Узник замка под землёй

Из архива Ордена Кроноса

«Объект, названный Железной Маской, появился из зеркала... напугал сотрудников национального музея... Объект был дезориентирован… Его личность установлена по символам на маске и его собственным словам; вероятно, он пропавший два столетия назад граф Адриан де Бельфор…

Документы тех лет говорят о исчезновении оного в октябре 1810 года...»

Детектив де Коллинз. 2001 год. Париж

«Я расскажу вам все. Замок – он всё еще в моей голове. Как я здесь оказался? Я еще не здесь. Часть меня вечно будет обитать там…»

Железная Маска. Из допроса. Там же.

Глава 1. Железный Овен

Коридор, безграничная тьма в конце его хода, земля. Звенящая тишина, могильный холод и одиночество. Великое одиночество здесь — в замке, которого нет на земле. Великое одиночество человека, который погиб для всего мира великое множество лет назад. Десятков лет? Сотен? Календарь в моей голове. Всё человечество в моём сердце. Вся моя личность — лишь в моей памяти. Хрупкой памяти. Рассыплется ли она, как только... если только коснётся её забытый солнечный свет?

В тяжёлой сумрачной ночи, что распласталась под моими глазами, я потерял себя. И вновь обрёл, когда увидел перед собой в голубом свете мёртвое существо. «Женщина», — воскликнул я сам себе. Это на земле называется женщиной. Красивая, словно фарфоровый ангел. Она лежала на камнях моей темницы. Шея её была сломана и хранила на себе отпечатки моей цепи.

Это я убил её. Острым осколком ворошилось во мне воспоминание прошлой минуты. Я услышал звук и набросился на него, как обезумевший изгой на далёком острове. Во мне проявились звериные и дьявольские черты, знакомые мне до этого лишь однажды... Когда я душил её и когда она хрипела от боли, её лицо я не мог вспомнить. И не мог вспомнить тех чувств и эмоций, которые должен был бы почувствовать убийца человеческий.

Но кто я? Если сознание определяет жизнь, то я не жил, ибо не помнил ни себя, ни жизни до этой минуты. Её замутнённые образы слегка отозвались во мне, когда я смотрел на лик убитой мною красавицы.

Много дней после я ощупывал свою голову, но чувствовал лишь металл. Я искал своё лицо, пока не вспомнил, что я сокрыт в маске. И моё новое пробуждение — лишь звено в череде таких же страшных пробуждений.

Много лет я живу в темноте старого замка, как железный призрак его каменных ходов. Как единственный лорд его громадных залов, занесённых землёй и песком. Нет картин. Нет убранства или приборов. Я лишь вчера вспомнил о том, как выглядела бы моя темница под властью живого человека, стоя под небом и солнцем... Вчера ли? Или это было год назад?

Я не мыслю этими мерами. Течение времени повернуло вспять. Мысли изменили мне. Величайший космос сделал меня своим экспериментом: вечная жизнь в вечном замке под землёй. Вечный ход по зодиакальному кругу моих воспоминаний.

Звон цепей, звенья которых я открываю для себя заново каждый раз. Каждый Божий день. Или каждую песчаную вечную ночь. Железная маска на моём лице стала моим собственным лицом. Сокрытый. Невольно. Вы не прочтёте моих чувств за железом, не увидите моих рук за кандалами и не услышите моего сердца в этой темноте, поедающей всякий звук. Полная немота.

Как я тут оказался? Не родился ли я здесь, и не есть ли это единственное возможное существование? Нет. Я пока не могу убедить себя в этом.

Наконец, спустя день или год, покуда незнакомка не обратилась в прах и кости, я вспомнил о себе вновь. С самого начала. Пока я не носил железную маску с кованными и ребристыми рогами овна.

Я принял своё положение честно и несу эту ношу. За свой грех. За свою гордыню. За свою Вавилонскую башню. Европа, Азия, Восток и мой личный Лимб в калейдоскопе моей агонии разума.

Много лет я путешествовал, чтобы умереть и родиться в жизни новой. Я искал себя. Европа. Азия. Индия и весь Ближний Восток. Я побывал в мире, и многогранное творение Бога поделилось со мной. Наверное, лишь множество моих воспоминаний позволяет мне сохранить жизнь и рассудок.

Если бы вы спросили меня, к чему я цепляюсь за точный компас в кружащемся океане времени, зачем ищу точные метрики в пустотах замка, я отвечу: я жажду вызволения. Я знаю, рассудок понадобится мне, и он — моё спасение здесь.

Но я ещё помню свою историю. Внутри своего сердца я помню тех, кто виновен в том, что узник замка под землёй ещё не покоится сном вечным, сном космическим. Колдовство? Магия? Алхимия в моих венах? Да. Оккультизм и сатанинское учение. Нет, моё желание не умереть никогда бы не свершилось без известного только мне ритуала.

О мой Бог! Как я был неправ, желая этого. Я был проклят с того самого мгновения, как встретил маркиза Моро и его Орден Бессмертных!

Глава 2. Золотой Телец

Даже бесконечное путешествие имеет своё начало. Даже вечный жид Агасфер был младенцем. Имел начало и космос. Чем отличается от них и несчастный Адриан де Бельфор? Я должен пройти по страшному лабиринту вновь, вспомнив, как я попал сюда, чтобы наконец обрести выход.

Если моя память не изменила мне, то я не напрасно уверен, что родился в год взятия Бастилии и падения тысячелетней французской монархии.

Первые годы своей жизни я провёл в Орлеане, во владениях предков, в поместье моих благородных родителей. Мой род, известный ещё со времён девятого Людовика, имел в своём составе и маркизов, и пэров, и шевалье, и епископов, служащих короне сменяющихся Людовиков. Этот великий, царственный Людовик, вечный дух, вечный король Франции, потерял голову на эшафоте французской кровавой революции. Революции, которая вечно путешествует по миру и, находя себе самые изощрённые тела, бросается совершать своё кровавое и сумасбродное дело.

При власти Конвента мой род был, без сомнения, в первых списках на лишение жизни. Моя семья спешно покинула Францию, растеряв все свои богатства по пути, прокладывая узкую себе колею к побегу через границу широкими подношениями, которые должны были остаться незамеченными. Двойной агент или неподкупный чиновник мог оказаться везде, но, благо, мы не встретили в этой цепочке тех, кто не купился бы на золото.

Тогда мы искали милости и сострадания люмпенов и разжигателей войны. Ими правил рябой и неказистый гений зла Робеспьер, мечтающий быть на голову выше всей Франции и для этого нещадно рубивший головы французов.

Мы следили за его идолопоклонничеством из Британии, приютившей самопровозглашённое «правительство в изгнании» во главе с новым, блеклым предводителем монархии. Как было ясно всем, что великий король, Людовик всея Франции, теперь лишь человек, лишь Людовик — король без королевства! Правительство в изгнании то же, что и правители всея Вселенной в камере для душевнобольных.

Мой отец говорил мне, что Людовик Семнадцатый обязательно станет королём и вспомнит наше к нему почитание даже в самую печальную для Бурбонов пору, если, конечно, народ когда-нибудь устанет от десятилетия революции и вдоволь напьётся кровью, которую иногда требует пить. Мы ждали зари. Петухи прокричали тогда, когда сам Робеспьер был арестован, а затем поделён пополам на гильотине своей же революции в июле 1794 года. Сумрак рассеивался.

Мне было шестнадцать, когда на императорство венчался молодой генерал Наполеон Бонапарт. Тотчас узнав эту новость, мой отец приказал оставшейся с нами прислуге собирать вещи. Мы возвращались на родину из Британии, в один миг ставшей моему семейству опостылевшей. Проснулась французская гордость, и скрипнули колёса экипажей.

Я не стану упоминать хронологию царствования и войн, которые развязывал император. Он личность необычная и яркая. Живи он на тысячу лет раньше — его бы, без сомнения, показали великим. «Корсиканское чудовище» встало бы в один ряд с Македонским, Цезарем, Чингисханом, и правители разных стран жадно вели бы к его отпрыскам свои роды, гордясь ничтожной каплей его крови. Но в моей век вокруг него плелись страшные интриги. Жив ли он ещё?

История моей родины — не случайная гостья в пустых залах моей темницы. Она призрачная спутница всякой мысли и всякого дела, что творится на земле, и здесь, под ней и в её отражениях. Словно вечная буря, она правит кораблями, и куда бы те ни держали курс, вносит, по воле Божьей, свои коррективы на карты даже самых грозных капитанов.

Она — не простая гимнастика ума, а хуже — удар по моему сну и покою. Гипноз, в который я погружён и который хоть сколько-то мог бы успокоить мой мозг в бессмертной жизни. Что может быть хуже памяти о мире, который ты, его жалкая часть, успел полюбить больше, чем самого себя?

Оказалось, может.

Прошло много времени, как я решился продолжить свою исповедь глухим стенам и звенящим кандалам на моих руках. Я проснулся... и впервые за океаны времени увидел свет. Голубой и мистический, словно посланник с далёкой звёзды, так похожей на нашу луну, этот свет был светом моря. Я услышал бриз. Песок, что всегда был под моими ногами, теперь был озарён его тонким светом.

Я встал. Цепи на моих ногах позволили мне сделать шаг. Затем ещё. Давно ли я пытался просто ходить? Но что будет искать безумец там, где нет выхода, а вход... Потерян в лабиринте собственного сознания... Кажется, я просто верил, что цепи были короче, но теперь я вижу, как они длинны, и что они уходят в темноту длинного коридора. Длинного, как вход в Аид. Я иду за ними.

Песок, засыпавший замок, уходит в море света, что разлилось за каменными нишами окон. Я не смел смотреть в них — мои глаза слишком слабы, ведь я с трудом вижу собственные руки. Я закрываю глаза, чтобы привыкнуть к новой тюрьме. В темноте за глазами зажигается свет бала, где я познакомился с ней.

Но я не помню её имени — слишком оно было дорого для прежнего меня.

В груди пробуждается жгучее желание. Словно бы мертвец требует вырваться наружу. Но я прошу его выйти через горло.

Когда император ненадолго вернул Франции блеск, он искал среди аристократии полной поддержки. Роскошные приёмы и балы сменили наши прежние ущемления. Меня готовили стать офицером Бонапарта, и я вступил в полк, где спустя несколько месяцев получил изысканную форму кавалериста.

Мне было всего двадцать, и я знал, что война неизбежна. Но весь мир танцевал, как и всегда случается, в полной надежде на вечный достаток. Словно если не брать во внимание несчастье, его нет. В душе я смеялся над ними, но теперь это единственное, что спасает меня. Будь у меня хоть мгновение прошлой жизни, я бы танцевал так, словно бы меня не проглотила вечность тьмы до и не пыталась растратить в себе вечность тьмы после... Вечность, поджидающая нас, смертных. Вечность, смеющаяся над нами, лишёнными дара смерти.

Но тогда, посреди танцев, призывающих бога вечной весны поселиться на многострадальной земле, всё чаще стали звучать мнения о моей скорой женитьбе. Матушка, чей облик я не в силах ни целиком забыть, ни вспомнить, стала искать мне достойную невесту. Выбор был неширок.

Молодые девицы, мои ровесницы или младше, были болезненно худы и мало походили на Венеру. Редкие девушки имели вполне привлекательную земную красоту, но и её съедала поселившаяся в их глазах вечная меланхолия.

Тогда многие молодые люди, пережившие несчастья в самые лепестковые годы, кончали жизнь самоубийством. Их родители не могли найти к этому никаких причин, ведь кругом был праздник и оттого опасность, должно быть, давно позади.

Франция цвела как никогда и искала оправдания тому, чего не могла понять. Тогда родился миф о внезапных горячках и лихорадках, нервных болезнях и прочем, что способно унести жизнь человека за считанные дни или часы. Сладкий, маскарадный миф романтической эпохи.

Но смерть... смерть была даже не в маленьких ядовитых пробирках, а в душах. Именно поэтому война была неизбежна. «Стране нужно кровопускание», — говорил мой отец, который понимал чуть больше остальных. Я соглашался с ним, но по другим причинам.

С ней, с моей маленькой смертью из пробирки, я встретился на своей малой родине, в Орлеане, в поместье знаменитого распутствами герцога и его большой семьи. Новый бал, полузнакомые лица, несколько офицеров моего полка, и юная девушка в белом бальном платье...

Глава 3. Близнецы любви

Среди прочих призрачных гостей нашего тонкого мира она была самой тонкой и самой невесомой.

Полина. Всегда не здесь. Изначально не от мира сего.

Её голубые глаза видятся мне в памяти мистическими маяками — для меня, моряка, никогда не имевшего до того ни цели, ни желания. Всё, что я чувствовал до той поры, и всё, о чём думал после её появления в моей жизни, потускнело, а все прежние противоречия стали свойствами одного: как правое и левое, как анфас и профиль, как начало новой и конец прежней жизни... В нашу первую встречу я назвал её «Papillon» — так я называл её и потом, так она стала подписывать свои письма, и это имя я кричал, когда видел её в последний раз.

Это имя я шептал в первую вечность. Это имя я пытался забыть во вторую. Это имя я забыл в следующие десять вечностей, и именно его я вспоминаю сейчас, соблазнённый свободой. Пески... они совсем уходят, словно с прибоем, и я чаще нахожу ракушки своей былой памяти.

Темнота становится ещё темнее, когда я бьюсь железным лбом о собственные железные цепи. Но хуже беспамятства то, что я начал вспоминать всё слишком быстро.

Прошло несколько дней, как я проснулся вновь. Я почувствовал это сердцем — по игре его высохших струн. Часовой механизм в груди подсказал мне, что вечность обретает свой конец. И чтобы выйти из лабиринта, я должен пройти тем путём, которым вошёл, — до конца. До конца, чего бы это ни стоило несчастному, что возжелал жить вечно и утратить свою смерть. Он прогнал своего всемилостивого ангела смерти. И теперь должен взмолиться к нему на давно забытом языке раскаяния.

Кругом светает. Голубой свет призывает песчаные барханы к себе — замок под землёй вновь обретает голову. Я в верхней башне — из пустого окна виден океан песка. Кажется, я мог бы уйти по этой пустыне, но прибой был давно, и песок много ниже моих окон. Много ниже.

Перед моими ногами прах убитой мною женщины. В куче этого бледного пепла я углядел отблеск. Проникнув туда пальцами, я нашёл металлический предмет.

Правда или сон: в моих руках музыкальная шкатулка, которую я подарил Полине де Линьи в глубине ночного парка. Боль. Страшная боль сковала моё железное сердце. Это слишком много для кокона моей памяти. Мы были связаны любовью. Мы стали близнецами.

Мои мысли о выходе, в который я и сам не верю, не верят мои железные цепи. Теперь я иду по коридорам замка вперёд, во тьму, чтобы найти того, кто держит их в каменных лапах. Шкатулка в моей руке. Боль в ногах. Мои кости наверняка менялись вместе с проведёнными здесь столетиями.

Пока я иду в темноту, в которой нет ни проблеска, ни звуков иных, кроме лязга моих цепей, я продолжаю исповедь. Когда я начал её, в моём проклятом мире появился свет, и замок вышел на поверхность. Или это я начал мыслить лишь тогда, когда лёд моей темницы растопил этот внеземной свет? Я должен идти — время теперь для меня слишком ценно, чтобы тратить его на лишние сомнения. Я держусь за цепи, как Тесей держался за тонкую золотую нить в лабиринте чудовищного его хозяина.

Минотавр. Легенды о двуприродных чудовищах смешны, когда знаешь правду. Эти монстры лишь образы тех чудовищ, что живут в наших сердцах, под стойким мифом о человеческом разуме. Всякое несчастье делает многих ближе к животным и редко делает из несчастного человека. Другим же недостаточно чужих влияний — они вытаскивают силы зла из своей души и ставят их себе на службу. И иногда, смешав философию с кровавыми ритуалами оккультизма... иногда они могут добиться своих невообразимых целей.

Они обманывают нас, словно волки овец, предлагая чудеса из лампы. Они просят за самое сокровенное лишь маленькую плату. Невидимую, эфемерную, смешную.

— Мне нужна ваша душа, Адриан де Бельфор. Неужели вы думаете, что вы не обеспечили себе ад одними лишь мыслями о вашей возлюбленной? Всё, что вы делаете для неё, — вот настоящая любовь. Господь никогда не был человеком, чтобы понять её — любовь за гранью добра и зла. Ваша душа уже давно не принадлежит вам! Пейте.

Моро!

Твой голос не звучит в моей голове. Твой голос шепчет кругом. Он... он повелел этому замку вырасти. Я помню, как ты показал мне его в своём медальоне.

— Замок в зеркале, мой мальчик. Я смогу поселить вас там с Полиной. Вам никто не сможет помешать. Ваше бессмертие будет обеспечено законами другого мира. Милостивого мира.

Я упал. Невыносимый скрежет стёр мои зубы перед новым забвением.

— Моро, — прошептал я в слезах, — Моро. Куда дел ты мою любовь?!

Глава 4. Рак души моей

Следующие дни я, словно безумный, бил стены железным кулаком, пытаясь разрушить их. Покаяния болезненны для швов, что наложило на моё сердце беспамятство! Моё сердце... я приложил разбитую руку к истлевшему камзолу — оно билось справа! А развалить каменную стену я пытался чаще левой рукой. Но ещё в детстве я повредил её, упав с лошади. Тогда я понял, что всё перевернулось в мире Зазеркалья.

Мой разум остыл. Я вспомнил многое, не говоря об этом с самим собой. Прекрасное свойство разума. Мы чаще обманываем себя внутренними монологами, чем помогаем. Зазеркалье — вот где я нахожусь уже много-много лет. Долгих сто тридцать восемь лет. Об этом сказал мне фантом. Жуткий фантом моей матери.

Свет из окон наполнил даже далёкие узкие коридоры. Цепи уходили вдаль, в глубину голубых ниш и проходов. Но цепи ли это? Нет. Лишь несколько звеньев у самых рук, а дальше — это кровавые жилы. Кровавые жилы, что питаются мною. Но кто живёт моими непрожитыми годами? Кому нужны были мои силы и почему они ослабли, дав мне волю?

Я знал, что ответ в самом конце. И в самом начале. В моей голове. Под моей железной маской сокрыты все ответы. Впервые за столетия я помолился Господу.

И Он меня услышал.

В моей голове разлился свет. Бал. Роскошный бал, которому не было равных со времён Короля-Солнца и самого Соломона. Прекрасные дамы и кавалеры кружились в танцах. Поднимали узкие бокалы отцы и матери благочестивых семейств, обсуждая блестящую будущность своего наследия. Золото и фарфор. Свет люстр из тысяч свечей. Было ли это? Да. Среди пар танцевала и прекрасная Полина.

Но не со мной. Она танцевала в центре зала с мужчиной, который был богат больше меня и более меня недостоин этого ангела. Полина была сосватана за итальянца Лоренцо Колонна. Мы должны были действовать.

Среди гостей я увидел могучую чёрную фигуру Гюстава Моро. Он был маркизом другой фамилии, но взял новое имя в знак ненависти к аристократии. Всей Франции и мира, что проклял его.

— Марокко — вот страна, в которую шёл корабль, на котором я родился, — пересказывала мне Полина слова Моро. — Страна, которая приютила меня и сделала цирковым пленником прежде, чем я узнал, кем был мой отец и кем была моя покойная матушка.

Так он рассказывал на тайных встречах, где все присутствующие были инкогнито, в фарфоровых, стальных или железных масках, вуалях или плотных колпаках. Моро носил маску Аполлона, и со временем, уже на моей памяти, он стал носить её половину на лице всегда. «Следы войны и ближнего боя», — говорил он непосвящённым. Героическая ложь. Она охраняла секрет хозяина. Тайну, сокрытую под маской прекрасного бога.

В мои окна льёт голубой свет. Кто послал его? Есть ли это прощение Бога или же... или же утешение за солнце, которое я не видел, живя в беспамятстве? Благословение или новое тяжёлое проклятие — знать и помнить?

Маркиз Моро, оккультист, мистик и доктор тайных практик, обещал помочь нуждающимся в нём, кого этот яркий и жестокий мир не благословил так же, как и его. Он поднял фужер и выпил за меня. Я почувствовал это замершим сердцем. Вскоре он отвернулся к компании, что жадно ждала его общества.

Оккультисты. Им всегда нужно всё больше и больше неофитов. Внутри этого бала зрела, как раковая опухоль, община тех, кто начал смотреть на человечество хищными глазами. Мои руки похолодели, но ставки были слишком высоки.

Кем был инкогнито, что держал банк? Его маска-домино скрывала так мало, но этого было достаточно, чтобы не видеть правды. Я играл и не заметил, как детские игры стали играми взрослыми: опасность озверевшего соперника, вошедшего в азарт, всегда слабее собственного слепого азарта. Ставки. Кто-то проигрывал крупные суммы, ценные бумаги или поместья и оттого лишал себя жизни, оставшись с двумя домами вместо десяти. Я же остался без всего. И мне ничего не было дорого и не могло быть — так я думал тогда. И как же я ошибался!

Кажется, в тот вечер я проиграл много денег... Проиграл всё, вплоть до шпаги, которую мне всё же, смеясь, вернули. Я не знал, что ставить ещё, не помня себя от ужаса в ожидании появления Полины. Она исчезла с названным женихом несколько часов назад. Где была она? Руки, что сейчас скованы железом, тогда были свободны. И я схватился за шпагу.

— Ничтожество! — взревел в сердцах я. — Она же могла быть в опасности!

Я помчался в верхние покои, куда обычно исчезали мужчины и женщины от глаз посторонних соглядатаев.

Огонь коридорных свеч колыхался, а языки пламени следили за мной, скользя по воздуху.

Глава 5. Лев

Когда наконец я ворвался во все ближние покои и не нашёл там Полины, передо мной оказались резные двери последней комнаты. Я хотел распахнуть их — но они были заперты. В проёме под ними света не было.

Это тяжёлое воспоминание, Господь.

Двери распахнулись. Кто-то открыл их. Я потерял дар речи. В голубом свете посреди зала стояло большое зеркало, а рядом с ним — человек в белоснежной маске. Он был ростом с это высокое старинное зеркало, и вместе они были словно союзники. Словно зеркало тоже было живым. Вокруг этой сцены в несколько рядов, вплоть до двери, сидели мужчины и женщины, потерявшиеся в танцах бала, — все они были здесь, тайные гости тайного сеанса.

В дверях стоял кавалерист в бархатной маске, широкой грудью он не пропускал меня вперёд. Все обернулись на меня.

— Бельфор, а вот и вы, — услышал я голос Лоренцо. — Потеряли родителей? Не мешайте представлению!

Внезапно пыл, с которым я шёл резать его, осел. Мрак и голубой свет проникали в мою трепещущую душу. Шпага повисла в моей безжизненной руке. Кавалерист вынул её из моей руки и вложил в ножны.

— Александр, Бельфор — наш друг. Проходите, Адриан, — сказал кто-то из темноты рядов.

— Господин Бельфор, я рад, что вы тоже будете здесь. Проходите, наденьте маску, — освещённый голубым светом человек в белой маске сделал жест. Я узнал его. — Те, кто обитают в зеркалах, не должны увидеть ваших прекрасных лиц, господа. Это для их безопасности.

В тот же миг ко мне подошла женщина в белом маскарадном костюме. На серебряном подносе у неё были чёрные маски, такие же, как на кавалеристе. Я обернулся. Лицо каждого в зале было закрыто этой чёрной загадкой — из их прорезей на меня смотрели сотни внимательных глаз, требующих решаться скорее.

Небесное счастье было увидеть среди зрителей Полину. Она была близко ко мне так, что смогла дать мне тайный знак: надень и не бойся. Это поможет нам.

Её жених, сидевший в компании друзей много сзади, кипел яростью, которую я слышал даже из темноты. Я надел маску.

Закрытые двери снова заперли.

Все вновь смотрели на мистическое зеркало. Словно бы зачарованный, не видящий других мест, я сел почти рядом с Полиной. Она сделала мне тайный знак, который знали лишь мы вдвоём. Я был спокоен, когда она была рядом. Пусть она тоже была сейчас в напряжении.

— Наш мир пронизан тайнами, — Моро начал представление, — но тайнами лишь для тех, кто боится видеть правду. Для смелых и отчаянных эти тайны не больше чем загадки, которые нужно решить. Нострадамус, Галилей, Аристотель — великие оккультисты, знали: истина где-то рядом. Так близко, что смеётся нам в лицо, видя нас всегда, следя за нами в глубинах наших домов. Наше братство поклялось разгадать секреты зеркал — самых таинственных и внеземных предметов, которые внезапно появились во всех концах света, образуя тайные ходы. Но для кого? Мы ли сами смотрим на себя, глядя в серебряное отражение? Или... Ещё древние замечали: отражения теряют свою точность, если следить за ними так же пристально, как они следят за нами. Нам предстоит проверить это на опыте!

Моро сорвал тонкое серебряное покрывало с огромного зеркала в чёрной раме.

— Это зеркало изготовил один из учеников мастера Леонардо. Это старое зеркало — в его составе нет ни толики серебра, и ни одна молитва не прозвучала рядом с ним ни во время создания, ни за сотню лет после. Десять лет перед ним, почти неотрывно, сидели люди: они давно заметили, что отражения не только потеряли интерес к повторению, но и вовсе перестали приходить. Пространство изменилось. Теперь в зеркале они видели другой, необычный мир. Мир манящий. На тринадцатый год создатель зеркала пропал вместе с дочерью, преодолев ледяную границу миров. Ваш скепсис, — обратился Моро к толпе, — ясен. Оккультизм со времён великого Калиостро был осмеян, но я пришёл показать вам, как глубоко заблуждается инвалид, зовущий себя наукой, и как высоко парит тёмный бог еретического оккультизма.

Я слушал его, полный нарастающего страха. Предчувствие не обмануло меня — впервые оно кричало мне: «Беги, Адриан!» Но я не мог разыграть сцену оскорблённого религиозного чувства, покуда Полина была вся прикована к креслу, зачарованно ожидая неизвестного, затаившегося в зеркале.

— Это зеркало принадлежит императору Бонапарту, господа. Я принёс в дар императору то, что сам получил от моего собрата, ищущего пути к неизведанным мирам и к бессмертию, столь обычному для его обитателей. Император любезно согласился вернуть его, чтобы я имел возможность показать его Франции! Смотрите же.

Помощница в белом подала в руку Моро подсвечник с горящей свечой. Он обошёл с нею зеркало — и ничего не отразилось в нём.

— Покрытие! — воскликнул кто-то из зала. — Или зеркало слишком...

Но голос не успел договорить. Из зеркала показалась рука. Моро оставался спокоен. Он держал свечу перед гладью зеркала, и кто-то или что-то шло на этот яркий свет.

Из зеркала, как из ртутной ванны, вышла женщина в голубом платье, жакете и шляпке. Глаза её были бледны, как от векового пробуждения.

— София Зеккалье, — Моро взял её за руку в голубой перчатке и поднял вперёд, — дочь мастера, создавшего это зеркало три столетия назад. Как видите, бессмертие существует!

Зал замер. Сидящие полукругом зрители видели, что женщина вышла из зеркала. Появилась там, где не могла бы оказаться, будь это изобретательный обман машинерии. Восторг охватил нас — реальность перестала быть обыденностью.

Я смотрел на Моро как на нового мессию.

— Адриан, — сказала Полина.

— Да, — ответил я ей, — мы уйдём туда и никто не смеет нам помешать...

— Ни войны, ни болезни, ни время... — говорил Моро в аплодисментах, — ничто не ведомо итальянке, живущей в прекрасном замке за гранью этого зеркала.

— Мы вернёмся тогда, когда никто не помешает нам быть вместе, Полина, — я взял её за руку в белой перчатке, — когда люди будут свободными...

Я говорил не стесняясь. Я делал, не боясь дуэли. Никто не мог бы услышать меня, даже если бы я кричал. Никто не видел наших силуэтов в полумраке, даже если бы на нас упал свет солнца. Ничего не имело значения перед чудом из Зазеркалья. Никто не был важнее Моро и его проповеди.

Моро.

Куда дел ты мою мечту?

Зачем дал мне это бессмертие без неё?