Узумаки Наруто!

Конец

Примечание к части

В этой истории Курама называет Наруто «Кит», означающее малыш/комплект/ребенок лисы ( моя вольная интерпретация )

В тот момент, когда их техники столкнулись, каждый ощутил на себе весь прилив боли и чувств, которые невозможно было описать словами. Для Наруто — это скорбь по близким людям, для Саске — одиночество и презрение.

Переплетение их чувств наконец позволило им понять друг друга. То, к чему один стремился, а другой убегал. Они оба осознали судьбу каждого, но заплатили высокую цену. Чертовски смешно вышло, что два самых сильных из ныне живущих шиноби (исключим Какаши и Сакуру для должного драматизма) убили друг друга.

Заслуживают ли они судьбу лучше? Ками знал. С другой стороны, он мог им позволить жить, но готовы ли они начать всё сначала?

Он не знал, что делать…

Саске откашлялся кровью, поворачиваясь из стороны в сторону. Валяясь на разрушенных камнях, он взглянул на Наруто, который шипел от боли из-за потерянной руки.

Их взгляды пересеклись. Нет. Никто из них не выживет. Саске прикусил губу, он снова всё разрушил. Он погубил не только Наруто, но и весь свой мир. Мир, который он ненавидел.

Он выполнил свою цель, отомстил. Но почему. Почему он жалеет. Он чувствовал себя идиотом, которому была дарована великая сила. Идиот, который хотел реализовать свои личные амбиции и реализовал их. Из-за него пострадали сотни тысяч людей.

Только сейчас, в момент последнего вздоха он подумал о том, что бы было, если бы он тогда не ушёл к Орочимару? Стоило ли это всего?

Он не хотел думать, ему было больно. Из левого глаза полилась слеза.

— Наруто… прости меня.

После этих слов Учиха Саске скончался.

***

Наруто кряхтел, боль не унималась. В этот раз было всё по-другому. Чёрт возьми, ощущение что всё действительно по-другому. Даже внутри змеи Орочимару было не так плохо, как сейчас. Рука. Он с дрожью взглянул на неё. В целом, не так всё плохо. Но он не мог перестать думать о ней, словно вся его жизнь была этой конечностью, которая только что отпала и была разрублена на мелкие части их совместной техники.

Он не смог их спасти. Наруто себя ненавидел. Он так старался, чтобы всё вышло хорошо. Чтобы воцарил мир. Чтобы, чёрт возьми, они победили. Как же он себя проклинал. Он не смог спасти лучшего друга, не смог спасти свой народ, не смог спасти свой мир.

Что же он за человек. Семнадцать лет жизни как личности, как человека, как шиноби. Всё впустую.

Ему захотелось ударить кулаком. Правой рукой.

У него вырвался смешок.

Наверное, он устал. Он действительно устал. В целом, хорошо, что всё закончилось.

Ему хотелось прожить долгую и счастливую жизнь. Но спасибо Ками, это невозможно.

Он умирал.

Вздохнув, он лишь подумал о том, как жалко, что Курама в отключке. Из них вышла хорошая команда.

После этого Узумаки Наруто скончался.

***

Темнота.

Не та темнота, к которой привыкаешь, когда закрываешь глаза. Густая, плотная, абсолютная — словно тебя завернули в чёрную ткань и бросили на дно колодца. Ни звуков, ни ощущений, ни запахов. Ничего. Как будто мир выключили, а вместо него оставили пустоту — бескрайнюю, равнодушную и бесконечно тихую.

Наруто не знал, сколько это продолжалось. Секунду. Час. Год. Вечность. Время потеряло смысл, потому что он был мёртв, а мёртвым не нужны часы. Мёртвым вообще ничего не нужно — в этом, наверное, и заключается главная привилегия смерти. Можно наконец перестать стараться.

Где-то на краю сознания — если у мёртвых есть сознание — мелькнула мысль. Тусклая, вялая, похожая на последний уголёк в потухшем костре. Так вот как это. Смерть. Без тоннеля, без света в конце, без бабушки с онигири на том берегу. Ни Мудреца Шести Путей, ни чистого мира, ни встречи с отцом и матерью. Просто — ничего. Великое, абсолютное, окончательное ничего.

Обидно, если подумать. Столько натерпелся — и даже загробной жизни нормальной не дали.

И в этой пустоте — голос. Далёкий, еле различимый, словно кто-то кричит через толщу воды. Или через стену. Или через целый мир. Но знакомый — настолько знакомый, что Наруто узнал бы его из тысячи голосов, из миллиона, узнал бы мёртвым, глухим, безумным, каким угодно.

— Наруто.

Тихо. На грани слышимости.

— Наруто!

Громче. Настойчивее. С той особенной интонацией, которая означала — «я знаю, что ты меня слышишь, хватит притворяться».

— Давай, не делай вид, что не слышишь. Я знаю, что ты там. Поверь мне — я очень долго сидел у тебя в голове, чтобы отличить «без сознания» от «притворяется, что без сознания».

Боль пришла раньше всего остального. Она не подкралась — она ударила. Разом, со всех сторон, одновременно, как будто кто-то взял каждую кость в его теле, аккуратно сломал, а потом собрал обратно, но криво, и для верности прошёлся сверху кувалдой. Рёбра горели. Руки — он не чувствовал пальцев, только тупую, гудящую боль от плеч до запястий. Ноги — лучше, но ненамного. Спина — терпимо, если не дышать. Голова — единственное, что не болело, и за это Наруто был готов поставить Ками свечку.

Он попытался вдохнуть — и рёбра ответили такой вспышкой, что он чуть не провалился обратно в темноту.

— Кит! Дыши. Медленно. Не глубоко — просто дыши. Маленькими порциями. Давай, ты умеешь.

Наруто вдохнул. Осторожно, коротко, верхушкой лёгких. Выдохнул. Ещё раз. Ещё. Мир перестал вращаться. Боль осталась, но отступила от «невыносимой» к «мучительной» — а с мучительной Наруто был знаком. Мучительная была старым другом. Не самым приятным, но предсказуемым.

Он открыл глаза. Не сразу — веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Свет ударил по зрачкам, и он зажмурился. Подождал. Попробовал снова, осторожнее.

***

Первое, что он увидел — белый потолок с трещиной в правом углу. Трещина была тонкая, извилистая, похожая на молнию. Или на русло реки, если смотреть с высоты птичьего полёта. Или на разлом в чакра-канале — но об этом Наруто подумал позже.

Лампа дневного света — тусклая, казённая, с чуть заметным мерцанием, от которого хотелось отвернуться. Запах. Антисептик, застиранное бельё, остывшая еда, пластик. И ещё что-то — тот специфический больничный запах, который впитывается в стены и не выветривается никогда. Запах места, где людям плохо.

Больница.

— Ку... Курама?

Голос был чужим. Высоким, тонким, хриплым — голос ребёнка, который долго не говорил. Не его голос. Не тот голос, к которому он привык.

— Ну наконец-то. Я уже начал думать, что мне тут одному куковать до скончания веков.

— Мы... — он сглотнул. Горло было сухим, шершавым, как наждачная бумага. — Мы же умерли?

— Технически — да. Практически... ну, ты лежишь, дышишь, разговариваешь со мной, и всё у тебя болит. Для мертвеца — подозрительно много активности.

Наруто попытался усмехнуться, но вместо этого закашлялся. Кашель отозвался в рёбрах, рёбра — в позвоночнике, позвоночник — везде. Перед глазами поплыли цветные пятна.

— Я. Сказал. Не. Дёргайся. Ты вообще слушаешь, когда я говорю, или твои уши — это чисто декоративная функция?

Наруто переждал боль. Лежал неподвижно, дышал мелко и часто, как раненая собака, и ждал, пока мир перестанет плыть. Минута. Две. Потолок вернулся на место. Трещина в углу была всё такой же.

Потом — осторожно, по миллиметру, как сапёр на минном поле — попытался пошевелить пальцами.

Правая рука. Бинты, что-то твёрдое — шина, — и тупая боль от запястья до локтя. Но пальцы ответили. Слабо, с задержкой, неуверенно — но ответили. Пошевелились.

Левая рука. Тоже шина. Тоже бинты. Пальцы слушались хуже, но двигались.

Обе руки.

Наруто моргнул. Потом ещё раз. Потом уставился на свои забинтованные руки — обе, правую и левую — и несколько секунд просто смотрел.

— Курама.

— М?

— У меня обе руки.

— У меня тоже.

— Нет. Ты не понял.

Наруто говорил медленно, потому что каждое слово давалось с трудом, и потому что он сам не до конца верил в то, что говорит.

— Обе. Руки. Я потерял правую. В Долине. Расенган на Чидори — и всё. Я помню. Я смотрел на обрубок. Я чувствовал, как кровь... Она здесь. На месте. Обе.

Курама молчал. Секунду, две, три, четыре — для существа, которое жило тысячелетиями, это было ничто.

— ...Кит. Посмотри на себя. Внимательно.

Наруто опустил взгляд. Медленно, потому что шея тоже болела. Посмотрел на себя — и мир поехал в третий раз за последние пять минут.

Тело под больничным одеялом было маленьким. Не «похудевшим» и не «ослабшим» — маленьким. Детским. Тонкие руки, которые торчали из бинтов, были руками ребёнка. Узкие плечи, впалая грудная клетка, которая поднималась и опускалась слишком быстро, слишком мелко. Под одеялом угадывались ноги — короткие, худые. Тело, в котором не было ни одного шрама от войны, ни одной мозоли от Расенгана, ни одного следа от чакры Курамы.

Он помнил своё тело. Семнадцатилетнее, широкоплечее, жёсткое. Тело, которое держало на себе плащ мудреца. Тело, которое выдерживало Режим Кьюби. Тело, прошедшее Четвёртую мировую войну шиноби.

А это было тело ребёнка. Двенадцатилетнего. Может быть, даже младше — по комплекции и худобе.

Тишина. Долгая, звенящая тишина, в которой Наруто слышал только собственное сердце. Стук был быстрым, мелким, испуганным — детское сердце, которое билось в детской груди и понятия не имело, что за разум поселился в этой голове.

— Курама.

— Угу.

— Это не моё тело.

— На самом деле — твоё. Я чувствую — это ты. Та же душа, тот же чакра-отпечаток, хоть и едва различимый. Но... другая версия. Другое тело. Другая жизнь, которую это тело прожило. Я сам не до конца понимаю. Дай мне время — я разберусь. Или не разберусь. Но хотя бы попробую.

Наруто лежал и смотрел в потолок. Трещина в правом углу. Гудение лампы. За окном — а окно было, он видел краем глаза свет и зелень — щебетали птицы. Обычные птицы, в обычный день, в обычном мире.

Семнадцатилетний разум в двенадцатилетнем теле. Парень, который час назад — или вечность назад — стоял в Долине Завершения, который прошёл через войну, потерял друзей, сражался с богиней и почти вытащил лучшего друга из тьмы. Почти.

Лежит в больничной палате. В чужом теле. В бинтах. Не может поднять руку.

— Ладно. С этим разберёмся. Ты хоть чакру можешь дать? Подлечить немного? Рёбра хотя бы.

Тишина. Наруто знал Кураму. Знал его паузы, его вздохи, его молчание. Когда Курама молчал дольше трёх секунд — новости были плохие. Когда дольше пяти — совсем плохие. Сейчас прошло семь.

— Наруто. У меня нет чакры.

Тишина другого рода. Не курамовская — его собственная. Наруто лежал и пытался осмыслить эти четыре слова. У меня нет чакры. У Курамы. У девятихвостого демона-лиса, чья чакра была как океан, бездонный и горячий. У существа, которое могло снести гору одним взмахом хвоста. Нет чакры.

— В смысле?

— В прямом, Наруто. Я — сознание. Отпечаток. Фрагмент. Называй как хочешь — суть не меняется. Я здесь, я думаю, я говорю, я слышу твои идиотские мысли. Но чакры у меня — ноль. Абсолютный, полный, окончательный ноль.

— Но...

— Подожди, я не закончил. Моя чакра — она существует. Она есть. Я чувствую её — далеко, приглушённо, как эхо собственного голоса из-за стены. Где-то в этой деревне. Но не во мне. И не в тебе.

— В ком тогда?

— Не знаю. Пока не знаю. Я чувствую только направление и расстояние, и то — размыто. Как пытаться найти источник звука под водой.

За окном засмеялись дети. Звонко, безоглядно — так смеются, когда тебе десять лет, впереди лето, и самая большая проблема в жизни — это домашнее задание по метанию сюрикенов. Наруто слушал этот смех и думал, что в его мире дети так не смеялись. Не после войны.

— То есть я обычный человек, — сказал он. Не спросил. Констатировал. Как констатируют диагноз, который ожидал, но на который всё равно надеялся не получить.

— Кит, «обычный» — это ещё оптимистично. Ты — обычный человек со сломанными рёбрами, двумя руками в шинах и чакра-системой, которая... Как бы тебе объяснить.

— Попробуй.

— Представь реку. Широкую, сильную, с быстрым течением. Теперь представь, что кто-то перегородил русло камнями. Потом засыпал песком. Потом залил глиной. Потом — по высохшему дну прошёлся обвал, и сверху навалило ещё булыжников. Вот примерно так выглядят твои чакра-каналы. Не все — но достаточно, чтобы система работала процентов на двадцать от нормы. И это я ещё оптимист.

— Мило.

— Я старался.

— Но я жив.

— Жив.

— И ты здесь.

Курама не ответил сразу. Наруто ждал — терпеливо, спокойно, глядя в потолок с трещиной. Он не торопил. Были вещи, которые нельзя торопить.

Они прошли вместе через многое. Через ненависть — настоящую, жгучую, от которой плавился воздух в его внутреннем мире. Через недоверие, через ярость, через медленное, мучительное примирение. Через войну, где Курама впервые назвал его по имени, и это было важнее любой техники. Через битву с Кагуей. Через Долину Завершения. Через смерть.

И Курама был здесь. Без чакры. Без тела. Без силы. Просто — голос в голове. Ворчливый, ехидный, вечно недовольный голос, который был самым родным звуком во вселенной.

— Здесь, Наруто. Никуда не денусь.

Наруто закрыл глаза и улыбнулся. По-настоящему. Не улыбкой шиноби, не маской, не привычным оскалом «всё будет хорошо, даттебайо». Просто — улыбнулся. Потому что при всём дерьме, при всей боли, при всей невозможности происходящего — Курама был рядом. И это значило, что не всё потеряно. Что есть фундамент, от которого можно оттолкнуться.

— Ну и отлично. Значит, будем разбираться.

— Какой ты неприятный.

На слова лиса Узумаки лишь тихонько усмехнулся.

Примечание к части

Курама назавыет Наруто "Кит" неслучайно. Давайте считать, что автор перечитал много зарубежных фф с ломанным переводчиком и теперь воспринимает только Кит

Кит - ребенок лисы/малыш

Проверь себя!

— Можно хотя бы день полежать? Один день. Без планов, без стратегий, без этого твоего вечного «мы справимся, надо только постараться». Просто полежать. Помолчать. Посмотреть в потолок. Ты хорошо начал — продолжай.

— Полежать мы можем. Но пока лежим — я хочу понять масштаб. Что работает, что нет. Ты же сам сказал — каналы разбиты. Мне нужно знать, насколько.

— Наруто...

— Базовая диагностика. Прогоню чакру — самый минимум, микродозу — по основным каналам. Не технику, даже не упражнение. Просто почувствую, что открыто, а что забито. И всё. На этом — стоп.

— «На этом стоп» — это ровно то, что ты сказал перед тем, как первый раз попробовал Расенсюрикен. Помнишь, чем закончилось?

— Рука отнялась на трое суток.

— Рука отнялась на трое суток. И ты на следующий день пошёл пробовать снова. Так что прости, если я скептически отношусь к твоим обещаниям самоконтроля.

— Курама. У меня сейчас нечем сделать Расенсюрикен. У меня нечем сделать Расенган. У меня, подозреваю, нечем сделать даже нормальный Буншин. Я не собираюсь геройствовать. Мне просто нужно понять, на каком я уровне. С чем работать.

Пауза. Вздох — тяжёлый, протяжный, ворчливый, знакомый до последней ноты. Так вздыхает мать, отпуская ребёнка на первый велосипед, заранее зная, что коленки будут ободраны.

— Ладно. Правая ладонь. Микродоза. Чуть-чуть чакры — ровно столько, сколько нужно, чтобы почувствовать поток. И если будет больно — останавливаешься. Сразу. Без «ещё чуть-чуть», без «я почти», без «подожди секунду». Больно — стоп. Договорились?

— Договорились.

— Без геройства.

— Без геройства.

Наруто сосредоточился. И первое, что он почувствовал — пустоту.

Не страшную пустоту, не пугающую. Просто — отсутствие. В своём мире, в своём теле, он привык к постоянному гулу чакры. Она была всегда — как сердцебиение, как дыхание. Его собственная, огромная, непоседливая. И поверх — чакра Курамы, горячая, тяжёлая, бесконечная. Океан поверх озера. Он привык к этому ощущению силы, которая клубилась внутри и рвалась наружу, и научился её контролировать — ну, более или менее.

А здесь... здесь была лужа. Маленькая, мелкая, чуть тёплая. Чакра-резерв двенадцатилетнего мальчика, который, судя по всему, никогда не тренировал его правильно. Наруто потянулся к этой луже — и ощутил нечто вроде неловкости. Как если бы олимпийский пловец оказался в детском бассейне по щиколотку.

Он направил чакру в правую ладонь. Медленно. По капле. Буквально — по капле.

Поток пошёл. Не хлынул — пополз. Хромая, спотыкаясь, задевая стенки каналов, как пьяный в тёмном коридоре, который натыкается на каждый угол. Каналы были узкими, шершавыми, местами — сдавленными. Чакра продиралась через них с усилием, с трением, и Наруто чувствовал каждый миллиметр этого пути. Не больно — но неприятно. Как ходить в обуви на два размера меньше.

Тенкецу в ладони откликнулись. Слабо, с задержкой, неохотно — как старый механизм, который забыли смазать. Но — живые. Работающие.

— Правая рабочая. Процентов на двадцать, может двадцать пять. Каналы сужены, но проходимы. Тенкецу отзываются.

— Левая. Аккуратно.

Левая. Наруто повёл чакру от центра к левому плечу — нормально. К бицепсу — терпимо, хотя каналы здесь были хуже, уже, с ощутимыми «заусенцами». К локтю — и стена.

Глухая, мёртвая, непроницаемая. Поток упёрся и встал, как вода перед плотиной. Наруто осторожно надавил — чуть-чуть, самую малость.

Боль ударила мгновенно. Яркая, белая, ослепляющая — не из локтя, а отовсюду разом, от кончиков пальцев до позвоночника. Его скрутило так, что он прикусил губу до крови. Металлический привкус на языке. Перед глазами — белое, чистое белое, без трещины в углу, без лампы, без потолка.

— Хватит!

Наруто отпустил. Чакра схлынула обратно. Он лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как по подбородку стекает тёплое. Кровь. Прокусил губу.

Подождал. Тридцать секунд. Минуту. Потолок вернулся. Трещина в углу. Лампа.

— Левая забита, — сказал он хрипло. — От локтя и ниже — мёртвая зона. Не просто сужение — полная закупорка. Рубцовая ткань в каналах, скорее всего. Множественные микроразрывы, которые заживали неправильно и наслаивались друг на друга.

Он помолчал.

— Курама. Что этот мальчик с собой делал?

— Судя по тому, что я чувствую — годами прогонял чакру через неразвитую, неподготовленную систему. Без контроля, без техники, без надзора. Просто — вливал, сколько мог, и пытался что-то сделать. Каналы рвались. Их кое-как залечивали — не чинили, а именно залечивали, поверхностно, чтобы мальчик мог ходить. Он выходил из больницы и делал то же самое снова. И так — год за годом.

— И никто не остановил? Не научил правильно?

Курама промолчал. Этого было достаточно.

— Ноги, — сказал Наруто.

— Наруто. Ты только что чуть не потерял сознание.

— И не потерял. Ноги — и всё. На сегодня хватит, обещаю.

— Твои обещания имеют срок годности примерно три минуты.

— Курама.

— ...Давай. Осторожно.

Правая нога — похожа на правую руку. Каналы работали, но со скрипом. Процентов двадцать пять, может тридцать. Левая — лучше, чем рука, но тоже с проблемами. Основное русло функционировало, боковые ответвления — молчали. Корпус — центральный канал — был вялым, медленным, но живым. Как река зимой, подо льдом, которая ещё течёт, но уже забыла, каково это — нестись по камням.

Наруто выдохнул. Закрыл глаза. Позволил чакре успокоиться, растечься обратно, улечься.

— Итого. Резерв — мизерный. На уровне плохого студента Академии, может, хуже. Правая сторона тела — двадцать-тридцать процентов. Левая рука — почти ноль, от локтя глухая стена. Левая нога — лучше, но тоже с проблемами. Центральный канал — рабочий, но медленный. Контроля нет, потому что нечем контролировать.

— Поздравляю, Кит. Ты официально слабее любого выпускника Академии. Возможно, слабее некоторых первогодок. Возможно, слабее гражданских.

— Зато я знаю, как победить Кагую. Осталась мелочь — научиться делать Буншин.

— Ненавижу твой юмор.

— Ты его обожаешь, Курама. Ты просто стесняешься это признать.

— Я обожаю, когда ты затыкаешься и отдыхаешь. Это случается настолько редко, что я уже начал считать это за праздник.

— Записал. Буду молчать по праздникам. Специально для тебя.

— Не верю ни на секунду.

В коридоре послышались шаги. Наруто замер — и это была не реакция двенадцатилетнего мальчика, не испуг и не любопытство. Это был инстинкт. Оценка. Шаги уверенные, быстрые, ровные. Женские — каблук короткий, подошва мягкая. Не шиноби. Гражданская. Медсестра.

Дверь открылась. Вошла женщина средних лет — не молодая, не старая, с лицом человека, который видел слишком много больничных палат, чтобы переживать из-за ещё одной. Она посмотрела на Наруто. Без тепла, без жалости, без раздражения — с ровным, отработанным, привычным равнодушием. Так смотрят на кресло в приёмной. На фонарный столб. На что-то, что занимает место и требует минимального обслуживания.

— Очнулся. Хорошо. Лежи, не двигайся. Опять тебя собираем по частям.

Опять.

Это слово повисло в воздухе, как запах антисептика — незаметное, будничное, привычное. Для неё — рутина. Для Наруто — информация. Значит, этот мальчик попадал сюда не впервые. Может, не во второй раз. Может, не в пятый.

Медсестра проверила капельницу. Поправила одеяло — машинально, без заботы, как поправляют скатерть на столе. Записала что-то в карту. Вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком.

— Курама.

— М?

— Она сказала «опять».

— Слышал.

— Сколько раз этот мальчик здесь лежал?

— Судя по тому, как выглядят его каналы — достаточно, чтобы медсестра перестала удивляться.

— Он пытался. Снова и снова. С этими каналами, без учителя, без подсказки. Ломался — залечивался — шёл снова. И никто ему не помог.

— К чему ты?

— Он не сдавался, Курама. Это тело — оно слабое, да. Каналы — дрянь. Но тот, кто в нём жил до меня... Он не сдавался.

— Упрямый.

— Знакомое качество, да?

— Чересчур знакомое, Кит. Чересчур.

Наруто усмехнулся. Осторожно — чтобы рёбра не напомнили о себе.

День тянулся медленно. Свет за окном менялся — утренний, яркий, бьющий по глазам, сменился мягким дневным, потом — рыжим предвечерним. Наруто лежал, слушал больницу и думал.

Не о жалости к себе. Этим он перестал заниматься давно — ещё в своём мире, ещё когда сидел на качелях у Академии и смотрел, как другие дети уходят домой с родителями, которые их любили. Жалость к себе — роскошь, которую он не мог себе позволить тогда и не собирался позволять сейчас.

Он думал о плане. О том, что есть и чего нет. Каналы — дрянь, но правая сторона работает. Значит, можно начать с неё. Микродозы чакры, каждый день. Не форсировать — разрабатывать. Как физиотерапевт разрабатывает сустав после перелома: мягко, настойчиво, методично.

Он знал, как тренироваться. Пусть его никто толком не учил — он всему учился сам, на ходу, через боль и ошибки. Расенган за неделю. Режим мудреца за... ну, побольше. Режим Кьюби — через войну.

Разница в том, что тогда у него были резервы джинчурики, регенерация, теневые клоны для ускоренного обучения, и тело, которое прощало ошибки. А теперь — ничего этого нет. Обычное тело, обычные резервы, обычный лимит на ошибки, который, судя по каналам, уже давно исчерпан.

— Курама.

— М?

— Когда я учил Расенган — у меня ушла неделя.

— С моей чакрой и Джирайей, который тебя направлял. Да.

— Без всего этого — сколько?

— Джирайя потратил месяц. Минато — около трёх лет. И они оба были гении.

— А я не гений.

— Ты — нечто другое. Не хуже, не лучше — другое. Ты берёшь не талантом, а тем, что не останавливаешься, когда любой нормальный человек давно сдался бы. Но, Наруто... Расенган — это даже не ближайшие месяцы. Тебе сначала нужно восстановить каналы до уровня, когда простой Буншин не будет отправлять тебя в обморок. Это как мечтать о вершине горы, сидя в яме.

Наруто помолчал. За окном птица села на карниз — он видел только тень на стене, маленькую и подвижную.

— Мне и спешить некуда. Мне двенадцать. У меня всё впереди. Как иронично.

— Зачем мы здесь, Наруто?

Курама спросил тихо, без обычной иронии. Серьёзно. По-настоящему.

— Не знаю, — ответил Наруто. — Но собираюсь выяснить.

Вечер. Принесли ужин — рис, бульон, овощи на пару. Всё безвкусное, тёплое, больничное. Наруто ел медленно, левой рукой, потому что правая болела, а левая хоть и слушалась хуже, зато не отзывалась болью при каждом движении.

Никто не пришёл.

Он не ждал. Он не знал, кого ждать, — он ещё ничего не знал об этом мире, об этой жизни, об этом мальчике, в чьём теле оказался. Но где-то внутри — в той части, которая была не шиноби, не воином, а просто Наруто, просто мальчиком — что-то сжалось. Палата была пустой. Тумбочка — без цветов, без открыток. Ни одного стула, придвинутого к кровати — того, на который садятся, когда приходят навестить.

— Кит.

— Не надо, Курама. Я в порядке.

— Ты скрипишь зубами.

— Это от бульона. Он чудовищный.

— Наруто.

— Серьёзно. Я в порядке. Мне не привыкать, помнишь? Я семнадцать лет прожил один. Одна пустая палата ничего не изменит.

Курама промолчал. Не потому что не знал, что сказать, — наоборот: иногда лучшее, что можно сделать для человека, — это просто быть рядом. Без слов. Без советов. Просто — быть.

Ночь опустилась на Коноху. Палата погрузилась в темноту — не абсолютную, а обычную, ночную. Полоска света из-под двери. Лунный блик на потолке. Далёкие звуки: шаги в коридоре, тихий разговор медсестёр, скрип каталки где-то этажом ниже.

И — ещё что-то.

Наруто почувствовал это не чакрой — чакра-сенсорика в этом теле была нулевой. Он почувствовал это чем-то другим. Инстинктом. Опытом. Тем шестым чувством, которое появляется, когда достаточно долго живёшь в мире, где тебя хотят убить: ощущение чужого взгляда. Тяжёлое, почти физическое ощущение, что кто-то смотрит.

— Курама, — произнёс он одними губами, почти беззвучно.

— Тоже заметил.

— За окном. Кто-то есть.

— Уже давно. С самого утра, может — раньше. Маскировка чакры почти идеальная. Я бы не засёк, если бы не сидел у тебя в голове и не смотрел на мир через твои ощущения. Обычный сенсор — не обнаружил бы.

— Кто?

— Не знаю. Уровень маскировки — очень высокий. Оперативник. АНБУ, скорее всего. Или кто-то сопоставимого уровня.

— Охраняют или сторожат?

— Хороший вопрос, Кит. Очень хороший вопрос.

Наруто не повернул головы к окну. Не напрягся. Не изменил дыхание. Пять лет жизни шиноби — нет, вся его жизнь, с самого детства, когда он учился прятать слёзы и улыбаться, когда хотелось кричать — научили его главному: не показывай. Не показывай, что заметил. Не показывай, что знаешь. Не показывай ничего, пока не будешь готов. Улыбайся. Будь дурачком. Пусть недооценивают.

Он лежал, глядя в потолок, и в его голове крутились шестерёнки. Кто? Зачем? Почему за двенадцатилетним мальчиком, которого считают бесталанным неудачником, следит АНБУ? Или это связано не с мальчиком, а с чем-то другим?

Слишком мало данных. Слишком много вопросов. И он лежит в гипсе и бинтах, в чужом теле, в чужом мире, без чакры, без информации, без единого союзника, кроме голоса в голове.

— Ладно, — сказал он тихо, одними губами. — Ладно. Значит, план такой. Лежим. Лечимся. Собираем информацию. Не привлекаем внимания. Когда тело позволит — начинаем восстановление каналов. Тихо, аккуратно, методично.

— Без геройства?

— Без геройства.

— Узумаки Наруто, без геройства. Я бы заплакал, если бы мог.

— Курама. Я семнадцатилетний шиноби в теле двенадцатилетнего ребёнка, без чакры, без силы, в мире, о котором не знаю ничего. За окном АНБУ, в коридоре медсестра, которая смотрит на меня как на пустое место, и ни одна живая душа не зашла узнать, жив ли я. Геройство мне сейчас не по карману.

— Это было на удивление зрело. Ты заболел?

— Не привыкай.

— И не собирался.

Тишина. Мягкая, ночная, почти уютная. Луна сдвинулась — блик на потолке переполз левее. Где-то далеко лаяла собака.

— Курама.

— М?

— Спасибо, что ты здесь.

Пауза. Короткая.

— Спокойной ночи, Кит.

— Спокойной ночи, Курама.

Наруто закрыл глаза. Тело болело. Мир был чужим. Всё было неизвестно и непонятно.

Но Курама был рядом. И у них был план — пусть дерьмовый, пусть на коленке, пусть из одного пункта «разобраться». Но план.

Остальное — завтра.

Тень за окном не сдвинулась. АНБУ стоял. Наблюдал. И в своей тонкой, аккуратной записной книжке, невидимой в темноте, поставил короткую отметку: «Субъект проснулся. Поведение — нетипичное. Рекомендую продолжить наблюдение».

А Наруто спал.

Впервые за очень, очень долгое время — спокойно.

Примечание к части

Новая глава уже на бусти!

Белый Потолок

Второй день начался с боли. Впрочем, первый тоже начался с боли, так что Наруто решил считать это традицией.

Рёбра ныли глухо, привычно — как старый знакомый, который пришёл и не собирается уходить. Руки в шинах гудели, но уже терпимо. Пальцы слушались лучше, чем вчера — или ему казалось. Он пошевелил ими, проверяя: правая — сгибаются, разгибаются, больно, но работают. Левая — хуже, пальцы двигались как через вату, неохотно и с задержкой.

— Доброе утро, Курама.

— Ничего доброго. Ты храпел.

— Я не храплю.

— Ты храпел. В двенадцатилетнем теле, с перебитым носом, ты храпишь как бурильная установка. Я слушал это четыре часа. Четыре. Часа.

— Ты же можешь отключиться. Заснуть.

— Могу. Но кто тогда будет следить, чтобы ты не перестал дышать во сне? У тебя рёбра в трещинах, Наруто. Одно неудачное движение — и осколок в лёгкое.

Наруто замолчал. Курама сказал это ворчливо, буднично, но за ворчливостью стояло то, что лис никогда не произнёс бы вслух: он не спал, потому что волновался. Четыре часа слушал дыхание двенадцатилетнего мальчика, считал вдохи и выдохи, и был готов разбудить при первом сбое.

— Спасибо, — сказал Наруто тихо.

— За что?

— Ни за что.

— Вот и отлично. Не за что благодарить — нечего и говорить. Давай к делу.

Наруто улыбнулся. К делу — так к делу.

Он лежал неподвижно и слушал. Не просто слушал — слушал так, как учился на войне: фильтруя звуки, разделяя на слои, вытаскивая полезное из шума.

Больница просыпалась. Первый слой — механический: гудение ламп, далёкий лязг каталки, шум воды в трубах. Второй — человеческий: шаги в коридоре, голоса медсестёр на посту, звяканье подносов. Третий — информационный.

Вот этот слой Наруто интересовал больше всего.

Пост медсестёр был через две двери от его палаты. Звукоизоляция в больнице Конохи оставляла желать лучшего — стены тонкие, двери деревянные, и если лежать тихо и не дышать слишком громко, можно было разобрать каждое третье слово. Иногда — каждое второе.

Наруто лежал и разбирал.

Утренняя смена — две медсестры. Одна, постарше, — та самая, которая вчера сказала «опять». Голос низкий, усталый. Вторая — помоложе, бодрее. Их разговор начался с обсуждения графика, перешёл на пациентов, а потом — на деревенские новости.

— ...совещание в башне, Хокаге-сама опять задержится до ночи...

Наруто мысленно поставил галочку. Хокаге Минато-сама. В его мире папка был мёртвым героем. Здесь — действующий лидер.

Значит нападения Обито не было. Почему?

— ...а Микото-сан вчера приходила с младшим, он ногу подвернул на тренировке. Ничего серьёзного, но она так переполошилась, как будто ему руку оторвали...

Микото. Учиха Микото. Мать Саске. Живая, здоровая, переживающая из-за подвёрнутой ноги. В его мире она лежала в луже крови на полу собственного дома. Наруто сглотнул и заставил себя слушать дальше.

— ...ну, Учиха, они все такие. Фугаку-сан тоже — с виду камень, а как дело касается детей...

Фугаку. Тоже жив. Глава клана. Глава полиции. Наруто поймал себя на мысли, что в его мире он так и не узнал, каким отцом был Фугаку. Только — каким трупом.

— Кит. Ты опять скрипишь зубами.

— Я слушаю.

— Ты слушаешь и скрипишь зубами. Одновременно. Многозадачность.

Следующий обрывок — минут через десять, когда медсёстры вернулись к рабочим темам.

— ...в двенадцатой снова Намикадзе. Третий раз за полгода.

— Который?

— Младший. Ну, то есть... тот, который не девочка.

Молчание. Потом — вздох.

— Опять каналы?

— Угу. Плюс переломы. Обе руки и рёбра. Нашли его на тренировочном поле без сознания. Видимо, пытался что-то сделать и перегрузил систему.

— Бедный мальчик. Ему бы перестать пытаться...

— А что ему делать? Он же Намикадзе. Сын Хокаге. Все ждут, что он будет как сестра — а он... ну... не как сестра.

— Кушина-сама знает?

— Я ей сообщила. Она сказала, что зайдёт.

— Когда?

Тишина. Выразительная.

— Ну, она занятая женщина. Мито-чан, тренировки, то-сё...

Наруто закрыл глаза. Вдохнул — осторожно, неглубоко. Выдохнул.

— Наруто.

— Я в порядке.

— Ты каждый раз так говоришь. И каждый раз это неправда.

— А каждый раз я всё равно продолжаю. Так что какая разница?

Курама промолчал. Наруто мысленно рассортировал услышанное.

Третий раз за полгода. Значит, этот мальчик попадал сюда регулярно. Каждые два месяца — переломы, разрывы каналов, больничная палата. И каждый раз — выходил и пробовал снова. С разрушенными каналами, без учителя, без наставника. Один.

Сестра. Значит — сестра-близнец, судя по «младший, который не девочка». Талантливая. Все ждут, что он будет как она. Он — не как она.

Кушина — занятая. Тренирует дочь. Обещала зайти. Так и не зашла.

Наруто систематизировал. В голове — как на доске: факты слева, гипотезы справа, пустые места — вопросами.

— Курама. Давай соберём, что знаем.

— Давай. Мне всё равно нечего делать, кроме как слушать, как ты думаешь вслух.

— Папа — Хокаге. Жив. Значит, либо Кьюби не нападал, либо нападение обошлось без его смерти.

— Логично. Шики Фуджин не использовался — иначе его бы не было.

— Мама — жива. Ты сказал, что чувствуешь свою чакру в деревне — скорее всего, в ней. Она по-прежнему контейнер.

— Похоже на то. Направление совпадает — чакра ближе к жилым кварталам, не к окраинам. И ощущение..., если так можно сказать, знакомое. Давнее.

— Клан Учиха — цел. Микото жива, Фугаку жив, полиция работает. Итачи...

— Что Итачи?

— Не знаю пока. В моём мире резня случилась, когда мне было семь. Здесь мне двенадцать и Учиха целы. Значит, либо конфликт был решён, либо его не было вовсе.

— Или он ещё впереди.

Наруто помолчал. Этот вариант он тоже рассматривал. И надеялся, что ошибается.

— Нападение Кьюби. Ключевой момент. Если не было нападения — значит, Обито не сорвал печать с мамы. Значит, Обито либо мёртв, либо не стал злодеем, либо не успел.

— Или Мадара не дотянулся до него.

— Или Мадара не дотянулся. Что открывает огромное количество вопросов, на которые у нас нет ответов. Пока.

— Пока — ключевое слово. Кит, мы в больнице. Ты в бинтах. Может, не будем строить геополитические теории, а сначала научимся вставать без посторонней помощи?

— Одно другому не мешает. Я лежу — и думаю. Многозадачность, как ты сказал.

— Я начинаю жалеть, что научил тебя этому слову.

Дверь открылась. Наруто мгновенно переключился — лицо расслабилось, глаза стали мягче, чуть растерянными. Двенадцатилетний мальчик, которому больно и одиноко. Маска легла привычно. Он носил маски всю жизнь — сначала маску весёлого дурачка, потом маску уверенного шиноби. Эта — новая. Маска тихого, забитого ребёнка. Она подходила к этому телу, как влитая.

Врач. Мужчина лет сорока, с аккуратной бородой и усталыми глазами. Халат белый, планшет в руке. Посмотрел на Наруто — и Наруто мгновенно считал выражение: профессиональное сочувствие с примесью лёгкого раздражения. Не злой человек. Просто человек, который видел этого мальчика слишком часто.

— Намикадзе-кун. Как самочувствие?

— Лучше, доктор. Спасибо.

Голос — тихий, неуверенный. Наруто специально добавил лёгкую дрожь. Не переиграл — именно столько, сколько ожидают от двенадцатилетнего с переломами.

Врач кивнул. Проверил шины — осторожно, но без лишней мягкости. Записал что-то в карту. Наруто скосил глаза — почерк мелкий, неразборчивый, медицинский. Но одно слово он прочитал: «тенкецу». И рядом — число. Нет, два числа через дробь. Показатели? Параметры каналов?

— Не пялься. Он заметит.

Наруто отвёл взгляд. Врач ничего не заметил. Или сделал вид.

— Сенсей... — начал Наруто. Голос робкий, с паузой. — А что... что со мной случилось? Я не очень помню.

Наивный вопрос. Детский. Врач ответит на автомате, не задумываясь.

— Тебя нашли на тренировочном поле номер семь, — сказал врач, не отрываясь от карты. — Без сознания, с множественными переломами и обширным повреждением чакра-сети. Видимо, ты пытался выполнить технику, которая... — он запнулся, подбирая слова, — ...превышала твой текущий уровень.

Тренировочное поле номер семь. Наруто отметил — то самое поле, где в его мире Какаши проводил тест с колокольчиками.

— А какую технику? — спросил Наруто, чуть наклонив голову. Детское любопытство. Ничего подозрительного.

Врач посмотрел на него. Секунду помолчал.

— Намикадзе-кун, я не знаю, какую технику ты пытался выполнить. Но судя по характеру повреждений, ты пытался прогнать через каналы объём чакры, который... Послушай. Я говорил это твоей маме, и скажу тебе. Твоя чакра-система — она не рассчитана на стандартные нагрузки. Это не приговор, есть много прекрасных профессий, которые не требуют...

— Я понимаю. Спасибо.

Наруто улыбнулся. Кротко, вежливо, с тенью благодарности. Врач кивнул — с облегчением, что не пришлось договаривать. «Гражданская профессия». «Не рождён быть шиноби». Он наверняка говорил это уже не раз. И мальчик, который жил в этом теле до Наруто, наверняка каждый раз слышал.

Врач вышел.

— «Не рассчитана на стандартные нагрузки», — процитировал Курама. — Вежливый способ сказать «ты безнадёжен».

— Он не плохой человек, — сказал Наруто. — Просто не верит, что что-то изменится. Он видел эту картину сто раз. Мальчик приходит, мальчик ломается, мальчик лечится, мальчик приходит снова. Зачем верить?

— Тебя это не бесит?

— Бесит. Но бесить и показывать, что бесит — разные вещи.

Курама замолчал.

— Когда ты успел стать таким... расчётливым?

— Когда понял, что кулаки не решают всех проблем. Примерно после третьей попытки вернуть Саске.

Курама хмыкнул, но не стал комментировать.

Наруто подождал, пока шаги врача затихнут в коридоре, и вернулся к работе. В голове — доска. Факты, гипотезы, вопросы.

Новый факт: его каналы — не просто повреждены. Они изначально «не рассчитаны на стандартные нагрузки». Значит, это не травма от одного неудачного дня. Это — врождённое. Или приобретённое за годы самоповреждения. Или и то, и другое.

— Курама. Вопрос. В нашем мире у меня были огромные резервы чакры. Узумаки-наследие плюс ты. Здесь тебя нет. Но Узумаки-наследие...

— Должно быть. Если Кушина — его мать, а Кушина — Узумаки, то генетика никуда не делась. Большие резервы, плотная чакра, живучесть. Это наследственное.

— Тогда почему каналы — дрянь?

— Хороший вопрос. Большие резервы при неразвитых каналах — это как откормленный тяжеловоз, которого запрягли в узкую калитку. Силы — завались, но протиснуться некуда. Лошадь упирается, калитка трещит, а воз так и стоит на месте. Если бы его с детства правильно тренировали — каналы расширились бы, адаптировались. Но его не тренировали. А он пытался сам, без техники, без контроля. Резервы давили, каналы рвались, залечивались неправильно, рубцевались. И так по кругу.

— То есть у него — у меня — потенциально большой резерв. Который он не мог использовать, потому что система доставки разрушена.

— Именно. Представь озеро за дамбой. Воды много — но через дамбу просачивается капля. Если разобрать дамбу аккуратно, по камню — вода пойдёт. Если взорвать — затопит всё к чертям.

— Значит, восстановление каналов — не просто «вернуть к норме». Это — раскопать то, что было засыпано.

— Теоретически — да. Практически — это займёт время. Много времени.

— Сколько?

— Без клонов, без моей чакры, без ирьёнина, который знает, что делает? Месяцы. Может — год. Может — больше.

Наруто уставился в потолок. Трещина. Молния. Или река. Год. Он мог бы начать злиться — но злость тратит энергию, а энергии у него сейчас кот наплакал. Вместо злости — план. Злость потом, когда будет кому её показать.

— Ладно. Значит — год. Значит, начинаем сейчас. По капле, по миллиметру. Каждый день.

— Ты же только что обещал врачу, что не будешь...

— Я обещал врачу, что понимаю. Я не обещал, что послушаюсь. Это разные вещи.

— Анбу из тебя бы вышел отличный. Такой же хитрый и с таким же избирательным слухом. Ты прям подрос, Наруто

Наруто мило усмехнулся.

— Не смущай меня, пушистик.

Часы тянулись. Наруто лежал, слушал и собирал. Каждый обрывок разговора, каждое имя, каждая деталь — всё шло в копилку.

После обеда — обход. Другой врач, помоложе, с нашивкой медицинского корпуса. Проверил рёбра, поменял повязку на левой руке, хмыкнул при виде результатов анализа чакра-системы. Наруто воспользовался моментом.

— Простите, а можно мне книги? Скучно лежать... — он опустил глаза, голос — просительный, но не жалобный. — Может, из библиотеки Академии?

Молодой врач посмотрел на него с лёгким удивлением — видимо, раньше этот Наруто не просил книг. Но кивнул.

— Я скажу медсестре, чтобы принесли что-нибудь. Что хочешь?

— Историю Конохи. Нам задавали, а я... ну... не успел прочитать.

Ложь, вплетённая в правду. Учебник истории — самый невинный, самый безобидный запрос, какой может сделать двенадцатилетний ученик Академии. И самый полезный для человека, который пытается понять, в каком мире оказался.

Врач ушёл. Через час медсестра — та самая, «опять» — принесла три книги. Учебник истории Конохи, базовый курс теории чакры и — неожиданно — сборник народных сказок Страны Огня. Положила на тумбочку без комментариев. Наруто поблагодарил. Она кивнула и вышла.

Зачем сборник народных сказок?

Наруто потянулся к учебнику. Больно — шина на правой руке мешала, пальцы слушались плохо. Но он дотянулся. Открыл. И начал читать.

Первая глава: «Основание Конохагакуре». Хаширама Сенджу и Мадара Учиха. Союз двух кланов. Наруто пробежал глазами — знакомо, почти один в один с его миром. Мадара ушёл, Хаширама стал Первым Хокаге. Долина Завершения. Всё то же.

Второй Хокаге. Тобирама. Тоже — без расхождений.

Третий. Хирузен Сарутоби. Тут — первое отличие. В его мире Третий Хокаге вернулся на пост после смерти Минато. Здесь — Минато жив, и Хирузен ушёл на пенсию. Мирно, спокойно, по возрасту. Наруто перечитал абзац дважды. Сарутоби жив. Старый дед жив.

И, видимо, понятия не имеет, кто такой Наруто.

— Курама.

— М?

— Третий жив. На пенсии.

— Я безумно счастлив.

— Вот, сварливый!

Четвёртый Хокаге. Намикадзе Минато. Параграф короткий — скорее всего, потому что он действующий лидер и учебники не пишут длинных глав о живых правителях. Но ключевая фраза есть: «Был избран Четвёртым Хокаге после отставки Хирузена Сарутоби в знак признания его выдающихся заслуг перед деревней».

Без упоминания Кьюби. Без «ценой своей жизни». Без «величайшей жертвы». Просто — «выдающиеся заслуги». Наверное, про войну с Ивой.

Наруто листал дальше. Искал конкретное. Кьюби. Нападение. Десятое октября. Искал — и не находил.

Ничего.

Ни одного упоминания атаки Кьюби на Коноху.

Он перечитал главу про Четвёртого трижды. Пролистал хронологию. Заглянул в приложение. Ноль. Пустота. Как будто этого события не было вообще.

— Курама. Нападения не было.

— Похоже на то.

— Совсем не было. Не «обошлись без жертв» — именно не было. В этом мире Кьюби не атаковал Коноху.

— Что означает — Обито не сорвал печать с Кушины. Что означает — либо Обито мёртв, либо события на мосту Каннаби пошли иначе, либо Мадара не успел его завербовать.

Наруто закрыл учебник. Положил на грудь и подумал.

Мир без нападения Кьюби — это мир, в котором не погибли сотни людей. Мир, в котором папа и мама живы. Деревня не пережила катастрофу, не восстанавливалась из руин. Мир мягче, спокойнее и богаче.

И — мир, в котором Наруто Намикадзе не стал джинчурики. Не получил силу Курамы. Не стал изгоем. Не стал тем, кем стал.

Вместо этого он стал... никем. Тихим мальчиком со сломанными каналами. Тенью блестящей сестры. Невидимкой в собственной семье.

Забавно, подумал Наруто. В одном мире его ненавидели за то, что в нём был демон. В другом — игнорировали за то, что демона в нём не было. Проигрыш в обоих случаях.

— Ты улыбаешься, — заметил Курама. — Это плохой знак. Ты улыбаешься, когда тебе хреново.

— Я улыбаюсь, когда вижу иронию. Разве не смешно?

— Ни капли.

— Ну, у тебя всегда было плохо с чувством юмора.

— У меня отличное чувство юмора. Просто твои шутки — не смешные.

Наруто открыл учебник теории чакры. Другой подход — другие данные. Его интересовала не теория (он знал о чакре больше, чем авторы этого учебника), а терминология. Как здесь классифицируют повреждения чакра-системы. Какие методы лечения существуют. Что считается нормой, а что — патологией.

Глава девятая: «Нарушения чакра-системы». Наруто читал медленно, внимательно, запоминая. Классификация — четыре степени. Первая — микроповреждения, лечатся отдыхом. Вторая — частичная закупорка каналов, требует ирьёнина. Третья — множественные разрывы с рубцеванием, прогноз осторожный. Четвёртая — полное разрушение участка чакра-сети, необратимое.

Наруто прикинул. Его правая сторона — вторая степень, может быть, на грани с третьей. Левая рука — твёрдая третья, ближе к четвёртой. Левая нога — вторая-третья. Корпус — первая-вторая.

— Курама. Третья степень — «прогноз осторожный». Четвёртая — «необратимое». Левая рука...

— Не четвёртая. Я чувствую — каналы там есть. Забиты, зарубцованы, полумёртвые — но есть. Если бы была четвёртая, я бы не чувствовал ничего. Там — тишина. А в твоей левой руке — не тишина. Там... шёпот. Слабый, но есть.

— Значит, можно восстановить.

— Можно. Теоретически. Практически — это как разбирать плотину по камню, стоя по колено в грязи, вслепую, одной рукой. Но — можно.

— Тогда разберём.

— Ты потрясающе самонадеян, Кит. Это я говорю как существо, которое прожило больше тысячи лет и видело много самонадеянных людей.

Вечер. Свет за окном стал рыжим. Наруто прочитал учебник истории до половины, учебник чакры — до главы о тенкецу, и сборник сказок — ни одной страницы. Сказки могли подождать.

Он лежал и строил в голове карту мира. Не географическую — стратегическую.

Нужно было проверить гипотезы:

Обито мёртв или не стал злодеем. Мадара — неизвестно. Орочимару — неизвестно. Акацуки — неизвестно.

Вопросы: кто АНБУ за окном? Почему следит? Кто в этом мире представляет угрозу? Какая расстановка сил между деревнями? Что с Джирайей? Что с Цунаде?

Слишком много неизвестных. И он лежит в палате, привязанный к кровати шинами и гипсом. Единственные его инструменты — уши, глаза и голова. И Курама.

— Курама.

— Что опять?

— Нам нужно больше информации. Я не могу строить план, не зная, в каком мире живу. История — это фундамент, но мне нужна текущая картина. Политика, баланс сил, кто с кем дружит, кто с кем воюет.

— И ты собираешься получить это, лёжа в больнице с переломами?

— Именно. Люди разговаривают. Медсёстры, врачи, пациенты. Они не следят за языком рядом с двенадцатилетним мальчиком. Они не думают, что он слушает. А я — слушаю.

— ...Ты пугаешь меня, Кит. Ты пугаешь меня больше, чем когда бросался на Мадару с голыми руками. Тогда ты хотя бы был предсказуем.

— Это комплимент?

— Это констатация. Просто... будь осторожен. Не с каналами — с людьми. Ты сейчас в теле мальчика, которого все считают безобидным дурачком. Это — преимущество. Не теряй его.

— Курама. Меня считали безобидным дурачком семнадцать лет. Я в этом профессионал.

— Справедливо.

Ночь.

Палата погрузилась в темноту. Полоска света из-под двери. Лунный блик на потолке — тонкий, серебристый, медленно ползущий по трещине в углу.

Наруто ждал. Ждал, пока коридор затихнет, пока шаги медсестёр станут реже, пока больница уснёт. Час. Полтора. Два.

В половине первого ночи — тишина. Глубокая, больничная, нарушаемая только далёким гулом генератора и чьим-то кашлем двумя палатами левее.

— Курама. Давай.

— Уверен?

— Уверен.

— Правая рука. Микродоза. Медленно. Как вчера, но ещё медленнее. Мы не лечим — мы разрабатываем. Как тропинку в лесу. По одному шагу.

Наруто закрыл глаза и потянулся к чакре. Лужица — маленькая, тёплая, знакомая по вчерашней проверке. Зачерпнул — осторожно, как воду ладонью — и направил в правую ладонь.

Чакра пошла. Медленнее, чем вчера, потому что он специально сдерживал поток. Каналы отозвались — скрипуче, неохотно, с трением. Как дверь, которую давно не открывали. Но — отозвались. И Наруто показалось — показалось, он не был уверен — что сегодня скрип чуть тише, чем вчера.

Он держал поток минуту. Две. Три. Потом — отпустил. Чакра схлынула обратно, растеклась по телу, успокоилась.

— Правая — чуть лучше. Самую малость. Может быть, процент. Может, полпроцента.

— Полпроцента в день. За двести дней — полное восстановление одной руки. Выдающийся темп.

— Ирония?

— Реализм. Но реализм — это лучше, чем ничего. Полпроцента — это не ноль. А ноль — это когда ты лежишь и ничего не делаешь.

— Ты только что... поддержал меня?

— Не привыкай.

Наруто улыбнулся. В темноте, одному, с руками в шинах и рёбрами в трещинах. Полпроцента. Может быть, ему показалось. Может быть, он выдаёт желаемое за действительное. Но — может быть, и нет.

Полпроцента — это не ноль.

А ноль — это когда ты сдаёшься.

— Курама.

— М?

— Завтра — левая рука. Не прогонять — просто постучаться. Совсем чуть-чуть чакры к стене у локтя. Не пробивать — погладить. Показать каналам, что кто-то здесь. Что поток хочет пройти.

— «Погладить». Ты описываешь работу с чакрой как общение с испуганной кошкой.

— А разве не так? Каналы зарубцевались, потому что их ломали. Они... ну... напуганы. Сжались. Закрылись. Если ломать снова — закроются сильнее. А если мягко, по чуть-чуть, каждый день...

— ...Это на удивление грамотный подход. Для тебя.

— Спасибо, Курама. Ценю твою веру в меня.

— Всегда пожалуйста, Кит.

Тишина. Луна сдвинулась за облако — палата потемнела. АНБУ за окном — на месте. Наруто чувствовал: не чакрой, а тем, что нельзя назвать словами. Семнадцать лет жизни сделали его с шилом в одном месте на чувства.

Он думал о завтрашнем дне. О том, что нужно сделать: слушать, читать, запоминать. Задать медсестре пару «наивных» вопросов. Может быть — если повезёт — выглянуть в коридор. Увидеть других пациентов. Других людей из этого мира, которые не знают, что мальчик в палате номер двенадцать — не совсем тот мальчик, которого они привыкли видеть.

— Курама.

— Ты сегодня разговорчивый на ночь.

— Последний вопрос. АНБУ за окном — тот же, что и вчера?

Пауза. Курама вслушивался — не ушами, а тем обрывком чакра-восприятия, который у него остался.

— Тот же. Та же сигнатура. Тот же ритм. Тот же человек.

— Значит, не ротация. Не стандартная охрана. Стандартная охрана — это смены. Это — конкретный человек, которому поручено наблюдать конкретно за мной.

— Или тебе кажется. Или это просто один дежурный, которому лень меняться.

— Может быть. Но я привык рассматривать худший вариант.

— Худший вариант — это что кто-то знает, что ты не тот, за кого себя выдаёшь?

— Нет. Это невозможно. Я пришёл в себя вчера. Даже если кто-то что-то заподозрил — слишком рано. АНБУ был здесь ДО того, как я проснулся. Значит, он охраняет — или сторожит — не «нового» меня. Он был приставлен к «старому» мне. К тому мальчику, который здесь жил.

— Зачем приставлять АНБУ к бездарному двенадцатилетке?

— Он сын Хокаге.

— Формальная охрана? Тогда — почему один и тот же оперативник, а не ротация?

— Вот именно. Вот именно, Курама.

Наруто уставился в потолок.

Кто-то приставил к нему персонального АНБУ. Не стандартную охрану — конкретного оперативника. Зачем? Защита? От кого? Наблюдение? За чем?

Слишком мало данных. Но — ещё один кусочек пазла. Ещё одна ниточка, за которую можно потянуть. Потом, когда руки перестанут быть «декоративными». Потом, когда он встанет на ноги — в прямом и переносном смысле.

— Ладно. Спать. Завтра — много работы.

— Работы? Ты лежишь в палате. Какая работа?

— Самая важная, Курама. Думать.

— ...Спокойной ночи, Кит.

— Спокойной ночи, Курама.

Наруто закрыл глаза.

Он заснул с улыбкой. Тонкой, едва заметной, — улыбкой человека, у которого есть план.

АНБУ за окном поставил отметку в блокноте: «Субъект бодрствовал до 01:30. Читал учебники. Шевелил пальцами — предположительно, упражнения на моторику. Поведение нетипичное для профиля. Рекомендую продолжить наблюдение».

Закрыл блокнот. И продолжил смотреть.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Невидимый сын

Мито проснулась за минуту до будильника. Как всегда.

Тело само знало — пора. Шесть утра, первый луч солнца пробивается через занавеску, птица на карнизе начинает свою утреннюю программу. Каждый день, без каких-либо исключений. Она не помнила, когда последний раз спала дольше шести.

Мито села на кровать, потянулась — позвоночник хрустнул приятно, привычно — и опустила ноги на пол. Прохладный деревянный пол дома Намикадзе.

Дом их был большим, светлым, с широкими окнами и высокими потолками. В нем пахло деревом, маминой стряпнёй и чуть-чуть — чернилами из папиного кабинета.

Она любила этот дом. Любила просыпаться в нём, любила утренний свет, любила знать, что внизу мама уже гремит сковородкой и что-то напевает.

Мито накинула домашний халат и вышла в коридор. Прошла мимо ванной, мимо папиного кабинета, мимо...

Она замедлила шаг. Дверь в конце коридора. Комната Наруто. Закрыта.

Конечно, тихо. Его же нет. Он в больнице.

Мито стояла перед этой дверью три секунды. Потом пошла дальше, вниз по лестнице, на кухню, кушать. Три секунды — достаточно, чтобы подумать про своего брата. Большего и не надо.

Кухня была тёплой и шумной — насколько может быть шумной кухня, в которой хозяйничает Узумаки Кушина. А хозяйничала она всегда так, будто готовила на роту шиноби, а не на семью из трёх... из двух с половиной человек.

— Доброе утро, солнце! — Кушина обернулась от плиты, и её улыбка заполнила кухню, как свет заполняет комнату, когда распахивают шторы. Рыжие волосы — длинные, яркие, огненные — были собраны в хвост, но несколько прядей уже сбежали и падали на лицо. — Омлет или онигири?

— Онигири, — Мито села за стол. — Мам, папа уже ушёл?

— С пяти утра. Совет, потом встреча с делегацией из Суны, потом... — Кушина махнула рукой, — ...потом ещё что-то. Ты же знаешь папу.

Мито знала. Намикадзе Минато, Четвёртый Хокаге, Жёлтая Молния Конохи, — был самым быстрым человеком в мире и при этом хронически не успевал на семейный ужин. Ирония, над которой Мито перестала смеяться примерно в восемь лет.

Она жевала онигири и смотрела, как мама носится по кухне. Кушина была красивой. Не той красотой, которая в картинах и на обложках — живой, подвижной, шумной красотой. Красотой женщины, которая могла одной рукой нарезать овощи, а другой — запечатать демона-лиса. Хотя об этом, конечно, в семье не говорили. Не то чтобы это был секрет — просто тема, которую все обходили, как обходят лужу на дороге.

Мито знала, что мама — джинчурики. Знала с девяти лет, когда случайно услышала разговор родителей поздно ночью. Они не объясняли, а она не спрашивала. Так было проще.

— Мам.

— М?

— Как Наруто?

Кушина не остановилась. Руки продолжали двигаться — убрать сковороду, протереть стол, поставить чайник. Но Мито заметила — заметила, потому что была наблюдательной, потому что была дочерью двух гениев — что между «убрать сковороду» и «протереть стол» была пауза. Крошечная, в полсекунды. Но была.

— В порядке, Солнце. Я вчера к нему заходила, — Она солгала. — Говорит, что всё хорошо. Врачи говорят, через неделю выпишут.

— Что случилось-то?

— Ну... — Кушина вздохнула. Тот особенный вздох, который Мито слышала каждый раз, когда речь заходила о брате. Не раздражённый, не злой. Грустный. Привычно грустный. — Опять перестарался на тренировке. Его слабые каналы. Как обычно.

Как обычно. Два слова, которые описывали жизнь её брата-близнеца. Как обычно — в больнице. Как обычно — сломался. Как обычно — никто не удивлён.

— Мне зайти к нему? — спросила Мито, — Она всегда спрашивала, но знала ответ, который и хотела услышать.

— Если хочешь, Солнце. Но у тебя сегодня занятия, а потом мы с тобой тренируемся, помнишь? Фуиндзюцу. — Это значит "нет".

— Помню.

Мито доела онигири. Допила чай. Поблагодарила маму. Встала. Надела форму Академии — синяя, с красным водоворотом Узумаки. Проверила сумку: тетради, карандаши, набор кунаев для практики.

У двери обулась и вышла на улицу.

***

Утренняя Коноха встретила её солнцем, запахом свежего хлеба из пекарни на углу и шумом просыпающейся деревни. Мито любила это время — раннее утро, когда улицы ещё полупустые и можно идти не торопясь, слушая, как деревня оживает.

Она шла по главной улице, и люди здоровались. Продавец овощей — «Доброе утро, Мито-чан!». Старушка из цветочного — «Как мама, малышка?». Патрульный с нашивкой полиции Учиха — кивок, сдержанный, учиховский.

Мито улыбалась, кивала, отвечала. Её знали и любили. Дочь Хокаге, талантливая, яркая, рыжеволосая — копия матери, ум отца, будущее клана Узумаки и Намикадзе. Так говорили. Мито привыкла.

Она свернула на улицу, ведущую к Академии, и прошла мимо района Учиха. Здесь было по-другому — тише и строже. Ухоженные дома с гербами в виде веера, высокие стены, ворота по голову, но всегда открытые, и как бы говорящие — «ты гость, помни об этом».

Мито видела, как из ворот вышел мальчик её возраста. Волосы цвета темного ворона, ониксовые глаза, прямая спина, подбородок чуть вздёрнут. Учиха Саске. Он шёл в Академию той же дорогой, и Мито ускорила шаг, чтобы поравняться.

— Доброе утро, Саске.

— М. — Саске покосился на неё. Не улыбнулся — он вообще улыбался редко. Но кивнул, и это было максимумом дружелюбия, на который он был способен в семь утра. — Мито.

Они шли рядом, молча. Это было привычно — они не были друзьями, но и не были врагами. Скорее — уважительные конкуренты. Лучшие в классе, оба из сильных семей, оба знали, что на выпускном будут бороться за звание лучшего ученика.

— Сегодня спарринги, — сказал Саске. Не спросил — констатировал.

— Знаю.

— Ирука-сенсей обещал свободные пары. Без жребия.

Мито посмотрела на Саске. Он смотрел вперёд, на дорогу, но уголок его рта чуть дрогнул. Для любого другого человека это было бы незаметно. Для Мито, которая сидела рядом с ним четыре года, — это была ухмылка.

— Ты хочешь драться со мной? — спросила она прямо.

— Не хочу. Просто — ты единственная, с кем интересно.

Мито фыркнула. Это был комплимент — в стиле Саске, без нежностей и милости.

— Договорились.

***

Академия стояла на холме — большое здание из светлого камня, с широким двором и тренировочным полем позади. Мито поднялась по ступеням, прошла через вестибюль, кивнула дежурному чунину и вошла в класс.

Знакомый шум: Киба что-то кричал Шино через весь класс, Акамару тявкал, Ино и Сакура спорили о чём-то у окна (наверняка о Саске), Чоджи хрустел чипсами, Шикамару лежал, положив голову на парту — спал или притворялся. Хината сидела на своём месте тихо, как мышка.

Мито села за свою парту — вторая слева, третий ряд. Слева уселся Саске. Справа — пустое место. Место Наруто.

Она положила сумку и посмотрела на этот пустой стул. Деревянный, с чуть потёртым сиденьем. На спинке — едва заметная царапина. Больше ничего. Никаких следов, никаких личных вещей, никаких рисунков на парте. Наруто не оставлял следов. Он приходил, сидел тихо, уходил тихо. Как призрак.

Мито поймала себя на мысли: она не помнила, когда последний раз разговаривала с братом. По-настоящему разговаривала, а не обменивалась вежливыми «доброе утро» и «спокойной ночи» в коридоре. Неделю назад? Месяц? Она не помнила. И от этого «не помнила» ей стало нехорошо — не стыдно, нет, скорее... тревожно. Как будто она забыла что-то важное и никак не могла вспомнить, что именно.

Ирука-сенсей вошёл ровно в восемь. Подтянутый, улыбчивый, с шрамом через переносицу, который он носил как знак отличия.

— Доброе утро, класс. Итак, до выпускного экзамена — один месяц. Сегодня — теория утром, спарринги после обеда. Свободные пары — выбирайте соперника сами. Показывайте, чему научились.

Киба немедленно ткнул пальцем в Шино:

— Я вызываю тебя, жукомен!

Шино поправил очки и ничего не сказал. Что, в его случае, было согласием.

Ино и Сакура переглянулись — и обе посмотрели на Саске. Саске не заметил.

Шикамару поднял голову с парты, посмотрел на Ируку мутным взглядом и положил голову обратно.

— Ирука-сенсей, — подал голос Чоджи. — А Наруто? Его опять нет.

Тишина. Короткая, почти незаметная — но Мито её почувствовала. Каждый раз, когда в классе упоминали Наруто, возникала эта пауза. Не неловкая, не сочувственная. Просто — пустая. Как если бы кто-то упомянул погоду: все слышали, никто не отреагировал.

— Намикадзе Наруто в больнице, — сказал Ирука спокойно. — Он вернётся к экзамену. Не волнуйтесь.

Никто не волновался. Мито это видела. Киба пожал плечами, Ино вернулась к разговору с Сакурой, Чоджи — к чипсам. Только Хината — маленькая, тихая Хината с белыми глазами Хьюга — на секунду опустила взгляд. И всё.

***

Утро прошло в теории. Ирука рассказывал о формировании команд генинов — три человека плюс джонин-наставник, принципы комплектования, задачи. Мито слушала внимательно, делала пометки. Она хотела попасть в хорошую команду. Хотела джонина-наставника, который будет учить по-настоящему, а не гонять на миссиях ранга D по огородам.

Мельком подумала: а Наруто? Его тоже распределят в команду? С его уровнем — с его каналами, с его оценками — как он пройдёт выпускной? И что будет, если не пройдёт?

Она отогнала мысль. Это было не её дело. Не её проблема. Ей нужно было думать о своём выпускном, о своей команде, о своём будущем.

***

После обеда — тренировочное поле. Солнце стояло высоко, воздух пах пылью и свежескошенной травой. Ирука вывел класс на площадку и объявил правила: тайдзюцу, никакого оружия, никаких техник. Чистый рукопашный бой. До первого чистого попадания или до сдачи.

Первая пара — Киба и Шино. Киба атаковал шумно, размашисто, с Акамару в волосах. Шино уклонялся спокойно, методично, как будто решал математическую задачу. Кибу достал его локтем по рёбрам — Шино ответил точным тычком в солнечное сплетение. Ирука остановил бой — ничья.

Вторая пара — Ино и Сакура. Мито не смотрела. Она разминалась — перекаты, растяжка, тени ударов в воздух. Тело слушалось идеально. Мышцы — в тонусе, рефлексы — острые. Четыре года тренировок с мамой, плюс Академия, плюс собственные занятия по утрам. Мито знала своё тело, знала его пределы и знала, как далеко может их раздвинуть.

Третья пара.

— Намикадзе Мито и Учиха Саске, — объявил Ирука. — Если хотите.

Саске уже стоял на площадке. Руки в карманах, взгляд спокойный. Ждал.

Мито вышла на площадку. Встала напротив. Два метра между ними. Ирука поднял руку.

Тишина. Класс замолчал — когда Мито и Саске дрались, замолкали все. Это было лучшее шоу в Академии. Два лучших ученика, две разные школы боя.

Мито знала, как Саске дерётся. Быстрый, техничный, экономный. Ни одного лишнего движения. Учиха-стиль: перехват, контратака, удар в момент слабости. Он никогда не атаковал первым — выжидал, читал, ловил ошибку. Терпеливый, как кошка перед мышиной норой.

Мито дралась иначе. Мама учила её Узумаки-стилю — текучему, непредсказуемому, построенному на обманных движениях и смене ритма. Не ждать — навязывать. Не подстраиваться — заставлять подстраиваться.

Ирука опустил руку.

Мито двинулась первой. Как всегда. Короткий рывок вперёд — не прямой, а чуть по дуге, сбивая Саске угол обзора. Удар правой — обманка, на самом деле она целила левой, снизу, в печень. Саске сдвинулся — ровно на столько, чтобы удар прошёл мимо. Экономно, точно, без суеты.

Контратака — его ладонь метнулась к её плечу. Мито нырнула, пропустив руку над головой, и ударила коленом вверх. Саске заблокировал бедром — жёстко, она почувствовала удар до кости. Отскочила на шаг.

Первый размен — ничья. Оба целы, оба оценивают.

— Ты стала быстрее, — сказал Саске. Не комплимент — наблюдение.

— А ты — нет, — ответила Мито.

Тень улыбки на его лице. Мито атаковала снова — серия из трёх ударов, быстрых, хлёстких. Кулак-кулак-локоть. Саске блокировал первый, уклонился от второго, третий — локоть — поймал на предплечье и провернул, пытаясь поймать её руку в захват. Мито выкрутилась — мамина школа, Узумаки не держатся на одном месте, Узумаки текут, как вода.

Саске перешёл в атаку. Впервые за бой — атаковал первым, и Мито поняла: он проверял. Всё это время — проверял, на что она способна. А теперь — включился.

Удар был быстрым. Очень быстрым. Мито успела подставить блок, но сила удара протащила её по площадке на полметра. Пятки вспахали пыль. Руки загудели.

Он стал сильнее. За последний месяц — заметно сильнее.

Второй удар — нога, подсечка. Мито подпрыгнула, пропуская ногу под собой, и в воздухе развернулась, ударив пяткой в голову. Саске поднял руку — блок, жёсткий, идеальный. Отбросил её ногу в сторону. Мито приземлилась криво, потеряв на секунду равновесие.

Секунда — это вечность в бою. Саске был уже рядом. Ладонь на её плече — толчок, резкий, мощный. Мито полетела назад, перекатилась по земле и вскочила — но Саске уже стоял на расстоянии удара, рука занесена, и она видела: чистое попадание, если он закончит движение.

Он не закончил. Замер с занесённым кулаком. Смотрел на неё.

— Моя победа, — сказал спокойно.

Мито тяжело дышала. Пыль на щеке, коленка содрана, руки гудят. Саске стоял — едва вспотевший, едва дышащий чуть тяжелее обычного.

— Твоя, — признала она.

Ирука кивнул:

— Победа — Учиха Саске. Отличный бой, оба.

Класс загудел. Ино и Сакура что-то кричали — Мито не слушала. Она смотрела на Саске, и в ней боролись два чувства. Первое — злость, обычная, спортивная: она проиграла, и это было обидно. Второе — уважение. Он был хорош. Он был чертовски хорош, и он стал лучше с прошлого раза, и это означало, что ей тоже нужно стать лучше.

Саске протянул руку. Мито взяла — он помог ей встать. Крепкое рукопожатие, короткое, деловое.

— В следующий раз, — сказала Мито.

— Жду, — ответил Саске.

И ушёл. Руки в карманах, спина прямая. Мито смотрела ему вслед и думала, что Учиха Саске — самый раздражающий, самый талантливый и самый честный соперник, который у неё когда-либо был.

***

После спаррингов — домой. Мито шла по улице, и плечо, в которое Саске толкнул её, ныло приятно. Боевая боль — чистая, понятная, заслуженная. Не то что...

Не то что боль Наруто. Его боль была другой — бессмысленной, безнадёжной, повторяющейся. Переломы от техник, которые он не мог выполнить. Каналы, которые рвались снова и снова. Больничные палаты, белые потолки, равнодушные медсёстры.

Мито остановилась. Она стояла на перекрёстке — налево дом, направо больница. Солнце клонилось к закату, тени стали длинными.

Она думала о Наруто. О том, каким он был раньше — маленьким, тихим, с огромными голубыми глазами, которые всегда смотрели так, будто просили прощения за то, что он существует. Он не был таким всегда. Мито помнила — смутно, как сон — что в четыре года он смеялся громко, бегал по дому, тянул маму за волосы и требовал внимания. А потом... потом стало понятно, что у него проблемы с чакрой. Что он не может делать то, что может она. И всё постепенно, незаметно, как вода уходит в песок, изменилось.

Родители не бросили его. Нет. Они бы никогда. Просто... Мито росла, и ей нужно было больше внимания, больше тренировок, больше времени. А Наруто... Наруто не рос. Наруто оставался на месте, а потом — откатывался назад. И каждый раз, когда мама пыталась его учить, он ломался. И маме было больно. И папе было больно. И все решили, что лучше не давить.

Не давить. Не трогать. Не замечать.

Мито знала, что это неправильно. Знала — где-то глубоко, в той части себя, которую она не любила слушать, потому что эта часть говорила неудобные вещи. Говорила: ты виновата. Ты позволила ему исчезнуть. Ты позволила ему стать невидимым, потому что так было удобнее.

Она стояла на перекрёстке и смотрела направо. Больница. Окна горели вечерним светом.

Зайти? Что она скажет? «Привет, братик. Как дела? Извини, что я чемпион Академии, а ты — нет. Извини, что мама тренирует меня, а не тебя. Извини, что я живу полной жизнью, а ты лежишь с переломами в пустой палате, и я даже не знаю, какая у тебя любимая еда»?

Мито не знала, какая у Наруто любимая еда. Они жили в одном доме двенадцать лет, и она не знала.

Она стояла ещё десять секунд. Потом повернула налево. Домой.

***

Тренировка с мамой — на заднем дворе дома, который был оборудован как полноценная площадка. Мишени, столбы для тайдзюцу, стол для фуиндзюцу с кистями, тушью и свитками.

Кушина учила дочь основам печатей Узумаки — базовые элементы, структура, принципы наложения. У Мито получалось. Линии ложились ровно, чакра текла через кисть гладко и послушно. Печать активировалась с первой попытки — не идеально, но работала.

— Умница! — Кушина светилась. Буквально — её лицо, её глаза, вся она сияла той особенной материнской гордостью, которую невозможно подделать. — Ты прирождённая Узумаки, Мито. У тебя талант к печатям, как у бабушки.

— Бабушки Мито? — уточнила Мито. Её назвали в честь Узумаки Мито, жены Первого Хокаге.

— Ага! — Кушина подмигнула. — Она была лучшей мастерицей фуиндзюцу в истории клана. И ты будешь.

Мито улыбнулась. Ей нравилось это — нравилось чувствовать, что она продолжает линию. Что она — часть чего-то большого, древнего, важного. Что её имя — не просто имя, а обещание.

И тут же — как зуд, как заноза — мысль: а Наруто? Он тоже Узумаки. Тоже часть линии. Но его не учат печатям. Его вообще ничему не учат.

— Мам.

— Да, солнце?

— А почему ты не учишь Наруто?

Кушина не остановилась. Продолжала убирать кисти, свёртывать свитки, вытирать стол. Но Мито заметила — заметила снова, как утром — паузу. Полсекунды. Заминку.

— Мито... — Кушина вздохнула. — Ты же знаешь. У Наруто проблемы с каналами. Серьёзные проблемы. Я пробовала, правда. Несколько раз. Но каждый раз, когда он пытается работать с чакрой через кисть, каналы перегружаются, и ему становится плохо. Это как...

— Как учить рыбу летать, — закончила Мито. — Ты уже говорила.

— Потому что это правда, солнце. Мне больно на это смотреть. Ему — ещё больнее. Мы с папой решили, что лучше дать ему найти свой путь. Не через шиноби.

— А он хочет быть шиноби.

Кушина замерла. Посмотрела на дочь — внимательно, удивлённо. Как будто увидела что-то, чего не ожидала.

— Мито...

— Он ходит на тренировочное поле. Каждый день. Один. Ломает себе руки, лечится, идёт снова. Если бы он не хотел — он бы давно перестал.

Тишина. Кушина стояла со свитком в руке, и на секунду — на одну секунду — Мито увидела на мамином лице выражение, которого раньше не видела. Не грусть, не усталость. Вину.

Потом оно исчезло. Кушина улыбнулась — мягко, привычно, как включают свет.

— Ты права, солнце. Может, я зайду к нему завтра. Поговорю. Может, мы что-нибудь придумаем.

Мито кивнула. Не стала спрашивать — «может» или «точно»? Она знала маму. «Может» у Кушины означало «я об этом подумаю, а потом забуду, потому что будет тренировка, и миссия, и совещание, и ужин, и завтра будет новый день, и Наруто снова окажется в конце списка».

Не со зла. Не нарочно. Просто — так устроена жизнь, когда один ребёнок сияет, а другой — гаснет. Все тянутся к свету. Это нормально. Это естественно. Это — чудовищно.

***

Вечер. Мито в своей комнате. Большая комната, светлая, с книжной полкой, с плакатами Цунаде , с мягкой кроватью. Форма Академии аккуратно повешена на стул. Завтра — новый день, новые занятия, новые тренировки.

Она сидела у окна и смотрела на деревню. Крыши, огни, далёкий силуэт башни Хокаге. Где-то там — папа, за очередным совещанием. Где-то — мама, наверное, в душе или на кухне. Где-то — Наруто, в палате, один.

Мито подумала о спарринге с Саске. О его точных ударах, о его спокойствии, о его «моя». Подумала о том, что хочет стать сильнее. Подумала о команде генинов, о джонине-наставнике, о миссиях.

И подумала о пустом стуле в классе. О тетрадях с неуверенным почерком. О мальчике, который каждый раз возвращался и каждый раз ломался.

Её брат-близнец. Половина одного целого. Человек, с которым она разделила утробу матери, — и которого она не знала. Совсем.

Мито встала. Подошла к двери. Вышла в коридор. Дошла до конца — до двери Наруто. Постояла.

Потом открыла.

Комната была маленькой. Намного меньше, чем её. Кровать, стол, стул. Шкаф. Ни плакатов, ни книг на полке — полка была, но пустая. На столе — тетрадка. Мито подошла, открыла.

Почерк — детский, крупный, неуверенный. Записи — попытки разобрать базовые техники. Рядом с каждой — пометки: «не получилось», «больно», «попробовать по-другому». Перечёркнутые схемы, нарисованные заново, снова перечёркнутые.

На последней заполненной странице — одна строка, написанная мелко, в самом низу:

«Может, все правы. Может, мне не стоит быть шиноби.»

А ниже, другим почерком — уверенным, ровным, совсем не детским — одно слово:

«Стоит.»

Мито уставилась на это слово. Она не узнавала почерк. Не Наруто — точно. Слишком уверенный, слишком спокойный. Кто это написал? Когда?

Она закрыла тетрадь. Положила на место. Вышла из комнаты. Закрыла дверь.

Вернулась к себе. Легла в кровать. Смотрела в потолок.

Завтра она зайдёт к нему в больницу. Точно зайдёт. Не «может» — точно.

С этой мыслью Намикадзе Мито заснула.

А в больнице, двумя кварталами южнее, её брат-близнец лежал с открытыми глазами, гонял чакру по правой руке и думал о вещах, о которых двенадцатилетние мальчики думать не должны.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Мама и Папа

На пятый день в больнице Наруто научился двум вещам.

Первая — терпение. Настоящее, не то, которое он изображал перед учителями в Академии, и не то, с которым ждал, пока Джирайя допьёт сакэ и начнёт наконец тренировку. Терпение человека, который лежит в кровати, не может пошевелиться без боли и единственным доступным оружием имеет голову.

Вторая — считать трещины на потолке. Их было семнадцать. Одна — большая, в правом углу, похожая на молнию. Остальные — мелкие, разбегающиеся от неё, как притоки от реки. Наруто знал каждую. За пять дней потолок стал его лучшим другом после Курамы.

— Курама.

— Если ты ещё раз скажешь, что хочешь встать и пойти гулять, я буду молчать следующие двенадцать часов.

— Я не собирался...

— Ты собирался. Ты каждое утро собираешься. У тебя лицо дёргается, когда ты об этом думаешь. Я уже выучил расписание.

— Ладно, ладно. Не пойду гулять. Сегодня.

— «Сегодня» — опять это слово.

Наруто усмехнулся. Рёбра ответили привычной болью — но уже не острой, а ноющей, притупившейся. Прогресс. Шины на руках стали легче — или он привык. Левая рука по-прежнему почти не слушалась, но правая уже позволяла листать страницы, держать стакан и даже писать. Правда, криво и медленно, но это был прогресс!

Учебник истории он дочитал вчера. Учебник теории чакры — позавчера. Сборник сказок — на удивление, оказался полезным: в народных легендах Страны Огня он нашёл упоминания о событиях, которые в учебниках были сглажены или опущены. Формирование кланов, старые конфликты, география. Мелочи, но мелочи складывались в картину.

За пять дней Наруто составил в голове — с Курамой, конечно, потому что в одиночку это было бы вдвое дольше — рабочую модель этого мира. Неполную, с дырами, с вопросительными знаками. Но рабочую.

— Кит. Кто-то идёт.

Наруто услышал раньше, чем Курама договорил. Шаги в коридоре — лёгкие, быстрые, энергичные. Знакомые.

Нет. Не знакомые. Он никогда не слышал этих шагов. Он мечтал их услышать семнадцать лет — но никогда не слышал.

Дверь открылась.

И мир остановился.

Она стояла в дверном проёме — Узумаки Кушина. Живая. Настоящая. С рыжими волосами, которые падали на плечи, с фиолетовыми глазами, которые улыбались раньше, чем губы, с лицом, которое Наруто видел только на фотографии в своей старой квартире — потёртой, выцветшей фотографии, которую он хранил как самую дорогую вещь в мире.

Мама.

У Наруто перехватило горло. Просто — сжалось, и всё. Он не мог вдохнуть. Не мог выдохнуть. Не мог моргнуть. Он смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри — что-то огромное, тяжёлое, запертое на семнадцать лет — рвётся наружу.

Он видел её один раз. Внутри печати, когда Курама попытался вырваться. Она обняла его тогда, и он плакал, и она плакала, и у них было так мало времени. Минуты. Жалкие минуты на всю жизнь.

А сейчас она стояла в двери с пакетом еды в руке и улыбалась.

— Привет! Как ты себя чувствуешь?

Голос. Её голос. Живой, тёплый, звонкий. Не призрак, не воспоминание, не чакра-отпечаток внутри печати. Живой человек.

— Наруто. Дыши.

Он вдохнул. Заставил себя — вдохнуть, выдохнуть, вдохнуть. Заставил лицо расслабиться. Заставил губы улыбнуться. Привычная улыбка, та самая, которую этот мальчик, наверное, носил всю жизнь.

— Привет, мам. Лучше. Спасибо, что пришла.

Голос не дрожал. Почти не дрожал. Наруто надеялся, что «почти» можно списать на больное горло.

Кушина вошла, села на стул у кровати — единственный стул, который наконец появился в палате, видимо, специально для посещений. Поставила пакет на тумбочку. Наруто чувствовал запах — домашняя еда. Рис, и какое-то мясо. Запах маминой кухни, которой у него никогда не было.

Не плакать. Не плакать. Не плакать.

— Кит...

Курама произнёс это тихо. Без сарказма, без ворчливости. Это было напоминание: я здесь, ты не один.

— Я принесла тебе покушать, — Кушина открыла пакет, начала выкладывать контейнеры. Руки — ловкие, быстрые, мамины руки. — Больничная еда — это же ужас, я помню, когда я лежала после... ну, неважно. В общем, вот рис, вот курица, вот онигири с тунцом — ты же любишь с тунцом, да?

Наруто понятия не имел, любит ли этот мальчик онигири с тунцом. Но он кивнул, потому что его мама принесла ему еду. Теперь он любит онигири с тунцом.

— Спасибо, мам.

Кушина улыбнулась. Протянула руку, погладила его по голове — осторожно, мягко, стараясь не задеть бинты. Её пальцы были тёплыми. Наруто закрыл глаза на секунду — всего на секунду — и позволил себе это почувствовать.

Материнское прикосновение. Первое в его жизни. Настоящее.

— Наруто. Ты в порядке?

Он не ответил Кураме. Не мог. Если бы открыл внутренний рот — лис бы услышал, как трещит то самое, запертое на семнадцать лет. Как трещит и не ломается, потому что Наруто не позволяет. Лис бы понял, как у мальчика дрожит нижняя губа. Одно слово или даже мысль, и он расплачется прямо здесь.

Но он знал одно. То, что важно знать, но тяжело принять.

Это не его мама. Это мама того мальчика, который жил в этом теле. Мама, которая забыла о нём. Мама, которая пришла на пятый день. Мама, которая гладит по голове и не знает, что её сын умер на тренировочном поле, а вместо него лежит семнадцатилетний шиноби из другого мира, который отдал бы всё на свете за то, чтобы этот момент длился вечно.

Наруто открыл глаза. Улыбнулся.

— Мам, а что на работе? Папа занят?

Простой вопрос.

— Папа? — Кушина вздохнула, но с улыбкой. — Как всегда, малыш. Совещания, документы, делегации. Ты же знаешь.

— Из Суны, да? Я слышал, медсёстры говорили.

— Угу. Казекаге прислал послов, обсуждают новый торговый договор. Папа уже вторую неделю допоздна.

Наруто отметил: Казекаге. Суна. Дипломатические отношения. Мирные, торговые. Не конфликт — сотрудничество.

— А мам... а в деревне всё хорошо? Ничего не случилось, пока я тут лежу?

Кушина засмеялась. Негромко, тепло.

— А что должно случиться? Всё как обычно, солнце. Хотя нет — Микото-сан вчера затеяла ремонт в полицейском участке, и Фугаку-сан ходит мрачнее тучи, потому что ему пришлось перенести кабинет в подсобку.

Она говорила легко, как говорят с ребёнком — не задумываясь, не фильтруя. Потому что он ребёнок. Потому что он не опасен. Потому что — зачем следить за языком перед двенадцатилетним сыном, который лежит в кровати и не может поднять руку?

Наруто слушал и впитывал. Каждое имя, каждая деталь — кусочек мозаики. Микото и Фугаку — вместе, клан стабилен. Полиция Учиха — работает нормально, если главная проблема — ремонт. Пустяк.

И при этом — при этом, чёрт возьми — он слушал мамин голос. Просто слушал. Как она смеётся, как произносит слова, как вздыхает между фразами. Он запоминал не только информацию — он запоминал её. Каждую интонацию, каждый жест, каждую морщинку у глаз, когда она улыбалась.

Потому что он не знал, когда она придёт снова.

— Мам.

— Да, малыш?

— А Мито как? В Академии?

Кушина просияла. Мгновенно — как лампочку включили. Глаза загорелись, плечи расправились, улыбка стала шире. И Наруто увидел это так ясно, так больно, что едва удержал лицо.

— О, Мито — молодец! Она так выросла за последние месяцы. Мы с ней работаем над фуиндзюцу, и представляешь — она уже освоила базовые элементы! С первой попытки! Ирука говорит, что она лучшая в классе наравне с Саске. Я так горжусь ей.

Она говорила о Мито — и светилась. Каждое слово — пропитано гордостью, восторгом, любовью. Настоящей, безусловной, огромной любовью, от которой хотелось одновременно улыбаться и выть.

Наруто улыбался.

— Это здорово, мам. Она классная.

— Правда? Ты правда так думаешь? — Кушина посмотрела на него с каким-то... удивлением? Облегчением? — Я рада, малыш. Я рада, что ты так говоришь.

Она рада. Она рада, что он не ревнует. Что не обижается. Что не кричит: «А я? А как же я? Почему ты не гордишься мной?»

И Наруто понял — этот мальчик, тот, который жил здесь до него, — он, наверное, ревновал. Обижался. Может быть, даже кричал. И мама научилась бояться этого разговора. Научилась обходить его, как обходят минное поле. Аккуратно, на цыпочках, с улыбкой.

— Кит. Ты делаешь это лицо.

— Какое лицо?

— То, от которого мне хочется тебя обнять. А я не могу. Поэтому прекрати.

Наруто чуть не рассмеялся. Сдержался — потому что смех отозвался бы в рёбрах, и потому что мама бы не поняла, над чем он смеётся.

— Мам, а папа зайдёт?

— Конечно. Он обещал. Сегодня вечером или завтра. Точно зайдёт.

Она посмотрела на часы. Быстро, мельком — но Наруто заметил. Конечно, заметил. У неё тренировка с Мито через час. Или миссия. Или что-то ещё, что важнее, чем палата номер двенадцать.

Не со зла. Наруто это понимал. Видел. Чувствовал. Кушина любила этого мальчика — он видел это в её глазах, в прикосновении, в том, как она погладила его по голове. Любила. Но эта любовь была... рассеянной. Как свет, который проходит через матовое стекло: тёплый, но размытый.

Она любила его — но не знала, что с ним делать. Не знала, как помочь, как говорить, как быть рядом. И за годы незнания привыкла просто... не быть рядом.

Кушина встала. Поправила контейнеры на тумбочке. Наклонилась, поцеловала его в лоб — губы тёплые, запах её волос — что-то цветочное, нежное.

— Поправляйся. Кушай. Я приду ещё.

— Спасибо, мам.

Она ушла. Шаги в коридоре — быстрые, лёгкие, удаляющиеся. Тише. Тише. Тишина.

***

Наруто лежал и смотрел на закрытую дверь. На контейнеры с едой. На стул, на котором она сидела.

— Наруто.

— Я в порядке.

— Нет.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. И это нормально. Ты мечтал о ней семнадцать лет. Ты видел её один раз — в печати, на несколько минут. И сейчас она была здесь, живая, настоящая. Она принесла тебе еду и погладила по голове. И ушла через двадцать минут.

Тишина.

— Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь.

Наруто закрыл глаза. Потолок исчез. Трещины исчезли. Остался только запах маминой еды и фантомное тепло на лбу, где были её губы.

— Она пахнет цветами, — сказал он тихо. — Я не знал. Я всегда пытался представить, как она пахнет. Придумывал разные варианты.

Курама молчал. Просто молчал, и в этом молчании было больше поддержки, чем в тысяче слов.

— Она красивая, — продолжил Наруто. — Красивее, чем на фотографии. И голос... Я думал, что запомнил её голос из печати. — Мальчик дрожал. — Оказывается — нет. Оказывается, живой голос — совсем другой.

— Наруто...

— Двадцать минут. Она была здесь двадцать минут. — Слезы наполнялись на глазах.

— Она придёт ещё.

— Может быть. А может — через неделю. Или когда я снова сломаюсь. Или когда кто-то ей напомнит, — было больно.

Пауза. Долгая мучительная пауза. С переменными всхлипами и тяжелыми вздохами.

— Но знаешь, что? — Голубые глаза, остекленевшие, разбились. — Это всё равно больше, чем ноль. В моём мире у меня было ноль минут с живой мамой. А здесь — двадцать. Так что... спасибо.

Курама долго молчал. Потом:

— Ты невозможный человек.

— Это комплимент?

— Это факт. Ешь свои онигири. Они остынут.

Наруто потянулся к контейнеру. Правой рукой — больно. Открыл крышку. Онигири с тунцом.

Первый кусок — и он замер, потому что это было вкусно. Не «нормально», не «сойдёт» — вкусно. По-настоящему. Рис идеальный, рыба свежая, нори хрустящая. Еда, приготовленная с любовью. С той самой рассеянной, размытой, но настоящей любовью.

Наруто ел и молчал. И Курама молчал. И это была хорошая тишина.

***

Вечером пришёл отец.

Наруто услышал его раньше, чем увидел. Шаги — другие. Не как у мамы. Тяжелее, размереннее, с лёгкой паузой перед дверью. Человек, который остановился, собрался с мыслями — и вошёл.

Намикадзе Минато.

Четвёртый Хокаге. Жёлтая Молния. Человек, которого Наруто видел трижды в жизни: один раз — в печати, как чакра-отпечаток, заложенный на случай, если Курама вырвется. Второй раз — когда Эдо Тенсей призвал его на войну, и они сражались бок о бок, и Минато улыбался, и говорил, что гордится. Третий — сейчас.

Живой. В дверях палаты. В белом плаще Хокаге поверх стандартной формы. Светлые волосы — растрёпанные, как будто он снимал шляпу Хокаге и не причёсывался. Голубые глаза — его глаза, наруто-глаза, те самые, что смотрели на него из зеркала всю жизнь.

— Привет, Наруто.

Голос — мягкий, спокойный. Голос человека, который привык говорить с толпами, с генералами, с даймё, — и не знает, как говорить с собственным сыном.

Наруто сглотнул. Он думал, что будет готов. После мамы — думал, что уже привык, что шок прошёл, что он справится. Не справился. Увидел отца — живого, настоящего, в трёх шагах от кровати — и внутри снова всё сжалось.

Минато на войне кричал: «Наруто! Я горжусь тобой!» — и это были последние слова, которые он слышал от отца, прежде чем Эдо Тенсей развеялся.

А этот Минато стоял в дверях и не знал, куда деть руки.

— Привет, пап.

Минато подошёл. Сел на стул — тот самый, на котором утром сидела мама. Положил руку на край кровати — не на Наруто, не на плечо, не на голову. На край кровати. Осторожно, как будто боялся сделать что-то не так.

— Как ты? Врачи говорят, идёшь на поправку.

— Угу. Уже лучше. Правая рука почти работает.

— Хорошо. Это хорошо.

Тишина. Минато смотрел на сына. Наруто смотрел на отца. Между ними — полтора метра и целая жизнь.

— Пап, я...

— Наруто, послушай, — Минато заговорил быстрее, как будто боялся, что если остановится — не сможет продолжить. — Я знаю, что ты хочешь стать шиноби. Я знаю, что ты тренируешься. И я... я не хочу, чтобы ты думал, что я против. Я не против. Но мне... мне тяжело видеть, как ты себя калечишь. Каждый раз, когда мне звонят из больницы...

Он замолчал. Потёр переносицу — жест усталого человека, который делает это по привычке.

— Тебе звонят из больницы? — спросил Наруто тихо.

— Каждый раз, — ответил Минато. — Каждый раз, Наруто.

И в его голосе — в голосе Четвёртого Хокаге, сильнейшего шиноби деревни, человека, который мог телепортироваться через полконтинента за мгновение — была беспомощность. Настоящая, неподдельная беспомощность отца, который не знает, как помочь своему ребёнку.

Наруто смотрел на него и видел то, чего не видел мальчик, живший здесь до него. Мальчик видел отца, которому нет до него дела. А Наруто видел человека, который любит, — но не умеет эту любовь выразить. Который прячется за работой, потому что работу он понимает, а сына — нет. Который звонит в больницу, узнаёт, что всё в порядке, выдыхает — и возвращается к документам. Потому что документы не смотрят на него глазами, в которых читается «почему ты не помогаешь мне?».

— Кит. Он боится.

Наруто знал. Видел.

— Пап. Я буду аккуратнее. Обещаю.

Минато посмотрел на него. Внимательно. Как будто искал что-то в его лице — и не мог найти.

— Ты... ты сегодня какой-то другой.

Наруто чуть не вздрогнул. Внутренне — напрягся. Маска, маска, держи маску.

— Другой?

— Не знаю. Спокойнее, что ли. Обычно ты... — Минато замялся. — Обычно ты расстраиваешься. Когда попадаешь сюда. А сейчас — нет.

Наруто улыбнулся. Тихо, робко — как должен улыбаться двенадцатилетний мальчик, которому неловко.

— Может, просто привык, — сказал он, улыбнувшись. — Я тут уж частый гость.

Минато кивнул. Принял. Но Наруто заметил — в его глазах мелькнуло что-то. Не подозрение. Скорее — удивление. Лёгкое, мимолётное. Искра, которая вспыхнула и погасла.

Жёлтая Молния Конохи. Гений среди гениев. Человек, который создал Хираишин, просчитав тысячи переменных. Он был не глуп. Он мог заметить.

Но он — отец. А отцы видят то, что хотят видеть. И Минато хотел видеть сына, которому стало лучше. Так что — увидел.

— Пап, — сказал Наруто. — А как на работе? Суна?

И Минато заговорил. Ему было легче говорить о работе, чем о сыне. Наруто понимал. Не осуждал. Слушал. Это лучше в миллион раз, чем если бы он смотрел на картину или очередной рассказ про тысячу смертей на территории Ивы, от какого-то шиноби.

Минато рассказывал о делегации из Суны, о торговом договоре, о Казекаге Расе — строгом, но разумном. О том, что отношения между деревнями сейчас лучше, чем когда-либо, что уже три года не было серьёзных конфликтов, что система миссий работает стабильно.

Наруто слушал и запоминал. Казекаге Раса — в его мире был мёртв, убит Орочимару перед экзаменом чунинов.

Здесь, он жив. Пока что. Наруто знал, что Раса отец Гаары. Узумаки надеялся, что в этом мире мальчику не пришлось страдать все детство. Он, правда, надеялся…

Наруто слушал внимательно. Но не только информацию. Он слушал отца. Голос, ритм речи, паузы. Минато рассказывал, и постепенно расслаблялся — плечи опускались, руки переставали нервно теребить край плаща, голос становился живее. Ему было комфортно говорить о работе. Здесь он знал, что делать. Здесь он был Хокаге — уверенным, компетентным, на своём месте.

Наруто задавал вопросы. Простые, «детские» — но каждый раскрывал новый кусочек карты. О деревнях, о союзах, о политике. Минато отвечал, не задумываясь, потому что — ну что двенадцатилетний поймёт в геополитике? Мальчик просто интересуется папиной работой. Это мило. Это нормально.

А Наруто складывал. Факт за фактом, деталь за деталью.

Суна — союзник. Кири — нейтральна, но открыта к контакту (Минато упомянул «переговоры с Мидзукаге» вскользь, но Наруто зацепился). Кумо — настороженная, почти враждебная. Ива — самая холодная из Пяти Великих, старые обиды после Третьей мировой.

— А Отогакуре? — спросил Наруто, стараясь, чтобы вопрос звучал максимально по-детски. — Нам в Академии рассказывали, что есть ещё деревни, помимо Великих Пяти...

— Отогакуре? — Минато нахмурился. — Не слышал о такой. Где ты...

— А, может, я путаю. Извини, пап.

— Ничего. Есть много мелких деревень — Трава, Водопад, Дождь. Может, ты про одну из них?

— Наверное… — Чуть не подставился.

Нет Отогакуре. Деревни Звука не существует. Что означает — Орочимару её не создавал. Что означает — Орочимару либо не покидал Коноху, либо ушёл, но в другом направлении, либо... мёртв.

Или ещё не покинул.

Минато посидел ещё десять минут. Рассказал какую-то историю про Кушину и Наруто рассмеялся, и в этот раз рёбра почти не болели, и смех был настоящим.

Потом отец встал. Положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую.

— Поправляйся, сын. Если тебе что-то нужно — скажи. Я... — он запнулся. — Я буду стараться заходить чаще.

— Спасибо, пап.

Минато кивнул. Направился к двери. Наруто смотрел ему в спину — белый плащ, светлые волосы, прямые плечи. Хокаге. Его отец.

— Пап.

Минато обернулся.

— Я рад, что ты зашёл.

Минато моргнул. Открыл рот — закрыл. Потом улыбнулся. Не дежурной улыбкой Хокаге, а настоящей, человеческой, от которой морщинки собрались у глаз.

— Я тоже рад, Наруто.

Дверь закрылась.

Наруто лежал и смотрел на дверь. Долго. Минуту. Две.

— Кит.

— Дай мне минуту, Курама.

— Бери сколько нужно.

Наруто закрыл глаза. Вдохнул — глубоко, до боли в рёбрах, плевать на боль. Выдохнул. Ещё раз. Ещё.

Они были здесь. Оба. Живые. Мама пахла цветами и принесла онигири. Папа положил руку на плечо и улыбнулся. Они не идеальные. Они забывают, они опаздывают, они не знают, как с ним говорить. Они — живые, настоящие, сломанные, неуклюжие, занятые, виноватые.

Они — есть.

В его мире их не было. Были отпечатки чакры, были минуты внутри печати, были последние слова на поле боя. А здесь — они есть. Они дышат, ходят, смеются, вздыхают, смотрят на часы и обещают прийти ещё.

Наруто открыл глаза. Потолок. Трещина.

— Курама.

— М?

— Я не буду ими манипулировать. Я... Я собираю информацию. Я строю карту мира. Я делаю то, что должен делать, чтобы выжить. Но я не буду использовать их. Не их. Не маму и папу.

— Я не просил тебя об этом, Наруто.

— Я знаю. Я говорю себе.

Пауза.

— Ты хороший человек, Кит. Невыносимый, упрямый, временами идиот. Но хороший.

— Спасибо, Курама.

— Не за что. Это факт, а не комплимент.

— Для тебя — огромный прогресс.

— Не привыкай.

Наруто усмехнулся. Потянулся к контейнеру с онигири. Доел последний — с тунцом. Вкусный.

***

Ночь. Тишина. Полоска лунного света на потолке.

Наруто лежал и систематизировал всё, что узнал за день. Факты — на одну полку. Эмоции — на другую. Он не мог их смешивать. Не имел права. Эмоции подождут — у них будет время. Много времени.

Факты: мама — джинчурики, подтверждено косвенно. Папа — Хокаге, отношения с другими деревнями стабильные. Казекаге Раса жив. Отогакуре не существует — Орочимару не создавал Деревню Звука. Клан Учиха — цел, стабилен. Три года без конфликтов.

Вопросы: Орочимару — где? Акацуки — существуют ли? Обито — жив или мёртв? Мадара — что с ним? Джирайя — где? Цунаде — где?

— Курама. АНБУ за окном — на месте?

— На месте. Тот же. Пятый день подряд.

— Пятый день. Один и тот же оперативник, без ротации, персональное наблюдение за мальчиком в больнице. Кто-то считает меня достаточно важным для этого.

— Или достаточно подозрительным.

— Или и то, и другое. Но я пять дней лежу в кровати и ем онигири. Что подозрительного?

— Ну, если он слышал, как ты ночами гоняешь чакру по каналам...

— Он бы не засёк. Я работаю с микродозами, на уровне фонового шума. Чтобы это заметить, нужен Хьюга с Бьякуганом или сенсор уровня...

— Уровня АНБУ?

Наруто замолчал.

— Вот именно, Кит. Будь осторожнее.

— Буду.

Наруто закрыл глаза. Ночная реабилитация — по расписанию. Правая рука — микродозы, десять минут. Левая — не прогонять, только «постучаться» к стене у локтя. Тихо, мягко. Показать каналам, что кто-то здесь.

Медленно. Мучительно медленно.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Близнецы

Мито стояла перед дверью палаты номер двенадцать и не могла заставить себя постучать.

Это было глупо. Это было невыносимо глупо — стоять в коридоре больницы, сжимая в руках бумажный пакет с данго, и бояться. Она — Намикадзе Мито, лучшая ученица Академии, дочь Хокаге, девочка, которая вчера дралась с Учихой Саске и не моргнула, — боялась постучать в дверь к собственному брату.

А что ей сказать ему?

«Привет, Наруто. Я твоя сестра. Помнишь меня? Мы живём в одном доме двенадцать лет, но я не помню, когда мы последний раз нормально разговаривали. Я не знаю, какая у тебя любимая еда. Я не знаю, какой у тебя любимый цвет. Я не знаю, о чём ты думаешь, когда лежишь один в этой палате. Зато я знаю семнадцать видов печатей и могу назвать все техники Второго Хокаге в хронологическом порядке. Приятно познакомиться.»

Мито стиснула зубы. Вдохнула. Подняла руку.

Постучала.

— Открыто, — голос из-за двери. Тихий, спокойный.

Она вошла.

Наруто услышал её за минуту до стука. Шаги в коридоре — лёгкие, быстрые, молодые. Не медсестра. Не врач. Не мама, не папа. Кто-то новый. Кто-то, кто остановился перед дверью и стоял там — долго, целую минуту, может больше. Переминался с ноги на ногу. Нервничал.

— Кит. Кто-то пришёл. Стоит за дверью и мнётся.

— Слышу.

Дверь открылась.

И у Наруто перехватило дыхание. Второй раз за два дня. Он думал, что после мамы и папы его уже ничем не пробьёт. Ошибся.

На пороге стояла девочка. Двенадцать лет, его возраст — их возраст, потому что они близнецы, и это было видно. Это было видно с первого взгляда, и от этого у Наруто что-то провернулось в груди — не больно, не от рёбер, а глубже.

Рыжие волосы — мамины, яркие, до лопаток, перехваченные низким хвостом. Глаза — голубые. Его глаза. Папины глаза. Она смотрела на него, и это было как смотреть в зеркало, которое показывает не тебя, а ту версию тебя, которой ты мог бы быть, если бы, ну…всё сложилось иначе.

У него никогда не было сестры.

У него никогда не было семьи — настоящей, полной, с мамой и папой и комнатой в конце коридора. У него была пустая квартира, просроченное молоко в холодильнике и фотография на тумбочке. У него были друзья — Сакура, Какаши-сенсей, Ирука-сенсей, Шикамару, все — но не семья. Не кровь. Не тот человек, с которым ты делил утробу матери и первый вздох.

А она стояла в дверях с пакетом данго и смотрела на него виноватыми глазами.

— Наруто. Дыши.

Он дышал. Улыбнулся — тихо, мягко. Маска на месте.

— Мито?

— Привет, — она сказала это быстро, как будто боялась, что если замедлится, то развернётся и уйдёт. — Я... я принесла данго. Ты же любишь данго?

Ему не особо нравился данго.

— Люблю. Спасибо. Заходи.

Мито вошла. Огляделась — быстро, цепко, и Наруто заметил: она считывала палату так же, как он считывал новый мир. Маленькая комната, одна кровать, тумбочка с контейнерами от маминой еды, стопка книг, стул. Ни цветов, ни открыток, ни воздушных шаров. Палата человека, которого не навещают.

Мито увидела это. И ей стало стыдно — Наруто видел, как это прошло по её лицу. Тень, которую она тут же спрятала за улыбкой.

Она села на стул. Положила пакет на тумбочку. Руки — на коленях. Спина прямая. Поза девочки, которая привыкла к дисциплине, к тренировкам, к контролю. Но пальцы — пальцы чуть подрагивали.

Тишина. Неловкая, густая, как кисель.

— Ну... — начала Мито.

— Ну... — начал Наруто одновременно.

Оба замолчали. Посмотрели друг на друга. И — Наруто не планировал этого, не рассчитывал, это просто случилось — оба фыркнули. Одинаково. В одну секунду.

— Извини, — сказала Мито. — Ты первый.

— Нет, ты. Ты пришла. Значит, тебе начинать.

Мито открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Наруто видел, как она подбирает слова — перебирает их, как кунаи в сумке, ищет подходящий. И не находит.

— Я хотела... — она запнулась. — Я хотела тебя навестить. Раньше. Но...

— Но была занята, — закончил Наруто. Мягко, без упрёка. Просто факт.

Мито вздрогнула. Чуть-чуть, едва заметно — но Наруто видел. Она ожидала упрёка. Готовилась к нему. А он просто констатировал, и это было хуже, потому что констатация не оставляет пространства для оправданий.

— Да, — сказала она тихо. — Была занята. Тренировки, Академия, спарринги... — она осеклась, понимая, как это звучит. Тренировки и спарринги — у неё. Больница и переломы — у него. — Извини. Это не оправдание.

— Мито. Всё нормально. Правда.

Она посмотрела на него. Внимательно, пристально — и Наруто на секунду увидел в этих голубых глазах папин взгляд. Тот самый, аналитический, оценивающий. Она была дочерью Минато — не только по крови, но и по складу ума.

— Ты какой-то... другой, — сказала Мито. Осторожно, как будто трогала горячее.

Второй раз за два дня. Сначала папа, теперь сестра. Наруто мысленно отметил: слишком много людей замечают. Нужно быть осторожнее.

— Другой? — Он наклонил голову, изобразив лёгкое удивление. — В смысле?

— Не знаю. Ты... спокойный. Обычно ты... — она подбирала слова. — Обычно, когда ты в больнице, ты... расстроенный. Или злой. Или тихий, но по-другому. А сейчас ты... как будто тебе нормально.

— Может, мне просто нормально.

— Тебе сломали обе руки и рёбра. Тебе не может быть нормально.

Наруто улыбнулся. По-настоящему — не маской, а чем-то ближе к правде. Эта девочка была умной. Наблюдательной. И — честной. Прямой, как кунай. Мамин характер, папин ум. Хорошая комбинация.

— Ладно, — сказал он. — Мне не нормально. Мне больно, мне скучно, и я хочу встать и пойти тренироваться. Но я решил, что жаловаться бессмысленно. Никому от этого не легче.

Мито моргнула.

— Ты... решил?

— Ага. Лежал, думал, решил. У меня было много времени подумать.

— Кит, ты переигрываешь в сторону «мудрого». Двенадцатилетние так не говорят.

Наруто мысленно отмахнулся. Может, этот мальчик так не говорил. Но кто сказал, что мальчик не мог измениться после очередного перелома? Люди меняются. Особенно — когда им больно.

Мито молчала. Смотрела на него — и Наруто чувствовал этот взгляд, как прикосновение. Она пыталась понять. Пыталась совместить того Наруто, которого знала — тихого, забитого, робкого — с этим. Который лежит в палате со сломанными руками и говорит спокойные, взрослые вещи.

— Данго будешь? — спросила она наконец. Видимо, решила, что еда — безопасная территория.

— Буду.

Мито открыла пакет. Три палочки данго — розовый, белый, зелёный. Она протянула одну Наруто, вторую взяла себе. Третью оставила на пакете — нейтральная полоса.

Наруто взял палочку правой рукой. Шина мешала, пальцы слушались плохо, но он справился. Откусил. Сладкое, мягкое, с лёгким привкусом зелёного чая. Вкусно. Он не помнил, когда последний раз ел данго — в своём мире это была еда, которую любила Анко, и которую он сам никогда особо не покупал. Но сейчас — вкусно. Может быть, потому что сестра принесла.

Они ели молча. Не уютно и не тяжело — просто молча. Как два человека, которые не знают друг друга, но пытаются. Маленькими шагами. Палочка данго за палочкой данго.

— Как в Академии? — спросил Наруто, заполняя неловкую тишину.

Мито оживилась. Не так ярко, как мама, — сдержаннее.

— Нормально. Через месяц — выпускной. Ирука-сенсей говорит, что будут формировать команды.

— Ты волнуешься?

— Нет. Ну, немного. Не из-за экзамена — экзамен я сдам. Из-за команды. Не знаю, с кем поставят.

— А с кем хочешь?

Мито задумалась. Наруто видел, как она мысленно перебирает одноклассников — и отбрасывает одного за другим.

— Не знаю. Лишь бы не с Кибой. Он слишком громкий.

Наруто чуть не рассмеялся. Киба — громкий. Ирония, учитывая, что в его мире именно его, Наруто, все считали самым громким.

— А Саске?

Мито посмотрела на него быстро. Чуть настороженно — как будто вопрос был с подвохом.

— Что — Саске?

— Ну, с ним хочешь в команду?

— Нет, — ответила Мито. Твёрдо, без паузы. — Он сильный. Но мы оба лидеры. В одной команде будем друг другу мешать. Нам нужны разные люди. Ему — кто-то, кто заставит его работать в группе. Мне — кто-то, кто компенсирует мои слабые стороны.

Наруто моргнул. Он не ожидал такого ответа от двенадцатилетней. Зрелого, продуманного ответа, который показывал не только ум, но и самоосознание. Она знала свои слабые стороны. Она думала о командной динамике. В двенадцать лет.

Кого-то она ему напоминала. Кого-то с ленивым голосом и привычкой смотреть на облака.

— Ты дралась с ним? — спросил Наруто. — С Саске?

— Вчера. Спарринг в Академии, — Мито нахмурилась. Лёгкая, спортивная досада. — Он победил. На волоске, но победил.

— Он сильный?

— Очень. Быстрый, техничный. Учиха-стиль — перехват и контратака. Он не атакует первым, ждёт ошибку. Терпеливый. Это бесит.

Наруто слушал, и в его голове накладывались два образа. Саске, которого он знал — сломанный, одинокий, потерявший всё. И Саске, которого описывала Мито — сильный, спокойный, терпеливый. Мальчик без травмы. Учиха с живой семьёй, с живым братом, с живым кланом.

Каким был бы Саске, если бы Итачи не убил их всех? Вот таким. Именно таким.

— В следующий раз победишь, — сказал Наруто.

Мито посмотрела на него. И — впервые за весь визит — улыбнулась по-настоящему. Не вежливо, не виновато, не натянуто. Улыбнулась как человек, которому сказали то, что он хотел услышать.

— Точно победю, — сказала она, и они оба рассмеялись. В Мито чувствовалось столько маминой упрямой энергии, что Наруто на секунду увидел Кушину — молодую, боевую, с горящими глазами.

Узумаки. Они все такие. Упрямые до невозможности.

— А ты? — спросила Мито. И голос стал тише, осторожнее. — Ты... ты будешь сдавать экзамен?

Вот он. Вопрос, который висел между ними с самого начала. Слон в палате номер двенадцать. Мито спросила — прямо, честно. Как кунай. Наруто оценил.

— Буду, — ответил он.

— Но... — Мито осеклась. Посмотрела на его руки в шинах. На бинты. На худое тело под одеялом. Не договорила. Не смогла.

— Но каналы, да? — закончил за неё Наруто.

Мито кивнула.

— Мито. Можно я скажу одну вещь?

— Да.

— Я знаю, что все думают, что я не могу. Врачи, учителя, одноклассники. Мама, папа. Может быть, ты тоже. И я не обижаюсь. Правда. Потому что до сих пор я давал все основания так думать. Но... я хочу попробовать. Ещё раз. И если не получится — ладно. Но я хочу попробовать.

Он говорил это — и говорил правду. Не всю правду, не ту правду, что он семнадцатилетний шиноби, прошедший войну, — но правду, которая принадлежала этому мальчику тоже. Мальчику, который писал в тетради «может, мне не стоит быть шиноби» — и который каждый раз возвращался на тренировочное поле.

Мито смотрела на него долго. Молча. Наруто видел, как в её глазах что-то менялось — что-то сдвигалось, перестраивалось. Она пришла навестить слабого брата, которого жалко. А увидела... что-то другое. Кого-то другого.

— Я верю, — сказала она. Тихо, серьёзно. — Я не знаю почему, но... верю.

И Наруто почувствовал — острое, горячее, мгновенное — благодарность. Не за слова. За то, что она вообще пришла. За то, что сидела здесь, в этой пустой палате, ела данго и разговаривала с ним. За то, что спросила прямо, без обиняков. За то, что посмотрела в глаза и сказала «верю», хотя не обязана была.

У него никогда не было сестры. Он не знал, каково это — когда кто-то похож на тебя, и вы делите одну кровь, одних родителей, одну фамилию. Он не знал, что это такое — близнец. Вторая половина.

И вот она сидела перед ним. Рыжая, голубоглазая, с содранной коленкой от вчерашнего спарринга. Его сестра.

— Спасибо, Мито.

Она пожала плечами — смущённо, по-детски.

— За что? Я просто сказала, что думаю.

— За данго.

Мито фыркнула.

— Ты странный.

— Наверное.

— Нет, серьёзно. Ты... ты раньше так не разговаривал. Ты обычно молчишь. Или говоришь «всё нормально» и отворачиваешься. А сейчас ты... — она искала слово. — Присутствуешь. Как будто тебе не всё равно, что я здесь.

У Наруто сжалось горло. Потому что она сказала это — «как будто тебе не всё равно, что я здесь» — и за этими словами стояло: раньше было всё равно. Раньше он отворачивался. Раньше она приходила — может быть, приходила, может быть, пыталась — и натыкалась на стену. И перестала пытаться.

Тот мальчик. Тихий, забитый, обиженный на весь мир. Он отталкивал её. Не со зла — от боли. Потому что она была всем, чем он не мог быть. Талантливой. Любимой. Замеченной. И каждый раз, когда она приходила, она напоминала ему об этом.

А Наруто — этот Наруто, семнадцатилетний, прошедший войну, потерявший всех и вернувшийся — он не видел соперницу. Он видел сестру. Впервые в жизни. И ему было не всё равно.

— Мне не всё равно, — сказал он просто. — Ты моя сестра. Мне не всё равно.

Мито открыла рот. Закрыла. Моргнула. Моргнула ещё раз — быстро, как будто что-то попало в глаз. Отвернулась к окну.

— Ну вот. Теперь я буду реветь, — сказала она сердито. — В больнице. Отлично.

— Можешь реветь. Я никому не скажу.

— Я не реву!

— Конечно, не ревёшь.

— Заткнись, Наруто.

— Заткнулся.

Мито повернулась обратно. Глаза блестели — но не от слёз, нет. Она не ревела. Намикадзе Мито не ревёт. У неё просто... блестели глаза. Это другое.

— Ты точно странный, — сказала она. — Но... нормально странный. Хорошо странный.

— Спасибо. Наверное.

Они замолчали. Но в этот раз тишина была другой. Не неловкой — тёплой. Как одеяло, которое набросили на плечи. Два близнеца в больничной палате, с данго и молчанием, которое впервые за долгое время не давило.

— Кит.

Наруто мысленно повернулся к Кураме.

— Она хорошая.

— Знаю.

— Не сломай это.

— Не собираюсь.

Мито посмотрела на часы. Наруто заметил — и в этот раз не почувствовал укола. Она пришла. Она сидела здесь полчаса. Она принесла данго и сказала «верю». Этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

— Тебе пора? — спросил он.

— Тренировка с мамой, — Мито скривилась. — Фуиндзюцу.

— Звучит круто.

— Звучит как «сиди три часа и рисуй кисточкой одну и ту же закорючку, пока не посинеешь». Но да. Круто.

Наруто рассмеялся. Тихо — рёбра всё ещё напоминали о себе, но боль уже не резала, а гудела. Мито улыбнулась — и от этой улыбки, от этого простого, человеческого момента — два близнеца смеются вместе — у Наруто потеплело внутри.

Мито встала. Одёрнула форму. Посмотрела на него сверху вниз — и он увидел, что она хочет что-то сказать. Что-то важное, что крутилось у неё на языке весь визит.

— Наруто.

— М?

— Я была... я заходила к тебе в комнату. Вчера. Пока тебя не было.

— Ладно, — сказал он ровно.

— Я видела твою тетрадь. Ту, с записями. Я не читала, просто... открыла. Случайно.

— Ничего.

— Там было слово. Внизу. «Стоит».

Наруто молчал. Смотрел на неё. Ждал.

— Это ты написал? — спросила Мито.

— Да.

— Когда? Ты же в больнице уже неделю.

— Перед тем, как попал сюда. В тот день.

Ложь. Чистая, аккуратная. Но Мито приняла — кивнула, как будто это имело смысл. Мальчик написал в тетради «может, мне не стоит быть шиноби». Потом написал «стоит». Потом пошёл на тренировочное поле и сломался. Печальная, понятная, логичная история.

— Знаешь, — сказала Мито тихо, — я рада, что ты это написал. «Стоит».

— Я тоже.

Она кивнула. Повернулась к двери.

— Мито.

— М?

— Приходи ещё. Если хочешь. Не обязательно с данго. Просто... приходи.

Мито стояла спиной к нему. Наруто не видел её лица, но видел, как дрогнули плечи. На секунду. На одну секунду.

— Приду, — сказала она. И вышла.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре — быстрые, лёгкие, удаляющиеся. Тише. Тише. Тишина.

Наруто лежал и смотрел в потолок. Трещина. Молния. Река. Старые знакомые.

— Ну? — спросил Курама. — Как тебе сестра?

Наруто думал несколько секунд. Подбирал слова. Не для Курамы — для себя.

— Знаешь, — сказал он, — за семнадцать лет я мечтал о многом. О маме. О папе. О том, чтобы стать Хокаге. О том, чтобы меня признали. О друзьях. О рамене. Много о рамене.

— К чему ты ведёшь?

— Я никогда не мечтал о сестре. Мне даже в голову не приходило. Потому что... ну... это было за пределами фантазии. Мама и папа — я хотя бы знал, что они существовали. А сестра — это было бы как мечтать о чём-то, чего не бывает. Как о втором солнце. Или о море из рамена.

— Море из рамена. Ты только что поставил сестру в один ряд с морем из рамена.

— Курама. Не порти момент.

— Извини. Продолжай.

— Она... настоящая. Живая. Умная, прямая, честная. С мамиными волосами и папиными глазами. И она пришла. Сюда, в эту палату. Принесла данго и сказала «верю». Понимаешь? Она — верит. Она не знает зачем, но верит.

— Понимаю, Кит.

— У меня есть сестра, Курама. Сестра.

Наруто закрыл глаза. На секунду — только на секунду — позволил себе не думать о планах, о каналах, о карте мира, о АНБУ за окном. Позволил себе просто... почувствовать.

У него есть мама, которая пахнет цветами. Папа, который кладёт руку на плечо. Сестра, которая приносит данго и говорит «верю».

И друг, который сидит в его голове и не даёт сдаться.

— Эй, Кит.

— М?

— Третья палочка данго. Она оставила её. На пакете.

Наруто открыл глаза. Посмотрел на тумбочку. Действительно — третья палочка, розовый-белый-зелёный, лежала на бумажном пакете. Мито не забрала её. Оставила.

— Как думаешь, это был знак? Типа, «приду ещё»?

— Или она просто наелась. Не всё в мире — символизм, Наруто.

— Ты безнадёжен, Курама. Абсолютно безнадёжен.

— Ешь свою данго, Кит. И ложись спать. Завтра — шестой день. Может, тебя наконец выпишут, и я перестану слушать, как ты храпишь в больничной кровати.

— Я. Не. Храплю.

— Ты храпишь, Наруто. Ты храпишь как стадо бизонов на водопое. Это медицинский факт.

— С каких пор ты медик?

— С тех пор, как провёл неделю в голове у хронического храпуна. Это достаточный клинический опыт.

Наруто рассмеялся.

Хороший был день.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Лавочка

На седьмой день Наруто встал.

По-настоящему встал — не приподнялся на подушках, не сел, свесив ноги, а именно встал. На обе ноги. Вертикально. Как человек.

Это заняло четыре минуты.

Сначала — сесть. Пресс, которого не было, отозвался жалобным спазмом. Рёбра — привычная боль, уже почти фоновая, как шум холодильника. Ноги свесились с кровати, и Наруто посмотрел на свои ступни — маленькие, бледные, с выступающими косточками. Ступни ребёнка, который мало ходил босиком.

Потом — встать. Он оттолкнулся правой рукой от кровати (левая всё ещё почти не слушалась, шину сняли вчера, но рука висела как чужая), перенёс вес на ноги — и мир качнулся. Не закружилась голова — именно мир качнулся, как палуба корабля в шторм. Колени подогнулись. Наруто вцепился в тумбочку, контейнер с остатками маминой еды полетел на пол, крышка отскочила, рис рассыпался.

Он стоял, держась за тумбочку, и тяжело дышал. Ноги дрожали. Мелко, противно — как у старика, который впервые поднялся после операции. Семнадцатилетний шиноби, который бегал по вертикальным стенам, который прыгал между деревьев на скорости, от которой свистело в ушах, — стоял, держась за больничную тумбочку, и его ноги тряслись.

Наруто посмотрел вниз и подумал: я не могу нагнуться это убрать. Физически не могу. Если нагнусь — упаду. Если упаду — рёбра. Если рёбра — ещё неделя в палате.

Он стоял и смотрел на рассыпанный рис, и это было настолько жалко, настолько по-идиотски унизительно, что он рассмеялся. Тихо. В пустой палате. Один.

Курама промолчал. Наруто был ему за это благодарен.

Через минуту ноги перестали дрожать. Через две — он отпустил тумбочку. Через три — сделал шаг. Потом второй. Третий. До двери — шесть шагов. Он считал. Шесть шагов, которые в нормальном теле были бы одной секундой. Здесь — целое путешествие.

Дверь. Коридор. Свет — яркий, казённый, больничный. Слева — пост медсестёр, пустой. Справа — длинный коридор с окнами. В конце — дверь на улицу. На лестничной площадке — указатель: «Двор, выход →».

Наруто пошёл.

Каждый шаг — усилие. Ноги гудели, спина ныла, левая рука висела вдоль тела бесполезным грузом. Он шёл медленно, держась правой рукой за стену, и мир покачивался с каждым шагом, но уже меньше. Тело привыкало. Или он привыкал к телу.

Лестница — полёт вниз. Наруто спустился, цепляясь за перила, и чуть не сел на последней ступеньке, потому что ноги подкосились. Не сел. Удержался. Дальше.

Дверь на улицу — тяжёлая, деревянная. Толкнул правым плечом.

Свет. Воздух. Мир.

Глаза заболели от резкого, ослепляющего света.

***

Больничный двор был маленьким — три дерева, дорожка из камня, две лавочки у стены. Ничего особенного. Но для Наруто, который семь дней смотрел в белый потолок с семнадцатью трещинами, это было как выйти из пещеры.

Воздух пах землёй и травой. Не антисептиком, не застиранным бельём — землёй. Настоящей, живой, влажной после утреннего полива. Солнце — невысокое, утреннее — грело лицо. Ветер — лёгкий, еле заметный — шевелил волосы.

Наруто дошёл до лавочки. Сел. Тяжело, неаккуратно — просто рухнул, потому что ноги отказали. Дерево лавочки было тёплым от солнца. Он откинулся на спинку и закрыл глаза.

Коноха звучала за стеной больницы. Голоса, шаги, далёкий лай собаки. Где-то скрипела тележка торговца. Где-то смеялись дети. Обычный день обычной деревни.

Наруто сидел и дышал. Просто дышал. Впервые за неделю — нормально, полной грудью. Рёбра протестовали, но терпимо. Воздух был вкусным.

Мысли пришли не сразу. Сначала — пустота. Хорошая, чистая пустота, когда голова молчит и тело просто существует. Солнце на лице. Ветер. Дерево. Земля.

Потом — мысли. Постепенно, одна за другой, как облака, которые наплывают на небо.

Экзамен. Через три с половиной недели. Выпускной экзамен Академии. Три техники: Буншин, Каварими, Хенге. Три базовые, простейшие техники, которые каждый нормальный ученик осваивает к десяти годам.

Наруто в своём мире не мог сделать нормальный Буншин до самого конца Академии. Слишком много чакры, нулевой контроль. Ирония в том, что здесь — обратная проблема. Чакры мало, каналы побиты. Но суть та же: Буншин — его слабое место. Было и осталось. В любом мире, в любом теле. Вселенная, видимо, считала это смешным.

Хенге. Трансформация. Требует не объёма чакры, а образного мышления и точности. Наруто мог это. Даже с побитыми каналами — Хенге шёл через центральный канал, который у него работал лучше всего. За три недели — вытянет. Не идеально, но достаточно.

Каварими. Замена. Тоже центральный канал, плюс пространственное чутьё. Технически сложнее Хенге, но чакры нужно меньше. Наруто знал принцип наизусть — тело другое, но голова та же. Сделает.

Буншин. И вот тут — проблема. Клонирование требовало равномерного распределения чакры по всему телу. Равномерного. Через каналы, половина которых забита. Левая сторона — двадцать процентов на хорошей неделе. Клон выйдет кривым, полупрозрачным, жалким.

Если выйдет вообще.

Наруто открыл глаза. Посмотрел на свою левую руку — она лежала на колене, тонкая, бледная, со следами от шины. Пошевелил пальцами. Средний и безымянный откликнулись. Мизинец — еле-еле. Указательный и большой — нормально. Прогресс. Но до «равномерного распределения чакры» — как до луны пешком.

Значит, нужен план. Не силовой — хитрый.

Наруто думал. Он вспоминал былое прошлое и думал как шиноби, который привык побеждать своей непредсказуемой смекалкой.

Две попытки. Мысль пришла не сразу — выплыла откуда-то из глубины, как пузырь из болота.

Экзамен допускает две попытки. Он помнил это из своего мира — если заваливаешь технику, можешь попросить пересдачу. Не все знали. Не все просили. Но правило существовало.

Первая попытка — намеренный провал. Не полный ноль, не «ничего не получилось» — это было бы подозрительно для человека, который готовился месяц. Нет. Нужен правильный провал. Такой, который выглядит как «он старался, но не вытянул». Слабый клон, который тут же рассеивается. Разочарование на лице. Опущенные плечи. Ирука-сенсей качает головой — привычно, печально. Класс не удивлён. Все ожидали именно этого.

А потом — вторая попытка. Наруто поднимает руку. Тихо. Вежливо. Просит ещё шанс. Ирука — добрый, честный Ирука — не откажет. Не этому мальчику. Не сыну Хокаге, который ломал себе руки, пытаясь научиться.

И со второй попытки — Буншин. Кривой, полупрозрачный, мерцающий. Но — существующий. Три секунды. Пять. Достаточно, чтобы Ирука увидел.

Фокус — в контрасте. После нуля даже единица выглядит как чудо. Экзаменатор оценивает не абсолютный результат — он оценивает дельту. Разницу. И разница между «полный провал» и «кривой, но работающий клон» — это история.

Наруто усмехнулся. Хитро? Да. Нечестно? Нет. Он действительно покажет всё, что может. Просто — в правильном порядке. С правильной подачей.

Но для этого нужно одно: клон. Хоть один. Хоть на три секунды. Через правую сторону тела, через работающие каналы, с минимумом чакры. За три недели.

Наруто посмотрел на правую ладонь. Сжал кулак. Разжал. Больно. Но работает.

Три недели. Должно хватить. Обязано.

Ветер качнул ветку дерева с розовыми лепестками над головой. Тень пробежала по лицу. Наруто следил за ней — за тенью, за листьями, за пятнами света на дорожке. Мирно. Тихо. Красиво.

И вдруг — как обухом, без предупреждения — мысль.

А как бы поступила Сакура?

Не о Буншине. Не об экзамене. Просто — Сакура. Наруто глядел на падающие листья Сакуры и ощущение ударило так, что Наруто перестал дышать.

Сакура.

Он не думал о ней. Семь дней. Целую неделю. Он думал о каналах, о чакре, о родителях, о сестре, о карте мира, о АНБУ за окном — и ни разу. Ни разу не подумал о Сакуре. О Какаши-сенсее. О Шикамару, об Ирука-сенсее, о Хинате, о Ли. Обо всех, кого он оставил.

Нет. Не оставил. Кого он потерял. Потому что он умер, и они остались — там, в том мире, без него. Или не остались. Может быть, мир без него и Саске — мир без двух сильнейших шиноби поколения — уже рухнул.

Все превратились Широ Зецу, и миром правит хаос…

Может быть, Сакура сейчас одна плачет. Одна среди всех людей, замотанных божественным древом

Наруто наклонился вперёд. Локти на колени, лицо в ладони. Правая рука прижалась к глазам, левая — повисла, бесполезная. Он сидел так и чувствовал, как внутри — где-то за рёбрами, глубже, чем может достать любой врач — что-то треснуло.

Не сломалось. Треснуло. Как лёд на реке в начале весны — вроде ещё держит, но трещина уже пошла, и вода под ней чёрная и холодная.

Сакура. Розовые волосы и кулак, который мог раскрошить скалу. Девочка, которая плакала, когда Саске ушёл. Девочка, которая стала женщиной-воином и стояла рядом с ним против Кагуи. Которая лечила его раны — буквально, руками, зелёной чакрой. Которая кричала: «Наруто, не смей умирать!» — и он не умирал, потому что она просила.

А потом он умер. В Долине. И Сакура... Сакура, наверное, пришла. Нашла два тела. Два, потому что Саске тоже. Два мальчика, с которыми она прошла через всё — и оба мертвы. На камнях. В крови.

Наруто стиснул зубы. Челюсть свело.

Какаши-сенсей. Человек, который опаздывал на всё, кроме моментов, когда его ученикам грозила смерть. Человек, который потерял всех — отца, учителя, друзей, учеников. Который, наверное, стоял над двумя телами в Долине и думал: опять. Опять не уберёг. Опять не успел.

Наруто мог представить его лицо. Спокойное. Неподвижное. Один глаз — тёмный, мёртвый. Как когда Обито умер. Как когда Рин умерла. Как когда Минато умер. Лицо человека, для которого горе — такая же часть жизни, как дыхание.

А Ирука-сенсей? Первый человек, который поверил в Наруто. Который отдал ему хитай-атэ. Который плакал, когда говорил: «Он больше не монстр. Он — Узумаки Наруто, шиноби Конохи.»

Что он сделал, когда узнал?

А Шикамару? Который ворчал: «Что за морока», — и вставал рядом каждый раз, когда было тяжело?

А Хината? Которая прыгнула между ним и Пейном, зная, что умрёт, и сказала: «Потому что я люблю тебя»?

Наруто сидел на лавочке больничного двора, в двенадцатилетнем теле, с кривой левой рукой и гудящими рёбрами, и думал обо всех, кого потерял. И впервые за неделю — впервые по-настоящему — до него дошло.

Они думают, что он мёртв.

Или нет. Хуже. Может быть, их мира уже нет. Может быть, без Наруто и Саске — без Режима Мудреца, без Сусаноо, без последней печати — всё пошло иначе. Мадара. Кагуя. Бесконечное Цукуёми. Может быть, они все спят в коконах Божественного Дерева, и им снятся счастливые сны, и никто не проснётся.

Может быть, Сакура не плачет. Может быть, Сакуре снится, что Саске вернулся и всё хорошо.

Что хуже?

Наруто не знал.

Воздух больше не казался вкусным. Солнце грело, но он не чувствовал тепла. Внутри — холодно. Не в рёбрах, не в каналах — в том месте, где у людей живёт что-то, чему нет медицинского названия. Душа. Сердце. Та штука, которая болит, когда теряешь людей.

Наверное, его мозг думал, что будет легче. Новый мир, новый шанс, живые родители. Мама пахнет цветами. Сестра приносит данго. Папа кладёт руку на плечо. Всё хорошо. Всё новое. Забудь.

Не получалось забыть.

Сакура звала его «Наруто-бака». Какаши-сенсей появлялся в облаке дыма и говорил: «Йо». Шикамару вздыхал. Ли кричал: «Сила юности!». Хината краснела и отводила взгляд. Чоджи жевал чипсы. Ино орала. Тен-Тен полировала оружие. Неджи…был мёртв.

Неджи. Который говорил про судьбу. Который верил, что всё предрешено. А потом — выбрал. Сам. Свободно. Закрыл и умер.

Неджи оказался самым свободным.

***

Наруто поднял голову. Небо над больничным двором было голубым, высоким, бесконечным. Облака — белые, лёгкие.

— Курама, — сказал он тихо. Вслух, потому что во дворе никого не было.

Курама молчал. Долго. Наруто чувствовал его — внутри, как тепло, как присутствие, — но лис не говорил ни слова.

— Они все... там.

Молчание.

— Я тут сижу, строю планы, думаю об экзаменах. А они... я даже не знаю, живы ли они. Целую неделю не думал. Как будто... как будто их не было.

Молчание.

— Какой же я...

— Не заканчивай это предложение.

Голос Курамы — тихий, но твёрдый. Без сарказма и вечной ворчливости.

Наруто замолчал.

— Ты не забыл. Ты выживал. Это разные вещи, и ты это знаешь.

— Я должен был...

— Что? Лежать и плакать? Ты умер, Наруто. Ты умер, и каким-то чудом оказался здесь, в другом мире, в чужом теле, без чакры, без силы, без ничего. И первое, что ты сделал — начал бороться. Не потому что забыл о них. А потому что ты — это ты. Ты не умеешь иначе.

Наруто сидел, опустив голову. Ветер шевелил волосы. Солнце грело затылок.

— Сакура бы тебя отлупила за такие мысли. И ты это знаешь.

Наруто представил. Розовые волосы. Зелёные глаза. Кулак. «Наруто-бака! Прекрати себя жалеть и делай что-нибудь!»

Он выдохнул. Длинно, со свистом, до самого дна лёгких. Рёбра заныли — привычно, почти ласково.

— Да, — сказал он. — Да. Отлупила бы. С ноги.

Курама промолчал. Но Наруто почувствовал — внутри, где-то глубоко — что-то похожее на усмешку.

Он сидел на лавочке ещё долго. Думал. Не о планах — о людях. О Сакуре, которая стала бы лучшим медиком в истории, если бы мир позволил. О Какаши, который заслужил покой, но, наверное, его не получил. О Шикамару, который стал бы советником Хокаге и ворчал бы каждый день. О Хинате. Об Ирука-сенсее.

Он позволил себе вспомнить. Каждого. По имени, по лицу, по голосу. Позволил себе почувствовать — ту тупую, глубокую боль, которая была не в рёбрах, а где-то ниже и левее. Позволил — и не сломался.

Потому что Узумаки Наруто не ломался. Гнулся — да. Трещал — да. Но не ломался. Никогда.

Он вернулся в палату через час. Путь обратно дался легче — ноги помнили маршрут, тело привыкало. На лестнице пошатнулся, но удержался. В коридоре — прошёл мимо поста медсестёр. Та самая, «опять», подняла глаза от журнала и открыла рот — видимо, хотела сказать, что ему не положено вставать. Наруто улыбнулся ей — тихо, вежливо. Она закрыла рот. Посмотрела ему вслед.

В палате он лёг на кровать. Аккуратно, по частям — сначала сел, потом откинулся, потом поднял ноги. Потолок. Трещина. Семнадцать штук. Всё на месте.

Рис на полу — всё ещё рассыпан. Он так и не смог его убрать.

— Курама.

— М?

— Спасибо.

— Ты сегодня уже благодарил. Я веду счёт.

— За то, что промолчал. На лавочке. Когда мне было... ну.

— Не за что. Иногда молчать — единственное, что можно сделать правильно. Даже для меня.

— Это была шутка?

— Полушутка.

Наруто закрыл глаза. За окном — привычная тень. АНБУ. Наруто уже перестал обращать на это внимание. Пусть смотрит. Пусть пишет свои отчёты. Сейчас это не имело значения.

Значение имело другое. Три недели. Экзамен. Один кривой Буншин — через правую сторону, через боль, через трюк с двумя попытками. И после экзамена — команда, джонин-наставник, миссии. И он наконец начнёт жить в этом мире.

Не забывая тот.

Никогда не забывая.

— Сакура-чан, — сказал он тихо, в пустую палату, в белый потолок. — Я справлюсь. Обещаю.

Потолок не ответил. Но Наруто показалось — показалось, он не был уверен — что трещина в правом углу, похожая на молнию, стала чуть светлее.

Наверное, просто свет изменился.

Наверное.

Вечером Наруто не спал. Лежал и думал — но не о прошлом. О прошлом он подумал достаточно. Теперь — о будущем.

Наруто прикрыл глаза и начал прокручивать в голове механику Буншин. Он знал технику наизусть — знал формулу, знал распределение чакры, знал печати. Проблема не в знании. Проблема — в теле, которое не могло исполнить то, что голова приказывала.

Стандартный Буншин: чакра распределяется равномерно по всему телу, формируется образ, выталкивается наружу. Ключевое слово — равномерно. Через все каналы, через все тенкецу. Левая и правая сторона — одинаково.

А у него левая сторона работала процентов на двадцать пять. Может, на тридцать — после недели тренировок прогресс был, но медленный.

Значит — неравномерно. Клон выйдет перекошенным. Правая половина нормальная, левая — размытая, полупрозрачная. Такой клон рассеется через пять секунд максимум. Может, через три.

Три секунды. Хватит ли?

Наруто вспомнил свой экзамен в том мире. Мизуки. Ирука. Свиток запрещённых техник. Тысяча теневых клонов в лесу. Красивая история, героическая. Но здесь — другой мир. Здесь нет Мизуки (может быть). Здесь нет свитка (может быть). Здесь есть только двенадцатилетний мальчик с побитыми каналами, который должен сделать одного клона.

Один.

Наруто вытянул правую руку перед собой. Медленно сложил печать — тигр. Пальцы слушались, но неловко, как будто он делал это впервые. Тело не помнило привычных движений. Голова помнила — руки нет.

Нужно тренировать. Каждый день. Печати — отдельно. Контроль чакры — отдельно. Потом — вместе. Три недели. Двадцать один день. По часу ночью — двадцать один час. Этого... должно хватить. Если не ломать себя. Если по чуть-чуть. Если аккуратно.

Если.

«Если» — поганое слово. Наруто его ненавидел. Всю жизнь ненавидел. «Если бы ты был талантливее». «Если бы у тебя были нормальные каналы». «Если бы ты не был джинчурики». «Если бы ты сдался».

Он никогда не сдавался. Ни тогда. Ни сейчас.

Наруто опустил руку. Посмотрел в потолок. Трещина — всё та же, семнадцатая, большая, похожая на молнию.

Он вдруг подумал: а ведь тот мальчик тоже не сдавался. Тот Наруто, который жил в этом теле. С разбитыми каналами, без учителя, без поддержки. Ломался — вставал — ломался — вставал. Снова и снова.

Может быть, они были не так уж непохожи. Может быть, в любом мире, в любом теле, с любыми каналами — Наруто остаётся Наруто.

— Кит. Ты не спишь.

— Думаю.

— Ты всегда думаешь. В последнее время — подозрительно часто. Раньше, помнится, ты предпочитал действовать.

— Раньше у меня было чем действовать. Сейчас — только голова.

— Ну, голова у тебя крепкая. Это я точно знаю. Сколько раз ты ею об стену бился — и ничего, цела.

Наруто хмыкнул.

— Три недели, Курама. Один Буншин. Через правую сторону. Реально?

Пауза. Курама думал — Наруто чувствовал это, ощущал, как лис взвешивает, прикидывает, считает. Тысячелетний биджу, который видел сотни шиноби и знал, на что способно человеческое тело лучше, чем любой врач.

— Реально. На грани — но реально. При условии, что ты не будешь геройствовать и сломаешь себе каналы за неделю до экзамена.

— Без геройства. Обещаю.

— Это обещание я слышал столько раз, что оно потеряло смысл. Но ладно. Спи. Завтра начнёшь.

— Уже начал.

— Спи, Наруто.

Наруто закрыл глаза. Улыбнулся. Маленькая, тихая улыбка — не для кого-то, просто для себя.

За стеной больницы Коноха засыпала. Гасли огни в окнах, стихали голоса. Где-то далеко — в большом доме на холме — мама укладывала сестру спать. Где-то — в башне с иероглифом «огонь» — папа подписывал последние документы, тёр переносицу и думал о сыне в больнице.

А сын лежал, смотрел в темноту и думал о кривом, полупрозрачном, мерцающем клоне, которому предстояло продержаться три секунды и изменить всё.

Три секунды.

Узумаки Наруто делал невозможное и за меньшее время.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Сны и тени

Холодно.

Наруто не мог пошевелиться. Руки — привязаны. Ноги — привязаны. Спина прижата к чему-то металлическому, ледяному, от чего по коже бежали мурашки. Свет — тусклый, зеленоватый, мертвенный. Не солнечный, не электрический — какой-то другой. Неправильный свет, от которого хотелось закрыть глаза, но глаза не закрывались.

Запах.

Химия, формалин, что-то сладковатое и тошнотворное. Запах места, где делают вещи, о которых не рассказывают.

Лаборатория. Он был в лаборатории.

Стены — серый камень, влажный, с потёками. Потолок — низкий, давящий. Вдоль стен — стеллажи с колбами. В колбах — жидкость, мутная, зеленоватая. В некоторых колбах что-то плавало. Наруто не хотел знать, что именно. Не хотел — но видел. Краем глаза. Органы. Ткани. Что-то, что когда-то было частью живого существа.

Он хотел закричать, но горло не слушалось. Хотел вырваться — ремни держали крепко. Он был маленьким. Совсем маленьким — шесть лет? Семь? Руки, привязанные к столу, были крошечными, детскими. Пальцы дрожали.

Шаги. Медленные, размеренные, уверенные. Шаги человека, который в этом месте — хозяин.

Из темноты вышла фигура. Высокая, худая, с длинными чёрными волосами, которые падали на плечи, как мёртвые змеи. Лицо — бледное, вытянутое, с жёлтыми глазами, в которых не было ничего человеческого. Зрачки — вертикальные, змеиные. Губы — тонкие, изогнутые в улыбке, от которой хотелось умереть.

Орочимару.

Наруто знал это лицо. Знал из другой жизни, из другого мира. Но там — там Орочимару был врагом, которого можно было ударить, от которого можно было убежать. А здесь — здесь он стоял рядом, и Наруто был привязан к столу, и ему было шесть лет, и он не мог ничего сделать.

— Ну-ну, Наруто-кун, — голос мягкий, бархатный, ласковый. Голос, от которого по спине било холодом. — Не дрожи так. Будет совсем не больно.

Руки — длинные, белые, холодные пальцы — потянулись к его животу, коснулись кожи, и Наруто хотел кричать, хотел выть, хотел вырваться…

Зелёное свечение. Чакра. Чужая, ледяная, проникающая внутрь, в каналы, в самую глубину, — и боль. Такая боль, которую невозможно описать словами, потому что она шла не снаружи, а изнутри. Как будто каждый канал в теле заполнился кислотой. Как будто каждую тенкецу выжгли раскалённой иглой.

Наруто закричал. Беззвучно — горло не пропускало звук, словно кто-то выключил громкость. Тело выгнулось дугой на металлическом столе, ремни впились в запястья до мяса, глаза заслезились. Он чувствовал, как инородная чакра ползёт по каналам, как змея по норе. Раздвигает стенки. Давит. Жжёт. Каждый канал — от позвоночника до кончиков пальцев — горел, как будто по нему тянули раскалённую проволоку.

А Орочимару стоял и улыбался. Жёлтые глаза сияли в зеленоватом свете, и в них было что-то, от чего шестилетний Наруто хотел зажмуриться навсегда. Не злость, не жестокость. Интерес. Чистый, холодный, научный интерес. Так смотрят на лабораторную крысу, которая ведёт себя не по протоколу.

— Забавно, — произнёс он, наклоняя голову. Длинные пальцы вели по его животу, оставляя след зеленоватой чакры. — Очень интересно. Каналы Узумаки гораздо устойчивее, чем я предполагал. Клетки Хаширамы отторгаются, но каналы не разрушаются полностью. Они адаптируются. Сопротивляются. — Он наклонился ближе. Наруто чувствовал его дыхание — холодное, как из погреба. — Замечательная генетика. Попробуем увеличить дозу.

Щелчок. Что-то в аппарате рядом со столом. Наруто не видел — не мог повернуть голову. Но чувствовал, как по трубке, воткнутой в его руку, потекло что-то новое. Не чакра. Густое, медленное, живое. Оно вошло в тело — и каналы взорвались.

Нет. Нет. Нет, нет, нет!

Боль вышла за пределы боли. Стала чем-то абсолютным, бесконечным. Наруто больше не кричал, потому что для крика нужно быть человеком, а он был только болью, и ничем больше.

Где-то далеко — голос Орочимару, спокойный, деловой: «Запишите. Субъект номер шесть. Введение клеток Шодайме, попытка четвёртая. Дозировка увеличена на двадцать процентов. Реакция выраженная. Жизненные показатели... стабильны. Удивительная живучесть. Продолжаем.»

Мир исчез.

Наруто проснулся рывком — сел в кровати, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем. Рёбра взорвались болью, перед глазами плыло, по лбу и вискам стекал пот. Руки тряслись. Обе — правая и левая, которая обычно почти не слушалась, — тряслись мелкой, противной дрожью.

Палата. Белый потолок. Трещина в углу. Лампа. Больница.

Сон. Это был сон.

Наруто дышал — рвано, хрипло, как после спринта. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Майка прилипла к спине.

— Наруто!

Курама. Голос — резкий, встревоженный. Наруто давно не слышал у него такого тона.

— Я... я в порядке. Сон.

— Я видел. Я видел то же, что и ты. Лаборатория. Стол. Орочимару.

— Ты видел?

— Я у тебя в голове, Кит. Я вижу твои сны. Обычно — не комментирую, потому что тебе снится всякая ерунда. Но это... это не ерунда.

Наруто сглотнул. Горло было сухим, как песок. Он потянулся к стакану с водой на тумбочке — правая рука тряслась так, что он чуть не уронил стакан. Выпил. Полстакана пролил на одеяло.

— Курама. Что это было?

— Не знаю. Может — просто кошмар. Ты знал Орочимару в прошлой жизни, он тебя пугал. Мозг переработал это в сон. Бывает.

— Бывает. Но...

— Но?

— Это не чувствовалось как обычный сон. Было... слишком конкретно. Стол. Ремни. Запах. Я чувствовал запах, Курама. Во сне не чувствуют запахов.

Пауза.

— Иногда чувствуют.

— А иногда — это не сон. Иногда — это воспоминание.

Тишина. Долгая. Наруто сидел в кровати, мокрый от пота, с трясущимися руками, и смотрел в темноту палаты. За окном — ночь. АНБУ — на месте, привычная тень.

— Кит. Даже если это воспоминание — а мы не знаем наверняка — это воспоминание того мальчика. Не твоё. Его тело, его прошлое, его память. Мы не можем делать выводы на основании сна.

— Согласен. Но мы можем запомнить.

— Запомнить?

— Лаборатория. Стол. Ремни. Орочимару. Запах. Каналы, которые жгло изнутри. Он сказал «клетки Шодайме». Он сказал «субъект номер шесть». Я это запомню. И если когда-нибудь что-то из этого подтвердится...

Он не закончил. Не нужно было. Курама понял.

— А ещё он сказал «попытка четвёртая», — добавил Наруто тихо. — Четвёртая, Курама. Значит, были первая, вторая, третья. Значит, это длилось долго.

— Если это было. Мы не знаем.

— Нет. Не знаем. Но знаешь, что? Каналы этого мальчика разрушены именно так, как если бы кто-то годами вводил в них чужую чакру. Ты сам сказал — рубцы, закупорки, микроразрывы. Не от перетренированности. От вмешательства. Внешнего вмешательства.

Курама долго молчал.

— Ложись. Утром разберёмся. Но, Наруто... будь осторожен. Если Орочимару — здесь, в этой деревне, — и если хоть часть того, что ты видел, правда... Ты знаешь, на что он способен.

— Знаю. Лучше многих.

Наруто лёг. Закрыл глаза. Долго не мог заснуть — каждый раз, когда веки смыкались, перед глазами вспыхивали жёлтые змеиные зрачки и тонкая улыбка. И голос, деловой, протокольный: «Субъект номер шесть».

Шесть. Значит, были и другие. Были первый, второй, третий, четвёртый, пятый. Дети? Другие дети?

Наруто сжал кулак под одеялом. Правый — левый пока не мог. Сжал так, что ногти впились в ладонь.

Под утро заснул. Без снов.

***Выписка была на следующий день.

Медсестра принесла выписной лист. Наруто подписал. Ему сказали будет финальный осмотр, старшим медиком, подождите.

Он ждал минут десять. Потом дверь открылась, и вошла женщина.

Лет тридцать. Невысокая, стройная, в белом халате поверх формы шиноби. Каштановые волосы до плеч, мягкие, чуть волнистые. Лицо — из тех, которым доверяешь сразу, не задумываясь. Тёплые карие глаза. И — фиолетовые прямоугольные отметины на щеках.

Наруто смотрел на неё, и где-то внутри — далеко, на самом дне — шевельнулось что-то. Тень узнавания. Как когда видишь человека на улице и думаешь: я тебя знаю. Откуда — не помню. Но знаю.

Она улыбнулась.

— Доброе утро, Наруто-кун. Давай посмотрим, как ты.

Осмотр был быстрым и профессиональным. Зелёная диагностическая чакра — мягкая, точная, без лишнего давления. Правая рука, левая, рёбра. Женщина работала молча, сосредоточенно. Наруто чувствовал её чакру — тёплую, спокойную. Так работают медики высокого уровня. Он знал — помнил по Сакуре.

— Рёбра в порядке, — сказала она. — Правая рука — хорошо. Левая — ещё слабая, но динамика есть. Не перегружай её. Упражнения на моторику — понемногу, каждый день. И, Наруто-кун, — она посмотрела на него серьёзно, но мягко, — старайся не попадать сюда снова. Договорились?

— Договорились.

Она кивнула. Подписала лист. Улыбнулась ещё раз — и ушла.

Наруто смотрел на закрытую дверь. Фиолетовые отметины. Каштановые волосы. Тёплая чакра. Кого-то она ему напоминала. Кого-то из прошлой жизни, из другого мира, из тех лиц, которые он видел мельком и не запомнил.

Не вспомнил. Встал. Взял вещи. Пошёл домой.

Ну или поковылял скорее.

***

Первая неделя после выписки.

Наруто тренировался каждую ночь. Выходил из дома после полуночи, когда родители спали, когда Мито спала, когда весь дом Намикадзе погружался в тишину. Тихо, как мышь — а точнее, как шиноби, потому что даже в этом слабом теле навыки никуда не делись — спускался по лестнице, выскальзывал через заднюю дверь и шёл на тренировочное поле номер семь.

По часу. Каждую ночь. Без исключений.

Первые три дня — чистая физика. Бег. Наруто бежал — и это было жалко. Двести метров — и лёгкие горели. Триста — и ноги подкашивались. Полкилометра — предел. Он, который мог бегать часами в Режиме Мудреца, который носился по полю боя, обгоняя шиноби вдвое старше, — задыхался после полукилометра. Тело двенадцатилетнего мальчика, который никогда не тренировался нормально.

Отжимания. Десять — и руки тряслись. Пятнадцать — левая подламывалась. Двадцать — лежал мордой в траве и слушал, как колотится сердце.

Пресс. Подтягивания. Растяжка. Базовые ката тайдзюцу — по памяти, медленно, неуклюже. Тело не знало движений, которые знала голова. Как играть на инструменте, которого ты никогда не касался, зная партитуру наизусть?

Четвёртый день — к физике добавил чакру. Осторожно, по капле. Хождение по деревьям — правой ногой получалось держаться десять секунд, левой — пять. Хождение по воде — даже не пробовал, рано. Контроль чакры в ладонях — правая работала, левая по-прежнему отзывалась болью, но — и это было важно — боль стала другой. Не острой, не жгучей. Тянущей. Как мышца, которую растягивают. Это означало: каналы оживали.

— Прогресс. Медленный, но есть.

— Полпроцента в день.

— Может, процент. Левая рука начала откликаться. Вчера было хуже.

— Мне нужно больше времени. Час — мало.

— Наруто...

— Я знаю, что ты скажешь. «Не форсируй. Не геройствуй.» Я не форсирую. Но час — это ничего. За час я успеваю размяться и сделать два подхода к дереву. Мне нужно минимум два часа.

— Два — допустимо. Если будешь делать перерывы. И если прекратишь, когда тело скажет «хватит».

— Договорились.

Со второй ночи — два часа.

К концу первой недели: бег — семьсот метров без остановки. Отжимания — тридцать. Хождение по дереву — правая нога двадцать секунд, левая — двенадцать. Печати — все двенадцать базовых, медленно, но без ошибок.

***

Вторая неделя.

Тело адаптировалось. Медленно, скрипуче, как ржавый механизм, который разрабатывают каплями масла. Но адаптировалось. Мышцы перестали ныть после каждой тренировки — начали гудеть, привычно, по-рабочему. Лёгкие держали больше воздуха. Ноги несли дальше.

Днём Наруто ходил в Академию. Сидел за партой рядом с пустым местом — его местом, которое теперь было его настоящим местом. Слушал Ируку. Делал записи. Был тихим, незаметным. Никто не обращал внимания.

Это было странно — и полезно. В своём мире Наруто был центром внимания. Шумный, громкий, яркий. Здесь — невидимка. Мальчик, на которого никто не смотрит. И Наруто обнаружил, что невидимость — это суперсила. Он мог наблюдать. За Саске — который сидел через ряд и иногда бросал на Наруто быстрые взгляды, которые не вязались с его репутацией равнодушного красавчика. За Сакурой — розовые волосы, зелёные глаза, и каждый раз, когда Наруто её видел, что-то внутри сжималось. За Мито, которая сидела впереди и периодически оборачивалась — проверяла, на месте ли он.

Ночью — тренировки. Два часа стали тремя. Наруто знал, что это много. Знал, что Курама будет ворчать. Но — две недели до экзамена. Четырнадцать дней. Четырнадцать ночей. И сон об Орочимару, который не отпускал — он снился ещё дважды, обрывками, фрагментами, и каждый раз Наруто просыпался в поту, с колотящимся сердцем, и лежал в темноте, и думал о вещах, от которых хотелось вымыть мозг.

Он не рассказал никому. Только Курама знал. И этого было достаточно.

***

Тренировки стали его якорем. Единственным, что держало на плаву. Днём — Академия, маска тихого мальчика, невидимость. Ночью — поляна, пот, боль, прогресс. Два мира, две жизни, и между ними — стена, которую он строил из молчания.

— Три часа.

— Три часа.

— Мы договаривались на два.

— Мы договаривались, что я буду делать перерывы и слушать тело. Я делаю перерывы. Тело говорит, что может больше.

— Тело говорит, что ты идиот, который не чувствует предел. Но ладно. Три. С условием: если я скажу «стоп» — ты останавливаешься. Без «ещё минутку». Без «почти закончил».

— Принято.

К середине второй недели — прорыв. Маленький, незаметный для любого, кроме Наруто. Но — прорыв.

Левая рука. Он гнал чакру к стене у локтя — как каждую ночь, тихо, мягко, «стучался». И в этот раз — стена ответила. Не рухнула. Не треснула. Просто — шевельнулась. Как дверь, которую толкают изнутри. Еле заметно. Капля чакры просочилась через закупорку и дошла до предплечья.

Наруто замер. Стоял посреди поляны, с вытянутой левой рукой, и не дышал.

— Курама. Ты чувствуешь?

— Чувствую. Прошло.

— Прошло. Капля — но прошло.

— Не торопись. Не дави. Канал только начал открываться. Если надавишь — он закроется обратно и зарубцуется ещё сильнее.

— Знаю. Не буду.

Он не стал давить. Просто — отметил. Запомнил ощущение. Место, где стена стала тоньше. Завтра — ещё капля. Послезавтра — ещё.

К концу второй недели: бег — полтора километра. Отжимания — пятьдесят. Хождение по дереву — минута на правой ноге, сорок секунд на левой. Хенге — работал, не идеально, но стабильно. Каварими — тоже, с задержкой в полсекунды. Левая рука — чакра проходила до запястья, слабо, с перебоями, но проходила.

Буншин. Он попробовал один раз. Ночью, на поляне, в полной тишине. Сложил печати. Сосредоточился. Распределил чакру — как мог, неравномерно, больше через правую сторону.

Клон появился. На полсекунды. Кривой, мерцающий, с размытой левой половиной — и рассеялся.

Полсекунды. Этого мало. Нужно три.

***

Двенадцатая ночь. Два дня до экзамена.

Наруто стоял на поляне и дышал. Три часа тренировки — тело гудело, как натянутая струна. Ноги дрожали. Руки — обе — ныли. Чакра-резерв почти на нуле, маленькая лужица превратилась в едва влажное пятно.

Он должен был остановиться. Курама говорил «стоп» пятнадцать минут назад. Наруто не остановился.

Ещё одну попытку. Последнюю. Буншин.

Печати. Тигр-кабан-бык-собака. Медленно. Чётко. Чакра — всё, что осталось — потекла по каналам. Правая сторона — гладко. Левая — со скрипом, с болью, но — текла. Он чувствовал: сегодня — лучше, чем вчера. Сегодня левая рука пропускала больше. Стена стала тоньше.

Клон.

Он появился рядом — справа, на расстоянии вытянутой руки. Мерцающий. Полупрозрачный. Левая половина — размытая, как отражение в мутной воде. Правая — почти нормальная.

Секунда. Две. Три.

Клон стоял.

Четыре. Пять.

Стоял.

— Кит. Хватит. Отпускай.

Шесть —

Боль пришла без предупреждения. Не из каналов — отовсюду. Как если бы кто-то выдернул пробку, и вся усталость, вся боль, всё напряжение двенадцати ночей хлынуло разом. Ноги подкосились. Мир накренился. Поляна, деревья, небо — всё поехало вбок, как картинка на сломанном экране.

Клон рассеялся. Наруто падал.

Он знал, что падает. Видел, как земля несётся навстречу. Думал: больно будет. Рёбра. Опять рёбра. Опять больница. Опять «Намикадзе-кун, третий раз за полгода...»

Земля не пришла.

Кто-то подхватил его. Руки — тонкие, но сильные, невозможно сильные для того, насколько тонкими они были. Одна рука — под спину, вторая — под колени. Его поймали в воздухе, за полметра до земли, с точностью и скоростью, которые были невозможны для обычного человека. Движение было бесшумным — ни шелеста одежды, ни хруста ветки. Просто — секунду назад он падал, а теперь лежал на чьих-то руках, и мир вращался вокруг.

Наруто смотрел вверх. Звёзды кружились, как пьяные светлячки. Деревья покачивались. Всё плыло, всё двоилось. Но одно он видел чётко — маску. Белую фарфоровую маску АНБУ с красным узором. Узкая вытянутая морда, штрихи вокруг глаз. Ласка. Маска ласки.

Та самая тень. Та, что стояла за окном палаты. Та, что ходила за ним по деревне. Та, чьё присутствие он чувствовал каждую ночь на тренировке — молчаливое, терпеливое, как часовой на посту.

— Ты идиот, Намикадзе-кун, — голос. Женский. Тихий, ровный — но не бесцветный. В нём было что-то. Не злость. Не раздражение. Усталость? Нет, не то. Что-то, что Наруто в полубреду не мог опознать. Что-то похожее на... заботу? Досаду?

Он попытался что-то сказать. «Спасибо» или «извини» или «шесть секунд» — что-нибудь. Не получилось — губы не слушались. Язык был как кусок ваты. Тело отключалось — по частям, как свет в доме, комната за комнатой. Ноги — уже не чувствовал. Руки — еле-еле, на грани. Голова — тяжёлая, неподъёмная.

— Не двигайся, — женский голос. Маска ласки. Чёрные глаза за прорезями — он видел, хоть и размыто. Тёмные, внимательные, спокойные. — Ты истощил чакра-резерв до предела. Ещё немного — и началось бы разрушение тканей. Если дёрнешься — потеряешь сознание.

Поздно. Мир уже темнел по краям, как фотография, которую жгут с углов. Звёзды гасли одна за другой. Маска ласки расплывалась.

Последнее, что Наруто увидел, прежде чем темнота забрала его, — длинные чёрные волосы, которые выбились из-под капюшона АНБУ и упали на его лицо. Мягкие. Пахли чем-то — чем-то чистым, прохладным, как ночной воздух после дождя.

Последнее, что подумал: шесть секунд. Клон держался шесть секунд. Хватит.

Потом — темнота. Мягкая, тёплая, не страшная. Не та, что в самом начале, когда он умер в Долине. Не та, что в лаборатории из сна. Просто — усталость. Просто — тело сказало «хватит», и на этот раз Наруто послушался. Не по своей воле — но послушался.

— Шесть секунд, — произнёс Курама тихо, в пустоте его сознания. — Шесть чёртовых секунд. Ты это сделал, Кит.

Наруто не ответил. Он спал. На руках у АНБУ в маске ласки, посреди тренировочного поля, под звёздами Конохи, которая не была его Конохой — но уже начинала ею становиться.

АНБУ стояла неподвижно. Секунду. Две. Смотрела на мальчика в своих руках — тощего, бледного, в мокрой от пота одежде, с тёмными кругами под глазами и ссадинами на ладонях. Мальчика, который весил как пёрышко и при этом нёс на себе что-то невидимое, тяжёлое. Что-то, что она не могла объяснить, но чувствовала.

Двенадцать ночей она стояла в тени и смотрела. Двенадцать ночей — молча, неподвижно, как учили, как положено. Не вмешиваться. Наблюдать. Фиксировать. Докладывать.

Она видела, как он падал с деревьев — и вставал. Как отжимался, пока руки не подламывались, — и начинал снова. Как складывал печати — медленно, тщательно, с закрытыми глазами, по памяти. Как гонял чакру по каналам, которые по всем медицинским показателям не должны были работать вообще. И как они — медленно, неохотно, скрипя — начинали работать.

По досье этот мальчик был бесталанным. По досье — безнадёжным случаем, к которому давно потеряли интерес. По досье — тихим, забитым, робким.

Мальчик, которого она держала на руках, не был ни первым, ни вторым, ни третьим.

Она подняла его и понесла. Легко, бесшумно, по крышам — три квартала до дома Намикадзе. Задняя дверь была не заперта — мальчик выходил через неё каждую ночь, и каждую ночь АНБУ следовала за ним, и каждую ночь возвращалась на пост, когда он возвращался в дом.

Сегодня она занесла его внутрь. По лестнице, по коридору, до маленькой комнаты в конце. Положила на кровать. Накрыла одеялом. Мальчик не проснулся — дышал ровно, глубоко, лицо расслаблено. Во сне он выглядел на свой возраст. Двенадцать лет. Ребёнок.

АНБУ стояла над кроватью. Смотрела. Потом — развернулась и вышла через окно, бесшумно, как тень.

На крыше соседнего дома она достала блокнот. Написала отчёт — сухой, стандартный, по форме:

«Субъект тренировался с 00:15 до 03:40. Физическая подготовка, контроль чакры, попытки Буншин но Дзюцу. Последняя попытка — успешная, продолжительность 6 секунд. Субъект потерял сознание от истощения чакра-резерва. Оказана помощь. Доставлен домой. Состояние стабильное.»

Перечитала. Закрыла блокнот.

Открыла снова. На полях — мелким почерком, не для отчёта, для себя — добавила одно слово:

«Впечатляет.»

Закрыла блокнот. Надела маску. И осталась на крыше — смотреть, как рассвет медленно окрашивает небо над Конохой, и думать о мальчике, который не был тем, за кого все его принимали.

***

Утром Наруто проснулся в своей кровати. В одежде. С одеялом поверх. Он не помнил, как добрался домой. Последнее, что помнил — звёзды, маска, чёрные волосы.

— Курама.

— М?

— Она принесла меня домой?

— Угу. На руках, по крышам, через окно. Уложила, накрыла одеялом. Почти нежно.

— АНБУ. Нежно.

— Я сказал «почти».

Наруто уставился в потолок своей комнаты. Маленькая комната, в конце коридора. Не больничный потолок — домашний. Без трещины в виде молнии.

Шесть секунд. Должно хватить.

Он сел в кровати. Тело ныло — но привычно, по-рабочему. Руки слушались — обе. Левая — хуже, но слушалась. Он сжал кулак. Левый. Медленно, с усилием — но сжал.

— Курама.

— Знаю.

— Мы готовы.

— Не совсем. Но достаточно.

— Для Узумаки Наруто «достаточно» — это и есть «готов».

— Спорить не буду.

Наруто встал. Переоделся. Спустился на кухню. Мама уже гремела сковородкой.

Два дня.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Вера

Башня Хокаге. Кабинет на верхнем этаже. Вечер.

Минато сидел за столом и разбирал документы. Стопка слева — входящие. Стопка справа — подписанные. Стопка посередине — «потом», которая росла быстрее, чем он успевал её сокращать. За окном — закат, рыжий и тёплый, как волосы Кушины. Минато любил этот час — когда деревня затихала, документы заканчивались и можно было минуту просто сидеть и смотреть на небо.

Минуту не дали.

Воздух за его спиной сдвинулся — еле заметно, как рябь на воде. Минато не обернулся. Не нужно было. Он чувствовал чакру каждого АНБУ в деревне.

— Ласка, — сказал он, не отрываясь от документа. — Проходи.

Тень у окна обрела форму. Белая маска с красным узором. Длинные тёмные волосы под капюшоном. Стройная фигура в стандартной форме АНБУ — серый жилет, наручи, короткий меч за спиной. Ласка встала по стойке «вольно» — Минато не любил лишних формальностей.

— Доклад по объекту наблюдения, — голос ровный, чёткий. Женский. — Намикадзе Наруто.

Минато отложил документ. Откинулся в кресле. Сплёл пальцы на груди. Выражение лица не изменилось — спокойное, внимательное. Хокаге слушает.

— Докладывай.

Ласка достала блокнот. Не заглянула — держала в руке как формальность. Она помнила каждое слово.

— Период наблюдения — после выписки, три недели. За это время субъект продолжает демонстрировать кардинальное изменение поведения и физических показателей.

Пауза. Минато ждал.

— Субъект тренируется каждую ночь. Выходит из дома между полуночью и часом ночи, направляется на тренировочное поле номер семь. Первая неделя — час. Вторая — два. Последние дни — три часа.

— Три часа, — повторил Минато. Не вопрос — констатация. С чем-то, что можно было принять за удивление.

— Так точно. Содержание тренировок: физическая подготовка — бег, силовые упражнения, ката тайдзюцу. Контроль чакры — хождение по деревьям, концентрация в конечностях. Базовые техники — Хенге, Каварими, Буншин но Дзюцу.

— Буншин, — Минато повторил тише. — Он пытается делать Буншин?

— Не пытается. Делает. Последняя зафиксированная попытка — успешная. Клон продержался шесть секунд. Кривой, нестабильный, с выраженной асимметрией — левая сторона слабее. Но — функциональный.

Тишина. За окном птица села на карниз и тут же улетела.

— Шесть секунд, — сказал Минато.

— Так точно. Учитывая исходные данные — состояние чакра-системы при выписке, отсутствие наставника, характер повреждений каналов — это...

Ласка помедлила. Она была АНБУ. Она докладывала факты, не оценки. Но.

— ...впечатляет, Хокаге-сама. Три недели назад он не мог подать чакру в левую руку. Сейчас он выполняет три базовые техники Академии. Фактически — за три недели он прошёл путь от уровня слабого гражданского до уровня генина. Слабого генина, на нижней границе — но генина.

Минато молчал. Смотрел на Ласку — через маску, через форму, как будто пытался увидеть что-то за её словами.

— Проблемы?

— Проблемы. — Ласка кивнула. — В последнюю ночь тренировки субъект истощил чакра-резерв до критической отметки. Потерял сознание. Я оказала помощь и доставила его домой.

— Он тебя видел?

— Частично. Был в полубессознательном состоянии. Видел маску. Слышал голос. Полной идентификации не произвёл.

Минато помолчал. Потёр переносицу — жест усталого человека.

— Он чуть не загремел обратно в госпиталь.

— Так точно.

— За день до выпускного экзамена.

— За два дня. Но — так точно.

Минато встал. Подошёл к окну. Закат догорал — небо из рыжего становилось лиловым. Деревня внизу зажигала огни, один за другим, как светлячки.

— Ласка.

— Хокаге-сама.

— Он готов к экзамену?

Пауза. Длинная, непривычная для АНБУ, которые привыкли отвечать мгновенно.

— По формальным критериям — на грани. Хенге и Каварими — стабильные. Буншин — нестабильный, может не получиться при стрессе. Физическая форма — ниже среднего по классу. Теоретические знания — не могу оценить.

— А не по формальным?

Ещё одна пауза.

— Не по формальным — я наблюдала за ним с самого начала его попадания в больницу. Каждую ночь. Потом его тренировки. Я видела, как он падал и вставал. Как ломался и начинал заново. Как тренировался с каналами, которые по медицинским показателям не должны работать вообще. Я видела много шиноби, Хокаге-сама. Генинов, чунинов, джонинов. Немногие из них обладают тем, что есть у этого мальчика.

— И что у него есть?

— Воля.

Минато не обернулся. Стоял у окна, смотрел на деревню. Молчал. Долго.

— Спасибо, Ласка. Свободна.

— Есть.

Воздух сдвинулся. Тень исчезла. Минато стоял один в кабинете и думал о мальчике, который тренировался по ночам на тренировочном поле номер семь. Один. В три часа ночи. С каналами, которые не должны работать.

Минато закрыл глаза. Вздохнул.

Потом собрал документы, выключил лампу и пошёл домой.

***

Дом Намикадзе. Кухня. Поздний вечер.

Мито уже спала. Наруто — у себя в комнате. Кушина мыла посуду, напевая что-то негромкое. Минато вошёл тихо — привычка, от которой не мог избавиться с тех пор, как появились дети.

— Привет, — сказала Кушина, не оборачиваясь. Она всегда чувствовала его. Не чакрой — чем-то другим. — Поздно сегодня.

— Совещание затянулось.

Он сел за стол. Кушина поставила перед ним чай — горячий, зелёный, без сахара. Как он любил. Как она всегда помнила.

— Кушина.

Она обернулась. Посмотрела на него — и сразу поняла, что разговор будет серьёзным. Двенадцать лет брака. Она читала его лицо как открытую книгу.

— Наруто?

— Наруто. — Минато сделал глоток чая. — Он тренируется. Каждую ночь. По три часа. Один.

Кушина медленно опустилась на стул напротив. Полотенце в руках — она забыла его отложить.

— Откуда ты...

— АНБУ. Я приставил наблюдателя, когда его положили в госпиталь в последний раз. Рутинная мера — он сын Хокаге.

— Ты приставил АНБУ к нашему сыну и не сказал мне? — В голосе Кушины появилась та интонация, от которой даже Четвёртый Хокаге предпочитал отступить на шаг.

— Это была формальность. Но... результаты неформальные.

Он рассказал. Коротко, сухо, фактами — как привык докладывать на совещаниях. Три недели тренировок. Физика, чакра, техники. Буншин — шесть секунд. Потеря сознания от истощения.

Кушина слушала молча. Полотенце в её руках медленно скручивалось — она мяла его, не замечая.

— Шесть секунд, — повторила она. Тихо.

— Шесть секунд. С его каналами. Без учителя. За три недели.

— Минато... — Кушина смотрела в стол. — Мы... мы должны были... Я должна была...

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Я — его мать. Я должна была учить его. Помогать. А я... я решила, что лучше не давить. Что ему будет легче, если... — она замолчала. Полотенце в руках скрутилось в жгут.

Минато протянул руку через стол. Накрыл её ладонь. Кушина подняла глаза — и он увидел в них то, что видел всё реже: слёзы. Узумаки Кушина не плакала. Почти никогда. Только когда дело касалось детей.

— Нам нужно с ним поговорить, — сказал Минато.

— О чём?

— О завтрашнем экзамене. О том, что он хочет. О том, кто он.

Кушина молчала. Крутила полотенце в руках.

— Минато. Ты думаешь, он сдаст?

— АНБУ считает, что он на грани. Может — да, может — нет. Но он попытается. Это точно. И если не сдаст...

— Снова сломается, — закончила Кушина. Тихо, больно. — Снова поле, снова больница, снова «опять».

— Или не сломается. Может, на этот раз — не сломается.

Кушина посмотрела на мужа. В его голосе было что-то новое. Не уверенность — надежда. Осторожная, хрупкая, как росток, который пробивается через трещину в камне.

— Ласка сказала — впечатляет, — продолжил Минато. — Не «неплохо», не «терпимо». Впечатляет. Это слово от АНБУ, Кушина. Они его не разбрасывают.

Кушина кивнула. Медленно, не до конца уверенно.

— Но мы всё равно должны с ним поговорить. Мы... — Минато запнулся. Потёр переносицу. — Мы слишком долго делали вид, что проблемы нет. Что он сам разберётся. Что если не трогать — само заживёт. Не заживёт, Кушина. Он наш сын. Мы должны были давно сесть и поговорить. Не через медсестёр, не через отчёты. Лично.

Кушина вытерла глаза тыльной стороной ладони — быстро, сердито, как будто злясь на саму себя за слабость. Встала. Отбросила полотенце.

— Пойдём.

Наруто сидел на кровати и разговаривал с Курамой. Тихо, одними губами — привычка, которую он выработал за три недели. Со стороны — мальчик сидит и бормочет себе под нос. Ничего необычного для двенадцатилетнего.

— Итого. Выпуск — двадцать семь человек. Стандартные команды — по три генина плюс джонин. Девять команд. Вопрос: кто с кем.

— Кит. Ты уже час это пережёвываешь.

— Потому что это важно. Мито — точно в тройке лучших. Саске — тоже. Сакура — умная. Я — дно. Классический баланс: сильный, средний, слабый. Но если Мито и Саске поставят вместе — это перекос. Два лидера в одной тройке.

— А если тебя поставят к ним?

— Тогда четвёрка. Два сильных, один умный, один слабый. Бред. Все будут понимать, зачем я там.

— А если не к ним? Если тебя отдельно?

Наруто задумался. Другая команда. Без Мито. Без Саске. Без Сакуры. Три незнакомых... нет, знакомых — он знал их всех из того мира. Но другая динамика, другие люди, другие роли.

— Если отдельно — это может быть даже лучше. Никто не сравнивает с сестрой. Никто не знает, чего ожидать. Чистый лист.

— Или грязный. Тебя поставят с кем-то, кто будет недоволен «обузой» в команде.

— Может быть. Но я привык. В моём мире Саске считал меня обузой первые полгода. Потом перестал.

— Потом ты смог драться с ним на равных. Здесь, такого не будет.

— Пока. Ключевое слово, Курама.

— Ладно. А джонин-наставник?

— Понятия не имею. Здесь всё может быть по-другому. Другие джонины, другое распределение. Узнаем завтра.

— Ты на удивление спокоен для человека, у которого завтра экзамен.

— Я спокоен, потому что уже сделал всё, что мог. Остальное от меня не зависит.

— Вот это — первые разумные слова за вечер.

— Ты сегодня особенно ласков, Курама.

— Предэкзаменационное настроение. Не привыкай.

Стук в дверь. Наруто замолчал.

— Наруто? — голос мамы. — Можно?

Он посмотрел на дверь. Мама стучит. Мама спрашивает разрешения. Мама приходит к нему в комнату вечером, перед экзаменом.

Это... не обычно.

— Конечно, мам.

Дверь открылась. Вошли оба. Мама и папа. Вместе.

Наруто сел прямее. Внутренне — подобрался. Когда оба родителя приходят в комнату ребёнка вечером, с серьёзными лицами, — это разговор. Важный разговор. Тот, который откладывали, откладывали — и наконец решились.

Кушина села на край кровати. Минато — на стул у стола. Маленькая комната стала ещё меньше.

— Наруто, — начал Минато. Голос мягкий, осторожный. Голос человека, который репетировал эту фразу в голове и всё равно не уверен. — Мы хотели поговорить. О завтрашнем дне.

— Об экзамене?

— Об экзамене. И... обо всём.

Кушина взяла слово. Наклонилась к нему, положила руку на его колено.

— Милый, послушай. Мы с папой... мы знаем, что ты хочешь стать шиноби. Мы знаем, что ты тренируешься. И мы... — она запнулась. Минато чуть кивнул — давай, ты можешь. — Мы очень тобой гордимся. Правда. Но мы хотим, чтобы ты знал — если завтра не получится... если экзамен не пройдёт... это не конец. Есть другие пути. Хорошие пути. Ты можешь...

— Мам.

Кушина замолчала.

Наруто смотрел на них. На маму, которая сжимала его колено и подбирала слова, как осколки стекла — осторожно, чтобы не порезаться. На папу, который сидел на стуле и смотрел на него с выражением человека, который хочет помочь и не знает как.

Они пришли его отговорить. Мягко, с любовью, из лучших побуждений. Пришли сказать: «Не надо. Не ломай себя. Есть другие пути. Мы любим тебя и без хитай-атэ.»

И они были правы. По-своему. Для того мальчика, который жил здесь до него, — они были правы. Тот мальчик ломался. Тот мальчик страдал. Тот мальчик попадал в больницу каждые два месяца. Любой нормальный родитель сказал бы — хватит.

Но Наруто не был тем мальчиком. Он был ветераном чертовой войны.

— Мам. Пап. — Он посмотрел на них. Спокойно. Прямо. Без маски тихого ребёнка, — Я знаю, что вы волнуетесь. Я знаю, что вы видели, как я ломался, и вам было больно. И мне жаль, что я заставлял вас переживать.

Кушина открыла рот — Наруто мягко поднял руку. Подожди. Дай договорить.

— Но завтра я сдам этот экзамен. Я знаю, что смогу. Не потому что я самый сильный или самый талантливый — я не идиот, я знаю свои каналы, знаю свои ограничения. Но я смогу, потому что я готовился. Каждый день. Каждую ночь. И я не остановлюсь.

Он помолчал. Посмотрел на маму — на её рыжие волосы, на её фиолетовые глаза, которые блестели. На папу — на его голубые глаза, свои глаза, которые смотрели с чем-то, чего он не мог прочесть.

— Я стану шиноби. И не просто шиноби. Я стану Хокаге. Следующим. После тебя, пап. И я хочу, чтобы вы это запомнили. Не как шутку. Не как детскую мечту. Как обещание.

Тишина.

Кушина смотрела на него. Рот чуть приоткрыт, глаза широкие. Полотенце, которое она забыла на кухне, было бы сейчас скручено в узел.

Минато смотрел на него. И на его лице — медленно, как рассвет — проступало выражение, которого Наруто раньше не видел. Не скепсис и не жалость.

Узнавание.

Минато смотрел на двенадцатилетнего мальчика, тощего, с тёмными кругами под глазами и ссадинами на ладонях, — и видел. Видел что-то, что не мог объяснить. Прямую спину. Твёрдый взгляд. Голос, в котором не было ни капли сомнения. Ни капли.

Он видел маленькую версию Кушины — того же упрямства, той же огненной уверенности. И маленькую версию себя — той же спокойной силы, той же тихой решимости.

Их сын. Их настоящий сын. Который был здесь всё это время, только они не смотрели.

Кушина всхлипнула. Один раз, тихо. Потом — обняла его. Крепко, обеими руками, прижала к себе. Наруто уткнулся в её плечо и на секунду — на одну секунду — закрыл глаза и позволил себе быть просто мальчиком, которого обнимает мама.

— Запомнила, — прошептала Кушина. — Запомнила, солнце.

Минато встал. Подошёл. Положил руку на голову сына — тяжёлую, тёплую, отцовскую.

— Хокаге, значит, — сказал он. И улыбнулся. По-настоящему, не дежурно. Улыбкой, от которой морщинки собрались у глаз. — Знаешь, мне один мальчик когда-то сказал то же самое. Все считали его дураком. Он стал лучшим шиноби своего поколения.

— Кто? — спросил Наруто.

Минато помолчал. Улыбка не ушла, но стала тише. Грустнее.

— Неважно. Давно это было.

Он убрал руку. Кушина отстранилась — вытерла глаза, улыбнулась сквозь слёзы.

— Ложись спать, солнце. Завтра — большой день.

— Спокойной ночи, мам. Спокойной ночи, пап.

— Спокойной ночи, Наруто.

Они вышли. Дверь закрылась. Шаги в коридоре — два комплекта, его и её. Потом — тишина.

Наруто сидел на кровати и смотрел на закрытую дверь.

— Кит.

— М?

— Тот мальчик, о котором говорил Минато. Которого все считали дураком.

— Слышал. Интересно, кто это.

— Догадки есть?

— Есть. Но не сейчас. Завтра — экзамен. Всё остальное — потом.

Наруто лёг. Закрыл глаза. Завтра — всё начнётся.

— Спокойной ночи, Курама.

— Спокойной ночи, Кит. И... Наруто.

— М?

— Хокаге. Серьёзно?

— Абсолютно.

— ...Ладно. Тогда высыпайся. Хокаге нужен свежий.

Наруто улыбнулся. В темноте. Один. Хорошо.

***

Далеко от дома Намикадзе. На окраине деревни. Безымянная поляна за старым оврагом, куда никто не ходит.

Тишина. Деревья стояли стеной вокруг, лунный свет пробивался сквозь кроны и ложился пятнами на траву.

На поляне лежал мальчик.

Двенадцать лет. Тёмные волосы, растрёпанные, слипшиеся от пота. Бледная кожа, тонкие черты. Одежда — стандартная форма Академии, грязная, порванная на рукаве.

Учиха Саске лежал на спине и смотрел в небо. Глаза — тёмные, огромные — медленно мутнели. Теряли фокус. Лунный свет отражался в них, как в стеклянных шариках.

В груди — кунай. По рукоять. Точно в сердце.

Кровь уже не текла. Она натекла раньше — по форме, по земле, пропитала траву вокруг тела ровным тёмным кругом. Почти чёрная в лунном свете. Её было много. Слишком много для двенадцатилетнего тела.

Мальчик не двигался. Не дышал. Грудная клетка была неподвижной. Лицо — спокойное, как маска. Кожа белая, восковая. Губы — бледные, чуть приоткрытые. Кунай торчал из груди, обычный, казённый, с обмоткой на рукояти. Мог быть чей угодно.

Тишина. Ветра не было. Даже насекомые замолкли.

Секунда. Две. Десять. Минута.

Потом — вдох.

Рваный, хриплый, невозможный вдох человека, который не должен дышать. Не может дышать. У которого кунай в сердце, и крови на земле — на литр, на два, — и он мёртв, он точно мёртв, по всем законам, по всей медицине, по всему, что знает мир о человеческом теле.

Грудная клетка дёрнулась. Пальцы — левой руки, потом правой — вздрогнули. Спина выгнулась, как будто через тело пропустили ток. И глаза — мутные, стеклянные, мёртвые глаза — расширились.

И в них вспыхнуло.

Красное. Яркое. Живое.

Шаринган. Один томоэ. Два. Три. Мангеке.

Саске лежал на поляне с кунаем в сердце, и его глаза горели красным, и он дышал.

Вдох. Выдох. Вдох.

Он поднял руку. Медленно, как во сне. Обхватил рукоять куная. И выдернул его из собственной груди. Звук — мокрый, глухой, страшный.

Шаринган медленно погас. Глаза стали чёрными. Обычными. Детскими.

Саске повернул голову. Посмотрел в небо. Луна. Звёзды. Другие звёзды. Не те, что были в Долине.

Губы шевельнулись. Тихо. Хрипло. Одно слово — на выдохе, на последнем клочке сознания:

— ...Наруто.

Глаза закрылись. Рука с кунаем упала на траву. Тело обмякло.

Учиха Саске потерял сознание на безымянной поляне за старым оврагом, с дырой в груди, которая медленно — невозможно, необъяснимо медленно — затягивалась.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Экзамен

Утро пахло рисом и волнением.

Наруто стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на своё отражение. Двенадцатилетний мальчик с голубыми глазами и светлыми волосами. Худой, с тёмными кругами от недосыпа. Левая рука — чуть тоньше правой, заметно, если знать, куда смотреть. Лицо — спокойное.

Слишком спокойное для двенадцатилетнего перед выпускным.

— Готов?

— Готов.

— Врёшь?

— Немного.

— Немного — это нормально. Полностью готовых не бывает.

— Это было почти мудро, Курама.

— Не привыкай.

Наруто спустился на кухню. Мама уже там — сковородка, запах омлета, суета. Но сегодня суета была другой. Нервной. Кушина двигалась быстрее обычного, переставляла тарелки, которые уже стояли правильно, вытирала стол, хотя он уже был чистым.

— Доброе утро, солнце! Садись. Я сделала омлет, онигири и мисо-суп.

На столе — еды на пятерых. Мито уже была здесь, одетая, волосы собраны, лицо сосредоточенное. Она ела молча, методично. Но палочки чуть подрагивали. Наруто заметил.

— Мито.

Она подняла глаза.

— Ты сдашь. Легко.

Мито моргнула. Потом улыбнулась — коротко, быстро.

— Я знаю. Но спасибо.

Палочки перестали дрожать.

***

Они вышли вместе. Впервые — вдвоём, по одной дороге, в одном направлении. Мито шла быстро: привычный темп отличницы, которая не опаздывает. Потом замедлилась. Чуть-чуть. Подстроилась под его шаг, не говоря ни слова. Наруто заметил. Не сказал ничего. Просто — шёл рядом с сестрой, утром, по улицам Конохи, и солнце грело лицо, и это было хорошо.

***

Академия. Класс. Восемь утра.

Наруто сел за парту. Своё место — третий ряд, слева. Рядом — Мито. Она достала тетрадь, положила на парту, выровняла по краю. Ритуал. Наруто наблюдал краем глаза и думал: она волнуется больше, чем показывает.

Класс гудел. Киба стоял на парте и что-то кричал Шино через весь зал. Акамару тявкал. Ино и Сакура сидели рядом и обе делали вид, что не нервничают. Чоджи хрустел чипсами — но медленнее, чем обычно. Шикамару лежал головой на парте, но Наруто видел — он не спал. Глаза приоткрыты, смотрят в стену. Думает. Хината сидела на своём месте, сложив руки на коленях, и была бледнее обычного.

Наруто смотрел на них — на всех, по очереди — и чувствовал то, что трудно описать словами. Он знал этих людей. Знал их другими — взрослыми, сильными, прошедшими войну. И видел их — детьми. Двенадцатилетними. С мечтами, которые ещё не сломались. С будущим, которое ещё не написано.

Сакура. Розовые волосы, зелёные глаза. Она кусала губу и перебирала карандаши в пенале — раз, два, три, четыре — проверяла, всё ли на месте. Наруто смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Каждый раз.

Одно место в классе было пустым. Заднее, у окна. Учиха Саске.

Наруто посмотрел на пустой стул. Посмотрел на часы. Без пяти восемь. Саске никогда не опаздывал — по крайней мере, в этой Академии, по тому, что Наруто видел за последние две недели. Он всегда приходил ровно, сдержанно, молча садился и ждал.

Сегодня его не было.

— Кит. Учиха.

— Вижу. Странно.

— Может, проспал.

— Может.

Но что-то зудело. Где-то на дне — ощущение, которое Наруто не мог оформить в мысль. Связанное с тем, как Саске смотрел на него последние две недели. Быстрые, острые взгляды, которые не вязались с образом равнодушного красавчика.

Ирука-сенсей вошёл ровно в восемь. Подтянутый, собранный, с папкой в руке.

— Доброе утро, класс. Сегодня — выпускной экзамен. Правила вы знаете: три базовые техники — Хенге, Каварими, Буншин но Дзюцу. Вызываю по списку. Экзаменационная комната — через коридор.

Он оглядел класс. Взгляд задержался на пустом месте Саске. Нахмурился.

— Учиха Саске отсутствует?

Тишина. Потом — Ино, из второго ряда:

— Его не было на утренней дороге. Может, заболел?

Ирука записал что-то в папку.

— Начинаем. Если Учиха появится — примем в порядке живой очереди. Первый — Абураме Шино.

***

Ирука сидел за экзаменационным столом и ставил галочки. Рядом — Мизуки, второй экзаменатор. Перед ними — ученики, один за другим. Двенадцатилетние дети, которые через час перестанут быть детьми и станут шиноби.

Или не станут.

Поехали.

Шино — чисто. Три техники, без ошибок, без эмоций. Кивнул и вышел.

Киба — громко, размашисто, клон чуть кривоватый, но в рамках нормы. Акамару тявкнул из-за двери. Сдал.

Хината — тихо, руки дрожали, но все три техники — чисто. Ирука улыбнулся ей. Она покраснела и убежала.

Шикамару — лениво, медленно, с выражением «разбудите, когда закончится». Но — безупречно. Три техники за тридцать секунд. Рекорд.

Ино — сдала. Чоджи — сдал. Сакура — сдала, чисто и аккуратно, клон — идеальная копия.

Потом — Намикадзе Мито.

***

Мито вошла в экзаменационную комнату и почувствовала, как сердце стукнуло сильнее. Один раз. Потом успокоилось. Она умела контролировать себя — мама научила. Дыхание. Фокус. Центр.

Ирука-сенсей за столом. Мизуки-сенсей рядом. Оба смотрят.

— Намикадзе Мито. Когда будешь готова.

Мито встала в центр комнаты. Выдохнула. Начала.

Хенге. Печати — мгновенно, пальцы помнили наизусть. Облако дыма — и на месте двенадцатилетней девочки стояла точная копия Ируки-сенсея. До шрама. До нашивки. До мозоли на правом указательном пальце от карандаша. Ирука моргнул — и улыбнулся.

— Отлично.

Каварими. Мито заменилась с деревянной колодой у стены — мгновенно, бесшумно. Колода стояла на её месте, а она — у стены, без единого звука.

— Превосходно.

Буншин. Мито сложила печати. Три клона появились рядом — все идеальные, все — точные копии, до веснушки на носу, которую она терпеть не могла.

— Лучший результат за сегодня, — сказал Ирука. — Сдала. Поздравляю, Мито.

Мито поклонилась. Вышла. В коридоре — выдохнула, и улыбка — широкая, мамина, неудержимая — прорвалась сквозь контроль. Сдала. Она знала, что сдаст. Но знать и чувствовать — разные вещи.

У стены, в очереди, сидел Наруто. Ждал. Он посмотрел на неё — вопросительно.

Мито подняла большой палец. Наруто улыбнулся. Тихо, но по-настоящему.

— Твоя очередь, — сказала она. И добавила, тише: — Ты сможешь.

Наруто кивнул. Встал. Пошёл к двери.

***

Дверь. Деревянная, казённая, с царапиной у ручки. За ней — экзаменационная комната. За ней — всё.

— Кит. Помнишь план?

— Помню.

— Первая попытка — провал. Расстроенное лицо. Опущенные плечи. Потом — просим вторую.

— Помню, Курама.

— И на второй — всё, что есть. Через правую сторону. Не форсировать левую. Сколько продержится — столько продержится.

— Я знаю.

— Просто убедился. Давай, Наруто.

Наруто открыл дверь и вошёл.

Ирука-сенсей за столом. Мизуки — рядом. Два взрослых человека, которые смотрели на него, и Наруто прочёл их за секунду. Ирука — сочувствие, ожидание провала, заранее подготовленная мягкая улыбка. Мизуки — скука, равнодушие. Формальность. Все знают, как это закончится.

— Намикадзе Наруто. Когда будешь готов.

— Готов, — сказал Наруто.

Хенге. Печати — медленнее, чем у Мито, но чётко. Облако дыма — и вместо мальчика стоял Ирука. Копия не идеальная — шрам чуть смещён, нашивка слегка размыта. Но — узнаваемо. Работает.

Ирука поднял брови. Записал.

— Хорошо. Каварими.

Каварими. Наруто заменился с колодой — с задержкой в полсекунды, не мгновенно, но — сработало. Колода на его месте, он у стены.

Ирука записал. Брови — чуть выше. Он не ожидал. Наруто видел это ясно — сенсей не ожидал, что мальчик, который месяц назад не мог сделать ни одной техники, выполнит две из трёх чисто.

— Хорошо. Буншин но Дзюцу.

Вот он. Момент.

Наруто встал в центр. Сложил печати. Тигр-кабан-бык-собака.

И — намеренно — пустил чакру неправильно. Слишком мало в правую сторону, слишком много в левую, которая не держала. Контролируемый сбой. Как музыкант, который нарочно берёт фальшивую ноту.

Клон появился. На полсекунды — мутный, бесформенный, как отражение в луже. И рассеялся. Хлопок. Пустота.

Наруто опустил руки. Опустил плечи. Опустил глаза. Лицо — разочарование, боль, привычная горечь. Маска, которую он носил всю жизнь — только наоборот. Не «я в порядке», а «мне плохо». Обе — маски. Обе — не он.

Тишина. Ирука смотрел на него с тем выражением, которое Наруто знал наизусть. Выражение доброго человека, который видит страдание ребёнка и не может помочь. Губы сжаты, брови сведены, глаза — грустные.

Мизуки уже потянулся к папке — поставить «не сдал».

— Ирука-сенсей, — сказал Наруто. Тихо. Голос — с дрожью, которую он контролировал, как контролировал чакру: по капле, по миллиметру. — Можно... можно ещё раз? Пожалуйста. Одну попытку.

Ирука замер. Посмотрел на него. Мизуки — тоже, с лёгким раздражением.

— Наруто-кун... — начал Ирука.

— Пожалуйста, сенсей. Одну.

***

Ирука смотрел на мальчика, который стоял перед ним, и думал.

Намикадзе Наруто. Сын Хокаге. Двенадцать лет. В медицинской карте — три госпитализации за полгода, диагноз «хроническое повреждение чакра-системы», рекомендация — «гражданская профессия». Худший ученик Академии. Тихий, незаметный, вечно в тени сестры.

И вот он стоит — тощий, бледный, с тёмными кругами — и просит ещё одну попытку. И Ирука видит в его глазах то, чего не видел раньше. Не отчаяние. Не мольбу. Что-то другое. Что-то твёрдое, спокойное, как камень на дне реки.

Мизуки рядом тихо произнёс:

— Ирука. Правила есть правила.

Но правила допускали вторую попытку. Ирука знал. Мизуки — тоже знал. Просто не считал нужным.

Ирука посмотрел на мальчика. На его руки — левая тоньше правой, с едва заметными следами от шин. На его глаза — голубые, отцовские, упрямые.

— Одна попытка, — сказал Ирука. — Давай, Наруто-кун.

***

Вторая попытка. План работает.

Наруто закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — позволил себе не думать о плане, о маске, о контрасте и дельте. Позволил себе просто быть здесь. В экзаменационной комнате. Перед Ирукой-сенсеем, который дал ему шанс. В теле, которое он восстанавливал три недели, по ночам, один, на тренировочном поле.

Три недели. Двадцать одна ночь. Полкилометра — полтора километра. Десять отжиманий — пятьдесят. Полсекунды — шесть секунд.

Хватит.

Он открыл глаза. Сложил печати.

Чакра пошла. Правая сторона — гладко, послушно, привычно. Левая — со скрипом, с сопротивлением, с тянущей болью в локте, — но пошла. Через стену, которая стала тоньше. Через каналы, которые три недели назад были мертвы.

Клон.

Он появился справа. Полупрозрачный, мерцающий. Левая половина — размытая, нечёткая, как фотография, которую смазали рукой. Правая — почти нормальная. Не идеальный. Не красивый. Кривой, жалкий, еле держащийся.

Но — стоящий.

Секунда.

Наруто чувствовал, как чакра утекает — быстро, как вода через дырявое ведро. Резерв — и так маленький — таял.

Две.

Клон мерцнул. Левая сторона стала прозрачнее. Контур поплыл.

Три.

Наруто стиснул зубы. Не отпускать. Ещё секунду. Ещё одну.

Четыре.

Пять.

***

Ирука смотрел на клон. На кривого, мерцающего, полупрозрачного клона, который стоял рядом с мальчиком и не рассеивался.

Секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Мизуки рядом молчал. Ирука не смотрел на него — смотрел на клона. На мальчика. На его лицо — напряжённое, с закушенной губой, с каплей пота на виске. На его руки — сложенные в печать, дрожащие.

Пять секунд. Для стандарта Академии — минимум. Для мальчика, которому врачи говорили «гражданская профессия» — чудо.

Клон рассеялся. Хлопок. Тишина.

Наруто стоял, тяжело дыша. Руки опущены. Глаза — открытые, ясные. Не опущенные. Не виноватые. Смотрел прямо на Ируку.

Ирука взял ручку. Посмотрел на бланк. Посмотрел на мальчика.

— Намикадзе Наруто, — сказал он. — Хенге — сдал. Каварими — сдал. Буншин но Дзюцу...

Пауза. Не для драматизма — Ирука подбирал слова. Потому что это был момент, который он запомнит. Почему-то он знал это уже сейчас.

— ...сдал.

Ирука поставил галочку. Поднял глаза. И улыбнулся.

— Поздравляю, Наруто-кун. Подойди за хитай-атэ.

***

Хитай-атэ. Металлическая пластина с выгравированным листом Конохи. Синяя ткань. Тяжёлый — тяжелее, чем он помнил. Или это тело слабее. Или это другой хитай-атэ, из другого мира, для другого Наруто.

Он держал его в руках и не надевал. Просто — держал. Смотрел на отражение листа в металле.

В прошлой жизни Ирука-сенсей отдал ему свой хитай-атэ. В лесу, ночью, после боя с Мизуки. Со слезами и словами, которые Наруто помнил до сих пор: «Ты — не монстр. Ты — шиноби Конохи.»

Здесь — всё проще. Экзаменационная комната, стол, бланк с галочками. Без драмы, без слёз, без боя. Просто — сдал.

И всё равно руки дрожали.

— Кит. Надень.

Наруто повязал хитай-атэ на лоб. Ткань легла привычно — как старый друг, которого не видел давно. Металл прохладный на коже.

Он вышел из комнаты.

В коридоре — Мито. Стояла у стены, ждала. Увидела его — увидела хитай-атэ на лбу — и её лицо.

Её лицо.

Мито не закричала, не запрыгала, не бросилась обнимать. Она просто — улыбнулась. Широко, ярко, так, что глаза блеснули. И подняла кулак.

Наруто стукнулся кулаком о её кулак. Костяшка к костяшке. Как делают шиноби. Как делают близнецы, у которых теперь одинаковые хитай-атэ.

— Говорила же, — сказала Мито. — Сможешь.

— Ты говорила «верю». Это другое.

— Это то же самое, дурак.

Наруто рассмеялся. Тихо, коротко. Рёбра не болели. Вообще ничего не болело. Впервые за месяц.

Они вернулись в класс. Ирука объявлял результаты — кто сдал, кто нет. Большинство — сдали. Двое — нет. Их имена Наруто не запомнил. Запомнил другое: одно место всё ещё было пустым. Саске.

Шёпот по классу: «Где Учиха?», «Может, заболел?», «Он точно сдаст, его даже без экзамена возьмут».

Ирука нахмурился. Посмотрел на часы. Посмотрел на дверь.

— Если Учиха Саске не появится в течение...

Дверь открылась.

Саске вошёл. И класс замолчал.

Он выглядел... не так. Наруто заметил сразу — секунды хватило. Бледный. Бледнее обычного, а обычная бледность Учиха и так была фирменным знаком. Тёмные круги под глазами — не от недосыпа, а глубже, болезненнее. Левая рука прижата к боку — едва заметно, как бы случайно, но Наруто знал этот жест. Так держат руку, когда рёбра болят. Или когда что-то болит в груди.

Движения — скованные. Не плавные, не кошачьи, как обычно. Осторожные. Как будто каждый шаг стоил усилия.

— Извините за опоздание, Ирука-сенсей, — голос ровный, бесцветный. Стандартный саскин голос. Но Наруто — семнадцатилетний Наруто, который знал Саске лучше, чем кто-либо, — слышал в нём что-то. Хрипотцу. Натяжение. Как струна, которую перетянули.

Ирука кивнул.

— Учиха Саске, ты последний. Экзаменационная комната.

Саске прошёл через класс. Мимо парт, мимо взглядов, мимо шёпота. И на секунду — на одну секунду — его взгляд зацепился за Наруто.

Их глаза встретились.

Наруто увидел — и не понял. Что-то. В этих тёмных глазах — что-то, чего не должно быть у двенадцатилетнего мальчика. Глубина. Тяжесть. Усталость, которой хватило бы на целую жизнь.

Секунда прошла. Саске отвёл взгляд и вышел.

— Кит.

— Видел.

— Что-то с ним не так.

— Знаю.

— Не «обычное не так». Другое «не так».

— Знаю, Курама. Знаю.

Через пять минут Саске вернулся. С хитай-атэ. Все три техники — идеально. Как дышать. Ирука даже не удивился — от Учиха Саске ждали именно этого.

***

Вечер. Дом Намикадзе.

Кушина плакала. От радости!

— Мои дети! Оба! Генины! Я так горжусь! Я так горжусь вами обоими! Минато, ты видишь? Видишь?!

Минато стоял в дверях кухни и видел. Двое его детей — рыжая девочка и светловолосый мальчик — с одинаковыми хитай-атэ, с одинаковыми смущёнными улыбками, в объятиях рыжего урагана, который был их матерью.

Он смотрел на Наруто. На хитай-атэ на его лбу. На тёмные круги под глазами, на ссадины на ладонях, на худые плечи. И вспоминал слова Ласки: «Воля». И вчерашние слова сына: «Я стану Хокаге».

— Вижу, — сказал Минато тихо. — Вижу, Кушина.

Мито вырвалась из маминых объятий первой — аккуратно, деликатно.

— Мам. Мам, хватит. Мы мокрые.

— Мне всё равно! — Кушина прижала их крепче. — Мне абсолютно всё равно! Вы — генины! Мои дети — генины! Я позвоню всем! Микото, Хане, Цуме, всем!

— Мам, не надо звонить Цуме...

— Надо! Обязательно надо!

Наруто стоял в маминых руках и улыбался. По-настоящему. Без маски, без контроля, без расчёта. Просто — улыбался, потому что мама плакала от счастья, и сестра была рядом, и папа смотрел из дверного проёма с лицом, на котором написано было что-то, что Наруто раньше не видел.

Гордость. Настоящая, живая, негромкая гордость отца.

Минато подошёл. Не обнял — он не умел обнимать так, как Кушина. Просто положил руку на плечо. Тяжёлую, тёплую.

— Поздравляю, Наруто. Поздравляю, Мито. Завтра — распределение по командам. Но это завтра. Сегодня — праздник.

Кушина всхлипнула, вытерла глаза и объявила:

— Рамен! Сегодня — рамен! Праздничный! С добавкой! С двойной добавкой!

Наруто почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не от боли. От чего-то противоположного. От чего-то тёплого, большого, незнакомого — и одновременно самого знакомого чувства в мире.

Семья. Вот как это. Вот как это чувствуется.

— Кит, — произнёс Курама тихо, так тихо, что почти не слышно. — Ты заслужил.

Наруто не ответил. Просто стоял на кухне, в маминых руках, с хитай-атэ на лбу, и был счастлив.

Какое же это было счастье!

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Мизуки

Ночь после экзамена. Тренировочное поле номер семь.

Наруто стоял на ветке дерева — обеими ногами, уверенно, без дрожи. Месяц назад он держался полторы секунды. Сейчас — мог стоять минутами. Прогресс. Медленный, трудный, выстраданный — но прогресс.

Он не тренировался. Просто стоял, смотрел на луну и думал.

— Курама.

— М?

— Мизуки.

— Что — Мизуки?

— В моём мире Мизуки украл Свиток Запретных Печатей в ночь после экзамена. Использовал меня — подговорил выкрасть свиток, чтобы я «сдал альтернативный экзамен». Я купился. Мне было двенадцать, я отчаялся, и купился как идиот.

— Ты и был идиотом. В двенадцать лет — это нормально.

— Спасибо за поддержку. Вопрос в другом: здесь — тот же Мизуки? Тот же предатель? Или здесь всё по-другому?

— Здесь всё может быть по-другому. Мир другой. Но люди... люди обычно остаются собой, Кит. В любом мире.

— Я сидел с ним за одним столом сегодня. На экзамене. Он улыбался. Той же улыбкой.

— Ты параноик.

— Я могу быть прав.

Курама промолчал. Это означало — может быть.

Наруто спрыгнул с ветки. Приземлился мягко — правая нога приняла вес, левая подстроилась. Тело слушалось лучше с каждым днём. Не идеально — но лучше.

Он собирался уходить. Домой, спать, завтра — распределение по командам. Важный день.

И тогда он увидел тень.

Она мелькнула между деревьями — быстрая, бесшумная, целеустремлённая. Человек в тёмной одежде, двигающийся с профессиональной скоростью чунина. За спиной — что-то большое, перевязанное, тяжёлое.

Свиток.

Наруто замер. Не пошевелился. Не дышал. Тень прошла в тридцати метрах от него — не заметила, потому что Наруто стоял в тени дерева и его чакра-сигнатура была настолько слабой, что сенсор среднего уровня не отличил бы его от белки.

Тень — Мизуки. Наруто узнал силуэт. Серебристые волосы, стандартная форма чунина, хитай-атэ на лбу. И свиток — огромный, в полтора метра, с печатью Хокаге.

Свиток Запретных Печатей.

— Кит.

— Вижу.

— Это...

— Да. Это именно то, что мы обсуждали три минуты назад. Мизуки. Свиток. Ночь после экзамена. Как по расписанию.

— Совпадение?

— Нет. Люди остаются собой. Ты сам сказал.

Наруто стоял в тени и думал. Быстро, чётко, как привык. Мизуки — чунин. Взрослый, тренированный шиноби. Наруто — генин, который час назад еле удержал Буншин на пять секунд. В прямом бою — ноль шансов. Абсолютный, безоговорочный ноль. Одного удара хватит, чтобы положить его на обе лопатки.

Значит, прямой бой отпадает.

Но Наруто не всегда побеждал прямым боем. Чаще — наоборот.

— Курама. Мне нужен план. Быстро.

— План на что? Ты не можешь с ним драться.

— Я не собираюсь драться. Я собираюсь украсть свиток.

— ...Украсть. У чунина. Ты — двенадцатилетний генин с разбитыми каналами.

— Именно поэтому он не будет меня ожидать.

Пауза. Курама думал.

— У тебя одна техника, которая работает стабильно. Хенге.

— Хенге. Да.

— Он тебя не знает. В смысле — не ожидает. Для него ты — невидимка. Мальчик, который еле сдал экзамен. Не угроза.

— Именно.

— Ты хочешь... обмануть его?

— Мизуки — предатель, а не гений. Он украл свиток и бежит. Он нервничает. Он торопится. Нервный человек, который торопится, — допускает ошибки. Мне нужна одна.

***

Наруто побежал. Тихо, по веткам, параллельным курсом. Мизуки двигался быстрее — но Наруто знал лес. Знал его из другого мира, из другой жизни, когда бегал по этим же веткам, только выше и быстрее. Деревья были те же. Тропы — те же. Он срезал угол, обогнал Мизуки на двести метров и спрыгнул на тропу впереди.

Хенге.

Облако дыма — и вместо двенадцатилетнего мальчика на тропе стоял АНБУ. Белая маска, серая форма, прямая спина. Не конкретный АНБУ — обобщённый образ, собранный из воспоминаний. Достаточно убедительный для темноты и паники.

Мизуки выскочил из-за поворота — и увидел АНБУ на тропе. Застыл. Глаза — широкие, испуганные.

— Стой, — сказал Наруто. Голос — низкий, грубый, взрослый. Хенге менял не только внешность. — Свиток. На землю. Медленно.

Мизуки стоял. Секунда. Две. Наруто видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Бежать? Драться? Подчиниться?

Мизуки бросил свиток — и побежал. Не назад — вбок, в лес, между деревьев. Расчёт: АНБУ подберёт свиток, Мизуки уйдёт.

Наруто не стал преследовать. Он подошёл к свитку, поднял его — тяжёлый, неудобный, едва удержал в руках — и нырнул в кусты. Снял Хенге. Теперь он снова был мальчиком. Мальчиком с огромным свитком.

— Кит. Он вернётся.

— Знаю. Когда поймёт, что АНБУ не погнался — поймёт, что это был не АНБУ. И вернётся за свитком.

— И что тогда?

— Тогда мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кто может его остановить по-настоящему.

Наруто прислушался. Не чакрой — интуицией. Тем чувством, которое он научился узнавать за последний месяц.

Ласка. Она была здесь. Где-то рядом, в тенях, как всегда. Следила за ним. Как каждую ночь.

— Она здесь, — прошептал Наруто. — Курама, она здесь. Ласка. Где-то в пределах ста метров.

— Ты уверен?

— Она следит за мной каждую ночь. Почему сегодня было бы иначе?

— Тогда зачем ты украл свиток? Она бы сама перехватила Мизуки.

— Может быть. А может — нет. Может, она следит за мной, а не за Мизуки. Может, не видела. Может, не успела бы. Я не мог рисковать. Свиток Запретных Печатей в руках предателя — это не та ситуация, где ждёшь и надеешься.

Наруто сидел в кустах, прижимая свиток к груди. Сердце колотилось. Руки — обе, даже левая — тряслись. Адреналин. Страх. И что-то ещё — азарт. Забытое, яркое ощущение, которого ему не хватало. Ощущение, что он — в деле. Не на тренировке, не в палате, не за партой. В деле.

Свиток давил на грудь. Тяжёлый. Наруто посмотрел на него. Печать Хокаге на перевязи. Запрещённые техники. Самые опасные дзюцу Конохи, собранные в одном месте.

Он не должен был его открывать. Не имел права. Это был государственный секрет, собственность Хокаге, запрещённый материал.

Наруто открыл свиток.

Просто — на секунду. Просто — глянуть. Один глаз. Быстро.

Первая техника — Кагэ Буншин но Дзюцу. Наруто знал её наизусть. Теневые клоны. В его мире — его фирменная техника, его хлеб, его всё. Здесь — он не мог её выполнить. Не хватило бы чакры. Пока.

Вторая — что-то длинное, с множеством печатей. Пролистал.

Третья — он остановился. Прочитал название. Прочитал описание — первые два абзаца. И замер.

— Кит. Что ты нашёл?

— Кое-что интересное.

— «Интересное» — это когда ты находишь новый вид рамена. Когда ты так смотришь на свиток — это «опасное».

— Может быть, и то, и другое. Запомни это место. Третья техника от начала.

— Запомнил. А теперь закрой свиток и...

Треск. Ветка. Справа, метрах в двадцати.

Наруто закрыл свиток мгновенно. Прижал к себе. Замер.

Мизуки вышел из темноты. Медленно. Не бежал — шёл. Значит, понял. Вычислил. Вернулся.

Он увидел Наруто — мальчика, двенадцатилетнего, тощего, со свитком в руках — и на его лице промелькнуло сначала удивление, потом — понимание, потом — злость. И наконец — презрение. Снисходительное, ленивое, как у кошки, которая нашла мышь.

— Ну надо же, — сказал Мизуки. Голос — сладкий, тот самый, учительский, ласковый. — Намикадзе-кун. Какой сюрприз. Это ты был тем «АНБУ»?

Наруто молчал. Смотрел на него снизу вверх. Маленький мальчик перед взрослым шиноби.

— Хенге, — продолжил Мизуки, подходя ближе. Шаг. Ещё шаг. — Неплохо для мальчика, который еле сдал экзамен. Хотя... «еле» — это мягко сказано, правда? Ты же знаешь, что я тебя пропустил? Из жалости?

Наруто не отвечал. Смотрел. Слушал.

— Ирука — мягкий. Он пожалел тебя, потому что ты сын Хокаге. А я сидел рядом и думал: зачем? Зачем пускать слабака? Ты же всё равно никогда не станешь настоящим шиноби, Наруто-кун. Ты знаешь это. Все знают. Твои каналы — мусор. Твоё тело — мусор. Ты — мусор.

Слова падали, как камни. Тяжёлые, точные, профессиональные. Мизуки знал, куда бить. Он работал с детьми — знал их слабые места. Знал, какие слова ломают двенадцатилетних.

Наруто стоял и слушал. И — тянул время.

— Может, вы правы, Мизуки-сенсей, — сказал он тихо. Голос — дрожащий, тонкий, детский. Маска. Лучшая маска в его коллекции. — Может, я и правда... слабый. Но...

— Но что? — Мизуки усмехнулся. Подошёл ближе. Три метра. Два. — Но ты «стараешься»? Но ты «не сдаёшься»? Знаешь, что, Наруто-кун? Мне надоели эти сказки. Старание ничего не стоит без таланта. А таланта у тебя — ноль. Ты — ошибка. Бракованная копия своей сестры. Намикадзе без Намикадзе.

Метр. Мизуки стоял прямо перед ним. Рука потянулась к кунаю.

— Отдай свиток, мальчик. По-хорошему.

Наруто смотрел на него снизу вверх. И на секунду — на одну секунду — позволил маске соскользнуть. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы Мизуки увидел. Не страх. Не слёзы. Спокойствие. Холодное, тихое спокойствие человека, который знает что-то, чего не знаешь ты.

Мизуки это увидел. И это его разозлило.

— Ты... — он выхватил кунай. — Мелкий...

Он замахнулся.

Наруто не шелохнулся.

Звук — короткий, резкий, металлический — и Мизуки полетел. Не упал — полетел. Назад, в темноту, кувыркаясь, как тряпичная кукла. Врезался спиной в дерево — хруст, стон — и сполз по стволу. Кунай выпал из руки.

Между Наруто и Мизуки стояла Ласка.

Белая маска. Красный узор. Чёрные волосы из-под капюшона. Короткий меч в правой руке — обнажённый, тусклый в лунном свете. Она стояла спиной к Наруто — прямая, неподвижная — и смотрела на Мизуки.

Тишина. Мизуки лежал у дерева и не двигался. Мертв.

Ласка убрала меч. Медленно. Повернулась к Наруто. Маска — белая, пустая, нечитаемая.

— Свиток, — сказала она. Голос — тот самый. Женский, ровный, спокойный. Тот, который он слышал, когда падал на поляне. Тот, который сказал «ты идиот, Намикадзе-кун».

Наруто протянул свиток. Ласка взяла — одной рукой, легко, как будто он весил не больше книги.

— Ты знал, что он придёт, — сказала Ласка. Не вопрос.

— Догадывался.

— И ты не убежал.

— Нет.

— Почему?

Наруто посмотрел на маску. За прорезями — тёмные глаза. Внимательные. Ждущие.

— Анбу уничтожают цель.

Тишина. Ласка смотрела на него. Долго. Наруто выдержал взгляд — хотя от маски АНБУ хотелось отвести глаза.

— Иди домой, Намикадзе-кун, — сказала она наконец. — Утром — распределение по командам. Тебе нужно выспаться.

— Спасибо, — сказал Наруто. — За... за то, что были рядом.

Пауза. Короткая.

— Это моя работа.

Она подняла Мизуки — за шиворот, одной рукой — и исчезла. Растворилась в воздухе, как не было. Тень в тенях.

Наруто стоял один на тропе. Лунный свет. Тишина. Сердце всё ещё колотилось.

— Кит.

— М?

— Третья техника в свитке. Ты её запомнил?

— Запомнил.

— И зачем она тебе?

— Потом, Курама. Всё потом. Сначала — выспаться. Как сказала Ласка.

— С каких пор ты слушаешь АНБУ?

— С тех пор, как эта АНБУ дважды спасла мне жизнь.

Наруто пошёл домой. По тёмным улицам Конохи, под луной, с хитай-атэ на лбу и техникой в голове, которую он пока не мог выполнить.

Пока.

***

Утро. Район Учиха.

Саске открыл глаза.

Потолок. Деревянный, тёмный, с балками. Не тот потолок. Не больничный, не каменный — деревянный. Домашний. Чей-то дом.

Его дом?

Тело болело. Всё тело — но особенно грудь. Тупая, ноющая боль, как будто кто-то ударил кулаком в солнечное сплетение. Или кунаем в сердце. Саске поднял руку — медленно, тяжело — и потрогал грудь. Кожа. Целая. Никакой раны. Никакого шрама.

Он помнил рану. Помнил кунай. Помнил кровь — много крови, тёмной, на траве. Помнил, как мутнело в глазах. Помнил одно слово, которое сказал перед тем, как отключиться.

Наруто.

Это что — сон? Ему приснился кунай в сердце? Ему приснилась поляна, и кровь?

Саске сел в кровати. Голова закружилась — мир качнулся, как палуба корабля. Он подождал. Мир выровнялся. Осмотрелся.

Комната. Небольшая, аккуратная. Татами на полу, шкаф с раздвижными дверцами, стол у окна, на стене — веер. Герб Учиха. Красно-белый.

Его комната? Его комната в доме Учиха? Но дом Учиха... дом Учиха был пуст. Заколочен. Мёртвый район мёртвого клана. С тех пор, как Итачи...

Шум. Из-за двери. Из глубины дома. Звяканье посуды. Запах еды. Кто-то — на кухне.

Саске встал. Ноги держали, но неуверенно. Грудь ныла при каждом движении. Он посмотрел на себя — пижама, детская, с маленьким веером на кармашке. Детская пижама. Детское тело. Двенадцать лет.

Он помнил семнадцать. Помнил Долину. Помнил, как техники столкнулись. Помнил смерть.

Он помнил всё.

Саске вышел из комнаты. Коридор — деревянный, чистый, с фотографиями на стенах. Фотографии. Семейные. Он, маленький, на руках у женщины. Мужчина рядом — строгий, в форме полиции. И... ещё кто-то. Ребёнок постарше. Девочка?

Он дошёл до кухни. Остановился в дверях.

У плиты стоял кто-то. Девушка. Высокая, стройная. Длинные чёрные волосы, собранные в низкий хвост. Спина — прямая, осанка — идеальная. Форма шиноби — стандартная, без нашивок, но сидела как влитая. Она готовила что-то — рис, судя по запаху — и двигалась с той экономной грацией, которая бывает у людей, привыкших к бою.

Саске стоял в дверях и смотрел. Он не знал, кто это. Не узнавал. Не помнил. Девушка в его доме — в доме Учиха, в доме, который должен быть пуст и мёртв — готовила рис и напевала что-то себе под нос.

— Ты кто? — спросил Саске.

Девушка обернулась. Лицо — красивое, тонкое, с правильными чертами. Тёмные глаза — спокойные, глубокие, с лёгкой смешинкой. Две длинные линии от переносицы к скулам, похожие на слёзные дорожки.

Она улыбнулась. Не широко — уголками губ. Мягко. Тепло.

— Ты кто? — повторил Саске, и в его голосе было столько искреннего непонимания, что девушка рассмеялась. Тихо, негромко, как колокольчик.

— Ты серьёзно, Саске-чан? Снова хочешь погулять?

Саске-чан. Она назвала его «Саске-чан». С суффиксом, который используют для маленьких детей. Или для тех, кого любят дразнить.

— Я не...

Она шагнула к нему. Протянула руку — два пальца, указательный и средний, — и потянулась к его лбу. Жест. Знакомый. Невозможно знакомый. Жест, который он видел тысячи раз — в кошмарах, в воспоминаниях, в той жизни, которая закончилась кунаем в сердце.

Тычок в лоб. Два пальца. Мягкий, ласковый, издевательский.

— Прости, Саске, в другой раз.

Нет.

Нет-нет-нет.

Этот жест. Эти слова. Это лицо. Эти линии на щеках.

Из прихожей — женский голос. Тёплый, домашний, привычный:

— Итачи, Саске, я ушла на рынок!

Девушка у плиты повернула голову к двери:

— Хорошо, мам!

Мам. Она сказала «мам».

Итачи. Её зовут Итачи.

Саске стоял в дверях кухни, в детской пижаме с веером на кармашке, и смотрел на девушку с длинными чёрными волосами и линиями на щеках, которая только что ткнула его в лоб двумя пальцами и ответила маме, которая уходила на рынок.

Мир перевернулся. Медленно, как в кино, как в плохом сне, как в шутке, которую придумал кто-то с очень больным чувством юмора.

— Твою мать, — сказал Учиха Саске.

Итачи подняла бровь.

— Что ты сказал?

— Ничего. Ничего не сказал.

Итачи смотрела на него. Секунду, две. Улыбка не ушла, но глаза — глаза стали внимательнее. Острее. Те же глаза, которые Саске помнил из другой жизни. Глаза, которые видели всё.

— Ты какой-то странный сегодня, — сказала она. — Сядь и поешь. Тебе в Академию через час.

Саске сел за стол. Машинально. Как робот. Перед ним — тарелка с рисом, мисо-суп, маринованные овощи. Завтрак. Домашний завтрак. В доме Учиха. Который живой.

Итачи поставила перед ним чай и села напротив. Она ела спокойно, аккуратно. Иногда поднимала глаза и смотрела на него — с той же лёгкой, тёплой, дразнящей улыбкой.

Саске смотрел на неё и думал.

Итачи. Жив. Нет — жива. Девушка. Не мужчина, который вырезал клан и носил чёрный плащ с красными облаками. Девушка, которая готовит рис и называет его «Саске-чан». И мама. Мама жива. Ушла на рынок.

Все живы.

Саске взял палочки. Руки не дрожали — он контролировал это. Он всегда контролировал. Даже когда мир вставал с ног на голову, — контролировал.

Он поднёс рис к губам. Проглотил.

Вкусный. Домашний.

Саске жевал и молчал, и думал о поляне, и о кунае, и о крови, и о слове «Наруто», которое было последним, что он сказал перед тем, как мир погас.

И включился снова. Другой.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Команда

Башня Хокаге. Рассвет.

Минато не спал. Вторую ночь подряд — не спал. Документы на столе были теми же, что вчера: стопка слева, стопка справа, стопка посередине. Он не тронул ни одну.

Воздух сдвинулся.

— Ласка.

Она появилась у окна — как всегда, бесшумно. Маска на месте. Но что-то было не так. Мито бы не заметила, Кушина бы не заметила. Минато — заметил. Ласка стояла чуть жёстче, чем обычно. Плечи — чуть выше. Руки — вдоль тела, но пальцы не расслаблены.

Она только что убила человека.

— Докладывай.

— Мизуки, чунин, инструктор Академии. Обнаружен мной на территории тренировочного поля номер семь в двадцать три сорок. Нёс Свиток Запретных Печатей. При попытке задержания оказал сопротивление с применением летальной силы. Устранён.

Голос — ровный, протокольный. Ни единой эмоции. Так докладывают АНБУ. Так учат. Минато знал: за этим протоколом может быть что угодно. Или ничего.

— Свиток?

— Возвращён. Целый, без повреждений. Печать не нарушена.

Минато кивнул. Потёр переносицу.

— Как он получил доступ?

— Предварительно — воспользовался сменой караула. Окно в двадцать минут между дежурствами. Вероятно, готовился заранее.

— Один?

— По всем признакам — один. Но я рекомендую проверку его контактов за последние полгода. Возможна внешняя координация.

Минато молчал. Мизуки. Инструктор Академии, который сидел рядом с Ирукой на экзамене. Который улыбался его детям. Предатель.

— Ещё кое-что, Хокаге-сама. Намикадзе Наруто присутствовал на месте.

Минато поднял глаза.

— Что?

— Он тренировался на поле номер семь. Увидел Мизуки со свитком. Перехватил свиток, используя Хенге — изобразил АНБУ, заставил Мизуки бросить груз и бежать. Когда Мизуки вернулся — Наруто удерживал его разговором до моего вмешательства.

Тишина. Минато смотрел на Ласку. Ласка стояла неподвижно.

— Мой двенадцатилетний сын, — сказал Минато медленно, — перехватил свиток у чунина-предателя. Используя Хенге.

— Так точно.

— И удерживал его разговором. Зная, что ты рядом.

— Так точно. Он знал о моём присутствии. Он знал с первого дня наблюдения.

Минато закрыл глаза. Открыл.

— Наруто цел?

— Цел. Без повреждений. Отправлен домой.

— Хорошо. — Минато помолчал. — Учиха Саске. Как он?

Ласка не двинулась. Но Минато заметил — снова заметил — как её пальцы чуть сжались. Едва уловимое движение, которое у любого другого человека было бы незаметным. У неё — говорило о многом.

— Учиха Саске доставлен мной на территорию клана два дня назад. Обнаружен на поляне за восточным оврагом с проникающим ранением грудной клетки. Кунай в области сердца.

— Жив?

— Жив. Рана затянулась самостоятельно к моменту доставки. Механизм регенерации — неизвестен. Я обработала рану и уложила его в постель. Утром он проснулся без видимых повреждений.

— Он помнит что-нибудь?

— Нет. Со слов — ничего не помнит. Не знает, как оказался на поляне. Не знает про ранение. Ведёт себя... — пауза, — ...нетипично. Но в рамках, которые можно списать на стресс.

Минато сидел неподвижно. Кунай в сердце. Двенадцатилетний мальчик — сын главы клана Учиха, одного из сильнейших кланов Конохи — с кунаем в сердце. На поляне, ночью, один.

— Кунай идентифицирован?

— Стандартный, без маркировки. Но сталь — не наша. Анализ показал примеси, характерные для ковки Страны Молнии.

Минато не шевельнулся. Только глаза стали чуть уже.

— Кумо.

— Предположительно. Прямых доказательств — нет.

Тишина. Тяжёлая, как камень. За окном — рассвет. Коноха просыпалась. Дети шли в Академию. Торговцы открывали лавки. Мирная деревня в мирное утро.

— Позвольте вопрос, Хокаге-сама.

— Задавай.

— Что вы намерены делать?

Минато смотрел в окно. Лицо — неподвижное, каменное. Лицо Хокаге, который принимает решения, от которых зависят жизни.

— Доказательств нет, — сказал он. — Кунай без маркировки. Мальчик жив и ничего не помнит. Следов проникновения на территорию деревни — нет. В данной ситуации предъявить Райкаге нечего. Если мы обвиним Кумо без доказательств — это повод для конфликта. Три года мира — насмарку.

Ласка молчала. Минато видел — не обернувшись, чувствовал — как напряглись её скулы под маской. Как сжались челюсти. Она была АНБУ. Она выполняла приказы. Но она была и Учиха. И мальчик, которого нашли с кунаем в сердце, был её младшим братом.

— Ласка.

— Хокаге-сама.

— Я не сказал, что мы ничего не сделаем. Я сказал, что мы не можем предъявить. Это разные вещи. Усиль наблюдение за периметром. Тройной караул у территории клана Учиха. И... присмотри за братом. Лично.

— Есть.

Минато повернулся к ней.

— Ласка. Мы найдём того, кто это сделал. Это не вопрос «если». Это вопрос «когда».

Ласка кивнула. Коротко. Резко. И исчезла.

Минато стоял у окна и смотрел на деревню. Рассвет окрашивал крыши в розовое. Красивая деревня. Мирная. Три года без серьёзных конфликтов, торговые договоры с Суной, переговоры с Кири, стабильная экономика. Он строил это — день за днём, документ за документом, совещание за совещанием.

И за одну ночь — трещины.

Мизуки — предатель в собственных стенах. Инструктор Академии, который имел доступ к детям. Которому доверяли. Сколько ещё таких — тихих, улыбчивых, терпеливо ждущих момента?

Кунай из Кумо — в сердце двенадцатилетнего мальчика из клана Учиха. Если Фугаку узнает — а он узнает, рано или поздно — будет скандал. Учиха и так считали, что деревня недостаточно их ценит. Покушение на сына главы клана — это не скандал. Это бомба. Политическая, клановая, международная.

И его сын. Двенадцатилетний мальчик с разбитыми каналами, который перехватывает свитки у чунинов, используя Хенге. Который знал о наблюдении АНБУ с первого дня. Который тянул время, стоя перед вооружённым предателем, потому что — Минато вдумался в это и ему стало нехорошо — потому что рассчитал, что Ласка вмешается.

Двенадцатилетний. Рассчитал.

Хороший день, подумал Минато. Замечательный день. Просто великолепный.

Он постоял ещё минуту. Посмотрел на лица на скале — четыре лица, его — крайнее справа. Потом сел за стол и начал работать. Потому что Хокаге не имеет права на бессонницу. Хокаге работает.

***

Академия. Утро. Класс.

Наруто сидел за партой и старался не зевать. Четыре часа сна — после ночи со свитком, Мизуки и Лаской — это мало. Даже для человека, который привык спать по пять часов. Тело было ватным, глаза — тяжёлыми.

— Кит. Не засыпай.

— Не сплю.

— Ты моргнул и не открыл глаза три секунды. Это называется «микросон».

— Это называется «я устал».

Класс гудел. Сегодня — распределение. Все знали. Все нервничали. Даже Шикамару, который лежал головой на парте, — не спал. Наруто видел, как его пальцы барабанили по столешнице.

Ирука вошёл ровно в девять. Папка в руке. Лицо — серьёзное. Вчера он улыбался. Сегодня — нет. Наруто подумал: может, уже знает про Мизуки. Может, ему сказали утром.

— Доброе утро. Сегодня — формирование команд генинов. Слушайте внимательно, вопросы — потом.

Ирука начал читать.

— Команда восемь: Хьюга Хината, Инузука Киба, Абураме Шино. Джонин-наставник — Юхи Куренай.

Та же, что в его мире. Наруто отметил.

— Команда десять: Нара Шикамару, Акимичи Чоджи, Яманака Ино. Джонин-наставник — Сарутоби Асума.

— Команда семь.

Наруто выпрямился.

— Команда семь. Расширенный состав — четыре генина. Харуно Сакура, Учиха Саске, Намикадзе Мито, Намикадзе Наруто.

Шёпот по классу. Четверо? Наруто чувствовал взгляды — боковые, быстрые. Все понимали. Все знали, зачем четвёртый. Слабое звено.

Мито рядом чуть повернула голову. Посмотрела на него. В её глазах — не жалость. Поддержка. Молчаливая, без слов.

Сакура, через два ряда, — розовая макушка. Она обернулась на секунду. Посмотрела на Саске. Потом на Мито. Потом — мельком — на Наруто. И отвернулась.

Саске сидел на своём месте. Неподвижный, бледный, с той же скованностью, которую Наруто заметил вчера. При объявлении его имени — не дрогнул. Ни единой реакции. Только — Наруто видел это, потому что смотрел — левая рука чуть сильнее прижалась к боку.

— Джонин-наставник команды семь, — сказал Ирука. — Учиха Обито.

Мир остановился.

Не для класса — для класса это было просто имя. Учиха Обито, джонин, известный, сильный, с репутацией. Кто-то зашептался: «Повезло», «Обито-сенсей — крутой».

Для Наруто мир остановился.

Учиха Обито.

— Кит.

Наруто не ответил. Он сидел за партой, руки на коленях, лицо — маска, идеальная, непроницаемая — и внутри всё кричало.

Обито. Учиха Обито. Человек в маске. Тоби. «Хороший мальчик». Человек, который развязал Четвёртую мировую войну. Который запустил Бесконечное Цукуёми. Который убил Неджи. Который стоял перед ними — перед ним и Саске — и говорил о мире, в котором не будет боли, потому что не будет реальности.

И он будет его учителем.

— Наруто. Дыши.

Наруто дышал. Медленно, ровно, контролируемо. Маска держалась. Руки не дрожали. Он научился — за месяц в этом мире, за семнадцать лет в том — не показывать.

Но внутри — шторм.

— Курама, — произнёс он беззвучно, одними губами. — Обито. Живой. Наставник. Мой наставник.

— Я слышал, Кит. Я тоже... удивлён.

— «Удивлён» — это мягко.

— У меня нет слов покрепче, которые подошли бы к ситуации. Может, потом найду.

— Он здесь — другой. Помни это. Другой мир, другая жизнь. Здесь он не стал злодеем. Здесь он — джонин Конохи.

— Я помню. Вопрос — помнишь ли ты, когда увидишь его лицо.

Наруто стиснул зубы под закрытыми губами. Курама был прав. Знать — одно. Видеть — другое.

Саске. Наруто бросил взгляд через класс. И — замер.

Саске смотрел прямо перед собой. Лицо — каменное. Неподвижное. Но что-то изменилось. Что-то неуловимое, что мог заметить только человек, который знал Саске так, как знал его Наруто.

Саске дёрнулся. При имени «Обито» — дёрнулся. Плечо. Левое плечо пошло вверх — и тут же вернулось на место. Рефлекс. Контролируемый рефлекс.

— Кит. Ты видел?

— Видел.

— Саске. Он...

— Потом, Курама. Потом.

***

Аудитория. Два часа спустя.

Команды разошлись по джонинам-наставникам. Одна за другой — команда один, два, три. Аудитория пустела. Команда восемь ушла с Куренай. Команда десять — Шикамару, Чоджи и Ино — тоже.

Команда семь тоже ждала.

Час. Полтора. Два.

Сакура нервничала — пересаживалась, вертелась, вздыхала. Мито читала — достала книгу и спокойно читала, изредка поднимая глаза к двери. Саске сидел у окна, неподвижный, с закрытыми глазами. Дремал или притворялся.

Наруто сидел и ждал. Терпеливо. Он знал эту игру. В его мире Какаши опаздывал на три часа. Здесь, видимо, Обито делал то же самое.

Через два часа и двадцать минут дверь открылась.

В аудиторию вошёл мужчина. И Наруто — который готовился, который говорил себе «ты справишься», который выстроил стену между прошлым и настоящим — почувствовал, как стена треснула.

Ему было на вид около тридцати. Среднего роста, крепкий — не массивный, а плотный, сбитый, как человек, который больше работает телом, чем головой. Тёмные волосы — короткие, торчащие в стороны, непослушные, будто он сунул голову в розетку и решил, что причёска удалась. На правой стороне лица — шрам, длинный, от виска до подбородка, старый, побелевший. Левый глаз — чуть прищурен, то ли от привычки, то ли от старой травмы. Оранжевые очки на лбу — сдвинуты наверх, как ободок, детские почти, нелепые на лице джонина.

Стандартный жилет. Хитай-атэ на лбу — под очками, как будто не мог решить, что носить выше. И — улыбка. Широкая, открытая, чуть виноватая. Улыбка человека, который знает, что опоздал, знает, что виноват, и совершенно не собирается исправляться.

— Йо! — сказал он, подняв руку. — Извините за опоздание. Я, это... помогал старушке донести сумки. А потом заблудился на дороге жизни.

Сакура уставилась на него. Мито подняла бровь. Саске открыл глаза.

Наруто смотрел на Учиху Обито и чувствовал, как внутри — в том месте, где жили воспоминания о войне, о Долине, о крови — что-то сдвинулось.

Это лицо. Он видел его. Под маской, за маской, без маски — видел. Видел, когда Обито стоял перед Альянсом шиноби и говорил о мире без боли. Видел, когда он запускал Бесконечное Цукуёми. Видел, когда он — в самом конце, умирая — улыбался и говорил: «Жаль, что я не стал Хокаге».

А теперь это лицо — со шрамом, с очками, с дурацкой улыбкой — стояло в дверях аудитории и говорило «заблудился на дороге жизни». Фраза Какаши. Один в один. Как будто друг оставил ему эти слова по наследству, и Обито носил их, как носят чужой хитай-атэ — бережно.

— Кит. Дыши. Ты побледнел.

Наруто дышал. Маска. Маска. Маска на месте. Лицо — спокойное, чуть сонное, двенадцатилетнее. Он справился. Но это стоило ему усилия, которого хватило бы на три Буншин.

Обито вошёл в аудиторию. Походка — расслабленная, ленивая. Руки в карманах. Но Наруто видел — видел то, что не видели двенадцатилетние одноклассники — как двигаются его ноги. Плавно, бесшумно, с идеальным балансом. Походка человека, который может в любую секунду взорваться в движении. Шиноби. Настоящий шиноби, который притворяется раздолбаем.

Обито прислонился к учительскому столу, скрестив руки на груди. Оглядел четверых. Наруто поймал его взгляд — и увидел: за беспечной улыбкой — оценка. Быстрая, профессиональная, безжалостная. Обито сканировал их — позу, руки, глаза, дыхание. Считывал за секунды. Как джонин. Как АНБУ. Как человек с двумя Шаринганами, которому не нужно их активировать, чтобы видеть насквозь.

— Ну что, — сказал Обито. — Команда семь. Четверо, значит. Много вас. Но ничего, разберёмся. Давайте начнём с простого. Имена, мечты, что нравится, что не нравится. Кто первый?

Тишина. Сакура посмотрела на Мито. Мито посмотрела на Наруто. Наруто посмотрел на Саске. Саске смотрел на Обито.

Смотрел — и в его тёмных глазах было что-то. Что-то, что двенадцатилетний мальчик не мог бы объяснить, даже если бы захотел. Что-то острое, тяжёлое, больное.

— Ладно, — Обито хлопнул в ладоши. — Начну с себя. Меня зовут Учиха Обито. Мне тридцать один. Я люблю рамен, своих друзей и... ну, тренировки, наверное. Не люблю — тех, кто бросает товарищей. Моя мечта... — он замолчал. На секунду улыбка стала тоньше. Тише. — Моя мечта — чтобы мои ученики стали лучше, чем я. Вот. Кто следующий? Розовая.

— Я не «розовая»! — Сакура вспыхнула. — Меня зовут Харуно Сакура. Мне двенадцать. Я люблю... — взгляд в сторону Саске, — ...учиться. Не люблю — грубиянов. Моя мечта — стать сильной куноичи.

— Хорошо, — Обито кивнул. — Рыжая.

Мито не стала поправлять.

— Намикадзе Мито. Двенадцать. Люблю фуиндзюцу и тренировки. Не люблю — когда недооценивают. Мечта — стать лучшей куноичи поколения. Или Хокаге. Или и то, и другое.

Обито присвистнул.

— Амбициозно. Мне нравится. Блондин.

— Намикадзе Наруто, — сказал Наруто ровным голосом. — Двенадцать. Люблю рамен и тренировки. Не люблю — когда сдаются. Мечта — стать Хокаге.

Обито моргнул. Посмотрел на Наруто. Потом на Мито. Потом — снова на Наруто.

— Два Хокаге в одной команде. Одна семья. Это будет... интересно. — Он повернулся. — Ну, и последний. Тёмненький.

Саске молчал. Долго. Достаточно долго, чтобы Сакура заёрзала, а Обито поднял бровь. Достаточно долго, чтобы тишина стала густой — для всех, кроме самого Саске, который, казалось, вообще забыл, что в комнате есть другие люди.

Он сидел у окна, и свет падал на его лицо — бледное, с тёмными кругами, с выражением, которое можно было принять за высокомерие. Наруто знал: это не высокомерие. Это — отсутствие. Саске был здесь телом и не был здесь всем остальным.

Потом он заговорил. Тихо. Ровно. Голосом, в котором каждое слово стоило усилия. Как будто он переводил с языка, на котором думал, на язык, который поняли бы эти дети.

— Учиха Саске. Двенадцать.

Пауза. Длинная.

— Люблю... — он замолчал. Секунда. Две. Три. Как будто слово «люблю» было камнем, который он пытался поднять и не мог. — ...тишину.

Ещё пауза.

— Не люблю — бессмысленные жертвы.

Наруто почувствовал, как по спине прошёл холод. Медленный, ползучий. «Бессмысленные жертвы». Это слова человека, который видел жертвы — настоящие, не из учебника. Двенадцатилетний гордый Учиха сказал бы «не люблю слабаков» или «Я убью Итачи».

Обито тоже заметил. Его улыбка не дрогнула — она была приклеена намертво — но глаза стали другими. На секунду в них мелькнул острый, профессиональный интерес.

— Мечта? — спросил он. Голос лёгкий, но Наруто услышал под лёгкостью — внимание.

Саске смотрел в окно. Лицо — каменное. Далёкое. Как человек, который смотрит не на деревья, а на что-то, чего больше нет.

— Исправить то, что нельзя исправить.

Тишина. Густая. Сакура переглянулась с Мито — обе не поняли, но почувствовали: что-то не так. Обито молчал, смотрел на Саске. Молчал дольше, чем после других. Потом — кивнул. Медленно. И ничего не сказал.

Наруто сидел и чувствовал, как внутри — медленно, неотвратимо — что-то вставало на место. Кусочек пазла, который он искал с первого дня. Странные взгляды в Академии — не равнодушие, а оценка. Бледность. Скованность. Рука у груди.

И — самое главное. Саске дёрнулся при имени Обито. Не при имени «Учиха» — при имени «Обито». Для двенадцатилетнего Саске из этого мира «Обито» — просто джонин из клана. Для семнадцатилетнего Саске из того мира — человек в маске. Тот, кто сказал ему правду об Итачи. Тот, кто разрушил всё.

Саске не был двенадцатилетним мальчиком.

Наруто думал о Долине Завершения. О столкновении техник. О двух смертях — одновременных, зеркальных. О голосе Ками, который решил, что с них недостаточно.

— Кит, — прошептал Курама. Голос — тихий, напряжённый. — Ты думаешь то же, что и я?

— Да, — прошептал Наруто одними губами. — Предполагаю.

Обито хлопнул в ладоши. Улыбка вернулась — широкая, беспечная.

— Отлично! Команда семь. Двое мечтают стать Хокаге, одна — сильнейшей куноичи, один — исправить мир. Скромно. Мне нравится. Завтра — первая тренировка. Поле номер семь, шесть утра. Не завтракайте.

Он подмигнул. И исчез — растворился в Шуншине, оставив за собой вихрь листьев.

Четверо генинов сидели в пустой аудитории. Сакура, Мито, Наруто. И Саске, который смотрел в окно и молчал.

Наруто смотрел на него. И думал одно слово, одно имя, которое гудело в голове, как колокол:

Саске. Саске. Саске.

Ты тоже здесь?

Примечание к части

Для поддержки есть бусти с ранним доступом к главам!

Ссылка в профиле*

*требование фикбука

Колокольчики

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Мито вышла из комнаты в пять тридцать. Форма, сумка, кунаи. Всё проверено дважды. Обито-сенсей сказал — шесть утра, поле номер семь, не завтракать.

Она не завтракала. Правила есть правила.

Мито прошла по коридору и остановилась у двери Наруто. Постучала.

— Наруто? Пора.

Тишина.

— Наруто?

Она открыла дверь. Кровать заправлена. Аккуратно, по-армейски, без единой складки. Комната пуста: вещей нет, сумки нет. На столе лежали пустая тарелка и палочки.

Он уже ушёл. И, судя по тарелке, — плотно позавтракав.

Мито посмотрела на пустую тарелку. Сенсей сказал: не завтракать. Наруто позавтракал. Мито нахмурилась, не понимая. Потом пожала плечами и пошла.

***

Тренировочное поле номер семь. Пять сорок пять.

Наруто сидел в траве, скрестив ноги, закрыв глаза. Дышал ровно, глубоко. Утренний воздух был свежим, прохладным, с росой на траве и запахом земли. Вокруг — тишина. Три тренировочных столба, поляна, лес по периметру. Его место. За последний месяц это поле стало больше домом, чем дом Намикадзе.

Он медитировал. В практическом смысле. Гонял чакру по каналам, медленно, методично, как каждое утро. Правая сторона — гладко, привычно. Левая — со скрипом, но проходимо. Стена у локтя — тоньше, чем неделю назад. Тоньше, чем вчера. Каждый день — миллиметр. Каждый день — чуть больше, чуть свободнее.

— Результаты, — сказал Курама. Голос деловой, собранный. Утренний Курама — без сарказма, без ворчливости. Рабочий режим. — Правая сторона — шестьдесят пять процентов. Левая рука — тридцать пять. Левая нога — сорок. Центральный канал — семьдесят. Общий резерв — всё ещё ниже среднего для генина, но динамика положительная.

— Тридцать пять на левой руке. Месяц назад — ноль.

— Темп роста — аномальный. Не в плохом смысле. Просто — быстрее, чем я ожидал. Кит, я думаю, дело в том, о чём я говорил раньше. Узумаки-резервы. Они есть — большие, глубокие. Они были заперты за стеной повреждённых каналов, как озеро за дамбой. Ты разбираешь дамбу — и вода начинает давить изнутри. Помогает. Ускоряет.

— То есть чем больше я открываю каналы — тем быстрее они восстанавливаются?

— Примерно. Резервуар Узумаки давит изнутри и расширяет каналы естественным путём. Ты работаешь снаружи — он работает изнутри. Двойной эффект. Если так пойдёт дальше — через месяц-два мы дотянемся до основного резервуара. И тогда...

— Тогда — что?

— Тогда у тебя будет нормальное количество чакры. Не как раньше — не океан: все-таки я здесь лишь комментатор. Но озеро. Приличное озеро. Достаточное для серьёзных техник.

Наруто открыл глаза. Посмотрел на свою левую ладонь. Сжал кулак. Медленно, с усилием — но сжал. Месяц назад эта рука висела как плеть.

— Месяц-два. Звучит как план.

— Звучит как «не форсируй и не убейся до того, как это случится». Но да. План.

Шаги. Наруто открыл глаза и повернул голову. По тропинке к поляне шла Мито. За ней — Сакура. Обе выглядели сонными и голодными. Не завтракали, как велел сенсей.

Наруто подавил улыбку. Он завтракал. Плотно. Потому что он знал этот тест. Знал, что «не завтракайте» — часть игры. Обито, как и Какаши в его мире, проверял не только навыки, но и способность думать своей головой.

Конечно, до этого сложно догадаться, нужно лишь переродиться и начать жить заново.

Мито подошла, села рядом. Посмотрела на него.

— Ты уже здесь.

— Пришёл пораньше. Размяться.

— И позавтракал, — Мито покосилась на него.

— Сенсей сказал «не завтракайте». Не объяснил почему. Я решил, что лучше быть сытым и неправым, чем голодным и правым.

Мито хмыкнула. Но ничего не сказала.

Сакура подошла. «Доброе утро» — вежливое, нейтральное. Села отдельно, поправила волосы. Посмотрела в сторону тропинки — ждала Саске.

Саске пришёл ровно в шесть. Тихо, без приветствий. Сел у дальнего столба, прислонился спиной. Закрыл глаза. Лицо спокойное, бледное, рука не у груди, уже нет. Но Наруто заметил: движения всё ещё скованные.

Шесть утра. Все на месте. Обито — нет.

Час.

Полтора.

Два.

Сакура ёрзала. Мито читала — вытащила из сумки книгу, как будто знала, что ждать придётся долго. Саске не шевелился. Наруто сидел и ждал.

— Он издевается.

— Он проверяет. Терпение — часть теста.

— Терпение — это когда ждёшь десять минут. Два часа — это издевательство.

В девять пятнадцать образовалось облако листьев. Шуншин. Обито появился посреди поляны: руки в карманах, очки на лбу, улыбка.

— Йо! Доброе утро!

— Вы опоздали на три часа, — сказала Мито ледяным тоном.

— Три часа пятнадцать минут, — поправил Обито. — Но кто считает? Ладно, к делу.

Он достал из кармана три колокольчика. Маленьких, серебряных, на красной нитке. Повесил на пояс.

— Правила простые. У меня — три колокольчика. Вас — четверо. Ваша задача: забрать колокольчики до полудня. Кто не возьмёт колокольчик — отправляется обратно в Академию. На год. Вопросы?

Тишина. Потом — одновременно — Мито и Сакура:

— Три колокольчика на четверых?!

— Военная математика, — Обито развёл руками. — Жестокая наука. Трое получат колокольчик. Один — нет. Кто-то вернётся в Академию. Это жизнь шиноби — ресурсов всегда меньше, чем нужно.

Он посмотрел на них — по очереди, внимательно. Улыбка стала уже.

— Начинайте, когда готовы. Атакуйте с намерением убить, иначе не достанете.

И — исчез. Шуншин. Обито стоял у кромки леса, в пятидесяти метрах, руки в карманах, расслабленный.

Четверо генинов стояли на поляне.

Первой заговорила Сакура.

— Нас четверо, а колокольчиков три. Кто-то должен уйти, — она говорила быстро, нервно, и Наруто видел, как её глаза метались: Саске, Мито, он. Саске — сильный, нужен. Мито — лучшая, нужна. Сакура — нужна себе. Наруто...

Сакура посмотрела на него. Прямо. И Наруто увидел в этих зелёных глазах — в глазах девочки, о которой он думал на лавочке, о которой плакал внутри — расчёт. Холодный, детский, безжалостный расчёт двенадцатилетней, которая хочет остаться.

— Наруто, — сказала Сакура. — Может... может будет лучше, если мы сыграем втроём? Без... ну... Ты же понимаешь. Саске, Мито и я — мы можем работать вместе. А ты... тебе сложно будет угнаться. Мы будем тебя ждать и потеряем время. Может, тебе правда лучше ещё год в Академии? Подготовиться как следует?

Наруто стоял и слушал. И чувствовал, как что-то внутри — в том месте, где жили воспоминания о Сакуре-чан, о розовых волосах и зелёной чакре, о «не смей умирать!» — сжалось. Больно.

Он забыл. Забыл, какой Сакура была в двенадцать лет. Не злой — нет. Но... жёсткой к нему. Девочкой, которая видела мир просто: сильные — наверху, слабые — внизу. Она вырастет. Она станет другой. Но сейчас — сейчас ей двенадцать, и она выбирает команду-победителя, и он в эту команду не входит.

— Сакура... — начал Наруто.

— Она права.

Наруто повернулся. Мито. Его сестра. Которая принесла данго в больницу. Которая сказала «верю». Которая подняла кулак, когда он вышел с хитай-атэ.

Мито не смотрела на него. Глаза опущены. Плечи чуть ссутулены — поза человека, которому стыдно, но который всё равно говорит то, что говорит.

— Наруто... может, тебе правда лучше ещё год. Подтянуться. Восстановить каналы. И потом — на следующий выпуск...

Она говорила тихо, грустно. Не с жестокостью Сакуры — с виной. Ей было плохо от собственных слов. Но она их произносила.

Наруто смотрел на сестру. На свою сестру-близнеца, которая сейчас говорила ему уходить. Ты не справишься. Ты — обуза.

— Кит...

Наруто не ответил Кураме. Он молчал. Секунду. Две. Три. Потом посмотрел на Саске.

Саске стоял у столба. Лицо — каменное. Он не сказал ни слова. Не поддержал Сакуру, не поддержал Мито. Просто стоял и смотрел. Но — Наруто мог поклясться, что видел это — краем глаза, на грани восприятия — уголок его рта дрогнул. Вверх. На миллиметр. На мгновение.

Усмешка. Еле заметная, мимолётная. Как будто Саске услышал шутку, которую понял только он.

Наруто не стал спорить. Не стал кричать, не стал доказывать. Семнадцатилетний шиноби, прошедший войну, не спорит с двенадцатилетними. Он — действует.

— Ладно, — сказал Наруто. Голос — тихий, ровный, без обиды. — Удачи.

Он развернулся и ушёл. В кусты, в тень деревьев. Исчез, как умел — тихо, быстро, не оглядываясь.

Из тени деревьев Наруто наблюдал.

***

Мито, Сакура и Саске атаковали Обито. Втроём. Скоординированно — ну, настолько, насколько могут координироваться три двенадцатилетних генина за пять минут подготовки.

Мито пошла первой. Быстро, решительно — Узумаки-стиль, смена ритма, обманные движения. Она была хороша — Наруто видел это объективно. Быстрая, техничная, с хорошим контролем чакры.

Обито уклонялся. Руки в карманах. Не напрягаясь. Двигался ровно настолько, чтобы уходить от ударов — ни миллиметром больше. Глаза — спокойные, оценивающие. Шаринган не активирован. Он даже не считал это нужным.

Сакура зашла сбоку — кунай, бросок. Точный, на уровне чунина. Обито отклонил головой. Кунай прошёл мимо уха.

Саске атаковал последним. Неохотно — Наруто видел это. Движения были правильными, чистыми, идеальными технически. Но — без огня. Без того яростного напора. Саске дрался как человек, который выполняет задание, а не как человек, который хочет победить.

Обито отбил все три атаки. Одновременно. Мито — подсечка, мягкая, она упала на траву, перекатилась. Сакуру — отбросил ладонью, не больно, но унизительно. Саске — заблокировал его удар предплечьем и оттолкнул.

— Неплохо, — сказал Обито. — Но «неплохо» — это «недостаточно».

Второй раунд. Мито вернулась — злее, быстрее. Сакура бросила ещё три куная. Саске...

Саске стоял и смотрел.

Обито двигался как вода. Нет — как ветер. Каждое движение — минимальное, экономное, идеальное. Он играл с ними, с лёгкостью. Как взрослый, который играет с детьми в догонялки и даёт фору.

Через десять минут — Мито лежала на траве, тяжело дыша. Сакура — рядом, держась за бок. Обито стоял над ними — руки в карманах, улыбка на месте. Колокольчики на поясе звенели при каждом движении.

Саске стоял в стороне. Наруто видел: он не выкладывался. Даже на десять процентов. Он наблюдал.

Как и Наруто.

Наруто сидел в ветвях и думал. Быстро, чётко.

Факт: Обито — джонин. Два Шарингана. Уровень, на котором четыре генина — что муравьи для слона. Силой — невозможно.

Факт: Мито и Сакура выложились и проиграли. Саске — не выкладывался, но тоже не победил. Втроём они не смогли.

Факт: у Наруто — разбитые каналы, резерв на дне, один кривой Буншин. В прямом бою он — ноль.

Но.

Обито отвлечён. Он стоит над побеждёнными, он расслаблен, он думает, что четвёртый — тот, которого выгнали — ушёл. Не ждёт атаки. Не со спины.

И…колокольчики. На поясе. Незащищённые.

План был простой. Настолько простой, что Наруто почти рассмеялся. Не нужно побеждать джонина. Нужно украсть у джонина. Он уже делал это один раз. Хенге и наглость.

Наруто сложил печати. Тихо, в ветвях, невидимый.

Хенге. Облако дыма — маленькое, еле заметное. Вместо мальчика на ветке сидела белка. Обычная лесная белка, каких на тренировочном поле десятки.

Белка спрыгнула с ветки. По стволу вниз, по траве, между корнями. К поляне. К Обито.

Обито стоял спиной. Говорил что-то Мито и Сакуре, но Наруто не слышал, кровь стучала в ушах.

Белка подбежала ближе. Метр. Полметра.

— Кит. Сейчас.

Наруто прыгнул. Снял Хенге в воздухе — облако дыма, из дыма вылетел мальчик, рука вытянута, пальцы — к поясу, к нитке, к колокольчикам.

Обито развернулся. Быстро — невозможно быстро. Шаринган вспыхнул в его глазах — красный, с тремя томоэ. Рука метнулась к запястью Наруто.

Наруто знал, что его поймают. Знал с самого начала. Его план — не схватить колокольчики. Его план — дотянуться. Создать момент. Заставить Обито сдвинуться, развернуться, открыть другую сторону.

Пальцы Наруто коснулись нитки — одно мгновение, одно касание — и Обито перехватил его руку. Железная хватка. Наруто повис в воздухе, как котёнок за шкирку.

— Белочка? — сказал Обито. В его глазах — Шаринган и удивление. Настоящее удивление. — Серьёзно?

И в этот момент — с другой стороны, оттуда, откуда Обито отвернулся на долю секунды — тень.

Саске.

Он двигался бесшумно. Быстрее, чем должен был двигаться двенадцатилетний генин. Быстрее, чем двигался в спарринге с Мито. Быстрее, чем двигался десять минут назад, когда «атаковал» вместе с командой.

Он ждал. Как и Наруто — ждал момента. И когда Наруто создал этот момент — когда Обито развернулся, когда Шаринган смотрел в другую сторону, когда хватка была занята — Саске ударил.

Не в Обито. В колокольчики.

Его рука проскользнула мимо бока джонина — точно, хирургически — и сорвала колокольчика с пояса. Одним движением. Красная нить лопнула.

Обито замер. Посмотрел на свой пояс. Посмотрел на Саске, который стоял в двух метрах с тремя колокольчиками в кулаке. Посмотрел на Наруто, который висел в его руке и улыбался.

— Ну, — сказал Обито. Шаринган медленно погас. — Ну-ну.

Он отпустил Наруто. Тот приземлился на ноги.

Обито смотрел на них: на Наруто и Саске. И в его взгляде было что-то, что не вязалось с беспечной улыбкой. Что-то острое. Оценивающее. Что-то, что говорило: я видел, как вы двигались, и это не то, как двигаются генины.

Но он ничего не сказал. Только улыбнулся шире.

— Три колокольчика. Два человека. Мито и Сакура — проиграли. Наруто и Саске — выиграли. По правилам — Мито и Сакура возвращаются в Академию.

Мито стояла бледная. Губы сжаты. Сакура — рядом, глаза блестели, руки дрожали.

Наруто посмотрел на колокольчик в руке Саске. Потом — на Мито. На сестру, которая полчаса назад сказала ему «может, тебе лучше ещё год».

Он протянул руку.

— Саске. Дай один.

Саске посмотрел на него. Секунда. Тёмные глаза — нечитаемые. Потом — молча вложил колокольчик в его ладонь.

Наруто подошёл к Мито. Она смотрела на него снизу вверх — из травы, с грязью на щеке и виной в глазах. Он протянул колокольчик.

— Держи.

Мито смотрела на серебряный колокольчик в его руке. Потом — на него. Рот приоткрылся.

— Наруто, но...

— Держи, Мито.

Она взяла. Медленно, как что-то хрупкое.

Наруто повернулся.

— Саске. Кинь еще Сакуре.

Тишина. Саске стоял с колокольчиком и смотрел на Наруто. Долго. Дольше, чем нужно для простого решения. Что-то проходило между ними — невидимое, непроизнесённое, тяжёлое.

Он не хотел этого делать.

— Хмм, — сказал Саске. И кинул колокольчик Сакуре. Небрежно, одним движением запястья. Серебро блеснуло в воздухе.

Сакура поймала. Машинально, рефлекторно. Посмотрела на колокольчик в ладони. Потом — на Саске.

— Спасибо, Саске-кун! — голос — звонкий, благодарный, с той особенной интонацией, которую двенадцатилетние девочки приберегают для мальчика, который им нравится.

Она не посмотрела на Наруто. Не поблагодарила. Не поняла — или не захотела понять — что идея была не Саске.

Наруто стоял без колокольчика. Мито с колокольчиком. Сакура с колокольчиком. Саске с колокольчиком.

По правилам, Наруто отправляется в академию.

Мито смотрела на колокольчик в руке. Потом, на Наруто. И в её глазах — медленно, как рассвет — проступало понимание. Что она сделала. Что он сделал. Что она сказала полчаса назад, и что он ответил сейчас.

Она предала его. А он отдал ей единственный шанс.

Мито открыла рот. Закрыла. У неё дрожал подбородок.

Обито стоял и смотрел на всё это с выражением человека, который видит ровно то, что хотел увидеть. Улыбка ушла. Лицо — серьёзное, взрослое, настоящее. Без маски раздолбая.

— Интересно, — сказал он тихо. — Очень интересно.

Обито смотрел на четверых генинов, молодых, глупых, но честных. С ними можно работать.

— Все проходят, — сказал он.

Сакура моргнула. Мито вскинула голову. Саске — не шелохнулся.

— Но... — начала Сакура. — Но вы же сказали, кто без колокольчиков...

— Я сказал много чего, — Обито сунул руки в карманы. — Например, сказал «не завтракайте». Кто-то не послушал. И правильно сделал — потому что шиноби думает своей головой, а не выполняет приказы вслепую.

Он посмотрел на Наруто и Саске. Оба встретили взгляд.

Обито гадал, мужество или глупость заставила их позавтракать.

— Я сказал, что кто-то один вернется в Академию. И трое из вас — трое — решили, что слабого нужно выбросить. — Взгляд на Сакуру. Сакура побледнела. Потом взгляд на Мито. Мито опустила глаза. — Вы выбрали самого слабого и предложили ему уйти. Потому что так проще. Потому что так — больше шансов для остальных.

Обито замолчал. Когда заговорил снова — голос был другим. Тише. Тяжелее.

— В мире шиноби те, кто нарушает правила — мусор. Но те, кто бросает товарищей — хуже мусора.

Тишина. Абсолютная. Даже ветер стих.

— Два человека в этой команде сегодня показали, что они понимают это. Остальные двое... — он не закончил. Не нужно было.

Мито стояла, прижимая колокольчик к груди, и по её щекам — по щекам девочки, которая никогда не плакала — текли слёзы. Молча. Без звука.

Это было не из-за нравоучений Обито. Все из-за Наруто.

Сакура смотрела в землю. Розовые волосы закрывали лицо.

Обито выпрямился. Улыбка вернулась — но другая. Мягче. Грустнее.

— Команда семь. Все четверо — проходят. Завтра — первая настоящая тренировка. Шесть утра. — Он помедлил. — Можете завтракать.

Шуншин. Листья закружились. Обито исчез.

Четверо стояли на поляне. Мито плакала. Сакура молчала. Саске смотрел в небо.

Наруто стоял и думал о том, что в любом мире, в любом теле, с любыми каналами — урок остаётся тем же. Тот, кто бросает товарищей — хуже мусора.

Мито подошла к нему. Близко. Лицо мокрое, глаза красные.

— Наруто, я...

— Всё нормально, Мито.

— Нет. Не нормально. Я... я больше никогда... — она не закончила. Голос сломался.

Наруто посмотрел на сестру. На рыжие волосы, на голубые глаза, полные слёз. Протянул руку и неловко потрепал её по макушке. Как папа или старший брат. Тяжело, тепло.

— Я знаю, — сказал он.

Мито всхлипнула. Один раз. Потом вытерла глаза, выпрямилась и кивнула. Резко, по-военному. Как будто давала клятву.

Наруто повернулся и пошёл домой. Завтра — тренировка. Настоящая.

За спиной — шаги. Лёгкие, бесшумные.

— Наруто.

Он обернулся. Саске стоял в пяти метрах. Руки в карманах. Лицо — как обычно: каменное, нечитаемое.

Но глаза.

Глаза были другими. Не двенадцатилетними.

Саске молчал. Смотрел. Потом — чуть кивнул. Едва заметно. Микродвижение.

И ушёл.

Наруто стоял на тропинке и смотрел ему вслед.

— Интересно…

Он повернулся и пошёл домой. С пустыми руками, без колокольчика, с содранными коленками и травой в волосах.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Змей

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Прошла неделя.

Семь дней миссий ранга D. Покрасить забор. Выгулять собак. Собрать мусор у реки. Поймать кота — трижды одного и того же, проклятого кота Тору, который убегал от жены даймё с регулярностью природного явления.

Узумаки не знал, сколько нужно пережить жизней, ЧТОБЫ стать профессионалом в ловле засранца.

Дополнительно к зоопарку, Наруто красил, гулял, собирал и ловил. Без жалоб, без нытья. В его прошлой жизни он орал бы на весь кабинет Хокаге: «Дайте нормальную миссию! Мы шиноби, а не уборщики!» Сейчас — молчал. Работал. Наблюдал.

За командой. За Обито, который на каждой миссии — даже на самой дурацкой — находил момент для урока. «Смотри, как двигаются люди на рынке. Читай толпу. Это пригодится.» За Мито, которая после колокольчиков стала другой — тише, внимательнее к нему. За Сакурой, которая всё ещё не смотрела ему в глаза. За Саске, который молчал, выполнял задания с механической точностью и смотрел мимо всех, как будто видел что-то за горизонтом.

Вечерами — тренировки. Каналы росли. Каждый день: чуть шире, чуть свободнее. Левая рука дошла до сорока пяти процентов. Правая — семьдесят. Резервуар Узумаки — Курама говорил, что чувствует его всё ближе. Как стену, которая становится тоньше, и за ней — вода. Много воды.

Скоро.

***

Башня Хокаге. Полдень.

Команда семь стояла в приёмной, ожидая очереди сдать отчёт. Миссия — покраска ограды вокруг складов снабжения. Выполнена. Скучно, чисто, быстро.

Обито стоял у стены, листая маленькую оранжевую книжку. Сакура ёрзала. Мито стояла ровно, терпеливо. Саске — у окна, как обычно.

Дверь кабинета Хокаге открылась.

Вышел Минато — в белом плаще, с папкой. А за ним — человек.

Наруто увидел его — и мир стал тише.

Высокий. Худой. Длинные чёрные волосы, прямые, блестящие, как мокрый шёлк, падающие на плечи и ниже. Бледное лицо — вытянутое, с острыми чертами, с кожей, которая казалась фарфоровой, как у куклы. Жёлтые глаза. Вертикальные зрачки. Тонкие губы, изогнутые в вечной полуулыбке, от которой по спине ползло что-то холодное и древнее.

Орочимару.

Не из сна. Не из кошмара про лабораторию. Живой, настоящий, из плоти и крови, в стандартной форме Конохи с нашивкой советника на рукаве. Он стоял рядом с Минато — рядом с его отцом — и держал папку документов. Они обсуждали что-то вполголоса, и Минато кивал, и Орочимару улыбался, и со стороны это выглядело как два коллеги, два лидера, два человека, которые доверяют друг другу.

Наруто почувствовал, как его тело отреагировало раньше разума. Мышцы напряглись. Пальцы сжались в кулаки. Дыхание — участилось, стало рваным. Рефлекс — не двенадцатилетний, а семнадцатилетний, из того мира, где Орочимару был врагом. Где он экспериментировал на людях. Где он пометил Саске проклятой печатью. Где он убил Третьего Хокаге.

А ещё — рефлекс этого тела. Глубже, древнее. Тело шестилетнего мальчика, которое лежало на металлическом столе. Которое помнило ремни на запястьях и зеленоватый свет. Которое помнило голос — мягкий, бархатный: «Субъект номер шесть. Попытка четвёртая.»

— Кит. Спокойно.

Наруто сжал зубы. Спокойно. Маска. Лицо. Контроль.

Рядом — Наруто почувствовал это периферийным зрением — Саске замер. Полностью, абсолютно неподвижно. Как камень. Только глаза — тёмные глаза, направленные на Орочимару — стали на секунду другими. Острее. Опаснее. В них мелькнул отблеск чего-то красного. И погас. Шаринган, который рвался наружу — и был задавлен. Контроль Учихи. Железный, безупречный.

Обито закрыл книжку. Выпрямился. И — поклонился. Коротко, уважительно.

— Орочимару-сама.

«Сама.» Обито назвал его «сама». Учиха Обито, джонин, один из сильнейших шиноби деревни — поклонился Орочимару и назвал его «сама».

Орочимару улыбнулся. Тонкая, змеиная улыбка — Наруто знал её. Она не изменилась. В любом мире — та же.

— А, Обито-кун. Новая команда? — Жёлтые глаза скользнули по генинам. По Сакуре — мимо. По Мито — задержались на секунду. По Саске — чуть дольше. По Наруто —

Остановились.

— Наруто-кун, — произнёс Орочимару. Голос мягкий, бархатный, как шёлк по коже. — Как здоровье? Я слышал, ты сдал выпускной. Молодец.

Наруто улыбнулся. Тихо, вежливо, по-детски.

— Спасибо, Орочимару-сама.

Два слова. Пять слогов. Каждый — как стекло во рту.

Орочимару кивнул, повернулся к Минато, и они ушли по коридору — обсуждая что-то вполголоса, два взрослых человека, два лидера деревни.

Наруто стоял и смотрел им вслед. И Курама — молчал. Весь разговор — молчал. Ни слова.

***

На улице команда разошлась. Обито исчез первым — Шуншин, листья, «до завтра». Сакура убежала домой. Саске — кивнул и ушёл в сторону района Учиха.

Остались Наруто и Мито. Они шли по улице — рядом, как привыкли за эту неделю.

— Домой? — спросила Мито.

— Нет. Я в Ичираку. Хочу рамен.

Мито посмотрела на него. Странно — чуть удивлённо.

— Мама готовит ужин.

— Знаю. Но хочу рамен. Иди без меня, Мито. Я скоро буду.

Мито хотела что-то сказать — Наруто видел, как слова собрались у неё на губах. Но не сказала. Кивнула и пошла. После колокольчиков она перестала спорить с ним по мелочам. Не из уважения — из-за вины. Наруто это видел и не мешал. Вина пройдёт. Уважение — останется.

Он свернул на боковую улицу. В сторону Ичираку, через рыночный квартал, мимо лавок, которые уже закрывались.

И остановился.

Не по своей воле. Что-то — не звук, не запах, не чакра — заставило его ноги встать. Инстинкт. Тот самый, который спасал ему жизнь десятки раз. Ощущение чужого взгляда на затылке, тяжёлое, как мокрая ткань.

Наруто повернулся.

Орочимару стоял в пяти метрах позади.

Руки сложены на груди. Улыбка на месте. Жёлтые глаза — не мигают. Смотрят. Он стоял так, как будто был здесь всегда. Как будто вырос из тени, из камня, из самого воздуха. Вокруг — пустая улица. Лавки закрыты. Прохожих нет. Наруто не заметил, когда они исчезли. Может, сами ушли. Может, Орочимару их убрал — одним присутствием, одним запахом опасности, который люди чувствуют подсознательно, как животные чувствуют землетрясение.

— Ку-ку-ку, — тихий, мурлычущий смех. Как кошка, которая урчит над пойманной мышью. — Наруто-кун. Мой мальчик.

«Мой мальчик.» Два слова, от которых Наруто затошнило.

Наруто молчал. Стоял, смотрел. Двенадцатилетнее тело — напряжено до звона. Каждая мышца. Каждый нерв. Руки — вдоль тела, но пальцы — готовы. К чему — он не знал. Кунай? Бесполезно. Техника? Какая — Буншин? Хенге?

Бежать? Куда? От саннина не убежишь. Не в этом теле.

— Что ты хочешь, Орочимару? — Голос Наруто. Ровный. Без суффикса, без «сама». Просто имя. Голое, как кунай.

Орочимару поднял брови. Театрально, нарочито — как будто удивился. Но глаза — глаза не удивились. Глаза наблюдали.

— Эй-эй. Разве можно так разговаривать с первым помощником твоего отца-Хокаге? — Голос шёлковый, ласковый. — Может, стоит наказать за такое неуважение?

И — давление.

Оно пришло мгновенно, как стена. Не чакра — нечто другое. Древнее, звериное, первобытное. Намерение убить. Чистое, концентрированное, направленное — как луч прожектора. Орочимару стоял в пяти метрах, улыбался и излучал смерть.

Тело Наруто — двенадцатилетнее, слабое, с побитыми каналами — отреагировало мгновенно. Колени подогнулись. Дыхание перехватило. По спине потёк пот — холодный, ледяной. Инстинкт кричал одно: беги. Беги. Беги.

На секунду — на одну секунду — Наруто увидел. Орочимару за столом. Зелёный свет. Ремни. Боль. «Субъект номер шесть.» Тело помнило. Двенадцатилетнее тело, которое лежало на этом столе, помнило — и кричало.

А потом — как переключатель — включился другой Наруто.

Не двенадцатилетний. Семнадцатилетний. Тот, кто стоял перед Мадарой. Тот, кто смотрел в лицо Кагуе. Тот, кто прошёл войну, потерял друзей, умер и вернулся. Тот, чья воля — не метафора, не красивое слово, а физическая сила, такая же реальная, как чакра.

Колени выпрямились. Спина — распрямилась. Дыхание — выровнялось. Наруто стоял перед Орочимару и смотрел ему в глаза. В жёлтые, змеиные, нечеловеческие глаза.

И давление — рассеялось. Не преодолённое — отброшенное. Воля Узумаки Наруто встала стеной, и намерение убить саннина разбилось об неё, как волна о скалу.

Орочимару моргнул. Первый раз за весь разговор — моргнул.

А потом Наруто сделал то, чего Орочимару не ожидал.

Он ответил.

Намерение убить — своё. Не чакра, не техника. Чистая воля, чистая злость, чистая готовность убить, вложенная в один взгляд. Семнадцать лет войны, боли, потерь — спрессованные в секунду и направленные в одну точку. В жёлтые глаза змеи.

Орочимару расширил глаза.

Чуть-чуть — на миллиметр. Жёлтые зрачки — сузились. Тело — длинное, худое, змеиное — качнулось назад. На полшага. На одну половину шага — первый помощник Хокаге, легенда шиноби, человек, перед которым генины падали в обморок от одного взгляда — отступил.

От двенадцатилетнего мальчика.

Секунда. Две.

Наруто отвернулся. Спокойно, не торопясь. Как будто разговор закончен.

— Занимайся своими делами, — сказал он. Голос ровный. Холодный. Чужой в этом детском теле. — Пока можешь. Теме.

И пошёл. По улице, к Ичираку, не оглядываясь. Спина прямая. Шаг ровный. Руки — не дрожат. Не дрожат, потому что он не позволяет.

За спиной — смех. Тихий, мурлычущий, змеиный.

— Ку-ку-ку. Как интересно. Как... интересно.

Орочимару стоял на пустой улице и смотрел вслед мальчику, который только что выдержал его намерение убить. Двенадцатилетний. С разрушенными каналами. «Субъект номер шесть», бесполезный, списанный.

Жёлтые глаза сузились.

— А каналы-то стали сильно лучше, — произнёс он тихо, задумчиво, сам себе. — Значительно лучше. Фактор регенерации Узумаки? Или что-то другое?

Он наклонил голову. Длинные волосы скользнули по плечу.

— В таком случае... нужно продолжить опыты. Результаты могут быть... перспективными.

Он улыбнулся. И растворился в тени, как будто его и не было.

***

Район Учиха. Дом Фугаку. Пару минут назад.

Саске вошёл тихо. Привычка — снять обувь бесшумно, скользнуть в коридор, не привлекая внимания. В другой жизни бесшумность была вопросом выживания. Здесь — просто осталась. Как шрам, которого не видно, но который чувствуешь, когда меняется погода.

Дом Учиха. Большой, старый, с тёмным деревом и запахом благовоний. Дом, в котором жили поколения Учиха — и в котором, в другом мире, все они умерли за одну ночь. Саске ходил по этим коридорам уже две недели и каждый раз — каждый — ловил себя на ощущении, что стены вот-вот окрасятся красным.

Не окрашивались. Стены были чистыми. На них висели фотографии. Семейные. Живые.

Из гостиной — голоса. Громкие. Злые. Саске остановился, не дойдя до двери трёх шагов. Прижался к стене. Прислушался. Крик. Для Учиха, которые контролировали всё, включая громкость, — это было равносильно истерике.

Отец Фугаку. Голос — низкий, жёсткий, чеканный. Голос главы клана, который привык, что его слушают.

— ...Вторую неделю. Вторую неделю, Микото. И ничего. Ни расследования, ни ответа, ни извинений. Мой сын — мой сын! — был найден с кунаем в груди, и Хокаге говорит «нет доказательств».

Голос матери. Микото. Тише, но не менее твёрдый.

— Минато-сама делает то, что может. Дипломатия...

— Дипломатия! — Фугаку почти кричал. Почти — он был Учиха, он не кричал. Но его голос звенел. — Кумогакуре послали убийцу за моим сыном. За сыном главы клана Учиха. И нам говорят — терпите. Нет доказательств. Сохраняйте спокойствие. Три года мира, видите ли. А что наш мир? Что мир клана?

— Фугаку...

— Совет клана требует действий. Я — требую действий. Но Хокаге... — пауза. — Хокаге предпочитает не ссориться с Райкаге. Наш сын — разменная монета в его политике мира.

Тишина. Тяжёлая.

— Ты несправедлив, — сказала Микото. — Минато-сама не...

— Я справедлив. Именно я — справедлив. Клан Учиха защищает эту деревню уже четыре поколения. Мы — полиция. Мы — стена между хаосом и порядком. И когда бьют по нашим — деревня должна бить в ответ. А не прятаться за дипломатией.

Шаги. Фугаку ходил по комнате. Микото молчала.

— Старейшины уже шепчутся, — продолжил Фугаку. Голос стал тише. Опаснее. — Говорят, что Хокаге слаб. Что Учиха для него — инструмент, а не союзник. Что если бы кунай из Кумо нашли в груди Намикадзе Наруто — реакция была бы другой.

— Фугаку! — голос Микото — резкий, предупреждающий.

— Я не согласен с ними. Пока. Но я не могу вечно держать крышку на кипящем котле, Микото. Рано или поздно — закипит.

Саске стоял в коридоре и слушал. Лицо — неподвижное. Руки — вдоль тела. Он слышал каждое слово и складывал в голове, как складывают оружие на столе перед миссией. Факт за фактом.

Кунай из Кумо — в его груди. Он не помнил, как это произошло. Просыпался на поляне, с раной, которая затягивалась. Может быть, кто-то действительно пытался его убить. Здесь. В этом мире. Не из-за того, кем он был в прошлом — из-за того, кем он был здесь. Сыном главы клана Учиха.

Политика. Кланы. Конфликт. Другой мир — те же проблемы. В его прошлой жизни конфликт между кланом и деревней привёл к резне. Здесь — резни не было. Но котёл кипел. Те же ингредиенты, другая температура.

— Саске?

Он повернулся. Итачи стояла в конце коридора. Домашняя одежда, волосы распущены. Она смотрела на него — спокойно, мягко, с тем выражением, которое он никак не мог привыкнуть видеть на этом лице. На лице Итачи. Без боли. Без вины. Без крови.

— Пойдём прогуляемся, — сказала она. Не спросила — предложила. Тоном человека, который знает, что младший брат стоял в коридоре и слушал.

Саске кивнул.

***

Они шли по улице. Район Учиха вечером — тихий, домашний. Фонари горели тёплым жёлтым светом, отбрасывая мягкие тени на каменные дорожки. Из окон — запахи ужинов: жареная рыба, рис, мисо. Где-то играли дети — визг, смех, топот маленьких ног. Далёкий звон — кто-то мыл посуду.

Мирная картинка. Открытка из жизни, которой у Саске никогда не было. В его мире эти улицы были пусты. Эти дома — заколочены. Эти фонари — погашены навсегда. Здесь — горели. Здесь — жили.

Каждый вечер, проходя по этим улицам, Саске чувствовал одно и то же: благодарность и боль одновременно. Благодарность — что они живы. Боль — что в другом мире он не смог их спасти. Что в другом мире он убил единственного человека, который пожертвовал всем ради него. И узнал правду только после.

Они шли молча. Итачи — рядом, полшага впереди. Привычка старшей сестры — идти чуть впереди, прикрывая. Она делала это неосознанно, Саске был уверен. Просто — тело помнило, что младшего нужно защищать. Даже на мирной улице. Даже от ничего.

Саске шёл, руки в карманах, и думал. О Фугаку. Об отце, который кипел от злости за закрытыми дверями. О совете клана, который шептался. О котле, крышка которого начинала дребезжать. В его прошлом мире этот котёл взорвался — и Итачи, тот Итачи, его брат, взял на себя роль палача, чтобы предотвратить войну. Здесь — котёл тот же. Ингредиенты те же. Просто — другой повар и другая температура. Пока.

— Саске-чан.

Он поднял глаза. Итачи смотрела на него через плечо. Улыбалась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз что-то переворачивалось внутри. Мягкой. Настоящей. Улыбкой человека, который не убивал свою семью. Который не носил чёрный плащ с красными облаками. Который просто — сестра.

— Не думай об этом много, — сказала она. — Папа горячится. Мама его остудит. Утром он будет спокойнее.

— Я не думаю, — соврал Саске.

— Ты всегда думаешь. С рождения, — Итачи усмехнулась. — Даже в кроватке лежал с серьёзным лицом. Мама говорила — ты родился с хмурыми бровями.

Саске не ответил. Но — против воли — уголок рта дрогнул. На миллиметр.

Они вышли на главную улицу. Вечерняя Коноха — огни, люди, жизнь. И тут Итачи остановилась. Резко, без предупреждения. Шаг — и стоп. Как выключатель.

Саске поднял глаза. Проследил за её взглядом.

Впереди — на боковой улице, в тридцати метрах — две фигуры. Мальчик — светловолосый, невысокий. И мужчина — высокий, худой, с длинными чёрными волосами.

Наруто и Орочимару.

Саске видел: Орочимару стоял перед Наруто. Говорил что-то — не слышно, далеко. Наруто стоял прямо, не двигался. Потом — повернулся и ушёл. Орочимару остался. Смотрел вслед.

Всё. Несколько секунд. Ничего драматичного. Два человека поговорили на улице.

Но Саске видел. Видел, как Орочимару смотрел на Наруто. Этот взгляд — жёлтые глаза, сужённые зрачки, интерес — он знал его. Он видел его в другой жизни, на себе. Когда Орочимару укусил его в Лесу Смерти. Когда предложил силу. Когда сделал его своим проектом.

А теперь он так смотрел на Наруто.

Рядом — Итачи. Саске не повернул головы, но чувствовал: она напряглась. Плечи — выше. Глаза — уже. Лёгкая, домашняя Итачи в секунду стала другой — острой, собранной, опасной. АНБУ под гражданской одеждой. Ласка под улыбкой сестры.

Она смотрела на Орочимару, и в её глазах — Саске видел это боковым зрением — крутились мысли. Быстрые, жёсткие, профессиональные. Что Змей хочет от Наруто. Зачем. Почему.

Саске смотрел на ту же картину — и думал о другом. О мире, где Орочимару предложил ему силу, и он взял. О мире, где это решение стоило ему всего — друзей, дома, себя. Он ушёл в Отогакуре. Он стал учеником змеи. Он получил силу — и потерял всё остальное. А потом — убил Орочимару. А потом — убил Итачи. А потом — узнал правду.

И теперь — в другом мире, в другом теле — он смотрел, как Орочимару стоит на улице и провожает взглядом Наруто.

Его лицо не изменилось. Ни одна мышца не дрогнула. Маска — безупречная, непроницаемая. Двенадцатилетний мальчик, который смотрит на улицу и ничего не понимает. Даже Итачи — АНБУ, которая видела насквозь — не прочитала бы его сейчас. Потому что Учиха Саске носил маски всю жизнь. В обоих мирах. Это было единственное, в чём он был лучше Наруто.

Итачи тронула его за плечо. Мягко. Пальцы — тёплые, сухие, сестринские.

— Пойдём, Саске. Поздно уже.

Саске кивнул. Они развернулись и пошли обратно. К дому. К фонарям и запаху ужинов. К миру, который трещал по швам, если знать, куда смотреть.

Итачи шла рядом и улыбалась. Но улыбка стала тоньше. Тише. Профессиональнее. В её голове — Саске знал, не видел, а знал — уже формировался рапорт. «Орочимару. Контакт с Намикадзе Наруто. Неформальный, на улице, в вечернее время. Цель контакта — неизвестна. Рекомендую усилить наблюдение.»

Она доложит. Минато узнает. Но что Минато сделает — с советником, которому доверяет, на основании одного разговора на улице? Ничего. Так же, как с Кумо — нет доказательств. Нет оснований. Есть только ощущение — холодное, змеиное, ползущее по спине — что что-то не так.

Саске шёл и думал. Он знал, куда смотреть. В том-то и была проблема. Он видел трещины — все, каждую — и не мог их заклеить. Потому что ему двенадцать. Потому что он генин. Потому что у него нет ни силы, ни авторитета, ни права голоса.

Пока.

Ключевое слово.

Пока.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Волна

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Район Учиха. Зал совета клана. Ночь.

Зал был старым — тёмное дерево, низкие потолки, свитки с родословными на стенах. Здесь пахло благовониями и пылью. Здесь решались дела клана уже сто лет — тихо, за закрытыми дверями, без посторонних.

Сегодня — не тихо.

Четверо старейшин сидели полукругом. Лица — морщинистые, жёсткие, высеченные из камня. Глаза — тёмные, учиховские, с тем особенным блеском, который появляется у людей, привыкших к власти и не желающих её терять.

Фугаку сидел во главе. Прямой, неподвижный, в форме главы полиции. Лицо — каменное. Руки — на коленях. Он слушал.

— Три недели, Фугаку, — старейшина Ёшимаро говорил первым. Голос скрипучий, сухой, как старая бумага. — Три недели с момента нападения на вашего сына. И что сделал Хокаге? Ничего. Усилил патрули. Патрули! — он произнёс это слово так, будто выплюнул косточку. — Кумо отправляет убийцу за ребёнком Учиха, а нам предлагают патрули.

— Кунай идентифицирован, — подхватил второй старейшина, Текка. Моложе Ёшимаро, но злее. — Сталь Страны Молнии. Это не догадка — это факт. И Намикадзе отказывается действовать. Почему?

— Потому что ему выгоднее мир с Кумо, чем справедливость для нашего клана, — третий голос. Женский, сухой. Старейшина Урухи. — Мы для него — полиция. Инструмент. Когда инструмент ломается — его чинят. Не мстят за него.

Фугаку слушал. Каждое слово — камень на чашу весов. Он понимал их. Разделял их злость — она горела и в нём, глубоко, под каменным лицом. Его сын. Его Саске. Мальчик мог умереть.

Но Фугаку был главой клана. А глава клана — не просто самый злой человек в комнате. Глава клана — тот, кто злится правильно.

— Я слышу вас, — сказал он. Голос — ровный, тяжёлый. — Я разделяю ваши чувства. Мой сын — мой сын! — лежал с кунаем в груди. Я не забыл. Не забуду.

Пауза.

— Но. — Одно слово. Как стена. — Мы не будем действовать на эмоциях. Кумо — великая деревня. Война с ними — это не набег на бандитский лагерь. Это тысячи смертей. Наших смертей. Смертей ваших внуков, Ёшимаро-сан. Ваших сыновей, Текка-сан.

Тишина. Старейшины молчали — они не согласились, но Фугаку заставил их представить. Конкретно, лично. Не абстрактную войну — а гробы.

— Хокаге не бездействует, — продолжил Фугаку. — Он действует — по-своему. Медленно. Дипломатически. Я не согласен с его методами. Но я не стану разрушать деревню, чтобы доказать свою правоту.

— И что вы предлагаете? — спросил Ёшимаро. Скрипуче. Недовольно.

— Ждать. Наблюдать. Собирать доказательства. И быть готовыми — когда придёт время.

— Ждать, — повторила Урухи. Слово прозвучало как приговор.

— Ждать, — подтвердил Фугаку. — Учиха умеют ждать. Мы ждали сто лет, чтобы стать полицией Конохи. Подождём ещё.

Старейшины переглянулись. Фугаку увидел в их лицах неудовлетворенность. Он видел это в каждом взгляде, в каждой сжатой челюсти, в каждом молчании, которое было громче крика. Они подчинятся — сегодня. Завтра. На следующей неделе. Но терпение — ресурс конечный. Даже у Учиха.

Ёшимаро встал первым. Тяжело, по-стариковски — но спина прямая. Учиха не горбятся.

— Мы будем ждать, Фугаку. Как ты просишь. Но помни — каждый день ожидания Кумо воспринимает как слабость. И однажды — ожидание перестанет быть стратегией и станет трусостью.

Он ушёл. За ним — Текка, Урухи, четвёртый старейшина, который не сказал ни слова за весь совет, но чей молчаливый взгляд говорил больше, чем речи остальных.

Фугаку остался один в зале, среди свитков и благовоний. Сидел неподвижно, глядя на герб Учиха на стене. Веер. Красное и белое. Огонь и пепел.

Он думал о Саске. О мальчике, который пришёл домой в то утро — бледный, тихий, с глазами, в которых было что-то новое. Что-то, чего Фугаку не мог прочитать. Его сын изменился — после той ночи. Стал другим. Не хуже, не слабее — другим. Тише. Старше. Как будто за одну ночь прожил годы.

Фугаку не знал, что произошло на той поляне. Не знал — и это злило его больше всего.

***

Башня Хокаге. Поздний вечер.

Минато подписывал документы. Бесконечный поток — заявки, отчёты, бюджеты, запросы. Бумажная река, которая никогда не высыхала.

Воздух сдвинулся.

— Ласка.

Она появилась у окна. Маска на месте. Голос — ровный, протокольный.

— Хокаге-сама. Внеочередной доклад.

Минато отложил ручку. Откинулся.

— Слушаю.

— Сегодня в восемнадцать тридцать наблюдала контакт между Орочимару-сама и Намикадзе Наруто. Боковая улица рыночного квартала. Наруто возвращался с командного задания. Орочимару перехватил его. Разговор — приблизительно две минуты. Содержание — не удалось зафиксировать, дистанция не позволяла. После разговора Наруто ушёл. Орочимару остался на месте.

Минато молчал. Секунду. Две.

— Характер контакта?

— Неформальный. Инициатор — Орочимару. Наруто... — Ласка помедлила. — Наруто выглядел напряжённым. Но не испуганным.

Минато потёр переносицу.

— Ласка. Орочимару — мой советник. Он знает Наруто с рождения. Контакт на улице — это не инцидент. Это... — он подбирал слово, — ...нормально.

Ласка стояла неподвижно. За маской — ничего не прочитать.

— Понятно, Хокаге-сама.

Три слога. Ровные, нейтральные. Но Минато — который двадцать лет работал с АНБУ, который читал людей, как свитки — услышал за ними другое. Несогласие. Тихое, дисциплинированное, задавленное протоколом — но несогласие.

— Что-то ещё? — спросил он.

— Нет, Хокаге-сама.

— Свободна.

— Есть.

Ласка исчезла. Минато сидел и смотрел на документы, которые ждали подписи. Потом — взял ручку и продолжил работать.

Он не задумался. Орочимару — его правая рука, его опора, его мозг в вопросах, где нужна не скорость, а хитрость. Двадцать лет совместной работы. Доверие, проверенное десятками миссий.

Ласка — талантливый АНБУ, но молодой. Она видит тени там, где их нет. Это нормально для её возраста и профессии. Паранойя — профессиональная деформация.

Минато подписал документ и перешёл к следующему.

***

Дом Намикадзе. Тот же вечер, позже.

Ласка стояла на крыше соседнего дома и смотрела вниз. Задний двор Намикадзе — тренировочная площадка, столбы, мишени. Ночь. Фонари выключены. Луна — единственный свет.

На площадке — Наруто.

Он тренировался. Как каждый вечер, как каждую ночь. Но сегодня — что-то другое. Ласка наблюдала уже сорок минут и видела: он не повторял привычную программу. Не бегал, не отжимался, не ходил по деревьям.

Он стоял. Неподвижно, в центре площадки, руки вытянуты перед собой, глаза закрыты. И чакра — слабая, еле заметная для сенсора — двигалась внутри него. Не хаотично, как у генина. Плавно, целенаправленно, как река, которая нашла русло. Он гонял чакру по каналам — от центра к конечностям и обратно — с методичностью, которая больше подходила медику-ирьёнину, чем двенадцатилетнему мальчику.

Ласка смотрела. Записывала. Думала.

Потом — сняла маску. На секунду. Подставила лицо ночному ветру. Длинные чёрные волосы упали на плечи.

Учиха Итачи смотрела на мальчика внизу и думала о том, что Хокаге отмахнулся от её доклада. О том, что Орочимару стоял на пустой улице рядом с двенадцатилетним ребёнком. О том, что этот ребёнок — тот самый, которого она несла на руках по крышам, когда он потерял сознание от истощения, и который не плакал ни разу за месяц в больнице.

Она надела маску обратно. Достала блокнот.

Записала: «Субъект тренируется. Контроль чакры — значительное улучшение. Метод — нестандартный, напоминает медицинскую реабилитацию чакра-каналов. Источник методики — неизвестен. Контакт с Орочимару — доложено. Реакция командования — принято к сведению.»

Она закрыла блокнот. Открыла снова. На полях — мелко, аккуратным почерком, для себя:

«Принято к сведению — недостаточно.»

Внизу, на площадке, Наруто открыл глаза. Постоял секунду — с выражением человека, который доволен результатом. Потом — начал отрабатывать ката. Медленно, плавно, в лунном свете. Движения были неуклюжими, но — и Итачи видела это с профессиональной ясностью — они улучшались. С каждым днём. С каждым вечером. Мальчик, которого месяц назад привезли в больницу со сломанными руками, двигался как кто-то, кто знает, как должно быть правильно, и заставляет тело вспомнить.

Странный мальчик. Странный, упрямый, непонятный мальчик.

Итачи закрыла блокнот. Убрала в подсумок. И осталась на крыше — наблюдать. Потому что это была её работа. И потому что — она не сказала бы этого вслух, ни под пыткой, ни под допросом — ей почему-то было не всё равно.

***

Утро. Кухня Намикадзе.

Наруто спустился к завтраку и застал картину, которая стала привычной за последние недели: мама у плиты, Мито за столом. Но сегодня — с дополнением.

Мито не ела. Перед ней — свиток, кисть, чернильница. Она рисовала — аккуратно, сосредоточенно, высунув кончик языка от усердия. Линии на свитке — тонкие, точные, переплетающиеся в узор, который Наруто не мог прочитать, но узнавал по стилю. Фуиндзюцу. Печати Узумаки.

Кушина стояла за плечом дочери и наблюдала. Лицо — гордое, светящееся.

— Осторожнее с третьим элементом, солнце. Линия должна замкнуться до того, как чакра дойдёт до края.

— Я знаю, мам.

— Знаешь-знаешь, но в прошлый раз ты...

— Мам!

Наруто сел за стол. Тарелка — рис, тамаго, мисо-суп. Он начал есть и одновременно — наблюдал. Не за едой — за Мито.

Свиток под её руками менялся. Линии — сначала чёрные, мёртвые — начали светиться. Синим, еле заметным, как прожилки на листе. Мито вела кисть по последнему элементу — замкнула контур — и печать вспыхнула. На секунду. Потом — погасла.

— Есть, — Мито выдохнула. Улыбнулась — довольно, устало.

— Отлично, солнце! — Кушина обняла дочь. — Идеально!

Наруто доел рис. Отложил палочки.

— Мито.

Она повернулась.

— Что это за печать?

Мито посмотрела на свиток. Потом на него — с лёгким удивлением. Наруто редко спрашивал про фуиндзюцу. Тот Наруто — никогда.

— Это Чакра Фуин, — сказала она. — Печать переноса. Базовая, уровень два. Суть — ты вкладываешь чакру в свиток, запечатываешь, и потом можешь её высвободить. Как батарейка. Заряжаешь заранее, используешь, когда нужно. Можно направить на врага как удар чистой чакрой, можно подпитать себя, можно...

— Подожди. Ты можешь вложить чакру — и потом высвободить её позже?

— Ну да. Это же основа хранения. Мама говорит, что Узумаки использовали такие печати для...

Наруто не слушал продолжение. Он смотрел на свиток — на тонкие линии, на контур, который замыкался в петлю — и в его голове, медленно, как восход, поднималась мысль.

Батарейка. Хранение чакры. Вложить заранее — использовать потом.

Это меняло всё.

— Кит. Я слышу, как у тебя в голове шестерёнки крутятся.

Наруто не ответил. Просто — запомнил. Чакра Фуин. Печать переноса. Узумаки-техника. Нужно научиться.

Можно использовать «что-то».

— Интересная мысль, Кит. Но есть проблема — ты не умеешь фуиндзюцу.

— Мито умеет. Мито — Узумаки. Мама — мастер печатей. Я — тоже Узумаки. Генетика та же.

— Генетика та же, мозг — нет. Для фуиндзюцу нужен тонкий контроль чакры через кисть. Именно то, что у тебя работает хуже всего.

— Пока.

— Опять это слово.

— Привыкай, Курама. Я его люблю.

— Мито, — сказал он вслух. — Ты можешь потом мне показать? Как это делается?

Мито моргнула. Потом — улыбнулась. Широко, ярко. Той улыбкой, которая затухла после колокольчиков — улыбкой сестры, которая получила второй шанс и не собиралась его упускать.

— Конечно. Хоть сегодня вечером. Я покажу базовые элементы, а мама может объяснить теорию.

Кушина за её спиной смотрела на Наруто. Молча. Палочки в руке — застыли на полпути ко рту. На её лице — на лице женщины, которая двенадцать лет считала, что сын не способен к фуиндзюцу, которая перестала пытаться, которая решила «не давить» — у нее на секунду защипало в глазах. Надежда. Осторожная, хрупкая, больная. Надежда матери, которая боится поверить — и не может не поверить.

— Ешь, солнце, — сказала Кушина мягко. Голос — чуть хриплый. — Опоздаете.

***

Башня Хокаге. Кабинет. Утро.

Команда семь стояла перед столом Хокаге. Обито — справа, руки в карманах, очки на лбу. Сакура — слева, руки по швам. Мито — рядом с Наруто, плечо к плечу. Саске — чуть позади, у стены.

Минато сидел за столом. Перед ним — стопка папок с миссиями. Он перебирал их — D, D, D, D — и откладывал. Наруто наблюдал: каждая папка зелёная. D-ранг. Заборы, коты, огороды. Ещё неделя такого — и даже его терпение лопнет.

Мито стояла рядом и тоже смотрела на зелёные папки. Наруто видел: ей тоже хотелось большего. Она просто молчала. Намикадзе-дисциплина.

Обито кашлянул. Негромко, но выразительно.

— Хокаге-сама. Команда семь готова к миссии. Может быть, что-нибудь... поинтереснее?

Минато поднял глаза. Посмотрел на Обито. Потом — на четверых генинов за его спиной. На Мито — спокойную, собранную. На Сакуру — нервную, но решительную. На Саске — неподвижного. На Наруто — который стоял прямо и смотрел ему в глаза.

Минато вспомнил слова Ласки. «Воля.»

Он достал папку. Другого цвета — не зелёную, как D-ранг. Синюю.

— Миссия ранга C. Сопровождение. Клиент — Тазуна, строитель мостов из Страны Волн. Нужно довести его до дома и обеспечить защиту во время строительства моста.

Он открыл папку. Прочитал.

— Предполагаемые угрозы — бандиты, маловероятно мелкие наёмники. Ничего, с чем не справится команда генинов под руководством джонина.

Обито взял папку. Пролистал. Кивнул.

— Принято, Хокаге-сама.

— Обито, — Минато посмотрел на бывшего ученика. Серьёзно, без улыбки. — Береги их.

— Всегда, сенсей, — Обито ответил легко, привычно.

Сенсей. Обито назвал Минато «сенсей». Не «Хокаге-сама» — «сенсей». И Минато не поправил. Наруто отметил: между ними — не субординация. Связь учителя и ученика, которую не разрывает ни время, ни должность.

Они вышли в коридор. И столкнулись с клиентом.

Дверь открылась, и в проёме стоял пожилой мужчина. Бородатый, загорелый, в потрёпанной шляпе. Одной рукой он держал бутылку сакэ — початую, — другой опирался на косяк. Красный нос, мутные глаза, запах перегара, который дошёл до Наруто раньше, чем слова.

Тазуна.

Наруто узнал его мгновенно. То же лицо, та же борода, та же бутылка. Другой мир — тот же пьяница. Вселенная была последовательна хотя бы в этом.

— Это моя охрана? — сказал Тадзуна, оглядывая четверых генинов и Обито с выражением человека, которому продали дохлую рыбу по цене живой. — Четверо мелких и один раздолбай в очках? Серьёзно? Я заплатил за шиноби, а не за детский сад.

Сакура покраснела от злости. Мито — приподняла бровь, но промолчала. Саске не отреагировал вообще.

Обито улыбнулся. Широко, беспечно, с тем особенным выражением, которое говорило: «Я мог бы убить вас семнадцатью способами, не вынимая рук из карманов, но я вежливый человек.»

— Приятно познакомиться, Тазуна-сан. Мы вас не разочаруем.

Тазуна хмыкнул. Отхлебнул из бутылки. И пошёл к выходу, не оглядываясь.

Наруто смотрел ему вслед и думал: в прошлый раз ты тоже не верил. А потом — назвал мост моим именем.

***

Ворота Конохи. Полдень.

Шестеро вышли из деревни. Тазуна — впереди, ворча. Обито — рядом, с книжкой. Сакура и Мито — за ними, разговаривая вполголоса. Саске — чуть позади, молча.

Наруто шёл последним. Смотрел на дорогу, на деревья, на небо. Впервые в этом мире — за пределами стен Конохи. Воздух был другим — свежее, чище, без пыли и запахов деревни. Лес обступал дорогу с обеих сторон, высокие деревья, зелёные, живые. Птицы пели. Обычная дорога. Мирная.

В прошлой жизни эта миссия изменила всё. Страна Волн. Мост. Забуза Момочи — Демон Скрытого Тумана, нукенин A-ранга, с мечом, который был больше человека. Хаку — мальчик с ледяными зеркалами и печальными глазами, который верил, что его жизнь принадлежит другому. Первый настоящий бой. Первая настоящая кровь. Место, где Наруто понял, что значит — быть шиноби.

Место, где Саске закрыл его собой. Где Наруто впервые потерял контроль и выпустил чакру Курамы.

Но это был другой мир. Другие люди. Другие враги — или те же? Тазуна — тот же. Мост — тот же. Гато — вероятно, тот же. А Забуза?

— Кит. Ты напрягся.

— Страна Волн, Курама. В прошлый раз это чуть не убило нас всех.

— В прошлый раз, кстати, у тебя была моя чакра и тело, которое восстанавливалось за минуты. Сейчас — нет.

— Спасибо за напоминание.

— И ещё — в прошлый раз ваш джонин был Какаши с одним Шаринганом. Сейчас — Обито с двумя. Это существенная разница.

Наруто хмыкнул. Курама был прав. Обито — не Какаши. Обито — сильнее. Если Забуза появится — Обито справится. Должен справиться.

Но Наруто помнил: в прошлый раз «должен справиться» не помешало Какаши оказаться запертым в водяной тюрьме. И команде — стоять перед Забузой одним.

— Курама. Если будет бой — серьёзный, не бандиты — я мало что смогу сделать. Каналы лучше, но до настоящего боя...

— Кит. Ты — генин. Самый слабый в команде. Твоя задача на этой миссии — не умереть. Не сражаться с A-ранг нукенинами. Не спасать мир. Не умереть. Ты можешь это?

— Могу. Наверное.

— «Наверное» — не ответ.

— Могу. Точно.

— Вот. Держись этого.

Наруто поправил хитай-атэ на лбу и ускорил шаг. Впереди — Тазуна ворчал. Обито листал книжку. Сакура задавала Мито вопросы о фуиндзюцу. Саске шёл молча, и его левая рука — Наруто заметил — больше не прижималась к груди. Рана зажила. Или он перестал её чувствовать.

Дорога вела на восток. К морю. К мосту, который ещё не построен. К стране, которая ждала помощи.

В прошлый раз — всё пошло не по плану. В этот раз — Наруто был готов к тому, что план полетит к чертям. Потому что планы всегда летят к чертям. Особенно — в Стране Волн.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Туман

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Дорога тянулась через лес третий час подряд. Тот же просёлок, та же пыль под ногами, те же деревья, которые стояли стеной по обе стороны и загораживали небо. Тазуна ворчал впереди, прикладываясь к бутылке. Обито листал книжку. Сакура вздыхала каждые десять минут с точностью метронома.

Наруто шёл и молчал. Тело гудело после трёх часов марша, мышцы в ногах горели тупым, привычным огнём. В прошлой жизни такая дистанция была разминкой перед разминкой. Здесь каждый километр отзывался в суставах, как напоминание: тебе двенадцать, твои каналы разбиты, и ты слаб.

— Кит. Каналы.

Наруто прикрыл глаза на ходу. Привычное сканирование. Чакра по правой стороне текла ровно, послушно. По левой шла с сопротивлением, как вода через забитый фильтр, но шла. Стена у локтя стала тоньше, и за ней гудело. Тихо, глухо, мощно. Узумаки-резервуар, до которого оставалось совсем немного.

— Правая — семьдесят. Левая рука — сорок семь. Левая нога — пятьдесят два. Центральный — семьдесят пять. Динамика положительная.

— Два месяца назад левая была на нуле.

— Ещё чуть-чуть, и мы пробьём стену до резервуара. Я чувствую его, Наруто. Узумаки-чакра за стеной, и её там столько, что хватит на десять генинов. Когда мы её высвободим...

— Когда. Именно когда.

Обито остановился. Команда встала за ним. Поляна у ручья, высокие деревья вокруг, птичий щебет. Обычное место для привала.

— Пятнадцать минут, — сказал Обито. Потом посмотрел на четверых генинов с выражением человека, который собирается испортить им отдых. — Или нет. Знаете что? Давайте потренируемся.

Сакура застонала. Мито промолчала, только выпрямилась, готовая.

Обито подошёл к ближайшему дереву. Толстый ствол, кора в бороздах, ветки начинались метрах в пяти от земли. Он поставил ногу на ствол, шагнул и пошёл вверх. Вертикально. Руки в карманах. Как по лестнице, только лестница была деревом.

Остановился на ветке в десяти метрах. Посмотрел вниз.

— Хождение по деревьям. Концентрируете чакру в ступнях, находите баланс между «слишком мало» и «слишком много». Мало — соскользнёте. Много — оттолкнёт и разнесёте кору. Вопросы?

Наруто промолчал. Он тренировал это каждую ночь уже месяц. Ночные тренировки на поле номер семь делали своё дело. Но показывать полный уровень сейчас он не собирался. Лучше выглядеть чуть хуже, чем ты есть. Старая привычка.

Сакура пошла первой. И — к удивлению Мито и молчаливому кивку Обито — дошла до верхушки. С первой попытки. Спокойно, уверенно, ровным шагом. Контроль чакры у неё был идеальный, Наруто знал это ещё из прошлой жизни. Тело слабое, тайдзюцу никакое, но контроль — безупречный. Чакра текла через её каналы ровно, послушно, как вода через новую трубу.

— Отлично, Сакура! — Обито присвистнул. — С первого раза. У тебя прирождённый контроль.

Сакура покраснела от похвалы. Мито посмотрела на неё с лёгким удивлением и чем-то похожим на уважение.

Мито пошла второй. Уверенно, собранно, с концентрацией, которая читалась в каждом движении. Добралась до семи метров, прежде чем кора хрустнула под ногой. Оттолкнулась, перевернулась в воздухе, приземлилась чисто. Следующая попытка.

Саске шагнул на дерево рядом. Дошёл до верхушки. С первой попытки. Молча, с закрытыми глазами, руки в карманах. Встал на ветку, как будто стоять на вертикальном стволе было так же естественно, как дышать.

Обито посмотрел на него. Долго. С тем выражением, которое Наруто уже видел на его лице: интерес, вопрос, лёгкое подозрение.

— С первого раза. Впечатляет, Саске.

— Мне объясняли раньше, — ответил Саске ровно.

Наруто подошёл к своему дереву. Положил ладонь на кору, тёплую от солнца, шершавую, с глубокими бороздами. Вдохнул. Шагнул на ствол.

Он мог бы дойти до верхушки. Правая нога держала уверенно, левая тянула, подрагивала, но справлялась. Но Наруто остановился на двенадцати метрах. Специально. Чуть перекосил баланс на левой ноге, дал ей соскользнуть. Полетел вниз, сгруппировался, приземлился на ноги.

Со второй попытки — пятнадцать метров. Якобы с трудом, якобы на пределе. Левая нога подрагивала по-настоящему, и это было единственным, что Наруто не нужно было изображать.

— Хорошо, Наруто, — сказал Обито. — Прогресс.

«Прогресс.» Для мальчика с разбитыми каналами, который месяц назад лежал в больнице. Обито видел то, что хотел видеть: медленное, трудное улучшение. История упрямства и воли.

Настоящая история была сложнее. Но Наруто оставил её при себе.

— Динамическая нагрузка, — заметил Курама. — Мы не обращали на это внимание, но левая нога уже на пятьдесят четыре. Была пятьдесят два. Рост за сорок минут тренировки.

— Значит, мне нужно больше двигаться, а не сидеть и медитировать.

— Каналы восстанавливаются в движении. Я подозревал, теперь знаю точно.

Они тренировались час. Обито гонял их по деревьям, менял задания: вверх, вниз, по ветвям, с прыжками. Мито с Наруто соревновались, кто быстрее дойдет до верхушки, оба трижды чуть не сломали ветку. Саске с Сакурой стояли наверху и ждали, когда остальные подтянутся.

Потом Обито скомандовал привал. Настоящий, на этот раз.

Они сидели у ручья. Сакура лежала в траве, раскинув руки, и смотрела в небо. Мито перебинтовывала содранную ладонь. Тазуна дремал.

Обито сидел на камне рядом с ручьём и листал оранжевую книжку. «Ича-Ича». Наруто смотрел на обложку и думал о человеке из другого мира, который читал ту же самую.

Саске сидел на траве, молча глядел на небо. Обито посмотрел на него поверх страницы. Закрыл книжку. Что-то в его лице сдвинулось, как будто он увидел одну картинку, а вспомнил другую.

— С первого раза, — повторил он тихо. Уже себе, а не ему, но обратив внимание. Потом, громче: — Знаете, у меня был напарник. Когда я был вашего возраста. Тоже всё делал с первого раза. Ходил по деревьям так, будто родился на ветке. Техники запоминал с одного показа. Гений в чистом виде.

Он ковырнул камушек ногой. Тот плюхнулся в ручей.

— Я его терпеть не мог. Серьёзно. Холодный, заносчивый, вечно цитировал устав. «Правила есть правила, Обито.» Я опаздывал — он приходил за полчаса. Я заваливал задания — он выполнял идеально. Я мечтал стать Хокаге — он смотрел на меня так, будто я пообещал луну с неба снять.

Обито улыбался. Той улыбкой, которая выглядит обычной, пока не заметишь, что глаза в ней участвуют совсем иначе, чем губы.

— А потом была миссия. Мост Каннаби. Обвал. Я оказался на пути камней. И он меня вытолкнул.

Ручей журчал. Птица на ветке замолкла.

— Хатаке Какаши. Лучший шиноби, которого я встречал. Тринадцать лет, когда погиб. Спас того, кого терпеть не мог.

Обито смотрел на воду, будто ждал, что камень всплывёт. Что время пойдёт назад. Что мальчик с серебряными волосами выйдет из-под завала и скажет привычное: «Ты опять опоздал.»

— Зачем вы нам это рассказали, сенсей? — спросила Сакура.

— Да, так! Мысли, мысли. — Улыбка вернулась. Подогнанная за пятнадцать лет носки. — Ладно. Хватит сидеть. Двигаемся.

И пошёл по дороге. Книжка легла обратно в карман жилета, рядом с сердцем.

Наруто сидел и смотрел ему вслед. В голове одно имя, и оно гудело, как колокол в пустом храме.

Какаши. Хатаке Какаши. Тринадцать лет. Мёртв.

Человек, который в другом мире клал ладонь ему на голову и говорил: «Хорошая работа, Наруто.» Который научил его работать в команде, доверять людям, жертвовать ради тех, кто рядом. Здесь его нет. Пятнадцать лет как нет. Он погиб мальчиком — младше, чем Наруто сейчас.

Там Обито под камнями, Какаши выживает и тридцать лет носит чужой глаз как проклятие. Здесь Какаши под камнями, Обито выживает. Живёт за двоих, потому что один из двоих уже не может.

Наруто покосился влево. Саске сидел на камне, лицо ровное, руки на коленях. Но костяшки побелели. Пальцы вцепились в ткань штанов так, будто пытались удержать что-то, что ускользало.

Саске тоже услышал.

Наруто поднялся, закинул сумку на плечо. Проходя мимо Саске, на секунду замедлил шаг. Их взгляды встретились. Ни слова. Ни жеста.

Саске поднялся и пошёл следом.

***

Лес загустел. Кроны сомкнулись так плотно, что солнце пробивалось лишь узкими полосами, и дорога под ногами стала влажной, мягкой. Воздух поменялся — хвоя и земля уступили место чему-то солёному, тяжёлому. Море чувствовалось задолго до того, как его можно было увидеть.

Тазуна перестал ворчать. Бутылка давно опустела, и лицо строителя стало жёстче. Тревога, которую он прятал за сакэ и бородой, теперь торчала наружу, как кость из раны.

Обито убрал книжку. Руки по-прежнему в карманах, но Наруто видел разницу: пальцы под тканью сложены иначе. Тело джонина переключилось, и со стороны это выглядело как ничего, а на самом деле каждая мышца ждала сигнала.

Наруто тоже чувствовал. То тяжёлое, холодное ощущение взгляда, которое преследовало его с первого дня в больнице. Только на этот раз взгляд шёл из леса. Откуда-то справа, с расстояния метров в пятьдесят, может больше.

— Кит. Двое. Нет, трое. Справа, в глубине. Маскировка чакры. Профессиональная.

Наруто чуть замедлил шаг. Оказался рядом с Саске.

— Справа, — произнёс одними губами. Почти беззвучно.

Саске еле заметно кивнул. Он тоже чувствовал.

Обито остановился. Поднял руку. Команда встала.

Тишина. Лес замолк. Птицы перестали петь, как будто кто-то выключил звук.

Из-за деревьев вышли трое. Одновременно, синхронно, с координацией, которая сразу говорила: это тройка. Боевая, слаженная, отработанная.

Шиноби.

Первый — коренастый, широкоплечий, с перебинтованной нижней половиной лица. Тесак на спине, длинный, тяжёлый. Второй — высокий, худой, с длинными руками и сенбонами между пальцев. Третий — женщина, невысокая, подвижная, с двумя короткими клинками на бёдрах.

Все трое — в стандартной экипировке без опознавательных знаков. Хитай-атэ — нет. Наёмники? Нукенины? Наруто вглядывался, искал детали. Обувь стандартная, шиноби. Одежда подогнана по фигуре, ношенная, удобная. Движения экономные, профессиональные. Эти трое убивали людей раньше и собирались делать это снова.

Первый вышел на шаг вперёд. Посмотрел на Обито. Потом на Тазуну. Потом снова на Обито.

— Строитель идёт с нами, — сказал он. Голос глухой, из-под бинтов. — Оплаченный контракт. Не усложняй.

Обито наклонил голову вбок. Улыбнулся.

— А если усложню?

Первый сделал шаг. Тёсак соскользнул со спины в руку — плавно, привычно, одним движением.

— Тогда дети не вернутся домой.

Обито перестал улыбаться.

Это произошло быстро. Так быстро, что Наруто уловил только фрагменты, как кадры из плёнки, которую прокрутили на тройной скорости.

Обито исчез. Просто исчез с того места, где стоял, и появился между первым наёмником и командой. Коренастый махнул тёсаком — горизонтально, широко, с силой, которая перерубила бы дерево. Обито нырнул под удар. Колено в живот. Коренастый согнулся, Обито перехватил его запястье и вывернул. Тёсак упал. Локоть в висок. Первый лёг.

Второй метнул сенбоны — веером, шесть штук. Обито ушёл от пяти и поймал шестой пальцами. Бросил обратно. Сенбон воткнулся наёмнику в плечо, тот дёрнулся. Обито сократил дистанцию за один шаг. Удар ладонью в грудь, глухой хлопок, наёмник улетел спиной в дерево. Кора треснула. Сполз. Лежит.

Женщина успела достать клинки. Успела даже замахнуться. Обито стоял перед ней, и его Шаринган горел красным в обоих глазах. Три томоэ в каждом, вращающиеся медленно, гипнотически.

Женщина замерла. Клинки в руках дрожали.

— Брось, — сказал Обито. Тихо. Просто.

Она бросила. Клинки воткнулись в землю.

Три секунды. Трое профессиональных наёмников, каждый из которых мог убить генина одним ударом, лежали на земле. Обито стоял над ними, и Шаринган медленно гас, возвращая глазам обычный тёмный цвет.

Четверо генинов стояли за его спиной и молчали.

Сакура побелела. Руки, которые минуту назад держали кунай, опустились. Она смотрела на лежащих наёмников, на треснувшую кору дерева, на Обито, который стоял расслабленно, как будто выбросил мусор, а не уложил троих вооружённых профессионалов. Между миром, в котором Сакура жила до этой минуты, и миром, в который она попала сейчас, пролегла пропасть. Наруто видел: она стояла на краю этой пропасти и пыталась понять, как глубоко.

Мито держалась лучше. Стойка, кунай в руке, концентрация на лице. Но кунай был лишним. Всё закончилось до того, как она успела шагнуть. И Наруто видел, как это задело её гордость. Лучшая ученица Академии, дочь Хокаге, девочка, которая валила Саске в спарринге, стояла с кунаем наготове, пока взрослый шиноби сделал всю работу за три удара сердца. Расстояние между генином и джонином оказалось бесконечным. Мито только что это поняла.

Саске стоял спокойно. Руки по бокам, лицо ровное. Он один из четверых смотрел на произошедшее с выражением человека, которого это устроило, но не удивило. Потому что он знал, что такое бой джонинов. Знал из другой жизни, где был одним из них.

Наруто смотрел на Обито и считал. Скорость — за пределами восприятия генина. Сила удара — достаточная, чтобы вмять человека в дерево. Реакция — мгновенная. Шаринган активировался и деактивировался за секунду, как вспышка молнии. И при всём этом Обито даже не запыхался. Даже руки из карманов вынул ненадолго.

Трое вооружённых профессионалов, каждый из которых мог убить генина одним ударом. Обито разобрался с ними так, как разбираются с надоедливыми мухами: быстро, скучно, без усилий.

Обито связал наёмников. Допросил — эффективно, с улыбкой, от которой женщина заговорила через тридцать секунд. Гато. Контракт на строителя. Впереди — ещё люди. Серьёзнее.

— Шиноби из Кири, — сказала она. — Мечник. С напарником. Они ждут на переправе.

Обито кивнул. Повернулся к Тазуне. Без улыбки.

— Если это про Забузу и Хаку...— думал про себя Наруто. — то они лгут. Забуза же был нукенином.

— "Был" в прошлом мире.

Наруто не ответил. Ему не нравилось будущее, про которое он не знал.

***

— Тазуна-сан. Кажется, вы забыли упомянуть кое-что в заявке.

Тазуна стоял, прижимая шляпу к груди. Руки тряслись. Глаза — мокрые. И он заговорил. Быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, как человек, который носил груз слишком долго и наконец сбросил.

Гато. Монополия на перевозки. Страна Волн в удавке. Бедность, голод, страх. Мост — единственная надежда. Денег на нормальную миссию нет. Поэтому C-ранг. Поэтому ложь.

Обито слушал молча. Когда Тазуна закончил, джонин стоял и смотрел на дорогу, и его лицо было лицом человека, который считает: жизни своих учеников на одной чаше, целая страна на другой.

— Обито-сенсей, — сказал Наруто. — Мы продолжаем?

— Продолжаем, — сказал Обито. — Но с этого момента мы на боевой миссии. Шиноби Кири — это другой уровень. Если я скажу бежать — вы бежите. Если я скажу лечь — вы ложитесь. Ясно?

— Ясно.

— И, Тазуна-сан, — добавил Обито, обернувшись, — если вы ещё раз соврёте мне, я утоплю вас в ближайшем болоте. Просто из принципа.

Тазуна закивал.

Они двинулись дальше. Через лес, к морю, к переправе.

Берег открылся внезапно: деревья расступились, и впереди лежала вода. Серая, тяжёлая, неподвижная. И над ней стоял туман.

Густой, белый, плотный, он лежал на воде, как одеяло. Наруто вгляделся и понял: обычный туман движется, колышется, дышит. Этот стоял как стена.

— Кит. Этот туман ненормальный.

— Вижу. Слишком плотный. Слишком ровный.

Обито стоял на краю берега и смотрел в туман. Лицо серьёзное, собранное. Руки вышли из карманов.

— Формация, — сказал он коротко. — Я впереди. Мито и Сакура — по бокам Тазуны. Наруто и Саске — тыл. Тишина. Полная. Если я скажу «ложись» — вы ложитесь. Без вопросов. Двигаемся.

Они шли к лодке, которая ждала у причала, покачиваясь на мутной воде, и туман обнимал их со всех сторон. Влажный, холодный, пахнущий солью и водорослями и чем-то ещё, чему Наруто не мог подобрать названия. Чем-то тревожным. Видимость сужалась с каждым шагом: десять метров, пять, вытянутая рука. Звуки глохли, как в вате. Плеск воды казался далёким, хотя море начиналось в двух шагах.

Наруто шёл и считал. Каналы. Резерв. Техники. Буншин. Хенге. Каварими с задержкой. Тайдзюцу на уровне слабого генина.

Против Мечника Тумана это было как бумажный зонтик против тайфуна. Хватит, чтобы почувствовать дождь. Достаточно, чтобы промокнуть.

Но Узумаки-резервуар за стеной гудел, и каналы после тренировки на деревьях гудели вместе с ним, и где-то в этом гуле пряталось обещание. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И стена рухнет, и чакра хлынет, и тогда бумажный зонтик превратится в щит.

Скоро.

— Курама.

— М?

— Что бы ни ждало за туманом, мы справимся.

— Ты веришь в это?

— Верю.

— Хорошо. Тогда и я поверю.

Лодка качнулась под ногами. Старая, деревянная, с запахом дёгтя и рыбы. Лодочник, молчаливый мужчина с лицом, вырезанным из камня, оттолкнулся от причала. Вёсла опустились в воду и заскрипели.

Они плыли в тишине. Туман сомкнулся за спиной, отрезая берег, дорогу, деревья, весь мир, который остался позади. Впереди было только белое. Густое, мёртвое, бесконечное белое.

Обито сидел на носу лодки, и его глаза сканировали туман. Шаринган горел красным, едва заметно, два алых огонька в белой пустоте. Он смотрел туда, куда обычные глаза смотреть не могли.

Сакура прижималась к борту и старалась дышать ровно. Мито сидела прямо, кунай в руке под плащом. Саске смотрел в воду, и его отражение смотрело на него снизу.

Наруто сидел на корме и слушал. Тишину. Плеск вёсел. Стук собственного сердца. И где-то далеко, за туманом, за водой, за белой стеной, едва различимый шум. Лязг. Металл о металл. Как будто кто-то точил очень большой меч.

Страна Волн ждала.

И Забуза ждал вместе с ней.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Мечник

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Лодка причалила в тишине. Вёсла перестали скрипеть, и мир сжался до нескольких метров видимости. Туман стоял стеной, и в нём тонуло всё: звуки, очертания, само чувство расстояния. Берег Страны Волн выглядел как набросок углём на мокрой бумаге.

Они сошли на причал. Доски под ногами прогибались и скрипели. Лодочник оттолкнулся шестом, и лодка исчезла в белом, будто её никогда не существовало.

Обито стоял на краю причала и смотрел в туман. Шаринган горел в обоих глазах, два алых огонька в молоке. Он стоял так секунд десять, потом повернулся к команде.

— Формация. Тазуна в центре. Двигаемся.

Они шли по дороге вдоль берега. Тазуна между Мито и Сакурой, Наруто и Саске замыкали строй. Обито впереди, на расстоянии вытянутой руки от тумана.

Тишина давила на уши. Ни птиц, ни ветра, ни плеска волн. Только шаги по мокрому камню и дыхание шестерых человек.

Наруто считал шаги. На восемьдесят третьем Обито остановился.

Наруто почувствовал это раньше, чем увидел. Чакра. Огромная, густая, давящая, как столб воды над головой. Она заполняла туман, пропитывала его, превращала белую пелену во что-то живое, враждебное. Чакра шиноби, которая даже присутствием могла убивать.

— Кит. A-ранг. Минимум.

Из тумана выступила фигура.

Высокий. Широкоплечий. Голый торс, перевязанный бинтами от пояса до шеи. На лице — маска из бинтов, закрывающая рот и подбородок. Глаза маленькие, тёмные, с выражением человека, который смотрит на мир как на задачу, которую нужно решить. На лбу — хитай-атэ Кири, четыре волнистые линии, поцарапанный, но целый. Действующий шиноби. На службе.

За спиной — меч. Кубикирибочо. Наруто узнал его мгновенно: огромный тесак длиной в человеческий рост, с круглым вырезом у основания лезвия. Меч, который весил больше, чем Наруто целиком.

Момочи Забуза. Демон Скрытого Тумана. Один из Семи Мечников Кири.

В прошлой жизни Наруто видел его на мосту, в тумане, в крови. Видел, как он дрался с Какаши. Видел, как умирал рядом с Хаку, на снегу, с кунаями в спине.

Этот Забуза был другим. Та же фигура, тот же меч, те же глаза. Но в глазах не было того, что Наруто помнил по канону: отчаянной, надломленной ярости человека, который потерял всё и шёл ва-банк. Этот Забуза смотрел спокойно. Уверенно. Как человек, за которым стоит деревня, армия, государство. Как человек, который знает, что закон на его стороне.

Это было хуже. Гораздо хуже.

Обито встал между Забузой и командой. Руки вышли из карманов. Шаринган пульсировал в обоих глазах.

— Момочи Забуза, — сказал Обито. Голос ровный, без улыбки. Впервые за всё время, что Наруто его знал, Обито выглядел серьёзным. По-настоящему серьёзным. — Мечник Кири. Далековато от дома.

Забуза остановился в десяти метрах. Меч по-прежнему за спиной, руки скрещены на груди. Он не торопился. Он знал, что ему некуда торопиться.

— Учиха Обито, — ответил он. Голос глухой, из-за бинтов звучавший так, будто он говорил из-под воды. — Ученик Четвёртого. Они тебя послали? У тебя хорошая репутация.

— Польщён.

— Мне нужен строитель, — сказал Забуза просто. Деловым тоном, как будто обсуждал поставку рыбы. — Гато-сама оплатил контракт. Кири его принял. Официально.

Глаза Наруто и Саске резко расширились.

— И Мизукаге одобрил? — спросил Обито.

— Мизукаге одобрил. Страна Волн входит в сферу экономических интересов Кири. Мост изменит торговые потоки в пользу Конохи. Нас это устраивать не может. Гато контролирует морские перевозки и отдаёт Кири пятьдесят процентов с оборота. Ваш мост уничтожит эту систему. Процветание Волны означает процветание торговли с Конохой. Кири теряет влияние.

Обито молчал. Забуза говорил спокойно, размеренно, как на дипломатическом приёме. Выкладывал карты на стол: экономика, политика, сферы влияния. Генины за спиной Обито слушали и, может быть, понимали одно из трёх слов. Наруто понимал все.

— Кит. Он прав. По логике — прав. Кири действительно теряет, если мост будет построен.

— Знаю. Это делает ситуацию ещё хуже.

— Мне жаль, Учиха, — продолжил Забуза. Голос звучал так, будто ему совершенно точно было не жаль. — Ваш Хокаге ведёт переговоры с Кири уже три года. Красивые слова о мире и сотрудничестве. Но мир стоит денег. А деньги — вот они, в Стране Волн. Если Коноха строит мост — Кири теряет доход. Если Кири теряет доход — Кири теряет терпение. Мизукаге уже потеряла.

Он помолчал. Потом добавил, тише:

— Мы столкнёмся. И ты умрёшь, Учиха. А твой слабохарактерный Хокаге ничего не сделает. Он уже показал, на что способен. Как с Кумо. Удар по своим — и тишина. Ни ответа, ни реакции. Великая Коноха проглотила и утёрлась.

Саске слышал каждое слово. «Как с Кумо.» Покушение на него. Кунай в сердце. Минато знал, Итачи знала, старейшины Учиха бесились за закрытыми дверями. И весь мир шиноби, оказывается, тоже знал. И делал выводы.

Ничего. Двенадцатилетний мальчик, который слышит незнакомые слова про незнакомые события. Маска безупречна.

Наруто слушал и думал. Раскладывал Забузу как оперативную задачу. В его мире Забуза был нукенином, отчаянным, сломанным. Человеком, который поднял мятеж против кровавого Мизукаге и проиграл. Который бежал, убивал за деньги, спал на земле и мечтал вернуться, чтобы всё изменить. Тот Забуза любил Хаку. Плакал над ним. Умер рядом.

Этот Забуза получил то, чего тот хотел. Реформы. Новый Мизукаге. Стабильная деревня. Место в системе. Цель, зарплата, приказы сверху. И вместо бунтаря стал функционером. Вместо волка — цепным псом, которого кормят и выпускают по команде. Профессиональным, эффективным, спокойным. Равнодушным к чужим жизням, потому что чужие жизни — статья расходов в чужом бюджете.

Тот Забуза не пошёл бы на такое. Тот Забуза дрался за идею, пусть кривую и кровавую. Этот — за процент с оборота.

Наруто решил, что прежний нравился ему больше.

Обито цокнул языком. Коротко, раздражённо, как щелчок затвора.

— Ситуация понятна, — сказал он. — У тебя — приказ. У меня — миссия. Мы оба профессионалы. Давай закончим разговоры.

Забуза кивнул. Потянулся за спину. Его рука обхватила рукоять Кубикирибочо, и меч соскользнул с ремней с тяжёлым, маслянистым звуком, от которого у Наруто волоски на руках встали дыбом. Забуза поднял тесак одной рукой, как будто тот весил столько же, сколько кунай.

— Давай.

Обито атаковал первым.

Он двигался быстрее, чем мог уследить взгляд. Одно мгновение он стоял в десяти метрах от Забузы, следующее — его кулак летел в челюсть мечнику. Скорость уровня, на котором генины переставали видеть и начинали угадывать.

Забуза заблокировал. Плоскостью меча, выставив лезвие как щит. Кулак Обито ударил в сталь, и звук прокатился над водой, как удар грома. Земля под ногами Забузы треснула. Он отъехал на метр, но устоял.

И ударил в ответ.

Кубикирибочо описал дугу — горизонтально, на уровне шеи. Лезвие разрезало туман, оставляя за собой коридор чистого воздуха. Обито нырнул, пропустил клинок над головой, ответил ногой в рёбра. Забуза принял удар телом — хрустнуло, но он даже не вздрогнул — и обрушил меч вертикально, сверху вниз. Обито ушёл вбок. Тесак врезался в землю и утонул по середину лезвия. Забуза выдернул его одним рывком, как будто вытащил нож из масла.

Наруто стоял перед Тазуной и смотрел. Не как двенадцатилетний генин, который впервые видит бой джонинов. Как семнадцатилетний шиноби, который дрался с Мадарой и Кагуей. Он читал бой. Считывал каждое движение, каждый финт, каждый размен.

Забуза был сильнее. Сильнее, чем в прошлой жизни, сильнее, чем тот нукенин, с которым дрался Какаши на этом самом мосту. Там Забуза был голодным волком, который кусал отчаянно и неровно. Здесь он был тренированным бойцом с ресурсами целой деревни за спиной. Каждый удар продуман. Каждое движение экономно. Меч в его руках пел, и этот звук означал смерть.

Обито держался. Шаринган вращался в обоих глазах, предсказывая каждый удар за мгновение до его начала. Он уклонялся, контратаковал, используя скорость и точность против грубой силы Забузы. Два стиля: скальпель против кувалды. Огонь против воды.

Но Наруто видел то, чего другие видеть не могли. Обито тратил больше сил. Каждый уклон, каждая контратака стоила ему чуть дороже, чем предыдущая. Шаринган жрал чакру. Два Шарингана жрали вдвое больше. Забуза давил массой, силой, выносливостью, которой у мечника Кири было в избытке. Бой на истощение — и в бою на истощение Забуза побеждал.

Какаши, подумал Наруто. Какаши с одним шаринганом против этого Забузы проиграл бы за три минуты. Обито с двумя — держался. Но держаться и побеждать — разные вещи.

Вода. Забуза перешёл на стихийные техники. Он сложил печати с такой скоростью, что Наруто едва различил последовательность, и море за его спиной взбугрилось. Суйтон: Суйрюдан. Водяной дракон поднялся из волн, размером с дом, ревущий, хлещущий пеной. Обрушился на Обито сверху, с силой, которая могла бы снести здание.

Обито использовал замену. Его фигура поменялась с деревом, и дракон разломал бревно в щепки, вырвав из берега воронку в три метра шириной. Вода, камни, грязь полетели во все стороны. Мито оттащила Тазуну назад. Сакура присела, закрывая голову руками.

Наруто видел, с каждой секундой Обито чуть замедлялся. Чуть-чуть. На долю секунды. Как часы, в которых садится батарейка.

Забуза тоже видел. Мечник был профессионалом, и он считывал бой так же, как Наруто: по ритму, по паузам, по тому, как противник дышит между ударами. Забуза знал, что побеждает. Знал, что время работает на него. И он давил. Методично, безжалостно, как пресс.

Кубикирибочо описал ещё одну дугу. Обито ушёл вниз, перекатился, ответил серией ударов в корпус. Забуза заблокировал два, пропустил третий, хрюкнул от боли, но продолжил давить. Удар мечом сверху. Обито отскочил. Удар сбоку. Уклон. Удар снизу вверх, подсекающий. Обито подпрыгнул, приземлился на лезвие, оттолкнулся, ударил Забузу пяткой в висок. Мечник покачнулся, но устоял. Махнул свободной рукой — и волна воды, как плеть, хлестнула Обито в грудь.

Обито отлетел на несколько метров. Встал. Вытер рот тыльной стороной ладони. Кровь. Его кровь.

Забуза начал загонять его к воде. Шаг за шагом, удар за ударом, оттесняя от берега к линии прибоя. И Наруто понял, что произойдёт, за секунду до того, как это случилось.

— Обито-сенсей, назад!

Поздно.

Суйтон: Суиро но Дзюцу.

Водяная тюрьма. Вода поднялась из моря, обхватила Обито сферой и замкнулась. Жидкая, плотная, непроницаемая. Забуза стоял рядом, одна рука внутри сферы — держал технику. Другая — сжимала Кубикирибочо.

Обито замер внутри водяного шара. Глаза — красные, Шаринган вращался. Но дзюцу держало. Двигаться он не мог.

Забуза посмотрел на четверых генинов и Тазуну.

— Теперь — ваша очередь.

Наруто смотрел на водяную тюрьму и думал быстро. Как в бою, как на войне, как всегда, когда секунды стоили жизни.

В прошлом мире эту ситуацию решили просто: Наруто с Саске провернули комбинацию. Фума-сюрикен, Хенге, бросок. Саске кинул, Наруто под Хенге раскрылся в последний момент, Забуза был вынужден отпустить тюрьму.

Здесь Забуза сильнее. Быстрее. Опытнее. Та же комбинация может сработать. Или нет.

Другого плана не было.

Наруто посмотрел на Саске. Одно мгновение, один взгляд. Саске встретил его глазами. Тёмные, спокойные. Кивок. Еле заметный.

Они понимали друг друга.

— Саске, — сказал Наруто. — Кунай. Большой. По дуге.

Саске достал кунай. Тяжёлый, армейский. Размахнулся и бросил — высоко, по дуге, целясь в Забузу. Бросок идеальный, траектория рассчитана на перехват: Забуза должен отклониться, и в этот момент...

Забуза не отклонился. Он посмотрел на летящий кунай с выражением лёгкой скуки и перехватил его свободной рукой. Поймал за рукоять, небрежно, как ловят муху.

— Генины, — произнёс он.

Но кунай был ненастоящий.

Хлопок. Облако дыма. Из куная вылетел Наруто — Хенге снят, руки вытянуты, кулак целит в лицо Забузе. Расчёт тот же, что в прошлой жизни: внезапность, близкая дистанция, вынужденный выбор — блокировать или отпустить тюрьму.

Забуза выбрал третий вариант.

Он бросил Кубикирибочо. Просто выпустил меч из руки — тот воткнулся в землю рядом — и перехватил Наруто за горло. Одним движением, мгновенным, точным, как удар змеи. Пальцы сомкнулись на шее, и Наруто почувствовал, как воздух кончился. Разом, полностью, как будто кто-то закрыл кран.

Забуза держал его на вытянутой руке. Одной рукой — водяная тюрьма. Другой — горло двенадцатилетнего мальчика. Ноги Наруто болтались в воздухе.

— Храбрый мелкий, — сказал Забуза. Без злости, без уважения. Как факт.

Мир темнел по краям. Наруто пытался вдохнуть, но пальцы на горле были железными. Он хватался за запястье Забузы обеими руками, тянул, царапал, но с таким же успехом мог пытаться согнуть стальную трубу.

— Наруто!

Темно. Темнее. Ещё.

Он видел Забузу — размыто, сквозь пелену. Видел водяную тюрьму с Обито внутри. Видел, как Обито открыл рот и что-то крикнул — беззвучно, через толщу воды.

Потом Наруто перестал видеть.

Камуи.

Обито активировал Мангекё Шаринган внутри водяной тюрьмы. Рисунок в его глазах изменился — томоэ слились в новый узор, вращающийся, гипнотический, страшный. Пространство вокруг его правой руки искривилось.

И рука Забузы — та, что держала тюрьму — исчезла.

Кисть. Просто кисть, по запястье. Исчезла, как будто её стёрли ластиком. Камуи перенёс кусок плоти в другое измерение, и на месте кисти остался обрубок, из которого хлестнула кровь.

Забуза заорал. Впервые за весь бой его голос сломался. Крик вырвался из-под бинтов, животный, дикий. Водяная тюрьма рассыпалась, Обито рухнул на землю, кашляя, выплёвывая воду.

Пальцы на горле Наруто разжались. Он упал. Больно, боком, на камни. Вдохнул, и первый глоток воздуха обжёг горло, как кипяток.

Саске.

Он двигался раньше, чем Забуза успел перестать кричать. Быстро, низко, по земле. Удар ногой в живот мечнику. Жёсткий, с разворота, с вложением всего веса. Двенадцатилетнее тело, но техника взрослого бойца.

Забуза отлетел. Три метра, пять, покатился по земле, оставляя кровавый след от обрубка руки. Встал на одно колено. Глаза безумные от боли.

Обито поднялся. Шатаясь, выплёвывая воду. Мангекё в глазах горел так ярко, что от него, казалось, шёл жар. Он сложил печати — быстро, одной рукой, потому что вторая повисла — и выдохнул.

Катон: Гокакю но Дзюцу.

Огненный шар ударил в Забузу. Массивный, ревущий, размером с комнату. Он прокатился по земле, сжигая камни, испаряя лужи, превращая туман вокруг в горячий пар.

Рёв. Жар. Свет.

Когда пламя опало, на месте Забузы стояло облако пара. Земля была черна и дымилась.

Забузы не было.

Наруто лежал на земле и кашлял. Горло горело, глаза слезились. Мир вокруг плыл и качался. Но сквозь пелену он увидел: в паре, в самом его центре, мелькнула тень. Быстрая, невысокая, с чем-то тяжёлым на плечах. Фигура, которая подхватила Забузу в последний момент и исчезла.

Хаку.

Наруто не видел лица. Видел только силуэт — стройный, подвижный — и маску. Белую фарфоровую маску с красными полосками. Охотник-анбу Кири.

Хаку спас Забузу. Как тогда. Как всегда. Некоторые вещи не менялись ни в каком мире.

Наруто попытался встать. Ноги подкосились. Мир накренился. Горло пульсировало болью, и с каждым ударом сердца перед глазами вспыхивали белые точки. Каналы гудели, опустошённые — он потратил чакру на Хенге и бросок, и теперь резерв был на нуле.

— Кит. Ложись. Ты в порядке. Дыши.

Курама говорил что-то ещё, но Наруто уже проваливался. Темнота подступала со всех сторон, мягко, настойчиво. Последнее, что он увидел, прежде чем мир погас: Обито. Стоящий. Мангекё в глазах, кровь из левого — из левого, откуда текла алая полоска по щеке. Обито стоял на ногах и смотрел в туман, туда, где исчез Забуза.

Потом его колени подогнулись. Медленно, как в кино. Сильнейший джонин Конохи, Учиха Обито, упал на колени. И завалился вперёд, лицом в мокрую землю.

Мангекё погас. Глаза закрылись.

Двое лежали на берегу Страны Волн. Генин и джонин. Учитель и ученик. Оба без сознания, оба едва живые. Забуза исчез в тумане, без руки, с ожогами, в компании тени, которая пахла льдом.

Мито стояла над Наруто. Кунай в руке дрожал. Сакура сидела рядом с Обито и пыталась вспомнить хоть что-нибудь из медицинской теории. Тазуна стоял белый как его шляпа и сжимал её так, что костяшки хрустели.

Саске стоял. Единственный, кто стоял. Руки по бокам, лицо ровное. Он смотрел в туман, туда, куда ушёл Забуза. Туда, куда ушла тень с маской.

Он знал, кто это был. Знал из другого мира, из другой жизни. Мальчик с ледяными зеркалами и печальными глазами.

Саске стоял, смотрел в туман и думал о том, что в этом мире всё повторяется. Мост. Туман. Мечник. Мальчик в маске. Та же история, те же лица, другие роли.

Только на этот раз все было сложнее. И гнилее.

Он посмотрел на Наруто. На мальчика, которого Забуза держал за горло, как котёнка. На мальчика, который всё равно прыгнул, зная, что шансов нет. На мальчика, который в другом мире был его другом, его врагом и его приговором.

Саске присел рядом с Наруто. Проверил пульс на шее. Ровный, слабый. Дыхание хриплое, с присвистом, но стабильное. На горле уже наливался синяк, широкий, в форме пальцев. След хватки Забузы.

Идиот. Абсолютный, безнадёжный, неисправимый идиот.

— Живой? — спросила Мито. Голос дрожал, хотя она старалась это скрыть. Кунай в её руке по-прежнему был наготове, будто она ждала, что из тумана вылетит ещё один мечник.

— Живой, — ответил Саске. Встал. Посмотрел на Обито. Тот лежал лицом вниз, и из-под него растекалась лужа. Морская вода из лёгких. — Сенсей тоже. Но оба в отключке. Нужно найти укрытие.

Сакура сидела рядом с Обито на коленях. Руки дрожали, и от зелёного свечения диагностической чакры, которое она пыталась выдавить из ладоней, толку было чуть. Теория помнилась, практика подводила. Она злилась на себя, Наруто видел бы это, если бы был в сознании. Злость Сакуры — тихая, направленная внутрь, как нож, который повернули острием к себе.

Тазуна стоял рядом и выглядел так, будто хотел извиниться, но понимал, что извинения сейчас бесполезнее пустой бутылки. Его мост ещё стоял недостроенный где-то в тумане. И люди из-за этого моста лежали на земле.

— Мой дом — в получасе ходьбы, — сказал он хрипло. — Там безопасно. Насколько это возможно.

Саске кивнул.

— Помоги с ним, — сказал он Мито, указывая на Наруто.

Мито подхватила брата. Наруто повис у неё на плече, лёгкий, как мешок с тряпьём. Саске взвалил на себя Обито. Тяжелее, но терпимо.

Они пошли по дороге. Вшестером: трое на ногах, двое без сознания, один строитель с виной в глазах.

Туман провожал их. Молчаливый, плотный, равнодушный. За ними на берегу осталась чёрная отметина от огненного шара и кровь на камнях.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Передышка

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Наруто пришёл в себя от запаха рыбы.

Потолок был деревянным, низким, незнакомым. Свет падал из окна сбоку, и в нём плясали пылинки. Под спиной — тонкий футон. Одеяло пахло морской солью. Где-то рядом скрипели половицы под чьими-то шагами.

Он попытался сглотнуть и чуть не задохнулся. Горло полыхнуло болью от уха до уха, как будто кто-то протащил через него наждачную бумагу. На шее что-то тёплое и влажное — компресс. Кто-то приложил.

— Кит. Ты очнулся.

— Где я?

— Дом Тазуны. Тебя принесли. Ты был без сознания четырнадцать часов.

— Обито?

— Жив. Тоже без сознания. В соседней комнате. Мангекё его выжгло основательно.

Наруто осторожно сел. Мир покачнулся и встал на место. Горло ныло, голова гудела, чакра-резерв ощущался как пересохший колодец. Он поднял руку и потрогал шею — под бинтами кожа была горячей и опухшей. Пальцы Забузы оставили след, который сойдёт нескоро.

За стеной — голоса. Мито и Сакура.

Дверь отодвинулась. В комнату вошла женщина — молодая, черноволосая, с усталым лицом. За ней — мальчик лет восьми. Худой, с тёмными глазами и выражением лица, которое Наруто узнал бы из тысячи. Лицо ребёнка, которому больно. Давно и привычно.

Инари.

— Очнулся, — сказала женщина. Цунами, дочь Тазуны. Она была такой же, как Наруто ее помнил. — Как горло?

— Терпимо, — прохрипел он. Голос звучал так, будто его пропустили через мясорубку.

Инари стоял за спиной матери и смотрел на Наруто. Молча, исподлобья, с той тяжёлой, взрослой злостью, которой у восьмилетних быть не должно.

— Зачем вы пришли? — спросил он. — Гато вас убьёт. Как убил всех, кто пытался.

Цунами положила руку сыну на плечо.

— Инари...

— Он убил папу! Перед всеми! На площади! И никто ничего не сделал! И вы тоже ничего не сделаете! Вы такие же, как все!

Мальчик развернулся и выбежал. Шаги по лестнице, хлопок двери наверху. Цунами вздохнула.

— Простите. Его отчим, Кайза... Гато казнил его публично. Три года назад. С тех пор Инари... — она замолчала.

Наруто слушал. В прошлой жизни он кричал на Инари. Говорил ему, что плакать — слабость, что нужно бороться, что герои существуют. Двенадцатилетний горячий идиот, который верил в простые ответы на сложные вопросы.

Сейчас он промолчал. Потому что Инари был прав. Гато убил его отца. Никто ничего не сделал. И шиноби из Конохи лежали без сознания в чужом доме после первого же столкновения.

Что тут скажешь?

***

Обито пришёл в себя вечером.

Наруто услышал кашель из соседней комнаты, потом шаги, потом голос Сакуры. Через десять минут Обито вышел в общую комнату. Сам, на своих ногах, хотя стоило ему это заметных усилий. Бледный, с кругами под глазами такой глубины, что они казались синяками. Левый глаз закрыт повязкой.

— Сенсей, вам нужно лежать! — Сакура метнулась к нему.

— Мне нужно думать, — ответил Обито. Сел на пол, привалился спиной к стене. Посмотрел на свою команду здоровым правым глазом. По очереди. Мито. Сакура. Наруто с забинтованным горлом. Саске у стены, как обычно.

— Ладно, — сказал он. Голос хриплый, но собранный. — Давайте разберём, что мы имеем. Забуза Момочи. Один из Семи Мечников Кири. Действующий шиноби на официальной миссии. Уровень — переходной между A и S рангом.

Сакура побледнела. Мито сжала кулак.

— У него союзник, — продолжил Обито. — Тот, кто забрал его в конце боя. Быстрый, умелый. Скорее всего, чунин или специальный джонин Кири. Хоть Забуза теперь и без кисти... — он помолчал. — Если его напарник — медик, через неделю Забуза будет на ногах. Может, раньше.

— Значит, у нас неделя, — сказала Мито.

— Может, меньше. Мой левый глаз восстановится через три-четыре дня.

Тишина. Тазуна сидел в углу и мял свою шляпу. Цунами стояла в дверях кухни, прижимая к груди полотенце.

— Обито-сенсей, — сказал Наруто. Голос хриплый, тихий, но ровный. — Можно вопрос?

— Давай.

— Мы убьём Забузу — Кири пришлёт другого. Мы убьём Гато — Кири найдёт другого спонсора. Проблема в Кири. Пока Кири хочет иметь влияние на Волну, мост будет под угрозой. Любой мост. Любой строитель.

Обито смотрел на него. Внимательно, оценивающе. С тем выражением, которое Наруто уже выучил: «Откуда двенадцатилетний это знает?»

— К чему ты ведёшь?

— Нужно убрать Гато и Забузу. И забрать Волну под протекторат Конохи. Официально. С договором, с гарнизоном, с торговым соглашением. Чтобы Кири отступила, потому что цена вмешательства станет выше, чем выгода.

Обито присвистнул. Тихо, протяжно.

— Вот это у тебя планы, Наруто. Генин предлагает аннексию суверенного государства и уничтожение джонина S-ранга. Скромненько.

— Я предлагаю спасти страну, которая задыхается. Мост — полумера. Мост без защиты Кири снесёт через год.

Обито молчал. Долго. Потом посмотрел на потолок, как будто искал на нём ответ.

— Ты прав, — сказал он наконец. — И это бесит. Потому что ты прав, а ресурсов у нас — четверо генинов и один полуслепой джонин.

— Пока, — сказал Наруто.

— «Пока» — это красивое слово. Но Забуза вернётся через неделю, и красивые слова ему будет трудно противопоставить.

— Значит, за неделю нам нужно стать сильнее.

Обито посмотрел на него. На мальчика с забинтованным горлом, с синяками от чужих пальцев, который четырнадцать часов назад висел в руке мечника, как тряпичная кукла. Который предлагал стратегию, достойную кабинета Хокаге.

— Ладно, — сказал Обито. — Завтра. Шесть утра. Тренировка.

***

Утро.

Лес за домом Тазуны. Деревья стояли прямо, высоко, с гладкой корой. Идеальные стволы для тренировок. Рядом — озеро. Маленькое, тихое, с водой такой прозрачной, что виднелось каменистое дно.

Обито стоял у берега. Повязка на левом глазу, руки в карманах. Выглядел скверно, но держался.

— Вчера деревья. Сегодня — вода. Следующий уровень. Принцип тот же: чакра в ступни, баланс, контроль. Но вода подвижная. Она реагирует на вашу чакру, меняется, течёт. Нужно постоянно подстраиваться. Кто первый?

Сакура шагнула на озеро. Нога встала на поверхность, и вода чуть прогнулась, как тонкая плёнка, но выдержала. Вторая нога. Стоит. Сакура сделала шаг, другой. Уверенно, ровно. Контроль чакры работал и здесь. Где мускулы подводили, точность спасала.

— С первого раза, — Обито кивнул. — Опять. Харуно, у тебя талант к контролю. Запомни это.

Сакура покраснела. Но на этот раз не от смущения — от гордости. Наруто видел, как она выпрямилась на воде, и подумал: вот так начинается. Вот так рождается будущая ученица Цунаде. С маленькой победы, которая показывает: ты можешь то, чего другие не могут.

Саске вышел следующим. Встал на воду спокойно, ровно. Постоял. Прошёлся. Вернулся на берег. Без единого лишнего движения, без демонстрации. Он мог бы танцевать на воде, и все бы это знали, но Саске уже научился скрывать. Стал осторожнее. После колокольчиков, после взгляда Обито, после всего — научился показывать ровно столько, сколько нужно, и ни каплей больше.

— Хорошо, Саске, — сказал Обито. Глаза чуть сузились, но он промолчал. Записал что-то в голове. Наруто видел, как записал.

Мито.

Мито вышла на воду уверенно. Первый шаг — нога встала, поверхность держала. Второй — и стопа провалилась. По щиколотку, с брызгами, с глухим плеском. Мито дёрнулась, потеряла баланс и ушла по колено.

Она выбралась на берег мокрая и злая. Вторая попытка — три шага и снова провал. Третья — два. Хуже. Мито стиснула зубы так, что желваки проступили под кожей.

Наруто наблюдал и понимал. Деревья стоят. Вода движется. Для Мито, которая привыкла к идеальному контролю на твёрдой поверхности, текучесть воды была врагом. Её стиль строился на точности и предсказуемости. Вода была непредсказуемой. Каждую секунду она менялась, и Мито приходилось подстраиваться, и она подстраивалась слишком медленно, потому что привыкла рассчитывать, а вода не давала времени на расчёт.

Четвёртая попытка. Пять шагов. Шесть. Провал. Мито стояла по пояс в озере и смотрела на свои ноги с выражением человека, который впервые в жизни столкнулся с чем-то, что ей по-настоящему трудно.

Обито подошёл. Присел на берегу.

— Перестань думать, — сказал он. — Ты пытаешься рассчитать каждый шаг. Вода не ждёт расчётов. Чувствуй. Не головой — телом.

Мито кивнула. Стиснула зубы. Полезла обратно.

Наруто вышел последним. Шагнул на воду правой ногой. Поверхность прогнулась и выдержала. Знакомое ощущение, почти привычное — он тренировал это ночами, на ручьях и лужах, когда никто не видел. Левая нога. Сложнее. Чакра в стопе дрожала, поток рвался и восстанавливался. Наруто прошёл десять шагов, прежде чем левая провалилась. Выбрался. Снова. Пятнадцать шагов. Двадцать.

— Молодец, — сказал Обито. Тоном человека, который видит старательного ученика и радуется за него. Наруто принял тон как должное. Пусть сенсей думает, что это прогресс, а не результат месяца тайных тренировок.

Они тренировались три часа. Мито к концу третьего часа стояла на воде двадцать секунд подряд. Злая, мокрая, с красными от холода ногами, но стояла. Сакура ходила по озеру свободно. Наруто и Саске тоже, каждый в своём темпе.

После тренировки Обито отпустил всех, но Наруто остался, он хотел проверить свой прогресс.

Он встал на воду. Закрыл глаза. И начал работать.

Чакра по правой стороне текла ровно. По левой — со скрипом, через стену, через рубцы. Наруто толкал поток мягко, настойчиво, как делал каждый день, каждую ночь, два месяца подряд. Стена у локтя стала тоньше. Намного тоньше, чем неделю назад. Динамическая нагрузка, о которой говорил Курама, работала. Ходьба по деревьям, по воде, бои, броски — каждое движение, каждый импульс чакры расшатывал стену, подтачивал её, как река подтачивает берег.

И за стеной гудело.

Наруто чувствовал это всё отчётливее. Резервуар. Узумаки-чакра, густая, горячая, древняя. Её было много. Она давила на стену изнутри, помогая Наруто разрушать её снаружи.

Он толкнул чуть сильнее. Стена дрогнула. Чакра по ту сторону всколыхнулась, и Наруто почувствовал жар. Настоящий, физический, как будто кто-то поднёс ладонь к огню. Горячо. Близко.

Ещё. Ещё чуть-чуть.

— Кит. Осторожно. Если стена рухнет разом, поток снесёт каналы.

— Знаю.

— Ты на расстоянии миллиметра. Может, двух. Стена тоньше бумаги. Ещё один хороший толчок — и прорыв.

— Тогда не сейчас. На миссии прорыв опасен. Если меня накроет чакрой посреди озера...

— Один Ками знает, что с тобой будет. Да. Разумное решение. Впервые за два месяца.

— Я всегда разумный.

— Кит. Ты прыгнул на мечника A-S ранга в форме куная. «Всегда» — последнее слово, которое приходит мне в голову.

Наруто усмехнулся. Открыл глаза. Озеро лежало вокруг, тихое, прозрачное. Вечернее солнце золотило поверхность.

***

Ночь. Крыша дома Тазуны.

Дежурство. Обито установил график: по двое, по четыре часа. Первая смена — Мито и Сакура. Вторая — Наруто и Саске. Третья — Обито один, потому что даже полуслепой Учиха с Мангекё стоил любых двоих генинов.

Наруто сидел на краю крыши, свесив ноги. Ночь была тёплой, тихой. Море шумело далеко, за деревьями. Луна висела низко, большая, рыжая, и свет от неё ложился на воду, как масляная плёнка. Звёзды были другими, южнее, ярче, чем над Конохой.

Саске сидел рядом. В двух метрах. Молча. Смотрел в темноту перед собой.

Они не разговаривали. Пять минут. Десять. Двадцать. Тишина между ними была привычной — они оба умели молчать, и оба знали, что молчание бывает удобнее слов.

Наруто заговорил первым.

— Ты быстро двигаешься.

Саске повернул голову. Чуть, на пару градусов. В лунном свете его профиль казался старше, жёстче.

— Для генина, — добавил Наруто.

— Тренируюсь, — ответил Саске.

— Я тоже.

Тишина. Море. Ветер. Лунный свет.

— Обито-сенсей, — сказал Наруто. — Он сильный.

— Сильный, — согласился Саске. — Мангекё.

— Ты знаешь, что такое Мангекё?

Пауза. Короткая. Наруто видел, как Саске взвешивал ответ. Обычный двенадцатилетний генин мог бы и знать — слухи про Шаринган ходили по деревне. Но «Мангекё» — это уровень знаний, который доступен немногим.

— Читал, — сказал Саске. — В библиотеке клана.

Удобный ответ. Правдоподобный. Наруто принял.

— Забуза вернётся, — сказал Наруто.

— Вернётся.

— Без руки.

— Рука не главное. Меч он может держать и одной. А его напарник — тот, в маске — компенсирует.

Наруто ничего не сказал.

— Когда он вернётся, — продолжил Саске, — Обито-сенсей может и не справиться. Мангекё его выжигает. Один глаз уже пострадал. Если он использует оба — может потерять зрение.

— Значит, мы должны помочь.

— Мы — генины.

— И что?

Саске посмотрел на него. В лунном свете его глаза были тёмными, глубокими. В них было что-то, чего Наруто видел мало в глазах двенадцатилетних. Усталость. Тяжесть. Знание, которое давит на плечи.

— Ничего, — сказал Саске. — Ты прав.

Они замолчали. Надолго. Ветер шевелил траву на крыше. Где-то далеко кричала ночная птица.

— Саске, — сказал Наруто.

— М.

— Почему ты помог мне? На колокольчиках. Кинул свой Сакуре, когда я попросил.

Саске молчал. Долго. Наруто ждал.

— Потому что так правильно.

— Ты раньше так не думал?

— Раньше я много чего думал. Не всё оказалось правильным.

Наруто посмотрел на него. Саске смотрел на луну. Лицо ровное, спокойное. Но в голосе — в последней фразе — было что-то не то... Горечь, застарелая, привычная горечь человека, который совершил ошибки и живёт с их весом.

Наруто чуть не спросил. Чуть не сказал: «Ты ведь тоже, да? Ты тоже помнишь?» Слова были на кончике языка, горячие, нетерпеливые. Одна фраза, и всё стало бы ясно. Одна фраза, и они перестали бы притворяться.

Он промолчал. Потому что крыша дома Тазуны, посреди миссии, с Забузой за горизонтом — место для многого, но для этого разговора нужно другое пространство. Другое время.

— Ладно, — сказал Наруто. — Спасибо. За честный ответ.

— Хм.

Через два часа их сменил Обито. С повязкой на глазу, с книжкой в кармане, с улыбкой, которая в темноте казалась грустнее, чем при свете.

Наруто лёг на футон в комнате внизу. Рядом, через стену, спала Мито. Рядом, через две стены, Сакура. Рядом, через коридор, Саске.

— Кит.

— М?

— Ты хотел спросить.

— Хотел.

— Почему не спросил?

— Потому что, если я прав, у нас будет время. А если ошибаюсь — лучше ошибиться молча.

— ...Разумно, Кит. Спи.

Наруто закрыл глаза. За стеной шумело море.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Отражение

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Мито стояла по колено в озере и ненавидела воду.

Не всю воду. Конкретно эту. Озеро за домом Тазуны, которое выглядело мирным и послушным, а на деле издевалось над ней уже третий час. Поверхность предательски прогибалась под ногами, чакра утекала, баланс терялся — и Мито проваливалась. Снова. Снова. Снова.

Двадцать третья попытка. Двадцать три раза мокрые ноги, холод до костей и злость, которая поднималась откуда-то из живота и стучала в виски.

Сакура стояла на воде. Свободно, спокойно, будто так и родилась. Сакура, которая в тайдзюцу проигрывала всем, которая из техник нормально выполняла только буншин, которую Мито считала... ну, не слабой, но точно послабее себя. Стояла на воде с первого раза и смотрела на Мито с выражением, которое хуже жалости, — сочувствием.

Саске, разумеется, тоже стоял. С первого шага, как обычно. Руки в карманах. Мито перестала удивляться. Было гадкое чувство: Саске резко ее опередил, будто поддавался вечность.

И Наруто. Наруто, который два месяца назад лежал в больнице с переломами. Который на выпускном еле удержал Буншин. Который считался слабым звеном команды, подстраховкой, четвёртым лишним. Наруто ходил по воде. С усилием, с паузами, левая нога подводила — но ходил. Уверенно. Двадцать шагов подряд, прежде чем провалился. Встал и пошёл дальше.

А она — лучшая ученица Академии, дочь Хокаге и Узумаки Кушины, талант клана, будущее поколения — стояла по колено в воде и считала провалы.

«Даже Наруто лучше.»

Мысль проскочила и тут же обожгла, как искра. Мито осеклась. Остановила себя, как останавливают лошадь на краю обрыва. «Даже Наруто.» Как будто Наруто — мерка для дна. Как будто быть хуже него — позор, а быть лучше — норма.

Она вспомнила колокольчики. Свой голос: «Может, тебе правда лучше ещё год.» Вспомнила, как Наруто посмотрел на нее. Молча. Словно она та, кто его предала.

«Даже Наруто.» Нет. Нет, Мито. Наруто — молодец. Наруто тренируется каждый день с телом, которое его подводит, и каждый день становится лучше. Наруто прыгнул на мечника S-ранга, чтобы спасти сенсея. Наруто предлагает стратегии, от которых Обито-сенсей присвистывает.

Наруто — молодец. А ты стоишь в воде и жалеешь себя.

Мито стиснула зубы. Вышла на берег. Встряхнулась. Сделала десять глубоких вдохов, как учила мама. И шагнула на воду снова.

Двадцать четвёртая попытка. Правая нога — стоит. Левая — стоит. Шаг. Второй. Чакра в стопах дрожит, поверхность колышется, но держит. Третий шаг. Четвёртый. Пятый. Мито чувствовала, как вода сопротивляется, толкает, проверяет. Шестой. Седьмой.

Провалилась на восьмом. Но восемь — лучше, чем шесть. Прогресс.

Она тренировалась до заката. Обито давно ушёл. Сакура ушла. Наруто ушёл. Саске ушёл. Мито осталась одна у озера, мокрая, продрогшая, с горящими от холода ступнями, и раз за разом шагала на воду. К сумеркам она стояла двадцать секунд подряд. Тридцать. Сорок.

На сорок первой секунде ноги подкосились — от усталости, а не от чакры. Мито упала на траву у берега, раскинула руки и уставилась в небо. Оно было оранжевым, переходящим в фиолетовое. Красивое небо. Чужое небо, далёкое от Конохи.

Она закрыла глаза. На секунду. Просто отдохнуть. Просто на минутку.

Заснула.

Мито снился мост. Огромный, недостроенный, уходящий в туман. Она стояла на нём одна, и доски под ногами скрипели, и ветер дул в лицо, солёный, ледяной.

Она проснулась от ощущения чужого присутствия.

Сразу. Мгновенно. Тело среагировало раньше мозга: мышцы напряглись, рука дёрнулась к сумке с кунаями. Но сумка лежала в стороне, у дерева. Далеко. Слишком далеко.

Над ней стояла девушка.

Невысокая, стройная, с длинными тёмными волосами, которые падали на плечи и лицо. В простой одежде, с корзинкой трав в руке. Лицо — красивое, мягкое, с тонкими чертами и большими карими глазами. Она улыбалась. Спокойно, ласково, как улыбаются спящим детям.

Мито замерла. Девушка стояла слишком близко. На расстоянии вытянутой руки. И в этой руке — Мито увидела это краем глаза, боковым зрением — был кунай. Длинный, узкий, зажатый обратным хватом, острием к земле. Лезвие почти касалось шеи Мито.

Почти. Миллиметр. Может, два.

Мито перестала дышать.

Девушка стояла и смотрела на неё. Кунай у горла. Улыбка на лице. Глаза — тёплые, карие, без злости, без угрозы. Как будто она задумалась. Как будто решала: убить или нет.

Секунда.

Девушка убрала кунай. Плавно, бесшумно, одним движением. Спрятала в рукав. Улыбка стала шире.

— Ты замёрзнешь, если будешь спать на траве, — сказала она. Голос тихий, мелодичный. — Здесь прохладно по ночам.

Мито села. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Она видела кунай. Видела, как лезвие блеснуло в сумерках. Видела и понимала: эта девушка могла убить её. Легко, бесшумно, одним движением.

— Кто ты? — спросила Мито. Голос ровный. Внутри — шторм.

— Просто собираю лечебные травы, — девушка подняла корзинку. Мята, ромашка, что-то с белыми цветками, что Мито не узнала. — Мой друг ранен. Ему нужны компрессы.

Мито смотрела на неё. Лечебные травы. Раненый друг. Компрессы. Мечник без руки, которому нужно залечить обрубок.

Мито прикусила язык. Ничего не сказала. Потому что — может, она ошибалась. Может, это действительно была обычная девушка. А может — нет. И если нет, то лучше молчать.

— Будь осторожна, — сказала девушка, поднимаясь. Корзинка покачивалась на сгибе локтя. — Здесь опасно находиться молодым куноичи.

Мито не ответила: смотрела, как девушка собирает травы. Ей повезло, что та решила пощадить ее.

— Как тебя зовут? — спросила тихо Мито.

Девушка остановилась, посмотрела на куноичи и тихонько улыбнулась.

— Хаку, — корзинка была полной. —Теперь, прости, Мито, но мне пора.

Она ушла. По тропинке, между деревьев, в сумерки. Мито смотрела и думала: «Откуда она знает мое имя?»

Мито подобрала сумку. Проверила кунаи. Все на месте. Девушка ничего не взяла.

Узумаки шла к дому Тазуны и чувствовала, как по спине ползёт холод, который не имел отношения к мокрой одежде.

***

Дом Тазуны. Вечер.

Мито вошла и сразу почувствовала: атмосфера тяжёлая. В воздухе висело то ощущение, которое бывает в комнате, где недавно ругались или говорили вещи, которые лучше бы не говорить.

На кухне горел свет. Тазуна сидел за столом. Без бутылки, без шляпы. Руки на столе, лицо серое. Рядом — Цунами, с тем привычным выражением женщины, которая устала бояться.

Обито сидел в углу. Повязка на левом глазу, книжка убрана. Он смотрел в стену перед собой и думал о чём-то, от чего его лицо было старше, чем обычно.

Наруто был тут же. Сидел на полу, привалившись к стене. Шея в бинтах. Синяки от пальцев Забузы потемнели, расползлись от подбородка до ключиц. Голос по-прежнему хрипел. Мито посмотрела на него и подумала: два дня назад он висел в руке мечника. Его чуть не убили. А он сидит и слушает, как будто ничего не произошло.

Саске стоял у окна. Как всегда. Руки скрещены, лицо ровное. Мито давно перестала пытаться его прочитать.

Сакура сидела рядом с Обито и делала вид, что читает книгу по медицине. Страница не перевернулась ни разу за пять минут.

Мито села. Тазуна поднял голову.

— Гато не остановится, — сказал он. Голос пустой, выжатый. — Он пришлёт Забузу снова. Или кого-то другого. Мост ещё строится, а значит, он не успокоится. Он не из тех, кто останавливается. Он из тех, кто добивает. Вы все... вы все должны уехать. Пока можете.

Мито посмотрела на строителя. На его руки, крупные, рабочие, с мозолями от инструментов. На его лицо, на котором страх боролся с чем-то упрямым, несгибаемым, тем, что заставляло его строить мост, зная, что за это убьют.

— Тазуна-сан, — сказала Мито. — Мы не уедем. Мы взяли миссию и выполним её.

Тазуна посмотрел на неё, чуть расширив глаза.

— Мито права, — сказала Сакура. Тихо, но твёрдо. Отложила книгу. — Мы — шиноби Конохи. Мы пришли защитить вас и ваш мост. И мы это сделаем.

Мито посмотрела на Сакуру. На девочку, которая на колокольчиках предложила выбросить Наруто, а сейчас говорила «мы — шиноби Конохи» с лицом человека, который в это верит. Люди менялись. Медленно, скрипуче, но менялись. Мито в это верила. Иначе она такая же.

Мито посмотрела на Обито. Сенсей сидел, и его правый глаз — здоровый — смотрел на учениц. Что-то в нём изменилось. Не улыбка, не выражение — что-то глубже. Как будто он увидел то, ради чего стал учителем.

Мито хотела спросить его про левый глаз. Про повязку, которая появилась после боя и не снималась. Она видела, как утром Обито снял её на секунду, и под ней глаз был красным — весь, полностью, как будто залитый кровью. Не Шаринган. Что-то другое. Что-то, от чего Обито вздрогнул и надел повязку обратно.

Мито спросила Сакуру. Та пожала плечами: «Может, перенапряжение Шарингана?». Обе понимали: они чего-то не знали. Чего-то важного.

Наруто и Саске, казалось, знали. Мито ловила их взгляды — быстрые, косые, когда Обито снимал повязку или морщился от боли в левом виске. Они понимали, что происходит. И молчали.

Это раздражало. Два мальчика, которые молчали, когда должны были говорить. Они переглядывались, как будто общались на языке, который Мито не выучила. Это правда бесило: на колокольчиках сработали в паре, не обменявшись ни словом, на мосту снова попытались сделать комбинацию — и снова синхронно.

Мито было двенадцать. Она была лучшей в Академии. И она не понимала двух мальчиков из своей команды. Это было непривычное чувство.

Она решила: потом. Потом разберётся. Сейчас — мост, Забуза, Гато. Приоритеты.

***

Крыша дома Тазуны. Та же ночь.

Саске лежал на спине и смотрел на звёзды.

Они были чужими. Другие созвездия, другие углы, другая яркость. В Конохе ночное небо выглядело иначе. В той Конохе, в которой он вырос, тоже выглядело иначе.

Ветер с моря тянул по крыше, солёный и прохладный. Черепица под спиной была шершавой и тёплой: дом весь день грелся на солнце и теперь отдавал тепло, медленно, неохотно. Саске лежал, закинув руки за голову, и думал. Что он делал последние три недели, с тех пор как проснулся в детской пижаме с веером на кармашке и увидел сестру, которую убил в другой жизни.

Он попал в прошлое. Или в параллельный мир. Или ещё куда-то, для чего у шиноби не придумали названия. Факт оставался фактом: он, Учиха Саске, семнадцать лет, умер в Долине Завершения от столкновения техник с Узумаки Наруто — и проснулся в двенадцатилетнем теле, в мире, где клан Учиха жив, Итачи — девушка, а мама ушла на рынок.

Другое прошлое. Те же лица, другие роли. Как пьеса, в которой переписали сценарий, но оставили актёров.

Наруто.

Саске повернул голову вбок, посмотрел вниз. Из окна первого этажа падала полоска света. Наруто был внизу, в комнате, с забинтованным горлом и чакрой на нуле. Спал или притворялся.

Саске не знал, что с Наруто. Подозревал. Подозревал с того момента, как увидел его в Академии и поймал взгляд, которого у двенадцатилетнего не могло быть. Подозревал после колокольчиков, учитывая как зрело он поступил. Подозревал после синхрона с кунаем, который получился так, будто они тренировали его сотню раз.

Подозревал. Но не знал. И спросить не мог, потому что если ошибался — раскрыл бы себя. А если не ошибался... Если Наруто тоже здесь, тоже помнит, тоже перенёсся, тогда Наруто молчит по той же причине. И они оба ходят рядом, смотрят друг на друга и молчат, как два зеркала, поставленных лицом к лицу.

Саске закрыл глаза. Сосредоточился. Потянулся к чакре, к тому месту за глазами, где в прошлой жизни жил Мангекё. Где вращался узор, дававший ему Аматерасу, Сусаноо, Кагуцучи. Сила, с которой он мог сжечь мир. Сила, с которой он почти это сделал.

Ничего.

Шаринган откликался. Три томоэ, стабильные, послушные. Активировались легко, как щёлкнуть выключателем. Но Мангекё... Саске тянулся к нему, и пальцы чакры скользили по пустоте. Как будто там была дверь, но замок сменили, и старый ключ больше не подходил. Контур ощущался. Где-то глубоко, на самом дне, за слоями двенадцатилетнего тела, которое ещё не выросло, не созрело, не пережило то, что нужно пережить, чтобы Мангекё открылся.

В прошлой жизни он получил Мангекё после смерти Итачи. После того, как убил брата и узнал правду. Боль, вина, ненависть к себе — и глаза изменились. Мангекё рождался из потери. Из горя. Из тьмы.

Здесь Итачи жива. Здесь она никого не убивала. Здесь тьмы — той, прежней — не было. И Мангекё молчал.

Саске принял это. Спокойно, как принимают погоду. Нет — значит, нет. Он справится без Мангекё. Три томоэ, тайдзюцу уровня джонина в двенадцатилетнем теле, знание техник, которые это тело ещё не может выполнить. Он слабее, чем был. Намного слабее. Риннеган — нет. Сусаноо — нет.

Он посмотрел на свою руку, на кончиках пальцев слабо-слабо пронесся звук тысячи птиц.

Но всё равно он был сильнее любого генина в этом мире. Сильнее большинства чунинов. Может быть — некоторых джонинов, если поймать врасплох. Не S-ранг. Не A-ранг. Но крепкий B, который мог стать A за полгода, если тело догонит голову.

Саске открыл глаза. Звёзды по-прежнему чужие. Ветер по-прежнему солёный.

Он думал о будущем. О том будущем, которое знал из прошлой жизни и которое здесь могло пойти по-другому. Или по-тому же. Акацуки. Пейн. Мадара. Кагуя. Бесконечное Цукуёми. Четвёртая мировая война, в которой погибли тысячи.

Это будущее наступит. Может, через год, может через пять. Детали изменятся: другие люди, другие обстоятельства. Но суть останется. Потому что зло не исчезает оттого, что мир перетасовал колоду. Оно просто надевает другую маску.

Саске знал, что должен делать. Знал с первой минуты, когда проснулся с кунаем в сердце и понял, что жив. Знал, когда увидел Итачи с улыбкой. Когда услышал ссору родителей. Когда стоял перед Обито и думал о человеке в оранжевой маске.

Предотвратить. Уничтожить всех причастных. Каждого, кто в прошлой жизни тянул нити: Мадара, Зецу, Орочимару... Саске видел змею на улице рядом с Наруто. Видел, как Наруто напрягся. Видел глаза Итачи, которые стали острыми, как лезвия.

Орочимару. В любом мире — змея. В любом мире — яд.

Независимо от того, что случится с Забузой, с мостом, с этой миссией — Саске знал: настоящая война ещё впереди. И к ней нужно готовиться сейчас. Каждый день. Каждую тренировку. Каждый новый процент силы — вложение в будущее, где он встанет между миром и теми, кто хочет его сломать.

В прошлой жизни он был частью проблемы. Ушёл к Орочимару. Убил Итачи. Объявил войну Конохе. Стал тем, кого нужно было останавливать.

В этой жизни он будет тем, кто останавливает.

Саске сел. Посмотрел на море. Тёмное, тяжёлое, бесконечное. Где-то за горизонтом точил меч мечник без руки. Где-то в Конохе Орочимару улыбался жёлтой улыбкой. Где-то в мире крутились шестерёнки, которые через годы перемелют тысячи жизней.

Он встанет на пути этих шестерёнок. И сломает их. Один за одним.

Потому что Учиха Саске умер однажды и получил второй шанс. И тратить его на ошибки он больше не собирался.

***

Далеко от дома Тазуны. Лес. Хижина, спрятанная в чаще.

Забуза сидел на полу и рассматривал свою руку. Вернее — то, что от неё осталось. Обрубок, перебинтованный до локтя, с тёмными пятнами крови на белой ткани. Кисти не было. Просто не было, как будто её стёрли. Ни среза, ни ожога. Пространственное дзюцу. Чистое, хирургическое. Рука была, и рука исчезла.

Он сжал оставшиеся пальцы левой руки. Работают. Меч можно держать левой. Печати складывать одной рукой — сложнее, но возможно. Он тренировался. Давно, на всякий случай. Случай наступил.

Рядом — девушка. Та самая, с корзинкой трав. Длинные волосы, мягкое лицо, руки в зелёном свечении целебной чакры, которая ползла по обрубку, затягивая рану, убирая воспаление, превращая рваные края в ровный шрам.

— Хватит, — сказал Забуза. Голос глухой из-за бинтов на лице. — Достаточно.

Девушка убрала руки. Свечение погасло.

— Забуза-сама. Вам нужен ещё один сеанс. Рана глубокая, нервы повреждены, если не...

— Я сказал: хватит.

Тишина. Девушка склонила голову. Послушно, привычно. Инструмент, который знает своё место.

Забуза встал. Подошёл к стене, где висел Кубикирибочо. Провёл пальцами левой руки по лезвию. Холодная сталь, тяжёлая, знакомая. Он поднял меч. Одной рукой. Тяжелее, чем раньше, но терпимо. Меч нашёл баланс в новом хвате, и Забуза сделал пробный взмах. Воздух свистнул.

— Строитель должен умереть, — сказал он. — Контракт есть контракт.

Он посмотрел на обрубок правой руки. На бинты с кровью. На место, где была кисть, которую Учиха отправил в другое измерение.

— И Учиха тоже, — добавил он тихо. — За руку.

Забуза повернулся к выходу. В дверном проёме остановился. Посмотрел через плечо на девушку, которая сидела на полу с корзинкой трав и смотрела на него снизу вверх.

— Три дня, — сказал он. — Через три дня мы идём на мост. Будь готова.

Девушка кивнула. Забуза вышел.

Она осталась одна в хижине. Достала из корзинки белый цветок. Повертела в пальцах. Тот же цветок, что рос у озера, где спала рыжеволосая куноичи.

Она положила цветок обратно. Встала. Начала собирать вещи.

Три дня. Через три дня — мост.

Примечание к части

Следующая глава уже на бусти!

Ссылка в профиле

Мост Часть 1

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Два дня шёл дождь.

Тяжёлый, злой дождь, который колотил по крыше дома Тазуны, как тысяча маленьких кулаков. Вода стекала по стёклам, размывая мир за окном в серую кашу. Молнии разрезали небо от горизонта до горизонта, и гром шёл следом с такой силой, что посуда в шкафу позвякивала.

Забуза сидел в хижине без двери и медитировал.

Дождь заливал порог, но он этого словно не замечал. Ноги скрещены, спина прямая, обрубок правой руки лежит на колене. Перебинтованный, чистый. Девушка меняла повязки каждое утро. Боль ушла на второй день. Осталось только фантомное ощущение пальцев, которых больше нет.

Молния сверкнула. Хижину залило белым светом, и в дверном проёме обрисовался силуэт. Человек. Высокий, широкоплечий, в длинном плаще, с которого ручьями стекала вода. Молния погасла, и силуэт растворился в темноте. Только глаза остались — две точки, поблёскивающие, как у зверя.

Забуза открыл глаза.

— Зачем ты здесь?

Человек вошёл. Вода с плаща натекла на пол. Он откинул капюшон, и свет от лампы упал на лицо: худое, вытянутое, с острым подбородком и тонкими губами, которые растянулись в ленивую ухмылку. Волосы длинные, собранные в хвост. На спине — два меча, перекрещённые, с рукоятями в форме молний.

— Наша горячая Мизукаге просила, — сказал он. Голос певучий, с лёгкой издёвкой, как у человека, которому весь мир кажется забавной шуткой. — Тебе нужна помощь, Забуза.

Забуза зарычал. Низко, утробно, из-под бинтов.

— Я бы справился сам.

Человек зацокал языком. Покачал головой, как учитель перед нерадивым учеником.

— Ты силён, Забуза. Один из сильнейших в нашей семёрке. Но Учиха Обито, по словам Мизукаге, может пройтись по тебе катком.

— Но ведь не прошёлся же, — Забуза поднял обрубок правой руки. — Я стою. Он лежал.

— Будем считать, что тебе повезло.

Забуза зарычал снова. Сильнее. Человек в плаще даже не вздрогнул. Просто стоял и улыбался, и дождевая вода капала с его плаща на пол, и молнии за его спиной сверкали одна за другой, как будто небо аплодировало его появлению.

Куросуки Райга. Второй Мечник Тумана.

***

Дом Тазуны. Тот же вечер.

Наруто сидел у окна первого этажа и смотрел на дождь. Капли стучали по стеклу, стекали кривыми дорожками, сливались и разбегались. За окном мир превратился в воду: небо, земля, деревья — всё было серым, мокрым, размытым. Молнии вспыхивали через каждые несколько минут, и после каждой вспышки гром накатывал так, что стены дрожали.

Почти как в Стране Дождя, подумал Наруто. Он бывал там в прошлой жизни. Тот же бесконечный серый цвет, та же вода, которая лилась с неба и не собиралась прекращаться.

Шее было лучше. Синяки поблекли от фиолетового до жёлто-зелёного. Глотать получалось почти свободно, голос вернулся, хрипота осталась только по утрам. Регенерация Узумаки делала своё дело, медленно, но верно. Раньше, с чакрой Курамы, рана зажила бы за сутки. Здесь — за пять дней. Разница между дирижаблем и телегой: обе дойдут на место назначения. Но что-то быстрее

Обито-сенсей ходил с повязкой на глазу. Левый Шаринган по-прежнему отказывался работать. Мангекё выжег что-то внутри, и это что-то восстанавливалось медленнее, чем хотелось. Обито шутил, читал книжку, улыбался, но Наруто видел: он компенсировал. Поворачивал голову чаще. Останавливался у дверей, чтобы проверить левую сторону. Двигался осторожнее.

Это беспокоило Наруто больше, чем он показывал. В предстоящей битве Обито будет драться с Камуи только через правый глаз. Он сможет делать своё тело нематериальным, но засасывать противника в другое измерение — уже вряд ли. Половина арсенала. Против Забузы, который вернётся злее и, возможно, с подкреплением.

Последние два дня они охраняли Тазуну на мосту. Старик работал под дождём, забивал сваи, тянул тросы. Молча, упрямо, под потоками воды, которая заливала глаза и мешала держать инструмент. Наруто стоял рядом и уважал этого человека всё сильнее. Тазуна строил мост, зная, что за это его убьют. Строил, потому что мост был важнее его жизни.

Дождь стучал по стеклу. Молния сверкнула, и на секунду мир за окном стал белым. Потом снова серым.

Что-то надвигалось. Наруто чувствовал это всем телом, как чувствуют перемену давления перед бурей. И дело было в Забузе, в мосте, в миссии. Но ещё в чём-то другом. Чём-то большем. Как будто мир собирался с силами для удара, и Страна Волн — только начало.

Наруто посмотрел в окно. Мито сидела за столом и читала что-то, водя пальцем по строчкам. Рыжие волосы собраны в хвост, лицо сосредоточенное. Его сестра. Которой у него никогда не было, и которую он получил в этом мире как подарок, как чудо.

Он будет защищать её в предстоящей битве. Что бы ни случилось. Он не потеряет сестру. Не в этой жизни.

***

Три дня спустя. Мост.

Утро началось с тумана.

Густого, белого, стоячего. Того же тумана, что встретил их на переправе. Того, который пах солью и бедой. Наруто узнал его мгновенно — и внутри всё сжалось.

Они стояли на мосту, вокруг Тазуны. Обито впереди, повязка на левом глазу, руки в карманах. Мито справа, кунай в руке. Сакура слева. Наруто и Саске — позади.

Рабочие, которые утром пришли на мост, лежали на досках. Живые, но без сознания. Кто-то их усыпил. Профессионально, аккуратно. Шиноби.

Из тумана раздался голос. Глухой, знакомый, из-за бинтов.

— Учиха. Я пришёл за стариком. Последний раз прошу по-хорошему.

Обито не улыбнулся. Впервые на этой миссии он стоял с лицом, на котором было только одно: готовность.

— Через мой труп, — сказал он.

Забуза рассмеялся. Коротко, сухо, как лай.

— Договорились.

Он вышел из тумана. Левая рука сжимала Кубикирибочо. Правая — обрубок, перебинтованный, прижатый к телу. Он был слабее, чем в прошлый раз. Одна рука. Но глаза — Наруто видел это даже сквозь бинты на лице — горели тем бешеным, тёмным огнём, который бывает у людей, пришедших за кровью.

Забуза шагнул вперёд. Обито шагнул навстречу. Два шиноби на мосту, в тумане, под серым небом.

И в этот момент между ними, преграждая путь команде, появилась ещё одна фигура.

Белая маска с красными полосками. Стройное тело, длинные волосы, собранные в пучок. В руках — сенбоны, веером, между каждым пальцем. Хаку.

— Бегите, — сказал Обито. Коротко, резко. — Берите Тазуну и уходите. Сейчас.

Но бежать было некуда. Хаку стояла между ними и выходом с моста. За спиной — вода. По бокам — перила. Ловушка.

Наруто смотрел на Хаку и чувствовал, как время замедлилось. Он был быстрее. Быстрее, чем в прошлой жизни, он видел это по стойке, по положению ног, по тому, как сенбоны лежали в пальцах — готовые, идеально сбалансированные. Кири тренировал её. Деревня вложила ресурсы, время, мастеров. Хаку в прошлом был талантом-самоучкой, выросшим в тени нукенина. Этот Хаку — продуктом системы. Отточенной, доведённой до совершенства.

— Сдавайтесь, — сказала Хаку из-за маски. Голос мягкий, женский, с той спокойной печалью, которую Наруто помнил из другой жизни. — Вы всё равно умрёте.

Мито вздрогнула. Посмотрела на Хаку. На маску, на волосы, на голос.

— Хаку? — произнесла она. Тихо, удивлённо. — Это ты?

Наруто и Саске переглянулись. Быстро, на долю секунды. Мито знала это имя. Мито встречала её.

— Ты виделась с ним? — спросил Саске.

— С ним? — Мито нахмурилась. — С ней. Она подходила ко мне, когда я уснула после тренировки у озера.

Полсекунды.

Сенбон вылетел из пальцев Хаку. Бесшумно, мгновенно, нацеленный в лицо Мито. Наруто среагировал раньше, чем осознал: рука метнулась вперёд и отбила иглу кунаем. Звон металла о металл прокатился по мосту.

— Довольно, — Наруто шагнул вперёд. — Сакура, Мито — уводите Тазуну. Сейчас. Мы с Саске возьмём её.

Голос хриплый, но твёрдый. Командный тон, который появлялся у него в минуты, когда думать было некогда, а действовать — необходимо.

Сакура и Мито побежали. Машинально, на рефлексе — когда кто-то говорит так, ноги слушаются раньше головы. Подхватили Тазуну под руки и потащили к дальнему краю моста, туда, где туман был тоньше.

***

Наруто, Саске, Хаку. Трое на мосту.

— Ну что, поехали, Теме!

Слово вылетело раньше мысли. Старое прозвище, из другой жизни, из сотен боёв и ссор и молчаливых примирений. Наруто даже не заметил, как произнёс его. Рефлекс, записанный в мышцы и кости.

— Покончим с этим, Добе.

Саске тоже не заметил. Или заметил, но ему было всё равно. Слово вернулось, как ключ в замок, и мир встал на место.

Они рванули одновременно. По разным сторонам, обходя Хаку с флангов. Классическая тактика: двое на одного, зажать в клещи, заставить защищаться на два фронта.

Хаку развернулась. Сенбоны полетели в обе стороны — по три, веером, с убийственной точностью. Наруто ушёл вниз, пропустив иглы над головой. Саске отбил свои кунаем на ходу — звон, искры — и сократил дистанцию.

Тайдзюцу. Саске ударил первым. Быстро, резко, без замаха. Кулак целил в маску. Хаку уклонилась, качнувшись вбок, и ответила локтем в рёбра. Саске заблокировал предплечьем, провернулся, ударил ногой. Хаку перехватила ногу за щиколотку и бросила его в сторону.

Наруто зашёл сзади. Удар в спину — Хаку развернулась и встретила его ладонью в грудь. Толчок, и Наруто отлетел на три метра, проехал спиной по доскам моста. Встал. Больно, но терпимо.

Хаку была быстрее. Быстрее их обоих. Каждое движение экономное, точное, с грацией танцора, который знает каждый шаг наизусть. Она двигалась так, будто видела их атаки за секунду до удара. Читала, предугадывала, контролировала.

Саске и Наруто атаковали снова. Вместе, одновременно, с разных сторон. Серия ударов: Наруто — прямые, размашистые, отвлекающие. Саске — точечные, в уязвимые места, быстрые. Они работали как единый механизм, два кулака одного тела, и это было красиво и страшно, и совершенно бесполезно, потому что Хаку уворачивалась от всего.

***

В стороне, в тумане, гремел другой бой.

Обито и Забуза столкнулись на середине моста.

Кубикирибочо обрушился сверху, и Обито ушёл вбок. Доска, на которой он стоял секунду назад, разлетелась в щепки. Меч врезался в настил моста, как топор в полено, и Забуза выдернул его одним рывком, развернулся, ударил горизонтально.

Обито активировал Камуи. Тело стало нематериальным, и лезвие прошло сквозь него. Забуза провалился в замах, и Обито ударил коленом в печень. Забуза выдохнул, согнулся, но устоял. Ответил рукоятью меча в висок. Обито отклонился. Миллиметр.

Без руки Забуза был медленнее. Баланс сместился, замахи стали шире, открытых мест — больше. Но меч по-прежнему пел в воздухе, и каждый удар нёс в себе силу, способную разрубить человека пополам.

Обито давил. Без левого глаза Камуи работало только на него самого — он мог сделать своё тело прозрачным, но засасывать противника в пространственный карман уже не мог. Половина арсенала. Но эта половина всё ещё была смертельной.

Удар. Контрудар. Уклон. Блок. Обито двигался быстрее, точнее, читал каждый замах одним Шаринганом. Забуза терял позицию, отступал шаг за шагом. Его дыхание стало тяжелее, хриплым, из-под бинтов вырывалось паром.

Обито видел: ещё минута, может две, и Забуза откроется. Один удар, кунай в сердце, конец. Мечник Кири, контракт Гато, политика, дипломатия — всё закончится одним ударом. Обито достал кунай из подсумка и рванулся вперёд.

Кунай летел в грудь Забузе.

Гром.

Удар пришёл сбоку. Молния — настоящая, живая, раскалённая добела — ударила в мост между Обито и Забузой. Доски взорвались. Обито отбросило взрывной волной на пять метров, он ударился спиной о перила, и перила треснули.

Дым. Пыль. Запах озона и горелого дерева.

Когда Обито встал, рядом с Забузой стоял ещё один человек. Высокий, в плаще, с двумя мечами за спиной. Молнии плясали по лезвиям, как живые.

— Говорил же, что не справишься, — сказал Райга.

Забуза скрипнул зубами, но промолчал. Гордость и реальность столкнулись, и реальность победила.

Обито выпрямился. Вытер кровь с губы тыльной стороной ладони. Правый глаз горел красным, Шаринган вращался. Левый — по-прежнему под повязкой.

Двое против одного. Забуза — мечник A-S ранга. Райга — мечник A-ранга. Оба — из Семёрки Кири. Один с Кубикирибочо, другой — с Кибой, мечами-молниями.

— Курорайга Райга, — сказал Обито. Голос ровный, собранный. Как будто его не только что ударило молнией и не впечатало в перила. — Далековато от Кири. Мизукаге прислала подкрепление?

Райга улыбнулся. Широко, беззаботно.

— Она беспокоится за своих мечников. Материнский инстинкт.

— Трогательно.

Обито стоял один против двоих. Один глаз. Половина арсенала. Чакра после Мангекё до сих пор восстановилась процентов на семьдесят.

Забуза взял меч в левую руку. Райга вытащил оба клинка из-за спины, и молнии заплясали на лезвиях, осветив туман мертвенно-белым.

Бой начался заново.

***

На другом конце моста Мито и Сакура довели Тазуну до берега. Дом был в десяти минутах ходьбы. Они бежали, и Тазуна бежал с ними, задыхаясь, хватаясь за шляпу.

Дом. Дверь открыта. Мито вбежала первой, и внутренности сжались.

На кухне стояли двое. Бандиты. С мечами, с верёвкой. Цунами лежала на полу, руки связаны, глаза широкие от ужаса. Инари стоял в углу, белый, как бумага.

Мито среагировала раньше, чем мозг успел осмыслить. Кунай вылетел из руки и воткнулся в стену между бандитами. Оба шарахнулись. Мито рванулась вперёд — подсечка первому, удар локтем в челюсть, он рухнул. Сакура вбежала следом: кунай к горлу второго, колено в живот. Тот согнулся и упал.

Десять секунд. Два бандита на полу. Цунами цела. Инари цел. Мито развязывала руки Цунами и думала только об одном: мост. Наруто. Обито. Бой, который шёл прямо сейчас, без неё.

— Сакура, — сказала Мито, поднимаясь. — Охраняй дом. Я возвращаюсь.

— Мито, ты не можешь!

— Наруто там один. С Саске. Против шиноби Кири. Обито-сенсей дерётся с Забузой. Им нужна помощь.

Сакура смотрела на неё. Секунду. Две. Потом кивнула.

— Иди. Я справлюсь здесь.

Мито выбежала. По дороге, через дождь, к мосту. Быстрее, чем когда-либо бегала. Ноги несли сами, и в голове стучало одно: Наруто. Наруто. Наруто.

Продолжение следует...

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Мост часть 2

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

На мосту Наруто и Саске продолжали бой с Хаку. И проигрывали.

Хаку была быстрее, сильнее, опытнее. Каждая атака, которую они проводили, натыкалась на контратаку. Каждый финт считывался. Каждое открытое место закрывалось раньше, чем они успевали в него ударить. Без Расенгана, без Чидори, без всего, что делало их опасными в прошлой жизни, они были двумя генинами против чунина высокого уровня. Таланты и память войны не компенсировали разницу в физике.

Наруто получил сенбон в плечо. Выдернул, продолжил. Ещё один — в бедро. Саске перехватил два, летящих в голову, отбил третий кунаем. Но четвёртый чиркнул по щеке, и кровь потекла по подбородку.

— Саске, — прошептал Наруто между атаками. — Обито.

Саске бросил взгляд в сторону тумана. Звуки боя оттуда изменились. Тяжелее, чаще, с лязгом металла и грохотом молний. Обито дрался с двумя мечниками одновременно. Молнии Райги сверкали в тумане, как вспышки фотоаппарата.

И Обито проигрывал. Наруто слышал это по ритму. Удары чаще, уклоны резче, паузы короче. Обито тратил больше, чем восстанавливал. Вопрос времени.

— Я должен помочь ему, — сказал Саске. Голос ровный, но глаза — Наруто видел это даже в тумане — горели. — Справишься?

— Иди.

Саске кивнул. Развернулся к Хаку, финтанул вправо, уклонился от двух сенбонов и рванулся в туман, к тому месту, где гремели молнии и звенела сталь.

Хаку шагнула следом — но Наруто встал на пути.

— Твой бой — со мной, — сказал он.

Хаку остановилась. Маска смотрела на него пустыми глазницами.

— Ты один, — сказала она. — Против меня. Этого мало.

— Посмотрим.

И Хаку начала формировать печати. Быстро, гораздо быстрее, чем Наруто мог повторить. Вода из моря поднялась вокруг моста столбами, замёрзла в воздухе и сложилась в зеркала. Ледяные, гладкие, идеально отполированные. Двадцать одно зеркало, выстроенных куполом. Хьётон: Макьё Хьёшо.

Ледяные зеркала.

Техника, которая в прошлой жизни чуть не убила их обоих.

Саске, уже отбежавший на десять метров, обернулся. Увидел купол. И крикнул:

— ДЕРЖИСЬ, НАРУТО!

Наруто стоял внутри купола из зеркал и смотрел на своё отражение — двадцать одну копию, двадцать одну версию тощего мальчика с забинтованным горлом и хриплым дыханием.

— Ох, как же я ненавижу эту технику, — произнёс он вслух.

Хаку вошла в зеркало. Её отражение появилось в каждом одновременно. Двадцать одна Хаку, двадцать одна маска, двадцать одна рука с сенбонами.

— Разве мы раньше встречались? — спросила Хаку. Голос шёл отовсюду.

— Нет, конечно же нет, — Наруто улыбнулся. Щёки в крови, плечо горело от раны, ноги гудели. Но он улыбался. — Продолжим?

— Тогда это ваш конец.

«Ваш». Не «твой». Наруто моргнул. «Ваш?»

Он обернулся.

Позади него, внутри купола, стояла Мито. Тяжело дыша, мокрая от дождя, с кунаем в руке. Она запрыгнула в последний момент, проскочила между зеркалами за секунду до того, как купол замкнулся.

— Дерьмо, — сказал Наруто.

Зеркала сомкнулись. Мир сузился до двадцати метров в диаметре, ограниченный стеной из льда, гладкого и холодного. Свет проходил через зеркала, преломлялся, множился, и внутри купола было светлее, чем снаружи, но это был мёртвый свет, без тепла, без цвета.

Мито стояла рядом с Наруто и тяжело дышала.

— Что это? — спросила она.

— Ледяные зеркала, — ответил Наруто. Голос ровный, спокойный. Внутри ровного и спокойного было мало. — Техника ледяного элемента. Она перемещается между зеркалами со скоростью, которую мы отследить не можем. И атакует отовсюду одновременно.

Мито посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Первая волна сенбонов пришла через секунду. Со всех сторон разом, как дождь из стали. Наруто схватил Мито за плечо и бросил на землю, накрывая собой. Иглы прошли над ними, воткнулись в доски моста, зазвенели.

Вторая волна. Наруто вскочил, потянул Мито за руку, оба перекатились вправо. Сенбоны ударили в то место, где они только что лежали.

Третья. Наруто отбил две иглы кунаем, третья чиркнула по рёбрам, четвёртая воткнулась в левое предплечье. Боль — яркая, острая. Он выдернул сенбон и отбросил.

— Мито, в центр! Стань маленькой, пригнись!

Мито послушалась. Присела, сжалась в комок. Наруто встал над ней. Кунай в правой руке, левая прижата к телу. Стена из зеркал вокруг, и в каждом — отражение Хаку, и из каждого — сенбоны.

Хаку атаковала методично. Серия из пяти-шести игл, пауза, серия с другого направления. Каждый раз — чуть под другим углом, чуть с другой скоростью. Она проверяла. Искала слабое место. Нащупывала ритм, к которому привыкнут, и ломала его.

Наруто отбивал. Не все — большую часть. Кунай мелькал в руке, и звон металла заполнял купол, как безумная музыкальная шкатулка. Но сенбонов было больше, чем рук. Игла в плечо. В бедро. В спину. Каждая — обжигающая точка боли, маленькая, но суммирующаяся.

Он прикрывал Мито. Стоял над ней и принимал удары, которые предназначались ей. Это было глупо, нерационально, тактически безграмотно. Любой учебник сказал бы: распределяйте урон, двигайтесь оба, используйте партнёра как второй щит.

Наруто плевал на учебники. Он закрывал сестру. Точка.

— Кит! Ты истекаешь кровью!

Он знал. Чувствовал, как тёплое течёт по спине, по рукам, капает с пальцев на доски. Сенбоны торчали из его тела, как иголки из подушечки для шитья. Пять, десять, пятнадцать. Хаку целила не в жизненно важные органы — она была точной, хирургически точной, и каждая игла шла в мышцу, в сухожилие, в нерв. Обездвижить, ослабить, уронить. Живым. Она убивать не хотела.

Но от этого было не легче.

***

Обито, Забуза, Райга.

Мост дрожал от ударов. Доски вылетали из-под ног, перила ломались, тросы лопались с визгом. Три шиноби уровня A-S ранга на одном мосту — это разрушение, упакованное в человеческие тела.

Обито дрался, как зверь в клетке. Камуи спасало от прямых ударов: меч Забузы проходил сквозь него, молнии Райги — тоже. Но Камуи требовало чакры. Каждая активация — кусок резерва, и резерв таял. Обито чувствовал это, как чувствуют, что бензобак пустеет: стрелка ползла к нулю.

Забуза рубил слева. Райга бил молниями справа. Они работали синхронно: один давил силой, другой — скоростью и стихией. Кубикирибочо сносил доски, Киба выжигал воздух. Обито метался между ними, уклонялся, контратаковал, но каждая минута стоила ему дороже предыдущей.

Камуи становилось короче. Полсекунды нематериальности вместо двух. Потом четверть секунды. Потом...

Молния Райги ударила в грудь. Не полностью — Обито успел уйти в Камуи, но вышел слишком рано. Кончик молнии, остаточный разряд, прошёл по рёбрам. Обито вздрогнул, как от удара током, и его нога подкосилась.

Забуза увидел открытое место. Кубикирибочо обрушился сверху.

Обито откатился. Лезвие срезало прядь волос и врезалось в мост. Доски под ним взорвались. Обито вскочил, отпрыгнул на пять метров, встал на колено.

Кровь текла из носа, изо рта, из-под повязки на левом глазу. Тело дрожало. Чакра заканчивалась. Камуи заканчивалось. Всё заканчивалось.

Плохо дело, думал Обито. Вдвоём они сильнее. Камуи работает только на тело, без правого глаза я ограничен. Чакра на исходе. Если продолжать в том же темпе — минута, может две. Потом мои ученики станут сиротами. Четверо двенадцатилетних на мосту, без сенсея, против двух мечников.

Нет. Этого он допустить не мог.

Саске бежал к месту боя. Сквозь туман, по разрушенному мосту, перепрыгивая через дыры в настиле. Молнии Райги сверкали впереди, и каждая вспышка освещала картину, от которой у любого генина подкосились бы ноги: два мечника против одного джонина, и джонин проигрывал.

Саске остановился. Посмотрел на Райгу. На его мечи, на молнии, которые плясали по лезвиям и рвались в небо. На тучи, набухшие электричеством, на гром, который катился от горизонта к горизонту.

Молнии. Много молний. Грома столько, что воздух гудел от статики. Волосы вставали дыбом. Каждая вспышка наверху заряжала атмосферу ещё сильнее, и Райга, похоже, усиливал этот эффект своими техниками. Небо над мостом превратилось в генератор, в котором энергии хватило бы, чтобы испепелить весь мост вместе с теми, кто на нём стоял.

Саске смотрел на это и думал.

Техника, которую он создал в другой жизни. Техника, которая не требовала его собственной чакры, потому что использовала чужую — энергию неба, заряженного грозой. Он направлял молнию из туч в точку удара. Мгновенно, неотвратимо, со скоростью настоящей молнии — одна тридцатая секунды.

В прошлой жизни он использовал эту технику. Здесь...

Здесь его тело было двенадцатилетним. Каналы уже, резерв меньше. Но оно почти не требовало внутренней чакры. Он требовал контроля. Стихийного сродства к молнии. И грозы.

Гроза была. Райга позаботился.

Может получиться. А может — нет. Тело слишком молодое, контроль недостаточный. Молния может ударить мимо. Или ударить по своим. Или разнести весь мост.

Саске взвесил шансы. Обито падал. Забуза и Райга давили. Минута, может две.

Выбора не было.

Саске поднял руку к небу. Закрыл глаза. Сосредоточился.

Чакра молнии в его каналах была знакомой, родной, послушной. Элемент, с которым он родился. Он потянулся вверх, к тучам, к тому океану электричества, который бушевал над головой. Потянулся и позвал.

Тучи ответили.

***

Внутри ледяного купола Наруто стоял и еле держался.

Сенбонов в его теле было больше двадцати. Они торчали из плеч, из спины, из рук, из ног. Кровь пропитала одежду и стекала на доски моста, оставляя тёмные следы. Левая рука повисла, пронзённая тремя иглами в предплечье. Правая ещё держала кунай, но пальцы немели.

Мито стояла позади него. На ней не было ни одного сенбона. Ни одного. Наруто перехватил каждый, который летел в её сторону. Каждый, без исключения.

Она видела это. Видела, как брат стоит перед ней стеной, как его тело дёргается от каждого попадания, как кровь течёт, как ноги подрагивают, но он не отступает. Не падает. Не уходит в сторону.

— Наруто, прекрати! — крикнула она. Голос ломался. — Дай мне встать рядом! Мы можем отбивать вместе!

Он не слушал. Он действовал на автоматизме, на том глубинном рефлексе, который записан в костях и мышцах и который старше, чем слова. Защищать. Прикрывать. Не пропускать.

Он был быстрее неё. Просто быстрее, и всё. Реакция семнадцатилетнего шиноби в двенадцатилетнем теле. Глаза видели траекторию сенбона за мгновение до удара, тело разворачивалось, подставлялось, принимало. Автомат. Машина, которая работала на остатках топлива и отказывалась выключаться.

Хаку атаковала снова. Волна сенбонов — шесть штук, веером. Наруто отбил четыре. Пятый вошёл в правое плечо. Шестой — в рёбра. Он кашлянул, и на губах появилась кровь.

— Наруто! Каналы! Резервуар! Стена — она...

Курама кричал что-то. Что-то про чакру, про стену, про миллиметр. Но Наруто не слышал. Мир сузился до одного: сенбоны и Мито. Отбить. Прикрыть. Не пропустить. Голос Курамы шёл откуда-то издалека, через вату, через туман, через боль.

Ещё волна. Наруто отбил три. Пропустил два. Один в бедро, второй в шею. Близко к артерии, но мимо. Хаку по-прежнему не целила на убийство. Милосердие. Или жестокость в форме милосердия.

Ноги подкосились. Наруто упал на одно колено. Мир покачнулся. Кровь на досках. Сенбоны торчали из его тела, и он был похож на... на кого-то. На мальчика, которого он видел однажды, в другой жизни, на этом же мосту. Мальчика, который закрыл его собой от ледяных игл.

Саске. Тогда — Саске закрывал его.

Теперь — он закрывал Мито.

Колено второе подогнулось. Наруто падал. Медленно, как в кино. Кунай выскользнул из пальцев и зазвенел о доски.

Мито подхватила его. Схватила за плечи, удержала. Он лежал на её руках, лицом вверх, и смотрел на неё сквозь туман в глазах. Рыжие волосы. Голубые глаза. Мамины волосы, папины глаза. Сестра.

На Мито не было ни одной царапины. Ни одной.

Мито смотрела на него сверху. На его лицо в крови, на сенбоны, которые торчали из тела, как иголки из куклы. Губы дрожали. Глаза блестели.

— Зачем? — прошептала она. — Зачем ты...

Наруто не ответил. Глаза закрылись. Тело обмякло.

Хаку вышла из зеркала. Одна, настоящая, не отражение. Стояла в пяти метрах и смотрела на мальчика, утыканного иглами, и на девочку, которая держала его на руках.

— Прости, — сказала Хаку. Голос из-за маски звучал тихо, надломленно. — Я защищала своего драгоценного человека. Как он защищал тебя.

Мито подняла глаза. Слёзы текли по щекам. Злость, страх, отчаяние — всё смешалось в выражении, которое было старше её лет.

— Прости, что так получилось, — продолжила Хаку. — Я не хотела вас убивать.

Она подняла руку. Сенбоны между пальцев. Три иглы, нацеленные в Наруто. В горло. На этот раз — не в мышцу. В артерию.

Замах.

И глаза Наруто открылись.

Красные. Алые. Яркие, как угли в костре. Зрачки — вертикальные, щелевидные, звериные. Глаза, которых у двенадцатилетнего мальчика быть не могло. Глаза, от которых Хаку отшатнулась. Глаза, от которых Мито, державшая его на руках, замерла.

Наруто встал. Медленно, тяжело, но встал. Сенбоны торчали из его тела, кровь текла, левая рука висела. Но он стоял. И его глаза горели красным.

— Стена рухнула, — произнёс Курама. Голос тихий, глубокий. Другой. — Наконец-то, Кит.

Чакра хлынула. Из резервуара, который копился за стеной два месяца. Из Узумаки-наследства, которое было заперто, задушено, засыпано рубцами. Горячая, густая, мощная — она заполнила каналы, как река заполняет высохшее русло. Правая сторона загудела. Левая — загудела. Центральный канал вспыхнул, как провод под напряжением.

Наруто сложил печати.

Ту самую печать. Из свитка, который он открыл в ту ночь, в прошлой жизни, когда Мизуки украл Свиток Запретных Печатей. Технику которую до этой секунды не мог выполнить, потому что не хватало чакры.

Теперь — хватало.

— Таджу Кагэ Буншин но Дзюцу.

Голос был чужим. Низким, хриплым, с вибрацией, которая шла из груди, а не из горла. Голос человека, в котором проснулось что-то древнее.

Мир вокруг взорвался.

Тысяча клонов появилась внутри купола. Не мерцающих, не полупрозрачных, не кривых. Настоящих, плотных, материальных. Теневых клонов — тех, что можно ударить и получить удар в ответ. Тех, которые были фирменной техникой Узумаки Наруто из другого мира.

Они заполнили всё пространство. Стояли плечом к плечу, стиснутые между зеркалами, и каждый смотрел на Хаку красными глазами. Тысяча пар алых глаз в ледяном куполе.

Хаку отступила. Впервые за весь бой — отступила. Маска смотрела на стену из клонов, и Наруто видел, как её руки с сенбонами опустились.

Курама не думал. Он создавал клонов. Создавал, создавал, создавал.

Лис не был сильным стратегом, как Шикаку или Шикамару. Но кое-что придумал.

Зеркала треснули. Под давлением тысячи тел лёд не выдержал. Трещины побежали по поверхности, как паутина, и купол рухнул. Осколки льда разлетелись во все стороны, сверкая в тумане, как алмазная пыль.

Наруто стоял посреди разрушенного купола. Тысяча клонов вокруг. Красные глаза медленно гасли, возвращая голубой. Чакра гудела в каналах, горячая, живая, его.

Впервые за два месяца он чувствовал себя собой.

Мито стояла позади. Смотрела на него. На клонов. На разрушенные зеркала. На мальчика, который минуту назад лежал без сознания, утыканный сенбонами, — и который сейчас стоял в окружении тысячи копий себя, и его глаза только что были красными.

Она ничего не поняла. Но запомнила всё.

Над мостом ударила молния.

Настоящая. Огромная. Ослепительная.

Она упала с неба вертикально, как копьё бога, и ударила точно между Забузой и Райгой. Земля — нет, мост — взорвался. Доски, камни, вода, пар — всё взлетело вверх, и ударная волна прокатилась по мосту от края до края.

Кирин.

Саске стоял на перилах моста, правая рука поднята к небу, и молния уходила из его ладони в тучу, как верёвка, связывающая землю с небом. Его глаза горели красным. Шаринган. Три томоэ.

Забуза и Райга лежали по разным сторонам воронки, которая заняла половину ширины моста.

Обито стоял на коленях и смотрел на воронку, на молнию, на чудо, которое только что произошло.

Туман вокруг начал рассеиваться. Молния разорвала его, и ветер с моря доделывал остальное. Впервые за всю битву солнце пробилось сквозь тучи, и мост осветился.

И все увидели друг друга.

Обито на коленях, в крови, с одним глазом. Саске на перилах, с Шаринганом. Наруто посреди тысячи клонов, с сенбонами в теле. Мито за его спиной, без единой царапины. Хаку без маски, лицо открытое, красивое, молодое, испуганное.

Клоны рассеялись. Все разом — хлопок, облако дыма, и на мосту остался один Наруто. Мокрый, в крови, с сенбонами, которые торчали из тела, как дикобразьи иглы. Он стоял и смотрел в туман, куда ушли враги.

Потом — медленно, тяжело — повернулся к Мито.

— Ты в порядке?

Мито смотрела на него. На брата, который закрыл её собой. Который создал тысячу клонов из ниоткуда. У которого минуту назад были красные глаза.

— Я в порядке, — сказала она. — А ты?..

Наруто улыбнулся. Криво, через силу.

— Я тоже.

И упал.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Домой

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Тишина после боя — особенная. Не мирная, не спокойная. Звенящая. Как струна, которую отпустили, и она ещё дрожит, но звук уже ушёл.

Наруто лежал на досках моста и смотрел в небо. Серое, низкое, с рваными облаками, сквозь которые пробивалось солнце. Туман рассеялся — весь, до последнего клочка. Как будто его никогда не было.

Рядом — голоса. Мито что-то говорила. Сакура отвечала. Обито отдавал команды — хриплым, севшим голосом человека, который только что дрался с двумя мечниками и победил.

Победил.

Наруто закрыл глаза. Тело гудело — каждая мышца, каждый канал. Сенбоны вытащили, раны перевязали. Сакура работала над ним — зелёная чакра, тёплая, знакомая. Не такая сильная, как у той Сакуры, которую он помнил

— Кит. Ты в порядке?

— Устал.

Это не ответ.

Это единственный ответ, который у меня есть.

Курама промолчал. Понял.

Забуза лежал в двадцати метрах от них. Неподвижный. Рядом — Кубикирибочо, воткнутый в доски моста. Меч пережил хозяина. Клинок поблёскивал на солнце — чистый, без единой капли крови. Меч, который впитывал железо из крови врагов, чтобы восстанавливаться. Сейчас он казался просто куском металла. Очень большим, очень тяжёлым, очень мёртвым.

Райга — дальше, у самого края воронки от Кирина. Обгоревший, скрюченный. Молнии, которыми он управлял, в конце повернулись против него. Никто не понял, как. Никто не видел.

Обито видел. Краем глаза, в последнюю секунду перед ударом. Видел, как небо раскололось, как молния — огромная, ослепительная — ударила не туда, куда направлял Райга. Ударила в него самого.

Кто-то помог. Кто-то, кого Обито не заметил. Кто-то с контролем над молнией, достаточным, чтобы перенаправить технику мечника A-ранга.

Кто?

Обито стоял над телом Райги и думал. Перебирал варианты. Саске? Мальчик был рядом, у края моста, с активированным Шаринганом и выражением чистого ужаса на лице. Саске — Учиха, стихия огня по природе. Не молния. Остальные? Смешно. Никто из них не способен на такое. Мито — фуиндзюцу, не стихийное манипулирование. Сакура — медицинское ниндзюцу, никакого боевого потенциала такого уровня. Наруто — вообще месяц назад лежал в коме с разрушенными каналами.

Наруто.

Обито посмотрел на мальчика, который лежал на досках, пока Сакура обрабатывала его раны. Тысяча клонов. Тысяча теневых клонов от генина, который официально едва мог создать три буншина. Это уже невозможно. Но это он видел своими глазами.

АНБУ Конохи? Возможно. Минато мог приставить наблюдателя — Мито была здесь, его дочь. Логично было бы отправить страховку. Но зачем молчать? Почему бы не показаться после боя?

Обито потёр переносицу. Левый глаз под повязкой пульсировал болью. Мангекё выжгло что-то внутри — восстановится, но не скоро. Камуи требовало платы, и плата росла с каждым использованием.

Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.

Хаку сидела на коленях у тела Забузы. Без маски — лицо открытое, молодое, красивое. Слёзы текли по щекам, но она не издавала ни звука. Плакала молча, как человек, который давно разучился плакать вслух. Её руки лежали на груди мёртвого мечника.

Мито стояла рядом. Не знала, что делать. Что говорить. Эта девушка — враг. Была врагом. Пыталась их убить. Ледяные иглы, которые едва не убили Наруто. Зеркала, которые превратили бой в бойню. И теперь она сидит над трупом и плачет, и Мито не чувствует ненависти. Только... пустоту. И что-то похожее на жалость.

Хаку была инструментом. Оружием. Забуза использовал её, как использовал свой меч. И когда меч сломался — оружие стало бесполезным. Мито понимала это. Понимала, что чувствует девушка перед ней. Пустоту человека, который потерял смысл.

— Ты пойдёшь с нами, — сказал Обито. Голос ровный, без злости. Профессиональный. — В Коноху. Как пленная. Там решат, что с тобой делать.

Хаку подняла глаза. Посмотрела на него — пусто, безразлично. Карие глаза, которые казались чёрными от расширенных зрачков.

— Мне всё равно, — сказала она. — Забуза-сама мёртв. Мне больше нечего защищать.

Обито кивнул. Связал ей руки — мягко, без грубости. Специальный шнур, блокирующий чакру. Она не сопротивлялась.

Даже не пыталась.

***Три дня.

Три дня ушло на то, чтобы достроить мост.

Команда семь помогала в качестве рабочих. Таскали доски, держали тросы, забивали гвозди. Наруто работал правой рукой — левая всё ещё слушалась плохо после сенбонов, которые повредили нервы. Но работал.

Физический труд помогал. Помогал не думать. Не вспоминать ледяные иглы, летящие в шею. Не вспоминать момент, когда стена рухнула и чакра хлынула — слишком много, слишком быстро, на грани того, что тело могло выдержать.

Тазуна командовал. Орал, ругался, размахивал руками. И улыбался — широко, пьяно, счастливо. Мост строился. Гато мёртв — его нашли в особняке, зарезанного собственными наёмниками, когда стало ясно, что защиты больше нет. Без Забузы и Райги, без армии головорезов, бизнесмен оказался просто маленьким толстым человеком с кучей денег и никакой силой.

Деньги не спасли.

Страна Волн просыпалась. Медленно, неуверенно, как человек после долгой болезни. Рыбаки выходили в море. Торговцы открывали лавки. Дети играли на улицах — не прячась, не оглядываясь.

Инари помогал. Маленький, серьёзный, с глазами, в которых что-то изменилось. Он больше не говорил «вы такие же, как все». Он вообще мало говорил. Просто работал рядом — подавал инструменты, носил воду, бегал с поручениями. И иногда — иногда — улыбался.

На второй день он подошёл к Наруто. Встал рядом, пока тот отдыхал у недостроенной секции моста.

— Ты правда прыгнул на того человека с мечом, — сказал Инари. Не вопрос. Утверждение.

— Да.

— Почему?

Наруто посмотрел на мальчика. Вспомнил другого Инари, из другой жизни. Тот тоже спрашивал. И тот Наруто ответил что-то громкое, героическое, про защиту драгоценных людей.

Этот Наруто был старше. На целую жизнь старше.

— Потому что мог, — сказал он. — Потому что кто-то должен был.

Инари молчал. Думал.

— Кайза-сан тоже так говорил, — сказал он тихо. — Что кто-то должен. Что если не он — то кто.

— Кайза-сан был храбрым человеком.

— Кайза-сан умер.

— Да. Но он умер, защищая. Не сдаваясь. Не прячась. Это важно.

Инари снова молчал. Потом кивнул. Медленно, как будто принимая решение.

— Я тоже буду защищать, — сказал он. — Когда вырасту. Буду как Кайза-сан. Как ты.

Наруто положил руку ему на плечо. Ничего не сказал. Слова были не нужны.

***

Вечером третьего дня мост был закончен.

Они стояли на берегу — команда семь, Тазуна, Цунами, Инари. Жители деревни собрались позади — десятки людей, которые три дня назад прятались по домам. Сейчас они смотрели на мост. На длинную, прямую дорогу через воду, которая соединяла их остров с материком. Солнце садилось, и мост казался золотым — деревянные доски, каменные опоры, всё залито тёплым светом.

— Нужно имя, — сказал Тазуна. Голос хриплый, торжественный. — Мост должен иметь имя. Это не просто дорога. Это символ. Символ того, что мы выжили. Что мы свободны.

Тишина. Люди переглядывались.

— Мост Надежды? — предложил кто-то из толпы.

— Мост Свободы? — другой голос.

— Мост Тазуны? — женщина, похожая на рыбачку.

Тазуна покачал головой. Посмотрел на Наруто — на мальчика, который стоял чуть в стороне от своей команды c тёмными кругами под глазами. На мальчика, который прыгнул на мечника, чтобы спасти сенсея. Который закрыл сестру от ледяных игл. Который создал тысячу клонов и разнёс ледяной купол.

— Мост Наруто, — сказал Тазуна. — Великий Мост Наруто.

Наруто моргнул. Посмотрел на старика. Потом — на мост. Потом — снова на старика. Рядом Мито тихо охнула. Сакура захлопала в ладоши. Даже Саске — Саске! — слегка приподнял бровь. Опять?

— Я... — начал Наруто.

— Не спорь, — Тазуна поднял руку. Широкую, мозолистую, руку строителя. — Ты спас мою страну. Ты и твоя команда. Но ты — ты первым прыгнул. Когда все остальные стояли. Когда даже я, старый дурак, думал, что всё кончено. Это заслуживает имени.

Наруто промолчал. Что тут скажешь?

В прошлой жизни мост тоже назвали его именем. Другой мост, другой мир, другой он. Та же ирония. Вселенная была последовательна хотя бы в этом.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Это честь. Большая честь.

Тазуна кивнул. Повернулся к толпе.

— Великий Мост Наруто! — объявил он громко, и голос его разнёсся над водой. — Запомните это имя! Мост, который соединяет нас с миром! Мост, который построен на крови и слезах, но стоит — и будет стоять!

Толпа зашумела. Кто-то захлопал. Кто-то закричал. Люди обнимались, плакали, смеялись. Инари смотрел на Наруто — и на его лице, впервые за всё время, была улыбка. Настоящая, детская, живая.

Цунами подошла к Наруто. Обняла его — быстро, крепко.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё. За моего отца. За моего сына. За всех нас.

Наруто неловко похлопал её по спине. Он не привык к благодарности. Не в этой жизни.

Обратный путь занял два дня. Медленнее, чем туда — все устали, все ранены, всем нужен отдых. Хаку шла между ними, со связанными руками, молча. Не пыталась бежать. Не пыталась говорить. Просто — шла. Механически, как марионетка.

На первом привале Мито подсела к Наруто. Он сидел у костра, смотрел на огонь. Левая рука лежала на колене — он машинально сгибал и разгибал пальцы, разрабатывая повреждённые нервы. Боль была тупой, привычной. Он почти не замечал.

— Наруто.

Он повернулся. Мито сидела рядом — близко, но не слишком. Её рыжие волосы казались тёмными в свете костра.

— Те клоны, — сказала она. Голос тихий, осторожный. — На мосту. Тысяча клонов. Как ты это сделал?

Наруто молчал. Смотрел на неё. Думал. Выбирал слова.

— Не знаю, — сказал он наконец.

— Не знаешь?

— Правда не знаю. Я... — он подбирал слова, взвешивал каждое. — Я был на грани. Хаку атаковала, ты была за моей спиной, я падал. И потом — просто сделал. Не думал. Не планировал. Оно само... случилось.

Мито смотрела на него. Пыталась понять — врёт или нет. Её глаза — синие, как у отца — были серьёзными, внимательными.

— Это был Каге Буншин, — сказала она. — Теневые клоны. Запрещённая техника. Её нет в академической программе. Её нет в открытом доступе. Откуда ты её знаешь?

— Не знаю.

— Наруто...

— Мито. — Он посмотрел ей в глаза. Прямо, открыто. — Я не знаю. Может, видел где-то. В библиотеке клана. В свитках отца. Может, прочитал и забыл, а подсознание вытащило в момент, когда было нужно. Я не могу объяснить то, чего сам не понимаю.

Она молчала. Долго. Костёр трещал, искры взлетали в ночное небо.

— Ладно, — сказала наконец. — Ладно. Я не буду давить.

Встала. Пошла к своему месту у костра. Но на полпути остановилась. Обернулась.

— И ещё. Твои глаза.

Наруто замер. Не снаружи — внутри. Лицо осталось спокойным, но сердце пропустило удар.

— Когда ты встал — после сенбонов, после всего — твои глаза были красными. Яркими. Как... — она не закончила. Не нужно было. Они оба знали, как что.

— Не знаю, — повторил Наруто. Он не горел желанием объяснять, что Курама взял контроль над его телом, чтобы они с Мито оба выжили.

Мито кивнула. Медленно, недоверчиво. Но спорить не стала.

— Спокойной ночи, Наруто.

— Спокойной ночи, Мито.

Она ушла. Наруто смотрел ей вслед, пока темнота не поглотила её фигуру.

— Кит. Она не поверила .

— Знаю.

— Она будет копать.

— Пусть копает. Я сам не знаю, что произошло. Ты сам говорил — резервуар Узумаки огромный. Теперь он мой. Полностью. И каналы не выдержали бы такой нагрузки неделю назад.

— Ты восстановил их достаточно, чтобы пропустить поток. Едва-едва, на грани разрыва — но пропустить.

— Значит, тренировки работают.

— Работают. Но, Наруто... не рассчитывай на это снова. Ты чуть не умер. Буквально. Если бы клоны потребовали ещё секунду — твои каналы бы сгорели. Полностью. Необратимо.

— Знаю. Я чувствовал.

Молчание. Костёр трещал. Где-то в лесу кричала ночная птица — протяжно, тоскливо.

— Курама.

— М?

— Спасибо.

Курама промолчал. Но Наруто чувствовал — где-то внутри, глубоко — что-то тёплое. Не слова. Просто — присутствие. Друг, который рядом. Друг, который не бросит.

На втором привале Обито отозвал Наруто в сторону. Подальше от костра, от остальных. Лес вокруг был тёмным, тихим.

— Сядь, — сказал Обито. Сам сел на поваленное дерево, поросшее мхом. Повязка на левом глазу сползла — он поправил её машинально. Наруто сел рядом. Ждал.

— Клоны, — сказал Обито. — Каге Буншин. Запрещённая техника. Ты выполнил её без подготовки, без обучения, в состоянии, когда обычный генин потерял бы сознание от болевого шока. Объясни.

— Не могу, сенсей.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу. — Наруто посмотрел на него. — Я не знаю, как это произошло. Я падал, Мито была в опасности, и... сделал. Не думал. Не планировал. Просто — руки сложили печати, чакра пошла, клоны появились.

Обито смотрел на него. Шаринган не активирован — правый глаз обычный, тёмный, человеческий. Но взгляд — тяжёлый. Оценивающий. Взгляд ветерана, который видел слишком много, чтобы верить в совпадения.

— Ты знаешь, — сказал Обито медленно, — что Каге Буншин требует огромного резерва чакры? Что большинство джонинов могут создать максимум десять-двадцать клонов? Что даже я, с моим резервом, создаю максимум пятьдесят? Ты создал тысячу.

— Я Узумаки, — сказал Наруто. Просто, как факт. — Большие резервы — наследственное.

— Твои каналы были разрушены месяц назад. Полностью. Медики говорили, что ты никогда не станешь шиноби.

— Были. Теперь — нет. Не полностью. Они восстанавливаются.

— Каналы не восстанавливаются. Это базовые знания медицинского ниндзюцу.

— Значит, я исключение.

Обито молчал. Смотрел. Наруто чувствовал его взгляд — как физическое давление, как прикосновение.

— Ты интересный мальчик, Наруто, — сказал Обито наконец. — Очень интересный. Месяц назад — калека без чакры. Сегодня — тысяча теневых клонов против мечника Тумана. Это не прогресс. Это невозможно.

— И тем не менее.

— И тем не менее. — Обито улыбнулся. Впервые за весь разговор — улыбнулся, и его лицо стало моложе, живее. Шрамы разгладились, морщины исчезли. — Я буду наблюдать за тобой. Внимательно.

— Это угроза, сенсей?

— Это обещание. — Обито встал. Похлопал Наруто по плечу — тяжело, по-отечески. — Ты удивил меня на мосту. Не многим это удаётся. Я хочу посмотреть, чем ещё ты способен удивить.

Он ушёл обратно к костру. Наруто остался сидеть на поваленном дереве, в темноте, в тишине.

— Все решили за мной понаблюдать.

— Ты просто звезда.

Наруто улыбнулся. Встал. Пошёл обратно к костру, к команде, к теплу.

***

Ворота Конохи появились на горизонте к полудню следующего дня. Высокие, деревянные, с иероглифом «огонь» на створках. Стража на вышках, флаги на ветру, знакомый запах листвы и дыма.

Наруто смотрел на ворота — и чувствовал, как что-то внутри отпускает. Напряжение, которое держало с первого дня миссии. Готовность к бою, которая стала второй кожей.

Дом. Они дома.

Команда прошла через ворота. Охрана кивнула, пропустила. Хаку шла между ними — молчаливая тень.

— Я доложу Хокаге, — сказал Обито. — Вы — по домам. Отдыхать. Завтра — свободный день. Послезавтра — сбор на поле семь.

Они разошлись. Сакура — к своему дому. Саске — к району Учиха. Мито и Наруто — вместе, по знакомым улицам.

Кушина встретила их у двери. Рыжая, яркая, с глазами, полными слёз.

— Мои дети, — сказала она. И обняла их обоих.

Наруто стоял в маминых руках и думал: мы дома. Мы живы.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Вторая попытка

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Башня Хокаге. Поздний вечер.

Кабинет Минато был просторным, тёплым, наполненным запахом старого дерева и чернил. На столе горела единственная лампа — медная, с зелёным абажуром, — и круг света падал на стопку отчётов, в которой сверху лежал последний — по миссии в Стране Волн.

Обито стоял перед столом. Повязка на левом глазу. Плащ джонина, пыльный после дороги. Лицо — серое, с тенью щетины, которой не было утром. Он отчитывался уже сорок минут.

— Забуза Момочи. Один из Семи Мечников Кири. Действующий шиноби на официальной миссии. Подкрепление — Куросуки Райга, тоже из Семёрки. Подтверждено: контракт оплачен Гато, одобрен Мизукаге. Не наёмники-одиночки. Государственная операция.

Минато сидел, откинувшись в кресле. Слушал молча. Только пальцы — Обито это заметил, потому что знал, на что смотреть, — постукивали по подлокотнику. Чуть, ровно, ритмично. Минато никогда не показывал тревогу, но руки выдавали его всегда.

Справа от стола, в кресле для гостей, сидел Орочимару.

Длинное лицо, длинные волосы, длинные пальцы. Поза — расслабленная, как у человека, который пришёл послушать лёгкий разговор за чаем. Глаза — жёлтые, внимательные, без единого блика лишнего. Советник Хокаге. Друг Минато. Опора.

Обито никогда не любил Орочимару. Это было иррационально, бездоказательно — но не любил. Что-то в его манере держать руки. Что-то в том, как он умел улыбаться губами, не задействуя глаза.

Сейчас Орочимару не улыбался. Просто слушал.

— У Забузы был спутник, — продолжил Обито. — Молодая шиноби, вероятно токубетсу джонин или элитный чунин Кири. Хьётон-пользователь. Ледяные зеркала — техника на стихийном уровне, требует двух элементов. Захвачена в плен. Доставлена сюда.

— Состояние? — спросил Минато.

— Физически — целая. Психологически — разбита. Она потеряла того, ради кого жила. Сейчас она инструмент без хозяина.

Минато кивнул. Сделал пометку в блокноте.

— Дальше.

Обито дошёл до боя на мосту. Описал бой Забузы и Райги против себя — без украшений, без преуменьшения. Минато слушал, и пальцы постукивали быстрее.

— Я попал. Молния Райги прошла по рёбрам, я ушёл в Камуи слишком поздно. Мангекё на тот момент уже выжгло мне левый глаз. Я был на грани. Они давили вдвоём, я отступал. Минута, может две — и я бы не встал.

— И что произошло?

Обито замолчал. Подбирал слова.

— Гроза, — сказал наконец. — Не моя. И не Райги.

— То есть?

— Молния. Огромная. Упала с неба, прошла между Забузой и Райгой. Воронка в полмоста. Они оба — на земле. Райга — мёртв, обугленный. Забуза — мертв, но тело цело. Молния шла сверху, сенсей. С туч. Не направленная Райгой — он лежал в этот момент. Чужая молния. Ками знает, чья.

Минато перестал постукивать.

— Чужая молния.

— Да.

— На мосту, который ты охранял с командой генинов.

— Да.

— И ты не видел, кто.

— Сенсей, — Обито посмотрел ему в глаза. — Если бы я видел, я бы уже сказал. Я не видел. Я был на коленях, в крови, без левого глаза, с правым — еле фокусирующимся. Молния пришла сверху. Вертикально. С точностью, которую я не объясню. Если бы не она — меня бы здесь не было. Кто-то нам помог. Я не знаю кто.

Тишина.

Орочимару чуть наклонил голову. Жёлтые глаза скользнули по Обито — оценивающе, как по витрине лавки. Минато сидел и смотрел на стопку отчётов. Думал.

Потом — вздохнул. Долгий, тяжёлый вздох человека, у которого только что прибавилось проблем, а решений — нет.

— Чёрт возьми.

— Простите, сенсей.

— Не за что извиняться. Ты выжил. Команда выжила. Миссия выполнена. Это уже больше, чем я смел рассчитывать после того, как услышал «Забуза».

Минато потёр переносицу. Знакомый жест, наследственный — Наруто делал его в больничной палате.

— Дальше. Что с генинами?

И тут Обито остановился.

Полсекунды. Минато заметил — Обито это понял по тому, как пальцы сенсея снова легли на подлокотник.

— Сакура — без серьёзных травм. Контроль чакры на уровне, который меня удивил. У неё талант к точному применению — если правильно вести, через лет пять она будет ирьёнином уровня Цунаде-самы. Я готов поставить на это.

— Записал. Дальше.

— Мито. Без серьёзных травм. Действовала собранно, защитила Тазуну, добралась до моста вовремя, чтобы помочь брату. Контроль над фуиндзюцу растёт.

— Дальше.

— Саске.

Обито замолчал ещё на полсекунды. Орочимару — Обито это видел боковым зрением — чуть напрягся. На жёлтых глазах появился блеск.

— Что Саске? — спросил Минато ровно.

— С Саске сложно...

Тишина в кабинете стала плотной. Как туман над мостом — давящей, непрозрачной.

— Почему сложно? — сказал Минато. Тоже ровно. Слишком ровно.

— У него идеальный контроль чакры, как у Сакуры, при этом количество этой чакры в разы больше. Дополнительно к этому, у меня есть подозрение, что он что-то скрывает.

— Что скрывает?

— Я не знаю, сенсей.

Минато закрыл глаза. Посидел так несколько секунд. Открыл.

— Дальше.

— Наруто.

Здесь Обито остановился по-настоящему. Посмотрел на сенсея. Посмотрел на Орочимару. Взвесил, как говорить. Решил — прямо. Сенсей не любил, когда подбирали слова.

— Тысяча клонов.

Минато моргнул.

— Прости?

— Тысяча. Теневых. Каге Буншин но Дзюцу. Запрещённая техника из Свитка Печатей. Внутри ледяного купола Хаку. Наруто стоял, выкладывался против её сенбонов, защищал Мито собой — принял на себя около двадцати игл. Падал. Потом — встал. В отчете Мито написала, что у него были красные глаза, не Шаринган, без узора, просто алые, со звериным зрачком. И тысяча клонов. Купол изнутри взорвался под их давлением.

Тишина.

Минато сидел и смотрел на Обито так, как смотрят на человека, который только что сообщил, что солнце взойдёт сегодня с запада.

— Тысяча? — переспросил он. Тихо. Без интонации.

— Тысяча.

— Обито.

— Сенсей.

— Тысяча клонов. Каге Буншин. Это техника, которая требует... — Минато подбирал. — Я создаю тридцать в лучший день. На пределе. Кушина с ее огромными резервами в теории сможет, но я никогда не видел такого количества в жизни.

— Я тоже не видел, сенсей. До этой недели.

— Ты ничего не напутал?

— Нет.

Орочимару, до этого молчавший, чуть подался вперёд. Совсем чуть-чуть, на пару градусов — как змея, которая услышала движение в траве.

В голове у Орочимару — за длинным лицом, за жёлтыми спокойными глазами — крутились шестерёнки. Быстро, точно, методично. Он считал.

«Тысяча Каге Буншин. Каждый клон — равная доля чакры пользователя. Минимальный порог стабильности — два процента полного резерва на клона. Тысяча клонов означает резерв в пятьдесят раз больше нормального джонинского. Это не уровень шиноби. Это уровень джинчурики.

Узумаки-резерв. Расширенный. Невозможно расширенный.

В двенадцатилетнем мальчике с разрушенными чакра-каналами. Который месяц назад лежал в коме.

Это невозможно».

Внешне Орочимару моргнул. Раз, спокойно.

— Минато-кун, — сказал он. Голос мягкий, певучий, без капли напряжения. — Возможно, отчёт стоит проверить. Утомлённый джонин с одним глазом мог преувеличить число. Ночь, туман, ледяной купол — условия, в которых счёт ведётся плохо.

— Я считал клонов, — сказал Обито. Ровно.

Орочимару улыбнулся. Тонко, понимающе.

— Конечно. Прости, Обито-кун.

«Это невозможно. И именно поэтому — правда».

Минато потёр переносицу. Долго. Потом — посмотрел на Обито. На повязку. На осунувшееся лицо. На пыль на плаще.

— Ты на ногах четвёртые сутки. Иди спать.

— Сенсей...

— Иди. Спать. Завтра — продолжим. Команду тоже распущу на отдых. Через неделю — на тренировки. Раньше нельзя, ты сам знаешь.

— Хаку?

— Под стражу. В блок Т-два, изолированный. Допросы — после моего личного разговора с ней. Не раньше. Пусть Ибики оформит охрану.

— Есть.

Обито поклонился. Развернулся. У двери — остановился.

— Сенсей.

— М?

— Тот, кто прислал молнию. Он мог нас всех убить. Не убил. Это не враг. Может — не союзник, но не враг.

— Я учту.

Обито кивнул. Вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

В кабинете остались трое. Минато за столом. Орочимару в кресле. Хаку в углу, со связанными руками, на полу, неподвижная как мебель.

И четвёртый — за плечом Минато, у стены, в маске. Ласка. АНБУ-охрана Хокаге на этой смене. Стояла так тихо, что Орочимару почти забыл о её существовании. Почти.

— Орочимару, — сказал Минато.

— Да, Минато-кун.

— Что думаешь?

Орочимару помолчал. Сложил пальцы домиком — длинные, гибкие, белые.

— Я думаю, что у тебя необычные дети, Минато-кун. Очень необычные.

— Это я уже понял.

— Я думаю, что Мито давно показывала, что она талант клана. Никто не удивлён. Я думаю, что Саске — Учиха, а Учиха — гении. Я думаю, что Сакура — приятный сюрприз, но не сенсация.

— А Наруто?

Орочимару чуть наклонил голову.

— Наруто — не знаю. Месяц назад он был калекой. Сейчас — выполняет техники из Свитка Печатей. Слабо верится. Мне нужно увидеть его лично, прежде чем сказать больше.

— Лично — нет. Не в ближайшее время. Я не хочу, чтобы кто-то с ним работал отдельно. Пусть восстанавливается. С Обито, с командой, в обычном режиме.

— Конечно, Минато-кун. Конечно.

Орочимару встал. Поклонился — низко, церемонно, как полагается советнику.

— С твоего позволения. Я тоже устал.

— Иди.

Орочимару вышел. Дверь снова щёлкнула.

Минато сидел один. Перед ним — отчёт. Рядом — связанная Хаку, которая за весь разговор не подняла головы. И за плечом — Ласка, которая не шевелилась.

— Ласка.

— Хокаге-сама.

— Сопроводи пленную в Т-два. Передай Ибики протокол.

— Есть.

Ласка отделилась от стены. Подошла к Хаку, помогла ей встать — мягко, без грубости. Ослабленная, без чакры, девушка пошла без сопротивления.

У двери Ласка остановилась. На полсекунды.

— Хокаге-сама.

— М?

— Будут ещё распоряжения?

— Нет.

— Есть.

Они вышли. Дверь закрылась.

Минато сидел один. Долго. Потом — встал, подошёл к окну. За стеклом — Коноха. Огни, крыши, башни. Где-то там — его дочь, которая сегодня вечером впервые видела брата с красными глазами. Где-то там — его сын, с пустым резервуаром Узумаки внутри, который оказался не пустым.

Минато стоял у окна и впервые за долгое время чувствовал то, чего Хокаге чувствовать не положено.

Растерянность.

***

Ласка вела Хаку по коридорам Башни. Молча, ровным шагом. Хаку шла рядом, тоже молча.

В голове Ласки — за маской, за длинными чёрными волосами, за дисциплиной, выверенной годами — работала отдельная машина. Тихая, точная, привычная. Она не записывала на бумаге — она записывала так, что бумага была не нужна.

«Тысяча клонов. У Намикадзе Наруто. У мальчика, которого месяц назад привезли в больницу с разрушенными каналами. У мальчика, у которого я наблюдала тренировки на поле семь четыре недели подряд. Который ночами шёл по поверхности воды и отрабатывал ката, которые двенадцатилетним не показывают.

Ласка довела Хаку до двери Т-два. Передала охране. Расписалась. Вышла.

И пошла на пост к Хокаге. Дежурство — ещё четыре часа. Она отстоит их так же, как стояла предыдущие — неподвижная, безупречная, невидимая.

И будет думать.

***

Утро. Тренировочное поле номер семь.

Туман над травой ещё не рассеялся. Солнце вставало низко, рыжее, пробиваясь между стволами. Капли росы на листьях, дыхание паром, тишина — настоящая утренняя тишина, в которой даже птицы пели вполголоса.

Наруто сидел на той же поляне, на которой жил мальчик до него. На которой мальчик ломал каналы.

Сидел в позе для медитации. Ноги скрещены, руки на коленях, спина прямая. Глаза закрыты. Дыхание — медленное, глубокое, ровное.

И слушал себя.

Внутри было — ново. Не «лужица в детском бассейне». Внутри гудело.

Чакра. Его. Узумаки-резервуар, который копился двенадцать лет за стеной, который копился ещё неделю в трещине, и который рухнул на мосту в момент, когда было нужнее всего. Теперь стены не было. Теперь был резервуар, и он был его.

Каналы — рабочие. Все. Левая рука — последняя — открылась после прорыва. Не идеально: кое-где ещё рубцы, кое-где сужения, кое-где места, где поток шёл с трением. Но открыта. Чакра проходила везде, куда направлял.

Это было — невероятно.

Наруто открыл глаза. Поляна была всё той же. Деревья — всё те же. Утро — всё то же. Но что-то изменилось, и это что-то было внутри него.

Он поднял правую руку. Пошевелил пальцами. Прогнал каплю чакры от плеча до кончиков. Прошла. Без боли, без скрипа, без сопротивления. Как у нормального человека.

Левая. Та же история. Чуть медленнее, но прошла.

— Я считаю, мы можем начать осторожно. Узумаки-резервуар твой, но управлять им как в семнадцать ты не сможешь. Тело двенадцатилетнее, контроль детский. Резерв взрослый. Дисбаланс. Большая чакра в маленьком сосуде — это всегда риск.

— Поэтому будем тренировать контроль, а не объём.

— Именно. Объём у нас уже есть. Контроль — за месяцы.

— Времени не так много.

— Времени никогда не много, Кит. Это закон вселенной.

Наруто хмыкнул. Подтянул колени к груди, обхватил руками. Посмотрел на восход. Солнце выбралось из-за деревьев, и поляна налилась золотым.

— Курама.

— М?

— Чунин-экзамены через два месяца.

— Помню.

— В нашем мире там был Орочимару. Метил в Саске. Напал во Втором этапе, в Лесу Смерти. Поставил ему поцелуй в шею.

— Помню этот ужас, Кит. Я с тобой был, забыл? Я слышал каждый твой ор, когда ты узнавал, что Саске сбежал.

— Не напоминай.

— Напоминаю. Так — что?

— А то, что в этом мире Орочимару — советник Хокаге. Не нукенин. Не сбежавший преступник. Сидит в Башне, пьёт чай, обсуждает дипломатию с папой. Метку он не поставит никому, потому что — зачем? Он сейчас изнутри.

— И?

— И поэтому экзамены будут другими. Не та расстановка. Не те цели. Возможно, не то нападение. Возможно — другое.

— Может, никакого.

— Не верю. Орочимару — это Орочимару, хоть в плаще советника, хоть в плаще нукенина. Он всё равно ищет. Что-то ищет всегда. Просто здесь — тише.

— И ты думаешь, на экзаменах он сделает шаг?

— Думаю. Чунин-экзамены — это сцена, на которой можно посмотреть всех молодых талантов сразу. В этом мире мы — Мито и Саске — очень видные. Наблюдать удобнее, чем по одному в Академии. И если у него аппетит остался прежним...

— Тогда он будет смотреть.

— Возможно. Плюс — Волна. Волна снесла столько, сколько я и не рассчитывал. Я думал, мост — мост, и мост. А вышел доклад, в котором фигурирует тысяча клонов и красные глаза. Папа уже не верит, что я тот же мальчик. Орочимару — я уверен — насчитал в голове мои резервы и понял, что что-то не сходится. Мито — Мито видела всё. Черт.

— Мир сдвинулся.

— Мир сдвинулся. И я не знаю, в какую сторону его понесёт дальше. Чунин-экзамены могут быть чем угодно.

— Тогда надо быть готовыми ко всему.

Наруто помолчал. Утро было тёплым, спокойным. Он сидел на той же траве, на которой два месяца назад его подобрал АНБУ без сознания. И впервые с того дня — впервые за всё время в этом теле — он чувствовал, что тело его слушается.

— Курама.

— М?

— Хочу попробовать.

— Что?

— Расенган.

Тишина.

— Маленький. Подержать секунду. Только посмотреть, выйдет ли.

Тишина.

— Маленький Расенган. Очень маленький. Один.

— ...Ты понимаешь, что я тебе ничего запретить не могу.

— Понимаю.

— И ты всё равно спрашиваешь?

— Из вежливости.

— Я тебя ненавижу.

— Значит, можно?

— Делай. И если что-то пойдёт не так — отпускай сразу. Без «ещё чуть-чуть».

— Договорились.

Наруто встал. Поляна была пуста. Деревья — далеко. Если что-то пойдёт не так — никого не задену.

Он вытянул правую руку перед собой. Ладонь раскрыта. Пальцы — расслаблены.

Закрыл глаза. Сосредоточился.

Расенган. Техника, которую папа создавал три года. Которую он сам — он, тот, прежний — освоил за неделю. Сжатие чакры в сферу. Вращение в трёх направлениях одновременно. Удержание формы без оболочки.

Простая техника. Невозможная техника. Зависит от того, кому объясняешь.

Он направил чакру в ладонь.

Сжатие. Вращение. Концентрация.

В первое мгновение он испугался — что не получится, что забыл, что тело-то не его, что мышечная память пишется в мышцах, а мышцы здесь чужие. Двенадцатилетние, тонкие, без шрамов от Расенсюрикена.

Но руки помнили.

Тело — оболочка. Память — глубже.

Чакра в ладони закружилась. Сначала медленно, потом быстрее. Сжалась. Уплотнилась. Стала видимой.

И вспыхнула.

Голубой шар. Маленький, размером с кулак, идеально круглый, идеально вращающийся. Свет от него падал на траву под рукой, и трава засветилась голубым, как будто на неё плеснули водой с северным сиянием.

Расенган.

Наруто стоял и смотрел на свою ладонь. На сферу, которую держал. На голубое сияние, которое было его. Полностью его. Без Курамы, без чужой чакры, без помощи. Своя.

Усмехнулся. Тихо, недоверчиво. Потом — рассмеялся. Громче, в голос, как давно уже не смеялся.

— Курама.

— Вижу

— Я снова в деле.

— Вижу.

— Я снова я.

— Ты был всегда. Просто инструменты вернулись.

Наруто рассмеялся снова. Шар в ладони продолжал крутиться — устойчивый, послушный, его.

Он чуть напряг пальцы. Шар сжался — стал меньше, плотнее, ярче. Расслабил — шар вырос. Контроль был не идеальный, но был. Это можно было довести до прежнего. За месяцы — точно. Может, быстрее.

Он повернул ладонь — и Расенган погас. Просто рассеялся, без хлопка, без дыма. Чакра вернулась в каналы. Ладонь пощипывало приятно — как после хорошей растяжки.

Наруто стоял посреди поляны и улыбался идиотской, широкой улыбкой. Той самой, которую он не позволял себе с того момента, как открыл глаза в больничной палате. Улыбкой настоящего Узумаки Наруто, а не маски, которую он носил два месяца.

И — увлёкшись, — он не заметил.

Не заметил, что в листве дуба на восточном краю поляны кто-то сидел.

Курама — увлёкшись радостью своего Кита, тоже впервые за долгое время — не заметил.

Они оба, два самых внимательных и опытных существа на этой поляне, забыли про осторожность ровно на ту минуту, которой хватило, чтобы их увидели.

***

Мито сидела на ветке и не дышала.

Она пришла на поле семь не специально. Не следить. Просто — хотелось рано встать, размяться, побегать. После Волны она плохо спала, и движение помогало больше, чем кровать.

Поле семь было ближайшим к дому. Она вышла на тропу и собиралась пробежать круг — и тогда увидела фигуру в центре поляны. Сидящую, в позе для медитации.

Наруто.

Мито остановилась. Хотела окликнуть. Не окликнула, хотела, но…Эти клоны ее мучали. И она — на ходу, инстинктивно, как учили на первом курсе Академии — скрылась в кронах.

Она не собиралась оставаться надолго. Минут пять, не больше.

И увидела всё.

Видела, как он сидит — с лицом человека, который вернулся домой после долгой дороги. Видела, как он встал. Видела, как поднял правую руку.

И видела сферу.

Голубую, идеальную, вращающуюся. Размером с кулак. Свет от неё лежал на траве под его ладонью.

Мито узнала технику.

Расенган.

Папина техника. Папина-личная-фирменная техника, которую папа создавал три года. Техника А-ранга. Техника, которой не учат генинов. Техника, которой нет в свободном доступе. Техника, которую папа — как Мито однажды слышала случайно — научил только двух человек в жизни: Джирайю-сэннина и Какаши Хатаке.

Наруто стоял посреди поляны и держал Расенган в правой руке. И смеялся. Тихо, потом громче. Смеялся тем смехом, которой Мито не слышала от него ни разу в жизни.

Смеялся, как будто впервые за долгое время был счастлив.

Мито сидела на ветке и не дышала. Сердце колотилось так, что она боялась — он услышит. Не услышал.

Потом он закрыл руку, и Расенган погас. Мальчик постоял ещё минуту, посмотрел в небо, потом пошёл к северной тропе. К дому. Спокойно, ровным шагом, как ни в чём не бывало.

Мито досчитала до ста. Потом ещё до ста. Потом — слезла с ветки.

Стояла на земле. Колени были как ватные.

Тысяча клонов на мосту. Красные глаза. Каге Буншин из Свитка Печатей. Расенган папиной техники.

Брат, которого она всю жизнь считала бездарным. Брат, для которого мама перестала готовить тренировки, потому что было «больно смотреть». Брат, который стабильно три раза в полгода попадал в больницу, потому что не мог удержать чакру в каналах.

Этот брат стоял посреди поля семь утром, держал в ладони папин Расенган и улыбался впервые в своей жизни.

Мито пошла домой. Медленно. По тропе через лес, мимо тренировочных столбов, мимо ручья.

В голове — пусто и звенело.

«Кто ты, Наруто. Кто ты на самом деле».

***

Коноха. Крыша. Ночь.

Он лежал на черепице, слившись с ней. Тёмный плащ, тёмная кожа, тёмная стальная маска без прорезей — только узкая щель для глаз. Под маской — лицо мужчины тридцати лет, шиноби-специалиста по тихим миссиям. Прозвище в досье — Скорпион.

В досье было записано пять успешных миссий А-ранга и одна проваленная. Та самая. Месяц назад. Район Учиха.

Скорпион помнил каждую секунду. Раз за разом, ночь за ночью, прокручивал в голове — где ошиблись.

Они работали в паре. Он — основной, наблюдатель и страховщик. Сорока — исполнитель, тихий и быстрый. План был чистый: ребёнок Учиха, двенадцать лет, идёт по переулку, окраина Конохи. Время, маршрут, привычки — всё было отработано две недели наблюдения. Пять секунд: удар сзади, отключение, мешок, исчезновение.

Не получилось.

Сорока промахнулся с ударом. Учиха был мальчиком, маленьким, тонким, но среагировал слишком быстро. Поднял руку. Закричал. Сорока запаниковал, ударил кунаем — слишком сильно, слишком глубоко. В сердце.

Они уходили, оставив тело.

Они думали, что оставили тело.

В досье через неделю появилась корректировка: «Цель выжила. Спасена медиками Конохи. Допросы цели не дали оперативной информации».

Учиха выжил. Ками дали второй шанс.

Скорпион не верил в богов. Верил в работу. И эту работу он собирался сделать чисто.

Сорока в этой миссии не участвовал. Сорока был мёртв — Райкаге убрал его лично, когда новость о провале дошла до Кумо. Семья Сороки получила компенсацию и молчание. Сорока стал уроком для следующего исполнителя.

Скорпион учёл урок.

Он лежал на черепице соседнего дома. Стены, патрули полиции, печати на входах — Скорпион знал всё. Две недели назад он прибыл в Коноху под видом торговца с Севера, поселился в квартале Дзё, и за две недели переписал в голове расписание полицейских патрулей, расположение печатей и привычки конкретного дома, который интересовал.

Дом главы клана. Учиха Фугаку. Жил с женой — Микото, бывшая куноичи, опасная — и двумя детьми. Старшая — Учиха Итачи, девушка, АНБУ, спецназ Хокаге, в этот период находилась на дежурстве в Башне. Младший — Учиха Саске.

Цель.

Скорпион проверил посты. Полицейский патруль — на улице, в северном проходе, через сорок минут перейдёт в южный. У окна спальни Саске — никого. Ставни закрыты, но крючок снаружи, традиционный. Смешно. Учиха гордятся древностью, но в безопасности отстают от современных кланов. Хьюга бы такое окно не сделали.

Он скользнул вниз. Бесшумно, по крыше, потом по водосточной трубе, потом — на узкий карниз. Подцепил кончиком сенбона крюк, ставни приоткрылись бесшумно. Профессиональная работа: его жалованье в Кумо было высоким именно за такие моменты.

Он заглянул внутрь.

Комната была тёмной. Узкое окно в потолке пропускало лунный свет — серебряный, холодный, лежащий полосой на татами. У стены — низкий футон, аккуратно расстеленный. У другой стены — низкий стол, на нём — раскрытая книга.

И в центре комнаты, на медитативной подушке — мальчик.

Скорпион замер на секунду, оценивая.

Учиха Саске. Двенадцать лет. Тёмные волосы, бледное лицо, тонкие плечи. Одет в простое чёрное юката для сна. Глаза закрыты. Спина прямая. Руки на коленях. Дыхание ровное — настолько ровное, что грудная клетка почти не двигалась.

Медитация. Глубокая.

Скорпион не верил своим глазам. Шанс, какого он не ожидал. Цель — в сознании, но в трансе. Спит обычным сном — это одно. Медитирует — это другое. Сон чувствителен к движению воздуха. Медитация — выключает половину сенсорики. Если подойти правильно, с подветренной стороны, не задевая воздух...

Идеально.

Скорпион перешагнул подоконник. Ноги встали на татами беззвучно — он подложил тонкие подушечки на подошвы, древняя кумоская техника для мягких поверхностей. Воздух не шевельнулся. Татами не скрипнули.

Три шага до цели. Скорпион сделал их за пятнадцать секунд. Как кошка перед мышью — слишком медленно, чтобы быть замеченным.

Мальчик не пошевелился. Дыхание ровное.

Скорпион встал за спиной. Поднял правую руку — открытую ладонь, ребром вниз. Стандартный удар-вырубальник: точный, по основанию шеи, между седьмым и восьмым позвонком. Сила — выверенная, чтобы отключить, но не сломать. Чтобы цель прибыла в Кумо целой.

Замах.

Удар.

И его запястье — на полпути к шее мальчика — встретило железную хватку.

Скорпион не успел понять, как это произошло. Только что мальчик сидел неподвижно, с закрытыми глазами, в трансе. Через миллисекунду его рука уже была в воздухе, перехватив запястье Скорпиона так, что кости заскрипели. Хватка была не детская. Хватка была — взрослая, тренированная, профессиональная.

Скорпион попытался вырваться. Не смог.

Учиха Саске открыл глаза.

И последнее, что увидел Скорпион в своей жизни — три красных тёмных томоэ, медленно вращающихся в кромешной черноте зрачка. Шаринган. Полностью развитый.

Глаза двенадцатилетнего мальчика, в которых не было ничего детского.

Скорпион попытался активировать чакру для замены. Не успел. Левая рука Саске поднялась — точно, экономно, без замаха. Пальцы легли на затылок, ладонь — на подбородок. Один поворот, чёткий, как поворот ключа в замке.

Хруст.

Тихий, сдержанный, на середине фразы, которую Скорпион не успел произнести даже в мыслях. Хруст шейных позвонков, ровно между атлантом и аксисом, в той точке, где дисциплинированный разрыв обрывает спинной мозг и сердце получает последнюю команду — замереть.

Скорпион не упал. Саске удержал его — за то же запястье, которым тот собирался ударить. Поставил тело на колено бережно, как куклу. Без шума. Без следов на татами.

Мёртвые глаза за прорезью маски смотрели в потолок.

Учиха Саске выпрямился. Посмотрел на тело — спокойно, без брезгливости, без удовлетворения. Профессионально. Как смотрят на задачу, которую закрыли.

Шаринган в его глазах продолжал вращаться. Три томоэ, медленно, гипнотически.

— Снова, — сказал Саске тихо.

Голос был голосом двенадцатилетнего мальчика. Ровный, без эмоции.

Он поднял голову, прислушиваясь к коридору. Тишина. Никто не услышал. Дом спал. Семья — в своих комнатах. Полицейский патруль — ещё двадцать минут до смены.

Двадцать минут было достаточно.

Саске посмотрел в окно — на лунный свет, на крыши Учиха-района, на ночь, в которой кто-то в Кумо снова отдал приказ.

— Не в этой жизни, — сказал он.

И повернулся к телу, чтобы заняться тем, чем семнадцатилетний шиноби умел заниматься в любом возрасте: убрать грязь.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Маленький совет

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Утро в доме Намикадзе пахло свежим хлебом и тушью.

Кушина сидела на татами в малом кабинете, разложив перед собой три листа рисовой бумаги, четыре кисти разной толщины и плоскую чёрную тушечницу с надписью «Узумаки» по краю. Волосы — собраны в пучок шпилькой, рукава кимоно подкатаны до локтя, на левом запястье — старая чернильная полоска, ровно там, где она всегда промахивалась мимо пера.

Напротив — Мито. Спина прямая, руки на коленях, кисть лежит у правого колена. Знакомая поза первых уроков. Мито занималась фуиндзюцу с матерью три года, с восьми лет. Без брата. Брату — было больно держать чакру.

Сегодня брат сидел справа от неё.

Наруто пришёл в кабинет в простой синей юкате, без улыбки и волнения — и сел так, словно делал это всегда. Кушина посмотрела на него, открыла рот, закрыла. Не извинилась. Извиняться было поздно, и они оба это знали.

Наруто внутри — не злился. Не на маму. Маму он почти не помнил живой; в том мире её не стало в день его рождения. То, что она сейчас сидела перед ним и щурила глаза, выбирая ему кисть потоньше, — было больше, чем он рассчитывал получить за обе свои жизни. Поздно — не было.

— Сегодня — базовое накопительное запечатывание, — сказала Кушина. — Принцип хранения. Я покажу, вы повторите.

Она провела линию. Потом ещё одну. Узор простой — три замкнутых круга, шесть радиальных штрихов. Печать-хранилище младшего уровня, такая, в которую можно запаковать апельсин и забыть на неделю.

— Любая печать Узумаки — это форма, в которую чакра входит и из которой не уходит без приглашения, — сказала она, не отрывая кисти. — Это не клетка. Это договор. Понимаете?

— Понимаю, мама, — сказала Мито.

— Понимаю, — сказал Наруто.

Понимаю лучше тебя, мама. В том мире я её на животе носил.

— Не выпендривайся, Кит.

— И не думал.

Кушина закончила. Сложила лист, поднесла к нему сжатый в кулаке листок другой бумаги. Лёгкое движение — листок втянулся в печать, исчез. Печать на бумаге чуть осветилась голубым, потом погасла.

— Повторяйте.

Мито взяла кисть и начала. Уверенно, заученно, чисто.

Наруто взял кисть и начал.

Не уверенно. Не заученно. Он рисовал печать, которую делать не собирался.

Идея пришла к нему за завтраком — давно, ещё перед Волной, когда он впервые услышал примерную концепцию от Мито. Ему нужно было что-то подобное: Наруто знал, что был сильно слабее в этом мире, а враги его имели силу сильно превосходящую даже после получения печати Ашуры. Он должен был что-то придумать.

Свиток переноса чакры. Бумажный аккумулятор. Залил половину резерва — носишь с собой, тратишь в бою.

Если есть дух и есть чакра, должно же сработать?

— Не уверен, что это сработает, Кит, но очень интересно.

Глупая идея, может быть. Но другого выхода не было.

Он рисовал. Кривовато. Внешний контур печати-хранилища он знал из памяти. А внутренние линии, чтобы это работало не как «положил-закрыл», а как «положил-открыл-взял», — тут он импровизировал.

— Стой, — сказала Кушина.

Наруто остановился. Поднял глаза.

Кушина смотрела на его лист. Молча. Потом — на Наруто.

— Что ты делаешь?

— Печать.

— Какую печать?

— Накопительную.

— Это не накопительная. Это что-то с двусторонним проходом. Где ты её увидел?

— Я её не видел. Я её придумал.

Тишина.

Мито перестала рисовать.

Кушина медленно положила кисть на подставку. Перевела взгляд с листа на сына. На лице — то выражение, которое Наруто помнил у себя самого, когда впервые увидел Рикудо Сэннина. Не недоверие. Не страх. Просто — обнаружение.

Кушина наклонилась над листом. Длинно, внимательно. Палец прошёл по внутренним линиям, не касаясь туши. Губы зашевелились — она читала про себя.

— У тебя тут не закроется, — сказала она. — Чакра вытечет через третий радиус.

— Я знаю. Я не понял, как закрыть.

— Закрыть нельзя так, как ты нарисовал. Тебе нужен возвратный контур. Иначе любая чакра пойдёт назад через тот же канал, через который входила, и хранения не будет — будет проточная труба.

— А если...

— Если поставишь возвратный контур с печатью «зеркало», тогда — да. Вход и выход через разные точки. Это уровень мастера, Наруто. Это не то, что я показываю детям.

— Покажешь?

Кушина посмотрела на него. Долго.

— Покажу, — сказала она. — Сегодня. Но запомни одно: то, что ты сейчас придумал, — это идея банка. А банки всегда врут.

— Я знаю.

— Ты знаешь.

Это не был вопрос. Кушина посмотрела на сына так, как смотрят на ребёнка, который только что произнёс слово, которого никто не учил его произносить.

— Сядь, Мито. Будем учиться втроём.

Мито села. Не отрывая глаз от брата.

Наруто окунул кисть и улыбнулся в уголок рта — тихо, почти про себя.

— Это было неловко.

— Прости. Сорвалось.

— Привыкай, Кит. У тебя их теперь много будет.

***

Кумо.

Башня Райкаге была сложена из чёрного гранита и стояла на скале, с которой видны все четыре долины Облака. Окна в верхнем зале — узкие, длинные, как щели для стрельбы. Внутри — холод и эхо. Дерева в Кумо использовали мало; всё, что было, — камень, металл, шерсть.

Райкаге Эй сидел за столом. Огромный, как медведь, золотая кожа, белые волосы. Перед ним — папка. На папке штамп: «Утрата актива».

В папке — Скорпион. Был.

— Двенадцать лет, — сказал Эй. Голос ровный, низкий. — Двенадцатилетний мальчишка сломал шею моему специалисту А-ранга. В его собственной спальне. Без шума. Я хочу понимать, как это произошло.

— Мы понимаем как, — сказала Мизукаге. — Этот Учиха — гений, сильнее, чем должен быть для своего возраста.

Теруми Мэй сидела по правую руку от Райкаге, в зелёном кимоно с белой рыбой по подолу. Тонкая, рыжая, спокойная. Пришла в Кумо с малым эскортом — тремя джонинами охраны, по официальному приглашению. Дипломатический визит. Торговые переговоры.

На столе между ними лежали два отчёта. Один — о Скорпионе. Другой — о Забузе Момочи и Курорайге Райге.

Три трупа за две недели. Все — на счету Конохи. Точнее — на счету двух двенадцатилетних детей и одного джонина.

— Учиха — объяснимо, — сказал Эй. — Тысяча клонов — нет.

— И не нужно. Объяснять не наша задача.

— Тогда чья?

Мэй чуть наклонила голову.

— Эй-сан. Мы оба потеряли. Я — двух из Семи Мечников. Это половина моего стратегического резерва. Ты — специалиста, который окупал бы себя ещё десять лет. Это плохо.

— Это очень плохо.

— Это плохо, но какие двери это нам открывает?

Эй приподнял бровь.

— Открытая война с Конохой невозможна — у Минато-сама репутация и Хирайшин, у Конохи самый большой реестр кланов из пяти деревень, и они в любой момент могут поднять Сарутоби-обезьяну из отставки. Прямая атака — самоубийство.

— Знаю.

— Но что будет если нас поддержат?

Эй поднял голову. Чуть. На полсантиметра. Достаточно.

— Слушаю.

— Они только что убили моих и твоего, — сказала Мэй. — В пределах одного месяца. Сторонний наблюдатель — Цучикаге,

Казекаге — увидит в этом одно из двух. Либо Коноха предельно сильна и зачищает периметр. Либо Коноха предельно слаба, когда мы выдвинем невозможные условия для того, чтобы «простить» смерть наших шиноби.

— Это разные истории.

— И обе — наши. Какую расскажем — той и поверят.

Эй откинулся в кресле. Старое дерево скрипнуло под весом.

— Слабость, — сказал он медленно.

— Слабость. Минато-сама не объявил войну за похищение Учихи. Не объявил войну за Волну. Не вернул нам тела Забузы и Райги через дипломатический канал — они до сих пор у них, и я об этом не услышала ни слова. Это похоже на сильного Хокаге? Это похоже на испуганного.

— На осторожного.

— Снаружи — на испуганного. Если правильно подать. И если двое из пяти Каге скажут это одновременно — оно становится правдой.

Эй молчал. Один палец постукивал по граниту — глухо, тяжело.

— Саммит, — сказал наконец.

— Саммит. Все пятеро. На нейтральной территории. Повод — стабильность региона после серии инцидентов с участием шиноби Конохи. На повестке — компенсации, выдача виновных, размещение наблюдателей. Минимум — он не даст ни одного из трёх. Максимум — даст один, и мы получим прецедент. Каждый исход — лучше нынешнего.

— И мы выглядим миротворцами.

— А Коноха — занозой в спине региона.

Эй смотрел в окно. На долину, в которой шли грозы — Кумо стояло выше облаков, и грозы всегда шли под ногами.

— Хорошо, — сказал он. — Объявляем. Совместно. Подпись твоя, подпись моя, на одном свитке. Цучикаге примет — у него зуб на Минато с войны. Казекаге примет — ему нужны рычаги. Хокаге придёт, ведь не прийти — это уже ответ.

— Через две недели, — сказала Мэй. — Земля Железа. Дайме согласует, я уже отправила гонца.

Эй посмотрел на неё.

— Ты отправила гонца до того, как я согласился.

— Я знала, что ты согласишься, Эй-сан.

Он усмехнулся. Один раз, коротко, без юмора.

— За работу.

***

Когда Наруто вышел из дома, было уже темно.

Тренировка с мамой закончилась поздно. Кушина показала ему «зеркальный возврат» — печать, которой, по её словам, в свободном доступе нет ни в одной из деревень. Потом накормила его ужином. Потом обняла, дважды, и сказала «завтра в восемь», и Наруто кивнул и вышел.

Спать не хотелось. Внутри гудело. Чакра, разговор, мама. Идея банка, которая больше не была идеей. Свиток в кармане юкаты — пустой, недопечатанный, но его. Свой.

Он шёл по Конохе без цели. Мимо парка, мимо стадиона, мимо магазина оружия. Свернул в незнакомый переулок, потом в ещё один, и вышел к тропе, которая уходила в лес.

На столбе — указатель. «Тренировочное поле №16».

Наруто остановился. Шестнадцатого поля он не помнил. Их было официально девять. Десятое — особое, Лес смерти, номер сорок четыре. Где остальные — он не знал.

— Курама. Шестнадцатое — новое.

— Я тоже не помню.

— Подойдём?

— Подойдём.

Он пошёл по тропе.

Поле №16 оказалось маленьким — круг метров двадцати в диаметре, окружённый высоким буком. По периметру — мишени. Не учебные академические, а настоящие, стальные, с углублениями от прямых попаданий.

В центре круга стояла фигура.

В чёрном АНБУ-плаще. В маске. Тонкие плечи. В правой руке — три куная, развёрнутых веером.

Маска была белой, с красными отметинами и узкими прорезями. Узор — ласка.

Наруто замер на тропе.

Ласка.

— Та самая.

Он не двигался. Просто смотрел. Та АНБУ, которая стояла за окном его палаты три недели, которая ходила за ним невидимо. Стояла перед ним в десяти шагах и не оборачивалась.

Потом — обернулась.

Одно движение запястья. Кунай вылетел из её руки и пошёл прямо ему в лоб.

Наруто среагировал на чистом инстинкте — увернулся в последнюю долю секунды. Кунай прошёл в волоске от уха. Воткнулся в дерево за спиной с глухим, точным звуком.

— ТЫ МАЗИЛА! — заорал Наруто. С испуга, с возмущения, с детской визгливой ноткой, которая прорвалась через все его маски и которую он услышал сам и не поверил.

Ласка не двинулась. Подняла руку. Сняла маску.

Из-под маски — длинные чёрные волосы, перевязанные сзади. Молодое лицо. Тонкое. Бледное. Уголки глаз — характерно опущенные, чуть усталые. Скулы — Учиха, узнаваемые с любого расстояния, если знаешь, что искать.

Девушка.

Не старше шестнадцати. Не младше тринадцати.

Учиха, — сказал внутри голос, и Наруто узнал его как свой. — Учиха в этом возрасте, в АНБУ, с маской Ласки — это...

— Итачи.

— Итачи. Но... девочка.

— Я заметил.

— В том мире был парень.

— Да…

— Да…А она красивая.

— Кит! Концентрация. Она сейчас заговорит. Соберись.

Она улыбнулась. Уголками рта. Спокойно, без насмешки — нейтрально, так, как улыбаются в АНБУ, когда улыбаться положено по обстановке.

— Кто сказал, что я мазила, — сказала она. Голос низкий для девушки, ровный, чуть тёплый. — Я туда и целилась. Просто проверяла твои рефлексы.

— На лбу!

— У тебя реакция оказалась лучше, чем в твоей характеристике. Я довольна.

— Ты с ума сошла!

— Возможно.

Наруто закатил глаза. Так, как умел только он: с разворотом всей головы, с откинутой назад челюстью, с театральным выдохом.

Помолчали. Неловко.

Он переступил с ноги на ногу. Посмотрел на мишени, на кунаи в её руке. Подошёл к дереву, выдернул свой неудачный гость, вернулся и протянул ей.

— Учиха Итачи, — сказал он. Утверждение.

— Ты знаешь меня?

— Теме рассказывал, — это ложь.

— Теме?

— Саске.

— Ах, — Итачи улыбнулась.

Она забрала кунай. Положила в подсумок на бедре.

— Кунаи отрабатываешь? — спросил Наруто.

— Нет. Катон второго уровня. Не получается.

— Форма?

Едва заметный наклон головы.

— Форма. Могу вывести фокусированный поток, но не могу его держать. Распадается в шар, как у генина. Делаю уже три недели и не понимаю, в чём ошибка.

Знакомо, — подумал Наруто. Неделя Расенсюрикена. Неделя клонов, разорванных в клочья. Ямато-сенсей, который удерживал доски дома, чтобы Наруто не разнёс полигон. Бедный Ямато-сенсей. Терпеливый, как камень.

— Не лезь.

— Полезу.

— Я знал.

— Ты не на огонь смотри, — сказал он. Тихо, бормоча, не как двенадцатилетний даёт совет джонину, а как кто-то, кто думает вслух. — Огонь сам ничего не сделает. Это просто горячий газ. Форму держит не он.

Итачи смотрела на него молча.

— А что держит? — заинтересовалась она.

— Воздух. Точнее — пустота, которую ты ему оставляешь. Ты выдыхаешь, чакра идёт в воздух, в форму, которую ты заранее в этом воздухе нарисовала. Если формы нет — огонь идёт в шар, потому что шар — это форма по умолчанию для горячего газа в холодном. Если есть — идёт в неё.

— Нарисовала где?

— В воздухе. Перед собой. До того, как открыла рот. Видишь, например, копьё — два метра, тонкое, заострённое. Видишь его чётко. Потом выдыхаешь огонь в это копьё. Огонь идёт в форму, потому что другой ему ты не оставила.

— Это...

— Тебе кажется, что ты управляешь огнём. На самом деле ты управляешь пустотой, в которую он идёт. Сначала рисуешь дырку, потом её заполняешь. Большинство делает наоборот — выдыхают шар и пытаются помять его руками. Это не работает. Газ мять нельзя.

Тишина.

Наруто моргнул. Услышал себя со стороны. Прокрутил последние двадцать секунд в голове. Понял, что сказал слишком много, слишком уверенно, слишком чётко для двенадцатилетнего сына Хокаге с двумя месяцами без чакры в анамнезе.

— Кит.

— Я знаю.

Итачи смотрела на него. Не моргала. Глаза тёмные, без зрачка-точки, в которой обычно прячется Шаринган.

Потом — улыбнулась. Шире. Уже не нейтрально.

— Ну это же наш сильный Наруто-кун, — сказала она. — Это совершенно другой уровень понимания чакры. Ты ещё маленький.

Наруто надулся.

— Я вырасту. Просто попозже.

— Конечно.

— Конечно?

— Конечно.

Он развернулся и пошёл к тропе. Со спины — обиженный двенадцатилетний пацан, которого взрослые не воспринимают всерьёз. На том стояла маска. На том стояло три месяца.

У выхода — обернулся. Сложил ладони рупором.

— Проверь, ттебае!

Не дожидаясь ответа, нырнул в кусты и побежал по тропе домой.

Итачи стояла на поляне с маской в правой ладони. Долго.

Потом — медленно, без выражения — повернулась к ближайшей мишени.

Сложила печати. Сделала глубокий вдох.

Дырку, потом заполнение.

Перед ней — в воздухе, в полуметре от лица — она увидела копьё. Два метра. Тонкое. Заострённое. Очень чёткое.

Выдох.

Огонь пошёл в копьё.

Не в шар. В копьё. Длинное, узкое, с острым концом — секунду, может две. Прошёл метр, может полтора. Развалился в полёте, не дотянувшись до мишени.

Метр и полторы секунды формы, которой два месяца вообще не было.

Итачи стояла неподвижно. Глаза расширились.

— Намикадзе Наруто, — сказала она тихо.

И посмотрела на тропу, по которой он только что убежал, как смотрят на дверь, за которой только что произошло нечто, чему названия пока нет.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Цена

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Утренний свет в Башне Хокаге всегда падал на стол под одним и тем же углом — с востока, сквозь высокое окно, через которое были видны крыши Конохи и серая лента реки за ними. В эту привычную косую полосу света сегодня лёг документ, у которого не было никакого права лежать на этом столе. Свиток с двумя печатями: Кумо слева, Кири справа. Одна бумага, две руки, одно требование.

Минато читал его в третий раз. Содержание он понял с первой строки; третий раз понадобился, чтобы убедиться — бумага лежит там, где лежит, и его глаза не обманывают.

Документ шёл стандартной дипломатической формой — с долгой преамбулой о добрососедстве, в которой каждая вторая фраза вежливо стояла поперёк всех последующих. Затем шёл перечень потерь, и эту часть Минато читал особенно медленно. Специалист А-ранга из Кумо, найденный в самом сердце Конохи со сломанной шеей по той самой линии, которой шейный разрыв ставят в АНБУ. Двое из Семи Мечников Кири, убитые на территории Страны Волн при прямом участии шиноби Конохи. Виновники, любезно перечисляли составители: Учиха Саске, двенадцать лет, сын главы клана; Учиха Обито, джонин-сенсей Седьмой команды при поддержке генинов.

Дальше шли требования, и вот тут вежливость заканчивалась. Первое: голова двенадцатилетнего Учихи Саске, переданная Кумо. Второе: публичные извинения Конохи перед Кири за превышение необходимой обороны при гибели Мечников. Третье: размещение наблюдателей Кумо и Кири в стенах Конохи сроком на пять лет. Срок ответа — до открытия саммита пяти Каге, который должен был начаться через десять дней.

Слева от стола, прислонившись плечом к стене, стоял Шикаку Нара — руки в карманах, лицо привычное: сонное, отсутствующее, готовое в любую секунду стать тем лицом, которое решает за всю деревню. У Шикаку этот переход происходил без видимой границы — никто никогда не успевал заметить, в какой момент Нара перестаёт дремать.

Справа, в кресле у лампы, сидел Сарутоби Хирузен — в обычном своём плаще, с пустой трубкой в зубах, и Минато подумал, как часто в последние месяцы он замечает: трубка пустая, а старик всё равно к ней тянется. Привычка пережила табак.

В кресле для гостей расположился Орочимару — длинные пальцы сложены домиком, глаза прикрыты, тонкая полуулыбка на тонких губах. Так сидят люди, для которых остальные участники разговора суть экспонаты, а не собеседники.

А у дальней стены, неподвижная, в маске и с прямой спиной, стояла Ласка — сегодняшняя смена охраны. Не двигалась, не дышала громко, не присутствовала никак — кроме того, что присутствовала. Минато знал, что у Ласки фотографическая память на разговоры; знал, что Ласка ведёт в этом кабинете свои собственные записи; был против, но не запрещал, потому что лучшего телохранителя у него не было.

Минато опустил свиток.

— Что будем делать, Минато? — спросил Шикаку.

Минато молчал. Молчал ровно столько, чтобы трое мужчин в комнате успели каждый сам себе ответить на этот вопрос и понять, что собственный ответ им не нравится.

— Война, — сказал наконец Хирузен. Не вопрос — утверждение. — Если мы ничего не отдадим, они пойдут. Война будет долгой. К ним присоединится и Ива, зная опыт третьей войны. Минато, я боюсь..

— Я знаю.

— Поэтому, — Хирузен едва пыхнул в пустую трубку, словно прислушиваясь к её внутренней тишине, — надо отдать мальчика. Это плохо. Это очень плохо. Но это один Учиха против пяти лет войны. Если ты не готов произнести эту фразу вслух — я произнесу. Мне можно. Я уже старый.

Орочимару чуть приподнял веки. Не сказал ничего, но в комнате что-то сдвинулось — так сдвигается воздух перед тем, как кто-то решает заговорить и в последнюю секунду решает промолчать.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял Учиха Фугаку.

В форме главы клановой полиции, в плаще, с лицом не красным, а белым, что у Учиха значит хуже.

— На моего сына, — сказал он, и голос у него был ровный, как бывает ровным лезвие, — опять совершили покушение. В его собственной комнате. Ночью. Мы опять будем молчать?

Минато не ответил. Молча подвинул свиток через стол.

Фугаку шагнул. Взял. Прочёл.

И прочёл ещё раз — медленнее, словно глаза отказывались принимать буквы с первой попытки.

— Мой сын напал на их шиноби, — произнёс он тихо, и в этой тишине его голос отдавал металлом. — И Райкаге требует его голову.

— Да.

— Что за бред?

— Это политика, Фугаку, — сказал Хирузен. — Твой сын убил шиноби Облака. Должна быть цена. Иначе будет война.

Фугаку повернулся к нему — медленно, всем корпусом, как поворачивают орудие, у которого один-единственный угол стрельбы.

— Хирузен. Они хотели похитить моего сына. Из его собственной кровати. Во второй раз. И ты говоришь мне о цене?

— Учиха, — сказал Орочимару, и в его певучем голосе послышалась та осторожная мягкость, с какой бывалые люди говорят, прежде чем что-то сломать. — Как ты разговариваешь в кабинете Хокаге?

— Я разговариваю с Хирузеном-саном. Не с Хокаге.

— Это одно и то же лицо в этом кабинете.

— Довольно, — сказал Минато.

Голос был не громким. Минато редко повышал голос; когда повышал, его слышали даже те, кого в комнате не было. И сейчас они услышали.

Фугаку повернулся. Орочимару закрыл рот. Шикаку, прислонённый к стене, не пошевелился.

— Мы едем на саммит, — сказал Минато. — Фугаку, ты со мной.

Фугаку моргнул.

— Я?

— Ты.

— Но... — начал он.

— Помолчи.

— Шикаку. Ты остаёшься за старшего. Все решения через тебя.

— Понял.

— Хирузен-сенсей. Совет старейшин в моё отсутствие не собирается без ведома Шикаку.

— Понял.

— Орочимару-сан. Твой отдел работает в обычном режиме. Без полевых выходов и новых проектов. Текущие — на паузе.

Жёлтые глаза не моргнули.

— Конечно, Минато-кун.

— Разговор окончен. Все свободны.

Они выходили один за другим — Хирузен с тихим стуком трубки о столешницу на прощание, Орочимару в шёлковом шорохе своего плаща, Фугаку молча и быстро, Шикаку последним и тоже без слов.

Дверь закрылась.

Минато остался один. Свиток лежал перед ним. Подпись Эя слева, подпись Мэй справа. А между подписями — двенадцатилетний Учиха Саске, который сломал шею джонину А-ранга и не знал, что только что закрыл собой дверь, через которую в любую минуту могло войти пять лет войны.

Минато потёр переносицу — тот же знакомый, наследственный жест.

— Дети мои, — сказал он тихо, в пустую комнату. — Что вы со мной делаете?

***

Поле возле дома пахло свежескошенной травой и тёплой бумагой: у Узумаки рисовая бумага всегда пахла иначе, чем у других, потому что в её состав по фамильным рецептам добавляли тонкий слой соли. Запах был свой, родной, узнаваемый с закрытыми глазами.

Наруто сидел в самом центре поляны, в кругу из шести листов А3, как маг в шестиугольнике.

Лист первый — внешний контур печати-хранилища, с поправкой Кушины: возвратный канал через зеркало. Лист второй — стабилизатор. Лист третий — вход. Лист четвёртый — выход. Лист пятый — диафрагма, регулировка потока. Лист шестой — индикатор уровня заполнения, потому что банк без счёта — никакой не банк.

Шесть листов А3. Девять часов работы кистью. И всё это — для того, чтобы зарядить меньше десятой доли потенциального резерва.

Идея простого свитка переноса оказалась ровно тем, чем её назвала мама: лужицей в детском бассейне. Простой свиток держал двести единиц чакры — запас на одну дзюцу В-ранга. У Наруто двести единиц проходили за две секунды. Двести не имели смысла.

Чтобы быть полезным, нужен был объём. Для объёма — слои. Для слоёв — контуры. Для контуров — площадь. И площадь росла квадратично; каждое удвоение ёмкости стоило четырёх листов. Сейчас перед ним лежал свиток на десять тысяч единиц, и он занимал шесть листов. Чтобы упаковать в свиток весь потенциальный резерв, нужно было — он посчитал в уме, потом ещё раз, потом сел и расписал на отдельной бумаге, чтобы видеть цифру глазами, — двести шестьдесят листов.

— Курама.

— Что?

— Это не работает.

— В этой форме — нет.

— Если перейти с бумаги на татуировку, площадь сильно не вырастет.

— Если перейти с бумаги на татуировку, ты будешь весь в фуиндзюцу до бровей.

— Я не знаю, что делать, Курама.

Наруто посмотрел на шестой лист, индикатор. Дотянулся, дописал последний штрих. Печать слабо засветилась голубым; один контур замкнулся. Из остальных пяти — три не замкнулись вообще, один замкнулся криво, один — с медленной протечкой, видной по тому, как голубой свет от него уплывал тонкой струйкой к земле и впитывался в траву, словно вода.

Не работает.

Он откинулся на траву, лёг навзничь, закрыл глаза. Небо над ним было голубого того особенного цвета, какой бывает у первого Расенгана, который он держал на этом же поле неделю назад. Голубое, чистое, и в нём — ничего лишнего.

— Кит.

— М?

— Хочешь, чтобы это заработало через полгода — иди к Кушине. Возможно, вы придумаете, как оптимизировать листы.

— Наверное, ты прав. Тем более, она первая должна знать о моем плане.

Из кустов на восточном краю поляны донёсся едва заметный шелест, который не был ветром.

Наруто услышал. Не повернулся.

— Третий раз за неделю.

— Знаю.

— Что-то будем с этим делать?

— Когда подойдёт сама — поговорим. Сейчас пусть смотрит.

Мито в кустах не дышала. Сидела на корточках, обхватив колени, и смотрела, как её брат, который месяц назад не мог удержать чакру в одной руке, сидит посреди двора в кольце из листов фуиндзюцу.

Кто ты, Наруто?

И — что важнее — что он сейчас говорит?

Было четкое ощущение, что он с кем-то разговаривает: то хмурится, то улыбается, словно в его голове сидел второй Наруто, с которым он разговаривает.

Мито сидела в кустах и думала: это ненормально. Совсем ненормально. И с этим придётся что-то делать.

***

Район Учиха. Вечер.

Итачи возвращалась с дежурства поздно, через те ворота квартала, которые полиция Учиха патрулировала по своему отдельному маршруту, потому что Учиха своих смотрит сами. Святилище в этот час было пусто — даже отец, ходивший туда каждый вечер с тех пор, как родился Саске, сегодня был в Башне Хокаге. Сегодня отец был не у бога, а у Минато, и требовал крови.

Отец ей рассказал: вторая попытка, Кумо, ночь, тело в комнате Саске, тело в крематории через шесть часов, никто не услышал.

От первого раза она ещё не отошла. Месяц назад, когда брата на каталке везли в больницу с раной в груди, Итачи впервые в жизни узнала, что значит — не успеть. Ласка, кодовое имя за то, что всегда успевает, — не успела. Первый прокол в её досье. Тот, который не забывается.

Второй был — наглость. Кто-то в Кумо смотрел на её брата и думал, что после первого раза попробовать ещё раз — это нормально. И боги, в которых она не верила, помогли так, что Саске сам справился.

Сам. Двенадцатилетний.

Сломал шею джонину.

Она шла по тёмной улице и не понимала, что с этим делать.

Дверь в комнату брата она открыла без стука — привилегия старшей сестры, в которой Саске никогда не отказывал.

Саске лежал на футоне. Поза расслабленная, как у человека, который смотрел в потолок и заскучал: одна рука под головой, вторая на животе. Глаза открыты, смотрят в никуда. Татами недавно меняли.

— Саске.

— М?

— Как ты?

— Нормально.

Итачи постояла у двери. Подошла. Села на край футона.

— Если хочешь поговорить...

— Не хочу. Спасибо, Нее-сан.

«Нее-сан». Это слово он выбирал, когда хотел дать понять, что любит её, но сейчас закрыт. Их собственное кодовое слово.

Итачи кивнула.

— Завтра вечером?

— Хорошо.

Она посмотрела на него ещё раз — длинно, как смотрит АНБУ, ищущая следы, — и не нашла ничего. Лицо двенадцатилетнего мальчика, которого ночью чуть не похитили во второй раз. Должны были быть слёзы. Или ярость. Или ступор. Или хотя бы дрожь в пальцах. Не было ни одного.

«Сильный, — подумала Итачи. — Слишком».

Она встала, поправила одеяло на ногах брата, вышла. Дверь закрылась мягко, как всегда у неё закрывались двери — без щелчка, без скрипа, без напоминания о себе.

Саске посмотрел на закрытую дверь.

И только когда шаги сестры стихли в коридоре, наконец закрыл глаза.

***

В темноте.

В прошлой жизни на него не охотилось Кумо. Не в двенадцать, не в одиннадцать, никогда. Кумо ходило за Хьюгой — Хьюга были податливее, жили вместе, но там была странная дилемма со старшей семьей. Учиха был клан-крепость, и Кумо знало, что с Учихой выйдет дороже, чем выгоднее.

В этой жизни — пришли. Дважды.

Дважды — это уже не случайность.

Саске думал об этом не первый день. Думал в классе, на следующее утро после первой попытки, когда стены ходили перед глазами. Думал в первые недели в новом теле, когда привыкал к тому, что пальцы тоньше, связки гибче, ладонь меньше его меча.

Неужели Кумо здесь настолько наглее?

Он не знал.

Но мысли вдруг его закрутились в новом направлении: как он здесь оказался? Тогда, он проснулся, весь в крови, глаза болели, сердце…было ощущение, что его вырвали, а затем вернули обратно.

Было предположение, в которое он не верил.

Сегодня в темноте, после ухода сестры, он, кажется, убедился в этом.

В первом покушении тот Учиха Саске, который жил здесь до него, — погиб.

Был обычным мальчиком. Двенадцатилетним. Талантливым по линии клана, любящим сестру, ищущим одобрения отца, обычным во всём, что отличает обычное от выдающегося. Без памяти семнадцатилетнего шиноби. Без рефлекса перехвата чужого запястья на полпути к собственной шее.

Когда кунай той ночи пошёл в его грудь, он не отреагировал. Кунай попал в сердце. Кумо ушло, бросив тело. Тело на полминуты стало пустым.

А в другом мире, в ту же самую полминуту, на дне Долины Завершения, другой Учиха Саске умирал от Расенгана в груди. Душа уходила. И уходящая нашла себе пустое место там, где её ждали.

Тот Саске нашёл покой. Этот — занял его место.

Без чьего разрешения — было неинтересно. Это был вопрос к Ками, если Ками вообще существует. Это был вопрос на потом.

Сейчас вопрос был «дальше».

Дальше — Райкаге. Который раздражал его лично, в той тёплой, физической, неустранимой манере, в какой человека раздражают только те, кого он собирается убить. Дважды посылал людей за двенадцатилетним мальчиком, не зная, что в мальчике сидит то, что не оставляет посланных живыми.

В прошлой жизни был Тоби, Акацуки, Мадара. В этой…

Если Тоби нет, значит, нет и того, кто его двигал.

Мадары.

Умер под Гедомазой, не найдя преемника.

Тогда главная угроза этого мира — Кумо, Кири, Ива. Это известная беда. Деревни, государства, шиноби, договоры, войны, мобилизация, разведка, контрразведка.

Или: Мадара ждёт. И тогда — три года и три месяца. Чуть больше.

Саске открыл глаза. Потолок. Балка над футоном, старая, отцовская, тёмная от десятилетий дыма из соседней комнаты.

В прошлой жизни ему понадобилось семнадцать лет, чтобы стать тем, кем он стал. У него сейчас двенадцатилетнее тело, семнадцать лет памяти и три месяца форы. В лучшем случае.

Он будет тренироваться. Много.

Завтра он начнёт искать поляну, на которой не видят.

Примечание к части

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Стихии

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Минато собирался в дорогу с шести утра.

Стандартный набор Хокаге для официальной поездки: запасная форма, плащ с символом «огонь», шкатулка с печатью деревни, два пустых свитка под черновики в дороге, три со специальной маркировкой под срочные депеши через Хирайшин. На пояс — комплект кунаев-маркеров, и один отдельный, тяжелее остальных, с тройной печатью внутри лезвия.

Кушина стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди.

— Десять дней, — сказала она.

— Десять. Плюс-минус два. Если штатно — десять.

— А если не штатно?

Минато застегнул жилет.

— Тогда — сколько потребуется.

Она подошла, поправила воротник. Он не нуждался в поправке. Но это была её привилегия — поправить мужу воротник перед дорогой, и ни Хокаге, ни кто-либо ещё не имел права на это посягать.

— Привези себя живым, — сказала она. — И Фугаку.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь», Минато.

— Привезу.

Она кивнула. Обняла — коротко, крепко, без слов. Он обнял в ответ. Пять секунд. Не больше — иначе уходить становилось тяжело.

— Дети спят?

— Мито — да. Наруто — нет. Он на кухне.

— Уже?

— Уже. Я слышала, как он спустился полчаса назад.

Минато посмотрел на жену. Они оба знали — последние недели Наруто плохо спал. Не от каналов, не от боли. От чего-то ещё. Кушина не спрашивала. Минато тоже.

— Поговори с ним, — сказала Кушина. — Перед дорогой.

— Да.

***

Кухня в этот час была похожа на чужую — пустая, тихая, в полусвете единственной лампы над столом. За окном рассвет только начал тронуть верхушки сосен в саду. Наруто сидел перед остывшим чаем и смотрел в это окно. Не оборачиваясь.

— Доброе утро.

— Доброе. Готов?

— Готов.

Минато налил себе чай. Сел напротив сына — не строго лицом, а чуть наискосок, старая привычка вести разговоры, в которых лицо-в-лицо мешает. Кружка была тёплой. Кружку Кушина обожгла лет десять назад — на стенке остался след от пальца, тонкий, ровный. Минато всегда брал именно эту.

— Наруто.

— М?

— Перед дорогой я хочу поговорить.

Сын молчал и ждал.

— Тысяча клонов. На мосту.

Наруто не моргнул.

— Я слышал, пап.

— Хорошо. Хочу понять.

— Что именно?

— Как?

Наруто посмотрел на отца спокойно, с тем выражением, которое Минато последние недели видел всё чаще: не двенадцатилетним, не растерянным, а взрослым. Это был не его ребёнок. И в то же время — его ребёнок. Именно это сочетание Минато не понимал и не умел объяснить.

— Не знаю, пап.

— Не знаешь.

— Не знаю. Я там... — Наруто запнулся не от лжи, а от того, что подбирал, как объяснить простыми словами вещь, которая простыми словами не объясняется. — Я там хотел защитить Мито. У Хаку были иглы, Мито держала Тазуну. Я попробовал Каге Буншин — у меня получилось много. Сколько — не считал. Я сам не понял, как.

— Не понял?

— Не понял.

Минато молчал, изучая лицо сына. Лгущее лицо напрягается, лицо-маска не напрягается, а становится ровным. Здесь была маска. Под маской — правда, которой делиться сын не хотел. Но это не было ложью.

— Одно я знаю, — сказал Наруто. — Каналы. Они восстановились. Полностью. Я почувствовал это прямо там, как будто стена внутри рухнула. И чакра пошла. Вся, сразу. Это были мои клоны.

— Стена.

— Резерв Узумаки. У Узумаки большой запас, но у меня была заглушка. Каналы держали. На мосту — отпустило.

Минато смотрел на сына и думал, что технически — технически — это объяснение работает. Узумаки-резервы у мальчика были обещаны генетикой с рождения. Заглушку он сам себе и устроил годами неправильных тренировок. Если что-то наконец прорвало рубцовую ткань — да, мог пойти выброс резерва, который никто не считал. Технически.

Технически.

— Это всё, что ты можешь мне сказать?

— Это всё, что я могу сказать.

Не «всё, что я знаю» — «всё, что я могу». Тонкая разница, и Минато её услышал. У него самого была такая же манера, и у Кушины, и у Шикаку — у всех, кто привык к двум стопкам в голове: «что я знаю» и «что я говорю», что совсем не одно и то же.

Сын знал больше и был готов сказать ровно столько, сколько сказал, ни словом дальше.

Минато мог надавить и как Хокаге, и как отец. Но в человеке, который сидел перед ним и пил остывший чай, было то, что отвечало бы на давление не страхом, а ровным молчанием. Минато знал этот тип людей. Сам был такого типа.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо?

— Хорошо. Когда сможешь — расскажешь. Не за этим спустился.

— А зачем?

— Сказать, что я еду на десять дней. Что Шикаку остаётся за главного. Если что-то случится — иди к нему или к маме. Что Обито — твой сенсей, и Обито лучше многих джонинов в этой деревне, я ему доверяю как себе. И что я тобой горжусь.

Тишина.

Наруто медленно моргнул — один раз.

— Гордишься чем?

— Тем, кем ты становишься. Я не знаю, кто это. Я хотел бы знать. Но кто бы это ни был — я горжусь.

Минато допил чай, встал и подошёл к сыну. Положил ладонь на голову — тяжёлую, тёплую — и, впервые за много лет, взъерошил ему волосы. Лёгко, по-отцовски, неловко.

— Береги маму с Мито. Десять дней.

— Хорошо, пап.

У двери — остановился.

— Наруто.

— М?

— Я тебя не первый раз спрашиваю про мост. И ты мне не первый раз отвечаешь «не знаю». Когда буду спрашивать в третий — постарайся, чтобы к этому моменту у тебя был ответ.

Он вышел.

Наруто остался за столом с остывшим чаем.

— Кит.

— Слышал.

— У нас тут один папа, который не дурак.

— Ага, иногда это бесит.

***

Башня Хокаге. Семь утра.

Шикаку и Обито стояли у стола. Минато заканчивал последние подписи — стопка слева пустела, стопка справа росла. За окном Коноха только-только начинала шевелиться.

— Что с экзаменами на чунина? — спросил Шикаку.

Минато не поднял глаз.

— Не знаю.

— Не знаю — это не ответ.

— Не знаю — это честный ответ, Шикаку. Через два месяца — экзамены. Через десять дней я возвращаюсь с саммита. Что от него останется — открытый вопрос. Может быть, всё пройдёт штатно. Может быть, придётся отменять. Может быть, придётся проводить под усиленной охраной, проверку каждого иностранного генина.

— То есть штатно, но с поправками.

— До моего возвращения готовь по штатной программе. Если планы поменяются — поменяем по возвращении. Сейчас не отменять и не свёртывать. Деревня должна жить как обычно. Любая нервозность Совета — сигнал наблюдателям. А наблюдателей в Конохе в ближайшие недели будет в избытке.

Шикаку кивнул. Записал.

— Обито.

— Сенсей.

— Передай всем джонин-сенсеям. Всем без исключения. С этого утра — серьёзная подготовка. Без скидок на возраст. Без миссий ранга D ради пустого времени. Если их команда выйдет на чунин-экзамены через два месяца — она должна выйти готовой. Если экзамены отменят — пусть будут готовы к чему-то другому. Я в обоих случаях хочу видеть подготовленных генинов, а не недоношенных школьников.

— Понял.

— Особенно — твоя команда. Расширенный состав. Два моих ребёнка плюс Учиха Саске плюс Харуно Сакура. Этой четвёрке — особый режим. Я не буду давать тебе инструкций, Обито. Ты их сенсей, ты их видел. Но я хочу, чтобы ты понимал: за этими четырьмя смотрят уже сейчас. После Волны — точно смотрят. Любая показанная техника — записана.

Обито кивнул. Улыбки на лице не было. На лице был джонин.

— Я их пока сильно не разгонял. Дальше — стихии. Сегодня определю, кто что умеет, и с этого построю.

— Хорошо. Через месяц у каждого должна быть одна стихия в работе.

— Сделаем.

— Шикаку. Совет старейшин в моё отсутствие не собирается без твоего ведома. Если соберётся — отменяешь. Если будут настаивать — отменяешь жёстче. Хирузен-сенсей в курсе.

— Понял.

Минато подписал последнюю бумагу, закрыл папку и встал. Надел плащ, взял дорожный мешок, на секунду посмотрел в окно — на Коноху внизу.

— Берегите её. Десять дней.

— Хокаге-сама, — сказали оба.

Минато улыбнулся той быстрой улыбкой, которая означала всё разом: знаю, ценю, иду. И исчез. Без вспышки, без эффектов — просто был, и нет.

— Ну, — сказал Шикаку. — За работу.

***

Поле номер семь. Утро.

Четверо генинов стояли в ряд. Слева — Сакура. Рядом — Мито. Дальше — Саске. Замыкающий — Наруто. Обито перед ними, прислонившись плечом к старому пню, с веером бумажных карточек в правой руке.

Карточки были тонкие, желтоватые, с едва заметной плёнкой по краю. Бумага чакры. Каждый шиноби, рождённый в Конохе, проходил эту проверку рано или поздно. В другом мире, в другой жизни Наруто проходил её под Какаши, у других деревьев и с другими товарищами по команде, а сегодня — здесь, и сенсей был другой.

— Стихии, — сказал Обито. — Сегодня определяем ваши природные элементы. Берёте карточку. Подаёте чакру по чуть-чуть. Смотрите, что она делает.

— А она что-то делает? — спросила Сакура.

— Делает, Розовая. Карточка реагирует на природу твоей чакры. Огонь — горит. Вода — мокнет. Молния — мнётся, как фольга. Земля — рассыпается в пыль. Ветер — режется пополам. У каждого свой результат.

— А если двойной? — спросила Мито.

— Тогда двойной. Это редкость, но у тебя я бы не удивился. У вашего отца — двойное. Молния и ветер.

Мито посмотрела на Обито внимательно. Обито подмигнул.

— Начнём с тебя, Сакура.

Сакура шагнула вперёд. Взяла карточку. Сложила пальцы в знак концентрации — Ирука учил, Сакура помнила точно и подала чакру.

Карточка в её ладони на секунду впитала влагу, потемнела по середине, а потом рассыпалась мелкими сухими крошками.

— Вода и земля, — сказал Обито. — Хорошее сочетание для медика. Объясняет, почему у тебя контроль такой ровный. Поздравляю.

Сакура коротко сжала кулак — короткое внутреннее «да».

— Мито.

Мито взяла карточку. Опустила глаза, сосредоточилась, подала чакру. И карточка в её ладони мгновенно стала насквозь мокрой — настолько, что с неё закапала вода на траву под ногами. Прозрачная, реальная.

— Вода. Чистая. Классика для Узумаки.

Мито кивнула. На её лице не было торжества — было удовлетворение, как у человека, получившего ожидаемое подтверждение.

— Саске.

Саске шагнул. Взял карточку. Подал чакру — медленно, осторожно, чувствуя себя в этом теле как взрослый в детском костюме.

Карточка в его ладони вспыхнула. Маленьким, аккуратным язычком пламени — на секунду. И тут же другая половина карточки смялась с резким сухим хрустом, словно её прошило током.

— Огонь и молния, — сказал Обито. Посмотрел на Саске внимательнее, чем смотрел на других. — Огонь — клановое. Молнию я в твоём досье в Академии не видел. Поздновато проявилась. У Микото-сан, помнится, молния тоже есть. От матери, значит. С таким сочетанием работать можно.

Саске кивнул. Лицо у него осталось то же, каменное.

Наруто следил за обменом, не поднимая глаз. Обито на мосту лежал на коленях, без левого глаза и с правым — еле фокусирующимся. Молнию из туч он видел, но чьих она была рук, увидеть не мог. И сейчас, на поле, никакой связи между молнией и младшим Учихой у сенсея в голове не складывалось. Лишнее знание Обито про Саске было бы лишним риском, и в кои-то веки удача стояла на их стороне.

— Наруто. Подходи.

Наруто шагнул.

— Спокойно, Кит. Бумага не знает, что ты семнадцатилетний.

— Я спокоен.

— Покажи ветер и хватит. Не покажи случайно что-нибудь ещё.

— Понял.

Он взял карточку правой ладонью. Подал в неё чакру — тонкой струйкой, как учил когда-то Ямато-сенсей в той другой жизни. Без напора, без пробы на излом.

Карточка дрогнула. И — разделилась. Без хруста, без пламени, без воды. Просто два аккуратных листочка, разрезанных идеально посередине прямой линией. Как ножом.

Обито долго смотрел на эту линию, чуть склонив голову набок.

— Ветер. Чистый, без примеси.

— Это что-то значит, сенсей? — спросил Наруто, поднимая на Обито «детский» вопросительный взгляд.

— Это значит, что ты будешь работать с самой редкой стихией в Конохе. Ветряников-джонинов в деревне — на пальцах одной руки. Тебе повезло.

— Повезло?

— Повезло, Наруто. Если научиться — будешь резать всё, что попадётся. Ветер — стихия лёгкая и злая. Подходит тем, кто не любит долгих разговоров.

Обито подмигнул. Наруто улыбнулся чуть растерянно, как полагается.

— Сыграно прилично. Я почти поверил.

— Не подначивай.

Обито собрал карточки в карман жилета. Сел на пень.

— Хорошо. Состав я понял. Сакура — вода и земля, медицина и контроль. Мито — вода, дальняя дистанция, фуиндзюцу клана. Саске — огонь и молния, ближний и средний, додзюцу. Наруто — ветер, поддержка и боевой контроль. Это команда пяти стихий. Это редкая удача, ребята. Не разбазарьте.

Он встал. Хлопнул в ладоши.

— С завтрашнего утра — стихийные тренировки. По два часа утром, по два после обеда. Я работаю с каждым отдельно над основой. Как основа встанет — учу комбинациям. Всё здесь, без зрителей. Возражения?

Никто не возразил.

— Свободны. Кроме Саске.

Сакура, Мито и Наруто пошли к тропе. Наруто шёл последним. Оглянулся — Обито стоял рядом с Саске, и ладонь джонина лежала у мальчика на плече, лёгкая, без давления. Что они говорили друг другу — Наруто не слышал. Слишком далеко.

— Что он ему говорит?

— Не слышу.

— Знаешь, что я думаю?

— Знаю. Я тоже это думаю.

***

Тренировочное поле номер семь. Полдень того же дня.

Сакура отрабатывала точность. Десять шагов до мишени, кунаи на тренировочном поясе, ровное дыхание. Она училась этому полгода и не была лучшей в классе, но входила в первую пятёрку — и считала, что для дочери гражданских это уже немало.

Шаги по дорожке. Она обернулась.

По тропинке шла Намикадзе Мито. В обычной форме, без сумки, без оружия — то есть пришла не тренироваться. Пришла говорить.

Сакура подобралась внутренне, не показывая. С Мито они никогда не были подругами. Дочь Хокаге и одиночная отличница — не один круг. Мито была вежлива, но дистанцированна. Сакура — тоже.

— Привет, — сказала Мито.

— Привет.

— Можно с тобой поговорить?

— Можно.

Сакура убрала кунаи в подсумок и села на тренировочное бревно. Мито присела рядом — не вплотную, чуть на расстоянии, соблюдая ту же дистанцию, какую они соблюдали все четыре года.

— Я хочу тренироваться с тобой, — сказала Мито. Без подводки. Узумаки-стиль.

Сакура моргнула.

— Со мной?

— С тобой.

— Зачем?

Мито посмотрела в сторону. На мишень. На воткнутые в неё кунаи Сакуры — все четыре в верхней половине круга, неплохая кучность.

— Сегодня были стихии. Я — вода. Ты — вода и земля. Саске — огонь и молния. Наруто — ветер. — Она помолчала. — Я думала об этом всю дорогу с поля. И пришла вот к чему. Саске сильнее меня. Я это поняла на спарринге в Академии. В нём что-то есть.

Сакура слушала молча.

— А Наруто... — Мито замолчала надолго. — Наруто я не понимаю. Месяц назад он был самым слабым в Академии. Сейчас он — я не знаю, что такое. Тысяча клонов на мосту. Ветер. Резерв, которого у него быть не должно. И что-то ещё, чего я не вижу, но чувствую.

Сакура молчала.

— А теперь — я. Между ними. Я хорошая ученица Академии, Сакура. Я лучшая в классе. Но я не Учиха с Шаринганом и не — что бы там ни сидело в моём брате. Я просто хорошая ученица.

— Так не бывает «просто», Мито. У тебя фуиндзюцу. Мать — Кушина-сама.

— У меня фуиндзюцу базовое. До мамы мне ещё лет десять. И у меня тело двенадцатилетней девочки, которое надо начинать ломать тренировками, а не жалеть. Я пришла к тебе, потому что одна я этого не сделаю. И ты, я думаю, тоже. Между Саске, Наруто и Обито-сенсеем ты будешь смотреть, как они тренируются, и не будешь работать сама в полную силу. Потому что некому держать пару. Потому что Саске не будет с тобой работать всерьёз.

Сакура закусила губу. Не от обиды — от того, что Мито попала.

— Я предлагаю простое, — продолжала Мито. — Каждый вечер. Два часа. Ты и я. Тайдзюцу, метание, дальше — вода, у нас обеих она есть. Я не лучшая партнёрша, но я честная. Не буду тебя жалеть. И не хочу, чтобы ты жалела меня.

Сакура смотрела на неё долго.

— А чего ты от этого хочешь?

— Не отставать. Не быть четвёртым колесом в команде из четырёх стихий. Не хочу через год слышать про себя «Мито — хорошая девочка из хорошей семьи». Хочу слышать — «Мито сильная». А для этого мне нужна напарница. Без сенсея, без брата, без Учихи. Куноичи против куноичи. Каждый вечер.

Сакура помолчала. Потом встала. Протянула руку.

— С шести. На поле номер семь. Сегодня — тайдзюцу.

Мито встала. Пожала руку — крепко, без излишней мягкости.

— С шести.

Они стояли друг напротив друга — рыжая и розовая, обе в стандартной форме, обе двенадцатилетние, с одинаковым выражением на лицах. Выражением людей, которые только что заключили молчаливый, но настоящий договор. Потом кивнули и разошлись.

Сакура смотрела Мито в спину и думала: вот так с этого и начинается. С двух человек, которые решают, что им мало.

Саммит Пяти Каге

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Страна Железа лежала между всеми и не принадлежала никому.

С запада её прикрывал ледяной хребет Великого Перевала, с востока — белая равнина, на которой снег лежал десять месяцев в году, с юга — узкая полоска леса, где сосны росли ниже человеческого роста, потому что ветер не давал им вытянуться. В центре страны была одна крепость, и было одно правило: на её территории не убивать. За правилом следили самураи в чёрной броне, которым было всё равно, что думает о них тот или иной Каге.

Минато и Фугаку прибыли на восьмой день.

Они вышли на каменной площадке перед крепостью. На лица упал снег и жгучий сухой мороз. Над воротами развевались пять флагов — по числу деревень. У створа стояли двое самураев в полной броне, безмолвные, с обнажёнными мечами лезвиями вверх. Старая традиция: пока меч поднят, оружие гостя не извлекается.

Минато шёл в полной форме Хокаге — белый плащ с символом «огонь», стандартный жилет джонина, на поясе комплект кунаев с маркерами. Лицо у него было спокойное, походка обычная. Со стороны — приехал на дружеский завтрак к старым знакомым.

Фугаку шёл рядом в чёрном кимоно с гербом клана и узкой узорной накидке главы полиции. Лицо учиховское, каменное. Шаринган сидел глубоко, на уровне дежурного присутствия в зрачке: глаза тёмные.

Их провели в Зал Пяти Знамён.

Зал был круглым, без окон, и горел тремя огромными чашами с маслом по центру. Каменный стол — тоже круглый, без углов, без иерархии. Пять кресел, пять флагов по сторонам света.

Теруми Мэй сидела уже за столом — слева от Конохи, по часовой стрелке. Тёмно-зелёное кимоно с белой рыбой по подолу, волосы заколоты двумя черепаховыми гребнями. Лицо спокойное, симметричное, красивое — то самое лицо, которым её фотографировали в дипломатических обзорах. За её левым плечом стоял Чоджуро, молодой, тонкий, с двумя клинками-близнецами в кожаных ножнах. Молодой человек нервничал — пальцы перебирали ремень ножен.

Мэй улыбнулась.

— Минато-сан.

— Теруми-сан.

Этим приветствие и ограничилось — ни поклонов, ни рукопожатий. Дипломатический минимум.

Цучикаге пришёл вторым.

Ооноки вошёл, паря на полметра над полом. Маленький, с заострённой седой бородой, в коричневых дорожных одеждах поверх формы. За ним — Куроцучи, молодая, темноволосая, с тяжёлым оценивающим взглядом, который у неё, видимо, был такой всегда, даже в детстве. Ооноки опустился в своё кресло медленно, со скрипом старого сустава, и Минато услышал, как у старика что-то щёлкнуло в спине. Спина у Ооноки была плохая полвека. Полвека он на неё жаловался, и полвека от этого никому не становилось легче.

На Минато Ооноки не посмотрел. Это уже было сообщение.

Райкаге Эй пришёл последним из тех, кто говорил.

Шум объявил его раньше шагов: тяжёлые ноги по каменному полу, шуршание пояса, лязг доспеха на охраннике. Эй вошёл, заполняя дверной проём — двухметровый, с золотой кожей и белыми, как мел, волосами, в безрукавом плаще. За плечом — Даруи, ленивый, белобрысый, с большим прямым мечом на спине. Даруи зевнул, входя, и Куроцучи, сидевшая напротив, чуть прищурилась — не от обиды, от профессионального уважения. В Кумо умели играть в равнодушие.

Эй сел. Кресло под ним вздохнуло.

— Где Песок? — спросил Эй, не поворачивая головы. Голос был низкий, тяжёлый, без интонации.

Самурай у двери поклонился.

— Раса-сама прибыл с рассветом. Сейчас будет.

— Сейчас — это сколько?

— Две минуты.

Через две минуты в зал вошёл Казекаге Раса.

Сухой, тёмно-смуглый человек средних лет с густой рыжей шевелюрой и лицом, на котором всю жизнь жило одно и то же выражение — раздражение от того, что мир не устроен так, как ему положено. Тёмно-красные одежды Суны, на поясе фляга с песком. За ним советник в синем — не знакомое Минато лицо. Они оба молча сели за стол. Раса коротко кивнул Минато и кивнул так же коротко всем остальным, без разницы в градусах.

Песок молчал.

Самураи закрыли двери.

— Господа и госпожа, — сказал старший самурай, стоя у южной стены. — Саммит пяти Каге начинается. Слово берёт инициатор встречи. Госпожа Теруми Мэй.

Мэй сложила руки на столе и заговорила.

***

Минато слушал её десять минут.

Она говорила хорошо. Дипломатически: вступление о добрососедстве, переход к печальной необходимости. Перечень потерь Кири — двое Семи Мечников, убитые на территории третьей страны при «непропорциональном применении силы со стороны команды Конохи». Финансовые потери: Гато был стратегическим партнёром, контракт сорван, Кири теряет полтора миллиона рё в квартал. Репутационные: Семь Мечников были лицом военного потенциала Кири, и это лицо теперь публично побито. Кири требует трёх вещей. Извинений, компенсации, наблюдателей.

Эй слушал, не поднимая глаз. Когда Мэй закончила, он коротко кивнул.

— Кумо подписывается под каждым словом, — сказал он. — Плюс свой эпизод: специалист А-ранга, найденный в Конохе со сломанной шеей. В выделенной квартире. Двенадцатилетним ребёнком. Из правящей семьи союзного клана. Я признаю — нападение было нашим. Но реакция этого ребёнка не имеет аналогов в практике двенадцатилетних. Шейный разрыв по линии АНБУ. Это либо предельно подготовленное АНБУ-чадо — что недопустимо по нашим соглашениям о юношеском возрасте шиноби. Либо что-то другое. И в обоих случаях я как Каге своей деревни имею право поставить вопрос.

Ооноки, который до этой минуты дремал — или казался дремлющим, — открыл один глаз.

— Я выслушал обоих, — сказал он скрипуче. — Скажу так. У меня свой счёт к Конохе. Старый. Я его не открывал десять лет, потому что был мир. Если мир закончился — могу открыть. Я Цучикаге. Я представляю Иву. Мы потеряли тысячу человек в последний год Третьей войны. По одному маркеру. Жёлтому. И я этого не забыл.

Он наконец посмотрел на Минато.

И в этом взгляде не было ни уважения, ни страха. Была старая, чистая, медленно отстоявшаяся ненависть человека, который семь лет был хорошим Каге и тридцать — плохим, и который теперь, к восьмидесяти, не видел причин притворяться, что эти тридцать не определили его лица.

Раса не сказал ничего.

Самурай у двери повернулся к Минато.

— Минато-сан. Ответ.

Минато улыбнулся вежливой, маленькой улыбкой. Сложил руки на столе — ладонь к ладони, пальцы переплетены, спокойно.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда поговорим.

Он повернулся к Эю. Голос у него был ровный, но в нём уже что-то сдвинулось — на полтона ниже, чем минуту назад.

— Эй-сан. Ты пришёл в мой дом. Дважды. С теми же намерениями — забрать ребёнка из элиты моей деревни. У тебя ничего не получилось. Ни в первый раз — ребёнок жив. Ни во второй — ребёнок жив. А твои люди — нет. Один лежит в пепле в крематории Конохи, без имени и без посылки родственникам, потому что ты на их адреса прислал свою стандартную «погиб при исполнении». Второго ты сжёг сам, ещё в Кумо, чтобы не объяснять, как сорок лет тренированный А-ранг получил шейный разрыв от мальчика, который только что отметил двенадцатилетие. И вот теперь — после двух своих провалов — ты сидишь напротив меня и требуешь его голову.

Эй смотрел в стол.

Минато повернулся к Мэй. Голос стал тише и жёстче.

— А ты. Теруми-сан. Ты держала целую страну за горло. Через Гато, который выколачивал из этих людей последнее зерно, чтобы пятьдесят процентов с оборота отдавать тебе. Жители Волны умирали от голода — не от неурожая, не от моря, не от климата. От тебя. Ко мне в кабинет пришёл старик — строитель моста — и попросил охрану до дома. Я дал ему команду. Команда довела. Их там встретили твои люди. Двое из Семи Мечников. На территории третьей страны, по контракту с твоим оператором, по твоей подписи. Они напали на моих генинов. И заплатили кровью. Мои дети пролили кровь за этот мост. А ты сейчас сидишь напротив и требуешь от меня компенсаций за то, что мои генины уничтожили твоих высококлассных мечников, когда те пытались убить ребёнка, нанятого охранять старика.

Дыхание у Минато стало чуть тяжелее. Не громче — глубже.

Он повернулся к Ооноки.

— А ты — самый интересный, Ооноки-сан. Ты ничего не сделал по этому делу. Ты пришёл с этими двумя и подписал свиток. Потому что у тебя есть личный счёт ко мне. У старого Цучикаге всё ещё горит в голове Жёлтая Молния и тысяча по одному маркеру. Хорошо.

Голос ещё ниже.

— Тогда позволь напомнить, что лежит на твоей стороне счёта. На том же марше, в том же году, на полперевала южнее моста Каннаби твои шиноби убили моего ученика. Хатаке Какаши. Тебе должно быть знакомо его имя. Ему было четырнадцать. И на том же марше твои же люди захватили мою вторую ученицу — двенадцатилетнюю девочку из медицинского корпуса. Запечатали в неё Трёххвостого. Отпустили обратно в Коноху как бомбу с детонатором в горле, чтобы взорвать мою деревню изнутри. Её зовут Нохара Рин. Ты знаешь, чего ей это стоило. Я знаю, чего это стоило мне.

Тишина в зале была такой плотной, что было слышно, как потрескивает масло в чашах.

Минато не повышал голоса. Он только смотрел — попеременно, на каждого. На Эя. На Мэй. На Ооноки. Раса не сказал ничего и не получил адресной реплики, и в этом было его положение оценено отдельно — как оценивают человека, который умеет в нужный момент молчать.

И тогда — без паузы, не давая никому из них вернуть дыхание — Минато сказал:

— С меня хватит. Вы можете готовиться. Мобилизовать резервы, подписывать пакты, рисовать линии на картах, считать призывной возраст с двенадцати лет. Я не возражаю. Это ваше суверенное право Каге своих деревень.

Он помолчал.

— И когда вы будете готовы — я приду. Один. Я убью каждого вашего шиноби. Я сотру с лица земли каждую вашу деревню — Облако, Туман, Камень. До последнего гражданского, до последнего камня в основании. У меня для этого есть всё, что нужно. И ни одного союзника я звать не буду. Ни Хирузена-сенсея, ни Джирайю, ни своих джонинов. Никого. Это будет лично между мной и вами.

И тогда из него выпустилось то, что он, по привычке Конохи, держал внутри.

Убийственное Намерение Хокаге.

Не направленное — окружающее. Не в одну точку: на всех сразу. Зал, в котором были живые люди, перестал быть залом и стал чем-то другим. Воздух уплотнился. Факелы на стенах качнулись и потеряли половину света — синие, угасшие, чуть живые. Чаши с горящим маслом в центре стола дрогнули и зашипели. Каменный стол под пальцами Минато — он не давил, ладони лежали ровно — пошёл тонкими трещинами от центра.

Чоджуро схватился за рукояти близнецов и не успел даже понять, зачем. Куроцучи побледнела так, как шиноби белеют — мгновенно, всем лицом. Даруи перестал зевать и медленно положил правую руку на рукоять меча, и в его глазах было то, чего у него не было ни разу за двадцать лет службы — настоящее удивление.

Мэй задышала.

Громко, рваными вдохами, втягивая воздух между сжатыми зубами. Лицо её — спокойное, симметричное, красивое лицо Мизукаге — потеряло цвет от ушей до ключиц и пошло холодным потом. Она вцепилась обеими руками в подлокотники, и подлокотники — мраморные, тяжёлые — затрещали под её пальцами.

Эй не дрогнул, не отвёл глаз. Но Минато видел: на огромной шее Райкаге билась жилка, которая не билась так последние тридцать лет. Старый, дисциплинированный, тренированный годами на Восьмихвостом мускул удержал тело. Жилка не удержалась.

Ооноки сидел, и его маленькое тело висело над креслом на сантиметре. Чакра, которая держала его, дала трещину — и он опустился. На один сантиметр. Только на один. Но и этого было достаточно, чтобы старик впервые за десятилетия коснулся седалищем кресла.

Раса не шевельнулся. Только пальцы его правой руки — длинные, тёмные, опытные пальцы пользователя Магнитного песка — чуть сжали край фляги с песком. На песке у Расы был контроль абсолютный. Песок и сам не знал, что его сжали.

Фугаку стоял за спиной Минато.

И впервые за полчаса позволил себе моргнуть.

В голове у Фугаку, в тёмном, выверенном, привычном к военным расчётам учиховском мозгу, в эту секунду сходилось всё, что не сходилось до сих пор. Минато никогда не боялся войны. Минато никогда не был слабым. Минато не отдавал Учиху на торг и не выпрашивал у Хирузена решения, потому что страх перед Кумо, перед Кири, перед Ивой был у других людей. Не у него.

Минато просто не хотел убивать.

И когда ему перестали оставлять выбор — он перестал не хотеть.

Это был не тот Хокаге, который вёл переговоры с Расой про торговлю и улыбался Кушине через стол. Это был Хокаге, в котором лежал Жёлтый Маркер. Который один остановил наступление Ивы на полперевала. Который за всю Третью войну ни разу не сделал лишнего движения, потому что одного движения хватало.

«Никогда не сомневайся в своём Хокаге», — сложилось у Фугаку в голове само, без авторства, как старая поговорка, которой он раньше не знал.

***

Минато опустил руки на стол. Намерение схлынуло.

Воздух вернулся. Факелы наполнились светом. Чаши перестали шипеть. Мэй сделала глубокий, дрожащий вдох и заставила себя сесть прямо.

— Я закончу, — сказал Минато спокойно. — Одним напоминанием.

Он опустил правую руку в складку плаща, достал свиток. Тот самый — двойная печать, Кумо и Кири, список требований. Положил на стол. И положил сверху ладонь — без чакры, без техник, просто ладонью.

Свиток вспыхнул. Этим ритуальным огнём, Намикадзе сжигал документы, которые не желал больше видеть. Бумага горела ровно, запах был чуть сладкий, как у горящего шёлка.

Через двадцать секунд от свитка остался пепел. Минато провёл по нему ладонью — пепел стёрся с мраморного стола, оставив тёмное пятно, которое тут же исчезло под белой салфеткой, подложенной одним из самураев.

— Если вы пришлёте мне ещё один такой свиток, — сказал Минато, — мы пришлём вам в ответ свой. С нашими условиями. Они будут жёстче ваших. И вы их выполните.

Он посмотрел в глаза Мэй.

— Иначе я приду. Лично.

Мэй вздрогнула. Это было первое за её карьеру движение, в котором не было контроля.

— Саммит окончен, — сказал Минато и поднялся.

Самурай у двери открыл двери.

Фугаку молча, не поворачиваясь, вышел за Хокаге следом.

***

Они вышли на каменную площадку перед крепостью.

Снег шёл мягкий, мелкий, нерешительный. Воздух был чище, чем час назад, или Фугаку так казалось.

Минато постоял, подставил лицо снегу, закрыл глаза и улыбнулся.

— Ну, вот и всё.

Фугаку смотрел на него молча.

— Больше времени на дорогу потратили, — сказал Минато. — Эта хокаговская рутина иногда так докучает.

Он повернулся, открыл глаза. Они у него были голубые — как у Наруто, как у Мито, обычные человеческие глаза. Не те, что десять минут назад заставили Мизукаге перестать дышать.

— Идём?

— Идём.

Они пошли к выходным маркерам. Фугаку шёл на полшага позади, как полагается. И в голове у Учихи Фугаку, главы клана Учиха, главы полиции Конохи, человека, который двенадцать лет утром ходил на работу, а вечером возвращался домой к Микото, в эту минуту складывалось — окончательно, без зазора — одно правило.

Никогда не сомневайся в своём Хокаге.

Минато подошёл к маркеру, поднял руку.

— Через десять минут будем в стране Травы. Там, дня три ходу.

— Понял.

Минато коротко улыбнулся, и они исчезли.

Снег падал на пустую каменную площадку. Тихо, ровно, без свидетелей.

Тренировка

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Дни полетели.

К концу первой недели после отъезда Минато тренировки на седьмом поле вошли в режим. Обито приходил ровно в восемь утра, выкладывал на траву четыре листа с расписанием по часам и расходился по своим четверым подопечным. С восьми до десяти работал с Сакурой и Мито. С десяти до двенадцати — с Саске. С двенадцати до двух — с Наруто. После обеда отыгрывалось второе пол-смены в том же порядке, но с переносом акцента: до обеда осваивали элемент, после обеда отрабатывали спарринги с его применением.

На второй день Наруто понял, что природную свою стихию его тело не забыло.

Ветер вспомнил его, как старого знакомого. Двенадцатилетнее тело было меньше, тоньше, со связками потоньше, но реагировало точно. Он подал в лист стандартный режим разрезания, тот же, в который ходил несколько недель под Ямато-сэнсэем в другой жизни, и лист разделился ровно посередине, как разделится бумага у любого ветряника с настоящим сродством. Не криво, не с надрывом. Аккуратно, на две половины.

Обито посмотрел на лист, потом на Наруто, потом снова на лист. Поднял бровь.

— Двенадцать лет, говоришь.

— Двенадцать, Обито-сенсей.

— Может, я ошибся с возрастом в твоём досье.

— Может.

Обито рассмеялся коротко, потом посерьёзнел. Посмотрел на Наруто ещё раз, и в этот раз в его взгляде было то, что Наруто видел уже не впервые: профессиональная оценка джонина, в которой что-то не сходится.

— Ладно, — сказал Обито. — Если так, пойдём быстрее. Сегодня отработаем шар вращения.

Шар вращения был стандартным упражнением для ветряников: чакра выводится в ладонь, сворачивается в сферу, удерживается. Контроль и баланс. У джонинов на это уходит от месяца до трёх. У одарённых генинов — две недели.

Наруто отработал к концу того же дня. Сфера была маленькая, неровная, с тонкой утечкой по краю, но крутилась устойчиво.

Обито посмотрел на сферу. На Наруто. Снова на сферу. И не сказал ничего.

С Саске история шла по тому же лекалу, только по другому элементу. Молнию он собрал в правую ладонь к концу третьего дня. Огонь — к концу четвёртого. Маленькие, чистые, очень контролируемые. Обито с Саске работал с другим выражением лица: не недоверием, а уважением, какое бывает у мастера к старательному и тихому ученику, который не задаёт вопросов и сразу делает то, что показано.

На пятый день, когда Обито отлучился к колодцу за водой, Саске стоял с молнией в ладони и смотрел на неё, как смотрят на инструмент, который раньше уже держал в руках, и теперь проверяет, тот ли это инструмент. Наруто, отдыхая на пне в десяти шагах, поймал этот взгляд боком. Они посмотрели друг на друга.

Долгий взгляд. Не агрессивный, не вопросительный. Простой обмен: мы оба здесь, мы оба знаем, мы оба видим. Без слов.

Потом Саске моргнул, и молния в его ладони пошла в стандартный шар вращения, и Наруто отвернулся, и Обито вернулся с водой, и тренировка пошла дальше. Но в этих трёх секундах между ними сложилось то, что между ними не складывалось с самой Долины Завершения. Какая-то мера признания. Какая-то форма «здравствуй».

Сакура и Мито этого обмена не заметили. Они в это время сидели у дальнего пня и заплетали друг другу косы, отдыхая после спарринга.

С Сакурой и Мито было иначе.

Сакура валилась с ног к концу первого часа. Чакра у неё была ровная, контроль приличный, но запас маленький, тело хрупкое, дыхалка не вытренирована. Мито держалась чуть дольше: крупнее, выносливее, с Узумаки-резервом, у девочки тоже меньшим, чем у брата, но всё-таки солидным. К третьему часу обе сидели на траве и тяжело дышали, заглатывая воду из фляг.

Мито плохо давалась вода в форме клинка. Шар у неё получился к концу второго дня, чисто и аккуратно. Хорошо тянула водяной хлыст — это была Узумаки-классика, и тело само знало, что делать. Но при попытке сжать воду в режущую плоскость хлыст всякий раз разваливался в брызги, и Обито приходилось каждый раз стряхивать с плаща.

— Ты торопишься, — говорил Обито. — Сжимай в три приёма, не в один. Сначала колонна, потом столб, потом пластина.

— Я понимаю, сенсей, — отвечала Мито. И снова делала в один приём, потому что в три не выходило, а в один хотя бы понятно было, в каком месте развалится.

К концу первой недели у Сакуры одна тренировка закончилась тем, что она просто не смогла встать.

Обито проверил её чакру, констатировал: «На сегодня всё, Розовая». И повернулся к Наруто:

— Проводишь?

Наруто кивнул. Сакура попыталась возразить, но не договорила фразу. Наруто аккуратно поднял её на руки. Она была лёгкая, теплее, чем он ожидал, словно двенадцатилетняя куноичи, которая выложилась без остатка, и ещё горела от выложенного.

— Я могу сама.

— Знаю. Не надо.

Он донёс её до квартала Харуно за двадцать минут. По дороге Сакура несколько раз пыталась говорить, не справилась, и в итоге уснула у него на плече, дыша часто и поверхностно, как дышат после стресса. На пороге Кизаши Харуно открыл дверь, посмотрел на бесчувственную дочь у мальчика на руках, на самого мальчика, и не сказал ничего. Узнал, понял, помог переложить, кивнул. На прощанье посмотрел на Наруто ещё раз, и Наруто увидел во взгляде то, что у отцов в Конохе встречается часто, но редко выражается словами: благодарность с примесью оценки. Сын Хокаге довёл его дочь до двери на руках. Это запомнится надолго в обоих домах.

Кушина потом спросила у Наруто, не было ли неудобно. Наруто сказал, что было нормально. Кушина посмотрела на него длинно, и в её взгляде на мгновение мелькнуло то материнское выражение, в котором есть и гордость, и осторожность, и понимание, что сын вырос неожиданно. Не стала переспрашивать.

Мито на следующее утро за завтраком на брата не смотрела. Не от обиды, не от злости. Просто впервые в жизни не знала, как смотреть. Наруто это заметил и тоже сделал вид, что не заметил. Завтрак прошёл нормально.

Наруто понимал их взгляды, но к Сакуре ничего не чувствовал. Это давнее забытое чувство к розоволосой девушке ушло, когда он дал ей обещание вернуть Саске.

Он задумывался об этом, возможно, чувств никогда и не было

Вечерами он сидел за столом в кабинете отца, который мама теперь пускала под фуиндзюцу-практику без ограничений, и работал над свитком переноса. Пять листов сложил, шестой переделывал снова и снова. Контур возвратного канала шёл криво, чакра уходила. Кушина приходила, садилась рядом, смотрела, поправляла. На третий вечер она положила перед ним маленький свиток с тёмно-красной полосой по краю.

— Это что? — спросил Наруто.

— Это клановая запись, сын. Печать «зеркало». Я не имею права показывать её никому, кто не Узумаки по крови. У тебя кровь моя. Смотри.

Он смотрел. Печать была старая, написанная не маминой рукой, а почерком, который напомнил Наруто фотокарточку прадеда в коридоре. Шесть кругов, входящих один в другой, с тонкой косой линией, разрезающей систему по диагонали. Под линиями шла кодировка, которой Наруто в той жизни не видел и о которой даже Эро-Сеннин не упоминал.

— Перепишешь себе. Тренировать будешь по ней. По ней одной, и больше нигде. Если попадёт в чужие руки — деревня узнает, кто отдал.

— Я понял, мама.

Кушина потрепала его по затылку и ушла на кухню. Наруто переписывал печать ещё час, потом сел на пол и долго смотрел на свой свиток, и чувство в груди у него было то, какое бывает у человека, которому впервые в жизни доверили семейное серебро.

Однажды Кушина сказала фразу, которую Наруто запомнил отдельно:

— Большую печать не за неделю делают, сын. Большую печать делают за год, и это нормально. Не торопись.

Он не торопился. Просто хотел понять.

***

И всё-таки в голове, на дальнем краю, всё время висело одно.

Папа уехал на саммит.

Восемь дней назад. Возвращаться должен был на десятый, плюс-минус два. Деревня жила обычной жизнью: открытые лавки, шум на рынке, дети в Академии, патрули АНБУ на крышах. Но Наруто, который тринадцать лет другой жизни прожил рядом с одним Хокаге, а потом четыре года — рядом с другим, чувствовал в Конохе ту тонкую дрожь, какая бывает у деревни, чей глава далеко.

Саммит был не случайным. Это Наруто понял в тот день, когда Кушина за ужином, не глядя ни на кого, сказала: «Папа уехал по делу». Так она говорила, когда папа уезжал воевать. Не «по работе». «По делу».

И связано это, конечно, с Волной.

Мост, Хаку, Забуза, Райга. Тысяча клонов. Молния из туч. Доклад Обито. То, что Наруто услышал в собственном доме на седьмой день после возвращения: Микото-сан проговорилась за утренним чаем, что в кабинете Хокаге в один день побывали и Хирузен-сенсей, и Учиха-сама, и сам Орочимару. Это было собрание не по поводу субботника.

Наруто думал об этом, складывая печати. Думал о том, что отец сейчас сидит за каким-то столом напротив четырех Каге и решает, как они с Саске будут жить дальше. Что Кумо посылало двух человек за двенадцатилетним Учихой, и оба не вернулись, а Кумо такое не прощает. Что у Мизукаге Теруми тоже есть свой счёт после Волны, и что эти двое, Эй и Мэй, давно научились играть в один пас.

Папа знал. Папа всегда знал.

И всё-таки.

***

На восьмой день вечером Наруто решил пройтись.

Тренировка закончилась рано. У Сакуры с Мито осталось задание по тайдзюцу, и они вдвоём задержались на поле, работая по парам. Саске ушёл домой сразу, без слова. Обито попрощался у тропы и исчез вместе с Шуншином.

Наруто пошёл в сторону Ичираку.

Он был здесь всего один раз, как очнулся в этом теле. Тот, другой Наруто, двенадцатилетний обычный мальчик, в Ичираку, видимо, не ходил. То ли не любил рамен, то ли не было денег, то ли Кушина не одобряла. А семнадцатилетний Наруто, который сейчас жил в его теле, по рамену скучал тихо и долго.

Сегодня казалось, что пора.

Улицы Конохи в ранний вечер пахли деревом, мокрой пылью после полива и едой из открытых лавок. Дзё-улица, потом поворот на торговую, мимо магазина оружия, мимо переулка с цветочным мамы Ино. Свернёшь у второй фонарной, и через триста метров будет вывеска Ичираку с белым флагом. Наруто шёл и улыбался про себя, по-двенадцатилетнему, потому что двенадцатилетний здесь имел право улыбаться. Тело было лёгкое, чакра ровная, ноги несли.

У перекрёстка с торговой улицей он увидел через дорогу Хьюгу Хинату. Двенадцатилетняя девочка в светлой курточке, с тёмными короткими волосами, шла рядом с отцом, и отец что-то ей говорил, а она кивала, серьёзно, сосредоточенно. На Наруто она не посмотрела. Не узнала. Не должна была: тот, прежний двенадцатилетний Намикадзе Наруто, с Хинатой никогда не разговаривал — в этом мире у неё были другие подруги, и она его, видимо, не замечала.

Наруто посмотрел в сторону на пол-секунды дольше, чем стоило. На пол-секунды позволил себе. Та Хината, которую он знал в той жизни, его на пол-секунды стоила. Потом отвернулся и пошёл дальше.

И в этом тёплом, сером вечере он впервые за месяцы позволил себе подумать прямо.

Дела шли хорошо.

Чакра вернулась. Своя, без Курамы, чистая. Узумаки-резерв открыт, каналы целы. Стихия родная, ветер, и тело её помнит. Контроль растёт. С Курамой они в постоянном разговоре, как раньше. Сестра рядом. Мама рядом. Папа в отъезде, но дома, в этой деревне, в этой жизни, живой.

Дальше будут чунин-экзамены. Будут сложные. Будут другие, чем в той жизни. Орочимару не в роли нукенина, и пока непонятно, что у него на уме. Возможно, тихо. Возможно, нет.

После экзаменов будет Акацуки. Если она в этом мире вообще есть.

После Акацуки придут пришельцы. Кагуя со своей роднёй откуда-то из-за неба, война за чакру всего сущего. Если они придут, то придут и в этом мире. Просто, может, по-другому. Может, на других сроках. Может, на других лицах. Но они придут, потому что Кагуя приходит за чакрой везде, где она копится. А чакры на этой земле, к концу второй жизни Наруто Узумаки, копится столько же, сколько копилось к концу первой.

Будет тяжко.

Но в это самое мгновение, на этой улице, в этом тёплом сером вечере, со свежим вкусом ветра во рту и обещанием рамэна впереди, Наруто думал: ну ладно. Тяжко, и ладно. Один раз уже прошли. Второй раз пройдём аккуратнее.

Он шёл, насвистывая старую мелодию, которой его в той жизни выучил Ирука-сенсей на втором году Академии.

Прохожих на этой улице было мало. Двое стариков на лавочке у фонарной, играющие в го с потёртой доской на коленях. Кошка на крыше дома напротив, чёрно-белая, с порванным ухом. Тележка зеленщика, уже накрытая полотном на ночь. Ничего необычного. Ничего, что бы его насторожило.

И вот тогда, без предупреждения, без шума, без шевеления воздуха, у Курамы в голове взорвался голос.

— НАРУТО, СПРАВА.

Тон у Курамы был не «осторожно». Не «внимание». Тон был «уже».

Тело отреагировало на рефлексе. Семнадцать лет тренировки, отработанные в этой же голове, в этих же мышцах другой жизни, в другом теле. Рефлекс пошёл правильно: отскочить влево, развернуться, поставить блок предплечьем, левую ладонь на холодное оружие в правом подсумке.

Тело не пошло.

Ноги остались стоять. Левая ладонь дотянулась до подсумка и зависла на полпути. Что-то в плечах не сработало. Что-то в коленях не сработало. Сигнал был, движение нет, словно мышцы получили команду из головы и не получили подтверждения от позвоночника.

Наруто увидел тень. Высокую, накрывшую правую сторону улицы. Тень над ним, в полушаге от него. Двигалась медленно — не потому что была медленной, а потому что не торопилась.

Он попытался ударить в живот тени правой рукой. Кулак пошёл медленно, как сквозь воду, и упёрся в материю плаща. Удара не получилось. Кулак был ватный, и кости в нём чувствовались чужими.

Правая рука обмякла, опустилась вдоль тела.

Глаза закрывались.

Где-то далеко, на дне сознания, кричал Курама. Кричал что-то непонятное, на тоне, которого Наруто у него не слышал с той, прошлой жизни. На тоне, которым кричат, когда уже не успевают. Слова рассыпались на звуки, звуки рассыпались на свет, свет уходил вверх и в стороны.

Левой рукой Наруто провёл по шее. Рука двигалась с трудом, как чужая, но дотянулась.

В шее, у самого основания, ровно над ключицей, торчал шприц. Тонкий, прозрачный. Игла стояла точно в венозном узле, поршень был наполовину опустошён. Профессиональная инъекция, поставленная с такого расстояния, с какого любитель не ставит. Бьющий не мог пройти мимо. Бьющий знал, куда бить.

Наруто посмотрел на тень. Тень посмотрела на Наруто, и в этом обмене не было ничего человеческого. Только спокойная рабочая внимательность, с какой опытный мастер смотрит на свою работу, чтобы убедиться, что всё сделано чисто.

Колени подломились.

Наруто почувствовал, как его подхватили — не уронили на мостовую, а именно подхватили, мягко, профессионально, обеими руками. Это было последнее, что зафиксировал ум перед тем, как закрыться: его не били. Его забирали.

Темнота.

На бусти главы выходят раньше! Ссылка в профиле

Терпкий Запах

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Сначала вернулся запах.

Не свет, не звук, не боль — запах. Терпкий, вяжущий, он цеплялся за нёбо и оседал в горле, как накипь. Так пахнут травы, которые год продержали в закрытой банке: кислая горечь с гнильцой. Под ней лежал второй слой, глубже и старше — формалин и что-то сладковатое, тошнотворное, от чего желудок сжимался сам, без спроса.

Этот второй слой Наруто знал. Тело узнало раньше головы: по спине прошёл холод, кожа на предплечьях стянулась, и где-то внизу живота шевельнулся чужой, детский, шестилетний ужас.

Запах из сна.

Он попытался открыть глаза. Веки поднялись на треть и застряли. Мышцы отзывались с опозданием, вяло, словно между приказом и движением проложили слой ваты. Сквозь ресницы сочился свет — зеленоватый, ровный, мертвенный. Он не мигал и не грел.

— Курама.

— Здесь, Кит. Не дёргайся. Препарат глушит моторику и рвёт связь с чакрой. Ты всплываешь третий раз, первые два продержался по несколько секунд. Дыши ровно и не показывай, что очнулся.

Дышать он умел. Мелко, верхушкой лёгких — как когда-то в палате номер двенадцать, где каждый глубокий вдох стоил вспышки в рёбрах. Наруто дышал и собирал мир по частям: через щёлку между ресницами, через кожу, через слух.

Холод под спиной — металл. Гладкий, вылизанный, чуть липкий от антисептика. Запястья охватывало что-то широкое и плотное. Ремни. Страховочные, без злобы — так фиксируют не пленника, а пациента. Щиколотки — то же самое. В сгибе левого локтя сидело инородное тело, тонкое и точное: игла. От неё вверх уходила трубка. Он не видел её — чувствовал по слабому теплу, которое каплями стекало в вену вместе с чем-то чужим.

Потолок — камень. Низкий, серый, с тёмными разводами сырости. Звуки лежали плоско, без уличного эха, и ушам было тесно. Где-то за стеной ровно, на одной ноте, гудела вентиляция. Где-то капала вода.

Подземелье.

На границе зрения, вдоль стены, тянулись стеллажи. Стекло ловило зелёный свет и множило его. В некоторых колбах что-то висело в мутной жидкости — неподвижно, терпеливо. Наруто не стал вглядываться. Шестилетний мальчик из сна тоже никогда не вглядывался; некоторые привычки этого тела стоило уважать.

Стол. Ремни. Зелёный свет. Камень.

Сон из больницы не был сном. У снов не бывает запаха, который узнаёшь спустя целую жизнь.

— Сколько я здесь?

— Часа четыре, если верить твоему пульсу. Тебя взяли на улице, у поворота к Ичираку. Шприц в шею, точно в венозный узел — рука не дрогнула. Несли вниз, долго. Я считал повороты, пока твои уши работали: семнадцать. Потом ступени. Сорок две.

— Кто?

— Лица не было. Плащ, маска без прорезей, ни звука, ни запаха пота — работал чисто и работал один. Но слушай дальше, Кит. Ласки этой ночью не было. Её присутствие я чую всегда — воздух другой, когда она смотрит. Вчера не смотрела: ни у дома, ни на маршруте. Тебя взяли в единственную за неделю ночь без её глаз, в том отрезке улицы, который не виден ни с одного из двух постов, — я эти улицы знаю лучше патрульных, спасибо твоим ночным ходкам. И ровно в час, когда дома тебя не хватятся до утра. Столько совпадений разом само не сходится, Кит. Их кто-то сложил. А сложить может только тот, кто читает расписания деревни изнутри.

— Такое знает советник.

Курама молчал долго. Для существа, которое мерило жизнь столетиями, это молчание было красноречивее любых слов.

— Не решай раньше времени. Я думаю о том же, но думать и знать — разные вещи. — Пауза, тяжёлая, как лапа на загривке. — Сегодня мы будем знать.

Шаги он услышал раньше, чем Курама успел предупредить. Мягкие, неторопливые, с той особенной уверенностью, с которой ходят по собственному дому. Вторые — короче и суетливее — семенили следом, на полкорпуса позади.

— Двое. Глаза — до щёлки. Спи, Кит. Я досмотрю за нас обоих.

Наруто опустил веки. Мир сузился до полоски мертвенного света и звука.

Семнадцать лет войны учат многому. Лежать неподвижно, когда каждая жилка требует рвануться. Мерить страх дыханием. Превращать собственное тело в засаду. Он умел это в том мире — среди трупов, под дождём из пепла. Сумеет и на столе.

— …показатели за последний час? — Голос был мягкий, бархатный, с тягучей, змеиной ленцой в гласных. От этого голоса детский ужас внизу живота развернулся в полный рост и встал в горле.

— Стабильные. Пульс сорок восемь, дыхание ровное, третья доза действует. — Второй голос был молодой, бесцветный, старательный. Так говорят люди, которые очень хотят быть полезными и очень боятся ошибаться.

— Хорошо. — Шорох ткани. Звяканье металла о металл. — Начнём.

***

Курама не спал.

У него не было тела, чтобы устать, и не было век, чтобы их закрыть. Была темнота чужого разума, приглушённые, как сквозь толщу воды, чувства мальчика — и память. Тысячелетняя, вылизанная до блеска память существа, которое видело рождение деревень и смерть эпох.

Этой ночью память работала как протокол.

Он запоминал. Каждое слово, каждый шорох, каждую цифру. Семнадцать поворотов, сорок две ступени. Терпкую горечь перебродивших трав и формалин под ней. Скрип пера в руках второго человека. Лёгкую хрипотцу первого на звуке «с» — след старой техники, когда-то перестроившей ему горло.

Курама не мог дать чакры — её носила в себе рыжеволосая женщина в трёх кварталах и целой жизни отсюда. Не мог порвать ремни. Не мог выжечь эту нору дотла вместе с её хозяином. Он мог одно: смотреть и помнить.

Значит, он будет помнить так, как не помнил ещё никто и никогда.

Он смотрел, как двигается человек у стола, и раскладывал его на части — так раскладывают технику противника. Шаг от бедра, бесшумный, с лёгким разворотом стопы внутрь. Привычка держать левую руку у пояса, где давно не висит оружие. Манера склонять голову к плечу за мгновение до лжи. Всё это могло однажды пригодиться, а у Курамы больше не было роскоши разбрасываться тем, что может пригодиться.

Над столом склонилось лицо. Белое, вытянутое, с кожей старого фарфора. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками прошлись по мальчику от ступней до лба — неторопливо, по-хозяйски, как проходят взглядом по описи имущества.

— Ну, здравствуй, Наруто-кун, — сказал Орочимару тихо, почти ласково. — Как ты вырос, мой мальчик.

«Мой мальчик». В темноте Курама ощутил, как под препаратом дёрнулось в Наруто что-то глубинное, довербальное, — и как мальчик задавил это, не пустив до мышц. Умница. Спи. Я смотрю.

— Записывай, — бросил Орочимару в сторону, не поворачивая головы. — Субъект номер три. Возобновление наблюдений после перерыва в полгода. Основание… — короткая пауза, — основание опусти. Пиши: контрольная диагностика чакра-системы.

Перо заскрипело.

Ладонь с длинными белыми пальцами легла Наруто на живот, вторая — на грудину. Зелёное свечение растеклось по коже и ушло внутрь, в каналы, и Курама почувствовал это ползучее, ледяное прикосновение так, как чувствовал его сам мальчик: каждой стенкой каждого русла.

Минута. Другая. Свечение погасло.

Орочимару выпрямился. И замер.

Курама видел его лицо снизу, из-под приспущенных век, — и впервые за ночь на этом лице проступило что-то живое. Вертикальные зрачки сузились в нити. Тонкие губы разошлись, сомкнулись, разошлись снова.

— Ещё раз, — сказал Орочимару сам себе.

Ладони опустились. Свечение. Минута. Тишина стала такой, что сделалось слышно, как в дальнем углу срывается в лоток вода — кап, кап, кап.

— Любопытно, — произнёс он наконец. Голос остался бархатным, но под бархатом что-то натянулось. — Записывай дословно. Рубцовые изменения третьей степени в каналах предплечий — отсутствуют. Кальцинированные закупорки локтевых сплетений — отсутствуют. Следы множественных разрывов со сращением — отсутствуют. Чакра-сеть субъекта функциональна на девяносто четыре процента возрастной нормы. Пропускная способность… — пауза, — выше нормы.

Перо остановилось.

— Орочимару-сама, — осторожно сказал второй, — это ошибка измерения? В карте субъекта третья степень, я сам видел…

— Я помню, что в карте субъекта. Я эту карту писал. — Орочимару медленно обошёл стол, и его тень проползла по лицу Наруто. — Третья степень не рассасывается. Рубец в канале — навсегда; это аксиома, на ней стоит вся медицина чакры. Регенерация Узумаки закрывает раны и продлевает жизнь, но она не переписывает мёртвую ткань. — Он остановился у изголовья и наклонился. Терпкий запах сгустился: он шёл от него самого, от одежды, от волос, впитавших дыхание этой норы. — И тем не менее ткань переписана. Шесть лет мой материал держал его систему на двадцати процентах. А потом пришло нечто — и вычистило его. Начисто. Как будто хозяин вернулся в дом и вымел мусор за порог.

Он смотрел на спящее лицо долго. Слишком долго для учёного. Слишком жадно для советника.

— Тысяча клонов, — сказал он тихо. — Я читал отчёт Обито-куна и думал: преувеличение. Уставший джонин, туман, страх за учеников. Люди преувеличивают. — Пальцы отвели со лба мальчика чёлку; жест вышел почти отеческим, и от этой почти-отеческости Кураму замутило бы, будь у него желудок. — Цифры — нет. Что же в тебе проснулось, Наруто-кун? И почему оно спало шесть лет?

Он выпрямился и постоял, глядя в зелёный глаз лампы. По лицу его шли выражения, которым не полагалось свидетелей, — и о единственном свидетеле он не знал.

— Минато-кун просил, — произнёс он задумчиво, почти с нежностью. — Без полевых выходов. Без новых проектов. Текущие — на паузе. — Тонкие губы дрогнули. — Я исключительно послушный советник. Это не новый проект.

Он повернулся к помощнику.

— Готовь культуру.

***

Стеклянный звон. Шорох. Второй человек — молодой, в сером, лицо до самых глаз затянуто маской медика — поднёс к свету колбу. Внутри тяжело качнулась жидкость: мутная, с сероватым отливом, похожая на разведённый в воде пепел.

— Дозировка?

— Тройная. — Орочимару взял колбу и посмотрел на просвет. В зелёном свете жидкость казалась живой: у стенок она шевелилась чуть иначе, чем в середине. — В прошлый раз я торопился. Материал Шодайме — грубый инструмент: он ломал то, что должен был перестраивать. Эта культура — другое поколение. Она не воюет с тканью. Она договаривается.

— А если система субъекта снова её…

— Если система субъекта снова вычистит материал — я хочу видеть, как она это делает. — Жёлтые глаза блеснули. — Мы не разрушаем. Мы задаём организму вопрос. Организм ответит. До экзаменов семь недель; на ответ времени достаточно.

Трубка дрогнула. Тепло в сгибе локтя сменилось холодом — тонким, ползучим. Он пошёл вверх по вене, к плечу, свернул глубже, туда, где кожа кончается и начинается то, чему нет названия в анатомических атласах, — и Курама почувствовал, как чужое входит в русла чакры. Липкое. Вкрадчивое. Ищущее.

Оно расползалось по течению, ощупывало стенки, замирало у узлов — и оставалось. Не рвало, не жгло. Просто оставалось, как остаются в доме гости, у которых отчего-то есть свой ключ.

А потом пришла боль.

С мышцами препарат справлялся. С болью договориться не смог. Она поднялась изнутри, из самих каналов — не жгучая, как в чужих детских воспоминаниях этого тела, а тянущая, выворачивающая, будто кто-то медленно, с расстановкой, перешнуровывал его изнутри. Узел за узлом. Тенкецу за тенкецу.

Наруто всплыл.

Разом, весь, из чёрной воды препарата — семнадцать лет войны выдернули его наверх, как выдёргивают утопающего за шиворот. Мир ударил по глазам зелёным светом. Ремни. Стол. Жёлтые глаза в полуметре — расширившиеся, впервые за эту ночь удивлённые.

Тело не слушалось. Ноги были чужие, спина чужая, крик застрял на полпути и вышел хрипом. Но руки…

Руки помнили.

Ладони сошлись поперёк ремней — большие пальцы в замок, указательные крестом. Одна печать. Всё, на что хватило свободы запястий и одной-единственной судороги воли, спрессованной из боли, ярости и шести лет чужого детства на этом столе.

— Каге… Буншин…

Хлопок.

Клон соткался из воздуха прямо над столом — кривой, полупрозрачный слева, с перекошенным лицом. Приземляться он не стал. Он ударил ещё в полёте, правым кулаком, с разворота всего корпуса, вложив в удар то, чего настоящий Наруто вложить сейчас не мог.

Кулак врезался Орочимару в лицо.

Звук вышел глухой и сочный — Курама, будь его воля, вырезал бы этот звук в камне и повесил над этим столом. Голову Орочимару мотнуло вбок, длинные волосы хлестнули по стеллажу. Колба в руках помощника звякнула о поднос; сам помощник шарахнулся к стене, опрокинув табурет.

— Ремни!.. Он же не должен…

— Стоять.

Одно слово — негромкое, без нажима. Помощник примёрз к стене.

Клон качнулся на краю стола и лопнул облаком дыма. Полторы секунды жизни. Один удар.

Тишина.

Орочимару медленно выпрямился. Поднёс два пальца к разбитой губе, отвёл, посмотрел. На белой коже кровь выглядела неприлично яркой, почти нарядной.

И он засмеялся.

— Ку… ку-ку. — Смех рос из глубины горла, мурлычущий, довольный. — Ку-ку-ку! Под тройной дозой. Со связанными руками. Одной печатью. — Он повернулся к столу, и в жёлтых глазах не было злости — только восторг, чистый и страшный восторг коллекционера, которому в руки попал невозможный экземпляр. — Ты подарил мне лучший вечер за шесть лет, мой мальчик.

Наруто смотрел на него снизу, с металлического стола, и держал взгляд — из последних сил, на одной ненависти. Губы шевельнулись. Слов не вышло, но Орочимару прочёл. Улыбка стала шире.

— Спи, Наруто-кун.

Второй шприц вошёл в шею мягко, почти бережно. Мир поплыл, зелёный свет размазался в длинную полосу, и последним, что Наруто унёс с собой в темноту, был голос — бархатный, довольный, уже далёкий:

— …наблюдение продолжаем.

***

Лаборатория остывала.

Помощник прибирал следы недавней суеты: поднял табурет, протёр поднос, разложил инструменты по местам — каждый в свою выемку, остриём к стене. Орочимару стоял у дальнего стола. Перед ним в штативе выстроились пробирки: тёмная кровь, светлая плазма, тонкие срезы на предметных стёклах. На каждой пробирке его рукой была выведена одна и та же цифра. Шесть.

Разбитая губа уже не кровила. Он трогал её кончиком языка — рассеянно, как трогают приятное воспоминание.

— Здесь всё убрать, — сказал он, не оборачиваясь. — Субъекта — на точку возврата. Поле номер семь, восточный край, в траву. Одежду поправить, след от иглы обработать. Мальчик тренируется по ночам до обмороков; его найдут спящим на поляне, и никто не удивится. — Пауза. — Дисциплина субъекта — лучшее из возможных алиби. Оцени иронию.

— Да, Орочимару-сама. А наблюдение?

— Пассивное. Никаких контактов, никаких проб. — Он поднял пробирку к свету, и кровь качнулась в стекле, тяжёлая, почти чёрная в зелёном луче. — Культура задаст вопрос. Организм ответит. В прошлый раз я поспешил, и спешка стоила мне многого... — Он улыбнулся пробирке, как улыбаются старому другу. — В этот раз — только терпение. Терпение и любопытство.

Зелёная лампа ровно гудела. В колбах на стеллажах ничего не менялось — там давно уже ничему не суждено было измениться. Лаборатория умела ждать. Этому она научилась у хозяина.

***

Коноха спала.

Тень несла мальчика по крышам — ровно, бережно, без единого лишнего звука. Внизу проплывали тёмные улицы, погашенные вывески, чей-то забытый на верёвке белый платок. У ограды тренировочного поля номер семь тень спустилась, прошла восточным краем и опустила ношу в траву — аккуратно, головой на пригорок. Так укладывают не человека. Так укладывают инструмент, который ещё пригодится.

Секунда — и тени не стало.

Наруто лежал в мокрой от росы траве, и лицо у него было спокойное, детское. Та самая поляна. Здесь он ломался о собственные каналы в чужом детстве. Здесь он собирал их по крупице в этой жизни. Здесь его однажды поймали в падении руки в перчатках АНБУ.

Этой ночью ловить было некому.

Роса собиралась на куртке мелким бисером. Тремя кварталами дальше, за незапертой дверью, спала его комната: свитки на полу, чертёж печати, прижатый кунаем, недописанная строчка расчёта. Всё — как оставил вечером. И ничего больше не было как вечером.

А в темноте, которая не была сном, не спал Курама.

У него не было чакры — её носила в себе рыжеволосая женщина в трёх кварталах отсюда, и никогда ещё эти кварталы не казались ему таким издевательским расстоянием. У него не было тела. Ни когтей, ни хвостов, ни голоса, который услышал бы хоть кто-нибудь, кроме одного двенадцатилетнего мальчика.

У него была память.

И он раскладывал в ней эту ночь — камень за камнем, слово за словом, как складывают обвинение. Семнадцать поворотов. Сорок две ступени. Терпкая горечь перебродивших трав. Хрипотца на звуке «с». Тридцать один вдох за время первой диагностики — этот человек дышал реже обычных людей и не знал, что кто-то считает. «Мой материал держал его систему на двадцати процентах». «Этому проекту шесть лет». «Субъект номер три».

Шесть лет назад кто-то положил на этот стол шестилетнего ребёнка и сломал ему жизнь — буднично, по протоколу, под скрип пера. Деревня назвала это диагнозом. Врачи разводили руками, мать училась плакать беззвучно, отец подписывал бумаги. А мальчик снова и снова выходил на эту поляну и бился о собственные запечатанные каналы, не зная, что бьётся о чужую работу. Тот мальчик так и не узнал, за что.

Этот — узнает.

— Я запомнил всё, Кит, — сказал Курама в темноту, тихо, хотя слышать его было пока некому. — До последнего слова. До последней капли этого запаха. Спи. Утром я расскажу тебе, кто он такой и что он сделал — тебе и тому, кто был до тебя. Всё, без остатка. Ты имеешь право на каждое слово.

Где-то высоко над поляной ветер тронул кроны, и по траве прошла длинная мягкая волна.

— А потом мы решим, что делают со змеями, которые дважды заползают в одно и то же гнездо.

На востоке, над зубчатой кромкой леса, небо начинало сереть.

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Пустое Утро

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Он проснулся с чужим запахом в носу.

Терпкий, вяжущий, с кислой гнильцой — запах сидел не в воздухе, а глубже, за переносицей, как заноза. Наруто лежал с закрытыми глазами и ждал, когда он растает вместе с остатками сна. Запах не таял.

Следом добрался холод. Мокрая трава под щекой. Роса на шее. Затёкшее до онемения плечо. Он приоткрыл глаза: небо над поляной стояло серое, предрассветное, с одной длинной розовой жилой на востоке.

Поле семь. Восточный край.

Он сел. Тело отозвалось глухо, как после самой тяжёлой из ночей, и рука сама потянулась за привычным объяснением. Перетренировался. Гонял клонов до пустого резерва, вырубился, не дошёл до дома. Бывало. В этой жизни — уже дважды.

Мысль споткнулась.

Он не помнил тренировки.

Вечер помнил: ужин, мамин смех с кухни, тетрадь с расчётами, отложенную на подоконник. Помнил улицу — фонарь на повороте к Ичираку, тёплый запах бульона из-под занавески, решение срезать двором. А дальше не было ничего. Ровное, гладкое ничего. Даже не темнота — шов без ткани.

— Курама. Сколько я вчера тренировался?

Ответ пришёл не сразу. И от того, каким он пришёл — ровным, выверенным, без единой лишней ноты, — по спине пополз холод, никак не связанный с росой.

— Ты не тренировался, Кит.

Наруто медленно вытер ладони о штаны. Роса была ледяная. Ладони — тоже.

— Рассказывай.

— Всё и по порядку. Не перебивай — собьюсь, начну сначала, а второй раз я это рассказывать не хочу.

И Курама рассказал.

Про поворот к Ичираку и тень, которой не было слышно. Про иглу в венозный узел — «рука не дрогнула, Кит, ни на волос». Про семнадцать поворотов вниз и сорок две ступени, которые он считал, пока работали чужие уши. Про стол. Про ремни. Про зелёный свет и стеллажи вдоль стены, в которые лучше не вглядываться.

Наруто слушал лёжа — снова лёг, сам не заметив, — и смотрел, как розовая жила на востоке наливается золотом. Трава кололась сквозь куртку. Где-то в кроне проснулась первая птица, попробовала голос и замолчала, будто ей не ответили.

Запах в носу перестал быть загадкой. Он стал уликой.

— Он вошёл через четыре часа после того, как тебя положили. Продиктовал протокол: «Субъект номер три. Возобновление наблюдений после перерыва в полгода». — Пауза. — Это ты, Кит. Ты у него — номер три. И полгода назад он делал это в последний раз.

— Полгода… — Наруто сглотнул. Горло было сухое. — Госпитализации. Три за полгода. Врачи разводили руками: «обострение», «нагрузки», «хроническое течение»…

— Теперь ты знаешь, что обострялось. — Голос Курамы держался ровно, как рука хирурга. — Он проверил твои каналы и не поверил собственной диагностике. Мерил дважды. Потом сказал: «Полгода назад эта система лежала на двадцати процентах — там, где я её оставил». Там, где я её оставил, Кит. Он не оговорился. Он хвастался — перед помощником, перед протоколом, перед спящим ребёнком, какая разница. Такие, как он, не умеют молчать о своей работе.

Палата номер двенадцать. Наруто вдруг увидел её целиком, как видят с высоты: белый потолок, капельница, тетрадь на тумбочке. «Третий раз за полгода, Намикадзе-кун». Сестра говорила это с усталой укоризной, и он — тогда ещё чужой в этом теле — кивал и извинялся за мальчишку, которого не знал. Выходит, извинялся не за то. Мальчишка не ломал себя тренировками. Мальчишку ломали по расписанию, а тренировками он только пытался склеиться обратно.

— Клетки Шодайме. Из сна.

— Из сна, который не был сном. Мы оба знали это ещё тогда. Теперь у нас есть имя, голос, запах и полгода. — Курама помолчал. — Есть и новое. Он ввёл тебе культуру. Не Шодайме — что-то своё, следующее. Сказал: «она не воюет с тканью, она договаривается». Он больше не торопится, Кит. Он хочет смотреть.

Наруто лежал очень тихо. Под рёбрами что-то сжималось и разжималось в такт дыханию — ещё не ярость, преддверие. Он знал это состояние. С ним нельзя вставать: встанешь — и оно начнёт решать за тебя.

— Что ещё?

— Ты его ударил.

— Что?

— Когда пошла доза, ты всплыл. Насквозь, через тройную дозу. Тело не работало, а руки собрали печать — поперёк ремней, одну. Клон вышел кривой, на полторы секунды. Хватило на один удар. — В голосе Курамы впервые за утро прорезалось что-то, кроме ровности: старое, довольное, зубастое. — В лицо, Кит. Кровь на губе. Я запомнил звук.

— А он?

— Смеялся. «Ку-ку-ку». Сказал, что ты подарил ему лучший вечер за долгие годы. Потом был второй шприц. Перед ним ты смотрел ему в глаза. Он улыбался.

Наруто закрыл лицо ладонями. Под веками плавали зелёные пятна. Ударил. Он ударил Орочимару в лицо — и не запомнил. Самое честное движение этой ночи досталось телу, а не памяти.

— Договаривай. Как я оказался здесь?

— Принесли. По крышам, до рассвета. Уложили головой на пригорок и поправили куртку. Он приказал вернуть тебя туда, где твоя привычка всё объяснит сама: «Дисциплина субъекта — лучшее из возможных алиби». — Курама выдержал паузу, и следующие слова легли по одному, как камни. — Твоя мать сегодня увидит сына, который опять уснул на тренировке. И будет права по всем признакам. Его алиби работает даже на ней.

Вот теперь Наруто встал.

Он не помнил, как поднялся, — мир качнулся, трава ушла из-под ладоней, и оказалось, что он стоит посреди поляны, кулаки сжаты до белых костяшек и куда-то надо идти. Прямо сейчас. Немедленно.

— Я иду к отцу.

— С чем?

Одно слово. Курама умел бить не хуже клона.

— Подумай, прежде чем шагать. Что ты ему принесёшь? Провал в памяти и травяную труху в волосах? Это в пользу змея, не против. Рассказ о лаборатории? Ты был там без сознания, и по всем бумагам этой ночи не существовало. Остаётся одно: «мне рассказал лис, который живёт у меня в голове». Ты вскроешь меня, себя, Долину — всё разом. И положишь это на стол человеку, который двадцать лет зовёт змея по имени и сажает его по правую руку.

— Отец мне поверит.

— Может быть. Он захочет поверить — это хуже. Он пойдёт проверять. А змей двадцать лет живёт под взглядом Жёлтой Молнии и не оставил ни одной тени. Думаешь, он оставит их для проверки, о которой узнает первым? — Курама тяжело выдохнул, без лёгких, по старой памяти. — И главное. Сейчас он уверен, что ты ничего не знаешь. Это единственное наше преимущество, других нет. Покажи ему, что знаешь, — и я не возьмусь считать, сколько проживёт это преимущество. Сколько проживёшь ты. И те, кто сидит с тобой за одним столом.

Ярость толкнулась в горло и осталась там. Наруто стоял посреди мокрой поляны, дышал по счёту — четыре на вдох, семь на выдох — и слушал, как внутри, очень глубоко, ходит по кругу зверь без клетки и без чакры.

— Ты хочешь, чтобы я молчал.

— Я хочу его смерти так, как ты хотеть не умеешь, Кит. Даже Мадара был…человечнее. Я всю ночь слушал его голос и запоминал, где у него швы. — Голос Курамы опустился в тот регистр, от которого когда-то седели старейшины древних деревень. — Именно поэтому — молчим. Ярость, которую показали, — потраченная ярость. А нам с тобой её ещё тратить и тратить.

Наруто разжал кулаки. На ладонях остались белые полумесяцы от ногтей.

— Молчать — не значит ждать.

— Нет. Молчать — значит собирать. Я — протокол, Кит: каждое слово той ночи, каждый запах, каждый вдох. Тридцать один за время диагностики, если тебе интересно. Ты — руки. Мы соберём столько, чтобы это была не жалоба. Чтобы это была петля.

— А тот, кто жил в этом теле до меня… — Наруто не договорил. Договаривать было незачем: Курама слышал всё, что стояло за словами. Мальчик, который годами бился об эту поляну и не знал, обо что бьётся на самом деле. — Он так и не узнал. Значит, узнаю я. За него.

***

Проверять каналы он начал с простого.

По-военному, с азов. Лист на лоб — держится ровно, без дрожи. Второй, на тыльную сторону ладони, — держится. Ствол старого ореха: три шага вверх по коре, на четвёртом стопу сорвало, и он спрыгнул, уже зная главное. Мелкий контроль цел. Объём — нет. Оставалась главная проверка.

Стойка. Дыхание. Ладонь перед грудью, чакра — в точку между пальцами. Расенган в этом теле он собирал уже свободно, на пятом ударе сердца.

Вихрь начал наматываться — и разъехался на третьем. Не лопнул, не обжёг. Просто расползся, как мокрая бумага под пальцами, и стёк с ладони бесполезным теплом.

— Так.

Он попробовал снова, медленнее. Теперь он слушал — и услышал. В узлах, на развилках каналов, сидело что-то плотное. Не пробка и не рубец — рубцы он помнил, их ни с чем не спутаешь. Это было живое. Оно не давило и не рвало. Оно присутствовало. Как чужие пальцы, лежащие на руслах поверх течения — легко, внимательно, без нажима.

— Узлы пережаты. Не разрушены — пережаты, — отозвался Курама, проходя следом за его вниманием. — Оно сидит в развилках и держит просвет. Проводимость — едва за половину от вчерашней. Клонов не вздумай: больше трёх сейчас не соберёшь, а соберёшь — ляжешь.

— Он сказал: культура договаривается.

— Он много чего сказал. — Пауза. — Одно тебе знать надо, Кит. Час назад, пока ты спал, просвет был уже. Я мерил трижды. Оно отпускает. Медленно, на волос в час — но отпускает. Либо культура так устраивается… либо твоё тело опять делает то, чего делать не должно.

— Опять?

— Каналы, Кит. «Третья степень не рассасывается» — это его слова, и в кои-то веки змей не соврал. А твои рассосались. За месяцы. Полгода назад он оставил тебя на двадцати процентах, а вернулся — к целому. Я видел его лицо в тот момент. Так смотрят на задачу, ради которой можно сжечь всё остальное.

Наруто опустился на корточки и некоторое время просто смотрел на свои руки. Обычные руки двенадцатилетнего пацана: цыпки, ссадина на костяшке, ноготь, сорванный на той неделе о черенок лопаты у Ичираку. Внутри этих рук шла война, о которой он не знал ни начала, ни правил.

Ладно. Война — это он умел.

Взгляд сам собой ушёл на восток, поверх ограды, туда, где за тремя кварталами просыпался дом. Мама сейчас ставит чайник. Мама, которая носит в себе девять хвостов чужой силы под печатью, поставленной задолго до его рождения, — и смеётся так, что слышно через два двора.

Солнце наконец оторвалось от кромки леса. Наруто поднялся, отряхнул колени и пошёл к ограде — и уже на ходу поймал себя на том, что первым делом дома проверит тайник под половицей. Свиток, тетради, расчёты. Умом он понимал: нашёл бы змей — не оставил бы. Но война приучила пересчитывать всё, к чему прикасался враг. Даже если враг прикасался только к тебе.

***

Мито проснулась, как всегда, в шесть — и, как всегда, сначала услышала дом, а потом открыла глаза.

Чайник на кухне. Мамины шаги, лёгкие, с подскоком на третьей половице. Пустота за стеной слева, где спит — должен спать — брат.

Пустоту она отметила без тревоги: за последние месяцы стена слева пустовала чаще, чем нет. Тревога пришла позже, когда она выглянула в окно и увидела, как Наруто идёт через двор.

Шёл он правильно. В том и дело, что правильно: ровный шаг, расправленные плечи, травяная труха на плече, куртка в росе — обычный портрет брата после ночной тренировки, писанный по всем канонам. Только походка у него после таких ночей всегда чуть плывёт — на полпальца, у самой земли. Мито знала это, как знают счёт собственного пульса.

Сегодня походка не плыла. Сегодня брат нёс себя, как несут полную чашку.

Усталость Мито знала в лицо, всю её породу: брат после недели стихий, серый и довольный; брат после ночей на поляне, когда его хватало ровно до подушки. Это было другое. Это было не «выложился». Это было «держусь».

За завтраком мама отвесила ему подзатыльник — символический, в четверть силы — и придвинула вторую порцию.

— Опять до утра на поляне! Отец послезавтра вернётся — вот пусть сам с тобой разбирается, у меня фантазия кончилась. Ешь.

— Угу, — сказал брат и ел. Улыбался, где положено. Кивал, где положено. Палочки в его пальцах не дрогнули ни разу.

Мама, проходя за его спиной, выбрала из его волос травинку — механически, не прерывая рассказа о ценах на рынке, — и на полсекунды задержала ладонь у его затылка. Наруто не отстранился. Наруто вообще ничего не сделал, и это Мито тоже отметила: раньше он от таких прикосновений на миг замирал, как от подарка. Сегодня — пропустил сквозь себя.

Мито смотрела в свою чашку и слушала — тем слухом, о котором не пишут в учебниках Академии.

Чакра брата всегда была её главной загадкой: глубокая, ровная, без дна — колодец, в который страшно ронять камешки, потому что всплеска не дождёшься. Сегодня колодец был на месте. Но вода в нём стояла смятая, со сбитым зеркалом, будто ночью по ней долго били чем-то тяжёлым.

А за водой, глубже, там, где у людей не бывает ничего, ходило второе. То самое, безымянное, у которого не было вкуса чакры. Обычно оно лежало неподвижно, как большая рыба у самого дна, и Мито почти научилась убеждать себя, что ей мерещится. Сегодня оно не лежало. Сегодня оно ходило кругами — тяжело, мерно, не останавливаясь. Так ходят за решёткой.

— Мито, ты чего не ешь? Остынет.

— Задумалась. — Она улыбнулась маме и взяла палочки. Рис был вкусный. Рис был совершенно обычный, и утро было совершенно обычное, и брат напротив жевал совершенно обычно — вся картина, до последнего мазка, была написана правильно.

Мито не верила правильным картинам. Эту привычку она взяла у самого Наруто, только он об этом не знал.

Их взгляды встретились над столом — на секунду, не дольше. Брат улыбнулся ей обычной утренней улыбкой, одними углами губ. Она улыбнулась в ответ точно такой же.

Спрашивать она не стала. Спросишь — услышишь «всё в порядке», а эти два слова она за последние месяцы выучила наизусть, со всеми их фальшивыми нотами. Нет. Она будет делать то, что умеет лучше всех в этой семье, хоть и не получила за это ни одной оценки.

Смотреть. Запоминать. Ждать.

Они всё-таки близнецы.

На бусти главы выходят раньше!

Ссылка в профиле

Возвращение

За последним поворотом тракта лес начал редеть, и в просветах потянуло знакомым: смолой с лесопилки, пылью дороги, дальним сладковатым дымком коптилен. Минато поймал себя на том, что шаг сам собой стал длиннее.

— Дома, — сказал Фугаку.

Это было первое слово за три часа, и в нём уместилось больше, чем в ином докладе.

— Совет соберёшь?

— Сначала посплю.

Минато покосился на него. Фугаку смотрел прямо перед собой, и только у глаз лежала та особенная сухость, которая бывает после трёх суток пути и одного саммита.

— Врёшь.

— Вру, — согласился Фугаку. — Полиция подготовит предложения по экзамену к завтрашнему утру. Внешний периметр, внутренние посты, работа с гостями. Гостей будет много.

— Будет, — сказал Минато и не стал уточнять, что оба они вложили в это слово.

У ворот дежурные чунины вытянулись так, что хрустнули воротники. Фугаку коротко кивнул Минато — не Хокаге, а человеку, с которым три дня делил дорогу и молчание, — и свернул к кварталу Учиха. Минато посмотрел ему вслед. Полгода назад этот кивок был бы невозможен. Война, которой ещё нет, уже успела что-то починить.

Мысль ему не понравилась. Он убрал её подальше и пошёл к Башне.

Деревня жила. Он шёл знакомыми улицами и читал её, как читают лицо близкого человека после разлуки: у академии красили трибуны — к экзамену; на рыночной площади бранились из-за мест под гостевые лотки — к экзамену; двое чунинов тащили на арену мотки сигнального шнура — к экзамену. Коноха готовилась принимать гостей со всей той шумной, домовитой доверчивостью, от которой у Минато после саммита тянуло под рёбрами. Он сам назначил этот праздник. Он сам оставит двери открытыми. Осталось встать за дверью так, чтобы этого не было видно.

Шикаку ждал не в кабинете — на лестнице, у окна между вторым и третьим этажом, где сквозняк и никого. Стало быть, разговор на две минуты, из тех, что не для стен.

— С возвращением. Неделя прошла тихо.

«Тихо» он произнёс, как произносят диагноз, а не хорошую новость.

Минато рассказал про итоги Саммита. Дальше шла очередь Шикаку.

— Докладывай.

— Патрули штатно, происшествий ноль, команды готовятся. Обито гоняет своих по стихиям так, что с поля семь пыль столбом. — Шикаку вытащил из рукава сложенный лист. — Теперь о странном— вот. Заявки на экзамен. Кумо — шесть команд. Кири — пять. И Ива. Две команды, Минато. Ива не присылала к нам генинов со времён войны.

Минато взял лист. Цифры были ровные, аккуратные, написанные писарской рукой, и от этого казались ещё наглее.

— Что думаешь?

— После того, что ты устроил на саммите, они должны были забрать заявки, а не удвоить. — Шикаку потёр шрам на подбородке. — Значит, кто-то очень хочет посмотреть на нас вблизи. Вопрос — на что именно.

— Продолжаем штатно. Наблюдение по гостевым спискам — усилить, списки — Ибики, пусть работает заранее. И, Шикаку… — Минато вернул лист. — Посчитай мне к завтрашнему, сколько джонинов мы можем держать в деревне в неделю экзамена, не оголяя границу.

— И гостевые кварталы, — добавил Минато уже в спину. — Расселение делегаций планируй сам, лично. Никого не селить ближе трёх улиц к стене и к академии.

— Само собой, — не оборачиваясь, отозвался Шикаку. — Я бы ещё колодцы в гостевых дворах проверил перед заездом. На всякий случай.

— Проверь.

И по лестнице вниз ушёл человек, который начал считать всё это ещё до заявок.

Орочимару ждал в приёмной.

Он поднялся навстречу неспешно, всем своим видом отменяя саму возможность того, что советник может куда-то торопиться, и склонил голову ровно на ту глубину, где кончается протокол и начинается личное.

— С возвращением, Минато-кун. Судя по тому, что границы молчат, саммит удался.

— Саммит закончился и слава Ками, — сказал Минато. — Это лучшее, что о нём можно сказать. Как деревня?

— Всё было тихо. Скучно, я бы даже сказал. — Орочимару повёл кистью, словно стряхивая с пальцев неделю. — Ваш отъезд лишает это место остроты. Отдел стоит, как приказано: полевые работы свёрнуты, текущие материалы законсервированы, люди скучают и пишут отчёты друг о друге. Могу прислать — бессонницу лечит лучше любых настоек.

Минато позволил себе усмехнуться. Усталость брала своё: после трёх дней дороги даже змеиный юмор советника казался уютным, как старое кресло.

— Обойдусь. Для тебя есть работа получше отчётов. — Он сел на край стола, взял чистый лист. — Саммит закончился угрозой. Моей. Они ответят на неё — вопрос времени и способа. Я хочу полную ревизию защитных контуров деревни: барьер, сигнальные сети, подземные горизонты, всё, что строилось и латалось последние двадцать лет. Слабые места, мёртвые зоны, устаревшие узлы. До экзамена. Доступ — полный.

Орочимару на мгновение прикрыл глаза — так, как делает человек, получивший подарок, о котором не смел просить. Усталость, подумал Минато. Даже змеи устают, просто им не идёт.

— Польщён доверием, — сказал Орочимару. — С чего прикажете начать? Контуров много, времени — семь недель.

— С твоего усмотрения. Ты знаешь их лучше меня.

— Тогда с самых нагруженных. — Орочимару чуть склонил голову набок, прикидывая. — Внешнее кольцо, арена и сорок четвёртый полигон. Лес в неделю экзамена держит вторую стадию — если где-то и рваться, то там. Проверю каждый шов лично.

— Разумно. Барьерная группа нужна?

— В полном. Отчёт — мне лично, копий не делать.

— Разумеется, лично. — Тонкие губы тронула улыбка. — Такие документы не должны гулять по деревне. Мало ли в какие руки попадут.

— Именно, — сказал Минато. — Спасибо, Орочимару. Мне спокойнее, когда этим занимаешься ты.

Он говорил это искренне. Позже, много позже, он будет вспоминать эту минуту, этот лист бумаги и это своё «спокойнее» — но сейчас за окном стояло обычное утро, деревня шумела внизу обычным шумом, и советник, двадцать лет сидевший по правую руку, склонил голову в обычном полупоклоне.

— Всегда к вашим услугам, Минато-кун.

***

Домой он пришёл к ужину — нарочно не предупредив, с дороги, с пыльным подсумком, и был вознаграждён по полной: Кушина уронила половник, Мито — учебник, и четверть часа в доме Намикадзе стоял такой шум, что дежурный АНБУ на соседней крыше, должно быть, вписал в журнал «происшествие».

Наруто вышел из своей комнаты вторым, после грохота. Улыбнулся, сказал «с возвращением, пап» и накрыл на стол четвёртый прибор так буднично, будто отцы возвращаются с саммитов каждый вторник.

За ужином говорили обо всём и ни о чём. Мито спрашивала про саммит — точно, умно, ровно до границы допуска и ни словом дальше, и Минато в который раз отметил про себя эту её пугающую взрослую точность. Кушина рассказывала про рынок, про соседку, про то, что в его отсутствие «эти двое сговорились тренироваться до полуночи, я тебе всё записала, разбирайся сам». Наруто рассказал про ветер: листья, рассечение, десять из десяти у Обито-сенсея, — и про свиток, над которым они с мамой сидят по вечерам.

Всё было правильно. Слова, улыбки, «передай соус», локоть Мито в бок брату, мамина рука, машинально поправившая ему воротник.

И всё же.

Минато не смог бы объяснить это словами, а он умел объяснять словами почти всё. Сын смотрел на него на пол-удара дольше обычного и отвечал на пол-тона ровнее. Как человек, который несёт что-то тяжёлое и очень старается, чтобы по походке не было видно.

— Всё хорошо? — спросил он, когда Наруто собирал посуду.

— Всё в порядке, пап. Устал немного. Ветер выматывает.

Ответ был мгновенный, тёплый, с правильной усталой улыбкой. Минато кивнул. Неделя без отца, тренировки на износ, двенадцать лет — возраст, когда мальчишки начинают закрываться; он сам в эти годы… Он списал. Он поверил.

Ночью, засыпая, он ещё раз вернулся к этому «в порядке», повертел его так и сяк, не нашёл трещины и отпустил.

Неделю назад он читал лица пяти Каге — сквозь протокол, сквозь охрану, сквозь десятилетия чужой выучки — и не ошибся ни в одном. Читать лицо собственного сына за собственным столом ему не пришло в голову стараться. Дома не работают. Дома верят.

Уже на границе сна мелькнуло: приедет Джирайя — попросить, пусть глянет на мальчишку своим глазом бродяги, со стороны. Мысль не успела оформиться и растаяла.

Зря.

***

Джирайю Наруто услышал за квартал.

Голос шёл по вечерней улице, как течение по реке — поверх заборов, сквозь листву, мимо чужих окон: густой, довольный собой, знакомый до последней хрипотцы. Наруто сидел над расчётами, и кисть в его пальцах остановилась сама.

Этот голос он в последний раз слышал в другом мире. Там этот голос учил его, ругал его, врал ему про исследования и уходил от него — в последний раз навсегда, в деревню, из которой не возвращаются.

Здесь этот голос шёл к их калитке и уже с улицы требовал сакэ, ужин и «этого вашего Хокаге, у меня к нему разговор государственной важности, Кушина-чан, а ты всё хорошеешь».

Вниз Наруто не пошёл.

Он дождался, пока в доме отшумит встреча, пока мама накроет на энгаве и унесёт второй кувшин, пока голоса внизу устоятся в тот особый мужской полутон, каким говорят о работе после первой чашки. Тогда он вышел через окно, прошёл по карнизу и лёг на северный скат крыши, над энгавой, там, где конёк держит тень.

Война научила: хочешь знать, что происходит, — слушай, о чём взрослые говорят после первой чашки.

— Дыхание, Кит. Внизу извращенец. Старый, ленивый, но живой.

Наруто перевёл дыхание в четверть.

— …и это уже не шум, Минато, это система, — говорил внизу Джирайя. Балаганные нотки из голоса ушли, как вода в песок. — Кумо объявила учения у южной границы Молнии. Третьи за два месяца. Кири поставила флот «на ремонт» — весь, разом, в северных бухтах, откуда до ваших берегов неделя хода. Ива проснулась: закупает зерно, сушит склады, отозвала два отряда с западных рубежей.

— Из Дождя тоже идёт странный ветер, но это отдельная песня, не на сегодняшнюю голову. — Джирайя отмахнулся от собственных слов, как от мошки. — Сегодня — про троих.

— Сроки, — сказал отец.

— Если бы готовил я — ударил бы туда, где у тебя полдеревни гостей, свои же дети на арене и половина джонинов занята оцеплением. — Джирайя выпил, стукнул чашкой. — Экзамен, Минато. Окно — твой экзамен. Заявки видел?

— Видел.

— Отменять будешь?

Пауза внизу стояла долгая — на два глотка.

— Нет, — сказал отец. — Отменю — покажу, что укусили. После саммита это хуже поражения. Проведём. Штатно, в срок, с гостями. — Голос у него стал тем самым, от которого на саммите, говорят, седели телохранители. — Я обещал каждому из них лично. Дом — лучшее место, чтобы держать слово. Пусть приходят.

На крыше Наруто медленно, беззвучно выдохнул. Отец не был слеп — здесь не был. Отец расставлял. Деревня-приманка, экзамен-капкан, и заявки чужих команд ложились в этот капкан сами, одна за другой.

Оставалось, чтобы отец знал про вторые челюсти капкана. Про те, что уже внутри.

Странно было слушать про этих троих как про врагов. В том мире Эй ломал стены с ним плечом к плечу, Мэй смеялась над пеплом общего врага, старик Ооноки держал небо, когда небо падало. Тот союз был куплен концом света. Здесь конец света не случился, и вместо союза остался счёт: обиды, границы, чужие дети в списках целей. Наруто вдруг с холодной ясностью понял, что скучает по своей войне. Там хотя бы было понятно, кто по какую сторону.

— Не сейчас, Кит.

— Знаю.

Внизу зазвенело — Джирайя разливал.

— Теперь хорошее, — сказал он. — Раз уж я тут. Ты писал про девочку.

— Пора, — просто сказал отец. — Мито готова. Контроль, резерв, голова. Жабы её примут.

— Примут, куда денутся. Узумаки им по вкусу, старик Фукасаку до сих пор твою Кушину вспоминает. — Шорох: свиток лёг на доски энгавы, тяжёлый, окованный. — Свиток при мне. Завтра и подпишем, нечего тянуть. Подходит время, Минато. Всё подходит и подходит, а я всё надеюсь, что опоздает.

Он помолчал. И сказал — тише, без сцены, в чашку:

— Жаль только, что не парень твой. Славный малый. Очень на меня похож.

Наруто перестал дышать — без всякой техники.

— Наруто? — В голосе отца было чистое удивление. — Ты же его почти не знаешь.

— А мне много и не надо. Я его видел в прошлый свой приезд, мельком. Он думал, никто не видит, и смотрел на вас — на тебя, на Кушину, на сестру. — Джирайя хмыкнул, но смешного в этом хмыке не было. — Глаза, Минато. У парня глаза человека, который уже за всё заплатил и теперь просто живёт на сдачу. Я такие глаза видел. В зеркале, после Ама… после войны. Такие либо ломаются, либо становятся. Присмотрись к нему.

— Присматриваюсь, — сказал отец, и по голосу было слышно: услышал.

А на крыше лежал двенадцатилетний мальчик и слушал, как мёртвый учитель, живой, за три метра досок и черепицы, жалеет, что выбран не он.

В том мире этот человек звал его балбесом, лупил по затылку, сбегал в разведку, погиб, не дописав книгу, — и ни разу, ни единого раза не сказал ему в лицо ничего похожего. Всё главное Наруто узнал потом, из чужих пересказов, когда говорить спасибо было уже некому.

Глаза щипало. Дым от жаровни, конечно. Что же ещё.

— Дыши, Кит.

Он задышал. Четыре на вдох, семь на выдох. Внизу Джирайя уже рассказывал что-то про горячие источники Страны Горячих Источников, мама смеялась из кухни, и мир продолжался.

И вдруг голос внизу оборвался на полуслове.

— Слушай, Минато… — задумчиво, врастяжку. — А кошки у вас тут тяжёлые.

— Соседский кот, — не моргнув, отозвался отец. — Пуд весом. Кушина его прикармливает.

Наруто уже тёк по северному скату — беззвучно, распластавшись, срастаясь с черепицей, как учили в другой жизни. Окно приняло его, комната закрылась за ним, расчёты лежали, где лежали.

***

Замер он делал за полночь, когда дом уснул.

Сел на пол, спиной к кровати, ладонь к ладони. Провёл чакру по большому кругу — медленно, слушая каждый узел, как слушают половицы в чужом доме.

Культура была на месте. Он уже научился её узнавать: чужое присутствие в развилках, лёгкое, внимательное, без нажима. Но русла… русла стали шире. Заметно шире, чем утром, и вдвое против вчерашнего.

Он собрал Расенган. Вихрь встал на седьмом ударе сердца — неровный, с биением, но встал и держался, пока Наруто сам его не погасил, вжав в ладонь.

Вчера не собирался вовсе.

— Три дня, — сказал Курама. — Просвет — четыре пятых от штатного. Оно не уходит, Кит. Оно уступает. Сидит в узлах, держится — и отступает по волосу, как будто его выдавливает течением.

— Значит, с завтрашнего дня работаем на два лица. — Наруто откинул голову на край кровати, глядя в тёмный потолок. — Дома и у Обито я — на половине просвета: техники через силу, отдышка, перерывы. Настоящий замер — только здесь, ночью, с тобой. Змей ждёт к экзамену сломанного. Пусть его глаза увидят сломанного.

— Он мерил тебя руками, Кит. Его глаза обмануть можно, его пальцы — нет. Молись, чтобы до экзамена пальцев не случилось.

— Это хорошо.

— Это быстро. — Голос Курамы был ровный, и ровность эта нравилась Наруто всё меньше. — Быстрее, чем ты зарастал после моста. Быстрее, чем положено живому телу. Змей оставил тебя на половине просвета и ждёт к экзамену сломанного. А получит целого — и снова задаст себе тот же вопрос, что и на столе. Что в тебе проснулось. Мы растим его любопытство, Кит, просто тем, что ты дышишь.

Наруто посмотрел на свои ладони. В темноте они были обычными, мальчишескими, в цыпках и ссадинах.

— Тогда пусть спросит, — сказал он. — Когда-нибудь. Лично. Я отвечу.

Он задул лампу и лёг. Терпкого запаха в темноте не было.

Подпись Кровью

Свиток был огромным.

Джирайя разворачивал его по двору с ленивой торжественностью фокусника, который сто раз показывал этот номер и всё ещё любит его: тяжёлая бумага шла волной, стуча деревянными валами по утоптанной земле, и разворот за разворотом открывались имена. Старые, выцветшие до ржавчины. И два свежее прочих — «Джирайя» размашисто, через всю ширину, и «Намикадзе Минато» — ровно, некрупно, как всё, что делал отец.

Наруто стоял у энгавы, чуть в стороне от общего круга, и смотрел на этот свиток, как смотрят через реку на дом, в котором жил.

Он помнил вес этой бумаги. Помнил, как царапнул её кровью собственное имя — вкривь, с кляксой, торопясь, пока Эро-сеннин не передумал. Другая жизнь. Другая рука. На этом свитке, в этом мире, того имени не было и не будет.

— Лицо, Кит.

Наруто поправил лицо.

— Подходи, принцесса, — Джирайя хлопнул ладонью по свободному месту рядом с подписью Минато. — Кровь — сюда. Имя — полностью, без сокращений, жабы народ бюрократический. Потом отпечатки, все пять пальцев. И не падать в обморок, с девицами это случается.

— Я не падаю в обмороки, — сказала Мито тем голосом, каким объявляют результаты вскрытия.

— Вся в мать, — умилился Джирайя и на всякий случай отодвинулся от Кушины.

Мито опустилась на колени перед свитком. Она была бледная и собранная, как перед экзаменом, которых не проваливала ни разу в жизни, и только пальцы, сжавшие кунай, выдавали цену этой собранности. Надрез — короткий, точный, по подушечке большого. Имя легло на бумагу ровными тёмно-красными знаками: Намикадзе Мито. Пять отпечатков — как пять маленьких печатей.

Кушина за её спиной беззвучно проговаривала каждый знак. Минато стоял неподвижно, но Наруто видел: отец дышал в такт с дочерью.

— Теперь печати, — Джирайя загнул пальцы, показывая. — Кабан, собака, птица, обезьяна, баран. Кровь на ладонь — и в землю. Чакры не жалей, но и не лей ведром: жабы уважают точность.

Мито сложила печати так, будто отрабатывала их месяц. Наруто знал, что не отрабатывала: она увидела их тридцать секунд назад. Ладонь с кровью легла в пыль двора.

— Кучиёсэ но дзюцу.

Хлопок. Дым — белый, круглый, домашний, совсем не страшный. И из дыма, воинственно растопырив лапы, выступила жаба размером с чайник.

Оранжево-рыжая. С темными отметинами вокруг глаз. Наруто узнал голос за мгновение до того, как жаба открыла рот, — и всё внутри встало.

— Так, — сказал Гамакичи, озирая двор с видом инспектора. — Кто звал? Ты, что ли, мелкая? А чего такая серьёзная? А пожрать есть?

Мито моргнула. Первый раз за утро — растерялась: к бюрократии, боли и торжественности она была готова, к вопросу про пожрать — нет.

— Намикадзе Мито, — сказала она наконец, с достоинством. — Рада знакомству. Пожрать… найдём.

— О! — жаба ткнула лапой в её сторону и повернулась к Джирайе. — Слышал? «Найдём». Не мямлит, кормить обещает. Мелкая, но наглая. Наша. — И, спохватившись, добавила: — Гамакичи. Запоминай, второй раз представляться не буду.

Жаба тем временем повела ноздрями, развернулась к Кушине и просияла всей своей оранжевой физиономией.

— О! Рыжая! Батя про тебя рассказывал — говорит, ты ему однажды чуть язык узлом не завязала. Уважаю. У вас тут вся семья такая?

— Вся, — гордо сказала Кушина.

Кушина рассмеялась — тем самым смехом, который слышно через два двора. Минато улыбался. Джирайя что-то ворчал про «старика Бунту» и «представление ко двору». Двор жил, звенел, радовался.

Минато подошёл к дочери и молча положил ладонь ей на макушку. Мито на мгновение прикрыла глаза — и стало видно, что под всей её строгостью сидит обыкновенная двенадцатилетняя девочка, которая полжизни ждала именно этой ладони именно в такую минуту.

А Наруто стоял у энгавы и смотрел на маленькую рыжую жабу, которая в другой жизни орала ему «слева!» посреди железного дождя, таскала его на спине через горящий лес и выросла с ним от чайника до горы.

Гамакичи скользнул по нему взглядом — мазнул, как по забору, — и вернулся к Мито.

Чужой мальчик. Ничего. Просто мальчик у энгавы.

— Дыши, Кит.

— Я дышу, — одними губами. — Я радуюсь. Правда радуюсь.

Он действительно радовался. За Мито — по-настоящему, без единой трещины: сестра стояла посреди двора с жабой на плече, строгая и счастливая, и это было правильно. Боль была не про неё. Боль была про голос, который его не узнал, и про имя, которого нет на свитке.

Джирайя уходил после обеда. У калитки, уже закинув на плечо дорожный тюк, он вдруг обернулся — не к дому, к энгаве, где Наруто делал вид, что читает.

— Слышал, ты по печатям, парень.

— По свиткам, — сказал Наруто. — Так, считаю всякое.

— «Считаю всякое», — передразнил Джирайя и хмыкнул. — Ну-ну. Хорошее дело, между прочим. Запомни, что скажу: печати — это память. Всё, что мы есть, — это память, которой хватило упрямства остаться. — Он поправил тюк. — Досчитаешь своё «всякое» — покажешь. Интересно, что выйдет.

И ушёл — размашисто, насвистывая, ни разу не оглянувшись, как умеют уходить только очень внимательные люди.

Кровь на свитке к вечеру потемнела и стала неотличима от старых имён. Самая честная подпись из всех, что будут поставлены в эти семь недель, но об этом пока не знал никто.

***

Недели покатились, как вода в мельничном лотке: с виду ровно, на деле — всё быстрее.

Обито гонял их теперь по два раза в день. Утро — стихии: Саске жёг и резал, Мито крутила воду в жгуты толщиной с руку, Сакура выдавливала из земли аккуратные, злые стенки — с каждым разом на ладонь выше. Наруто рассекал листья ветром и следил, чтобы из десяти получалось шесть.

Шесть — было правильно. Шесть — это «перегорел после Волны и медленно восстанавливается». На шести Обито хмурился, засекал ему лишний круг дыхательных упражнений и что-то писал вечером в планшет.

— После моста ты был быстрее, — сказал он однажды, без упрёка, просто отмечая. — Не гонись. Сорванный резерв — для тебя полгода лечения.

— Да, сенсей. Не гонюсь.

Отчёты Обито уходили в Башню — аккуратные, честные, с цифрами. Наруто надеялся, что их там внимательно читают. Особенно один читатель.

— Шесть из десяти, отдышка на третьем подходе, перерыв по свистку. Красиво хромаешь, Кит. Смотри не заиграйся: хромота имеет свойство прирастать.

— Не приросла же в тот раз.

— В тот раз тебе было семнадцать и за спиной стояла армия. Сейчас тебе двенадцать и за спиной стою я. Ощути разницу в тылах.

Саске исчезал после вечерних тренировок — ровно, буднично, никому не интересно куда. Наруто знал куда: овраг за старыми выработками, три километра глухого леса, где по ночам никто не ходит. Оттуда, если лечь на границе слышимости, доносился звук — высокий, рвущийся, птичий. Тысяча птиц, спрессованная в ладонь.

Они не говорили об этом. Они вообще почти не говорили: кивок утром, кивок вечером, спарринг без слов — и в спарринге оба врали друг другу в четверть силы так слаженно, что Обито однажды остановил бой и долго смотрел на обоих, склонив голову набок. Ничего не сказал. Записал.

А ночами были замеры.

К концу четвёртой недели Расенган вставал на пятом ударе сердца, как до всего. К концу пятой Курама объявил просвет штатным — полностью, до последнего узла, — и голос у него при этом был какой угодно, только не довольный.

— Русла твои. Все. А культура — на месте, Кит. Сидит в развилках, ужалась в нитку и молчит. Не давит, не пьёт, не растёт. Просто сидит. Я тысячу лет разбираюсь в тварях, которые умеют ждать, и скажу тебе как эксперт: так ждут не приказа. Так ждут условия.

— Какого?

— Узнаем, когда наступит. Постарайся, чтобы не посреди экзамена.

Вечерами был свиток.

Мама расстилала его на полу гостиной, ставила тушь, зажигала вторую лампу — и на два часа мир сужался до линий, узлов и цифр. Она проверяла его расчёты, как проверяют не ученика — напарника: молча, ногтем по ошибке, бровью по удаче. Пахло тушью и жасминовым чаем. Иногда приходила Мито с Гамакичи на плече, садилась в углу со своими печатями, и жаба комментировала работу всех троих с прямотой существа, которому никто не платит.

— Кривой узел, — говорила она, тыча лапой. — Вот этот. Потечёт.

И узел, что характерно, действительно тёк.

О том, зачем на самом деле нужен свиток, Наруто не говорил никому. Даже здесь, в жёлтом круге лампы, между маминым чаем и жабьими комментариями, — особенно здесь.

А через двор, у реки, дважды в неделю встречались ещё двое. Мито и Сакура работали в сумерках, без зрителей: вода против земли, контроль против контроля, и с каждым разом пауза между «хватит» и «ещё раз» становилась короче. Однажды Наруто увидел их с моста — две маленькие фигуры в полутьме, упрямые до звона, — и подумал, что к экзамену эта пара удивит кое-кого сильнее, чем весь их расширенный состав.

***

На сорок четвёртый полигон Обито привёл их в конце пятой недели.

— Знакомьтесь, — сказал он, останавливаясь у ограждения из натянутой между столбами проволоки. — Лес Смерти. Вторая стадия экзамена — здесь. Считайте это культурной экскурсией: посмотрите, где будете умирать.

За проволокой стояла стена. Не деревья — именно стена: стволы в три обхвата уходили вверх и смыкались там в сплошную тьму, из которой на солнечный мир снаружи тянуло сырым, зелёным, голодным. Где-то в глубине один раз крикнула птица — и крик оборвался так, что Сакура сделала полшага назад.

— Милое место, — сказала Мито.

— Лучшее в деревне, — согласился новый голос. — Тихое. Соседи не жалуются.

Она сидела на ограждении — непонятно, с какого момента: женщина в бежевом плаще поверх кольчужной сетки, с палочкой данго в зубах и вторыми данго в руке. По проволоке от её ладони неспешно тёк уж — блестящий, чёрный, толщиной с запястье.

— Митараши Анко, — Обито кивнул ей, как старой знакомой. — Экзаменатор второй стадии. Моя команда. Не кусаться. Это я змее говорю.

— Она сама решит, — Анко оглядела четвёрку с откровенным интересом мясника на ярмарке. — О, расширенный состав. Слышала-слышала. Свежее мясо крупным оптом. — Она сгрызла данго и ткнула палочкой в сторону леса. — Запоминайте, зайчики: внутри — пять суток, свитки, и никто не придёт вас спасать. В том году отсюда вынесли троих. Хороший был год, урожайный.

— А в этом? — спросила Сакура. Голос почти не дрогнул.

— А в этом заявок втрое больше обычного, — Анко улыбнулась так, что уж на проволоке приподнял голову. — Считайте сами.

— Кстати, о заявках, — Анко махнула палочкой в пространство. — Понаехало в этом году — праздник души. Облако, Вода, даже Камень проснулся, двадцать лет носа не казал. Начальство сияет: престиж, международный уровень, во как нас после саммита зауважали. — Она хмыкнула. — Зауважали, ага. Я бы на месте начальства пересчитала ножи на кухне.

— Начальство считает, — ровно сказал Обито.

— Вот и славно.

Она спрыгнула с ограждения, прошла вдоль проволоки, тронула пальцами один из столбов — и Наруто увидел на дереве свежую печать: тонкую, многослойную, нездешней красоты работу.

— Датчики обновляем, — пояснила она с неожиданной гордостью. — Весь контур, каждый шов. Сам Орочимару-сама лично проверяет — цените, сопляки, вам экзамен готовит лучшая голова деревни. Мой учитель, между прочим. Так что если сдохнете там — то честно, по собственной глупости, а не из-за дырки в барьере.

Наруто смотрел на печать. Красивая работа. Очень красивая, слоёная, с двойным дном, как всё у этого мастера.

— Дыши, Кит.

Он дышал. Ровно, скучающе, как мальчик на экскурсии. Рядом Саске разглядывал ту же печать, чуть сузив глаза, — на имя учителя Анко у него была своя, непонятная Наруто реакция, короткая, как щелчок затвора. Обито стоял спокойно и слушал вежливо.

Из всех четверых по-настоящему беспечной на этой поляне была только Анко. Она грызла данго спиной к лесу, которого не боялась, под защитой печатей, которым верила, и гордилась учителем, который проверял каждый шов.

Наруто очень старался не думать о том, для кого на самом деле проверяются эти швы.

***

Маяк стоял на голой скале в нейтральных водах — старый, слепой, списанный со всех карт ещё до Третьей войны. Волны били в камень с той равнодушной силой, с какой время бьёт в империи.

Внутри, в круглой комнате без окон, горели три лампы, и у каждой сидел человек, чьё лицо украшало страницу бинго-книг под грифом «не приближаться».

— Без свит, как договаривались, — Эй занимал половину комнаты и, кажется, был этим недоволен. — Говори, Мэй.

Мэй Теруми выложила на стол шкатулку. Простую, дорожную, без единой печати — сама её простота на этом столе выглядела издёвкой.

— Первый пакет от источника. Пришёл через четыре руки, все четыре чисты. — Она откинула крышку. Внутри лежали свитки — плотные, серые, перевязанные без всякой красоты. — Схемы защитных контуров Конохи. Внешнее кольцо, сигнальные сети, подземные горизонты. С пометками: узлы, мёртвые зоны, окна ротаций. Свежие, этого месяца.

— Или свежая подделка, — сказал Эй.

Ооноки, который до сих пор молчал, протянул руку. Старческие пальцы развернули первый свиток, прошлись по линиям — неторопливо, узнавающе, как по строчкам письма от старого врага.

— Юго-западные узлы совпадают с тем, что мы вскрыли в войну, — сказал он наконец. — Один в один, вплоть до глубины залегания. Такое не подделаешь — это надо знать. Остальное новое, но почерк тот же. — Он поднял выцветшие глаза. — Это не подделка. Это изнутри. Из самой сердцевины.

В комнате стало тихо — только море ворочалось за стеной.

— Фазы прежние, — Мэй провела пальцем по краю шкатулки. — Наши команды заходят с первым этапом, смотрят, меряют, примеряются. Никакой самодеятельности до срока: пусть Коноха привыкнет к нашим лицам. Удар — на третьем этапе. Арена, трибуны, вся деревня смотрит в одну точку, половина джонинов держит оцепление вокруг этой точки. Источник обещает к финалам второй пакет: расписание, посты, коридоры.

— Цели, — сказал Эй.

— По списку. Мальчик Учиха — живым, это твоё. Наследница Хьюга — глаза, это тоже твоё, но в лесу, раньше, под шум второго этапа: на арене к ней не подойти. Дети Хокаге — по обстоятельствам. — Мэй помолчала. — И отдельный пункт. От источника. Условие.

Она вынула из шкатулки последний лист — короткий, в три строки.

— «Младшего Намикадзе не убивать. При любом развитии. Это часть цены».

Эй и Ооноки переглянулись.

— Мальчишку-хвостореза? — Эй свёл брови. — На кой он ему?

— Не наше дело, — сказал Ооноки. — Дешёвая часть цены. Соглашаемся.

— Раз пошли условия, — Ооноки аккуратно свернул свиток, — моё вы знаете. Мне из вашего списка не нужно ничего: ни глаз, ни мальчиков. Мне нужен сам Жёлтая Молния. Живой, мёртвый — торг уместен, но он мой.

— Твой, — сказал Эй с той лёгкостью, с какой уступают чужое. — Если дотянешься.

— Кто он вообще такой, этот источник? — Эй смотрел на серые свитки с отвращением человека, который всю жизнь ломал стены и теперь вынужден входить в дверь, открытую чужой рукой. — Продающий такое — либо сумасшедший, либо покойник, который об этом ещё не знает.

— Либо тот, кто ненавидит Коноху больше, чем мы трое вместе взятых, — сказала Мэй.

— Таких не бывает, — сказал Эй.

Мэй молча подвинула ему шкатулку. Эй читал долго — для человека, который решения принимал быстрее собственной молнии. Потом закрыл крышку и некоторое время смотрел на простое дорожное дерево без единой печати.

— Беру свои слова обратно, — сказал он.

За стеной маяка море било в скалу. До экзамена оставалось две недели.

Три лампы погасли одна за другой, и маяк снова ослеп — как был слеп все эти годы, пока мимо него, не оглядываясь, ходила история.

Бумага

Обито собрал их на поле семь за два дня до экзамена — и по тому, как он стоял, все четверо поняли: разговор будет из тех, которые сенсей репетировал по дороге.

— Регистрация завтра, — сказал он без предисловий. — И есть проблема. Комиссия непреклонна: состав команды на экзамене — трое. Не четверо. Расширенный состав — мой эксперимент, экзамен — не место для экспериментов, конец цитаты. Я спорил. Я проиграл.

Тишина над полем встала такая, что стало слышно, как на дальнем краю сохнет трава.

— Четвёртый получает статус официального резерва, — продолжил Обито ровно. — С правом замены в любой команде Конохи до начала третьего этапа — по решению комиссии, в случае… — он на мгновение запнулся, — в случае необходимости. Решение о составе принимаю я, и я…

— Резерв — я, сенсей.

Сакура сказала это раньше, чем он закончил. Голос у неё был ровный — той особой ровностью, которая стоит дороже любого крика.

Обито закрыл рот. Открыл. Посмотрел на неё внимательно — по-настоящему внимательно, обоими глазами, здоровым и заново видящим.

— Обоснуй.

— Я — медик команды. — Подбородок у Сакуры пошёл вверх. — Резерв прикрепляется к штабу экзамена, так? Значит, медик в резерве — это медик для всех команд Конохи, а не для одной. Это раз. Наруто, Саске и Мито закрывают друг друга в тройке лучше, чем в любой другой комбинации, — это два, и вы сами это знаете, вы гоняли все варианты. А три… — она выдохнула. — Я не хочу, чтобы это решение принимали за меня. Вот и всё.

Наруто смотрел на неё и вспоминал девочку с колокольчиков — ту, которая больше всего на свете боялась оказаться лишней. Девочка выросла. Девочка сама вышла из строя, чтобы строй не ломали чужие руки.

— Принято, — сказал Обито. И добавил — тише, уже не командирским: — Твой экзамен придёт, Харуно. Поверь человеку, который свой ждал дольше всех.

Он не знал, насколько окажется прав. Никто из них не знал.

Вечером Наруто видел их с моста — Мито и Сакуру, на их всегдашнем месте у реки. Вода против земли, жгут против стенки. Сакура работала так, что от стенок летела крошка.

— Ты злишься, — донеслось с берега. Мито, констатация.

— Я в бешенстве, — по слогам ответила Сакура. — Ещё раз. Подача ниже.

Наруто пошёл дальше. Пакт у реки в утешениях не нуждался.

Сакуре Обито в тот же вечер принёс нарукавную повязку резерва и пропуск в штаб экзамена — серый прямоугольник с печатью комиссии. Она приняла оба так, как принимают оружие: молча, взвесив в руке.

А трио получило от Обито ровно одно напутствие, зато повторённое трижды: держаться вместе. На бумаге, в лесу, на арене — вместе. «Порознь вы трое — сильные генины. Вместе вы — проблема, которую никто из гостей не заказывал. Будьте проблемой».

***

Деревня наполнялась чужими за три дня до срока — как трюм перед штормом, ровно и отовсюду.

Протекторы Облака у оружейной лавки. Протекторы Тумана возле гостевых кварталов, тремя улицами от стены — Шикаку расселял, как обещал. У книжного, к изумлению хозяина, топталась тройка с камнем Ивы на лбу.

Тройка Ивы, как выяснил к вечеру весь квартал, купила в книжном подробную карту окрестностей Конохи и путеводитель для паломников. Хозяин лавки рассказывал об этом с гордостью. Наруто слушал и думал, что разведку в открытую ведут либо дураки, либо те, кому уже всё равно, заметят или нет.

— Ива не присылала команд со времён войны, — сказала Мито. Они возвращались с последней тренировки, и сестра читала улицу тем же взглядом, каким читала свитки: быстро и без пропусков. — В учебнике по новейшей истории этому посвящён абзац. Теперь придётся дописывать.

— Может, соскучились, — сказал Наруто.

Мито посмотрела на него как на человека, который пошутил на похоронах, и промолчала.

У оружейной «генин» Кумо выбирал кунай. Он делал это неторопливо и правильно: взвесил на пальце, качнул, проверил центровку коротким движением кисти — привычным, вбитым, тысячным. На указательном, у второй фаланги, сидела жёлтая мозоль метателя, а от запястья вверх, под рукав, уходили бледные ниточки старых ожогов — такие остаются, когда годами гоняешь по коже молнию.

Наруто скользнул по нему взглядом ровно на ту долю секунды, которую позволяет себе скучающий мальчишка. «Генин» скользнул в ответ — на ту же долю. Взрослый узнал взрослого. Оба сделали вид, что ничего не произошло.

— Двадцать пять. Может, двадцать семь. Кит, я веду счёт с утра: это шестой «генин» за квартал, у которого руки старше лица. Кумо не прислала команды. Кумо прислала роту и переодела её в детей.

На перекрёстке они разминулись с Саске — тот шёл из оружейной с новым мотком стального троса и всё уже видел сам. Кивок. Кивок в ответ. За месяц эти кивки отточились до целых докладов: «видишь?» — «вижу» — «на экзамене» — «на экзамене».

Мито проводила Саске взглядом, потом посмотрела на брата.

— Когда-нибудь, — сказала она, — вы двое разговоритесь. И я хочу при этом присутствовать. Из научного интереса.

***

Утро экзамена началось с медицины.

Коридор академии перегородили ширмами, и очередь участников тянулась через них, как нитка через игольные ушки: рост, вес, зрачки, чакра. Формальность на три минуты — деревня должна знать, что выпускает в Лес живых и вменяемых.

За третьей ширмой Наруто ждала женщина в форме старшего медика — и он узнал её раньше, чем увидел бейдж: фиолетовые прямоугольные отметины на щеках, спокойные руки, спокойные глаза. Та самая, из госпиталя, с выписки.

— Намикадзе Наруто. — Она нашла его карту в стопке, улыбнулась одними уголками. — Помню. Садись, герой. Руки на колени, дыши как дышится.

Ладони легли ему на предплечья — тёплые, точные. Диагностическая чакра пошла по каналам знакомой прохладной волной, и Наруто с абсолютной ясностью понял, что ничего не может сделать. Дыхание можно замедлить. Осанку — смять. Русла собственной сети не занизишь: они такие, какие есть.

Волна дошла до локтей и остановилась. Медик подняла бровь.

— Так, — сказала она и прошла ещё раз, медленнее. — Интересно. У тебя в карте история с каналами, а сеть… Сеть у тебя сейчас лучше, чем у половины джонинов, которых я смотрю на диспансеризации. Проводимость выше возрастной нормы. Кто-то очень хорошо поработал. Ты сам?

— Тренировки, — сказал Наруто. — И повезло.

— «Повезло», — она хмыкнула, записывая. Перо бежало по карте быстро и разборчиво. — Ну-ну. Такое «повезло» медицина любит больше всего: его невозможно объяснить и стыдно не записать. Свободен, герой. Удачи там.

Он вышел из-за ширмы с вежливым «спасибо» и абсолютно ровным лицом.

— Вот и пальцы, Кит. Я предупреждал: глаза обманешь, пальцы — нет. Эта женщина только что написала в казённую бумагу всё, что мы прятали семь недель. Красивым почерком.

— Она делала свою работу.

— Она делала свою работу отлично. В этом и беда. Плохую работу читают невнимательно.

Перед залом, в коридоре второго этажа, сбились в стайку знакомые протекторы — все выпуски этого года держались друг друга, как держатся свои посреди чужого наводнения.

— О! Намикадзе! — Киба углядел их первым, и Акамару на его макушке гавкнул в знак согласия. — Живые! А я уж думал, вы там у своего сенсея на поле приросли. Слышь, а правда, что вы вчетвером ходили? Где четвёртую потеряли?

— Резерв штаба, — сказала Мито. — Официальный статус.

— Резерв? — Ино вынырнула из-за плеча Чоджи так стремительно, что тот едва не выронил чипсы. — Харуно — в резерве? Сама?.. — Она хотела сказать что-то ещё, привычное, колкое, годами отточенное — и не сказала. По лицу её прошло что-то сложное, чему пока не было имени. — …Передайте ей, что это глупо. И что я так и сказала.

— Передадим дословно, — пообещала Мито.

— Семьдесят восемь команд на входе, — сообщил Шикамару стене, на которой висел. Стоять прямо он считал расточительством. — Из них наших — одиннадцать. Считать дальше напряжно, но я посчитал. Не радует.

— Резерв — это логично, — неожиданно сказал Шино из глубины воротника. — Рой всегда держит резерв. Рой, который не держит резерва, погибает от первой же ошибки. Это факт.

— Вот умеешь ты поддержать, — восхитился Киба.

Наруто стоял в этой толчее, слушал перебранку, лай, хруст чипсов — и на секунду позволил себе просто побыть здесь. В том мире он видел их всех взрослыми: в брониках, в трауре, у мемориала со списками. Здесь они были двенадцатилетними, громкими и целыми.

Пусть бы подольше.

Зал на втором этаже был набит так, что воздух в нём стоял слоями. Наруто насчитал одиннадцать протекторов Конохи, потом сбился на чужих: Облако, Облако, Туман, Облако, Камень… Рассадку объявили по жребию, и жребий, как всегда, повеселился: справа от Наруто опустилась на стул Хьюга Хината.

— Н-наруто-кун, — сказала она куда-то в столешницу и порозовела до ушей.

— Привет, Хината.

Она вскинула глаза — удивлённо, будто не ждала, что он помнит её имя. В этом мире они виделись только через класс академии, и он ни разу… Тот он ни разу. Наруто оборвал мысль и улыбнулся — просто, по-соседски.

А потом в зал вошёл Ибики, и температура упала градусов на пять.

Морино Ибики не пугал. Он не тратил на это сил: шрамы, плащ и голос работали сами. Правила легли на зал, как плита: девять вопросов, час времени, поймают на списывании — минус баллы, три поимки — команда вон, и весь тон инструктажа говорил яснее слов: списывайте, но красиво.

Наруто пробежал лист. Шифр — ломается: двойная замена, ключ спрятан в самом задании, детский сад для того, кто расшифровывал приказы под обстрелом. Траектория — считается, если помнить поправку на ветер, а ветер он теперь чувствовал кожей.

Шестой вопрос заставил его на секунду замереть. «Отряд из тридцати человек, паёк на девять суток, точка эвакуации смещена на четверо суток пути. Рассчитайте норму выдачи с учётом двух раненых». Он не стал считать на бумаге. Он это делал — руками, в темноте, деля сухари на брезенте, и раненых тогда было не двое. Ответ лёг на лист раньше, чем формула.

Семь из девяти он взял честно, на восьмом уважительно снял шляпу перед составителем и оставил поле пустым: генин, решающий девять из девяти, — это не генин. Нужно выполнять формальности

Куда интереснее задач был зал.

«Генин» Кумо через проход писал, не глядя в чужие листы, — вообще не глядя, размеренно, как под диктовку: у них в команде работал сенсор, и работал грубо, наотмашь, ни от кого не прячась. Тройка Тумана обменивалась ответами через капли конденсата на окне. Ивовцы… ивовцы просто писали, и это было страшнее всего.

Справа послышался шёпот — тихий, на грани воздуха:

— Наруто-кун… если тебе нужно… я могу чуть повернуть лист.

Он повернул голову. Хината смотрела в свою работу, алая, решительная и до смерти напуганная собственной храбростью. Байакуган она не включила — предлагала не чужое, своё.

— Спасибо, — шепнул он. — Я справлюсь. Но предложение запомню.

Она кивнула — быстро-быстро — и до конца часа больше не поднимала головы. А Наруто сидел и думал, что в любом из миров эта девочка устроена одинаково: сначала протянуть руку, потом бояться.

Десятый вопрос Ибики подал, как подают приговор: отдельно, с паузой, с условием. Отказ — уход, вся команда за дверь, приходите через полгода. Провал — без экзамена навсегда.

Зал поплыл. Скрипнули стулья. Первая рука, вторая, пятая — молодняк снимался с мест, и каждая ушедшая команда била по оставшимся, как выдернутый из кладки кирпич. Наруто считал машинально: седьмая команда, девятая, двенадцатая. Чужие уходили редко. Уходили в основном свои — молодые, честные, не готовые ставить всё на один вопрос.

Справа Хината сидела неподвижно, сцепив пальцы в замок до белых костяшек. Она не встала. Даже когда рядом поднялась и вышла команда старшего выпуска, с которой её семья раскланивалась на приёмах, — не встала. Наруто отметил это себе куда-то очень глубоко: у тихой девочки был стержень, о который ломались вопросы потяжелее десятого.

И тогда через два ряда впереди грохнул стул.

— Да подавитесь вы своим условием! — Инузука Киба стоял во весь рост, взъерошенный, злой, с Акамару на макушке, и щенок гавкнул в подтверждение. — Навсегда так навсегда! Мы с Акамару не для того полгода носом землю рыли, чтобы свалить от вопросика! Спрашивай давай!

Секунду в зале стояла звенящая тишина. Потом кто-то выдохнул. Потом кто-то усмехнулся. И зал — тот, что остался, — врос в стулья намертво.

Ибики обвёл ряды взглядом, которым обычно вскрывают сейфы. Задержался на Кибе. На неподвижном Саске. На Мито, сидевшей с прямой спиной первой ученицы. На Наруто — на долю дольше прочих.

— Сдали, — сказал он.

Что орал после этого Киба и как лаял Акамару, было слышно, говорят, до самой Башни.

Дослушать его не дали. Окно зала лопнуло внутрь — стекло, щепки, тёмный свёрток, — и поперёк доски развернулось полотнище с размашистой надписью: «Экзаменатор второй стадии Митараши Анко». Сама Анко стояла перед полотнищем, уперев руки в бока, и сияла.

— Ну что, зайчики, засиделись? Вторая стадия — за мной! Сбор через час у сорок четвёртого полигона, опоздавшие считаются сошедшими!

Она окинула зал быстрым цепким взглядом и повернулась к Ибики:

— Сколько оставил? Пятьдесят одна команда? Ибики, ты стареешь и добреешь.

— В этом году их слишком много, — сказал Ибики.

— Ничего, — Анко улыбнулась своей самой солнечной улыбкой. — Лес поправит.

Пятьдесят одна команда почему-то поверила ей сразу и безоговорочно.

***

Кабинет советника не имел окон: советнику так работалось лучше.

Стопка медицинских карт лежала на столе с вечера: формальность, приложение к спискам допущенных, семьдесят восемь папок серого казённого картона. Орочимару разбирал их неспешно, с чашкой остывшего чая, как разбирают пасьянс, зная, что козырь — в колоде.

Папку с именем «Намикадзе Наруто» он отложил последней. Подержал на весу. Открыл.

Почерк старшего медика был безупречен. «Сеть развита выше возрастной нормы. Проводимость превосходит референсные значения. Следов рубцовых изменений не выявлено». И приписка, живая, не по форме: «Динамика не поддаётся стандартному объяснению. Рекомендую плановое наблюдение».

Орочимару перечитал трижды. Потом достал из ящика другую бумагу — тонкий лист собственных ночных записей семинедельной давности. Девяносто четыре процента. Культура введена. Прогноз: угнетение проводимости на два-три месяца минимум.

А между этими двумя бумагами лежала третья — аккуратные отчёты Учихи Обито. «Шесть из десяти. Отдышка. Восстанавливается медленно».

Он разложил все три перед собой и долго смотрел, как смотрят на уравнение, в котором сходится всё, кроме мира.

— Медленно, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус. — Шесть из десяти.

Мальчик, чья сеть превосходила джонинскую, семь недель показывал своему джонину шесть из десяти. Изо дня в день. Ровно, дисциплинированно, без единого срыва — с точностью, которой не бывает у уставших. Такая точность бывает только у считающих.

— Ты лжёшь им, Наруто-кун, — сказал Орочимару тихо, и в голосе его было чистое, беспримесное наслаждение. — Всем. Учителю, отцу, деревне. Так старательно, так талантливо… Кому же ты готовишь правду?

Он закрыл папку. Из ящика лёг на картон тонкий язычок красной закладки — единственный на семьдесят восемь серых обложек.

Субъект больше не был экспериментом с открытым сроком. Субъект стал расписанием.

Он придвинул чистый лист и коротко, без черновика, дописал в свой план третьего этапа одну строку. Подумал. И рядом с условием, за которое уже было уплачено тремя деревнями, поставил личную пометку: «доставить целым». Не «живым» — целым. Разница понятна лишь тем, кто работает с материалом, а не с людьми.

Три бумаги легли в три разных ящика: чужая — к чужим, своя — к своим, отчёты Обито — обратно в общую стопку, откуда были взяты и куда вернутся до утра, ни одной папкой не сдвинув порядок. Порядок советник почитал высшей формой заботы о людях: люди спят спокойнее, когда всё лежит на своих местах.

— До третьего этапа, мой мальчик.

На бусти главы выходят раньше!

Лес Смерти

Расписку Наруто подписал не глядя.

«Экзаменационная комиссия не несёт ответственности за увечья и смерть участников второй стадии». Стандартный лист, казённая печать, очередь из полусотни команд к столу регистрации — и Анко, прохаживающаяся вдоль очереди с видом хозяйки, принимающей гостей на собственных поминках.

— Подписываем, зайчики, подписываем! Кто без подписи — тот не умирает, а нарушает регламент, комиссия такого не любит!

На столе выдачи их ждал свиток Неба — белый, с чёрным иероглифом, тёплый от солнца. Второй, Земли, предстояло отнять. Сто двадцать часов, десять километров до башни в центре, пятьдесят одна команда на входе — и лес, который стоял за воротами и ждал, как умеют ждать только очень старые и очень голодные вещи.

— Задача — минимум, — сказал Наруто, когда они отошли к своим воротам, двенадцатым. — Свиток и башня. Никакого геройства, никаких лишних боёв. Мито — уши и нос команды, идёшь второй. Саске — хвост. Я — голова.

— Кто назначил тебя командиром? — без выражения спросил Саске. Это был ритуал, не вопрос.

— Жребий. Я его только что провёл. Возражения?

— Никаких, — сказала Мито, поправляя перчатки. — Только запиши куда-нибудь, что демократия в этой команде умерла молодой.

У ворот их нагнала восьмёрка — им выпал одиннадцатый номер, соседний. Киба сиял так, будто выиграл лес в лотерею.

— Намикадзе! — Он хлопнул Наруто по плечу с силой, от которой у обычного генина отнялась бы рука. — Слышь, давай наперегонки до башни! Проигравший кормит Акамару неделю. Акамару жрёт, как Чоджи, так что думай!

Акамару с макушки хозяина гавкнул — подтверждаю, мол, жру.

— По рукам, — сказал Наруто.

— Учти, у нас нюх! — Киба уже пятился к своим воротам, скаля зубы. — Мы этот лес насквозь пройдём! Хината маршрут посчитала, Шино жуков накрутил — вы, ребята, натурально попали! Встретимся у башни!

Хината за его спиной поклонилась им — быстро, смущённо. Шино поднял ладонь. Створки одиннадцатых ворот сошлись, и последнее, что было слышно из-за них, — счастливый, взахлёб, лай.

Ворота открылись в полдень. Пятьдесят одна команда ушла в лес с четырёх сторон — и лес закрылся за ними, как вода.

Первые часы шли молча и быстро. Деревья здесь были неправильные: стволы в три обхвата, кора в наростах с кулак, кроны смыкались на сорокаметровой высоте в сплошную крышу, под которой стоял вечный зелёный сумрак. Пахло прелью, грибом и чем-то звериным. Дважды тропу переползали многоножки длиной с руку. Один раз где-то слева закричала птица — и крик оборвался на середине, мокро и окончательно.

— Милое место, — сказала Мито. Это становилось семейной шуткой.

К четвёртому часу лес показал зубы по-настоящему: с нависшей ветки на Саске упала пиявка размером с предплечье, и он рассёк её в воздухе раньше, чем она долетела, — не сбившись с шага и не меняя выражения лица. Ещё через час где-то к западу коротко, сыто рыкнуло что-то большое, и полчаса после этого весь лес шёл на цыпочках.

К закату они нашли следы первой чужой работы: разорённую стоянку у ручья. Костровище ещё дымилось. Рюкзаки вспороты, вещи разбросаны — но крови не было, и тел не было.

— Взяли свиток и отпустили, — Саске присел у костровища, тронул угли. — Часа два назад.

— Отпустили, — повторил Наруто, разглядывая след на глине у ручья. Отпечаток сандалии был глубокий, с сильным толчком: уходили с грузом, быстро, взрослым шагом. — Гуманисты. Пока.

Ночёвку он выбрал по-военному: не в дупле и не в корнях, куда лезут все новички, а в развилке на двадцатиметровой высоте, с тремя путями отхода и сигнальной нитью по периметру. Вахты — по три часа. Мито уснула мгновенно, по-солдатски, чем втайне его восхитила. Саске не спал свою вахту и половину чужой — сидел, глядя в темноту, и темнота, кажется, сама отводила глаза.

На смене вахт, в самый глухой час, Саске вдруг сказал в темноту:

— Чувствуешь?

— Коридоры, — отозвался Наруто. — Чужие ходят по готовым коридорам.

— Ага.

На этом разговор кончился — самый длинный их разговор за месяц.

— Тихо идём, Кит. Слишком тихо. Пятьдесят команд в лесу — а за день ни одной живой души ближе трёхсот метров. Чужие расчистили себе коридоры и ходят по ним, как по своим казармам. Это не экзамен. Это развод караулов.

— Знаю. Утром берём свиток и уходим к башне.

— У кого брать будешь?

— У того, кто сам придёт. В таком лесу за добычей не ходят. В таком лесу добычу ждут.

***

Они пришли на второй день, к полудню, у воды — как он и рассчитывал.

Река здесь разливалась в тихую заводь, и обойти её стороной стоило бы трёх часов: любой торопящийся к башне шёл берегом. Команда 7 шла берегом нарочито усталой походкой людей, которые несут свиток и очень не хотят приключений.

Готовились с рассвета. Мито дважды прошла берег сенсорикой и разметила заводь, как разметчик — чертёж: глубины, коряги, единственная крона, с которой простреливается весь плёс. Наруто назначил каждому точку сброса и точку встречи. Потом они растрепали причёски, перемазали Мито щёку глиной, повесили свиток Неба у Наруто на поясе — открыто, глупо, вкусно — и пошли берегом, ссутулившись, срываясь голосами, как трое детей на третьи сутки страха.

Живец из них вышел убедительный. Наруто в той жизни насмотрелся на настоящих.

Туман пришёл первым.

Он поднялся от воды сразу, весь, неестественно ровной стеной — не осенний, не речной. Рабочий туман, поставленный руками, и Наруто узнал его раньше, чем упала видимость: так пахла Волна. Мокрым железом.

— Трое, — сказала Мито. Голос у неё стал другой — плоский, сенсорный. — Вода, десять часов. Берег, два часа. И… сверху. Крона, прямо над нами. Взрослые. Все трое — взрослые, чакра плотная, обкатанная.

— Кири, — сказал Саске.

— Кири, — согласился голос из тумана.

Он был спокойный, немолодой и скучающий — голос человека, который представляется из вежливости, а не по необходимости.

— Свиток на землю, малышня. Вы его всё равно несёте слишком заметно. Положите — уйдёте на своих ногах. Туман Кровавого Тумана добрый сегодня.

— А если нет? — спросил Наруто, выигрывая секунды. Спина к спине с Саске, Мито между ними: построение встало само, без команды, отработанное за семь недель до рефлекса.

— А если нет, то в протоколе напишут «несчастный случай на воде», — вздохнул туман. — В этом году так уже писали. Дважды.

Первая водяная пуля пришла без замаха и без звука — из заводи, снизу вверх, в подбородок Мито. Наруто снёс её кулаком ветра за метр до цели, и заводь взорвалась.

Их учили: Кровавый Туман работает тройками, где двое — молот, один — прицел. Прицел сидел в кроне и вёл их сквозь марево по звуку и теплу; молоты били из воды и с берега, вслепую для себя, безошибочно для него. Классика. Смертельная, взрослая классика — против троих детей, у которых не должно было быть ответа.

Первые полминуты их просто убивали.

Молоты работали залпами, вслепую и безошибочно: водяные пули шли сериями по три, с двух направлений, с перехлёстом, не оставляя коридора для контратаки. Два клона Наруто лопнули, не дожив до удара. Водяной дракон — небольшой, деловитый, без канонической красоты — снёс дерево, за которым секунду назад стояла Мито; Мито успела: кровь по большому пальцу, короткая связка знаков, и над тройкой на два удара сердца вспыхнул полусферой фуин-барьер — иглы дождя легли на него и стекли, шипя.

— Долго не удержу! — Печать под её ладонями уже дымилась.

Ответ у детей был.

— Саске!

Ему не нужно было объяснять. В зелёном сумраке под туманом вспыхнуло алое — два зрелых, взрослых Шарингана на детском лице, — и мир для тройки Кири перекосился. Прицел в кроне вёл их по теплу; Шаринган видел чакру сквозь водяную взвесь, как огонь сквозь бумагу. Первый же сюрикен Саске ушёл вверх, в гущу листвы, не глядя — и в гуще листвы сдавленно охнули.

— Он видит! — крик с берега потерял скучающие интонации. — Гаси мелкого с глазами, он ви…

— Мито!

Сестра уже кусала палец. Кровь, печати — пять знаков слитно, как на дворе перед отцом, — ладонь в мокрый песок:

— Кучиёсэ но дзюцу!

Из белого дыма на берег вылетел Гамакичи — увидел туман, воду, летящие сюрикены, оценил обстановку одним круглым глазом и высказался коротко и непечатно.

— Масло! — крикнула Мито. — Полосой, вдоль воды!

— А пожрать потом! — уточнил Гамакичи, раздул щёки и плюнул. Струя густого, янтарного масла легла на кромку заводи маслянистой дугой, и Саске уже складывал печати.

— Катон: Гокакю но дзюцу!

Огненный шар ударил в масляную дугу, и вдоль воды встала стена пламени — гудящая, злая, выше человеческого роста. Туман, встретив её, сдох за секунды: рабочее марево Кири испарилось, свернулось клочьями, и полдень обрушился на заводь со всей своей беспощадной ясностью.

На свету всё стало просто.

Молот с берега — здоровенный, с мечом-тесаком — рванул к Мито, выбрав, как ему казалось, слабейшую. Четыре теневых клона встретили его на полпути; он развалил двоих, третий взял его руку в замок, четвёртый ушёл под колено — и настоящий Наруто, войдя в открывшуюся щель, вбил ему в солнечное сплетение ладонь, за которой стоял короткий, плотный выдох ветра. Хватило. Меч воткнулся в песок, хозяин лёг рядом.

Второго молота, вылетевшего из заводи, Саске встретил в воздухе: Шаринган прочёл траекторию до того, как она началась, проволочный трос перечеркнул её поперёк, и кирийца спеленало о ствол вместе с его водяным драконом, который без хозяина опал обычной водой.

Прицел спустился из кроны сам — хромая, с сюрикеном Саске в бедре, с поднятыми руками. Вблизи он оказался обыкновенным: усталое лицо, седина, шрам через бровь. Взрослый мужчина, которого послали в детский экзамен убивать детей, и который это почти сделал.

— Свиток, — сказал Наруто.

Свиток Земли лёг на песок. Наруто кивнул Мито; та связала всех троих печатями-фиксаторами — аккуратно, по учебнику, проверив каждый узел.

— Добей, — равнодушно сказал прицел, глядя снизу вверх. — По регламенту можно. Мы бы добили.

— Знаю, — сказал Наруто. — Мы — не вы. Доживёте до прокторов — расскажете им про «несчастные случаи на воде». Дважды, говорите, писали?

— Последний вопрос. — Наруто присел напротив, на корточки, глаза в глаза. — Кто велел играть насмерть? Это не стиль экзамена. Даже вашего.

Прицел усмехнулся разбитым ртом.

— Никто, малёк. Просто год такой. Спроси у своих — они знают, какой нынче год.

Что-то в его голосе заставило взрослого мужчину со шрамом отвести глаза — но лишь после того, как эти слова легли куда следует.

Уходили быстро, вдоль ручья, унося оба свитка. Гамакичи ехал на плече Мито и требовал сладкого. Саске шёл замыкающим, и алое в его глазах гасло медленно, неохотно, как угли.

Мито догнала брата на переправе.

— Ты пасовал, — сказала она негромко. Не вопрос.

— Берегу силы. Впереди три дня.

— Угу, — сказала Мито. И больше ничего не сказала, только посмотрела — тем самым взглядом, каким смотрела на кривые узлы в его расчётах. Взглядом человека, который нашёл ошибку, но пока не решил, чья она.

***

Рассвет третьего дня они встретили в пути — Наруто поднял команду затемно, решив пройти болотистую низину по холодку. До башни оставалось меньше четырёх километров. Оба свитка лежали у Мито под печатью. Всё шло слишком хорошо.

— Стой.

Наруто вскинул кулак. Команда замерла.

— Бой. Северо-восток, метров восемьсот, за гребнем. Металл, молния… — Пауза длиной в полвдоха, и следующее слово Курама произнёс так, что у Наруто заледенела спина. — Собака, Кит. Там дерётся собака.

Собака.

В этом лесу, на этом экзамене собака была одна.

— За мной! — Он уже бежал. — Восьмёрка под ударом!

Восемьсот метров через ночной лес — это долго. Это непростительно, неправдоподобно долго, даже когда ты выжимаешь из двенадцатилетнего тела всё и ещё немного, когда ветки режут лицо, а Курама ведёт тебя по звуку, как по нити. Наруто бежал и слушал, как впереди дерётся бой: звон, треск разрядов, яростный, взахлёб, лай…

Он бежал так, как не позволял себе бегать семь недель — в полную, без дозирования, и тело отвечало радостно и страшно: русла раскрылись все разом, ветер сам ложился под стопы, удлиняя каждый прыжок. Позади Саске и Мито держали темп на пределе — и отставали. Мысли шли рублеными, походными. Молния — значит, Кумо. Собака дерётся — значит, живы. Дерётся — значит, живы. Дерётся — значит…

Лай оборвался.

Он взял последний гребень на одном толчке, не думая о шуме, и мир за гребнем распахнулся весь и сразу, как распахиваются только очень плохие картины.

Поляна в седловине. Рваный, издыхающий рой Абураме — жуки сыпались из воздуха, оглушённые расходящимися кольцами разрядов. Шино на колене у края, прижимающий к земле бесполезную, обожжённую руку. Хината в центре — в защитной стойке над кем-то лежащим, ладони в крови, Бьякуган вздут венами до висков. Двое чужих по флангам — серые, быстрые, взрослые. И третий — метатель из оружейной лавки, с жёлтой мозолью и глазами старше лица, — уже в шаге от неё, с коротким клинком, повёрнутым плашмя: так бьют, когда нужно оглушить. Когда добыча нужна живой.

Семнадцать лет войны прочли поляну за долю секунды, без его участия. Воронки от разрядов — цепочкой от опушки: бой начался там, и начал его не Кумо. Киба почуял их первым — и атаковал первым, на упреждение, покупая своим время развернуться. Две борозды Гацуги, вспоровшие дёрн наискось. Пятно палёной шерсти у поваленного ствола. Он бился уже долго. Он бился всё это время, пока Наруто спал, поднимал команду, выбирал маршрут по холодку.

А между ним и Хинатой поднимался с земли Киба.

Он не должен был подниматься — по всем законам тел он не должен был: куртка на боку черна и мокра, одна нога не держалась, лицо в копоти от близкого разряда. Он поднимался молча, что было страшнее всего, — Киба, который никогда в жизни не молчал, — и рядом с ним, зеркально, так же молча поднимался Акамару: шерсть палёная, передняя лапа поджата.

Они не переглянулись. Им не нужно было.

Клинок пошёл к Хинате — и они прыгнули. Вдвоём, с двух сторон, последним, что оставалось: не Гацуга уже, не техника — просто мальчик и его собака, всем весом, поперёк чужого удара.

Наруто был в двадцати метрах. Он видел всё. Он не успевал ничего.

Клинок, шедший плашмя в Хинату, встретил их — и метатель довернул кисть. Привычно, вбито, тысячным движением. Сталь вошла Кибе под рёбра по рукоять; вторая рука, синяя от молнии, поймала Акамару в прыжке — разряд, короткий и белый, прошил собачье тело насквозь.

Два звука упали в траву почти одновременно.

А потом на поляну пришёл ветер.

Наруто не помнил, как сложил печать, и складывал ли. Воздух ударил метателя в грудь — весь воздух седловины, собранный в кулак, — оторвал от земли, пронёс десять метров и вбил в ствол так, что сорокаметровое дерево вздрогнуло до кроны и осыпало поляну листвой. Клинок, вырванный из раны, звякнул где-то в темноте. Наруто уже стоял между Хинатой и флангами — низко, развернувшись, с глазами, в которых не осталось ничего двенадцатилетнего.

— Ну, — сказал он тихо. — Кто следующий за глазами?

Фланги оценили за долю секунды — как оценивают профессионалы: цель закрыта, фактор внезапности мёртв, у мальчишки за спиной из леса выламываются ещё двое, и у одного из них горят алым зрелые Шаринганы. Миссия была сорвана. Серые качнулись назад, подхватили метателя — тот хрипел, но жил — и растворились: вспышка, дым, глушащий разряд по кронам, сбивший Бьякугану прицел. Профессиональный отход. Чистый.

Наруто не преследовал.

Наруто уже стоял на коленях в траве.

Киба лежал на боку, лицом к Акамару. Рана под рёбрами была из тех, о которых Наруто знал всё: он видел их сотни, он знал по цвету крови и звуку дыхания, сколько они оставляют, — и это знание сейчас было самым бесполезным из всего, что он принёс из той войны. Хината зажимала рану обеими ладонями, мягкими, светящимися слабой целительной зеленью, и зелень уходила в рану, как вода в песок.

— Держись, — говорила она. — Киба-кун, держись, сейчас, я умею, мама учила, держись…

Киба её не слушал.

Киба смотрел на Акамару.

Пёс лежал в полуметре, и его бок не поднимался. Совсем. Киба смотрел на этот неподвижный бок, и в его глазах не было ни боли, ни страха — только огромный, недоуменный, детский вопрос, на который никто на этой поляне не имел ответа. Он разжал пальцы — медленно, с усилием, которое стоило ему остатка всего, — и потянул руку через траву.

Ладонь легла Акамару на загривок. В белую шерсть, туда, где чесал тысячу раз.

Пальцы вздрогнули. И остановились.

— Рой не успел, — сказал Шино, доползя. Голос из воротника шёл ровный, разложенный на факты, и только пауза между фактами была неправильной длины. — Перестроение ведущего. Тридцать секунд слепоты. Они знали про эти тридцать секунд. Я не успел.

Хината ещё держала зелень. Шино ещё полз к ним через поляну, волоча обожжённую руку. Мито ещё разворачивала бинт. Лес — старый, голодный лес, который не замолкал ни на минуту все трое суток, — вдруг замолчал весь, от корней до крон, и в этой тишине стало слышно, как где-то очень далеко, у башни, бьёт рассветный гонг.

Инузука Киба не сказал ничего.

Ему не нужны были слова. Всё главное он уже сделал.

***

Сигнальный заряд Мито подняла из аптечки — красный дым встал над седловиной прямым столбом, и лес вокруг начал просыпаться обратно, звук за звуком, как ни в чём не бывало.

Ждали молча.

Саске прошёл по следу серых до края седловины и вернулся. Присел рядом с Наруто, глядя туда же, куда и он, — в никуда.

— Отход на северо-восток, тройной след, один тяжёлый. Уходили по готовому коридору. — Пауза. — Они знали эту поляну заранее. Знали, что восьмёрка пойдёт низиной.

— Знаю, — сказал Наруто.

Саске молча положил между ними то, что принёс с точки отхода: плоский футляр тёмной кожи, оброненный или брошенный — тяжёлый уходил, было не до груза. Внутри, в гнёздах из мягкого войлока, лежали хирургическая сталь, ампулы с консервирующим раствором и два пустых контейнера с печатями стазиса. Ровно два. По размеру — понятно, подо что.

Никто не сказал ни слова. Мито закрыла футляр и запечатала его в свиток — улики положено доставлять комиссии в неприкосновенности. Руки у неё к этому моменту уже не дрожали. Совсем.

Он смотрел на Хинату. Она сидела очень прямо, сложив на коленях руки в чужой крови, и не плакала — что было хуже любых слёз. Бьякуган погас; без него её лицо стало совсем детским.

— Они шли за мной, — сказала она ровно, в пространство. — Всё это… из-за меня.

— Нет. — Наруто сказал это жёстче, чем хотел, и мягче, чем следовало. — Они шли за твоими глазами. За вещью. А он встал между вещью и тобой — и сделал их работу невыполнимой. Это не «из-за тебя», Хината. Это «ради тебя». Не путай, пожалуйста. Никогда.

Она посмотрела на него — долго, снизу, из самого дна. Кивнула. Не согласилась — просто взяла слова с собой, разбираться потом.

Прокторы пришли через двенадцать минут — четвёрка чунинов и Анко.

Анко вылетела на поляну первой, на скорости, с которой не ходят по своему хозяйству, — и встала. Наруто видел, как она читает картину: тела, следы, рой, дым. Профессионально, за три секунды, слева направо. Потом её взгляд дошёл до Кибы и Акамару — и что-то в лице экзаменатора второй стадии просело, как снег под ногой.

Палочка от данго, которую она так и держала в пальцах, хрустнула пополам.

— Протокол, — сказал один из чунинов за её спиной, разворачивая планшет. Голос у него был казённый, привычный: — Боестолкновение участников в рамках второй стадии. Согласно регламенту, пункт четыре…

— Заткнись, — сказала Анко, не оборачиваясь.

Чунин заткнулся.

Анко подошла к телам сама. Постояла. Потом стянула с плеч свой бежевый плащ — тот самый, вечный, в котором её видела вся деревня, — и накрыла обоих, мальчика и пса, одним движением, подоткнув край, как подтыкают одеяло. Выпрямилась она уже с обычным лицом. Только данго она в этот день так и не доела — палочка с двумя оставшимися шариками ушла в траву, и никто не видел, когда.

Тела уносили на плащах, на двух шестах. Кибу и Акамару положили вместе — никто не предложил иначе, ни один человек на поляне: пёс лёг у хозяйского бока, как ложился всю свою короткую жизнь, и в таком порядке они поплыли над травой к просеке, домой, из леса, который их не победил.

Хинату и Шино повели следом — её под руку, его на носилках. Восьмёрки на второй стадии больше не было.

Мито стояла рядом. Свитки — оба, Неба и Земли, выигранные вчера, — она держала в руках и, кажется, забыла, что держит: пальцы на футлярах побелели, и футляры мелко, едва заметно дрожали. Первая смерть ровесника на её глазах. Первая смерть вообще.

Потом она посмотрела на брата — и Наруто увидел, как в её взгляде, поверх горя, проступает что-то ещё. Он стоял над телом друга детства, и у него не дрожали руки. Совсем. Он отдавал распоряжения, читал следы, говорил с Хинатой правильные слова — двенадцатилетний мальчик посреди смерти, ровный, как плац.

Мито ничего не сказала. Мито положила и это в свою копилку — туда, где уже лежали колодец без дна, тысяча клонов и зверь, ходящий кругами.

Наруто стоял и смотрел им вслед, пока красный дым над седловиной не истончился до нитки.

— Они знали поляну. Знали маршрут. Знали, что у наследницы утром смена ведущего и рой слепнет на перестроении. — Голос Курамы был ровный, ровнее камня. — Такое не выведывают за два дня в лесу, Кит. Такое читают с листа. Запиши и это. В ту же петлю.

— Записал, — сказал Наруто.

До башни они дошли к полудню. Под гулким сводом холла вскрыли оба свитка, выслушали от дежурного чунина положенные слова о духе экзамена — тот произносил их, глядя куда-то поверх голов, уже зная, что произносит их не в тот день, — и прошли вторую стадию экзамена на чунина. Тридцать девятыми часами из ста двадцати. Без единой царапины. Лучшим результатом среди команд Конохи.

Наперегонки они выиграли.

Никто из троих не запомнил этого дня.

На бусти главы выходят раньше! Ссылка в профиле