Узлы судьбы и кровный приворот (том2)
Глава 10
Глава 10. Гвардейские воры и зеленый свет
Вязкий, застоявшийся запах дорогой рисовой водки, казалось, въелся не просто в шелковые простыни этого уединенного павильона, а в сами деревянные перекрытия, в тяжелые багровые портьеры и в кожу каждого, кто переступал его порог. Здесь, за закрытыми дверями элитного заведения нижнего яруса, воздух был настолько густым и неподвижным, что его можно было осязать, словно мокрую ткань. Он был до предела перенасыщен приторными благовониями, которые доставлялись особыми контрабандными караванами прямиком из Обители Траволечения. К этой сладковатой основе примешивался горький, едкий дым тлеющих кореньев, заменявших местным гостям чистый воздух, и едва уловимый, но отчетливый металлический привкус. Так пахнет застарелый страх и медь, так пахнет кровь, которая уже успела засохнуть на клинке.
Этот гибридный, дурманящий шлейф преследовал Шэня повсюду. Где бы он ни находился — на залитом безжалостным весенним солнцем тренировочном плацу, в сырых казармах или в темных, запутанных переулках столицы Поднебесной, — он непрерывно, до тошноты чувствовал этот аромат падения. Ему казалось, что невидимая, сплетенная из жестких жил петля подпольных синдикатов уже захлестнула его шею. С каждым днем, с каждым часом она затягивалась все туже, лишая возможности сделать полноценный вдох. Еще немного, еще один неверный шаг, и в тишине раздастся сухой, удушающий хруст ломающихся шейных позвонков. Но петля не отпускала, заставляя его жить в этом перманентном кошмаре.
Шэнь сидел за низким лакированным столом из дорогого черного дерева, низко опустив голову. Его взгляд замер на тусклых бликах света, которые лениво играли на маслянистой поверхности его чаши. Вокруг него кипела жизнь. Кричащая, фальшивая роскошь элитного павильона слепила глаза, резала зрение непривычным золотым шитьем и неоновыми искрами воздушных кристаллов. Смех, звон посуды, шелест шелка — все это сливалось в какой-то далекий, нереальный гул. Внутри самого Шэня все давно выгорело дотла. Окончательно, безвозвратно, до серого холодного пепла.
А ведь всего несколько месяцев назад, в самом начале апреля, он был совершенно иным человеком. Суровый мечник Поднебесной, лучший выпускник своего года, гордость, надежда и несокрушимый щит Императорской Стражи. Мужчины с уважением и легкой завистью расступались при его появлении на тренировочных плацах. Наставники с гордостью кивали, пророча ему скорое продвижение по службе и великое будущее при императорском дворе. Теперь все это казалось чужим, далеким сновидением, случившимся с кем-то другим в прошлой жизни. Шэнь собственноручно переступил ту страшную, невидимую черту, из-за которой для него больше не существовало обратного пути. Он пошел на настоящее, грязное, позорное преступление, осквернившее мундир и имя предков.
И ради чего? Ради капризов Линь Хэ. Ради её безумных, болезненных и ненасытных требований новых зрелищ, новых развлечений, дорогого алкоголя и безмятежной, сытой жизни, которую она требовала от него как обязательную дань.
Сначала это были мелкие, почти незаметные махинации с гвардейскими интендантскими складами, куда Шэнь имел беспрепятственный доступ благодаря своему высокому положению и безупречной репутации. Пользуясь своим непререкаемым авторитетом, он заходил в хранилища в поздние часы. Он тайно, трясущимися руками списывал редкие эликсиры, предназначенные для восстановления сил высших офицеров после тяжелых ранений. Он выносил со складов дорогие отрезы ткани для парадных попон, ценные минералы и казенное, первоклассное оружие, которое ковалось лучшими имперскими мастерами из редкой горной стали. Все это он мешками, под покровом ночи, уносил в самые злачные закоулки нижнего яруса, сбывая за бесценок жадным, склизким ростовщикам с липкими пальцами.
Но этого грязного, пахнущего подвалами золота катастрофически не хватало. Долги Шэня росли с невероятной, пугающей скоростью, опережая его способность воровать. Принесенные монеты покрывали лишь малую часть тех аппетитов, которые ежедневно просыпались в Линь Хэ. Ростовщики нижнего яруса требовали больше, угрожая в любой момент раскрыть его тайну командованию Гвардии. Ему были нужны суммы, способные покрыть стоимость пары аристократических поместий со всеми их землями и слугами.
И тогда Шэнь пошел на самую подлую, выжигающую душу ложь, которую только мог совершить воин. Он начал цинично, расчетливо обманывать собственных друзей. Тех самых кровных братьев по оружию, гвардейцев, с которыми он годами делил скудный армейский паек, мерз на горных перевалах и проливал кровь спина к спине в жестоких пограничных стычках. Тех, кто не задумываясь подставлял свои щиты под вражеские стрелы, спасая его жизнь.
Используя свой статус лидера и непререкаемый авторитет, Шэнь сочинял изощренные, детальные фальшивые истории, от которых у любого честного и благородного воина сжималось сердце. Он выходил к ним в общую казарму бледный, с искусственно наведенными темными кругами под глазами. Камень его лица становился липким от холодного пота, а плечи мелко дрожали, когда он разыгрывал перед ними спектакль глубокого, тщательно скрываемого отчаяния.
— Мои меридианы... они повреждены, — тихо, с фальшивым надрывом говорил он им тогда, пряча взгляд в пол, словно от стыда. — Во время той последней вылазки на южной границе я скрыл от вас ранение. Проклятый культиватор-отступник успел нанести удар ядовитой иглой. Я думал, это пустяк. Но яд засел глубоко в энергетических каналах, он медленно разрушает мою основу. Это тайная, неизлечимая болезнь. Военные лекари ничем не помогут, они сразу спишут меня в калеки и с позором вышлют из столицы. Мне нужны редкие лекарства из Обители Траволечения, но они стоят целое состояние.
В другие дни, когда аппетиты ростовщиков становились совсем удушающими, он придумывал истории еще страшнее, бьющие по самым уязвимым струнам души его товарищей:
— Моей семье в Западных провинциях грозит карательный отряд. Местный наместник сфабриковал дело об измене, чтобы отобрать наши земли. Моего отца и братьев бросили в темницу. Мне нужны деньги... огромные, астрономические суммы, чтобы дать взятку судейским чиновникам в министерстве и выкупить их жизни у палача. Спасите моих стариков, у меня больше никого нет.
И его боевые товарищи верили. Свято, безоговорочно, с чистым сердцем верили в нерушимое братство Императорской Стражи. Для них Шэнь был примером, идеалом воина, который не способен на подлость. Они без малейших колебаний отдавали ему свои последние сбережения, опустошая личные тайники, которые собирали годами на покупку собственного жилья после службы или на свадьбы с невестами, ждавшими их в родных деревнях. Они подписывали личные векселя, брали на себя кабальные обязательства перед купцами, отдавали свои честные имена ростовщикам под честное слово офицера, лишь бы вытащить своего капитана из беды.
Преданные друзья добровольно оплачивали огромные счета ростовщиков ради него, совершенно не подозревая, что их кровное золото уходит вовсе не на спасение престарелых родителей и не на исцеление разрушенных меридианов. Оно полноводной рекой утекало на шелковые простыни этих элитных павильонов, где Линь Хэ глушила свою депрессию крепкой рисовой водкой. Шэнь превратился в грязного, опустившегося вора и манипулятора. Он собственными руками растоптал остатки своей воинской чести и гордости у ног безучастной ведьмы, которой было глубоко плевать на его жертвы. И назад дороги для него уже не существовало — мосты были сожжены.
Но вскоре эта криминальная паутина обмана начала искрить совершенно иным, пугающим и по-настоящему удушающим огнем. Чтобы выманить у друзей новые, все более грандиозные суммы, Шэню приходилось приводить их сюда — в те самые элитные рестораны и павильоны, где безраздельно царствовала Линь Хэ. Ему нужно было поддерживать перед ними и перед внешним миром иллюзию своей богатой, беззаботной аристократической жизни. Это था необходимо, чтобы никто в министерстве или в Гвардии не заподозрил в нем загнанного в угол должника, балансирующего на самом краю темной пропасти.
И в какой-то момент, сквозь хмельной туман дорогой рисовой водки, Шэнь с леденящим ужасом начал замечать то, от чего его кровные узы заныли, как от глубокой открытой раны. Его друзья — молодые офицеры Императорской Стражи, талантливые культиваторы высших рангов, будущее армии Империи — один за другим начали слепо, безумно, до потери пульса влюбляться в главную героиню его кошмара.
Шэнь сидел чуть в стороне, сжавшись в комок на шелковых подушках, и молча наблюдал за этой трагедией. Обрезанные, рваные куски некогда прекрасных темных волос Линь Хэ хаотично обрамляли ее бледное лицо. Они свисали неровными прядями, оголяя тонкую, мертвенно-бледную, почти прозрачную шею, на которой синели тонкие венки. Ее зловещие черные шелка парчи тяжелыми, волнующими складками спадали на подушки дивана, а холодный, мертвый взгляд злодейки действовал на молодых мужчин как смертоносный, парализующий волю яд Обители Траволечения.
В её изломанной, порочной и какой-то надломленной красоте было столько роковой, опасной магии, что гвардейцы теряли рассудок прямо за столом, едва сделав первый глоток вина. Они полностью забывали свою суровую армейскую выправку, дисциплину и субординацию. Их жесткие, привычные разговоры о военных походах, тактических приемах, качестве стали и изнурительных тренировках мгновенно сменились на робкие, глупые и неуклюжие комплименты, которые они лепетали со смущенными улыбками. Они ловили каждый её царственный, едва заметный вздох. Они заглядывали в её пустые глаза с рабским, собачьим подобострастием и изо всех сил пытались превзойти друг друга в щедрости. Мужчины соревновались, кто из них оплатит самые астрономические счета за её изысканные деликатесы, заморские сладости и редкие коллекционные вина, которые слуги подносили непрерывным потоком.
Под лакированным столом Шэнь сжимал кулаки с такой яростной силой, что его ногти глубоко, до мяса вонзались в ладони. Он отчетливо, физически чувствовал, как теплая, липкая, густая жидкость пропитывает его пальцы и медленно капает на его серые форменные штаны. Но эта резкая физическая боль была единственной нитью, единственным якорем, который еще удерживал его в реальности и не позволял сорваться на безумный, надрывный крик. Он сидел и молча, замерев, наблюдал, как его близкий круг, его преданные братья сгорают в том же самом адском пламени, которое когда-то до основания поглотило его самого.
Но самым страшным, по-настоящему сокрушительным ударом для его остатков рассудка стало поведение самой Линь Хэ. Гвардеец с удушающей, разрывающей грудь болью стал замечать, что Линь Хэ не просто не отвергает это грязное, похотливое и навязчивое внимание его друзей — она была искренне, глубоко рада этому. В её глазах, обычно затуманенных алкоголем и безразличием, впервые за долгие месяцы тотального, сводящего с ума одиночества зажегся хищный, торжествующий азарт истинного кукловода, нашедшего новые податливые марионетки. Обида на Айрис, которая безжалостно вычеркнула бывшую подругу из своей жизни, и ледяное, презрительное безразличие Андрея окончательно выжгли в душе Линь Хэ все человеческое, все теплое и светлое. Она превратилась в фатальную женщину, в темную сущность, готовую мстить всему мужскому роду без разбора и жалости.
Линь Хэ начала открыто, цинично, не таясь давать всем его друзьям манящий зеленый свет.
— Вы сегодня необычайно бдительны и галантны, офицер Юнь, — тихо, с легкой хрипотцой проговорила Линь Хэ. Она медленно наклонилась вперед, так что верхние складки её черного халата слегка разошлись.
Она ласково, многообещающе улыбнулась боевому товарищу Шэня своей фирменной змеиной ухмылкой, в которой сквозила холодная издевка. Юнь мгновенно затаил дыхание, его загорелое в походах лицо густо залила краска смущения, а взгляд пригвоздило к её губам. Линь Хэ нарочно замерла, не шевелясь. Она позволяла ему своими крупными, дрожащими от волнения пальцами поправлять соскальзывающие рукава своего шелкового халата и подола. Она задерживала на нем свои пронзительные, обещающие неземные наслаждения взгляды, от которых у молодого культиватора перехватывало дыхание.
— Для вас, прекрасная госпожа Линь Хэ, я готов достать любые сокровища, скрытые в недрах Поднебесной, — поспешно, заикаясь от волнения, ответил Юнь. Он дрожащей рукой пододвинул к ней небольшую, обтянутую бархатом шкатулку. — Посмотрите на это. Я знаю, вы цените редкие вещи.
На полированной поверхности стола, среди полупустых чаш, мягко и таинственно замерцали новые воздушные кристаллы. Это были новейшие, безумно дорогие артефакты, предназначенные для зашифрованной ментальной переписки, которую не могла перехватить даже имперская тайная канцелярия. Они стоили целое состояние, годовой бюджет небольшой деревни. И эти наивные гвардейцы, эти дураки, сами же покупали их для неё, отдавая последние крохи из своих опустошенных кошельков. Линь Хэ лениво, дразняще коснулась кончиком ухоженного пальца прохладной, идеально отполированной грани кристалла. Артефакт отозвался на её прикосновение мягкой, пульсирующей лазурной вспышкой, которая отразилась в её темных зрачках зловещим огнем.
— Ментальная переписка? — её голос прозвучал вкрадчиво, почти шепотом, с едва заметной торжествующей усмешкой. — Значит, теперь мы сможем обсуждать наши тайные ночные прогулки без лишних свидетелей? Без ушей, которые любят подслушивать чужие секреты? Вы невероятно заботливы, Юнь. Это трогает мое израненное сердце.
Чжэн, сидевший по другую сторону стола, раздраженно, со стуком звякнул своей тяжелой серебряной чашей о лакированное дерево. В его глазах вспыхнула дикая, необузданная ревность. Он злобно посмотрел на Юня, своего лучшего друга, с которым еще утром готов был делить смерть.
— Госпожа Линь Хэ, этот кристалл — всего лишь дорогая безделушка, бесполезная игрушка по сравнению с тем, что могу предложить вам я, — грубовато, но с явным заискиванием перебил товарища Чжэн. Он подался всем своим огромным телом вперед, едва не опрокинув блюдо с запеченной рыбой. — Я знаю самые лучшие, скрытые от глаз парки и павильоны в верхней столице. Разрешите мне лично сопровождать вас, охранять вас своей грудью, когда вы решите покинуть этот душный, пропахший благовониями павильон нижнего яруса. Я стану вашей тенью.
— Я обязательно подумаю над вашим заманчивым предложением, Чжэн, — Линь Хэ медленно перевела на него свой ледяной, гипнотизирующий взгляд, слегка прикусив бледную нижнюю губу, словно в глубоком раздумье. — Мне всегда нравились крупные, сильные мужчины, которые умеют твердо настаивать на своем и не боятся брать то, что хотят.
Она вела с ними эту пустую, тягучую и дразнящую беседу часами. Она плела вокруг них невидимую паутину, искусно стравливая их между собой. Линь Хэ намеренно обсуждала с ними будущие тайные прогулки под луной, обещала свидания и дарила им на прощание у ворот отелей робкие, неловкие, но такие желанные поцелуи. Эти поцелуи окончательно лишали сильных, закаленных в боях мужчин остатков здравого смысла, превращая их в преданных слуг, готовых на любое безумие.
Для Линь Хэ эта новая, масштабная охота на имперских гвардейцев стала единственным доступным способом доказать самой себе, что она по-прежнему сильна. Что её увядающая, изломанная и оскверненная красота все еще обладает первозданной, сокрушительной силой, способной согнуть, растоптать и сломать любого, даже самого стойкого и преданного воина Империи. Ей было абсолютно, глубоко плевать, что Шэнь ради неё превратился в ночного вора, предал свои клятвы и ежедневно подставляет голову под топор палача, вынося казенное имущество. Ей было плевать, что его огромные долги по-прежнему мертвой хваткой тянут его в могилу, а ростовщики уже заносят над его репутацией карающий нож.
Её собственные проблемы и крах тоже стремительно настигали её. Все учебные нормативы и обязательные отработки в Академии Ядов были полностью, безнадежно провалены. Над ней черной тучей висела реальная угроза скорого и позорного исключения из рядов учеников, что означало крах всех её амбиций. Но Линь Хэ это больше не волновало, страх исчез, уступив место безумию. Она упивалась этим новым, грязным и порочным зрелищем. Она с наслаждением расставляла свои ведьминские, ядовитые сети вокруг гвардейского братства, словно плела погребальный саван для всей Императорской Стражи.
Шэнь медленно, с трудом преодолевая оцепенение, перевел свой помутневший взгляд вниз, под лакированный край черного стола. Там, скрытые от глаз ослепленных страстью Юня и Чжэна, из-под подола роскошного черного халата виднелись её босые ступни. Линь Хэ сидела без обуви, полностью наплевав на строгие правила приличия и этикета Поднебесной. Тонкая, нежная кожа на её ногах была густо испачкана в сером, грязном пепле. Пепел мелкими, невесомыми хлопьями осыпался с её пальцев прямо на дорогой ворсистый ковер, оставляя за собой грязные следы.
Этот серый пепел выглядел зловещим, пугающим контрастом посреди всего этого кричащего золота, изысканного шелка, мерцающих лазурных кристаллов и бездонных чаш с коллекционным вином. Это был осязаемый след того внутреннего пожара, разрушения и смерти, которые она несла в себе каждому, кто приближался к ней.
Манящий, но смертоносный зеленый свет горел теперь для каждого, кто был готов без раздумий бросить свое золото, свою воинскую честь, свою успешную карьеру и саму свою жизнь к её босым, испачканным в болотной гнили и пепле ногам. Ловушка для элиты Гвардии была не просто открыта — она с тихим, безжалостным стуком захлопнулась прямо сейчас, в этот самый вечер. Линь Хэ сама, с холодной змеиной улыбкой на тонких губах, уверенно вела эту страшную, гибельную партию. Она окончательно и бесповоротно превращалась в абсолютное, безжалостное и не знающее пощады чудовище Поднебесной, готовое поглотить всю страну. А лучший мечник выпуска, её первая и самая преданная жертва, мог только молча, не шевелясь, смотреть на это безумие. Он чувствовал, как горячая кровь из его растерзанных ладоней медленно, капля за каплей, стекает на холодный пол павильона, знаменуя конец их прежнего мира.
Глава 11
Глава 11. Лихорадка и полынный яд
К концу апреля Поднебесная окончательно сбросила с себя фальшивую позолоту, словно дешёвая театральная маска, с которой проливным дождём смыло сусальную краску. Весь тот грязный, лихорадочный блеск роскошных отелей Верхнего квартала, закрытых ресторанов с их пряными, дурманящими ароматами и гвардейского золота, добытого воровством, шантажом и подлогом, осыпался, обнажив под собой уродливые, обглоданные кости реальности.
Весна в этом году выдалась гнилой, затяжной и безжалостной. За мутным, затянутым пожелтевшей промасленной бумагой оконцем её кельи уже четвёртый день подряд моросил мелкий, ледяной дождь. Вода монотонно, с сводящим с ума постоянством барабанила по старой глиняной черепице, просачивалась сквозь рассохшиеся щели в стенах и стекала вниз мутными, ржавыми подтёками, оставляя на облупленной штукатурке уродливые разводы, похожие на засохшую кровь.
Мир Линь Хэ стремительно сужался. Ещё в начале месяца ей казалось, что она держит за горло весь этот город, что её тонкие, ухоженные пальцы перебирают нити чужих судеб, как шёлковые струны цитры. Теперь же вся её вселенная сжалась до размеров сырой Обители Ядов — тесной, пропахшей тленом, плесенью и старыми алхимическими реактивами каморки на самой дальней окраине заброшенного академического двора, куда даже бродячие собаки заглядывали неохотно.
Утро началось с резкого, грохочущего стука кованого сапога в обитую железом дверь. Звук прокатился по пустой келье, отдаваясь в воспалённом мозгу Линь Хэ ударами кузнечного молота.
Она не пошевелилась. Она сидела на продавленном, сыром матрасе, подтянув острые, выпирающие сквозь тонкую ткань нижнего платья колени к самому подбородку, и тупо, не мигая, смотрела в одну точку на полу, где между гнилыми половицами пробивался бледный, чахлый росток поганки.
Дверь со скрипом приоткрылась, впуская в затхлую комнату ледяной сквозняк и резкий запах мокрой овечьей шерсти. На пороге стоял младший служка хозяйственного двора — худой, прыщавый юнец с бегающими глазками, а за его спиной маячила сутулая фигура архивариуса Вэня, ведавшего учётом академических долгов.
Ещё в феврале этот самый мальчишка кланялся ей в пояс, заискивающе улыбаясь в надежде получить хоть кроху её благосклонности или медную монету на чай. Сейчас он даже не переступил порог, брезгливо морща нос от тяжёлого, удушливого духа кислого перегара, немытого тела и жжёной травы.
— Твоя доля, старшая сестра Линь, — бросил он без малейшего почтения, с глухим стуком ставя на каменный порог два пузатых, кривобоких глиняных кувшина. — Дешёвая рисовая, из самых нижних погребов. Больше хозяйственный двор в долг не отпускает.
Линь Хэ медленно, с усилием повернула голову. Сальные, неровно обстриженные в припадке недавнего отчаяния тёмные волосы упали ей на лицо, закрывая впалые щёки и тёмные, почти чёрные полукружия под глазами.
— Где сливовое? — её голос прозвучал глухо и надтреснуто, словно из-под толстого слоя мокрой ваты. — Я заказывала выдержанное сливовое вино из западных погребов. И свежие благовония сандала. И отвар золотого корня для меридианов.
Вперёд шагнул архивариус Вэнь. Он поправил круглые очки в медной оправе, холодно оглядел разгромленную каморку и брезгливо поджал сухие губы:
— Сливовое вино стоит три серебряных ляна за кувшин, ученица Линь. А отвар золотого корня — все пятнадцать. За тобой же числится академический долг за три месяца проживания, разбитая хрустальная утварь, срыв обязательных практик и порча редких реагентов в павильоне Наставника Гуна. Итого — двести сорок серебряных лянов.
Линь Хэ криво усмехнулась, обнажив потрескавшиеся, искусанные в кровь губы:
— Запишите на счёт гвардейского интендантства. Как всегда. Или передайте записку капитану Шэню. Он оплатит всё до последнего медяка.
Архивариус сухо, неприятно рассмеялся:
— Боюсь, ты отстала от новостей в своей норе, Линь Хэ. Вчера вечером в казармах Гвардии началось масштабное дознание. Высший ревизор обнаружил гигантскую недостачу на складах провианта и казённого золота. Твой капитан Шэнь и трое его приближённых офицеров взяты под стражу до окончания следствия. Их личные счета заморожены, а имущество описано. Так что гвардейский кошелёк захлопнулся.
Внутри у Линь Хэ всё оборвалось. Ледяная волна прокатилась от затылка к пояснице, заставив пальцы судорожно вцепиться в край грязного одеяла.
— Это ложь... — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает липкая тошнота. — Шэнь не мог попасться. У него всё было прикрыто...
— Факты говорят об обратном, — отрезал архивариус, разворачиваясь к выходу. — Старейшины велели передать: если до новолуния ты не внесёшь хотя бы половину суммы, тебя выставят за ворота с волчьим билетом, а твой алхимический сундук пойдёт с молотка в счёт уплаты. Наслаждайся рисовой брагой, сестра.
— Пошли вон! — выкрикнула Линь Хэ, срывая голос. — Оставьте кувшины и убирайтесь оба, пока я не вытравила вам глаза кислотой!
Служка фыркнул, сплюнул на каменный пол у самого порога и с грохотом захлопнул дверь. Снаружи с металлическим лязгом щёлкнула тяжёлая задвижка — её снова заперли, словно бешеную собаку, которую боятся выпускать к людям, но ещё не решились пристрелить.
Линь Хэ с трудом поднялась с матраса. Ноги были ватными, колени мелко дрожали, а каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в висках. Она подтащила кувшины к колченогому столу, зубами вырвала корковую пробку из одного из них и жадно, захлёбываясь, сделала несколько больших глотков прямо из горлышка.
Жидкость была отвратительной — кислой, мутной, обжигающей пищевод дешёвым сивушным жаром. Но Линь Хэ пила, пока в горле не запершило до слёз и желудок не скрутило спазмом. Раньше алкоголь приносил блаженное отупение, мягко размывал острые, режущие углы реальности, превращая мир в тёплый, тягучий кисель. Теперь же рисовая водка перестала греть. Она проваливалась внутрь ледяным, тяжёлым камнем, а израненные, сплетённые в тугой, болезненный узел меридианы ци по-прежнему оставались холодными, как зимние горные ручьи.
Она опустилась на край табурета и прижала дрожащую ладонь к груди, прямо поверх грязного, измятого нижнего платья.
Там, под тонкой, бледной кожей, медленно ворочался голодный зверь. Контракт Боевых Ядов.
Она закрыла глаза, и перед внутренним взором тут же всплыл полумрак закрытой лаборатории Наставника Гуна. Это было всего полгода назад — в ту ночь, когда она, опьянённая собственной гордыней и жаждой абсолютной, ничем не ограниченной власти, решилась на запретный ритуал.
— Ты уверена, девочка моя? — голос Наставника Гуна тогда звучал вкрадчиво, как шелест змеиной кожи по сухому камню. Он медленно вращал в длинных, испачканных жёлтыми реактивами пальцах серебряную иглу, с кончика которой капала густая фиолетовая слизь. — Контракт Боевых Ядов — это не путь праведного культиватора. Это сделка с бездной. Ты сможешь впитывать любые токсины, переплавлять их в смертоносную энергию и ставить на колени тех, кто сильнее тебя на целую ступень. Но у этой силы есть жестокая цена.
— Мне плевать на цену, Наставник, — ответила тогда Линь Хэ, гордо вскинув подбородок. Её глаза горели жадным, лихорадочным огнём. — Я устала быть слабой. Устала кланяться бездарностям только потому, что у их семей полные сундуки духовных камней. Дайте мне иглу.
— Подумай ещё раз, — усмехнулся старик, но в его глазах не было ни капли жалости — лишь холодное, научное любопытство. — Контракт требует постоянной подпитки. Дорогие нейтрализующие эликсиры, редкие травы, стабилизирующие отвары... Пока ты богата и окружена теми, кто готов платить за твои капризы, ты — богиня ядов. Но стоит источнику иссякнуть, как Контракт начнёт пожирать тебя саму. Он выжрет твои меридианы изнутри, превратив твою жизнь в нескончаемую агонию. А утолить эту боль не сможет ни одно вино.
— Источник не иссякнет, — отрезала она тогда, втыкая пропитанную ядом иглу прямо себе в солнечное сплетение. — Я заставлю их платить. Всех до единого.
Линь Хэ судорожно вздохнула, открывая глаза и возвращаясь в сырую реальность своей каморки. Старый ублюдок оказался прав. Без дорогих эликсиров Контракт превратился в паразита, который методично, день за днём разъедал её духовные каналы, словно кислота разъедает старое, ржавое железо.
«Нет. Я не сдамся. У меня ещё есть козыри», — лихорадочно подумала она, вытирая рот тыльной стороной ладони.
Она потянулась к лежащему на столе воздушному кристаллу связи. У неё ведь были и другие поклонники! Те самые друзья Шэня и сыновья столичных купцов, которым она всю весну с такой барской, ленивой небрежностью раздавала «зелёный свет» — призрачную, сладкую надежду на взаимность, выкачивая из них подарки, золото и редкие травы.
Дрожащими пальцами она активировала первую руну связи, посылая вызов младшему лейтенанту Вэю — тому самому, который ещё три недели назад в закрытом VIP-зале ресторана «Лотос и Нефрит» краснел от одного её взгляда и клялся достать для неё луну с неба.
Кристалл долго мигал тусклым светом, прежде чем на его грани появился ледяной, отрывистый текстовый ответ:
«Не пиши мне больше, Линь Хэ. Из-за твоих запросов на нефритовые браслеты и эликсиры меня таскают на допросы в трибунал. Если следствие узнает, куда уходило серебро, я лишусь головы. Забудь моё имя».
Руна погасла, оборвав связь с той стороны.
Линь Хэ замерла, глядя на потемневший камень. Затем её губы искривились в злой, нервной ухмылке.
— Трус. Жалкий слизняк.
Она тут же активировала вторую руну — молодому господину Чжао, сыну владельца шёлковых мануфактур, который заваливал её дверь цветами и сладостями.
Ответ пришёл почти мгновенно:
«Отец запретил мне приближаться к Обители Ядов. Говорят, ты погрязла в долгах и запретной алхимии, а твой гвардеец под арестом. Я женюсь в следующем месяце на дочери судьи. Не позорь меня своими сообщениями».
Третий контакт — старший ученик алхимического павильона Лин — даже не стал отвечать словами, просто заблокировал её отпечаток ци, обдав её руку болезненным магическим разрядом.
Линь Хэ отшвырнула кристалл на край стола. Руки тряслись так сильно, что она едва не опрокинула второй кувшин с водкой. В ушах зашумело.
В памяти, словно жестокая издёвка, снова всплыл тот самый вечер в «Лотосе и Нефрите». Шёлковые ширмы, расшитые золотыми журавлями, звон тончайшего фарфора, пряный аромат жареной утки с мёдом. Она сидела во главе стола, укутанная в шёлковый халат цвета весенней листвы, и лениво крутила в пальцах чашу с выдержанным нефритовым вином.
— Сестра Линь, — говорил тогда Вэй, пододвигая к ней шкатулку с драгоценностями. — Только скажи слово, и мы бросим к твоим ногам весь Верхний квартал.
— Вы так добры ко мне, — пела она тогда, даря каждому из них мягкую, многообещающую улыбку — тот самый зелёный свет, от которого у мужчин плавились мозги и развязывались кошельки. — Мне так одиноко в академии...
А в углу комнаты, у самой двери, стоял Шэнь. Её цепной пёс. Её главное творение.
Линь Хэ закрыла лицо руками, чувствуя, как по спине ползёт ледяной пот. Перед глазами встала та ночь год назад, когда она впервые напоила его Кровным Приворотом.
Она помнила это до мельчайших деталей: заброшенная беседка в саду старых слив, полная луна, серебряный кинжал, которым она полоснула себе по запястью, позволяя тёмным, пахнущим полынью каплям упасть в чашу с вином. Шэнь тогда был ранен после стычки с бандитами, он умирал от лихорадки и верил, что она даёт ему целебный отвар.
— Пей, Шэнь, — шептала она тогда, прижимая чашу к его сухим, потрескавшимся губам. — Пей до дна. Эта кровь спасёт тебя. Но с этого мгновения твоё сердце, твоя воля и твоя ци принадлежат только мне. Ты будешь дышать, пока дышу я. Ты будешь жить, чтобы исполнять каждое моё желание.
И он выпил. Целый год она медленно, капля за каплей плавила его гордую гвардейскую волю, превращая сильного, уважаемого офицера в своего молчаливого, безотказного ментального раба. Он воровал для неё золото, прикрывал её долги, терпел её унижения при своих же друзьях и ночами сидел на грязном полу её каморки, когда у неё начинались приступы ядовитой ломки.
— Где вы теперь, ублюдки?! — вдруг хрипло выкрикнула Линь Хэ в пустоту каморки, с силой ударив кулаком по столу. — Выжрали всё, что могли, и разбежались по норам, как крысы с тонущего корабля?!
Никто не ответил. Только дождь за окном застучал ещё сильнее.
Наступил тот страшный, неизбежный час, когда чёрная депрессия, алкогольный угар и липкий, парализующий страх перед академическими долгами слились в одну сплошную, выжигающую мозг лихорадку. Границы между воспоминаниями, бредом и реальностью окончательно стёрлись.
Сумерки сгустились быстро, затопив каморку густой, непроглядной серостью. Свечи давно закончились, и единственным источником света оставался тусклый багровый уголёк курильницы на краю стола. Когда облупленные стены комнаты начали медленно сдвигаться, словно тяжёлые могильные плиты, готовые раздавить её в лепёшку, Линь Хэ накрыла волна первобытной, удушающей паники.
Воздух в комнате стал густым, как чёрная смола. В нём висел тяжёлый, сладковато-горький запах пережжённой полыни, смешанный с кислым перегаром и сыростью гниющего дерева. Одиночество сдавило ей горло ледяными железными пальцами, перекрывая кислород.
Она сползла с табурета на пол, царапая ногтями грубые, занозистые доски. Ей физически, до судорог в кончиках пальцев, до выворачивающей наизнанку тошноты было необходимо, чтобы Шэнь прямо сейчас оказался рядом. Ей нужно было видеть его сгорбленную, широкую спину на этом грязном полу. Слышать его тяжёлое, сбивчивое дыхание, глухой стук открываемых кувшинов с водкой, чувствовать тепло его мозолистых ладоней, когда он молча вытирал холодный пот с её лба, шепча: «Я здесь, Линь Хэ. Я всё решу. Я достану золото, я достану лекарства, только не смотри на меня так».
Его безмолвное, рабское присутствие было единственным доказательством того, что она всё ещё существует в этом враждебном мире Поднебесной, где от неё отказались абсолютно все.
«Он придет. Он должен прийти, — мысли метались в черепе, царапая изнутри, как запертые в тесной клетке крысы. — Я ведь отдала ему столько своей крови. Я связала его по рукам и ногам. Кровный Приворот не отпускает так просто! Если мне плохо, он обязан чувствовать эту боль в своей груди. Он должен задыхаться там, в своих вонючих казармах, пока не приползёт ко мне на коленях!»
Дрожащими, липкими от холодного пота руками, задыхаясь от подступающих к горлу злых, обжигающих слёз, она дотянулась до края стола и схватила воздушный кристалл связи. Его острые, сколотые грани больно впились в ладонь, но она даже не заметила этого. Влив в камень остатки своей нестабильной, рваной, отравленной ци, Линь Хэ надиктовала в него яростное, хаотичное требование, вкладывая в каждое слово всю свою боль, гордыню и отчаяние:
«Немедленно бросай всё. Приезжай ко мне в Обитель Ядов. Я хочу пить. Мне плохо. Если ты не приедешь через четверть стражи, я выжгу свои каналы ци».
Ожидание превратилось в изощрённую, медленную пытку.
Линь Хэ привалилась спиной к холодной, влажной стене и нервно, одну за другой, начала поджигать от тлеющего уголька сухие полынные палочки. Горький, едкий дым драл обожжённое спиртом горло, заставляя её надрывно, до боли в рёбрах кашлять, но она жадно затягивалась снова и снова, пытаясь заглушить внутренний ледяной озноб. Пепел сыпался ей на колени, прожигая тонкую ткань платья и оставляя на бледной коже красные, зудящие ожоги. Она впивалась ногтями в собственные ладони так сильно, что по запястьям потекли тонкие, тёплые струйки крови, но физическая боль казалась ей спасительной — она хотя бы возвращала ощущение собственного тела.
Кап. Капля дождевой воды упала с потолка прямо ей на макушку, скатившись по виску, как ледяная слеза.
Удар сердца. Ещё один. В висках гудело, словно в пустом медном колоколе.
Четверть стражи тянулась вечностью. Каждая секунда впивалась в воспалённый мозг раскалённой иглой. Она уже мысленно слышала тяжёлые шаги на крыльце, скрип открываемой задвижки, его виноватый, запыхавшийся голос: «Прости, что задержался, Линь Хэ, я пришёл...»
И когда воздушный кристалл в её окровавленной ладони наконец ожил, замерцав в полумраке холодным, мертвенно-фиолетовым светом, её мир с сокрушительным грохотом рухнул во второй раз.
На тусклой поверхности камня проступили ровные, леденящие, абсолютно бездушные строки. Шэнь — её цепной пёс, её ментальный раб, чья гордая гвардейская воля целый год медленно плавилась и стекала к её ногам от Кровного Приворота — впервые за всё время ответил ей жёстким, непреклонным отказом.
«Я не приеду, Линь Хэ. Я нахожусь под арестом в казармах Гвардии. Интендантская проверка вскрыла недостачу на складах, мои друзья требуют вернуть золото, ростовщики синдиката караулят меня у дверей. Я не могу выйти, не вызвав подозрений у Фэна. Прекрати это. Хватит пить. Моя ци больше не выдерживает твоих капризов».
Линь Хэ перечитала последнее слово трижды. Буквы расплывались перед глазами, наливаясь густым багровым светом.
«Капризов».
Он назвал её предсмертную агонию капризами. Её, ради которой он ещё месяц назад был готов перерезать глотку любому, кто косо посмотрит в её сторону! Он выбрал своего командира Фэна. Выбрал свою шкуру и свои жалкие склады!
В ту же секунду внутри Линь Хэ взорвалась безумная, разрушительная истерика. Этот сухой, расчётливый отказ Шэня, пробивший броню её извращённой, болезненной уверенности в собственной безграничной власти, ввёл её в состояние глубокого, парализующего шока. Её разум, истощённый месяцами алкогольного угара и ядовитых отваров, окончательно оборвал последнюю тонкую связь с реальностью. В ушах зазвенело так громко и пронзительно, что этот звук заглушил и стук дождя по крыше, и свист ветра в щелях. Ей показалось, что её бросил последний живой якорь, последняя гнилая нить, ещё удерживающая её над чёрной, бездонной пропастью этого уродливого мира.
— Как он посмел?! — закричала она в глухую, равнодушную пустоту каморки. — Как этот грязный, ничтожный пёс посмел сказать мне «нет»?!
Крик вышел рваным, надтреснутым — связки, сожжённые полынным дымом и дешёвым спиртом, не выдержали, и голос сорвался на удушливый, хриплый сип.
Вспышка багровой, густо отравленной ядами ци неуправляемой волной вырвалась из её тела, сбивая со стола остатки посуды. Глиняные кувшины с недопитой водкой с оглушительным грохотом полетели в стену. Осколки фарфора и грубой керамики со звоном рассыпались по полу, мгновенно смешиваясь с серым пеплом сушёной полыни и тёмными, растекающимися лужами пролитого спиртного. Резкий, удушливый запах дешёвого алкоголя ударил в нос.
Линь Хэ трясло в дикой, неконтролируемой лихорадке — зубы стучали так сильно, что она до крови прикусила язык, почувствовав во рту густой, солоноватый привкус железа. Изо рта вырывались хаотичные, несвязные рыдания, которые тут же, без малейшего перехода, ломались в жуткий, захлёбывающийся, безумный смех. Ей овладел первобытный, животный шок брошенного, смертельно раненого зверя, загнанного в тёмный угол.
— Прекрати это?! Хватит пить?! — хрипела она, задыхаясь от собственного безумного хохота, пока по её испачканным сажей щекам текли горячие слёзы. — Я покажу тебе, что такое «прекратить», Шэнь! Я покажу тебе, кому принадлежит твоя жалкая жизнь!
Задыхаясь от обжигающих, злых слёз, Линь Хэ на четвереньках, прямо по острым осколкам, бросилась к своему старому, обитому потемневшей медью алхимическому сундуку. Осколок керамики глубоко впился ей в колено, окрашивая подол платья в тёмно-алый цвет, но она даже не поморщилась.
С силой откинув тяжёлую крышку, она судорожно зарылась руками в хаос запретных свитков, высохших корней и костяных игл, где на самом дне хранились концентрированные экстракты, украденные ею на практических занятиях Наставника Гуна.
Её дрожащие, испачканные в саже, вине и собственной крови пальцы лихорадочно перебирали холодные стеклянные склянки, пока не наткнулись на маленький, тяжёлый гранёный флакон из тёмного, почти чёрного стекла. Внутри, за толстыми стенками, лениво, словно живая нефть, колыхалась густая антрацитово-чёрная жидкость.
Редчайший боевой яд Западных провинций. «Слеза Мёртвого Пустынника». Достаточно одной крошечной капли, попавшей в кровь или на слизистую, чтобы за считаные секунды остановить циркуляцию ци в меридианах и запустить необратимый процесс антиоживления, превращая даже сильного культиватора в ледяной, неподвижный труп с почерневшими венами.
Линь Хэ с силой выдернула притёртую стеклянную пробку зубами. В нос мгновенно ударил слабый, обманчиво-сладкий запах горького миндаля и могильного, затхлого холода.
Она снова схватила расколотый воздушный кристалл связи — его острый край полоснул по ладони, но боль показалась ей далёкой и совершенно чужой. Направив мерцающую фиолетовую грань проекции прямо на своё бледное, искажённое истерикой, сажей и слезами лицо, она прижала холодное горлышко открытого флакона к пульсирующей, синей жилке на своей обнажённой шее.
— Смотри на меня, Шэнь! Смотри своими жалкими гвардейскими глазами! — сорвалась она на хриплый, надрывный крик, вглядываясь в мертвенно-фиолетовый свет артефакта, который уже начал передавать её изображение.
От чудовищного перенапряжения тонкая, пергаментная кожа вокруг её раненого запястья пошла тёмной, пульсирующей сетью — меридианы ци горели багровым, ядовитым огнём, готовым вот-вот разорвать сосуды изнутри.
— Ты думал, что можешь запереть меня в этой гнилой серости?! — выкрикнула она, чувствуя, как по подбородку течёт слюна, смешанная с кровью. — Думал, что можешь отказать мне ради своего драгоценного Фэна, ради своих крыс-друзей и интендантских складов?! Послушай меня внимательно, мой верный пёс! Если твоё тело не переступит порог этой кельи до того, как догорят эти жалкие остатки полынной палочки на моём столе, я лично, прямо на твоих глазах, выпью этот яд до последней капли!
Она качнула флакон у самой шеи — чёрная, тягучая жидкость плеснулась у самого края горлышка, обжигая кожу ледяным холодом.
— Я запущу антиоживление, Шэнь! Ты знаешь, что произойдёт дальше! Твой Кровный Приворот, намертво впаянный в твоё духовное ядро, выжжет твой собственный мозг в ту же секунду, когда моё сердце остановится! Ты сдохнешь там, в своих вонючих казармах, захлёбываясь собственной кровью! Приезжай и пей со мной, или хорони нас обоих прямо в этих стенах! Время пошло!
Не дожидаясь ответа — она не хотела давать ему даже шанса солгать или оправдаться, — Линь Хэ с яростью швырнула кристалл на сырой матрас. Камень глухо ударился о ткань, продолжая отбрасывать на серые, облупленные стены дрожащие, мертвенно-фиолетовые блики, похожие на трупные пятна.
Линь Хэ неистово колотило от ледяного, выворачивающего нутро холода. Окоченевшие, побелевшие в костяшках пальцы мёртвой хваткой сжимали тёмный флакон со смертоносной чёрной жидкостью. На краю потрескавшегося стола, среди опрокинутых свитков и луж вина, тлел крошечный багровый огонёк последней полынной палочки. Тонкая, серая змейка дыма медленно поднималась к закопчённому потолку, бесстрастно отсчитывая последние секунды их жизней.
Случайно зацепившись взглядом за тусклое, запылённое бронзовое зеркало в углу каморки, Линь Хэ замерла.
Оттуда на неё смотрела не прежняя гордая, недоступная ученица Поднебесной. Из мутной глубины стекла на неё глядела настоящая, безумная ведьма — с растрёпанными, рваными прядями сальных волос, глубоко запавшими, горящими лихорадочным блеском глазами и жуткой, торжествующей усмешкой на окровавленных, потрескавшихся губах. Она была готова сжечь дотла весь этот проклятый мир и саму себя, лишь бы не оставаться больше ни на мгновение наедине со своим сокрушительным, звенящим одиночеством.
Невидимая сеть судьбы затянулась на их шеях до самого конца, впиваясь в кожу до крови. Обратного пути больше не существовало.
Глава 12
Глава 12. Паранойя и разбитые узыПолынная палочка, которую Линь Хэ зажгла в порыве безумной, удушающей истерики, медленно и безжалостно обращалась в серый, безжизненный пепел.Тонкая струйка фиолетового дыма лениво поднималась к сырому, покрытому плесенью потолку каморки. Горьковато-пряный, тяжелый запах полыни смешивался с затхлостью старого дерева, кислой вонью пролитой рисовой водки и металлическим привкусом крови, который Линь Хэ чувствовала на собственных искусанных губах. Дым щипал воспаленные глаза, заставляя слезы катиться по впалым щекам, но она не моргала. Она смотрела только на дверь.Тяжелый кованый засов на двери Обители Ядов оставался неподвижным.Ни шагов в коридоре. Ни лязга доспехов. Ни знакомого, сдержанного дыхания за тонкой перегородкой. Время, отведенное ее ультиматумом, истекло.Секунды капали в ледяную тишину залы, словно густой, обжигающий яд. Тук. Тук. Тук. С каждым этим невидимым ударом внутри Линь Хэ что-то заживо, с сухим хрустом выжигалось, оставляя после себя выжженную пустошь.Он не выбрал ее.Ее цепной пес. Ее ментальный раб, чьи меридианы ци были прошиты Кровным Приворотом до самого основания, до последней нити души. Человек, который принадлежал ей без остатка — впервые в жизни выбрал не ее крик о помощи. Он выбрал приказы Гвардии. Выбрал интендантский арест и животный страх перед Фэном. Шэнь остался в казармах. Он оставил ее одну на грязном, продавленном матрасе, один на один со склянкой антрацитово-черной жидкости для антиоживления.Флакон со смертоносным ядом Западных провинций по-прежнему был намертво зажат в ее дрожащих, ледяных пальцах. Костяшки побелели так сильно, что, казалось, тонкая кожа вот-вот лопнет. Холодное, гладкое горлышко стекла больно впивалось в бледную кожу шеи прямо над бьющейся жилкой пульса.Всего одно движение. Один глоток — и эта невыносимая, разрывающая грудную клетку боль закончится.Но Линь Хэ так и не нашла в себе сил сделать этот последний, роковой глоток. Рука задрожала сильнее, судорога свела запястье. Ее яростный шантаж оказался бессилен перед железными засовами Императорской Стражи. Опустив руку, она разжала онемевшие пальцы — и со звоном выронила склянку на пол.Дзинь.
Звук показался оглушительным в мертвой тишине каморки. Тонкое стекло треснуло, и антрацитовый яд лениво, густой черной змеей растекся по потемневшим деревянным доскам. Жидкость впитывалась в щели, пачкая осыпавшийся пепел сушеной полыни и источая слабый, сладковато-миндальный запах смерти. Но Линь Хэ даже не посмотрела вниз.В ее разуме, отравленном лихорадкой, бессонницей и крепкой рисовой водкой, расцвела новая, куда более страшная и удушающая болезнь.Паранойя.Ее истощенное депрессией сознание окончательно потеряло способность отличать реальность от лихорадочного бреда. Внутри Линь Хэ вспыхнула дикая, сжигающая каналы ци ревность, которая за секунды превратилась в абсолютное безумие. Озноб бил ее так сильно, что зубы выбивали мелкую дробь, а спину обдавало ледяным потом. Ей всюду — в каждом шорохе ветра за заиндевевшим окном, в каждой длинной, уродливой тени на сырых стенах — начало казаться, что ее бросили абсолютно все.Этот огромный, холодный мир Поднебесной планомерно и безжалостно вычеркивал ее из истории.В ушах снова зазвучали голоса. Жесткие, бездушные, отпечатавшиеся в памяти каленым железом. «Ты больше не носишь нашу фамилию, Линь Хэ. Твое имя стерто из родовых свитков», — ледяной голос отца, звучащий так, словно он стряхивал пыль с рукава. А потом — площадь. Гудящая толпа и высокомерный, режущий слух смех Фэна, растоптавшего ее статус в грязь. И сразу следом — презрительный прищур сурового мечника Андрея, который смотрел на нее сверху вниз, как на пустое место: «Зачем нам увядшая тень, когда при дворе появилась новая розовая целительница? Ее ци чиста, а руки не запятнаны грязью». И, наконец, Айрис. Ее единственная, звонкая подруга детства, с которой они когда-то делили одну циновку и мечты о будущем. Линь Хэ до сих пор видела ее перекошенное лицо, слышала этот шипящий, полный яда шепот: «Я всегда тебя ненавидела, Линь Хэ. Ты просто жалкая пиявка. Сдохни в своей дыре».— Замолчите... — прохрипела Линь Хэ, зажимая уши ладонями. Но голоса звучали не снаружи. Они бились внутри ее черепа.И теперь ловушка ее разума захлопнулась окончательно. Линь Хэ вбила себе в голову, что даже Шэнь... даже этот проклятый, заколдованный ее собственной кровью гвардеец прямо сейчас ее бросит.— Он не приехал... Он остался там... В казармах... С ними, — хрипло, сорванным шепотом бредила она в пустоту каморки, обхватив себя руками и раскачиваясь на грязном матрасе из стороны в сторону.Ее рваные, уродливо обстриженные темные локоны хаотично падали на опухшие от слез, воспаленные глаза, лезли в рот, прилипали к мокрым от пота щекам.— Магия приворота ослабла, — продолжала шептать она, глядя в пустоту перед собой расфокусированным взглядом. — Кровные Узы искрят... Я чувствую. Он устал от моих капризов... Он нашел способ снять проклятие. Он спит с другими... Прямо сейчас. Он смеется надо мной вместе с Фэном... Они пьют за мою смерть...Эта страшная, грязная ревность собственницы выжигала остатки ее целительской ци. Энергия внутри меридианов металась раненым зверем, обжигая внутренности. Линь Хэ больше не контролировала себя. Ей казалось, что Шэнь прямо сейчас, в этот самый миг, пока она задыхается от одиночества и унижения в Обители Ядов, хладнокровно выстраивает план своего побега из ее ментальной клетки.Она больше не верила в силу запретного ритуала. Если Кровный Приворот не смог заставить его сломать арест Гвардии, перебить охрану и примчаться на ее крик о смерти — значит, узы разорваны. Значит, он уходит.«Нет. Я не отпущу. Я не позволю ему уйти. Я сделала его своим, я вложила в него свою кровь!» — билась в висках единственная, обезумевшая мысль.Она рывком подскакивала к разбитому бронзовому зеркалу на стене. Из мутной, потемневшей от времени поверхности на нее смотрело чужое, жуткое лицо — мертвенно-бледное, с провалами под глазами и безумным блеском в зрачках. Не узнавая себя, задыхаясь от ярости, Линь Хэ впивалась ногтями в собственные щеки, оставляя красные, кровоточащие полосы, а затем снова рушилась на колени прямо среди острых осколков фарфора и липких луж пролитой рисовой водки.Осколки впивались в колени сквозь тонкую ткань платья, но физической боли она почти не чувствовала — ее заглушала агония разума.Ей было мало золота, которое он приносил. Мало его воровства ради нее и влюбленных в нее друзей Императорской Стражи. Ей нужно было тотальное, круглосуточное подтверждение того, что она по-прежнему владеет его душой. Что он дышит только по ее приказу.Но Шэнь молчал через расколотый кристалл воздушной сети. Кристалл лежал рядом на полу — тусклый, холодный, мертвый камень, не отзывающийся ни единой искрой тепла.Его молчание казалось ей самым страшным, сокрушительным предательством в жизни. Линь Хэ полностью потерялась в этой черной депрессии, запертая в четырех сырых стенах своего персонального ада, абсолютно уверенная, что ее последний, проклятый раб Поднебесной прямо сейчас навсегда оставляет ее в звенящем, леденящем одиночестве.А в это же самое время в казармах Императорской Стражи воздух пах не полынью и сладковатым ядом, а сырым железом, дешевым табаком, мокрой кожей сапог и застоявшимся мужским потом.Шэнь сидел на краю жесткой солдатской койки, уперев локти в колени и сцепив пальцы в замок так сильно, что суставы хрустели. Его тяжелый черный доспех был снят — по приказу интенданта, — и теперь на нем оставалась лишь пропитавшаяся холодным потом нижняя рубаха.Под левой ключицей, прямо над сердцем, под тонкой тканью пульсировало багровое, уродливое клеймо.Кровные Узы.Каждый раз, когда Линь Хэ в своей далекой Обители Ядов срывалась на крик, каждый раз, когда её черная, отравленная ревностью ци вспыхивала и билась о стенки меридианов — клеймо на груди Шэня обжигало кожу так, словно к нему прикладывали раскаленную добела кочергу.Он чувствовал её. Чувствовал всё, что творилось в её воспаленном, распадающемся на куски разуме.Её липкий, удушающий страх. Её дикую, иррациональную ярость. Тошнотворное головокружение от рисовой водки и ледяной холод склянки с антрацитовым ядом, которую она прижимала к собственной шее. Этот фантомный холод разливался по его собственным венам, заставляя дыхание сбиваться, а горло — сжиматься в спазме.«Беги. Встань, выбей дверь, перережь глотку часовому и беги к ней. Она умирает. Она убьет себя, и ты сдохнешь следом», — выл в его голове чужой, навязанный магией инстинкт.Шэнь сжал зубы так сильно, что на скулах заходили желваки, а во рту появился солоноватый привкус крови. Он не смел шевельнуться. Не смел даже протянуть руку к тумбе, где в потайном кармане плаща лежал осколок кристалла воздушной сети — такой же расколотый, как и у неё.
Кристалл вибрировал, раскаляясь от её беззвучных, ментальных воплей, прожигая ткань, но Шэнь не брал его.Если он заговорит с ней сейчас — он сорвется. Проклятие доломает его волю окончательно, и он пойдет на убой.Тяжелая дубовая дверь карцера со скрежетом отворилась, впуская полосу тусклого желтого света из коридора и запах жареного мяса из офицерской столовой. На пороге стоял Фэн.Высокий, безупречно выбритый, в парадном мундире Стражи с серебряным шитьем, он смотрел на Шэня сверху вниз с той ленивой, брезгливой усмешкой, от которой у любого в казармах холодела спина.— Всё ещё дрожишь, цепной пес? — негромко спросил Фэн, прикрывая за собой дверь и прислоняясь к косяку. Он скрестил руки на груди. — Выглядишь так, будто тебя три дня травили болотными миазмами.Шэнь медленно поднял голову. Его глаза, обычно холодные и пустые, сейчас лихорадочно блестели, а под ними залегли глубокие, почти черные тени.— Зачем пришел, Фэн? — голос Шэня звучал глухо, словно он сорвал связки. — Интендантский арест ещё не снят.— Пришел убедиться, что у тебя хватило мозгов не сдохнуть в этой конуре, — Фэн сделал два шага вперед, его сапоги глухо стукнули по каменному полу. Он наклонился ближе, вглядываясь в лицо гвардейца, и скривился. — Воняешь падалью и её дешевыми благовониями. Полынь, да? Эта сумасшедшая девка из Обители Ядов опять жжет свои травы, чтобы дотянуться до твоих мозгов?При упоминании Линь Хэ клеймо на груди Шэня вспыхнуло нестерпимым жаром. В глазах на секунду потемнело — перед внутренним взором мелькнула картинка: разбитое зеркало, кровь на бледных щеках, рассыпанные осколки фарфора. Она режет себя. Она сходит с ума.Шэнь судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, вцепившись ногтями в собственные колени, чтобы не вскочить и не вцепиться Фэну в глотку.— Не смей так о ней говорить, — прошипел он, и в его голосе звякнула сталь.Фэн усмехнулся, но в его глазах не было веселья — только холодный, хирургический расчет.— О, смотри-ка. Мертвец ещё огрызается, — Фэн выпрямился и достал из-за пазухи запечатанный сургучом свиток, небрежно покрутив его в пальцах. — Послушай меня внимательно, Шэнь. Ты был лучшим мечником нашего отряда до того, как эта вышвырнутая из клана пиявка напоила тебя своей грязной кровью. Из-за неё ты воровал золото из казны. Из-за неё ты подставил парней. И прямо сейчас она сидит в своей дыре и травит себя, чтобы ты, как побитая собака, приполз к ней на коленях и сдох вместе с ней.— Она не... — Шэнь осекся. Слова застряли в горле, потому что он знал. Он чувствовал склянку с антрацитовым ядом. Он чувствовал её отчаянный, грязный шантаж.— Она именно это и делает, — жестко отрезал Фэн. — За дверью стоят четверо моих людей с арбалетами, заряженными бронебойными болтами. Интендант подписал приказ: если ты сделаешь хоть шаг за порог этой комнаты до рассвета — тебя пристрелят на месте как дезертира и изменника. Никакого суда. Просто тело в общую яму.В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Слышно было только, как за стеной завывает ледяной ночной ветер и как тяжело, с хрипом дышит Шэнь.— Ей страшно, — тихо выдохнул Шэнь, глядя в каменный пол между своих сапог. Он сам не понимал, кому говорит это — Фэну или самому себе. — Её все бросили. Отец, клан, Андрей, даже Айрис. У неё никого не осталось. Только я.— У неё не осталось никого, потому что она сама выжгла вокруг себя всё живое, — холодно ответил Фэн. Он бросил свиток на койку рядом с Шэнем. — Там бумага от лекарей двора. Новая розовая целительница уже приступила к службе, и старый клан Линь официально отрекся от своей бывшей дочери. Для империи Линь Хэ больше не существует. Она тень. Пепел.Фэн развернулся к двери, но на пороге задержался, бросив взгляд через плечо:— Кровный Приворот слабеет, когда тот, кто его наложил, теряет разум и контроль над ци. Ты чувствуешь это, Шэнь. Впервые за полгода у тебя есть шанс вырвать эту дрянь из своей груди. Просто доживи до утра. Не отвечай на её зов. Если ты откроешь этот проклятый кристалл — ты подпишешь себе смертный приговор.Дверь захлопнулась. Лязгнул тяжелый засов.Шэнь остался в темноте один.Он медленно перевел взгляд на тумбу, где под слоем грубой ткани тускло, едва заметно мерцал фиолетовым светом расколотый кристалл связи. В груди снова рвануло — резко, остро, будто кто-то провернул в ребрах ржавый нож. Линь Хэ упала на колени. Шэнь почувствовал её отчаяние, её черную, удушающую уверенность в том, что он смеется над ней прямо сейчас вместе с Фэном.«Я не смеюсь, Линь Хэ...» — беззвучно прошептал он в пустоту карцера, закрывая глаза и прижимая ладонь к горящему под рубахой клейму. — «Я здесь. Я просто не могу дойти».Но кристалл молчал. А за тысячи ли от казарм, в сырой темноте Обители Ядов, это молчание окончательно добивало ту, что когда-то называла себя его хозяйкой.Предрассветный час в Обители Ядов всегда был самым холодным.Огонь в жаровне давно потух, оставив после себя лишь горстку серой золы, от которой тянуло сыростью. Сквозь щели в старых ставнях просачивался мутный, болезненно-синий свет умирающей ночи. Он выхватывал из полумрака опрокинутый кувшин из-под рисовой водки, высохшее черное пятно разлитого антрацитового яда и тонкие, как паутина, дорожки инея, поползшие по углам сырых стен.
Линь Хэ сидела на полу, привалившись спиной к краю грязного матраса.Она больше не плакала. Слезы высохли, стянув кожу на щеках, где запеклись темные полосы от её собственных ногтей. Озноб сменился странным, мертвенным оцепенением. Пальцы ног и рук совсем окоченели, но внутри груди, прямо под солнечным сплетением, всё ещё тлел раскаленный уголек её целительской ци — изуродованной, грязной, сплетенной с кровью Шэня.Кристалл воздушной сети лежал в двух шагах от неё. Тусклый. Холодный. Мертвый.«Он выбрал жизнь без меня», — эта мысль больше не вызывала истерики. Она легла на дно сознания тяжелым, ледяным булыжником, придавив всё живое.Снаружи, за тяжелой дверью каморки, послышались шаги.Линь Хэ вздрогнула. Сердце, до этого бившееся вяло и с перебоями, вдруг бешено заколотилось о ребра. Шэнь. Он пришел. Он сломал засов, он переступил через приказы Фэна, он...Шаги были слишком легкими. Слишком быстрыми и звонкими для тяжелых армейских сапог гвардейца. По каменным плитам коридора цокали тонкие, изящные туфельки, отделанные шелком.Тяжелый засов снаружи мягко, без скрипа отодвинулся — очевидно, стражники у входа получили приказ пропустить гостью. Дверь приоткрылась, и в затхлую, пропахшую перегаром и полынью каморку ворвался густой, сладкий аромат дорогих цветочных благовоний и свежей утренней росы.На пороге стояла Айрис.Она была закутана в белоснежную меховую накидку, из-под которой виднелось новое шелковое платье нежно-розового оттенка — цвета дворцовых целительниц. Её волосы были безупречно уложены и скреплены нефритовой шпилькой, а на губах играла легкая, брезгливая полуулыбка. Айрис остановилась у самого порога, прижав к носу вышитый шелковый платок, словно боялась вдохнуть воздух этой комнаты.— Боги небесные, Линь Хэ... — голос Айрис звучал мелодично, как перезвон колокольчиков, но в нем звенела неприкрытая насмешка. — Говорят, в Обители Ядов держат только самых опасных преступников, но я не думала, что здесь пахнет, как в свинарнике.Линь Хэ медленно подняла голову. Её рваные, спутанные волосы упали на лицо, но сквозь них лихорадочно, по-звериному блеснули глаза.— Зачем ты пришла? — голос Линь Хэ больше напоминал скрежет ржавого железа. Горло саднило от криков и холода. — Полюбоваться? Пришла убедиться, что я сдохла?— Что ты, милая, — Айрис сделала аккуратный шаг внутрь, брезгливо обходя лужу пролитой рисовой водки и осколки разбитого зеркала. Её взгляд скользнул по высохшему черному пятну от яда на досках, и брови девушки удивленно приподнялись. — О... Так ты всё-таки струсила? А я-то думала, у тебя хватит гордости. Фэн сказал, что ты всю ночь орала в кристалл связи, угрожая выпить антиоживляющую дрянь, если твой цепной пес не примчится по первому свистку.При имени Фэна пальцы Линь Хэ судорожно впились в край грязного матраса.— Откуда... откуда ты знаешь про кристалл? — прохрипела она. — Ты видела его? Ты видела Шэня?Айрис тихо, звонко рассмеялась, прикрыв рот рукавом. Этот смех резанул по ушам Линь Хэ хуже лезвия кинжала.— Видела ли я его? Линь Хэ, вся столица уже знает, что твой поводок порвался, — Айрис наклонилась чуть ближе, чтобы видеть перекошенное от боли лицо бывшей подруги. — Сегодня утром я заходила в казармы Стражи. Мне нужно было осмотреть порез на плече Фэна после ночного патруля. Знаешь, кого я там встретила?Линь Хэ перестала дышать. В ушах зашумела кровь.— Шэнь сидел за одним столом с офицерами, — сладко, растягивая каждое слово, солгала Айрис, внимательно следя за тем, как зрачки Линь Хэ расширяются от ужаса. — Без доспехов. Смеялся. Пил горячее вино и рассказывал Фэну, как сильно устал от твоих истерик. Он сказал... дай-ка вспомнить точно... «Наконец-то эта сумасшедшая замолчала. Кажется, я снова могу дышать».Это была чистая, ядовитая ложь. Айрис даже не подходила к карцеру — она видела лишь, как Фэн выходил из крыла для арестантов, и додумала остальное, чтобы добить ту, кому завидовала всё детство.Но для воспаленного, отравленного паранойей разума Линь Хэ эти слова прозвучали как приговор. Вся картинка, которую она рисовала в своем бреду всю ночь, обрела плоть и кровь.Он смеялся. Он пил вино. Он рад, что я замолчала.— Врешь... — выдохнула Линь Хэ, но в её голосе не было ни капли уверенности. Только предсмертный хрип. — Кровные Узы... Он не может... Он принадлежит мне...— Твои Узы сгнили вместе с твоей репутацией, — ледяным тоном отрезала Айрис, мгновенно сбрасывая маску сочувствия. В её глазах вспыхнула старая, накопленная годами ненависть. — Твой отец отрекся от тебя на рассвете. Новой старшей целительницей двора назначили меня. А твой драгоценный гвардеец сдал свой кристалл связи интенданту ещё вечером. Он даже не стал слушать твои мольбы, Линь Хэ. Ты для него — пустое место. Тень. Мусор.Айрис развернулась на каблуках, бросив напоследок через плечо:— Не трать зря яд Западных провинций. На тебя даже могилу копать никто не станет.Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.Аромат дорогих цветочных благовоний быстро растворился в сыром, ледяном воздухе каморки.Линь Хэ осталась сидеть на полу неподвижно, словно каменное изваяние. Внутри неё больше ничего не горело. Не было ни слез, ни истерики, ни страха. Наступила абсолютная, звенящая, мертвая тишина.Она медленно опустила взгляд на свои ладони — грязные, исцарапанные, с поломанными ногтями. Затем перевела глаза на осколок разбитого бронзового зеркала, валявшийся в луже водки. В мутном отражении блеснули её глаза — пустые, черные, как два колодца без дна.«Он сдал кристалл... Он смеялся с Фэном...»Линь Хэ протянула онемевшую руку, подняла с пола самый крупный, острый осколок зеркала и сжала его в кулаке. Острый край мгновенно распорол ладонь. Теплая, густая алая кровь закапала на серый пепел полынной палочки, смешиваясь с ним в темную, вязкую грязь.Линь Хэ даже не поморщилась.Она поднесла окровавленную ладонь к груди, прямо к тому месту, где под тонкой тканью платья пульсировала ответная печать Кровного Приворота, и медленно, с жуткой, ледяной улыбкой прошептала в пустоту:— Ты хотел свободы, Шэнь? Хотел дышать без меня? Хорошо. Я вырву свои Узы из твоего сердца... вместе с твоей жизнью.В тот же миг, за тысячи ли от Обители Ядов, в сыром карцере казарм Императорской Стражи Шэнь захлебнулся собственным криком.Он рухнул с койки на ледяной каменный пол, вцепившись пальцами в рубаху на груди. Клеймо под левой ключицей не просто жгло — оно почернело и начало расползаться по коже, словно живые, ядовитые корни, высасывая из его меридианов всю ци до последней капли.Снаружи, за дубовой дверью, загремели ключи. Интендантский арест закончился. Наступил рассвет.
Глава 13
Глава 13. Фальшивые дежурства и вечный хмель
Спустя долгую, изнурительную неделю, каждый день которой тянулся вязкой, липкой смолой, удушливая паранойя в голове Линь Хэ неожиданно сменилась глухим, изнеможенным затишьем. Бесконечный похмельный кошмар в четырех серых стенах наконец отступил, оставив после себя лишь звенящую, выжженную дотла пустоту и горький полынный пепел на дне пересохших, искореженных меридианов ци.
В узкой, похожей на каменный склеп каморке Обители Ядов стоял тяжелый, спертый воздух, насквозь пропитанный кислым духом прокисшего рисового вина, влажного известняка, плесени и едкой горечи запретных реагентов. Сквозь узкую бойницу под самым потолком сочился мутный, белесый свет пасмурного утра. Он лениво скользил по неровной, щербатой кладке стен, выхватывая из промозглого полумрака опрокинутый стул, пустые глиняные кувшины в углу и острые, зазубренные осколки разбитого в приступе недавнего безумия фарфора, которые некому было подмести.
За тяжелой, окованной черным железом дверью изредка слышались приглушенные шаги и сдавленный шепот адептов. Одиночество, в котором сокурсники по-прежнему обдавали ее волнами ледяного бойкота, отводя глаза или демонстративно переходя на другую сторону коридора, стало невыносимым, физически раздавливающим грудную клетку. В Академии ее больше не боялись и не уважали — ее обходили стороной, как зачумленную, от которой несет гниением и крахом.
Сидя на жестком, продавленном матрасе прямо у темного, глубоко въевшегося в серую ткань пятна высохшего антрацитового яда, Линь Хэ медленно провела кончиками пальцев по шершавой, заскорузлой поверхности. Могильный холод каменного пола пробирался сквозь тонкую материю ханьфу, заставляя кожу покрываться мурашками, но она словно разучилась чувствовать озноб. Впервые в своей жизни она переступила через собственную аристократическую гордость, впитанную с молоком матери и отточенную годами безупречного воспитания. Она простила его.
Разум, отравленный затяжной депрессией и многодневной бессонницей, судорожно цеплялся за спасительную, фальшивую мысль, пытаясь заглушить трезвый, насмешливый шепот собственного рассудка.
«Всякое бывает, — упрямо уговаривала она себя, глядя немигающим, воспаленным взглядом в одну сырую трещину на противоположной стене. — Он ведь действительно находился под жестким интендантским арестом Гвардии. Эти проклятые ростовщики синдиката день и ночь караулили его у самых ворот резиденции, словно голодные шакалы, не давая ни шагу ступить в сторону… А магия Кровного Приворота не могла разорваться так быстро. Это древняя, запретная кровь клана Линь, она впивается в душу намертво, она не рвется, как дешевая гнилая нить».
Ей было слишком страшно признать очевидное. Слишком невыносимо осознать, что ее последний верный пес во всей Поднебесной может искренне, по собственной воле от нее отказаться. Если уйдет и он — в этом огромном, враждебном мире у нее не останется даже призрака власти.
Дрожащими, ослабевшими пальцами Линь Хэ потянулась к низкому, рассохшемуся столику и взяла новый воздушный кристалл связи. Гладкая, ледяная поверхность ограненного минерала неприятно обожгла подушечки пальцев, словно кусок зимнего льда. Она на секунду замерла, прислушиваясь к собственному пульсу. Сердце совершало тяжелые, болезненные удары о ребра, пытаясь пробить грудную клетку, пока она впервые в жизни собиралась с духом, чтобы набрать текст извинений. Она — гордая, неприступная дочь великого клана, привыкшая повелевать, казнить и миловать одним ленивым взмахом руки, — сейчас униженно писала первому гвардейскому мечнику, умоляя о перемирии.
«Прости меня за ту безумную ночь. Я погорячилась со склянкой яда. Было бы просто здорово встретиться прямо сейчас на нейтральной половине. Сегодня твой официальный гвардейский выходной, я знаю. Давай обговорим нашу ссору. Спокойно. Мне очень плохо без тебя».
Отправив ментальный слепок, она застыла, боясь даже пошевелиться или громко выдохнуть. Казалось, от того, насколько тихо она будет сидеть, зависит само содержание ответа. В мертвой тишине каморки было отчетливо слышно только, как мерно, с сводящим с ума постоянством капает вода из трещины в старом каменном умывальнике. Кап. Кап. Кап. Каждый звук отдавался в висках тупым ударом молота.
Фиолетовая грань артефакта мерцала в полумраке долгие, удушливые минуты, отбрасывая на ее бледное, осунувшееся лицо и впалые щеки болезненные, трупные лиловые блики. В голове против воли проносились обрывки недавнего прошлого: его горячие ладони на ее талии, его слепая, исступленная преданность, то, как он смотрел на нее еще месяц назад — словно на единственное божество в этом проклятом мире. Наконец, когда дыхание Линь Хэ стало совсем поверхностным и прерывистым, кристалл отозвался короткой, сухой пульсацией ци.
Строки, проступившие в спертом воздухе холодным, мертвенно-синеватым свечением, не принесли ей долгожданного спасения. Они ударили ее наотмашь, с размаху выжигая последние остатки веры, надежды и остатков девичьего достоинства.
«Я не могу приехать, Линь Хэ. Я снова на дежурстве у Императорских ворот».
Коротко. Пугающе хладнокровно. Ни тени прежнего трепета, ни единого лишнего слова, ни жалкой попытки смягчить отказ — словно он отписывался надоедливому, пустому просителю, чье имя забудет через секунду.
Линь Хэ судорожно задышала, воздух со свистом и хрипом вырвался из сжатого спазмом горла. Ее пальцы намертво впились в острые грани кристалла так, что побелели костяшки, а короткие ногти до крови впились в ладонь. В груди поднялась горячая, удушливая волна паники, сметающая последние жалкие бастионы самообладания. Она лихорадочно, сбиваясь в мыслях, набила ответ, вкладывая в ментальный посыл всю свою нарастающую истерику и отчаяние:
«Но сегодня твой выходной! Я точно помню твой график! Попроси своего названного брата Андрея или любого другого офицера сменить тебя на воротах! Они сделают это ради тебя, они ведь оплачивали твои долги, они прикрывали тебя перед командованием! Поменяйся с другом, Шэнь! Мне жизненно необходимо увидеть тебя!».
Снова ожидание. Теперь каждая секунда тянулась, словно раскаленная медная игла, медленно входящая под ногти. Линь Хэ до боли прикусила нижнюю губу, чувствуя на языке солоноватый, металлический привкус собственной крови. «Ну же, ну же, ответь… Скажи, что уже седлаешь коня… Скажи, что через полчаса будешь у ворот Обители… Не смей меня бросать…»
Когда кристалл вспыхнул вновь, ответ Шэня прозвучал в ее голове как тяжелый, оглушительный хруст ломающегося под сапогом гранита:
«Нет. Я не стану просить друзей о рокировке. Я считаю, что это неправильно и подло по отношению к Гвардии. Я остаюсь на работе».
В ту же секунду хрупкая, выстраданная иллюзия примирения разлетелась в клочья, осыпавшись на ледяной каменный пол каморки невидимым, колючим стеклом. Воздушный кристалл выскользнул из ее мгновенно онемевших пальцев, глухо стукнулся о деревянную столешницу, покатился к краю и, упав на камень, окончательно погас, погрузив комнату в прежний серый, удушливый полумрак.
В затуманенной дешевым алкоголем и многодневным недосыпом голове Линь Хэ с новой, сокрушительной силой вспыхнула ядовитая, змеиная паранойя. Она расползалась по венам быстрее любого отвара из арсенала Обители. Слова Шэня о «правильности» и «гвардейском долге» показались ей самой чудовищной, изощренной и грязной ложью во всей ее жизни.
— Он врет… Он грязно и подло мне врет! — сорвался на хриплый, безумный шепот ее голос в затхлой тишине залы, отразившись от сырых стен.
Она рывком вскочила с матраса, почти не чувствуя ватных, затекших ног, и заметалась по крошечной комнате из угла в угол, словно загнанный в тесную железную клетку зверь. Логика ее депрессии была железной, кривой и абсолютно беспощадной. До этого рокового месяца, до их грязного скандала, взаимных проклятий и вскрытых переписок, Шэнь по первому ее ленивому кивку бросал любые дежурства. Он без раздумий ломал прямые приказы Фэна, рисковал офицерским жетоном Императорской Стражи, подставлялся под трибунал и сломя голову мчался в ее каморку, ведомый слепой, неодолимой силой Кровных Уз. Магия приворота всегда гнала его к ней, заставляя плевать на любую «правильность», устав, честь мундира и воинскую присягу. А теперь, когда она сама унижается, когда ползает перед ним в пыли и умоляет о встрече, он вдруг вспомнил о гвардейской чести и долге перед сослуживцами?
Нет. Обратного пути для ее истерзанного разума уже не было. Линь Хэ окончательно и бесповоротно вбила себе в голову, что Шэнь изменяет ей.
Она резко остановилась у дальней стены, прижавшись горячим, влажным от испарины лбом к ледяному камню, и плотно зажмурилась. Воображение, подогретое черной ревностью и ядом собственных мыслей, с садистской точностью рисовало ей мучительные, до боли осязаемые картины. Прямо сейчас, в эту самую минуту, пока она медленно сходит с ума в сырой, пропахшей плесенью Обители Ядов, ее проклятый мечник прячет в своих теплых гвардейских покоях другую женщину.
Возможно, это была Айрис, вернувшаяся на его смятые простыни, чтобы с торжествующей, холодной улыбкой завершить свою изощренную месть. А может быть, какая-то новая, невинная розовая целительница из верхних, залитых солнцем ярусов Академии — та, чья чистая, светлая и мягкая ци казалась его уставшим, израненным меридианам куда слаще, чем ядовитая, обжигающая и разрушающая аура Линь Хэ. Он спал с кем-то другим, упиваясь ее унижением, смеясь над ее жалкими, полными мольбы сообщениями и трусливо прикрываясь фальшивыми дежурствами у Императорских ворот.
Но самое страшное и горькое заключалось даже не в самой измене, а в том, что Линь Хэ в самой глубине души отчетливо понимала: истинную правду она все равно уже никогда в этой жизни не узнает. Проклятый кристалл связи был слеп и глух — он мог передать лишь бездушные синие руны текста, но не чужое сбивчивое дыхание за спиной, не шелест чужого шелка и не сладкий запах женских духов в его комнате. А сам Шэнь никогда, ни под какими пытками сознательно не вскрыл бы перед ней свои новые грехи. Ей не у кого было спросить, некого было послать проследить за ним. Лабиринт обмана, недоверия и гордыни, который они оба так старательно выстраивали вокруг себя долгие месяцы, с оглушительным лязгом захлопнулся, оставив ее запертой в абсолютном, звенящем неведении.
Сил на яростные крики, проклятия и битье оставшейся фарфоровой посуды больше не осталось. Истерика выгорела дотла, оставив после себя лишь мертвое пепелище и уступив место леденящему, гробовому бессилию. Опустив тяжелые плечи, Линь Хэ медленно, безвольно сползла спиной по шершавой стене и забилась в самый дальний, темный угол своего грязного матраса, подтянув колени к самой груди и обхватив их дрожащими руками.
В ее жизни больше не осталось никого и ничего. Вся ее прежняя, привычная вселенная рухнула в одночасье, погребя ее под обломками. Друзья трусливо отвернулись и предали при первом же скандале, родные родители безжалостно стерли ее имя из родовых списков клана, Андрей смотрел на нее с открытым, брезгливым презрением, а Шэнь хладнокровно выставил против нее ледяной, непробиваемый блок фальшивых обязанностей.
В этой глухой, давящей темноте ей оставалось только одно — тихо, беззвучно плакать, чувствуя, как горячие, соленые слезы обжигают ледяные щеки, курить одну горькую полынную палочку за другой, тупо наблюдая за тлеющим в полумраке багровым огоньком, и пить крепкую, обжигающую горло рисовую водку прямо из горлышка глиняного кувшина в своем тотальном, звенящем одиночестве.
Горький, сизый дым полыни ленивыми, призрачными кольцами обволакивал ее рваные, неровно обстриженные локоны, оседая на бледной коже серым пеплом, а обжигающий алкоголь методично, капля за каплей выжигал остатки ее некогда светлой целительской ци. Шаг за шагом, глоток за глотком, невыносимая боль превращала Линь Хэ в холодное, абсолютно опустошенное и смертельно опасное чудовище Поднебесной, которому больше нечего было терять в этом гнилом, уродливом мире.
Глава 14
Глава 14. Зеркала чужой страсти и черный список
Холод нижнего яруса пробирался под кожу не сразу — он вползал исподтишка, через щели в рассохшихся ставнях, через сырой каменный пол и тонкую, застиранную до серости простыню. В каморке пахло дешевым углем, прокисшим рисовым вином и горькой, въевшейся в штукатурку пылью сушеной полыни.
Линь Хэ сидела на краю продавленного матраса, подтянув колени к подбородку. На покосившемся столике рядом догорала сальная свеча; оплывший воск застывал на дереве уродливыми серыми наплывами, похожими на запекшуюся кожу. На дне треснувшего глиняного кувшина плескались последние капли дешевой водки — мутной, обжигающей горло, но не способной согреть кровь.
Неделями она гнила в этой сырой норе, как выброшенная на берег рыба. Стоило закрыть глаза — и перед внутренним взором снова вставали тяжелые, окованные бронзой двери Академии, захлопнувшиеся перед самым ее носом. В ушах звенел снисходительный, приторно-правильный тон Шэня, его вечные отговорки о «ночных дежурствах», «долге перед братством» и «необходимости соблюдать дистанцию». Вспоминались мелкие, липкие уколы ревности, шепотки за спиной, тени Андрея и Айрис, которые маячили на периферии их с Шэнем жизни, словно падальщики, ждущие, когда она окончательно сломается.
Линь Хэ медленно провела пальцами по затылку. Под подушечками закололись жесткие, неровно обстриженные пряди. В ту ночь, когда обида и бессилие довели ее до исступления, она сама кромсала собственные волосы перед мутным осколком зеркала, думая, что боль от потери красоты заглушит боль в груди. Какая же это была жалкая, унизительная глупость.
За окном, в глубине трущобного переулка, кто-то надрывно закашлялся, глухо стукнула дверь, и ветер швырнул в стекло горсть ледяной крупы.
И вдруг внутри Линь Хэ стало тихо.
Словно раскаленный добела клинок опустили в бочку с ледяной водой — с коротким, шипящим выдохом выгорело все. Липкий страх перед будущим, удушливая жалость к себе, унизительная тоска по человеку, который предпочитал ей устав Гвардии и чужие улыбки, — все это осыпалось на дно души серым, мертвым пеплом.
Она подняла голову. В тусклом, дрожащем свете свечи ее глаза, обведенные темными тенями бессонных ночей, вспыхнули тем самым леденящим, олимпийским блеском хищного зверя, которого слишком долго держали в тесной клетке.
«Хватит», — мысль прозвучала в голове чисто, звонко, без единой трещины. «Я больше не буду жертвой. Если для того, чтобы выжить и растоптать их всех, нужно сжечь остатки совести — я сама поднесу огонь».
Ее месть Поднебесной не должна была стать мелкой истерикой отвергнутой женщины. Нет. Линь Хэ привыкла бить наверняка — точно так же, как год назад, когда назло Фэну и Май она плела свои ведьминские сети вокруг гвардейского братства Шэня, заставляя надменных столичных юнцов плясать под ее дудку. И начать она решила с того, кто посмел поставить «правильность» Гвардии выше нее.
Она опустилась на колени перед обшарпанным сундуком, откинула крышку и достала с самого дна небольшой, завернутый в черный шелк сверток. Внутри лежал новый кристалл связи — холодный, прозрачный, с острыми нетронутыми гранями, начисто очищенный от старых слепков.
Линь Хэ сжала его в кулаке, закрыла глаза и направила в камень тонкую, как игла, струйку своей темной ци.
Кристалл отозвался глухой вибрацией, впиваясь холодными гранями в ладонь, и в сознании мгновенно развернулась закрытая, полулегальная воздушная инфо-сеть столицы. Это был невидимый для обывателей улей — шумный, порочный эфир, где пульсировали сотни чужих аур. Здесь не было места лицемерным клятвам верности: опальные офицеры, бродячие алхимики и молодые культиваторы искали себе спутников на одну ночь, чтобы заглушить голод плоти и одиночество.
Линь Хэ криво усмехнулась в полумраке. Ей до тошноты хотелось зрелищ. Хотелось грязи, порока, чужих рук и чужого дыхания — такого яростного и жаркого, чтобы оно вытравило из ее кожи память о прикосновениях Шэня и доказало проклятому гвардейцу, что его ци больше не имеет над ней ни крупицы власти.
Она не стала прятать свою ауру. Напротив — позволила ей раскрыться в сети во всей красе: хищная, безупречная красота, приправленная скандальным шлейфом падшей аристократки и опасным холодком темной ведьмы.
Эфир взорвался откликами меньше чем за час. Ментальные маяки посыпались один за другим, но Линь Хэ отсеивала слабаков с ленивым презрением, пока не выцепила из общего гула двоих. Оба — столичные воины из пограничных фракций. Их ауры в сети пахли кровью, сталью и тяжелой, необузданной силой — полная противоположность вышколенной, пресной и лицемерной ци гвардейцев Шэня.
Переписка заняла три минуты. Никаких любезностей, никакой лживой романтики — только время, адрес таверны на границе нижнего и среднего ярусов и короткое, как удар хлыста, условие: без лишних вопросов.
Через два дня таверна «Ржавый якорь» стала для нее вторым домом.
В главном зале стоял густой, удушливый чад: пахло жареным бараньим жиром, кислым потом наемников, дешевым табаком и пролитым пивом. В углу хрипло смеялась пьяная компания, где-то звонко разбилась глиняная кружка.
Линь Хэ сидела за дальним столом в тени массивной деревянной колонны, лениво покачивая в пальцах пиалу с крепкой рисовухой. Напротив нее, развалившись на грубой скамье, сидел Вэй — один из тех самых пограничников. Высокий, широкоплечий, с косым белесым шрамом через левую бровь и тяжелым взглядом человека, привыкшего брать силой все, что плохо лежит. Его темная, грубая ци давила на воздух вокруг стола, заставляя пламя свечи нервно дрожать.
— Ты не похожа на тех, кто обычно ищет развлечений в нижнем ярусе, красавица, — хрипло усмехнулся Вэй, бесцеремонно скользя взглядом по ее бледной шее, расстегнутому вороту темного платья и рваным прядям, падающим на скулы. Он подался вперед, кладя тяжелые, покрытые мозолями ладони на стол. — От тебя за версту несет столичной породой. И ядом. Кому ты так отчаянно хочешь насолить, что спустилась в эту помойку?
Линь Хэ медленно подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни смущения, ни страха — только холодное, расчетливое любопытство. Она взяла со стола глиняную трубку, затянулась густым, горьковатым дымом сушеной полыни и медленно выдохнула сизую струю прямо ему в лицо.
— Если я начну рассказывать о своих врагах, у тебя остынет вино, воин, — произнесла она низким, чуть хриплым от курева голосом, в котором сквозила ленивая насмешка. — А я пришла сюда не за исповедью. Меня интересует только одно: твоя ци действительно так же тяжела в постели, как и в бою, или пограничники умеют только размахивать мечами?
Вэй на секунду замер — наглая прямота падшей аристократки явно ударила по его самолюбию, — а затем глухо, хищно рассмеялся. Он одним глотком осушил свою чашу, с глухим стуком поставил ее на стол и резко поднялся, перехватывая Линь Хэ за запястье. Его пальцы были горячими, почти обжигающими, с жесткими мозолями от рукояти клинка.
— Пойдем наверх, ведьма, — рыкнул он ей прямо в ухо, обдавая жаром алкоголя и табака. — Посмотрим, надолго ли хватит твоей столичной спеси.
Эта неделя слилась для Линь Хэ в один непрерывный, раскаленный водоворот. Она металась между Вэем и вторым пограничником — дерзким, молчаливым разведчиком по имени Цзинь, в чьих глазах горел звериный азарт. Она не искала в них спасения — она использовала их тела как наждак, чтобы содрать с себя кожу прошлого.
Были бесконечные литры обжигающего меридианы алкоголя, плотные облака полынного дыма и помятые, пропахшие перегаром и разгоряченной кожей простыни постоялых дворов. С каждым из них все происходило стремительно, грубо, без тени сомнений или нежности. Линь Хэ отдавала свое тело с отчаянной, слепой яростью утопленника: впивалась ногтями в чужие широкие спины, кусала губы до крови, вымещая всю свою уязвленную гордость, всю накопившуюся за год желчь в этих порочных, хмельных объятиях. Она хотела, чтобы каждый стон, каждая капля пота кричали в пустоту: «Смотри, Шэнь! Твоя правильность ничего не стоит!»
Развязка наступила в глухую полночь, на пятый день этого безумного марафона.
Комната на верхнем этаже постоялого двора тонула в полумраке; лишь тусклый лунный свет, пробиваясь сквозь мутное стекло, чертил на полу серебристые полосы. На смятых, сбившихся в ком шелковых простынях было душно. В воздухе стоял тяжелый, дурманящий запах пота, пролитого вина и тлеющей в курильнице полыни.
Цзинь нависал над ней, тяжело и хрипло дыша. Его горячие, влажные губы лениво спускались по ее бледной шее к ключицам, оставляя обжигающие следы, а широкая ладонь собственнически, до синяков сжимала ее бедро. Линь Хэ лежала на спине, глядя в темный потолок; ее грудь тяжело вздымалась, по вискам стекали капли холодного пота.
И вдруг, прямо посреди этого животного жара, в голове у нее словно щелкнул ледяной замок.
Хмельной туман, неделю застилавший сознание, разорвался с сухим, физически ощутимым хрустом. Дыхание выровнялось. Сердце, только что бешено колотившееся о ребра, замедлило ход, становясь тяжелым, ровным и холодным, как камень на дне колодца.
Линь Хэ замерла.
Она чувствовала жар чужого тела на себе, слышала прерывистое дыхание мужчины у своего плеча, чувствовала терпкий дым на языке — и при этом внутри нее царила абсолютная, кристальная пустота. Ни боли. Ни злости. Ни ревности.
И в эту тишину ворвалась простая, ослепительная истина: Шэнь ей больше не нужен.
Проклятый гвардеец, ради которого она рисковала жизнью и воровала редкие яды, ради которого глотала унижения, сходила с ума от подозрений и кромсала волосы у зеркала — в одно мгновение сжался до размеров пылинки. Превратился в пустое место. В ничтожество, не заслуживающее даже ее ненависти.
В ту же секунду в глубине ее груди, там, где год назад у алтаря крови была запечатана Магия Кровного Приворота, раздался тихий, но пронзительный звон. Словно туго натянутая раскаленная струна, все это время державшая их души в одном общем аду, не выдержала натиска ее новой, свободной, порочной жизни — она с отвратительным треском извратилась и лопнула.
По меридианам пробежала легкая, освежающая волна холода. Нить, связывавшая их, была перерезана с ее стороны окончательно. Линь Хэ больше не собиралась тратить ни капли своей ци на его фальшивые дежурства, трусливые отговорки и бесконечные разборки. С нее было довольно.
По губам Линь Хэ медленно расползлась ее фирменная, ленивая змеиная ухмылка.
— Подожди, — тихо мурлыкнула она, мягко, но властно упираясь ладонью в горячую, влажную грудь Цзиня.
Тот поднял голову, тяжело дыша, в полумраке его глаза блестели недоумением и неутоленным голодом:
— Что такое, ведьма? Передумала?
— Нисколько, — усмехнулась Линь Хэ, скользя взглядом по его напряженному телу. — Просто хочу сначала выкинуть из головы один старый мусор. Чтобы не мешал.
Не дожидаясь ответа, она лениво потянулась к краю постели, где на тумбочке тускло мерцал ее новый кристалл связи. Холодный граненый камень приятно обжег подушечки пальцев. Теперь руки двигались плавно, уверенно — без тени прежней дрожи, без жалкой надежды увидеть новое сообщение.
Одним легким, хладнокровным импульсом ци она открыла закрытый архив. Перед внутренним взором промелькнули сотни строк их годовой переписки: ее отчаянные вопросы, его сухие, выверенные ответы, следы ее былой, унизительной привязанности. Линь Хэ даже не стала перечитывать ни слова. Короткий ментальный удар — и весь архив осыпался в пустоту, обращаясь в ничто.
Следом она нащупала в структуре кристалла остаточный ментальный слепок ци Шэня — ту самую привязку, по которой он мог найти ее в любой точке столицы. Сжав его в мысленном кулаке, она безжалостно раздавила слепок, вытравливая его энергию из своего поля, и одним резким движением швырнула имя гвардейца в глухой, непроницаемый черный список воздушной сети.
Щелк.
Связь оборвалась. Шэнь перестал существовать для ее мира.
Внутри Линь Хэ расцвела дикая, неукротимая и злая радость. Она отбросила остывший кристалл в сторону — тот глухо стукнулся о подушку — и с победным, хищным смешком сама обвила руками шею Цзиня, притягивая его обратно к себе. Он оказался куда горячее, сильнее и бесшабашнее проклятого гвардейца — и в эту ночь она собиралась взять от него все до последней капли.
Следующие недели превратились для Линь Хэ в бесконечный, раскаленный праздник плоти и холодного, расчетливого торжества.
Между ней и ее новым фаворитом было безумно много секса — яростного, страстного, лишенного каких-либо обязательств и ментальных узов. Каждый день и каждую ночь этот жар дотла выжигал из ее памяти серый, сырой туман той проклятой каморки.
Линь Хэ снова заставила эту прогнившую систему прогнуться под себя. Только теперь в ее действиях не было ни капли прежней горячки — лишь ледяной расчет темной ведьмы. Перерезав канал связи и лишив Шэня своей тайной, невидимой поддержки, она с жестоким удовлетворением наблюдала издалека, как вокруг ее бывшего возлюбленного сжимается удавка. Без ее ведьминских нитей и теневых прикрытий «главный раб Поднебесной» в одночасье остался один на один с гигантскими долгами перед столичными синдикатами, которые больше не собирались ждать, и с беспощадными, внезапными проверками интендантов Гвардии, способными пустить под откос всю его вылизанную репутацию.
Пусть подыхает в собственном болоте правильности. Ей больше не было до этого никакого дела.
Стоя у высокого окна роскошных покоев с бокалом густого рубинового вина, Линь Хэ смотрела на ночные огни Империи, чувствуя, как за ее спиной поднимается с постели ее новый фаворит, и ощущая на обнаженных плечах его горячие руки. Она улыбнулась своему отражению в темном стекле. Шаг за шагом она шла навстречу финалу этого тома — окончательно приняв свой статус холодной, безжалостной темной ведьмы Империи, которая отныне берет от этой жизни всё и не платит никому.
Глава 15
Глава 15. Кармическая петля и последний шаг
Май Поднебесной всегда приходил в столицу без предупреждения — обрушивался на серые черепичные крыши внезапным, тяжелым, душным теплом, от которого в узких улочках нижнего яруса начинало пахнуть прелой листвой, сырым камнем, речной тиной и сладковатым тленом перезревших вишен. Это было не ласковое весеннее обновление, а густое, липкое предгрозовое марево, в котором тяжело дышалось даже здоровым, а у тех, чьи меридианы были отравлены темной магией, начинала тихо гудеть кровь в висках.
Спустя две недели безумного, раскаленного угара в объятиях нового фаворита Линь Хэ казалось, что она наконец-то вырвалась из той промозглой, затхлой ямы, в которой чуть не сгнила заживо. Каждая ее ночь теперь была наполнена жаром чужих сильных рук, терпким вином из императорских погребов и тихим, пьянящим шепотом Цзиня.
«Вот как это должно было быть с самого начала», — думала она по утрам, лениво потягиваясь на прохладном черном шелке и глядя, как мутные солнечные блики скользят по резным балкам роскошных покоев. «Никаких оправданий. Никаких долгов чести. Никакого удушающего чувства вины за то, что я хочу большего, чем мне готовы бросить с барского плеча. Я взяла то, что мне причитается. Я вырезала опухоль из своей жизни и даже не истекаю кровью».
Днем она неторопливо прогуливалась по пустынным галереям Обители Ядов, перебирала в пальцах сухие стебли горькой полыни и с холодной, змеиной усмешкой слушала столичные сплетни о том, как в Гвардии один за другим летят головы из-за внезапных интендантских проверок. Она верила, что закрыла старую книгу. Что сменила замок, выбросила ключ и навсегда похоронила прошлое в глухом черном списке воздушной сети.
Но у Поднебесной были свои законы, и главный из них гласил: за любую запретную магию, пролитую у алтаря кровь и сломанную чужую волю рано или поздно приходит счет. Для Линь Хэ этот душный, цветущий май стал временем кармической петли — тем самым часом, когда за все грехи, воровство из закрытых хранилищ и подложные печати пришлось заплатить самую страшную, финальную цену. Настоящий кошмар не исчез. Он просто выжидал в темноте черного списка, копил яд и вернулся к ней тогда, когда она меньше всего ждала удара.
Шэнь, чей разум за эти две недели окончательно превратился в выжженную, потрескавшуюся пустыню из-за внезапного, леденящего молчания хозяйки, начал за ней охоту.
Для гвардейца эти четырнадцать дней стали медленной, изощренной пыткой заживо. Поначалу он думал, что это очередная ее проверка — жестокий каприз темной ведьмы, которая хочет, чтобы он приполз на коленях и вымолил прощение. Он часами сжимал в побелевших пальцах остывший кристалл связи, посылая в пустоту отчаянные импульсы ци, но натыкался лишь на глухую, мертвую стену черного списка. А потом в груди, прямо под ребрами, открылась рваная, пульсирующая черная дыра.
«Она отрезала нить», — билась в висках одна и та же безумная, выжигающая мозг мысль, пока он стоял навытяжку перед ледяными взглядами интендантов Гвардии, выслушивая обвинения в недостаче казенных артефактов. «Я отдал ей все. Я предал братство, залез в петлю к теневым синдикатам, растоптал свое имя в грязи ради ее улыбки — а она просто выключила меня, как надоевшую лампу. Где ты, Линь Хэ? Чьи грязные руки сейчас касаются твоей кожи, пока я подыхаю здесь за твои грехи?!»
Магия Кровных Уз, брошенная без подпитки, сошла с ума: она выжигала его меридианы изнутри, словно жидкий огонь, лишала сна, заставляла вздрагивать от каждого женского смеха в толпе и просыпаться по ночам с привкусом пепла во рту. Без ее теневого прикрытия «образцовый воин Поднебесной» стремительно превращался в загнанного, безумного призрака. Днями и ночами он шнырял вокруг высоких серых стен Обители Ядов, прятался в тенях торговых аркад, караулил ее в темных переходах, вглядываясь в каждый силуэт налитыми кровью глазами. Проклятый гвардеец ведь еще совершенно не знал, что его место на шелковых простынях давно занято другим — более горячим, сильным и бесшабашным мужчиной, а сам он официально вычеркнут из ее жизни, как ненужная помарка.
Он подкараулил ее поздним, глухим вечером возле самого дома — в тесном, пахнущем сыростью, мокрым камнем и опадающей вишней тупике у жилого корпуса.
Ночь выдалась душной и безлунной; небо затянули тяжелые, свинцовые тучи, не пропускавшие ни единого лучика звездного света. Редкие уличные фонари под резными карнизами бросали на влажную, скользкую брусчатку длинные, рваные, дрожащие тени, похожие на черных змей. Линь Хэ возвращалась от Цзиня одна. В крови приятно шумело выпитое за ужином сладкое сливовое вино, тонкий халат цвета жухлой травы мягко обтекал тело, а она сама, слегка покачиваясь на ходу, тихо напевала под нос хмельной, ленивый мотив. До тяжелых дубовых дверей ее корпуса оставалось не больше двадцати шагов.
Стоило ей повернуть за угол, как из непроглядной, густой тени массивной каменной колонны бесшумно, словно ожившая могильная плита, выросла огромная фигура Шэня, полностью перекрывая узкий проход и отрезая путь к спасению.
Линь Хэ мгновенно замерла. Хмель выветрился из головы за долю секунды, сменившись холодным, колючим током вдоль позвоночника.
В тусклом, болезненно-желтом свете фонаря лицо Шэня казалось высеченным из старого, потрескавшегося серого камня. Карие глаза налились темной, дурной кровью, под ними залегли черные, глубокие провалы бессонницы, щеки ввалились, а сухие губы были искусаны в кровь. Вокруг его широких плеч, словно марево над раскаленными углями, тяжело и неровно клокотала дикая, багровая ци проклятия — искаженная, отравленная болью, ядом и безумием.
— Зачем ты заблокировала меня?! — хрипло, страшно зарычал он, делая тяжелый шаг вперед. Его голос сорвался на надрывный, звериный клекот, от которого у Линь Хэ похолодели кончики пальцев. — С кем ты была все эти ночи?! Где ты пропадала, Линь Хэ?!
Она заставила себя не отступать — хотя бы внешне. «Не показывай страха», — приказала она себе, судорожно пытаясь нащупать в меридианах холодный поток темной энергии, но сливовое вино и расслабленность замедлили отклик ци. «Он всего лишь цепной пес. Он не посмеет».
— Шэнь, убирайся с дороги, — произнесла она тихо, стараясь вложить в голос весь свой ледяной яд. — Посмотри на себя. Ты жалок. Между нами все кончено две недели назад. Я закрыла этот счет. Отойди, пока я не позвала стражу Обители.
— Стражу?! — Шэнь глухо, страшно рассмеялся, и от этого мертвого смеха у Линь Хэ сжался желудок. Он шагнул вплотную, нависая над ней как грозовая туча. — Ты думаешь, меня еще можно напугать стражей или трибуналом?! Синдикаты дали мне срок до завтрашнего рассвета, Линь Хэ! Интенданты уже подписали приказ о моем аресте! Я сгорел дотла, пока ты пила вино и грела постель какому-то ублюдку! Ты вшила эту проклятую дрянь мне в кровь у алтаря, привязала как пса к своей юбке — а теперь решила просто выкинуть меня на помойку?! Назови его имя!
— Никто, — усмехнулась Линь Хэ, высоко вскинув подбородок, хотя сердце уже бешено, панически колотилось о ребра. — И ты — никто. Ты сам выбрал свои цепи, гвардеец. А теперь пошел вон с моей дороги.
Прежде чем она успела вскрикнуть, отпрыгнуть или активировать защитные и целительные меридианы, Шэнь, ослепленный первобытной, звериной яростью, нанес удар. Его тяжелый, закованный в грубую кожаную перчатку гвардейский кулак сокрушительно врезался ей в лицо.
Мир взорвался ослепительной белой вспышкой и мгновенно погас в черной пелене. В ушах зазвенел тонкий, пронзительный свист, во рту разлился густой, солоноватый вкус горячей крови, и хрупкое тело Линь Хэ швырнуло назад, прямо на жесткие, неровные камни мостовой. Затылок глухо, болезненно стукнулся о брусчатку.
Она хрипло застонала от острой, разрывающей скулу боли и судорожно попыталась отползти в сторону, цепляясь тонкими, ободранными пальцами за скользкие от ночной росы плиты, но Шэнь в одно мгновение навалился сверху всей своей монолитной, тяжелой массой, намертво прижимая ее к земле. От него несло дешевым перегаром, холодным потом, дорожной пылью и удушающим, звериным отчаянием загнанного в угол смертника.
— Ты моя... — хрипел он ей прямо в лицо, срывая голос и нанося тяжелые, слепые удары по ее плечам, ребрам, бледной шее, вымещая всю многодневную муку, весь свой позор и удушающую боль от предательства бывших друзей и ее ледяного молчания. — Слышишь?! Ты сама связала нас у алтаря! Я не отдам тебя никому! Лучше сдохнуть здесь, в этой грязи, чем отпустить тебя к нему!
От злости, бессилия и невыносимого бунта Кровных Уз он хотел сломать ее прямо там, в холодной ночной грязи у дома, грубой силой вернув себе статус хозяина ее тела и жизни.
Линь Хэ, задыхаясь от чудовищной тяжести его тела, града ударов и собственной крови, заливавшей подбородок и ворот халата цвета жухлой травы, впервые за долгое время по-настоящему, искренне заплакала.
«Я не хочу умирать так... не здесь, не в этой вонючей подворотне...» — металась в голове паническая, животная мысль, сметая всю ее надменную ведьминскую спесь. Горячие, обжигающие слезы текли по разбитым, саднящим щекам. Животный страх смерти и унизительного позора сжал ее горло мертвыми тисками.
Собирая последние, жалкие, ускользающие остатки разорванной ци, она мертвой, отчаянной хваткой вцепилась окровавленными пальцами в его грубые кожаные доспехи на груди и со всей силы, на какую только была способна ее выжженная, задыхающаяся душа, истошно, надрывно крикнула ему прямо в искаженное яростью лицо:
— Прекрати, Шэнь! Прекрати, проклятый пес! Я люблю другого! Слышишь?! Люблю другого мужчину! А тебя — нет! Ты для меня никто! Твой приворот сдох!
Эти хлесткие, страшные, обнаженные в своей жестокой правде слова подействовали на гвардейца как удар небесной молнии.
В тупике мгновенно повисла мертвая, звенящая тишина — такая глубокая, что было слышно, как с крыши в черную лужу упала тяжелая капля росы. Багровое, неистовое пламя его безумной ци погасло в одно мгновение, словно задутая ледяным ветром свеча. Желваки на его скулах замерли, тяжелое, хриплое дыхание оборвалось на полувдохе, а огромные, дрожащие руки, до боли сжимавшие ее халат, бессильно разжались и упали вдоль тела.
Шэнь замер, нависая над ней, и уставился ей в глаза мертвым, полностью опустошенным взглядом человека, которому только что без лекаря, голыми руками заживо вырезали из груди сердце. В глубине его сознания с тихим, сухим, почти слышным шелестом рассыпалась серым прахом вся рабская магия крови, прошитая у алтаря год назад. От этого окончательного, нерушимого признания в нем не осталось даже злости. Не осталось боли. Не осталось ничего. Ломать ее дальше больше не имело никакого смысла.
Они поднялись на плоскую крышу жилого корпуса молча, шаг за шагом преодолевая бесконечные, крутые каменные пролеты, словно два бесплотных призрака, связанных одним общим предсмертным контрактом. Коридоры Обители тонули в глухом, вязком полумраке; никто не окликнул их, никто не вышел из-за дверей — словно сам мир равнодушно расступился, освобождая сцену для последней развязки.
Наверху дышала тяжелая, душная майская ночь. Ветер пах далекими погребальными кострами за городской стеной, горькой полынью и влажным камнем, а далеко внизу, в бескрайнем море тусклых золотых фонарей, лениво и равнодушно засыпала огромная столица Поднебесной, которой не было никакого дела до их маленькой, выжженной дотла драмы.
Шэнь подошел к самому краю холодного каменного карниза и сел, свесив ноги в черную, бездонную пропасть внутреннего двора. В его крупных, сбитых в кровь руках качался последний, припасенный еще с вечера глиняный кувшин с крепкой рисовой водкой.
Линь Хэ подошла бесшумно, ступая по шершавому камню босыми ногами, и опустилась рядом на холодный край, подтянув колени к груди. Разбитая губа пульсировала тупой, горячей болью, плечи ныли от синяков, а тонкий шелк халата прилипал к коже от остывшего пота и крови. Но внутри больше не было ни страха, ни криков, ни ссор, ни ее прежних ядовитых, змеиных улыбок — осталась лишь звенящая, леденящая вечность, в которой время словно замерло.
Несколько минут они сидели в полном, могильном безмолвии, слушая только глухой свист ночного ветра в карнизах.
— Знаешь, о чем я думал все эти четырнадцать дней, пока стоял под твоими окнами? — вдруг негромко, почти спокойно заговорил Шэнь, не отрывая взгляда от темной бездны внизу. Его голос больше не срывался; он звучал глухо, ровно и бесконечно устало, как голос мертвеца. — Я не о синдикатах думал. И даже не о трибунале. Я все пытался понять: в какой именно день я перестал быть для тебя человеком и стал просто вещью, которую не жалко выбросить, когда сломается?
Линь Хэ медленно повернула к нему голову. Ветер трепал ее рваные, неровно обстриженные черные пряди, бросая рваные тени на бледное, испачканное кровью лицо.
— В тот самый день, Шэнь, когда ты поставил свой лицемерный устав и чужие улыбки выше меня, — тихо ответила она, глядя на его неподвижный профиль. В ее голосе не было злобы — только сухая, выжженная констатация факта. — Ты хотел быть хорошим для всех. Для братства, для командиров, для меня. А в итоге предал и их, и себя, и меня. Мы оба чудовища, Шэнь. Просто я перестала прятать свои клыки за красивыми словами, а ты так и не смог.
Шэнь горько, беззвучно усмехнулся, качнув головой, и протянул ей глиняный кувшин.
— А ведь я правда верил, что смогу удержать обе стороны. Глупый. Помнишь тот первый лагерь у северного перевала? Когда зарядил ледяной дождь, обоз застрял в ущелье, и у нас на двоих осталась одна фляга дешевого спирта и черствая лепешка.
— Помню, — едва слышно выдохнула Линь Хэ, принимая кувшин из его окровавленных пальцев. — Ты тогда отдал мне свой плащ и сказал, что гвардейцы не мерзнут. А утром у тебя губы были синими от холода.
— Если бы можно было остаться там, в том ущелье... — тихо произнес он, прикрывая глаза. — Без столицы. Без твоих ядов. Без моих долгов.
— Там мы бы тоже замерзли, Шэнь, — так же тихо ответила она, глядя в черную бездну перед ними. — Просто медленнее. Этот мир не оставляет таким, как мы, места для тепла.
Они молча передавали друг другу глиняный кувшин, допивая это прозрачное, как слеза, и чистое, как горный лед, пойло прямо из горлышка — деля его поровну, глоток за глотком, как когда-то делили скудный паек у костра и хмельную, отчаянную страсть на грязных простынях постоялых дворов. Крепкий алкоголь обжигал горло и внутренности, разливаясь по телу горьким теплом, но внутри у обоих наконец-то воцарилась гробовая, окончательная тишина.
Осушив кувшин до последней капли, Шэнь медленно, тяжело поднялся на ноги на самом краю карниза. Его высокая, широкая фигура темным, монолитным силуэтом выросла на фоне глухого, беззвездного ночного неба.
Он опустил взгляд и посмотрел на Линь Хэ в самый последний раз. В его карих глазах больше не было проклятия, мутной ревности или звериной злости. Там осталась лишь бесконечная, тихая собачья преданность и тяжелый, мрачный покой воина, который честно принял свое поражение и сполна заплатил по всем счетам.
— Каждому свое, верно, Линь Хэ? — хрипло, со слабой, горькой улыбкой шепнул он ее собственную реплику со столичной площади. — Будь счастлива со своим новым мастером. Мой долг закрыт.
И прежде чем она успела протянуть руку или выдохнуть хоть звук, он спокойно, без тени колебания шагнул в черную пустоту.
Его огромная, тяжелая фигура камнем рухнула с головокружительной высоты крыши вниз, на острые, холодные гранитные плиты внутреннего двора Обители Ядов. Глухой, страшный, влажный стук удара тела о камень тяжелым эхом раскатился по безмолвному ночному сектору, навсегда ставя точку в его гвардейской жизни.
Линь Хэ судорожно, на четвереньках подползла к самому краю карниза, до боли в пальцах вцепилась в холодный шершавый камень, заглянула в черную бездну двора, где внизу темнело неподвижное пятно — и зарыдала.
Она плакала — даже нет, страшно, навзрыд, заходясь в беззвучном, разрывающем грудь крике, содрогаясь всем своим бледным, избитым телом и размазывая по лицу запекшуюся кровь и горячие, удушающие слезы. В эту минуту ей было до безумия, до умопомрачения жаль этого сурового, сломленного воина, который ради ее прихотей, гордыни и капризов стал вором, предал братьев по оружию, погряз в смертельных долгах и в итоге разбился насмерть у ее ног.
«Что я наделала...» — стучало в висках под аккомпанемент собственного удушающего плача. «Он же единственный, кто действительно стоял за меня до самого конца... Единственный, кто не отвернулся, когда закрылись двери Академии... И я сама толкнула его в эту пропасть».
Но посреди этих искренних, жгучих слез, в самой глубокой, ледяной бездне ее истерзанного депрессией и одиночеством существа медленно, неумолимо поднималось и расцветало другое — темное, величественное и страшное торжество.
«Нет», — оборвал жалость холодный, мертвый голос в глубине ее разума. «Не смей жалеть. Если бы не он, на этих плитах сейчас лежала бы я. Разве этот мир пожалел меня, когда высокомерный Фэн вытер об мою верность ноги? Разве мои расчетливые родители дрогнули, когда отрекались от собственной дочери? Разве Андрей и Айрис не смеялись за моей спиной, втыкая нож мне в спину? В этой проклятой Поднебесной выживает только тот, кто бьет первым и не оглядывается на трупы».
Линь Хэ искренне, свято считала, что этой смертью она отомстила всему этому лицемерному, прогнившему миру. Око за око. Зуб за зуб. Рана за рану. Ее прошлые ментальные раны были точно такими же тяжелыми, смертельными и выжигающими душу дотла, как и то, как жестоко, сокрушительно она в итоге поступила с Шэнем. В ее искаженном, выжженном сознании весы наконец-то пришли в мрачное, мертвое равновесие. Она уравняла этот долг крови.
Слезы постепенно высохли на горячем ночном ветру, оставив на щеках тонкие, стягивающие кожу соленые дорожки.
Линь Хэ медленно, опираясь о камень, поднялась на ноги во весь рост, подставив разбитое, бледное лицо под тяжелый майский ветер. Ее рваные, неровно обстриженные черные локоны хаотично развевались в темноте, словно вороньи перья, а на левом запястье черное клеймо Контракта Ядов вдруг вспыхнуло ослепительным, триумфальным изумрудным огнем — жадно, до последней капли впитывая в себя угасшую искру жизни и смерть ее ментального раба. По ее меридианам разлился ледяной, опьяняющий поток чужой силы, окончательно выжигая остатки человеческой слабости.
Она больше не была жертвой. Она официально стала великой, безжалостной темной ведьмой Империи, которая построила свой трон на пепелище чужих жизней и чужой верности.
Смыв тыльной стороной ладони засохшую кровь с разбитой губы, Линь Хэ круто повернулась спиной к бездне и уверенно, не оглядываясь назад, шагнула с крыши обратно в темные, прохладные коридоры Обители.
Эпилог. Вне времени и магии
Говорят, что если душа однажды перешла последнюю черту, заплатила за свою свободу чужой кровью и впитала в себя древний Контракт Ядов, она уже никогда не научится любить по-старому. Даже если у нее отнимут магию. Даже если колесо перерождений перебросит ее в совершенно другой мир — без меридианов, без императорских гвардейцев, без кристаллов связи и без алтарей крови. Память о том, как сладко пахнет чужое поражение, впечатывается в саму суть.
...За окном шел холодный, затяжной ноябрьский дождь. Тяжелые серые тучи висели над самым городом, а в широком панорамном окне на двадцать четвертом этаже современного стеклянного бизнес-центра дробились и плыли холодные неоновые огни ночного мегаполиса.
Молодая женщина с бледной кожей, коротким неровным черным каре и ледяными, ничего не прощающими глазами медленно покрутила в тонких пальцах хрустальный бокал с темно-рубиновым вином, похожим на запекшуюся кровь. На ее левом запястье, прямо под черным кожаным ремешком дорогих часов, едва заметно белел старый, странный шрам, по форме напоминающий изящное мистическое клеймо. Иногда, в душные майские вечера или перед грозой, он начинал едва ощутимо пульсировать — словно напоминание о том, какую цену стоит абсолютная власть над чужой душой.
На черном глянцевом столе тихо, настойчиво вибрировал смартфон. На экране высветилось длинное, отчаянное сообщение от человека, который слишком долго считал себя хозяином ее жизни, ее карьеры и ее тишины — человека, которого она за последние две недели методично, шаг за шагом загнала в глухой угол долгов, компромата и проверок.
«Помнишь, что я говорила тебе на площади?» — едва слышно прошептала она своему бледному отражению в темном стекле, глядя, как капли дождя медленно стекают вниз, словно чужие слезы. «Каждому свое».
Она лениво усмехнулась своей фирменной змеиной ухмылкой, одним легким, небрежным движением большого пальца отправила контакт в глухой черный список и сделала неторопливый глоток вина.
В этом мире не было магии. Но для того, чтобы влезть человеку под кожу, сломать его психику и затянуть на шее врага кармическую петлю, ей больше не требовалось колдовство. Новая игра только начиналась.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
