у стратега, изучающего карту боя.

— Не только Волдеморт, Гарри, — сказала она медленно, взвешивая каждое слово. — Синяя тень… она говорила о моем прошлом. Об Артасе. О Тераморе. О вине, которую я несу. — Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Узы передали укол ее застарелой боли: «Мой главный страх — что я снова приведу к гибели того, кто мне доверился. Тебя». Ее голос стал тише, почти шепотом. — А красная тень… она твоя. Тьма, что живет в тебе. Она тянулась к тебе. Хотела поглотить. Как он поглотил стольких других.

Гарри нахмурился еще сильнее, вспоминая ледяной шепот красной тени.

— Так ты думаешь… сон предупреждает, что мы… опасны друг для друга? Что мы можем погубить друг друга? — Он невольно шагнул чуть ближе, и Узы загудели сильнее, протестуя или откликаясь. — Но ведь мост рухнул, а мы — нет. Мы упали на лед, но выжили. И стена… она разделила нас, да. Но она не была непроницаемой. И трещина… она не разорвала нас окончательно.

Она смотрела на него долго, внимательно, ее синие глаза словно пытались проникнуть в самую суть его мыслей.

— Стена — это доверие, Гарри, — сказала она наконец, и ее голос снова стал холодным, аналитичным. — Вернее, его хрупкость. Мы связаны Узами, это факт. Но мы не доверяем друг другу. Не полностью. Не так, как должны, чтобы выжить в том, что грядет. Я вижу в тебе тень, отголосок его тьмы. А ты… ты видел мою слабость, мой страх, мою вину. — Узы донесли ее горькую мысль: «Я боюсь подпустить тебя ближе. Потому что боюсь потерять. Снова».

Он решительно покачал головой. Его зеленые глаза встретились с ее взглядом без колебаний.

— Я не думаю, что дело только в слабости или страхе. Стена была изо льда и огня. Как мы. Но лед под нами начал срастаться. И кольцо… оно было соткано из тех же нитей, что и мост. Из Уз. Оно не было целым, но оно и не порвалось. — Он замолчал, пытаясь сформулировать свою мысль, свое ощущение. — Может быть, сон — это не приговор. Может, это… выбор. Как ты сказала. Сириус говорил — держитесь вместе. Если мы не отпустим друг друга… если будем держаться за эту нить… может, пропасть нас не поглотит?

Он посмотрел ей прямо в глаза и добавил через Узы, посылая ей всю свою упрямую решимость: «Я не отпущу. А ты?»

Джайна молчала. Долго. Слишком долго. Ее взгляд блуждал по его лицу, и Узы передавали сложный вихрь ее эмоций: сомнение, страх, удивление его вере и… что-то еще, похожее на робкую надежду. «Он верит. Так просто. Так отчаянно. А я… могу ли я позволить себе поверить?» Наконец она медленно отвернулась к окну.

— Кольцо не было замкнутым, Гарри, — ее голос стал тише, задумчивее. — Оно было живым, пульсирующим. Но не цельным. Это значит… его можно разорвать. Нашими сомнениями. Нашим недоверием. Или… его можно сделать сильнее. Нашим выбором. — Она снова коснулась перчаткой замерзшего стекла. — Тени реальны. Угроза реальна. И для тебя, и для меня. Но свет… он тоже был там. Над нами. Словно что-то или кто-то дает нам шанс. Указывает путь. Но идти по нему мы должны сами.

Гарри кивнул. Холод комнаты пробирал до костей, но тепло Уз, их общей связи, согревало изнутри.

— Мы не можем разгадать все символы сейчас, — сказал он спокойно. — Но я помню кольцо. И я не хочу, чтобы оно порвалось. Мы справились с драконом. Мы справимся и с этим. Вместе.

Он послал ей через Узы волну своей непоколебимой уверенности: «Что бы ни ждало нас впереди — мы встретим это вместе».

Она коротко фыркнула. Снова тот тихий, сухой смешок, который он уже научился ценить. Узы донесли до него тень ее облегчения: «Ты невероятно упрям, Поттер. И это… пожалуй, хорошо». Она обернулась, и ее взгляд, хотя и оставался серьезным, немного смягчился.

— Тогда будем наблюдать, — сказала она решительно. — Тени, стена, кольцо — символы сна проявятся в реальности. Рано или поздно. И тогда мы поймем. И сделаем свой выбор.

Первые лучи восходящего солнца пробились сквозь иней на окнах, заливая комнату слабым, золотистым светом — таким же, как тот луч, что падал на трещину во льду в их сне. Они стояли молча, глядя друг на друга поверх разделявшего их пространства. Узы Крови тихо гудели между ними — их проклятие, их связь, их единственная надежда. Хрупкая, как серебряная нить. Но живая, как пульсирующее кольцо. Сон оставил после себя больше вопросов, чем ответов. Но он дал им и нечто важное — смутное предчувствие, что их будущее все еще в их руках. Если только они не отпустят эту нить. Если выберут держаться вместе.

***

Солнце поднялось выше, заливая холодные каменные коридоры Хогвартса мягким золотистым светом, который пробивался сквозь иней на высоких окнах, напоминая о таинственном сиянии из их общего сна. Гарри и Джайна спустились на завтрак, двигаясь почти синхронно. Он молча натянул свой гриффиндорский свитер поверх пижамы, она беззвучно застегнула свою темно-синюю мантию. Их движения были привычными, отработанными за недели вынужденного соседства, но теперь в них появилась новая, неосознанная плавность — словно Узы Крови незаметно подстраивали их ритмы друг под друга.

Их шаги гулко отдавались в пустых утренних коридорах. Замок только начинал просыпаться, и холодный воздух бодрил, прогоняя последние остатки тревожного сна. Узы тихо гудели между ними, и Гарри уловил ее мимолетную мысль, спокойную, как утреннее небо: «Мы идем дальше. Несмотря ни на что. Это уже что-то». Он искоса взглянул на нее. Лицо ее было спокойным, почти непроницаемым, но глаза… в них все еще читался поиск ответов, внимательное вглядывание в тени по углам.

Они спускались по широкой мраморной лестнице, которая с ленивым скрипом меняла направление. Гарри заметил, как Джайна инстинктивно чуть замедлила шаг, держась ближе к нему — не дальше привычных полутора метров. Эта невидимая граница Уз стала их личным пространством, и теперь, после сна о рушащемся мосте, она ощущалась не как ограничение, а как спасительная близость.

Он кашлянул, нарушая тишину.

— Если тени из сна — это реальные угрозы… мы ведь увидим их приближение, верно? — спросил он негромко, глядя на портреты вдоль стен, которые уже начали просыпаться и перешептываться, провожая их любопытными взглядами. Он добавил через Узы, вспоминая ледяную стену: «Я не хочу, чтобы она снова выросла между нами».

Джайна издала тихий, фыркающий звук — ее версия смешка. Уголки ее губ едва заметно дрогнули.

— Ты слишком зациклился на метафорах, Поттер, — ответила она, но голос ее был мягче, чем обычно, без привычной колкости. — Тени — это не только внешние враги. Это и наши собственные страхи, наша вина. — Она повернула к нему голову, их взгляды встретились. Узы донесли ее мысль, лишенную осуждения: «Ты боишься своей тьмы. Я боюсь своего прошлого. Но пока… пока мы стоим здесь. Вместе». Это не было утешением. Это была констатация факта, их общей реальности. Он молча кивнул, чувствуя, как их связь отзывается тихим, ровным гудением — как та серебряная нить из сна, которая не порвалась.

Они почти дошли до Большого зала, когда у широких дубовых дверей их окликнули. Седрик Диггори стоял, прислонившись к массивной колонне. Его желто-черная мантия Хаффлпаффа была слегка помята, светлые волосы растрепаны, словно он только что встал, а в руках он бережно держал золотое яйцо — трофей с первого испытания Турнира, которое они прошли вместе, против двух разъяренных драконов. Его лицо осветилось искренней, дружелюбной улыбкой, когда он увидел Гарри, но его взгляд с нескрываемым любопытством скользнул и к Джайне, стоявшей рядом. Мимо них тек непрерывный поток студентов, спешащих на завтрак, гул голосов и смеха наполнял вестибюль, но Седрик шагнул им навстречу, понижая голос до заговорщицкого тона — так же, как тогда, в книге, когда он впервые подсказал Гарри разгадку яйца.

— Гарри! — сказал он, и в его голосе звучала легкая неловкость, но неподдельная благодарность. — Я хотел… я хотел сказать спасибо. За драконов. Твое предупреждение тогда… оно спасло мне жизнь. Мы втроем их одолели, это было невероятно, но… если бы не ты… — Он кивнул Джайне, и его улыбка стала еще шире, теплее. — И не ты, конечно. Вы оба… Вы были потрясающими. Мы настоящая команда, да?

Гарри смущенно потер затылок, но улыбнулся в ответ.

— Да ладно, Седрик. Мы просто сделали то, что должны были. Ты и сам был великолепен.

Узы донесли до него мимолетную мысль Джайны: «Он благороден. И честен. Редкое сочетание в этом мире. И в моем тоже».

Седрик быстро огляделся, проверяя, не слушает ли кто их разговор, и шагнул еще ближе, почти переходя на шепот.

— Слушай, насчет яйца… Ты свое уже открывал? Оно просто воет, как стая банши, если попытаться сделать это на воздухе. Но я кое-что нашел. Попробуй… попробуй открыть его под водой. Сегодня ночью. В ванной старост. Кажется, там кроется разгадка. Пароль — «сосновая свежесть». — Он на мгновение замялся, снова взглянув на Джайну, стоявшую рядом с Гарри, их близость была очевидна. — Вы… вы оба можете прийти. Думаю, это важно.

Джайна скрестила руки на груди. Ее взгляд стал острым, анализирующим, но без прежнего холода.

— Под водой? — переспросила она задумчиво. Узы передали ее мысль: «Необычно. Но в этом есть своя логика. Вода — проводник, иногда и для магии». Она коротко кивнула Седрику. — Мы подумаем над твоим предложением, Диггори.

Седрик заметно расслабился, его улыбка стала увереннее.

— Отлично. Буду рад, если… если получится. Увидимся! — Он махнул им рукой и быстро скрылся в шумной толпе студентов, унося с собой свое загадочное золотое яйцо.

Гарри проводил его взглядом, потом повернулся к Джайне. Брови его вопросительно поползли вверх.

— Ванная старост? Ночью? Звучит… интригующе. — Он усмехнулся, но через Узы послал ей серьезный вопрос, отсылающий к их утреннему разговору, ко сну: «Это похоже на еще один мост, который нужно перейти. Вместе?»

Она снова коротко фыркнула, но в ее глазах блеснула искорка того сухого веселья, которое он видел вчера за шахматной доской.

— Если нас там будет поджидать тень с красными глазами, я превращу ее в ледяную статую. Или, может, в пар. Для разнообразия, — сказала она сухо. Узы донесли ее ответ, в котором было больше согласия, чем угрозы: «Ты постоянно втягиваешь меня в какой-то хаос, Поттер. Но… Пожалуй, я не против».

Она развернулась и шагнула к дверям Большого зала. Он пошел рядом. На мгновение их плечи почти соприкоснулись — не стена, а мимолетная близость, которой они пока не находили названия, но которая ощущалась правильно.

В зале уже вовсю кипел завтрак. Запах овсянки, жареных сосисок, тостов и горячего шоколада смешивался с гулом сотен голосов. Но Гарри и Джайна вошли в этот шум молча, каждый погруженный в свои мысли, переваривая слова Седрика и образы ночного сна. Предстоящая ночь обещала ответы. Или, что было более вероятно, новые, еще более сложные вопросы. Но теперь они встретят их вместе.

***

Ночь 27 декабря опустилась на Хогвартс, укутав замок плотным бархатом тишины. Редкие скрипы старых стен да завывания ветра в каминных трубах лишь подчеркивали это глубокое безмолвие. Гостиная Гриффиндора давно опустела. Рон оглушительно захрапел в своей спальне наверху, его рулады доносились даже сквозь толстую дубовую дверь. Гермиона, утомленная вязанием и чтением, ушла к себе, оставив на столе сиротливую, недовязанную варежку для эльфа. Угли в камине почти погасли, отбрасывая лишь слабые, подрагивающие красноватые блики на выцветшие гобелены и алые ковры. В воздухе висел запах остывшего дерева и легкий морозный сквозняк, пробирающийся через щели в оконных рамах.

Они собрались быстро и почти бесшумно. Гарри натянул старый, но теплый свитер, подаренный миссис Уизли — темно-зеленый, с чуть протертыми локтями, — и темные брюки, которые не шуршали при ходьбе. Джайна облачилась в легкую, но плотную черную мантию, идеально сливавшуюся с тенями коридоров и не сковывавшую движений. Ее неизменные перчатки были на месте, а длинные белые волосы она аккуратно стянула в низкий хвост, чтобы не мешались под мантией-невидимкой. Золотое яйцо — гладкое, холодное и неожиданно тяжелое — лежало в старой школьной сумке Гарри, тихонько позвякивая при каждом резком движении. Карта Мародеров была надежно спрятана в заднем кармане брюк, а сама мантия-невидимка — драгоценная реликвия отца, потертая и выцветшая по краям — уже была у Гарри в руках.

— Готова? — шепнул он, взглянув на Джайну. В его голосе, несмотря на тишину, звенела искра предвкушения и азарта. Он добавил через Узы, посылая ей волну своей энергии: «Ночь. Замок. Тайны. Золотое яйцо. Почти как приключение, да? Если нас не поймают».

Она встретила его взгляд. В полумраке гостиной ее синие глаза блеснули — не холодом, а той же острой, сосредоточенной энергией, что и перед решающей шахматной партией.

— Если нас заметит Филч, я подожгу его швабру. А может, и его самого, если будет слишком назойлив, — ответила она таким же тихим шепотом. Уголок ее губы едва заметно дрогнул. Узы донесли ее сухой ответ: «Ты и твоя вечная тяга к хаосу, Поттер. Куда ты — туда и я. Только не отставай».

Они осторожно накинули на себя мантию-невидимку. Ткань, пропитанная древней магией, скрыла их от мира, но заставила прижаться друг к другу теснее, чем обычно. Их плечи соприкасались, и Узы Крови отозвались на эту близость тихим, теплым гудением — связь была натянута, но уже не причиняла боли, скорее, создавала ощущение общего защитного поля. Гарри развернул Карту Мародеров, держа ее перед собой. Его пальцы слегка дрожали от волнения.

— Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость, — прошептал он заветные слова.

Тонкие чернильные линии тут же проступили на пустом пергаменте, вырисовывая знакомый лабиринт коридоров и лестниц Хогвартса. Точка, обозначающая Филча, медленно двигалась где-то в районе кухонь. Миссис Норрис кралась по коридору третьего этажа. Пивз, судя по его хаотичным перемещениям, носился под потолком у башни Когтеврана.

— Путь свободен, — выдохнул Гарри, и они бесшумно выскользнули через портрет Полной Дамы. Та сонно приоткрыла один глаз, недовольно пробормотала: «Опять шляетесь, полуночники? Хоть бы вина предложили…» — и снова захрапела.

Коридоры замка встретили их гулкой тишиной, холодом и пляшущими тенями. Факелы в настенных держателях догорали, их пламя трепетало от сквозняков, отбрасывая длинные, искаженные тени на каменные стены и ряды рыцарских доспехов, застывших вдоль пути, словно молчаливые, вековые стражи. Гарри шел первым, слегка сгорбившись, чтобы мантия полностью скрывала их обоих. Джайна двигалась рядом, легко и бесшумно, но через Узы он чувствовал ее напряженное внимание: «Твой замок… он будто живой. Дышит. И наблюдает».

Они спустились по первой же лестнице, но та, верная своей непредсказуемой натуре, вдруг дернулась и с протяжным скрипом поехала влево, уводя их к портрету какого-то тучного рыцаря, который оглушительно храпел, прижимая к себе меч. Гарри инстинктивно схватил Джайну за руку, чтобы удержать равновесие на движущейся ступени. Она крепко сжала его пальцы в ответ, возможно, чуть сильнее, чем требовалось. Узы передали ее мгновенную реакцию, смесь испуга и раздражения: «Если я упаду из-за твоих дурацких лестниц, Поттер, пеняй на себя». Он тихо хмыкнул, шепнув: «Держись крепче. Это Хогвартс. Здесь все немного… своенравное».

Едва они свернули за угол, как тишину разорвал пронзительный, хриплый хохот, от которого волосы встали дыбом. Пивз! Полтергейст материализовался из стены прямо перед ними, возникнув из ниоткуда в своем дурацком полосатом колпаке и с широченной, клыкастой ухмылкой. Его маленькие глазки горели чистым озорством и жаждой причинять неприятности. В одной руке он держал охапку перьев, явно выдранных из чьей-то подушки, а в другой — глиняный кувшин с чем-то темным и липким, подозрительно похожим на патоку или заколдованные чернила. Джайна резко замерла, ее дыхание на мгновение сбилось. Узы передали ее чистое, неподдельное изумление: «Это еще что за порождение хаоса? Призрак? Демон?»

Пивз с хохотом завис в воздухе перед ними, закружился волчком, раскинув руки, и затянул свою любимую дразнилку противным, дребезжащим фальцетом:

Ой-ой-ой, кто тут крадется в ночи?

Невидимки-полуночники, хи-хи-хи!

У Потти новая подружка, вся из льда?

Секреты прячете? Скажите Пивзу «да»!

Что под плащом? Яичко? Сюрприз?

Дайте Пивзу поглядеть, иль устрою каприз!

Гарри стиснул зубы.

— Пивз. Полтергейст, — шепнул он Джайне. — Просто игнорируй его. Он безобиден, если не злить.

Но Пивз, привлеченный шепотом, подлетел еще ближе. Его нос почти ткнулся в невидимую ткань мантии. Он с хохотом подбросил перья в воздух.

— Не вижу вас, глупышки, но чую-чую! Нарушители! Шалунишки! Сейчас Филчу расскажу! Ой, расскажу!

Прежде чем Гарри успел что-либо предпринять, Джайна шагнула вперед под мантией. Ее рука неуловимо двинулась, и тонкий, острый, как игла, порыв ледяного ветра вырвался из ее пальцев, окутав полтергейста. Перья, подброшенные Пивзом, мгновенно замерзли в воздухе и с хрустальным звоном осыпались на пол. Кувшин в его руке покрылся толстым слоем инея и с треском лопнул, облив колпак и плечи полтергейста липкой, замерзающей жижей.

— А-а-а-а! Холодно! Колдунья! Ледышка злая! — Пивз взвизгнул так пронзительно, что у Гарри заложило уши. Он завертелся в воздухе, как ошпаренный кот, пытаясь стряхнуть с себя ледяную гадость. Его голос был полон притворного ужаса, но в глазах плясали веселые огоньки. — Ой, беда-беда! Я улетаю! Но я вернусь! С ледяной водой! Буль-буль!

С диким хохотом он нырнул прямо в каменный потолок, оставив после себя лишь эхо своего визга да липкое, замерзающее пятно на полу.

Гарри удивленно посмотрел на то место, где только что был Пивз, потом перевел взгляд на Джайну, хотя и не мог видеть ее лица под мантией.

— Ты… ты его заморозила? — шепнул он, с трудом сдерживая смех. Узы передали его восхищение: «Первая встреча — и он уже в панике сбежал. Впечатляет».

Она тихо фыркнула, поправляя мантию.

— Он был шумным. И раздражающим, — ответила она так же шепотом. Но Узы донесли до него тень ее собственного веселья: «Похож на твоего друга Уизли. Только бесплотный. Забавное создание».

Гарри хмыкнул, и они осторожно двинулись дальше. Карта Мародеров показывала, что путь чист — Филч все еще дремал у кухонь, а Миссис Норрис отправилась патрулировать библиотеку.

Но Хогвартс не собирался делать их ночную прогулку слишком легкой. На третьем этаже портрет сварливой старой ведьмы с тощей черной кошкой на коленях вдруг проснулся и пронзительно зашипел: «Кто здесь шуршит? А ну покажись! Я все вижу!» Гарри быстро дернул Джайну в темную нишу, и они прижались к холодной стене, пока кошка на портрете не зевнула и не уснула снова. На четвертом этаже, у поворота к заброшенному классу, пара рыцарских доспехов внезапно ожила и принялась лязгать мечами, исполняя какой-то нелепый, скрипучий танец. Гарри от неожиданности споткнулся о собственную ногу и чуть не выронил сумку с яйцом. Джайна молниеносно схватила его за локоть, удерживая от падения. Узы передали ее мысль, сухую, но не злую: «Ты невероятно неуклюж, Поттер. Я только что спасла твой драгоценный артефакт».

— Спасибо, — пробормотал он, и они быстро проскользнули мимо танцующих доспехов, сдерживая нервные смешки.

К пятому этажу они добрались слегка запыхавшиеся и взъерошенные. Мантия-невидимка предательски шуршала, а яйцо в сумке тихонько брякало при каждом шаге. Но Карта оставалась обнадеживающе чистой — Пивз, похоже, улетел зализывать свои ледяные раны, а Филч и его кошка были далеко. Вот она — массивная дубовая дверь с искусно вырезанной русалкой на ней. Ванная старост.

Гарри осторожно сбросил мантию-невидимку, свернул ее и сунул под мышку. Взглянул на Джайну. В тусклом свете факелов ее лицо казалось бледным, но спокойным. Пряди белых волос выбились из хвоста и падали на щеки. Глаза блестели — смесь настороженности, любопытства и той особой сосредоточенности, которую он видел у нее перед важным боем или сложным заклинанием.

— Сосновая свежесть, — произнес Гарри пароль тихо, но отчетливо, как велел Седрик.

Дверь беззвучно отворилась, издав лишь низкий, протяжный скрип. Они шагнули внутрь.

Просторная ванная комната встретила их мягким, струящимся светом и теплым, влажным воздухом. Стены и пол были выложены сверкающим белым мрамором. Десятки золотых кранов разнообразной формы поблескивали вдоль стен. Но главное — в центре зала располагалась огромная прямоугольная ванна, больше похожая на небольшой бассейн, утопленный в пол. Вода в ней тихо плескалась, подсвеченная магическими огнями снизу, создавая атмосферу таинственности и покоя. Высокие витражные окна изображали сцены из жизни русалок и тритонов. Фигуры на витражах лениво шевелились, их хвосты переливались перламутром. Одна из русалок, с длинными зелеными волосами и задумчивым лицом, бросила на вошедших сонный, любопытный взгляд, но тут же отвернулась, продолжая расчесывать волосы коралловым гребнем.

Мягкий щелчок массивной дубовой двери, закрывшейся за ними, отрезал их от холодных и тихих коридоров замка. Гарри и Джайна на мгновение замерли на пороге, позволяя глазам привыкнуть к мягкому, струящемуся свету ванной старост. Просторное помещение, выложенное сверкающим белым мрамором, казалось нереальным после аскетичных стен Хогвартса. Теплый свет факелов, закрепленных в бронзовых держателях вдоль стен, отражался в полированном камне пола и высоких колоннах, уходящих в сумрачный, теряющийся в тенях потолок, где, казалось, мерцали крошечные магические звезды.

В центре зала, утопленная в пол, сияла огромная прямоугольная ванна, размером с небольшой бассейн. Края ее были выложены гладким темным камнем, а вода внутри тихо плескалась, подсвеченная снизу мягким голубоватым светом. Десятки золотых кранов самой причудливой формы — головы львов, змей, орлов, барсуков — украшали бортики, и из некоторых тонкой струйкой текла вода, наполняя теплый, влажный воздух тихим журчанием и легкими ароматами. Высокие витражные окна над ванной изображали сцены подводной жизни: ленивые русалки с длинными волосами расчесывали чешуйчатые хвосты, тритоны трубили в раковины, а стайки серебристых рыбок сновали между водорослями. Одна из русалок, с волосами цвета морской волны, лениво помахала им рукой, прежде чем снова погрузиться в свою стеклянную дрему.

Гарри шагнул вперед, его босые ноги ступили на теплый мраморный пол. Он тихо присвистнул, оглядываясь по сторонам.

— Ничего себе… Седрик не преувеличивал насчет роскоши, — пробормотал он.

Он бросил свою сумку с яйцом на пол у края ванны и подошел к одному из кранов — с искусно вырезанной головой дракона. Провел рукой по золотому металлу, из пасти дракона лилась теплая вода с легким, едва уловимым запахом сосновой хвои. Он послал Джайне через Узы шутливую мысль: «Определенно лучше, чем пещера дракона на первом испытании, как думаешь?»

Джайна, до этого застывшая у двери, словно оценивая обстановку, медленно двинулась вперед. Ее взгляд скользил по помещению — от переливающихся витражей к золотым кранам, от сияющего мрамора к мерцающей воде в ванне.

— Это… нерационально, — сказала она своим обычным сухим тоном, но Узы донесли до Гарри ее неподдельное удивление, смешанное с чем-то похожим на ностальгию. «Красиво. Но так… избыточно. Напоминает фонтаны Даларана. Только без чувства меры». Она подошла к краю ванны, ее темная мантия зашуршала по мрамору. Остановилась, глядя на свое неясное отражение в подсвеченной воде. Наклонилась, коснулась поверхности кончиками пальцев в перчатке. Вода была приятно теплой. Легкая рябь побежала по глади.

Гарри усмехнулся, наблюдая за ней.

— Ты просто не привыкла к комфорту, Праудмур, — поддразнил он, поворачивая другой кран — с головой гриффиндорского льва. Из него с шипением хлынула густая белая пена с сильным запахом лаванды. Пузыри начали весело подниматься со дна ванны, лопаясь на поверхности. Он сделал шаг назад, чуть не поскользнувшись на мокром мраморе. «Смотри! Я теперь повелитель пены!» — послал он ей через Узы.

Джайна фыркнула — на этот раз звук был громче, отчетливее, и тень улыбки коснулась ее губ.

— Ты повелитель хаоса, Поттер, — ответила она, но сама подошла к кранам и повернула вентиль с головой змеи. Из него полилась прозрачная вода, переливающаяся изумрудно-зеленым светом, с резким, бодрящим запахом мяты. Она молча наблюдала, как цвета и запахи смешиваются в огромной ванне. — Это все… просто магия? Без практического применения? — спросила она, скорее себя, чем его. Узы донесли ее мысль: «Бесполезно. Но… завораживает».

Они провели несколько минут, исследуя ванную комнату, как дети, попавшие в волшебную лавку игрушек. Гарри с хохотом брызгал пеной в воздух, стряхивая ее с волос. Джайна с методичностью исследователя открывала кран за краном, отмечая различные эффекты: розовая вода с плавающими лепестками роз, голубая с мимолетными серебристыми искрами, золотистая с теплым ароматом меда. Она надолго задержалась у витража, наблюдая за беззвучно поющей русалкой.

— У нас, в Кул-Тирасе, сирены пели о кораблекрушениях и морских чудовищах, — пробормотала она задумчиво.

Гарри подошел к ней, вытирая руки о штаны.

— А здесь русалки поют о тайнах, — сказал он серьезно. — Как та, что спрятана в этом яйце.

Он вернулся к своей сумке и достал золотое яйцо. Его гладкая, отполированная поверхность тускло блестела в мягком свете факелов, а замысловатые узоры, покрывавшие его, казались живыми, постоянно меняющимися.

— Седрик сказал — слушать под водой, — напомнил он, поворачивая яйцо в руках. — Но как? На воздухе оно просто воет.

Он слегка встряхнул яйцо, и тихий, но пронзительный, режущий ухо звук отразился от мраморных стен.

Джайна подошла ближе, скрестив руки на груди.

— Дай-ка сюда. — Она взяла яйцо у него из рук. Поднесла его к уху, как делают с морской раковиной, потом слегка встряхнула еще раз, внимательно прислушиваясь. На ее лбу пролегла легкая морщинка сосредоточенности. — Это не просто вой. Это… голоса. Множество голосов, искаженных, наложенных друг на друга. — Узы передали ее аналитическую мысль: «Вода изменяет распространение звука. Плотная среда. Возможно, Диггори прав. Вода — ключ к дешифровке». Она перевела взгляд с яйца на ванну, потом на Гарри. — Если это подсказка для следующего испытания, то вода — неотъемлемая ее часть. Но как нам расслышать сообщение?

Гарри на мгновение задумался, а потом его лицо озарила догадка.

— Так… буквально под водой? Как он и сказал? — Он усмехнулся. — Что ж, давай попробуем. Придется немного намокнуть. Раздеваемся, лезем в ванну и открываем яйцо там.

Он скинул ботинки и носки, бросив их к сумке, и начал стаскивать через голову свой свитер. Он послал ей через Узы озорную мысль: «Не волнуйся, Праудмур. Я не дракон. И кусаться не буду. Наверное».

Джайна подняла бровь, но на удивление не стала возражать или язвить.

— Логично, — сказала она спокойно, снимая свою черную мантию и аккуратно складывая ее на мраморном бортике. Под мантией оказалась простая темная рубашка и брюки — практичная одежда, не стесняющая движений. Она осталась в перчатках, но быстро стянула сапоги. — Если это окажется ловушкой, Поттер, я заморожу всю эту ванну вместе с тобой, — добавила она своим обычным сухим тоном, но Узы донесли до него ее истинное настроение: «Ты прав. Риск оправдан. Это нужно проверить».

Они подошли к краю огромной ванны. Гарри — в рубашке и брюках, Джайна — в своем строгом, минималистичном облачении, оба босые на теплом мраморе. Вода в бассейне манила теплом, легким ароматом мяты и лаванды, игрой пузырьков и подводных огней. Гарри спрыгнул первым, с громким плеском подняв фонтан брызг. Теплая вода сразу окутала его. Он вынырнул, отряхивая мокрые волосы с лица.

— Вода отличная! Не холодно! — крикнул он ей с ухмылкой.

Джайна спустилась в воду гораздо осторожнее, почти без всплеска. Вода доходила ей до плеч. Ее белые волосы тут же намокли и расплылись по поверхности темной воды, как серебряные нити из их недавнего сна.

Она держала золотое яйцо в руках, глядя на Гарри выжидательно.

— Открывай, — сказала она, протягивая ему артефакт.

Он кивнул, взял тяжелое, скользкое яйцо. Набрал побольше воздуха и нырнул под воду, опуская яйцо на дно. Повернул защелку на верхушке. Вместо пронзительного воя, который он слышал на воздухе, из яйца полилась странная, мелодичная, но жутковатая песня — множество голосов, сливающихся в один потусторонний хор. Похоже на пение русалок с витражей. Гарри вынырнул, жадно глотая воздух, отплевываясь. Джайна тут же нырнула следом, прислушиваясь к подводной песне. Через несколько секунд она вынырнула рядом с ним, ее мокрое лицо блестело в свете факелов. Их взгляды встретились. Узы передали ее четкую мысль, лишенную сомнений: «Это оно. Подсказка ко второму испытанию».

Гарри протянул золотое яйцо Джайне. Она взяла его обеими руками, ее взгляд был сосредоточенным, холодным, как у стратега перед решающим маневром. Он кивнул, и они одновременно, плавно погрузились под воду. Теплая, пенная вода сомкнулась над их головами, мгновенно заглушая все звуки внешнего мира — журчание кранов, эхо их собственных шагов по мрамору. Подводный мир ванной старост был тихим, спокойным, освещенным лишь мягким голубоватым сиянием, исходившим со дна бассейна.

Джайна уверенно повернула защелку на верхушке яйца. Вместо оглушительного, режущего ухо воя, который раздавался на воздухе, изнутри полилась странная, завораживающая мелодия. Множество голосов — высоких, низких, переливающихся — сплетались в единый хор, похожий на заунывную, но красивую песню ветра над замерзшим озером. Слова, отчетливые и холодные, как льдинки, поплыли сквозь воду, достигая их ушей:

Ищи нас там, где наш голос звучит,

На дне глубин, где свет дня молчит.

Всего лишь час дан тебе, чтоб вернуть свое,

Иначе навеки исчезнет то, что всего дороже твое.

Мы жадные стражи того, что взяли во мрак,

И не отдадим, пока не пробьет твой час.

Гарри вынырнул первым, шумно отфыркиваясь от мыльной пены, попавшей в рот. Он энергично встряхнул головой, разбрызгивая вокруг себя капли воды. Джайна поднялась на поверхность следом, ее движения были плавными, почти кошачьими, без единого лишнего всплеска. Вода серебряными струйками стекала с ее длинных белых волос, падая обратно в ванну.

Они стояли в теплой воде по грудь, окруженные лопающимися пузырьками пены. Их взгляды встретились поверх мерцающей поверхности. Его зеленые глаза горели азартом и возбуждением разгаданной тайны. Ее синие — были острыми, анализирующими, но задумчивыми. Узы передали ее четкую, как математическая формула, мысль: «Второе испытание. Озеро. Глубина. И время ограничено».

Гарри провел рукой по мокрым волосам, пытаясь убрать их с лица. Усмешка тронула его губы.

— Ну вот и разгадка! Черное озеро, точно! Нужно что-то достать со дна. — Его голос звучал хрипловато после погружения, но был полон энергии.

Но когда Джайна шагнула к нему, чтобы вернуть яйцо, ее мокрая рубашка плотно облепила тело, подчеркивая тонкие линии плеч и талии, а капли воды блестели на бледной коже шеи. Гарри вдруг замер. Его взгляд невольно скользнул по ее фигуре — не оценивающе, а скорее с удивлением, почти неосознанно. Сердце снова сделало кульбит, как тогда, перед прыжком на метле от дракона. Она была так близко, в пределах их невидимой границы, но сейчас Узы загудели иначе — не тревогой, а теплом, странным, волнующим теплом, исходившим не от воды, а от нее самой. От того, как она стояла здесь, мокрая, растрепанная, но спокойная и сильная, как море после шторма. Он быстро отвел взгляд, чувствуя, как краска приливает к щекам, и надеясь, что пар от горячей воды скроет его смущение.

— Э-э… да. Час… чтобы вернуть свое, — пробормотал он, принимая яйцо. Узы предательски передали ее его случайную, сбивчивую мысль: «Ты… черт… ты совсем другая, когда мокрая… Настоящая». Он крепче сжал холодный металл яйца.

Джайна слегка моргнула, ее бровь вопросительно изогнулась. Она заметила. Узы донесли ее ответную мысль, смесь удивления и легкого замешательства: «Ты снова смущаешься. Это… необъяснимо. И немного… трогательно?» Но вслух она сказала лишь:

— Это песня русалок. Они обитают в Черном озере. Это их владения. — Ее тон был по-прежнему ровным, аналитическим, но она сделала еще полшага к нему, их плечи почти соприкоснулись в воде. Узы передали ее спокойное заверение: «Ты не один будешь решать эту задачу, Гарри. Я тоже здесь. С тобой». В ее голосе, как и вчера в гроте, прозвучала едва уловимая тень мягкости.

Гарри кивнул, заставляя себя сосредоточиться на задаче.

— «Вернуть свое», — повторил он слова песни, глядя на гладкую поверхность яйца. — Что-то важное для нас… Они заберут что-то… или кого-то? Заложники? — Он поднял на нее глаза, и Узы передали его прямой вопрос, уже без смущения: «Что бы это ни было, мы разберемся. Вместе?»

Она снова тихо фыркнула, но теперь в этом звуке явно слышалось тепло, которое он начинал узнавать и ценить.

— Если испытание пройдет в озере, главная проблема — дыхание под водой. И умение не паниковать в темноте и холоде. — Она посмотрела на него внимательно, ее мокрые волосы прилипли к щеке. Узы донесли ее мысль, неожиданно одобрительную: «Ты не паникуешь перед лицом опасности. Это твое сильное качество». Она отвернулась, положила яйцо на мраморный бортик и начала выбираться из воды. Ее движения были точными и экономными, но Гарри заметил в них легкую тень усталости. Ночь была долгой.

Он вылез из ванны следом, отряхиваясь, как мокрый щенок. Брызги и пузырьки пены разлетелись по мраморному полу.

— Дышать под водой… Может быть, акваланг какой-нибудь стоит призвать, — сказал он задумчиво, вспоминая их разговоры о магических растениях. — Или, может, есть какое-то заклинание? Пузыреголовое? — Он сел на край ванны, глядя, как Джайна вытирает руки о брюки. Он улыбнулся. — Мы справились с драконами. Озеро — это всего лишь большая лужа. С русалками.

Он добавил через Узы, искренне и просто: «С тобой рядом — ничего не страшно».

Джайна подняла на него взгляд. Ее губы дрогнули в мимолетной, почти неуловимой улыбке.

— Вода может быть опаснее огня, Поттер, особенно если не умеешь плавать или теряешь голову от страха, — ответила она своим обычным сухим тоном. Но Узы передали ее истинные чувства: «Ты неисправимый оптимист. И… пожалуй, я рада, что ты здесь. Рядом».

Она взяла свою мантию, накидывая ее на плечи. Они замолчали, оба обдумывая полученную подсказку, слова песни русалок, звучавшие в голове. Воздух в ванной старост был теплым и влажным, но между ними ощущалось иное тепло — тепло зарождающегося доверия, понимания, которое было сильнее любых заклинаний. Тайна яйца была раскрыта. Но впереди их ждало новое, еще более опасное испытание. И они встретят его вместе.

Глава 24. Нити доверия

Оставив за собой облако пара с запахом мяты и сосны, а также слабое, почти неуловимое эхо подводной песни русалок, Гарри и Джайна выбрались из теплого, влажного уюта ванной старост. Вода ручьями стекала с их одежды и волос. Гарри инстинктивно встряхнулся, как мокрый пес, разбрызгивая капли по сияющему мраморному полу. Джайна, более сдержанная, аккуратно отжала концы своих длинных белых волос. Ее темная рубашка и брюки плотно прилипли к телу, но она тут же накинула поверх свою черную мантию, скрывая следы ночного купания.

Золотое яйцо снова покоилось в старой сумке Гарри, Карта Мародеров была у него в кармане, а мантия-невидимка — свернутая и влажная от их мокрых рук — ждала своего часа. Факелы в ванной комнате тихонько зашипели и мигнули, когда они направились к выходу.

— Пора возвращаться, — шепнул Гарри. — Ночь была долгой, но скоро рассвет, и Рон точно начнет искать нас. — Он послал Джайне через Узы волну удовлетворения и облегчения: «Мы справились. Снова. Разгадали загадку».

Джайна коротко кивнула, ее взгляд в последний раз скользнул по сонным русалкам на витражах.

— Если Филч нас все-таки поймает по дороге, я скажу, что это была исключительно твоя гениальная идея, Поттер, — ответила она своим обычным сухим тоном, но Узы донесли до него ее истинные чувства: «Ты прав. Мы справились. Вместе. Как команда».

Она толкнула тяжелую дубовую дверь, и они шагнули обратно в прохладный, тихий коридор пятого этажа. Холодный ночной воздух замка ударил в лицо, прогоняя остатки тепла и влаги.

Они быстро накинули на себя мантию-невидимку, снова оказавшись в тесной близости. Их мокрые плечи соприкасались, и Узы отозвались на это тихим, ровным гудением — теплым, но чуть напряженным от накопившейся усталости. Гарри достал Карту Мародеров, снова прошептал пароль: «Торжественно клянусь, что замышляю шалость…» Чернильные линии мгновенно проступили на пергаменте, показывая почти пустые коридоры. Точка Филча медленно двигалась где-то на втором этаже, Миссис Норрис патрулировала окрестности библиотеки, а Пивз, судя по всему, отправился донимать привидения в Астрономической башне.

— Чисто, — выдохнул Гарри, и они двинулись вниз по лестнице. Их шаги были почти бесшумными, но влажная одежда тихонько шуршала, оставляя едва заметный влажный след на каменных плитах.

Хогвартс погрузился в глубокий сон, но не замер окончательно. Портрет тучного рыцаря на третьем этаже что-то невнятно пробормотал во сне про «защиту стен замка». Лестница под их ногами снова капризно скрипнула и дернулась, чуть не сбросив их на площадку этажом ниже. Джайна рефлекторно схватила Гарри за локоть, удерживая равновесие. Узы передали ее мгновенную реакцию — смесь досады и беспокойства: «Ты опять чуть не упал! Осторожнее, Поттер!» Он тихо хмыкнул, шепнув: «Ты мой якорь», — и они продолжили путь, стараясь двигаться еще тише.

Но на четвертом этаже их ночное приключение приняло неожиданный оборот. Тишину коридора внезапно разорвал тяжелый, неровный стук — деревянная нога ударяла по камню с методичностью метронома. Из-за угла показалась коренастая, угловатая фигура. Аластор «Грозный Глаз» Грюм. Настоящий Грюм, не самозванец под Оборотным зельем. Его лицо, изрытое шрамами, было суровым и напряженным, а знаменитый магический глаз бешено вращался в глазнице, ярко-синий, словно беспокойный прожектор, сканирующий темный коридор. Его старый, потертый плащ был расстегнут, из кармана торчала боевая палочка. Он резко остановился, его голова дернулась, словно он что-то услышал или учуял.

Гарри и Джайна замерли под мантией, превратившись в невидимую статую, даже дыхание затаив. Но было поздно. Синий магический глаз Грюма перестал вращаться и уставился прямо на то место, где они стояли. Он видел их. Сквозь мантию-невидимку. Узы донесли до Гарри волну холодной паники Джайны: «Он видит! Но как? Мантия… она же должна быть непроницаемой!»

— Кто здесь шляется по ночам?! — рявкнул Грюм. Его голос был низким, хриплым, скрипучим, как палуба старого галеона в шторм. Он сделал шаг вперед, тяжело стуча своей деревянной ногой. Магический глаз завращался еще быстрее, фокусируясь на них. — Думаете, мантия-невидимка спасет? От меня не спрячешься, Поттер! И подружка твоя ледяная тоже здесь, чую! А ну, вылезайте оба! Живо!

Гарри сглотнул подступивший к горлу комок. Делать было нечего. Он медленно стянул с них мантию, и они предстали перед Грозным Глазом во всей красе — мокрые, растрепанные, с сумкой, в которой угадывались очертания золотого яйца, и с максимально виноватыми лицами.

— Профессор Грюм, — начал Гарри, инстинктивно поднимая руки ладонями вперед. — Мы… мы просто… э-э-э… гуляли. Проверяли… кое-что.

Он послал Джайне через Узы отчаянный сигнал: «Не делай резких движений. Он свой. Наверное. Он не должен нас выдать».

Джайна выпрямилась, встречая испытующий взгляд Грюма. Ее лицо было холодным и непроницаемым, но в глазах читалась настороженность.

— Мы не нарушали никаких серьезных правил, профессор, — сказала она ровным, спокойным голосом. Но Узы передали ее истинное состояние: «Он опасен. Сильный аврор. Чувствую его магию. Но… он не враг. Пока». Она сжала кулак в перчатке, готовая к любой неожиданности.

Грюм издал короткий, хмыкающий звук. Его нормальный глаз недоверчиво сощурился, а магический глаз продолжал сканировать их с головы до ног, словно рентгеновский луч.

— Проверяли, значит? Посреди ночи? Мокрые, как русалки после шторма, и с призовым яйцом Турнира? — Он ткнул своей палочкой в сторону сумки Гарри, но без явной угрозы. — Не совсем идиоты, раз смогли разгадать подсказку. Но шляться по замку без присмотра — плохая привычка. Особенно сейчас. Ладно, идемте со мной. — Он развернулся, махнув им рукой. — Директор Дамблдор наверняка захочет услышать вашу занимательную историю. У него и чай покрепче, и разговоры подлиннее будут.

Гарри удивленно моргнул, переглянувшись с Джайной.

— К Дамблдору? Прямо сейчас? — шепнул он. Узы передали его вопрос: «Это… это хорошо или плохо? Нас исключат?»

Джайна едва заметно фыркнула, следуя за ковыляющим к лестнице Грюмом.

— Если он не оглушил нас на месте и не потащил к Филчу, Поттер, то, скорее всего, это хорошо, — ответила она так же тихо. Узы донесли до него ее мысль, в которой смешались усталость, раздражение и капелька любопытства: «Ты снова втянул меня в неприятности. Но… признаю, это не скучно».

Грюм вел их по спящим коридорам, его деревянная нога отбивала мрачный ритм, а магический глаз неустанно вращался, проверяя каждый темный угол, каждую нишу. Они поднялись по знакомой винтовой лестнице к каменной горгулье, охранявшей вход в кабинет директора.

— Лимонный щербет, — буркнул Грюм пароль.

Горгулья недовольно скрипнула и отъехала в сторону, открывая проход.

Гарри и Джайна обменялись быстрыми взглядами — мокрые, уставшие, слегка напуганные, но целые и невредимые. И вместе. Узы тихо гудели между ними, как постоянное напоминание об их неразрывной связи. Кабинет Дамблдора ждал их впереди, обещая горячий чай, строгий выговор и, возможно, ответы на вопросы, которые они еще даже не успели сформулировать. Они шагнули внутрь, навстречу неизвестности. Вместе.

***

Винтовая лестница с мягким гудением доставила их наверх, и резная дубовая дверь бесшумно распахнулась, впуская их в просторный круглый кабинет Директора. Знакомое помещение было залито мягким светом свечей и мерцанием многочисленных серебряных приборов, расставленных на тонких, витых столиках. Они тихо жужжали и испускали струйки дыма, наполняя воздух легким озоновым запахом. Книжные полки, уходящие под самый потолок, ломились от древних фолиантов. Фоукс, феникс Дамблдора, дремал на своей золотой жердочке у окна, его огненные перья слабо светились в полумраке.

За огромным письменным столом, заваленным пергаментами и странными артефактами, сидел Альбус Дамблдор. Его длинная серебристая борода аккуратно лежала на мантии цвета ночного неба, расшитой звездами. Перед ним на столе стоял дымящийся серебряный чайник, три изящные фарфоровые чашки и блюдце с тонкими ломтиками лимона. Он поднял голову, когда они вошли, и его пронзительно-голубые глаза сверкнули над очками-полумесяцами. Легкая, чуть усталая улыбка тронула его губы.

— Гарри, мисс Праудмур, — его голос был спокойным и теплым, но с явной ноткой любопытства. — Аластор, я так понимаю, вы решили порадовать меня ночными визитерами?

Грюм хмыкнул, тяжело ступая своей деревянной ногой по узорчатому ковру. Он прислонился к стене у входа, скрестив руки на груди. Его магический глаз продолжал неустанно вращаться, осматривая кабинет, Гарри, Джайну и даже спящего Фоукса.

— Застукал их в коридоре пятого этажа, Альбус, — пробурчал он своим скрипучим голосом. — Мокрые, как утопленники из Черного озера, и с призовым яйцом под мышкой. Полночь — не лучшее время для купания в школьных ванных, даже для чемпионов Турнира.

В его тоне, однако, не было злости — скорее, суровое беспокойство.

Гарри шагнул вперед, все еще крепко сжимая сумку с золотым яйцом. Он откашлялся.

— Профессор Дамблдор, мы… э-э… мы разгадали подсказку. Открыли яйцо под водой, как посоветовал Седрик. Это… это песня русалок. О втором испытании.

Он послал Джайне через Узы короткий импульс облегчения: «Кажется, он не сердится. Это уже хорошо».

Джайна осталась стоять чуть позади Гарри, у самой двери. Вода все еще капала с ее мокрой мантии на дорогой ковер, но осанка ее была прямой и собранной, как у генерала на военном совете.

— Русалки из Черного озера, — сказала она ровным, отчетливым голосом, встречая взгляд Дамблдора без тени страха. — Они заберут что-то важное для каждого чемпиона. У нас будет час, чтобы вернуть это со дна озера.

Узы донесли до Гарри ее мысль, острую и проницательную: «Он все это уже знает. Или догадывается. Он ждал нас».

Дамблдор кивнул, его лицо оставалось спокойным, но глаза смотрели внимательно и серьезно. Он жестом пригласил их к столу.

— Присаживайтесь, дети мои. Вы, должно быть, замерзли после ваших… подводных изысканий. Чашка горячего чая поможет согреться.

Он налил в две чашки ароматный, дымящийся чай с явным медовым запахом и подвинул их к Гарри и Джайне. Себе он тоже налил, добавив дольку лимона.

— Вы большие молодцы, что смогли так быстро разгадать эту непростую загадку. Но, боюсь, само испытание — это лишь верхушка айсберга. Есть вещи куда более серьезные, которые нам необходимо обсудить. — Его голос стал тише, а взгляд — глубже, серьезнее. — Первое испытание прошло не совсем так, как планировалось. Драконы были… излишне агрессивны. А допрос Барти Крауча — и старшего, и младшего, который стал возможен благодаря вашим решительным действиям, мисс Праудмур, и вашей храбрости, Гарри, — вскрыл планы, куда более опасные, чем мы предполагали.

Гарри сжал в руках теплую чашку, чувствуя, как по телу разливается долгожданное тепло.

— Планы? Вы имеете в виду… Волдеморта? — спросил он тихо. Узы тут же передали напряжение Джайны: «Тени из сна. Красные глаза. Они реальны».

Дамблдор медленно кивнул, его длинные пальцы сомкнулись на фарфоровой чашке.

— Да, Гарри. Именно его. Барти Крауч-младший, скрываясь под личиной Аластора Грюма, намеревался использовать Турнир Трех Волшебников — и тебя, Гарри, — чтобы вернуть своему господину утраченную силу. Но его план был сорван. Во многом благодаря тому, что вы двое — ты и мисс Праудмур — оказались совершенно непредсказуемым фактором в этой сложной игре. — Он посмотрел на них поверх очков, и в его глазах мелькнула теплая искра гордости. — Теперь ситуация изменилась. Лорд Волдеморт знает, что его первоначальный замысел раскрыт. Это делает его еще более опасным и непредсказуемым. А сам Турнир… возможно, он пойдет совсем не так, как задумывалось. Или завершится совершенно иначе.

Грюм громко фыркнул, ударив концом своей палочки по подлокотнику кресла.

— Черное озеро — это не прогулка по парку, Альбус! Русалки и гриндлоу — это одно, но если Темный Лорд решит вмешаться… это будет похуже драконов! — Его магический глаз резко повернулся к Гарри и Джайне. — Вы оба — главные мишени. Постоянная бдительность! Вот ваш девиз!

Джайна нахмурилась, отставляя свою чашку.

— Если условия испытания могут измениться, профессор, мы должны знать — как именно, — ее голос был холодным, но твердым, как лед. — И что или кого именно они собираются «забрать» у нас. Подсказка русалок не может быть ложью.

Она послала Гарри через Узы короткую, но емкую мысль: «Это больше не школьное соревнование. Это поле боя».

Дамблдор улыбнулся, но улыбка его была усталой, тронутой тенью беспокойства.

— Вы совершенно правы, мисс Праудмур. Мы надеемся узнать больше к утру — судьи Турнира соберутся на экстренное совещание. Но сейчас… сейчас самое главное — берегите друг друга. Ваша связь, ваши Узы Крови — это уникальная магия, сила, которую Волдеморт не в силах постичь. И, возможно, именно в ней кроется ключ к тому, что ждет вас впереди. — Он допил свой чай и медленно поднялся из-за стола. — Аластор, будьте добры, проводите наших юных чемпионов обратно в гриффиндорскую башню. И… спасибо вам обоим. За вашу смелость. И за то, что вы есть друг у друга.

Грюм коротко кивнул, снова буркнув свое любимое: «Постоянная бдительность!», и направился к двери.

— Идемте, полуночники.

Гарри и Джайна тоже поднялись, но Дамблдор задержал их на мгновение своим взглядом.

— Ах да, чуть не забыл… Гарри, мисс Праудмур… Если вам снова будут сниться странные сны… не отмахивайтесь от них. Иногда они могут быть не просто игрой воображения, а важными подсказками. Или предупреждениями.

Его голубые глаза загадочно блеснули, и он снова погрузился в свои мысли, а они вышли вслед за Грюмом из кабинета, оставив за спиной теплый свет свечей, аромат чая с медом и тяжелый груз новых вопросов и предчувствий.

Грюм проводил их до самого портрета Полной Дамы, буркнул пароль («Драконья чешуя») и, не прощаясь, заковылял прочь по темному коридору, его деревянная нога отбивала глухой, удаляющийся ритм.

Гарри и Джайна остались одни перед портретом. Мокрые, уставшие, взволнованные. Тишина снова окутала их, но теперь она была наполнена невысказанными мыслями и эмоциями. Гарри повернулся к ней, собираясь что-то сказать — может быть, о Дамблдоре, о Волдеморте, об их сне — но слова застряли в горле. Лунный свет, льющийся из высокого окна напротив, падал на ее лицо, освещая бледную кожу, капли воды, блестевшие на ресницах и шее. Ее синие глаза — глубокие, как само Черное озеро из песни русалок — смотрели на него с той же задумчивой серьезностью, что и там, в ванной.

Его сердце снова сделало неровный скачок. Узы Крови тихо загудели между ними — не тревогой, не болью, а тем странным, теплым, почти болезненным чувством, которому он не мог найти названия.

— Мы… э-э… мы сегодня хорошо поработали, — наконец выдавил он, неловко потирая шею. Голос его предательски дрогнул. Узы нечаянно передали ее то, что он пытался скрыть даже от себя: «Ты… черт побери, Праудмур… ты стала для меня важна. По-настоящему. Больше, чем просто проклятие, больше, чем Узы». Он тут же смутился, опустил взгляд, чувствуя, как щеки снова начинают гореть. Он надеялся, что полумрак коридора скроет это.

Джайна смотрела на него долго, изучающе. Ее лицо оставалось спокойным, но Узы донесли до него ее ответную реакцию — смесь удивления, замешательства и чего-то еще… чего-то теплого. «Ты опять… Это уже даже не забавно. Это… странно волнует». Она сделала едва заметный шаг к нему, почти нарушая невидимую границу их личного пространства.

— Ты прав, Поттер, — сказала она тихо, ее голос был ниже обычного. — Мы справились. И… Дамблдор прав. Дело не только в Турнире. — Узы передали ее ответ на его невысказанное признание, тихий, но отчетливый: «Ты стал моим якорем в этом безумном мире. Я не хочу это терять».

Она отвернулась первой, произнесла пароль Полной Даме, и они вошли в тихую, спящую гостиную Гриффиндора, оставив за спиной холодный коридор, лунный свет и мимолетное, невысказанное тепло, которое только что родилось между ними.

***

После разговора с Дамблдором, наполненного скрытыми смыслами и тревожными предзнаменованиями, Гарри и Джайна наконец вернулись в свою комнату в гриффиндорской башне. Холодный ночной воздух уже успел вытеснить остатки тепла от давно погасшего камина. Их одежда все еще была влажной после приключения в ванной старост, но усталость, накопившаяся за долгий день и бессонную ночь, взяла свое. Не сговариваясь, они оба рухнули на одну кровать — ту, что стояла ближе к двери. Спорить о границах Уз, о неудобстве узкого матраса не было ни сил, ни желания. Два метра — их магический предел, и эта вынужденная близость стала молчаливым компромиссом, перемирием, заключенным перед лицом общей усталости и неясной угрозы.

Гарри лег на спину, закинув руки за голову и глядя в темный потолок. Джайна свернулась калачиком на боку, спиной к нему. Их плечи почти соприкасались, но тяжелое шерстяное одеяло лежало между ними, словно символическая граница, которую ни один из них пока не решался пересечь. Узы Крови тихо гудели, и Гарри уловил ее мысль, лишенную обычного напряжения: «Ты рядом. И сейчас… этого достаточно». Она не отодвинулась. И он тоже остался лежать неподвижно.

У окна парила полупрозрачная фигура Почти Безголового Ника. Привидение Гриффиндора слабо светилось в проникающем сквозь иней лунном свете. Он бросил на них неодобрительный взгляд, слегка покачивая своей почти отрубленной головой на жабо.

— Юные чемпионы, прошу вас, ведите себя прилично, — прошелестел он своим дребезжащим голосом. — Никаких… хм… вольностей. Хогвартс и без того полнится слухами о вашей… э-э-э… необычной связи.

В его тоне слышалось скорее добродушное ворчание, чем реальное осуждение. Он деликатно отвернулся к окну, делая вид, что наблюдает за тенями во дворе.

Сон подкрался незаметно, как легкая дымка, стелющаяся над угасающим костром. Узы Крови, успокоенные тишиной и близостью, загудели мягко, плавно увлекая их в общее пространство сновидения. На этот раз это было не ледяное поле битвы, не хрупкий мост над пропастью. Они оказались в теплой, уютной комнате, стены которой были обшиты старым, потемневшим от времени деревом. Яркий огонь весело потрескивал в большом каменном камине, отбрасывая теплые блики на толстый, мягкий ковер, похожий на лесной мох. В углу стоял низкий столик с двумя большими фаянсовыми кружками, от которых поднимался густой, сладкий аромат горячего шоколада. За окном тихо падал крупный снег, но он не нес с собой холода — лишь создавал ощущение защищенности, уюта, отгороженности от внешнего мира.

Гарри и Джайна сидели рядом на старом, но невероятно удобном диване с выцветшей, потертой обивкой. Их одежда была той же, что и наяву, но теперь сухой и теплой, словно невидимый заботливый хозяин этого сна позаботился об их комфорте. Дистанция между ними исчезла. Их колени почти соприкасались, а Узы Крови ощущались не как натянутая струна, а как спокойная, теплая нить, свободно лежащая между ними.

Гарри повернулся к ней. В его зеленых глазах плясали отражения огня. Он улыбнулся — не широкой мальчишеской ухмылкой, а мягко, тепло, как тогда, в гроте у Сириуса.

— Этот сон… он совсем другой, — сказал он тихо, оглядывая уютную комнату. — Здесь… спокойно. Нет теней, нет пропасти.

Он послал ей через Узы простое, искреннее чувство: «Мне здесь нравится. Хорошо, что ты тоже здесь».

Джайна сидела, поджав под себя одну ногу, ее белые волосы свободно падали на плечо, чуть растрепанные после сна. Она держала в руках кружку с горячим шоколадом, поднесла ее к губам, но не отпила — просто грела ладони о теплую керамику.

— Да, — ответила она. Голос ее был ровным, но без малейшего следа привычного холода. — Это не предчувствие угрозы. Скорее… передышка. Возможность отдышаться. — Она посмотрела на него, и Узы донесли ее ответную мысль, окрашенную легким удивлением: «Ты не напряжен. Не боишься этого места. Это… странно успокаивает». Ее взгляд смягчился. — Ты когда-нибудь хотел… просто сбежать? От всего? От магии, от ответственности, от… своей судьбы?

Гарри удивленно моргнул. Вопрос был неожиданным, личным. Но он не отвел взгляд. Взял свою кружку, повертел ее в руках, наблюдая, как огонь играет на ее поверхности.

— Да, — признался он тихо, но честно. — Часто. Когда жил у Дурслей. Мечтал уйти куда угодно — в Запретный лес, сесть на первый попавшийся поезд, просто исчезнуть… лишь бы не быть там. — Он замолчал, глядя на танцующие языки пламени. Узы передали ее его простую, но глубокую мысль: «А потом появился Хогвартс. А потом… ты. И теперь… теперь я не хочу убегать. Хочу остаться. Бороться». Он слегка кашлянул, словно смутившись собственной откровенности. — А ты? Ты хотела сбежать? После… ну… Терамора?

Джайна крепче сжала свою кружку, но лицо ее осталось спокойным. Воспоминание о сне, где она говорила с матерью, о ее словах прощения и принятия, все еще грело ее изнутри, придавая сил.

— После Терамора… я не знала, куда идти, — сказала она тихо, ее взгляд был устремлен на огонь. — Все, что я любила, во что верила, во что вложила душу… все превратилось в пепел. Я хотела спрятаться. Замерзнуть. Во льдах Нордскола. Стать такой же холодной и безразличной, как ледники. Но… что-то удержало. — Она перевела взгляд на него, и Узы донесли ее тихое удивление: «Ты понимаешь. Эту боль. Эту пустоту. Понимаешь лучше, чем я думала». Она неосознанно чуть наклонилась к нему. — Скажи, Гарри… Хагрид. Ты иногда видишь его во снах? Каким он тебе представляется?

Гарри сразу улыбнулся, откидываясь на мягкую спинку дивана.

— Хагрид? О, он всегда одинаковый! Огромный, шумный, добрый великан с бородой, в которой можно заблудиться или спрятать соплохвоста! — Он взмахнул рукой, и в воздухе перед ними возник туманный, но узнаваемый образ Хагрида — с сияющими глазами-жучками, фонарем в руке и широченной, немного глуповатой улыбкой. Точно таким он увидел его в ту ночь, когда узнал, что он волшебник. — Он был первым… первым, кто сказал мне правду обо мне. Кто открыл мне этот мир. А у тебя… кто был первым? Кто показал тебе магию?

Он добавил через Узы, мягко и бережно: «Покажи мне. Если хочешь».

Джайна медленно кивнула. Ее рука легко скользнула по воздуху, словно рисуя невидимыми красками. И перед ними возник другой образ — высокая, статная женщина с такими же, как у Джайны, белыми волосами, собранными в строгую прическу. На ней была мантия, напоминающая морские волны, но лицо ее было не суровым, а мягким, озаренным нежной улыбкой. Глаза — синие, как у дочери, но полные тепла и любви. Кэтрин Праудмур. Но моложе, счастливее.

— Мама, — прошептала Джайна. — Она первой показала мне магию. Самую простую — как зажечь огонек на ладони, как заставить воду в чашке танцевать. Я тогда думала… я думала, что она будет со мной всегда. Что мы будем вместе постигать тайны мира.

Образ ее матери мягко растаял в воздухе. Джайна снова посмотрела на Гарри, и в ее глазах стоял немой вопрос. — Ты… ты скучаешь по тем, кого никогда не знал? По родителям?

Этот простой, тихий сон, лишенный пророчеств и угроз, становился для них чем-то большим, чем просто передышка. Он становился пространством для исцеления. Пространством, где они могли показать друг другу свои раны и свои светлые воспоминания, не боясь осуждения или непонимания. Пространством, где Узы Крови превращались из проклятия в мост между двумя одинокими душами.

Гарри смотрел на то место, где только что был светлый образ молодой Кэтрин Праудмур. Ее глаза, такие похожие на глаза Джайны, все еще стояли перед его внутренним взором. Он сделал большой глоток горячего шоколада — напиток был густым, сладким, с легким привкусом корицы и чего-то еще, неуловимо волшебного. Тепло разлилось по телу, смешиваясь с теплом от камина. Джайна сидела рядом, молча, ее кружка покоилась в руках, а отблески пламени играли в ее белых волосах, превращая их в расплавленное серебро. Узы Крови между ними тихо вибрировали, как натянутая, но не звенящая струна, создавая фон для их неспешного, доверительного разговора.

Он повернулся к ней. В его зеленых глазах, отражавших огонь, не было ни тени страха или настороженности — лишь искреннее, глубокое любопытство.

— «Ты скучаешь по тем, кого не знал?» — повторил он ее вопрос тихо, задумчиво, словно пробуя слова на вкус. — Да. Очень. По родителям. Я ведь совсем их не помню… Только вспышки, обрывки… как в кривом зеркале. Иногда они приходят во снах. Не таких… настоящих, как этот. Скорее, как туманные видения. Мама смеется… у нее такие же зеленые глаза, как у меня, говорят. А папа… он машет палочкой, молодой, растрепанный… — Он машинально взмахнул рукой, и перед ними на мгновение возникли две фигуры — Джеймс и Лили Поттер. Нечеткие, как выцветшие фотографии, но полные жизни. Лили — с водопадом огненно-рыжих волос, ее улыбка была теплой и нежной. Джеймс — взъерошенный, в очках, похожий на Гарри, но с дерзкой, мальчишеской ухмылкой. Образы растаяли так же быстро, как и появились. — А ты… ты когда-нибудь боялась… своей магии? Не того, что она сделает другим, а… самой силы? Что она больше тебя?

Он послал ей через Узы тихое понимание: «Я знаю, каково это — носить в себе силу, которую не выбирал. И бояться ее».

Джайна посмотрела на него прямо, ее бровь едва заметно дрогнула, но она не отвела взгляд. В этом безопасном пространстве сна она могла позволить себе быть уязвимой.

— Боялась, — призналась она. Голос ее был тихим, но твердым, без тени лжи. — Когда была совсем маленькой. Первый раз… я случайно заморозила кувшин с водой ночью. Просто разозлилась на что-то, и он покрылся льдом. Отец тогда рассмеялся, сказал, что я истинная дочь Кул-Тираса, несущая в себе стужу северных морей. Мама говорила, что это дар, который нужно развивать. Но я помню свой детский ужас… А что, если я не смогу остановиться? Что, если лед пойдет дальше, заморозит все вокруг? Меня саму? — Она легко шевельнула пальцами, и перед ними возникла еще одна картина из ее прошлого: маленькая девочка, лет шести, с огромными синими глазами, полными испуга, стоит посреди своей комнаты, а тонкий слой инея покрывает пол, стены, даже кружевные занавески на окне. Иней исчез. — А ты? Ты когда-нибудь хотел быть… не Гарри Поттером? Не «Мальчиком-который-выжил»? Просто… кем-то другим? Обычным?

Узы донесли ее мысль, полную сочувствия: «Носить на себе такое имя, такую метку… это должно быть невыносимо тяжело».

Гарри невесело хмыкнул, потирая шею. Шоколад в его кружке чуть плеснулся.

— Постоянно, — ответил он с обезоруживающей честностью, глядя в огонь. — Особенно когда люди смотрят не на меня, а на мой шрам. Когда ждут от меня чего-то… чего я сам не понимаю. Да, я часто хотел быть кем-то другим. Не знаю… может, сыном Хагрида. Жить в его хижине на краю Запретного леса, разводить гиппогрифов, ловить рыбу в Черном озере… Без всей этой шумихи, без пророчеств, без Волдеморта. — Он криво улыбнулся и взмахнул рукой. Перед ними возникла знакомая картина: уютная хижина Хагрида, из трубы идет дымок, а сам великан стоит на пороге с огромной удочкой и своей неизменной добродушной улыбкой. — А ты? Кем бы ты стала, если бы не… Джайна Праудмур, Дочь Адмирала, Архимаг? Если бы не было Терамора, не было бы Артаса?

Он послал ей через Узы свою мысль: «Ты могла выбрать другой путь. Но ты выбрала этот. Почему?»

Джайна коротко фыркнула — звук был почти ласковым. Она наконец отпила глоток шоколада, и капелька осталась на ее верхней губе. Она небрежно стерла ее тыльной стороной ладони в перчатке.

— Может быть… капитаном корабля, — сказала она задумчиво, и в ее глазах блеснул далекий огонек. — Как отец. Не адмиралом флота, нет. Просто капитаном своего собственного, небольшого, быстрого корабля. Чтобы ходить по морям под парусом, чувствовать соленый ветер в волосах… Без магии. Только море, ветер и звезды. Или… — она усмехнулась, — …может быть, тихим библиотекарем в Даларане. Зарыться в древние фолианты, изучать историю, каталогизировать свитки… Подальше от войн, политики и сражений. — Она взмахнула рукой. Перед ними возник сначала изящный парусник, легко скользящий по синим волнам у скалистых берегов Кул-Тираса, а затем — тихий, залитый светом зал великой библиотеки Даларана, с высокими стеллажами, запахом старой бумаги и пыли, и фигурой Джайны в простой мантии ученого, склонившейся над книгой с пером в руке. Образы исчезли. — А ты? Ты сразу полюбил летать? На метле? Первый полет — он был… страшным? Или exhilarating (волнующим)?

Узы донесли ее мысль: «Я видела тебя на квиддичном поле. Ты там… другой. Свободный. Словно птица».

Гарри рассмеялся — коротким, искренним смехом, и огонь в камине весело затрещал в ответ.

— О да! Сразу! Это было… как будто я впервые по-настоящему вздохнул полной грудью. Словно всю жизнь до этого ходил со связанными крыльями, а тут их развязали. Никакого страха, только восторг! Даже высота не пугала. — Он взмахнул рукой, и перед ними возникло знакомое квиддичное поле Хогвартса — ревущие трибуны, яркие флаги факультетов, и маленькая фигурка Гарри, стремительно несущаяся на метле за золотым снитчем. Ветер свистел в ушах, а сердце колотилось от азарта. — А ты? Ты любишь лед? Не как магию, не как оружие… А просто… лед? Его чистоту, его холод, его тишину?

Он добавил через Узы, глядя на нее внимательно: «Ты сама похожа на лед. Непроницаемая, холодная на вид… но невероятно крепкая. И чистая».

Джайна посмотрела на него, и на ее губах появилась слабая, но настоящая улыбка.

— Люблю, — призналась она тихо. — В Нордсколе… там было озеро. Огромное, замерзшее, гладкое, как стекло. Горы вокруг, покрытые снегом, и тишина… абсолютная тишина, только ветер иногда шепчет. Я часто приходила туда одна. Стояла посреди этого ледяного безмолвия и просто… слушала. Это… успокаивало. Давало силы. — Она легко шевельнула пальцами. Перед ними возник величественный пейзаж Нордскола — бескрайнее серебристое озеро, скованное льдом, под высоким, холодным небом. И одинокая фигурка Джайны, закутанной в теплый плащ, стоящая посреди этой ледяной пустыни и глядящая вдаль. Образ растаял. — Скажи, Гарри… ты когда-нибудь хотел… другого друга? Не такого, как Рон или Гермиона? Не лучше, не хуже — просто… другого?

Узы донесли ее мысль, окрашенную легкой грустью: «Ты окружен друзьями. Но я вижу твое одиночество. Тень, которая всегда рядом».

Гарри замолчал, его взгляд снова обратился к огню. Шоколад в его кружке остывал.

— Может быть, — сказал он наконец тихо. — Иногда. Кого-то, кто… кто не знал бы моего имени. Кого-то, кто видел бы просто Гарри, а не Мальчика-который-выжил. С кем можно было бы просто… играть в шахматы, есть пироги у камина, кидать камешки в озеро… и не говорить о Волдеморте, о шраме, о пророчествах. — Он слабо улыбнулся и взмахнул рукой. Перед ними возник образ вымышленного мальчишки — рыжеватого, с веснушками и задорной, кривой ухмылкой, который сидел на берегу озера и беззаботно бросал в воду плоские камешки. — А ты? Ты хотела бы… сестру? Или брата?

Он посмотрел на нее, и Узы передали его вопрос, полный сочувствия: «Ты всегда кажешься такой сильной, такой самодостаточной. Но… одной ведь тяжело нести такой груз?»

Джайна крепче сжала свою кружку. Ее взгляд был устремлен в огонь, и голос стал еще тише, почти неразличимым.

— Сестру, — прошептала она. — Я всегда хотела сестру. Чтобы… чтобы было с кем разделить… все это. Бремя власти, магию, потери… Артас… он был мне как брат, но… он выбрал другой путь. А сестра… она бы поняла. Она бы осталась рядом. — Она взмахнула рукой, и перед ними возник еще один образ — девушка, похожая на Джайну, с такими же белыми волосами, но стриженными короче, с мягкой улыбкой и книгой в руках. Она сидела на берегу того самого замерзшего озера из Нордскола, рядом с Джайной, и они тихо разговаривали. Образ растаял. Она подняла на Гарри глаза, и в них стоял вопрос, который волновал ее, возможно, больше всего остального. — Гарри… ты веришь в судьбу? В то, что все предопределено? Или… или мы можем сами выбирать свой путь? Можем сломать предначертанное?

Их разговор во сне становился все глубже, все интимнее. Они обнажали друг перед другом свои тайные желания, свои страхи, свои надежды. Узы Крови, их проклятие, в этом тихом, безопасном пространстве превращались в инструмент понимания, позволяя им видеть и чувствовать то, что оставалось скрытым за словами и масками в реальном мире.

Огонь в камине уютно потрескивал, отбрасывая теплые, пляшущие блики на их лица. Воздух в комнате сна стал гуще, плотнее — не от жара, а от напряжения их разговора, который неуклонно двигался к самым потаенным уголкам их душ. Кружки с остывшим шоколадом стояли на столике, забытые. За окном все так же тихо падал снег, словно давая им время и пространство для этой неожиданной откровенности. Узы Крови мягко вибрировали между ними, как камертон, настроенный на одну волну, натянутый их вопросами и ответами. Они сидели близко, их колени почти соприкасались, и тишина, повисшая после ее вопроса о судьбе, стала вызовом — кто осмелится заглянуть глубже?

Гарри чуть кашлянул, искоса взглянув на нее. Его пальцы нервно забарабанили по подлокотнику старого дивана.

— «Ты веришь в судьбу? Или мы ее ломаем?» — повторил он ее вопрос, но теперь в его голосе слышалась не только задумчивость, но и легкая, чуть кривая усмешка. — Я? Я думаю, мы ее ломаем. Или, по крайней мере, пытаемся. Иначе… иначе я бы давно сдался. Спрятался бы в своем чулане под лестницей и никогда бы не вышел. — Он помолчал, глядя на огонь, а потом, словно набравшись смелости, повернулся к ней. Голос его стал тише, неувереннее. — А ты… ты когда-нибудь… ну… влюблялась? По-настоящему? После… после Артаса?

Узы Крови непроизвольно передали ее его жгучее, почти болезненное любопытство, смешанное со смущением: «Ты кажешься такой… неприступной. Закованной в лед. Но ведь было же что-то? Я хочу знать… какая ты, когда не сражаешься». Он тут же почувствовал, как его щеки заливает краска, и поспешно отвернулся к камину, почти ожидая ледяного удара или язвительного ответа.

Джайна замерла. Ее рука, лежавшая на подлокотнике, на мгновение сжалась, но лицо осталось спокойным — почти слишком спокойным. Она смотрела на него долго, ее синие глаза сузились, словно она оценивала его мотивы, просчитывала ход.

— Влюблялась, — сказала она наконец. Голос ее был ровным, почти бесцветным, но в нем слышались отголоски чего-то давнего, теплого и болезненного одновременно. — Калесгос. Синий дракон, ставший магом. Он был… он был светом после долгой тьмы. Теплом после вечной зимы. — Она легко взмахнула рукой, и перед ними на мгновение возник высокий, величественный образ мужчины с глазами цвета сапфира и волосами, переливающимися всеми оттенками синего, словно драконья чешуя. Его улыбка была мягкой, понимающей. Образ Калесгоса растаял, как дым. — Но это было… давно. И я сама закрыла эту дверь. А ты? — Она чуть наклонилась к нему, ее взгляд стал пронзительным, изучающим. Узы донесли ее мысль: «Ты так старательно это скрываешь. Но я вижу. Чувствую». Ее вопрос прозвучал неожиданно прямо, с легким оттенком вызова: — Кто была твоя первая любовь, Гарри Поттер? И… почему сейчас никого нет?

Гарри моргнул, застигнутый врасплох. Его рот приоткрылся, но он быстро его закрыл, неловко потирая шею.

— Э-э… Чжоу, наверное, — выдавил он наконец. Голос предательски дрогнул от смущения. — Чжоу Чанг. С Когтеврана. Это было на третьем курсе. Она… она была очень красивая. И умная. И отлично летала на метле. Но я… я был полным идиотом. Не знал, что сказать, как себя вести. Все испортил. — Он неловко махнул рукой, и перед ними возник размытый образ темноволосой девушки в квиддичной форме, с мимолетной, печальной улыбкой. Образ тут же исчез. — А сейчас… Сейчас не до этого, правда? Турнир, Волдеморт… ты вот появилась… — Он запнулся, снова покраснев. Узы предательски транслировали ее его сумбурную мысль: «Ты слишком близко. Слишком… настоящая. Трудно думать о ком-то еще, когда ты рядом». Он откашлялся, уставившись в пол, и быстро сменил тему: — А ты… ты бы хотела выйти замуж? Ну, гипотетически? Если бы не было войн, проклятий, если бы… все было иначе?

Джайна издала короткий, резкий смешок, лишенный холода — скорее, удивленный. Она откинулась на спинку дивана, чуть расслабляясь.

— Замуж? — переспросила она, и в ее голосе мелькнула ирония. — Интересный вопрос. Может быть. Когда-нибудь. За кого-то… похожего на Калесгоса. Мудрого, сильного, способного понять… все это. — Она обвела рукой комнату сна. — Или… может быть, я бы вышла замуж за море, — в ее глазах блеснул озорной огонек. Она взмахнула рукой, и снова возник образ ее корабля, летящего по волнам под белыми парусами. Она стояла у штурвала, ветер трепал ее волосы, а рядом с ней стояла неясная, но сильная мужская фигура. — Но я выбрала другой путь. Путь магии. Путь долга. И льда. А ты? Ты бы женился, Поттер? Или все-таки предпочел бы сбежать в лес с Хагридом и гиппогрифами?

Узы донесли ее мысль, окрашенную теплым пониманием: «Ты не из тех, кто бежит от ответственности. Но я знаю, как сильно ты иногда об этом мечтаешь».

Гарри тихо рассмеялся, и огонь в камине снова весело затрещал.

— Женился бы? Честно? Не знаю. Может быть. Если бы нашел кого-то… кто полюбил бы просто Гарри, а не шрам на его лбу. — Он посмотрел на нее, и его улыбка стала мягче, задумчивее. — Но да, лес с Хагридом все еще звучит гораздо привлекательнее любой свадьбы. — Он снова взмахнул рукой, и перед ними возникла хижина Хагрида, но теперь у очага стояли два кресла, и в одном из них сидел он сам, а второе было пустым, но рядом с ним лежала неясная, женская тень. — А ты… ты когда-нибудь жалела? О своем выборе? О том, что не сбежала? Не стала капитаном или библиотекарем? Не выбрала простую жизнь?

Он добавил через Узы, серьезно и проникновенно: «Ты могла бы. Уйти. Скрыться. Но ты осталась. Сражалась. Почему?»

Джайна молчала долго, глядя на огонь, ее пальцы нервно теребили край диванной подушки.

— Жалела, — сказала она наконец тихо, но отчетливо. — Много раз. Особенно… после Терамора. Тогда я хотела бросить все. Магию, ответственность, саму себя. Хотела просто… исчезнуть. Раствориться во льдах. Но… — она глубоко вздохнула, — кто-то должен был остановить Гарроша. Кто-то должен был защитить то, что осталось. Кто-то должен был нести это бремя. — Она взмахнула рукой, и перед ними снова возникла картина разрушенного Терамора — дымящиеся руины, обугленные камни, пепел, кружащийся в воздухе. И посреди этого опустошения — одинокая фигура Джайны с посохом в руке, слабый свет магии едва пробивается сквозь мрак. Образ исчез. Она посмотрела ему прямо в глаза, и ее взгляд был острым, но теплым. — А ты, Гарри? Ты когда-нибудь хотел… убить его? Волдеморта? Не просто победить, не просто остановить… а именно убить? Уничтожить?

Узы донесли ее тихую, полную понимания мысль: «Я чувствую эту тьму в тебе. Эту жажду мести. Она есть и во мне».

Гарри сглотнул. Улыбка исчезла с его лица. Он смотрел в огонь, словно видел там лицо своего врага.

— Да, — сказал он глухо, почти шепотом. — Да. Особенно после… после того, как он пытался приказал бросить мое имя в Кубок… желая вернуться… Я хочу, чтобы он просто исчез. Навсегда. Чтобы он больше никому не мог причинить боль. — Он стиснул кулаки и взмахнул рукой. Перед ними возникла бесформенная тень с горящими красными глазами — размытая, как кошмар, но полная угрозы. Тень растаяла. Он поднял на нее глаза. — А ты? Ты бы смогла убить… того, кто разрушил твою жизнь? Артаса? Если бы у тебя был шанс?

Он послал ей через Узы свою боль и свой вопрос: «Ты кажешься сильнее меня. Мудрее. Но я вижу твою боль. Она такая же, как моя».

Губы Джайны сжались в тонкую белую линию, но она не отвела взгляд.

— Убила бы, — сказала она холодно, и ее голос прозвучал, как треск льда в Нордсколе. — Без колебаний. Я искала его. Я хотела отомстить. Но… он ушел раньше. Его история закончилась иначе. — Она взмахнула рукой, и перед ними на мгновение возник образ Артаса — молодого принца с золотыми волосами, но в его руке был темный, рунический клинок, а глаза были пустыми, ледяными. Он исчез. Она наклонилась к Гарри, ее голос снова стал тише, настойчивее. — Скажи мне, Гарри… Ты боишься? Боишься стать таким, как он? Как Волдеморт? Боишься, что тьма внутри тебя победит?

Узы передали ее главный, самый мучительный вопрос: «Я знаю, что ты не он. Но скажи мне. Чтобы я могла поверить».

Огонь в камине взметнулся ярче, словно подслушав напряженную тишину, повисшую между ними. Тени заплясали на старых деревянных стенах, делая уютную комнату сна одновременно интимнее и тревожнее. Гарри и Джайна сидели так близко, что их колени теперь соприкасались, и Узы Крови гудели между ними — не угрожающе, а сильно, натянутой струной, готовой либо зазвенеть музыкой, либо лопнуть от напряжения. Пустые кружки стояли на столике, забытые. Тепло между ними нарастало — не от огня, а от слов, которые они бросали друг другу, как камни в глубокий колодец их душ, пытаясь нащупать дно.

Гарри смотрел на нее, его руки были сжаты в кулаки, лежащие на коленях. Голос его стал ниже, хриплым от волнения.

— «Ты боишься стать им? Волдемортом?» — повторил он ее вопрос, но теперь в его тоне слышался не страх, а вызов — себе, ей, судьбе. — Да. Иногда. Когда ярость захлестывает. Когда вспоминаю все, что он сделал… Когда хочу, чтобы он просто… перестал существовать. Тогда я боюсь… что эта тьма во мне победит. Что она — это и есть я. — Он замолчал, его взгляд был прикован к огню, словно он видел там отражение своих страхов. Узы передали ей его отчаянную, почти детскую мольбу: «Ты видишь меня яснее, чем кто-либо. Яснее, чем я сам. Скажи мне. Скажи, что я не он». Он резко повернулся к ней, его зеленые глаза были широко раскрыты, почти умоляя. — А ты? Ты бы… ты бы отвернулась от меня? Бросила бы меня, если бы я… если бы я стал таким? Если бы тьма победила?

Джайна замерла. Ее дыхание на мгновение прервалось, но она быстро взяла себя в руки. Ее пальцы впились в обивку дивана. Она смотрела на него долго, изучающе, словно пыталась заглянуть за его слова, за его страх, в самую суть его души.

— Бросила бы, — сказала она наконец. Голос ее был холодным, твердым, как лед Нордскола, который не тает даже под самым жарким солнцем. — Но я бы бросила его — того, кем ты боишься стать. А не тебя. Не этого тебя. — Она легко взмахнула рукой, и перед ними возник образ Гарри — не темного монстра, а того мальчика, которого она начинала узнавать: с вечно растрепанными волосами, со шрамом на лбу, с упрямым блеском в зеленых глазах, с кривой, но искренней улыбкой, которая освещала его лицо вчера в гроте. Образ растаял. Она подалась чуть вперед, ее синие глаза впились в его. — А ты, Гарри? Ты бы стал меня спасать, если бы я… если бы я пересекла черту? Если бы я стала похожей на Артаса? Если бы моя боль и ярость заставили меня… разрушить все вокруг? Снова?

Узы донесли ее страх, ее глубочайшую уязвимость: «Я знаю, что ты не сдаешься. Что ты борешься за тех, кто тебе дорог. Но… я могу сломаться. Я уже была на грани. Смог бы ты вытащить меня из этой бездны?»

Гарри сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он инстинктивно наклонился к ней еще ближе, их лица оказались совсем рядом.

— Стал бы, — сказал он тихо, но в его голосе не было ни тени сомнения. — Я бы стал тебя спасать. Даже если бы ты заморозила весь Хогвартс вместе с Дамблдором. Даже если бы мне пришлось сражаться с тобой, чтобы вернуть тебя. — Он взмахнул рукой, и перед ними возник образ Джайны — не сломленной жертвы, а могущественного Архимага, с ледяным посохом в руке, но глаза ее были не пустыми и холодными, как у Короля-лича, а полными света и боли, такими же, как в этом сне. — Я бы вытащил тебя. Как ты помогла мне с драконами. Как ты стоишь рядом сейчас. — Он добавил через Узы, и это прозвучало как клятва: «Ты не Артас, Джайна. Ты гораздо сильнее. Ты лучше». Он снова смутился своей откровенности, быстро отвел взгляд. — Ты… ты доверяешь мне? Теперь? По-настоящему? Или… или это все еще просто Узы? Просто проклятие, которое нас держит?

Джайна коротко, резко фыркнула, но в этом звуке не было насмешки — скорее, нервное тепло. Она смотрела на него, и ее синие глаза ярко блестели в свете огня.

— Доверяю, — сказала она, и ее голос впервые дрогнул, выдавая глубину эмоций, которую она так тщательно скрывала. — Не сразу поверила. Но… ты доказал. Тогда, в гроте. С яйцом. Здесь, сейчас. — Она помолчала, словно собираясь с мыслями. — Но… не до конца. Еще нет. Я… я боюсь доверять полностью. Не после всего. А ты? — Она наклонилась к нему еще ближе, их лбы почти соприкоснулись. Узы между ними загудели сильно, почти болезненно, передавая ее главный страх: «Ты — мой якорь в этом шторме. Но я боюсь… боюсь утянуть тебя на дно вместе с собой». Ее вопрос прозвучал остро, как ледяная игла: — Ты бы предал меня, Гарри? Если бы тебе пришлось выбирать? Между мной… и этим миром? Между мной и Хогвартсом?

Гарри резко отстранился, его лицо напряглось, потемнело. Он провел рукой по волосам, делая их еще более растрепанными.

— Предал бы?! — переспросил он, и его голос стал жестким, почти злым. — Нет! Никогда! Что за вопрос?! Я бы… я бы нашел другой выход! Я бы спас и тебя, и их! Всегда есть другой выход! — Он яростно взмахнул рукой, и перед ними возник пылающий Хогвартс, а он стоит между рушащимся замком и фигурой Джайны, отчаянно пытаясь удержать их обоих. Образ исчез. — А ты?! Ты бы пожертвовала мной?! Ради какого-нибудь «высшего блага»? Ради мира, как ты… как ты считала нужным поступить с Терамором?

Он послал ей через Узы свою боль и свой страх: «Я знаю, что ты способна на трудные решения. На жертвы. Но я не хочу… я не хочу быть твоей жертвой».

Губы Джайны сжались, ее взгляд стал острым, как клинок. Но она не отвернулась. Не солгала.

— Пожертвовала бы, — сказала она тихо, почти шепотом, и каждое слово падало, как капля расплавленного льда. — Если бы… если бы не осталось абсолютно никакого другого выбора. Если бы цена твоего спасения была гибелью всего мира. Я бы сделала это. Но я бы… я бы ненавидела себя за это до конца вечности. — Она взмахнула рукой. Перед ними снова возникли дымящиеся руины Терамора, но теперь рядом с ее одинокой фигурой стояла тень Гарри, медленно истаивающая в огне. Образ пропал. Она посмотрела на него, и ее глаза, полные боли, смягчились. — Ты бы… ты бы смог меня простить? Если бы я сделала такой выбор?

Узы донесли ее отчаянную мольбу: «Ты сильнее, чем я думала. Твоя вера… она почти сломала мои стены. Но я боюсь… боюсь доверять этому до конца».

Гарри молчал долго, глядя на нее. Огонь в камине отражался в стеклах его очков, превращая их в два маленьких пылающих озера.

— Простил бы, — сказал он наконец. Голос его был хриплым, но твердым. — Не сразу. Наверное, никогда не забыл бы. Но… простил бы. Потому что ты — это не только лед и долг. Ты — Джайна. — Он снова наклонился к ней, их взгляды встретились и удержались. Узы между ними вибрировали теплом и пониманием. — Я бы нашел тебя. Даже после этого. Я бы вернулся. — Он сжал кулак, словно давая клятву. — Ты… ты видишь меня в своем будущем, Джайна? Не как временного союзника, не как обузу проклятия… а как… часть своей жизни?

Ее рука, лежавшая на диване, дрогнула. Она смотрела на него — долго, пристально, словно впервые видела его по-настоящему.

— Вижу, — прошептала она, и ее голос был почти неузнаваем — тихий, уязвимый, полный неуверенности и надежды. — Я не знаю, как… не знаю, каким оно будет… Но я вижу тебя там. Рядом. — Она взмахнула рукой, и перед ними возник последний образ — нечеткий, расплывчатый, но наполненный теплым светом: они вдвоем, повзрослевшие, стоят на берегу моря или озера, возможно, у стен восстановленного города или замка. Они просто стоят рядом, глядя вдаль. Образ исчез. Она подняла на него глаза. — А ты, Гарри? Я… я действительно часть твоего пути? Или… или это все еще просто Узы?

Узы передали ее последний, самый главный страх: «Ты стал мне ближе, чем кто-либо за долгие годы. И это… это пугает меня до смерти».

Огонь в камине ревел, подбрасывая снопы искр, словно вторя нарастающему напряжению между ними. Тени на стенах метались, искажая очертания уютной комнаты, превращая ее в арену для их последнего, самого важного поединка — поединка слов и чувств. Гарри и Джайна стояли друг напротив друга, их колени почти соприкасались, а Узы Крови вибрировали между ними так сильно, что казалось, воздух вот-вот затрещит от переизбытка магии и эмоций. Пустые кружки на столе, остывший шоколад, тихий снег за окном — все это отошло на второй план. Остались только они двое и их невысказанные вопросы.

Гарри смотрел на нее, его зеленые глаза горели огнем — не яростью, а отчаянной, почти болезненной потребностью в ответе. Его руки были сжаты в кулаки, костяшки пальцев побелели.

— «Я часть твоего пути? Или просто… Узы?» — повторил он ее вопрос, и его голос стал хриплым, надтреснутым, словно слова царапали горло. Он резко отвернулся, шагнул к ревущему камину и с силой взмахнул рукой. Огонь взметнулся до потолка, и перед ним возник его собственный силуэт — темный, одинокий, стоящий на краю бездны с палочкой в руке. — А если… если бы меня не стало? Если бы я упал в эту пропасть? Ты бы… ты бы смогла идти дальше? Одна?

Он резко обернулся, его взгляд впился в ее лицо. Узы передали ей его главный страх, обнаженный и кровоточащий: «Ты такая сильная. Гораздо сильнее меня. Я боюсь… боюсь, что однажды ты поймешь, что я тебе не нужен. Что я лишь обуза. И уйдешь». Он схватил полено из поленницы у камина и швырнул его в огонь. Пламя взревело, пожирая дерево, отражая его вопрос.

Джайна подняла голову. Ее рука медленно легла на подлокотник дивана, словно ища опору. Она поднялась, ее движения были плавными, но в них чувствовалась внутренняя дрожь. Она бесшумно подошла к камину.

— Смогла бы, — сказала она. Голос ее был холодным, кристально чистым, как лед над бездной. Но в этой ледяной твердости слышалась не бесчувственность, а отчаянная сила воли. Она взмахнула рукой, и рядом с его силуэтом возник ее собственный — такая же одинокая фигура, окруженная вихрем ледяных осколков, с посохом в руке, но его тени рядом не было. Она шагнула к этому призрачному образу самой себя и коснулась его рукой. Ледяная фигура треснула и с тихим звоном осыпалась на ковер. Джайна посмотрела на Гарри, ее глаза были темными, как зимнее море. — А ты? Ты бы смог идти дальше? Один? Без меня?

Она наклонилась, подняла с ковра воображаемый осколок льда и крепко сжала его в руке. Он начал таять, холодные капли падали на мягкий ворс ковра. Узы донесли до него ее страх, отражение его собственного: «Ты — мой якорь. Единственный, кто держит меня на плаву в этом безумии. Но что, если я сама перережу этот канат? Сможешь ли ты выплыть один?»

Гарри сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он шагнул к ней, сокращая разделявшее их расстояние до минимума.

— Смог бы, — сказал он тихо, но упрямо. В его голосе не было бравады — лишь горькая уверенность человека, привыкшего терять. Он взмахнул рукой. Его силуэт у пропасти изменился — теперь он стоял спиной к бездне, на вершине башни Хогвартса, глядя на замок, но его палочка была поднята вверх, словно в прощальном салюте. Он подошел к столику, взял свою пустую кружку и сжал ее так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Но это был бы… другой путь. Гораздо более темный. Гораздо более одинокий. — Он с силой поставил кружку на стол. — Ты бы… ты бы отпустила меня? Если бы я стал реальной угрозой? Не только себе, но и… другим? Твоему миру?

Он посмотрел ей в глаза, и Узы передали его самый глубокий страх: «Я знаю, что ты способна на жертвы. Ты могла бы остановить меня. Уничтожить. И я… я боюсь этого больше всего».

Джайна смотрела на него, ее синие глаза потемнели от бушующих внутри эмоций. Она сделала еще один шаг, их разделяли теперь лишь дюймы. В ее руке все еще таял ледяной осколок.

— Отпустила бы, — прошептала она, и ее голос дрогнул, холодная броня дала трещину. Она с силой бросила остатки льда в камин. Тот зашипел, мгновенно испаряясь. Перед ними возник новый образ: она стоит на краю пропасти, ее рука разжимается, выпуская его руку, но лицо ее искажено невыносимой болью. Она резко отвернулась к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Снег за окном закружился быстрее, словно отражая ее смятение. — Но я бы вернулась за тобой. Я бы нашла способ. Я бы вытащила тебя из любой тьмы. — Она обернулась, ее глаза горели отчаянной решимостью. — А ты? Ты бы смог меня остановить? Если бы я… если бы я пошла по пути Артаса? Если бы моя магия стала разрушительной? Если бы я зашла… слишком далеко?

Узы передали ее крик души: «Я боюсь своей силы! Боюсь своей тьмы! Ты единственный, кто не сдается! Но что, если я упаду?! Сможешь ли ты меня остановить, не уничтожив?»

Гарри сжал губы. Его взгляд стал жестким, непреклонным. Он шагнул к ней, встал у окна рядом, так близко, что чувствовал холод, исходящий от стекла, и тепло, исходящее от нее.

— Остановил бы, — сказал он твердо, и его голос прозвучал как клятва. Он взмахнул рукой. Перед ними возникла последняя сцена: она, окруженная бушующей ледяной бурей, идет вперед, не видя ничего вокруг, а он хватает ее за плечи, удерживает, позади него пылает огонь его магии, его воли. Он протянул руку и на этот раз коснулся ее настоящего локтя — его пальцы были горячими на ее холодной коже. Образ исчез. — Даже если бы ты ненавидела меня за это всю оставшуюся жизнь. — Узы донесли до нее его нерушимое обещание: «Ты не одна. Что бы ни случилось. Я тебя не отпущу. Никогда». Он отступил на шаг, к дивану, давая ей пространство, но его взгляд не отрывался от ее лица. — Ты бы доверила мне свою жизнь, Джайна? Полностью? Без остатка?

Она замерла. Ее рука, лежавшая на стекле, дрогнула. Она медленно повернулась к нему. В свете ревущего камина ее глаза блестели — не от слез, а от переполнявших ее эмоций.

— Доверила бы, — прошептала она, и в этом шепоте было больше правды, чем во всех ее словах до этого. Она шагнула к камину, подняла самое большое полено и бросила его в огонь. Пламя взревело, взметнувшись вверх, освещая ее лицо снизу, делая его похожим на маску древней богини. Перед ними возник образ: она падает в пропасть, а он ловит ее в последнюю секунду, их руки намертво сцеплены над бездной. Она подошла к нему. Встала так близко, что их дыхание смешалось. Узы между ними загудели громко, почти оглушительно. — А ты, Гарри? Ты бы отдал мне свою жизнь? Если бы я… если бы я попросила? Если бы это был единственный способ спасти что-то… или кого-то?

Узы передали ее последний, самый страшный вопрос, ее уязвимость: «Ты — моя сила. Моя надежда. Но я так боюсь… боюсь взять на себя ответственность за твою жизнь».

Гарри смотрел на нее, его дыхание сбилось. Он снова шагнул к ней, его рука нашла ее локоть и сжала его крепче, не отпуская.

— Отдал бы, — сказал он хрипло, но ясно, глядя ей прямо в глаза. Он взмахнул свободной рукой. Перед ними возник последний образ этого сна: они вдвоем, стоят на самом краю пропасти, он отдает ей свою волшебную палочку, а она крепко сжимает его руку. Образ задрожал и начал таять. — Мы не сломаемся, Джайна, — прошептал он, их лица теперь разделяли лишь сантиметры. Узы вспыхнули между ними ослепительным светом, передавая его последнюю мысль, его окончательный выбор: «Ты со мной. Я с тобой. Это все, что имеет значение».

Сон задрожал, исказился. Огонь в камине взревел в последний раз и погас. Комната начала таять, растворяться в темноте. Но их руки остались сжатыми, а взгляды — переплетенными, пока тьма не поглотила их, унося обратно, в холодную реальность их общей комнаты в башне Гриффиндора.

Огонь в камине взревел в последний раз, и комната сна начала таять, как восковая свеча, оплывая и теряя очертания. Уютные деревянные стены растворились, мягкий ковер под ногами превратился в неровную, узкую каменную тропу, уходящую в клубящуюся темноту. Тепло камина сменилось пронизывающим, сырым ветром, который гнал клочья серого тумана, пахнущего пылью и забвением.

Гарри и Джайна стояли на этой тропе, их руки все еще соприкасались, а Узы Крови гудели между ними — уже не струной, а низким, постоянным сигналом, как маяк в бушующем море тьмы. Перед ними вилась дорога — изломанная, коварная, усеянная острыми камнями, которые, казалось, только и ждали, чтобы впиться в босые ноги. По обеим сторонам зияли темные пропасти, из которых тянуло могильным холодом и шепотом теней. Где-то далеко впереди, на самом пределе видимости, мерцал одинокий огонек — слабый, почти неразличимый, но живой, как далекая путеводная звезда.

Гарри сделал первый шаг по этой тропе. Его нога тут же скользнула по мокрому камню, и он упал, больно ударившись коленом. Темная капля крови проступила сквозь ткань брюк. Стиснув зубы, он поднялся, игнорируя боль, и протянул руку Джайне.

— Вместе, — сказал он хрипло, но твердо. Узы передали ей его непоколебимую решимость: «Я не пойду по этому пути один. Ты со мной?»

Она молча кивнула, ее холодные пальцы сомкнулись на его ладони. И они двинулись вперед, их шаги гулко отдавались в пустоте, навстречу неизвестности.

Первая преграда возникла внезапно, вырастая прямо из тумана. Стена льда — высокая, гладкая, с острыми, как клыки, шипами, которые тускло поблескивали в неверном свете. Джайна шагнула к ней первой. Ее пальцы коснулись ледяной поверхности, ища слабое место, но лед под ее ногами внезапно треснул, и она провалилась, тяжело ударившись о камни. Кровь окрасила белую кожу ее перчатки. Она поднялась, опираясь на руку Гарри, ее лицо было бледным, но решительным. Он крепче сжал ее плечо, и они ударили по стене вместе. Его ладонь вспыхнула теплым светом — не пламенем, а чистой энергией воли. Ее рука излучала морозный холод, концентрируя силу льда. Свет и холод встретились, и ледяная стена с оглушительным треском раскололась на тысячи осколков, открывая им путь дальше.

Они шли вперед, и тропа становилась все уже, все опаснее. Пропасть справа дышала холодом, а порывы ветра толкали в спину, пытаясь сбросить их вниз. Гарри снова споткнулся, его нога соскользнула с края тропы. Он успел ухватиться за скользкий камень, повиснув над бездной. Кровь из разбитой ладони капала в темноту. Джайна мгновенно упала на колени, ее рука мертвой хваткой вцепилась в его запястье. Их глаза встретились. В ее взгляде не было страха — только ледяная решимость и неожиданное тепло.

— Держись, — прошептала она. Узы донесли до него ее крик души: «Ты не упадешь! Я не позволю! Я здесь!»

Она потянула его вверх, он подтянулся, из последних сил цепляясь за жизнь, за ее руку. Они рухнули на тропу, тяжело дыша, прижавшись друг к другу, ближе, чем когда-либо прежде.

Но испытания не закончились. Из тумана перед ними начали сгущаться тени прошлого. Неясные, расплывчатые фигуры, но Гарри узнавал их — красные глаза Волдеморта, золотая корона павшего принца Лордерона, темный рунический клинок Артаса, оскаленная пасть дракона, холодный взгляд дементора. Они шипели, шептали угрозы, тянули к ним свои призрачные руки. Гарри инстинктивно шагнул вперед, его палочка сама собой оказалась в руке, вспыхнув защитным светом. Но одна из теней — с красными глазами — ударила быстрее, и он упал, чувствуя острую боль в плече, словно его коснулось проклятие. Джайна рванулась к нему, ее руки метнули ледяные стрелы, но без его поддержки, без их объединенной силы, ее магия разбилась о тьму, как хрупкое стекло. Она отшатнулась, упала на одно колено, ударившись локтем о камень.

Они посмотрели друг на друга — раненые, ослабевшие, но не сломленные. Гарри протянул ей руку. Их пальцы снова сцепились. Узы Крови между ними вспыхнули ярким, ослепительным светом. И они поднялись. Вместе. Его свет и ее лед слились в единый поток силы, ударив по теням прошлого. Тени задрожали, исказились и рассыпались прахом, как карточный домик под ураганным ветром. Путь перед ними стал шире, ровнее.

И тогда из тумана впереди проступили другие силуэты. Не враждебные, а светлые, полупрозрачные. Гарри узнал их — высокий бородатый великан с добрыми глазами, рыжий мальчишка с веснушчатой ухмылкой, девушка с копной непослушных волос и книгой в руках, высокий мужчина с благородным лицом и шрамом, строгая женщина в адмиральской форме… Друзья. Семья. Те, кто был рядом, те, кого они потеряли, те, кто верил в них. Они молча шагнули к Гарри и Джайне. Их руки легко легли им на плечи, даря тепло и поддержку. И дорога под ногами перестала крошиться. Ветер стих. Пропасти по краям тропы начали отступать, заполняясь мягким светом. А далекий огонек впереди разгорался все ярче, превращаясь в теплое, золотое сияние рассвета.

Гарри снова споткнулся, его раненое колено подогнулось, но на этот раз он не упал. Его поддержали — Джайна слева, и легкая тень Рона справа. Он улыбнулся сквозь боль, кровь все еще текла по щеке, но глаза его горели надеждой. Джайна пошатнулась от усталости, ее рука, державшая его, дрогнула, но она выпрямилась, опираясь на его плечо и на полупрозрачный силуэт Гермионы рядом. Тень улыбки коснулась ее губ.

Они шли вперед. Падая и поднимаясь. Каждый раз поднимаясь чуть выше, становясь чуть сильнее. Кровь и боль смешивались с пылью этой трудной дороги, но их хватка становилась только крепче. Тени прошлого — драконы, красные глаза, ледяные клинки, разрушенные города — все еще возникали на их пути, но теперь они рушились почти мгновенно, бессильные перед их единством, перед светом их друзей.

Одинокий путь остался позади. Гарри, идущий навстречу тьме в одиночку, неизбежно падал в пропасть. Джайна, бредущая одна по своей ледяной пустыне, неминуемо замерзала в ней навеки. Но вместе… Вместе, поддерживаемые тенями тех, кто их любил, они смогли дойти до света.

Золотое сияние окутало их, теплое, как объятия матери, как огонь в камине их сна. И сам сон задрожал, начал таять, растворяться… оставляя их стоять рука об руку посреди этого света, с кровью и грязью на лицах, но с ясной, непоколебимой надеждой в глазах. Путь был пройден. Испытание выдержано. Выбор сделан. Вместе.

Глава 25. Лисичка и вьюга

Утро двадцать восьмого декабря дышало чистым морозом и колкой тишиной. Небо над Хогвартсом было затянуто плотной серой дымкой, сквозь которую едва пробивался бледный, безжизненный свет зимнего солнца. Он тускло отражался от свежевыпавшего снега, покрывшего землю толстым ковром, и от ледяной корки, сковавшей Черное озеро. Гарри Поттер стоял у главных ворот, пытаясь согреться. Он зябко кутался в мантию поверх свитера, а красно-золотой гриффиндорский шарф был небрежно обмотан вокруг шеи, почти закрывая рот. Дыхание вырывалось изо рта плотным облачком пара каждый раз, когда он вздыхал, наблюдая за своей спутницей.

Джайна Праудмур стояла неподвижно, словно изваяние, случайно оказавшееся среди суровых шотландских пейзажей. Ее темно-синяя мантия, сшитая из плотной, дорогой ткани и украшенная тонкой серебряной вышивкой у ворота, резко контрастировала с грубой каменной кладкой замка. Она казалась чужой здесь — не только из-за одежды, но и из-за какой-то внутренней сосредоточенности, отстраненности. Капюшон был откинут, и ветер трепал несколько платиново-белых прядей, выбившихся из аккуратной прически. Ее взгляд был устремлен на заснеженную тропу, ведущую к Хогсмиду. Гарри не мог прочесть выражение ее лица — оно было спокойным, почти непроницаемым, но что-то в неподвижности ее позы, в том, как ее тонкие пальцы в перчатках чуть сжимали воротник мантии, говорило о внутреннем напряжении.

Через Узы — эту странную, незримую нить, возникшую между ними внезапно и необъяснимо тем летом у Дурслей, — Гарри иногда улавливал обрывки ее эмоций или образов. Сейчас он почувствовал лишь мимолетный укол чего-то холодного, как воспоминание о зиме в каком-то другом, далеком месте, и тут же — волну тщательно контролируемой… печали? Или досады? Она быстро подавила это чувство, губы сжались в тонкую линию.

— Ну что, готова? — спросил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал обычно, но он все равно получился немного хриплым от холода. Он все еще не привык к ней, к этой связи, к ее присутствию в его мире. Она была могущественной волшебницей, это он понял сразу. Но кем она была на самом деле? Какие тайны скрывались за ее спокойным фасадом и почему судьба связала их так странно? Эти вопросы не давали ему покоя.

Джайна медленно повернула голову. Ее синие глаза — ясные, глубокие, цвета полуночного неба — встретились с его взглядом. В них не было ни тепла, ни враждебности — лишь спокойное, внимательное изучение. Он почувствовал себя немного неуютно под этим взглядом, словно она видела больше, чем показывала.

— Готова, — ответила она. Ее голос был низким, мелодичным, но в нем слышалась едва заметная твердость, как у человека, привыкшего командовать или принимать решения. Легкий, незнакомый акцент придавал ее речи особую окраску. Через Узы проскользнуло не слово, а ощущение — готовность к действию, интерес исследователя. Она шагнула вперед первой, ее сапоги оставили на чистом снегу четкий, уверенный след.

Гарри пошел рядом, ощущая, как их странная связь едва заметно отозвалась на близость — тихое, почти неслышное гудение под кожей, напоминание о тайне, которая их объединяла и разделяла одновременно. Он не знал, что ждет их в Хогсмиде, не знал, что ждет их в будущем, но чувствовал, что этот день, этот поход — это не просто прогулка. Это еще один шаг в неизведанное.

***

Тропа к Хогсмиду, бесчисленное количество раз протоптанная ботинками учеников, сегодня лежала под нетронутым снежным покрывалом и казалась непривычно пустынной и тихой. Снег глухо скрипел под ногами, а стылый ветер, пахнущий хвоей и близким льдом Черного озера, доносил издалека слабый, почти призрачный запах дыма из деревенских труб. Гарри исподтишка бросал взгляды на Джайну. Она шла ровно, не отставая и не опережая, но ее походка была не такой легкой, как у большинства девчонок Хогвартса. Плечи были чуть напряжены, словно она инстинктивно ожидала удара или готовилась к нему. Ее взгляд скользил по заснеженным деревьям, по сугробам у обочины, не задерживаясь надолго, но оценивая, подмечая каждую деталь. Гарри заметил мимолетное, почти бессознательное движение ее руки — пальцы коснулись гладкой рукояти ее странной волшебной палочки, торчащей из специального крепления на поясе под мантией, и тут же отдернулись, словно она поймала себя на старой, въевшейся привычке. Через Узы донесся короткий, резкий импульс — не мысль, а ощущение: «Слишком тихо. Неестественно. Затишье перед…»

— Эм… здесь обычно безопасно, — сказал Гарри, чувствуя себя немного глупо, словно оправдываясь. Он попытался успокоить ее, а может, и себя. После драконов первого испытания Турнира любой уголок Хогвартса или его окрестностей уже не казался абсолютно безопасным. Тень Волдеморта, пусть и незримая, ощущалась все отчетливее. — Это просто деревня. Магазинчики, сладости… знаешь, «Три метлы», там еще сливочное пиво…

Джайна издала тихий, неопределенный звук — не то хмыкнула, не то вздохнула. Ее взгляд задержался на голых, черных ветвях деревьев, похожих на скрюченные пальцы.

— Да, деревни… — проговорила она тихо, словно про себя. — У нас тоже были такие. Мирные. Пока однажды не приходят… враги. И все меняется. Навсегда. — Она резко оборвала себя, пальцы снова сжались в кулак. Гарри почувствовал через Узы волну холодной, застарелой горечи, как приступ фантомной боли. Она чуть тряхнула головой, отгоняя наваждение. — Твой мир… он еще не сломан. Не до конца. Это… непривычно.

Гарри не нашел, что ответить. Он привык к этому миру, к его опасностям и правилам, к тому, что зло существует, но где-то там, за стенами замка, или проявляется во время Турнира. Слова Джайны заставили его посмотреть на привычные вещи — на замок за спиной, на деревню впереди — как на нечто удивительно хрупкое, как на тонкий лед, под которым таится темная вода. Ему вдруг захотелось спросить — кто те враги? Что случилось с ее деревнями? Но выражение ее лица, снова ставшее отстраненным и непроницаемым, остановило его. Он чувствовал, что там, за этой маской, скрывается такая бездна боли, что любое неосторожное слово может вызвать обвал.

Впереди, за поворотом тропы, показались первые крыши Хогсмида — причудливо изогнутые, щедро присыпанные снегом. Из труб вился сизый дымок, обещая тепло и уют.

— Вот, почти пришли, — сказал Гарри, стараясь вернуть разговору обыденный тон. — Рон с Гермионой должны ждать нас где-то здесь. Может, и Невилл с ними, или еще кто.

Джайна молча кивнула, но ее взгляд тут же заострился. У самого входа в деревню, там, где тропа расширялась, стояли две фигуры в темных, строгих мантиях. Авроры. С суровыми, непроницаемыми лицами они проверяли палочки у группы студентов в меховых шапках и тяжелых плащах — дурмстрангцев. Рука Джайны снова метнулась к палочке, пальцы легли на рукоять, и в этот раз она не сразу убрала их. Через Узы Гарри ударило ледяным холодом — не страхом, а мгновенной, жесткой оценкой угрозы и готовностью к бою. «Стража на дорогах. Плохой знак. Всегда плохой знак».

— Это авроры, — поспешно сказал Гарри, заметив ее реакцию и стараясь говорить тихо, чтобы их не услышали. — Министерство их прислало из-за Турнира, ну, типа для безопасности. Ничего особенного.

Она перевела на него свой пристальный, изучающий взгляд. Маска спокойствия вернулась на ее лицо, но Узы не лгали — внутри нее все было напряжено, как натянутая тетива.

— Ты доверяешь им? Этим… аврорам? — спросила она ровно, почти равнодушно, но Гарри услышал в ее голосе не праздное любопытство, а что-то другое — оценку его наивности или проверку.

— Э-э… не то чтобы всем, — честно признался он, вспоминая неприятные моменты в Министерстве и предвзятость некоторых авроров к нему. — Но… по идее, они должны защищать. По крайней мере, от очевидных угроз. Наверное.

Джайна коротко кивнула, словно принимая к сведению его ответ. Ее рука наконец оторвалась от палочки. Они прошли мимо авроров. Те проводили их внимательными взглядами, задержавшись на Джайне чуть дольше — ее необычная внешность и дорогая мантия явно привлекли их внимание. Гарри почувствовал себя немного неуютно под их взглядами, но ничего не произошло. Они вошли в деревню, и почти сразу их окутал привычный шум Хогсмида — смех студентов, выкрики торговцев, скрип вывесок и манящий запах горячего шоколада и имбирных пряников из «Сладкого королевства». Утренняя тишина и напряжение немного отступили, но Гарри чувствовал — тень ее мира, тень ее прошлого все еще стоит между ними.

***

Хогсмид обрушился на них калейдоскопом звуков, запахов и красок. После тишины заснеженной тропы шум единственной волшебной деревни Британии казался оглушительным. Узкие улочки, едва очищенные от снега, кишели студентами. Повсюду мелькали цвета факультетов: алые шарфы гриффиндорцев, зеленые значки слизеринцев, желто-черные шапки хаффлпаффцев и синие ленты когтевранцев. Иногда выделялись экзотические наряды гостей из Шармбатона и Дурмстранга, вызывая любопытные взгляды. Воздух был густым и сладким от запаха горячей выпечки с корицей из чайной мадам Паддифут, имбирных пряников и карамели из «Сладкого королевства», смешанного с дымком из многочисленных труб и свежим морозным воздухом.

У витрины магазина «Зонко», где скакали заводные игрушки и переливались пузырьки с хохотальным зельем, группа младшекурсников с воплями лепила неуклюжего снеговика. Кто-то хихикая пристроил к его основанию навозную бомбу. Через секунду раздался хлопок и противный запах, снеговик развалился, а дети с визгом бросились врассыпную, едва не сбив с ног хмурого аврора, патрулирующего улицу.

Гарри шел рядом с Джайной, погружаясь в эту привычную суету. Шум и гам Хогсмида всегда действовали на него успокаивающе, напоминая о нормальной жизни, далекой от Волдеморта и Турнира. Но сегодня это ощущение было другим — под уютной поверхностью он чувствовал какую-то фальшь, хрупкость этого мира. Он украдкой наблюдал за Джайной. Она шла молча, ее взгляд скользил по окружающему хаосу с отстраненным любопытством исследователя. Она замечала все: старушку, торгующую жареными каштанами, двух девчонок, шепчущихся и хихикающих над проходящим мимо дурмстрангцем, яркую вывеску «Дэрвиш и Бэнгз». Через Узы он уловил калейдоскоп ее мимолетных реакций: удивление, легкое недоумение, и снова — тот холодный укол боли при виде чего-то совершенно обыденного, вроде смеющихся детей. «Так громко… так беззаботно… Они не знают страха. Еще не знают». В этой мысли не было осуждения, скорее… тяжелая констатация.

— Хогсмид, — сказал Гарри, чуть повысив голос, чтобы перекричать шум. — После Рождества всегда наплыв. Все отдыхают от учебы. Ну, и от Турнира, наверное.

Джайна едва заметно кивнула. Ветер откинул ее капюшон, и платиновые волосы блеснули на тусклом солнце, тут же привлекая внимание нескольких старшекурсников, толпившихся у входа в «Кабанью голову». Гарри услышал обрывок шепота: «Смотри, это та самая… Праудмур… Говорят, она из другой страны…». Он нахмурился, но промолчал. После той дурацкой статьи Риты Скитер, где вскользь упоминалась «таинственная иностранная гостья Поттера», слухи ползли по школе, как ядовитый плющ. Он знал, что Джайну это раздражает, хотя она и сохраняла ледяное спокойствие.

Они подошли к «Трем метлам». У входа, как всегда, было людно. Студенты жались друг к другу, пытаясь согреться, и обменивались последними сплетнями, держа в руках дымящиеся кружки со сливочным пивом. Рон Уизли, красный от мороза, как вареный рак, энергично жевал что-то из бумажного пакетика «Сладкого королевства». Рядом с ним стояла Гермиона, закутанная в толстый шарф так, что видны были только глаза и копна непослушных волос. Она сжимала в руках увесистый том с интригующим названием «Турнир Трех Волшебников: За кулисами триумфов и трагедий». Ее внимательные карие глаза тут же заметили подошедших.

— Ну наконец-то, Гарри! — пробурчал Рон с набитым ртом. — Мы уж думали, ты там замерз у ворот! — Он перевел взгляд на Джайну, слегка смутился, проглотил и добавил: — Привет. Не холодно? В замке, говорят, тянет из всех щелей.

Джайна одарила его мимолетным, чуть насмешливым взглядом.

— Я видела зимы Нордскола, — ответила она ровно. В ее голосе не было хвастовства, лишь сухая констатация факта, от которой у Гарри по спине пробежал холодок. — Ваши декабрьские заморозки — не более чем легкое неудобство. — Она с легкой грацией приняла кружку дымящегося сливочного пива, которую Рон машинально протянул ей, взяв у пробегавшей мимо официантки. Но едва теплый, сладкий запах напитка коснулся ее лица, ее пальцы дрогнули. Через Узы Гарри ощутил резкий, болезненный спазм — образ огня, запах гари, крики… «Тепло… Слишком похоже на тот огонь… Перед тем, как море…» Она быстро поднесла кружку к губам, сделала крошечный глоток, и ее лицо снова стало непроницаемым. Она вернула почти полную кружку опешившему Рону. — Приторно.

Гермиона, которая до этого молча и внимательно наблюдала за Джайной, сделала шаг вперед. Ее взгляд был проницательным, но в нем не было осуждения, скорее беспокойство.

— Джайна, с тобой все в порядке? — спросила она тихо. — Ты выглядишь… немного бледной.

— Все в порядке, — ответила Джайна, легким движением плеча поправляя мантию. Ее голос звучал отстраненно. — Просто… непривычно. Столько людей, шума… беззаботности. — Через Узы пронеслось эхо усталости и отторжения: «Они живут так, словно войны не существует. Словно мир не может рухнуть в одно мгновение». Она посмотрела на Гермиону, и в ее глазах мелькнула тень прежней Джайны — той, что знала мир и покой. — У нас… такое было давно. Война отучает от праздности.

Гермиона понимающе кивнула, ее лицо смягчилось. Искра научного любопытства в ее глазах на мгновение уступила место сочувствию. Гарри уловил ее мысленный посыл — не давить, не сейчас. Она демонстративно уткнулась в свою книгу.

Рон, дожевав свою сладость, с энтузиазмом махнул рукой в сторону улицы.

— Ладно, хватит тут мерзнуть! Пошли в «Зонко», пока близнецы все не раскупили! А потом за шоколадными лягушками! Говорят, там новые карточки с чемпионами Турнира!

— Опять ты о своем, Рон, — вздохнула Гермиона, но уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Хотя… от горячего шоколада я бы не отказалась. Зайдем потом в «Три метлы»?

Гарри посмотрел на Джайну. Она стояла чуть поодаль, наблюдая за их перепалкой с выражением вежливого интереса на лице, но ее глаза оставались холодными и далекими.

— Хочешь прогуляться по деревне? Посмотреть? — спросил он.

Она перевела взгляд на него. На мгновение лед в ее глазах, казалось, чуть отступил, сменившись… любопытством? Или чем-то еще, что он не мог расшифровать.

— Веди, — сказала она коротко. И через Узы, как тихое эхо: «Покажи мне твой хрупкий, беззаботный мир, Гарри Поттер. Пока он еще существует».

***

Они двинулись вглубь деревни, пытаясь влиться в пеструю толпу студентов. Но ощущение хрупкости этого мира, его обманчивой идиллии, не покидало Гарри. И оно оправдалось слишком быстро. У поворота к магазину шуток «Зонко» они наткнулись на еще один патруль авроров. Трое волшебников в строгих темных мантиях стояли плотной группой, их лица были напряжены, а палочки зажаты в руках так, словно они ожидали нападения в любую секунду. Они с преувеличенной тщательностью досматривали сумку понурого студента из Дурмстранга, который что-то недовольно бормотал себе под нос.

Один из авроров — высокий, с грубыми чертами лица и свежим шрамом над бровью — поднял взгляд и увидел их. Его глаза цепко прошлись по Гарри, а затем остановились на Джайне. Узнавание? Или просто повышенное внимание к незнакомке? Рука аврора дернулась, словно он собирался выхватить палочку или какой-то сигнальный артефакт. Гарри мгновенно почувствовал, как Джайна рядом с ним застыла, превратившись в натянутую струну. Ее рука исчезла в складках мантии, пальцы сомкнулись на рукояти палочки. Через Узы ударило холодом — не паникой, а ледяным, расчетливым анализом: «Заметили. Отметили. Теперь будут следить. Или хуже».

— Спокойно, — прошептал Гарри, быстро положив руку ей на плечо, пытаясь передать успокаивающий импульс. — Это из-за всей этой истории с Грюмом… то есть, с Краучем. Министерство в панике, Фадж рассылает патрули повсюду. Увеличивают меры безопасности. Они просто… нервничают.

Джайна медленно выдохнула под его рукой, напряжение в плечах чуть спало, но взгляд остался колючим, оценивающим.

— Паника властей опаснее вражеского меча, — пробормотала она так тихо, что он едва расслышал. — У нас… так часто начинались чистки. Когда искали виноватых или просто козлов отпущения.

Прежде чем Гарри успел переварить мрачный смысл ее слов, Рон, не замечавший их тихого разговора, возбужденно ткнул его локтем.

— Гарри, смотри! Свежий «Пророк»! Давай глянем, что там пишут! — И он, не дожидаясь ответа, потащил их к небольшому газетному киоску, притулившемуся между «Сладким королевством» и магазином письменных принадлежностей.

Свежий выпуск «Ежедневного Пророка» буквально кричал с первой полосы. Огромный заголовок гласил: «ХАОС В ХОГВАРТСЕ: КТО ОТВЕТИТ ЗА ПОЖИРАТЕЛЯ СМЕРТИ У ПАРТЫ?». Ниже, под ним, еще один, поменьше: «Таинственная волшебница из ниоткуда: спасительница или новый фактор риска?». И рядом — колдография, явно сделанная тайком и не лучшего качества. На ней была Джайна. Снимок, скорее всего, был сделан во время или сразу после первого испытания — она стояла на фоне дракона, ее мантия развевалась, в руке — палочка, с которой еще срывались искры магии, а лицо несмотря на явную усталость было суровым и сосредоточенным. Даже на смазанном фото от нее исходила аура силы, которая могла как восхищать, так и пугать.

Гермиона, нахмурившись, быстро пробежала глазами текст статьи.

— О Мерлин… Они связывают поимку Крауча с твоим появлением, Джайна, — сказала она обеспокоенно. — Пишут, что Министерство в ярости из-за провала безопасности, Дамблдор под огнем критики… И они требуют полной информации о тебе. Кто ты, откуда, какими силами обладаешь… Скитер, конечно, раздувает из мухи слона, но… похоже, твое появление действительно напугало их до смерти. Они боятся неизвестности.

— Пусть боятся, — голос Джайны был холоден, как ледник. Она даже не взглянула на свою фотографию, отвернулась от киоска, словно от чего-то грязного. Через Узы Гарри поймал волну горького презрения: «Страх — их единственная политика. Они не способны понять то, что выходит за рамки их узкого мира. И потому стремятся это уничтожить или запереть».

Рон присвистнул, разглядывая колдографию.

— Ничего себе! Ну, Джайна, теперь ты точно знаменитость! Покруче Гарри будешь! Скоро за автографами очередь выстроится!

— Лучше бы они выстроились за здравым смыслом, — буркнула Джайна. На этот раз в ее голосе не было и тени улыбки — лишь ледяная усталость.

Они отошли от киоска, но ощущение чужого внимания, подозрительности, смешанного с глупым любопытством, осталось висеть в воздухе. Теперь Джайна была не просто загадочной гостьей. В глазах Министерства и всего волшебного сообщества она стала фактором Х — неизвестной переменной в и без того нестабильном уравнении. И это предвещало новые проблемы.

***

К полудню Хогсмид стал еще шумнее. Морозный воздух наполнился гомоном голосов, звоном колокольчиков над дверями лавок и хрустом снега под ногами. Гарри, Джайна, Рон и Гермиона свернули к «Сладкому королевству», где витрина сверкала разноцветными обертками — шоколадные лягушки прыгали за стеклом, сахарные перья искрились, а новинка, «Шипящие пчелы», жужжала в стеклянной банке, привлекая взгляды первокурсников. Над входом висела вывеска, слегка покосившаяся от ветра, а изнутри доносились сладкие ароматы карамели и шоколада, смешиваясь с дымом от камина.

Рон первым рванул к дверям, чуть не уронив пакет с лакричными палочками, которые он прихватил у «Трех метел».

— Я говорил, они завезли «Пчел»! — воскликнул он, протискиваясь сквозь толпу у прилавка. — Гарри, бери парочку, не пожалеешь! Джайна, ты тоже — это не Норд-что-то-там, это магия!

Джайна стояла чуть позади, скрестив руки под мантией, и скептически смотрела на жужжащую конфету, которую Рон сунул ей под нос. Ее брови поползли вверх, но она взяла «Пчелу», подержала между пальцами, словно изучая артефакт, и наконец закинула в рот. Жужжание тут же перешло в легкое шипение, защекотав ей язык, и она невольно кашлянула, прикрыв рот ладонью. Через Узы Гарри уловил: «Странно… но не противно.» Ее губы дрогнули в редкой, чистой улыбке — почти детской, — и она тихо рассмеялась, звук был мягким, как звон льда о стекло. Гарри замер, поймав себя на том, что улыбается в ответ — он редко видел ее такой живой.

— Ну как? — спросил Рон, ухмыляясь, пока Гермиона закатывала глаза, но тоже улыбалась.

— Необычно, — ответила Джайна, стряхивая крошки сахара с пальцев. — У нас такого не было. Только лед и соль.

Гарри все еще смотрел на нее, когда его рука невольно легла ей на рукав — жест поддержки, ставший привычным после их снов. Он не заметил, как близко они стояли, пока громкий голос не прорезал шум толпы.

— Гарри! — Джинни Уизли протиснулась сквозь студентов у входа, ее рыжие волосы вспыхнули на фоне белого снега, как факел. В руках она сжимала бумажный пакет с лакричными палочками, но ее карие глаза были прикованы к Гарри и Джайне. Она замедлила шаг, ее улыбка дрогнула, когда она увидела их — плечи почти соприкасались, его рука лежала на ее рукаве, а Джайна все еще улыбалась той редкой улыбкой. Через Узы Гарри уловил от Джайны: «Ребенок. Но в ней огонь.»

— Джинни, привет! — сказал Гарри, поворачиваясь к ней. Его голос был теплым, но в нем мелькнула тень неловкости. Он знал, что Джинни последнее время держалась от него на расстоянии — после первого испытания она почти не заговаривала с ним, хотя раньше всегда находила повод пошутить или бросить снежок. Он списывал это на занятость или стеснение, но сейчас в ее глазах мелькнуло что-то острое, как искры от фейерверка Фреда и Джорджа.

— Привет, — ответила она, ее тон был ровным, но натянутым, как струна. Она перевела взгляд на Джайну, изучая ее с ног до головы — от белых волос, выбившихся из-под капюшона, до синей мантии, слишком изысканной для Хогсмида. — Ты, значит, Джайна? Та самая, что… упала на Гарри из ниоткуда?

Джайна выпрямилась, ее улыбка исчезла, сменившись холодной вежливостью. Она чуть склонила голову, ее голос был спокойным, но с легким оттенком стали:

— Да. Джайна Праудмур. А ты?

— Джинни Уизли, — ответила та, задрав подбородок чуть выше, чем нужно. — Сестра Рона. — Она бросила взгляд на брата, который увлеченно жевал очередную «Пчелу» и не замечал напряжения. — Я слышала о тебе. Все слышали. Ты ведь теперь везде с Гарри, да? Из-за этого… проклятия?

Слово «проклятие» она выделила, и в ее голосе мелькнула смесь любопытства и укола, который Джайна уловила мгновенно. Через Узы Гарри почувствовал: «Она ревнует. Но прячет это за дерзостью.» Джайна чуть прищурилась, но ответила ровно:

— Узы Крови связали нас. Это не выбор, а необходимость. Но я не жалуюсь. Гарри оказался… достойным спутником.

Гарри кашлянул, чувствуя, как щеки начинают гореть. Он шагнул чуть в сторону, пытаясь разрядить обстановку.

— Джинни, ты с нами? Мы собирались к «Трем метлам» еще раз, взять горячего шоколада.

Джинни сжала пакет с лакричными палочками так, что бумага захрустела под ее пальцами. Ее взгляд метнулся между Гарри и Джайной, и она коротко фыркнула, будто сдерживая что-то большее.

— Нет, спасибо. У меня дела. Надо найти Фреда и Джорджа — они обещали показать новый фейерверк. — Она сделала шаг назад, но вдруг остановилась, глядя прямо на Джайну. — Знаешь, ты странная. Все говорят, что ты какая-то героиня из… издалека, но ты ходишь тут, как будто… как будто тебе все должны. А Гарри… он не твой рыцарь, чтобы вечно тебя спасать.

Воздух вокруг стал холоднее — не от ветра, а от ауры Джайны. Ее глаза сузились, пальцы сжались на волшебной палочке в кармане мантии, и через Узы Гарри уловил вспышку гнева: «Девочка смеет судить меня? Она не знает, что я потеряла.» Но внешне она осталась спокойной, только ее голос зазвенел льдом:

— Я не прошу его спасать меня. Мы держимся друг за друга. Это не долг, а связь. Тебе этого не понять.

Джинни вспыхнула, ее щеки покраснели не только от мороза. Она шагнула ближе, ее кулаки сжались, и голос задрожал от сдерживаемых эмоций:

— Может, и не понять. Но я знаю Гарри дольше тебя. И он не принадлежит только тебе, даже с вашим проклятием! — Она резко развернулась, ее волосы взметнулись, как огненный шлейф, и она ушла, чуть не сбив с ног какого-то первокурсника, который пискнул и отскочил в сторону.

Толпа у «Сладкого королевства» загудела громче, но Гарри, Джайна, Рон и Гермиона замерли в неловкой тишине. Рон наконец оторвался от конфет, проглотил «Пчелу» и моргнул, глядя вслед сестре.

— Что это с ней вообще было? Джинни в последнее время сама не своя, — пробормотал он, почесав затылок. Потом повернулся к Гарри, его брови нахмурились. — Я с ней поговорю. Она не должна так на тебя набрасываться… или на нее, — он кивнул на Джайну, — из-за какого-то дурацкого проклятия. Это же не твоя вина.

Гарри открыл рот, чтобы возразить, но Джайна заговорила первой. Она скрестила руки, ее взгляд скользнул по удаляющейся фигурке Джинни, теперь уже скрывшейся за углом «Зонко».

— Пусть говорит, что думает, — сказала она спокойно, но с легким оттенком стали. — Она молода, горяча и видит угрозу там, где ее нет. — Через Узы Гарри уловил: «Она защищает то, что ей дорого. Это знакомо.» Джайна посмотрела на Рона. — Но если будешь говорить с ней, не трать слова впустую. Она не послушает, пока сама не остынет.

Рон фыркнул, засовывая руки в карманы мантии.

— Да знаю я ее. Упрямая, как дракон. Но она моя сестра, и я не хочу, чтобы она тут всех распугала. Особенно тебя, Гарри. И… ну, тебя, Джайна. — Он неловко кашлянул, явно не зная, как обращаться к этой девушке, чья мантия и манеры выглядели так, будто она шагнула из древней легенды.

Гермиона, до этого теребившая уголок книги, вздохнула и закрыла ее с тихим хлопком.

— Это называется ревность, Рон, — сказала она, ее тон был раздраженным, но мягким. — Джинни нравится Гарри, и она не знает, как справляться с тем, что он теперь с Джайной почти все время. Это не только про проклятие — она чувствует себя вытесненной. — Она посмотрела на Гарри, ее взгляд был острым, но сочувствующим. — Ты ведь заметил, да? Она с тобой почти не говорит после первого испытания.

Гарри потер шею, чувствуя, как щеки снова начинают гореть. Он бросил быстрый взгляд на Джайну, но та казалась невозмутимой — ее лицо было маской спокойствия, хотя через Узы он уловил легкое раздражение: «Ребяческие игры. Но они трогают тебя.»

— Я… ну, может, и заметил, — признался он, голос его был тише обычного. — Но я не думал, что это так серьезно. Джинни всегда была… просто Джинни. Веселая, дерзкая. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя… вытесненной.

Джайна коротко усмехнулась, откинув капюшон назад, чтобы ее белые волосы упали на плечи.

— Она видит во мне соперницу, хотя я не претендую на то, что ей дорого, — сказала она, глядя на Гарри. — Ты не мой рыцарь, как она сказала. И не мой приз. Ты мой якорь, Гарри. Это другое. — Через Узы он уловил: «Я не ищу в тебе того, чего ищет она. Но ты слишком важен, чтобы я это объясняла девчонке.»

Рон моргнул, явно не до конца понимая, о чем она говорит, но кивнул с видом человека, который решил, что лучше не спорить.

— Ну, все равно поговорю с ней. Может, она просто выплеснула пар и теперь успокоится. Джинни такая — вспыхнет, а потом остынет. — Он пожал плечами и сунул в рот еще одну «Пчелу», будто это решало все проблемы.

Гермиона закатила глаза, но ее тон стал мягче:

— Просто будь с ней помягче, Рон. И ты, Гарри, может, найди минутку поговорить с ней сам. Она не скажет этого вслух, но ей важно знать, что ты ее не забыл.

Гарри кивнул, хотя внутри него все сжалось от неловкости. Он не знал, как говорить с Джинни о таких вещах — да и о чем вообще говорить? Но мысль о том, что она чувствует себя лишней, царапнула его сильнее, чем он ожидал. Он посмотрел на Джайну, ища поддержки, но она лишь слегка приподняла бровь.

— Не смотри на меня так, — сказала она, ее голос был чуть насмешливым. — Это твой мир, твои друзья. Я здесь не для того, чтобы чинить ваши ссоры. — Она замялась, ее взгляд стал серьезнее. — Но если она важна тебе, не дай ей уйти далеко. Я знаю, что такое терять тех, кто рядом.

Через Узы он уловил ее невысказанную мысль: «Я потеряла слишком многих. Не повторяй моих ошибок.» Это было не наставление, а тихое предупреждение, окрашенное ее собственной болью. Гарри сглотнул, чувствуя, как тепло ее слов смешивается с холодом ее прошлого.

— Я поговорю с ней, — сказал он наконец, больше для себя, чем для других. — Позже. Когда она будет готова.

Рон хлопнул его по плечу, чуть не выронив пакет с конфетами.

— Вот и ладно. А теперь пойдем к «Трем метлам», пока я не замерз окончательно. И ты, Джайна, попробуй горячий шоколад — он получше, чем этот ваш Норд-что-то-там.

Джайна фыркнула, но пошла рядом с Гарри, ее шаги были чуть ближе к нему, чем обычно. Через Узы он уловил: «Твои друзья… они шумные. Но в них есть жизнь.» Это был не комплимент, а наблюдение, но в нем чувствовалось что-то теплое — слабый отголосок того, что она начинала ценить в этом мире. Они двинулись дальше, но тень разговора осталась висеть в воздухе, а Гарри поймал себя на том, что невольно ищет взглядом рыжие волосы Джинни среди толпы.

***

Утро 29 декабря опустилось на Хогвартс холодным серым покрывалом. В Большом зале, несмотря на каникулы, царила оживленная суета — эхо недавнего Святочного бала еще витало в воздухе, смешиваясь с напряжением Турнира и свежими сплетнями. За высокими арочными окнами бушевала метель, ветер завывал в каминных трубах, а на стеклах расцветали причудливые ледяные узоры. Заколдованный потолок отражал хмурое, жемчужное небо, по которому лениво плыли редкие, тяжелые снежинки, тая, не долетая до голов студентов. Камины вдоль стен горели жарко, но их тепла едва хватало, чтобы разогнать утренний озноб и царящую в зале нервозную атмосферу.

Гарри Поттер сел за гриффиндорским столом, ближе к выходу, стараясь держаться подальше от шумного центра. Ночь была беспокойной. Сквозь собственную дрему пробивались странные, обрывочные видения — не его собственные. Ледяной холод, вспышки незнакомой магии, ощущение чьей-то застарелой боли и ярости… Эхо Джайны, передающееся через Узы. Он потер слипающиеся глаза, поправил очки, слегка запотевшие от горячей овсянки, и попытался сосредоточиться на завтраке. Его волосы, как всегда, жили своей жизнью, торча в разные стороны. Он бросил быстрый взгляд через зал.

Джайна Праудмур села за тем же столом, но чуть поодаль, между Невиллом Лонгботтомом, который с энтузиазмом рассказывал ей о свойствах какой-то редкой водоросли, и Лавандой Браун, бросавшей на гостью любопытные, слегка испуганные взгляды. Джайна настояла на том, чтобы остаться в башне Гриффиндора, вежливо, но твердо отклонив предложение Дамблдора о более уединенных апартаментах. «Я должна понять ваш мир, профессор, а не прятаться от него», — услышал тогда Гарри ее мысль через Узы. Ее темно-синяя мантия с серебряной вышивкой выделялась на фоне ало-золотой формы гриффиндорцев. Светлые волосы были собраны в строгий, но изящный узел, подчеркивая точеный профиль. Она ела мало и медленно, почти машинально отламывая кусочки тоста, но ее взгляд был острым, постоянно сканирующим зал. Она замечала каждый шепоток, каждый косой взгляд, направленный в ее сторону. Через Узы Гарри уловил ее холодную, напряженную оценку: «Слишком много глаз. Наблюдают. Ждут ошибки. Или подтверждения своим страхам».

Вчерашний день в Хогсмиде оставил неприятный осадок. Стычка с Джинни была лишь верхушкой айсберга. Слухи, подогреваемые «Ежедневным Пророком» и скандалом с Краучем-младшим, расползались по школе, как ядовитый туман. Гарри увидел, как Драко Малфой за слизеринским столом, окруженный своими прихлебателями, демонстративно развернул свежий выпуск «Пророка». Он громко зачитал заголовок, так, чтобы слышали за соседними столами: «Иностранная студентка или юная пособница Пожирателей? Министерство требует ответов!». Малфой и его компания разразились издевательским смехом, тыча пальцами в очередную нечеткую колдографию Джайны, сделанную во время первого испытания. Гарри почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Не столько на Малфоя — от него другого и ждать не приходилось — сколько на эту всеобщую подозрительность, на то, как легко люди готовы поверить в худшее и сделать из Джайны очередное пугало.

Рядом с грохотом опустился Рон, его тарелка была нагружена горой яичницы с беконом. Каникулы явно пошли ему на пользу — по крайней мере, в плане аппетита. Он широко зевнул, едва не вывихнув челюсть.

— Утро… — пробормотал он. — Если его можно назвать добрым после того, как Фред с Джорджем полночи испытывали какие-то «самонаводящиеся блевалки» в нашей спальне. Говорят, для второго испытания пригодится… — Он покосился в сторону Джайны, понизив голос. — Как она? После вчерашнего? Ну, ты понял… Джинни.

Гарри пожал плечами, тоже взглянув на Джайну. Та, казалось, не обращала внимания ни на Малфоя, ни на перешептывания вокруг, продолжая методично расправляться с тостом.

— Держится. Она не из тех, кто показывает, что ее что-то задело.

Рон хмыкнул, отправляя в рот солидный кусок бекона.

— Ну да… Джинни тоже вчера делала вид, что все нормально. Я с ней поговорил вечером. Она сначала дулась, бубнила что-то про «эту твою Праудмур» и что ты, Гарри, «совсем про нас забыл». Но потом вроде признала, что погорячилась. — Рон наклонился ближе, его голос стал совсем тихим. — Но ты бы видел ее лицо, когда я сказал, что нечего на тебя злиться из-за этой… связи. Мол, ты же не виноват, что вас так… связало. Она чуть дар речи не потеряла! Глазами так сверкнула, я думал, проклянет на месте! Похоже, ее это бесит больше всего — что ты теперь не только… ну… сам по себе.

Гарри почувствовал укол неловкости и чего-то похожего на вину. Рон, сам того не понимая, попал в самую точку. Дело было не только в Джайне. Дело было в том, что он, Гарри, снова оказался в центре непонятных, опасных событий, и его друзья — и Джинни — чувствовали себя отстраненными, бессильными помочь или даже понять. И эта новая, странная связь с Джайной лишь усугубляла это чувство.

Гарри нахмурился, проследив за взглядом Рона. Джинни сидела чуть поодаль за тем же столом, в компании Колина Криви и еще пары девчонок с четвертого курса, чьи имена он вечно путал. Ее рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, щеки все еще слегка пылали после утренней стычки. Она делала вид, что увлечена завтраком, но ее движения были резкими — пальцы слишком сильно сжимали нож, размазывающий джем по тосту. Гарри увидел, как она напряглась, когда Колин что-то прошептал ей на ухо, кивнув в их сторону. Через Узы он уловил короткий, острый укол ревности от Джинни, и тут же — холодное, отстраненное наблюдение Джайны: «Избегает взгляда. Но чувствует каждое движение».

— Может, мне все-таки подойти к ней? Прямо сейчас? — пробормотал Гарри, чувствуя себя ответственным за ее плохое настроение.

— Дай ей остыть, — посоветовал Рон, не отрываясь от яичницы. — Джинни как котел — пока пар не выйдет, лучше крышку не открывать. Завтра сама подойдет, вот увидишь.

Не успел Гарри возразить, как к столу подошла Гермиона. Ее щеки раскраснелись от мороза, а на плечах мантии таяли снежинки — она явно ходила к главным воротам. В руках она сжимала свежий выпуск «Ежедневного Пророка», и ее лицо было серьезным и обеспокоенным.

— Вы уже видели? — спросила она без предисловий, бросая газету на стол перед Гарри. Первая полоса была посвящена вчерашним событиям. Заголовок «ХАОС В ХОГВАРТСЕ…» и фотография Джайны были на месте, но статья под ними была еще тревожнее. — Они пишут не только про Крауча! Министерство официально запрашивает у Дамблдора полную информацию о Джайне. Кто она, откуда, какой магией владеет… Они намекают на возможную связь с… ну, вы понимаете… с темными силами извне. И слухи о побеге из Азкабана снова муссируются, хотя пока подтверждений нет. — Гермиона понизила голос, наклоняясь ближе. — Я была у ворот. Там снова авроры. Говорили с профессором Дамблдором. Очень напряженно. Что-то точно происходит.

Гарри поднял взгляд на Джайну. Она прекратила есть и смотрела прямо на него. Ее лицо было спокойным, но глаза — синие, глубокие — потемнели. Через Узы он почувствовал не страх, а холодную, горькую иронию: «Боятся неизвестного. Всегда боятся. Так было в Кул-Тирасе, когда отец… Неважно. Они будут искать врага во мне, потому что так проще». Она плавно поднялась и подошла к ним. Несмотря на то, что омолаживающее зелье и Узы сделали ее внешне неотличимой от четырнадцатилетней студентки, в ее движениях, в осанке, в том, как она взяла газету, сквозила зрелость и власть, которые диссонировали с ее юным обликом. Она быстро пробежала глазами статью, ее пальцы чуть сжали тонкую газетную бумагу.

— Пусть, — сказала она так же холодно, как и вчера. — Слова — это всего лишь слова. Пока они не превращаются в приказы для таких, как те, у ворот.

— Ты думаешь… они могут попытаться что-то сделать? Против тебя? — встревоженно спросила Гермиона.

Джайна пожала плечами, возвращая газету. На ее лице не отразилось ни тени беспокойства, но Гарри почувствовал через Узы ее внутреннюю собранность, готовность к любому повороту событий.

— В моем мире слухи и подозрения часто предшествовали арестам. Или кое-чему похуже. — Она посмотрела на Гарри, и в ее взгляде мелькнуло что-то предупреждающее. — Твой мир кажется мирным лишь на поверхности, Гарри. Под ней — те же страхи, та же жажда власти, та же глупость.

Прежде чем Гарри успел осмыслить ее слова, зал взорвался хохотом и криками. Фред и Джордж Уизли, стоявшие у стола Хаффлпаффа, с победным видом запустили под потолок небольшой фейерверк. Золотые искры взлетели вверх, шипя и потрескивая, и сложились в светящуюся надпись: «СНЕЙП ЛЮБИТ ГРЯЗНОКР…». Надпись не успела завершиться — профессор Снейп, сидевший за преподавательским столом, вскочил так резко, что его стул с грохотом упал. Его черная мантия взметнулась, как крылья летучей мыши, а лицо исказилось от ярости.

— УИЗЛИ!!! ПЯТЬДЕСЯТ ОЧКОВ С ГРИФФИНДОРА!!! И НЕДЕЛЯ ОТРАБОТОК!!!

Но близнецы, оглушительно хохоча, уже неслись к выходу из Большого зала. Смех прокатился по всем столам, даже некоторые преподаватели не смогли сдержать улыбки. Но Гарри заметил, как Джайна резко напряглась при виде вспышек фейерверка. Ее рука метнулась к поясу, где под мантией была закреплена ее волшебная палочка — тонкая, изящная, из неизвестного светлого дерева с синеватым кристаллом на конце. Через Узы он почувствовал короткий спазм паники: «Огонь… взрывы… слишком близко…» Он инстинктивно шагнул ближе, так, чтобы их плечи почти соприкасались, и тихо сказал:

— Все нормально. Это просто шутка. Фред и Джордж, братья Рона. Они всегда так.

Она медленно выдохнула, ее рука опустилась. Но взгляд остался настороженным, она все еще следила за догорающими искрами под потолком. Гарри почувствовал себя немного виноватым — он так привык к выходкам близнецов, что забыл, как это может восприниматься кем-то, кто пережил настоящую войну.

Он также заметил, как Джинни, сидевшая в нескольких метрах от них, бросила на них быстрый, колкий взгляд — на их близость, на его успокаивающий жест — и тут же с преувеличенным интересом отвернулась к Колину Криви. Укол вины стал острее. Ограничение Уз — необходимость держаться близко друг к другу — создавало еще больше неловких ситуаций и поводов для слухов и ревности.

В этот момент профессор Дамблдор поднялся со своего места. Его голос, спокойный, но властный, легко перекрыл утихающий шум в зале:

— Минуточку внимания, пожалуйста! Хотел бы напомнить всем студентам, остающимся в Хогвартсе на каникулах: не покидайте территорию замка без сопровождения преподавателей. Текущая ситуация, связанная с Турниром и… недавними событиями, требует от нас всех повышенной бдительности. Берегите себя и присматривайте друг за другом.

Его голубые глаза на мгновение задержались на Гарри и Джайне, стоявших рядом. В его взгляде, как показалось Гарри, мелькнуло не только беспокойство, но и какое-то глубокое, невысказанное понимание их ситуации.

Зал снова загудел обсуждениями, но Гарри смотрел на Джайну. Ее лицо было спокойным, но через Узы он почувствовал ее мысль, обращенную к нему: «Он знает. Знает больше, чем говорит. И о нас, и о том, что грядет». Она встретила его взгляд, и в ее синих глазах была не только тревога, но и молчаливое подтверждение их вынужденного союза — что бы ни случилось, они встретят это вместе. Просто потому, что иного выбора у них нет.

***

Вечер 29 декабря опустился на Хогвартс мягко, укутав замок в снежную тишину. В гостиной Гриффиндора, несмотря на завывания ветра за окнами и ледяные узоры на стеклах, было тепло и почти уютно. Ярко горел камин, отбрасывая подвижные золотистые блики на потертые кресла, гобелены с изображением львов и группу студентов, тихо играющих в плюй-камни в углу. Фред и Джордж, к счастью, куда-то исчезли, забрав с собой свои подозрительные коробки, и в воздухе пахло только горящими дровами и слабым ароматом имбирного печенья.

Гарри сидел на полу у самого камина, прислонившись спиной к старому креслу. Тепло огня прогоняло дневную зябкость, но он все еще чувствовал внутренний холод — отголосок утренних событий и той тревоги, что поселилась в нем после появления Джайны. Он смотрел на пламя, и оно казалось ему сегодня иным — не просто источником тепла, но и чем-то опасным, живым, напоминающим о тех обрывках чужих, огненных воспоминаний, что иногда просачивались к нему через Узы.

Джайна устроилась рядом, на низком пуфике, настолько близко, насколько позволяло их странное ограничение, не нарушая при этом невидимых границ личного пространства. Ее волшебная палочка лежала на коленях, а темно-синяя мантия была аккуратно сложена рядом. Она протянула руки к огню, и в его мягком свете ее лицо казалось почти беззащитным. Резкие черты смягчились, морщинки усталости у глаз почти разгладились. Губы были чуть приоткрыты, словно она впитывала это простое, давно забытое ощущение покоя. Через Узы Гарри уловил волну тихого, хрупкого удовольствия, смешанного с легкой тревогой: «Тепло… Настоящее тепло. Как давно я не чувствовала его без ожидания боли…»

Он наблюдал за ней, за тем, как пламя отражается в ее синих глазах, делая их похожими на озера с расплавленным золотом на дне. После утренних перешептываний, статьи в «Пророке» и вспышки Джинни он чувствовал себя опустошенным и напряженным одновременно. Но ее присутствие рядом, их вынужденная близость, теперь ощущалась не как бремя, а как якорь. Странный, не всегда удобный, но единственный в этом шторме.

— Ты сегодня… улыбалась, — сказал он тихо, почти не нарушая тишину, нарушаемую лишь треском дров. — Там, в «Сладком королевстве».

Джайна медленно повернула голову. Ее взгляд был прямым, изучающим, но без прежней холодной отстраненности. Ему снова показалось, что она видит гораздо больше, чем он сам о себе знает. Тень той мимолетной утренней улыбки снова коснулась ее губ — слабая, чуть печальная, но искренняя.

— Ты… и твой странный мир… иногда вы заставляете меня вспоминать, — проговорила она так же тихо. Голос был низким, с легкой хрипотцой, но без обычной стальной нотки. Через Узы он почувствовал сложное переплетение эмоций: удивление, легкую горечь и что-то еще, похожее на… надежду? «Ты как… напоминание. О том, что жизнь может быть не только болью и пеплом». Она опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях. — В моем мире огонь чаще всего означал разрушение. Конец. Здесь… он греет. Это… странно.

Гарри почувствовал, как его собственное сердце забилось чуть быстрее. Он подвинулся еще ближе, их колени почти соприкоснулись. Ограничение Уз создавало эту вынужденную, но теперь почти привычную интимность. Он смотрел на ее профиль, освещенный огнем, и вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел подумать:

— Что ты видишь… там? В своем прошлом? Когда смотришь на огонь?

Ее плечи едва заметно напряглись. Улыбка исчезла. Пальцы сжались. Через Узы он почувствовал не вспышку, а глубокий, тягучий спазм боли — как будто старая рана снова открылась. Боль потери, предательства, вины.

— Все, что сделало меня той, кто я есть, — ответила она наконец, ее голос стал глухим, как будто шел из глубокого колодца. — И все, что сломало тех, кого я любила. Или не смогла защитить. — Она помолчала, глядя в огонь, потом медленно повернулась к нему. Ее глаза были темными, почти черными в полумраке, и в них плескалась такая бездна скорби, что у Гарри перехватило дыхание. Через Узы, как тихий, страшный шепот: «Ты уверен, что хочешь это видеть, Гарри Поттер? Ты уверен, что готов нести и этот груз?»

Она медленно протянула к нему руку — не ладонью вверх, а просто, как знак доверия или предложения. Гарри на мгновение замер, понимая, что это не просто жест. Это приглашение — войти в ее боль, разделить ее. Он посмотрел в ее глаза, увидел там не только тьму прошлого, но и отчаянную потребность быть понятой, и, не раздумывая больше ни секунды, вложил свою ладонь в ее.

Их пальцы сплелись. Узы между ними вспыхнули невидимым огнем, натянулись, как струна, и мир вокруг исчез. Это было не полноценное видение, как иногда случалось во сне, а скорее — шквал образов, чувств, звуков, обрушившихся на него с силой лавины. Стратхольм в огне… крики, крики, крики… запах горелой плоти… фигура в сияющих доспехах, но с лицом, искаженным безумием… Артас… его имя, как проклятие… ее собственный голос, умоляющий, срывающийся… лед Нордскола… шепот меча… предательство… падение отца… горящий Луносвет… крик банши… вина, вина, вина…

Это длилось лишь несколько секунд, но Гарри показалось, что прошла вечность. Он задыхался, сердце колотилось где-то в горле. Когда видение отступило, он обнаружил, что все еще крепко сжимает ее руку, его пальцы побелели. Он смотрел на нее, и теперь он видел. Не просто волшебницу из другого мира, не просто девушку с печальными глазами. Он видел бездну, которую она носила в себе. Ее глаза блестели в свете камина, но это были не слезы — это было отражение того огня, который сжег ее мир и едва не сжег ее саму.

— Джайна… — прошептал он, голос осип. Он не знал, что сказать. Любые слова казались пустыми, нелепыми перед лицом такого горя.

Она сжала его руку в ответ. Ее пальцы были холодными, как лед, несмотря на близость камина.

— Теперь ты… немного видишь, — сказала она так же тихо. Ее голос дрожал. — То, что скрыто. То, что не показывают в газетах.

Их лица были совсем близко. Ближе, чем позволяла простая дружба или вынужденное соседство. Узы гудели между ними — не угрожающе, а глубоко, резонируя с их общим знанием, общей болью. Гарри почувствовал странное, пугающее и одновременно притягательное ощущение — он больше не боялся ее прошлого. Он боялся за нее. И отчаянно хотел быть рядом, быть тем якорем, о котором она говорила, даже если сам не до конца понимал, что это значит. Он просто смотрел в ее глаза, и ему казалось, что в этот момент они понимают друг друга без слов, как никогда раньше.

Тишина, повисшая между Гарри и Джайной у камина, была хрупкой, наполненной невысказанными словами и эхом чужой боли. Но она не продлилась долго. Тяжелый, недовольный скрип портрета Полной Дамы разорвал ее в клочья.

Джинни Уизли ворвалась в гостиную, словно маленький огненный вихрь. Ее щеки пылали от мороза, рыжие волосы растрепались после полетов на квиддичном поле — старенькая «Комета-260» была небрежно зажата под мышкой. Она резко остановилась посреди комнаты, увидев их. Гарри и Джайну. Сидящих у камина так близко, что их плечи почти соприкасались. Их руки все еще были сцеплены после обмена воспоминаниями. Их взгляды — слишком серьезные, слишком глубокие для простого разговора. Через Узы Гарри уловил быструю, острую оценку Джайны: «Вернулась. И она видит. Не то, что есть, а то, чего боится».

— Опять вы… вместе? — голос Джинни прозвучал резко, почти враждебно. Она с силой бросила метлу на ближайший диван, старое дерево глухо стукнуло. — Что это такое было сейчас? Вы сидите тут, как… как будто приклеенные друг к другу!

Гарри поспешно отпустил руку Джайны, чувствуя, как краска заливает щеки. Он вскочил на ноги, неловко отряхивая несуществующую пыль с мантии.

— Джинни, привет! Мы не… мы просто разговаривали. У камина.

— Разговаривали?! — перебила она, ее карие глаза сверкали от смеси обиды и гнева. Она шагнула к нему, сжимая кулаки. Голос ее задрожал. — Не надо меня за дуру держать, Гарри! Я знаю про Узы! Знаю, что вы должны быть рядом! Но то, как ты на нее смотришь… Так, словно никого больше не существует! Словно мы все — Рон, Гермиона, я — просто фон! Просто тени рядом с твоей… таинственной гостьей!

Джайна медленно поднялась с пуфика. Ее движения были плавными, грациозными, но в них чувствовалась скрытая сила и холодная решимость. Она посмотрела на Джинни — не сверху вниз, но с высоты своего горького опыта. Ее лицо было спокойным, почти бесстрастным, но в глубине синих глаз мелькнула тень… сочувствия?

— Он смотрит на меня не потому, что ты — тень, Джинни, — сказала она тихо, но ее голос проникал сквозь шум камина и бурю эмоций Джинни. — Он смотрит, потому что видит… часть той тьмы, через которую я прошла. Так же, как я вижу его шрамы — и те, что на лбу, и те, что глубже. Эта связь… она не отменяет других. Она просто… есть.

Джинни резко вдохнула, словно ее ударили. Слова Джайны, сказанные без злобы, но с пугающей прямотой, достигли цели.

— Видит тьму?! — выкрикнула она, ее голос сорвался. Она шагнула к Джайне почти вплотную, их разделяли считанные сантиметры. Маленькая, рыжая, пылающая гневом против высокой, бледной, ледяной фигуры. — А ты?! Что ты видишь в нем?! Героя?! Спасителя?! Или просто кого-то, кто заполнит твою пустоту?! Я не отдам его тебе! Слышишь?! Даже если эти ваши Узы приковали вас друг к другу! Он не твой!

Она задыхалась от собственных слов, от ярости и боли, которые больше не могла сдерживать. Резко развернувшись, так, что ее волосы хлестнули Джайну по лицу, она бросилась к выходу. Портрет Полной Дамы захлопнулся за ней с такой силой, что та возмущенно взвизгнула: «Какая невоспитанность! Совершенно никакой учтивости!»

Гарри замер, оглушенный этой вспышкой. Сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя опустошенным и виноватым. Через Узы он уловил тихий, печальный вздох Джайны: «Она так похожа… на меня. Когда-то. До того, как огонь выжег все чувства, кроме боли и долга». Он посмотрел на Джайну, ища ответа, объяснения, чего угодно. Но она лишь медленно покачала головой, ее взгляд был устремлен на захлопнувшийся портрет.

— Это ваша битва, Гарри, — сказала она тихо, но твердо. — Битва твоего мира, твоих друзей, твоих чувств. Я не могу и не буду в нее вмешиваться. — Она повернулась к нему, и в ее глазах он увидел не осуждение, а тяжелое, выстраданное понимание. — Но я буду рядом. Как и обещала. Как требуют Узы.

Огонь в камине внезапно треснул особенно громко, выбросив сноп искр. Гарри почувствовал, как тепло стало почти удушающим, а тени в углах гостиной сгустились, словно предвещая новую, еще более страшную бурю.

***

Гостиная Гриффиндора, опустевшая после взрыва эмоций Джинни, погрузилась в гулкую, напряженную тишину. Стук захлопнувшегося портрета еще висел в воздухе, смешиваясь с завываниями ветра за окнами и неровным треском догорающих дров в камине. Тени в углах комнаты сгустились, стали длиннее, словно впитывая разлитую в воздухе обиду и неловкость. Оставшиеся студенты — пара первокурсников, задремавших над комиксами, и одинокий семикурсник, корпевший над пергаментом — казалось, намеренно не замечали напряжения, исходящего от камина.

Гарри стоял на том же месте, куда вскочил несколько минут назад. Его руки все еще сжимали резную спинку старого кресла, костяшки пальцев побелели. В ушах звучали слова Джинни — «Он не твой!», «Пользуешься им!», а перед глазами стояло ее лицо, искаженное гневом и слезами. Он чувствовал себя опустошенным, растерянным и до глупости виноватым. Виноватым за то, что не заметил ее чувств раньше. Виноватым за то, что его связь с Джайной причиняет боль другим. Виноватым за то, что не смог найти нужных слов. Через Узы он ощущал спокойное, но внимательное присутствие Джайны позади себя — не осуждающее, но и не утешающее. Просто… присутствие. Точка опоры в его собственном маленьком шторме. Он медленно обернулся.

Джайна сидела на низком пуфике, куда опустилась после ухода Джинни. Ее палочка лежала на коленях, руки спокойно сложены поверх нее. Внешне она казалась абсолютно невозмутимой, но Гарри, теперь более чуткий к сигналам Уз, уловил под этой ледяной поверхностью сложный сплав эмоций: отголосок ее собственного раздражения на вспышку Джинни, тень печального понимания и что-то еще… похожее на усталость от вечной драмы, которую несут с собой человеческие чувства. Ее синие глаза встретили его взгляд — спокойно, прямо, ожидая.

— Я не хотел… чтобы так вышло, — голос Гарри был хриплым, он с трудом выдавил слова. — Чтобы она так себя чувствовала. Будто она… лишняя. Неважная.

Джайна чуть наклонила голову, прядь платиновых волос упала на плечо. В мягком свете камина она действительно казалась старше — не по годам, а по той мудрости и скорби, что сквозили в ее взгляде.

— Она не лишняя, Гарри, — сказала она тихо, но отчетливо. — Она просто боится тебя потерять. Боится того, чего не понимает — нашей связи, моего присутствия. Это не делает ее чувства менее реальными. Или менее болезненными. — Через Узы проскользнула мимолетная, горькая мысль: «Страх потери… он ослепляет. Заставляет видеть врагов там, где их нет». Она помолчала, глядя на огонь. — Я знаю это чувство. Ощущение, что кто-то другой… занимает твое место. Затмевает тебя.

Гарри шагнул ближе, присел на корточки рядом с ее пуфиком, нарушая их обычную дистанцию, но сейчас это казалось естественным.

— Ты… говоришь об Артасе? — спросил он осторожно.

Ее взгляд на мгновение стал жестким, холодным. Через Узы он снова почувствовал тот спазм боли — лед, кровь, предательство. Но она не отвела глаз.

— Отчасти, — признала она ровным голосом. — Но не только. Власть, долг, магия… в моем мире всегда находилось что-то или кто-то, что вставало между мной и теми, кто был мне дорог. Иногда я сама становилась этой преградой. — Она невесело усмехнулась. — Это сложная история, Гарри. Не для этого вечера. И уж точно не твоя вина. Твоя история — вот она, сейчас. С ней. С твоими друзьями. Не позволяй чужим страхам или моей тени разрушить то, что для тебя важно.

Он кивнул, хотя ее слова лишь усилили его смятение. Он сел на ковер у ее ног, протянув руки к огню. Тепло касалось кожи, но не согревало до конца. Он хотел спросить больше — о ее потерях, о том, как она научилась жить с этим грузом, как не сломалась окончательно. Но вопросы казались неуместными, слишком личными. Вместо этого он сказал, глядя в огонь:

— Я поговорю с ней. Завтра. Объясню… Постараюсь объяснить.

Джайна посмотрела на него сверху вниз, и в ее взгляде было сложное сочетание сомнения и теплоты.

— Словами тут не помочь, Гарри. Не сразу. Ей нужно не объяснение, а уверенность. Что она по-прежнему важна. Что твое сердце… или его часть… все еще принадлежит ей. — Через Узы он уловил ее тихую, почти нежную мысль: «Ты умеешь быть верным, Гарри Поттер. Покажи ей это».

Они снова замолчали. Тишина была тяжелой, но не враждебной. Она была наполнена отголосками чужой боли, невысказанными вопросами и хрупким ростком взаимопонимания. Гарри думал о Джинни — о ее пылающем лице, дрожащем голосе, о той яростной боли, что стояла за ее словами. Он вспомнил ее смех, ее шутки, ее храбрость в Тайной Комнате. И почувствовал себя ужасно. Он действительно отдалился, погруженный в свои проблемы, в Турнир, в странную связь с Джайной. Он не заметил, как больно ей сделал. Через Узы он почувствовал легкое прикосновение — вопрос Джайны: «Винишь себя?»

— Я не виню, — соврал он вслух, и она фыркнула, уголок ее губ дрогнул в слабой усмешке.

— Лжец, — сказала она, но без осуждения. — Ты слишком похож на меня в этом.

— Да, — честно ответил он вслух, не глядя на нее.

Она тихо вздохнула.

— Это знакомо. Но вина — плохой советчик. Она заставляет делать глупости. Или не делать ничего. — Она помолчала. — Ты не виноват в ее чувствах. И не виноват в наших Узах. Ты можешь лишь попытаться… быть честным. С ней. И с собой.

Гарри поднял на нее глаза.

— А если она не захочет слушать? Если я все испорчу еще больше?

— Значит, дашь ей время, — просто ответила Джайна. — Настоящие связи не рвутся от одной бури. Они либо становятся крепче, либо… их и не было. — Через Узы: «Я знаю».

За окном ветер взвыл с новой силой, ударив в стекло горстью колючего снега. Гарри поежился. Он посмотрел на Джайну, на ее спокойное лицо, освещенное камином, и почувствовал странную благодарность. Она не предлагала простых решений, не утешала его — она просто была рядом, делясь своей мудростью, рожденной из потерь. И это помогало больше, чем любые слова.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Она лишь слегка кивнула, ее взгляд снова вернулся к огню. Тишина между ними стала легче, словно буря немного утихла. Но Гарри знал — это лишь затишье.

***

Рассвет тридцатого декабря заблудился где-то за стеной снежной бури. Хогвартс превратился в осажденную крепость, остров посреди белого, воющего хаоса. Ветер бился в высокие окна башен с такой яростью, что старые стекла дрожали в рамах, а заколдованный потолок Большого зала показывал лишь бесконечный, головокружительный танец снежных вихрей. Сугробы у стен замка намело почти до окон первого этажа, и Филч, судя по доносившимся из коридоров ворчанию и шарканью, уже начал свою неравную битву со стихией. Из башни Гриффиндора, парящей высоко над землей, метель казалась чем-то первозданным, стихийным, стирающим все привычные очертания мира — и озера, и Запретного леса.

Гарри проснулся задолго до того, как первые тусклые отблески серого дня просочились сквозь узкое окно их комнаты. Он лежал на своей половине широкой кровати с балдахином, глядя в темноту и прислушиваясь к вою ветра. Ночь была рваной, полной тревожных снов — обрывки кошмаров Джайны смешивались с его собственными переживаниями: пылающий Стратхольм, ледяной трон, а потом — лицо Джинни, искаженное гневом и обидой, ее крик: «Он не твой!». Он чувствовал себя разбитым и до тошноты виноватым. Рядом, на своей стороне кровати, разделенная невидимой чертой, но физически близко — как того требовали безжалостные Узы, — лежала Джайна. Ее дыхание было ровным, но Гарри знал — она тоже не спит. Через их странную связь он уловил ее спокойное, но настороженное бодрствование, словно она прислушивалась не только к буре снаружи, но и к буре внутри него. «Ты опять не спал. Думал». Это была не мысль, а констатация.

Он осторожно сел, стараясь не скрипнуть кроватью. Мантия, брошенная вчера на стул, казалась единственным спасением от утреннего холода. Джайна тоже села, почти одновременно с ним. В полумраке ее светлые волосы казались серебристыми, а глаза — темными озерами.

— Метель, — сказала она тихо, ее голос был чуть хриплым после сна. — Напоминает Даларан зимой. До того, как… — Она осеклась, но Гарри уловил через Узы тень воспоминания: парящий город, окутанный снежной дымкой, магия в воздухе… и потом — огонь, крики, разрушение. Она отогнала это. — Ты думаешь о ней. О вчерашнем.

Гарри кивнул, натягивая мантию. Он не мог лгать ей, даже если бы захотел — Узы делали это бессмысленным.

— Не спалось, — буркнул он, вставая. Невидимая цепь Уз тут же натянулась, напомнив о себе легким тянущим ощущением, не позволяя отойти дальше предписанных двух метров. Это ограничение, их вынужденная близость под постоянным надзором (Почти Безголовый Ник исправно дежурил за дверью почти каждую ночь, а преподаватели и старосты устраивали периодические «случайные» проверки), превращали их существование в странный, неловкий танец. — Пойдем вниз? В гостиную? Может, камин еще горит.

Она молча кивнула, тоже поднимаясь и накидывая свою синюю мантию поверх простой ночной рубашки. Взяла палочку со столика у кровати — жест, ставший для нее таким же естественным, как дыхание. Они вышли в коридор, кивнув полупрозрачному Нику («Доброе утро, юные леди и джентльмены! Буря не дает покоя!»), и спустились в пустую гриффиндорскую гостиную.

Камин почти погас, лишь несколько углей тлели под толстым слоем пепла, отбрасывая слабые, умирающие блики. За окнами выл ветер, и казалось, что сама башня слегка подрагивает от его порывов. Пара самых стойких первокурсников все еще спала на диване, свернувшись под одним пледом, но больше никого не было.

Джайна подошла к окну, вглядываясь в белую круговерть снаружи. Гарри встал рядом, соблюдая дистанцию, но чувствуя ее присутствие как нечто незыблемое. Он сунул руки в карманы, пытаясь унять нервную дрожь.

— Я должен найти Джинни, — сказал он наконец, его голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Поговорить с ней. После вчерашнего… я не могу это так оставить. Она не заслужила…

Джайна медленно повернула голову. Ее взгляд был серьезным, но без осуждения.

— Решил? — спросила она просто.

— Да.

— Тогда иди. Но будь готов к тому, что она может не захотеть слушать. Или скажет то, что тебе будет больно услышать. — Через Узы он почувствовал ее мысль, окрашенную горьким опытом: «Иногда слова ранят глубже меча. Особенно слова тех, кто нам дорог».

Не успел он ответить, как в окно что-то ударилось. Сквозь вой ветра донесся отчаянный стук. Гарри подошел ближе и увидел маленькую серую сову, отчаянно бьющуюся в стекло, почти невидимую за пеленой снега. Он с трудом приоткрыл тяжелую створку, и сова, вся мокрая и взъерошенная, буквально ввалилась внутрь, на подоконник. Она уронила к его ногам небольшой, влажный от снега сверток пергамента, жалобно ухнула, отряхнулась и тут же вылетела обратно в бурю, словно боясь опоздать куда-то еще.

Гарри поднял записку. Аккуратный, но чуть размазанный от влаги почерк был ему знаком.

«Гарри. Нам надо поговорить. Встретимся у хижины Хагрида. В полдень. Пожалуйста. Джинни».

Сердце у него подпрыгнуло — смесь надежды и тревоги. Она сама хотела поговорить. Это что-то значило. Через Узы он почувствовал реакцию Джайны — спокойное, констатирующее: «Она сделала шаг. Теперь твой черед». Он посмотрел на нее, не зная, радоваться или бояться.

— Я пойду с тобой, — сказала Джайна прежде, чем он успел спросить. Ее голос был ровным, деловым. — Узы не позволят иначе. Я буду рядом, но в стороне. Это ваш разговор.

Гарри кивнул, сжимая записку в руке. Хижина Хагрида. В такую метель. Это было похоже на Джинни — выбрать место, где их точно никто не подслушает. Он бросил взгляд на старые часы над камином. До полудня оставалось чуть больше трех часов. Время, чтобы собраться с мыслями, приготовиться к сложному разговору, к которому он не был готов.

— Хорошо, — сказал он тихо. — В полдень. У Хагрида.

Джайна подошла ближе, их разделял всего шаг. Она заглянула ему в глаза, и в ее взгляде он увидел не только понимание его тревоги, но и тихую, уверенную поддержку. Через Узы он почувствовал ее мысль, теплую, как пламя камина: «Ты справишься, Гарри. Ты сильнее, чем думаешь».

Они стояли у окна, глядя на бушующую метель, два человека из разных миров, связанные странной судьбой и необходимостью быть рядом. Гарри все еще боялся предстоящего разговора, но рядом с Джайной этот страх казался чуть меньше. Он пойдет. Он должен.

***

К полудню метель превратилась в настоящую снежную бурю. Ветер выл, как голодный зверь, бросая в лицо ледяную крошку, видимость упала до нескольких шагов. Тропа к хижине Хагрида почти исчезла под сугробами, и Гарри с Джайной с трудом пробирались вперед, утопая в снегу почти по колено. Гарри натянул капюшон мантии до самых глаз, но ледяной ветер все равно находил щели, пробираясь под шарф и обжигая кожу. Очки мгновенно покрылись ледяной коркой, и он то и дело протирал их замерзшими пальцами.

Джайна шла рядом, на пределе двухметрового радиуса Уз, ее темно-синяя мантия резко контрастировала с белым безумием вокруг. Она двигалась ровно, почти не обращая внимания на непогоду, словно привыкла к гораздо худшему. Лишь иногда ее рука чуть крепче сжимала волшебную палочку под мантией. Через Узы Гарри уловил мимолетную мысль, холодную, как сама буря: «Почти как Ледяная Корона… Только ветер несет снег, а не вопли проклятых».

Наконец, сквозь снежную пелену проступили очертания хижины Хагрида. Приземистый каменный домик с покатой крышей почти полностью утонул в сугробах. Лишь тонкая струйка дыма, вырывавшаяся из трубы, говорила о том, что внутри есть жизнь. Из-за воя ветра едва слышно доносился приглушенный лай Клыка. Гарри остановился, пытаясь отдышаться и унять бешено колотящееся сердце. Это было не только от быстрой ходьбы и холода — он нервничал перед встречей. Он бросил взгляд на Джайну. Она молча кивнула, подтверждая его догадку.

— Она там, — сказала Джайна тихо, ее голос едва пробивался сквозь шум бури. Она указала подбородком на темную фигурку, притулившуюся у самой двери хижины. Через Узы: «Ее внутренний огонь все еще горит. Но он дрожит на этом ветру».

Джинни Уизли стояла, прислонившись к стене, пытаясь укрыться от ветра. На ней была старая, потертая мантия Рона, явно слишком большая, рукава почти полностью скрывали ее ладони. Щеки пылали от мороза, а рыжие волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, трепал ветер, залепляя лицо снегом. Она сжимала свою старенькую «Комету-260» так, словно это был единственный прочный предмет в этом бушующем мире. Заметив их, она выпрямилась. В ее взгляде, когда он встретился с Гарри, смешалось все: вчерашний гнев, обида, упрямство и что-то еще — уязвимость, которую она отчаянно пыталась скрыть. Она сделала шаг им навстречу, снег под ее ботинками протестующе скрипнул.

— Ты пришел, — ее голос прозвучал резче, чем она, наверное, хотела, но в нем слышалась дрожь — от холода или от сдерживаемых эмоций. — Я… я уж думала, ты побоишься такой метели. Или… меня.

Гарри сглотнул ком в горле. Он шагнул ближе, сокращая разделявшее их расстояние, ветер тут же рванул полы его мантии.

— Я должен был прийти, Джинни. После вчерашнего… Я не хотел, чтобы все так закончилось.

Она фыркнула, отводя взгляд. Скрестила руки на груди, метла стукнула о стену хижины.

— А как оно должно было закончиться, Гарри? Я снова вижу тебя с ней, — она метнула короткий, злой взгляд на Джайну, стоявшую чуть позади и в стороне, неподвижно, как ледяная статуя. — Она вечно рядом! Даже сюда приплелась!

Джайна не шелохнулась. Ее лицо оставалось спокойным, но Гарри почувствовал через Узы ее мысль, обращенную к нему: «Она бьет по мне, чтобы задеть тебя. Не поддавайся». Джайна чуть повернула голову к Джинни и сказала ровным, холодным голосом, который едва перекрывал вой ветра:

— Я здесь, потому что Узы не дают мне отойти. Но этот разговор — ваш. Меня здесь нет.

— Ах, Узы! — Джинни всплеснула руками, ее голос сорвался на крик. — Вечно эти Узы! Проклятие, связь — да какая разница! Гарри, я… я не хотела вчера так… срываться. Но мне страшно! Понимаешь? Ты меняешься! С тех пор, как она появилась, ты стал другим — более… далеким. Замкнутым. И я… я не понимаю, где теперь мое место! Что я для тебя значу?!

Ее слова, полные отчаяния и страха, ударили Гарри под дых. Он сделал еще шаг вперед, теперь их разделяло меньше метра. Он поднял руки, словно пытаясь защититься от ее боли или обнять ее, но остановился в нерешительности.

— Ничего не изменилось, Джинни! Слышишь? — сказал он хрипло, но твердо, стараясь перекричать ветер. — Ты. Рон. Гермиона. Вы — самое важное, что у меня есть. Моя семья. Да, Джайна теперь… часть моей жизни. Из-за Уз. Но это не значит, что для вас не осталось места! Это не отнимает вас у меня!

Джинни покачала головой, ее глаза блестели от невыплаканных слез.

— Легко сказать, — прошептала она с горечью. — Но я вижу. Вижу, как вы смотрите друг на друга. Как понимаете без слов. Словно у вас свой мир, куда нам нет входа. А я? Я просто… сестра твоего лучшего друга? Девчонка, которая была влюблена в тебя? — Она смахнула с щеки мокрую прядь волос, ее рука дрожала. — Я не хочу быть просто воспоминанием, Гарри! Я не хочу быть тенью!

Вина и беспомощность сдавили горло Гарри. Он не знал, что сказать. Любые слова казались фальшивыми. Он чувствовал себя ужасно из-за того, что заставил ее так страдать. Через Узы он поймал тихий, настойчивый импульс от Джайны: «Скажи ей. Правду. Не то, что она хочет услышать, а то, что есть». Он глубоко вдохнул ледяной воздух, чувствуя, как снежинки тают на ресницах.

— Ты не тень, Джинни, — сказал он тихо, но так, чтобы она услышала сквозь ветер. — Ты никогда не была тенью. Ты — огонь. Ты та, кто может рассмешить меня, даже когда кажется, что все рухнуло. Ты та, кто не боится сказать мне правду в лицо. Ты — лучший ловец, которого я знаю после себя, — он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я помню все, Джинни. И то, как ты спасла меня от дневника Тома Реддла. И то, как ты смеялась на Святочном балу. И то, как… как ты смотрела на меня тогда, на первом курсе. Я ничего не забыл. И не забуду.

Ее взгляд дрогнул. Она опустила голову, уставившись на свои ботинки, тонущие в снегу. Она крепче сжала древко метлы.

— Тогда почему… почему мне кажется, что я тебя теряю? — прошептала она так тихо, что ее слова почти растворились в вое бури.

Прежде чем Гарри успел ответить, раздался спокойный, холодный голос Джайны. Она шагнула вперед, вставая рядом с Гарри, но глядя на Джинни.

— Потому что ты боишься неизвестности, — сказала она без тени враждебности, скорее, с усталой констатацией. — Ты боишься того, что не можешь контролировать. Этой связи. Меня. Но страх — плохой советчик, Джинни Уизли. Он заставляет видеть врагов там, где их нет. Гарри не вещь, которую можно потерять или украсть. Его привязанность не делится на части, как пирог. Она просто есть. Или ее нет. Твое место рядом с ним зависит не от меня, а от тебя самой. От того, сможешь ли ты принять его таким, какой он есть сейчас — со всеми его шрамами, и с этой… связью.

Джинни медленно подняла голову. Ее глаза были широко раскрыты, гнев в них уступил место растерянности и… зарождающемуся пониманию? Она смотрела на Гарри, потом на Джайну, стоявшую рядом с ним так спокойно и уверенно, несмотря на бурю. Ее плечи медленно опустились, словно тяжелый груз обиды и страха начал сползать с них.

Джинни стояла мгновение, глядя то на Гарри, то на Джайну, словно пытаясь осмыслить услышанное, примирить свои страхи со словами, которые только что прозвучали. Буря бушевала вокруг них, но внутри этой маленькой группы воцарилась хрупкая тишина.

— Я… я не знаю, — сказала она наконец, ее голос был тихим, почти потерянным в завываниях ветра. Она провела рукой по лицу, смахивая тающий снег и, возможно, непрошеные слезы. — Все это… так сложно. Мне нужно… подумать. Обо всем. — Она сделала шаг назад, к двери хижины, ее рука нашла холодную металлическую ручку. — Спасибо… спасибо, что пришел, Гарри. Несмотря на метель. И… на меня.

Она резко открыла дверь. Теплый свет из хижины вырвался наружу, вместе с громким, радостным лаем Клыка, который тут же высунул свою огромную лохматую морду, обнюхивая снег. Джинни шагнула внутрь, на порог, и обернулась. Ее взгляд на мгновение задержался на Гарри — в нем больше не было гнева, только глубокая усталость, растерянность и тень прежней теплоты. Затем она посмотрела на Джайну — долго, изучающе, без враждебности, но и без приязни. Просто смотрела. И закрыла дверь.

Снег тут же начал заметать ее следы, словно стирая все следы этого трудного разговора. Гарри и Джайна остались одни посреди бушующей белой пустыни.

Гарри долго смотрел на закрытую дверь хижины, чувствуя, как ледяной ветер пробирает до самых костей, но холод внутри немного отступил. Через Узы он почувствовал спокойную, констатирующую мысль Джайны: «Она услышала. Стены не рухнули, но трещина пошла. Ей нужно время». Он медленно повернулся к Джайне. Его лицо было бледным от холода и переживаний, но в глазах, когда он встретил ее взгляд, теплилась робкая надежда.

— Думаешь… это начало? Чего-то… лучшего? — спросил он тихо, голос почти терялся в шуме бури.

Джайна посмотрела на него, потом на хижину, потом снова на него. На ее губах мелькнула слабая, едва заметная улыбка — не веселая, а скорее, понимающая.

— Может быть, — ответила она, ее голос был чуть мягче, чем обычно. — Или просто… необходимый шаг. Иногда это все, что можно сделать. Шаг сквозь бурю.

Ветер взвыл с новой силой, подхватив их слова и унося в снежную круговерть. Джайна плотнее закуталась в мантию. Гарри кивнул, принимая ее слова. Он не знал, что будет дальше, но чувствовал, что этот разговор, каким бы тяжелым он ни был, был нужен. Они повернулись и медленно двинулись обратно к замку, оставляя за собой глубокие следы на снегу, которые метель тут же безжалостно заметала, словно храня тайну того, что произошло у хижины Хагрида. Они шли молча, рядом, связанные не только Узами, но и общим знанием о хрупкости человеческих чувств и силе бури — и той, что снаружи, и той, что внутри.

***

К вечеру 30 декабря метель наконец-то ослабила свою хватку. Ветер за окнами все еще завывал, но уже не так яростно, и сквозь разрывы в тучах временами проглядывали холодные, далекие звезды. Снег лежал повсюду толстым, нетронутым слоем, приглушая все звуки и превращая Хогвартс в сказочное, но изолированное королевство. В гостиной Гриффиндора, согретой жарко пылающим камином, собрались те немногие студенты, что остались на каникулах. Мягкий свет огня танцевал на стенах, гобеленах и лицах, создавая атмосферу уюта, которая, однако, не могла полностью развеять напряжение, витавшее в воздухе после утренних событий и слухов. Кто-то сосредоточенно играл в волшебные шахматы, фигуры которых оживленно переругивались. Фред и Джордж что-то тихо обсуждали в углу, хихикая и бросая загадочные взгляды на остальных.

Гарри сидел у самого огня, в том же кресле, что и вчера. Он держал в руках кружку с остывшим горячим шоколадом, но даже не притронулся к ней. Тепло камина приятно согревало, но не могло растопить лед тревоги в его груди. Разговор с Джинни у хижины Хагрида не выходил из головы. Ее боль, ее страх, ее последние слова… Он надеялся, что она услышала его, но неуверенность грызла его.

Джайна сидела рядом на низком пуфике, так же молча глядя в огонь. Она сняла верхнюю мантию, оставшись в простой темно-серой тунике и брюках — одежда, практичная и неброская, но все равно выглядевшая на ней чужеродно в этом мире свитеров и школьной формы. Ее палочка лежала на коленях. Ее лицо в отсветах пламени казалось спокойным, почти умиротворенным, но Гарри чувствовал через Узы ее внутреннюю настороженность, ее постоянное сканирование окружающего пространства, ставшее второй натурой. «Ты все еще ждешь, – пронеслось в его сознании ее тихое наблюдение. — Она придет». Гарри лишь незаметно кивнул, не отрывая взгляда от огня.

Портрет Полной Дамы снова скрипнул, на этот раз тихо, почти извиняясь. Гарри поднял голову. В проеме стояла Джинни. Она вошла в гостиную медленно, нерешительно, словно ступая на тонкий лед. Она все еще была в старой мантии Рона, но теперь держала в руках не метлу, а небольшой, аккуратно завернутый в коричневую бумагу сверток. Щеки ее все еще розовели от холода, но лихорадочный блеск в глазах исчез, сменившись усталостью и какой-то новой серьезностью. Она увидела их у камина, замерла на мгновение, глубоко вздохнула и медленно пошла к ним. Через Узы Гарри уловил тихий, нейтральный импульс от Джайны: «Решилась».

Гарри поднялся ей навстречу, сердце забилось чаще — смесь надежды и страха. Кружка так и осталась стоять на подлокотнике.

— Джинни, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты…

Она остановилась в нескольких шагах от них, теребя сверток в руках.

— Я… была у Хагрида. Он сделал мне чаю, — сказала она немного сбивчиво, глядя куда-то мимо Гарри. — Я думала. О том, что ты сказал. Утром. И… и о том, что сказала ты, — она быстро взглянула на Джайну и тут же отвела глаза. — Я… можно с вами поговорить? Пожалуйста?

Гарри почувствовал огромное облегчение, смывающее часть его вины.

— Конечно, Джинни. Садись, — он указал на соседнее кресло.

Джайна тоже поднялась, ее движения были плавными и спокойными. Она посмотрела на Джинни без всякого следа вчерашней холодности или раздражения — просто смотрела, ожидая.

— Говори, — сказала она мягко, но без фамильярности.

Джинни не села. Она осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу, потом сделала глубокий вдох, словно собираясь прыгнуть в холодную воду, и посмотрела прямо на Гарри.

— Я не хочу тебя терять, Гарри, — сказала она тихо, но твердо, и ее голос больше не дрожал. — Ты очень важен для меня. Как друг. Как… ну, просто важен. И когда появилась она, — быстрый, но уже не враждебный взгляд на Джайну, — и вы стали… такими… связанными, я испугалась. Испугалась, что потеряю тебя. Что стану не нужна. Что ты забудешь обо мне, о нас. — Она замолчала, переводя дыхание. — Я вела себя ужасно. Сказала гадости. Прости.

Гарри открыл было рот, чтобы сказать, что все в порядке, но Джинни подняла руку, останавливая его, и повернулась к Джайне. Ее взгляд был прямым и серьезным.

— И ты… прости меня. Я наговорила тебе… всякого. О том, что ты пользуешься Гарри, что ты тут чужая… Это было несправедливо. И глупо. Я просто… ревновала. И боялась. — Она снова перевела взгляд на Гарри, потом на их почти соприкасающиеся фигуры (они инстинктивно стояли близко из-за Уз). — Я до сих пор не понимаю… этой вашей связи. Она кажется… неправильной. Пугающей. Но я вижу, что она для вас значит. И я вижу, что ты… — она снова посмотрела на Джайну, — ты не враг. Ты… другая. Но ты не пытаешься его забрать. Ты просто… рядом. И, наверное… наверное, так ему сейчас нужно.

Она замолчала, ее щеки снова вспыхнули, но она не отвела глаз.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине и далеким воем ветра. Джинни стояла перед ними, высказав все, что накопилось у нее на душе, ее щеки все еще пылали, но взгляд был прямым и ожидающим.

Джайна смотрела на нее долго, внимательно. Лед в ее глазах медленно таял, сменяясь удивлением и чем-то еще, похожим на уважение. Через Узы Гарри уловил ее тихую мысль, полную неожиданной теплоты: «Она смогла. Перешагнула через гордость и страх. Она сильнее, чем я думала». Джайна сделала шаг вперед, оставив свою палочку лежать на пуфике — знак доверия, который не ускользнул от внимания Гарри.

— Я не забираю его у тебя, Джинни, — сказала она мягко, но без тени снисхождения. — Мне он нужен, чтобы… не потеряться окончательно в этом чужом мире. Чтобы помнить, кто я есть за пределами битв и потерь. Но это не отменяет вашей дружбы. Вашей… связи. Я не враг тебе. И никогда им не была.

Джинни медленно кивнула, ее губы дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. Она посмотрела на сверток в своих руках, потом снова на Джайну. Ее рука слегка дрожала, когда она протянула его.

— Это… это тебе, — проговорила она, немного смущаясь. — Я была у Хагрида после разговора… ну, утром. Он угощал меня чаем. И сказал… сказал, что ты тоже его любишь. Это травяной сбор, он сам собирал летом. Говорит, успокаивает. Ничего особенного, наверное, но… я подумала… может, тебе пригодится. В знак… ну… мира?

Джайна на мгновение замерла, глядя на протянутый сверток, потом на лицо Джинни, искреннее и немного испуганное. Гарри почувствовал через Узы волну тепла, исходящую от Джайны — не обжигающего, как пламя битвы, а мягкого, согревающего, как первый луч солнца после долгой зимы. Она осторожно взяла сверток. Ее пальцы коснулись грубой оберточной бумаги. Она медленно развернула его. Внутри оказался небольшой холщовый мешочек, от которого исходил сильный, свежий аромат мяты, ромашки и чего-то еще, терпкого и лесного. Джайна поднесла мешочек к лицу, вдохнула аромат, и ее глаза на мгновение закрылись. Когда она снова посмотрела на Джинни, ее лицо преобразилось. Ледяная маска исчезла, и на ее губах играла улыбка — настоящая, светлая, почти детская, делавшая ее невероятно похожей на обычную девчонку.

— Спасибо, Джинни Уизли, — сказала она, и ее голос был тихим, но удивительно теплым, живым. — В моем мире хороший чай был роскошью в последние годы. Это… это очень ценный подарок. Больше, чем ты думаешь.

Щеки Джинни вспыхнули еще ярче, но на этот раз от смущения и радости.

— Я… я не знала, что еще сделать, — призналась она, теребя край мантии. — Но я бы хотела… попробовать. Не воевать с тобой. А… быть рядом. С Гарри. И… и с тобой тоже. Если ты позволишь.

Джайна внимательно посмотрела на нее, потом кивнула, и ее улыбка стала чуть печальной, но все такой же искренней.

— Я позволю, — сказала она. И через Узы Гарри уловил ее мысль, полную сложной смеси чувств: «Этот ребенок… с ее огнем и ее ранимостью… она напоминает мне о том, что значит быть живой. И о том, как легко это потерять».

Гарри смотрел на них — на Джинни, раскрасневшуюся, но улыбающуюся, и на Джайну, чье лицо смягчилось так, как он никогда не видел, — и чувствовал, как тяжелый узел напряжения в его груди наконец-то развязывается, сменяясь тихой радостью и облегчением. Он шагнул вперед и осторожно положил руку на плечо Джинни.

— Я рад, Джинни. Правда рад, — сказал он искренне. Потом посмотрел на Джайну, и их взгляды встретились над головой Джинни. — Мы справимся. Все вместе.

Джинни посмотрела на него, потом на Джайну, и ее улыбка стала шире, увереннее.

— Вместе, — повторила она, и в этом простом слове теперь звучала не только надежда, но и принятие. Принятие Гарри таким, какой он есть. Принятие Джайны. Принятие этой новой, странной реальности.

Огонь в камине ярко вспыхнул, словно приветствуя их маленькое перемирие, озаряя их лица теплым светом. За окном все еще выл ветер, но теперь он казался не таким угрожающим. Звезды, проглядывавшие сквозь разрывы в тучах, сияли ярче. Тени прошлого не исчезли совсем — они все еще таились в углах, в глубине глаз Джайны, в шраме на лбу Гарри, в страхах Джинни. Но сейчас, в этот момент, у огня, они отступили, давая место чему-то новому — хрупкому, но настоящему.

Глава 26. Стратхольм наших снов

Холод ударил первым — не тот влажный, промозглый холод подземелий Хогвартса, а сухой, леденящий душу мороз, что предшествует не метели, но мору. Башня Гриффиндора исчезла, растворилась, словно ее и не было, сменившись душной, вязкой тьмой, в которой единственным ориентиром стали Узы. Они не просто загудели — они взвыли в сознании Гарри и Джайны, натянутые до предела, вибрирующие агонией, словно оголенный нерв мира, коснувшийся раскаленного железа.

Их выбросило не в город, не в привычный сон, а на разбитый тракт посреди умирающего дня. Пыль под ногами была мягкой, но казалась пеплом. Воздух, густой и теплый, нес запах перезрелой, клонящейся к земле пшеницы — запах урожая, изобилия, жизни. Но под ним, как трупный яд под слоем румян, таился другой — сладковатый, тошнотворный дух гниения, едва уловимый, но оттого еще более мерзкий. Они стояли на обочине, глядя на дорогу, что змеилась через золотые поля Лордерона — королевства, о котором Гарри знал лишь из обрывков мыслей Джайны, полных света и последующей тени.

Впереди, скрипя и надрываясь под тяжестью груза, ползла телега. Мешки с зерном, гордо высившиеся на ней, ловили последние лучи заката, и их золотистая поверхность мерцала обманчиво мирно. Пожилой крестьянин, согбенный не столько годами, сколько вечной, въевшейся в кости усталостью и покорностью, понукал исхудавшую лошадь. Он вез свой урожай в Стратхольм. Город маячил вдали — не спасительный приют, но свинцовый силуэт на фоне багровеющего неба. Его башни и стены казались издали зубцами гигантской гробницы, готовой сомкнуться над целым народом.

Внезапно воздух похолодел еще сильнее. Телега дернулась и встала, лошадь захрапела, прядая ушами. Из удлинившихся теней придорожных камней шагнула фигура. Не вышла — просочилась, словно тьма обрела плоть. Высокая, неестественно грациозная, увенчанная рогами, что изгибались хищно и остро, как шипы терновника, впитавшего кровь. Но не рога приковали взгляд Гарри. Глаза. Два изумруда гниения, две бездны, источавшие не свет, но видимое отсутствие света, обещание холодной, разумной, бесконечной злобы. От фигуры веяло могилой и древним, нечеловеческим знанием.

Фигура протянула руку — когтистую, бледную, с прожилками черноты. Пальцы легко, почти нежно, коснулись ближайшего мешка. И золотое зерно застонало. Оно почернело на глазах, сморщилось, словно обугленное невидимым пламенем. Из мешка потянулся тонкий, едкий дымок, пахнущий порчей и серой. Зерно не просто гнило — оно обращалось в прах, в чумную заразу, готовую отравить всякого, кто к нему прикоснется.

Гарри невольно шагнул вперед, чувствуя, как Узы передают ему волну ледяного ужаса, смешанного с чем-то еще — с узнаванием, с тошнотворной памятью, принадлежавшей Джайне. Он почти задохнулся от чужого горя.

— Кто… что это? — выдохнул он, вопрос был обращен не столько к Джайне, сколько к самой ткани этого кошмара.

Он ощутил ее ответ через Узы еще до того, как она произнесла слова. Ответ был не просто информацией — он был эхом криков, запахом гари, привкусом пепла на языке и образом другого человека, стоящего рядом с ней тогда, человека, чье имя было проклятием.

— Мал’Ганис, — ее голос был тих, но тверд, как замерзшая сталь. В нем не было страха — только выжженная пустыня на месте прежних чувств. — Натрезим. Повелитель Ужаса. Тот, кто принес Чуму. — Она не сжала кулаки — ее пальцы чуть дрогнули, словно вспоминая холод рукояти меча или ощущение ледяного ветра перед бойней. Взгляд, устремленный на демона, был взглядом человека, уже видевшего конец света и знающего, что он только начинается. — Это… было начало.

***

Видение сместилось, дернулось, словно разорванная ткань реальности. Земля под ногами исчезла и вновь затвердела — теперь они стояли на продуваемом ветрами холме, глядя вниз, как боги или стервятники, на раскинувшийся под ними Стратхольм. Сумерки сгущались, окрашивая небо в болезненные, лилово-кровавые тона. Город не просто жил — он корчился в агонии. Улицы, видимые сверху как темные трещины, кишели мечущимися точками людей. Редкие факелы вдоль стен выхватывали из мрака сцены паники и хаоса. Колокола не звонили — они бились в истерике, надрывно и хаотично, но их медный голос тонул в нарастающем вое ужаса, поднимавшемся из города, словно пар от крови на морозе. Воздух загустел от страха, гари и того самого, едва уловимого сладковатого запаха гниения, что теперь казался всепроникающим.

У самых ворот, на границе между обреченным городом и остальным миром, стояли трое. Артас Менетил. Принц Лордерона, паладин Серебряной Длани. Золотые волосы, гордая осанка, латный доспех, кое-где заляпанный грязью и чем-то темным, похожим на запекшуюся кровь — следы от деревень, уже поглощенных чумой. Его лицо, молодое и когда-то открытое, теперь было похоже на маску, высеченную из камня, под которой металась буря. Молот Света в его руке светился тускло, почти неохотно, словно сам Свет отшатывался от того, что зрело в душе его владельца. Голубые глаза — глаза Лордерона — горели лихорадочным, почти безумным огнем решимости, в котором уже плескалась тьма.

Рядом с ним, несокрушимой скалой, возвышался Утер Светоносный. Седой лев Лордерона, воплощение чести и долга. Его отполированные доспехи тихо звенели от напряжения, сковавшего его тело. Лицо было суровым, изборожденным морщинами не только лет, но и тяжести принятых решений, однако сейчас на нем читалось глубокое, почти отцовское горе и непреклонное осуждение.

И между ними — или, скорее, перед Артасом, преграждая ему путь, — стояла Джайна. Моложе, резче, с заплетенными в косу волосами, выбившимися прядями на ветру. Ее руки в тонких перчатках заметно дрожали, но голос, когда она заговорила, звенел сталью, отчаянно пытаясь пробиться сквозь стену его зарождающейся одержимости.

— Артас, во имя Света, опомнись! — ее голос был напряжен до предела, мольба в нем смешивалась с ужасом. — Это не выход! Мы можем запереть город. Изолировать зараженных, выиграть время! Я пошлю за помощью в Даларан, целители Кирин-Тора, жрецы… они найдут способ! Мы должны попытаться!

Она сделала шаг к нему, нога зацепилась за неровный камень, и она покачнулась, едва не упав. Выпрямившись, она впилась взглядом в его лицо, и через Узы Гарри ударило эхо ее отчаянной веры, болезненное, как оголенный нерв: «Я знала его… знала свет внутри. Я верила, что его еще можно спасти…»

Артас резко повернулся к ней, и на мгновение маска спала, обнажив бездну страдания, страха и чего-то еще — чего-то холодного и жестокого, что уже пустило корни.

— Время?! — выплюнул он, голос сорвался, став почти рычанием. — У нас нет времени, Джайна! Разве ты не видишь?» Он взмахнул молотом — не светлым оружием паладина, а указующим перстом судьи — в сторону города, откуда донесся особенно пронзительный, леденящий душу крик. — Это проклятое зерно уже там! Они ели его, они пили отравленную воду! Чума в их крови, в их плоти, она расползается с каждым ударом сердца! Каждый житель этого города — ходячий мертвец, бомба с заразой, готовая взорваться и поглотить весь Лордерон! — Он стиснул рукоять молота так, что побелели костяшки. Голос его упал до страшного, ледяного шепота: — Это не убийство, Джайна. Это… очищение. Жертва, которую я принесу, чтобы спасти остальных. Я — принц. Это мой долг.

Утер положил тяжелую латную перчатку на плечо Артаса, пытаясь удержать, вразумить.

— Принц, ты ступаешь на темный путь, — его голос был низок и громоподобен, как раскат грома перед бурей, но в нем слышалась глубокая скорбь. — Сжечь город дотла вместе с жителями? Обречь невинных на смерть без суда и покаяния? Это не правосудие Света, которому мы клялись служить. Это деяние, от которого содрогнутся сами небеса! Мы паладины, Артас, не мясники! Есть предел, который нельзя переступать.

Его слова были высечены из гранита вековых принципов, но в его глазах была видна тень сомнения — не в правоте своих слов, но в том, сможет ли эта правота остановить надвигающийся кошмар. Он видел чуму, он знал ее силу, но вера не позволяла ему принять такое решение.

Гарри, стоя рядом с Джайной-из-настоящего, чувствовал холод, исходящий от сцены. Не физический, но холод выбора, от которого стынет кровь. Он не спросил вслух, но послал импульс через Узы — смесь ужаса и непонимания: «Почему он не слушает? Почему Утер не может его остановить?»

Ответ пришел не словами, а волной чужих воспоминаний, обрушившихся на него через Узы. Не связный образ деревни, а калейдоскоп ужаса, который видела Джайна в глазах Артаса, возвращавшегося с разведки: вспухшие, гноящиеся тела… пустые глазницы детей, тянущих руки к еще живым… звук разрываемой плоти… знакомые лица, искаженные нежитью… крики, которые не прекращались даже во сне… И поверх этого — ледяная волна отчаяния, захлестнувшая Артаса, и горькое, обжигающее осознание самой Джайны, пришедшее к ней позже, но острое, как свежая рана: «Он уже переступил черту там, в тех деревнях. Он видел ад, и ад посмотрел в ответ. А я… я еще пыталась спорить с логикой ада, стоя на самом его краю».

Сцена перед ними замерла на долю секунды — три фигуры на холме, как изваяния на фоне пылающего закатом неба и кричащего города. Мгновение выбора, после которого пути разойдутся навсегда, ведя одного — к ледяному трону, другого — к руинам Терамора, третьего — к мученической смерти. И Гарри, связанный с одной из них Узами, чувствовал не просто историю — он чувствовал вес этого мгновения, тяжелый, как надгробный камень Лордерона.

***

Картинка перед глазами снова поплыла, исказилась, как отражение в мутной воде, и схлопнулась. Теперь они стояли не на холме, а внутри ада. Улица Стратхольма, узкая, мощеная грубым камнем, превратилась в бурлящий поток обезумевшего человеческого мяса. Люди не просто бежали — они метались, слепые от ужаса, врезаясь друг в друга, спотыкаясь о брошенные пожитки и тела тех, кто уже упал. Женщины с распущенными волосами волокли за собой воющих детей, старики вжимались в стены домов, бормоча молитвы, которые уже не могли быть услышаны. Смрад гари смешивался с тошнотворной сладостью гниющей плоти и острым запахом паники.

Но Гарри и Джайна, невидимые и неосязаемые для этого мира кошмаров, остановились перед одним конкретным домом. Крепкий, двухэтажный, с резными ставнями, плотно закрытыми, и тяжелой дубовой дверью, на которой тускло виднелся герб: два меча, скрещенные над стилизованным солнцем. Дом семьи Вайтмейн. Некогда уважаемые торговцы или мелкие дворяне, чье имя было синонимом достатка и порядка в городе. Теперь же дверь была приоткрыта, словно выбита изнутри, и из темного проема доносился звук, от которого стыла кровь: глубокий, булькающий кашель, перемежающийся с тонким, надрывным детским плачем и чем-то еще — низким, горловым рычанием.

Они прошли сквозь стену, и Узы завибрировали от волны концентрированного ужаса и отчаяния, заполнивших комнату. Девочка. Она стояла посреди гостиной, обставленной дорогой, но теперь опрокинутой и сломанной мебелью. Лет девять, не больше. Темные волосы заплетены в две аккуратные косички, но они растрепались и испачканы чем-то черным, похожим на сажу или кровь. Тонкие плечи дрожали под простым платьем. В руках она сжимала… деревянный меч. Игрушка. Подарок отца, вырезанный с неуклюжей любовью, теперь казавшийся нелепым и страшным в этом контексте. Ее огромные, темные глаза были прикованы к тому, что когда-то было ее семьей.

Мать — высокая, статная женщина, чье шелковое платье было изорвано и забрызгано — стояла, согнувшись над резным столом. Ее тело сотрясалось от того самого жуткого кашля, она зажимала рот платком, который уже не был белым, а стал черной, пропитанной кровью тряпкой. Отец — крупный, сильный мужчина с густой бородой, тронутой сединой — лежал ничком у потухшего очага. Его кожа приобрела мертвенно-серый оттенок и покрылась влажными, лопающимися язвами. Он не дышал. Или дышал так, что это уже не было дыханием живого. Старший брат, юноша лет шестнадцати, еще недавно гордившийся первым настоящим мечом на поясе, сполз по стене. Меч валялся у его ног. Он смотрел на сестру пустыми, белесыми глазами, и из его горла вырывался хрип, полный гнилостной мокроты. А у ног девочки, цепляясь за подол платья, ползла самая младшая сестра — кроха лет пяти. Ее любимая тряпичная кукла с оторванной рукой волочилась по полу, оставляя темный, влажный след. Девочка тянулась к старшей сестре, но ее лицо… оно было лишено всякого выражения, кроме тупой, мертвой жажды.

Гарри почувствовал, как его собственное горло сжалось. Он не мог дышать. Он не спросил, он просто послал волну ужаса и вопроса через Узы.

Кто она?

Ответ Джайны был тихим шепотом в его сознании, пропитанным горечью и старой болью:

— Салли. Салли Вайтмейн. Этот день… он выжег в ней все. — И следом, как эхо: Она единственная вышла из этого дома живой. Но та, кем она была, умерла здесь, вместе с ними.

Первой подняла голову мать. Ее лицо дернулось, исказилось в нечеловеческой гримасе. Глаза, мгновение назад тусклые, вспыхнули зеленоватым, болотным огнем. Она издала низкий, воющий звук и бросилась к Салли, протягивая руки с скрюченными пальцами и почерневшими ногтями — не для объятий, но чтобы схватить, разорвать.

Салли вскрикнула — тонко, по-детски — и отшатнулась. Но брат, дернувшись, как марионетка на нитках, тоже пополз к ней, игнорируя выпавший меч, его хрипы превратились в голодное рычание. Отец… его тело неестественно изогнулось, кости затрещали, и он поднялся на ноги, слепо шагая вперед, опрокидывая мебель, его глаза были абсолютно белыми, без зрачков. Младшая сестренка уже вцепилась в ногу Салли мертвой хваткой, ее маленькие пальчики, холодные и твердые, впивались в кожу сквозь тонкую ткань чулка.

Салли упала навзничь. Деревянный меч отлетел в сторону. Слезы хлынули из ее глаз, смешиваясь с грязью и кровью на щеках. Она видела, как мать нависает над ней, как открывается ее рот, обнажая почерневшие десны, как отец приближается с неумолимостью ожившего кошмара. Отчаяние, животный ужас затопили ее. Она рванулась в сторону, к своему мечу — единственному, что было у нее в руках, единственному символу защиты, пусть и игрушечному. Схватила его дрожащей рукой в тот самый момент, когда мать обрушилась на нее.

Первый удар. Неловкий, отчаянный тычок деревяшкой в грудь женщины, которую она любила больше всего на свете. Но дерево было твердым, а плоть под ним — уже не совсем живой. Острие вошло, разрывая шелк и кожу. Темная, густая кровь брызнула девочке на лицо, на волосы. Она закричала снова, уже не от страха, а от невыносимого ужаса содеянного. Отец схватил ее за плечо, его пальцы, неестественно сильные, сжались, как тиски, ломая кость. Задыхаясь от боли и рыданий, она ударила снова — наугад, вверх. Деревянный клинок вошел в шею отца, и он с хрипом рухнул рядом. Брат уже был совсем близко, тянул к ней руки. Не целясь, отмахиваясь, она ткнула мечом ему в лицо. В глаз. Он дернулся всем телом и затих. Младшая сестра все еще цеплялась за ее ногу, пытаясь укусить. Салли посмотрела на ее пустое личико, на знакомые черты, искаженные нежитью. Рыдая в голос, извиваясь в мертвой хватке, она ударила в последний раз. Тихо. Почти беззвучно.

Тряпичная кукла отлетела в сторону, упав в липкую лужу на полу.

Салли Вайтмейн осталась одна. Посреди комнаты, заваленной телами ее семьи, которые все еще подергивались в предсмертной (или посмертной?) агонии. Она сидела на полу, вся в крови, сжимая в руке обломок деревянного меча. Ее тело сотрясала дрожь, но глаза были сухими. Она больше не плакала. В них плескался холодный, мертвый огонь.

Гарри резко отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Образы — Дадли и его банда, дементоры, пожирающие счастье, Волдеморт, восстающий из котла — все это меркло перед лицом этого домашнего, интимного ужаса.

— Она… у нее не было выбора, — прошептал он, слова застревали в горле.

Ответ Джайны через Узы был тяжелым, как могильная плита. Не оправдание, не объяснение — констатация факта и вечное клеймо вины.

— Выбора не было ни у кого из нас в тот день. И мое бездействие… оно тоже убивало.

***

Видение качнулось, и они вновь оказались у оскверненных ворот Стратхольма, но теперь воздух был еще тяжелее, пропитанный предчувствием неминуемой резни. Тишина, нарушаемая лишь отдаленными криками из глубины города и треском первых, робких языков пламени, давила на уши. Артас стоял спиной к ним, лицом к городу. Его плечи были напряжены, силуэт на фоне пылающих вдали зданий казался высеченным из обсидиана. Солдаты Лордерона, верные своему принцу, стояли за ним плотными рядами, их лица были мрачны и решительны, в глазах — смесь страха, долга и слепой веры. Факелы в их руках отбрасывали длинные, пляшущие тени, искажавшие черты, превращая людей в предвестников гибели.

Артас сделал шаг вперед, на границу площади, заполненной мечущимися, обезумевшими от ужаса жителями, которые еще не понимали, что их ждет не спасение, а истребление. Он поднял молот. Свет, исходящий от него, был слаб, почти задушен тьмой момента.

— Этот город пал! — голос принца разорвал тишину, усиленный магией или отчаянием, он гремел над площадью, заставляя толпу на мгновение замереть. В нем не было прежней боли — только ледяная, несокрушимая убежденность, не оставляющая места сомнениям или милосердию. — Во имя Лордерона, он должен быть ОЧИЩЕН!

В этот момент Джайна, стоявшая рядом с Утером, рванулась вперед, ее лицо было искажено ужасом и последней, отчаянной надеждой.

— Артас, нет! Не делай этого! Я не могу… я не могу на это смотреть! — ее голос сорвался, превратившись в крик, полный боли. Она протянула руку, пытаясь коснуться его плеча, остановить.

Он даже не повернул головы. Лишь резко отстранил ее руку, словно отмахнулся от назойливой мухи. Его голос, когда он ответил, был холоден и остер, как лезвие Нордскола.

— Тогда не смотри, Джайна. Убирайся. Прямо сейчас. Прочь с глаз моих. — Он наконец обернулся, но взгляд его был чужим — темным, сфокусированным на своей страшной миссии. В нем не осталось ни тепла, ни прежней любви, только безжалостная решимость палача. — Я должен сделать то, что должно. Один.

Затем он повернулся к Утеру, чей лик был мрачнее грозовой тучи.

— Лорд Утер! — провозгласил Артас, и в его голосе зазвучала сталь приказа, подкрепленная новообретенной, пугающей властностью. — Как паладин Света и как твой будущий король, я приказываю тебе! Присоединяйся ко мне и очисти этот город от скверны!

Утер Светоносный выпрямился во весь свой могучий рост. Его кулаки в латных перчатках сжались так, что металл протестующе скрипнул. Взгляд его был тяжел, как приговор.

— Ты еще не мой король, мальчишка, — пророкотал он, и каждое слово было высечено из гранита вековых принципов. — И даже если бы Небеса допустили такое кощунство, я бы скорее умер, чем подчинился этому приказу. Ты предаешь все, чему мы клялись служить, Артас. Ты ступил на путь проклятых.

С этими словами Утер резко развернулся. Он подал знак паладинам, стоявшим за ним — тем, кто еще сохранил верность Свету и чести.

— Мы уходим, — бросил он через плечо, не глядя на принца. И отряд паладинов, сияющих доспехами и праведным гневом, двинулся прочь от города, оставляя Артаса одного с его солдатами и его страшным решением. Их уход ощущался как уход последней надежды, как щелчок замка на вратах ада.

Джайна осталась на месте. Застывшая, словно соляной столп. Она смотрела вслед уходящему Утеру, потом перевела взгляд на Артаса, который уже отдавал приказы своим людям, указывая молотом на дома, откуда неслись крики. Первые постройки на окраине площади уже жадно лизало пламя, вздымая к небу клубы черного, удушливого дыма, смешанного с воплями сгорающих заживо. Горячий ветер донес до нее запах паленой плоти. Она стояла между двумя путями — путем чести, но, возможно, бездействия Утера, и путем ужаса Артаса. И не могла выбрать ни один. Она просто стояла и смотрела, как мир, который она знала, как человек, которого она любила, пожирается огнем.

Видение начало таять, но образ горящего Стратхольма и фигуры Артаса, растворяющейся в дыму и пламени, впечатался в сознание Гарри. Холодный ужас сменился тяжелой, давящей печалью. Через Узы он поймал последнюю мысль Джайны, горькую, как пепел на языке:

«В тот миг я смотрела, как он шагнул в пламя. И поняла — он уже не вернется. Не ко мне. Ни к кому. Свет покинул его душу прямо у меня на глазах».

***

Тьма на холме не просто дрогнула — она взорвалась огнем и криками. Сон швырнул их, как тряпичных кукол, в самое сердце пылающего Стратхольма. Узы, связывавшие Гарри и Джайну, натянулись до звона, вибрируя от какофонии ужаса, боли и слепой ярости, захлестнувшей город. Воздух стал густым, удушливым месивом из едкого дыма, горячей гари и невыносимой вони горелой плоти, смешанной с запахом соломы и пролитого эля из разбитых бочек. Улицы превратились в ревущие огненные реки, по которым метались черные фигурки людей. Треск рушащихся балок, вой пламени и предсмертные вопли сливались в единый, оглушающий саундтрек апокалипсиса. Похоронный набат колоколов уже не был слышен — его поглотил тяжелый, ритмичный топот сотен солдатских сапог, марширующих по трупам и пеплу. Небо над головой было не просто багровым — оно пульсировало, словно раскаленная добела рана мира, истекающая кровавым светом на сцену тотального истребления. Тени, отбрасываемые огнем, плясали на стенах безумный танец смерти, и в этом хаосе уже невозможно было отличить живого от мертвеца, убийцу от жертвы.

Гарри и Джайна материализовались посреди главной площади. Под ногами хлюпала отвратительная смесь грязи, крови и пепла. Прямо перед ними, рассекая толпу обреченных, шел Артас. Его доспехи, еще недавно сиявшие серебром и золотом, теперь отсвечивали багровыми бликами пожара, забрызганные сажей и темными, липкими пятнами. Молот Света в его руке был тусклым и грязным орудием бойни. Лицо принца — прекрасное лицо Лордерона — превратилось в застывшую маску абсолютной, ледяной решимости. Золотые волосы слиплись от пота и копоти, глаза, казалось, впитали всю тьму этой ночи, став почти черными. Губы были плотно сжаты в тонкую, безжалостную линию. Но Гарри заметил — или, скорее, почувствовал через обострившиеся Узы — едва заметную дрожь в руке, сжимавшей рукоять молота. Дрожь напряжения, усталости или последнего, агонизирующего остатка прежнего Артаса.

Солдаты шли за ним стеной, слепо и методично исполняя приказ. Их факелы несли не свет, но разрушение, поджигая дома, амбары, лавки. Их мечи опускались без разбора на спины бегущих, на тех, кто молил о пощаде, на тех, кто просто застыл в ужасе. Крики разрывали воздух:

— Пощадите! Во имя Света, мы не заражены!

— Мои дети! Не трогайте детей!

— Принц Артас, смилуйтесь!

Но ответом был только рев огня и лязг стали.

Артас остановился у старого каменного колодца в центре площади. Вокруг него сбилась толпа — последнее скопление живых душ, загнанных в угол. Мужчины, женщины с младенцами на руках, старики, дети… их лица были белыми от ужаса, глаза широко раскрыты, в них плескалось безумие обреченных. Седой старик, опираясь на резную трость, сделал шаг вперед из толпы. Его голос дребезжал от страха и возраста, но он пытался воззвать к разуму, к прошлому:

— Ваше Высочество… Принц Артас… Мы ваши подданные! Мы не больны, клянусь Светом! Окажите милость… вспомните своего отца…

Артас посмотрел на него. На одно ужасное мгновение в его темных глазах мелькнуло что-то — тень сомнения, отголосок прежнего сострадания. Но оно тут же утонуло в волне фанатичной убежденности. Он молча поднял молот. Дрожь в руке исчезла. Удар был коротким, деловитым, страшным в своей обыденности. Череп старика треснул, как ореховая скорлупа. Кровь и мозги брызнули на камни колодца, на лица стоявших рядом. Толпа издала единый, душераздирающий вопль и бросилась врассыпную, обезумев от ужаса. Солдаты тут же двинулись за ними, загоняя, рубя, поджигая. Факелы полетели в окна и на соломенные крыши ближайших домов. Пламя взревело с новой силой, жадно пожирая последние островки жизни.

Гарри почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. Он схватился за руку Джайны, его пальцы похолодели.

— Он… он приказал убить их всех? Даже… невинных? — прошептал он, голос дрогнул от отвращения и непонимания.

Ответ Джайны через Узы был пропитан вековой горечью и знанием, от которого нет спасения:

— Он уже не видел разницы. В его глазах они все были обречены — чумой или огнем. Он искренне верил, что это… милосердие. Скорая смерть вместо мук нежити. Так рождается ад — из лучших побуждений, вымощенных трупами.

В этот момент она шагнула вперед, ее темная мантия волочилась по кровавой грязи. И перед ними, как призрачное эхо, возникла фигура молодой Джайны. Ее волосы растрепались, выбившись из косы, глаза горели от непролитых слез и отчаянной решимости. Она бежала сквозь хаос, расталкивая солдат, к Артасу, который стоял спиной к ним у пылающего амбара, отдавая приказы.

— Артас! Прекрати! Пожалуйста, остановись!!! — ее крик, тот самый, что эхом отзывался в ее кошмарах десятилетиями, пронзил рев огня. Она добежала и вцепилась в его закованную в латы руку, пытаясь развернуть к себе, заставить посмотреть ей в глаза.

Он резко вырвался, металл доспехов звякнул. Повернулся, и его лицо было страшно — искажено яростью, дымом, болью и чем-то еще, нечеловеческим.

— Джайна! Я сказал тебе — УХОДИ! — рявкнул он, голос сорвался на хрип. — Я не могу остановиться! Слишком поздно! Они… они уже мертвы! Понимаешь ты?! МЕРТВЫ!

С последним словом он с размаху ударил молотом по массивной деревянной стене амбара. Доски разлетелись щепками, открывая зияющий проем, из которого хлынула волна… этого. Существа, лишь отдаленно напоминавшие людей. Их кожа была серой и рваной, глаза горели трупным зеленым огнем, челюсти отвисли, обнажая гнилые зубы. Они издавали низкое, голодное мычание и бросались на ближайших солдат, вцепляясь в них зубами и когтями, разрывая плоть. Бойня внутри амбара была еще ужаснее, чем снаружи. Артас, не колеблясь ни секунды, шагнул в эту кишащую массу нежити. Его молот вспыхнул ярче, разя направо и налево, но свет его был каким-то лихорадочным, отчаянным. Кровь — черная кровь нежити и алая кровь его солдат — текла по его рукам, смешиваясь с сажей и грязью.

Молодая Джайна отшатнулась от открывшегося ей зрелища. Ее руки бессильно упали вдоль тела. Она смотрела на Артаса, сражающегося в сердце гниющей толпы, на огонь, пожирающий город, на солдат, добивающих раненых. И что-то сломалось в ней. Она медленно опустилась на колени прямо в кровавую грязь. Ее плечи затряслись. Через Узы Гарри захлестнула волна ее всепоглощающего отчаяния, такого острого, что перехватило дыхание: «Все кончено. Я не смогла… Я не смогла его удержать. Я потеряла его. Здесь. Сейчас. Навсегда».

Настоящая Джайна рядом с Гарри сжала его руку почти до боли. Ее ногти впились в его кожу.

— Я ушла тогда, — ее шепот был почти неслышен за ревом пламени, но Гарри услышал каждое слово в своем сознании. — Я просто… не могла больше на это смотреть. Я сбежала.

Сон дрогнул в последний раз. Молодая Джайна на площади поднялась с колен. Ее лицо было бледным, как у мертвеца, но на нем застыло выражение пустой, холодной решимости. Она не оглянулась. Она просто развернулась и пошла прочь от площади, прочь от Артаса, прочь из Стратхольма. Ее шаги были тяжелыми, вязнущими в пепле и грязи. А за спиной, перекрывая крики умирающих и рев огня, гремел боевой клич Артаса, уже лишенный человечности, ставший кличем фанатика, кличем самой Смерти:

— ЗА ЛОРДЕРОН!!!

***

Картинка снова дернулась, смазалась, и их вынесло в узкий, зловонный переулок, куда огонь еще не добрался, но где тьма уже сгустилась до осязаемой черноты, а воздух был тяжел от пыли и страха. В этой тени, спотыкаясь и падая, бежала маленькая фигурка. Салли Вайтмейн. Ее косички растрепались и пропитались кровью, платье превратилось в грязные, обожженные лохмотья. Обломок деревянного меча она все еще сжимала в руке, но он был бесполезен. Кровь — ее собственная и кровь ее семьи — толстым слоем покрывала ее руки, лицо, волосы, превращая девочку в жуткое подобие кровавого призрака.

А за ней, неотступно, двигались тени, принявшие до боли знакомые очертания. Ее семья. Нежить. Мать, с зияющей раной на груди, откуда она сама вырвала деревянный осколок. Отец, чья голова моталась на чудом уцелевших сухожилиях, издавая тихий, щелкающий звук при каждом шаге. Старший брат с пустой, вытекшей глазницей, из которой сочилась темная жижа. И младшая сестра, волочащая за собой по грязи изуродованную тряпичную куклу, ее маленькое личико было маской бездумной, мертвой жажды. Они не бежали — они двигались с неестественной, дерганой целеустремленностью марионеток, ведомых невидимой злой волей. Они не кричали — только хрипели, сипели, и этот звук сливался с шелестом их рваной одежды по грязным камням.

Салли споткнулась о выброшенный кем-то мешок и рухнула лицом в ледяную лужу, смешанную с нечистотами. Грязь обожгла ссадины на лице. Она резко обернулась, прижавшись спиной к мокрой, холодной стене. Глаза ее были дикими, расширенными от ужаса, в них не осталось ничего детского — только затравленный зверек, загнанный в угол.

— Оставьте меня! — закричала она, голос сорвался на визг. — Убирайтесь! Вы не они! Вы мертвые!

Она отчаянно ткнула обломком меча в ближайшую фигуру — младшую сестру. Дерево вошло во что-то мягкое, податливое. Сестра беззвучно осела, ее кукла окончательно утонула в грязной жиже у ног Салли. Но отец уже навис над ней, его мертвые глаза были совсем близко. Холодные, сильные пальцы сомкнулись на ее горле, лишая воздуха. Задыхаясь, корчась, Салли из последних сил вонзила деревяшку ему в грудь, туда, где должно было быть сердце. Он отшатнулся и тяжело рухнул навзничь. Но мать и брат уже были тут, тянули к ней свои костлявые руки с обломанными ногтями.

Она откатилась в сторону, лихорадочно шаря рукой по земле. Пальцы наткнулись на что-то твердое и тяжелое — обломок брусчатки. Не раздумывая, она схватила камень обеими руками и, собрав последние силы, обрушила его на голову брата, который пытался схватить ее за ногу. Звук был влажным, глухим — как будто раздавили перезрелый плод. Брат дернулся и затих. Но мать уже вцепилась ей в волосы, дернула с такой силой, что Салли вскрикнула от боли, почувствовав, как трещит кожа на голове. Не видя ничего перед собой, ослепленная болью и ужасом, она снова ударила камнем — наугад, вверх. Удар пришелся куда-то в лицо матери. Что-то хрустнуло. Горячая, густая кровь — или что там было вместо нее — брызнула ей на лицо. Хватка на волосах ослабла. Салли вырвалась, вскочила на ноги и, не оглядываясь, бросилась бежать — туда, где переулок выходил на улицу, уже охваченную огнем. Она бежала прямо в пламя, подол ее платья начал тлеть, а ее собственный крик — крик абсолютного, беспредельного ужаса и одиночества — утонул в реве пожара.

Гарри отшатнулся, чувствуя, как спазм сжимает горло. Дыхание стало рваным, поверхностным.

— Она… она просто… убивала их снова и снова… — прошептал он, обращаясь скорее к себе, чем к Джайне.

Ответ пришел через Узы, холодный и безжалостный, как приговор:

— Она боролась за жизнь. Единственным способом, который ей оставили. Этот кошмар не закончился для нее с выходом из того дома. Он только начался. — Джайна смотрела вслед исчезающей в огне фигурке, ее собственное лицо было бледным и неподвижным, как маска скорби. Она добавила почти неслышно, но каждое слово было наполнено тяжестью гранита: — Я не спасла ее тогда. И никого из них. Я просто стояла и смотрела, как гаснет свет. Во всех смыслах.

Видение сместилось в последний раз, возвращая их на опустошенную центральную площадь. Артас. Он стоял один посреди моря огня и гор трупов — человеческих и нежити, перемешанных в одну отвратительную массу. Его доспехи стали черными от копоти, кое-где проглядывал тусклый блеск металла под слоем запекшейся крови и грязи. Молот в его руке был опущен, с острия медленно капала темная, густая кровь. Он стоял совершенно неподвижно, словно изваяние отчаяния, воздвигнутое посреди им же созданного ада. Затем он медленно поднял голову к небу, где сквозь багровый дым проглядывали тяжелые, рваные тучи. Его лицо было опустошенным, глаза — черными провалами, в которых не осталось ничего, кроме всепоглощающей ярости и бездонной пустоты. Он открыл рот, и крик, вырвавшийся из его груди, был не приказом, не вызовом — а воплем истерзанной души, обращенным в никуда:

— МАЛ’ГАНИС!!! ГДЕ ТЫ, ТРУС?! ПОКАЖИСЬ!!!

Его голос потонул в реве огня. Пламя взметнулось выше, пожирая остовы домов. Деревянная колокольня ближайшей церкви с треском рухнула, осыпая площадь дождем искр. И в клубах черного дыма, на одно мгновение, мелькнула тень — высокая, рогатая, насмешливая. Она не ответила. Лишь низкий, гортанный, булькающий смех пронесся над площадью, пробирая до костей своей издевательской сутью, и тут же растворился в общем хаосе. Смех кукловода, довольного своей марионеткой.

Сон начал таять, рассеиваться. Гарри и Джайна снова стояли на холме, глядя на Стратхольм — гигантский погребальный костер, пожирающий сам себя. Пепел медленно падал с неба, покрывая землю серым саваном. Было тихо — или, может, они просто оглохли от пережитого ужаса. Через Узы, как последний вздох умирающего, Гарри уловил шепот Джайны, тихий и бесконечно печальный:

— Я любила того, кем он был. Но огонь — тот, что пылал в его душе в ту ночь — сжег его дотла. И забрал у меня навсегда.

***

Дым над руинами Стратхольма не рассеивался — он, казалось, сгущался, превращаясь в плотный, удушливый саван, опускающийся на мертвый город. Сон сжал Гарри и Джайну в ледяных тисках, перенося их с безопасного холма обратно в самый эпицентр трагедии, в ее тихое, страшное послесловие. Узы загудели иначе — не от боли или ужаса, а от всепроникающего холода отчаяния, резкого и беспощадного, как дыхание Нордскола. Мир вокруг них стал монохромным — серый пепел покрывал все: мостовые, обрушенные стены, обугленные деревья, недвижные тела. Он падал с низкого, безразличного неба медленно, неотвратимо, как снег в царстве мертвых, засыпая улицы, где последние языки пламени лениво лизали почерневшие балки, умирая от недостатка пищи.

Огонь сделал свое дело и угас, оставив после себя лишь скелеты зданий, торчащие на фоне серого неба, как сломанные ребра. И на город легла тишина. Не просто отсутствие звука, а тяжелая, давящая тишина смерти, нарушаемая лишь изредка тихим стоном или последним хрипом умирающего где-то под завалами, да гулкими, одинокими шагами Артаса, эхом отдававшимися в этой мертвой пустоте.

Они снова стояли на главной площади. Теперь это было кладбище под открытым небом. Зола толстым слоем покрывала камни, скрывая кровь, но не скрывая ужаса. Тела — сотни тел — лежали вповалку, в неестественных, изломанных позах. Обугленные до неузнаваемости, растерзанные, застывшие с гримасами вечного крика на лицах. Их пустые, незрячие глаза были устремлены в серое небо, отражая лишь безнадежность.

Артас стоял в самом центре этого поля смерти. Один. Его доспехи, некогда сиявшие, теперь были сплошь черными от сажи и копоти, тускло отсвечивая в мертвом свете дня. Молот Света, его верный спутник, символ его клятв и его силы, валялся у его ног в пепле — брошенный, забытый, словно ненужная, слишком тяжелая ноша. Золотые волосы, гордость Лордерона, слиплись в грязные пряди от пота, крови и сажи, падая на лицо. Лицо было белым, как пергамент, осунувшимся, с темными кругами под глазами. И глаза… они больше не были голубыми. Они были пустыми, выжженными, отражающими лишь пепел и смерть вокруг. Такие же, как у тех, кого он только что убил. Он медленно, словно не веря, смотрел на свои руки — ладони и пальцы в латных перчатках были густо измазаны кровью, сажей и чем-то еще, липким и отвратительным. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, как у загнанного зверя, который наконец остановился, осознав, что бежать больше некуда.

И тогда из клубов дыма и пепла, словно сотканный из самой тьмы этого места, выступил Мал’Ганис. Бесшумно, грациозно, с хищной уверенностью хозяина положения. Его огромные рога изгибались, как сухие ветви проклятого дерева, когтистые пальцы поигрывали клубком тьмы, а зеленые глаза горели не просто огнем — они источали холодное, разумное, бесконечное презрение и триумф. Он остановился в нескольких шагах от Артаса, оглядывая дело рук принца с нескрываемым удовольствием. Его голос, низкий, бархатный и ядовитый, как укус змеи, разнесся над мертвой площадью, впиваясь в тишину:

— Какое усердие, принц Лордерона. Какая решимость. Ты превзошел все мои ожидания. Ты очистил свой город… — Демон сделал паузу, наслаждаясь моментом, его губы изогнулись в хищной усмешке. — …для меня.

Он разразился смехом — не громким, но пробирающим до костей. Сухим, скрежещущим, как ржавый металл, лишенным всякого веселья, полным лишь злобы и торжества. И пока он смеялся, он лениво взмахнул рукой. И площадь ожила. Тела — сотни тел — задергались. С сухим треском костей, с шорохом отваливающейся плоти, они начали подниматься. Неуклюже, как сломанные куклы, они поворачивали свои пустые глазницы к Артасу. И поползли, побрели к нему — армия мертвецов, созданная его же рукой, его первая жатва для Короля-лича. Они хрипели, стонали, протягивали к нему гниющие руки.

Гарри судорожно сжал руку Джайны, чувствуя, как ледяной холод ползет по спине.

— Он… это конец? Он проиграл? — его шепот был едва слышен, полон ужаса и растерянности.

Ответ Джайны пришел через Узы — не словами, а волной ледяной скорби и фатального знания:

— Нет… Хуже. Он еще думает, что сражается. Он еще не понял, что уже проиграл всё. — Она неотрывно смотрела на Артаса, на его одинокую фигуру, окруженную ожившими трупами. Ее лицо было бледным, как пепел под ногами, глаза блестели от сдерживаемых слез, но взгляд был твердым, как у человека, смотрящего на свершившийся приговор. И где-то в глубине ее сознания, как заноза в сердце, пульсировала мысль: «Это начало его конца. И моего тоже».

Артас медленно поднял взгляд от своих рук на Мал’Ганиса. Его пустые глаза на мгновение вспыхнули прежней яростью. Губы, бледные и потрескавшиеся, дрогнули. Он сделал шаг вперед, переступив через собственный молот, оставшийся лежать в пепле — символ окончательно отвергнутого пути.

— Ты… заплатишь за это… демон, — его голос был хриплым, сломленным, но в нем зазвучала новая, отчаянная решимость. Решимость человека, которому больше нечего терять. — Я буду преследовать тебя до самых краев земли! Слышишь?! ДО КРАЕВ ЗЕМЛИ!!!

Он сжал кулаки, его тело напряглось, готовое броситься на врага даже с голыми руками. На мгновение тень демона дрогнула, словно от неожиданной силы этой клятвы. Но Мал’Ганис лишь шире улыбнулся, обнажая ряды острых, как иглы, клыков. Он добился именно того, чего хотел.

— О, я слышу, Артас Менетил, — промурлыкал он, и его голос сочился сладким ядом обещания. — И я приветствую твой пыл. Тогда отправляйся. Отправляйся на север. В Нордскол. Там лежит твоя судьба… и там жду тебя я.

С этими словами фигура демона начала таять, растворяясь в дыму и пепле, как дурной сон. Его издевательский смех еще некоторое время эхом отдавался над площадью, а потом стих. И в тот же миг вся нежить, окружавшая Артаса, с тихим шорохом и треском рухнула обратно на землю, вновь став просто мертвыми телами в пепле.

Артас Менетил остался один. Совершенно один посреди им же созданного кладбища, под равнодушным серым небом, с клятвой мести на устах и проклятием судьбы, которое он только что принял из рук своего врага.

***

Видение дрогнуло в последний раз, как предсмертный вздох. Руины Стратхольма растворились, сменившись суровым, продуваемым всеми ветрами берегом Лордерона. Холодные, серые волны с яростью бились о скалистый берег, поднимая вихри соленых брызг. Ветер, резкий и неуютный, нес с собой не только запах соли, но и ледяное дыхание севера, предвестие Нордскола. У чахлого костра, отбрасывавшего слабые, трепещущие тени, стоял Артас. Он снял измятые, закопченные доспехи, оставшись в одной тунике, которая висела на его исхудавшем теле мешком, напоминая саван. Его солдаты — горстка уцелевших, с осунувшимися, измученными лицами — сидели поодаль, с тревогой и страхом глядя на своего принца. Но он их не замечал. Его взгляд был прикован к разложенной на камне карте — старой, потрепанной, с обгоревшими краями. Его палец, все еще перепачканный сажей, медленно вел линию на север, к ледяному континенту.

— Мы найдем его, — произнес он тихо, но голос его был тверд, как замерзшая земля. Ни капли сомнения, ни капли прежнего тепла — только выжженная пустота и холодная, как лед, одержимость. — Мы найдем Мал’Ганиса. И я убью его. Лично.

Солдаты переглянулись, их лица отражали нерешительность и ужас перед тем, куда вел их принц, но никто не посмел возразить. Они видели Стратхольм. Они видели, кем он стал.

Гарри послал через Узы волну вопроса, смешанного с безысходностью: «Он не остановится? Он действительно пойдет туда?»

Ответ Джайны был полон ледяной скорби: «Нет. Того Артаса, который мог бы остановиться, больше нет. Стратхольм сжег его душу дотла».

Она едва заметно махнула рукой, и рядом с ними, как призрачное эхо, возникла молодая Джайна. Она стояла чуть в стороне от костра, кутаясь в свою мантию, покрытую слоем пепла. Ее глаза были красными от дыма и сдерживаемых слез. Она смотрела на Артаса, на его напряженную спину, на палец, упрямо следующий по карте на север. Она сделала шаг к нему, потом еще один, но остановилась в нескольких шагах, словно наткнувшись на невидимую ледяную стену. Ее руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки.

— Артас… не надо, — ее голос был едва слышен за воем ветра, он дрожал от отчаяния и последней, угасающей надежды. — Это безумие. Ты ведешь своих людей на верную смерть. Вернись со мной. Мы… мы найдем другой путь. Мы сможем…

Он медленно повернулся к ней. Его лицо было непроницаемым, а взгляд — холодным, колючим, как иглы льда Нордскола. В нем не осталось ничего от того юноши, которого она знала и любила.

— Другой путь? — переспросил он, и в его голосе прозвучала горькая, злая насмешка. — Разве ты не видела Стратхольм, Джайна? Разве ты не поняла? Это — мой путь теперь. Единственный, что остался. Путь мести.

Он резко отвернулся, снова уставившись на карту, давая понять, что разговор окончен. Джайна застыла на мгновение, ее лицо исказилось болью осознания — это конец. Окончательный. Непроницаемая стена между ними стала реальной. Она сделала шаг назад, потом еще один. Развернулась и пошла прочь от костра, прочь от него, ее фигура медленно растворялась в предрассветном сумраке. Ветер донес до Гарри ее последние, едва слышные слова, полные горечи и смирения:

— Я не могу… идти с тобой по этому пути. Прощай, Артас.

Видение снова сжалось, перенося их сквозь пространство и время. Они оказались в пещере. Темной, ледяной, где сам воздух, казалось, застыл. Стены сверкали мириадами ледяных кристаллов, отражая несуществующий свет, как внутренности гигантского бриллианта. Но холод здесь был не физический — он проникал в самую душу, нес с собой ощущение древнего, спящего зла. И шепот. Со всех сторон, из теней, из самого льда исходил тихий, настойчивый шепот множества голосов. Искушающий, лживый, обещающий силу ценой души.

Артас стоял в центре пещеры. Один. Перед ним, в ледяной глыбе, словно вмерзшая в сердце мира, висела руническая глефа. Фростморн. Ледяная Скорбь. Клинок пульсировал ровным, холодным синим светом, и зловещие руны, вырезанные на его поверхности, казалось, извивались, как живые. Они обещали мощь, отмщение, спасение…

«Возьми меня…» — шептали голоса в его голове, сливаясь с эхом в пещере.

«Только я дам тебе силу победить демона…»

«Стань моим… и спаси свой народ… заплати любую цену…»

Артас шагнул вперед. Его рука, протянутая к клинку, дрожала — не от холода, не от страха, а от нестерпимой жажды. Жажды силы, жажды мести, жажды забвения той боли, что выжгла его душу в Стратхольме. Он коснулся ледяной рукояти. Лед вокруг клинка затрещал, покрылся сетью трещин, и с оглушительным звоном раскололся, высвобождая меч. Синий свет ударил по глазам, на мгновение ослепив.

Артас поднял Фростморн над головой. Меч загудел в его руке, словно живое существо, признавшее своего нового хозяина. И в этот миг триумфа, или падения, откуда-то из теней, из глубин его собственного разума, эхом прозвучал насмешливый, торжествующий голос Мал’Ганиса: «Теперь… ты мой… принц…»

Но клинок требовал жертвы. Первой жертвы. Он жаждал крови не врага, но своего носителя. Артас, словно в трансе, опустил светящееся лезвие. Кровь — его собственная, еще теплая, еще человеческая — брызнула на девственно чистый лед пещеры, впитываясь в него, как печать на договоре с Тьмой. Он принял свою судьбу. Принял проклятие.

Когда он снова поднял голову, его глаза уже не были выжженными и пустыми. Они горели ровным, холодным, нечеловеческим синим огнем — тем же огнем, что пылал в рунах Фростморна. Огнем нежити. Он медленно повернулся и пошел к выходу из пещеры, сжимая в руке свое новое оружие и свое проклятие. А в тенях у выхода уже ждала другая, более могущественная Тень — тень Нер’зула, Короля-лича, его истинного хозяина. Зло победило. Не криком триумфа, не громом и молниями — а тихим, неотвратимым оседанием пепла на лед.

Гарри и Джайна стояли в стороне, невидимые, неосязаемые. Узы между ними вибрировали от финальной волны холода и безысходности.

— Он… он взял его, — прошептал Гарри, чувствуя, как немеют пальцы.

Ответ Джайны был тихим вздохом, полным бесконечной усталости и боли, накопленной за десятилетия.

— Да. И в тот миг я потеряла его окончательно. Навсегда.

Она смотрела, как фигура Артаса, уже чужая, уже не та, исчезает в ледяной мгле за пределами пещеры. А вокруг них продолжал падать пепел — пепел Стратхольма, смешиваясь с вечными льдами Нордскола, как символ трагедии, связавшей два мира, две души… и теперь, через Узы, коснувшейся и третьей.

***

Ледяное крошево Нордскола рассыпалось мириадами осколков, и сон с силой выдернул Гарри и Джайну из замерзшей пещеры, швырнув их в совершенно иной мир. Узы, связывавшие их, не просто загудели — они закричали от диссонанса, от ледяного ужаса, скрытого под обманчивой теплотой. Натянутые до предела, они вибрировали, как струна арфы, на которой играют костяными пальцами.

Вокруг них раскинулся Лордерон — не горящий и умирающий, а залитый щедрым, почти театральным золотым светом. Столица предстала во всем своем былом великолепии: широкие, чисто выметенные улицы, вымощенные светлым камнем, высокие шпили башен, устремленные в пронзительно синее небо. Со стен свисали яркие знамена с гербом Менетилов — золотой коронованный лев на лазурном поле, символ мощи и процветания. Колокола на соборной площади звонили — не тревожно, не истерично, а торжественно, празднично, но их медный голос казался Гарри и Джайне неестественно громким, почти оглушающим, словно пытался заглушить какую-то подспудную, невысказанную правду.

Толпы народа заполнили улицы и площади. Люди смеялись, плакали от радости, бросали под ноги идущему процессию цветы — розы, лилии, полевые колокольчики. Возгласы сливались в единый восторженный рев:

— Принц вернулся! Артас! Наш герой!

— Лордерон спасен! Свет услышал нас!

— Слава Артасу! Слава Менетилам!

Солнце сияло ярко, отражаясь от начищенных доспехов городской стражи и позолоты на крышах. Но воздух… воздух был неправильным. Несмотря на тепло и свет, под ароматом цветов и свежей выпечки таился едва уловимый, но настойчивый запах — запах пыли, тлена и чего-то холодного, неживого, как воздух в склепе. Этот запах, эта подспудная тень ощущались Гарри и Джайной через Узы с почти физической тошнотой.

Они стояли недалеко от главных ворот, невидимые для ликующей толпы. Народ расступился, образуя живой коридор, и в проеме показался он. Артас Менетил. Он шел один, медленно, тяжело ступая по рассыпанным цветам. Его латные доспехи, некогда сиявшие, были испещрены вмятинами, покрыты странным, инеистым налетом, который не таял даже под теплым солнцем, и забрызганы темными пятнами запекшейся крови — не только его собственной. Золотые волосы, прежде предмет гордости и восхищения, спутались, потеряли блеск и казались тусклыми, безжизненными, словно солома. За спиной, в потертых ножнах, висел меч. Фростморн. Руны на его клинке не сияли — они, казалось, поглощали свет, пульсируя едва заметным, мертвенно-синим холодным огнем, от которого веяло могилой.

Лицо принца было бледным, почти восковым. На губах застыло нечто, отдаленно напоминающее улыбку — слабая, кривая усмешка, не трогавшая глаз. А глаза… они были самой страшной переменой. Все еще голубые, но цвет их стал резким, льдистым, неестественно ярким. Они смотрели прямо перед собой, не видя ни ликующей толпы, ни брошенных цветов, ни знакомых лиц. Они смотрели сквозь все это, словно видели что-то другое — ледяные пустыни, тени умерших, или просто отражали бездонную пустоту внутри. От всей его фигуры исходил такой арктический холод, что люди инстинктивно ежились, пропуская его, хотя и приписывали это долгому путешествию на севере.

Небольшой отряд солдат, вернувшихся с ним, остался у ворот — их было до ужаса мало. Они стояли молча, не двигаясь, ссутулившись, словно несли на плечах невидимый груз. Их лица были не просто пустыми — они были выжженными. Глаза смотрели в землю, избегая солнечного света и взглядов толпы. Они были похожи на призраков, случайно забредших на праздник жизни, и их молчание было страшнее любых криков.

Толпа, опьяненная радостью и облегчением, не замечала — или не хотела замечать — этих зловещих знаков. Они видели лишь своего принца, своего героя, вернувшегося с победой. Но Гарри, чувствуя, как ледяные иглы покалывают кожу там, где ее касалась рука Джайны, прошептал, не в силах сдержать дрожь:

— Он… он ведь совсем другой? Это не он…

Ответ Джайны через Узы был тихим стоном, полным ужаса узнавания и неотвратимости:

— Нет, Гарри. Того Артаса, которого знала я, которого любил Лордерон… его больше нет. Этот… этот лишь носит его лицо.

***

Сцена растворилась в золотом мареве и тут же собралась вновь, перенеся их в самое сердце Лордерона — в величественный тронный зал. Огромное пространство, полное света и воздуха. Высокие сводчатые потолки терялись во мраке, но внизу все заливал свет, льющийся сквозь гигантские витражные окна. Солнечные лучи, преломляясь, рисовали на полированном мраморном полу причудливые узоры — кроваво-красные, королевско-синие, золотые — цвета славы и скорой гибели Лордерона. У подножия массивного трона, высеченного из белого камня и украшенного золотом, стоял король Теренас Менетил II. Седой, морщины избороздили его лицо, но спина была прямой, а взгляд — ясным и полным отцовской любви. На голове сияла тяжелая золотая корона, на плечи была наброшена бархатная мантия небесно-голубого цвета, расшитая золотыми львами. Его глаза светились неподдельной гордостью и облегчением, когда он увидел сына, входящего в зал, и шагнул ему навстречу, широко раскинув руки.

— Артас! Сын мой! — голос короля был сильным, но дрожал от переполнявших его чувств. — Ты жив! Ты вернулся! Свет милостив, ты вернулся ко мне!

Почетный караул паладинов в сияющих доспехах, выстроившийся вдоль стен, почтительно склонил головы и опустил древки знамен. Придворные в ярких шелках и бархате, заполнившие зал, зашептались, улыбаясь и обмениваясь радостными взглядами. И где-то снаружи, далеко, но отчетливо, продолжали звонить колокола, празднуя возвращение героя и не зная, что отбивают последние часы жизни королевства.

Артас вошел в зал один. Его тяжелые, покрытые инеем сапоги гулко стучали по мраморному полу, и каждый шаг отдавался неестественным эхом в наступившей тишине. Он остановился в нескольких шагах от отца, медленно, словно нехотя, поднимая голову.

— Да, отец, — его голос был лишен каких-либо эмоций. Низкий, ровный, пустой — словно ветер гулял в склепе. — Я вернулся.

Он сделал еще шаг вперед. И в этот момент Фростморн за его спиной едва заметно дрогнул. Из клинка, словно ядовитое испарение, вырвался тихий, вкрадчивый шепот, который услышали только Гарри и Джайна через свои напряженные до предела Узы: «Ближе… Корона ждет… Трон твой по праву… Сила… Убей старого короля… Возьми свое…»

Теренас, ослепленный отцовской любовью, не заметил ни пустоты в глазах сына, ни ледяного холода, исходившего от него, ни зловещей ауры меча. Он с улыбкой положил руку на плечо Артаса, туда, где под латной перчаткой чувствовался холод металла и инея.

— Ты вынес тяжкие испытания, сын мой, — сказал он мягко, с отеческой гордостью. — Но ты сделал то, что должен был. Твой народ гордится тобой. Теперь все позади. Мы вместе восстановим наше королевство, залечим раны…

Гарри судорожно вцепился в руку Джайны. Дыхание перехватило.

— Он… он же не видит! Совсем не видит! — прошептал он в ужасе.

Ответ Джайны был волной ледяного отчаяния и самобичевания, обрушившейся на него через Узы:

— Никто не видел. Или не хотел видеть. Слепая надежда… она страшнее любого врага. А я… я знала. Я чувствовала тьму в нем еще там, в Нордсколе. Я могла попытаться… предупредить… Но я молчала. — Она смотрела на отца и сына, застывших в центре зала, и ее собственный голос в сознании Гарри прозвучал как надгробная эпитафия: — Это последний миг Лордерона.

Артас едва заметно кивнул на слова отца. Кривая усмешка на его губах стала шире, обнажив зубы, но глаза остались льдистыми и пустыми. Он медленно поднял руку — не ту, что сжимала меч, а другую, свободную — словно собираясь обнять отца в ответ. Теренас шагнул еще ближе, его лицо сияло любовью и доверием.

И в этот момент Фростморн вылетел из ножен. Движение было нечеловечески быстрым, неуловимым, как удар молнии. Синий клинок, жадно впитывающий свет, описал короткую дугу и вонзился в грудь короля Теренаса по самую рукоять.

Брызнула кровь, ярко-алая на фоне золотого шитья мантии. Тяжелая корона с тихим звоном скатилась с головы короля и покатилась по мраморному полу. Теренас издал короткий, булькающий вздох и начал оседать. Его глаза, за мгновение до этого полные любви, теперь расширились от чудовищного, невозможного ужаса и непонимания. Он посмотрел на сына, на рукоять меча, торчащую из его груди, на кровь, заливающую его руки.

— Артас… сын… за что?.. — выдохнул он, инстинктивно хватаясь за руку убийцы, словно ища опоры или ответа.

Артас не отвел взгляда. Он смотрел прямо в гаснущие глаза отца, его лицо оставалось непроницаемой маской. Он не выдернул меч. Он просто стоял и смотрел, как уходит жизнь из того, кто дал ему ее.

На одно мгновение в зале воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. А потом он взорвался. Крик ужаса, вырвавшийся одновременно из сотен глоток. Паладины из почетного караула с лязгом выхватили мечи и бросились вперед. Но Артас лишь небрежно взмахнул Фростморном, все еще обагренным кровью отца. Ледяной вихрь, сорвавшийся с клинка, ударил в паладинов, швырнув их на стены, сминая доспехи и ломая кости, как сухие ветки. Придворные, визжа от ужаса, бросились к выходам, спотыкаясь, падая в лужах крови, их дорогие шелка и бархат мгновенно пропитывались ею. Колокола за стенами замка резко смолкли, оборвавшись на полуноте, словно им перерезали горло. И наступившая тишина звенела в ушах громче любого набата.

Артас медленно, не оборачиваясь на крики и стоны, перешагнул через тело отца и пошел к трону. Его сапоги оставляли на безупречном мраморе четкие, кровавые следы. Он поднялся по ступеням, испачканным кровью короля, и сел на трон Лордерона. Тяжело, словно усталый путник после долгой дороги. Он положил Фростморн поперек коленей, ледяные руны на клинке вспыхнули ярче, отбрасывая синие блики на его бледное лицо и пустые глаза. Он смотрел прямо перед собой, в никуда. А в тенях за троном, казалось, сгустилась тьма, и оттуда донесся довольный, бесплотный шепот, который услышали только они с Гарри: «Хорошо… Очень хорошо… Теперь ты — Король. Мой Король…» Кровь Теренаса медленно стекала по ступеням трона, собираясь в темную лужу у подножия. Величественный тронный зал превратился в склеп. В могилу целого королевства.

Гарри резко отвернулся, задыхаясь. Его мутило. Ужас был не в самом убийстве — он видел смерть, видел жестокость — а в этом ледяном, будничном предательстве.

— Он… своего отца… вот так просто?.. — выдавил он сквозь спазм в горле.

Ответ Джайны был тяжелым вздохом, полным пепла и руин:

— Да. Отца. Короля. Лордерон. Он убил их всех одним ударом. — Она заставила себя смотреть на фигуру на троне — на того, кто когда-то был Артасом. Ее руки дрожали так сильно, что Гарри чувствовал это через Узы. — Никто не смог его остановить. Возможно… возможно, никто и не пытался по-настоящему.

Сон качнулся в последний раз. Они оказались на высоком балконе королевского дворца, глядя на столицу Лордерона. Город затих в ужасе. Не было ни криков, ни звона колоколов — только тяжелая, гнетущая тишина. Артас стоял у парапета, спиной к ним, глядя на свое мертвое королевство. Ветер доносил с юга легкий пепел — пепел Стратхольма, который теперь, казалось, падал на всю землю. Он медленно поднял Фростморн перед собой, рассматривая руны, пульсирующие холодным светом. Его голос, когда он заговорил, был чистым, холодным и абсолютно бесчеловечным:

— Это королевство падет. И из пепла восстанет новый порядок. Мой порядок. Все только начинается.

Внизу, на опустевших улицах, на мгновение мелькнула темная, рогатая тень. Мал’Ганис? Или кто-то еще? Тень исчезла, но тихий, довольный смех — смех абсолютного, торжествующего зла — едва слышно пронесся по воздуху, растворяясь в тишине. Зло победило. Не в яростной битве, а в тихом предательстве, в тот момент, когда сын поднял руку на отца, а герой стал монстром. Кровь на мраморе тронного зала была тому безмолвным свидетельством.

***

Привкус пепла и крови Лордерона на языке медленно рассеялся, сменившись чем-то иным — приторной сладостью увядания и могильным холодом. Сон безжалостно вырвал Гарри и Джайну из руин человеческого королевства и бросил в самое сердце древней магии, обреченной на осквернение. Узы между ними натянулись до предела, завибрировав низкой, скорбной нотой — это был не крик боли, как в Стратхольме, а гул абсолютной, ледяной тьмы, подбирающейся к чему-то светлому и чистому. Они висели над пропастью, и нить вот-вот должна была лопнуть.

Мир вокруг них преобразился. Слепящая зелень и золото Вечнопесенного леса ударили по глазам после серого пепла Лордерона. Вековые деревья с изящными стволами тянули свои ветви с трепещущими ало-золотыми листьями к лазурному небу, пропуская солнечные лучи, которые танцевали на изумрудном мху и папоротниках. Воздух был напоен ароматами диких цветов, меда и чистой, незамутненной магии. Ручьи, сверкая, несли свои воды меж гладких камней, и их журчание напоминало тихую, древнюю песню. Вдали, словно сотканный из лунного света и застывшей музыки, сиял Луносвет — город изящных шпилей и парящих башен, бросающих вызов законам смертных. Казалось, сама земля здесь дышала магией, покоем и тысячелетней мудростью эльфов.

Но под этой сияющей поверхностью уже чувствовалась червоточина. Невидимая, но ощутимая через Узы гниль подступала к корням вековых деревьев. Страх, холодный и липкий, полз по земле тенью от невидимого облака, заслонившего солнце где-то далеко, но неумолимо приближающегося.

Гарри и Джайна вновь стояли на холме, немые свидетели надвигающейся катастрофы. Внизу, под ними, разворачивалось страшное зрелище. Через сияющий, живой лес двигалась река… река смерти. Бесконечный, неумолимый поток Плети разливался по долине, сокрушая все на своем пути. Это была не армия — это была чума, обретающая плоть, ползучая зараза, пожирающая свет и жизнь.

Тысячи скелетов маршировали в жутком, мертвом строю, их кости скрежетали и стучали в едином, бездушном ритме. Их пустые глазницы бесстрастно взирали на красоту, которую они пришли уничтожить. Вслед за ними, спотыкаясь и подпрыгивая, неслись орды упырей — раздувшиеся, гниющие твари с горящими голодными глазами. Они рычали, сдирали когтями кору с вековых деревьев, обгладывали корни, оставляя за собой след из слизи, обрывков плоти и сломанных веток. Лес стонал под их натиском — листья вяли, трава чернела, птицы замолкали или падали замертво. Позади основной массы двигались фигуры в черных, истлевших балахонах — некроманты. Их лица скрывали капюшоны, а костлявые руки сжимали посохи, увенчанные черепами, из глазниц которых сочился тошнотворный, болотный свет. Они бормотали богохульные слова на давно забытом языке, и под их заклятиями земля разверзалась, выпуская новых мертвецов — недавно павших защитников леса, вынужденных пополнить ряды своих убийц.

А в авангарде этой лавины ужаса, рассекая ее, как ледокол — черный корабль во льдах, — шел он. Артас. Рыцарь Смерти. Его доспехи больше не были доспехами паладина. Теперь это была броня из черного, как полночь, металла, покрытая зловещими рунами, которые, казалось, пульсировали собственным холодным светом. Острые шипы прорастали из наплечников и перчаток, словно костяные наросты больного, чудовищного организма. В руке он сжимал Фростморн — Ледяную Скорбь. Меч не просто сиял — он пожирал свет вокруг себя, излучая ауру нестерпимого холода и отчаяния. Его руны горели мертвенно-синим огнем, и Гарри показалось, что он слышит — или чувствует через Узы — тихий, голодный вой, исходящий от проклятого клинка. Лицо Артаса под тяжелым шлемом было неподвижным, высеченным из льда. А глаза… глаза были двумя провалами, заполненными тем же мертвым, синим светом, что и руны меча. В них не было ни ярости, ни боли, ни сомнений — только абсолютный холод и несокрушимая воля его нового хозяина. Он шел вперед, не глядя по сторонам, и за ним, словно невидимый погребальный саван, тянулся шлейф пепла — призрачное эхо Стратхольма, Лордерона, всех его преступлений, оседавшее на изумрудной траве Кель’Таласа.

***

Золото и зелень Вечнопесенного леса позади них почернели, словно пораженные гангреной, и видение сместилось, бросив их прямо к последнему рубежу обороны — Эль’доре’талар, главным вратам Луносвета. Величественная арка из белого камня, увитая живыми лозами и сияющая защитными рунами, все еще пыталась удержать натиск тьми, но ее свет тускнел с каждой минутой. Узы между Гарри и Джайной завибрировали от смеси отчаянной, гордой решимости и ледяного предчувствия неминуемой гибели.

На вершине стены, у самого края арки, стояла она. Сильвана Ветрокрылая, Генерал Следопытов Луносвета. Высокая, гибкая, с копной волос цвета чистого золота, свободно струящихся по плечам, обрамляя лицо с тонкими, аристократическими чертами. Ее легкие, изящные доспехи из зачарованной кожи и металла не стесняли движений, а в руках она держала длинный лук Тас’дора, тетива которого тихо пела от натяжения, а наконечники стрел горели чистым лазурным пламенем — магией Солнечного Колодца. Ее глаза — пронзительно-голубые, цвета зимнего неба — были острыми, как наконечники ее стрел, и горели огнем приказа и несгибаемой воли. Но в самой их глубине, едва заметно, плескалась тень — не страха, нет, Сильвана не знала страха, — но тяжести осознания, что враг у ворот сильнее всего, с чем когда-либо сталкивался ее народ. Она была последним бастионом, последней живой легендой Кель’Таласа, вставшей на пути Плети.

Вокруг нее, на стенах и у подножия врат, сражались ее воины — эльфы Кель’дорай. Лучники-следопыты, двигаясь с нечеловеческой грацией, посылали в наступающую орду ливень зачарованных стрел. Каждая находила цель, пробивая кость, разрывая гнилую плоть, но на место одного упавшего скелета или упыря тут же вставали трое. Рядом с лучниками стояли маги в мантиях цвета рассвета, их руки плели сложные узоры из огня, льда и тайной магии, обрушивая на Плеть потоки разрушительной энергии. Огонь пожирал ряды нежити, лед сковывал их движение, молнии обращали в пепел. Но Плеть была морем. Бесконечным, бездушным, безразличным к потерям. Она просто текла вперед, волна за волной, перекатываясь через тела павших, и смрад смерти и порчи уже поднимался от земли, оскверняя сам воздух благословенного леса. Деревья за воротами чернели, их листья опадали пеплом, земля покрывалась язвами Скверны.

Гарри смотрел на изящных, гордых воинов, сражающихся с такой отчаянной красотой, и не мог не спросить шепотом, обращаясь к Джайне:

— Это… это высшие эльфы?

Ответ пришел через Узы, холодный и печальный:

— Да. Кель’дорай. Дети Солнца. Народ Луносвета. Он пришел уничтожить их святыню — Солнечный Колодец. И ее — ту, что посмела его задержать. — Джайна смотрела не на битву, а на темную фигуру, медленно выходящую из рядов Плети. Ее лицо было бледным, словно она вновь переживала этот момент. — Он ненавидел ее с первого мига. За ее гордость. За ее мастерство. За то, что она заставила его, Рыцаря Смерти, почувствовать раздражение.

Артас вышел из-за спин своей армии. Он шел неспешно, ступая по телам павших эльфов и нежити с одинаковым безразличием. Его черные рунические доспехи дымились холодом, Фростморн в руке пульсировал синим огнем, поглощая свет и тепло. Он остановился перед самыми вратами, подняв голову и глядя прямо на Сильвану. Его голос, усиленный магией клинка, разнесся над полем битвы, перекрывая крики и лязг стали. В нем не было гнева — только ледяное, высокомерное презрение:

— Сильвана Ветрокрылая! Генерал Следопытов! Неужели ты и впрямь думаешь, что жалкий дождь из твоих зачарованных иголок способен остановить меня? Меня?!

Это была насмешка, почти цитата из какого-то дурного эпоса, но произнесенная с такой убийственной серьезностью и ядом чистой ненависти, что у Гарри по спине пробежал холод. Артас поднял Фростморн. Невидимая волна нечестивой энергии, чистый концентрат холода и смерти, ударила в древние врата. Магические руны вспыхнули и погасли. Камень застонал и треснул. Живые лозы, увивавшие арку, мгновенно почернели и рассыпались прахом. Врата разлетелись на куски, словно были сделаны из тонкого льда.

В тот же миг Сильвана выпустила стрелу. С нечеловеческой скоростью и точностью она натянула тетиву, и сияющий наконечник вонзился точно в глазницу огромного поганища, стоявшего рядом с Артасом, занося над ним свой тесак. Тварь с ревом рухнула. Но Артас даже не вздрогнул. Он лишь медленно повернул голову и посмотрел на Сильвану. На его бледных губах появилась улыбка — холодная, мертвая, лишенная всякой человечности.

— Неплохо, эльфийка, — прошипел он так, что его услышала только она (и наблюдатели через Узы). — Ты доставила мне немало хлопот в этом проклятом лесу. За это ты удостоишься медленной смерти. Мучительной. И ты падешь последней. Я хочу видеть, как гаснет свет в твоих гордых глазах, когда все, что ты защищала, обратится в прах.

Гарри почувствовал, как рука Джайны похолодела и сжалась на его руке.

— Почему? Почему именно она? Он убил короля, своего отца… почему такая ненависть к ней?

Ответ Джайны был смесью ужаса и горького понимания:

— Потому что она сопротивлялась. Не просто сражалась — она унижала его. Замедляла. Заставляла Плеть платить за каждый шаг. Она была умна, хитра, безжалостна… и горда. Артас, поглощенный волей Короля-лича, не терпит неповиновения, а особенно — эффективного и гордого неповиновения. — И тут же, словно подтверждая ее слова, перед глазами Гарри вспыхнул короткий, яркий образ, переданный Джайной через Узы: густой лес, ночь, отряд Плети, идущий по тропе. Внезапно со всех сторон ударяют стрелы — бесшумные, смертоносные. Нежить вспыхивает синим пламенем и падает. Голос Сильваны, резкий и властный, отдает приказы из теней, координируя атаку. Ее лицо на мгновение освещено магическим огнем — на нем нет страха, только холодный расчет и ярость берсерка, защищающего свой дом. Она использует своих эльфов как оружие, бросая их в пасть Плети, чтобы выиграть время, нанести максимальный урон. Жертвует фигурами, чтобы спасти короля. Но в ее глазах — ни тени сомнения, только стальная воля, которая бесила Артаса больше, чем любые заклинания или клинки. Она не ломалась. И он решил сломать ее сам.

Видение исчезло. Перед ними снова были рушащиеся врата Луносвета, ревущая Плеть, готовая хлынуть в город, и две фигуры — Рыцарь Смерти, воплощение рока, и Генерал Следопытов, символ отчаянного, обреченного сопротивления.

***

Видение сместилось, втянуло их в самый ад битвы у разрушенных врат Луносвета. Воздух загустел от дыма, крови, смрада гниющей плоти и едкого запаха темной магии. Узы между Гарри и Джайной натянулись до боли, передавая хаос, ярость обреченного сопротивления и леденящую душу волю Рыцаря Смерти.

— Держать строй! Не пропустить ни шагу! За Кель’Талас! — голос Сильваны Ветрокрылой все еще звенел над полем боя, острый, как эльфийский клинок, но Гарри уловил в нем едва заметную хрипотцу — не от крика, а от смертельной усталости и подступающего отчаяния. Она стояла на обломках стены, ее золотые волосы растрепались, лицо было бледным и покрытым грязью и сажей, но лук в ее руках не дрожал.

Ее следопыты, последние из лучших, отвечали ей не криком, а делом. Стрелы летели непрерывным потоком, каждая — смертельный укус для нежити. Маги, стоявшие за их спинами, возводили последние, мерцающие барьеры из чистого света и огня, сжигая целые ряды упырей и скелетов. Но это было все равно что пытаться остановить цунами горстью песка.

Плеть хлынула сквозь пролом во вратах неудержимой, ревущей волной. Упыри, перемазанные кровью и внутренностями павших, с диким визгом бросались на эльфов, разрывая их изящные доспехи и плоть голыми руками и гнилыми зубами. Скелеты, бездушные и методичные, ломали кости и рубили мечами, их пустые глазницы бесстрастно взирали на агонию защитников. И самое страшное — некроманты в черных балахонах уже были здесь, внутри. Они шли по полю боя, и их посохи, увенчанные черепами, изрыгали потоки нечестивой энергии. Павшие эльфы — те самые лучники и маги, что секунду назад сражались рядом со своими братьями, — дергались, их глаза вспыхивали гнилостным зеленым огнем, и они поднимались, обращая оружие против тех, кого только что защищали. Крик ужаса и предательства эхом прокатился по рядам защитников, когда они увидели знакомые лица, искаженные маской нежити.

Магия эльфов слабела. Защитные руны на стенах и доспехах тускнели. Их сила, черпаемая из Солнечного Колодца, истощалась — сам источник был еще далеко, но земля под ногами, оскверненная Плетью, уже не проводила его энергию так, как раньше. Лес, их дом и их щит, был мертв, отрезая путь к отступлению или подкреплению. Кель’Талас пал не только из-за численного превосходства Плети. Он пал из-за тысячелетней гордости и изоляции, не позволившей вовремя увидеть угрозу и объединиться с другими народами. Теперь они платили за это кровью.

Артас прошел через руины врат так, словно прогуливался по саду. Он не бежал, не сражался — он просто шел, и Плеть расступалась перед ним, как вода перед скалой. Фростморн в его руке лениво описал дугу, и эльфийский мечник, бросившийся на него с отчаянным криком, был разрублен пополам от плеча до пояса. Кровь и внутренности брызнули на белый мрамор, оскверняя его чистоту.

Сильвана увидела это. Натянула тетиву до предела, вложив в выстрел всю свою ярость и остатки магии. Стрела, окутанная лазурным пламенем, пронзила воздух и вонзилась точно в сочленение наплечника и кирасы Артаса. Руническая броня треснула, осколки льда и темного металла разлетелись в стороны. Любого другого такой удар сбил бы с ног или убил. Артас лишь поморщился, словно от укуса надоедливого насекомого. Он медленно, почти небрежно, схватил пальцами древко стрелы и вырвал ее из раны, из которой не вытекло ни капли крови. Он бросил обломок стрелы на землю к ногам Сильваны.

— Ты только раздражаешь меня, эльфийка, — его голос был тихим, почти шепотом, но пропитанным таким холодом, что казалось, сам воздух вокруг замерзает. Это был не голос Артаса. Это был голос тюремщика, Короля-лича, говорящего его устами. — Но не волнуйся. Твоим страданиям скоро придет конец. Я сломаю твой дух так же легко, как сломал эти врата.

Он поднял Фростморн. И тень — не просто тень от клинка, а осязаемая волна чистой Скверны, темной, губительной магии — поползла от него по земле, мгновенно убивая траву, черня камни, заставляя стены Луносвета покрываться язвами гниения.

Сильвана невольно отступила на шаг. Ее следопыты гибли один за другим. Их предсмертные крики тонули в реве Плети и хохоте некромантов. Она бросила отчаянный взгляд назад, на свой любимый город. Шпили, еще недавно сиявшие на солнце, рушились под ударами поганищ. Огонь пожирал кварталы, превращая изящные дома в дымящиеся руины. Магия, душа Луносвета, гасла, как догорающая свеча на ветру.

— Мы… не сдадимся… — прошептала она, снова поднимая лук. Но голос дрогнул. В ее глазах, таких же синих и гордых, как и прежде, мелькнуло осознание — это конец. Не просто битвы. Конец Кель’Таласа. Конец ее прежней жизни.

Артас медленно шагнул к ней. Его ненависть была почти физически ощутима — холодная, тяжелая, удушающая. Тень Фростморна легла на Сильвану, словно погребальный саван, отрезая ее от света, от надежды, от всего мира.

Видение замерло в этой точке — обреченная защитница под тенью своего палача на фоне горящего города. Гарри и Джайна снова оказались на холме, но теперь он казался не спасительным убежищем, а трибуной на казни. Дым над Луносветом поднимался к небу черным столбом. Через Узы Гарри поймал тихий, почти беззвучный шепот Джайны, полный горечи и самоосуждения:

— Она сражалась до последнего вздоха. С гордостью, с яростью… А я… я даже не пыталась.

***

Дым над руинами Луносвета превратился в плотный, удушливый полог, и сон с силой впечатал Гарри и Джайну в самый центр агонии Кель’Таласа. Узы между ними завыли от боли — не только их собственной, но и боли целого народа, боли земли, боли души, насильно вырванной из тела. Нить, натянутая над пропастью, лопнула, и они рухнули в последний кошмар.

Мир вокруг них был апокалиптической картиной разрушения. Остатки Вечнопесенного леса корчились в предсмертных судорогах. Деревья с некогда алыми листьями стояли черными, обугленными скелетами или ломались с сухим треском под неумолимым натиском Плети. Земля под ногами была черной, вязкой, пропитанной Скверной, которая убивала все живое. Вдали, там, где еще недавно сиял Луносвет, теперь бушевал огненный ад. Изящные шпили, гордость эльфийской архитектуры, рушились с оглушительным грохотом. Белый камень стен покрылся паутиной трещин и копотью. Крики умирающих эльфов давно потонули в торжествующем реве нежити и скрежете костей. Небо над головой было не просто багровым — оно казалось кровоточащей раной, изливающей на землю густой, больной свет. И тень Артаса, темная и ледяная, накрывала все это поле битвы, словно погребальный саван.

Они стояли на краю поля… поля золотых тюльпанов. Невероятным, почти кощунственным образом, среди всего этого ужаса и разрушения, цветы все еще стояли, их ярко-желтые головки сияли, как тысячи маленьких солнц, бросая вызов тьме. Они гордо колыхались на ветру, который нес пепел и смрад смерти, их хрупкие лепестки дрожали, но не опадали. До тех пор, пока Плеть не хлынула через них. Это было осквернение в чистом виде. Упыри топтали нежную землю когтистыми лапами, сминая цветы. Скелеты шли вперед, ломая хрупкие стебли с безразличным хрустом. Некроманты шагали по золотому ковру, и под их ногами тюльпаны мгновенно чернели и обращались в прах. А за ними поднимались из земли мертвые эльфы, их бледные тела падали среди сломанных цветов, становясь частью этого кошмарного натюрморта.

Артас шел впереди, рассекая поле, как черный ледокол — лед смерти. Фростморн в его руке горел синим пламенем, жадно впитывая свет умирающих тюльпанов. Его рунические доспехи блестели от свежей крови — алой эльфийской крови. Пустые, льдисто-голубые глаза были устремлены только вперед — на последнюю фигурку, стоявшую в центре этого умирающего поля. На Сильвану.

Она стояла там, окруженная морем нежити, последняя точка света в наступающей тьме. Ее золотые волосы, растрепанные и слипшиеся от пота и крови, все еще развевались на ветру, как знамя непокорности. Доспехи следопыта были изодраны, на бледной коже виднелись раны. Но лук Тас’дора в ее руках все еще пел свою смертоносную песню. Стрелы, одна за другой, срывались с тетивы, каждая находила свою цель, каждая несла смерть или мгновенное очищение огнем. Ее лицо было бледным и изможденным, но глаза — теперь казавшиеся почти неестественно, лихорадочно зелеными на фоне смертельной бледности — горели неукротимой яростью и чувством долга, которое было сильнее страха и отчаяния.

За ее спиной осталась лишь горстка следопытов — последние из ее верных воинов. Их стрелы все еще летели, но их было слишком мало. У ее ног стоял один-единственный гонец — юный эльф, дрожащий не столько от страха, сколько от предельной усталости и ужаса пережитого.

— Беги! — крикнула ему Сильвана, ее голос был все еще звонким, как эльфийский колокольчик, но теперь в нем слышались хриплые, надтреснутые ноты. — К Солнечному Колодцу! Передай Анастериану! Плеть идет! Они не должны добраться до Колодца! Беги!!!

Юноша кивнул, слезы текли по его грязным щекам. Он развернулся и бросился бежать сквозь ряды нежити, его зеленый плащ на мгновение мелькнул среди черных фигур и исчез в тени обугленного леса. Сильвана сжала зубы, выпустив еще одну стрелу, прикрывая его отход. Скелет-лучник рухнул, но на его место тут же встали трое.

— Она… она все еще сражается? Даже сейчас? — прошептал Гарри, чувствуя, как восхищение смешивается с ужасом.

Ответ Джайны через Узы был полон горечи и чего-то похожего на зависть:

— Нет. Она не сражается. Она исполняет долг. До последнего вздоха. До последней капли крови. Она защищает то, что ей дорого, даже зная, что все потеряно. — Джайна смотрела на Сильвану с болью и восхищением. Ее руки, лежавшие на руках Гарри, дрожали. — Я знала ее мельком… в Даларане. Она всегда была… цельной. Сильнее духом, чем многие из нас.

Артас дошел до центра поля. Его тяжелые сапоги оставляли на золотом ковре тюльпанов черные, грязные следы. Он остановился в нескольких шагах от Сильваны.

— Твое упорство утомительно, Сильвана, — его голос был лишен эмоций, холоден, как лед Нордскола. — Все кончено. Твой народ мертв. Твой город горит. Сдавайся и, возможно, я дарую тебе быструю смерть.

Он поднял Фростморн. Волна ледяной энергии ударила в последних следопытов Сильваны. Их тела мгновенно покрылись инеем, а затем с сухим треском раскололись на куски, словно ледяные статуи. Алая кровь и осколки плоти окропили золотые тюльпаны. Сильвана резко обернулась на крики своих людей. И в этот момент она выпустила последнюю стрелу. Стрела вонзилась Артасу точно в центр груди, пробив руническую броню. Он отшатнулся на шаг назад. Но тут же расхохотался — сухим, мертвым, пустым смехом.

— Ты все еще думаешь, что можешь причинить мне боль, эльфийка? — сказал он, вырывая стрелу из груди так же легко, как вырывают занозу. Он шагнул вперед.

Сильвана отступила. Ее лук выпал из ослабевших рук. Плеть сомкнулась вокруг нее плотным кольцом, отрезая все пути. Она осталась одна посреди поля умирающих тюльпанов, под взглядом Рыцаря Смерти. На мгновение ее плечи опустились. Но тут же она выпрямилась. Ярость вспыхнула в ее глазах с новой силой. Она выхватила из-за пояса длинный охотничий кинжал и с диким криком бросилась на скелета, который тянул к ней свои костлявые пальцы. Клинок вонзился ему в глазницу. Но было слишком поздно.

Артас был уже рядом. Его рука в черной латной перчатке сомкнулась на ее горле. Он поднял ее над землей легко, как куклу. Она забилась в его хватке, пытаясь ударить кинжалом, но он перехватил ее запястье. Фростморн медленно поднялся, его ледяное острие зависло прямо напротив ее сердца.

— Ты сражалась храбро, Сильвана Ветрокрылая, — прошипел он ей в лицо, и его дыхание было холодным, как могильный ветер. — Ты была достойным противником. Почти заставила меня попотеть. Но твой дозор окончен. Теперь ты послужишь мне. Иначе.

И он вонзил Ледяную Скорбь ей в грудь.

Кровь — ярко-алая, живая — хлынула из раны, заливая ее доспехи, его перчатку, падая на золотые лепестки тюльпанов у их ног. Крик Сильваны разорвал воздух. Это был не крик боли — хотя боль, должно быть, была невыносимой. Это был крик ярости, ненависти, поруганной чести и отчаяния души, понимающей, что ее ждет нечто худшее, чем смерть.

Ее тело обмякло в его руке. Он разжал пальцы, и она упала на землю, среди цветов, окрашенных ее кровью. Глаза ее, еще мгновение назад горевшие голубым огнем, потухли, уставившись в багровое небо. Артас отступил на шаг, глядя на нее сверху вниз. На его лице не было удовлетворения — только холодная, деловитая пустота. Он получил то, что хотел.

Но это был не конец. Тьма вокруг тела Сильваны сгустилась. Черный туман окутал ее, и земля под ней застонала. Ее тело задергалось, выгнулось дугой. Кожа на глазах стала мертвенно-бледной, почти прозрачной. Глаза распахнулись — но теперь они горели не синим, а жутким, кроваво-красным огнем, полным невыразимой муки и вечной ненависти. Она поднялась на ноги — но уже не как эльфийка. Ее тело стало полупрозрачным, истлевшие остатки доспехов едва держались на призрачной форме. Изо рта ее вырвался вой — нечеловеческий, леденящий душу вой банши, полный скорби павшего Кель’Таласа и ее собственной агонии. Этот вой заставил содрогнуться даже нежить вокруг.

Артас повернулся к ней. На его лице впервые за долгое время появилось подобие улыбки — кривая, хищная усмешка триумфатора.

— Восстань, Сильвана Ветрокрылая, — произнес он, и его голос был полон власти и яда победы. — Твоя война не окончена. Теперь ты будешь служить Плети. Вечно.

Сильвана — банши, призрак, тень самой себя — медленно повернула голову к нему. Ее лицо, искаженное вечной мукой, было обращено к ее убийце. Ненависть в ее красных глазах была почти осязаемой. Она хотела бы испепелить его взглядом, разорвать на куски — но не могла. Ее воля была сломлена, ее душа была в его власти. Ее скорбный, яростный вой бессильно смешался с ревом наступающей Плети.

Видение сместилось в последний раз. Руины Луносвета. Огонь почти погас, оставив дымящиеся остовы зданий. Плеть бесшумно текла по улицам, заполняя город, как саранча. Поле тюльпанов почернело окончательно, цветы обратились в прах. Артас стоял на руинах главной башни, глядя на завоеванный город. Фростморн в его руке тускло светился. Рядом с ним, чуть позади, парила Сильвана — призрачная фигура в рваных доспехах, с пустыми красными глазами, смотрящими в никуда. Она была его трофеем. Его вечной рабыней.

— Колодец… наш… — прошептал бесплотный голос Короля-лича в его голове, и Артас кивнул.

Гарри отвернулся, чувствуя, как к горлу подступает ледяная тошнота.

— Он… он не просто убил ее… Он забрал ее душу… — прошептал он, голос дрожал от ужаса и отвращения.

Ответ Джайны был тихим, сломленным шепотом, полным боли и какого-то страшного узнавания:

— Да. Он не просто убивает. Он оскверняет. Уничтожает саму суть. Он забрал ее жертву, ее долг, ее смерть… и обратил все это против нее. — Она смотрела на призрачную фигуру Сильваны, и ее лицо было бледным, как у мертвеца. — Я бы не смогла так… Ни сражаться, ни вынести… такое.

Сон начал таять, растворяясь в сером пепле и красном свете банши. Они снова стояли на холме, но теперь это не имело значения. Дым и смрад Скверны поднимались над руинами Луносвета. Через Узы Гарри поймал последний, самый страшный шепот Джайны, который был и о Сильване, и о ней самой:

— Он сломал ее. До конца. До основания души. Так же, как он когда-то сломал меня.

***

Пепел и кровь Кель’Таласа развеялись, как дым, и сон безжалостно швырнул их в самое сердце ледяного ада — на вершину мира, к цитадели Ледяной Короны в Нордсколе. Узы между Гарри и Джайной не просто дрожали — они выли от напряжения, от резонанса с колоссальной, древней тьмой, сосредоточенной здесь. Они были натянуты над бездной небытия, и сам воздух трещал от их напряжения.

Мир вокруг них стал воплощением абсолютного холода и смерти. Бескрайние ледяные пустоши простирались до самого горизонта, истерзанные завываниями ветра, в которых слышались стоны и вопли мириадов замученных душ. Снег падал непрерывно — не чистый и белый, а серый, смешанный с пеплом давно погибших цивилизаций и костяной пылью. И посреди этой ледяной пустыни, как гнилой зуб, торчащий из черепа мира, возвышался ОН. Ледяной Трон. Не просто шпиль из замерзшей воды — это была конструкция из чистого, первозданного льда, сросшегося с костями неведомых титанов и пропитанного нечестивой магией. Он поднимался из бездонной пропасти, клубящейся тьмой и шепотом забытых богов, его вершина терялась в бушующих снежных вихрях. Небо над ним было разорвано, словно гниющая ткань, и в прорехах метались сполохи зеленого, нечестивого света — дыхание Круговерти Пустоты. И в самом воздухе гудел, вибрировал голос — не просто звук, а всепроникающая воля, древняя, как сама смерть: голос Нер’зула, заключенного в ледяную тюрьму, но все еще могущественного.

«Ближе… Дитя мое… Час настал… Иди ко мне… Займи свое место… Стань вечностью…»

Гарри и Джайна стояли у самого начала ледяной спиральной лестницы, ведущей вверх, к Трону. Их дыхание мгновенно превращалось в пар и оседало инеем на ресницах. Холод был не просто физическим — он проникал в душу, замораживая саму волю к жизни. А перед ними, тяжело ступая по прозрачному льду, шел Артас. Его руническая броня, теперь окончательно черная и покрытая толстым слоем инея, казалась частью этой ледяной гробницы. Фростморн в его руке не просто сиял — он пульсировал темным, холодным светом, словно осколок самой пустоты, жаждущий поглотить все вокруг. Его золотые волосы, еще не тронутые сединой смерти, дико развевались на ветру, контрастируя с мертвенной бледностью лица. Он шел вверх, к своей судьбе, и каждый его шаг по льду отдавался гулким, роковым ударом в сознании Гарри и Джайны через Узы.

— Он… он действительно идет за этим? За этой… тьмой? — прошептал Гарри, не в силах отвести взгляд от восходящей фигуры.

Ответ Джайны был тихим, как падающий снег, но полным бездонной боли:

— Да. Он считает это своей судьбой. Своим предназначением. Он верит, что только так сможет спасти… или контролировать… то, что сам же и породил. — Ее голос дрогнул, и она добавила, словно произнося приговор самой себе: — Я должна была быть здесь. Тогда. Попытаться… хоть что-то сделать. Но я не смогла.

Артас достиг вершины. Перед ним, в самом центре ледяной платформы, внутри огромного, неровного кристалла льда, покоился Шлем Господства. Черный, как сама ночь, металл, увенчанный острыми шипами, которые изгибались, словно когти демона. В центре лба горел большой синий камень, излучавший тот же мертвенный свет, что и глаза нежити. Он был источником силы Короля-лича, его тюрьмой и его сутью. И голос Нер’зула теперь гремел прямо в голове Артаса, не оставляя места для других мыслей:

«Разбей мою темницу! Освободи меня! Надень Шлем! Слейся со мной! Мы станем едины! Мы станем СИЛОЙ!!!»

Артас остановился перед кристаллом. Его рука сжала рукоять Фростморна до побелевших костяшек. И в этот момент, в последний раз, в его пустых глазах мелькнуло что-то человеческое. Не сомнение — его уже не было. Не страх — он перешагнул через него. Это была тень… тень памяти. Образ отца? Утера? Джайны? Или просто мимолетное осознание бездны, в которую он собирался прыгнуть? Оно длилось лишь долю секунды.

А потом он ударил.

Фростморн, ведомый его волей, с воем рассек воздух и врезался в ледяной кристалл. Раздался оглушительный треск, похожий на раскат грома или на стон раскалывающегося мира. Трещины побежали по льду, он вспыхнул изнутри синим огнем и разлетелся на тысячи осколков, которые дождем посыпались в пропасть. Шлем Господства освободился. Он медленно поднялся в воздух, паря перед Артасом, излучая волны нестерпимого холода и темной власти.

Артас посмотрел на него. Затем его взгляд упал на что-то, лежавшее у его ног, полузасыпанное снегом и осколками льда. Молот Света. Его старый паладинский молот, который он нес с собой до самого конца, сам не зная зачем. Символ его прошлого, его клятв, его Света. Он смотрел на него мгновение. А потом с презрением отшвырнул его ногой. Молот со звоном ударился о лед и скатился в пропасть, исчезнув во тьме. Артас протянул руку и взял Шлем. Его пальцы в латных перчатках слегка дрожали — не от холода, не от страха, а от предвкушения абсолютной власти, от жажды, которая наконец будет утолена.

Он медленно, почти благоговейно, поднял Шлем и надел его на голову.

Мир содрогнулся. Ледяной Трон под ним загудел, завибрировал, словно пробуждаясь от долгого сна. Небо над головой разорвалось окончательно, явив зияющую рану Круговерти Пустоты. Тело Артаса выгнулось дугой, его глаза вспыхнули ослепительным синим пламенем, стирая последние остатки человеческого цвета. Из его груди вырвался крик — крик боли, экстаза, трансформации. И два разума, две души — падшего принца и древнего орка-шамана — с хрустом и скрежетом слились в одно чудовищное целое.

«ТЕПЕРЬ… МЫ… ЕДИНЫ!» — этот голос прогремел над Нордсколом, и он был уже не голосом Артаса и не голосом Нер’зула, а чем-то новым, страшным, бесконечно могущественным.

Лед вокруг Трона треснул, раскалываясь, словно скорлупа, из которой рождается нечто новое. И внизу, у подножия цитадели, вся неисчислимая армия Плети — миллионы мертвецов — подняла свои головы и взревела в едином, оглушающем порыве. Их мертвые голоса слились с воем ледяного ветра, приветствуя рождение своего нового Короля.

Призрачная тень Нер’зула, висевшая над Троном, окончательно растворилась, впитавшись в фигуру в Шлеме. Артас — вернее, то, что им стало — медленно опустился на Ледяной Трон. Он сел не как принц, не как воин, а как божество — холодное, бесстрастное, вечное. Фростморн лег на его колени, сияя удовлетворенно. Лицо под Шлемом стало неподвижной, ледяной маской Короля-Лича. А на его плечи, словно невидимая королевская мантия, легли пепел Стратхольма, кровь Лордерона, слезы Кель’Таласа и стоны всех убитых и обращенных им душ.

Гарри сжал руку Джайны так сильно, что она поморщилась бы, если бы могла. Его голос был сорванным шепотом, полным ужаса и окончательности:

— Он… его больше нет? Совсем?

Ответ Джайны был эхом ее собственной души, разбитой в тот самый момент, когда Шлем опустился на голову Артаса:

— Да. Того, кого я знала… кого я любила… его не стало навсегда именно в этот миг. Он умер здесь, на этом проклятом троне. — Она смотрела на неподвижную фигуру, и слезы, которые она так долго сдерживала, наконец покатились по ее щекам, мгновенно замерзая на бледной коже. — Он выбрал этот путь сам. Он сделал свой выбор. А я… я выбрала уйти.

Сон замер, застыл, как лед Нордскола. Мир вокруг трона начал темнеть, схлопываться, лед смыкался вокруг сидящей фигуры, как стены саркофага. Последнее, что они услышали, прежде чем тьма поглотила все, — был новый голос Короля-Лича, лишенный эмоций, полный лишь холодной, абсолютной власти:

«Теперь… я правлю…»

***

Ледяная тюрьма Нордскола не рассеялась, но сгустилась, сконцентрировалась в одной точке — на самой вершине мира, на шпиле Цитадели Ледяной Короны. Здесь, на ветреной, открытой всем взорам площадке, окруженной бездонной пропастью и усеянной костями драконов и неведомых чудовищ, возвышался Ледяной Трон — не просто трон, а алтарь смерти, надгробие падшего принца и фокус нечестивой силы, державшей в узде целую армию мертвых. Узы между Гарри и Джайной дрожали не от холода, а от чудовищного напряжения сил, столкнувшихся здесь — Света и Тьмы, жизни и смерти, отчаяния и последней надежды. Воздух был тяжелым, разряженным, пахнущим озоном от непрерывно рвущих черное небо зеленых молний Скверны, и металлической горечью пролитой крови. Стены цитадели, высеченные из чистого льда и обсидиана, отражали зловещее сияние Фростморна и сполохи битвы, разворачивающейся внизу, у подножия Трона. Оттуда, из пропасти, доносился неумолчный вой Плети — рев миллионов мертвецов, жаждущих поглотить мир живых.

Гарри и Джайна были здесь не как участники, но как призрачные свидетели, отброшенные в угол площадки, невидимые для сражающихся. Перед ними, спиной к пропасти, на своем ледяном престоле восседал ОН. Артас Менетил, Король-Лич. Неподвижный, как изваяние. Его черные рунические доспехи, покрытые инеем и шипами, казались выкованными из самой тьмы. Шлем Господства полностью скрывал лицо, оставляя видимыми лишь два синих огонька глаз, горящих холодным, нечеловеческим светом. Фростморн покоился на его коленях, и руны на клинке пульсировали в такт гулу Плети, словно сердце этого ледяного ада. Его воля, его голос — холодный, властный, лишенный эмоций — транслировался не через звук, а напрямую в умы всех присутствующих, волной абсолютной уверенности и презрения:

«Глупцы. Вы пришли в самое сердце моей силы. Вы принесли себя на заклание. Здесь вы найдете только смерть. Ваша жалкая искра жизни погаснет, и вы пополните ряды моей вечной армии».

Но что-то было не так. Лед под Троном дрожал. Не от ударов битвы — от чего-то иного. Из трещин в основании Трона, там, где паладины Серебряного Авангарда бились с нежитью, пробивался свет — чистый, золотой, теплый. Свет, который сама цитадель Тьмы не могла погасить.

И тогда, сквозь ряды сражающихся героев, на верхнюю площадку поднялся он. Тирион Фордринг, Верховный Лорд Серебряного Авангарда. Паладин старой закалки, чья вера была тверже стали. Его золотые доспехи сияли таким ярким, нестерпимым Светом, что тени отступали перед ним. В руках он сжимал Испепелитель — Ашбрингер — легендарный клинок, очищенный от скверны и теперь пылающий чистым золотым пламенем надежды и возмездия. За ним, тяжело дыша, поднимались величайшие герои Азерота — воины в сверкающей броне, маги, чьи посохи трещали от накопленной энергии, жрецы, чьи руки излучали целительный свет, шаманы, взывающие к духам стихий. Их оружие сверкало, лица были покрыты потом и кровью, но в глазах горела непоколебимая решимость.

Тирион остановился перед Троном, глядя прямо в пустые глазницы Шлема Господства. Его голос, усиленный Светом, прогремел над цитаделью, заглушая вой ветра и рев Плети:

— Артас! Слышишь ли ты меня там, за этой маской?! Твое темное правление окончено! Мы пришли не просить — мы пришли свершить правосудие! Во имя Света! Во имя всех, кого ты погубил! Во имя Лордерона! Этот мир будет очищен от твоей скверны!

С этими словами Тирион поднял Испепелитель и с силой ударил им по льду у подножия Трона. Золотое пламя брызнуло во все стороны. Лед зашипел, почернел, и по нему побежали глубокие трещины, устремляясь к самому сердцу Трона, словно золотые вены, несущие не жизнь, а разрушение.

— Это… это правда конец? Его конец? — прошептал Гарри, чувствуя, как надежда борется с ужасом в его душе.

Ответ Джайны был тихим, но твердым, лишенным прежней надломленности. Она смотрела на битву не со слезами, а с какой-то новой, холодной ясностью:

— Да. Это конец его пути. Конец Короля-Лича. — Она на мгновение прикрыла глаза, и Гарри почувствовал через Узы не воспоминание, а острую, колючую боль осознания. — Но не мой. Моя битва с его наследием… она только начинается. Я не была здесь. Я не видела его поражения. Я видела только его падение. И это… это останется со мной.

Артас медленно поднялся с Трона. Его движения были плавными, почти ленивыми, но исполненными чудовищной силы. Фростморн в его руке вспыхнул ярче, поглощая свет вокруг. Он взмахнул клинком, и волна ледяного ветра, смешанного с тенями и воплями проклятых душ, ударила в героев. Некоторые упали, мгновенно замерзнув и рассыпавшись ледяной пылью. Других отбросило к краю пропасти. Но Тирион стоял непоколебимо. Золотой щит Света окутал его, отражая тьму.

— Ты слаб, Артас! — крикнул паладин, бросаясь вперед, его клинок оставлял в воздухе золотой росчерк. — Твоя сила построена на страхе и чужой боли! Настоящая сила — в Свете! В единстве!

Битва вспыхнула с новой яростью на самой вершине мира. Мечи звенели о руническую броню, заклинания огня и льда взрывались вокруг Короля-Лича, Свет жег его плоть, но он стоял, несокрушимый. Он двигался с нечеловеческой скоростью и грацией, Фростморн в его руках танцевал смертельный танец. Он взмахнул клинком горизонтально, и из меча вырвались сотни призрачных, воющих душ — души тех, кого он поглотил. Они вихрем налетели на героев, высасывая жизнь, замораживая кровь. Но Тирион, ведомый Светом, уклонился от потока душ и нанес удар. Не мечом — рукой. Его кулак, окутанный золотым сиянием, врезался прямо в Шлем Господства. Раздался треск. Шлем не раскололся, но по нему пошла трещина, и синий огонь в глазницах Артаса на мгновение мигнул, ослабел. Король-Лич пошатнулся.

Это был шанс. Герои, видевшие слабость врага, сомкнулись вокруг него. Удары посыпались со всех сторон. Лед на доспехах трещал и откалывался. Магические щиты Короля-Лича слабели. И тогда Тирион Фордринг, собрав всю свою веру, всю свою праведную ярость, всю силу Света, вонзил Испепелитель в грудь Артаса, туда, где когда-то билось человеческое сердце.

Раздался звук, похожий на крик — не боли, а чего-то большего, словно рвалась сама ткань мироздания. Фростморн с лязгом выпал из ослабевшей руки Короля-Лича и покатился по льду, его синее сияние начало гаснуть. Шлем Господства с треском раскололся надвое и упал с головы Артаса. И сам Король-Лич рухнул на ступени своего трона, его черные доспехи тяжело звякнули о лед.

Он лежал там, умирая. Шлем спал, и теперь было видно его лицо — лицо Артаса Менетила. Бледное, измученное, но человеческое. Глаза открылись — и они были голубыми. Голубыми, как небо над Лордероном в мирный день. В них больше не было ни холода, ни власти — только боль, раскаяние и бесконечная усталость. Он медленно поднял взгляд вверх, туда, где в разрывах туч над ним склонилась призрачная, светящаяся фигура. Его отец. Теренас Менетил.

— Отец… — выдохнул Артас, и его голос был слабым, человеческим, полным детской растерянности. — Все… кончено?

Призрак короля мягко кивнул. Его голос был полон скорби, но и прощения:

— Ни один король не правит вечно, сын мой.

Артас слабо улыбнулся. Последний вздох сорвался с его губ. Голубые глаза закрылись, и он затих. Падший принц Лордерона упокоился на ступенях своего ледяного трона. Трон опустел.

Но история не закончилась. Тишина, наступившая после смерти Короля-Лича, была недолгой. Вой Плети внизу стал громче, хаотичнее. Без воли Короля-Лича армия мертвых превращалась в неуправляемую стихию, готовую смести весь Азерот. Тирион Фордринг, тяжело дыша, шагнул к расколотому Шлему Господства. Он знал, что нужно делать. Кто-то должен был занять проклятый трон. Кто-то должен был стать новым тюремщиком Плети. Он наклонился, чтобы поднять корону, готовый принести себя в жертву.

Но тут раздался другой голос — хриплый, обожженный, но полный несокрушимой воли. Сверху, с шипа над Троном, где он был подвешен в качестве вечной пытки и насмешки, смотрел вниз Болвар Фордрагон. Бывший паладин, Верховный Командующий Альянса, сожженный огнем драконов и воскрешенный Королем-Личом для своих экспериментов. Его тело было страшно изуродовано, покрыто лавовой коркой, но глаза горели ярким, живым огнем.

— Тирион! — прохрипел Болвар. — Ты держишь в руках страшную судьбу… Но она не твоя!

Тирион замер, глядя на старого друга и соратника.

— Болвар! Клянусь Светом, ты жив!

— Драконий огонь запечатал мою судьбу, — голос Болвара был полон горечи, но и решимости. — Мир живых больше не примет меня. Но мое место здесь. Мой долг еще не исполнен! Возложи корону на меня, Тирион! Я стану их тюремщиком! Я приму эту ношу!

Тирион смотрел на него, на его изувеченное тело, на огонь воли в его глазах. Его рука, державшая обломки Шлема, дрогнула. Он понимал, на что обрекает друга. На вечное проклятие, на вечную борьбу с шепотом тьмы. Но он также понимал, что это единственный путь. С тяжелым вздохом он кивнул.

— Мир не должен знать о том, что произошло здесь сегодня, — сказал Болвар твердо. — Пусть они верят, что Король-Лич мертв. И что Плеть уничтожена.

Тирион медленно поднял расколотый Шлем Господства.

— Тебя будут чтить как героя, Болвар.

— Меня должны забыть, Тирион! — прорычал Болвар. — Если мир хочет жить свободно, он не должен знать о моей жертве! Теперь иди! Уводи героев! Оставь меня с моей судьбой!

С болью в сердце Тирион Фордринг возложил обломки Шлема Господства на голову Болвара Фордрагона.

В тот же миг лед вокруг Трона вспыхнул ослепительным светом — не синим, а огненно-красным, цветом лавы и неукротимой воли. Голос Болвара изменился, стал глубоким, гулким, нечеловеческим, загремев над Цитаделью:

«Я — Король-Лич! Я — Тюремщик Проклятых! УХОДИТЕ!!! ОСТАВЬТЕ ЭТО МЕСТО!!! И НИКОГДА… НЕ ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ!!!»

Ледяная глыба, окружавшая Трон, начала быстро нарастать, смыкаясь вокруг сидящей фигуры Болвара, заключая его в новую ледяную тюрьму. Последнее, что увидели герои перед тем, как лед скрыл его полностью — это два огненных глаза, горящих во тьме Шлема. Цитадель Ледяной Короны затихла, погружаясь в вечный сон.

Гарри отвернулся, потрясенный до глубины души.

— Он… он пожертвовал собой? Зная, что его ждет? — прошептал он.

Ответ Джайны был тихим, полным скорби, но и благоговения:

— Да. Чтобы спасти всех нас. Чтобы удержать тьму под замком. — Она смотрела на сомкнувшийся лед, скрывший Болвара. — Я не знала его близко. Но его жертва… она искупает многое. Возможно, даже часть вины тех, кто допустил восхождение первого Короля-Лича.

Сон дрогнул в последний раз. Ледяная тюрьма Нордскола осталась позади, но ее эхо — эхо битвы, смерти, предательства и величайшего самопожертвования — навсегда отпечаталось в их душах.

***

Ледяная гробница Нордскола растаяла, но холод не ушел — он лишь сменил оттенок, став более липким, гнилостным. Сон перенес Гарри и Джайну в новое, но до боли знакомое место — Чумные земли. То, что когда-то было цветущим сердцем Лордерона, теперь представляло собой гниющую рану на теле Азерота. Узы между ними завибрировали от смеси ненависти, отчаяния и извращенной, отчаянной воли к жизни — или, скорее, к не-смерти. Мир вокруг был серым, бурым, мертвым. Искаженные, больные деревья тянули к низкому, свинцовому небу свои голые, почерневшие ветви. Земля была покрыта язвами Скверны, из которых сочилась ядовитая слизь. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом разложения, химикатов и неупокоенного пепла. Вдали, как призраки на горизонте, виднелись руины — обугленные остовы Стратхольма, разрушенные башни Лордерона. Их камни все еще дымились, словно мир сгорел здесь совсем недавно и никак не мог остыть. А под руинами столицы, как раковая опухоль, разрастался Подгород — темный, зловонный лабиринт туннелей и катакомб, новая столица новой, неживой расы.

Гарри и Джайна стояли на одном из холмов, с которого открывался вид на это царство смерти. Внизу, на выжженной земле, собиралась армия. Но это была не бездушная Плеть Короля-Лича. Это были Отрекшиеся. Нежить, да, но не марионетки. Их кости все так же стучали, плоть на многих истлела до костей, в пустых глазницах горел тот же нечестивый зеленый или красный огонь. Но в их движениях, в их позах была воля. Изломанная, искаженная, полная горечи и ненависти — но их собственная. Они обрели свободу после падения Короля-Лича, и теперь у них был новый лидер.

Над толпой, не касаясь оскверненной земли, парила она. Сильвана Ветрокрылая. Королева Банши. Ее призрачное тело, окутанное рваным черным плащом, который развевался на ветру, как крылья нетопыря, излучало ауру холода и мрачного величия. Ее кожа была бледной, как лунный свет на снегу, а глаза горели ярким, кроваво-красным огнем — огнем вечной ненависти и неутоленной жажды мести. В руках она сжимала свой верный лук, но теперь его тетива была натянута не ради защиты, а ради истребления. Она медленно подняла руку, и ее голос — уже не звонкий эльфийский, а шипящий, потусторонний вой ветра, проходящего сквозь склеп — разнесся над армией нежити:

— Мы были рабами! Игрушками в руках тирана! Нас предали, убили, обратили против своих же! Но Король-Лич пал! Его цепи разбиты! Отныне мы — Отрекшиеся! Мы никому не служим! Мы сами себе хозяева! Эта земля — наша! Мы заберем свое наследие из пепла Лордерона! Мы выжжем скверну старого мира и построим свой! За Сильвану! За Отрекшихся!

Толпа нежити взревела в ответ — тысячеголосый хор хрипов, стонов и скрежета костей, в котором звучали не только ярость и ненависть, но и фанатичная преданность своей темной королеве.

— Она… она их лидер? После всего?.. — прошептал Гарри, чувствуя, как мороз пробегает по коже от этого зрелища.

Ответ Джайны был холоден, как лед Фростморна:

— Да. Она собрала тех, кто сохранил искру разума после падения Артаса. Она дала им цель. Направление. Она стала их символом. — Джайна смотрела на парящую фигуру Сильваны с выражением сложной смеси ужаса, отвращения и… понимания? — Но не из милосердия, Гарри. Она не знает милосердия. Ей движет только одно — ненависть. Ненависть к Артасу. Ко всему живому, что он защищал и что предал. Ко всему, что напоминает ей о ее потерянной жизни и украденной смерти. — Гарри почувствовал через Узы острое, как удар кинжалом, воспоминание Джайны: Сильвана, падающая среди тюльпанов, ее предсмертный крик ярости, и ее первый вой банши — вой существа, лишенного всего, кроме боли и жажды мести.

Видение дрогнуло, и они перенеслись в самое сердце Подгорода — в сырой, зловонный тронный зал. Стены из обсидиана и костей сочились ядовитой зеленой слизью, тусклые факелы отбрасывали пляшущие тени. В центре на грубо сколоченном троне из железа, костей и обломков лордеронских статуй сидела Сильвана. Ее лук лежал рядом. Перед ней, склонив головы (или черепа), стояли ее ближайшие сподвижники — личи, поганища, темные аптекари, капитаны нежити.

— Мы — Отрекшиеся, — голос Сильваны эхом отдавался в темном зале, холодный и безжалостный. — Нас презирают. Нас боятся. Пусть. Мы не ищем их любви. Мы ищем свое место в этом мире. Лордерон принадлежит нам по праву страдания. Мы отстроим свое королевство на его костях и пепле старого мира. И никто — ни Альянс, ни остатки Плети, ни сам Свет — не посмеет нам помешать.

Ее слова звучали как клятва, как манифест новой, темной эпохи. Но в ее горящих красных глазах читалась не только воля королевы, но и неутолимая жажда мести. Артас отнял у нее все — жизнь, народ, честь, даже достойную смерть. И теперь она заберет все, что было дорого ему, все его наследие, и обратит его в прах.

Сон снова сжался, и они оказались на поле боя — где-то в сердце Чумных земель, возможно, у Дарроушира. Отрекшиеся сражались с остатками Плети — безмозглой нежитью, все еще подчиняющейся эху воли Короля-Лича. Сильвана была впереди, ее призрачное тело легко уклонялось от ударов, а стрелы, пропитанные темной магией, испепеляли вурдалаков и скелетов. За ней шли ее воины — живые мертвецы, сражающиеся с мертвыми марионетками. Странное, жуткое зрелище. Рядом с ними катились чумные повозки, изрыгая облака ядовитого зеленого тумана, который убивал и живых, и нежить одинаково. Сильвана подняла взгляд к свинцовому небу, с которого все еще падал легкий пепел. Ее губы тронула слабая, горькая усмешка.

— Ты слышишь меня, Артас? — прошептала она ветру. — Ты проиграл. Твоя армия теперь служит мне. Твое королевство — мое. Теперь я правлю здесь. И это только начало.

Ее ненависть была топливом, которое двигало ее народ. Они захватывали Чумные земли, уничтожая последние очаги сопротивления Плети, утверждая свою мрачную власть.

Видение стремительно пронеслось сквозь годы. Оргриммар. Столица Орды. Сильвана стояла на вершине крепости, ее черный плащ развевался на жарком ветру пустыни. Перед ней, на площади внизу, ревела толпа — орки, тролли, таурены, гоблины… и Отрекшиеся. Гаррош Адский Крик, предыдущий Вождь Орды, был повержен. И теперь она, Королева Банши, заняла его место. Она стала Вождем всей Орды. Ее голос, усиленный темной магией, гремел над столицей:

— Орда познала предательство! Орда познала слабость! При мне этого не будет! Я сделаю Орду сильной! Несокрушимой! Мы сокрушим наших врагов! Мы завоюем свое место под солнцем! Мы не падем, как пал Альянс! Мы не падем, как пал Лордерон! За Орду!

Толпа взревела в экстазе. Но ее глаза — все те же красные, пустые озера ненависти — смотрели не на них. Они смотрели далеко на север. Туда, где в ледяной тюрьме сидел новый Король-Лич. Гарри уловил через Узы холодное, расчетливое эхо ее мыслей: «Сначала Азерот… Потом смерть… А потом… ты, тюремщик. Никто не будет править вечно. Особенно тот, кто сидит на ЕГО троне».

Гарри почувствовал, как рука Джайны похолодела.

— Она… она не остановится? Она хочет… всего?

Ответ Джайны был полон ужаса и мрачного прозрения:

— Нет. Она не остановится. Ненависть поглотила ее полностью. Она идет не за властью, Гарри. Она идет за забвением. За уничтожением всего — и жизни, и смерти. Она хочет разрушить саму ткань бытия, которая причинила ей столько боли. — Джайна смотрела на фигуру Сильваны на вершине Оргриммара, и ее лицо исказилось от понимания и отвращения. — Я знала ее… живой. Гордой, сильной, благородной. Теперь… теперь она лишь тень. Тень, жаждущая поглотить весь свет.

Сон начал таять. Пепел Чумных земель оседал вокруг них, оставляя на губах горький привкус мести и грядущей войны.

***

Тени Подгорода и запах мести рассеялись, сменившись другим, но не менее удушливым кошмаром. Сон вернул их туда, откуда все началось для одной маленькой девочки — в руины Стратхольма. Но это были не те дымящиеся руины сразу после резни. Прошли годы, но время не исцелило этот город — оно лишь покрыло его шрамы слоем серого пепла и паутиной отчаяния. Узы между Гарри и Джайной завибрировали от застарелой, въевшейся в камни боли и от новой, холодной, как сталь, но не менее страшной силы, что теперь царила здесь. Воздух был тяжел, пропитан запахом гари, плесени и той самой сладковатой вони гниющей плоти, которая, казалось, стала вечной спутницей этих земель. Улицы были завалены обломками, дома зияли пустыми глазницами выбитых окон. В тенях переулков все еще бродили одинокие фигуры нежити — безмозглые остатки Плети или несчастные души, прикованные к месту своей гибели. Их тихие стоны и хрипы смешивались с воем ветра, создавая жуткую колыбельную смерти.

Но над этим запустением теперь реял новый символ. Не знамя Лордерона, не штандарт Плети. Алое знамя с золотым кулаком, сжимающим молнию — знамя Алого Ордена. И над руинами возвышалась фигура, чьё присутствие само по себе казалось приговором.

Гарри и Джайна стояли на площади — там, где когда-то был колодец, где Артас убил множество людей, где стоял дом семьи Вайтмейн. И перед ними была она. Салли Вайтмейн.

Но это была уже не та испуганная девочка с деревянным мечом. Время и горе вылепили из неё нечто иное. Её волосы, когда-то тёмные, теперь были серебристыми, собранными в строгую причёску, подчёркивающую высокую митру — венец власти и фанатизма. Её лицо — суровое, словно высеченное из мрамора, с преждевременно глубокими морщинами у глаз и рта. И глаза — серые, как пепел Стратхольма, без тепла и без сомнений, но с холодным пламенем Света, что не исцеляет, а осуждает.

На ней был наряд жрицы-инквизитора, алый и вычурный, подчёркивающий её статус и фанатичную веру: облегающий корсет с золотыми вставками, длинные перчатки, высокий воротник и тяжёлый плащ, отороченный золотом. Каждый элемент костюма был не просто символом Ордена — он был заявлением, угрозой, предостережением. В её руке — посох, увенчанный огненным кристаллом, свет которого не был теплым, но беспощадным, как приговор.

За её спиной, как молчаливый суд, стояли воины Ордена — паладины в алых доспехах с белыми туниками, жрецы в багряных мантиях. Их лица были скрыты шлемами и капюшонами, а молитвы, что они бормотали, были не мольбой, а приговором. Литания ненависти, очищения и Света, который сжигает всё, что не вписывается в их истину.

— Это… та самая девочка? Из дома? — Гарри не мог поверить своим глазам, узнавая черты лица, скрытые под маской возраста и фанатизма.

Ответ Джайны был полон горечи и безысходности:

— Да. То, что от нее осталось. Стратхольм не просто сломал ее, Гарри. Он перековал ее. Превратил ее боль в оружие. — Джайна смотрела на Салли с ужасом и жалостью. — Я видела ее тогда… маленькую, перепуганную, борющуюся за жизнь. Теперь… теперь она потеряна для Света не меньше, чем Артас. — И снова через Узы Гарри ударило эхо того дня: окровавленное платье, обломок деревянного меча, детский крик, тонущий в реве пламени и предсмертных хрипах ее семьи.

Салли Вайтмейн резко подняла свой пылающий посох. Ее голос, громкий и лишенный всяких интонаций, кроме стальной уверенности, загремел над мертвой площадью:

— Этот город — гнойник на теле Лордерона! Оскверненный сначала Чумой, затем предательством принца, а теперь кишащий остатками нежити! Но Свет не оставил нас! Мы — Алый Орден — станем Его мечом и Его огнем! Мы очистим Стратхольм! Мы выжжем скверну до самого камня! Так, как это должно было быть сделано много лет назад!

Она с силой ударила молотом по земле. Волна священного огня хлынула вперед, испепеляя группу скелетов, выползших из ближайшего переулка. Их кости рассыпались в пыль под яростным натиском Света. Ее воины с боевым кличем «За Свет! За Орден!» двинулись за ней, их мечи и заклинания обрушились на любую тень, что шевелилась в руинах. Но в их глазах, там, где они не были скрыты, Гарри увидел не только праведный гнев. Он увидел страх. Безумие. Слепую веру, готовую уничтожить все, что не вписывается в ее узкие рамки. Сама Салли медленно пошла к руинам одного из домов — того самого. Ее дома. Ее взгляд остановился на обугленном дверном проеме, и на мгновение ее суровое лицо дрогнуло, исказилось воспоминанием. Но лишь на мгновение. Затем ее глаза снова стали холодными и пустыми.

Видение качнулось, и они перенеслись в другое место — укрепленный лагерь Алого Ордена, возможно, Алый Монастырь в Тирисфальских лесах. Ночь. Горят факелы, на стенах стоят часовые. В центре лагеря, у большого костра, стояла Салли. Ее алый наряд был забрызган темной кровью нежити и гноем. Вокруг нее, внимая каждому ее слову, собрались командиры Ордена — суровые мужчины и женщины с фанатичным блеском в глазах. Они видели в ней не просто лидера — они видели пророка, святую мученицу, избранницу Света. Салли подняла руку, сжимая в кулаке старый, потускневший медальон с гербом ее семьи — два меча над солнцем.

— Плеть и Отрекшиеся — это лишь явные проявления болезни, — ее голос был тих, но каждое слово звенело сталью. — Истинная скверна глубже. Она в сердцах тех, кто сомневается. Тех, кто якшается с тьмой ради выгоды. Тех, кто терпит нечистоту рядом с собой. Люди, эльфы, дворфы — неважно! Даже сам Свет отвернется от тех, кто недостаточно чист! Наш долг — не просто уничтожить нежить. Наш долг — очистить весь мир! Огнем и мечом! И мы начнем с Лордерона!

Ее слова были холодны и безжалостны, но Гарри заметил — или почувствовал через Джайну — едва заметную дрожь в ее голосе, когда она говорила об очищении. Эхо того дня, когда она была вынуждена «очистить» свой собственный дом от любимых людей, ставших монстрами. Эхо, которое превратило ее саму в монстра иного рода.

Сцена снова сменилась. Годы спустя. Салли Вайтмейн, теперь Верховный Инквизитор Алого Ордена, стояла на вершине холма, глядя на мрачные леса Тирисфаля. Вдали виднелись шпили Подгорода — цитадели Сильваны и ее Отрекшихся. Молот Салли пылал ярче прежнего, а за ее спиной стояла уже не горстка воинов, а целая армия — тысячи фанатиков в алых доспехах, готовых умереть и убивать по ее слову. Алый Орден разросся, как чума, питаясь страхом живых перед нежитью и ненавистью ко всему «нечистому».

— Там! — Салли указала молотом на Подгород. — Логово Королевы Банши! Гнездо скверны, что отравляет нашу землю! Мы выжжем его! Мы сотрем Отрекшихся с лица Азерота! Во имя павшего Лордерона! Во имя Света! Вперед!!!

По ее приказу священный огонь обрушился на небольшую деревню у подножия холма, где, по донесениям шпионов, скрывались Отрекшиеся. Деревянные дома вспыхнули, как спички. Раздались крики — не только предсмертные хрипы нежити, но и вопли ужаса живых людей, крестьян, случайно оказавшихся не в том месте не в то время. Но Салли Вайтмейн не обращала на это внимания. Ее пустые серые глаза смотрели сквозь огонь и дым, сквозь крики и смерть. Она не видела разницы между виновным и невинным, между врагом и случайной жертвой. Для нее все, что стояло на пути ее «очищения», было лишь пеплом прошлого, который нужно развеять.

Гарри отвернулся, чувствуя тошноту и холодный ужас.

— Она… она же просто убивает всех подряд! Она сошла с ума!

Ответ Джайны был полон безнадежной горечи:

— Да. Тот день в Стратхольме убил в ней не только семью, но и душу. Он оставил лишь оболочку, наполненную болью и фанатизмом. — Джайна смотрела на фигуру Салли, объятую пламенем Света и ненависти, и ее руки дрожали от ужаса и жалости. — Она так отчаянно хотела спасти свой мир от ужаса, который пережила сама… что стала чудовищем, возможно, даже худшим, чем Артас. Он, по крайней мере, в конце раскаялся. Она же будет верить в свою правоту до последнего вздоха, сжигая мир якобы во имя Света.

Сон начал таять. Пепел Стратхольма оседал вокруг них, и последним, что они увидели, была тень от молота Салли Вайтмейн, падающая на горящую землю. Тень Света, ставшего Тьмой.

***

Ледяное дыхание Нордскола отступило, но холод остался — он въелся под кожу, в кости, в душу. Сон не просто растаял — он оборвался, вышвырнув их из мрака цитадели обратно в тихое тепло гриффиндорской спальни. Узы, еще мгновение назад вибрировавшие от напряжения битвы и ледяной воли Короля-Лича, резко затихли, оставив после себя лишь фантомную дрожь, как гул оборванной струны, и ноющую пустоту там, где только что бушевал кошмар.

Комната проступала медленно, неохотно. Тлеющие угли в камине отбрасывали слабые, пляшущие блики на каменные стены. Легкий утренний ветерок колыхал тяжелые бархатные шторы, впуская первые лучи рассвета, которые казались неестественно яркими, почти болезненными после бесконечной ночи Нордскола. Кровать под ними тихо скрипнула, когда они одновременно, судорожно вздохнули. Их руки все еще были сплетены — не просто держались, а вцепились друг в друга с силой утопающих, пальцы побелели от напряжения. Дыхание было рваным, сбитым, как после отчаянного бегства от невидимого врага.

Гарри открыл глаза, но взгляд был пустым, невидящим. Он смотрел на знакомый каменный потолок башни, но видел другое: ледяной трон, зияющие глазницы Шлема Господства, синий огонь Фростморна, кровь на снегу, призрачную фигуру Сильваны, пылающий молот Салли. Он чувствовал холод — не сквозняк из окна, а тот самый, могильный холод Нордскола, который, казалось, сковал его изнутри. Пепел… ему чудилось, что он чувствует его привкус во рту, его скрип на зубах, его тяжесть на ресницах. Он непроизвольно сжал руку Джайны еще сильнее, ища опору, подтверждение реальности. И сквозь туман шока до него донесся ее тихий мысленный импульс через Узы, слабый, но теплый:

«Мы здесь, Гарри. В безопасности. Это… прошло».

Прошло ли? Лед внутри него не таял.

Джайна пошевелилась рядом. Ее дыхание тоже было прерывистым. Она медленно открыла глаза — синие, глубокие, цвета летнего неба над Терамором, но теперь в их глубине навсегда застыла тень Нордскола, отражение ледяного трона. Она не отпустила его руку, ее пальцы чуть дрожали. Она повернула голову и встретилась с ним взглядом. И он увидел в ее глазах не только пережитую боль, но и узнавание — узнавание того же ужаса в его собственных.

«Ты видел, – прошелестело в его сознании через Узы. — Теперь ты знаешь. Весь груз».

Она села на кровати, откинув тяжелое одеяло. Ее длинные светлые волосы упали на плечи, скрывая лицо. Она смотрела в окно, на встающее солнце, на мирные верхушки деревьев Запретного леса, но ее взгляд был устремлен далеко-далеко — в прошлое, которое только что вновь ожило перед ними обоими. В Стратхольм. В Нордскол. В руины Лордерона. В пепел ее юности.

Гарри лежал еще несколько долгих мгновений, пытаясь заставить свое сердце биться ровнее, пытаясь согнать с себя липкий холод кошмара. Огонь, лед, кровь, предательство… Артас, убивающий отца с холодным спокойствием… Сильвана, превращенная в орудие мести… Салли, ставшая тем, с чем боролась… Это было слишком много. Слишком реально. Это не его война, не его мир, но увиденный ужас стал частью него. Он чувствовал его тяжесть на своих плечах, словно сам прошел через все круги этого ада. Он медленно сел рядом с ней, провел дрожащей рукой по лицу, стирая холодный пот. Его голос, когда он наконец заговорил, был хриплым и надтреснутым:

— Как… — он сглотнул, слова давались с трудом. — Как можно жить после такого? В том мире… там?

Он посмотрел на Джайну, и в его зеленых глазах, обычно таких живых, теперь плескалась новая, тяжелая глубина — не детский страх, а взрослое, горькое понимание хрупкости мира и стойкости зла.

— Кем нужно стать… чтобы просто выжить там, не сломавшись, не превратившись… в них?

Вопрос повис в тишине комнаты, тяжелый, как могильная плита. Это было не просто любопытство. Это было отражение его собственного потрясения, его попытка осмыслить увиденное и примирить это с реальностью. Он думал о ней — о Джайне. О той боли, что он почувствовал через Узы, о ее бегстве от Артаса, о ее потерях. Она видела падение Лордерона, смерть друзей, предательство любимого. Она видела разрушение Терамора (хотя этого он еще не знал). И все же она сидела здесь, рядом с ним. Не сломленная окончательно, как Сильвана. Не сошедшая с ума, как Салли. Он не спросил вслух, но послал вопрос через Узы, тихий, почти испуганный: «Ты прошла через это. И ты… выстояла. Как?»

Джайна медленно повернулась к нему. На ее губах мелькнула слабая, бесконечно печальная тень улыбки.

— Я не знаю, Гарри, — сказала она тихо, голос был низким и хриплым от пережитого кошмара. — Не уверена, что «выстояла» — верное слово. Часть меня умерла там, в огне Стратхольма, на льду Нордскола, на руинах Терамора… — Она глубоко вздохнула, и ее плечи поникли под невидимым грузом. — Но другая часть… она должна была идти дальше. Ради тех, кто погиб. Ради тех, кто остался. Ради… — она замолчала, подбирая слова, потом снова встретилась с ним взглядом. — Знание, что я не одна несу этот груз… теперь… оно помогает дышать. Эта связь… она держит. Не дает утонуть в пепле прошлого.

Она снова сжала его руку, и на этот раз он почувствовал не только ее боль, но и хрупкую, но настоящую искорку тепла. В ее глазах было не только прошлое — в них отражался он, их сплетенные руки, эта комната. Настоящее.

Гарри медленно кивнул. Он почувствовал, как напряжение в его плечах немного спало, но внутри что-то безвозвратно изменилось. Он больше не был тем же мальчиком, который вчера лег спать. Он увидел бездну. Он увидел, чего стоит выживание. Он увидел, как легко пасть и как невыносимо тяжело нести бремя жизни после падения — своего или чужого. Он посмотрел на их сцепленные руки, потом на Джайну — на ее силу, скрытую за печалью, на ее уязвимость, которую она позволила ему увидеть.

— Я не знаю, как жить дальше, зная все это… — сказал он тихо, но твердо. — Но мы будем. Вместе. Мы не дадим этому нас сломать.

Это не было громким обещанием героя из сказки. Это было тихое, почти упрямое решение человека, который за одну страшную ночь повзрослел на целую жизнь.

Тишина снова окутала их, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной их общей тайной, их общей болью, их общей решимостью. Тепло камина боролось с холодом воспоминаний. Узы между ними тихо гудели — не тревогой, а спокойной, устойчивой связью, нитью, которая прошла через ад и не порвалась.

Почти Безголовый Ник, как обычно, проплыл сквозь стену у окна, собираясь поприветствовать проснувшихся студентов, но, увидев две фигуры, сидящие на кровати в тишине, их руки сплетены, а взгляды устремлены друг на друга с какой-то недетской серьезностью, он благоразумно промолчал и растворился в воздухе, оставив их наедине с рассветом и пеплом их общего сна.

Кошмар ушел. Но его тень осталась — в их глазах, в их молчании, в их неразрывной связи. И в будущем, которое теперь казалось совсем иным.

Глава 27. Бездна в Озере

Полдень заливал Большой Зал холодным, водянистым светом, который не приносил тепла. За столом Гриффиндора царило напряжение, такое плотное, что его, казалось, можно было резать ножом. Гарри и Джайна сидели в центре этого вакуума тишины. Вокруг них, на почтительном расстоянии, гриффиндорцы перешептывались, стараясь не смотреть в их сторону. После первого испытания они перестали быть просто «странной парочкой». Они стали чем-то пугающим.

Рон и Гермиона сидели рядом, создавая хрупкую преграду между ними и остальным миром.

— Все будет нормально, — неуверенно сказал Рон, глядя в свою тарелку с пастушьим пирогом. Он пытался звучать бодро, но его голос выдавал его с головой. Воспоминания о драконах, о криках Седрика, о черном льде, вырвавшемся из Гарри, были еще слишком свежи. — Вряд ли они снова подсунут вам драконов. Это было бы… нечестно.

Гермиона, как всегда, была более прагматична. Она отодвинула от себя нетронутый салат и развернула на столе старую карту окрестностей Хогвартса.

— Озеро, Запретный лес, возможно, даже квиддичное поле… Вариантов масса. Загадка в яйце говорила о «поиске под водой», но это может быть метафора. Магическая вода не всегда жидкая, а…

— Гермиона, — мягко прервал ее Гарри, — мы ценим это. Правда. Но сейчас…

Он не закончил. Ему не нужно было. Узы Крови передавали его состояние Джайне, а через нее, казалось, даже их друзья чувствовали эту смесь фатализма и ледяной решимости. Они знали, что обычные школьные знания здесь не помогут. Им предстоит столкнуться с чем-то, для чего в библиотеке Хогвартса нет нужного раздела.

— Мы в библиотеку, — сказала Гермиона, решительно вставая. Ее глаза блестели от упрямства. — Последний рывок. Должно же быть что-то о водных испытаниях в старых регламентах Турнира! Рон, ты со мной.

Рон издал страдальческий стон, но подчинился.

— Только если после этого мы сможем нормально поужинать, — проворчал он, поднимаясь. — Просто… будьте осторожны. И не делайте ничего такого… ну, вы поняли.

Он бросил быстрый, тревожный взгляд на руки Гарри, словно ожидая, что те покроются инеем. Затем они ушли, оставив Гарри и Джайну наедине с их молчанием и сотнями любопытных, испуганных взглядов.

— Они хорошие друзья, — тихо сказала Джайна. В ее голосе не было вопроса, это было утверждение, сделанное с ноткой почти академического интереса, словно она изучала редкий и прекрасный феномен.

— Лучшие, — ответил Гарри.

Они сидели еще несколько минут, но еда не лезла в горло. Проблема оставалась. Час под водой. Как?

— Нам нужно место для практики, — нарушила молчание Джайна. — Подальше от глаз. Где мы можем работать с водой. И со льдом.

Гарри задумался. Идея пришла почти сразу.

— Я знаю одно место. Ванная старост.

***

Ванная старост встретила их гулким эхом и запахом хлорки. Огромный, похожий на бассейн, прямоугольный резервуар был наполнен почти до краев. Десятки кранов из разных металлов и камней украшали стены, изливая воду всех мыслимых температур и состояний — от ледяной до кипящей, от мыльной до ароматизированной. Картина с сонной русалкой на стене при их появлении приоткрыла один глаз, лениво хмыкнула и снова заснула.

Это было идеальное место. Изолированное. Безопасное.

— Есть несколько вариантов, — начала Джайна, расхаживая вдоль края бассейна. Ее разум, привыкший оперировать магией планетарного масштаба, анализировал задачу с холодной эффективностью генерала. — Простое заклинание воздушного пузыря слишком уязвимо. Любая атака, любой острый камень — и ты труп. Создание постоянного запаса воздуха в легких требует огромной концентрации, которую будет невозможно поддерживать в бою. Трансфигурация…

— Слишком опасно, — закончил за нее Гарри, вспомнив, как однажды Рон заставил себя отрыгивать слизней. Он не хотел превратить свои легкие в нечто подобное.

Они пробовали. Джайна показывала ему, как уплотнять воду, создавая вокруг головы тонкую, но прочную пленку, пропускающую воздух из воды, но не саму воду. У Гарри получалось лишь на несколько секунд, после чего конструкция с плеском рушилась. Он, в свою очередь, пытался применить заклинание Головного пузыря, но оно казалось ему ненадежным и детским.

Часы шли. Отчаяние начало подступать. Они были могущественны, скованы вместе силой, способной рвать миры, но могли утонуть из-за простой нехватки воздуха. В этом был какой-то злой, черный юмор.

В дверь робко постучали.

Они замерли, переглянувшись. Гарри выхватил палочку.

— Кто здесь?

— Э-это я… Невилл, — донесся сдавленный голос из-за двери. — Невилл Лонгботтом. Гарри, можно тебя на минутку?

Гарри с сомнением посмотрел на Джайну. Она едва заметно кивнула. Он открыл дверь.

На пороге стоял Невилл, сжимая в руках толстую, потрепанную книгу по гербологии. Он был бледен и явно напуган, но в его глазах светилась та же упрямая решимость, что и у Гермионы.

— Я… я слышал, вы ищете способ дышать под водой, — пролепетал он, не решаясь войти и бросая испуганные взгляды на Джайну. — Я не хотел подслушивать, просто… все об этом говорят.

Он пролистал книгу и ткнул пальцем в изображение чего-то похожего на клубок склизких зеленых крысиных хвостов.

— Жабросли, — прошептал он. — Если съесть, на час вырастают жабры и перепонки. Это… должно сработать.

Гарри уставился на картинку, затем на Невилла.

— Откуда ты знаешь?

— Профессор Грюм… он дал мне эту книгу в начале года, — Невилл покраснел. — Сказал, я хорош в гербологии и что я должен помочь тебе, когда придет время. Я не понимал, что он имел в виду, до сегодняшнего дня… Я… я принес вам немного.

Он протянул Гарри влажный, склизкий комок травы, завернутый в мох.

Гарри взял его. В этот момент он ощутил не только благодарность, но и острое чувство вины. Пока они с Джайной были заперты в своем мире боли и проклятий, их друзья — и даже не самые близкие — думали о них, искали способы помочь.

— Невилл… спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало на удивление весомо. — Ты нас спас.

Невилл что-то пробормотал, густо покраснел и, пятясь, скрылся за дверью.

Гарри закрыл дверь и посмотрел на жаброросли в своей руке. Решение было найдено. Простое, элегантное и пришедшее с самой неожиданной стороны.

— Теперь мы готовы, — сказал он, поворачиваясь к Джайне.

Но, взглянув на часы, он почувствовал, как сердце пропустило удар. Они провели здесь почти четыре часа. Уже было время ужина. А Рон и Гермиона так и не появились, чтобы узнать, нашли ли они решение.

Гарри смотрел на склизкие жабросли в своей ладони. Решение. Простое, материальное, почти вульгарное в своей эффективности. Оно пришло не из глубин древней магии, не из героического озарения, а из рук застенчивого, испуганного однокурсника. В этом было что-то глубоко унизительное и одновременно невероятно трогательное.

Решение было найдено. Но облегчение было мимолетным, его тут же вытеснил холодный укол подозрения, который волной прошел от Джайны к нему через Узы.

— Он нас спас, — сказал Гарри, но его голос прозвучал неуверенно.

Джайна не смотрела на жабросли. Ее взгляд, аналитический и жесткий, был прикован к двери, за которой скрылся Невилл.

— Он не мог знать, что мы здесь, — произнесла она, и в гулкой тишине ванной ее слова прозвучали как приговор. — Это место для старост. Никто не видел, как мы сюда шли. Так как он нас нашел?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неприятный. Гарри сначала хотел возразить, сказать, что кто-то мог их видеть, что это простое совпадение. Но он знал, что она права. В их нынешнем положении не было места совпадениям.

— И этот профессор… Грюм, — продолжила она, и ее мысль через их связь была острой, как осколок льда. — Он дал ему книгу в начале года? Сказал помочь тебе, когда придет время? Это не помощь, Гарри. Это просчитанный ход в чужой игре. Нам дали решение, потому что кто-то хочет, чтобы мы спустились в это озеро. Живыми.

Осознание обожгло Гарри. Барти Крауч-младший. Лже-Грюм. Кубок Огня. Все это были звенья одной цепи, ведущей их в ловушку. И эта помощь Невилла — невинная, искренняя — была лишь очередным, идеально подстроенным шагом в плане врага. Их не просто вели на убой — им заботливо подсовывали инструменты для выживания, чтобы шоу было интереснее.

— Нам нужно идти, — сказал Гарри, пряча жаброросли в карман мантии. Нерешенный вопрос о том, как их нашел Невилл, остался занозой в сознании.

Они вышли из ванной и почти сразу, в одном из пустеющих коридоров, столкнулись с самим Невиллом. Он, кажется, направлялся в Большой Зал и при виде их вздрогнул и попытался прошмыгнуть мимо, густо краснея.

— Невилл, постой, — окликнул его Гарри.

Тот замер, испуганно глядя на свои ботинки.

— Еще раз спасибо. Ты нас очень выручил, — сказал Гарри. — Но скажи мне одну вещь. Как ты узнал, что мы были в ванной старост?

Невилл поднял на него глаза, полные искреннего недоумения, словно вопрос был до смешного очевидным.

— Так Добби же сказал! — выпалил он. — Домовой эльф. Он нашел меня в гостиной, когда я листал книгу. Сказал, что Гарри Поттер в большой беде в ванной старост и ему срочно нужна помощь с дыханием под водой! Я и побежал…

Невилл осекся, поняв, что, возможно, сболтнул лишнего.

Гарри и Джайна переглянулись. Все встало на свои места. Не злой умысел, не всевидящее око врага следило за ними в ванной, а помощь преданного, маленького существа. Но это не отменяло главного: приказ помочь Гарри исходил от лже-Грюма, а Добби, в своем искреннем желании служить, лишь стал идеальным, невидимым курьером, передавшим это «послание» Невиллу.

— Все в порядке, Невилл, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала бесконечная усталость. — Ты все правильно сделал. Иди на ужин.

Невилл, обрадованный, что его не ругают, кивнул и поспешил прочь.

— Итак, — медленно произнесла Джайна, когда они остались одни в гулком коридоре, — враг указывает путь, а друзья и преданные слуги помогают по нему идти. Картина становится все яснее. И мрачнее.

Она подошла к часам, встроенным в стену над бассейном. Стрелки показывали половину седьмого.

— Ужин. Рон и Гермиона уже должны быть там. Они, наверное, с ума сходят от беспокойства.

Коридоры были почти пусты — все собрались в Большом Зале. Но по мере того, как они приближались к нему, гнетущее чувство тревоги, витавшее в воздухе весь день, сгущалось.

Когда они вошли в огромные двери, их встретил гул сотен голосов. Но что-то было не так. Они прошли к столу Гриффиндора. Все их однокурсники были там. Джинни, близнецы, Симус, Дин.

Но места Рона и Гермионы были пусты.

Гарри обвел взглядом зал. Флёр Делакур сидела за столом Когтеврана, бледная и встревоженная, рядом с ней не было ее младшей сестры, Габриэль. Виктор Крам за столом Слизерина выглядел еще более угрюмым, чем обычно, и постоянно оглядывался, словно кого-то искал.

Их друзей не было. Нигде.

Холод, не имеющий никакого отношения к магии черного льда, начал медленно подниматься из желудка Гарри. Он посмотрел на Джайну. В ее глазах он увидел отражение своего собственного, зарождающегося ужаса. Их тревога, помноженная на два их проклятой связью, превращалась в ледяную, неопровержимую уверенность.

Случилось что-то непоправимое.

Именно в этот момент, разрезая гул зала, к ним направилась профессор МакГонагалл. Ее лицо было похоже на строгую, высеченную из камня маску, но Гарри увидел в ее глазах то, что заставило его сердце пропустить удар.

Жалость.

Профессор МакГонагалл остановилась перед ними. Шум Большого Зала, казалось, отступил, создав вокруг них троих островок звенящей тишины.

— Профессор, — начал Гарри, и его голос сорвался от волнения, — вы не видели Рона и Гермиону? Они не пришли на ужин.

Лицо МакГонагалл было абсолютно непроницаемо. Ни единый мускул не дрогнул.

— Нет причин для беспокойства, Поттер, — отрезала она. Ее тон не допускал дальнейших вопросов. — Мистер Уизли и мисс Грейнджер… заняты. Они выполняют поручение профессора Дамблдора, связанное с делами Турнира.

Гарри на мгновение почувствовал облегчение. Поручение Дамблдора — это звучало безопасно. Но это чувство тут же смыла ледяная волна, пришедшая от Джайны через их связь. Она не купилась на это ни на секунду. Ее молчание было тяжелее и страшнее любого крика. Она видела ложь — или, что хуже, чудовищную правду, скрытую за формальными словами.

— Я бы посоветовала вам обоим вернуться в вашу комнату и как следует отдохнуть, — продолжила МакГонагалл, ее взгляд скользнул по ним, не задерживаясь. — Вам понадобятся силы. Второе испытание начнется завтра, в девять тридцать утра. Сбор на берегу озера. Не опаздывайте.

Она коротко кивнула, развернулась и пошла прочь, ее прямая спина была воплощением несгибаемого долга. Ни слова сочувствия. Ни намека на поддержку. Лишь сухая, безжизненная инструкция.

Они остались одни посреди гудящего зала.

Гарри смотрел ей вслед, все еще пытаясь переварить услышанное. Поручение… на всю ночь? Но почему тогда Флёр так переживает из-за сестры? И Крам…

А потом до него дошло. Не через логику. А через Узы.

Он почувствовал ее осознание. Это была не вспышка озарения, а медленное, холодное сжатие тисков абсолютной, убийственной ясности. Джайна переживала нечто подобное десятки раз на полях сражений и в залах королевских советов. Когда людей перестают называть по именам и начинают называть «ресурсами» или «активами».

Она медленно повернула к нему голову. В ее глазах не было страха. Лишь бездна презрения и ледяная ярость.

— Они не выполняют поручение, Гарри, — ее мысль была тихой, но резанула по его сознанию, как заточенная сталь. — Они и есть поручение.

Пустые места за столом. Пугающая загадка из яйца: «Что мы забрали, ищи под водой…». Встревоженные лица других чемпионов. И холодные, формальные слова МакГонагалл.

Все части головоломки встали на свои места, сложившись в уродливую, омерзительную картину.

Их друзей не просто забрали. Их использовали. Как приманку. Как реквизит. С полного ведома и одобрения тех, кто должен был их защищать.

Мир для Гарри Поттера качнулся и треснул. Иллюзия Турнира, школы, безопасности — все это рассыпалось в прах. Осталась лишь жестокая, неприкрытая правда.

Они не пошли в свою комнату. Не сговариваясь, они развернулись и покинули Большой Зал, шагая в унисон. Их не волновали взгляды. Их не волновал ужин. Их не волновал сон.

Впереди была ночь. Длинная, темная ночь перед спуском в бездну. И им нужно было подготовиться. Не к соревнованию.

К войне.

***

Они не пошли в свою комнату. Ноги сами несли их вверх, по спиральным лестницам, мимо спящих портретов и доспехов, застывших в вечном дозоре. Они поднимались все выше, пока холодный ночной ветер не ударил им в лица.

Астрономическая башня. Самая высокая точка Хогвартса.

Отсюда замок внизу казался спящим, безмятежным зверем, не подозревающим о гнили, что завелась в его сердце. Далеко внизу, за черной щеткой Запретного леса, мерцала гладь Черного озера. Оно не выглядело как вода. Оно было похоже на дыру в реальности, на бассейн, наполненный жидкой полночью. Их поле боя. Их преисподняя.

Ветер трепал их волосы и мантии, но они, казалось, не чувствовали холода. Их согревала ярость — тихая, белая, раскаленная добела.

— Они смотрят на нас и видят детей, — первой нарушила молчание Джайна. Она не кричала. Ее голос был спокоен, и от этого спокойствия по коже бежали мурашки. — Испуганных, сломленных детей, которых можно использовать как пешек в своей игре. Они думают, что мы будем играть по их правилам, потому что боимся потерять то, что нам дорого.

Она повернулась к Гарри. В ее глазах плясали отблески далеких, чужих звезд.

— Они ошибаются.

— Они забрали Рона, — сказал Гарри, и эти три слова вместили в себя всю боль его предательства. Не Дамблдор, не МакГонагалл, не Министерство. Они. Весь этот мир взрослых, который снова и снова доказывал, что ему нельзя доверять.

— Да, — кивнула Джайна. — Они использовали твою любовь как оружие против тебя. Это старейший и грязнейший трюк в любой войне. И они ожидают, что ты бросишься вперед, ослепленный страхом. Что ты совершишь ошибку. Мы не дадим им этого удовольствия.

Она подошла ближе, и теперь они стояли плечом к плечу, глядя вниз, на озеро-бездну.

— Завтра мы спускаемся не за кубком и не за очками. Мы спускаемся, чтобы забрать то, что принадлежит нам. И мы сделаем это на наших условиях.

Это был не разговор. Это был военный совет.

— Враг: русалки, гриндилоу, любые другие твари, которых они натравили на нас, — чеканила Джайна, словно зачитывая диспозицию. — Окружение: почти нулевая видимость, давление, ледяная вода, которая будет усиливать его в тебе. Цель: Рон и остальные заложники. Временные рамки: один час.

Она посмотрела на его руки.

— Твой лед. Мы видели, что он делает. Он не просто замораживает. Он уничтожает. Это наше главное оружие. Но если ты потеряешь контроль хоть на секунду, он уничтожит и тебя.

— Я смогу, — твердо сказал Гарри.

— Я знаю, — ответила она. И в этой простой фразе было больше веры, чем во всех ободряющих речах, что он слышал за свою жизнь. — Сейчас мы будем тренироваться. Не махать палочкой. Мы будем тренировать твою волю.

Она положила свою ладонь ему на плечо. Ее прикосновение было не нежным, а твердым, заземляющим.

— Почувствуй свой гнев. Предательство. Ярость. Не дай им захлестнуть тебя. Собери их в одну точку. Внутри. Это топливо. Теперь открой дверь к холоду. Но не распахивай ее. Приоткрой на щелочку. И выпусти его. Контролируемо.

Гарри закрыл глаза. Он сделал то, что она сказала. Он собрал всю свою боль, весь свой гнев на Дамблдора, на Крауча, на весь этот лживый мир, и превратил их в тугой, вибрирующий узел в груди. А затем он потянулся к той внутренней зиме, к той мертвой пустоте, что оставил в нем Волдеморт.

Воздух вокруг них резко похолодел. Ветер стих. На каменных перилах башни, куда Гарри положил свободную руку, начала расти изморозь. Не белая и пушистая. Черная. Она не сверкала. Она поглощала свет.

— Хорошо, — ее шепот через Узы был единственным звуком в наступившей мертвой тишине. — А теперь придай ему форму. Не волну. Не взрыв. Что-то маленькое. Точное. Смертоносное.

Гарри сосредоточился. Он представил себе осколок обсидиана. Длинный, тонкий, с идеально острыми гранями. Он влил в этот образ всю свою холодную ярость.

Над его ладонью, в дюйме от кожи, из сгустившегося воздуха материализовалась игла. Длиной в палец. Абсолютно черная. Она не капала. Вокруг нее не вился пар. Казалось, она высасывала само тепло из пространства.

Они оба смотрели на это маленькое, совершенное проявление смертоносной магии.

— Они ждут чемпионов, — прошептала Джайна, не отрывая взгляда от черной иглы. — А получат жнецов.

Игла растаяла, превратившись в облачко черной пыли, которую тут же унес вернувшийся ветер.

Они простояли на башне до самого рассвета. Они не спали. Они держали свою ночную стражу, и когда первые багровые лучи пронзили утреннюю мглу, они были готовы.

На их лицах не было ни страха, ни надежды.

Только сталь.

***

Утро двадцать четвертого февраля было серым. Не туманным, не облачным — именно серым, словно мир выцвел за ночь, растеряв все краски. Холодный ветер, дувший с озера, был влажным и пах гниющими водорослями и тиной. Он трепал яркие знамена, установленные вдоль берега, заставляя их хлопать с фальшивой, неуместной бодростью.

Толпа ревела.

Пока они шли к помосту у кромки воды, Гарри думал о том, что им говорили в самом начале. «Турнир Трех Волшебников был создан для налаживания связей между молодыми волшебниками разных национальностей». Строить мосты. Укреплять дружбу. Какая издевательская ложь. Сейчас он ясно видел, что они не строят мосты. Они используют их друзей в качестве фундамента для кровавого аттракциона.

Студенты, гости, судьи — все они собрались здесь ради зрелища. Их крики и возбужденный гул разбивались о стену молчания, окружавшую Гарри и Джайну. Они двигались синхронно, нога в ногу, их плечи почти касались. Лица были спокойны. Это было спокойствие эпицентра бури.

На помосте уже стояли другие чемпионы. Седрик Диггори, бледный, но решительный, ободряюще кивнул Гарри. Флёр Делакур кусала губы, ее взгляд был прикован к темной воде. Виктор Крам разминал плечи, его лицо было угрюмой маской концентрации. Они были напуганы. Они были готовы соревноваться.

Гарри и Джайна были готовы действовать.

Голос Людо Бэгмена, усиленный «Сонорусом», гремел над озером с энтузиазмом аукциониста. Гарри не слушал. Его взгляд был прикован к столу судей. Каркаров, мадам Максим, Барти Крауч-старший… и Дамблдор.

Директор не улыбался. Он смотрел прямо на них, и в его пронзительно-голубых глазах не было холодной жестокости ученого. Было нечто хуже. Бесконечная, тяжелая усталость генерала, двигающего фигуры на космической шахматной доске и знающего, что некоторыми пешками придется пожертвовать во имя грядущей победы. Он не получал от этого удовольствия. Он просто принимал это как данность. И в этот момент Гарри понял самую страшную вещь: для Дамблдора он был не ребенком, нуждающимся в защите, а солдатом на передовой в войне, о которой Гарри еще даже не подозревал. И солдат должен быть готов к потерям. Это осознание было больнее прямого удара.

Рядом, опираясь на посох, стоял Аластор Грюм. Его магический глаз бешено вращался, но обычный был недвижно устремлен на Гарри. И в этом взгляде был хищный, предвкушающий голод архитектора бойни, который наслаждался каждой секундой.

— …приготовиться! — взревел Бэгмен.

Джайна не шелохнулась. Вокруг ее тела прошло едва заметное мерцание — безмолвное заклинание водного дыхания.

Гарри сунул руку в карман мантии, достал склизкий комок жабророслей и проглотил, не морщась. Вкус гнили и озерной воды. Вкус предстоящей битвы.

Раздался оглушительный пушечный выстрел.

Седрик, Флёр и Крам тут же нырнули в воду, подняв фонтаны брызг. Толпа взревела, приветствуя начало представления.

Гарри и Джайна не прыгнули.

Они сделали шаг.

Вместе. Словно сходили со ступеней эшафота. Они погрузились в ледяную, черную воду без единого всплеска. И в тот миг, когда поверхность озера сомкнулась над их головами, оглушительный рев мира живых отсекло.

Наступила тишина. Давящая, пульсирующая тишина глубин.

Соревнование закончилось. Началась спасательная операция.

Ледяная вода ударила, как кузнечный молот. Шум толпы мгновенно отсекло, сменив его вязкой, пульсирующей тишиной глубин. Холод вгрызся в кожу, но жаброросли уже действовали. Гарри почувствовал жжение в горле и на шее, словно там прорастали невидимые корни, и судорожно вздохнул. Вода хлынула в его легкие, но не утопила — она принесла кислород. Между пальцами натянулись упругие перепонки. Он стал частью этого враждебного мира.

Мир превратился в изумрудные сумерки. Видимость была ужасной. Гигантские, похожие на щупальца, водоросли медленно колыхались в мутной воде, скрывая то, что таилось в темноте. Давление нарастало с каждым футом, вдавливая грудную клетку, закладывая уши.

И в тот же миг Узы Крови среагировали.

Давление воды и древняя, сонная магия озера сдавили их связь. Но вместо боли это вызвало странный, пугающий эффект абсолютной ясности. Их два сознания, больше не разделенные воздухом и расстоянием, слились в единый поток. Он чувствовал холод воды через ее кожу, она видела мутные очертания дна через его очки. Телепатия перестала быть потоком мыслей; она стала общим опытом.

…страх замкнутого пространства, тьмы, удушья… старый ужас чулана под лестницей… — это было в нем.

…воспоминание о взрыве, о тоннах воды, обрушившихся на Терамор, о захлебывающихся криках… — это было в ней.

Они не просто плыли рядом. Они были одним целым, разделенным на два тела, движущимся во тьму. Они искали Рона. Они искали заложников. Это было сошествие в преисподнюю за душами близких.

Из зарослей водорослей справа метнулась тень. Джайна отреагировала раньше, чем Гарри успел даже сфокусировать взгляд. Взмах ее руки — и сжатая вода ударила, как невидимый кулак. Мелкий, бледный демон с длинными, костлявыми пальцами — гриндилоу — отлетел в сторону, кувыркаясь.

Но он был не один.

Они вырвались из тьмы со всех сторон. Десятки. Уродливые, визжащие (хотя под водой их крики были лишь глухим скрежетом) твари. Их глаза-бусинки горели злобой. Они не были разумны. Они были чистым, первобытным голодом.

Джайна стала центром водяного вихря. Каждое ее движение порождало мощные потоки, отшвыривавшие тварей. Но их было слишком много.

— Сзади! — ее предупреждение вспыхнуло в его разуме.

Гарри развернулся, но было поздно. Три гриндилоу вцепились в его ногу, их иглоподобные зубы прокусили ткань мантии. Острая боль. Их было не стряхнуть. Они тянули его вниз, в удушающую гущу водорослей.

Паника, древний инстинкт жертвы, попыталась взять верх. Но ночь на Астрономической башне не прошла даром.

«Собери гнев в одну точку. Придай ему форму».

Гарри не стал искать заклинание. Он не пытался вырваться. Он замер. Он собрал в себе весь свой холодный гнев на Дамблдора, на лже-Грюма, на этот жестокий Турнир. А затем он приоткрыл ту дверь внутри себя, за которой жила его ледяная пустота.

Он не произнес ни слова. Он просто пожелал.

Вода вокруг его ноги не просто замерзла. Она почернела.

Выброс магии был беззвучным, но чудовищным по своей природе. Черный лед — не чистый и прозрачный, а мертвый, энтропийный лед, отрицающий само понятие жизни — вырвался из него не волной, а острыми, как бритва, шипами. Гриндилоу, вцепившиеся в него, не успели даже разжать пальцы. Они не превратились в ледяные статуи. Они стали хрупкими изваяниями из замерзшей тени, которые тут же рассыпались в черный прах, оседающий на дно.

Вода в радиусе пяти футов от Гарри стала мертвой. Водоросли посерели и обмякли, умирая.

— Гарри! — мысленный крик Джайны был полон не страха, а ужаса узнавания. Эта магия… она была ей знакома. Это была магия не просто смерти, а забвения. Эхо Ледяного Трона.

Но было поздно.

Мертвая, чужеродная магия черного льда, магия расколотой души, столкнулась с древней, живой, сонной магией Черного озера.

Это было столкновение не двух заклинаний. Это было столкновение двух космологий. Анти-жизнь ударила в самое сердце жизни.

И реальность в этой точке не выдержала.

Веками незаживающий шрам в пространстве, оставленный отчаянным прыжком Джайны из другого мира, дремал на дне этого озера. Удар черного льда, резонируя с магией глубин, попал точно в этот шрам.

Мир вокруг них содрогнулся. Вода перестала быть водой. На одно бесконечное мгновение она стала жидким, фиолетовым огнем Пустоты. Звук, который невозможно было услышать — звук рвущейся ткани бытия — прошел сквозь них, заставив их кости вибрировать, а души — содрогнуться в агонии.

Зеленая муть перед ними исчезла. Пространство изогнулось, свернулось и лопнуло, как перенапряженная струна.

Перед ними разверзлась беззвучная, вращающаяся воронка, ведущая не на дно.

А Вовне.

Воронка не издавала звуков, но Гарри и Джайна слышали ее каждой клеткой своего тела. Это была беззвучная симфония распада, анти-музыка, от которой сворачивалась кровь. Пространство перед ними больше не было водой — это был изломанный гобелен реальности, в котором смешались цвета, которых не должно существовать. Жидкая полночь, прошитая нитями фиолетового пламени, и осколки далеких, чужих звезд. Водоворот тянул их к себе не силой течения, а силой небытия, обещая не смерть, а полное, окончательное стирание.

Их связь, Узы Крови, стала их якорем. Они вцепились в сознание друг друга, как утопающие — в обломок мачты, и эта общая боль, общая судьба была единственным, что удерживало их от распада.

Из глубин разлома, из тумана, похожего на пепел сожженных миров, что-то вырвалось.

Это была не плавная телепортация. Это было насильственное извержение. Темную, стремительную фигуру буквально вышвырнуло из воронки, словно она была в эпицентре взрыва, произошедшего по ту сторону. Фигура кувыркнулась в воде и замерла, мгновенно обретя равновесие с неестественной, хищной грацией.

Это была эльфийка. Высокая, стройная, облаченная в темную, изорванную броню. Ее кожа была пепельно-серой, а глаза… глаза горели холодным, призрачным синим огнем. Нежить. Могущественная, разумная, излучающая ауру вековой скорби и безжалостной воли.

Сильвана Ветрокрылая.

Русалки, до этого с любопытством и враждебностью наблюдавшие за схваткой издалека, издали единый, беззвучный вопль ужаса. Для них, древних созданий природы, она была не просто врагом. Она была осквернением. Фундаментальным нарушением законов жизни и смерти. Они тут же развернулись, обнажая свои копья, их лица исказились от первобытной ненависти.

Но Сильвана не обращала на них внимания. Ее горящие синим глаза впились в Джайну. Узнавание. И в этом узнавании не было ни удивления, ни радости, ни ненависти. Лишь безграничная, всепоглощающая усталость и тень горькой, саркастической усмешки. «И ты здесь, Праудмур? В очередной преисподней?» — пронеслось в ее взгляде.

Для Джайны ее появление было ударом страшнее любого физического. Это был призрак. Призрак Артаса, призрак падения Кель’Таласа, призрак всего того ужаса, от которого она бежала через миры.

— Нет… — ее мысленный крик был полон отчаяния. — Нет. Только не ты.

Гарри не знал, кто это. Но через Узы он почувствовал все. Всю тяжесть этого прошлого. Всю боль этой встречи. Он видел перед собой мертвую эльфийку, а чувствовал агонию целого мира.

Но это был лишь первый толчок.

Разлом за спиной Сильваны не схлопнулся. Он начал расширяться. Фиолетовое свечение сменилось другим — глубоким, живым, золотисто-алым, словно в его сердце разгоралась заря. Температура воды вокруг них начала стремительно расти. Озеро, до этого ледяное, стало теплым, затем горячим. Вода вокруг воронки начала пузыриться, словно закипая.

Что-то шло. Что-то огромное.

Мир на поверхности содрогнулся.

Трибуны качнулись. Студенты и зрители вскрикнули, когда гладь Черного озера внезапно вздулась гигантским куполом. Вода поднялась на десятки футов, словно под ней проснулся вулкан.

И затем она прорвалась.

С оглушительным ревом, который был не звуком, а физическим ударом, из глубин озера вырвалась ОНА.

Сначала показалась голова, размером с карету Шармбатона, покрытая рубиновой чешуей, что сияла на сером утреннем свете, как тысяча бриллиантов. Затем — рога, изогнутые, как древние деревья, источающие золотое сияние. Затем — шея, длинная и изящная, но толщиной с вековую секвойю. И, наконец, все тело — колоссальная гора живой, дышащей мощи, увенчанная гигантскими крыльями, которые одним взмахом подняли в воздух водяной смерч.

Алекстраза, Аспект Жизни, в своей истинной, драконьей форме.

Она поднялась над озером, затмив собой небо. Паника на трибунах переросла в животный, первобытный ужас. Люди кричали, падали, пытались бежать. Дамблдор вскочил на ноги, его лицо впервые за долгие годы выражало не всеведение, а абсолютный, неподдельный шок.

Алекстраза опустила свой гигантский взор на сцену под водой. Ее зрачки, каждый больше чем человек, сфокусировались. И она увидела.

Она увидела свое «дитя» (Джайну, мага, чья сила была связана с порядком и жизнью). Рядом с ней — «раненого детеныша» (Гарри, отравленного мертвой магией крестража). Атакующих их «оскверненную не-жизнь» (Сильвану) и «мелких хищников» (русалок).

Интеллект Аспекта уступил место инстинкту, древнему, как сами горы. Инстинкту матери, защищающей свое потомство.

Она запрокинула голову и издала рев.

Это не был рев зверя. Это был звук сотворения мира. Звуковая волна ударила по Хогвартсу, заставив камни в стенах вибрировать, а стекла в окнах — рассыпаться в пыль.

Хаос перестал быть хаосом.

Он обрел имя. И имя это было Алекстраза.

Глава 28. Дипломатия Драконов и Банши

Звук не угас. Он обрушился, прошел насквозь и оставил после себя абсолютную, звенящую пустоту. Камни замка стонали, медленно затихая. Воздух вибрировал. Мир на мгновение оглох.

Под водой, в эпицентре этого звукового катаклизма, Гарри и Джайну не спасла даже толща воды. Рев пронзил их, впечатался в кости, в самую душу. Это не был просто крик зверя. Это был глас самой Жизни, выносящий приговор всему, что считал угрозой.

Русалки, создания древней, дикой магии, не выдержали. Их боевой строй распался. Их примитивные разумы были сокрушены этой первобытной мощью. Они метались в панике, зажимая уши, их уродливые лица исказились от ужаса, который был древнее их самих.

Сильвана, дитя Смерти и Воли, выстояла. Она замерла, вскинув голову, и в ее горящих синим глазах на мгновение отразилось нечто похожее на горькое, насмешливое уважение. Она знала эту силу. Она видела ее проявления раньше, в другом мире, и знала, что спорить с ней — все равно что спорить с землетрясением.

Но наверху, в колоссальной драконьей голове, инстинкт начал уступать место разуму. Алекстраза увидела, что ее рев не уничтожил, а лишь парализовал угрозу. И она увидела страх в тех, кого пришла защищать.

— Довольно! Прошу!

Это была не мысль Гарри. Это была безмолвная мольба Джайны, усиленная их Узами и отправленная вверх, как отчаянный сигнал. Она не пыталась приказать. Она не пыталась сражаться. Она вложила в этот ментальный крик всю свою боль, всю свою усталость, весь свой ужас перед очередной бессмысленной бойней. Она показывала Аспекту Жизни не врагов, которых нужно уничтожить, а детей, которые тонут в хаосе.

Исполинская рубиновая голова медленно опустилась. Золотые глаза, каждый размером с мельничный жернов, сфокусировались на крошечной фигурке Джайны под водой. На одно долгое, страшное мгновение мир замер.

Именно в этот момент Дамблдор, стоявший на разрушающемся помосте, поднял свою волшебную палочку. Он не направил ее на дракона. Он поднял ее к своему горлу.

— Достаточно! — его голос, усиленный магией, пронесся над озером не как приказ, а как просьба мудреца, обращенная к стихии. — Именем Хогвартса я прошу вас о перемирии!

Просьба волшебника, возможно, была бы проигнорирована. Но мольба «дитя» была услышана.

Тело Алекстразы окутало сияние. Нестерпимо яркий, золотисто-алый свет хлынул от нее, заставив всех на берегу зажмуриться. Чешуя, рога, крылья — вся ее чудовищная, великолепная форма начала сворачиваться, уплотняться, втягиваться в саму себя, словно звезда, коллапсирующая в новую сущность.

Когда свет погас, на поверхности воды, там, где только что возвышалась гора живой плоти, стояла высокая, статная эльфийская женщина.

Она была неземной красоты. Длинные, алые, как кровь, волосы ниспадали на плечи, обрамляя лицо с тонкими, царственными чертами. Ее золотые глаза горели той же древней силой, а из-под волос пробивались изящные, изогнутые рога, выдававшие ее истинную природу. Она была облачена в одежды, которые, казалось, были сотканы из света зари и закаленного золота.

В следующую секунду она исчезла с поверхности воды и материализовалась уже внизу, на дне, рядом с Гарри и Джайной. Вода вокруг нее не смела ее коснуться, образуя вокруг ее тела невидимый кокон воздуха. Одновременно с ней, в темном углу, из тени выплеснулась Сильвана, безмолвная и смертоносная.

Миг спустя вспышка портала, сотканного из серебряных нитей, окутала их всех.

***

На берегу царила пандемония. Крики ужаса смешивались с паническими приказами. Корнелиус Фадж, министр магии, прятался за спинами двух авроров, его котелок съехал набок, а лицо было цвета заплесневелого пергамента.

— Что это такое?! Что это, Дамблдор?! — визжал он, указывая трясущимся пальцем на величественную фигуру на воде. — Это часть вашего Турнира?! Те драконы были недостаточно большими, вы решили найти покрупнее?!

Несколько авроров, самые смелые или самые глупые, уже выхватили палочки, готовые атаковать Алекстразу, как только драконий силуэт снова покажется над толщей воды.

Дамблдор видел все это как в замедленной съемке. Он видел страх и некомпетентность Фаджа. Он видел авроров, готовых совершить самоубийственную ошибку, подписав смертный приговор не только себе, но и всем в радиусе мили. Он видел эльфийку на воде, чья сила ощущалась им не как магия, а как фундаментальный закон природы, вроде гравитации или течения времени. И он видел под водой двух своих учеников и темную, мертвую сущность рядом с ними.

Он понял, что у него есть секунды. Секунды, чтобы взять ситуацию под контроль, пока Министерство в своей панике не превратило инцидент в войну на уничтожение.

— Всем опустить палочки! Немедленно! — голос Дамблдора прогремел с силой, заставившей даже Фаджа заткнуться.

Он проигнорировал министра и шагнул к самой кромке воды, его взгляд встретился с золотыми глазами Алекстразы. Он не знал, кто она. Но он знал, что она. Сила, не принадлежащая этому миру.

— Прошу прощения за негостеприимный прием, — сказал Дамблдор, и его голос был спокоен, но нес в себе всю тяжесть его магической мощи. — Позвольте мне исправить эту оплошность.

Не дожидаясь ответа, он совершил свой гамбит. Он не мог рисковать, ведя переговоры на глазах у сотен свидетелей и паникующего министра. Ему нужно было изолировать эти новые, немыслимые фигуры. Запереть их в своем логове, пока он не поймет, с чем имеет дело.

Он взмахнул Бузинной палочкой, и сложнейшее транспортное заклинание, сплетенное из серебряных нитей чистой воли, вырвалось на свободу. Оно ударило не по Алекстразе. Оно окутало точку на дне озера, где находились Гарри, Джайна и молчаливая, выжидающая Сильвана. В тот же миг второй серебряный аркан метнулся к самой Алекстразе.

Это была не атака. Это был рывок. Отчаянная попытка вырвать эти аномалии из реальности и перенести их в единственное место, где он мог надеяться удержать их под контролем.

На мгновение мир для Гарри и Джайны исказился. Вода вокруг них превратилась в вихрь серебряного света, который с силой, вырывающей душу из тела, потащил их прочь из холодных глубин.

Берег опустел. Фигура на воде исчезла. Толпа замерла в ошеломленном молчании. Турнир Трех Волшебников был окончен. Началось нечто совершенно иное.

***

Холод. Пронизывающий холод мокрой одежды и шока. И тиканье. Десятки тихих, размеренных звуков от причудливых серебряных инструментов, расставленных по круглой комнате.

Телепортация вышвырнула их в самый центр кабинета Дамблдора. Гарри и Джайна стояли посреди комнаты, с их мантий ручьями стекала озерная вода, образуя на древнем ковре темную, расползающуюся лужу. Они дрожали, пытаясь осознать каскад событий, произошедших за последние несколько минут: черный лед, разлом, мертвая эльфийка, дракон, рев, свет, серебряный вихрь… Разум отказывался складывать это в единую картину.

Сам Дамблдор появился секундой позже у своего стола. Он тяжело оперся на резную спинку кресла, и Гарри впервые увидел, что руки директора дрожат. Его обычное спокойствие было разбито вдребезги. Он выглядел постаревшим на десять лет, в уголках его глаз залегли глубокие тени, но взгляд… во взгляде горело пламя безграничного, почти хищного любопытства. Он столкнулся с силами, которые были за пределами его понимания, и это одновременно ужасало и восхищало его.

В дальнем, самом темном углу, прислонившись к книжному шкафу, из тени выплеснулась Сильвана. Телепортация, кажется, ничуть ее не смутила. Она скрестила руки на груди, ее сияющие синим глаза с циничным презрением осматривали диковинные артефакты. Взгляд задержался на чучеле феникса на жёрдочке. «Даже ваши звери тут неправильно горят», — читалось в ее взгляде. Она была как сжатая пружина, готовая в любой момент взорваться смертоносным действием.

Но все внимание в комнате было приковано к ней.

Алекстраза материализовалась последней, с грацией и беззвучностью падающего листа. Она проигнорировала и Дамблдора, и Сильвану, и обстановку кабинета. Ее золотые глаза, полные ужаса и нежности, были устремлены на дрожащих, промокших до нитки Гарри и Джайну.

— Дети… — ее голос был подобен звуку сотен виолончелей, он вибрировал в самой душе. — Что они с вами сделали? Вы ранены. Вы замерзли.

Она сделала шаг к Гарри, и ее взгляд, казалось, пронзил его насквозь, увидел не шрам на лбу, а гниль, что сидела за ним.

— В тебе… в тебе тьма. Мертвая, холодная заноза. Оно пьет твою жизнь.

Ее слова ударили Гарри как физический удар. Она видела. Она видела то, что было его самым страшным, потаенным кошмаром.

Затем она повернулась к Джайне, и ее лицо исказила боль, словно она смотрела на собственного ребенка, умирающего от медленного яда.

— А ты… ты угасаешь. Эта юная форма… это иллюзия. Она поддерживается его жизненной силой, его молодостью, но под ней… пустота. Вы оба умираете. Медленно.

Она не спрашивала. Она ставила диагноз. С точностью и безапелляционностью божества. И этот диагноз был страшнее любого проклятия. Они были не просто связаны. Они были паразитами, питающимися друг другом, обреченные на совместное угасание.

Не дожидаясь ответа, она вскинула руки, и ее ладони окутал мягкий, изумрудный свет. Энергия чистой, концентрированной жизни.

— Это нужно прекратить, — прошептала она с материнской яростью.

Она не спрашивала разрешения. Она была Матерью, а ее дети были в беде.

Она собиралась их «исцелить». Прямо здесь и сейчас.

Изумрудный свет хлынул из ладоней Алекстразы. Это не было мягкое, целебное сияние. Это был поток необузданной, созидательной ярости — сама первозданная сила Азерота, направленная на то, чтобы выжечь любую болезнь, любую тьму, любую смерть. Этот свет должен был исцелять. Он должен был возвращать к жизни.

Но когда он коснулся Гарри и Джайны, мир взорвался болью.

Узы Крови, проклятая связь, сотканная из боли, крови и темной магии, взвыли. Это не было исцелением. Это было вторжением. Чужеродная, чистая жизненная сила ударила по их извращенной симбиотической магии, как молот по ржавой цепи. Связь не рвалась — она раскалялась добела, превращаясь в канал чистой, нефильтрованной агонии.

Гарри закричал. Это был нечеловеческий крик, вырвавшийся из самой глубины его души. Поток жизни, хлынувший в него, ударил не в его тело. Он ударил в осколок души Волдеморта.

И крестраж ответил.

Для него эта чистая жизненная энергия была абсолютным ядом. Фрагмент души Темного Лорда, затаившийся в шраме, бился в конвульсиях, как вампир, омытый солнечным светом. Эта агония транслировалась по Узам, и Джайна рухнула на колени, хватаясь за голову. Она не просто чувствовала его боль. Она видела ее. Красные глаза, вспышка зеленого пламени, смех, холодный, как могила…

Но и она страдала не меньше. Жизненная сила Алекстразы, пытаясь «исправить» ее угасающее тело, начала разрушать магическую маскировку, поддерживавшую ее юный облик. Гарри на мгновение увидел сквозь образ четырнадцатилетней девочки другую женщину — измученную, со следами скорби и усталости на лице, с седыми прядями в волосах… Он увидел ее настоящую, и это видение было полно такой трагедии, что его собственная боль показалась незначительной.

Они корчились на полу, в луже грязной воды, не в силах даже дотянуться друг до друга, запертые каждый в своем персональном аду, который одновременно был и адом другого.

— ОСТАНОВИТЕСЬ!

Голос Дамблдора прозвучал не как просьба, а как удар грома. В нем не было старческой мудрости — лишь абсолютная, непререкаемая власть волшебника, привыкшего останавливать катаклизмы. Бузинная палочка была в его руке, и ее кончик тускло светился.

— Вы убьете их!

Изумрудный свет мгновенно погас. Алекстраза отшатнулась, словно ее ударили. На ее божественно прекрасном лице отразилось абсолютное недоумение и ужас. Она, Хранительница Жизни, чье одно лишь прикосновение заставляло пустыни цвести, причинила боль. Непоправимую боль.

— Но… я даю им Жизнь! — в ее голосе звучала растерянность ребенка. — Тьма… она сопротивляется! Эта мертвая заноза в мальчике…

— Ты пытаешься вырастить розу на могильной плите, Королева Драконов.

Голос раздался из темного угла. Тихий, холодный, пропитанный сарказмом и вековой горечью. Сильвана шагнула из тени. Она не смотрела на Алекстразу. Ее горящие синим глаза были прикованы к Гарри, который все еще лежал на полу, тяжело дыша, его рука прижимала шрам.

— Почва отравлена, — продолжила она, и каждое ее слово падало в тишину кабинета, как капля яда. — Ты не занозу лечишь. Ты поливаешь живой водой чужой, вросший в него осколок смерти. Неудивительно, что он кричит.

Она перевела взгляд на Джайну.

— А ее ты пытаешься заставить бежать марафон со сломанными ногами. Их связь — это не болезнь. Это уродливый, но единственный костыль, который мешает им обоим упасть. Отними его — и они разобьются.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Тиканье серебряных приборов казалось оглушительным.

Диагноз был поставлен. Не Аспектом Жизни, не величайшим волшебником этого мира, а мертвой эльфийкой, которая знала о сломанных душах и противоестественных связях больше, чем кто-либо из них.

И этот диагноз был безнадежен.

Тишина в кабинете была тяжелой, как саван. Слова Сильваны — холодный, безжалостный диагноз — все еще висели в воздухе, отравляя его. Алекстраза, Аспект Жизни, стояла неподвижно, ее прекрасное лицо было маской ужаса и беспомощности. Она, способная исцелять целые миры, оказалась бессильна перед двумя сломленными детьми, потому что их поломка была глубже, чем законы самой Жизни. Дамблдор, прислонившись к столу, выглядел бесконечно усталым. Вся его мудрость, весь его опыт оказались бесполезны.

Гарри и Джайна медленно поднимались с пола. Боль утихла, оставив после себя звенящую пустоту и холодное, липкое знание. Их связь — не просто проклятие. Это их система жизнеобеспечения, работающая на взаимоуничтожении. И что было еще страшнее — Гарри чувствовал, как после вспышки боли от «исцеления» зелье в Джайне ослабло. На долю секунды он увидел ее настоящую, и теперь этот образ призраком стоял за спиной четырнадцатилетней девочки. А она, в свою очередь, чувствовала, как голод крестража в нем стал острее. Попытка лечения сделала их только слабее, только зависимее друг от друга.

Эту погребальную тишину разорвал не стук.

Ее разорвал грохот. В дверь кабинета Дамблдора, защищенную десятком заклятий, с силой ударило что-то тяжелое. Снаружи донеслись крики, панические возгласы и треск заклинаний.

— А вот и кавалерия, — с ленивой усмешкой пробормотала Сильвана, не сдвинувшись с места.

Дверь, не выдержав скоординированной атаки, содрогнулась и с оглушительным треском слетела с петель, отлетев внутрь кабинета. В проеме, тяжело дыша, стояла группа, олицетворявшая собой весь спектр паники и возмущения.

Впереди, багровый от ярости и страха, стоял Корнелиус Фадж. За ним, как галеон в порту, возвышалась мадам Максим, ее лицо было бледным от шока. Рядом с ней, подобно змее, скользнул внутрь Игорь Каркаров, его бегающие глазки пытались оценить ситуацию и найти виноватого (желательно, не себя). За ними виднелись строгие лица профессора МакГонагалл и профессора Снейпа, чье лицо было непроницаемой маской презрения ко всему сущему.

Они ворвались, готовые требовать, обвинять и приказывать. И замерли.

Их взгляды метнулись по комнате, и их коллективный разум, привыкший к школьным скандалам и политическим интригам, дал сбой. Они увидели:

Разрушенную дверь и лужу воды на бесценном ковре.

Двух своих самых проблемных учеников, мокрых, дрожащих, с выражением лиц людей, только что заглянувших в ад.

Альбуса Дамблдора, выглядящего так, словно он только что проиграл войну.

И… их.

Взгляд Фаджа сначала зацепился за Сильвану. Серая кожа, странная броня, горящие синим глаза… Он нахмурился, пытаясь найти в своей картотеке подходящую классификацию. Вейла? Нет. Вампир? Не похожа.

Затем он увидел Алекстразу. И его мозг завис окончательно. Высокая, нечеловечески прекрасная женщина. С алыми волосами. И… рогами. Изящными, но совершенно неоспоримыми рогами, растущими прямо из головы.

— Дамблдор! — наконец обрел дар речи министр, его голос срывался на визг. — Что. Все. Это. Значит?! Вы сорвали международное соревнование! Вызвали панику! А теперь в вашем кабинете… посторонние! Кто эти женщины?!

Дамблдор медленно выпрямился, вновь натягивая на себя маску спокойствия и контроля.

— Боюсь, Корнелиус, ситуация несколько сложнее, чем кажется…

— Сложнее?! — взвизгнул Фадж, ткнув пальцем в сторону Алекстразы. — Эта… эта рогатая особа только что была гигантским драконом! У меня сотни свидетелей! Драконы, Дамблдор, по классификации Министерства являются животными класса XXXXX! Они не могут принимать человеческий облик! Это нарушение всех известных законов магии!

Алекстраза, до этого момента занятая созерцанием своего провала, медленно повернула голову к министру. Она посмотрела на этого маленького, шумного, испуганного человечка с выражением безграничного, почти материнского сочувствия.

— Тише, дитя, — произнес ее виолончельный голос. — Дыши глубже. Паника вредит твоему хрупкому сердцу.

Фадж захлопнул рот, побагровев еще сильнее. Он не знал, что было оскорбительнее — слово «дитя» или тот факт, что эта… эта тварь обращалась с ним как с истеричным первокурсником.

— А это! — он развернулся и ткнул пальцем в Сильвану. — Что это такое?! Еще одна ваша родственница, Дамблдор?! Выглядит как эльф, но наши эльфы… — он запнулся, понимая, что сравнение с домовиком тут неуместно, — …они не такие!

Сильвана одарила его взглядом, который мог бы заморозить пламя. Она смерила его с головы до ног, и в ее синих глазах промелькнула тень вселенской скуки.

— Эльф? — переспросила она, и в ее голосе прозвучал холод склепа. — Что-то вроде того. Только с лучшей посмертной страховкой.

В кабинете повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тиканьем серебряных приборов и тяжелым, астматическим дыханием министра магии, чей бюрократический мир только что столкнулся с двумя аномалиями, для которых в его регистрационных книгах не было даже подходящей графы.

Фадж переводил взгляд с Алекстразы на Сильвану и обратно, и в его глазах отражался титанический труд: его мозг отчаянно пытался обработать данные, которые не помещались ни в одну из привычных категорий. Рогатая женщина-дракон и мертвая эльфийка с едкими комментариями — в инструкциях Министерства Магии на такой случай не было ни строчки.

— Дамблдор, я требую ответа! — Фадж наконец нашел точку опоры в протоколе. — Согласно разделу 3 «Кодекса поведения волшебных существ», любая магическая сущность, способная к человеческой речи и пониманию законов магического сообщества, должна быть классифицирована как «существо» или «дух»! От этого зависит их юридический статус!

Профессор Снейп, стоявший в дверях, издал тихий, презрительный звук, похожий на шипение. Он смотрел на новоприбывших не с паникой, а с ледяным, почти научным интересом, словно в его класс зельеварения принесли два новых, невероятно ядовитых, но потенциально полезных ингредиента.

Дамблдор вздохнул, понимая, что логика и здравый смысл покинули этот кабинет вместе с выбитой дверью.

— Корнелиус, я полагаю, что наши гостьи находятся за пределами юрисдикции вашего отдела по контролю за магическими существами.

— За пределами?! — возмутился Фадж. — Ничто не находится за пределами юрисдикции Министерства! Эта… — он снова ткнул пальцем в Алекстразу, — …эта… эльфийка…

Алекстраза, услышав это слово, слегка наклонила голову. На ее лице отразилось искреннее, вежливое недоумение.

— Прошу прощения? — ее голос был мягок, но в нем слышались нотки недоумения божества, которое только что приняли за садового гнома. — Я не эльфийка. Это лишь удобная для вас форма.

Фадж моргнул.

— Как это… не эльфийка? Но у вас… уши! — он указал на ее заостренные уши, выглядывавшие из-под алых волос. — И вы… ну… высокая и… величественная! Высший эльф! Они вымерли, но описание совпадает!

В этот момент в разговор вмешалась Сильвана. Она оттолкнулась от книжного шкафа и сделала шаг вперед. Движение было плавным, хищным, и все инстинктивно попятились.

— Он прав, Королева Драконов, — ее голос был полон ядовитой иронии. — Для этих… приматов… все, что выше их ростом и имеет заостренные уши, — эльф. Я тоже, по их примитивной классификации, — она обвела присутствующих взглядом, полным презрения, — «высшая эльфийка».

Фадж уставился на нее, затем снова на Алекстразу. В его мозгу, кажется, что-то щелкнуло.

— Так вы обе… эльфийки?! Сестры?! — выпалил он, и в его голосе прозвучало облегчение. Наконец-то! Хоть какая-то зацепка! Семья. Это понятно. Это можно занести в протокол.

Лицо Алекстразы, до этого выражавшее лишь вежливое недоумение, на мгновение окаменело. Ее золотые глаза потемнели, и температура в комнате упала на несколько градусов. Назвать ее, Аспект Жизни, сестрой нежити, порождения Смерти и отчаяния, было оскорблением космологического масштаба.

Сильвана же, напротив, запрокинула голову и рассмеялась.

Это был не веселый смех. Это был ужасный звук. Холодный, горький, полный боли и мрачного веселья. Звук разбитого стекла, скрипа виселицы и шелеста опавших листьев на могилах. От этого смеха у Фаджа волосы на затылке встали дыбом, а Каркаров непроизвольно сделал шаг назад, наткнувшись на мадам Максим.

— Сестры? — выдохнула Сильвана, утерев несуществующую слезу. — О, да. Конечно. Как же вы угадали? Мы близки, как… — она на мгновение задумалась, подбирая аналогию, понятную этим существам, — …как огонь и пепел. Как жизнь и… то, что приходит после нее.

— Так вы признаете родство! — обрадовался Фадж, проигнорировав зловещий тон. — Прекрасно! Теперь… статус. Одна из вас, — он снова посмотрел на Сильвану, — очевидно, нежить. Инфернал? Привидение высшего порядка? Нужно определить степень угрозы!

— Определите как «чрезмерную», — безразлично бросила Сильвана, возвращаясь к своему темному углу. — И оставьте меня в покое. У меня аллергия на бюрократов. Она проявляется в виде стрел в колене.

Фадж побагровел от ярости и бессилия. Он повернулся к Дамблдору, ища поддержки.

— Альбус! Это недопустимо! Это угроза! Они должны быть взяты под стражу для дальнейшей идентификации!

Прежде чем Дамблдор успел ответить, Алекстраза сделала шаг вперед. Она больше не выглядела растерянной. Она выглядела как королева, чей авторитет поставили под сомнение.

— Вы возьмете под стражу меня? — спросила она тихо, но ее голос наполнил комнату силой, от которой задрожали серебряные приборы на столах. — Я — Алекстраза. Хранительница Жизни этого мира и… — она запнулась, понимая, что ее титулы здесь ничего не значат, — …и я беру этих детей, — она указала на Гарри и Джайну, — под свою личную защиту. Как и эту… — она бросила тяжелый взгляд на Сильвану, — …эту заблудшую душу. Любая попытка причинить им вред будет расценена как нападение на меня. А нападать на меня, уверяю вас, — в ее золотых глазах на мгновение вспыхнуло пламя, от которого запахло озоном, — не входит в ваши интересы.

Министр Магии и его свита замерли, глядя на рогатую эльфийку, которая только что объявила себя суверенной державой на территории их школы и взяла под свой протекторат двух самых опасных учеников и одну крайне язвительную нежить.

Классификационный кошмар только что перерос в дипломатический кризис.

Слова Алекстразы повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как гранитная плита. Угроза не была произнесена — она была явлена. Вспышка пламени в ее глазах, запах озона, едва уловимая вибрация в самом воздухе — все это говорило громче любых криков. В комнате наступила такая тишина, что было слышно, как тяжело дышит Фадж, осознавая, что только что столкнулся с силой, против которой все его законы, авроры и политическое влияние были не более чем пылью на ветру.

Именно в этот момент Дамблдор шагнул вперед, занимая место посредника. Он встал между разъяренным министром и двумя иномировыми сущностями. На его лице больше не было ни усталости, ни любопытства. Была лишь спокойная, абсолютная власть директора Хогвартса, хозяина этой цитадели.

— Корнелиус, — его голос был тихим, но в нем звенела сталь, — я ценю ваше беспокойство о безопасности. Однако, как директор этой школы, я несу полную ответственность за все, что происходит в ее стенах. И за всех, кто в них находится.

Фадж ухватился за это, как утопающий за соломинку.

— Вот именно, Альбус! И вы позволили…

— Я позволил себе пригласить в Хогвартс гостей, — мягко, но твердо прервал его Дамблдор. Его взгляд скользнул по Алекстразе, затем по Сильване. — Леди Алекстраза и леди Сильвана прибыли в связи с чрезвычайными обстоятельствами, касающимися Турнира Трех Волшебников и безопасности двух моих учеников. Они находятся здесь под моей личной защитой и являются почетными гостями замка.

«Гости». Это простое слово изменило все. Оно выбило почву из-под ног Фаджа. Гостей нельзя арестовывать. Гостей нельзя классифицировать. С гостями можно лишь вести переговоры, а министр инстинктивно чувствовал, что в переговорах с этими… «дамами»… он окажется в крайне невыгодной позиции.

— Гости?! — задохнулся Фадж. — Альбус, вы не в своем уме! Одна из них — дракон! Другая — ходячий мертвец, который угрожает моим людям!

— Я угрожаю только тем, кто угрожает мне, — донесся из угла ледяной голос Сильваны. — Считайте это политикой сдерживания.

Дамблдор проигнорировал реплику.

— Полномочия директора позволяют мне предоставлять убежище тем, кого я сочту нужным принять, — продолжил он, глядя прямо в глаза Фаджу. — И я считаю их присутствие здесь абсолютно необходимым для разрешения сложившегося кризиса. Турнир, очевидно, приостановлен до выяснения всех обстоятельств. А до тех пор, — он сделал паузу, давая каждому слову набрать вес, — наши гостьи останутся в Хогвартсе. В комнатах, которые я им предоставлю. Под моей юрисдикцией.

Это был ультиматум, облеченный в форму вежливого гостеприимства. Дамблдор не просто защищал новоприбывших — он отсекал Министерство от расследования, забирая всю власть в свои руки. Он создавал на территории Хогвартса суверенный анклав, где законы внешнего мира временно переставали действовать.

Фадж понял, что проиграл. Он мог сколько угодно кричать и топать ногами, но он не мог отдать приказ аврорам атаковать «гостей» Дамблдора в его собственном замке. Это был бы политический суицид.

— Вы… вы об этом пожалеете, Дамблдор! — прошипел он, разворачиваясь. — Я созываю экстренное заседание Визенгамота! Я… я напишу в «Ежедневный пророк»!

Он вылетел из кабинета, расталкивая свою свиту. Каркаров и мадам Максим, обменявшись испуганными взглядами, поспешили за ним. МакГонагалл бросила на Дамблдора долгий, тревожный взгляд, в котором читалось и неодобрение, и молчаливая поддержка.

Лишь один человек не сдвинулся с места. Северус Снейп.

Он все так же стоял у дверного проема, его черные глаза были нечитаемыми омутами. Он медленно перевел взгляд с Алекстразы на Сильвану, затем на Гарри и Джайну, и, наконец, на Дамблдора. В его взгляде не было страха или удивления. Лишь холодный, аналитический расчет. Он увидел не хаос. Он увидел новые, невероятно мощные переменные, которые только что были введены в уравнение. И он уже просчитывал, как они изменят исход грядущей войны.

Не говоря ни слова, он развернулся и его черная мантия змеей скользнула прочь из кабинета.

Дверь была выбита. Министерство изгнано. В комнате остались лишь те, кому предстояло определить новую, странную и пугающую судьбу этого мира.

Равновесие было нарушено. И из его обломков рождался новый, немыслимый союз.

Когда шаги удаляющейся свиты министра затихли в коридоре, в кабинете Дамблдора воцарилась тяжелая, вязкая тишина. Дымка от вспышки пламени в глазах Алекстразы еще не до конца рассеялась, а в воздухе все еще витал холод, оставленный смехом Сильваны. Выбитая дверь зияла черным провалом, напоминая о хрупкости того порядка, который только что был разрушен.

Дамблдор устало опустился в свое кресло. Он посмотрел на двух промокших, измученных подростков, затем на двух бессмертных сущностей из другого мира. Его кабинет, хранилище вековой мудрости и магии, внезапно показался ему тесным и захламленным.

— Что ж, — произнес он с ноткой мрачной иронии, — полагаю, официальная часть нашей встречи окончена. Теперь, если вы не возражаете, нам предстоит долгий разговор. Но прежде…

Он взмахнул палочкой. Мокрая одежда на Гарри и Джайне мгновенно высохла, а из камина вырвалось теплое, потрескивающее пламя. Два глубоких кресла плавно подкатились к ним. Это был простой жест, но в нем читалась попытка вернуть хоть толику цивилизованности в этот хаос.

Гарри и Джайна молча опустились в кресла. Шок начал проходить, уступая место бесконечной, свинцовой усталости и гудящей боли от растревоженных Уз.

Разговор, который последовал, был рваным и трудным. Дамблдор, с тактичностью опытного дипломата, пытался понять, кто и что перед ним. Алекстраза говорила о мирах, о Титанах, о своем долге как Хранительницы Жизни, и ее слова были подобны страницам из мифологического трактата, слишком масштабного для понимания смертных.

Сильвана же большую часть времени молчала. Она отошла к окну и смотрела на земли Хогвартса, на звезды, которых не было в небесах Азерота. Когда Дамблдор обратился к ней с вопросом о ее природе, она лишь повернула голову и одарила его ледяным взглядом.

— Я — последствие, — отрезала она. — Последствие выбора, сделанного одним падшим принцем. Большего вам знать не нужно.

Имя «Артас» не было произнесено, но оно повисло в центре комнаты невидимым, тяжелым грузом. Для Джайны это имя было синонимом личной трагедии и вины. Для Сильваны — синонимом ее смерти, перерождения и вечной муки.

Гарри, слушая их, чувствовал себя маленьким и потерянным. Крестражи, Волдеморт, Турнир… Все это казалось детскими играми на фоне той космической драмы, осколки которой только что ворвались в его жизнь.

Разговор зашел в тупик. Было слишком много боли, слишком много недоверия, слишком много тайн.

— Я распоряжусь, чтобы для вас подготовили комнаты, — наконец сказал Дамблдор, понимая, что дальнейшие расспросы бессмысленны. — Вам нужен отдых. Всем нам.

Алекстраза кивнула, ее взгляд снова вернулся к Гарри и Джайне, полный материнской тревоги и беспомощности. Но Сильвана, не говоря ни слова, развернулась и вышла из кабинета через выбитую дверь, ее силуэт на мгновение заслонил свет коридора, а затем она просто растворилась в тенях.

***

Возвращение в знакомую комнату в башне Гриффиндора было странным. Все было на своих местах: кровати, стол, разбросанные книги. Но воздух был другим. После событий у озера и в кабинете директора это место перестало быть убежищем. Оно стало центральной камерой в тюрьме их общей судьбы, к которой теперь прибавилось две новые, непредсказуемые переменные.

Дамблдор выделил «гостьям» покои, примыкающие к их общей гостиной. С помощью магии он расширил пространство, создав две новые спальни, доступ к которым был только из комнаты чемпионов. Таким образом, Алекстраза и Сильвана становились одновременно и почетными гостьями, и надзирателями, запертыми в одном крыле замка вместе со своими подопечными.

Вечер превратился в тихий, сюрреалистичный кошмар.

Алекстраза, не в силах сидеть на месте, пыталась навести порядок. Она расправляла складки на покрывалах с материнской дотошностью, пыталась «оживить» увядающий цветок на подоконнике, просто подержав его в руках (что у нее, к ужасу Гарри, получилось), и вела тихую войну со сквозняком, которого никто, кроме нее, не чувствовал. Эта суетливая забота была ее способом бороться с ужасом собственного бессилия.

Сильвана же просто заняла кресло в самом дальнем углу гостиной, у окна, выходящего на темнеющее озеро. Она не двигалась, не говорила, почти не дышала. Она превратилась в изваяние из серого камня и ночной тоски, наблюдая за этим чужим миром своими призрачными синими глазами. Ее неподвижное присутствие давило на атмосферу сильнее, чем любая паника Алекстразы.

Гарри и Джайна сидели у камина, разделенные непреодолимым и одновременно неразрывным расстоянием в шесть футов. Они не говорили. Все слова были выжжены дотла. Осталась лишь гулкая пустота и постоянное, фоновое ощущение друг друга через Узы. Это больше не была острая боль. Это была хроническая, ноющая болезнь, постоянное напоминание о том, что они оба — сломаны и смертельно опасны друг для друга.

Ночь опускалась на Хогвартс, но для них она уже давно наступила.

Сон не шел.

Они лежали в своих кроватях, в одной комнате, разделенные лишь несколькими футами темноты. Но эта темнота не приносила покоя. Она была наполнена присутствием. Гарри слышал каждый ее вздох, каждый едва слышный шорох, когда она ворочалась на своей кровати. Он видел ее силуэт в лунном свете, что пробивался сквозь высокое окно.

И он чувствовал ее.

Узы в тишине ночи превратились в оголенный нерв. Он чувствовал ее тревогу, ее бесконечную внутреннюю борьбу с чувством вины, когда перед ее мысленным взором снова и снова пылал Стратхольм. А она чувствовала его глухое, холодное отчаяние, его чувство предательства со стороны Дамблдора, его глубинное, детское одиночество, которое не могли заполнить даже друзья. Лежать так близко, в одной клетке, и быть невольным, бессильным свидетелем чужих страданий, которые тут же становились твоими собственными, было пыткой.

Наконец, Джайна не выдержала.

— Это невыносимо, — ее мысль была не криком, а тихим, измученным шепотом в его голове.

Гарри открыл глаза и уставился в темный полог своей кровати.

— Я знаю, — ответил он.

— Я не могу здесь находиться. Мне нужно… воздуха. Холода.

Гарри сел. Он понимал ее. Эта комната, их вынужденное убежище, давила на них. А присутствие за стеной двух бессмертных существ, одно из которых хотело их «залечить», а другое — препарировать их души своим ледяным взглядом, лишь усугубляло клаустрофобию.

— Тогда пойдем, — его мысль была простой и ясной.

— Вместе? — в ее вопросе была тень старой привычки, старой боли от их вынужденной близости.

— У нас нет выбора, — ответил он без горечи. Лишь констатация факта. — И я думаю, я знаю, где искать ту, что тоже не спит.

Они двигались по своей гостиной с максимальной осторожностью. Огонь в камине почти погас, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Алекстраза, к их удивлению, не спала. Она сидела в кресле, свернувшись калачиком, и ее величественная фигура сейчас казалась на удивление хрупкой и потерянной. Ее золотые глаза были открыты и смотрели в никуда. Она держала вахту.

Кресло Сильваны у окна было пустым.

Это не удивило ни Гарри, ни Джайну. Они оба инстинктивно чувствовали, что такое существо, как она, не будет сидеть в четырех стенах. Она будет искать самую высокую и холодную точку, чтобы побыть наедине со своими призраками.

Гарри достал из-под кровати две вещи, ставшие его ночными спутниками: мантию-невидимку и сложенный кусок пергамента. Он раскрыл Карту Мародеров, коснулся ее палочкой.

— Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость.

Чернильные линии проявились. Он быстро нашел то, что искал. Точка с подписью «Альбус Дамблдор» вышагивала взад-вперед по директорскому кабинету. Точка «Алекстраза» неподвижно застыла в кресле в их гостиной. А на самой вершине Астрономической башни, у самого края, стояла одинокая точка с подписью «Сильвана Ветрокрылая».

— Так и думал, — прошептал Гарри.

Джайна кивнула. Перед тем, как накинуть мантию, она на мгновение задержалась у небольшого шкафчика, где домовики оставляли для них напитки и закуски. Ее рука без колебаний вытащила плоскую, пыльную флягу с янтарной жидкостью, которую она приметила еще днем. Сливочное пиво.

Она посмотрела на Гарри, и во взгляде ее был немой вопрос. Он понял его без слов. Это был не алкоголь. Это была оливковая ветвь. Предложение перемирия, которое можно было понять без слов, на языке, общем для всех солдат всех миров.

Гарри кивнул.

Он накинул на них обоих мантию-невидимку. Стараясь не шуметь, два невидимых подростка, связанные неразрывным проклятием, выскользнули из своей почетной тюрьмы в спящие коридоры Хогвартса, направляясь на встречу с мертвой королевой под чужими звездами.

***

Подъем по винтовой лестнице Астрономической башни был безмолвным. Под мантией-невидимкой они были единым целым, их шаги звучали в унисон на холодных каменных ступенях. Гарри чувствовал тепло ее плеча рядом со своим, а она — мерное биение его сердца. В их вынужденной близости больше не было паники, лишь смирение и общая цель.

Вершина башни встретила их порывом ледяного ветра, который, казалось, дул прямо из черной пустоты между незнакомыми звездами. Отсюда, с самой высокой точки Хогвартса, мир внизу казался хрупкой, замерзшей игрушкой. Озеро было зеркалом, отражавшим беззвездную бездну.

Она стояла там, у самых перил, спиной к ним. Сильвана Ветрокрылая.

Она была похожа на изваяние, высеченное из лунного камня и замерзшей скорби. Ветер трепал ее темный плащ, но она оставалась неподвижной, подставив свое мертвое, нечувствительное к холоду лицо безжалостному небу. Она не смотрела на звезды. Казалось, она вглядывалась в ту пустоту, что лежала за ними.

Гарри и Джайна шагнули из-под мантии.

Сильвана не вздрогнула. Она даже не повернула головы.

— Я слышала ваши два бьющихся сердца с самого подножия башни, — ее голос был тихим, едва слышным на ветру, но он резал слух, как осколок льда. — В этом мире все слишком громко.

Джайна сделала шаг вперед. Гарри остался позади, понимая, что это не его разговор. Это был диалог призраков, и он был лишь молчаливым свидетелем.

Джайна молча встала рядом с Сильваной у перил. Они долго смотрели вниз, на спящий замок. Две женщины из другого мира, разделенные смертью и ненавистью, но объединенные одной общей, незаживающей раной.

Наконец Джайна нарушила молчание.

— Здесь холодно, — просто сказала она.

Это было не о погоде. Это было обо всем.

Она достала из складок мантии ту самую флягу. Сливочное пиво. Теплое. Домовики всегда держали его теплым для студентов в холодные вечера. Она протянула флягу Сильване.

Королева Банши медленно повернула голову. Ее горящие синим глаза всмотрелись в лицо Джайны, затем опустились на флягу. В уголке ее губ дрогнула тень усмешки — горькой, полной вселенской иронии. Сладкий, детский напиток. Для такого момента.

— Как… мило, — прошептала она, но взяла флягу.

Ее пальцы были холодными, как камень. Она отвинтила крышку и поднесла флягу к губам. Она не пила. Она лишь коснулась губами теплого металла, совершая ритуал, смысл которого был давно утерян для ее мертвого тела. Это был жест. Чистый, бессмысленный и оттого бесконечно важный.

Она протянула флягу обратно Джайне.

— За принца, — произнес ее холодный голос, — который научил нас, что даже самые благородные сердца могут сгнить.

Джайна взяла флягу. Ее пальцы дрожали. Она посмотрела в глаза Сильване и увидела в них не ненависть, а лишь выжженную дотла пустыню. Пустыню, которая была так похожа на ее собственную.

Она поднесла флягу к губам и сделала глоток. Сладкая, пряная жидкость обожгла горло. Тепло напитка на мгновение коснулось ее внутренностей, но не смогло согреть тот вечный лед, что сковал ее душу много лет назад. Эта мимолетная, детская сладость на фоне их общей трагедии была почти кощунственной. Идеальной.

— За принца, — тихо ответила она.

Они не сказали его имени. Оно было не нужно.

Две сломленные души, одна живая, другая мертвая, стояли на крыше чужого замка под чужими звездами и пили сладкое пиво в память о мальчике с золотыми волосами и молотом, который пообещал спасти свой народ и вместо этого всех их проклял.

Это был не мир. И не прощение.

Это был первый камень в фундаменте их странного, трагического и абсолютно невозможного союза.

Глава 29. Непоправимое исцеление

Утро не принесло облегчения. Оно принесло «Ежедневный пророк».

Газета появилась за завтраком с беззвучным хлопком совиной почты и легла на стол перед Гарри, словно надгробная плита. Заголовок на первой полосе был набран буквами высотой в дюйм, кричащими с каждой страницы в Большом Зале:

ДРАКОНЫ, БАНШИ И КРАХ ТУРНИРА! ХОГВАРТС БОЛЬШЕ НЕ БЕЗОПАСЕН?

Под ним красовалась движущаяся фотография, сделанная, очевидно, с помощью телеобъектива. На ней из вод Черного озера поднималась колоссальная рубиновая драконица, а на берегу в панике метались крошечные фигурки людей. Статья, написанная Ритой Скитер, была шедевром ядовитой паники и спекуляций. В ней смешались в кучу «необъяснимое появление гигантского ящера», «таинственная рогатая женщина-сектантка», «вторая, еще более жуткая спутница Поттера с нездоровым цветом лица» и, конечно же, «Мальчик-Который-Притягивает-Неприятности». Дамблдора обвиняли в халатности, Министерство — в некомпетентности, а сам Турнир был назван «смертельной ловушкой для наших детей».

Статья идеально отражала атмосферу в замке. Хогвартс гудел. Но это был не гул любопытства. Это был гул страха.

Когда Гарри и Джайна вошли в Большой Зал в сопровождении Алекстразы (Сильвана отказалась покидать их покои, назвав завтрак «отвратительной привычкой живых»), разговоры не просто стихли. Они умерли. Сотни пар глаз проводили их до стола Гриффиндора. Ученики жались друг к другу, отодвигаясь, когда они проходили мимо.

Они больше не были просто «проклятой парочкой». Они были свитой. Свитой рогатой богини, которая вчера была драконом.

Алекстраза, казалось, не замечала страха, который сеяла одним своим присутствием. Ее материнская тревога была целиком и полностью сосредоточена на ее «детях».

— Ты не должен сутулиться, Гарри, — прошептала она, когда они сели, ее голос был полон искреннего беспокойства. — Это нарушает потоки жизненной энергии в позвоночнике. А каша… — она с подозрением посмотрела на овсянку в его тарелке. — В ней не хватает солнечного света. Подожди.

Она накрыла его тарелку ладонью, и на мгновение каша под ней вспыхнула мягким золотистым сиянием. Когда она убрала руку, от овсянки шел не только пар, но и едва уловимый аромат летнего луга. Гарри попробовал ложку. На вкус это было… как чистое, концентрированное здоровье. И это было отвратительно.

— Вот, так лучше, — удовлетворенно кивнула Алекстраза, не замечая перекошенного лица Гарри.

Рон и Гермиона, сидевшие напротив, выглядели так, словно пережили кораблекрушение. Их спасли из глубин озера вчера вечером, и они все еще не отошли от шока.

— Так… — начал Рон, с опаской глядя на сияющую кашу Гарри. — Эта леди… она теперь все время будет с нами?

Прежде чем Гарри успел ответить, Алекстраза одарила Рона теплой, лучезарной улыбкой, от которой тот густо покраснел.

— Я буду рядом, пока мои дети не окажутся в полной безопасности, — пропел ее голос. — Кстати, тебе стоит есть побольше корнеплодов. Твоя аура немного тусклая в районе селезенки.

Рон поперхнулся тыквенным соком.

Новая реальность наступила. Она была странной, неловкой и пахла озоном и летними лугами. И все понимали, что это лишь затишье перед новой, еще более страшной бурей.

***

Попытка вернуться к расписанию уроков провалилась с оглушительным треском. Первым бастионом, павшим под натиском новой реальности, стало подземелье Северуса Снейпа.

Урок Зельеварения шел своим чередом. В воздухе висела привычная смесь из запаха тухлых яиц, горьких трав и концентрированного страха учеников. Снейп, как черный ястреб, кружил между котлами, отпуская едкие комментарии. Гарри и Джайна, работая над Умиротворяющим бальзамом, двигались с отработанной, молчаливой синхронностью.

Дверь в класс распахнулась без стука.

В проеме, залитом светом коридора, который казался неуместно ярким в этом царстве мрака, стояла Алекстраза. Она не вошла. Она, казалось, вплыла, и с ее появлением затхлый воздух подземелья наполнился ароматом озона и цветущего вереска. Ее золотые глаза с ужасом обводили помещение: банки с заспиртованными существами, пучки сушеных трав, котлы, в которых кипели измельченные части растений и животных.

— Что… что это за место? — ее голос, полный неподдельного ужаса, заставил всех замереть. — Это… пыточная? Я чувствую их боль… Тихие, безмолвные крики этих несчастных кореньев… агонию каждой капли крови…

Снейп медленно выпрямился. Его лицо было бледнее обычного, а черные глаза сузились в две щелочки, полные смертоносного яда.

— Я прошу прощения, леди, — процедил он, и каждое слово было острее скальпеля. — Но это — классная комната. И вы прерываете мой урок.

Алекстраза проигнорировала его. Ее взгляд, полный материнской скорби, остановился на столе с ингредиентами.

— Это кощунство, — прошептала она. — Вы берете дар Жизни, расчленяете его, кипятите, чтобы получить… что? Временное облегчение от прыщей? Мимолетное чувство эйфории? Вы — мясники, а не целители!

Она подошла к одному из столов, взяла в руки корень мандрагоры, который Невилл только что с трудом нарезал, и погладила его с нежностью, с какой мать гладит больного ребенка.

— Им нужно петь, — сказала она, глядя на Снейпа с безграничной жалостью, как на заблудшего, жестокого ребенка. — Растения отзываются на гармонию. Мандрагорам нужно петь колыбельные перед сном, а не резать их во сне. Тогда они сами поделятся своей силой.

В классе повисла такая тишина, что было слышно, как скрипит перо Риты Скитер где-то за пределами замка. Снейп, Мастер Зелий, Пожиратель Смерти, самый грозный профессор Хогвартса, только что получил совет по садоводству от рогатой женщины, утверждающей, что мандрагорам нужно петь колыбельные. Его лицо приобрело цвет скисшего молока.

— Вон, — прошипел он.

Урок был безнадежно испорчен.

***

Они покинули подземелья под аккомпанемент гробового молчания всего класса и тихого, скрежещущего звука, с которым Снейп, очевидно, ломал свое перо. Путь обратно в башню Гриффиндора был похож на проход сквозь строй. Ученики, высыпавшие в коридоры на перемену, замолкали при их приближении. Их провожали испуганные, любопытные взгляды. Гарри чувствовал себя экспонатом в музее аномалий.

Они буквально ввалились в гостиную Гриффиндора и рухнули в кресла у камина, который казался единственным нормальным и предсказуемым явлением в их новой жизни. Алекстраза, не заметив произведенного фурора, тут же принялась с беспокойством осматривать Гарри, словно пребывание в подземелье могло заразить его плесенью.

Рон, который все это время молчал, потрясенный до глубины души, наконец обрел дар речи.

— Петь. Мандрагорам. Колыбельные, — произнес он, медленно и отчетливо, словно пробуя на вкус каждое слово. — Гарри, я не шучу, твой крестный — сбежавший узник, твоего бывшего профессора обороны съел Волдеморт, ты участвуешь в смертельном турнире… но это, — он ткнул большим пальцем в сторону Алекстразы, которая как раз пыталась расправить Гарри воротник, — самое странное, что я видел в своей жизни.

Гермиона, нервно теребившая ремешок своей сумки, не была склонна к юмору.

— Это не просто странно, Рон, это… невозможно! — ее голос дрожал от интеллектуального возмущения. — Вся наука о зельеварении построена на точных свойствах ингредиентов, на химических реакциях! Это противоречит всем известным законам магии! Но при этом… — она бросила быстрый, почти испуганный взгляд на Алекстразу, — …ее сила… она настоящая. Я ее чувствую. Это не заклинания из учебников.

Джайна, до этого молча сидевшая и глядевшая в огонь, тихо вздохнула.

— Вы пытаетесь применить законы своей физики к явлению из другого измерения, — сказала она устало. — Для нее мир — не набор мертвых ингредиентов. Он живой. Весь. Корень, который вы режете, для нее — живое существо, которое чувствует боль. Зелье — это не химическая реакция. Это результат договора. Или пытки. Она просто предложила профессору Снейпу перейти от пыток к дипломатии.

Рон уставился на нее с открытым ртом.

— Так… то есть она не сумасшедшая?

— Нет, — ответила Джайна. — Она просто другая. Настолько, что ваш мир может этого не выдержать.

Гарри потер шрам. Ему было не до смеха. Он чувствовал себя ответственным за весь этот хаос. За страх в глазах однокурсников. За унижение Снейпа. За сияющую кашу в своей тарелке. Он был эпицентром этого землетрясения.

Неловкое молчание повисло в воздухе. Веселье от абсурдности ситуации улетучилось, оставив после себя тяжелый осадок их реальных проблем. Именно в этот момент Гермиона, не в силах больше сидеть без дела, решительно подошла к своему столу, заваленному книгами.

— Все это неважно, — пробормотала она, открывая толстый том о темнейших искусствах. — Пока мы не решим главную проблему…

Она снова погрузилась в поиски ответов о крестражах, перелистывая страницы с отчаянием человека, который ищет лекарство от неизлечимой болезни.

Второй, куда более важный разговор состоялся позже, в тишине их гостиной. Сильвана, наконец, покинула свой угол и подошла к столу, где Гермиона в очередной раз раскладывала книги, пытаясь найти хоть что-то о крестражах.

— Вы все еще возитесь с этой детской задачкой? — спросила она. В ее голосе не было любопытства, лишь скука.

— Это не детская задачка! — вспыхнула Гермиона. — Речь идет о расколотой душе! О бессмертии! Волдеморт создал семь крестражей!

Сильвана издала тихий, презрительный смешок.

— Всего семь? — переспросила она, и в этих двух словах было больше пренебрежения, чем во всех тирадах Снейпа. — Жалкий любитель.

Она оперлась о край стола, и ее горящие синим глаза посмотрели на Гарри.

— Наш Король-лич, мальчик, держал в узде миллионы душ. Его воля была законом для целой армии мертвецов, и каждый из них был осколком его мощи. Его душа не была расколота на жалкие семь частей. Она была подобна леднику, от которого откалывались айсберги, и каждый айсберг мог заморозить целый континент. Этот ваш Волдеморт, — она произнесла это имя с таким пренебрежением, словно говорила о надоедливом насекомом, — просто мелкий некромант с манией величия, который боится умереть.

Гарри, Рон и Гермиона смотрели на нее, ошеломленные. Весь их страх, весь тот ужас, что внушало им имя Темного Лорда, вся его мифология — все это только что было обесценено, сведено к уровню провинциального тирана.

— Он не бог, которого нужно бояться, — закончила Сильвана, ее взгляд стал жестким, как сталь. — Он — механизм, который нужно изучить. Вы ищете способ уничтожить эти осколки души. Прекратите искать в книгах заклинания. Ищите его уязвимости. Узнайте, как он их создал. Узнайте, из чего они сделаны. Разберите его на части, как часовщик разбирает часы. А потом просто… сломайте пружину.

Она отвернулась и вернулась в свой темный угол.

В комнате повисла тишина. Алекстраза дала им новый, абсурдный взгляд на жизнь. Но Сильвана только что дала им нечто куда более ценное.

Новый, безжалостный и абсолютно прагматичный взгляд на смерть. И на их врага.

После ледяной лекции Сильваны о «мелких некромантах» в гостиной надолго повисла тишина. Но для Гермионы Грейнджер тишина, наполненная нерешенными вопросами, была сродни физической пытке. Ее разум, привыкший каталогизировать, анализировать и понимать, столкнулся с двумя аномалиями, которые не укладывались ни в одну известную классификацию.

Она бросила взгляд на Рона. Он все еще выглядел слегка ошарашенным, но в его глазах читалась та же тревога. Кто эти женщины? Друзья? Враги? Новые, еще более могущественные фигуры в игре, правил которой они не знали?

— Мы должны узнать больше, — прошептала Гермиона, и это прозвучало как клятва.

Рон с сомнением посмотрел сначала на Алекстразу, которая как раз пыталась убедить горшок с геранью «раскрыть свой внутренний потенциал», а затем на темный угол, где Сильвана вновь превратилась в неподвижную тень.

— И с кем из них ты предлагаешь начать? С той, что разговаривает с цветами, или с той, что выглядит так, будто хочет съесть наши души на десерт?

— Начнем с той, что разговаривает с цветами, — решительно сказала Гермиона, поднимаясь.

Они подошли к Алекстразе. Та обернулась, и ее лицо озарила такая теплая и искренняя улыбка, что Рон невольно сделал шаг назад.

— Дети! — пропел ее голос. — Вам что-то нужно? Может быть, ваши ауры снова поблекли?

— Э-э, нет, спасибо, с аурами все в порядке, — пробормотала Гермиона, чувствуя себя глупо. — Леди Алекстраза… мы бы хотели спросить… Вы назвали себя Хранительницей Жизни. И… Королевой Драконов. Что это значит?

Алекстраза посмотрела на них с мягким, всепрощающим терпением, с каким учитель смотрит на очень маленьких, но очень любознательных учеников.

— Это не титулы, дитя мое. Это… суть. Моя суть, — она приложила руку к груди. — Я не правлю драконами в том смысле, как ваш министр правит волшебниками. Я есть та жизнь, что течет в них. Я — их начало и их продолжение. Их радость — моя радость. Их боль — моя боль.

Гермиона нахмурилась, пытаясь уложить это в логическую схему.

— То есть вы… божество?

Алекстраза тихо рассмеялась.

— Боги — это слишком громкое слово. Скажем так: у вашего мира есть свои законы. Гравитация, время, магия. А у нашего мира есть… садовники. Те, кому было поручено присматривать за садом жизни, чтобы он рос и цвел. Я — один из таких садовников.

Рон, до этого молчавший, решился задать свой, более приземленный вопрос.

— А… откуда вы? Ну… прибыли? Из другого… э-э… министерства?

Взгляд Алекстразы стал далеким, и в нем отразилась тоска по чему-то необъятному.

— Я прибыла из мира, который ваши мудрецы назвали бы Азеротом. Мира, где сама планета — это спящее дитя, а звезды поют песни созидания. Мира, который… — ее голос на мгновение дрогнул, — …который очень болен.

Она снова улыбнулась им, но теперь в ее улыбке была тень глубокой, древней печали.

— Не тревожьтесь. Главное, что вы должны знать — я здесь, чтобы защитить жизнь. В любом ее проявлении. Особенно жизнь двух очень храбрых, но очень раненых детей.

Разговор зашел в тупик. Гермиона поняла, что получила не ответы, а лишь новые, еще более масштабные метафоры. Алекстраза была как океан: теплая, живая, могущественная, но совершенно непостижимая. Говорить с ней было все равно что брать интервью у солнца.

Они вежливо поблагодарили ее и отступили обратно к камину, чувствуя себя еще более потерянными, чем раньше.

Собравшись с духом, Гермиона посмотрела на другой конец комнаты. На Сильвану. Это была последняя переменная в уравнении. Самая темная и самая пугающая.

— Может, не надо? — прошептал Рон. — Она мне не нравится. От нее веет… ну, как из склепа.

— Мы должны хотя бы попытаться, — упрямо ответила Гермиона.

Они подошли к креслу Сильваны. Холод, исходивший от нее, был почти осязаем. Она не повернула головы, но они знали, что она их заметила.

— Леди Сильвана? — начала Гермиона так вежливо, как только могла.

Тишина.

— Мы бы хотели узнать… — продолжила она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Вы тоже из Азерота?

— Какая проницательность, — донесся до них ее ледяной, саркастический голос. Она все еще смотрела в окно.

— Вы… эльфийка? — не сдавалась Гермиона.

В этот момент Сильвана медленно повернула голову. Ее горящие синим глаза впились в Гермиону, и та почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Я была эльфийкой, — отчеканила она. — Теперь я то, что остается, когда у эльфа отнимают все. Жизнь. Надежду. Будущее.

Рон, решив, что хуже уже не будет, задал свой вопрос:

— А… что такое банши? Вы… ну… вас так назвали…

Взгляд Сильваны метнулся к нему. В нем не было злости. Лишь бездна холодной, мертвой пустоты.

— Банши, мальчик, — прошептала она так тихо, что им пришлось напрячь слух, чтобы расслышать, — это звук, который издает душа, когда ломается.

Она отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена.

Гермиона и Рон поспешно отступили. Если разговор с Алекстразой был похож на попытку измерить океан чайной ложкой, то диалог с Сильваной — на попытку взять интервью у лезвия гильотины.

Они не узнали почти ничего. И одновременно узнали все, что нужно. Одна была жизнью во плоти, другая — ходячей смертью. И обе они теперь жили в их гостиной.

Оставался лишь один человек, который мог хоть как-то это объяснить.

Они оба повернулись к Джайне, которая все это время молча наблюдала за их попытками.

Когда Рон и Гермиона подошли к ней, Джайна даже не подняла головы. Она продолжала смотреть на языки пламени в камине, но ее отрешенный вид был обманчив. Через Узы Гарри чувствовал, как напряженно она следила за каждым словом, каждым жестом своих друзей.

— Джайна? — тихо начала Гермиона, садясь в кресло напротив. Рон неловко примостился на подлокотнике. — Мы… мы не понимаем.

Джайна медленно перевела на них взгляд. В ее глазах, казалось, отражался огонь камина, но за ним была лишь бесконечная, ледяная усталость.

— А что тут понимать? — спросила она. Ее голос был ровным, лишенным эмоций. — Одна — живое воплощение созидания. Другая — живое воплощение последствий. Добро пожаловать в Азерот.

— Но… кто они друг другу? — спросил Рон. — Они… как будто из разных миров.

— Так и есть, — кивнула Джайна. — Хотя они и родились в одном. Алекстраза — Аспект. Одна из пяти великих драконов, которым титаны, создатели нашего мира, поручили его защищать. Она — Хранительница Жизни. Ее долг — оберегать все живое. Она смотрит на мир и видит сад, который нужно лелеять.

Она сделала паузу, и ее взгляд скользнул в темный угол, где сидела Сильвана.

— А Сильвана… она была предводителем следопытов Кель’Таласа. Генералом. Защитницей своего народа. Она была… — Джайна на мгновение запнулась, подбирая слово, — …жизнью. Яркой, упрямой, полной ярости и страсти. Она была лучшей из нас.

Гермиона нахмурилась, пытаясь сопоставить этот образ с той ледяной, мертвой фигурой у окна.

— Что же с ней случилось?

Джайна глубоко вздохнула. Казалось, каждое слово давалось ей с трудом, словно она вытаскивала из себя осколки стекла.

— Случился Артас, — тихо сказала она.

При этом имени Гарри почувствовал, как по их связи прошла волна такой острой, концентрированной боли, что он невольно сжал кулаки.

— Он был принцем Лордерона. Моим… другом. И он хотел спасти свой народ от чумы нежити. Но чтобы победить чудовище, он сам стал чудовищем. Он повел свою армию в поход на север, на ледяной континент Нордскол, чтобы уничтожить Короля-лича, повелителя нежити. А вместо этого… — ее голос дрогнул, — …вместо этого он сам занял его трон.

Она подняла на них глаза, и в них стояла такая скорбь, что Гермиона невольно отшатнулась.

— На своем пути на север армия Артаса вторглась в земли высших эльфов, в Кель’Талас. Сильвана защищала свою родину до последнего. Она сражалась с ним, но проиграла. За ее непокорность он не просто убил ее. Это было бы слишком милосердным поступком для него после той мясорубки, которая организовала на его пути. Он вырвал ее душу из тела, превратив ее в первую банши — призрака, чье оружие — крик отчаяния. Он заставил ее, рабыню в своей армии, участвовать в уничтожении ее собственного народа.

Рон побледнел. Гермиона прижала руку ко рту. История Волдеморта, со всей ее жестокостью, казалась простой сказкой о злодее на фоне этой греческой трагедии.

— Она смогла вырваться из-под его контроля, — закончила Джайна, ее голос был почти шепотом. — Она вернула себе свое тело. Но она уже не была живой. Она стала тем, что вы видите. Королевой Отрекшихся. Лидером тех, кого, как и ее, проклял Король-лич. Она ненавидит его больше всего на свете. И она ненавидит Алекстразу.

— Но почему?! — воскликнул Рон. — Алекстраза же… она хорошая!

— Потому что Алекстраза — это напоминание, — ответила Джайна, снова глядя в огонь. — Напоминание о той жизни, которую у Сильваны отняли. Напоминание о том мире, который должен был быть, но который сгорел дотла. Для Сильваны Жизнь — это ложь. Красивая сказка, которая закончилась кровью и предательством. Единственная правда, которая у нее осталась — это Смерть.

Она замолчала. В гостиной повисла тяжелая, гнетущая тишина. Рон и Гермиона наконец-то получили свои ответы. Но эти ответы не принесли ясности. Они принесли лишь понимание того, в какую бездну боли и трагедии они только что заглянули.

И они поняли, что Джайна — не просто их подруга, скованная проклятием с Гарри.

Она была осколком того же самого сгоревшего мира, что и две бессмертные сущности, поселившиеся в их гостиной. Она была переводчицей не с другого языка.

Она была переводчицей с языка трагедий.

***

Два пути. Две философии. Все советы Сильваны и Алекстразы, которые они им давали, были мудрыми, стратегически верными, но для Гарри и Джайны они звучали как теория, оторванная от их реальности. Реальностью была боль. Постоянная, фоновая боль от их проклятой связи, которая после вчерашнего катаклизма и попытки «исцеления» стала только глубже, только острее. Они могли строить сколько угодно планов, но они были ранеными солдатами, истекающими кровью еще до начала битвы.

И Алекстраза видела это.

Она видела, как Гарри незаметно морщится, когда очередной спазм боли проходит по шраму. Она видела, как под глазами Джайны залегли тени, как ее юное лицо на мгновение теряло фокус, обнажая призрак измученной, угасающей женщины. Ее материнское сердце, сердце Хранительницы Жизни, не могло этого вынести. Стратегия подождет. Ее дети страдали сейчас.

Вечером, когда Рон и Гермиона ушли, оставив их в напряженной тишине гостиной, она подошла к ним. Сильвана, как всегда, была безмолвной тенью у окна.

— Этого недостаточно, — тихо сказала Алекстраза. Ее голос был полон нежности и решимости. — Все планы мира бесполезны, если корень болезни продолжает отравлять вас изнутри.

Она опустилась на колени перед креслом Гарри, взяв его за руки. Ее прикосновение было теплым, как летний полдень.

— Я была неправа, — признала она, и в ее золотых глазах стояла боль от собственной ошибки. — Я пыталась вырвать сорняк с силой, не понимая, как глубоко он врос в твою душу, дитя. Я не буду больше пытаться исцелить. Я… я хочу просто увидеть. Понять природу этой мертвой занозы.

— Не трогай то, чего не понимаешь, Жизнь, — донесся из угла ледяной голос Сильваны. — Иногда труп лучше не ворошить. Он может укусить.

Алекстраза проигнорировала ее.

— Я не буду использовать силу, Гарри. Лишь тончайшую нить моей сути. Я просто… послушаю его. Послушаю эту тьму, чтобы понять, как с ней бороться. Прошу тебя. Позволь мне.

Гарри посмотрел на Джайну. В ее глазах он увидел то же самое отчаяние и ту же отчаянную надежду. Они были в тупике. Любой путь, любая попытка была лучше, чем это медленное, мучительное угасание. Он кивнул.

Джайна подошла и села на подлокотник его кресла, положив свою руку ему на плечо. Она должна была быть рядом. Она была частью этого.

Алекстраза мягко убрала челку со лба Гарри и положила свою ладонь ему на шрам. Вторая ее рука легла поверх руки Джайны. Она закрыла глаза.

— Будь спокоен. Просто дыши.

Комнату наполнило мягкое, изумрудное сияние. Не поток, не вспышка. Лишь едва заметное свечение, исходившее от ее ладоней. Это была не магия. Это была сама Жизнь, концентрированная, чистая, в своей самой тонкой и деликатной форме. Она не атаковала крестраж. Она осторожно, как хирург, касалась его своей энергией, пытаясь «прочитать» его структуру, его суть.

И в этот момент случилось нечто ужасное.

Осколок души Волдеморта, эта частица абсолютной, противоестественной не-жизни, столкнулся с эссенцией чистейшей, первозданной Жизни.

Для него это был не просто яд. Это был экзистенциальный антагонист. Контакт вызвал не взрыв, а чудовищную реакцию аннигиляции на духовном уровне.

Крестраж закричал.

Это не был звук. Это была волна чистой агонии, пронесшаяся по сознанию Гарри, усиленная Узами и впечатавшаяся в разум Джайны. Мир для них обоих взорвался белым шумом и ощущением битого стекла.

Но крик не остался в комнате.

Связь между осколками души, пусть и растянутая через мили, была абсолютной. Этот ментальный вопль раненого, атакованного фрагмента души пронесся по этой невидимой сети, как сигнал тревоги.

И его услышал тот, кому он предназначался.

***

Далеко отсюда, в темном, запущенном особняке, в комнате, пахнущей пылью и разложением, слабое, уродливое существо, больше похожее на гомункула, чем на человека, дернулось в своем кресле.

Его красные, щелевидные глаза резко распахнулись.

Оно издало яростный, шипящий вопль, полный не столько боли, сколько панической ярости. Вопль существа, которое только что почувствовало, как часть его самого, его драгоценный залог бессмертия, подверглась нападению. Нападению со стороны силы, которую оно не знало. Силы, которой не должно было существовать.

Волдеморт вскинул свою уродливую голову.

Он почувствовал атаку на свою душу. Он понял, что в Хогвартсе, в его ловушке, появилась новая, неведомая и невероятно опасная переменная.

Игра изменилась. План был отброшен.

Теперь это была не охота. Это была война на уничтожение.

Глава 30. Та, что не стучит

Прошло несколько дней. Дней, наполненных гулкой, напряженной тишиной, которая бывает только после катастрофы. Хогвартс преобразился. Это больше не была школа, пронизанная страхом перед одним учеником; это была крепость, осознавшая, что враг стоит у ворот.

Дождь начался на рассвете — мелкий, ледяной, он сеялся с неба без надежды на просвет. Третью ночь подряд у границ Хогвартса кто-то стоял на коленях, не произнося ни слова, и защитные чары замка, вместо того чтобы сопротивляться — пели.

***

Рассвет не пришел — он просочился. Серая, мокрая взвесь повисла над Хогвартсом, как вылинявший саван, и мартовская морось сеяла на камни двора ровным, бесконечным шорохом. Гарри и Джайна шли к границе защитных чар вслед за деревянной ногой Аластора Грюма, и каждый ее удар по мокрой земле отбивал тревожный ритм, как метроном, отсчитывающий время до следующей беды.

Авроры стояли полукольцом у самой кромки чар — там, где невидимая стена замка встречала внешний мир. Они расступились перед Грюмом молча, и в этом молчании было больше страха, чем в любом крике.

— Смотрите, — буркнул Грюм. — И скажите мне, что я сплю.

На мокрой траве лежал круг. Идеальный, как начерченный циркулем: трава внутри него вымерзла и опалилась одновременно, седая изморозь по краям, черные обугленные проплешины в центре. Будто здесь на одну ночь встретились два разных холода и два разных огня. Но не это заставило Гарри задержать дыхание.

Внутри круга, в чавкающей земле, остались отпечатки. Колени. Ладони. Судя по очертаниям — женские. И повернуты они были не к замку.

Наружу. К опушке Запретного леса. К темной линии деревьев, за которой начиналось все то, что Хогвартс привык не замечать.

— Она стояла на коленях, — сказал Грюм хрипло, и его магический глаз перестал вращаться, уставившись на отпечатки неподвижно. — Всю ночь. Лицом к лесу. Спиной к замку. Как часовой на посту. Или как… — он не договорил.

Джайна шагнула ближе, не обращая внимания на предостерегающий жест аврора. Она опустилась на корточки у края круга, и Гарри почувствовал через Узы, как ее сознание развернулось, как локатор — холодное, аналитическое, сканирующее каждый дюйм вымерзшей травы.

Здесь было двое, — донеслась ее мысль, тихая и острая. — Нет. Не двое. Одно — и то, что оно отгоняло.

Она провела пальцами в перчатке над обугленной проплешиной у внешней кромки круга, и ее брови сошлись на переносице.

— Фиолетовый след, — сказала она вслух, и голос ее был ровным, но Гарри услышал в нем натянутую струну. — Тонкий. Почти нет. Но я знаю эту подпись. Сумеречный Молот. Их шепот. Их изнанка. — Она подняла глаза на Грюма. — Той ночью к замку подбиралось нечто из Бездны. И оно не добралось до чар.

— Потому что она его встретила, — закончил за ней тихий голос.

Дамблдор стоял чуть поодаль, и его мантия цвета ночного неба потемнела от мороси. Он смотрел не на круг — он смотрел на камень у самой кромки чар, старый замшелый валун, в который была вплетена граница хогвартских защитных заклятий.

Гарри подошел и увидел то же, что увидел Дамблдор. На камне, с внешней стороны, там, где чары встречали мир, остался отпечаток ладони. Маленький, аккуратный, будто его оставили не в ярости, не в попытке пробиться, а в спокойном, терпеливом касании. Отпечаток был снаружи. Она коснулась стены замка — и не шагнула через нее.

— Чары не взломаны, — сказала Джайна, вглядываясь в камень. Ее голос дрогнул — не от страха, от недоумения. — Они… успокоены. Кто-то всю ночь вливал в них силу. Держал их. Как держат дверь, чтобы она не хлопала на ветру.

— Тогда почему она не вошла? — вырвалось у Гарри. — Если она может держать чары, если она всю ночь отгоняла от замка тварей Бездны — почему просто не открыла дверь?

Тишина, повисшая над границей, была мокрой и тяжелой. Морось сеяла на вымерзший круг, на отпечатки коленей, повернутых к лесу, на маленькую ладонь на камне.

— Потому что она не стучит, — сказал Дамблдор тихо, и в его голосе не было ответа — только вопрос, который он боялся задать вслух. — Она ждет, когда её позовут.

Грюм фыркнул, но в его скрипучем смехе не было веселья.

— Постоянная бдительность, — пробурчал он, и его магический глаз медленно, как прожектор, повел дугу от круга к опушке леса. — Кто бы она ни была, она знает правила лучше нас. А это, Поттер, хуже любой силы.

Из тени у кромки чар, где она стояла неподвижно, как изваяние, шагнула Сильвана. Ее серое лицо было непроницаемым, но горящие синим глаза смотрели на вымерзший круг с чем-то, что у живой Джайны называлось бы узнаванием, а у мертвой было холодным, выжженным дотла знанием.

— Алый, — произнесла она, и слово упало в тишину, как капля крови на снег. — Свет, выкрашенный кровью. Я знаю эту поступь, Праудмур. Я знаю, что остается от тех, кто молится огнем.

Джайна медленно поднялась. Она посмотрела на Сильвану, потом на круг, потом на темную линию леса, и Гарри почувствовал через Узы, как внутри нее что-то сжалось. Не страх. Предчувствие.

Она пришла из моего мира, — донеслась ее мысль, тихая, как шепот. — И она не стучит. Гарри… такие не приходят просто так. Такие приходят, когда мир уже горит.

***

По коридорам теперь бесшумно скользили пары авроров, их суровые лица и боевая выправка резко контрастировали с суетливой жизнью учеников. Командовал ими настоящий Аластор Грюм — израненный, параноидальный, но абсолютно реальный, и его магический глаз вращался с удвоенной яростью, выискивая угрозу в каждой тени.

Путь в Большой Зал стал испытанием. Когда они вышли из своей уединенной комнаты, выкроенной в самой толще гриффиндорской башни и скрытой за гобеленом со спящим рыцарем, коридоры встретили их не насмешками, а испуганным шепотом. Студенты расступались, провожая их взглядами, в которых смешались страх, любопытство и толика невольного уважения.

Гарри и Джайна шли плечом к плечу. Их вынужденная близость больше не была поводом для скабрезных шуток. Она стала зримым символом той неведомой угрозы, что прорвалась в их мир.

В Большом Зале атмосфера была еще гуще. За столами Шармбатона и Дурмстранга сидели мрачные, недовольные делегации. Рон, встретивший их у входа, кивнул на Каркарова.

— Он требует досрочно завершить Турнир. Говорит, Дамблдор не может обеспечить безопасность. Но Дамблдор отказал. Сказал, что магический контракт нерушим.

«Он не может отпустить приманку из ловушки», — пронеслась в голове Гарри холодная мысль Джайны. Узы больше не были канатом, они стали глубокой, тихой рекой, несущей постоянный поток мыслей и ощущений.

Они сели за гриффиндорский стол. Гермиона тут же пододвинула к ним свежий выпуск «Пророка». Статья Риты Скитер была на удивление сдержанной. Ни слова о любовных треугольниках. Вместо этого — едкая критика в адрес Министерства, «допустившего провал системы безопасности», и туманные намеки на «неведомые темные силы», с которыми не смог справиться даже Дамблдор.

— Она боится, — прошептала Гермиона. — Весь магический мир боится. Травля закончилась. Началась паника.

И в этот момент двери Большого Зала распахнулись.

Все разговоры мгновенно стихли.

В зал вошли Сильвана и Алекстраза.

Их появление было театральным, хоть и непреднамеренным. Сильвана, облаченная в свои темные, практичные доспехи из иного мира, двигалась с беззвучной грацией хищницы. Ее горящие синим глаза с ленивым презрением скользнули по залу, полному испуганных детей, и в этом взгляде читалось лишь одно: «Слабаки».

Алекстраза, напротив, шла с царственной, скорбящей осанкой. Ее алые одежды, казалось, светились изнутри, а изящные рога вызывали не страх, а благоговейный трепет, словно перед ними было не чудовище, а живое божество. Ее взгляд был полон материнской печали за этих «напуганных птенцов».

Но у самого порога Алекстраза отстала на полшага — там, где высокие двери встречали серый мартовский свет. Она наклонила голову, как человек, прислушивающийся к очень тихому, очень далекому звуку.

— Тише, — попросила она, и в этом одном слове было столько властной, древней мягкости, что гул зала умер сам собой.

Она стояла неподвижно несколько долгих секунд. Потом медленно выдохнула, и ее взгляд вернулся к залу — но в золотых глазах все еще стояло отражение чего-то, чего никто, кроме нее, не слышал. Взгляд этот скользнул к преподавательскому столу и задержался на пустом кресле Дамблдора.

— Кто-то молится у ваших чар, дети, — сказала она тихо, и голос ее, похожий на звук виолончелей, прошел по залу, заставив дрогнуть пламя свечей. — Я слышу это, как сердцебиение. Ровное. Уставшее. Очень одинокое. — Она помолчала, и в вопросе, обращенном к пустому креслу, прозвучало имя, которое зал не решался произнести вслух. — Она поет вашим камням колыбельную, Альбус Дамблдор. Уже не первую ночь. Почему вы не откроете ей дверь?

Тишина стала абсолютной. И в этой тишине боковая дверь у преподавательского стола тихо открылась — словно вопрос вызвал того, кому предназначался.

Дамблдор вошёл в зал. Его мантия цвета ночного неба еще хранила следы мороси, и он не поднялся к своему креслу — он остановился между столами, глядя на Алекстразу с тяжелой, усталой внимательностью человека, который слишком много знал, чтобы удивляться.

Только тогда Сильвана и Алекстраза двинулись дальше. Они не сели за гриффиндорский стол. Проигнорировав удивленные взгляды, они проследовали к преподавательскому столу и сели по обе стороны от кресла Дамблдора — и он не попросил их уйти.

Это было безмолвное, но абсолютно ясное заявление, понятное каждому в этом зале.

Старый мир закончился. Правила игры изменились навсегда.

Рон, сидевший рядом с Гарри, медленно отложил вилку.

— Гарри, — прошептал он, наклоняясь через стол. — Ты слышал? В Хогсмиде… Фред и Джордж вчера болтали с ребятами. Говорят, там какая-то женщина в алом вылечила сына пекаря. Просто коснулась лба — и жар спал за минуту. Платить не стала, оставила монету, которой никто не знает цены. И… — Рон сглотнул, и его голос стал еще тише. — Она не вошла в деревню. Стояла у околицы, под дождем. Как будто… как будто ей нельзя.

Гермиона, сидевшая напротив, медленно подняла глаза от книги. Ее пальцы побелели, сжимая край пергамента.

— Целительница, которая не входит, — прошептала она. — Молится у чар, но не стучит. Лечит, но не берет платы. Гарри… это не похоже на врага.

— Это похоже на ловушку, — ровно возразила Джайна, но Узы донесли до Гарри другое: ее собственную, глубокую, настороженную тревогу, а под ней — тонкую, почти неслышную нить любопытства. Враг, который лечит. Или союзник, который боится. И то и другое одинаково опасно. И одинаково… знакомо.

***

После завтрака, который прошел в почти полной тишине, они вернулись в свою комнату. Гарри подошел к окну и стал смотреть на заснеженные земли. Вчерашний хаос уступил место хрупкому, неестественному спокойствию.

Он все еще чувствовал его. Внутренний холод. После контакта с энергией Алекстразы он не исчез, а словно сжался, стал плотнее, острее. Это больше не было просто фоновым ощущением. Это было нечто, живущее своей, отдельной жизнью внутри него.

Джайна подошла и встала рядом. Она не смотрела на него, но через Узы он чувствовал ее пристальное внимание.

— Сильвана права, — тихо сказала она.

Гарри знал, о чем она. О совете, который мертвая королева дала им недавно. «Перестаньте думать, как герои. Начните думать, как охотники».

— Я не могу, — признался он, не отрывая взгляда от далекой кромки Запретного леса. — Я чувствую этот лед внутри. Он… он не мой. Он холодный, злой. Каждый раз, когда я его использую, мне кажется, что я теряю часть себя. Что я становлюсь… как он.

Он не сказал имени. Но оно повисло между ними. Волдеморт. А для Джайны — еще и другое, более страшное имя. Артас.

Она молчала так долго, что Гарри подумал, что она не ответит.

— Я знаю это чувство, — наконец сказала она, и в ее голосе не было ни жалости, ни сочувствия. Лишь глухое, тяжелое понимание. — Когда моя магия выходит из-под контроля… она хочет только одного. Уничтожать. Замораживать. Превращать все в лед и тишину.

Она впервые говорила об этом так открыто. Не о горе, не о вине, а о самой природе своей силы.

— После… после Терамора, — она произнесла название своего разрушенного города так, словно оно обжигало ей губы, — я чуть не утопила Оргриммар в гигантской приливной волне. Целый город. Мужчин, женщин, детей. Я хотела. Я могла. Меня остановили. Но желание… оно никуда не делось.

Она повернулась к нему. Ее глаза были ясными и холодными, как зимнее небо.

— Сила — это не добро и не зло, Гарри. Это инструмент. Молоток. Им можно построить дом, а можно проломить череп. Твой внутренний холод… это не Волдеморт. Это твой молоток. Да, он достался тебе от него. Но теперь он — твой. Ты боишься его, потому что не знаешь, как им пользоваться. Ты боишься, что он сам начнет ломать черепа.

Она сделала шаг ближе, и их вынужденное расстояние сократилось до предела.

— Перестань его бояться. Начни его изучать. Почувствуй его вес. Его баланс. Научись контролировать силу удара. Учись строить. Не стены, чтобы прятаться. А щиты, чтобы защищать.

Это был первый раз, когда они говорили не как две жертвы, связанные проклятием.

Это был разговор двух магов. Двух носителей разрушительной силы, которые стояли перед выбором: стать ее рабами или ее повелителями.

— Я… я попробую, — сказал Гарри.

— Мы попробуем, — поправила она. — Вместе. Я буду твоей тенью. А ты — моей.

В этот момент Узы Крови между ними не причиняли боль. Они ощущались как нечто иное. Как обещание. Как контракт, подписанный не кровью и страданием, а волей и общим выбором.

Они стояли у окна, и дождь сеял по стеклу ровным, монотонным шорохом. Гарри смотрел на серый двор, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и не сразу заметил, что Джайна больше не смотрит на него. Ее взгляд был прикован к дальней кромке двора, к невидимой отсюда границе чар, и лицо ее было таким, каким он видел его только в бою, — сосредоточенным, настороженным, слушающим.

— Что? — тихо спросил он.

— Нить, — ответила она, не отрывая глаз от дождя. — Тонкая. Теплая. Я чувствую ее с той ночи, как мы вернулись из озера. Она то появляется, то гаснет, но сейчас… сейчас она ближе.

Гарри нахмурился. Через Узы он потянулся к ее восприятию, осторожно, как тянутся рукой в темную воду, — и на мгновение почувствовал то, что чувствовала она: далеко, за стеной дождя, за камнями двора, у самой кромки защитных чар, теплилось что-то ровное и тихое. Не холод Бездны. Не голод крестража. Свет.

Но неправильный.

— Он не похож на твой лед и не похож на мою аркану, — прошептала Джайна, и в ее голосе было странное, почти болезненное недоумение. — Он похож на гимн, который поют в горящей церкви, Гарри. Слова — о спасении. А воздух — уже дым.

Гарри почувствовал, как внутренний холод, его постоянный спутник, шевельнулся — и не потянулся к этому свету, как тянулся к любой силе. Он… насторожился. Как зверь, который чует не врага и не добычу, а то, чего не умеет назвать.

— Оно не атакует, — сказал он тихо, и собственные слова показались ему чужими. — Я чувствую. Оно не ломится. Оно… накрывает. Как будто заслоняет нас от чего-то.

Джайна медленно повернула к нему голову. В синих глазах, цвета зимнего неба, он увидел то же понимание, которое только что пришло к нему самому, — и тот же страх, что понимание это приходит слишком поздно.

Она держит периметр, — донеслась ее мысль, тихая и острая, как ледяная игла. — Всю ночь. Лицом к лесу. Гарри… кто становится спиной к дому, который хочет защитить? Тот, кто считает, что дому он не нужен. Или тот, кто боится, что дом его не пустит.

***

Гермиона нашла Алекстразу там, где и ожидала — в библиотеке. Гермиона пришла не одна: Гарри и Джайна, скованные Узами, всё равно не отставали дальше нескольких шагов. Но Аспект Жизни не читала. Она стояла у высокого окна, выходящего на теплицы, и с выражением глубокой скорби смотрела на заснеженные стеклянные крыши.

— Они спят, — тихо сказала она, когда Гермиона подошла. — Все эти маленькие жизни, запертые в горшках. Они видят сны о солнце и дожде, но вынуждены зимовать в неволе.

Гермиона, вооруженная своими знаниями, решимостью и значком Г.А.В.Н.Э., приколотым к мантии, решила, что это идеальный момент для начала разговора.

— На самом деле, не все здесь в неволе, — сказала она. — Есть те, кто работает. Добровольно.

Алекстраза повернулась, и ее золотые глаза, полные искреннего, вселенского любопытства, остановились на Гермионе.

— Расскажи мне.

И Гермиона рассказала. Она говорила с жаром и убежденностью, рассказывая о домовиках. Об их рабском положении, о том, как волшебники веками использовали их, не давая ничего взамен. О своем обществе, целью которого было дать им свободу — носки, одежду, права.

Алекстраза слушала ее с материнским терпением, не перебивая. На ее лице отражалось не осуждение, а глубокое сочувствие. Когда Гермиона закончила свою пламенную речь, она долго молчала.

— Твое сердце полно сострадания, дитя мое, — наконец произнес ее виолончельный голос. — Ты видишь несправедливость и хочешь ее исправить. Это — благороднейший из порывов Жизни.

Гермиона просияла. Наконец-то! Хоть кто-то ее понял.

— Но, — мягко продолжила Алекстраза, и ее улыбка стала печальной, — ты пытаешься лечить болезнь, отрезая конечность. Ты видишь цепи и хочешь их разбить. Но ты не спрашиваешь, что произойдет, когда они упадут.

Гермиона нахмурилась.

— Они станут свободными!

— Они станут потерянными, — возразила Алекстраза. — Их мир, их культура, вся их суть на протяжении сотен поколений была построена вокруг служения. Это их экологическая ниша, их место в этом замке. Если ты вырвешь их из нее силой, не подготовив, не создав для них новый мир, куда они смогут пойти… они погибнут. Не физически. Духовно. Они потеряют себя.

Она подошла к книжному стеллажу и провела пальцем по корешку старого тома.

— Свобода — это не просто отсутствие цепей. Это ответственность за собственную жизнь. Это способность находить себе пищу, строить себе дом, создавать для себя смысл. Готовы ли они к этому? Ты научила их, как быть свободными?

Гермиона молчала. Она никогда не думала об этом под таким углом. Для нее свобода была абсолютной, неоспоримой ценностью. Она никогда не рассматривала ее как экосистему, которую можно разрушить одним неверным движением.

— Помочь им обрести достоинство, — сказала Алекстраза, ее взгляд стал теплым и ободряющим. — Дать им право голоса. Убедиться, что их труд ценят. Защитить их от жестокости. Это — путь садовника. Ты аккуратно рыхлишь почву, поливаешь росток, даешь ему больше света, чтобы он вырос сильным и однажды смог жить без твоей помощи. Но ломать их мир силой… — она покачала головой, — …значит причинить новую, еще более страшную боль.

Она положила руку на плечо Гермионы.

— Не будь воином в этой битве, дитя. Будь садовником. Это долгий путь. Но только он ведет к настоящей жизни.

Гермиона стояла посреди тихой библиотеки, окруженная тысячами книг, полных законов и правил. И впервые в жизни она поняла, что в самой важной книге — книге Жизни — нет простых ответов.

Алекстраза не сразу ответила Гермионе. Её взгляд, до этого скользивший по заиндевевшим стеклам, задержался на дальней кромке двора — там, где защитные чары Хогвартса встречали внешний мир, и где сиротливо темнели заснеженные кусты у старого пограничного камня.

— Грейнджер, — произнесла она тихо, и в её виолончельном голосе прозвучала не просьба, а констатация, — подойди. Посмотри на розы у ворот.

Гермиона, всё ещё сжимавшая том о домовиках, подошла к окну. Сначала она не поняла, о чём речь. Кусты как кусты, присыпанные снегом, мёртвые до весны. Но потом она увидела.

Из-под снега, у самого основания камня, пробивался бледный, почти прозрачный бутон. Он распускался на её глазах — лепестки разворачивались, тянулись к серому небу, наливались слабым розовым светом… и тут же вяли. Чернели. Осыпались. И на том же стебле, из той же почки, немедленно набухал новый бутон. Распускался. Вял. Осыпался.

— Это… это невозможно, — прошептала Гермиона. — Март. Мороз ещё держится, но розы не могут…

— Они не растут, дитя, — мягко поправила Алекстраза. — Их выращивают. Снова и снова. Каждые несколько минут. — Она приложила ладонь к стеклу, и золотые глаза потемнели от сосредоточенности. — Кто-то вливает жизнь в эти камни. Не чтобы сломать чары. Чтобы удержать их. Как подпирают плечом дверь, которую рвёт ветер.

Гарри, подошедший ближе, почувствовал через Узы, как Джайна рядом с ним замерла, её аналитический разум мгновенно связал нити: молитва у чар, женщина в алом у околицы, «неоднозначные» эликсиры, конфискованные на входе… и теперь — розы, цветущие в январе.

— Та, что поёт у ваших ворот, — продолжала Алекстраза, не отрывая взгляда от умирающего и воскресающего цветка, — поёт не против вас. Она поёт вместо вас. Каждый цветок, что распускается там и вянет, — это час её собственной жизни, отданный камню. Она кормит ваши чары собой.

— Зачем? — выдохнул Гарри. — Она же чужая. Зачем ей…

Алекстраза наконец обернулась. В её глазах не было ответа — только глубокая, материнская скорбь существа, которое слишком хорошо знает, каково это — отдавать себя по капле ради тех, кто никогда не скажет спасибо.

— Затем, — сказала она тихо, — что кто-то должен стоять между вами и тем, что уже нашло ваш шрам на озере. И оно стоит. Третью ночь. Не входя.

***

Замок жил своей жизнью, полнясь сквозняками и эхом чужих шагов. Рон возвращался из совятни один, неся в себе ту же глухую тревогу, что и весь Хогвартс. В коридоре третьего этажа его поджидала неприятность — Пивз. Полтергейст, почувствовав общую нервозность, впал в состояние гиперактивного садизма и теперь жонглировал чернильницами прямо над головой Рона, напевая издевательскую песенку про «рыжего-бесстыжего, что скоро станет мертвым».

Рон выхватил палочку, готовясь к безнадежной перепалке. Но заклинание так и не сорвалось с его губ.

Температура в коридоре резко упала. Тени, отбрасываемые факелами, словно вытянулись, склоняясь в почтительном и испуганном поклоне. Из-за поворота вышла Сильвана.

Она не достала оружия. Она не произнесла ни слова. Она просто остановилась и посмотрела на Пивза.

Дух хаоса и мелких пакостей замер в воздухе. Встретившись с ее горящими синим глазами, он столкнулся не с угрозой. Он столкнулся с абсолютным, первозданным концептом конца всего сущего. Пивз, существо, не знающее страха смерти, потому что никогда не было живым, вдруг почувствовал ужас небытия. Чернильницы выпали из его призрачных рук, с грохотом разбившись о каменный пол, а сам полтергейст с тихим, жалким писком всосался в щель между камнями стены, исчезнув без следа.

Рон стоял, опустив палочку, с открытым ртом. Юношеский восторг, воспитанный на сказках о рыцарях и героях, мгновенно вытеснил страх.

— Это было… сильно до гениальности, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Как вы это сделали? Никаких заклинаний. Вы его просто… стерли взглядом.

Сильвана медленно перевела взгляд на Рона. Она окинула его оценивающим взором: нескладный, долговязый, в поношенной мантии. Обычное пушечное мясо. Но в его глазах, за нелепой бравадой, она увидела собачью, безоговорочную преданность своему другу.

— Полтергейсты питаются вашим вниманием и вашим страхом перед их хаосом, — ее голос был холодным, как ледник, но она не ушла. Она остановилась напротив него. — Я показала ему порядок. Порядок могилы, где нет места шуткам. Он предпочел сбежать.

Рон сглотнул, но сделал шаг вперед.

— Гарри сказал… вы генерал. Вы знаете, как воевать, — он нервно сжал древко палочки. — Скоро начнется настоящий кошмар. Я это чувствую. Третье испытание, Сами-Знаете-Кто… Я должен защитить Гарри и Гермиону. Научите меня. Какому-нибудь приему. Заклинанию. Чему-нибудь крутому.

Сильвана издала тихий звук — нечто среднее между вздохом и сухим треском ломающейся ветки. В ее глазах не было насмешки, лишь бесконечная, циничная усталость.

— «Крутому», — повторила она это слово, как нечто чужеродное. — Скажи мне, мальчик-лев, каково первое правило ваших школьных дуэлей?

Рон моргнул, сбитый с толку.

— Эм… поклониться противнику?

— Поклониться, — Сильвана шагнула к нему, вторгаясь в его личное пространство. От нее пахло озоном, старой кожей и сухими осенними листьями. — Если ты поклонишься настоящему врагу, он не ответит тебе поклоном. Он отсечет тебе голову, пока ты смотришь в пол.

Она наклонилась к его лицу, и Рон почувствовал, как по его позвоночнику стекает ледяной пот.

— Вы здесь играете в благородство. Гриффиндорцы. Рыцари света, — ее слова были пропитаны ядом. — Вы верите, что честный бой делает вас лучше. Слушай меня внимательно, оруженосец. Честный бой — это миф, придуманный мертвецами. Единственный честный бой — это тот, который ты проиграл.

Рон попытался возразить, его врожденное чувство правильности взбунтовалось:

— Но если мы будем бить исподтишка, мы станем такими же, как они! Мы станем злом!

Сильвана отстранилась, и в ее взгляде мелькнуло что-то пугающе глубокое. Трагическая истина, за которую она заплатила своей душой.

— И что с того? — тихо спросила она. — Ты хочешь сохранить свои руки чистыми или ты хочешь сохранить своих друзей живыми?

Рон замер. Этот вопрос ударил его под дых, выбивая весь воздух, всю иллюзию романтики.

— Если ты действительно любишь их, — продолжила Королева Банши, и ее голос впервые зазвучал почти торжественно, как приговор, — ты пожертвуешь ради них не только своей жизнью. Жизнь отдать легко. Ты пожертвуешь своей честью. Когда враг будет смотреть на твоего Избранного друга, готовясь к честной дуэли, ты ударишь его в спину. Ты ослепишь его. Ты используешь яд, грязь и подлость. Ты возьмешь грех убийцы на свою душу, чтобы душа твоего друга осталась нетронутой.

Она отвернулась, поправляя свой темный плащ.

— Быть героем — значит стоять в свете и собирать лавры. Быть щитом — значит стоять во тьме по колено в крови и делать ту работу, от которой герои падают в обморок. Выбирай, кто ты, Рональд Уизли. И прекрати просить у меня фокусы. И передай своим: перестаньте думать как герои — начните думать, как охотники.

Она растворилась в тенях коридора так же бесшумно, как и появилась.

Рон остался стоять один посреди пустого прохода. Чернильные кляксы на полу медленно впитывались в древний камень. Мальчик, который еще пять минут назад мечтал о славных подвигах, умер.

На его месте стоял юноша, который только что осознал, что настоящая любовь к ближнему — это готовность понести крест чужого греха. Он крепче сжал свою волшебную палочку. Теперь она казалась ему не волшебной палочкой из сказок, а оружием. Оружием для удара в спину во имя тех, кого он любил.

Пивза они услышали издалека — и это было первое, что было неправильно.

Полтергейст не вопил. Полтергейст шептал. Тихий, дребезжащий, лишённый обычного торжества шёпот сочился из-за доспехов у поворота, и от него волоски на затылке вставали дыбом сильнее, чем от любого крика.

Алая леди стоит в дожде…

Не войдёт и не уйдёт…

Поёт во тьму, поёт во тьму —

И тьма не идёт…

Она не играет! Она не играет!

Пивзу скучно! Пивзу страшно!..

Гарри и Джайна замерли. Рон, шедший следом, нервно сглотнул.

— Он… он боится, — прошептал Гарри. — Пивз. Который не боится ничего, кроме Барона и Филча. Он боится её.

— Ещё бы, — донёсся из тени холодный голос. Сильвана отделилась от стены, её горящие синим глаза были устремлены не на них, а в сторону ворот, сквозь камень и ночь. — Полтергейсты питаются вниманием и хаосом. Она не даёт ни того, ни другого. Она стоит. Она поёт. Она не играет. Для духа хаоса это хуже любой экзорсисции. Это… скука. А скука, мальчики, — страшнее смерти.

Она медленно повернула голову. В её взгляде не было насмешки — только выжженное дотла знание.

— Есть ещё одна, — произнесла она тихо. — Та, что знает цену крови лучше нас всех. Лучше меня. Лучше даже Алекстразы.

— Салли Вайтмейн, — сказала Джайна. Имя сорвалось с её губ само, поднявшись из общего сна о Стратхольме: девочка с деревянным мечом, косички в крови, дом, из которого она вышла одна. — Верховный Инквизитор Алого Ордена. Та, что жгла своих во имя Света, пока не сожгла себя.

— Она не лжёт, — отрезала Сильвана, и в этом простом утверждении было больше предупреждения, чем во всех её угрозах. — Никогда. Ни в большом, ни в малом. Лжеца можно поймать на лжи. Её — не на чем. Именно поэтому она опаснее любого Пожирателя: ей нельзя не верить. А верить ей — нельзя.

Она сделала шаг к окну, и её силуэт на мгновение слился с тенью.

— Если она стоит у ваших ворот и не входит, — добавила Королева Банши почти беззвучно, — значит, она либо бежит от того, что сделало её такой… либо ждёт того, что сделает её такой снова. И я очень надеюсь, дети, что первое. Потому что второе вы не переживёте.

***

Перед закатом, когда дождь превратился в холодную стену, они снова раскрыли Карту Мародеров. Чернильные линии дрожали в свете догорающего камина, как живые. Гарри водил кончиком палочки над пергаментом, и точки с именами расступались под его взглядом: «Аластор Грюм» неподвижно застыл в своём кабинете; «Северус Снейп» мерил шагами подземелья; «Полумна Лавгуд» бродила где-то у башни Когтеврана…

А потом он нашёл её.

У самых ворот, на границе, где чернильные контуры Хогвартса обрывались в пустоту пергамента, стояла точка. Одна. Она не двигалась. Не смещалась ни на линию за всё время, что они смотрели. Под ней, мелким, аккуратным почерком, было выведено имя:

Салли Вайтмейн.

— Она там с той ночи, как мы нашли круг, — прошептал Гарри. — Три дня. Карта не врёт, Джайна. Она стоит там третью ночь. Не ест. Не спит. Не входит.

Джайна не ответила сразу. Она смотрела на имя, и Узы донесли до Гарри не мысль, а образ: девочка с обломком деревянного меча посреди тел своей семьи; а потом — высокая фигура в алом, с митрой, и серые, как пепел Стратхольма, глаза, в которых не осталось ничего, кроме холодного пламени.

— И теперь она стоит у наших ворот. И не стучит.

— Почему? — вопрос вырвался у Гарри прежде, чем он успел его обдумать. — Она же… она же может. Я чувствовал её Свет. Он сильнее чар. Почему она просто не войдёт?

Джайна долго молчала. Потом она протянула руку и коснулась пергамента рядом с неподвижной точкой — осторожно, как касаются спящего зверя.

— Потому что она не стучит, Гарри, — сказала она. — В этом весь ужас и вся надежда. Лжец ломится. Фанатик ломится. Тот, кто пришёл сжигать — ломится. А она… она ждёт, когда её позовут. Потому что где-то под алым и пеплом ещё осталась та девочка, которая поняла: в дом не входят с огнём. В дом входят с приглашением.

***

Дождь начался на закате и к сумеркам превратился в холодную, монотонную стену. Гарри и Джайна шли к воротам под капюшонами. Джайна шла чуть впереди; за ними, неслышной тенью, скользила Сильвана — она не предложила пойти, она просто пошла, и никто не посмел её остановить.

У самых ворот, у того старого пограничного камня, где Карта показывала неподвижную точку, они остановились.

Она была там.

Алое одеяние, тяжёлое от воды, облепило высокую, стройную фигуру; золотая отделка не блестела — тлела тускло, как угли под пеплом. Она стояла на коленях в грязи, за границей чар, и не входила. Белые волосы липли к щекам, митра снята и лежит на коленях, как сложенное оружие. Вокруг её коленей, сквозь мокрый снег, пробивались бледные цветы — распускались, вяли, распускались вновь, в такт её дыханию.

Она не обернулась. Но её голос, тихий и чистый, пробился сквозь шум дождя:

— Я чувствую вас. Я чувствую твою тьму, мальчик с молнией. И твой лёд, дочь морей. И твою смерть, банши. — Пауза. Капля дождя скатилась с её подбородка. — Я не войду без приглашения.

Джайна сделала шаг вперёд.

— Назовись.

Фигура медленно поднялась с коленей, взяла митру под мышку, как берут свернутый флаг, и обернулась. Джайна заметила, как подвело её ногу, как пробежала мучительная судорога по щеке, но промолчала. И только в мыслях Гарри услышал:

Они сделали её инквизитором, пока она ещё была ребёнком. Поэтому она и не стучит: детей не впускают. И оттого, она сгорает, как свеча на сквозняке.

Лицо было молодым — лишь немногим старше их самих — но в нём не было юности: только выжженная пустыня и тень горькой, саркастической усмешки. Серые, как пепел, глаза встретились с глазами Джайны.

— Салли Вайтмейн, — сказала она. — Я была Верховным Инквизитором Алого Ордена. Я жгла во имя Света, пока Свет не стал моей единственной тьмой. Я не скрываю этого. Скрывать — значит лгать. А я не лгу.

Сильвана шагнула вперёд. Воздух между ними треснул от старой, вековой ненависти — Алое против Мёртвого, огонь против пепла. Но Вайтмейн не подняла посоха. Она лишь чуть склонила голову.

— Банши, — произнесла она тихо. — Я не пришла сжигать тебя. Я пришла… чтобы больше никогда не сжигать.

И в этот миг случилось то, что заставило Джайну и Сильвану одновременно напрячься. Когда Вайтмейн заговорила о Свете, её голос на одно сердцебиение удвоился — под чистым женским тембром прорезался второй, холодный, как склеп. Дождь у её ног зашипел, обращаясь паром; цветы вокруг коленей почернели и осыпались прахом. Глаза, серые, как пепел, на миг вспыхнули изнутри тлеющими углями.

А потом она моргнула — и всё исчезло. Дождь снова был дождём. Цветы снова цвели.

— Я знаю их гимны, — продолжала Вайтмейн, и в её голосе снова была только чистая, звенящая искренность. — Сумеречный Молот. Я слышала их шёпот во сне, задолго до того, как ваш мир позвал меня. Когда ваш шрам открылся, я держала разлом с нашей стороны. Я прошла следом — кто-то должен был продолжать удерживать его от распада. Я отличу их изнанку от вашей тьмы. Я чувствую шрам на дне вашего озера — он тянет. Я могу держать вашу границу, как держала её три ночи. — Она подняла серые глаза на Джайну, и в них не было ни мольбы, ни гордости — только усталое предложение сделки. — И я жрица. Я свидетельствую обеты. Когда вам понадобится тот, кто скрепит кровь клятвой, а не цепью… я буду рядом.

Тишина. Дождь. Цветы, цветущие и умирающие у её ног.

А потом из-за спины Гарри и Джайны, из темноты двора, раздался спокойный, усталый голос, от которого все — и живые, и мёртвая — невольно выпрямились:

— Хогвартс принимает вас, мисс Вайтмейн. Мне нужно было знать, можете ли вы переступить границу незваной. Теперь я знаю.

Дамблдор стоял у самых дверей замка, без зонта, и дождь стекал по его серебряной бороде. Он не спросил, кто она. Он знал.

Вайтмейн впервые за три ночи сделала шаг вперёд — и пересекла границу. В тот же миг чары Хогвартса не вспыхнули и не взвыли. Они… запели. Тихо, низко, как виолончель Алекстразы — будто замок узнал того, кто три ночи подпирал его дверь плечом. И лишь Джайна услышала в этом пении одну ноту. На полтона ниже остальных.

Она не стучала. Она ждала, когда её позовут.