Узкие улочки Парижа

Пролог

ПРОЛОГ.

ПАССАЖИР.

Случилось так, что моя история, непостижимым образом, стала зеркалом новой реальности, охватившей весь мир. Личная трагедия обернулась началом эпохи, изменившей судьбы миллионов. Она принесла боль и разрушение, беспощадно скомкав их жизни. Я, притянутый магнитом этой энергии, оказался невольным свидетелем морального падения общества в бездну, втянутым в её водоворот, и познавшим изнутри боль перемен. Погрузившись в трясину коричневой чумы я чудом избежал гибели спасённый чистым светлым и всеобъемлющим чувством, которое в итоге едва не уничтожило меня. Как оказалось впоследствии, это чувство было не чем иным, как всепоглощающим дьявольским огнём, сжигавшим меня изнутри, превращая в чёрный крошащийся уголь всё, к чему я прикасался. А судьба, играющая роль недобросовестной феи, искушающей неожиданными дарами, давала мне то, о чём я и не мечтал. И когда духовность была забыта, а материализация вышла на первый план, судьба потребовала плату, забрав всё и даже больше. Колдунья объявила - за всё надо платить. Это были не безвозмездные дары, а кратковременная ссуда, за которую, и по сей день, я выплачиваю огромные проценты.

Жестокость неотступно преследовала меня. Следовала за мной даже когда я покинул свою многострадальную Родину, униженную и поставленную на колени Версальским договором, истерзанную постепенным падением Веймарской республики, а затем изувеченную и растоптанную нацистским сапогом. Для меня ночь хрустальных витрин стала последней каплей. Да. Жестокость шла по пятам из самой Германии. И если мне удавалось убежать от неё, то я, переставая быть добычей, сам выходил на охоту. Я выслеживал хищницу, приманивая собственными ранами кровоточащей духовности. Превращаясь из жертвы в охотника, я терял страх, осторожность и здравый смысл. Погоня опьяняла, лишая возможности принимать взвешенные решения. Но, столкнувшись с жестокостью, беспринципной и безжалостной, вновь, лицом к лицу, я опять бежал, ибо клыки её были крепче и острее, чем мои нравственные устои и моральные возможности. Наверное, я не знаю точно, эта смертоносная игра давала необходимый уровень адреналина, питала моё стремление к борьбе. А может, мы сосуществовали как неделимое целое. Мне нужно бежать от чего-то, скрываться и таиться, вместе с тем, испытывая необходимость, нет, не выживать, а реализовывать свой звериный инстинкт. Ей же, проверять меня на прочность.

Я рано познал холодное дыхание смерти, с надломом отчаяния пережив утрату близких. И если мне вновь выпадет такое испытание, не знаю, смогу ли я при этом сохранить рассудок…

Всё это явилось результатом того, что я, пересекая Атлантику в поисках новой судьбы сижу в маленькой каюте огромного корабля постоянно мучаясь от морской болезни. Моей спасительницей, отвлекающей от навязчивого недуга, стала портативная пишущая машинка, на которой медленно и неумело отстукиваются эти строки. Хронология прошедших событий со временем частично стиралась из памяти, и я решил доверить свои воспоминания бумаге. Пытаясь писать, не имея совершенно никакого опыта в этой стезе, я ощущал себя маленьким камешком на фоне исполинской глыбы, словно примеряя чужую кожу. Кожу тех, чьи труды я изучал. Но это нисколько не мешало мне, напротив, позволяло чувствовать себя живым на фоне всеобщего разложения.

В последнее время я много читал. Это помогало не только отвлечься, погрузившись с головой в бесконечную вселенную, но и давало возможность непрерывного саморазвития. Когда-то я почти владел целой библиотекой. А в моей парижской каморке нашлась неплохая коллекция книг, в том числе и запрещённые издания. Я поглощал всё без разбора. От похлёбки, смешавшей в себе научно-философские изыскания Аристотеля, насыщающей голод разума, и едва-ли постижимой атараксии Эпикура, до смелых политических манифестов Маркса. От осознанности духовного и умственного сумасшествия гения Ницше, с его концепцией новой морали, до идеологической словесности «Майн капмф». От дегустации депрессивной мрачности Достоевского, до едкой горечи послевкусия незамысловатых бульварных романчиков. От великих мудрецов, поднимающихся в небо и бросающихся в преисподнюю из-за любви к искомой, вожделенной истине, до аморальной откровенности ханжества и бездарности, впрочем, также имеющих право на существование в своей неприкрытой вульгарности. Будучи уверен - книги плохими не бывают. Книга бывает неинтересной, нудной, слишком заумной или наоборот очень поверхностной, в силу личностных восприятий. Но, даже в самой посредственной строке заложена определённая мысль. Нужен лишь острый ум, чтобы её разглядеть. С точки зрения софистики, зачастую идущей вразрез с общепринятыми установками морали, в одном, самом обыкновенном и невыразительном, на первый взгляд, предложении порою скрыта целая гамма литературных жанров - полутонов, где каждый может найти для себя всё что угодно.

Чем больше я читал, тем сильнее менялось моё мировоззрение. Взгляд на политику, социальные, экономические и этические аспекты общества постепенно становился всё более ясным, позволяя формировать своё, пусть где-то ошибочное, и даже местами наивное, мнение. Конечно, многое из прочитанного оставалось непонятным. Пытаясь осмыслить и самостоятельно анализировать тексты, не переставая мысленно дискутировать с самим собой, я постепенно открывал для себя новые, неизведанные горизонты. Мир раскрывался передо мной в более широкой и разнообразной перспективе, в более сложной своей вариации, нежели прежде. Из всех моих книг с собой я взял лишь Гёте. «Фауста». Мне нравилось перечитывать его, всякий раз находя для себя что-то скрытое, незамеченное ранее. На первой странице размашистым, красивым подчерком была сделана карандашная надпись по-итальянски:

Per il mio perfetto sconosciuto, Marcus, per l`eterna menoria. Claudio.

(Моему идеальному незнакомцу, Маркусу, на вечную память. Клаудио).

Эта книга - подарок одного случайного знакомого, была очень дорога мне. Наша с ним встреча была мимолётной, но оставила неизгладимый след в моей жизни. И хотя, в то время, мы оба действовали исключительно из добрых побуждений, оказывая друг другу услугу, для меня это знакомство закончилось в полушаге от убийства, а для него, при моём непосредственном участии, впрочем, по его же просьбе – и вовсе непоправимой трагедией. Я очень надеялся, что он всё ещё жив и нашёл ту, которую искал.

Когда мне становилось лучше, я поднимался на палубу подышать свежим воздухом. Безграничные просторы океана дарили мне покой и вдохновение. Меня охватывало чувство печали, когда я думал о том, что при желании мнимое превосходство стихии легко уничтожит человек.

Отгоняя подобные мысли, я наблюдал за пассажирами. Их радостные улыбки и одухотворённые лица вызывали ощущение, что они находятся в процессе исцеления. Мне представлялось, как постепенно разглаживаются морщины, зарубцовываются старые раны, а их внутренний мир наполняется новыми силами.

В отличие от большинства беженцев, плывущих на этом спасительном ковчеге, я не питал иллюзий относительно счастья на земле обетованной. Все они, ведомые собственными мотивами, бегут от войны, в поисках мира. Я же бежал от демонов прошлого, не в силах больше выносить их гнёт, наивно полагая, что они так и останутся там, в давно исчезнувшей реальности. Затеряются в узких улочках Парижа, освободив меня. Но они поднялись со мной на борт. И каждую ночь, когда блики беспокойной воды, проникая через иллюминатор, лунными зайчиками отражались на потолке и стенах моей каюты, призраки заходились в неистовом трансе языческих обрядов, исполняя свои дикие танцы. Мучимый этими кошмарами, я допускал мысль о собственном подсознательном нежелании прятаться от них, как будто намеренно подавая душу, словно блюдо, к их пиршеству. Обескровленная, но еще живая, истерзанная плоть, разорванная беспощадными когтями, стонала от невыносимой боли. И в моменты, когда я почти терял сознание, на меня снисходило благостное озарение. Сквозь пелену почти физических страданий ещё чуть-чуть и сойдёшь с ума, я снова проживал ту жизнь, которой у меня не осталось. Чувствовал тепло ладошки Клэр, держащей меня за руку, вишнёвый вкус её губ, терпкий, лавандовый запах её кожи, ощущал нежное щекотание её волос на своём лице. И откровение абсолютного счастья, пусть иллюзорно, но возвращавшегося ко мне в эти минуты живой картинкой, сладостной негой поглощало меня целиком. Демоны, прячась по углам, отступали под натиском яркого света моих воспоминаний.

Почему я когда-то влюбился в Клэр? Не знаю. Внешне она не сильно отличалась от остальных немецких девушек. В ней было что-то иное. То, что заставляло обратить на себя внимание. Это что-то держало и не отпускало. Лежащие на поверхности обаяние и шарм, природная харизма, ощущение внутренней силы определённо выделяли Клэр из толпы. Она излучала какую-то малопонятную, едва ощутимую энергию.

Немного суженный, к подбородку, овал лица, обрамлённый светло-русыми завивающимися локонами, придающими ей детскости. Чуть насмешливый, выразительный взгляд, нёсший в своей глубине прямое откровение смелости. Лиса, способная дать отпор волку. Её индивидуальность была очевидной. А может мне так, казалось, потому что она не носила этих пошлых баварских косичек, которые были в моде, и не очень любила пиво. Немка, прожившая значительную часть своей взрослой жизни во Франции. Предпочитающая вечернее вино и утренние круассаны с кофе, взамен жирным сосискам с тушёной капустой. В ней удивительным образом уживались два мира. Немецкая педантичность и французская утончённость. Казалось, куда не забросит её судьба, она везде найдёт своё место.

Помню, это был сложный период и трудный выбор в моей жизни. Мюнхенские события захлестнули меня с головой. Я случайно оказался в том кафе, зашёл перевести дух. Заказал пива, надеясь унять нервную дрожь, после стычки с красными. Я сразу заметил Клэр и украдкой наблюдал за ней. Она сидела за соседним столиком и пила, судя по цвету, вишнёвый сок, увлечённо читая книгу. Мне очень хотелось заговорить с этой девушкой, но я с сожалением подумал о том, сколько бы мы, невольно или преднамеренно с моей стороны, не пересекались, хоть десять раз, хоть сто, я никогда не соберусь с духом, чтобы подойти к ней, преодолев свою застенчивость. И именно в тот момент мой, ещё неосязаемый враг, в то время я едва чувствовал его прикосновения, пришел на помощь. Жестокость, своенравно и безапелляционно, вмешалась в мою судьбу, став временным союзником, правда лишь для того, чтобы после больнее ударить. Внезапно на улице раздался взрыв, витрины кафе затрещали под натиском ударной волны. Её рука дрогнула. Я видел, как бордовые капли, падая вниз, кляксами уродуют белоснежные миниатюрные туфельки. Будто что-то прекрасное уничтожают вандалы. Кровь на белом холсте. Смерть и разрушение. Тогда я ещё не подозревал, насколько близок к истине. Молниеносное, на уровне подсознания, движение в застывшем на миг окружающем пространстве. Всё это заняло менее секунды. Оглушающий грохот, пролитый сок, оцепеневшая Клэр, лежащая подо мной. Рванувшись к ней, я ударом ноги опрокинул её столик, создавая дополнительную защиту, и повалил девушку на пол, закрывая собой от опасности. На мою спину посыпались осколки разбитого стекла, к счастью, не причинив вреда. Так мы и познакомились.

Отголоски давно утраченных надежд, укрывая шёлковой тканью ночных грёз, помогали мне безмятежно уснуть. Все мы несчастны лишь до тех пор, пока хотим ими быть.

Гуляя по кораблю, я думал о том, что наверняка, у каждого изгнанника, разделяющего со мной это вынужденное путешествие, были свои тёплые воспоминания. И свои не менее, жуткие тени. Разница в том, что, похоже, никто кроме меня их не боялся. Искренняя вера в новую жизнь избавляла от страха. Глупцы, стремящиеся в рай, не подозревая, что попадут в ад. Снова. Он будет другим. Но не менее жарким. По одной простой причине. Там, куда мы плывём, нас никто не ждёт. Океан, сегодня спасающий от огня, завтра поглотит своими волнами большинство из тех, кто доверился ему. Безвозвратно утопит тысячи одинаковых историй, стерев даже мимолётный след их существования, погрузив на самое дно. В вечную, безымянную темноту.

Люди повсюду одинаковые и общество в целом тоже. Будь то нацистский режим или капиталистический строй. Каждый индивид стремится к уютному существованию. Собственные интересы всегда будут ставиться выше интересов большинства. Это никак не связано с алчностью, конечно, до определенной степени, или с дурными качествами характера. Материальные блага необходимы. В этом нет ничего предосудительного. Но из прочитанных мною некоторых древнегреческих философов, следовало, что любая власть, - это, прежде всего, насильственное вмешательство в индивидуальное сознание и ограничение определённых свобод. Система, любая система, ломает человека, заставляя его подстраиваться под себя. Именно поэтому я неприемлил ни одну из, известных мне, форм государственного правления. Фашизм, несмотря на свою главную идею (в узком понимании), сохранения государственности путём национального и социального объединения, защиты граждан - слишком агрессивен, жесток. Но цель – оправдывала средства. Коммунизм – чрезмерно лицемерен, в попытках доказать всеобщее равенство. При этом искусно скрывая, как лоснящиеся лидеры - элита партии, объедаются деликатесами, а их жёны разгуливают на светских приёмах в дорогих мехах. В демократию же я вовсе не верил, считая её полной утопией. Какая власть народа? Какие свободные выборы? Какая свобода слова? Фасад. Красивые лозунги. На деле всё то же. Вот здесь господа, а по другую сторону - рабы. Величественный мрамор и большие зеркала против маленьких вонючих кухонек и покрытых плесенью стен. Всегда…

Демократия обладает преимуществом в одном. Она не использует зверства, насилие и устрашение. Она порабощает совсем другим, более эффективным инструментом. Инструментом, который могущественнее самого страшного оружия. Мешком золота можно убить и подчинить куда больше людей, чем пулями и пытками, не утруждая, при этом, свою совесть вопросами этики.

Любая идеология, в конечном счёте, служит одной, всемогущественной международной организации – деньгам. Пожалуй, самому нестерильному, но вместе с тем, самому гениальному изобретению человечества.

И ещё я отметил для себя одну важную деталь, подведя под общий знаменатель любую форму правления. Будь то, тоталитарный режим или обещающий полные гражданские свободы. Доктрина молчания, вернее, помалкивания. Ни при какой власти нельзя говорить лишнего.

Сортиры везде разные, но вот дерьмо, плавающее в них - одинаковое.

Возможно, я не прав, и мои суждения, по меньшей мере, глупы. В конце концов, лучший способ определить подлинность монеты – это осмотреть её с двух сторон. Вот был бы рядом действительно умный собеседник, такой, как мой знакомый итальянец, объяснил бы, в чём я ошибаюсь, или, по крайней мере, утешил. Слишком уж мрачную картину я нарисовал в своей голове вместо того, чтобы радоваться удачному стечению обстоятельств, позволившим вырваться, пусть и не без потерь, из пылающей Европы.

Конечно, я понимал, мои умозаключения вызваны отнюдь не поиском всеобщей справедливости. Меня беспокоило собственное будущее. Оно было очень туманно. Я не представлял, чем буду заниматься в чужой для меня стране без знания языка, без определённой профессии. И без средств. Моих накоплений едва хватит на пару месяцев, при условии жёсткой экономии, и то, половина этих денег были фальшивыми. Не хватало ещё неприятностей с местными властями.

Стоило мне допечатать последнюю строку, подумав о незаконности ввозимых мною ассигнаций, как в дверь каюты постучали. Я аж вздрогнул, едва не подпрыгнув на стуле. Даже представил себе властный голос снаружи: «Откройте, полиция!». И по привычке замер. Через несколько секунд стук повторился. Взгляд задержался на чемодане, в котором, правда, в разобранном виде, был спрятан пистолет. Осторожно подойдя к двери, я прислушался. Тишина. Стараясь справиться с волнением, открыл.

На пороге стоял официант с приклеенной угождающей улыбкой на лице и тележкой, заставленной всевозможными бутылками.

Надо срочно лечить нервы, хватит уже дёргаться от каждого шороха, пора успокоиться и взять себя в руки.

- Good afternoon, sir. Would you like to buy some drinks? - указал он взглядом на тележку.

(Добрый день, сэр. Не желаете приобрести что-нибудь из напитков?)

И хотя моего знания трёх с половиной английских слов хватило, чтобы его понять, я, чуть поразмыслив, попросил его перейти на французский.

- О, прошу прощения, месье, - извинился он, и повторил свой заученный вопрос.

Я мысленно усмехнулся. У Бога определённо есть чувство юмора, во всяком случае, по отношению ко мне. Кем я только не был. По рождению – герр. Как турист - месье. Теперь вот - сэр. Что дальше? Пан или товарищ? Но, с некоторых пор мне нравилось считать, что я отрицаю институт гражданства. Стирать в воображении языковые барьеры, территориальные границы и сглаживать разностороннюю ментальность, находя единую общность. Теперь я – гражданин всего мира.

- А что у вас есть?

- Продукция многих стран, - не без чувства гордости заявил он.

- Американский, ирландский, шотландский виски. Бренди. Пиво. Немецкий шнапс. Французский коньяк. Различные вина и ликёры. Даже русская водка. Если у вас есть какие-то предпочтения, я принесу из ресторана.

Да уж, пир во время чумы. Американские и европейские понятно. Но вот откуда у них русская водка? Да ещё в таких количествах, что её спокойно можно продавать на большом корабле. Лишнее подтверждение моих недавних рассуждений.

Всё перечисленное я пил. Единственное, чего никогда не пробовал, так это виски.

- Пожалуй, я возьму виски. Но совершенно в нём не разбираюсь, не могли бы вы мне посоветовать?

- О, конечно, месье. Прошу простить мою бестактность, но, кажется, вы испытываете легкий дискомфорт от качки. Рекомендую вам это. Поверьте, очень помогает.

Он протянул мне бутылку ирландского Bushmills. Повертев её в руках, я согласно кивнул.

- Спасибо. Я возьму.

- Рекомендую приобрести сразу две. Путь у нас неблизкий, - с серьёзным видом сказал официант.

Ловкач. Но он прав. Плыть нам ещё очень долго. Правда, у меня с собой оставалось две бутылки коньяка и французское вино, подаренное Аделаидой, но да ладно. Много не мало, рассудил я.

- Хорошо. Давайте две. Сколько с меня?

Цена была заоблачной. Если так пойдёт дальше, то мне и на неделю не хватит денег. Надо быть осторожней в тратах. Скрепя сердце, я выдал ему чаевые. После этого он протянул мне маленькое ведёрко со льдом. Я отказался.

- Благодарю вас, месье, - чаевые исчезли в нагрудном кармашке его униформы.

- Кстати, сегодня вечером, в нашем ресторане на верхней палубе, состоится шоу программа. Артисты, музыканты. Может, вы хотите забронировать столик?

- Я видел афишу, когда гулял. Не нужно, спасибо. Но я обязательно приду, - соврал я, никуда не собираясь.

- Могу я ещё быть вам чем-то полезен?

- Спасибо. Больше ничего. Пойду дегустировать.

- Понимаю, - улыбнулся официант.

- Приятного вам отдыха и путешествия, месье, - он вежливо поклонился и покатил свой бар на колёсиках дальше по коридору.

Борясь с чувством раздражения от собственной нервозности, я, пытаясь сосредоточиться, снова сел за работу. Но настрой был потерян. Примерно через полчаса, я гневно отправил несколько страниц печатного текста в мусорную корзину. Прилёг, чтобы успокоиться и незаметно для себя провалился в сон. Днём, демоны ночи были бессильны.

****

Проснулся я только под вечер, разбуженный гулкими звуками музыки. Умылся, сел за стол и, откупорив первую бутылку, плеснул немного в стакан. Понюхал. Запах был приятный. Сделал небольшой глоток, покатал жидкость во рту, смакуя. Затем проглотил. Обожгло. Вкус мне понравился. Надеюсь, на берегу этот напиток стоит гораздо дешевле. Выпив несколько порций, чуть захмелев я попытался продолжить писать. Но навязчивые звуки музыки, доносившейся сверху, отвлекали. Судя по всему, праздник набирал обороты.

Может мне действительно стоило посетить это шумное мероприятие. Я так долго был в затворничестве, не желая ни с кем общаться, что привык оставаться наедине со своими мыслями и не хотел никого видеть. Мне стало казаться, что по-настоящему человек свободен лишь в полном одиночестве. Но оно, к сожалению, пожирает изнутри, вызывая зависимость. Со временем становишься его заложником. Добровольным узником бессловесного пространства. Возможно, настало время выйти на волю. И судьба, в который раз, посылает очередную подсказку, что мне просто необходимо развеяться, завязать с кем-нибудь непринуждённую беседу, может даже потанцевать. Поставить точку в своём отшельничестве и аскетизме. Оставить прошлое в прошлом. Отдаться безумству настоящего и жить заново в гармонии с окружающим социумом. При этом я допускал мыль, что это вовсе не судьба направляет меня, а жидкий ирландец.

В конечном итоге, я решил прислушаться и пойти, хотя бы попробовать. Просто осмотреться. Собираясь, я помыл голову, уложил волосы, побрился, удалив двухдневную щетину, брызнул немного одеколона на шею и тут же столкнулся с проблемой. У меня был всего один повседневный костюм, да и тот порядком изношенный. Придирчиво осмотрев себя в зеркало, я остался, крайне, недоволен своим внешним видом. Ладно, сяду где-нибудь в уголке, не на виду у всех. Меня никто не знает, и вряд ли я привлеку внимание. Выпив для уверенности ещё немного виски, да, определённо, этому напитку суждено стать моим алкогольным фаворитом, я отправился в свой крестовый поход.

Немного нервничая, я подошёл к входу в ресторан. Два лакея услужливо распахнули передо мной двустворчатые двери, выпустив наружу поток раскалённого воздуха и грохот праздничного веселья. Попав внутрь, я был мгновенно оглушён. Резкий запах спиртного смешивался с ароматами разнообразных женских духов и запахом пота. Я на мгновение застыл. Часто моргая, стараясь справиться с режущей дымкой табачного облака, я попытался рассмотреть происходящее. Через пару минут я привык к окружающей обстановке. Звуки уже не казались чрезмерно высокими, запахи сами собой растворились, зрение восстановилась. То, что предстало перед моим взором, я могу описать только одним словом, хотя сам не понимаю до конца его значения. Но другого эпитета не подберу. Бурлеск!

Здесь всё смешалось в едином порыве необузданной страсти и всеобщего ликования. Беззаботной радости. На светлых лицах не осталось и следа от перенесённых невзгод и лишений военных лет. Улыбки, смех, искрящиеся от восхищения глаза были повсюду. Оркестр задавал бешенный ритм. Мне показалось, что я попал на другую планету или раздвинув неосязаемые рамки неподвластные разуму, оказался в иной реальности. Социальные условности и границы, как нечто неуместное, были растоптаны каблуками гостей, кружащихся в общем безудержном танце. Девушки в ярких, блестящих нарядах, дамы, более сдержанные в своих вечерних туалетах, мужчины в дорогих костюмах, дымящие сигарами и молодые люди, не стесняющиеся своих истоптанных ботинок, сегодня здесь все были равны, одурманенные атмосферой торжества.

Будучи человеком, подверженным эмоциям, я почувствовал, как меня постепенно захватывает радостная эйфория, духовное воодушевление. Я уже давно не испытывал ничего подобного, утопая в своём безутешном горе и самоистязании. Вот то, чего мне не хватало. Ощущения праздника. Причём даже не для себя. Сейчас я был пропитан чувством всепоглощающего счастья от окружавших меня людей, источающих позитивные флюиды. Благодаря этому лёд внутри таял с невероятной скоростью, освобождая место для разноцветной радуги. Наверное, именно с этого момента, а не с посадки на корабль, следует начинать отсчёт следующего этапа моего «путешествия». Очередного витка спирали, о которой и мечтал когда-то. Мне удалось разорвать порочный круг. И именно таким, лёгким, воздушным, сверкающим разноцветными огнями, наполненным восторгом и должно быть начало новой вехи. Запятой, а не точкой в моём авторском произведении под названием «жизнь».

В Лиссабоне на борт поднялся один пассажир, в Нью-Йорке с него сойдёт совершенно другой.

Слева от входа, вдоль всей стены, тянулась барная стойка. За ней на подсвеченных полках, притягивая взгляд, выстроились десятки, а может и сотни бутылок разных цветов и форм. Официант не врал, когда хвастался местным изобилием. Изначально я планировал разместиться где-нибудь в незаметном для остальных месте. Но пустующих углов здесь не было. Да и необходимость в них сама собой отпала. Больше мне это не нужно. Теперь же, напротив, я хотел находиться в самой гуще событий, наблюдать за всем происходящим, не упуская ни одной мелочи, быть не зрителем, а непосредственным участником. Протиснувшись к бару, я занял место за стойкой и осмотрелся. Над баром и по всей правой стене прилепился балкон со отдельными столиками для пассажиров первого класса и тех, кто мог позволить себе дорогое приватное обслуживание. Слева от меня находилась специально оборудованная галерея с подсвеченными изнутри стеклянными непрозрачными ширмами, за которыми в шляпах-цилиндрах грациозно двигались танцовщицы. Их тени изящно извивались в такт музыки, вдохновляя тех, кто заходился в экстазе на танцевальной площадке, занимавшей собой всё свободное пространство. Противоположную от бара стену занимала широкая сцена под арочным сводом. На ней музыканты, все одетые в белоснежные костюмы, виртуозно извлекали из своих инструментов невероятную гамму звуков, заставляющую увлечённо колыхаться людское море в центре. Вся эта феерия была одним живым организмом, дышащим в унисон с музыкой.

- Добрый вечер, месье, - услышал я знакомый голос.

Обернувшись, увидел улыбающееся лицо официанта, который приходил ко мне с передвижным мини-баром. Теперь он был на посту бармена.

- Хай, - поздоровавшись на американский манер, пора привыкать, поднял я руку в приветственном жесте.

- Спасибо, что пришли. Как вам у нас? Нравится?

- О, да! Всё это просто невероятно, - обвёл я рукой вокруг.

- Спасибо. Приятно слышать. Что будете пить?

- Кстати, спасибо за совет. Виски мне очень понравился. Я раньше никогда его не пробовал. Не в смысле именно Bushmills, а виски вообще.

- Серьёзно? – удивился он.

- Да, так уж сложилось.

- Ну, тогда поздравляю с открытием. С расширением границ познания, - пошутил бармен-официант.

- Поэтому начну с виски, - я знал, что это очень расточительно, но поддавшись своему собственному, если угодно, перерождению, решил, сегодня не экономить и порадовать себя.

- Только налейте мне другой сорт. Хотелось бы попробовать разные вкусы. На ваше усмотрение.

- Ну, в таком случае, это. Рекомендую начать новое знакомство с классики. Старина Джек, - он показал мне бутылку Jack Daniels.

- Очень популярный сорт во всем мире.

- Давайте его.

В этот момент, на пустой стул рядом со мной шумно плюхнулась девушка. Именно плюхнулась. Видимо, разгоряченная плясками, она тяжело дышала и вытирала салфеткой пот с висков. Выпавшие, из её причёски, пряди волос прилипли ко лбу, а яркий, но неброский, макияж, плакал потёкшей с ресниц тушью, изображая вечно грустного, меланхоличного Пьеро.

Говоря по-английски, она заказала себе какой-то замысловатый коктейль, голубого цвета, и залпом его выпила.

Повернувшись ко мне, и задорно подмигнув, спросила:

- Hi. How are you? Are you from? (Привет! Как дела? Ты откуда?)

- Sorry. I don’t speak English, - извинился я. (Извините, я не говорю по-английски).

- Ваш Джек, месье. Добавить льда или снова не нужно? – вмешался бармен.

- Теперь добавьте. Попробую с ним, - согласился я.

- О! Freееnch, - весело, нараспев протянула она.

- А откуда именно? У тебя необычный акцент. Нормандия? – перешла она на французский.

К подобному вопросу я подготовился заранее. Я вовсе не стеснялся своего происхождения. Но совсем не хотелось вызывать неприятные воспоминания у преследуемых нынешними властями, людей. Лишь только немец без труда определит моё баварское произношение. Для любого иностранца я говорю просто, на немецком языке.

- Нет. Я не француз. Я из Австрии.

- Можно и по-немецки, - девушка с легкостью перешла на мой родной язык.

Я неловко поёрзал на стуле.

- Видите-ли, на этом корабле я предпочитаю разговаривать на французском, надеюсь, вы меня понимаете. Все эти люди вокруг…

Посерьёзнев, она внимательно посмотрела мне в глаза и кивнула.

Улыбнувшись, я пальцем показал на свои глаза, а потом на её. Она, открыв сумочку, достала круглое зеркальце.

- Боже, какое чучело! - воскликнула она. – Мне срочно нужно в дамскую комнату!

Мой знакомец, бармен, указал ей направление.

- Excuseme, - мимоходом кинула она, и убежала.

Я посмотрел на бармена.

- Ladies…, - многозначно закатив глаза, отреагировал он.

Когда она вернулась, приведя себя порядок, я желая поскорее сменить щекотливую тему, перейдя на «ты», поинтересовался:

- А ты откуда?

- Американка.

Я удивился. Что она-то тут делает? Решил, при поверхностном знакомстве спрашивать об этом неуместно.

- Ты знаешь столько языков, и свободно говоришь, как тебе это удаётся?

- Ну, это ещё не все. Не буду скромничать.

Она разжала ладони и стала загибать пальчики.

- Английский, ну это само собой, немецкий, французский, итальянский, русский, немного понимаю по-испански, по-португальски ну и ещё так, по-мелочи. В этом нет никакого секрета. Я полиглот. Мне очень легко даются языки. Такой уж родилась. Да и профессия даёт возможность постоянно практиковаться.

- Ого, даже русский! Я слышал это очень сложный язык.

- Тут как раз всё просто. Мои родители эмигранты из России. Так что с этим проблем не было. Я его с детства знаю, мой второй язык.

- Здо́рово! Так, а кем ты работаешь?

- Журналист. Вернее, я бы сказала, военкор международник. Бываю там, где жарко, и я не про погоду. Вот и в Лиссабон ездила, готовлю материал про беженцев, пострадавших от войны.

Сегодня вечер открытий и удивлений. Я был поражён. Глядя на неё, никогда бы не догадался, чем она занимается. Обычная девушка, каких миллионы. Скорее продавщица в магазине или машинистка. А тут такое! И не глупа, чувствуется образование.

Мы заказали ещё выпивки. Я взял пива, решив повременить с виски из соображений экономии, она - снова какой-то причудливый коктейль, на этот раз оранжевого цвета. Отхлебнув, я перехватил её лукавый взгляд, и шутливо умоляюще сказал:

- Только прошу, без стереотипов.

Она рассмеялась в ответ.

- Шэрил, - она протянула руку, - меня зовут Шэрил.

После знакомства с Клаудио, я уже почти перестал обращать внимание на подобные случаи иронии и невероятных совпадений. Каждый раз, когда нечто подобное происходило, я мысленно говорил Богу что-то вроде: «Браво, очень смешно». Я знал, что значит в переводе с английского слово «cherry». Вот и сейчас пытаясь скрыть своё изумление, я сделал большой глоток, и в ответ чуть сжав её ладонь, представился:

- Маркус.

- Nice to meet you. Ой, прости. Рада знакомству, - не переставая улыбаться, сказала она.

- Я думал у тебя какое-нибудь странное русское имя.

- Да. Так и есть. Родители меня зовут Катя.

- Как? – переспросил я.

- Е-ка-те-ри-на, - по слогам на русском, повторила она.

Я попытался произнести вслух. Вышло не очень удачно.

- Необычное имя. Что оно значит?

- Не знаю. Просто имя и всё, - пожала Шэрил плечами.

- А почему тогда Шэрил?

- Американское имя благозвучнее для карьеры.

Тут меня посетила одна мысль, и я решил проверить на прочность свою теорию.

- Шэрил, а твой отец случайно не военный?

- Нет, с чего ты взял? Бизнесмен. Средней руки, скажем так. А почему ты спрашиваешь?

Один - один, послал я невербальный импульс в небеса.

- Да так просто. Проявляю искренний интерес, - отшутился я.

Мы чокнулись и выпили.

- А у тебя в Америке родственники или друзья? – спросила она.

- Нет. Никого. Я такой же эмигрант, как и все эти люди. Плыву навстречу неизвестности.

Сказав это, я внутренне сжался. Сейчас она спросит, почему покинул дом. Этот вопрос был мне неприятен. Не хотелось отвечать на него. Я молился про себя. Пусть она не спросит. Пожалуйста! И она не спросила!

- А родители, семья? – вместо этого поинтересовалась она.

- Я один.

Мне очень импонировало то, что Шэрил доставало сообразительности и такта не задавать лишних вопросов.

- Где решил обосноваться? Чем займёшься?

- Пока не знаю. Разберусь на месте. А ты где живёшь?

- В Нью-Йорке и живу. Там же и работаю.

- Интересная у тебя, должно быть, работа. Много, где ездишь. Хотя, как я понял опасная.

- Ну, не опаснее, чем строить небоскрёбы, например. С детства боюсь высоты, - зажмурившись, махнула она рукой.

- Надо же. Я тоже, даже думать боюсь.

- А ты знаешь, кто строит эти небоскрёбы? Крепит всякие металлические конструкции на самом верху.

- Нет, конечно.

- NativeAmericans. Iroquois. Mohawks. Я не знаю этих слов на других языках, - и она постаралась объяснить жестами то, о чём говорила.

Когда я догадался о чём, точнее о ком, Шэрил пытается сказать, то невольно поёжился. Я помнил, как называют Лиссабон. И будь мы сейчас были в Европе, я бы ни секунды не сомневался, что передо мной - подосланный шпион, настолько тема её беседы, попадала в яблочко. Причём, вот так, сразу, едва познакомившись. Это совпадение, в отличии от первого, мне совсем не понравилось. А вдруг, так оно и есть? И мой скептицизм более, чем оправдан? Только вот, целью едва-ли был я. Кому я теперь нужен. Возможно, Андре. Он, без сомнения, был значимой фигурой. А я - приманка? Хотя, слишком непрофессионально, вот так прямо в лоб? И кто мог знать об увлечении моего друга? Кто, кто! Да кто угодно! Насколько я знал, тайны из этого Андре не делал. Но заходить настолько издалека, где в этом логика? Вопросов больше, чем ответов. Надо быть начеку. Но как это проверить? Всё-таки я не агент разведки, меня не обучали таким вещам. Ладно, сейчас успокоиться. В жизни есть место любым неожиданностям. Уж в этом-то я уверен на сто процентов. Не выдавая своей тревоги, я продолжил беседу.

- Capisco(я понял), - пытаясь произвести впечатление, ответил я.

- Oh, conosci l'italiano? (О, ты знаешь итальянский?).

- Si, certo. Sono bravo. (Да, конечно. Вот такой я молодец).

Шэрил одобрительно закивала.

Я выдержал небольшую паузу и рассмеялся:

- Нет, на самом деле всего несколько слов.

- А я, дурочка, поверила, - ответила она и тоже засмеялась.

- Это будет звучать так. Индейцы, ирокезы – могавки. Я знаю, кто это.

- Спасибо. Представляешь! У них абсолютный иммунитет к высоте. Вернее, к боязни высоты, как выяснилось. Они могут спокойно разгуливать по этим балкам, на самом верху, будто идут по тротуару. Вот такой природный феномен.

- Ничего себе. Даже трудно поверить.

- Согласна, особенно учитывая нашу с тобой, общую, фобию. Но это правда.

Неожиданно наша беседа прервалась, вышедшим на сцену конферансье. Он с пафосом объявил имя, незнакомого мне, артиста.

- Дамы и господа! Встречайте! Мистер Тиль!

Все вокруг бурно зааплодировали.

- Обожаю! – сквозь общий шум, крикнула мне Шэрил.

Свет в зале погас. Помещение погрузилось в кромешную темноту, чуть приглушённо освещался только бар за нашими спинами. Зрители замерли в ожидании. В полной тишине слышалось тиканье наручных часов. Так прошло секунд тридцать. Затем, давящий на психику и воображение, вакуум, разорвала барабанная дробь и по переднему краю сцены взметнулись искрящиеся столбы пламени. Раздался хлопок и в дыму, прямо посередине эстрады, возник силуэт человека, одетого во всё чёрное. Чёрный кожаный плащ полностью скрывал фигуру. Чёрная шляпа и чёрная маска, эпатажно сохраняли инкогнито артиста. Он медленно поднял руки и одновременно с этим движением, сцена по бокам, слева и справа, выплеснула очередную порцию огня. Дробь постепенно стихла. В полной тишине, без музыки, артист запел, исполняя какую-то лиричную, берущую за душу, песню на неизвестном мне языке.

Боже! Я никогда не слышал ничего подобного. Голос лился словно чистый венецианский хрусталь, невероятным образом проникая в рассудок, согревая тело изнутри. Я не разбирался в музыке но его пение заставило меня дрожать от восторга. Когда песня закончилась, вновь прозвучал хлопок и артист исчез также, как появился, в клубах дыма. Пламя погасло, зал погрузился во тьму. Толпа стояла неподвижно, очевидно, испытывая те же чувства, что и я.

Внезапно зажёгся свет. Ярко освещённая сцена обнажилась. В своей наготе она предстала перед нами всё теми же музыкантами в белых костюмах и чёрным певцом. Первые, с энтузиазмом начали играть темпераментную мелодию, а певец, рывком сорвал с себя сначала плащ, затем шляпу с маской. Пораженный, я сидел с открытым ртом. Это была женщина! Коротко стриженая брюнетка, облачённая в мужской чёрный фрак и белую сорочку с чёрным галстуком - бабочкой на шее. Над верхней губой у неё были нарисованы усики - ниточки. Она необычно двигалась, исполняя быструю, захватывающую песню. Вся танцевальная площадка в едином порыве пыталась копировать её движения.

Я с недоумением посмотрел на Шэрил.

- Как тебе преображение? Ты и правда не знаешь, кто это такая? – спросила она.

- Нет, - помотал я головой.

- Ну, ты даёшь! Это же Фрида! Известная на весь мир, мексиканская певица. Выступает под разными псевдонимами в зависимости от шоу программы. Она постоянно меняет образы, каждый раз удивляя зрителей.

- А почему объявили, что выступает мистер Тиль?

- Я же говорю, разные образы.

- Никогда не слышал о ней, - чувствуя себя глупо, отреагировал я.

С другой стороны, почему я должен испытывать неловкость от незнания какой-то модной певицы? Знала бы Шэрил, что всего лет пятнадцать назад я воровал и лазил по помойкам в поисках пропитания. Да, что там лет, неделю назад, я жил и трясся от страха на чердаке.

- Пойдём танцевать!

Шэрил вскочила и потянула меня за руку. Я пытался отказаться, заверяя, что не умею. Но ёё настойчивость победила мою неуверенность. Она, буквально, тащила меня за собой, пока мы не оказались в толпе.

- Давай! Расслабься. Смотри на меня и повторяй, - задорно кричала она.

Всё повторялось, точь-в-точь, как когда-то в парижской квартире Андре. Только сейчас танцевала не Клэр…

Мне было ужасно стыдно за свои угловатые, нелепые движения. Шэрил же полностью отдавалась танцу. Получалось у неё очень слаженно и динамично. Минут через двадцать, к моему облегчению, она, запыхавшись, предложила вернуться в бар. Я с радостью согласился.

Тяжело дыша, мы уселись у стойки и, продолжая выпивать, возобновили беседу.

- Нравятся песни? – спросила Шэрил.

- Ну да. Очень зажигательные.

- А знаешь, в чём главная изюминка? Её имя. Оно произносится, как Фрида. Но пишется двумя словами. Английским free – свобода, и русским словом: да – означающим полное согласие. Как yes или si. Или по-немецки…

- Спасибо, я понял, - остановил я её.

- Извини.

Шэрил взяла салфетку и, попросив карандашик у бармена, написала: free-да.

- Наверное, в этом есть определённая философия, реакция на прожитую жизнь, - рассмотрев надпись, предположил я.

- Возможно.

- А она не коммунистка?

- Не знаю, а для тебя это проблема?

ТЕПЕРЬ уже нет, подумал я, а вслух ответил:

- Нет. Конечно, нет. Просто необычная игра слов, получается: да - свободе. Очень уж напоминает социалистический лозунг. Знаешь, из разряда того, когда у человека пусто в карманах, в смысле нет денег, то в его глазах неутихающим и неистребимым пламенем горит социализм. Также и с её именем, угадывается некая революционность.

- О! Маркус – философ?! – деланно удивлённо сказала она.

- Нет, нет, нет, - отмахнулся я. - Мне как-то довелось прочитать одну пьесу, кстати, русского автора. Не помню его имени. Вот там была изложена подобная мысль. Дословно я, конечно, не помню, но суть, кажется, передал.

(Прим. Здесь, гл. герой имеет в виду пьесу М. Булгакова «Зойкина квартира». Которая, в 1928 году, была издана в Германии).

- Маркус, ты всё больше меня удивляешь, - отметила Шэрил.

Польщённый, я немного сконфузился. Но войдя во вкус, я продолжил бравировать, пытаясь казаться умнее, чем есть на самом деле.

- Философ я, пожалуй, в другом. Как человек с высоким уровнем интеллекта, и низким уровнем достатка…

Шэрил громко рассмеялась, не дав мне договорить. Пронзительно хохоча, она долго не могла прийти в себя, одной рукой хлопая по барной стойке другой, утирая проступившие слёзы.

- Маркус…, - только и смогла произнести она.

Подождав, пока она успокоиться, я продолжил:

- Так вот, повторюсь. Как человек с высоким уровнем интеллекта, и низким уровнем достатка, я пребываю в поисках возможности честного осознания себя в пространственно - временном континууме. В разности восприятия сегодня и завтра, - чуть не поперхнувшись пивом, выдал я тираду, не ожидая подобных слов от себя.

И откуда они в моей голове? Хуже того, я сам не понимал, уместно - ли их применил. Нельзя так увлекаться, надо быть самим собой.

- Это как? – Шэрил даже потрясла головой, пытаясь понять, о чём я говорю.

- Подожди минутку, сейчас сформулирую.

- Интригующе!

- Вот. Пожалуй, так: сегодня, оглядываясь назад, я вижу, где был не прав, а где и беспросветно глуп. Сейчас я другой. Я прав и научился думать. Заботит другое. Завтра, проснувшись, я пойму, что вчера был не прав и более глуп, чем позавчера, в своей безосновательной уверенности.

- О, Боже! Как заумно! Это чья-то цитата?

- Нет. Мои собственные размышления.

Шэрил одним глотком осушила бокал, смотря на меня расширенными глазами, перестав даже моргать.

- Маркус, а тебя точно зовут Маркус, а не какой-нибудь там Диоген или Платон? – шумно выдохнув, спросила она.

И добавила:

- I'm shocked, by you! (я в шоке от тебя).

Я попытался уйти в сторону от разговора о моих, изрядно, преувеличенных умственных способностях:

- Благодаря тебе, у нас сегодня получается русский вечер. Давай выпьем русской водки! Мне бармен говорил, что у них продают. Правда, не понимаю откуда она у них. Пробовала её?

- Ты смеёшься? Конечно, пробовала. Белый виски. Так водку называют в Штатах. В моей семье ничего не пьют кроме неё. Не в смысле, вместо воды, а в смысле, когда выпивают. На праздниках, или другой какой-нибудь повод. А берут в Америке. У нас есть завод по производству водки.

- Я пил водку. Мне понравилось. Но при условии, если она ледяная.

Я чуть было не ляпнул, что та водка, вероятней всего, была из России, трофей с восточного фронта.

Маркус! Соберись!

- Да знаю я, что её пьют холодной, - рассмеялась она.

- Давай так, Маркус. Ты только не обижайся. Раз уж твой достаток невелик, то деньги тебе пригодятся на берегу. Позволь, на правах русской, я сделаю заказ, и сама оплачу его. Хочу угостить тебя, – она коснулась моей руки.

- У меня есть деньги! - бравым петухом кукарекнул я.

- Не сомневаюсь, - твёрдо сказала она.

И продолжила:

- Дело-то не в этом. Допустим, если в Нью-Йорке ты пригласишь меня в австрийский паб, то будешь угощать на правах человека знающего особенности своей национальной кухни, - мягко произнесла она.

Честно признаться, я поплыл в тот момент. За исключением моего друга и Абвера мало кто проявлял ко мне интерес в последнее время.

Шэрил заказала двести грамм водки, льда и икры. Чёрной и красной. Если я и пил русскую водку, то икру не пробовал никогда.

Нам принесли хрустальный запотевший графинчик с напитком, две такие же холодные рюмки, от которых шёл пар, две серебряные вазочки с изысканным содержимым и лёд.

- Смотри, как правильно. Я покажу.

Она, резко выдохнув, залпом выпила рюмку и, почерпнув миниатюрной ложечкой чёрной икры, сначала понюхала её, затем закусила.

- Давай теперь ты.

Я повторил за ней.

- Ну как?

- Очень вкусно!

- Попробуй теперь красную.

Я съел.

- Какая больше понравилась?

- Пожалуй, красная, - удовлетворённо ответил я.

- Мне тоже она больше нравится. Хотя чёрная стоит намного дороже.

- Русские вкусно едят! - восторженно сказал я.

- Неа. Вот тут, Маркус, ты ошибаешься. Отец рассказывал. Икра – это очень дорогой деликатес. И позволить его себе могут очень немногие. Впрочем, как и везде. Да я даже думаю, что процентов восемьдесят русских никогда её не пробовали.

- А ты была в России?

- Нет, я родилась уже в Америке, но очень бы хотела съездить туда.

Я подумал о том, что неизвестно, будет ли существовать Россия в будущем, учитывая нынешние обстоятельства, но вслух не произнёс.

Тут я внезапно вспомнил про одну проблему.

- Шэрил, а ты не знаешь, можно-ли обменять на корабле валюту?

- А что у тебя?

- Рейхсмарки и франки.

- Можно. Но тут совсем невыгодный курс. Лучше подожди. В Нью-Йорке, я свожу тебя в свой банк. Там предложат лучшую цену. Есть доллары у тебя? Я могу дать.

- Спасибо, есть, - резковато ответил я.

Не хватало мне ещё опекунства со стороны незнакомого человека. Пусть симпатичного личиком, и не только, остальное, что привлекает мужчин, тоже имело место быть. Но, в подобной заботе я не нуждался.

Мы ещё долго болтали на разные темы. В основном, говорила Шэрил, рассказывая об Америке. Я же только и делал, что искусно лавировал между острых камней, появляющихся во время диалога, не желая посвящать девушку в подробности своей прошлой жизни. Я не врал ей. Просто не договаривал. Как сказал Марк Твен: говори всегда правду, и тогда ничего не придётся запоминать. И с этим я был абсолютно согласен.

К тому времени концерт эксцентричной дамы закончился. Но шоу продолжалось. На сцену высыпал кордебалет. Девушки, разодетые в цветные боа и перья, задорно танцевали, высоко поднимая ножки в ажурных чулках.

- Кажется, я изрядно напилась. Хочу спать, - с трудом проговорила Шэрил.

Я тоже испытывал жуткую, неимоверную усталость. Видимо, сказывалось эмоциональное перенапряжение и чрезмерное употребление алкоголя.

- Проводишь меня, боюсь, одна не дойду, - попросила она.

Пьяно спотыкаясь и смеясь, мы кое-как добрались до её каюты под номером сто один. Шэрил ехала первым классом. Долго провозившись с замком, она, наконец, открыла дверь.

- Зайдёшь? – со вздохом облегчения, пригласила она.

- Спасибо Шэрил. В другой раз. Приятных снов.

Страх непоправимой ошибки. Боязнь отношений, продиктованных необходимостью, одиночеством. Мне вовсе не хотелось вновь примерять на себя роль случайного прохожего. Это кино я уже смотрел.

Обычно, духовное перерождение требует чуть больше времени, чем один вечер.

- Ладно. Пока. Ещё увидимся, - на прощание, Шэрил по-дружески чмокнула меня в щёку.

Она уже почти закрыла дверь, когда я, неожиданно для себя, остановился.

- Шэрил! – обернувшись, позвал я.

- А? – вновь распахивая дверь, выглянула она.

- Почему ты упомянула индейцев?

- Кого? – сонно, переспросила она.

- Native Americans.

- А… да, сама не знаю. Как-то, к слову, пришлось. Может, хотелось удивить интересным фактом про Америку. Поддержать беседу. А что?

- Да, так. Ничего. Спокойной ночи, - я помахал ей рукой.

Махнув в ответ, Шэрил исчезла за дверью.

Что ж. Либо она безупречная актриса, либо я – дёрганный параноик.

Вернувшись к себе, я, не раздеваясь, повалился на койку и моментально заснул.