Ужин

Глава 1

1. Поздний ужин начался

Я испил из бокала немного воды, сделал один глоток, дабы смочить горло, но легче от этого не стало. Горечь во рту так и мучила. И то была не болезнь печени, не остатки горького кофе, выпитого ранее, нет. То был привкус ядовитого прошлого – осадок, что из сердца, подобно рвоте, выскользнул наверх. Я хмурился, морщился и всем своим видом показывал свое негодование. Делал это специально, чтобы она видела, делал это, как и раньше, для того, чтобы её вызлить и взбесить. А она, зараза, как и прежде даже бровью не повела! Всё такая же надменная, циничная сука! Никогда не орёт, не скандалит, всегда спокойна и холодна как первые круги ада. Невыносима! Чертовски красива, но до одури нетерпима мной. Впрочем, я, наверное, повторяюсь, однако мне хочется высказать это хотя-бы самому себе. Уж это-то я заслужил!

Да, я ненавижу ее! Терпеть не могу эти волосы, что она вдруг решила отрастить, меня изводит и раздражает нервы это платье такого излюбленного черного цвета (темнее даже бездне не стать). Я не любил ее худые длинные пальцы и сколько раз говорил, намекал, что не нахожу в себе сил я смотреть на такие длинные ногти. А она, что и тогда, десять лет назад, что сейчас свыше трех тысяч шестисот пятидесяти дней будто и не слышит меня и делает по-своему. Но больше всего я не любил ее изящество, равных которому мне не сыскать. Я даже жену выбрал полную противоположность этой женщине, только бы ничто не раздражало, только бы жилось спокойно.

Интересно, каким же она обзавелась супругом? Небось, красив, богат, носит цветы и конфеты, варит ее любимый кофе по утрам с двумя ложками сахара и рассыпается в комплиментах при виде этого до крайности мною ненавистного лица. А в прочем я передумал, мне абсолютно наплевать на нее и того, кто целует ее следы на асфальте, столь же все равно и на то, сколько стоили вот эти прелестные туфельки, на которые все женщины зала так и пялятся. Даже те, что сидят спиной к нам, оборачиваются и норовят свернуть свои тонкие страусиные шейки, а мне так и хочется услышать их хруст.

Приходится снова пить из бокала, ведь от горечи воспоминаний уже сводит голову и боль стремительно пронзает виски. Я ненавидел ее все сильнее с каждой минутой, с каждым вздохом, что исходил из ее груди. Я ненавидел и помнил все.

2. Сперва официант приносит вино

Молодой человек в чёрных брюках, белой рубашке и бабочке, что явно душит его глотку принёс наконец-то красное полусухое. Трясущейся, неуверенной рукой он перед нашими лицами откупоривает бутылку и разливает по пустыми, до блеска вычищенным, бокалам из лучшего богемского стекла. Мальчишка пытается не пролить на стол из тёмного дерева и капли, старается угодить студентик. Он мне нравится, и я бы ещё долго развлекалась, наблюдая за ним, но на заднем плане, перед самым моим носом в приглушенном интимном свете керосиновой лампы на меня вовсю смотрели серо-голубые глаза, что так и метали маланки в разные стороны. Как рапиры они впивались в меня, смотрели с нескрываемой ненавистью, злобой, презрением и ещё кое-чем…

А в прочем мне, скорее всего, показалось, как и тогда больше десяти лет назад. Будучи юной и уже несказанно потрепанной жизнью девчонкой мне хотелось верить, хотелось думать, что кроме нескончаемой любви к себе в этих глазах есть ещё и грамм симпатии ко мне. И даже не любви, нет, лишь толика влюблённости. Хоть что-нибудь! Что-нибудь слаще отвращения и яростного безразличия.

Однако все было пустым и жалким. Я так и не увидала в нем чего-то светлого, не отыскала того прекрасного, что люди так смело любят и находят в других. А со временем я и вовсе погубила что-то хорошее и в самой себе, ведь уж не было мочи сопротивляться этому блядству и оставаться при том святой благодетелью, возлюбив ближнего своего.

Я хорошо помню его лицо, которое со временем немного огрубело и все также припоминаю насмешки и придирки в сторону моей тени, помню раздражающую меня одежду, что он носил, будто ему было наплевать, что надеть на себя по утру. Внутри ещё остался фантом тех ощущений, которые ютились во мне, от осознания того, что я в его жизни бес, раздражающий фактор, который отчаянно отравлял ему существование и не давал жить. И помню, будто вчера случилось, его любовь всей жизни, музу, что он так отчаянно пытался забыть в моих объятиях. Рыжая посредственность, что старалась быть ярче чем позволяла ей её же природа.

Я видела её единожды, она сидела так же, как и он напротив меня с толком, с расстановкой рассказывала о своих чувствах к нему, не забывая напомнить о его чувствах к ней. Припоминаю дословно те убеждения оставить душеньку её в покое и не появляться в их жизни более никогда. Отлично помню и свое безразличие к ней, даже отвращение, граничащее с тошнотой. Помню и нахлынувший невесть откуда приступ смеха, кой мне с трудом стоило в себе подавить, на её слова, о том, что я немедля должна и просто обязана покинуть город, их город, навсегда.

Крайне странно было слушать это в самый непогожий день сентября, в котором и так все не заладилось с самого утра. В той женщине совершенно не было гордости и уважения к себе и мне, коей чужды унижения пред человечеством, было совершенно не интересно беседовать с этой крайне приземлённой личностью. В голове навсегда запечатлелось, как триумф, её бледное, слегка позеленевшее лицо, на котором проступали тени страха от моих ответных слов. Она полагала, что ей удастся запугать маленькую юную девушку, но в паспорт она не смотрела и от того просчиталась.

А я ведь никого не держала, не зазывала, не привораживала, особенно его. Этот человек сам приходил ко мне, то на час через день, то раз в неделю на полчаса или двадцать минут дабы испить кофе и поворчать при этом, что сахар – это яд, отравляющий меня, мою жизнь и мой организм.

Со временем от чего-то посещения участились, но мне то было вовсе не в радость. Ведь уже на второй из всех наших встреч единственное, что я ощущала в его присутствии это безудержное желание убить и спрятать тело без принятых процессий погребения. Мне до одури хотелось придушить, но ещё больше я жаждела его скорейшего непоявления в моей жизни или скоропостижной смерти. Не взлетали в животе моем бабочки и опьянения, как от вина, я не ощущала, глядя в его глаза. Лишь ярость и преступный гнев, кой побуждал во мне все животное, то, что откидывало на тысячу веков эволюции назад. В его присутствии я переставала быть человеком и становилась самым кровожадным существом, который так и норовился пустить струйку багровой крови без капли сожаления при том.

Это была не любовь, и даже большее, чем вражда. Между нами не было, нет и, никогда уже, не будет ничего общего. Он ужасен, презрен для меня. Я его ненавижу! И даже сейчас этот хмурящийся лоб, костюм тройка, который явно выбирала его женушка, меня сводит с ума. И будь мне свойственна экспрессия, я давно уничтожила бы его, испепелила и растворила в вечности каждый фотон, принадлежащий ему, но не могу.

Буду, пожалуй, как и всегда просто смотреть, наблюдать и пить хорошее вино. Начну вдыхать аромат горящей лампы или пытаться подслушать чужие разговоры за соседними столиками и примусь потихоньку вместе с пищей примиряться с былым. А он пусть пропадом пропадёт, сгорит в аду дотла. Это мое искреннее и последнее желание, которое, возможно, стоит загадать, задувая свечи на будущий день рождения, если доживу.

Времени прошло много, столько же и воды утекло с тех пор, а мне все так же претят его руки, что всегда были не красивы, не ухожены, слишком уж мужскими. За свою жизнь я повидала множество мужских рук, на них и обращаю первым делом внимание. Видела безупречные, восхитительные иногда даже женственные руки, но таких как у него – никогда.

Мне всегда не нравилось, как он сидел и даже в эту минуту мне стыдно за его осанку, настолько, что хочется скрыться. И на кой черт он облысел так скоро, макушка аж переливается при свете этих ламп. Все вместе это сочеталось в весьма неприятную картину, которая, как и раньше, примерно 10 лет назад, была мне ненавистна.

Я его не любила и все также не люблю, я просто ожидаю свой ужин. А вот собственно и он.

3. Вначале предлагают холодные закуски

Моя самая не любимая часть трапезы настала. Терпеть не могу есть в сухомятку и запивать хорошим вином, от чего его вкус бессовестно портится. Право, это поистине кощунство к хлебу насущному, и я ведь даже не верующий.

Сие значительно испортило мне настроение, хотя на ужин я решился добровольно и непременно с ней, и именно в этот час, в этом ресторане. Чем собственно заведомо испортил свой чудеснейший аппетит, ведь еда всегда была для меня интимным процессом, неприкосновенным, важнейшим жертвоприношением во имя себя и свое жизни. И я меньше всего хотел бы, чтобы нечто омрачало такое важное каждодневное событие.

Я по новой наполнил наши бокалы, этикет, да и здравый смысл не допускал даже намёка на их пустоту. Я, стремительно стареющий, беспощадно лысеющий мужчина, в самом дурном расположении духа сижу в элитнейшем заведении этого проклятого города в обществе несказанно красивой женщины, но так мною не любимой, предаюсь горько-страстным воспоминаниям и даже не думаю о жене и семье.

Мои мысли скакуны всецело отданы забвенью прошлого, я помнил себя чуть моложе прежнего, переполненного амбициями и желанием жить, в модных, но уже сношенных штанах, с ветром в кармане, но богатый душой. Все ещё крутился на языке привкус дешёвого алкоголя, слышен в ушах мелодии звук и, несмотря на хмель, я отлично помню ту демоницу на ступеньках. И вновь вся в чёрном, с малых лет видать не предаёт своих традиций, с новомодной короткой стрижкой, красной помадой и усталостью в глазах. Нюх до сих пор улавливает аромат её духов в незнакомой доселе толпе.

Завидев чудную девицу, я узрел свою цель, только ещё не знал какую, а тонна алкоголя не давала подумать о чем-то чуть глубже, чем видели глаза. Мы виделись всего мгновение и в этот вечер пробыли друг с другом не больше часа, но я уже её возненавидел и невзлюбил весь мир, как в прочем и позабыл всех тех, кто встретился мне раньше, до нее.

Я упивался, на каждую встречу приходил под мухой и старался вести себя как свинья. Мне хотелось унизить её, предать, мне желалось увидеть слезы в этих невероятных глазах, мне требовалось растоптать ту гордость, что так искрилась в ней и, просто, жизненно необходимо было показать, что я выше, чем она, умнее, мудрее, успешнее этой маленькой девчушки с прямой осанкой и безупречным внешним видом. Я избрал тот путь праведным и пытался уверить её в том же. Не было мысли или высказывания с моей стороны, которые были бы неверными, все и каждая из изречений были "истиной" в последней инстанции. И я уверен, что она так и думала, и никогда не спорила. Хотя кому я пытаюсь солгать, кого стремлюсь убедить, ведь она всегда была не согласна и всегда об этом говорила, а после аргументировала, но в одном я был прав, никогда не вступала в полемику.

На все, казалось, у неё имелось свое мнение и это так же меня раздражало до одури. В душе, там, где ни ей, ни порой мне не видно, я понимал, что она умнее меня, умнее многих людей, что я знал и встречал. Да что уж там, подобных ей я более ни разу в своей жизни не видел и уже точно никогда не встречу. Однако это вовсе не значило, что она мне хоть когда-нибудь нравилась, ни за что!

Мне совершенно наплевать на эту женщину и так же не интересно от чего она похудела, от чего выбрала именно эти серьги и какое у неё настроение, что она надела именно это платье. Мне не хотелось разговаривать с ней, мне была прямолинейна её жизнь и, нисколько, меня не трогало и не интересовало, любит ли она классику как раньше и смотрит ль по вечерам костюмированные фильмы, что тем или иным приближены к истории. Чихать я хотел на того, кто видел её по ночам голой, ведь смотреть там, по правде говоря, было не на что и только полный кретин смог бы купиться на такое.

В последнее время я стал все чаще вспоминать свою мать, но сейчас я гнал её образ прочь. А закуски были и в правду не очень, полны её излюбленных оливок и маслин. Надеюсь, что одна из них окажется с косточкой и моя спутница возьмет да подавится, а я тем временем не стану её спасать и уж тем более не дам попытаться спасти другим.

Я встаю, чтобы снова налить нам вино, наклоняюсь к ней, дабы дотянуться до бокала и почти слышу стук ее сердца, как и тогда, лёжа на её груди. Я слышал ритм, что был как у напуганного птенца, её сердце было не таким холодным, как лицо и вероятно оно умело любить, как не умел любить никто. А в прочем, ни тогда, ни сейчас меня это не волнует.

Я не любил, как выглядела она дома, мне хотелось сбежать, мне не нравилась её безупречная чистота в жилище и все на этом. Нечего здесь говорить, ничего не попишешь, ничего не изменишь.

Вино вкусное, а она нет.

Сыр я обожаю, а её – презираю.

И от чего она так смотрит на этого брюнета официанта? Она ведь отдаёт предпочтение людям, что несказанно старше ее. Я знал, даже встречался с одним из её бывших в то наше смутное время. Мутный тип и совершенно не удивительно, что она не хотела о нем говорить.

Я так и не сказал ей, что тогда отыскал двоих и уж точно никогда не скажу, что на днях встретил самого матерого из них, того, которого она пыталась забыть со мной. Сказать честно, вкус у неё на мужчин скверный, но она прочно въедалась в жизнь каждого из них. Ведь я видел, как они вели себя, когда я плавно сводил разговор к её персоне. Вели себя так, словно болеют всю жизнь только ей, будто она единственная их слабость. В этом я и не сомневался.

Первый из них был самый странный – ребёнок в теле взрослого коренастого мужчины. В прочем, если мне не изменяет память, его время в жизни этой женщины приходилось на возраст восемнадцати лет. Предполагаю, что они от того и расстались. Она выросла, взлетела к небесам, а он так и остался снизу, прячась за юбку мамы, а теперь – жены, что очутилась на месте матери. Я разве не сказал, что они пришли на встречу вместе? Хотя я и словом не обмолвился о том, что намереваюсь поговорить о нашей общей знакомой, предполагалось, что это будет исконно мужская посиделка.

Об этом экземпляре и говорить более нечего, совсем не интересный персонаж. Однако его импульсивность и злость от даже мимолётного воспоминания о ней, привели меня в полнейший восторг. То была чудная картина – бьющаяся посуда бара, льющееся рекой пиво и суетящееся рядом плачущая женщина. В тот момент я понял, что такую, как та темноглазая брюнетка, он более не смог отыскать. Внешность быть может и имела меж ними схожесть, но все это было не то, ведь души в этом теле не было. В этом мужчине, что совсем не походил на меня, я вдруг лицезрел себя. Ведь и я бесился, и я мельтешил, метался, ненавидел, потому что она так и не стала моей.

Второго я отыскал не скоро, лишь через два года смог встретиться с ним. То был уж старый мужчина, хотя он явно моложе меня. Однако, проведя беседу, в каких-то пять минут, я понял, от чего на лице ее был такой холод, я осознал, почему в ней было столько самостоятельности и безразличия к другим. И наивно я полагал, что это мое нутро эгоистично, ведь более самовлюблённого человека я никогда не встречал.

Поначалу он вел себя так будто и не помнил о ней, всеми силами старался показать свое безразличие и было нечто комичное в том, как он рассказывал о своих многочисленных похождениях, будто хотел заесть эту боль. Однако к завершению беседы, я увидал в его глазах слезы. Он, искушённый малый, абсолютно неразборчивый в связях и эгоистичный человек, лил скупые слезы по одной лишь женщине. И ответ был ясен, по какой из них. Я и его понимал от части, быть может, именно поэтому я не стал слишком удивляться и спорить о том, что мне от чего-то необходимо было оплатить его счёт.

Полагаю, что хуже кавалера женщине уж не сыскать, но на него мне так же было наплевать. Больше всего меня интересовал третий из них, заключительный экземпляр. Однако это ничего не значило, мне так же было все равно на неё и все, что было с ней связано, а делал все это из скуки и праздного любопытства, уверяю вас.

4. Затем следует горячая закуска

Стоит мне признаться, что еда здесь бесподобна. Для меня, любительницы хорошенько отведать лучших, а порой и не самых лучших яств, эти вкус и подача сущий рай на одной из семи планет. Мне нравилась здешняя атмосфера, так уютно, просто и, тем не менее, с толикой шикарного, высокого это поднимало моё настроение и заставлял вновь возлюбить мир.

Выпью, пожалуй, за хозяина и их повара, а, впрочем, у меня ещё один повод в кармане припасен. Ему об этом я не скажу, не стану портить себе вечер, хочу отпраздновать достойно, в приятной компании самой себя.

На этой неделе я узнала, что могу заниматься не только простой низменной работой, но также, через многие годы трудов и рвения к независимости, я все же имею возможность испытать себя творчеством. Мне поступило предложение от одного из самых модных домов нашей небольшой планеты, они страстно желают выпустить коллекцию обуви в следующем сезоне и слёзно умоляют меня стать их дизайнером. Работа не пыльная, люди интересные, а главное я в любой момент могу бросить, если уж мне не понравится. Первая модель была создана пару часов назад и сейчас неустанно греет мои ноги под этим круглым столом. Стартовая цена баснословна, а директор ждёт не дождётся, когда сможет узреть на костлявых не живых моделях настоящую вещь, не в мочь ей смотреть на столь бесподобные эскизы и не иметь возможности прикоснуться к прекрасному. Мне это льстило и бесспорно такой расклад можно обозвать моей личной победой. И пусть коллекция окажется провальной, вот эта пара туфель будет напоминать мне о многом и в частности о том, что жизнь полноценно принадлежит мне, съеживается в моих руках.

Вино приятно согревает тело, а мой все тот же милый официантик приносит горячую закуску. Запах снасти напоминает мне мгновение многовекой давности. Нечто похожее я готовила ему для перекуса, он помниться не съел и норовился выкинуть все и не только из своей тарелки. Я думаю, и сейчас его тошнит лишь от одного вида, но ничего, я этому даже рада. Мой же желудок ликует, не смотри он на меня, я бы даже улыбнулась, но когда-то я поклялась себе, что в присутствии этого человека никогда не проявлю нечто похожего на эмоции или чувства. Есть люди, кои попросту не достойны подобного, и он входит в их число, он, собственно, это число и создал.

Вдыхая аромат дорогого парфюма и приятного шлейфа всяко разных блюд, я невольно вспоминаю то мгновение, когда впервые повстречала его. Тогда я томилась от сладострастной, прекрасной платонической любви, той, что пытаются описать в книгах, кою отчаянно воспевают в музыке. Ни единожды я не смогла увидеть того человека в живую, никогда к нему не прикасалась, однако именно он появился в жизни моей столь неожиданно и так беспрецедентно перевернул её с ног на голову.

Да, мне было больно, очень больно. Я надеялась, что когда-нибудь мне удастся отыскать того самого единственного человека, что наконец я обрету близкую, родственную душу, какой у меня никогда не было. И так же верила, что проживу немыслимо долго и несказанно счастливо, но...

Судьба к нам беспощадна, и я обречена, как и все. Скитаюсь по миру в полном одиночестве, не вижу в людях радости, обзавожусь друзьями и множеством знакомых, но в душу не пускаю никого. Со всеми и не с кем. Ведь все и каждый, прямо как этот человек, что сидит сейчас против меня, плюют в сокровенную глубь и так и жаждут унизить. Мне не хочется об этом бесконечно рассуждать, истина проста. Я никому не нужна и мне никто не нужен. А та сказочная великая любовь к мужчине, который возможно никогда не существовал и так же возможно никогда не любил меня, останется навсегда в памяти, как нечто красивое, неземное и в тоже время адское и неприятное.

А потом на пути моем не лёгком появился вот этот деспот. Я отчаянно пыталась заглушить боль и одиночество чередой гуляний и алкоголя, а он попал под горячую руку. Мне ничего не хотелось, абсолютно. Однако, когда я протрезвела, мне опять захотелось стать любимой. И я со свистом, на свой страх и риск, вновь ринулась в этот омут, в надежде, что в этот раз быть может и получится.

Добрая душа! Всегда жалела бродячих котов, несмотря на их лишай и мою чрезмерную брезгливость, тащила домой бездомных щенят, а с возрастом перешла на людей. Вот и его пожалела. Увидела в нем себя после первых своих серьёзных отношений, та же отреченность, потерянность. Думала смогу помочь и возможно помогу обрести счастье, но ученик попался неважный. Сопротивлялся до последнего, проявлял безразличие и, так же, как и я пытался забыть ту самую. Со временем это лишь усугубилось и, в конечном итоге, я сдалась, со вздохом и невероятной усталостью отпустила этого человека.

В какой-то момент для меня стала проста непреложная истина – я должна жить только для себя и не брать в расчёт кого-то ещё. Слишком долго я отдавала многое, полагая, что с близкими именно так и нужно, но каждый раз я получала лишь меньшее от ничего. И я устала, перегорела. Перестало во мне нечто биться, сиять наивным ярким светом. Я и до этого была непреступной и гордой, однако теперь мою стену безразличия и эгоизма не под силу сломать никому.

Мне уже больше 30, в моей жизни нет места любви, никто не готовит мне кофе утром перед работой или же вечером после нее. Все свое время я карабкаюсь по карьерной лестнице, в перерывах тратя деньги на дорогие вещи и машины. Этим, наверное, стремлюсь заполнить пустоты и по правде сказать, время от времени это выходит. Лучших друзей тоже нет, лишь бесконечная череда хороших знакомых, да и только. Родня в свое время вместе со всеми канула в небытие, по разным причинам, так мы и оказались здесь.

Счастлива ли я? Нравится ли мне так жить? Скорее да, чем нет.

Я любила, долго и искренне, я прощала значимое и незначимое, жертвовала и охотно поощряла жертвы, но ещё не единожды то не оправдалось. В конце пути меня ждало лишь одно – разочарование и отсутствие сил.

А закуски и правда, бесподобны, вино просто великолепно, обязательно нужно запомнить название сего божественного напитка. Во время работы дома, бокал этого чудного красненького прекрасно бы успокоил и придал ясность мыслям.

Я вышла из своих долгих раздумий и в очередной раз взглянула на своего никудышного собеседника. Снова угрюм и, так же, как и я задумчив. Постарел, осунулся, время никого не щадит, но взрослый облик ему к лицу. Не знай, я каков он, этот человек, возможно бы вновь восполнилась симпатией, но я знала. И эти глаза будто одни на всем белом свете так ненавидели меня, лишь он умел смотреть с таким презрением и безразличием.

Гад, зачем позвал, вновь поглумиться? Как тогда, десять лет назад. Бессердечный, бесчувственный кретин. Живи да радуйся! У тебя жена, любимая, между прочим, та, что ты так вожделел, дети. Ты живёшь ни в чем не нуждаясь! От чего же сейчас сидишь тут напротив? Метаешь молнии, будто тебе есть дело до меня. Вытащил моё бренное тело из такой дали, дабы просто поужинать! А я, тоже хороша, взяла и согласилась. В тот же вечер купила билет на ближайший рейс, и стремглав помчался бог весть куда.

Наверное, мне нужно поставить точку.

5. Первое блюдо

Думает о нем, бьюсь об заклад! Улыбается глазами, светиться счастьем и задором. Как и тогда, раздражает меня своим нескончаемым оптимизмом! Ведь в жизни кавардак и люди на пути попадаются жалкие, беспринципные, а она все в шутку переводит, находит зерно юмора даже в самой аховой ситуации. Ни тогда, ни сейчас не пойму, как ей это удаётся. Другие наверняка и двух дней в её шкуре не вынесли бы, в петлю полезли, а она... А, в прочем, я никогда и не старался её понять. Ну и что, что идеальна, ну и что, что восхитительна, она не нужна мне. Более чем, никогда не понадобится. Её тёмные, бездонные глаза, форовая кожа, ободок ресниц, слишком претит. А то, что кутается даже летом с головой в одеяло, вообще не важно, так же, как и тот факт, что мне стоило невероятных трудов достать это вино. 10 лет назад оно ей совершенно точно понравилось, наверняка и сейчас её душа в восторге.

Тогда, в молодости, мне от неё нужно было только одно. Да, именно это.

Мне уж трудно усидеть на месте от вновь нахлынувших воспоминаний, а в зале так удачно заиграла музыка. Мне стоит пригласить её на танец, быть может, так мои мысли пойдут в другое русло.

Я протянул ей руку, она устало взглянула на меня и так же легко и не принужденно вложила свои тонкие пальцы в мою ладонь, в точности как в нашу первую встречу. Её рука чистая, нежная, пахнет "мускусом и табаком Гаваны", вспомнил я вдруг строчку ее любимого поэта. Откуда я их помню? Раздался стук каблуков, следовавших согласно её шагу, а ко мне вдруг вновь подступила тошнота. Ужасные духи! Бьют в голову и затуманивают разум ещё больше.

Деваться некуда, нужно танцевать и немедля, путей отступления нет. И все же длинные волосы ей ни к лицу, с короткими было в сто крат лучше. Я жадно вглядывался в ее лицо, что с возрастом становилось лишь краше, и в мою голову пришла мысль о том, что в ней все-таки нечто изменилось за столько лет, но что я покамест был не в силах разгадать.

Мы приблизились друг к другу и сделали первый шаг в танце, музыка была не очень громкой, и я отчётливо слышал её дыхание. Напрасно было полагать, что я вдруг смогу отключится от тех мыслей. Не мог, как не старайся. В голове всплывали образы, точно самая жаркая пляска. Картинки, что невольно бросали то в жар, то в холод, а зрачки предательски расширялись.

Я вдруг вспомнил изгибы вкусного тела, аромат тёплой кожи и страсть, обуздавшую двух юнцов. Я выдохнул, тяжело и с нетерпением, ведь хорошо помнил, как сплетались руки и тела, как плоть растворялась в другой плоти. Я помнил вдохи и выдохи...

Танец продолжался, а в моём животе завязался узел. В голове чётко прорисовалась картинка полумрака её спальни, мягкий плед под нами и звенящая тишина. Я плавился от жара, было дурно как от самого жуткого наркотика. Все, кто был до этого, уходили на второй план, ни одну я не вспомнил в её объятиях, я позабыл как правильно, позабыл мать и под слабостью, во власти греха ту комнату вдруг покидал Бог, а дьявол стыдливо жмурился. Но я её все ещё не любил, это было простое желание, безумие под воздействием нахлынувших гормонов. Наедине с ней я не был человеком, она будоражила во мне все самое низменное, животное. Мне хотелось рвать зубами её колготки, ведь никто не смел прикасаться к этим безупречным ногам кроме меня.

А глаза! Как горели её глаза, я захлебывался в их мраке, терялся в пустыне без капли дождя и грамма воды. Те минуты не вернуть, но их я храню как нечто самое сокровенное из всех моих имений. Они спрятаны глубоко, там, где не видно никому иногда даже я забываю об этом, настолько надёжен тот сейф.

Впоследствии я, олух, сравнивал. Пытался доказать себе, ей, да и вообще всем, что она не особенная, что в постели с любой я способен ощутить тоже самое, а то и в разы лучше. Перебирал девушек, капался в грязи, взбирался до самых высот, но более никогда не пережил такой ночи. Они были не она. Я даже отыскал свою прежнюю любовь, оставляя этот вариант про запас и на всякий случай, будучи при том уверенным, что это бесспорно сработает.

Не сработало.

Ломанулся за ней бог весть куда, отыскал на самом краю земли, но как только увидел, понял, что больше не грежу ей, не болею, более не люблю. Её взгляд меня не трогал, прикосновения были противны, а рыжие волосы и вовсе приводили в ни с чем не сравнимую ярость. Она ждала меня и мечтала о том, что я вот так неожиданно приеду к ней, последую по её следам, подобно преданному псу, на край света. Однако я начал искать в толпе прохожих другой цвет волос, почти чёрный, как самая не просветная ночь. Даже за чашкой кофе и жуткой болтовнёй не любимой женщины я жадно выискивал, среди случайных прохожих, глаза цвета ржавчины, искал ту уверенную походку и безобразно бледную кожу. Я тоже надеялся, что она стремглав помчалась за мной в неизвестную даль, верил, что завтра утром в дверь постучится она. Но дни шли, а стука не было слышно, я оставался с рыжей бестией, а мой чёрный котик исчез из моей жизни навсегда.

Ей хватало гордости и уважения к себе, чтобы даже не интересоваться мной, не искать. Я знал это и уважал ту женщину, что не была подобна ни одной. Однако я не любил ее и не люблю сейчас. Мне нравятся иные, покорные, наивные, а от злобных, умных стерв – тошнит.

От рыжей я все же ушёл, на первые полгода наших новых отношений. Я испортил женщину, вымучал до бессознательного, оскорблял, унижал, ненавидел, думал её это не сломит, как и ту незабываемую, но её это ломало. Даже нет, выворачивало, переламывало, снимало кожу, беспощадно уничтожало. Девушка гасла, буквально на глазах. Она-то наивно полагала, что у нас все будет как прежде, а то и лучше в тысячу раз, но так не было. Все стало хуже, чем в самых, что ни есть, нездоровых отношениях.

Я не говорил ей, что она красива, не восхищался её нарядами, оскорблял вкус и еду, считал бездарностью и не скрывал этого. Обезумел я, остервенел, а в голове денно и ночно крутился тот самый взгляд.

А тем временем женщина, что была со мной, почти умерла как личность. Она перестала краситься, покупать себе новую одежду, волосы под действием времени отрасли и уже были не жгучими, лисьими, а обычными грязно-русыми. Со временем, её уволили с работы, она перестала есть и ходить в душ. А я в свою очередь превратился в самого ненавистного мужчину и не только потому что она меня таким считала, в отражение я тоже видел злодея как из детских сказок. Даже выражение лица, морщины, все приняло злобный облик. Не жизнь, а ад. Тогда-то я и покинул её, уже на веки. Я не хотел её спасать, не хотел помогать, мне было совершенно наплевать на неё. И я уехал без оглядки.

Последние пять лет, я усердно работал, пытался забыться под грудой дел, почти задыхался от усталости и порой забывал про сон, но те глаза все никак не мог отпустить.

Сейчас я танцую с женщиной, от которой разит дорогущим парфюмом, дамой, от которой мужчины сворачивают свои шеи во всем этом чёртовом ресторане, а другие леди с завистью одаривают гневными взглядами. Лицо моё все ещё не обмякло, не растаяло, а в голове только одни мысли о том, как же сильно мне хочется снять с неё это платье, почувствовать прикосновение худых рук, ощутить жар поцелуя. Но больше всего хочу, чтобы эти туфли, стоимостью, скорее всего в миллиард, стояли в беспорядке на пороге моего дома.

Дышать становилось тяжелее, воздух не восполнял, а прожигал лёгкие, в глазах была пелена, разум затуманен. Я ненавидел ее все так же, относился к ней никак, хотелось отвернуться и не смотреть в эти глаза, но от чего внутри все дрожало? Почему мне до боли необходимо было её присутствие? И мысль, что сейчас она помышляет о другом приводило в исступление, почти в ужас. Неужели я покорён?

6. Мясное – второе горячее блюдо

Становилось душно, видимо здешние позабыли включить кондиционер. В горле то и дело пересыхало, и я пила без остановки вкуснейшие в своей жизни вино. Так и охмелеть не долго, а в присутствии этого человека мне не хотелось бы терять контроль, хотя эти горькие сухие нотки в красном, обволакивают мою уставшую жестокую душу как бархат.

Его хмурое лицо мне порядком надоело, и я уж было начала жалеть, что согласилась на столь безумное путешествие на край земли в этот чудаковатый ресторан, как вдруг, средь слоя ненависти и презрения, сквозь всю необъятную злобу я увидала на его лице ещё кое-что...

Что-то, что скрываем мы очень долго и слишком упорно, то, что недоступно другим и иногда так же не понятно и самим себе. Это гложет его день ото дня, это и не даёт жить, делая его неприятным и возможно мерзким.

Да, он в вечном сражении, в отчаянии, мечется из стороны в сторону, не давая править ни разуму, ни сердцу. Этот человек в неугасаемом споре с собой, а ещё... ещё он сгорает, сгорает дотла, до пепла от того, чего объяснить не в силах. Он любит и видимо абсолютно безответно.

Я невольно улыбнулась своим мыслям, ведь впервые мне удалось увидеть в нем поистине жалкую сущность. И чем же ему удалось меня зацепить? Он не умнее и явно не могущественнее меня, не единожды я не почувствовала его превосходство надо мной, а вот свою силу я ощущала явно перед ним. Так что же сорвало меня с места и заставило бежать в этот маленький, богом забытый город?

А, впрочем, мне стоит отключить свои непревзойденные способности к анализу, не сегодня, не сейчас и не здесь. Он меня не волнует. Да, точно! И так же не волнует его столь откровенный жест, как приглашение на танец. Слияние двух людей в подобострастной пляске для меня всегда было чем-то интимным, глубоко личным, но еще не единожды я не испытала истинного удовольствия от них. И все же я согласилась. Как и всегда, ничего не ожидая, как и всегда с отсутствием какого-либо желания на лице. И решение это оказалось настолько опрометчивым, насколько и необдуманным. Мы были слишком близко, неприлично близко, настолько, что я чувствовала тепло его тела и холод души. Отчетливо ощущала аромат парфюма, который столько лет назад сама ему дарила, чувствовала сухость исхудавших рук.

Внутри меня вдруг нечто сжалось, а в мозг как будто перестал поступать кислород, тогда же начали появляться воспоминания. Те ночи, что мы изредка проводили вместе, нотка страсти вперемешку с презрением, все это я старалась забыть уже много лет.

Как и любой другой женщине, мне было нужно, чтобы меня любили, возможно боготворили, но хорошо и красиво оказалось лишь в книгах и старых детских сказках. В моей же жизни все пошло иначе и наперекор, и за закрытой дверью, в комнате, где горел приглушенный свет помимо нас двоих была тень ещё одной женщины, фантом прошлого, что изнывал и заставлял болеть и без того его бренное, истерзанное тело.

Такой расклад был неудачей и полным бессмыслием, и я быстро закончила наше общение, подальше от греха. Мне не свойственно терзать себя ночами и через время я и вовсе перестала думать о нем и уж тем более вспоминать. Ещё сквозь мгновения он перестал мне сниться и это стало точкой. Я могла жить без него, мне ничто не мешало, не гложило, мне удавалось искренне смеяться и без труда заводить знакомства с другими мужчинами. Я справлялась, это было не сложно, но почему я здесь? Почему мне так не везло все эти годы в любви?

Мне не хотелось знать ответа ни на один из этих вопросов, не желаю я признавать ни одну из истин. Вместо этого я молча доем свой ужин, в последний раз взгляну на него, вспомню все, что было с нами и больше никогда не встречусь с этим человеком и совершенно точно, ни за что, никогда не подумаю о нем. А пока придется смаковать жаркое прошлое, как смаковала пару минут назад жаркое.

А, в самом деле, кого я пытаюсь провести, саму себя? Ведь глупо это, не разумно.

Я солгу, если вдруг решу сказать, что мне нравится вот так всю жизнь скитаться в одиночку, потому что это окажется сущей неправдой. Мне, как и другим хотелось хоть единожды ощутить настоящую, чистейшую любовь... Через кончики пальцев мне хотелось понимать безмолвные слова, сквозь лёгкие прикосновения, мне жаждалось встречать утро и ночь вместе, читать одни и те же книги, а после под вино разбирать их по буквам. Мне хотелось жить с кем-то, жить по-настоящему. Видеть в человеке верного друга, которого связывает со мной еще кое-что, то, о чем в нашем обществе до сих пор не принято говорить открыто.

Однако все это было лишь глупой фантазией, а реальность оказалась суровее, чем могло показаться на первый взгляд. Вместо мужчин я всегда получала лишь беспомощных наглых детей, которые без устали требовали полного повиновения и обслуживания их холеной персоны. Не припомню, чтобы хоть один приготовил мне завтрак иль же бульон во время болезни, не помню так же любви или уважения, помню лишь скромные букеты по праздникам, либо после скандала. Помню недовольные лица, бардак в доме, помню, как оплачивала их желания, пренебрегая своими и так же отчетливо припоминаю как душа моя, задев сердце, разлеталась на сотни осколков, каждый раз, когда кто-то из них вытворял что-нибудь этакое, безнравственное и непристойное.

Да, в жизни моей было множество треволнений, пожалуй, могу выпустить пару томиков о душевных страданиях сравнимых с четвертованием, однако не стану, слишком преобладает во мне гордыня, и я не в состоянии жаловаться.

Жестокой я стала, бессердечной, да и плачу редко, а помнится, хотела сына...

Своего. Маленького, крохотного, с моими темными глазками и неугасающим оптимизмом. Хотела носить с ним одинаковую одежду, покупать носки с изображением современных супергероев. Придумала ему имя и милое прозвище, а по ночам молила бога подарить мне дитя, хоть случайно.

Мне так хотелось любить, так хотелось тепла, что в конце этой сказки сердце королевы озлобилось и окаменело окончательно. Живет она теперь, одна одинешенька в старом мрачном замке и пытается заполнить пустоту красивыми тряпками, что стоят невообразимые суммы.

Я позабыла о том, что мы все еще были в танце и очнувшись от сна своих переживаний лишь на 5ю минуту плясок. И сняв пелену раздумий, я вновь столкнулась с его лицом, что все также было подобно сердцу королевы.

Зря он отпустил бороду, она ему не к лицу.

7. Наконец, десерт

Дышал я все также с трудом, прилив возбуждения никак не уходил, как бы я не старался и о чем не думал. Все тщетно. Я все ещё желал эту женщину, как в ту первую нашу встречу, как и в последнюю, что сопровождалась ужаснейшей ссорой, в коей оба не скупились на оскорбления, и так и сыпали ругательства в разные стороны.

Сложно сказать, что расстались мы друзьями. Это не правда. Мы даже не были бывшими, ведь наше общение никак не походило на отношения. Меньше чем бывшие, но больше чем любовники, так я, пожалуй, нас опишу.

Я не хотел отпускать её руку, не хотел, чтоб она сидела против меня, что было очень далеко. С жадностью я вдыхал аромат её богемного тела, с остервенением блуждал взором по ней, как вдруг увидел, на лице ее вдумчивость, коя переплеталась в объятиях с грустью. Её глаза так и излучали боль, и моё сердце невольно сжалось, не привык я видеть её такой. Сколько помню, она всегда была серьёзна, саркастична и полна природного оптимизма, она никогда не позволяла себе проявить слабость. Я опешил, и душа моя разрывалась на части от этого зрелища, мне пришлось прижать её ближе к себе.

Карты на стол, будь что будет, пора признаться хотя бы самому себе. За этот вечер, я не единожды не вспомнил о своей бывшей жене, позабыл о детях и вообще не вспоминал ту, которую мне казалось, любил. Здесь, с ней, моя жизнь становилась другой.

Да, я свинья, никчёмная, жалкая личность, я обижал её, хватал тепло, что она излучала и ничего не давал взамен. А ведь эта женщина достойна самого прекрасного, в её квартире не должна пустовать ваза для цветов ни единого дня. Ей должны дарить украшения Клеопатры не менее того, и я уважаю человека, который быть может сейчас так и поступает. Если подобный все же есть в её жизни, я не стану препятствовать или настаивать. Я не конкурент хорошим мужчинам, слишком отлично я знаю себя и свои недостатки и слишком много уже натворил. Молить буду лишь об одном – о редких встречах, непринуждённой беседе и мимолётным прогулкам. Я готов, согласен на возвышенную, платоническую любовь, хоть не прочь обрести и низменные, греховные отношения. Однако я не вправе спорить, от того согласен на любой исход.

Если она не пожелает видеть меня больше, я также не стану осуждать, заслужил.

Мы принялись за десерт. Я заказал её любимый черничный пирог и йогурт со злаками. Пока она без особого интереса ковырялась в своей тарелке, я подумал о том, как прекрасна она была бы в роли жены. Мне вдруг стали явны недостатки всех, кто жил со мной до этого, так же очевидны, как и все достоинства женщины, что сидела сейчас напротив меня.

Не могу я больше метаться, не способен более искать похожих на неё, знаю, что не найду вовек. На душе стало легко лишь от мыслей о том, как я хочу ее любить. В воображении всплывали самые разные фантазии, и в каждой я боготворил ее. Каким же человеком я был! Как не умер, не захлебнулся от желчи, что сам извергал из себя. А ведь нужно было всего-то признать и возлюбить ближнего. Она меня этому и учила, но я никудышный ученик, а она слишком сексуальный учитель, чертовски сексуальный.

Я снова невольно вспомнил изгибы её тела, и голова пошла кругом. Как я мог так безропотно проститься с этим и поменять на что-то менее достойное? Обычно, ежели человек попробовал нечто хорошее, впредь нос будет воротить, от чего-то похуже этого. Наши потребности все время растут, но я оказался недостойным даже в этом. Грешил с другими, пробовал иных, и совесть всколыхнулась только сейчас.

Какой болван я, поистине блядун, она была права, когда так обзывала. Я не достоин и пальца на её руке, не могу претендовать и на ресничку, но и без неё не могу. Я должен хоть единожды поступить правильно, хоть раз в жизни действовать так, как по правде желаю, а не так, как считаю было бы правильным.

А реальность такова, что я люблю эту женщину, такова, что я готов воспевать о ней, писать стихи о чувствах и воздвигать храмы её красоте. Ничего не попишешь, это правда, и я впервые себе в том, признаюсь. От этого на душе легко и меня возможно в первый раз за всю жизнь ничего не гложет и не раздражает. Я вдыхаю воздух свободно и глубоко и от удовольствия закрываю глаза. Повторюсь, я согласен на платоническую любовь, я стану писать ей чувственные письма и отсылать их почтой, я буду держать её за руку, не в силах прикоснуться к чему-то ещё. Это интимнее, нежели простой первородный грех.

Решено, сегодня же развожусь и переезжаю отдельно. Дети уже взрослые, сами решат с кем захотят остаться и, надеюсь, они смогут меня когда-нибудь понять. Навряд ли, но быть может единожды увидев её, они не станут таить на меня злобу и осуждать так сильно.

Она все так же медленно ест свой десерт, но охоты в глазах нет. От чего же? Кушай, моя маленькая, ты ведь так любишь чернику. Что тебя гложет, родная?

8. А за ним фрукты

Могу ли я наконец признаться, что люблю его? Стоило бы, пора уже, хотя бы себе. Все напускное, и моя безразличность и даже спокойствие, на самом деле во мне все вверх дном...

Да, поначалу он был лишь заменой, успокоением от бури, человека, который неожиданно появился в моей жизни, перевернул её с ног на голову и столь же внезапно исчез. Это было больно, особенно неприятно ещё и тем, что в личной жизни меня кругом сопровождала череда чудовищных неудач. И каждый раз мне было неприятно и с каждым разом, я становилась все мрачнее, злее и жёстче.

Он был переходным элементом. По крайней мере, я так полагала. Однако после первой встречи, не слишком личной и глубокой беседы, ему удалось слегка удивить меня и вытащить из пучины, захватившего меня безумия. У нас оказалось даже больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Вот только все изначально не сложилось, все пошло не так. Мы все уничтожили и не оставили шанса друг другу и, по правде говоря, обоим было наплевать. Не боролись мы ни дня, ни за друг друга, ни за самих себя и тем более своего благополучия. А внутри что-то неистово ныло, что-то пробралось в капилляры, в кровь и разгонялось с бешеной скоростью по всему нутру. Мы не подпитывали это нечто положительными эмоциями, мы предпочли и вовсе игнорировать, а оно продолжало быть. И медленно, тщедушно рвало на части, поджигало, ломало позвоночник и отдавало тупой болью куда-то в голову.

Я не жила все эти годы, я не нашла никого. Его люблю, но быть с ним не могу. Разве то, что происходит у нас это правильно? Разве так должно быть в жизни? Нет. И я должна, просто обязана найти в себе силы отпустить это и больше никогда не вспоминать. Мне стоит жить своей жизнью, наслаждаться всеми прелестями, кои уготовала мне судьба, все так же продолжать искать прекрасное в мелочах и лишь изредка вспоминать об этом.

9. Трапеза подходит к концу

И наши дорогие герои, объятые ненавистью, поглощённые страхом продолжают всматриваться друг в друга. Их сердцебиение учащено, зрачки расширены и в комнате, что они восседают, от чего-то стало совсем уж душно.

Мужчина осмелел первый и с наглостью взял руку женщины. Он впервые за всю свою жизнь набрался решимости и прогнал все сомнения. Он любил ее, любил безотлагательно и без оснований. Эта женщина его жизнь, его наказание и величайшая награда. Он тяжело выдохнул воздух из лёгких и провел большим пальцем по её костяшкам. После чего резко встал из-за стола и повёл её за собой к выходу. Без слов и объяснений, он дождался пока она возьмет свою сумочку, после чего они покинули роскошную залу.

Ночной город встречал их тёплым воздухом, женщина впервые в жизни не сопротивлялась и следовала за мужчиной. Ей не требовались его объяснения, ей нужна была его любовь.

Они ещё долго гуляли по неутихающим и недремлющим улицам. Она в чудесном дорогом платье и дизайнерской обуви, он в так хорошо сидящем на нем костюме тройке, шли и долго беседовали, смеялись и обнимались. Иногда даже целовались, совсем не обращая внимания на уставшие лица прохожих, ведь сейчас началось их время, момент любви. Те самые прохожие ещё долго оборачивались им вслед, они не завидовали, нет, они отказывались верить своим глазам. Эта пара походила на роман, на художественное произведение, коими до тошноты накормили нас в школьные годы. Все в них было потрясающе, все было как надо и, конечно же, давало надежду. На что? На бесповоротно хороший конец.