Уже люди

Рабочий опорный план третьего тома.

Скоро здесь будет глава ;))

Подписывайтесь.

Друзья!!! Напоминаем, мы пишем книгу опираясь на реальные факты, находки или достоверно доказанные события.

Вот, перечень опор для третьего тома серии. Если вы знаете еще нечто подходящее - не стесняйтесь, пишите в комменты. Рассмотрим и включим в рабочий план ;)

Опора 1. Убийство в Сима-де-лос-Уэсос — Испания

Время: ≈430 тыс. лет назад

Люди: ранняя неандертальская линия

Основание: В небольшой камере в глубине пещерной системы Атапуэрки, у основания вертикальной шахты высотой около 13–14 м, найдено более 7000 человеческих костей, принадлежавших как минимум 29 людям разного возраста и обоих полов. Среди них реконструирован череп Cranium 17. На его лобной кости, над левым глазом, находятся две отдельные вдавленные пробоины сходной формы и размера. Обе возникли в момент смерти; различное направление ударов и сходство повреждений указывают на два удара одним и тем же тупым предметом при столкновении лицом к лицу. Каждый удар мог быть смертельным. Поэтому находку считают одним из древнейших убедительных свидетельств намеренного убийства. Само большое скопление человеческих тел в глубокой шахте тоже необычно: одна из основных гипотез предполагает намеренное помещение тел в пещеру, но это остаётся предметом обсуждения.

Опора 2. Барнем, Англия

Время: около 400 тыс. лет назад

Люди: среднеплейстоценовые люди Европы; точная линия не установлена

Основание: Нагретые осадки, растрескавшиеся от огня кремнёвые рубила и два фрагмента пирита опубликованы как древнейшее известное свидетельство намеренного высекания огня, а не только поддержания природного пламени. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 3. Аттирампаккам, Индия

Время: ≈385–172 тыс. лет назад

Люди: архаические Homo Южной Азии; изготовители точно не установлены

Основание: Многослойная стоянка сохраняет длинную последовательность каменных индустрий. В нижних горизонтах господствуют крупные ашельские рубила, а примерно с 385 тыс. лет назад появляются более мелкие орудия и способы подготовки ядрищ, характерные для среднего палеолита. Важно именно постепенное изменение технологии на одном памятнике, а не единичное необычное орудие.

Опора 4. Гантанцин, Юньнань, Китай

Время: ≈361–250 тыс. лет назад

Люди: неустановленные среднеплейстоценовые Homo Восточной Азии

Основание: В заболоченных отложениях сохранились 35 деревянных орудий — редчайший для такого возраста комплекс органических предметов. Среди них есть длинные копательные палки и небольшие ручные заострённые инструменты со следами обработки. В тех же слоях найдены каменные изделия, роговые отбойники и кости животных со следами разделки, поэтому деревянные предметы входят в полноценный хозяйственный комплекс.

Опора 5. Бильцингслебен, Германия

Время: около 350–300 тыс. лет назад

Люди: среднеплейстоценовые люди Европы

Основание: Большая открытая стоянка с каменными, костяными и деревянными предметами, разделанными животными и намеренно нанесёнными линиями на костях. Часть старых реконструкций спорна, поэтому опорой служит сам богатый комплекс. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 6. Homo naledi — Райзинг-Стар, Южная Африка

Время: ≈335–236 тыс. лет назад

Люди: Homo naledi

Основание: В глубокой камере Диналеди найдено более 1550 костей и зубов Homo naledi, представляющих минимум 15 людей — детей, подростков и взрослых. В другой части той же пещерной системы, камере Леседи, обнаружены ещё как минимум три особи, включая частичный скелет с почти целым черепом. Главное противоречие находки — очень архаичное строение тела и небольшой мозг при неожиданно позднем возрасте 335–236 тыс. лет назад, когда в Африке уже существовали ранние Homo sapiens.

Опора 7. Дальний обсидиан — Олоргесайли, Кения

Время: ≈320 тыс. лет назад

Люди: ранние африканские Middle Stone Age популяции

Основание: После долгой ашельской традиции около 320 тыс. лет назад здесь появляются небольшие тщательно изготовленные орудия среднего каменного века, пигменты и обсидиан. Значительная часть обсидиана происходит из источников за десятки километров, что требует дальних перемещений людей либо обмена между группами. Комплекс фиксирует одновременно технологический и социальный перелом.

Опора 8. Ранние Homo sapiens — Джебель-Ирхуд, Марокко

Время: 315±34 тыс. лет назад

Люди: ранние Homo sapiens

Основание: На памятнике найдены черепа, нижняя челюсть и другие останки нескольких людей вместе с орудиями среднего каменного века и костями животных. Лица этих людей уже близки по строению к Homo sapiens, тогда как мозговой отдел черепа остаётся более вытянутым и архаичным. Обожжённые кремни из тех же слоёв дали возраст около 315 ± 34 тыс. лет.

Опора 9. Денисовцы и гибрид с неандертальцем — Денисова пещера, Алтай

Время: ≈250 тыс. и позднее лет назад

Люди: денисовцы; позднее неандертальцы и Homo sapiens

Основание: Пещеру на протяжении сотен тысяч лет неоднократно занимали разные человеческие линии. Из её слоёв получены кости, зубы и древняя ДНК денисовцев и неандертальцев; позднее появляются следы Homo sapiens. Особенно важен фрагмент кости девочки Денисова 11: генетически её мать была неандерталкой, а отец — денисовцем, то есть это прямой гибрид первого поколения.

Опора 10. Деревянные копья и массовая охота — Шёнинген, Германия

Время: ≈200 тыс. лет назад

Люди: неандертальская линия

Основание: На берегу древнего озера сохранился исключительный охотничий комплекс: девять полноразмерных деревянных копий, одно колющее копьё и шесть двусторонних метательных палок. Рядом лежат около 1500 кремнёвых изделий и разделанные останки более 50 лошадей. Расположение находок указывает на повторявшиеся организованные коллективные охоты, а не на случайную разделку одной туши.

Опора 11. Неандертальские сооружения в глубине пещеры — Брюникель, Франция

Время: 176,5±2,1 тыс. лет назад

Люди: ранние неандертальцы

Основание: В 336 м от входа, в полной темноте, люди сломали примерно 400 частей сталагмитов общим весом более двух тонн и уложили их в две крупные кольцевые конструкции и несколько меньших скоплений. На отдельных участках сохранились следы нагрева и обожжённая кость. Возраст около 176,5 тыс. лет относит сооружения к ранним неандертальцам. Для чего именно они были построены, неизвестно.

Опора 12. Неандертальцы — Поджетти-Векки, Италия

Время: около 171 тыс. лет назад

Люди: ранние неандертальцы

Основание: Длинные копательные палки из твёрдого самшита были заострены и местами намеренно обуглены, вероятно для облегчения обработки древесины. Рядом лежали каменные орудия и кости прямобивневых слонов. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 13. Пиннакл-Пойнт, Южная Африка

Время: ≈164 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Морские ресурсы, охра и сложная обработка камня. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 14. Нешер-Рамла, Израиль

Время: около 140–120 тыс. лет назад

Люди: архаическая популяция людей; точная таксономия спорна

Основание: Черепные и нижнечелюстные останки сочетают архаические признаки с чертами, связанными с неандертальской линией. Рядом находится развитая леваллуазская индустрия, сходная с технологиями соседних Homo sapiens. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 15. Ранние намеренные погребения — Схул, Израиль

Время: ≈130–100 тыс. лет назад

Люди: ранние Homo sapiens

Основание: В пещере найдено несколько скелетов ранних Homo sapiens, часть которых рассматривается как намеренные погребения. Особенно выделяется Skhul 5: возле тела взрослого мужчины была положена нижняя челюсть крупного дикого кабана. Поэтому памятник важен не только как раннее захоронение, но и как возможный пример специального погребального вложения.

Опора 16. Неандертальцы — Крапина, Хорватия

Время: ≈130 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: Восемь когтей орлана-белохвоста минимум от трёх птиц: порезы, полировка, охра и сохранившееся животное волокно; вероятный составной личный орнамент. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 17. Погребённый травмированный ребёнок — Кафзех, Израиль

Время: ≈120–90 тыс. лет назад

Люди: ранние Homo sapiens

Основание: В пещере обнаружена серия намеренных погребений ранних Homo sapiens. Qafzeh 11 — ребёнок или подросток, переживший тяжёлую травму черепа и проживший после неё ещё некоторое время; после смерти его уложили в могилу, а на верхнюю часть тела поместили оленьи рога. Комплекс показывает одновременно уход за тяжело травмированным ребёнком и оформленное погребальное действие.

Опора 18. Неандертальская охота копьями в упор — Ноймарк-Норд, Германия

Время: ≈120 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: На двух скелетах ланей сохранились характерные пробоины. Экспериментальное сравнение показало, что такие повреждения соответствуют ударам тяжёлым деревянным копьём с очень близкого расстояния. Поэтому памятник позволяет восстановить не просто факт охоты неандертальцев, а конкретный способ убийства крупной добычи.

Опора 19. Неандертальцы — Куэва-де-лос-Авионес, Испания

Время: ≈115–120 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: Перфорированные и окрашенные морские раковины, пигменты и раковины-контейнеры; сильная опора символического поведения неандертальцев. Важно, что это часть датированного комплекса с понятным археологическим контекстом, а не одиночная находка без связи со слоем.

Опора 20. Неандертальцы — Мула-Герси, Франция

Время: MIS 5e, ≈120–100 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: 119 человеческих останков минимум шести особей: двое взрослых, двое подростков и двое детей; тела разделаны и кости расколоты сходно с оленями. Сам факт каннибализма силён, его мотив спорен. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 21. Бусы и украшения — Бломбос, Южная Африка

Время: ≈100 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Охровая мастерская в раковинах; позднее гравированная охра, костяные орудия и бусы. Важно, что это часть датированного комплекса с понятным археологическим контекстом, а не одиночная находка без связи со слоем.

Опора 22. Костяные гарпуны — Катанда, ДР Конго

Время: ≈90–80 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: В речных отложениях найдены длинные костяные наконечники с тщательно вырезанными обратными зубцами. Они интерпретируются как гарпуны. Вместе с останками огромных сомов находка показывает специализированную рыбалку, рассчитанную на добычу очень крупной речной рыбы.

Опора 23. Перья и украшения — Тафоральт, Марокко

Время: ≈82 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Перфорированные морские раковины-украшения и дальний перенос морского сырья. Значение комплекса в том, что происхождение сырья и следы использования позволяют отличить дальнее перемещение или обмен от случайного местного предмета.

Опора 24. Люди до и после извержения Тоба — Дхаба, Индия

Время: ≈80–65 тыс. лет назад

Люди: вероятно Homo sapiens; вид напрямую не установлен

Основание: Каменная индустрия прослеживается до и после выпадения пепла суперизвержения Тоба около 74 тыс. лет назад без очевидного культурного обрыва. Само извержение было огромной катастрофой, но гипотеза о почти полном вымирании человечества не доказана.

Опора 25. Неандертальцы — пещера Учаизлы II, Турция

Время: около 77–47 тыс. лет назад

Люди: сначала неандертальцы, затем Homo sapiens

Основание: Неандертальцы занимали пещеру примерно 77–59 тыс. лет назад, Homo sapiens — примерно 59–47 тыс. При смене человеческой линии сохраняются сходные способы добычи пищи, мустьерские технологические черты и выбор определённых раковин. Значение комплекса в том, что происхождение сырья и следы использования позволяют отличить дальнее перемещение или обмен от случайного местного предмета.

Опора 26. Неандертальские погребения взрослых и детей — Ла-Ферраси, Франция

Время: ≈70–50 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: Серия погребений взрослых и детей; LF8 — двухлетний ребёнок в специально выкопанной яме. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 27. Травмированные неандертальцы и спорная «цветочная могила» — Шанидар, Ирак

Время: ≈70–50 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: Shanidar 1 пережил тяжёлые травмы; Shanidar 4 — знаменитая, но спорная «цветочная» могила. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 28. Регурду, Франция

Время: ≈70–56 тыс. лет назад

Люди: неандерталец

Основание: Неандертальский скелет, множество медвежьих костей и каменные структуры; «культ медведя» спорен. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 29. Лян-Метандуно, Сулавеси

Время: ≥67,8 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: На стене пещеры сохранился трафарет человеческой руки: ладонь была приложена к поверхности, а вокруг неё распылили пигмент. Минеральная корка, выросшая поверх изображения, дала минимальный возраст не менее 67,8 тыс. лет. Следовательно, само изображение ещё старше.

Опора 30. Homo luzonensis — пещера Кальяо, Лусон, Филиппины

Время: около 67–50 тыс. лет назад

Люди: Homo luzonensis

Основание: Найдены 13 останков минимум трёх особей отдельной островной линии людей. Они сочетают примитивные и более поздние признаки и жили одновременно с несколькими другими линиями Homo в Азии. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 31. Перья и украшения — Маджедбебе, Северная Австралия

Время: ≈65 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, ранние поселенцы Сахула

Основание: Шлифованные топоры, жернова, охра, переработка растений; 65-тысячелетняя традиция шлифовальных технологий. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 32. Иберийские пещеры: La Pasiega, Maltravieso, Ardales

Время: заявленные минимальные даты >64,8 тыс. лет

Люди: предположительно неандертальцы; авторство и часть датировок оспариваются

Основание: Красные знаки, трафарет ладони и окрашенные натёки дали очень ранние U-Th даты. Включать только как спорную опору, не как доказанное неандертальское искусство. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 33. Сибуду, Южная Африка

Время: ≈64–60 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Составное оружие, костяные наконечники, ранние стрелы, сложные клеи и растительные подстилки. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 34. Гравировки — Дипклуф, Южная Африка

Время: ≈60 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Сотни гравированных фрагментов страусиных яиц-контейнеров с повторяющимися мотивами. Важно, что это часть датированного комплекса с понятным археологическим контекстом, а не одиночная находка без связи со слоем.

Опора 35. Исчезновение Homo floresiensis — Лян-Буа, Флорес

Время: ≈60–50 тыс. лет назад

Люди: Homo floresiensis

Основание: В пещере найдено несколько скелетных останков Homo floresiensis и многотысячелетняя каменная индустрия этой островной линии. Кости самих «хоббитов» исчезают из последовательности примерно после 60 тыс. лет назад, характерная индустрия и часть местной фауны — примерно после 50 тыс. В тот же широкий период усиливается засушливость и сокращаются стегодоны, а позднее появляются следы Homo sapiens. Какой фактор оказался решающим в исчезновении Homo floresiensis, не установлено.

Опора 36. Неандертальцы — Чагырская пещера, Алтай

Время: ≈60–50 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: Более тысячи, по поздней оценке свыше 1200, костяных орудий; полноценная повторяющаяся костяная индустрия неандертальцев. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 37. Неандертальцы — Ла-Рош-Котар, Франция

Время: старше 57±3 тыс. лет

Люди: неандертальцы

Основание: Намеренные пространственно организованные пальцевые линии/гравировки на стенах пещеры; пещера закрылась до появления sapiens в регионе. Важно, что это часть датированного комплекса с понятным археологическим контекстом, а не одиночная находка без связи со слоем.

Опора 38. Неандертальцы — грот Мандрен, Франция

Время: ≈56,8–51,7 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы и Homo sapiens

Основание: Чередование заселений: неандертальцы → sapiens → снова неандертальцы. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 39. Неандертальцы — пещера Манот, Израиль

Время: около 55 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens; в регионе одновременно жили неандертальцы

Основание: Череп Manot 1 принадлежит Homo sapiens и датирован примерно 54,7 тыс. лет назад. Это редкое прямое свидетельство присутствия современных людей рядом с неандертальцами в период вероятного смешения. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 40. Исчезновение австралийской мегафауны — Австралия

Время: ≈53,9–43,4 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Обожжённая скорлупа яиц 200-кг Genyornis более чем на 200 памятниках перед исчезновением птицы. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 41. Неандертальцы — Абри-дю-Мара, Франция

Время: ≈52–41 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: Сохранившийся фрагмент трёхпрядной верёвки из растительных волокон; прямое свидетельство сложной волоконной технологии. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 42. Leang Karampuang, Сулавеси

Время: ≥51,2 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Повествовательная композиция: три человекоподобные фигуры взаимодействуют со свиньёй. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 43. Неандертальцы — пещера Единорога, Германия

Время: старше примерно 51 тыс. лет

Люди: неандертальцы

Основание: Фаланга гигантского оленя покрыта намеренно вырезанным геометрическим узором. Контекст относится к неандертальцам и предшествует приходу Homo sapiens в Центральную Европу. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 44. Медвежьи черепа и спорный «культ медведя» — Драхенлох, Швейцария

Время: >50 тыс. лет назад

Люди: неандертальцы

Основание: Медвежьи черепа в необычных каменных нишах/ящиках; ритуальная трактовка спорна. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 45. Фа-Хиен-Лена, Шри-Ланка

Время: ≈48 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Тропический лес; охота на обезьян; костяные наконечники, микролиты, украшения; ранний комплекс лука/стрел вне Африки. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 46. Бачо-Киро, Болгария

Время: ≈45,9–42,6 тыс. лет назад

Люди: ранние европейские Homo sapiens

Основание: Геномы показывают недавних неандертальских предков всего несколькими поколениями раньше. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 47. Неандертальцы — Гойе, Бельгия

Время: ≈45,5–40,5 тыс. лет назад

Люди: поздние неандертальцы

Основание: Крупный каннибализированный комплекс; человеческие кости после разделки использовались как ретушёры для обработки кремня. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 48. Неандертальцы — Фумане, Италия

Время: ≈45–44 тыс. лет назад

Люди: поздние неандертальцы

Основание: Кости орлов, грифов, соколов и других птиц со следами намеренного снятия крупных перьев; использование не ради мяса. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 49. Ниа, Борнео

Время: около 45–40 тыс. лет назад и позднее

Люди: Homo sapiens

Основание: Большая многослойная последовательность показывает раннее устойчивое освоение влажного тропического леса Юго-Восточной Азии, включая охоту, растительные ресурсы и длительное повторное использование пещеры. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 50. Бусы и украшения — Бордер-Кейв, Южная Африка

Время: ≈44–24 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens; ранняя традиция, сопоставимая с поздней культурой сан

Основание: Бусы, костяные наконечники, копательная палка, воск+Euphorbia, деревянный аппликатор с ядовитым остатком. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 51. Швабский Альб, Германия

Время: ≈42,5–35 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, ориньяк

Основание: Холе-Фельс и соседние пещеры: Венера, человеколев, фигурки животных и флейты. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 52. Неандертальцы — Евразия

Время: ≈41 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens и последние неандертальцы

Основание: Laschamp: магнитное поле резко ослабло; последствия для людей не считать доказанными. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 53. Бусы и украшения — Шуйдунгоу, Северный Китай

Время: ≈40–30 тыс. лет назад и позднее

Люди: Homo sapiens

Основание: Крупный комплекс позднего палеолита: пластины, очаги, украшения и многочисленные бусы из скорлупы страусиных яиц; важная восточноазиатская культурная линия. Значение комплекса в том, что происхождение сырья и следы использования позволяют отличить дальнее перемещение или обмен от случайного местного предмета.

Опора 54. Денисова пещера / Северная Евразия; позднее Китай и Европа

Время: ≈40 тыс. лет назад и позднее

Люди: Homo sapiens; для древнейших сибирских экземпляров культурная принадлежность требует осторожности

Основание: Первые известные иглы с ушком появляются в северной Евразии около 40 тыс. лет назад; технология тонкого шитья позднее сочетается с бусами и реконструируемой одеждой Сунгиря. Значение комплекса в том, что происхождение сырья и следы использования позволяют отличить дальнее перемещение или обмен от случайного местного предмета.

Опора 55. Неандертальцы — Кампания / Европа

Время: ≈39,3 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens и поздние неандертальцы

Основание: Кампанское игнимбритовое извержение на фоне Heinrich Event 4. Для плана важен не сам природный факт, а его прямое совпадение по времени с человеческими стоянками, расселением или изменением доступной территории.

Опора 56. Японский палеолит: Исиномото, Идэмаруяма и Татикири

Время: ≈38–35 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens — первые надёжно засвидетельствованные жители Японского архипелага

Основание: Заселение островов через морские переходы; ранние шлифованные каменные топоры и ряды больших ловчих ям на Танэгасиме для коллективного загона оленей/кабанов. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 57. Пещерная живопись Шове — Франция

Время: ≈36,5 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, ориньяк

Основание: 435 изображений животных; много львов, носорогов, медведей и мамонтов; руки, гравировки, краска. Важно, что это часть датированного комплекса с понятным археологическим контекстом, а не одиночная находка без связи со слоем.

Опора 58. Мустье после неандертальцев? — Бызовая, Полярный Урал

Время: ≈34–31 тыс. лет назад

Люди: изготовители не установлены; спор: поздние неандертальцы или sapiens

Основание: На стоянке найдено более 300 каменных изделий и тысячи костей животных, включая разделанные туши. Технологически часть индустрии очень похожа на мустье, однако возраст около 34–31 тыс. лет намного моложе большинства известных неандертальских памятников. Человеческих костей нет, поэтому остаётся спор: это крайне поздние неандертальцы или Homo sapiens, продолжавшие среднепалеолитическую технологию.

Опора 59. Дети, тысячи бусин и копья из выпрямленного бивня — Сунгирь

Время: ≈34 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, верхний палеолит

Основание: В двойном погребении два ребёнка были уложены голова к голове и покрыты тысячами бусин из мамонтового бивня, положение которых позволяет реконструировать расшитую одежду. Рядом лежали длинные прямые копья из обработанного и выпрямленного бивня мамонта. У младшего ребёнка были выраженные врождённые изменения бедренных костей, однако его погребение относится к самым богатым в верхнем палеолите.

Опора 60. Яна RHS, Арктическая Сибирь

Время: ≈32–28 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Заселение Арктики до LGM; обработка кости/бивня; рядом антропогенное скопление десятков мамонтов. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 61. Ампутация ноги за десятки тысяч лет до медицины — Лян-Тебо, Борнео

Время: ≈31 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Хирургическая ампутация ноги; человек пережил операцию на 6–9 лет и был намеренно похоронен. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 62. Тройное погребение с патологией — Дольни-Вестонице II

Время: ≈31 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, граветт

Основание: Тройное погребение; центральный молодой человек имел выраженную патологию. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 63. Древнейшая массовая керамика и ткани — Дольни-Вестонице–Павлов

Время: ≈30–25 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, граветт

Основание: Тысячи обожжённых глиняных фигурок и фрагментов задолго до сосудной керамики. На глине сохранились отпечатки тканей, сетей и плетения, позволяющие видеть обычно исчезающие волоконные технологии. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 64. Виллендорф, Австрия

Время: ≈30 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, граветт

Основание: Венера из нелокального оолитового известняка; вероятный источник — южнее Альп. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 65. Бусы и украшения — Патне, Махараштра, Индия

Время: ≈30–25 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, верхний палеолит Индии

Основание: Гравированный фрагмент страусиного яйца, готовые и незаконченные бусы из скорлупы; свидетельство производства украшений и портативного искусства. Важно, что это часть датированного комплекса с понятным археологическим контекстом, а не одиночная находка без связи со слоем.

Опора 66. Перья и украшения — Евразия и Северная Америка

Время: ≈26,5–19 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Последний ледниковый максимум: рефугиумы, Берингия, перестройка миграций и берегов. Для плана важен не сам природный факт, а его прямое совпадение по времени с человеческими стоянками, расселением или изменением доступной территории.

Опора 67. Перья и украшения — Арене-Кандиде, Италия

Время: ≈25–23 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, граветт

Основание: «Молодой принц»: сотни раковин, клыки благородного оленя, бивень, перфорированные «жезлы», дальний кремень. Значение комплекса в том, что происхождение сырья и следы использования позволяют отличить дальнее перемещение или обмен от случайного местного предмета.

Опора 68. Бусы и украшения — Мальта, Прибайкалье

Время: ≈24 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Богатое детское погребение; тиара, 120 бусин, подвески; фигурки и пластины с изображениями, включая мамонта. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 69. Костёнки: жилища, искусство и изображение мамонта — Дон

Время: ≈23–21 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, верхний палеолит

Основание: Жилищные комплексы, фигурки, украшения, изделия из бивня; изображение мамонта на пластине/гальке. Важно, что это часть датированного комплекса с понятным археологическим контекстом, а не одиночная находка без связи со слоем.

Опора 70. Следы взрослых, детей и мегафауны — Уайт-Сэндс, США

Время: ≈23–21 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, ранние американцы

Основание: На поверхности древнего озёрного берега сохранились длинные цепочки человеческих следов вместе со следами мамонтов, гигантских ленивцев и других животных. Одна дорожка показывает взрослого, который нёс маленького ребёнка: походка меняется под нагрузкой, а в нескольких местах появляются детские следы, когда ребёнка ставили на землю. Другие участки фиксируют активность детей и подростков рядом со следами мегафауны.

Опора 71. Охало II, Израиль

Время: около 23 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, эпипалеолитические охотники-собиратели

Основание: Затопленный лагерь сохранил хижины, травяные настилы, очаги и десятки тысяч растительных остатков. Люди собирали дикие пшеницу и ячмень, размалывали зерно и использовали составные серпы — за тысячи лет до земледелия. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 72. Картины и жировые светильники Ласко — Франция

Время: ≈21 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, поздний верхний палеолит

Основание: В глубине пещеры находится большой ансамбль полихромных рисунков и гравировок животных, включая сложные многофигурные композиции и знаменитую сцену в шахте. Работа велась далеко от дневного света. В Ласко обнаружено более ста каменных жировых светильников, в том числе специально изготовленный светильник с ручкой, поэтому понятно, каким образом люди могли долго находиться и рисовать в глубоких залах.

Опора 73. Дома из костей мамонта — Межирич, Украина

Время: ≈18,2–17,8 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: На стоянке найдены крупные сооружения, стены которых были сложены из черепов, нижних челюстей, лопаток, тазовых костей и длинных костей мамонтов. Внутри и рядом находились очаги, орудия и бытовые отходы. Новые датировки одной из конструкций поддерживают её интерпретацию именно как жилища, а не случайной кучи мамонтовых костей.

Опора 74. Китовая кость за сотни километров от моря — Европа

Время: ≈17,5–15 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, мадлен

Основание: Многочисленные изделия из китовой кости показывают перенос морского сырья на сотни километров. Предмет из китовой кости в Андернах-Мартинсберге оказался более чем в 1000 км от вероятного морского источника. Значение комплекса в том, что происхождение сырья и следы использования позволяют отличить дальнее перемещение или обмен от случайного местного предмета.

Опора 75. Куперс-Ферри, Айдахо, США

Время: ≈16,6–15,3 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, ранние американцы

Основание: Повторные стоянки до открытия ледового коридора; черешковые наконечники и связи с северо-восточной Азией. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 76. Перья и украшения — Тюк-д'Одубер, Арьеж, Франция

Время: ≈16,5 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, мадленские охотники-собиратели

Основание: Две крупные глиняные скульптуры бизонов глубоко в пещере; сотни графических элементов; человеческие следы взрослых и детей, включая очень маленьких; добыча и перенос глины; разбитые медвежьи черепа с извлечёнными зубами. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 77. Верёвка — Monte Verde II, Чили

Время: ≈14,8–14,5 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, ранние американцы

Основание: Длинное жилище, дерево, верёвки, растения/лекарства, морские водоросли, мастодонты и человеческий след. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 78. Каннибализм — Gough’s Cave, Британия

Время: ≈14,7 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, мадлен

Основание: Каннибализм, тщательная разделка людей и три чаши из человеческих черепов; есть ребёнок. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 79. Погребение — Бонн-Оберкассель, Германия

Время: ≈14,7–14,2 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens и ранняя домашняя собака Canis familiaris

Основание: Собака намеренно погребена вместе с мужчиной и женщиной. Молодая собака тяжело болела и, по реконструкции, требовала длительного ухода — важная опора ранних отношений человек–собака. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 80. Глобальные побережья

Время: ≈14,65 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens

Основание: Meltwater Pulse 1A: подъём моря примерно на 15–20 м за около 500 лет. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 81. Пейдж-Ладсон, Флорида, США

Время: ≈14,55 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, ранние американцы

Основание: Мастодонт и человеческие орудия у водоёма задолго до Кловиса. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 82. Хлеб до земледелия — Шубайка 1, Иордания

Время: около 14,4 тыс. лет назад

Люди: натуфийские охотники-собиратели Homo sapiens

Основание: В очагах сохранились обугленные остатки плоского хлебоподобного продукта из диких злаков и клубней. Хлеб готовили примерно за четыре тысячи лет до устойчивого земледелия. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 83. Охотник и медведица погибли в одной пещере — Бишон, Швейцария

Время: ≈13,77–13,56 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, поздний палеолит

Основание: В небольшой пещере найдены почти полный скелет молодого мужчины и скелет самки бурого медведя. В шейном позвонке медведицы остался кремнёвый фрагмент охотничьего оружия. Основная реконструкция состоит в том, что раненая медведица ушла в пещеру, охотник последовал за ней, и столкновение закончилось смертью обоих; детали самой схватки напрямую не наблюдаемы.

Опора 84. Могилы, выстланные цветами — Ракефет, Израиль

Время: ≈13,7–11,7 тыс. лет назад

Люди: натуфийцы, оседлеющие охотники-собиратели Homo sapiens

Основание: В натуфийском кладбище могилы были специально вырублены в полу пещеры. В нескольких захоронениях под телами сохранились многочисленные фитолиты и отпечатки стеблей и цветов, показывающие, что дно могилы перед погребением выстилали свежими цветущими растениями. Это не случайная пыльца, а подготовленная растительная подстилка.

Опора 85. Джебель-Сахаба, Судан

Время: не менее ≈13,4 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, позднеплейстоценовые охотники-собиратели долины Нила

Основание: Кладбище из 61 человека; многочисленные зажившие и смертельные повреждения метательным оружием у мужчин, женщин и детей — повторявшееся межгрупповое насилие, а не обязательно одна битва. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 86. Погребение — Анзик, Монтана, США

Время: ≈13 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, культура Кловис

Основание: Погребение ребёнка с большим набором каменных и костяных орудий, покрытых красной охрой; древняя ДНК. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 87. Блэкуотер-Дро и другие Кловис-памятники, США

Время: ≈13–12,6 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, культура Кловис

Основание: Мамонтовые kill-sites, рифлёные наконечники, разделка крупных животных. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 88. Лодки — Левант и Северное полушарие

Время: ≈12,9–11,7 тыс. лет назад

Люди: натуфийцы и другие Homo sapiens

Основание: Younger Dryas: резкое возвращение холода/засушливости на пороге земледелия. Для плана важен не сам природный факт, а его прямое совпадение по времени с человеческими стоянками, расселением или изменением доступной территории.

Опора 89. Лодки — Ромито, Италия

Время: ≈12–10 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, поздний верхний палеолит

Основание: Romito 2 — подросток/молодой человек с тяжёлой хондродисплазией, доживший до позднего подросткового возраста и похороненный вместе с другим человеком; свидетельство длительной поддержки. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 90. Перья и украшения — Левант, PPNA

Время: ≈11,7–10 тыс. лет назад

Люди: ранние земледельческие Homo sapiens

Основание: Постоянные поселения, выращивание растений, хранилища, коллективные сооружения; переход к полноценному производству пищи. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 91. Монументальные сооружения до полноценного земледелия — Гёбекли-Тепе

Время: ≈11,6–10 тыс. лет назад

Люди: PPNA-общины Homo sapiens

Основание: Монументальные каменные сооружения охотников-собирателей/ранних земледельцев с рельефами животных. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 92. Стена и башня раннего Иерихона — Левант

Время: ≈11,5–10 тыс. лет назад

Люди: PPNA-общины Homo sapiens

Основание: Крупное постоянное поселение, каменная стена и башня; новый масштаб коллективного строительства. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 93. Головные уборы из черепов оленей — Стар-Карр, Англия

Время: ≈11 тыс. лет назад

Люди: мезолитические Homo sapiens

Основание: Более 20–30 головных уборов из черепов благородного оленя с рогами; ранний дом, деревообработка, собака. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 94. Рыболовство — Антреа / Корпилахти, Карельский перешеек

Время: ≈10,7–10,1 тыс. лет назад

Люди: мезолитические Homo sapiens

Основание: Сохранившаяся рыболовная сеть из ивового лыка: реконструируемая длина около 27–30 м, высота 1,5–1,7 м; поплавки из сосновой коры и каменные грузила. Вероятно, потерян целый рыболовный комплект. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 95. Фолсом, Нью-Мексико, США

Время: ≈10,5 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, культура Фолсом

Основание: На классическом памятнике Фолсом характерные рифлёные наконечники были найдены непосредственно среди костей вымерших бизонов. Позднейшие памятники этой традиции показывают массовые убийства и разделку стад. Именно находка оружия вместе с костями вымершего животного когда-то стала одним из ключевых доказательств большой древности человека в Америке.

Опора 96. Перья и украшения — Плодородный полумесяц

Время: ≈10,5–9,5 тыс. лет назад

Люди: ранние неолитические Homo sapiens

Основание: Систематическое управление стадами и переход к доместикации овец/коз; нормальный неолит становится устойчивой системой. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 97. Бумеранги и сохранившийся деревянный комплекс — Уайри-Суомп, Австралия

Время: ≈10,2–9 тыс. лет назад

Люди: аборигенные охотники-собиратели Homo sapiens

Основание: Сохранившийся деревянный комплекс: бумеранги, копьё, копательные палки, зазубренное оружие; технологии дожили до этнографического времени. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 98. Тевьек и Оэдик, Бретань

Время: ≈10–8 тыс. лет назад

Люди: мезолитические Homo sapiens

Основание: Кладбища охотников-собирателей с богатыми украшениями, рогами, костяными булавками и случаями возможной насильственной смерти. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 99. Люди со смертельными ранениями у древней лагуны — Натарук, Кения

Время: около 10 тыс. лет назад

Люди: раннеголоценовые охотники-собиратели Homo sapiens

Основание: Двенадцать сочленённых скелетов лежали у древней лагуны без обычного погребения; у многих зафиксированы тяжёлые травмы, включая вонзившийся обсидиановый микролит. Интерпретация как межгрупповое нападение опубликована, но оспаривалась. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 100. Собачьи упряжки и обсидиан за 1500 км — Жохов

Время: ≈9,5–8 тыс. лет назад

Люди: арктические Homo sapiens и ранние ездовые собаки

Основание: Собачьи упряжки/сани; обсидиан примерно за 1500 км; высокоарктическая мобильность. Значение комплекса в том, что происхождение сырья и следы использования позволяют отличить дальнее перемещение или обмен от случайного местного предмета.

Опора 101. Рыболовство — Норье-Суннанзунд, Швеция

Время: ≈9,2 тыс. лет назад

Люди: мезолитические охотники-рыболовы Homo sapiens

Основание: На мезолитической прибрежной стоянке обнаружены огромные скопления рыбьих костей, причём состав и состояние остатков плохо соответствуют немедленному поеданию улова. Исследователи реконструируют массовую заготовку и ферментацию рыбы для длительного хранения. Это показывает специализированное производство запасов у охотников-собирателей задолго до земледелия.

Опора 102. Погребение женщины-охотницы — Виламая-Патха, Перу

Время: ≈9 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, ранние андские охотники

Основание: Молодая женщина 17–19 лет похоронена с семью метательными наконечниками и полным охотничьим набором. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 103. Загон и массовое убийство бизонов — Олсен-Чаббак, США

Время: ≈9–8 тыс. лет назад

Люди: Homo sapiens, палеоиндейские охотники равнин

Основание: Почти 200 бизонов загнаны в овраг, массово убиты и разделаны; яркий комплекс загонной охоты. Сочетание оружия, костей добычи и следов обработки позволяет восстанавливать реальную технологию и способ добычи, а не только наличие отдельного орудия.

Опора 104. Погребение — Лепенски-Вир, Дунай

Время: ≈9–7,4 тыс. лет назад

Люди: мезолитические/переходные Homo sapiens

Основание: Организованное поселение, каменные очаги, погребения; позднее трапециевидные дома и каменные скульптуры на границе с неолитом. Опорой служит весь археологический контекст — положение останков, сопутствующие предметы и следы обращения с телом, а не отдельная кость.

Опора 105. Перья и украшения — Бад-Дюрренберг, Германия

Время: ≈9 тыс. лет назад

Люди: мезолитические Homo sapiens

Основание: Женщина 30–40 лет и младенец; богатый комплекс животных частей и головного убора. Новые исследования 2025–2026 подтвердили перья и вероятный цветочный декор в могиле. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 106. Перья и украшения — Мальта

Время: ≈8,5–7,5 тыс. лет назад

Люди: мезолитические Homo sapiens

Основание: Морской переход к Мальте через десятки километров открытой воды до земледельческого заселения. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 107. Ловушки — эстуарий Лиффи, Ирландия

Время: ≈8,1–7,7 тыс. лет назад

Люди: мезолитические Homo sapiens

Основание: Пять плетёных рыболовных ловушек; организованное использование орешника и порослевый цикл. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 108. Лодки — Тюбринд-Виг, Дания

Время: поздний мезолит, ≈7,5–6 тыс. лет назад

Люди: мезолитические Homo sapiens культуры Эртебёлле

Основание: Затопленная стоянка с долблёными лодками до ≈9,5–10 м, десятками вёсел, геометрически украшенными лопастями, рыболовными снастями, тканями и органикой. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Опора 109. Перья и украшения — озеро Тессе, Норвегия

Время: ≈7 тыс. лет назад

Люди: мезолитические охотники-рыболовы Homo sapiens

Основание: Люди перенесли форель выше естественных преград и построили долговременные ловушки — управление экосистемой до земледелия. Это не единичный предмет: памятник даёт связанный набор находок, по которому можно восстановить конкретную сторону жизни людей данного времени.

Глава 1. На юг. Часть 1.

Вид Радости: среднеплейстоценовый Homo; североевропейская популяция авторской реконструкции.

Время: около 450 тысяч лет назад, ледниковая стадия MIS 12.

Место в начале главы: север современной Франции.

1

В ту зиму мать перестала ругать меня за то, что я спал у неё под животом.

Раньше она обязательно отпихивала коленом. Я возвращался, устраивался между её бедром и тёплой шкурой, снова получал коленом и в конце концов сдавался. Теперь по ночам она сама подтягивала меня ближе, а с другой стороны прижимала младшую сестру. В нашем шалаше и без того лежало столько людей, что повернуться можно было только всем сразу. Под утро дыхание белело даже под шкурами.

Холод меня не удивлял. Я наблюдал это похолодание уже столько жизней, что перестал помнить, когда впервые заметил общий сдвиг. В одной жизни снег лежал дольше. В следующей привычные деревья отступали вниз по долинам. Потом стада начинали приходить позже или меняли дорогу. Иногда на несколько жизней становилось легче, и я уже надеялся, что очередной холодный рывок закончился. Потом рождался снова и видел, что ошибся.

Люди вокруг меня ничего такого видеть не могли. Мать звали Бумаа — Плечистая. Она была невысокой даже среди наших женщин, зато плечи и грудь у неё были такими широкими, что в тесном шалаше рядом с ней всегда оставалось меньше места, чем хотелось. Густые тёмные волосы покрывали ей плечи и верх спины, и зимой она страдала от холода заметно меньше остальных. Её старшего брата называли Хуутоп — Ветроногий. Он мог уйти утром за дальние холмы и вернуться после темноты с мясом, новой раной или рассказом, который никто не хотел слушать второй раз, но всё равно слушал.

Я начал уговаривать их идти на юг, едва научился связывать достаточно слов.

— Там тепло, — говорил я, показывая рукой направление.

Хуутоп щурился туда, куда я показывал, и отвечал, что там живут чужие. Я твердил, что дальше всё равно теплее. Тогда он показывал ещё дальше и напоминал, что там будут другие чужие, после чего совал мне что-нибудь жевать и считал разговор законченным.

Взрослые не были глупыми. Они знали каждый ручей в нескольких днях пути, места, где после дождя выступал хороший камень, зимние лежбища оленей и низины, в которых весной раньше появлялась зелень. На соседнем участке жила группа, с которой осенью встречались почти каждый год. Там была сестра Бумаа, ушедшая к их мужчине ещё до моего рождения. У нас жила женщина оттуда. Через две стоянки обязательно находился кто-нибудь, кому сосед приходился братом матери, мужем сестры или ещё более дальним родственником.

Юг не обещал ничего, кроме неизвестности. Поэтому я занялся тем, что можно было исправить на месте.

Первую хорошую шкуру я испортил в два года. Она принадлежала Бумаа и была достаточно большой, чтобы ночью закрыть половину нашего шалаша. Я дождался, пока мать уйдёт за водой, нашёл острый отщеп и принялся прокалывать край. Камень несколько раз соскочил. Я порезал палец, залил шкуру кровью, но четыре отверстия всё-таки сделал.

Мать вернулась раньше, чем хотелось. Она долго смотрела на меня, потом на дырки. Я успел сказать:

— Надо было сделать дырки.

Бумаа подняла меня за руку и отшлёпала так, что объяснять стало неудобно.

Хуутоп пришёл на крик, увидел шкуру и тоже захотел меня ударить. Мать не дала. Видимо, решила, что одного воспитательного мероприятия достаточно.

К вечеру я закончил. Нарезал тонкие полосы с края старого куска, протянул их через отверстия и накинул шкуру на плечи. Два ремешка стянули её на груди. Ещё один я пустил ниже.

Бумаа сидела возле костра и демонстративно на меня не смотрела. Я прошёл мимо неё, поднял обе руки, наклонился, пробежал до дерева и обратно. Шкура не упала.

Хуутоп перестал жевать мясо и попросил дать шкуру посмотреть. Я прижал её к себе и отказался. Он протянул руку ещё раз, уже без улыбки, и пришлось отступить. Бумаа вырвала шкуру у меня из рук и сама накинула на плечи. Несколько раз дёрнула ремни, прошлась, присела возле костра. Потом посмотрела на продырявленный край уже иначе.

На следующий день дырявили шкуры все. Через несколько дней я сделал себе шапку. Бумаа снова решила, что я занимаюсь ерундой, но на этот раз не била. Только забрала готовую вещь, примерила на младшую сестру и вернула, когда та заревела.

С горячей водой было сложнее. Кожаный мешок для воды у нас и так умели делать. Я выбрал старый, который уже подтекал и никому не был особенно нужен. Наполнил его, поставил подальше от костра и начал греть округлые камни.

Хуутоп следил минуту, потом ушёл. Вернулся, когда первый камень зашипел в воде.

— Камень утопил. Зачем ты его туда бросил?

— Ещё несколько, и увидишь.

Вода стала такой горячей, что палец приходилось сразу отдёргивать. Я бросил туда горсть листьев, которые Бумаа иногда жевала от боли в животе, и дал настояться.

Хуутоп понюхал воду и объявил, что я её испортил. Я предложил попробовать. Он велел сначала пить самому и только после того, как со мной ничего не случилось, осторожно отхлебнул.

После третьего глотка Хуутоп забрал мешок и ушёл к мужчинам. Через час воды мне уже не досталось.

Зимой горячий настой стал обычным делом. Когда дети начинали дрожать после долгого перехода, никто больше не спрашивал, зачем я топлю камни.

Первый бульон появился после удачной охоты. Женщины уже выскребли суставы и разбили длинные кости, выбирая всё съедобное. Я собрал обрезки, кинул их в горячую воду и добавил раздробленные концы костей.

Бумаа попробовала раньше всех. Потом сунула чашу младшей сестре. К вечеру мешок пришлось наполнять второй раз.

Лекарства приживались хуже. Горькое никто не любит даже через сотни тысяч лет.

Когда у дочери Хуутопа загноился порез на голени, я промыл рану водой, потом крепким отваром коры. Девочка орала и пыталась пнуть меня здоровой ногой. Отец держал её за плечи и всё время спрашивал, хватит ли.

— Уже чисто. Она орёт, хватит.

— Нет. Держи крепче, пока я не закончу.

На третий день краснота перестала ползти вверх. Через несколько дней девочка снова бегала. Хуутоп после этого перестал спорить, когда я требовал горячую воду для больных.

С жаром помогала другая кора. Для ран я готовил отвар ольхи, а позже научил взрослых получать немного берёзового дёгтя. Бумаа ругалась из-за запаха. Потом у мальчика перестала гнить прокушенная кисть, и ругань закончилась.

Через год я увидел, как она сама заставила другую женщину держать больного ребёнка, пока промывала ему рану.

— Хватит! — просила та.

— Держи его крепче, не отпускай.

Бумаа даже не посмотрела на меня. Я ушёл за водой. Детей у нас становилось слишком много.

Раньше возле костра можно было вытянуть ноги, не попав кому-нибудь в спину. Теперь обязательно наступал на ребёнка, игрушку или чужую руку. Когда приходили соседи, их дети быстро смешивались с нашими, но к вечеру разница становилась заметна: к их шалашам уходило несколько маленьких фигур, к нашим — целая толпа.

Бумаа однажды посмотрела на них, ткнула меня пальцем в грудь и объявила:

— Ты делаешь много детей.

Я подавился горячим настоем. — Я?! Она показала на мешок с водой, на кору возле костра, потом на детей.

Хуутоп заржал так, что расплескал свою порцию. К четырём годам я уже не пытался объяснять им климат. Всё равно не верили. Зато северяне исчезли сами.

Осенью мы пришли к месту обычной встречи. Там всегда пахло дымом задолго до того, как становились видны люди. В этот раз не пахло ничем.

Хуутоп прошёл по старой стоянке, поднял обломок кости, посмотрел на заросшее кострище. На следующий день ушёл дальше на север и вернулся только к ночи.

— Нет их. Никого не нашёл.

Бумаа вопросительно подняла подбородок. Хуутоп объяснил, что дальше тоже никого не нашёл, только старые следы. Мужчины переглянулись, и первым улыбнулся именно он.

На следующее утро половина охотников ушла туда, куда раньше без предупреждения не ходила.

Вернулись с мясом. Вечером все были довольны. Освободилась земля. Больше не надо было прислушиваться к чужим голосам, обходить знакомые низины и делить осенний проход стад.

— Они ушли из-за холода, — сказал я.

Хуутоп отмахнулся: раз северяне ушли, значит, нам стало лучше. На моё «мы следующие» он только протянул кусок печени и велел сначала есть, а бояться потом.

Я съел. В ту осень на освободившемся северном участке мы действительно добывали больше еды, чем прежде.

Сначала лошади перестали проходить через широкую низину в конце тёплого сезона. Мы нашли их западнее, но на поиски ушло несколько дней. Потом одна весна пришла поздно, и женщины выкапывали прошлогодние корни там, где обычно уже собирали свежую зелень. Следующей зимой снега почти не было, зато ветер неделю гнал по земле сухую ледяную крупу, от которой трескались губы.

После этого два года были терпимыми. Хуутоп каждый раз смотрел на меня с таким видом, будто лично победил похолодание.

Пока я рос, группа успела привыкнуть ко многим вещам, которых до моего рождения здесь не было.

Сумку через плечо приняли сразу. Я продел ремень через края небольшого мешка из шкуры, перекинул его через плечо и пошёл собирать камень, не занимая рук. На следующий день похожие сумки появились у женщин.

С рюкзаком пришлось повозиться дольше. К семи годам я уже ходил со взрослыми достаточно далеко, чтобы меня раздражал груз на одном плече. Выбрал две лёгкие прямые жерди, связал поперечинами, натянул между ними полосы кожи и закрепил мешок так, чтобы тяжёлое лежало ближе к спине. Лямки сделал широкими. Нижний ремень затянул на тазу.

Хуутоп долго крутил раму и не мог понять, зачем носить лишнее дерево ради переноски мяса. Я объяснил, что рама не даёт грузу болтаться и бить по спине. Он всё равно решил проверить по-своему.

Он нагрузил рюкзак камнями и заставил меня пробежать по склону. Потом прыгнуть через ручей. После этого отдал и ничего не сказал.

Через несколько дней Хуутоп сделал себе раму тяжелее моей почти вдвое. На первом длинном переходе выкинул две поперечины и вечером попросил показать ещё раз.

Копьеметалки появились ещё раньше. Длину рычага, положение упора и баланс лёгкого копья я подбирал уже столько раз, что мог делать это почти не задумываясь. Мужчины сперва смеялись над короткой палкой в моей руке. Потом я перебросил копьё через ручей дальше, чем Хуутоп сумел метнуть своё.

Он перестал смеяться. Черешковые наконечники потребовали больше терпения. Хороший наконечник мало сделать — его надо нормально посадить, обмотать и закрепить. Первые копии у взрослых разлетались после нескольких бросков. Потом научились.

К десяти годам я уже ходил на охоту наравне с мужчинами, и той осенью мы снова ушли на северный участок. Несколько дней не видели крупной добычи. На четвёртый нашли оленя.

Он стоял в редком кустарнике, тяжело дышал и не уходил, хотя видел нас. Задняя нога была сломана ниже колена и болталась при каждом движении.

Хуутоп уже поднял руку, распределяя охотников, когда с другой стороны донёсся крик.

Из-за деревьев вышли люди. Я сначала решил, что вернулись старые соседи. Нет. Этих никто не знал. Они были истощены сильнее нас, двое мужчин хромали, у женщины за спиной висел ребёнок с таким худым лицом, что глаза казались огромными.

По тому, откуда они появились и в каком состоянии дошли, было ясно: они пришли с севера. Хуутоп показал на оленя, потом на нашу сторону.

Чужой мужчина ответил тем же жестом. Несколько мгновений все стояли молча. Олень дёрнулся, сделал два прыжка на трёх ногах и упал.

Мужчина напротив Хуутопа шагнул к нему. Хуутоп выставил копьё. Чужой ударил первым.

Потом я уже не мог восстановить порядок. Копья слишком быстро перестали быть метательными. Люди сцеплялись, били древками, камнями, зубами. Кто-то упал на оленя и продолжал драться, пока животное ещё било здоровой ногой.

Я успел бросить два копья. Первое попало мужчине в бок. Второе промахнулось, потому что перед целью внезапно оказался Хуутоп. Потом пришлось вытаскивать каменный нож.

Когда драка закончилась, среди чужих никто уже не двигался. У нас на ногах оставались далеко не все.

Хуутоп лежал на боку и дышал коротко. Из-под ладони на животе текла кровь. Я сел рядом, но он толкнул меня локтем и показал на других.

— Там ещё люди. Помоги им.

У женщины возле оленя была рассечена голова. Один мужчина не мог встать. Другой держал сломанную кисть. Почти каждый, кто ещё двигался, был в крови.

Восемь взрослых умерли до темноты. Хуутоп оказался девятым только утром. Бумаа сидела возле него всю ночь. Когда он перестал дышать, она закрыла ему глаза, сняла с него шапку и надела на себя. Потом встала и пошла раздавать мясо детям.

Оленя мы всё-таки съели. Никто не радовался. Через два дня на дальнем склоне появились трое соседей. Они увидели, как мало взрослых выходит им навстречу, и остановились. Один улыбнулся слишком широко.

Бумаа ничего им не сказала. Только велела детям собирать вещи. На юг мы ушли утром.

Первые месяцы были хуже, чем я ожидал. Раненые тормозили всех. Добычу приходилось искать на незнакомой земле. Одна женщина умерла от воспаления в животе после удара, хотя я делал всё, что мог. Её череп я не взял: мы ещё были слишком близко к старым территориям, а подходящее место нашлось почти сразу.

На каменном выступе над рекой я сложил небольшую пирамидку. Бумаа долго смотрела, как я очищаю череп.

Бумаа спросила, зачем мне понадобился череп. Я объяснил, что оставляю знак для Счастья: если когда-нибудь пройдёт здесь, узнает, куда я ушёл.

Она знала это имя. Я рассказывал о Счастье в каждой жизни, где язык позволял рассказать хоть что-то.

Бумаа спросила, верю ли я, что Счастье действительно когда-нибудь увидит этот знак. Я ответил, что не знаю. Она посмотрела на реку и заметила, что ждать придётся долго. Я только покачал головой: ждать возле пирамидки я, конечно, не собирался.

На плоском камне рядом я выбил знакомые знаки: «Радость. Идём на юг от холодов. Люблю и помню, Счастье моё».

Пирамидка осталась над рекой. Мы пошли дальше. За первый год умерли ещё двое. Одного ночью утащила крупная кошка. Мы услышали крик, бросились к нему, но нашли только кровь и следы. Второй сорвался с мокрого склона и сломал шею. Его череп я использовал для следующей метки через несколько недель, когда нашёл сухой скальный навес над широкой долиной.

Бумаа на этот раз сама помогала таскать камни. Закончив, обошла пирамидку и решила, что Счастье её заметит. Потом спросила, куда мы пойдём дальше. Я показал на юг, и мать только покачала головой: сколько можно идти всё в одну сторону.

На второй год мы встретили родственников. Они знали Бумаа. Пожилая женщина из их группы сначала долго трогала её лицо, потом обе разревелись и начали говорить одновременно. Я понял только половину: когда-то они вместе зимовали, потом разошлись после обмена женщинами.

Наш приход южан не испугал. Когда выяснилось, что мы идём дальше, они вообще повеселели.

Мужчина с широким шрамом на груди расспрашивал про освободившиеся земли: много ли там чужих, где ходят стада, часто ли встречаются хищники. Услышав от Бумаа, что людей почти не осталось, он довольно закивал. Я попытался объяснить, что север пустеет из-за холода и со временем то же самое доберётся сюда. Мужчина посмотрел на ясное небо, развёл руками и показал на тёплую землю под ногами. Спорить дальше я не стал.

Он пожал плечами. Трое всё-таки решили идти с нами. Один из них, Хахаа — Смешливый, стал моим другом. Прозвище происходило от хриплого смешка гиены: он смеялся чаще всего тогда, когда нормальному человеку было не до смеха. Длинный рубец пересекал ему левую щёку, но к имени отношения уже не имел. На первой же совместной охоте он провалился ногой между камней, вывернул лодыжку и хохотал, пока я её осматривал.

— Больно? Чего тогда смеёшься?

— Очень больно. Нога глупая.

Две наши женщины с детьми решили дальше не идти. Родственники уговаривали их остаться, дети уже играли возле чужих шалашей, а впереди снова была неизвестность. Бумаа спорила с ними до ночи. Утром обняла обеих и сама помогла снять рюкзаки.

Мы ушли без них. Третий год запомнился реками. Одна была настолько широкой и быстрой, что пришлось несколько дней идти вдоль берега в поисках места. В другой вода доходила только до груди, зато дно состояло из скользких камней. Мы потеряли там подростка: поток сбил его, он дважды показался ниже по течению и исчез.

После этого Хахаа перед каждой переправой вспоминал, что его нога глупая, а вода ещё глупее. Однажды я спросил, что тогда умное. Он немного подумал и ткнул себя пальцем в грудь.

На пути случалось и хорошее. Однажды мы вышли к долине, где лошади шли почти непрерывной цепью. Их было столько, что первые уже скрывались за дальним склоном, а последние ещё только появлялись из-за леса. Мы задержались там на весь тёплый сезон. Добыча позволила раненым окончательно восстановиться, дети впервые за долгое время перестали просыпаться от голода.

Когда стада начали уходить, никто из троих присоединившихся южан не предложил остаться в богатой долине. Хахаа первым затянул ремни рюкзака и, заметив мой взгляд, сказал, что сейчас еды много, а потом станет меньше. Я годами раздражал Хуутопа почти теми же словами.

Мы пошли дальше. В другой раз пришлось два дня обходить стадо крупных быков. Один старый самец отстал и несколько часов шёл за нами, каждый раз ускоряясь, когда кто-нибудь пытался пересечь открытое место. Хахаа предложил убить его. Я показал на тяжёлую голову и длинные рога.

— Сначала попробуй сам его убить.

Он подумал и решил, что бык может жить. Чем дальше мы уходили, тем реже встречались знакомые лица. Родственные слова ещё попадались в речи чужих групп, но произношение менялось. Иногда нас понимали после первого жеста. Иногда приходилось рисовать на земле, показывать направление и повторять одно слово пять раз. Дважды нас просто прогнали от воды. Один раз пришлось уйти ночью, потому что хозяева стоянки слишком долго рассматривали наших женщин и оружие. Юг не становился безопаснее, только постепенно становился теплее.

На четвёртый год нас осталось мало. Бумаа умерла весной после короткой болезни. Её череп я очистил для следующей метки, но подходящего места всё не находилось. Позже, уже ближе к южным горам, погиб ещё один мужчина. Его череп я подготовил так же и закрепил оба внутри рюкзака, чтобы они не стучали о раму. Когда мы перевалили очередной невысокий хребет и увидели впереди широкую холодную равнину с известняковыми холмами, нас осталось шестнадцать. Мне было четырнадцать, и в группе меня уже давно считали взрослым.

Глава 1. На юг. Часть 2 + научная.

2

Местные нашли нас раньше, чем мы их. Сначала на гребне появились трое мужчин с копьями. Потом ещё несколько. За ними женщины, подростки, дети. Людей выходило всё больше, пока я не перестал пытаться оценивать их число; их было несколько десятков.

Мы остановились. Хахаа тихо рассмеялся и спросил, не поздно ли нам теперь убегать. Я показал на людей, уже спускавшихся с гребня: поздно.

Местные тоже не спешили нападать. Вперёд вышел мужчина с крупным носом и заметно выступающим передним зубом. Позже я узнал его имя — Токнак, Нос-Зуб. Сейчас он сказал что-то непонятное, из чего я уловил только слово «мясо».

Потом ветер повернул, и вместе с ним пришёл тяжёлый запах свежей туши. За холмом лежал слон.

Огромная туша была уже раскрыта с одного бока. Вокруг неё работали люди. Одни срезали мясо отщепами, другие рубилами отделяли крупные куски, дети таскали обрезки. Кровь впиталась в землю на несколько шагов вокруг.

Нас подвели к туше без дальнейших объяснений. Токнак отрезал большой кусок мяса и протянул старшей женщине нашей группы. Местный сказал что-то ещё. Мы не поняли.

Он повторил медленнее. Я разобрал: «Ешь. Много». — Это мы понимаем, — ответил я.

Он понял только последнее слово и засмеялся. Речь была родственной, но разошлась так сильно, что длинную фразу приходилось разбирать по частям. Простые слова совпадали или были похожи. Остальное заменяли жестами. Через несколько дней стало легче, но даже тогда разговор о чём-нибудь сложнее еды, зверей и дороги превращался в совместную работу руками.

Внешне они отличались сильнее речи. Я вырос среди людей с широкими лицами, тяжёлыми грудными клетками и густой шерстью на теле. Здесь взрослые мужчины были в среднем выше. Плечи у них казались шире, таз уже. Волос на спине и руках меньше. Лица оставались массивными, с тяжёлыми надбровьями и крупными носами, но рядом с нашими выглядели уже.

Местные рассматривали нас не менее внимательно. Один мальчишка потрогал волосы на предплечье Хахааа. Тот показал зубы. Мальчишка отскочил, потом увидел, что Хахаа смеётся, и вернулся потрогать снова.

Больше всего внимания привлекли вещи. Мужчины брали наши копьеметалки, вертели, пытались понять упор. Женщины трогали ремни на шкурах и рамные рюкзаки. Один местный долго смотрел, как я снимаю рюкзак, потом надел пустой на себя задом наперёд. Хахаа чуть не задохнулся от смеха.

У местных были хорошие рубила, отщепы, деревянные копья. Ничего жалкого или бесполезного. Слона они разделывали быстро. Один мужчина зажал зубами длинную полоску ткани или жилы, натянул её и провёл каменным краем так близко к губам, что я невольно поморщился. На передних зубах у него были старые тонкие царапины. Он явно делал так не первый раз.

К вечеру я собрал сухой материал и начал разводить костёр. Несколько местных сразу подошли. Один сел на корточки так близко, что мешал рукам.

Когда появился дым, женщина вскрикнула. Когда занялось пламя, закричали уже многие.

Они сразу потянулись к теплу и начали подбрасывать ветки привычными движениями. Огонь для них не был новостью. Женщина протянула руки к пламени и закрыла глаза. Мужчина подбросил сухую ветку совершенно привычным движением. Дети сперва держались сзади, потом полезли ближе, пока их не отогнали.

Токнак несколько раз показал на старое кострище, потом развёл пустые ладони. Постепенно я понял: два холода назад последний огонь погас. Поддерживать пламя, переносить угли и разжигать от них новый костёр они умели, а получить огонь заново — нет. Когда я показал жестом именно это, Токнак сердито покачал головой.

Вечером возле нашего костра сидели уже обе группы, а местные сами приносили ветки и следили, чтобы пламя не слабело.

Мы прожили рядом почти две недели. Слона ели столько, сколько могли. Потом запах начал меняться. Сначала мясо просто стало неприятным. Потом даже местные перестали срезать куски с дальнего бока туши. Мухи исчезали с холодом, но это не спасало несколько тонн мяса.

На шестой или седьмой день мы проходили вдоль известнякового холма и услышали рёв.

Звук пришёл из тёмного входа между камнями. Дети местных сразу отступили. Один мужчина поднял копьё.

Хахаа сразу узнал рёв. Я спросил ближайшего местного, что находится внутри.

Он ответил слишком быстро. Пришлось повторить вопрос и показать пещеру. — Медведи, — сказал он наконец. Потом показал наружу, широко развёл руки и несколько раз указал в разные стороны.

С первого раза я не понял и попросил повторить. Тогда он позвал старую женщину, которая терпеливо разобрала рассказ на короткие фразы и жесты.

Когда-то все медведи вышли из этой пещеры. Отсюда они разошлись по земле. Некоторые до сих пор выходят. Старые медведи возвращаются внутрь умирать. Потом из умерших появляются маленькие, и снова выходят наружу.

Хахаа переспросил, действительно ли маленький медведь появляется из умершего. Старуха уверенно кивнула. Он заметил, что в таком случае медведям женщины вообще не нужны, и получил от меня локтем в бок. В глубину никто из местных не полез. Рёв повторился, ближе, и вся компания сама ускорила шаг.

Рёв повторился уже ближе, и местные без разговоров прибавили шаг. Мы ушли вместе с ними.

Красное рубило появилось через несколько дней. Токнак давно присматривался к моему копью. Он несколько раз просил бросить его, потом пробовал сам. Копьеметалкой пользоваться толком не научился, зато наконечник ему понравился.

Он принёс рубило. Камень был красноватым, с более светлыми прожилками. Обработано хорошо: симметрично, край аккуратный, в руке лежит удобно.

Токнак протянул рубило и показал на моё копьё. Обмен меня не интересовал, и я покачал головой. Он решил, что предлагает мало, добавил кусок мяса и повторил жест. Хахаа тихо посоветовал соглашаться хотя бы ради мяса. По лицу Токнак уже было видно, что дальнейший отказ он воспримет как оскорбление.

Копьё я сделаю новое. Ссориться из-за него с людьми, среди которых мы собирались прожить ещё несколько дней, было глупо.

Я отдал копьё. Токнак сразу отошёл и начал показывать его другим, а рубило пришлось убрать в рюкзак. Хахаа объявил обмен хорошим, пока я не предложил подарить покупку ему. После этого он немедленно изменил мнение. К концу второй недели Токнак уже носил моё копьё почти постоянно. Он не умел пользоваться копьеметалкой как следует, зато быстро понял преимущество лёгкого древка и несколько раз уходил с ним на короткую охоту. Возвращаясь, обязательно показывал мне наконечник, словно требовал подтвердить, что ничего не сломал. Один раз принёс копьё с расшатанной обмоткой. Я молча переделал крепление, а он сел рядом и следил за каждым движением. Когда закончил, Токнак повторил узел на другом древке сам и довольно постучал выступающим зубом по ногтю.

В тот же день он впервые сумел получить тлеющую точку без моей помощи. Дым появился между его ладонями, Токнак замер, боясь снова всё испортить, и подозвал старую женщину. Она принесла сухую траву, а он осторожно раздул тление, пока не показалось маленькое пламя. Крик поднялся почти такой же, как в первый вечер моего костра. Токнак нашёл меня возле слоновьих костей, ткнул себя в грудь, потом показал на огонь и широко оскалился. Я поздравил его и вернулся к своим делам: мы всё равно собирались уходить дальше. В последний вечер местные нашли грибы. Я увидел красные шляпки ещё издалека. Несколько женщин и подростков столпились возле поляны, собирая их в шкуры. Радовались так, будто нашли сладкие орехи.

Одна наша девочка потянулась взять гриб. Местная женщина шлёпнула её по руке и прижала добычу к груди.

— Наше. Вам грибы не дадим.

Девочка обиделась и ушла. Я посмотрел на грибы внимательнее. Красные шляпки, светлые пятна.

Знакомо. Но местные уже ели их сырыми, смеялись и не собирались делиться. Я решил, что вмешиваться в чужой деликатес незачем. Люди употребляли всякую дрянь задолго до меня и, судя по всему, собирались продолжать после.

К ночи я забыл про грибы. За две недели местные успели привыкнуть к нашим вещам и к нам самим. Дети особенно быстро потеряли осторожность: лазили по рюкзакам, выпрашивали ремешки и однажды утащили у Хахааа шапку. Он гонялся за ними вокруг слоновьей туши, пока не поскользнулся на старой крови. Шапку вернули только вечером, уже растянутую на голову самого крупного мальчишки. Хахаа осмотрел её, посмотрел на разбежавшихся детей и сообщил, что проще было бы перебить всех. Я предложил сначала попробовать их догнать. Он оценил расстояние до ближайшего и отказался от плана.

Я проснулся от движения совсем рядом и увидел над собой местного мужчину. В поднятых руках он держал камень размером с мою голову. Я успел откатиться прежде, чем понял, кто именно на меня напал. Камень ударил в землю и краем задел плечо; если бы я задержался ещё на мгновение, удар пришёлся бы в лицо. Только тогда до меня дошло, что кричит уже вся стоянка.

Я пнул нападавшего в колено и вскочил. Это был Токнак, которому я отдал копьё. Сейчас копья при нём не было, а широко раскрытые глаза смотрели на меня так, словно за две недели он видел впервые. Он снова потянулся за камнем, и я не стал выяснять, что с ним случилось: схватил рюкзак за раму и бросился к кустам.

Хахаа догнал меня уже в темноте. По лбу у него текла кровь. Он начал говорить, что местные напали на всех, но на середине фразы коротко и совершенно неуместно рассмеялся. Я спросил, что смешного, и он только вытер кровь ладонью: сам не знал. Мы отползли дальше и легли между низкими кустами, откуда поляна была видна через ветви. Костры ещё горели. На поляне местные уже нападали не только на нас, но и друг на друга.

Один местный продолжал бить камнем давно неподвижного северянина. Женщина визжала и отмахивалась от собственной дочери, которая пыталась к ней приблизиться. Двое мужчин сцепились между собой и катались по земле, хотя ещё вечером ели из одного куска. Возле другого костра мужчина сидел на корточках и плакал, закрыв лицо ладонями. У тела нашей женщины местный расколол череп и полез руками внутрь. После этого Хахаа больше не смеялся.

Чуть дальше трое местных сидели возле оставшихся с вечера грибов. Один продолжал жевать красную шляпку, хотя рядом уже убивали людей. Я вспомнил вчерашнюю поляну и наконец понял, почему одни местные бросались на всё вокруг, другие рыдали или шарахались от собственных родственников, а третьи едва держались на ногах.

Грибы потянули за собой давнее воспоминание о Наркоше. Я посмотрел поверх кустов на тёмные очертания холмов, низкий проход между ними и направление долины. Леса были другими, русла давно сместились, но после бесчисленных прожитых с тех пор жизней я всё-таки узнал место. Когда-то мы с Наркошей уже ходили по этим склонам.

Хахаа дёрнул меня за руку и показал на поляну. Наш подросток, которого я считал мёртвым, попытался приподняться и снова лёг. Потом шевельнулась женщина возле туши. Я присмотрелся и нашёл ещё двоих живых. Четверо наших оставались среди людей, которые уже разбивали головы лежащим, и разглядывать знакомые горы стало некогда: надо было вытаскивать живых.

Хахаа посмотрел на расстояние до ближайшего раненого, потом на местных у костров и молча вытер кровь со лба. Возражать он не стал. Пока я снимал рюкзак, он уже перебирал глазами поляну, выбирая, с какой стороны лучше заходить.

Внутри рюкзака лежали два очищенных черепа последних погибших по дороге. Я собирался поставить для Счастья ещё две метки, но всё не находил подходящего места. Теперь черепам нашлось применение, которого я точно не планировал. Мы отползли глубже в кусты, развели маленький огонь и уложили внутрь каждого черепа тлеющий материал, сухую бересту и тонкие смолистые щепки. Пламя поднялось над открытым верхом и засветилось в глазницах. Держать пришлось снизу, подальше от нагретых краёв.

Хахаа посмотрел на свою горящую голову, потом на меня. Я велел ему при выходе орать как можно громче. Он уточнил, что именно, и получил единственный полезный ответ: всё равно, лишь бы местным стало ещё страшнее.

Он улыбнулся, и на этот раз я тоже не удержался. Через несколько мгновений мы выскочили на поляну с разных сторон, завывая и размахивая черепами. Первый местный, который нас увидел, остановился, закричал и бросился прочь, сбив женщину. Другой шарахнулся прямо в костёр, выскочил с горящей травой на ноге и побежал следом. Несколько человек закрыли лица руками. Нас увидел ещё один местный, вскрикнул и попятился, не сводя глаз с огня в пустых глазницах. Остальные подхватили его страх быстрее, чем успевали понять, от чего бегут.

Мы не пытались с ними драться. Мы подбегали с тех сторон, откуда местным приходилось отступать от раненых, и постепенно освобождали вокруг наших людей место. Ближайшего подростка удалось оттащить первым. Одна нога у него почти не двигалась, поэтому до кустов пришлось волочь под мышки. Вторую женщину Хахаа вынес на спине. Третья могла идти, если держать её под плечо. Хуже всех лежал мужчина у слоновьей туши: за ним пришлось возвращаться вдвоём, пока местные метались между кострами и друг другом. Один бросился на меня с голыми руками, но остановился, когда я поднял перед его лицом горящий череп, и пополз назад, не отрывая глаз от пламени.

Когда четверо наших оказались в кустах, один не приходил в сознание, но дышал. Остальные могли хотя бы ползти. Мы с Хахаа снова посмотрели на поляну. Часть местных уже разбежалась в темноту, несколько человек продолжали драться, а достаточно большая группа отступала в сторону знакомого склона. Я вспомнил медвежий рёв и крикнул другу, чтобы он гнал их к Пещере Медведей: если повезёт, дальше с ними разберутся хозяева.

Мы вернулись на поляну и начали давить на тех, кто уходил в нужную сторону. Местные бежали как проснулись — без шкур и оружия; никто не пытался вернуться за вещами. Моё копьё тоже осталось где-то возле костров. Мы подбегали сбоку, поднимали горящие черепа и выли, не позволяя людям остановиться и прийти в себя. У самого входа несколько человек свернули между камнями и исчезли, но остальные влетели в пещеру.

Внутри быстро стало темно. Пламя в черепах освещало стены рядом с нами, а люди впереди бежали почти вслепую. Пахло сырой глиной, старой шерстью и медведем. Один местный попытался развернуться, но Хахаа поднял перед ним горящий череп, и тот с криком снова бросился вперёд. Мы прошли широкий зал и ещё один узкий участок, когда крики впереди внезапно изменились: вместо непрерывного шума послышался короткий вопль, затем тяжёлый удар снизу и почти сразу второй.

Я замедлился, а Хахаа едва не врезался мне в спину. Впереди люди пытались остановиться, но задние продолжали напирать, не понимая причины. Я поднял череп выше, и толпа снова дёрнулась. Несколько передних человек исчезли из света настолько резко, что я сначала решил, будто они свернули в боковой ход. Подойдя ближе, я увидел край внутреннего колодца. Дна в темноте не было видно.

Люди возле края пытались отступить, а те, кто ещё не видел провала, толкали их сзади. Один сорвался и ухватился за женщину, утащив её вместе с собой. Другой прижался к стене и пропустил двоих, но, увидев приближающийся огонь, шагнул в сторону и тоже исчез. Несколько человек сумели отскочить к стенам; остальные падали в давке, пока возле края не осталось достаточно места, чтобы остановиться.

Последним прямо передо мной оказался Токнак. Он поскользнулся, упал на живот и успел обеими руками схватиться за выступ. Ноги висели над колодцем. Я поставил горящий череп подальше от края, снял рюкзак и достал красное рубило. Токнак поднял голову, узнал меня и попросил помочь.

Первый удар пришёлся в лоб над левым глазом. Голова дёрнулась, одна рука сорвалась, но второй Токнак каким-то чудом удержался и даже попытался подтянуться. Я ударил ещё раз почти туда же. На этот раз пальцы разжались. Через несколько мгновений снизу донёсся глухой удар, и я бросил рубило следом.

— Забирай свою дрянь. А я своё копьё назад возьму.

Мы вернулись на поляну только когда крики в пещере стихли. Копьё нашлось возле погасшего костра. Наконечник был цел.

Оба черепа мы тоже забрали. Четверо раненых дождались нас. Один так и не пришёл в сознание до утра, но потом открыл глаза и попросил воды. Нас осталось шестеро, и мы ушли оттуда, как только смогли идти.

И жили долго и счастливо до глубокой… осени.

И умерли все в один день.

Провалились под лёд очередной форсируемой реки.

Научная часть

Останки людей из Сима-де-лос-Уэсос датируются примерно 448 ± 15 тысячами лет назад и относятся к ледниковой стадии MIS 12. Костеносная камера расположена глубоко внутри карстовой системы у подножия вертикальной шахты. В комплексе обнаружены более семи тысяч человеческих костей как минимум двадцати девяти индивидов; среди них необычно много подростков и молодых взрослых и очень мало маленьких детей.

Сима-де-лос-Уэсос не была обычной жилой стоянкой. В костеносном комплексе отсутствует характерный набор разделанной травоядной добычи. Среди крупных животных особенно многочисленны останки пещерных медведей; присутствуют также другие хищники. На части человеческих костей имеются следы зубов животных, однако достоверных следов разделки человеческих тел каменными орудиями нет.

Cranium 17 имеет две сходные травмы лобной кости над левым глазом, нанесённые в момент смерти или непосредственно перед ней. Их форма и направление позволили исследователям интерпретировать повреждения как два удара одним и тем же тупым предметом и как одно из древнейших убедительных свидетельств смертельного межличностного насилия.

Среди человеческих останков найдено единственное каменное орудие — тщательно изготовленное красноватое рубило, получившее современное прозвище «Экскалибур». Его намеренное помещение вместе с телами обсуждалось как возможное символическое действие, однако такая интерпретация не доказана.

Среда Атапуэрки во время MIS 12 была холодной и относительно открытой, но регион не находился под материковым ледником. В плейстоценовых комплексах Атапуэрки известны лошади, олени, крупные бычьи, носороги, слоновые и разнообразные хищники. Пещерные медведи действительно использовали внутренние части карстовой системы.

Красный мухомор содержит иботеновую кислоту и мусцимол. Отравление свежими грибами может вызывать спутанность сознания, делирий, нарушение координации, возбуждение, тревогу, галлюцинации и сонливость; реакции разных людей сильно различаются. Агрессивное поведение возможно, но не является обязательной или одинаковой реакцией для всех.

Глава 2. Прыг-скок. Часть 1.

Вид Радости: архаический человек Южной Азии; точная видовая принадлежность не установлена.

Время: около 385 тысяч лет назад, средний плейстоцен.

Место: юго-восток Индийского субконтинента, район будущего Аттирампаккама.

1

Кажется, на Земле почти не осталось места, где я когда-нибудь не жил.

До двух больших земель за океанами я пока не добирался. По крайней мере, ни одной такой жизни не помнил. Зато всё остальное за миллионы лет успел заселить лично столько раз, что давно перестал считать возвращения. По ощущениям — раз сто. Может, больше.

В этой жизни место напомнило о себе старым рубилом.

Мне было шесть, когда после ночного ливня обвалился кусок берега. Утром женщины полезли в размокшую землю за клубнями, а я заметил в свежем срезе гладкую выпуклость. Камень сидел глубже моей руки. Я выскреб вокруг него грязь деревянной лопаткой, расшатал и вытащил тяжёлое рубило с затупившимися краями.

Пакаа — Большеладонная, моя мать, увидела находку, когда я уже оттирал её травой. Её ладони действительно были огромными: маленькую корзину она держала одной рукой за дно и почти полностью закрывала пальцами. Сейчас вторая ладонь легла на край моей почти пустой корзины с клубнями.

Пакаа постучала пальцем по пустой корзине и велела оставить камень на потом: сначала надо было набрать еду.

Я показал ей старую кромку. Пакаа забрала рубило, одним ударом расколола засохший ком земли и вернула.

Для неё вопрос решился сразу: раз камень крепкий и удобно лежит в руке, им можно копать.

На этом ценность находки для матери закончилась.

Я сунул рубило в корзину и вернулся к клубням. Через несколько шагов из того же слоя показался широкий отщеп, потом ещё один. Нынешние люди здесь их не оставляли. Слишком глубоко они лежали, и слишком давно вода успела изменить поверхность камня.

К вечеру я вернулся к обрыву один. Нижний слой уходил под землю, и сколько в нём ещё было человеческой работы, узнать без многолетних раскопок не получалось. Я нашёл только обломок второго рубила и ядрище размером с собственную голову.

Когда-то здесь уже сидели люди, оббивали камень, ели, уходили к воде и ругали детей за то, что те мешают работать. Потом исчезли. Пришли другие. Потом ещё. Возможно, среди них когда-нибудь был и я сам. За столько жизней доказать обратное не смог бы даже себе.

Пакаа нашла меня перед темнотой, посмотрела на кучку старых камней и молча протянула корзину. Я взял её. Мать дождалась, пока я поставлю находки обратно в обрыв, и только после этого пошла домой. Древние люди её не интересовали, зато потерять живого сына из-за его привычки копаться в земле она не собиралась.

Наша группа возвращалась к этой низине после долгих дождей. Поток петлял между пологими берегами, разливался по траве, оставлял заводи и медленно уходил обратно. В мокрой земле хорошо росли съедобные корни. На мелководье собирали моллюсков, ловили рыбу, дальше от воды паслись копытные. В нескольких низких местах среди осоки рос злак с тяжёлыми зёрнами, которые приходилось долго очищать, зато дети после такой еды меньше просили мяса.

Постоянно здесь никто не жил. Еды становилось меньше — уходили. Стада меняли дорогу — шли за ними. Вода поднималась слишком высоко — перебирались на сухие места. Через сезон или несколько возвращались снова. Иногда одновременно сходились три-четыре группы, и тогда вокруг воды становилось тесно, но ненадолго.

Хорошего камня в самой низине почти не было. За ним ходили к холмам, видным на западе. Тукха — Лобастый, старший брат Пакаа, взял меня туда, когда я уже мог весь день идти с грузом и не проситься на руки. Его покатый лоб выступал над глазами так заметно, что имя не требовало объяснений.

Дорога заняла большую часть утра. Чем выше мы поднимались, тем чаще из земли торчали плотные зернистые валуны. На одном склоне их было столько, что люди даже не пытались выламывать камень из сплошной породы. Выбирали подходящий кусок, раскалывали на месте и уносили только то, что стоило нести.

Возле старого рабочего места лежало ядрище больше моего туловища. Кто-то когда-то снял с него несколько огромных отщепов, потом бросил. Тукха попробовал край, покачал головой и перешёл к другому валуну. Я обошёл брошенный камень и обнаружил под ним ещё более старые сколы, наполовину ушедшие в землю.

Люди работали здесь так давно, что склон местами состоял из их отходов.

Тукха выбрал глыбу, простучал её тяжёлым камнем и указал мне, куда отойти. Первый удар только выбил мелкую крошку. После второго по поверхности прошла трещина. Тукха сменил угол, ударил ещё раз, и на землю лёг широкий отщеп. Он проверил его пальцем и протянул мне.

— Этот понесёшь. Остальное не надо.

Рядом молодой мужчина из другой семьи возился с камнем гораздо дольше. Он не пытался сразу получить большую заготовку. Сначала снимал мелкие куски, выравнивал одну сторону, несколько раз переворачивал ядрище и только потом ударил по заранее оставленной площадке. Отлетевший отщеп оказался тонким, широким и уже напоминал готовое остриё.

Тукха посмотрел, попросил показать вещь, провёл большим пальцем вдоль края и вернул.

— Хорошая вещь, — признал Тукха и вернул остриё.

Молодой мужчина предложил ему попробовать так же. Тукха сравнил свой широкий отщеп с его остриём и отказался: подготовка занимала дольше. На замечание, что результат получается лучше, он только кивнул.

— Хорошее. Вот и делай такие. Мне моего хватает.

Сам Тукха новый приём запомнил, но продолжил по-старому: его широкие отщепы и без лишней подготовки получались достаточно хорошими.

Меня эта короткая беседа обрадовала сильнее, чем должна была. В прежних жизнях я слишком часто тратил годы на то, чтобы заставить людей хотя бы повторить полезный приём. Здесь человек сам придумал способ лучше подготовить камень, показал соседу, получил одобрение и спокойно вернулся к работе. Сосед не обязан был немедленно менять собственные привычки.

Через несколько лет подготовленные ядрища попадались уже во всех знакомых группах. Старые рубила никуда не исчезли, но молодые чаще носили набор небольших острых отщепов. Никто не объявлял новую эпоху. Просто хорошая вещь оставалась хорошей, пока не находилась более удобная.

С деревом происходило то же самое. Для рыхлой земли женщины пользовались лёгкими копалками. Для плотной брали тяжёлые палки с широким затёртым концом. Под корни заводили длинные крюки. У Пакаа была короткая деревянная лопатка, которой она подрезала влажную землю возле клубней. Рабочая кромка блестела от многолетнего использования. Однажды я попытался выровнять её камнем без спроса и едва успел отдёрнуть руку, когда мать увидела.

— Моя вещь. Не порть без спроса, — сказала Пакаа.

Я объяснил, что хотел сделать лучше. Мать осмотрела свежую царапину, сунула мне другую палку и предложила сначала улучшать собственные вещи.

Я сделал. Через несколько дней она забрала и её, потому что новая оказалась удобнее старой. Возражать против такого способа признания моей правоты было бессмысленно.

На влажном участке возле старого русла я несколько сезонов оставлял часть крупных метёлок несобранными, а потом приносил туда семена с самых тяжёлых растений. Пакаа считала это странным способом разбрасывать еду, но не мешала, пока я не трогал её корзины. Через несколько лет нужной травы стало заметно больше. Потом особенно сильный разлив занёс половину участка илом, и работу пришлось начинать заново выше по склону.

Я выбрал место чуть выше прежнего участка, где вода доходила реже, и перенёс туда оставшиеся семена.

Рыжие псы тоже учились. Сначала они приходили только ночью. Потом один молодой самец начал ждать в высокой траве, пока женщины закончат разделывать тушу. Пакаа бросила ему позвоночник небольшого зверя, чтобы не путался под ногами. На следующий день он пришёл раньше. Я попросил больше так не делать. Мать посмотрела на меня, на пса и всё-таки швырнула следующую кость подальше от стоянки. Для неё разницы почти не было: отход всё равно надо было куда-то деть.

Когда мы вернулись после следующих дождей, две палки исчезли, третью повалило. На месте выросла трава, и часть нужных растений действительно оказалась там, где раньше их было меньше. Тркпа заметила это раньше меня. Она сорвала метёлку, попробовала зёрна и показала на соседний влажный клочок. В следующем сезоне часть семян уже оставляли без моих просьб. Никто не называл это новым занятием. Просто если съедобное можно было найти ближе, ходить дальше не хотелось.

С семенами вышло хуже. Я выбрал несколько самых тяжёлых метёлок, вытряхнул их на влажную землю выше обычной границы воды и воткнул рядом три короткие палки, чтобы потом найти место. Пакаа наблюдала, пока не поняла, что я намеренно оставляю хорошую еду в грязи. Она собрала половину семян обратно и сунула мне в ладонь. Остальные позволила оставить только после того, как я показал на будущий сезон и на пустой участок рядом.

Никто не собирал совет, чтобы решить, хороша ли новая форма. Тркпа работала быстрее — остальные увидели и повторили. Тукха получал свои широкие отщепы быстрее Чикнака — продолжал делать по-старому. Чикнак хотел тонкие острия — тратил больше времени на подготовку. За миллионы лет я видел достаточно обществ, в которых люди спорили о вещах, не мешавших им жить. Здесь на это пока просто не тратили силы.

Женщину, с которой я чаще всего ходил на влажные участки, звали Тркпа — Кривопалая. Два пальца на правой кисти после старой травмы почти не разгибались, поэтому тонкие корни она вытаскивала не руками, а длинным деревянным крюком. Именно она первой стала делать рабочий конец не круглым, а плоским. Однажды крюк треснул поперёк, когда Тркпа тянула особенно толстый корень. Я забрал обломок, срезал древесину по обе стороны трещины и сделал конец шире. Тркпа попробовала, вытащила следующий корень и молча забрала инструмент. Через сезон такие широкие концы были уже у нескольких женщин.

Пока я рос, люди вокруг успели обзавестись именами, которые не требовали долгих объяснений. Молодого мастера, возившегося с ядрищами дольше остальных, звали Чикнак — Сколорукий. Его кисти всегда были в мелких порезах, а под ногтями застревала каменная пыль. Если отщеп выходил не таким, как он хотел, Чикнак не сердился на камень и не пытался добить его силой. Он садился, вертел ядрище, снимал ещё несколько мелких сколов и пробовал снова. Тукха считал такую работу лишней вознёй, но хорошие острия у Чикнака брал охотно.

К тому времени мне было уже далеко не десять. У меня появились женщины, дети и обязанности, которые никто не называл обязанностями. Ребёнок спал возле нашего огня — его кормили. Подрос — получал маленькую корзину. Если хорошо бегал, шёл с охотниками. Никто не пытался вычислить, кто именно из мужчин передал ему половину крови. Родился у своих, выжил — значит, свой.

Когда после очередных дождей пришла новая группа, я поначалу занимался своими делами. Людей было много, знакомых лиц хватало, а разглядывать каждого чужака я давно отучился. Уже к вечеру заметил мужчину, который смотрел на меня слишком внимательно.

Сам он тоже выделялся, хотя совсем иначе. На шее и через плечо висело столько нитей, что они шуршали при ходьбе. На одних были просверленные ракушки, на других — клыки, когти, костяные пластинки и гладкие камешки. Несколько подвесок выглядели новыми, остальные были потёрты так, будто их постоянно снимали и надевали. Женщины его группы без спроса перебирали украшения пальцами, а он только отмахивался и следил за мной.

Причину я понял не сразу. Моя одежда давно перестала казаться мне необычной. Карманы я нашивал везде, где они не мешали двигаться: маленькие для игл и проколок, глубокие для корешков, отдельный сухой для трута, узкий для тонких отщепов. Пока люди разделывали тушу, я успел достать смолу, убрать обратно костяную иглу, переложить сухую траву и сунуть в другой карман обломок хорошего камня. После этого мужчина оставил свою группу и направился прямо ко мне.

Он остановился совсем близко и несколько мгновений молча рассматривал мои карманы. Потом поднял глаза. Улыбка у него исчезла.

Пальцы мужчины сложились в старую фразу общего языка. Не местный жест и не случайное движение. Он спросил о вещи из того мира, которого вокруг нас не существовало уже миллионы лет: о светящемся ящике, в котором двигались люди и происходили придуманные истории.

У меня из рук выпал кусок смолы.

Я смотрел на его пальцы и не мог ответить сразу. Последний раз такой вопрос мне задавал человек, которому не требовалось объяснять каждую вторую мысль, настолько давно, что я уже перестал ждать повторения. Мужчина не торопил. Только дышал чаще и смотрел мне в лицо.

Я ответил старым жестом про силу, бегущую по металлической нити, и намеренно закончил фразу неправильно. Мужчина тут же схватил меня за запястье, исправил движение и добавил ещё два знака, которые местный человек не смог бы даже связать между собой.

После этого мы оба заговорили одновременно.

Первые несколько фраз получились бессмысленными не потому, что нам нечего было сказать. Наоборот. Он спрашивал, давно ли я здесь, я в тот же момент хотел знать, кого он встречал; он начал рассказывать о прошлой жизни, я перебил вопросом о других реинкарнантах. Пришлось замолчать обоим. Мужчина засмеялся, но голос сорвался, и он крепко обхватил меня за плечи.

Я обнял его в ответ. Несколько мгновений мы просто стояли посреди чужой стоянки, пока рядом продолжали делить мясо, ругались дети и кто-то звал людей к воде. Мне не нужно было упрощать ни одну мысль. Не нужно было искать жест вместо отсутствующего слова и ждать, пока собеседник догадается. Передо мной стоял человек, который помнил тот же потерянный мир.

Когда мы наконец отступили друг от друга, мужчина провёл ладонью по лицу и снова посмотрел на мои карманы.

— Я тебя по ним и заметил. Кто ещё станет таскать на себе половину стоянки и раскладывать каждую мелочь отдельно?

Нормальная длинная фраза прозвучала настолько привычно, что я на мгновение опять забыл ответить. Он понял причину и уже без смеха кивнул.

— Давно?

— Очень.

Этого оказалось достаточно. Он не стал спрашивать, насколько именно давно. Сам выглядел так, будто ответ у него был примерно такой же.

Мы назвали имена только после этого.

— Хураа. Радость.

Мужчина моргнул, а потом улыбнулся так широко, что я сразу понял: моё имя он уже слышал.

— Ии-пфии.

Теперь настала моя очередь молчать.

— Зайчик?

— А ты ожидал кого-то другого?

Я посмотрел на десятки ракушек, клыков и когтей на его груди. Ии-пфии проследил за взглядом, снял одну короткую нить с маленькой белой ракушкой и покрутил её на пальце.

— Удобно. Увидел красивое — сделал. Увидел красивую — подарил.

Он снова надел нить на шею. Теперь рассказы Сына Голоса получили вполне наглядное подтверждение, но расспрашивать я не успел. К Ии-пфии уже шла женщина из его группы, и по тому, как уверенно она протянула руку к его бусам, подарок ей явно обещали не впервые.

Женщина остановилась перед Ии-пфии, выбрала пальцами нить с белой ракушкой и потянула её на себя. Зайчик накрыл её руку своей, снял с бус и вернул женщине. Та удивлённо посмотрела на него, потом присела вплотную, провела ладонью по его спине и кивнула в сторону кустов. Ии-пфии снова убрал её руку и продолжил есть.

Женщина подождала, решила, что он не понял, и потянула за запястье. Он упёрся пятками в землю.

— Не пойду с тобой. Не сегодня, — сказал он.

Она прищурилась, потрогала его лоб, потом посмотрела туда, куда обычно смотрят, проверяя совсем другую причину отказа. Зайчик отодвинул её ладонь.

— Потом, когда смогу, — пообещал Зайчик.

Женщина недовольно фыркнула и ушла к соседнему костру.

Я промолчал. Через некоторое время пришла вторая. Эта была старше и несла ребёнка на бедре. Передала малыша подруге, села рядом с Зайчиком и сразу полезла развязывать его набедренную повязку. Он поймал её кисть.

— Нет, и не уговаривай, — сказал он.

Она несколько мгновений смотрела на него, потом на меня и спросила, всегда ли он такой. Я признался, что сам пытаюсь это понять.

Зайчик выслушал это замечание и бросил в меня обглоданной костью, на чём обсуждение его воздержания временно закончилось.

Женщина забрала ребёнка и ушла. Ии-пфии проводил её взглядом так, что сомнений в его желаниях не осталось. Потом тяжело вздохнул и потянулся за мясом.

Я спросил, не ошибался ли Сын Голоса, когда рассказывал о нём. Зайчик отрицательно качнул головой. Тогда оставалась одна причина отказываться от женщин, ради которых он обычно был готов идти несколько переходов.

Зайчик перестал жевать и после короткой паузы ответил:

— Потому что после меня им будет больно.

За стоянку мы ушли сами. Он без просьб развязал повязку и показал, что случилось. Воспаление было сильным, из мочеиспускательного отверстия выступал густой гной. Попытка помочиться заставила его согнуться и несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем он снова смог выпрямиться.

Осмотр он переносил терпеливо, пока я не надавил возле болезненного участка. Зайчик сразу отдёрнул мою руку и предложил пользоваться глазами. Пришлось объяснить, что как раз болезненные места мне и нужны. После этого он больше не мешал, только следил за пальцами.

Первые неприятные ощущения появились несколько дней назад. Сначала Зайчик решил, что просто натёр кожу. Потом жжение усилилось, а после появления гноя он перестал подходить к женщинам совсем. До этого остановиться ему ничего не мешало.

Я попросил вспомнить всех после той женщины, от которой он мог заразиться. Зайчик начал считать на пальцах. Одной руки не хватило, потом второй. Он посмотрел на собственные ноги, понял, что продолжать таким способом бессмысленно, и отбросил сорванную травинку.

— Хураа, я не думал, что это понадобится помнить. Лица помню почти все.

Он оглядел стоянку, где между кострами двигались десятки людей. Я предложил начать с тех, в ком он уверен. Зайчик прикрыл лицо ладонью.

— Кажется, я начинаю жалеть, что был настолько хорош.

Я пообещал, что сожаление скоро усилится. Он убрал ладонь и больше не улыбался.

— Боюсь, сожалеть я начал слишком поздно, — ответил он.

В тот вечер мы начали искать тех, кому он успел передать болезнь.

Первой Зайчик привёл Амшу. Амша — Мягкогубая — получила имя из-за широкой нижней губы, заметно выступавшей вперёд; к характеру оно отношения не имело. Она выслушала объяснение, отодвинула повязку и села на циновку, продолжая доедать печёный клубень.

Пока я осматривал её, Амша успела откусить ещё два куска и спросить, скоро ли закончу. Я не увидел ни явного воспаления, ни выделений.

Я спросил, не болит ли что-нибудь. Амша отрицательно качнула головой и уже начала одеваться.

Я остановил её за запястье и показал на Зайчика, потом на неё, затем жестом передал боль дальше. Амша перестала жевать. Первого мужчину после Зайчика назвала сразу. Второго вспомнила не по имени: сломанный передний зуб, длинный шрам поперёк груди, ушёл с людьми к холмам. Зайчик узнал описание раньше меня.

— Ккии — Однозубый. Он приходит после больших дождей.

Амша ткнула клубнем в сторону соседнего костра и добавила третьего. Тот сидел там, спокойно обдирая мясо с кости.

Мужчина подошёл только потому, что Амша сама сходила за ним и привела за руку. Выслушал, отодвинул повязку и дождался, пока я закончу. Ничего подозрительного я не нашёл. Он оделся, забрал у Амши остаток клубня в плату за потерянное время и вернулся к еде.

Амша возмутилась сильнее, чем во время осмотра, и пошла отнимать своё.

Следующая женщина пришла сама. Тукпа — Тяжелочелюстая — говорила быстро, ходила ещё быстрее и не любила ждать, пока собеседник догадается, чего она хочет. Массивная нижняя челюсть делала имя понятным с первого взгляда. Она села передо мной и сразу показала пальцем, где жжёт.

Воспаление было заметным. Когда я принёс тёплый отвар коры, Тукпа понюхала чашу, лизнула край и потребовала сначала обработать Зайчика.

Я напомнил, что Зайчик уже пробовал средство. Тукпа велела повторить при ней.

Зайчик, сидевший неподалёку, услышал и попытался уйти. Тукпа поймала его за набедренную повязку. Мне пришлось приготовить вторую порцию. После промывания Ии-пфии несколько мгновений молчал, вцепившись пальцами в собственное колено.

Я спросил, достаточно ли убедительно получилось. Зайчик медленно выдохнул и сообщил, что теперь убедился только в одном: я врал насчёт «немного щиплет». Это не «немного щиплет».

Тукпа удовлетворённо кивнула и позволила лечить себя.

Глава 2. Прыг-скок. Часть 2.

2

Через несколько дней она уже помогала мне готовить настой и ругалась на женщин, которые приходили позже назначенного. Я её об этом не просил. Тукпа просто решила, что если уж приходится терпеть неприятную процедуру, остальные будут терпеть её вовремя.

С Амшей вышло сложнее. У неё по-прежнему ничего не болело. Она позволяла себя осматривать, но после каждого раза спрашивала, зачем я трачу на неё средство, если больная Тукпа сидит рядом. Зайчик пытался объяснить собственным примером. Амша слушала, кивала и всё равно считала происходящее излишней осторожностью.

У мужчин было не проще, только причины менялись. Тукха отнёсся к осмотру как к задержке перед походом за камнем. Развязал повязку, велел мне не копаться долго и всё время смотрел на людей, уже собиравших сумки. Признаков болезни у него не оказалось.

Другой мужчина отказался подходить вообще. Я объяснил, что женщина, с которой он недавно спал, заболела. Он показал на собственный пах, пожал плечами и пошёл дальше: у него ничего не болело. Вернулся вечером сам, когда мочиться стало неприятно. Тогда уже не спорил, зато при каждом прикосновении ловил мою кисть и отодвигал.

— Смотри глазами, руками туда не лезь, — потребовал он.

Точно теми же словами недавно ругался Зайчик, когда я полез к болезненному месту.

Третий мужчина согласился сразу, а потом выяснилось, что болезнь его вообще не интересует. Он несколько лет жил с большой мягкой опухолью в паху и решил, что раз я всё равно смотрю людям между ног, можно наконец показать и её. Зайчик стоял рядом, слушал мои объяснения и с каждым новым человеком всё реже улыбался. Список тех, кого ещё предстояло искать, только рос.

По вечерам мы восстанавливали его путь. Он помнил лица гораздо лучше имён. Одну женщину называл «та, что смеётся перед тем, как ударить». Другую — «с двумя дочерьми, одна кусается». Третью узнавал по мужчине, с которым она потом ушла. Иногда Пакаа или Тукха по описанию называли группу и направление.

Четыре женщины жили среди людей, которые уже ушли далеко от нашей низины.

Четыре следа уходили в разные стороны. Если тащить всех одним маршрутом, последние люди успеют сменить стоянку ещё несколько раз. Мы с Зайчиком разложили на земле камни вместо групп и быстро разделили направления. Каждый должен был вести своих туда, куда они и без нас собирались двигаться, только немного изменить путь. Впервые за эту жизнь мне понадобилось не научить людей чему-то новому, а просто успеть за теми связями, которые они уже создали сами.

Я спросил, откуда он знает столько людей, не имевших отношения к его женщинам. Ии-пфии посмотрел на меня с искренним недоумением и ответил, что с людьми вообще-то можно разговаривать. Он помнил, у кого сколько детей, кто с кем ушёл, кто однажды менял шкуру на хороший камень и какая группа появляется у воды только после затяжных дождей. Имена путал чаще меня, зато лицо, шрам или походку связывал с нужными людьми без долгих раздумий. Я слишком долго замечал эту память только тогда, когда речь заходила о женщинах.

Гораздо полезнее самих осмотров оказались разговоры после них. Тркпа сразу назвала одного мужчину и указала, куда тот ушёл. Амша сначала вспомнила двоих. Вечером вернулась и добавила третьего — мужчину из группы с женщиной, у которой не хватало двух передних зубов. Имени она не помнила. Зайчик помнил и женщину, и её брата с белым шрамом на груди, и место, куда их группа обычно уходила после больших дождей.

Один мужчина без всяких признаков согласился на осмотр только затем, чтобы мы наконец отстали. Когда я закончил, он показал на себя и развёл руками: здоров. Тукпа напомнила, что женщина, с которой он недавно был, заболела. Мужчина подумал и предложил простое решение: если заболит — придёт. Для него это было разумно. Для меня пока тоже не находилось убедительного возражения, кроме неприятного ощущения, что мы чего-то не понимаем.

Тркпа оказалась среди последних. Она выслушала Зайчика, коротко выругалась и сама развязала повязку. Осмотр её не беспокоил. Беспокоило другое: утром она собиралась вести детей за корнями, а я хотел, чтобы несколько дней она меньше ходила. На следующий день Тркпа всё равно ушла. Вернулась раньше обычного, с пустой корзиной, села возле меня и без просьб поставила греться воду. Этого оказалось достаточно, чтобы спор больше не повторялся.

К концу первых дней я уже различал больных не только по жалобам. Те, кому действительно было плохо, садились осторожнее и слишком часто уходили к воде. Остальные приходили потому, что их привёл Зайчик или позвала Тукпа, и смотрели на меня как на человека, который оторвал их от нормального дела ради собственной странности.

До их поисков оставалось время. Наши всё равно собирались к каменным холмам, и я пошёл вместе с ними. Зайчик увязался следом: сидеть возле стоянки, пока женщины ходили мимо, оказалось для него отдельной пыткой.

В этот раз людей было больше обычного. Молодые мужчины из группы Зайчика тоже хотели хорошего камня и знали другой склон. Мы разделились у подножия, но к полудню снова встретились возле большой россыпи валунов.

Тукха уже успел расколоть глыбу и выбирал отщепы. Зайчик присел возле огромного старого ядрища, которое никто не собирался трогать, и попробовал его поднять. Камень не сдвинулся.

Я спросил, зачем ему понадобилось двигать заведомо неподъёмный камень.

— Хотел понять, кто был настолько глуп, что начал работать с ним здесь.

Я показал вокруг. В земле торчали десятки старых сколов.

— Тот, кто не хотел тащить целый валун к воде.

Зайчик посмотрел на склон, потом на тяжёлые сумки наших мужчин.

— Тогда не глупый. Я бы тоже лишнее не тащил, — признал Зайчик.

Он нашёл рядом свежую глыбу и принялся готовить ядрище тем способом, который молодые уже использовали всё чаще. Работал быстро, но торопился. Первый большой отщеп сломался поперёк. Зайчик выругался и начал снова. Второй получился удачным.

Тукха попросил показать. Осмотрел, вернул и продолжил делать собственное рубило.

Зайчик спросил, почему Тукха не хочет попробовать новый способ. Тот поднял собственный широкий отщеп.

— Моё режет. Твоё режет лучше — вот и режь своим.

Зайчик проводил его взглядом и назвал упрямым. Я не согласился: Тукха просто не видел причины бросать способ, который его устраивал.

Через несколько мгновений с соседнего склона донёсся крик. Один из молодых мужчин полез вытаскивать застрявший между валунами кусок и сдвинул верхний камень. Тяжёлая глыба прижала ему стопу. Пока остальные поднимали её рычагами, Зайчик первым оказался рядом, подсовывал плоские камни под поднятый край и орал на пострадавшего, чтобы тот не дёргал ногой раньше времени.

Стопу раздробило. Мужчина ещё долго не мог нормально ходить. Зайчик каждый день менял ему повязку, хотя никто не просил. Когда я спросил зачем, он пожал плечами.

— Он из моих. Пока нога не заживёт, бросать его не собираюсь, — ответил Зайчик. Других причин ему не требовалось.

Вернувшись к воде, я обнаружил, что мой участок с зерном снова частично затопило. Пакаа вместе с двумя женщинами собирала метёлки там, где вода уже ушла. Я начал переносить уцелевшие семена выше. Зайчик посмотрел, чем занимаюсь, и без вопросов взял вторую корзину.

Через некоторое время он всё-таки спросил:

— Сколько жизней ты пытаешься заставить траву расти там, где тебе удобно?

Я ответил, что в этой жизни занимаюсь участком несколько лет, а считать все подобные попытки за прежние жизни давно перестал.

Зайчик спросил, сколько таких попыток было за все мои жизни. Я прикинул хотя бы порядок и решил, что лучше не считать.

Зайчик высыпал семена на сухой участок и разровнял ногой.

— С женщинами всё-таки проще, — заключил Зайчик.

— Сейчас тебе особенно легко сравнивать.

Зайчик сообщил, что с женщинами всё-таки проще, а на мой ответ про нынешние трудности бросил в меня пустой корзиной.

К четырём дальним группам мы отправились не одной толпой. Две лежали на обычном пути наших людей после дождей, две — там, куда собиралась группа Зайчика. Тащить всех сначала в одну сторону, потом в другую не имело смысла.

Перед расставанием я взял длинную кость и уже собирался резать знаки на гладкой стороне, когда Зайчик спросил, зачем чужому человеку месяцами таскать бесполезный кусок. Пришлось признать, что вопрос хороший. Из кости я сделал прокол с удобной рукоятью и только потом вырезал сообщение: кого нашли, чем промывали, что стало лучше и чего не делать. Зайчик сделал второй инструмент для своего маршрута.

Первая нужная группа нашлась через несколько переходов. Ккии действительно жил с ними. Он узнал описание Амши, рассмеялся и без лишних вопросов позволил осмотреть себя. Болезнь уже началась, хотя боль оставалась слабой. От него след повёл ещё к двум женщинам и мужчине, с которым жила одна из них.

Одна женщина оказалась совершенно здорова на вид. Она не жаловалась ни на боль, ни на выделения. Я проверил ещё раз и отпустил. На тот момент это казалось разумным.

Через несколько переходов погода испортилась, и начались затяжные дожди.

Сначала вода просто поднялась в ручьях. Через два дня ливень не прекратился даже ночью. Земля перестала принимать воду. Низины заполнились, привычный переход через поток исчез, а утром нас разбудил треск деревьев выше по течению.

Мы успели перенести детей и большую часть еды на каменистый выступ. Вода пришла через несколько мгновений после последних взрослых. Грязный поток нёс ветки, траву и целые кусты. Одну корзину с сушёным мясом сорвало прямо из рук женщины. Тукха прыгнул следом, но я схватил его за плечо.

— Мясо добудем ещё. Тебя из такого потока уже не вытащим, — сказал я.

Он смотрел, как корзина исчезает в воде, и ругался до тех пор, пока её уже нельзя было различить.

Остались там дольше, чем собирались. Мужчине требовалось промывание, а местные готовили большую охоту. Отказаться означало оставить нашу группу без доли мяса, поэтому Тукха присоединился первым. Я пошёл с ним. Когда один из загонщиков после рывка зверя повредил голень и перестал наступать на ногу, уход пришлось отложить ещё на несколько дней. Следующая разыскиваемая группа за это время успела уйти дальше. Охота дала мясо, но отняла время.

Нужная группа стояла возле заводи, где после дождей рыба оставалась в отрезанных лужах. Их дети ходили по грязи с плетёными корзинами, взрослые перекрывали узкие протоки ветками. Женщину я узнал по описанию раньше, чем она заметила нас. Она помнила Зайчика и сразу назвала мужчину, с которым жила после него. Мужчина оказался рядом и уже чувствовал жжение. После него цепочка шла ещё к одной женщине, а та ни с кем не была. Здесь след наконец закончился на человеке, которого мы успели найти.

Обход неожиданно вернул нам след, который я уже считал потерянным. На сухом склоне мы встретили троих мужчин, сушивших шкуры возле временного укрытия. Один узнал описание женщины с ожогом на плече. Она прошла здесь совсем недавно, но ушла не вниз по воде, как предполагал Зайчик, а к каменистому участку восточнее. Без паводка мы разминулись бы с этими людьми и ещё несколько дней искали по старому маршруту.

Ночевали тесно, под мокрыми шкурами. На следующий день вода начала спадать, но прежняя тропа превратилась в размытый овраг. Пришлось идти выше, обходя несколько низин. Поиски больных продолжили только после того, как нашли сухое место, развели огонь и накормили детей.

Через несколько дней мы наткнулись на стадо крупных полорогих. Животные держались на открытом участке возле воды. Один молодой самец отстал и хромал. Мужчины сразу начали обходить его с двух сторон.

Охота едва не закончилась хуже паводка. Раненый зверь вместо бегства развернулся и пошёл на ближайшего охотника. Тот успел отпрыгнуть, но потерял копьё. Тукха ударил сбоку, наконечник вошёл неглубоко. Я дождался, когда животное снова повернётся, и метнул в шею. Зверь пробежал ещё несколько десятков шагов, упал, поднялся и только после второго удара перестал вставать.

Мы задержались возле туши на два дня. Мясо сушили, кости раскалывали, сухожилия очищали. Из длинной кости задней ноги я сделал несколько проколов. На одном вырезал новое письмо Зайчику. На этот раз кроме лечения добавил предупреждение о разливе и просьбу не идти по нашему прежнему маршруту.

Я отдал посланнику часть своего запаса и показал, как готовить более слабый настой, чтобы не обжечь воспалённую кожу. Вместе с корой он унёс новый инструмент с записью. Через несколько недель другой человек принёс ответ: больному стало легче, хотя жар полностью не ушёл. К письму Зайчик добавил просьбу указать, где по их пути можно найти похожую кору. По нашей цепочке уже шли не только слова.

До письма Зайчика пришёл его человек. Кривоплечего мужчину я видел на первой общей стоянке, но имени тогда не запомнил. Теперь он принёс костяной прокол, остался возле нашего огня и жестами добавил то, чего на рукояти не помещалось: в группе Зайчика был мужчина с сильным жаром, который почти не вставал, а нужной коры поблизости они не нашли.

Ответ пришёл через чужую женщину. Прокол был не мой. Зайчик сделал его сам, а знаки занимали почти всю рукоять. Он сообщал, что нашёл одну из своих женщин больной, ещё одну здоровой, а мужчина после здоровой заболел. Ниже шла короткая приписка: «Проверь тех, кто ничего не чувствует».

Я перечитал письмо несколько раз. У нас была женщина, которую я отпустил именно потому, что она ничего не чувствовала. Ради неё пришлось возвращаться почти на два перехода.

Она встретила меня без радости. Снова позволила осмотреть себя, снова ничего подозрительного я не увидел. Я начал спрашивать о мужчинах после Ккии. Одного она назвала сразу. Второго пришлось вспоминать по стоянке. Первый уже ушёл, второй находился рядом.

У второго мужчины воспаление только начиналось, но после этого совпадения прежняя уверенность окончательно исчезла.

Через несколько дней нашёлся и первый; болезнь у него зашла заметно дальше. После двух таких случаев отсутствие боли уже ничего для меня не доказывало.

Новое письмо Зайчику получилось длиннее предыдущего. Я выбрал широкий костяной скребок, потому что на проколе уже не хватало места. Написал, что его догадка подтверждается: внешне здоровые тоже могут передавать болезнь. Ниже добавил, что слабый отвар почти бесполезен, слишком крепкий повреждает кожу, а тёплый переносится лучше холодного.

Через несколько недель пришёл ответ. Зайчик подтвердил то же самое и возле предупреждения о крепости добавил: «Очень крепкий действительно плохо». Зачем он проверял на себе то, о чём я уже предупредил, предстояло выяснить при следующей встрече.

Во второй группе мы нашли мужчину, который уже почти не вставал. Сначала болезнь началась так же, как у остальных. Потом опух один сустав, за ним другой, поднялся жар. Когда мы пришли, он лежал возле костра и не мог самостоятельно дойти до воды.

Я лечил его вместе с пожилой женщиной из его семьи. Несколько дней жар уменьшался. Мужчина снова начал есть и однажды даже сел без помощи. Потом температура вернулась. К утру он перестал узнавать женщину, которая держала чашу у его губ. Ночью умер.

Пожилая женщина утром отдала мне оставшийся отвар.

— Отвар забери. Другим ещё пригодится, — сказала она.

Она не обвиняла ни Зайчика, которого никогда не видела, ни женщину, от которой мужчина мог заразиться. Просто завернула тело и попросила мужчин помочь отнести его подальше от воды.

Ещё одна женщина пережила тяжёлое воспаление живота. Мы нашли её поздно. Несколько дней она лежала, подтянув колени, и не позволяла никому касаться нижней части живота. Потом стало легче, и к нашему уходу она уже могла ходить сама.

Когда мы возвращались к знакомой низине, я специально зашёл к участку с зерном. Половина места после паводка была занесена илом. Там, где я когда-то оставлял семена, нужных растений оказалось меньше, чем надеялся, но больше, чем на соседнем вытоптанном участке. Тркпа, вернувшаяся раньше нас, уже собирала метёлки и оставляла несколько самых тяжёлых нетронутыми. Я спросил зачем. Она показала на прошлогодние сухие стебли и на землю. Этого хватило. Моя теория ей была не нужна; достаточно было один раз увидеть, что оставленные семена дают еду там, где её удобно собирать.

Мы тоже начали пользоваться тем же способом. Если встречали людей, которые шли в сторону Зайчика, я отдавал им не отдельную «важную кость», а хороший скребок, прокол или гладилку с записью. Иногда вместе с инструментом уходил мешочек сушёной коры. Обратно приходили сведения о больных, воде и дороге. Один раз вместо ответа принесли связку подходящих деревянных заготовок: Зайчик написал, что у нас они лучше, и попросил передать его людям несколько штук. Я отправил. Никому из местных не требовалось понимать, почему два странных мужчины режут знаки на рукоятях. Полезные вещи и без объяснений переходили из рук в руки.

На втором инструменте медицинских знаков было меньше. Зайчик отметил место с хорошей смолой, группу, которой нужны костяные проколы, и человека, способного передать вещь ещё дальше. Пока мы гонялись за больными, Ии-пфии запоминал не только кто с кем спал, но и кто с кем встречается, что носит и куда уходит. Поэтому рядом с записью о больных у него спокойно помещались смола, проколы и очередной человек, через которого всё это можно передать.

Глава 2. Прыг-скок. Часть 3.

3

Когда мы снова получили ответ через людей, которых Зайчик едва знал, его заинтересовал сам путь инструмента. Он несколько раз уточнил, кто кому его передал, и только потом спросил о больном. Я торопил его: мне нужен был результат лечения. Ии-пфии всё равно заставил посланника повторить цепочку ещё раз.

Вторая его группа стояла ближе к каменистым склонам и почти не пересекалась с первой. Туда наше новое правило о внешне здоровых людях дошло раньше самого Зайчика: костяной прокол передали через женщину, которая шла к сестре. Когда Ии-пфии пришёл следом, местные уже знали, кого он ищет. Одна женщина ничего не чувствовала и сначала считала всю затею смешной, но двое мужчин после неё заболели. Зайчик проследил её последующие связи до мужчины, недавно ушедшего к родственникам, и отправил за ним двух знакомых. Так последняя его ветвь закончилась не потому, что он успел бегать быстрее всех, а потому, что сообщение прошло впереди него.

Первую из своих дальних групп Зайчик нашёл возле сухого русла, где люди собирали орехи и охотились на животных, приходивших к редким лужам. Там болезнь уже успела пройти дальше. Посланник, пришедший ко мне за корой, рассказал о мужчине, который несколько дней лежал с жаром и не мог встать. Ии-пфии сам носил ему воду и заставлял остальных кипятить её, хотя местные считали это лишней тратой топлива. Именно ради этого человека Зайчик впервые отправил через несколько групп не только письмо, но и просьбу о конкретной вещи.

От Зайчика за это время пришло ещё два инструмента. На первом он сообщил, что добрался до второй своей группы и воспользовался моим предупреждением о людях без боли. Женщина, которую там никто не считал больной, оказалась связана сразу с двумя мужчинами с одинаковыми признаками. Ии-пфии не стал ждать, пока заболит у неё самой, и проследил дальше всех, с кем она была. Последний мужчина ушёл к родственникам совсем недавно; его догнали через людей, которые передавали наш прокол.

Так прошёл почти год. Мы лечили, шли дальше, охотились, теряли людей, встречали новых. Дети росли независимо от нашей медицинской работы. Одна девочка научилась сама делать деревянный крюк для корней. Молодой мужчина из нашей группы начал готовить ядрища способом, который подсмотрел у чужих. Пакаа однажды прислала через родственников мешок семян с моего старого участка и велела перестать разбрасывать хорошую еду неизвестно где.

Половину семян я всё-таки посеял на подходящем месте. Вторую половину мы съели по дороге, когда несколько дней подряд не нашли нормальной еды.

К следующему сезону дождей новых больных среди известных нам людей почти не появлялось. Это ещё не означало, что болезнь исчезла. Мы просто перестали находить её там, где могли искать.

Оставалось снова встретиться с Зайчиком и сравнить результаты.

Зайчик пришёл к общей воде раньше своей группы. Я увидел его на противоположном берегу: он стоял по колено в воде, держал над головой сумку и орал на двух подростков, которые решили переходить там, где течение было быстрее. Подростки вернулись к мелководью. Зайчик перебрался первым и, едва выбравшись, начал искать меня глазами.

Я протянул ему тот самый скребок с предупреждением о крепком отваре.

Я спросил, зачем он проверял на себе то, о чём я прямо предупредил. Зайчик сразу понял, о каком опыте речь: хотел ускорить лечение. На вопрос о результате он поморщился, осторожно поправил набедренную повязку и признал, что быстрее не получилось. Дополнительных нравоучений не требовалось.

За следующий день сошлись почти все группы, которых мы успели посетить. Не одновременно и не в полном составе: кто-то остался на прежних местах, кто-то присоединился к родственникам, несколько семей раньше здесь не бывали. Мы с Зайчиком раскладывали костяные письма на шкуре и сопоставляли людей, которых оба помнили.

Мы не победили болезнь так, как я когда-то привык понимать победу. У нас не было способа заглянуть внутрь здорового человека и убедиться, что там ничего не осталось. Мы знали только одно: среди людей, которых удалось проследить, новые случаи перестали появляться. Для этого пришлось год таскать группы по чужим маршрутам, расспрашивать десятки людей и научиться передавать сведения дальше, чем ходил любой из нас. Этого было достаточно, чтобы считать работу законченной — пока жизнь не докажет обратное.

Хуже было с женщинами. Одна, прежде рожавшая почти каждый сезон, за прошедший год больше не забеременела. Вторая после тяжёлого воспаления иногда сгибалась от боли даже во время обычной ходьбы. Они не связывали отсутствие новых детей с каким-то особым несчастьем и не требовали от нас объяснений. Связь видел я. Зайчик тоже видел. Когда третья женщина подошла с ребёнком на бедре и показала, что у неё всё прошло, Ии-пфии улыбнулся ей, но почти сразу посмотрел в сторону двух остальных.

Тукпа ходила между собравшимися и сама выискивала тех, кого лечила год назад. Одного мужчину она заставила показать, как он мочится, потому что тот жаловался на боль. Он возмутился не самим предложением, а тем, что она решила проверять его посреди стоянки. Они ушли за кусты, через несколько минут вернулись, и Тукпа показала мне узкую слабую струю. У другого мужчины после воспаления болело одно яичко и детей с тех пор не появлялось. Он относился к этому спокойнее, чем я: у его женщины уже было двое детей, оба росли нормально.

Сводить результаты оказалось сложнее, чем искать людей по одному. Один и тот же человек на разных инструментах был записан через разные приметы. Зайчик узнавал его по шраму, я — по женщине, с которой он жил, а местный помощник Тукпы вообще помнил только, что мужчина однажды сломал ему корзину. Несколько раз мы считали человека дважды и только после долгих расспросов понимали ошибку. В других случаях, наоборот, два похожих описания оказывались разными людьми.

Результаты совпадали не во всём, но главное уже было видно.

Новых заболевших среди известных нам людей давно не появлялось. Те, кого нашли рано, чаще всего поправились. Некоторые женщины, у которых почти не было признаков, после лечения так и не заболели. Несколько мужчин ещё жаловались на боль или мочились с трудом. Две женщины, перенёсшие тяжёлое воспаление, сами обратили внимание, что за прошедшее время ни разу не забеременели, хотя раньше рожали. Женщина, которую я застал лежащей с подтянутыми коленями, теперь ходила сама, но боль внизу живота у неё осталась.

Погибших оказалось несколько. Одного из них лечил я; до двух других Зайчик добрался уже тогда, когда они почти не вставали.

Он долго смотрел на знак умершей женщины на одном из проколов, потом перевернул инструмент и провёл пальцем по гладкой стороне.

Зайчик провёл пальцем по знаку умершей женщины и тихо сказал, что успел до неё дойти, но уже слишком поздно.

Я спросил, не слишком ли поздно он до неё добрался. Зайчик кивнул: женщина уже почти не вставала.

Больше он ничего не сказал. Вечером та самая женщина, которая год назад первой тянула его в кусты, снова села рядом. На этот раз Зайчик не убрал её руку.

Перед тем как уйти с женщиной, Зайчик всё же посмотрел на меня, ожидая окончательного ответа.

Он спросил, считаю ли я его наконец достаточно здоровым, чтобы снять запрет.

Я ответил не сразу: полной уверенности у меня не было.

Улыбка исчезла так быстро, что я пожалел о формулировке.

— Я не могу увидеть то, что живёт внутри тебя. Могу только сказать, что признаков давно нет и новых больных после тебя мы не нашли.

Зайчика не устроила осторожная формулировка: ему нужен был простой ответ, можно уже или всё ещё нельзя.

— Это значит, что я бы на твоём месте подождал ещё.

Зайчик закрыл глаза. Женщина рядом выслушала перевод, подумала и поднялась.

— Тогда подожду ещё, — решила она и поднялась.

Он проводил её взглядом, потом повернулся ко мне.

— Я тебя сейчас очень ненавижу, — сообщил Зайчик.

Я напомнил, что зато ненавидит он меня живым.

Зайчик ответил, что пока не уверен, стоит ли считать сам факт жизни достаточным преимуществом.

Через несколько недель я всё-таки перестал находить причины держать его дальше. Зайчик переспросил дважды. Потом исчез со стоянки раньше, чем я успел закончить предупреждение о том, что болезнь может вернуться.

Вернулся утром довольный, голодный и с царапинами на спине. На груди недоставало сразу нескольких нитей с ракушками и клыками. Ии-пфии заметил мой взгляд, пересчитал оставшиеся подарки и решил, что до следующего перехода надо сделать новые.

После этого болезнь перестала занимать большую часть наших разговоров. Вскоре появилась другая проблема — рыжие псы вокруг стоянки.

Они крутились возле наших стоянок и раньше. Людей собралось много, мяса разделывали много, а кости, внутренности и испорченные куски выбрасывали по краям. Ночью оттуда доносилось рычание. Утром оставались разгрызенные суставы и следы лап.

Сначала псы держались далеко. Подростки развлекались тем, что пытались попасть в них камнями. Иногда взрослые оставляли возле свалки петлю или прятались с копьями. Шкура была тёплой, мясо — съедобным, хотя специально охотиться за быстрыми хищниками никто не хотел.

За год путешествий я видел несколько обычных стай. Они следили за людьми издалека и уходили, если мы приближались. Возле общей воды всё было иначе. Псов здесь стало столько, что ночью их голоса слышались с разных сторон одновременно. Одни приходили, другие уходили, третьи лежали в траве днём и даже не пытались скрываться.

Тукха однажды бросил камень в молодого пса, подошедшего к костям слишком близко. Тот отпрыгнул, но не убежал. Остановился шагах в тридцати и смотрел, пока Тукха не сделал несколько шагов в его сторону.

Тукха проводил пса взглядом и заметил, что раньше животные после первого камня убегали гораздо дальше.

Я согласился и предложил перенести свалку дальше.

Люди перенесли часть отходов. Остальные продолжали бросать кости там, где было ближе. Через несколько дней новая куча появилась рядом со старой.

Потом охота испортилась. Большое стадо, на которое рассчитывали несколько групп, ушло севернее. Два дня мужчины возвращались почти без мяса. На третий принесли только небольшое животное, которого не хватило даже людям.

На этот раз отходов почти не осталось, поэтому привычной еды возле стоянки не получили и псы.

Ночью они подошли к стоянке. Сначала один схватил сушившийся кусок мяса и успел уйти. Второго ударили палкой. Третий полез к корзине возле спящих детей, и женщина рассекла ему бок каменным ножом. Пёс завизжал, остальные отступили.

Утром возле воды нашли его тело. Сородичи успели объесть заднюю часть.

После этого костры по краям не гасили.

К следующему утру вокруг нас держалось столько отдельных стай, что различать их удавалось только по направлению, откуда они подходили. Одни лежали в высокой траве, другие ходили вдоль воды, третьи дрались у старых костей. Никто ими не командовал. Они не собирались нападать на людей. Но сотни голодных животных привыкли получать еду в одном месте, а еды больше не было. Этого оказалось достаточно.

Мы начали складывать пищу ближе к центру стоянки и убрали детей от края. Это помогло только людям. Для псов кормовая точка, к которой они привыкали много сезонов, просто внезапно опустела. Ночью одна стая попыталась пройти между укрытиями. Её выгнали огнём. Утром нашли следы ещё с двух сторон. Тукха предложил убить несколько животных и раскидать туши дальше от воды, чтобы остальные ушли туда. План сработал на часть дня: псы съели своих и вернулись.

На четвёртый день псы перестали уходить даже после того, как в них бросали камни. Отступали на несколько десятков шагов, ложились в траву и ждали. За одной группой виднелась другая, дальше слышались голоса третьей. Они дрались между собой возле старой свалки, но стоило человеку вынести кость, несколько животных одновременно прекращали драку и следили за ним.

Нападение началось днём, когда большинство взрослых находилось на стоянке. Это нас и спасло.

Я услышал крики со стороны старой свалки. Сначала решил, что подростки снова гоняют псов. Потом из травы вылетела женщина с ребёнком на руках, а за ней сразу несколько рыжих тел.

Первого пса встретили копьём. Он дёрнулся в сторону, второй перескочил через него и вцепился мужчине в бедро. Пока тот бил его рукоятью ножа, из травы показались ещё животные.

Их было слишком много для одной стаи.

Люди бросились к детям. Псы не шли плотной массой и не нападали по команде. Одни рвались к мясу, другие хватали бегущих, третьи кружили, пытаясь зайти сзади. Из-за этого было только хуже: невозможно понять, откуда появится следующий.

Пакаа уже была старой, но стояла возле детей с тяжёлой копалкой. Пёс подскочил, получил по морде широким деревянным концом и отлетел в сторону. Мать даже не посмотрела, жив ли он. Следующий удар предназначался другому.

Тукха с двумя мужчинами удерживал проход между кустами. Я успел метнуть копьё в пса, который тащил подростка за голень, и потерял оружие. Пришлось схватить тяжёлую палку.

Зайчик оказался возле женщин с детьми. Он бил коротким копьём, отступал, снова бил. Один пёс прыгнул ему на грудь. Зайчик успел выставить древко, но удар сбил его с ног. Животное перелетело через него. Второе тут же вцепилось в предплечье.

Я рванулся туда, но между нами проскочили ещё два пса.

Зайчик ударил одного ногой в морду, выдернул руку из пасти второго и попытался подняться. Первый раз не успел. Рыжий пёс схватил его за бедро и потянул. Ии-пфии перевернулся, ударил камнем по голове, освободился и снова встал на колено.

Пока Зайчик отбивался от двух животных, третий проскочил снизу между его руками и ногами.

Зайчик закричал так, что на несколько мгновений его голос перекрыл лай, визг и человеческие крики вокруг.

Я добрался до него через несколько мгновений. Пёс уже отскочил, мотая головой. Я ударил палкой по спине, Тукха добил его копьём. Зайчик лежал на боку, обеими руками зажав пах. Между пальцами текла кровь.

Когда я добрался до него, Зайчик попытался закрыть рану ладонями и попросил меня не смотреть, хотя без осмотра помочь было невозможно.

Я разжал его руки, прижал к ране сложенную чистую кожу и заставил держать её обеими ладонями.

Он отвернулся и несколько мгновений молчал, а потом сказал, что лучше бы вообще не просил показать.

Часть полового члена отсутствовала. Кровь шла сильно, но не так, как могла бы при более глубокой ране. Сейчас это было единственным хорошим обстоятельством.

— Прижимай здесь и не отпускай, пока я не вернусь, — велел я.

Зайчик прижал сложенную ткань. Я перетянул выше, насколько позволяла травма, и вернулся в бой только после того, как рядом с ним остались двое взрослых.

Псы начали отходить, когда несколько животных загорелись. Кто-то догадался бросать в них связки сухой травы из костров. Один рыжий зверь пронёсся через стоянку с горящим боком, и остальные шарахнулись от него. Люди пошли вперёд, крича и размахивая огнём. Через несколько минут возле стоянки остались только убитые и тяжело раненные животные; остальные ушли в траву.

Убитых псов осталось больше двух десятков. Раненые уходили в траву. Сколько животных вообще участвовало, никто не считал. Я видел их ещё долго на дальних склонах, уже разбитых на отдельные стаи.

Людей погибло меньше, чем могло. Один ребёнок умер до вечера. Мужчина с разорванным горлом не дожил до темноты. Покусанных было много.

Зайчик, несмотря на потерю крови и грязную рану, остался жив.

Первые дни я не был уверен, что это хорошо даже с медицинской точки зрения. Рана воспалялась. Мочиться он мог только понемногу и с такой болью, что заранее стискивал зубы. Я промывал повреждение, менял повязки, заставлял пить и следил, чтобы моча продолжала выходить.

Первые дни после боя Зайчик почти не разговаривал и отвечал только тогда, когда мне нужно было понять, где и как болит.

Когда жар начал спадать, Зайчик сам попросил дать ему посмотреть рану. До этого отворачивался. Я помог ему приподняться. Он долго изучал то, что осталось, потом лёг обратно.

— Не вырастет? Пришить тоже уже нельзя?

Я ответил, что нечего пришивать. Зайчик закрыл лицо предплечьем, пока я менял повязку. Через некоторое время он убрал руку и совершенно спокойно попросил меня убить его.

Я переспросил, надеясь, что неправильно понял.

— Быстро, Хураа. Пока я опять не передумал. Я вижу, что уже не умираю сам.

Он говорил спокойно, без жара и бреда, и надежды списать просьбу на боль у меня не осталось.

— Рана затянется. Если моча будет выходить нормально и воспаление не вернётся, проживёшь ещё много лет.

Зайчик заметил, что я смотрю на него, и сразу понял: прежнего тела уже не будет.

Зайчик посмотрел на меня так, будто предложение жить дальше было издевательством, и спросил, можно ли вообще считать это жизнью.

Я едва не рассмеялся и вовремя остановился. Он не шутил.

— У тебя есть дети. Люди, которых ты научил. Ты за один год нашёл половину тех, кого сам заразил, и таскал свою группу по чужим стоянкам, пока не перестали появляться новые больные. Ты умеешь делать вещи, которые здесь почти никто не умеет. Можешь ещё столько полезного сделать, что времени не хватит.

— И что мне с этой пользой делать ночью?

— Для начала можешь спать. Остальное придумаешь днём, — ответил я.

Зайчик натянул шкуру до плеч и отвернулся к стенке укрытия, прекращая разговор.

Через несколько недель он снова ходил. Через несколько месяцев мог охотиться. Просьбу убить его больше не повторял.

На следующей встрече я ожидал увидеть его таким же мрачным. Вместо этого Ии-пфии опоздал на день, таща связку деревянных заготовок и ругаясь на подростков, которые успели испортить крюк и потерять хороший каменный нож. Разговор о собственной смерти он не продолжил.

Он заметил меня, бросил связку на землю и сразу спросил:

Зайчик первым делом спросил, не передумал ли я насчёт его убийства. Услышав отказ, сообщил, что очень жаль, и тут же потребовал показать новый способ крепить наконечник.

Первые годы от новых занятий Зайчика окружающим доставалось почти столько же, сколько пользы. Зайчик хватался за всё сразу. Увидит плохо обработанную палку — садится переделывать. Замечает, что двое мужчин отдельно идут за камнем, — отправляет их вместе и через час сам уходит следом, потому что уверен, что они выберут не то. Начинает учить подростка готовить ядрище, бросает на середине ради охоты, возвращается и ругается, что тот закончил без него.

Люди терпели, пока польза перевешивала раздражение. Когда не перевешивала, Зайчика посылали подальше. Он уходил, остывал и через некоторое время находил другое занятие.

Глава 2. Прыг-скок. Часть 4 + научная.

4

Я наблюдал за этим с ежегодными промежутками. В одну встречу новая привычка выглядела случайностью. Через год её повторяли. Ещё через год никто уже не помнил, что когда-то делал иначе. Сам Зайчик при этом не становился спокойнее. Он по-прежнему бросался к любой плохо сделанной вещи, спорил, вмешивался и получал по рукам. Просто теперь часть его суеты переживала его собственное внимание.

С охотой сначала получилось хуже. Ии-пфии пытался командовать всеми сразу, а люди привычно расходились так, как считали нужным. После двух неудачных загонов его перестали слушать. Тогда он перестал кричать во время охоты и начал раскладывать камни на земле заранее: вот люди, вот звери, вот вода, вот проход. Местные смеялись над маленькими каменными охотниками, но перед следующим выходом сами потребовали разложить ещё раз. Им было проще один раз увидеть, куда пойдёт сосед, чем выяснять это уже бегом.

Особенно доставалось детям. Раньше Зайчик и без того знал почти каждого ребёнка своей группы, но теперь перестал исчезать на полдня вслед за женщинами и постоянно оказывался рядом. Один мальчик научился делать тонкий отщеп и уже собирался уйти, когда Ии-пфии посадил рядом младшего и велел показать ему. Мальчик показал один раз. Младший не понял. Зайчик вернул старшего и заставил повторить медленнее. Через несколько дней младший делал то же самое ещё одному ребёнку. Никто не называл это обучением. Просто Зайчик не давал умеющему человеку уйти, пока рядом оставался тот, кто хотел научиться.

В первый год пользы от его новой деятельности было трудно отделить от шума. Зайчик мог утром решить, что всем нужны одинаковые копалки, к полудню бросить половину заготовок ради охоты, а вечером обнаружить, что подростки закончили их по-своему, и начать переделывать уже готовое. Его несколько раз выгоняли из чужой работы. Ии-пфии уходил обиженный, через час замечал другую проблему и принимался за неё с той же силой.

На второй год я заметил первую устойчивую перемену. Раньше за хорошим камнем каждая семья ходила сама или присоединялась к родственникам. Теперь несколько мужчин из группы Зайчика принесли столько хороших заготовок, что их хватило многим. Пока они ходили, другие сушили для них мясо и присматривали за детьми.

Никто не называл это новым порядком. Просто мужчины однажды сходили вместе, вернулись быстрее, потом повторили.

Ещё через год молодой мастер показал мне деревянную копалку с узким плоским концом. Я видел похожие раньше, но эта была сделана аккуратнее. Спросил, кто придумал. Мастер показал на старика из другой семьи.

— Он сделал. Зайчик заставил показать всем.

Я переспросил, действительно ли Зайчику пришлось заставлять старика. Молодой мужчина усмехнулся.

— Старик не хотел. Сказал: кому надо, сам увидит. Зайчик сидел рядом весь день и задавал вопросы. Старик показал, чтобы он ушёл.

Я нашёл Ии-пфии возле детей. Он пытался объяснить мальчику, почему длинный рычаг поднимает тяжёлый камень легче короткого. Мальчик не понимал. Зайчик уже собрался объяснять третий раз, но увидел меня.

Зайчик заметил мою улыбку и потребовал объяснить причину. Я предложил ему не отвлекаться и продолжать урок.

К следующей встрече мальчик сам показывал рычаг младшим.

Охота изменилась так же. Сначала Зайчик просто ругался, когда двое мужчин одновременно бросали копья в одну цель и оставляли свободным другой проход. Потом начал перед выходом расставлять людей на земле камешками. Местные долго смеялись над маленькими охотниками из камня. После удачной охоты попросили разложить ещё раз.

Через несколько сезонов Зайчик уже не раскладывал. Мужчины сами знали, кто идёт в обход, кто ждёт возле воды, кто остаётся с детьми и ранеными.

Обмен вырос из тех же маршрутов, по которым годом раньше ходили наши костяные письма.

Одна знакомая группа принесла много сухой рыбы. Людям Зайчика рыба была не особенно нужна, зато у них накопились хорошие костяные проколы. Поменялись. Перед уходом Зайчик попросил в следующий раз принести липкую смолу, которой те крепили каменные наконечники.

Я спросил, что получили взамен люди с рыбой.

Зайчик уже успел спросить, что нужно другой группе: за смолу они хотели хорошие крюки для корней.

Через год пришла смола. Зайчик отдал крюки.

Потом попросил красную землю, которую видел на телах другой группы. Те сами её не добывали, но знали людей, у которых она была. Через два сезона красная земля дошла до воды.

Тут уже заинтересовался я и спросил, откуда взялась красная земля.

На вопрос об источнике красной земли Зайчик показал на знакомую группу, стоявшую ниже по воде.

— Они принесли. Сами взяли у других, а тех я не знаю. Живут далеко, — объяснил Зайчик, уже теряя интерес к разговору.

Тогда я счёл это всего лишь удобным способом не ходить самому.

Молодой мужчина однажды отдал приезжим несколько проколов и попросил принести липкий сок. Зайчика рядом не было. Никто не спрашивал разрешения и не считал обмен его собственностью. Мужчина просто видел, как это делали раньше, и повторил. Через год липкий сок действительно пришёл. С этого момента сеть уже не зависела от памяти одного Ии-пфии.

После этого Зайчик начал использовать цепочки намеренно. Он не рисовал схему и не назначал посредников. Просто помнил, что одна группа встречается с другой после дождей, та ходит к дальним холмам, а люди оттуда иногда видят ещё кого-то. Если ему требовалась смола, особая древесина или хороший камень, он говорил ближайшим знакомым, что готов отдать взамен. Иногда просьба исчезала. Иногда через два сезона возвращалась совсем другая вещь, потому что исходного товара не нашли. Но достаточно часто система работала, чтобы люди начали повторять её без Зайчика.

Красную землю принесли не те, кому он её заказывал. Они передали просьбу дальше. Получившие её люди тоже не знали Зайчика, но крюки им были нужны, поэтому обмен прошёл через посредников. Ии-пфии отнёсся к этому как к удачно выполненному поручению. Меня заинтересовало другое: вещь пришла от людей, которых он никогда не видел, потому что просьба смогла пройти дальше самого просителя.

Костяные письма дали ему готовую дорогу. Люди, которые раньше соглашались донести прокол с моими знаками, теперь не удивлялись, когда к нему привязывали небольшой свёрток. Сначала внутри лежала кора для больного. Потом — кусок смолы. Потом Зайчик передал через знакомых просьбу: если те встретят людей с красной землёй, пусть возьмут немного и скажут, что взамен здесь дадут хорошие крюки для корней.

С каждым годом вещей становилось больше. Хорошая смола. Красивые прозрачные камни. Тёмная тяжёлая руда, которой никто здесь не умел пользоваться, но кто-то далеко охотно отдавал за неё сушёное мясо. Особая древесина, не росшая возле нашей воды. Люди Зайчика уже не ждали, пока он скажет, что менять. Они помнили, кому нужны шкуры, кто приносит рыбу, где любят костяные проколы и что можно попросить через знакомых дальше.

Наши костяные письма тоже продолжали ходить вместе с этими вещами. Иногда мне возвращался инструмент, на котором я много лет назад вырезал сообщение о болезни. Рукоять была затёрта чужими ладонями, рабочий край несколько раз подправлен. Однажды рядом с моими знаками появились чужие насечки. Они явно что-то значили владельцу, но к общему языку отношения не имели.

Зайчик старел и каждый год обещал, что следующей встречи уже не будет.

На одной пришёл с палкой после травмы колена. На другой — без нескольких зубов. Потом волосы поседели почти полностью. Он всё равно находил, что исправлять. Если собственные люди делали всё правильно, Зайчик шёл к соседям.

Однажды часть его группы вообще не пришла. Несколько семей остались далеко к востоку, где оказалось больше воды. Я спросил, не развалилась ли его система.

Зайчик сначала вообще не понял, в чём я вижу проблему.

Я напомнил, что несколько семей ушли и теперь живут отдельно. Зайчик не увидел в этом проблемы: там им было хорошо. Когда я спросил, считает ли он их теперь чужими, Зайчик даже переспросил, всерьёз ли я это говорю.

Через два сезона часть ушедших вернулась с новыми родственниками и принесла смолу, которой прежде у нас не было. Никто не устраивал возвращение. Поставили укрытия рядом со знакомыми, поделились едой и к вечеру уже обсуждали завтрашнюю охоту.

К старости Зайчика обмен шёл и в те дни, когда он почти не вставал. На одной встрече Ии-пфии лежал с больным коленом, а люди без него раскладывали принесённое, вспоминали прежние просьбы, отдавали обещанные вещи и договаривались о следующих. Зайчик только высунулся из укрытия, обругал молодых за древесину, брошенную на сырой земле, и снова лёг.

Уходящие люди не обрывали обмен. Семья могла через несколько сезонов прислать обратно смолу; женщина, перебравшаяся к другим, передавала просьбу брату; молодой мужчина приносил камень от родственников своей новой женщины. Каждый выполнял одну понятную просьбу знакомого человека, а вещи всё чаще проходили дальше обычного пути одной группы.

Люди всё так же уходили к родственникам, оставались у новых спутников, возвращались или не возвращались. Зайчик никого не удерживал, зато запоминал, куда человек ушёл и кого там знает. Когда я однажды сказал, что он превращает родственников в посыльных, Ии-пфии возмутился: никто никого не заставляет; если человек всё равно идёт туда, почему не взять лёгкую вещь.

С детьми происходило то же самое. Раньше хороший мастер мог умереть, не успев передать половину собственных приёмов: дети видели работу, но не всегда понимали, на что смотреть. У людей Зайчика взрослого, который делал что-то особенно удачно, почти неизбежно окружали подростки. Не потому, что существовало правило учить. Просто Ии-пфии таскал их за собой и не давал разойтись после первой неудачи. Иногда мастер злился и уходил. Иногда уступал. Через несколько лет среди молодых оказалось больше людей, способных делать сложные вещи без помощи старших.

Однажды я специально проследил, как новый приём проходит по группе. Молодая женщина принесла крюк с необычным изгибом. Зайчик попробовал им вытащить корень, позвал Тркпу, оказавшуюся на общей встрече, и попросил сравнить со старым. Тркпа забрала инструмент на полдня. К вечеру сделала себе похожий, но укоротила рукоять. Через несколько дней уже спорила с другой женщиной, какой изгиб удобнее в плотной земле. Ии-пфии в спор не вмешивался. Ему хватало того, что обе теперь пробовали, а не повторяли один старый образец только потому, что так делали матери.

На каждой встрече люди Зайчика приносили немного изменившиеся вещи. Крюки становились легче, костяные проколы — тоньше, рукояти — удобнее. Один мужчина укрепил деревянную копалку сухожильной обмоткой там, где она чаще всего трескалась. Другой обжигал рабочий конец и снимал обугленный слой каменным скребком. Зайчик не придумывал всё это за них; он замечал удачную вещь и тащил смотреть остальных, пока способ не начинали повторять.

Я спросил Ии-пфии, понимает ли он, что люди уже обходятся без него. Он ответил, что именно поэтому наконец можно спокойно умереть. Через минуту передумал: один мальчишка неправильно привязал каменный наконечник, и Зайчик пополз разбираться. Спокойная смерть снова откладывалась.

Однажды я увидел, как подросток передал приезжему мужчине маленький костяной инструмент с несколькими знакомыми знаками. На рукояти было записано не медицинское сообщение, а простая просьба: если встретишь людей с хорошей смолой, передай, что здесь дадут за неё сушёное мясо и крюки. Подросток не был реинкарнантом и не читал наши знаки полностью. Зайчик показал ему несколько устойчивых обозначений вещей и групп, остальное тот запомнил. Этого хватило, чтобы старая медицинская переписка превратилась в хозяйственную.

Сам он всё чаще оставался у огня из-за больной ноги, а вещи продолжали приходить. Одна группа приносила сухую рыбу и уносила проколы. Другая забирала шкуры и оставляла смолу. Третья появлялась только раз в несколько сезонов, зато через неё приходил камень, которого поблизости не было. Молодые люди уже не спрашивали Ии-пфии, можно ли меняться. Они спрашивали друг друга, кому что понадобится в следующий раз.

В последнюю нашу встречу Зайчик пришёл совсем старым. Спина согнулась, левая нога заметно волочилась, но голос оставался прежним. Он появился позже своих, увидел, что обменные вещи лежат прямо на сырой земле, и начал ругаться ещё до того, как поздоровался.

Двое молодых мужчин молча перенесли связки на циновки. По их лицам было видно, что спор о сырой земле они слышали уже не раз. Зайчик проверил вещи, нашёл треснувший костяной прокол, сунул мальчишке на переделку и только потом подошёл ко мне.

Зайчик спросил, жив ли я ещё. Я предложил ему посмотреть самому. Он сообщил, что вижу я уже плохо, раз не замечаю собственной старости; на замечание о его возрасте ответил, что ему можно.

Я собирался спросить, почему, но заметил среди обменных камней металлический блеск.

Небольшой тяжёлый кусок лежал рядом с обычными заготовками и красной землёй. Я поднял его, повернул к солнцу, ударил по краю другим камнем и увидел искру.

В руке у меня лежал тот самый блестящий камень, которым можно было высекать хорошие искры.

За все годы в этой местности я его не встречал.

Я спросил, где его взяли. Зайчик посмотрел на камень без особого интереса и ответил, что принесли другие люди. Пришлось уточнить, какие именно.

Зайчик указал на людей ниже по воде: непосредственно этот кусок принесли они.

Я сходил к ним. Они получили камень от группы, жившей севернее. Те сами его не добывали. Им отдали другие люди, которых нынешние даже не знали по именам.

Я вернулся к Зайчику с блестящим камнем в руке и уже не мог относиться к его обменам как к удобной мелочи.

На вопрос, где нашли этот камень, Зайчик ответил, что не знает. Моё удивление его тоже не заинтересовало: если понадобится ещё, достаточно сказать тем, кто принёс этот кусок; они передадут просьбу дальше.

Я сел рядом, всё ещё держа блестящий камень, и попытался восстановить всю цепочку его переходов.

Когда цепочка сложилась, я спросил Зайчика, понимает ли он вообще, что именно создал.

Зайчик посмотрел на меня, потом на блестящий кусок в моей руке.

Зайчик решил, что я говорю о самом камне. Пришлось объяснить: люди, которых он никогда не видел, нашли этот камень неизвестно где; потом кусок прошёл через несколько групп и оказался здесь, хотя никто из его людей даже не знает дороги к исходному месту.

— Удобно получилось, — согласился он.

— Да не в удобстве дело. Ты систему торговли и дальней передачи вещей ввёл. Не обычный обмен между двумя знакомыми группами: теперь нужная вещь проходит дальше, чем любой из вас обычно ходит. Это важнее составных орудий, копьеметалок и боло. Хорошее копьё помогает охотнику. А такая связь даёт целой группе то, чего рядом вообще нет.

Зайчик выслушал, снова посмотрел на камень и пожал плечами.

— Хорошо получилось, значит, — отозвался он.

Я ждал продолжения, но Зайчик только спросил, что ещё от него требуется.

Я хотел объяснить ещё раз, но остановился. Ии-пфии уже отвлёкся на мальчишку, который неправильно связал два костяных прокола. Через минуту он спорил с ним о верёвке и больше к разговору о дальнем обмене не возвращался.

К вечеру Зайчик устал и сел возле моего костра. Попросил воды, долго растирал больное колено и смотрел на молодых женщин, проходивших между укрытиями. Взгляд у него оставался таким же, как много лет назад.

К вечеру, когда Зайчик долго растирал больное колено, я заметил, что старость всё-таки добралась и до него.

Зайчик только усмехнулся: собственный возраст его беспокоил гораздо меньше, чем оставшееся до следующей жизни время.

— Ничего… Я уже старый. Год-два от силы потерпеть. А потом… ух и натрахаюсь! Трепещите, ещё нерождённые бабы!

Научная часть

Аттирампаккам — открытый многослойный палеолитический памятник в бассейне реки Корталлайяр на юго-востоке Индии. Древнейшие ашельские горизонты памятника датируются примерно 1,07–1,77 миллиона лет назад. Около 385 ± 64 тысяч лет назад начинается ранняя среднепалеолитическая последовательность: крупные рубила и кливеры становятся редкими, распространяются подготовленные ядрища, небольшие отщеповые орудия, острия и пластинчатые элементы. Человеческих костей, позволяющих надёжно определить изготовителей этих комплексов, на памятнике не найдено.

В северном Тамилнаде известны участки возле источников кварцита, где сохранились крупные ядрища, отходы первичного раскалывания и разные стадии подготовки заготовок. Отдельные гигантские ядрища достигают примерно 64 × 32 × 39 сантиметров. Такая картина соответствует первичной обработке тяжёлого сырья возле источника и переносу выбранных отщепов или заготовок.

Фитолитные исследования Аттирампаккама показывают мозаику травянистых пространств, влажных участков и древесной растительности. В отложениях найдены фитолиты дикого риса и осок; водный режим зависел от сезонных разливов. Земледелие для памятника этого возраста не подтверждено.

Деревянные орудия непосредственно в Аттирампаккаме не сохранились. Близкий по времени комплекс известен в Гантанцине на юго-западе Китая: в водонасыщенных отложениях сохранилось 35 намеренно обработанных деревянных предметов возрастом примерно 361–250 тысяч лет. Среди них есть крупные копательные палки, небольшие заострённые инструменты и крюкообразные формы; часть следов использования связывают с добычей подземных частей растений.

Намеренные серии линий на костях известны в Бильцингслебене в Германии, на памятнике среднего плейстоцена возрастом примерно 350–300 тысяч лет. Значение этих линий неизвестно; доказательством письменности они не являются.

У бактериальных инфекций, сходных по течению с гонококковой, у мужчин возможны гнойный уретрит и болезненное мочеиспускание, а у женщин симптомы могут быть слабыми или отсутствовать. Нелечённая восходящая инфекция способна приводить к воспалению органов малого таза и бесплодию у женщин; у мужчин возможны поражение придатка яичка, бесплодие и рубцовое сужение мочеиспускательного канала. Редкое распространение инфекции по организму сопровождается лихорадкой и поражением суставов и может угрожать жизни. Возбудитель конкретной инфекции у людей Южной Азии около 385 тысяч лет назад неизвестен.

До антибиотиков мочеполовые инфекции лечили промываниями и растительными средствами. Лабораторные экстракты священного базилика подавляют рост современных гонококков; в традиционной медицине Южной Азии части баньяна применялись при мочеполовых заболеваниях. Эти данные не доказывают надёжного излечения простой водной вытяжкой; прекращение передачи инфекции остаётся отдельным фактором.

Представители рода азиатских диких собак существовали в плейстоценовой Азии, их остатки известны на Индийском субконтиненте. Современные дхоли социальны, охотятся стаями и используют падаль, но обычные стаи значительно меньше сотен животных и обычно избегают людей. Временная концентрация двадцати–тридцати независимых стай у постоянного богатого источника человеческих пищевых отходов и последующее массовое нападение на людей археологически не подтверждены и остаются экологической реконструкцией экстремальной ситуации.

Тяжёлая травматическая ампутация наружной части полового члена не обязательно приводит к немедленной смерти. Основные угрозы — кровопотеря, инфекция и нарушение оттока мочи. При сохранённых яичках, остановленном кровотечении и проходимом мочеиспускательном канале длительное выживание возможно, хотя без современной хирургии и антибиотиков риск осложнений очень высок.

Пирит не относится к подтверждённым находкам Аттирампаккама. Перемещение каменного сырья на значительные расстояния и обмен между человеческими группами известны для среднего плейстоцена в разных регионах Старого Света; многоступенчатая передача ресурса через несколько групп является возможным развитием таких контактов.

Глава 3. Крики в темноте. Часть 1.

Глава 50. Крики в темноте

Вид Радости: среднеплейстоценовый Homo; линия Кабве.

Время: около 330 тысяч лет назад, средний плейстоцен.

Место: Центральная и Южная Африка; от района будущей центральной Замбии до известняковых холмов юга Африки.

1

В первый раз за эту жизнь я увидел человеческий череп, когда пытался разбить им орех.

Мне было чуть больше двух лет. Снаружи третий день лил дождь, вода стекала по склону широкими грязными полосами, а в пещере стоял такой шум, что даже взрослые разговаривали почти криком. Людей набилось много. Женщины стащили внутрь шкуры и корзины, мужчины разделывали у входа тушу крупного быка, дети мешались между ногами и получали по рукам всякий раз, когда лезли к мясу.

Я сидел возле стены рядом с кучей старых костей и искал что-нибудь достаточно тяжёлое. Камень, который мне дали утром, уже утащил другой ребёнок. Череп лежал на боку, наполовину присыпанный сухой землёй. Я ухватил его за глазницу, подтащил к ореху и поднял обеими руками.

Шшр-Бум — Мохнатоплечая, моя мать, — перехватила череп раньше, чем я успел ударить. Густые волосы покрывали ей плечи и верх спины, а сами плечи были такими широкими, что в проходе между людьми она никого не обходила: шла прямо, и остальные сами освобождали дорогу. Одной рукой она отобрала у меня череп, другой вытащила из корзины округлый камень и ткнула им в орех. — Орех — камнем. Череп не трогай.

Череп она бросила обратно к костям и тут же вернулась к шкуре, которую скоблила длинной обработанной костью. Через несколько движений с края снова пошли тонкие полосы жира. Я разбил орех камнем и больше человеческими останками не интересовался.

Они здесь никого особенно не интересовали. Старые кости попадались в сухих углах, под осыпью возле стены, между звериными рёбрами и сломанными орудиями. Иногда взрослые отбрасывали их, освобождая место. Один мужчина подложил человеческую бедренную кость под тяжёлую шкуру, чтобы та не сползала в воду. Через день кость треснула, и её выбросили наружу вместе с другим мусором.

Гораздо интереснее оказался камень в руках моего дяди. Тук-Мму — Бычья Голова — был старшим братом матери и одним из самых крупных мужчин нынешней группы. Огромная голова сидела на короткой толстой шее, тяжёлые надбровья нависали над глазами, а широкие плечи делали сходство с быком ещё заметнее. В тот день он сидел возле входа, зажав между коленями тяжёлое ядрище. Сначала снял несколько небольших сколов с одной стороны, повернул камень, поправил край площадки и только потом ударил.

Широкий отщеп отлетел сразу. Тук-Мму поднял его, провёл пальцем вдоль кромки и протянул соседу. Тот попробовал край на куске кожи, одобрительно хмыкнул и вернул.

Сам способ обработки я знал слишком давно, чтобы удивляться отщепу. Удивило другое: я снова оказался среди этой линии. В одной из прежних жизней взрослый мужчина размером с нынешнего Тук-Мму не заставил бы меня задержать взгляд — крупный, но обычный. Женщины тогда были тяжелее нынешних, дети быстрее набирали массу, а головы взрослых казались ещё больше относительно тела. И почти за каждым браком следили так же внимательно, как за запасами еды.

Я помнил отдельный загон, где держали лучших самцов животных и не позволяли их резать даже после плохой охоты. Помнил корзины с крупными семенами и клубнями, которые запрещалось трогать, пока рядом дети просили есть. Помнил, как молодого мужчину отправили в другое поселение, потому что здесь уже жило слишком много людей его родни. Помнил женщин, которым предлагали мужчин из дальних семей, и мужчин, которые соглашались не потому, что им нравилось, а потому что так было заведено задолго до их рождения.

Нынешние люди ничего этого уже не помнили. Зато я помнил другую жизнь, намного позже, когда возле вечернего костра старик рассказывал о добром дедушке, разрешившем людям наконец жить как хочется. Добрый дедушка позволил зарезать быка, которого злые деды запрещали трогать, открыл корзины с хорошими семенами в голодный сезон, разрешил молодым выбирать пару самим и перестал выгонять семьи только потому, что поселение разрослось.

Старик рассказывал это с удовольствием. Женщины рядом согласно кивали. Один мужчина даже плюнул в сторону старого пустого загона, где когда-то держали племенных животных.

Я тогда не видел самого доброго дедушку, но имя ему было не нужно. Дикий. Потом я ещё не раз рождался среди этой линии. Часть старых ограничений успевали вернуть, когда последствия становились слишком заметными, а после нового появления Дикого их опять снимали. В одной жизни уже не было отдельного загона для лучших животных, в другой перестали следить за дальним родством, ещё позже людей из соседних групп принимали без прежних ограничений. От старой системы оставалось всё меньше.

Тук-Мму закончил второй отщеп, заметил мой взгляд и протянул заготовку. Для двухлетнего тела она была тяжёлой, поэтому я взял её обеими руками. Дядя низко протянул корень «тук», одновременно показывая руками размер собственной головы, и довольно хлопнул себя по груди. Я вернул камень и посмотрел на его кисти. Эти люди всё ещё были огромными. Просто я слишком хорошо помнил времена, когда такой мужчина считался среди них обычным.

К пяти годам пещера осталась далеко позади, хотя первые годы мы возвращались туда после каждого долгого дождя. Людей возле неё становилось слишком много. Не мяса — мяса вокруг хватало. В некоторые сезоны стада шли по открытой земле столько дней, что взрослые переставали считать животных добычей и начинали выбирать, за каким вообще стоит вставать с места. Но вода оставалась водой. Сухой участок возле неё не растягивался. Хороших деревьев для жердей тоже не становилось больше от того, что родилось ещё десять детей.

Последней каплей оказался спор из-за места для ночёвки. Две семьи поставили укрытия почти вплотную. После дождя вода потекла между ними, одна женщина перенесла вещи на сухой участок соседей, а утром мужчины уже стояли друг напротив друга с копьями.

Тук-Мму вошёл между мужчинами до того, как один из них решился ударить. Одного оттеснил за плечо, второго — ладонью в грудь, а когда оба перестали тянуться к копьям, показал на юг.

Перед уходом Тук-Мму позвал семью двоюродного брата. У тех было четверо маленьких детей и укрытие на самом сухом месте возле стены. Дядя показал на тесные костры, потом на людей у воды и на юг. — Людей много. Воды мало. Мужчина посмотрел в указанную сторону и остался сидеть; его женщина даже не потянулась к корзинам.

На повторный жест Тук-Мму мужчина указал себе под ноги, потом на детей и на старое укрытие: здесь родились дети, здесь жили родители. Если станет хуже — тогда уйдут. Дядя больше не настаивал.

Никто его не заставил, хотя когда-то именно для таких случаев существовало правило: поселение достигло предела — часть родственных семей уходит, нравится им это или нет. Теперь правила не было. Через год я снова проходил мимо той стоянки. Семья двоюродного брата всё ещё жила там. Рядом стояли уже два новых укрытия, потому что подросшие дети соседей завели собственных малышей. За водой ходили дальше, чем раньше.

Шшр-Бум увидела, куда я смотрю, стукнула пальцами по корзине у меня за спиной и показала вперёд. Возвращаться за теми, кто решил остаться, она не собиралась. Я тоже не собирался возвращать старые запреты. Просто слишком хорошо помнил, зачем их когда-то придумали.

Мы не выбирали далёкое место и не шли к нему одним переходом. Останавливались на месяц, на сезон, иногда на несколько лет. Присоединялись к родственным группам, потом снова делились, когда людей становилось тесно. За моё детство сменилось столько стоянок, что часть я помнил только по отдельным вещам: дерево, с которого сорвался подросток; ручей с красной глиной; низину, где ночью гиены утащили половину сушившегося мяса.

На одной из таких стоянок у младшей сестры матери родился сын. Кк-Хруф — Кабанозубый — получил имя, когда два передних зуба вылезли раньше соседних, а сам он научился злиться на любую помощь. К двум годам он уже считал себя достаточно большим для любой взрослой работы и всякий раз сердился, когда окружающие думали иначе.

Однажды женщины принесли с мелководья две корзины рыбы. Кк-Хруф потребовал дать ему нести одну. Корзина была пустой наполовину, но всё равно шире его корпуса. Он прошёл несколько шагов, зацепился ногой за край циновки и упал лицом прямо в рыбу. Я засмеялся раньше остальных.

Кк-Хруф поднялся, вытер щёку ладонью и сердито ткнул пальцем в циновку, о которую споткнулся. Корзину он больше не тронул. Вместо этого таскал рыбу к костру по одной штуке, а последнюю уже после еды положил возле моей ноги и ткнул себя в грудь. — Сам! Я отправил его отмывать рыбу с земли. Кк-Хруф насупился, но спорить не стал: рыбу забрал и ушёл к воде.

Людей другой линии мы встретили, когда мне было около семи. Они появились на противоположном краю широкой низины сразу всей группой и увидели нас почти одновременно.

Разница бросалась в глаза ещё до того, как я рассмотрел лица. Они были легче. Не маленькие, просто рядом с нашими взрослыми казались узкими. Длиннее шеи, меньше головы относительно корпуса, плечи не такие тяжёлые. Лица тоже отличались: надбровья слабее, лоб выше, средняя часть лица меньше выступала вперёд.

Я уже видел таких в других жизнях. Эту линию никто из попаданцев не выводил: я помнил её более ранних предков и знал, что она сложилась сама, без нашего вмешательства. Теперь их потомки стояли напротив людей, которых когда-то тысячелетиями отбирали по размеру.

Первым вперёд вышел сухощавый мужчина с узким лицом. Позже я узнал его имя: Лла-Ти-ти — Быстроречивый. «Лла» означало язык, а «ти-ти» было коротким сигналом «быстрее»; имя подходило человеку, который успевал закончить три фразы, пока наш собирался с одной. Но сначала никто не разговаривал. Чужие начали топать.

Двое ударяли древками о землю, остальные подхватывали ритм. Мужчины двигались вперёд короткими одинаковыми шагами, останавливались, выкрикивали угрозу и снова отступали. Несколько женщин сзади отвечали тем же криком. Копья ходили вверх почти одновременно. Один молодой мужчина бил ладонью по груди так сильно, что красные следы были видны издалека.

Тук-Мму поднял копьё и вышел вперёд. Наши не танцевали. Мужчины просто стали рядом: один справа, другой слева, ещё двое чуть позади. Все были заметно массивнее чужих. Они широко расставили ноги, выставили копья и заорали так низко, что дети за спинами женщин сразу замолчали.

Я стоял рядом с Шшр-Бум. Она держала меня за плечо не потому, что боялась потерять, а чтобы при первом броске развернуть назад. Второй рукой уже подтянула к себе маленького Кк-Хруфа.

Топот и крики тянулись достаточно долго, чтобы обе стороны успели рассмотреть чужие копья, число взрослых и тех, кто первым полезет в драку. Проверять это на собственной шкуре никто не захотел.

Лла-Ти-ти прекратил движение и долго смотрел на Тук-Мму. Потом достал из сумки кусок сушёного мяса, положил на землю между группами и отошёл. Тук-Мму не шевельнулся.

Шшр-Бум толкнула локтем мужчину рядом. Тот нехотя вытащил из корзины толстый корень, положил напротив мяса и вернулся в строй.

Только после обмена подарками люди начали подходить ближе. Наши сначала понюхали мясо. Чужие разломили корень и дали попробовать двум взрослым. Когда никто не упал, оружие опустили настолько, чтобы можно было разговаривать.

Лла-Ти-ти заговорил, и разница стала слышна сразу. Он говорил быстро и гораздо реже помогал себе руками. Там, где наш человек показал бы направление, зверя и число семей, а потом связал всё несколькими словами, Лла-Ти-ти успевал выдать длинную фразу почти без паузы. Тук-Мму потерял нить и поднял ладонь. — Медленнее. Быстроречивый повторил короче и добавил жесты. На этот раз дядя понял.

Возле Лла-Ти-ти стояла женщина с большими внимательными глазами. Иик-Киии — Орлиный Глаз — одной рукой всё время придерживала ребёнка: мальчик тянулся то к чужому ножу, то к подвеске на сумке Шшр-Бум. Она ловила его раньше, чем пальцы успевали коснуться вещи. Один раз он всё-таки ухватил ремень Тук-Мму; Иик-Киии тут же отцепила детские пальцы и сама вернула ремень. Шшр-Бум посмотрела на неё дольше, чем на остальных чужих, и впервые чуть опустила копьё.

Через несколько дней обе группы уже охотились вместе. Стадо шло через широкую низину между двумя каменистыми грядами. Животных было столько, что даже дети перестали считать после первых нескольких десятков. Можно было пропустить их спокойно и через час увидеть новых, но старое русло сжимало стадо в одном месте, и там легко было отделить несколько молодых животных.

Люди Лла-Ти-ти начали командовать словами ещё до того, как заняли места. Быстроречивый объяснил своим, кто уходит вправо, кто ждёт ниже, кто не бросает копьё до второго сигнала. Наши мужчины договорились проще: Тук-Мму показал три места, распределил людей рукой и закончил.

Первый загон развалился из-за ветра. Животные почуяли нас раньше времени и пошли не туда. Чужие закричали друг другу, поменялись местами прямо на ходу. Наши сначала продолжили держать старые позиции, пока Тук-Мму не увидел, что происходит, и не махнул всем в сторону нового прохода. Второй раз получилось лучше.

Молодой бык вырвался сбоку и понёсся прямо на Лла-Ти-ти. Тот успел развернуть копьё, но удар тяжёлого животного всё равно снёс бы его вместе с древком. Тук-Мму оказался ближе, шагнул навстречу и ударил своим копьём сбоку в шею. Бык мотнул головой, развернулся и прошёл между ними. Лла-Ти-ти успел воткнуть наконечник под переднюю ногу.

Животное упало не сразу. Пока мужчины добивали его, с другой стороны загонщики подняли крик. Ещё два зверя пошли на наших. Чужая женщина закричала раньше, чем Тук-Мму увидел опасность. Он успел развернуться и отскочить.

К вечеру возле туш сидели уже вперемешку. Не как одна группа: расстояние между кострами сохранялось, оружие лежало ближе обычного. Зато дети уже тянулись посмотреть чужие наконечники, женщины передавали друг другу куски мяса, а мужчины показывали порезы и спорили, кто первым развернул быка.

Лла-Ти-ти пересказывал охоту быстрее всех и постепенно дошёл до версии, в которой именно его крик спас половину наших. Тук-Мму молча положил перед ним окровавленное копьё и показал на участок древка, где чужая кровь смешалась с кровью зверя.

Тук-Мму ткнул пальцем в кровь на своём древке. — А это кто сделал?

— Ты. Потому что я оставил тебе хорошее место для удара, — без паузы ответил Лла-Ти-ти. Тук-Мму посмотрел сначала на него, потом на окровавленное древко и заржал так громко, что обернулись женщины.

Ночью к мясу подошли гиены. Никто не выяснял, чья очередь охранять. Люди обеих групп встали наружным кругом, закричали и бросили несколько горящих веток. Звери отступили. Одна гиена ещё долго сидела в траве, поднимала морду к запаху и ждала, не забудут ли люди хоть один кусок подальше от огня.

После этой охоты группа Лла-Ти-ти не ушла далеко. Они двигались за теми же стадами и следующие сезоны держались в соседних долинах. Мы уже знали, кому можно подать мясо и у кого лучше не брать нож без спроса, но спать всё равно расходились к своим кострам.

Один молодой мужчина из группы Лла-Ти-ти несколько вечеров подряд сидел возле девушки из нашей группы. Сначала приносил мясо. Потом показал ей тонкий хорошо сделанный отщеп. Девушка брала подарки и однажды сама ушла с ним к воде. На следующее утро её старшая родственница сложила вещи девушки обратно к своему костру и велела чужаку больше не звать её ночью.

Молодой мужчина начал спорить. Лла-Ти-ти выслушал его длинную речь, отбросил половину подробностей и повернулся к Тук-Мму.

— Он хочет уйти к вам и жить с ней. Не на ночь. Совсем, — перевёл Быстроречивый.

Тук-Мму даже не посмотрел на девушку. — Охотиться вместе можно. Меняться можно. Женщин не меняем. Молодой мужчина открыл рот для нового спора, но девушка сама отодвинулась к своим и разговор закончился.

Никакой драки не случилось. Молодой мужчина ещё несколько дней смотрел на девушку, потом начал сидеть возле другой женщины из своей группы.

Я понимал причину запрета лучше нынешних людей моей группы. В нескольких прежних жизнях видел детей от таких союзов. Они рождались нормальными, росли здоровыми, иногда были даже крупнее одного из родителей. Потом становились взрослыми — и на них линия заканчивалась. Ни у мужчин, ни у женщин собственных детей не появлялось.

Причины нынешние люди не знали. Просто помнили правило, которое подтверждалось слишком много раз: с чужими можно охотиться, меняться и ночевать рядом. Пары — только со своими.

После холодных дождей сын Иик-Киии заболел. Сначала кашлял, потом перестал есть. Несколько дней его носили между кострами, грели и поили тёплой водой. Я тоже смотрел, чем мог помочь, но ничего нового не нашёл. Жар не спадал. Наутро ребёнок умер.

Иик-Киии не сразу позволила забрать ребёнка. Она прижала маленькое тело к животу и отталкивала всякого, кто протягивал руки. Когда Лла-Ти-ти попытался коснуться её плеча, получила от неё локтем. Обычно он отвечал на всё. На этот раз сел в нескольких шагах и молчал.

К вечеру женщину всё-таки уговорили отдать тело. Она положила рядом с ним часть еды и ушла от костров одна.

Через несколько дней Иик-Киии вернулась к общему костру. Работала вместе со всеми, спорила с Лла-Ти-ти и однажды даже рассмеялась над его рассказом. Только спать ещё долго уходила одна и оставляла возле прежнего места сына его маленькую сумку.

К маленьким людям мы привыкли быстрее, чем они к нам. Они жили выше по каменистым склонам, где земля была хуже, воды меньше, зато между известняковыми выходами тянулись десятки трещин, проходов и низких пещер. Нашим взрослым там было неудобно. Тук-Мму однажды полез за раненой антилопой между двумя стенами, застрял плечами и ещё полдня слушал насмешки женщин. Маленький мужчина прошёл в той же щели боком, не снимая сумки.

За несколько сезонов граница сдвинулась дважды. Сначала наши семьи поставили укрытия ближе к хорошему ручью. Маленькие ушли выше. Потом женщины нашли внизу участок с крупными съедобными клубнями, и рядом появились новые костры. Маленькие опять отступили к камню.

Никто не объявлял им, что земля теперь наша. Они просто однажды приходили к воде и видели там слишком много больших людей.

Иногда это заканчивалось криком и камнями. Один наш молодой мужчина получил тяжёлый булыжник в висок и неделю не мог нормально жевать. Другому обожжённый кол вошёл в бок возле живота; он выжил только потому, что удар прошёл неглубоко. После этого желающих ходить за маленькими по каменным трещинам стало меньше.

Они при этом продолжали охотиться на нашей стороне. Никто не видел в этом большой проблемы: стада проходили широкими полосами, и даже после удачной охоты часть туш оставалась хищникам. Пока маленькие не лезли к нашим укрытиям и уходили после разделки, наши мужчины только следили, чтобы те не подходили слишком близко к женщинам и детям.

Глава 3. Крики в темноте. Часть 2.

2

Мне было около восьми, когда на одной такой охоте я впервые увидел маску. Маленьких охотников было девять. Они гнали молодого быка от каменистого склона к низине. У всех были простые деревянные копья; у двоих концы обожжены, у остальных только хорошо заострены. Каменные отщепы висели в небольших сумках.

Один мужчина отличался сразу: на лице у него сидел кусок коры. Две прорези для глаз, ещё одна у рта, по краям — отверстия для шнура. Маска была сделана грубо и неудобно: верхний край упирался в лоб, нижний тёр подбородок, мужчина постоянно поправлял её пальцем.

Я задержался на склоне. Мужчина в коровой маске тем временем поймал за плечо другого охотника и сунул ему вторую. Тот отмахнулся, но масочник сам затянул шнур и заставил товарища пройти несколько шагов. Охотник споткнулся о камень, сорвал кору и швырнул ему под ноги.

Масочник поднял её и снова протянул. На этот раз охотник даже не примерил: размахнулся и запустил маску в кусты. Дети, наблюдавшие за охотой с безопасного места, захохотали, а мужчина в своей маске пошёл за выброшенной корой.

Я уже спускался к ним. Мужчина в маске заметил меня, оценил большое для моего возраста тело и копьё, потом задержался на лице. Я поднял руку и показал старый знак вещи, закрывающей лицо.

— Хаахм? — спросил я. На местном языке это имя ничего не значило. Мужчина застыл и несколько секунд не двигался.

Потом его пальцы сложили старое движение, которого здесь никто не использовал. — Хураа. Лица под корой я почти не видел, но другого подтверждения уже не требовалось.

До вечера мы оставались возле их временной стоянки. Тук-Мму не возражал: маленькие уже закончили охоту, добычу делить с нами не просили, а я объяснил, что хочу посмотреть их камень. Для него этого хватило. Он ушёл с остальными, предупредив, чтобы я вернулся до темноты.

Стоянка маленьких была устроена проще нашей. Несколько ветровых экранов из веток и травы, два костра, мясо на шкурах. Женщины резали его свежими отщепами и выбрасывали затупившиеся почти сразу. Мужчины правили деревянные копья. Один подросток держал конец древка в углях, потом снимал обугленный слой камнем. Составных наконечников я не увидел ни у кого.

По скалам маленькие двигались так, как наши дети по ровной земле. Фн-Ии — Курносик — несколько раз специально пролез через узкую трещину рядом со мной. Нос у него был короткий и широкий, сам он лет пяти постоянно искал место, куда взрослый не полезет. В третий раз остановился внутри, высунул только голову и показал мне язык. Я сунул руку в щель и почти достал его за волосы, но Курносик исчез раньше, чем пальцы сомкнулись; дети вокруг снова засмеялись.

Чуть дальше женщина с очень длинными волосами чистила мясо. Волосы постоянно лезли ей на руки, она раздражённо отбрасывала их за спину и через несколько минут повторяла всё снова. Имя Шш-Сс — Длинноволосая — я услышал позже. В тот день она не обращала на меня внимания.

Старуха Ам-Ммзз — Медовый Рот — зато обратила. Передних зубов у неё почти не осталось, а мёд она замечала быстрее любой другой еды. Увидев мешочек у меня на поясе, старуха показала на рот, потом на мёд и совершенно серьёзно вытянула обе ладони. Я дал немного на листе.

Ам-Ммзз слизала мёд, проверила лист с обеих сторон и снова протянула ладони. Я убрал мешочек за пояс. Старуха ткнула в мои зубы, показала пустые дёсны и объяснила, что у меня впереди ещё много мёда, а ей надо успеть сегодня. Хаахм перевёл это на старый язык и добавил, что Ам-Ммзз сообщает о скорой смерти всякий раз, когда видит сладкое. Старуха услышала своё имя и показала ему неприличный жест.

Первые дни я следил за Хаахмом внимательнее, чем за остальными. Он помогал разделывать добычу, поправил подростку обугленное копьё, отогнал ребёнка от горячих камней. Когда женщина порезала ладонь, Хаахм промыл рану и перевязал полоской чистой шкуры. К нему постоянно подходили то за помощью, то просто поговорить; маска никого уже не удивляла, только дети иногда дёргали за ремешок.

Маску он не снимал даже у еды. Оттягивал нижний край, просовывал кусок в рот и снова отпускал.

Когда мы отошли от остальных, я ткнул пальцем в его маску. — Значит, всё-таки сработало?

Хаахм показал много прожитых жизней и закончил старым знаком смерти. — В некоторых доходил до старости. Никого не убивал. И не один раз.

Мы перешли на старый язык реинкарнантов, где слова давно перемешались с жестами, но всё ещё позволяли говорить о вещах, которых местные не знали. Хаахм рассказал о местах, где люди закрывали лица от песка, о раскраске, которую удалось сделать модой, и о жизнях, когда рисунок меняли чаще, чем он успевал запомнить человека. Там его проблема почти исчезала.

Хаахм кивнул на маску, застрявшую в кусте. — А здесь они считают меня придурком. На мой вопрос, зачем он тогда сам мучается с корой, Хаахм поправил край, натёрший переносицу. — Потому что знаю, что будет, если перестану пытаться. Пока этого хватает.

Через несколько дней я уже уходил к камням вместе с маленькими без всякого повода. Хаахм показывал короткие проходы между скалами, я — приёмы борьбы, которые работали на открытом месте. Маска по-прежнему натирала ему нос, но он снимал её только тогда, когда менял ремешок или подкладывал под край мягкую кожу.

Мы начали встречаться чаще. Маленькие приходили за стадами на нашу сторону, я иногда уходил к камням вместе с ними. Хаахм показывал места, где наше тяжёлое тело только мешало: узкие уступы, трещины, переходы над провалами. Я в ответ научил его одному способу броска, который позволял использовать вес противника. Через неделю Хаахм попробовал его на мне и едва не сбросил со склона.

Однажды я всё-таки сорвался со склона. Высота была примерно с мой рост, но приземлился я боком на острый выступ и несколько минут не мог нормально вдохнуть. Хаахм спустился быстрее остальных, ощупал рёбра и заставил меня сидеть, пока дыхание не выровнялось.

Когда дыхание наконец выровнялось, Хаахм похлопал меня по боку. — Большие падают хуже. Я ткнул пальцем в его маску и заметил, что маленькие зато слишком много болтают. Хаахм фыркнул под корой и затянул ремешок потуже.

В другой раз Ам-Ммзз порвала ремешок на своей сумке и принесла Хаахму. Пока он чинил, старуха несколько раз проверила мой пояс — не появился ли там мёд. Я наконец дал ей кусок сот, а Хаахм тут же отломил половину в плату за работу. Ам-Ммзз попыталась укусить его руку пустыми дёснами; маска чуть не слетела, когда он рассмеялся.

Дети лезли к Хаахму за помощью и мешали работать, женщины оставляли возле него мясо и сломанные вещи, мужчины брали на охоту. Когда он уходил на день, возвращался с добычей, новым куском коры или очередной историей, которую местные всё равно понимали только наполовину.

К десяти годам мы уже знали приёмы друг друга почти так же хорошо, как родственники — привычки за общим костром. На мягкой земле боролись всерьёз, но каждый останавливался раньше травмы. Когда мне впервые удалось уложить Хаахма, он ещё лёжа поправил съехавшую к уху маску и потребовал повторить тот же захват: хотел понять, где пропустил движение.

Наши и люди Лла-Ти-ти заранее договорились загнать часть животных к низкому проходу. Маленькие появились позже и начали обходить стадо с другой стороны. Несколько наших мужчин подняли копья. Маленькие ответили камнями в руках. Чужие Быстроречивого закричали сразу с двух сторон, пытаясь понять, кто сейчас испортит охоту.

Спор прекратился, когда стадо пошло в проход. Склон заполнился животными. Их шли сотни. Передние уже спускались к воде, задние ещё появлялись из-за дальнего гребня. Убивать людей из-за добычи, которая сама шла между нами, не захотел никто.

Хаахм оказался рядом со мной. Маленькие лучше работали среди камней, поэтому он загонял молодого зверя вниз. Животное попыталось уйти вдоль стены, Хаахм выскочил сбоку и ударил деревянным копьём в плечо. Остриё вошло, но не глубоко. Зверь развернулся к нему.

Я встретил его уже на открытом месте. Моё составное копьё вошло под рёбра. Животное ещё несколько раз ударило ногами, потом легло.

Во время общей охоты Хаахм долго крутил в руках моё копьё с каменным наконечником, проверяя обмотку большим пальцем.

— Сделаешь мне такой же? — спросил Хаахм, не выпуская древко и всё ещё проверяя пальцем крепление.

Я согласился сделать наконечник, но предупредил: после первой поломки чинить будет сам. Хаахм ещё раз посмотрел на обмотку, вернул копьё и решил пока оставить своё обожжённое древко. Чужую сложную вещь, которую никто вокруг не умел обслуживать, он брать не стал.

После разделки каждая группа снова собралась возле своего мяса. Перед уходом Хаахм ещё раз попытался распространить маски. На этот раз выбрал молодого охотника, который весь день хвастался удачным броском, привязал к коре два ярких пера и преподнёс как украшение.

Хаахм заметно оживился. Начал показывать, как расширить прорези и чем смягчить край возле носа. Через час охотник устал от коры, повесил маску на копьё, а потом Курносик стащил её и бегал по стоянке, пугая младших детей. К вечеру маска валялась возле костей с отломанным краем.

Хаахм поднял сломанную маску, посмотрел на молодого охотника, уже бегавшего без неё, и сунул обломок в огонь. Потом ушёл к деревьям и вернулся с новым куском коры под мышкой.

Хаахм сидел возле меня до темноты. Ам-Ммзз пришла за обещанным мёдом и получила кусок сот. Шш-Сс, проходя мимо с мясом, увидела сладкое, отломила старухе кусок поменьше и сунула взамен полоску печени. Ам-Ммзз возмущённо замахнулась листом, но печень съела первой. Курносик тем временем стащил остаток сот и убежал раньше, чем обе женщины успели его поймать.

Через следующий сезон граница снова сдвинулась. Наши женщины начали чаще ходить к ручью выше по долине, где было удобнее брать воду и росли хорошие корни. Маленькие прежде ставили рядом временные укрытия; когда наши появились там постоянно, они ушли к каменным склонам.

Тук-Мму на маленьких почти не смотрел. Для него место было удобным, наших людей вокруг хватало, а маленькие ушли сами.

После смерти ребёнка Иик-Киии по-прежнему появлялась на обменах и общих охотах. Однажды, пока женщина из дальней семьи разделывала мясо, Иик-Киии долго носила её плачущего малыша на руках и отдала только после второго протянутого жеста. Потом сама коснулась пальцами виска, будто извиняясь, и ушла помогать Лла-Ти-ти с тушей.

Через несколько месяцев к вечерней еде не пришёл Кк-Хруф.

Все остальные дети уже сидели возле костров. Шшр-Бум сначала позвала Кк-Хруфа, потом прошла вдоль укрытий и вернулась без него. Мясо на её камне так и осталось недорезанным.

Искать начали сразу. Следов вокруг было слишком много: утром дети ходили к воде, женщины таскали корни, мужчины возвращались с охоты. Когда один старик вспомнил маленьких охотников выше по склону, я не стал ждать остальных и к вечеру нашёл Хаахма у камней.

Он сидел возле костра и правил деревянное копьё. Маска потемнела от пота. Увидев меня одного, Хаахм отложил древко ещё до того, как я заговорил.

— Кк-Хруф пропал, — сказал я, показав рост, передние зубы и нашу стоянку. — Ты его видел?

Хаахм задержал взгляд на моём лице. — Ты пришёл не спрашивать. Уже решил, что ребёнок у меня.

— Чужие дети мне не нужны. И вообще не начинай: таким я не занимаюсь. У нас Курносик пропал раньше вашего. — Хаахм показал короткий нос и привычку мальчишки лезть в трещины.

Я всё равно не поверил. Хаахм перешёл на старый язык, и голос сразу стал жёстче. — Столько жизней прошло, а ты опять первым пришёл ко мне. Значит, всё остальное зря смотрел.

— Потому что тебя я знаю. И потому что у нас ребёнок пропал. — Я уже слышал его обиду, но подозрение от этого не исчезло.

— Нет, Хураа. Ты знаешь, кем я был. Это не одно и то же. Ищи своего. Если встретишь Курносика — приведи. Потом можешь снова прийти обвинять.

Хаахм поднялся, и наши макушки оказались почти на одном уровне. Масса тоже была близкой, только он двигался уже как взрослый мужчина. Копьё подхватил одним движением и ушёл вниз по склону, не предложив проводить меня.

На обратном пути прежней уверенности уже не было. Про Курносика Хаахм заговорил сам, прежде чем я спросил о чужих детях. Если врал, придумал слишком быстро. Но полностью отпустить подозрение я всё равно не смог.

Кк-Хруф вернулся на следующий день не один. Дети у воды закричали, и из кустов вышел он сам — грязный, с засохшей кровью на руке и широкой улыбкой. За его спиной держался Курносик.

Шшр-Бум схватила вернувшегося Кк-Хруфа и прижала к себе так, что он пискнул. Потом отстранила на длину рук, быстро ощупала голову, плечи и живот и только после этого подняла ладонь.

— Сам пришёл! — заревел Кк-Хруф, получив по затылку. Его возмущала не боль, а сама возможность, что возвращение запишут кому-нибудь другому.

Кк-Хруф рассказывал, перебивая себя жестами. Чужая женщина дала ему еду и повела показать что-то дальше от стоянки. Там уже был Курносик. Женщина не отпускала обоих. Кк-Хруф дождался, когда она наклонится, ударил её найденным камнем и потащил Курносика прочь.

— Вижу. И на этот раз точно сам. Кк-Хруф сразу перестал реветь и полез за пояс показывать добычу.

Из-за пояса Кк-Хруф вытащил небольшой кривой камень с острым краем и естественными бороздами. Курносик сразу протянул к нему обе руки.

Кк-Хруф ещё раз провёл пальцем по острому краю и только потом протянул камень Курносику.

— Тебе. Вместе убежали, — объяснил он, когда Курносик недоверчиво переспросил жестом, и снова сунул камень ему в руки. Через мгновение маленький уже показывал острый край другим детям.

По описанию женщины я понял раньше взрослых: Иик-Киии. К вечеру пришли люди Лла-Ти-ти. Не строем и не с танцем. Быстроречивый шёл впереди, рядом двое мужчин вели Иик-Киии между собой. Её висок был рассечён и сильно распух, один глаз почти закрылся. Женщина шла сама.

Лла-Ти-ти положил перед Тук-Мму кусок сушёного мяса и хороший камень. Потом показал на Иик-Киии, детей и смерть её собственного ребёнка. Говорил коротко, почти как наши.

Тук-Мму выслушал Лла-Ти-ти, забрал принесённые мясо и камень и отступил от них на шаг. После этого никто не потянулся к оружию, но к нашим кострам чужих тоже не позвали. Иик-Киии всё время смотрела на Курносика. Мальчик спрятался за Шшр-Бум; женщина сделала шаг к нему и остановилась, когда Лла-Ти-ти положил ей руку на плечо. Сородичи увели её обратно.

Люди Лла-Ти-ти ушли так же молча, как пришли. Курносик ещё долго смотрел им вслед из-за спины Шшр-Бум, а Кк-Хруф уже рассказывал детям, как именно ударил похитительницу.

На следующий день я повёл Курносика к его людям. Кк-Хруф просился следом: за сутки он успел трижды пересказать побег и каждый раз сделать похитительницу крупнее, а собственный удар — страшнее. Шшр-Бум сунула ему сосуд для воды. Я же всю дорогу прикидывал, как извиниться перед Хаахмом, и в конце концов решил ничего не придумывать: сказать, что был неправ.

— Я его спас! Я тоже пойду! — Кк-Хруф показал на Курносика и уже потянулся за своим маленьким копьём.

— Спас — молодец. Теперь принеси воды. Курносика Хураа и без тебя доведёт, — ответила Шшр-Бум. Кк-Хруф понял, что награды в виде второй прогулки не будет, схватил сосуд и ушёл к ручью.

Мы нашли следы маленьких возле быстрой воды. После последних дождей река поднялась и теперь билась между камнями так громко, что разговаривать рядом приходилось почти в ухо. Следы уходили вдоль берега к известняковому склону.

Я узнал его по маске. Женщину видел раньше: очень длинные волосы, которые она постоянно отбрасывала за спину. Шш-Сс. Она шла рядом без сопротивления, иногда наклонялась к Хаахму, пытаясь услышать через грохот воды.

После вчерашней ссоры это выглядело почти подарком. Я собирался вернуть ребёнка, признать, что был неправ, и заодно сунуть Курносика Хаахму в самый неудобный момент. В голове уже сложилась шутка: только ушёл с женщиной — а ребёнок готов; Зайчик бы обзавидовался. Курносик тем временем сам карабкался к входу, и пришлось догонять.

Копьё я взял не из-за Хаахма. В пещеры без оружия я не ходил даже тогда, когда собирался только пошутить над старым знакомым. За плечом висела сумка: огневой набор, нож, шнур, немного сушёного мяса, маленький кожаный мешок с водой.

Первые десятки шагов оказались простыми. Широкий ход уходил вниз под углом, потом поворачивал. На камне виднелись свежие следы грязных ступней. Впереди иногда мелькал слабый свет: Хаахм нёс огонь.

Курносик всё время пытался догнать Хаахма, и мне приходилось одёргивать его. Я хотел вернуть ребёнка раньше, чем старый знакомый заметит нас, иначе шутка теряла половину смысла.

Потом стены сошлись в щель, по которой Курносик прошёл боком почти не замедлившись. Я попробовал протащить копьё вдоль тела, но древко сразу застряло, а сумка цеплялась за выступ с другой стороны.

Копьё и сумку пришлось оставить у стены. Я запомнил место, выдохнул почти весь воздух и протиснул сначала грудь, потом таз. На плечах камень сжал меня так плотно, что несколько шагов пришлось подтягивать себя руками. Курносик ждал с другой стороны и улыбался.

За щелью ход снова расширился, но теперь приходилось спускаться по неровным уступам. Вода шумела где-то снаружи или под камнем; звук проходил по трещинам и иногда становился громче, хотя самой воды я не видел. Свет впереди исчез.

За поворотом на камне горел небольшой светильник из жира. Его пламени хватало только на ближайшие стены.

Глава 3. Крики в темноте. Часть 3 + научная.

3

За поворотом лежали человеческие останки. От первой женщины сохранились в основном кости и сухие связки кожи; дальше лежала ещё одна, потом маленькое тело, таз, длинные волосы, прилипшие к камню. В глубине камеры были и почти голые скелеты, и трупы, на которых ещё держалось мясо.

Сначала я различал только отдельные тела. Потом свет выхватил ещё одно, ещё одно. У женщины возле ладони лежал засохший кусок сот. У другой — связка корней, которые здесь не росли. Рядом с маленьким телом девочки валялась яркая раковина. За этими вещами люди могли сами пройти за Хаахмом далеко от остальных и не насторожиться до последнего пролаза.

Тела лежали в разных местах. Некоторые были отодвинуты к стене, другие оставались там, где упали. Старые кости местами смешались, но несколько скелетов ещё сохраняли порядок. Хаахм пользовался этой камерой давно и возвращался сюда много раз.

Сначала я узнал не лицо — его почти не осталось. Узнал пустое место вместо передних зубов и кожаный мешочек на шее. Ам-Ммзз прятала туда кусочки сот, если удавалось выпросить больше, чем могла съесть сразу.

В мешочке ещё засох мёд. Я вспомнил, как Ам-Ммзз совала мне пустые ладони и жаловалась, что жить ей осталось мало. Дальше лежала свежая женщина — Шш-Сс.

Она была ещё тёплой. Волосы рассыпались по камню, одна рука осталась под телом. На шее уже выступали тёмные пятна. Лицо целое.

Хаахм сидел рядом со свежим телом Шш-Сс, опустив голову. Маска лежала возле ноги. Он тяжело дышал, пальцы обеих рук то сжимались, то разжимались. Лицо женщины было целым. У старых тел — тоже. В прошлой жизни Хаахм срезал лица. Теперь перед ним лежала мёртвая Шш-Сс, а нож ему оказался не нужен.

Курносик увидел волосы, перевёл взгляд на лицо и налетел мне на ногу, остановившись на бегу. — Маа! — закричал он на всю камеру и бросился к Шш-Сс. Хаахм поднял голову; он ещё смотрел мимо людей. Увидев летящее к нему тело, среагировал раньше, чем узнал мальчика: перехватил Курносика поперёк груди и одним коротким движением дёрнул голову в сторону. Шея хрустнула, ребёнок обмяк. Я заорал имя Хаахма; он наконец посмотрел прямо на меня и вместо ответа бросился вперёд.

Первый удар я отвёл предплечьем. Хаахм сразу пошёл ниже, пытаясь сбить колено. Я отступил, упёрся пяткой в камень и едва удержался. В нормальном месте я бы просто не подпустил его к себе. Здесь между стенами оставалось два шага.

Когда он снова пошёл к ногам, я пропустил руку, поймал шею и начал разворачивать корпусом. Хаахм поставил ступню на стену, оттолкнулся, провёл голову под моей рукой и оказался сбоку; локоть вошёл мне под рёбра. Я ответил плечом и прижал его запястье к корпусу, пытаясь свалить через таз, но в тесноте моя спина первой ударилась о стену.

Хаахм использовал это мгновение: упёрся ступнёй в камень, развернулся почти горизонтально и выдернул плечо из захвата. Я успел схватить только шкуру на боку. Кожа затрещала, ремень порвался, а он остался свободен. Между нами лежал мёртвый ребёнок. Хаахм глянул на него и на мгновение замер.

— Посмотри на него! — крикнул я, показывая на Курносика. Хаахм снова глянул на ребёнка, и дыхание сбилось. Я уже шагнул к нему, но он увидел проход за моей спиной и рванул туда.

Пришлось преследовать его осторожнее, чем хотелось: под ногами лежали кости, а Хаахм знал каждый выступ. На следующем уступе его спина мелькнула в последний раз и исчезла.

У последнего подъёма впереди загрохотали сразу несколько камней. Хаахм уже добрался до выхода из тесного коридора и тянул на себя длинную плиту, зажатую между стеной и подготовленной кучей. Я заорал, чтобы остановился. Он оглянулся, узнал меня — и всё равно выдернул опору.

Я почти добежал до него, когда первый камень ударил по правому предплечью. Кость хрустнула сразу, пальцы перестали слушаться. Второй кусок врезался в бок и вышиб воздух. Я попытался перескочить падающую груду: левая нога прошла, правую зажало между плитами, и следующий удар пришёлся возле колена.

После удара я несколько секунд почти ничего не слышал. Когда грохот снова стал различим, я дёрнул зажатую ногу и только сильнее раздвинул обломки. Голень двигалась там, где не должна, один край кости прорвал кожу. Ещё один камень ударил в грудь; вдох сразу стал коротким, а после кашля во рту появилась кровь. Когда пыль осела, света уже не было.

Я лежал, прижатый ногой к нижней плите. Из-за завала не доносилось ни движения, ни голоса. Хаахм ушёл.

Ногу удалось освободить не сразу. Левой рукой я вытаскивал мелкие камни вокруг ступни и раскачивал нижнюю плиту, пока она не сдвинулась на ширину ладони. Когда вытянул голень, сознание поплыло, но я удержался у стены. Выход был забит полностью.

Я проверил завал насколько мог. Между плитами проходил воздух, но не рука. Самые крупные камни изнутри пришлось бы поднимать двумя руками, упираясь обеими ногами. У меня не было ни того, ни другого.

Копьё, сумка и вода остались снаружи. Другого выхода я пока не знал, поэтому пополз обратно в камеру.

Сначала я всё-таки искал другой выход. Полз вдоль стены, проверял каждую трещину и ловил щекой движение воздуха. Две щели закончились через несколько шагов. В третью прошли голова и одно плечо, но грудь зажало между стенами. Курносик пролез бы там без труда; мне даже со здоровой ногой пришлось бы выворачиваться. Сейчас оставалось только пятиться обратно, стараясь не цеплять открытым переломом камень. Воды нигде не было.

К концу первого дня рот высох настолько, что язык цеплялся за зубы. Время я различал только по сну и по слабому изменению температуры возле завала. Тела вокруг пахли всё сильнее, а Курносик лежал там, где Хаахм его бросил.

Курносика я сперва не трогал. Есть почти не хотелось — хотелось пить. Мясо не заменит воду, но в свежем хотя бы оставалась влага, а другого источника я так и не нашёл.

Каменный нож остался в сумке. Среди старых вещей Хаахма нашёлся острый отщеп. Я срезал с тела Курносика самые мягкие свежие ткани и ел понемногу, стараясь не терять сок. Жажда почти не уменьшилась, но после нескольких кусков перестало так сильно трясти от слабости.

Голову я не разбивал. Отделил её тем же отщепом и отодвинул от места, где лежал сам. Позже, ползая вдоль стены, несколько раз задел её рукой, нашёл плоский выступ, подложил три небольших камня и поставил голову сверху. Ещё недавно Курносик хвастался подаренным камнем и торопился домой. Теперь я уже почти не верил, что сам выйду отсюда, и решил хотя бы оставить запись.

Рядом с телом Шш-Сс пальцы наткнулись на знакомые борозды кривого камня. Курносик выронил подарок, когда бросился к матери. Острый край сохранился. Я дополз до более ровной стены: если кто-нибудь когда-нибудь войдёт сюда после меня, пусть хотя бы узнает, кто здесь оказался.

Правой рукой я не мог удержать камень, поэтому царапал левой в полной темноте. Первым сделал имя. Развилка стволом вверх — «Ху» — ушла одной ветвью слишком далеко; рядом процарапал косой крест — «раа». Вместе знаки читались как «Хураа». Я был уверен, что отсюда уже не выйду, поэтому поставил рядом отдельный прямой крест: «умер тут».

Ниже вывел решётку — ловушка, попался. Вертикали ушли вкривь, одна пересекла предыдущую борозду. Я попробовал провести её заново, нащупывая край пальцами, и только сильнее испортил рисунок. Два креста рядом означали многократного убийцу — Маньяка; один из них я начал поверх естественной трещины и понял это уже после последней линии.

Я хотел добавить направление к завалу. Первая линия легла поверх старой борозды, вторая ушла в сторону, а на третьей пальцы перестали находить начало собственного знака. В темноте левая рука ошибалась на несколько пальцев, плечо уже дрожало от нагрузки.

Когда камень снова попал в уже процарапанное имя, я остановился. На ощупь косой крест и перевёрнутая развилка ещё читались как «Хураа». Плечо дрожало так сильно, что следующую линию я уже не смог провести до конца.

Кривой камень выскользнул из пальцев. Я пошарил по полу и наткнулся на кисть старого скелета; несколько фаланг ещё лежали рядом. Камень провалился между ними. Разбирать кости одной рукой ради него уже не было сил, и я оставил всё как есть.

Через какое-то время я несколько раз просыпался от собственного голоса. Сначала казалось, что рядом кто-то разговаривает; потом узнавал свои слова. Один раз позвал мать нынешнего тела, другой — Счастье. Ответа не было. После Счастья я больше никого не звал.

Один я умирал уже много раз: в воде, в снегу, после ран и под зверем. Но даже ночью обычно различал небо, огонь или хотя бы ладонь перед лицом. Здесь я перестал понимать, открыты глаза или закрыты, и всё чаще нащупывал одну и ту же стену, забывая, что уже проверял её.

В конце концов я перестал ползать и остался возле завала, где хотя бы тянуло воздухом. Камни под ладонью не двигались. Я считал вдохи, сбивался, начинал заново и старался не кашлять: каждый приступ отзывался в груди и оставлял во рту кровь. Хаахма я уже не ждал.

Когда со стороны завала сдвинулся камень, я решил, что опять слышу то, чего нет. Потом сдвинулся второй, и между плитами появилась тонкая полоска света. Я зажмурился от рези. Завал разбирали снаружи.

Хаахм протиснулся внутрь, подполз ко мне и без единого вопроса сунул под голову свёрнутую шкуру. Воду принёс в моём же мешке. Я попытался отнять его левой рукой, но он удержал сосуд. — Не глотай как зверь. По чуть-чуть, а то всё вернёшь обратно. Пил я слишком медленно для собственной жажды, зато после нескольких глотков перестал цепляться языком за зубы.

Когда Хаахм полез к ноге, я дёрнулся и ударил его по кисти. Он не ответил — перехватил мою руку и продолжил осмотр. Пальцы у него дрожали сильнее, чем голос. Голень ниже колена была раздроблена, кожа разорвана, ступня заметно холоднее второй. К правому предплечью он прикоснулся один раз и больше его не трогал. Кашель снова принёс кровь. Хаахм посмотрел на неё, затем на ногу. — До своих, может, и дотащим. Но ступня уже холодная, а после кашля кровь. Даже если довезём, долго это тело не протянет.

Он принёс мою сумку, а потом протянул в щель копьё и положил рядом. Я провёл ладонью по древку и только тогда окончательно поверил, что он действительно пришёл вытаскивать меня, а не заканчивать начатое.

В широких местах Хаахм тянул меня на шкуре. На узких приходилось цеплять под плечи и протаскивать по камню, потому что поднять меня целиком он не мог. Несколько раз останавливался, давал мне прийти в себя и только потом тащил дальше.

Хаахм перетащил меня в тень под скалой, ещё раз дал воды и принялся связывать ногу длинными палками. Он не торопился: затягивал узел, проверял, не усилилась ли боль, и только потом брался за следующий.

Когда Хаахм закончил связывать ногу, я спросил: — Ты меня там похоронил. На хрена вернулся?

Он снова затянул ремень на шине. — Когда завалил проход, я ещё ничего не соображал. До воды дошёл, кровь смыл — и только тогда вспомнил, кого там оставил. Вернулся. У щели лежали твои копьё и сумка.

— Копьё растрогало? — Я показал на маску. — Или всё-таки вспомнил, кто придумал тебе эту штуку?

Хаахм дёрнул кору вниз. — Вот именно это и вспомнил. Из-за тебя я прожил столько нормальных жизней, что считать перестал. Оставить тебя там после этого не смог.

— Тогда без сказок. Когда снова начал убивать? — спросил я. Хаахм опустил голову и перешёл на старый язык.

Хаахм начал не с нынешних убийств, а с первой жизни, где сумел сделать маски обычной вещью. Люди там закрывали лица от песка, потом стали менять рисунки и форму ради красоты. Он дожил до старости и впервые за очень долгое время не убил никого.

— За всю жизнь? Ни одного срыва? — переспросил я. Если ответ был «да», значит, то, что мы придумали когда-то у другой пещеры, спасло людей не в одной его жизни.

— Ни одного. И следующую тоже прожил нормально. Потом ещё несколько. — Хаахм потёр край нынешней маски. — Иногда не получалось, и тогда я уходил от группы раньше, чем успевал запомнить всех. Здесь уйти не смог. Эти — мои. Я среди них вырос. Когда понял, что кора не приживается, уже знал слишком многих. Первую здесь задушил уже взрослым, когда окончательно понял, что маски они носить не станут.

Я вспомнил ещё тёплое лицо Шш-Сс. — Подожди. Ты задушил её всего два дня назад, а сейчас боишься умереть. Разве последнее лицо не заслоняет остальные?

Хаахм раздражённо ткнул пальцем в висок. — Пока я жив — заслоняет. Не стирает. Они все остаются.

— И после смерти тебя всё равно может бросить в кого-то другого?

— Может. Несколько раз я просыпался именно в последнем человеке. Несколько раз — в другом, которого даже не вспоминал перед смертью. Я никогда не знаю заранее. После убийства хотя бы какое-то время в голове стоит одно лицо, а не десятки сразу. Для меня и это уже много.

Я показал в сторону пещеры. — И ради этого ты душил их одну за другой?

Хаахм дёрнул маску вниз. — Ты уже спрашивал меня об этом в прошлый раз. Ответ лучше не стал. Тогда я хотя бы врал себе, что снятые лица что-то меняют.

— Теперь хотя бы не врёшь себе. Ам-Ммзз от этого легче не стало. Чем ты её заманил?

— Мёдом. Она пошла за сотами. Девочке обещал сладкие корни, другой женщине — еду, ещё одной — хорошее место для добычи. Молодые иногда сами соглашались уйти со мной ради секса. Каждому обещал то, ради чего он сам согласился бы отойти подальше от остальных.

Когда я назвал Шш-Сс, Хаахм отвернулся к реке. — Сказал, что видел след Курносика. Сначала я действительно его искал. Потом понял, что она пойдёт за мной куда угодно, если сказать про след.

— Курносика тоже заранее выбрал?

Хаахм смотрел на воду, пока я не повторил имя Курносика. — Нет. Я вообще не собирался его трогать. Он бросился на меня, а я ещё не вышел из того состояния. Но какая теперь разница?

Пока Хаахм говорил, я смотрел вниз на костры своих родичей. За десять лет нынешней жизни они дважды заняли воду, которой прежде пользовались маленькие, и оба раза считали, что никого не прогоняли: маленькие просто собрали вещи и ушли выше.

— Я видел эту линию до Дикого, — сказал я. — Лучших самцов животных не резали даже после плохой охоты. Посадочный запас не трогали, пока рядом просили есть дети. Когда людей становилось слишком много, часть родственных семей отправляли дальше. Потом Дикий начал снимать эти запреты один за другим.

— Подожди. Дикий сам резал племенных животных и раздавал мясо? — перебил Хаахм.

— Нет. Разрешал голодным резать. В тот год это правда спасло детей.

Хаахм дёрнул ремешок маски. — Значит, люди сами хотели этого. Он снял запрет, а не гнал их к загону с копьём.

— Хотели. Я сам видел, как ему приносили еду в благодарность и ругали старых вожаков, которые запрещали трогать запасы.

— И что ты ему предъявляешь? — Хаахм кивнул на мою перевязанную ногу. — Ты бы сам оставил голодного ребёнка без мяса ради быка, который пригодится через много сезонов?

Я показал вниз, где стояли костры моих родичей, затем на каменные склоны маленьких. — Тук-Мму сейчас считается огромным. В старых жизнях был бы просто крупным. Семьи больше никто не расселяет, поэтому поселения растут. Хорошая вода занята нами, а маленькие опять ушли выше.

Хаахм посмотрел на склоны маленьких. — Но вы же их не режете. Пришли к воде, они отошли. Никто не заставлял их лезть под ваши копья.

— Не режем. Каждый раз им просто остаётся место хуже прежнего. Сначала один ручей, потом следующий. Когда-нибудь выше уже некуда будет уходить.

— Ам-Ммзз тоже никто не спрашивал, хочет ли она умереть ради твоего следующего рождения, — сказал я.

Хаахм сразу вспомнил женщину из моего рассказа, которую старые правила собирались отдать мужчине из дальней семьи. — А её спрашивали, хочет ли она жить с выбранным за неё мужчиной? После Дикого она смогла отказаться.

— Вот и скажи, Хураа: ты бы сейчас снова запер еду от голодных и выгнал семьи от матерей, потому что через сто жизней так будет выгоднее?

Я открыл рот и не ответил. В пещере лежала Ам-Ммзз, которую Хаахм задушил своими руками. Внизу наши дети пили у ручья, от которого маленькие ушли выше. Дикий никого не душил; люди сами благодарили его за снятые запреты. От этого сравнение легче не становилось.

Хаахм спросил, видел ли я его лицо без маски. Я показал на пещеру. Он на мгновение приподнял кору, сразу вернул её на место и начал перечислять людей, которых хорошо помнил: женщину у второго костра, мужчину с повреждённым пальцем, подростка, дважды выбросившего маску, двух охотниц и Курносика. Чем длиннее становился список, тем быстрее он говорил.

— Если сейчас умрёшь, можешь очнуться в любом из них?

Хаахм сжал виски. — Не знаю. В этом и проблема. Лицо Шш-Сс запомнилось сильнее остальных. Курносик тоже. Но они не стёрли другие. Я уже ошибался.

— Тогда объясни ещё раз. Ты вселяешься — а тот человек куда девается?

Хаахм помолчал, потом ударил себя пальцем в висок. — Хозяин остаётся здесь. Сначала не понимает, почему рука не слушается. Потом чувствует, что тело ест, идёт и говорит без него. Начинает просить вернуть хотя бы руку. Потом требует.

Хаахм прижал ладони к ушам. — Через несколько дней тело начинает ломаться. В одном сначала перестала слушаться нога. В другом я не смог глотать. Потом пропадал голос, зрение, дыхание становилось всё хуже. Хозяин всё это чувствует и ничего не может сделать. А потом начинает орать. Когда я ем — орёт. Когда пытаюсь уснуть — орёт. Просит убить тело, через минуту просит не убивать. Под конец уже ничего другого не говорит.

Хаахм заговорил быстрее и уже не смотрел на меня: — Если я сейчас умру, кого возьмёт? Шш-Сс? Ребёнка? Того парня у костра? Я видел их всех без масок. Я не знаю, Хураа. Не знаю.

Я посмотрел на сереющую ступню. — А выбрать человека перед смертью ты когда-нибудь пытался?

Хаахм отрицательно мотнул головой. — Если бы умел выбирать, давно бы не таскал эту кору.

— Ну и план… Только тебе такой бред мог в голову прийти.

— Но с масками ведь сработало, — напомнил я. — Тогда тоже казалось, что решение слишком простое.

— Тут и не поспоришь. А может, другая мысль есть? Не хочу я в тебя перемещаться, честно. Да и больно копьём в брюхо, я точно знаю.

— Другой мысли нет. Ничего, я потерплю. Только ты там на две недели не затягивай. Этому телу без лечения вряд ли больше пары дней осталось.

Хаахм криво усмехнулся. — Тут не я решаю. В одном теле сперва нога отнялась, в другом я через несколько дней глотать перестал. Может, это тело протянет два дня, может, дольше.

— Тогда убей это тело сам, как только войдёшь, — предложил я. — Не жди, пока оно начнёт разваливаться.

— Нельзя. Пробовал. Я после такого вообще в ближайшее живое существо перескакиваю. И хорошо, если свинья или гиена. А вдруг снова человек?

Хаахм наклонился ко мне так близко, что край маски коснулся моего лба. — Ты всё ещё не понял главного. Я умру, войду в тебя, а ты останешься внутри. Без рук, без глаз, без возможности повернуть собственную голову. Я буду двигать твоим телом, а ты ничего не сможешь остановить.

— Пару дней я как-нибудь выдержу. Это всё равно меньше, чем мне осталось сейчас, — сказал я.

Хаахм резко мотнул головой. — Они тоже думали, что выдержат. Потом начинали орать. Все. Сильные, слабые, мужчины, женщины. Сначала каждый был уверен, что именно он не сорвётся, а потом орал у меня в голове, пока тело не умирало.

— Я не буду орать. Обещаю.

— Будешь, — отрезал Хаахм. — Каждый сначала был уверен, что именно он выдержит.

— Тогда потерпишь меня ты. Ты уже один раз вернулся за мной — второй раз справишься.

Хаахм всё-таки подхватил меня под плечи и попытался поднять. В груди сразу забулькало; когда он снова опустил меня на землю, кровь уже стекала с губ на подбородок. Я оттолкнул его здоровой рукой. — Даже если дотащишь, через день или два получишь тот же выбор, только лицо будет случайным. Здесь хотя бы я согласен. Хаахм вытер кровь с моего подбородка и больше дорогу не предлагал.

Хаахм снял маску и положил между нами. Я подтянул копьё левой рукой, упёр древко в землю и выбрал положение, где для удара хватит одного движения. Правой рукой я уже не мог помочь себе даже удержать наконечник на линии.

Хаахм сел напротив, показал пальцем место под рёбрами, куда лучше бить, и взял меня за подбородок, разворачивая к свету.

— Волосы со лба убери. Смотри прямо на меня. Мне нужно запомнить лицо.

Хаахм смотрел молча, пока у него не задрожала челюсть. Потом стиснул зубы. — Не болтай. Бей скорее, а то передумаю.

Я ударил. Наконечник вошёл туда, куда Хаахм показал. Он дёрнулся и схватился за древко, но взгляд не отвёл. Я удерживал копьё, пока пальцы на нём не ослабли и дыхание не оборвалось.

Я ещё чувствовал древко в левой ладони, а в следующий миг перестал видеть, слышать и чувствовать тело. Попытка открыть глаза, вдохнуть или шевельнуться ничего не изменила; даже боль в раздробленной ноге исчезла.

Я позвал Хаахма и не услышал собственного голоса. Позвал ещё раз, уже изо всех сил, хотя вокруг по-прежнему не было ни звука.

И всё-таки я орал. Было очень темно и страшно. Не знаю, насколько долго, мне казалось — вечность. Но и та вечность закончилась. Все вечности когда-то заканчиваются. Знаю по опыту.

Научная часть

Homo naledi известен прежде всего по останкам из пещерной системы Rising Star в Южной Африке. Материал из камеры Dinaledi датируется примерно 335–241 тысячей лет назад. Первоначальная выборка включала более 1550 фрагментов костей и зубов не менее пятнадцати особей разных возрастов. По строению это необычная мозаичная форма Homo: объём мозга у известных черепов находится примерно в диапазоне 465–610 кубических сантиметров, плечевой пояс, грудная клетка, таз и сильно изогнутые пальцы сохраняют архаичные особенности, тогда как стопа и большая часть нижней конечности хорошо приспособлены к двуногой ходьбе, а запястье, большой палец и кончики пальцев допускают точные манипуляции.

Rising Star представляет собой разветвлённую карстовую систему в древних доломитовых породах, местами содержащих кремень. Dinaledi находится глубоко в тёмной зоне пещеры, примерно в тридцати метрах под современной поверхностью. Современный маршрут включает крайне тесные пролазы, однако геологическая история системы показывает, что конфигурация доступных ходов в среднем плейстоцене могла отличаться. Поэтому нельзя переносить на древних людей в точности нынешний путь спелеологов, но попадание в районы Dinaledi и Hill Antechamber в любом случае требовало движения далеко от дневного света по сложной подземной системе.

Человеческие останки внутри Rising Star распределены не как обычная жилая стоянка. Для Dinaledi не характерна картина логова крупного хищника или мощного водного заноса; часть костей сохраняла анатомические связи, что указывает на попадание тел внутрь до полного распада мягких тканей. В 2025 году была опубликована переработанная аргументация в пользу намеренного помещения и быстрого засыпания некоторых тел. Интерпретация как целенаправленного погребения стала значительно лучше обоснована, но продолжает обсуждаться и не считается бесспорной для всех находок системы.

В отдельном узком участке системы найден череп ребёнка Homo naledi, получившего обозначение Leti. Он представлен двадцатью восемью фрагментами черепа и шестью зубами; возраст ребёнка оценивают примерно в четыре–шесть лет. Других костей его тела рядом не обнаружено. Череп находился в удалённом и очень тесном проходе. Каменной пирамидки под ним археологи не нашли; отдельное положение детского черепа является фактом, а точная причина его появления в этом месте неизвестна.

На стенах Hill Antechamber и соседних участков описаны группы глубоких пересекающихся линий, крестов, X-образных фигур и решётчатых сочетаний. Часть борозд проведена многократно и перекрывает другие. В публикации 2025 года эти следы рассматриваются как возможные намеренные гравировки, связанные с Homo naledi, однако редакционная оценка eLife прямо отмечает, что доказательства их искусственного происхождения, возраста и авторства пока неполны. Поэтому сами линии существуют, но их значение и изготовитель не установлены.

В предполагаемом погребальном объекте Hill Antechamber найден необычный каменный предмет HAA1. Он лежит в тесном контакте с сочленёнными костями кисти и отличается ориентацией от окружающих костей и уклона пола. Его форму исследовали по высокоразрешающему сканированию. Предмет рассматривается как возможный артефакт, однако его намеренная обработка и функция окончательно не доказаны.

В июне 2026 года опубликован палеопротеомный анализ двадцати трёх зубов, представляющих не менее двадцати Homo naledi из Rising Star. Ни в одном образце не был обнаружен мужской маркер амелогенина-Y. Авторы работы обсуждают возможность полового отбора при помещении умерших в пещеру, однако отсутствие маркера само по себе ещё не доказывает, что все исследованные особи были женщинами: рассматриваются и биологические особенности самого маркера у этой линии. Поэтому возможная половая избирательность комплекса остаётся открытым вопросом.

Надёжно связанного с Homo naledi набора каменных орудий пока нет. Это не означает отсутствия орудий: анатомия кисти допускает точную работу, а в Африке этого времени уже существовали сложные каменные технологии. Конкретные деревянные копья, способы охоты, переносные сумки, маски и устройство наземных стоянок Homo naledi археологически для Rising Star не подтверждены и не могут быть восстановлены непосредственно по найденным костям.

Череп Kabwe 1 из Замбии непосредственно датирован примерно 299 ± 25 тысяч лет назад. Его объём мозга составляет около 1300 кубических сантиметров; череп отличается очень мощными надбровьями, низкой длинной мозговой коробкой и большим лицом. На памятнике Broken Hill были найдены и другие человеческие останки, однако горные работы начала XX века разрушили первоначальный контекст, поэтому принадлежность всех костей одному времени и одной популяции установить трудно. Новое исследование сохранившейся каменной коллекции показывает сочетание более древних элементов с приёмами раннего среднего каменного века, включая леваллуазоподобное и пластинчатое расщепление; из-за плохой исходной документации нельзя уверенно приписать весь этот комплекс именно владельцу черепа Kabwe 1.

К началу этого временного интервала в Африке уже существовали ранние представители линии Homo sapiens. Останки из Джебель-Ирхуда в Северной Африке вместе с орудиями среднего каменного века датируются примерно 315 ± 34 тысячами лет назад и сочетают уже близкое к Homo sapiens строение лица с более архаичной формой мозговой коробки. Прямых доказательств встречи людей Джебель-Ирхуда, Kabwe и Homo naledi между собой нет; значение этих находок в том, что они подтверждают одновременное существование в Африке нескольких резко различавшихся человеческих линий.

Палеоэкологические данные среднего плейстоцена Южной Африки указывают на продуктивные открытые травянистые ландшафты с участками древесной растительности и постоянной или сезонной водой. Для южноафриканской фауны этого широкого времени известны гигантская капская зебра, крупные антилопы, длиннорогий древний буйвол и другие многочисленные травоядные; в более влажных районах встречались бегемоты, водяные козлы и другие связанные с водой животные. Конкретный набор зверей непосредственно у Rising Star в момент жизни Homo naledi восстановить нельзя, но богатые стада крупных травоядных и соседство разных экологических участков для региона хорошо согласуются с данными среднего плейстоцена.

Износ и микроповреждения зубов Homo naledi указывают на пищу с заметной абразивной нагрузкой. Исследователи обсуждают твёрдые растительные продукты, клубни, орехи, а также попадание в пищу пыли и частиц грунта. Точные доли мяса и растительной пищи неизвестны, поэтому конкретный рацион в главе является реконструкцией на фоне доступных для региона ресурсов.

Глава 4. Такая Судьба. Часть 1.

Глава 4. Такая Судьба.

Вид Радости: ранний африканский Homo; точная видовая принадлежность не установлена.

Время: около 320 тысяч лет назад, средний плейстоцен.

Место: Восточная Африка, южная часть Кенийского рифта, район будущего Олоргесайли.

1

Па-Кек — Круглощёкая Цесарка, моя нынешняя мать, красила меня ещё до завтрака. Она зажала мои колени между своими, чтобы я не съезжал с её бедра, и провела влажным пальцем от виска к подбородку. Красная полоса легла поверх вчерашней, потемневшей от пыли и пота. Вторую мать протянула через лоб, обошла глаза и закончила возле уха, после чего отстранилась на несколько пальцев и тут же поправила неровный край.

Щёки у Па-Кек были широкими, особенно когда она набивала рот мясом. Вторую половину имени ей дал голос: сердясь, мать сыпала короткими резкими словами почти без пауз, и дети обычно начинали исправляться ещё до того, как она договаривала. Руками она работала так быстро, что возле общего блюда никто из малышей не проверял, успеет ли стащить хороший кусок раньше её ладони. Рядом младшая сестра матери дробила новый кусок красного камня. Сначала она разбила его тяжёлой галькой, выбрала самые яркие обломки, потом растирала их на плоской плите до тех пор, пока между пальцами не осталось крупинок. Часть порошка смешали с жиром: такая паста держалась на коже несколько дней. Для рисунков, которые всё равно собирались менять утром, хватало воды; цвет выходил слабее и смывался первым хорошим дождём, зато готовился быстрее.

Па-Кек набрала на кусочек мягкой шкуры тёмную смесь и добавила две полосы возле моих глаз. Чёрный порошок иногда получали из угля, но сегодня использовали тяжёлый тёмный камень, после которого пальцы блестели серым. Мать закончила рисунок, ещё раз проверила обе стороны моего лица и отпустила колени. Я спокойно сидел всё это время: маску на меня надевали и тело красили столько, сколько я себя помнил в нынешней жизни. К тому же жирная краска действительно прикрывала кожу от солнца и сухого ветра, а толстый слой на открытых местах мешал мелким насекомым добираться до кожи возле глаз и ушей.

Лицом работа не заканчивалась. Па-Кек провела жирной красной пастой по моим плечам и наружной стороне рук, затем ладонью размазала остаток по груди. На спине рисунок делала её сестра: две широкие тёмные полосы от лопаток вниз и красные пятна между ними. Взрослые красили друг друга там, куда сами не дотягивались; дети постарше уже растирали краску на собственных предплечьях и животах. У каждой семьи сохранялись любимые линии и сочетания цветов, но точный рисунок никто не обязан был повторять. Наоборот, слишком долго ходить с одним лицом и телом Фн-Мму считал плохой привычкой: Небо могло успеть запомнить. После дождя или долгой охоты люди первым делом проверяли не красоту узора, а места, где пот и вода смыли защитный слой.

Для взрослых главным было другое. Над стоянкой уже поднимался один из двух Глаз Неба, второй появлялся ночью. Солнце и Луна смотрели вниз, запоминали открытые лица и потом забирали тех, кого сумели узнать. Если лицо закрыть, а рисунок на коже менять, Глаза начинали путаться: сегодня видели одного человека, завтра другого и не могли решить, кого именно искать.

Насчёт звёзд единого мнения не было. Па-Кек считала их слишком маленькими, чтобы разглядеть человека. Фн-Мму — Широконосый Буйвол, один из старших мужчин группы, отвечал, что маленький глаз всё равно остаётся глазом. Ночью он спал в маске даже без Луны и соглашался открыть лицо только глубоко под каменным навесом или накрывшись плотной шкурой с головой. В спорах Фн-Мму тоже напоминал старого буйвола: шёл прямо, не спешил и отступал лишь тогда, когда причина действительно казалась ему достаточной.

В это утро он сидел возле нашего костра и делал новую маску для внука. Кусок свежей коры Фн-Мму снял накануне и несколько часов держал во влажной траве. Теперь снова смочил, прижал к округлому камню и дождался, пока пластина немного примет нужный изгиб. Потом подрезал край отщепом, приложил к лицу мальчика, снял ещё немного возле скул и повторил примерку. Когда сухой край упёрся в переносицу, мальчик сразу пожаловался, что больно. Фн-Мму не стал убеждать его терпеть: подложил изнутри сложенную вдвое полоску мягкой кожи, снова приложил кору и только после этого начал прокалывать отверстия.

Две щели оставил для глаз, ниже сделал широкий проём, через который можно было нормально дышать, пить и заталкивать в рот небольшие куски еды, не открывая всё лицо. По краям прошёлся костяным проколом, продел шнуры, на верхней части закрепил три пёстрых пера и растёр по лбу красную пасту. Сидевшая рядом старуха осмотрела работу и одобрила: именно такие маски, по рассказам, делала Умная Мать. Соседние группы давно меняли форму, рисунки и украшения по-своему, но Фн-Мму терпел чужие варианты только до тех пор, пока настоящее лицо оставалось скрыто от Неба.

Умная Мать умерла за несколько поколений до моего рождения. Её не видела даже Па-Кек. В рассказах она появилась в те времена, когда люди чаще уходили за стадами и ещё не возвращались к этой воде так регулярно. Она научила закрывать лица, улучшила крепление небольших каменных остриёв и заставила людей таскать редкие камни и краски намного дальше прежнего. По одному этому я решил лишь, что в группе когда-то жил реинкарнант. За последние сотни тысяч лет такие следы встречались всё чаще, и само их наличие уже мало что говорило о том, кто именно успел здесь пожить.

Разговор об Умной Матери возник, когда один мальчик спросил Фн-Мму, почему люди всё равно умирают, если маски защищают. Старик объяснил, что от ран, зверей и болезней умирают все; Небо забирает иначе. Умная Мать умела заранее понять, чьё лицо Глаза уже запомнили. После её предупреждения человека вскоре начинало сводить судорогами: тело выгибалось, зубы сжимались, дыхание становилось всё тяжелее, а губы иногда темнели. Фн-Мму закончил тем, что ни один человек, исправно носивший маску, такой смертью не умер.

Такой рисунок смерти я знал. В этих местах рос очень горький куст, из которого получался сильный яд: от большой дозы начинались тяжёлые судороги, человек переставал нормально дышать и мог умереть, так и не потеряв сознания. В прежних жизнях я видел достаточно подобных отравлений, чтобы рассказ Фн-Мму перестал быть для меня легендой.

После этого я почти не сомневался, кто был Умной Матерью. Хаахм сам рассказывал, как в разных жизнях приучал людей менять рисунки и закрывать лица. В женском теле он нашёл ещё и удобный способ избавляться от тех, с кем не мог тягаться силой: сначала сказать, что Небо уже запомнило лицо, потом самому обеспечить предсказанную смерть.

Я оглядел десятки красных, чёрных и жёлтых лиц. Несколько поколений людей выполняли совет, который я когда-то дал самому Хаахму: менять лицо и закрывать его, чтобы он не мог нормально запомнить человека. Теперь по этому правилу спали, растили детей, встречали соседей и решали, кого можно взять с собой в дорогу. Торговые связи и мелкие орудия, которые Умная Мать помогла закрепить, тоже сохранились. Хаахм опять оставил после одной жизни привычки, которыми пользовались люди, никогда его не видевшие.

К полудню у стоянки появились гости. Женщины у воды начали перекликаться, затем кто-то позвал Нак-Ррха — Ловкорукий Леопард, нашего лучшего мастера по небольшим каменным остриям. Он был невысоким взрослым мужчиной с длинными пальцами и привычкой сначала рассмотреть чужую вещь, а уже потом тянуть к ней руку. В работе Нак-Ррха двигался быстро, но второй раз по одному месту не бил, если первый скол вышел не так, как рассчитывал. Перед ним развернули шкуру с несколькими крупными кусками чёрного стекловидного камня, двумя подготовленными ядрищами и россыпью обломков поменьше.

Такой камень рядом не встречался. Гости принесли его издалека и хотели получить не только готовые острия: одна женщина попросила тёмную краску, два хороших куска красной земли и высушенную смолу. Наши потребовали добавить ещё чёрных камней. После недолгого торга сырьё осталось возле Нак-Ррхи, а гости получили связку наконечников, краски и небольшой мешочек смолы.

Нак-Ррха сразу выбрал кусок размером с ладонь, подготовил край серией мелких ударов и снял длинный тонкий отщеп. Основание он доводил отдельно, чтобы остриё легче входило в расщеп древка и не требовало толстой обмотки. Молодой гость сел рядом и следил за руками настолько внимательно, что Нак-Ррха подвинул ему второй кусок. Первый отщеп у ученика ушёл вбок и раскололся. Нак-Ррха спокойно повернул оставшийся камень, показал, где готовить площадку, и вернул заготовку; со второй попытки вышло заметно лучше.

Мне вспомнилась предыдущая жизнь с Зайчиком. Камень уже прошёл неизвестно через сколько рук, человек пришёл не к тому, кто добыл сырьё, а к тому, кто умел лучше его обрабатывать, и через несколько дней унесёт приём дальше. Здесь всё это уже работало без моего участия. Вечером одна молодая женщина из группы гостей перенесла свою сумку к вещам местного мужчины и утром осталась. Через несколько дней пришли другие люди; та же женщина познакомилась с ними и позже ушла дальше, хотя никого из её первой группы среди новых спутников не было.

Хаахм не создавал эту сеть с нуля. Он попал в мир, где люди уже переходили между группами, менялись сырьём и передавали просьбы знакомым. При Умной Матери эти связи просто стали плотнее. Старики рассказывали, что тогда редкие камни начали приносить чаще, а человек, которому что-то требовалось, перестал ждать случайной встречи с нужным родственником: просьбу можно было передать через соседей, вместе с ней переходил и товар. Наша стоянка не считалась столицей или священным местом. Здесь просто дольше держалась вода, сходились удобные пути, а несколько мастеров делали вещи, за которыми стоило идти лишний день.

Пока вода возвращалась, возвращались и люди. Но к моему четвёртому году привычная жизнь начала меняться. Источник под тёмной стеной ослаб настолько, что Па-Кек больше не могла набрать воду прямо из трещины и ждала, пока заполнится маленькая яма. После одного короткого толчка со стены посыпалась пыль, вода на несколько дней стала мутной, а потом появилась немного в стороне. Взрослые выругались, выкопали новую яму и привыкли. Земля здесь шевелилась часто: ночью мог дрогнуть настил, камни на склоне коротко застучать, вода в чаше пойти кругами. Люди проверяли детей и огонь, а через несколько минут возвращались к обычным делам.

Изменения в стадах замечались сильнее. Крупные антилопы, прежде проходившие возле нашей воды широкими потоками, приходили позже и уходили раньше. Одно знакомое стадо в сухой сезон вообще не появилось; мужчины нашли следы далеко южнее, но догонять не стали. Торговцы тоже начали приходить реже. Один старый маршрут исчез после того, как между двумя стоянками пересохла вода, другой заняла пришлая группа, двигавшаяся вместе с животными. Взрослые по-прежнему ждали знакомые стада, воду и людей в привычное время, но всё чаще ожидание ничего не давало.

На этом фоне двухлетний Фн-Ква — Курносая Лягушка — особенно неудачно выбрал привычку срывать маску. Короткий вздёрнутый нос дал ему первую часть имени, а вторую он заработал потому, что редко шёл туда, куда можно было добраться прыжками. Говорил Фн-Ква ещё плохо, зато маску ненавидел последовательно. Если ремни ослабляли, снимал её рукой; если затягивали, подсовывал пальцы под край; во сне умудрялся стянуть кору о плечо матери.

Его мать Нак-Мэ — Ловкорукая Антилопа — сначала относилась к этому как к обычной детской работе. Она ловила руку, возвращала маску, отвлекала сына едой, потом пришила более мягкие ремни и сделала новую, легче прежней. Па-Кек помогла подложить кожу возле носа. Фн-Ква всё равно находил способ открыть лицо. Однажды утром Нак-Мэ красила его у костра; мальчик вывернул голову, размазал половину полосы по её плечу и сразу потянулся к креплению. Она перехватила обе его руки одной ладонью, закончила рисунок второй и только тогда отпустила.

Фн-Мму, наблюдавший рядом, напомнил, что ночью ребёнок опять снял маску. Нак-Мэ резко ответила: ночью он лежал под шкурой и Небо ничего не видело. Старик не спорил о ночи, зато показал на Солнце и объяснил, что утром Фн-Ква успел выйти наружу с открытым лицом раньше, чем мать проснулась. Нак-Мэ затянула новый ремешок так сильно, что сын заплакал, но сама же через несколько мгновений ослабила и проверила пальцем, не режет ли шею.

После следующего случая ругали уже не ребёнка. Женщина из семьи Фн-Мму увидела открытое лицо у воды и схватила Нак-Мэ за плечо раньше, чем та успела подбежать. Нак-Мэ кричала, что следит за сыном и делает всё возможное; женщина показывала на собственных детей и отвечала, что Глаза могут прийти через Фн-Кву уже к ним. После этой ссоры Нак-Мэ почти перестала выпускать мальчика из поля зрения, но в тот же сухой сезон большое стадо опоздало к нашей воде, мужчины несколько раз вернулись без мяса, а по ночам возле лагеря ходили гиены. Фн-Ква успел ещё дважды показать Небу лицо.

После второго случая Фн-Мму произнёс вслух то, что другие уже обсуждали без матери: если ребёнок снова откроется, брать его на следующий переход нельзя. Нак-Мэ ударила старика ладонью по широкой щеке. Фн-Мму не ответил; дождался, пока она перестанет кричать, и показал на остальных детей. Па-Кек встала рядом с Нак-Мэ, но не сказала, что старик неправ. Вместо этого предложила сделать ещё одну маску — легче, мягче и с закрытыми сверху узлами, чтобы маленькие пальцы не могли зацепиться.

Три женщины работали до темноты. Новая маска действительно оказалась удобнее прежних, и Фн-Ква носил её почти весь день. Перед сном он всё-таки стянул её. Мать заметила сразу и накрыла сына шкурой, но несколько взрослых уже увидели открытое лицо.

Наутро к воде пришло стадо, напилось и, вопреки привычке, сразу продолжило путь на юг. За первыми животными тянулись следующие, но старики заметили то же, что и я: поток стал реже. Там, где раньше спины и рога заполняли почти весь открытый склон, теперь оставались широкие пустые полосы. Мужчины прошли за стадом до вечера и вернулись с решением двигаться следом. Вода на старой стоянке слабела, торговые пути редели, а главный источник мяса уходил; ждать, пока исчезнет последнее, никто не собирался.

Когда люди начали собирать вещи, Нак-Мэ посадила сына на бедро и принялась укладывать своё имущество. Фн-Мму подошёл к ней без оружия, но она сразу поняла, зачем. Нак-Мэ сказала, что ребёнок пойдёт с ней, и прямо при старике перевязала маску дополнительным ремнём. Фн-Ква полез к узлу, получил по руке и на мгновение замолчал от неожиданности. Мать показала на него Фн-Мму и пообещала не дать сорвать маску снова. Старик смотрел только на маленькие пальцы, которые уже осторожно искали новый край ремня.

К спору быстро подтянулись взрослые. Кто-то предложил связывать мальчику руки на переходах; ему напомнили, что ребёнок должен падать, есть и держаться за мать. Нак-Мэ обещала нести его постоянно, но путь мог занять много дней, а кроме сына требовалось тащить воду и еду. Когда Фн-Мму сказал, что открытое лицо уже видели оба Глаза, Нак-Мэ снова бросилась на него, и на этот раз женщины удержали её за плечи.

Отдельного решения никто не объявлял. Один взрослый перенёс свои вещи дальше от Нак-Мэ, за ним второй, потом ещё несколько. Люди, которые вчера помогали ей переделывать маску, теперь не хотели идти рядом с ребёнком, через которого Небо могло добраться до их семей. Нак-Мэ перестала вырываться, когда поняла, что остаётся одна, и прижала Фн-Кву к груди. Он потянулся к её волосам, не понимая, почему взрослые вдруг перестали кричать.

Перед уходом ребёнка оставили под широким каменным навесом в стороне от стоянки. Там была тень, небольшая яма с водой и еда на несколько дней. Нак-Мэ сама положила мягкую шкуру и не позволила никому помочь с последней маской: затянула ремни, провела пальцами по краям и несколько раз проверила, может ли сын подцепить узел. Когда группа тронулась, Фн-Ква ещё долго звал мать. Первые сотни шагов она не оглядывалась, потом остановилась и повернулась всем телом. Две женщины встали рядом, и Нак-Мэ всё-таки пошла дальше.

Я шёл возле Па-Кек и прекрасно понимал, чем закончится оставление двухлетнего ребёнка одного. Моему телу было почти четыре года: унести Фн-Кву и несколько дней тащить его за группой я не мог, а если бы остался с ним, взрослые просто вернулись бы за мной. Я мог сколько угодно объяснять, что одинокого малыша убьёт зверь, голод или случайная травма, но для взрослых причина уже была другой: Фн-Ква снова и снова открывал лицо, вокруг становилось хуже, а теперь его требовалось отделить от остальных. Слова ребёнка этого не перевесили бы.

Ночью Нак-Мэ ушла обратно одна. Под утро мужчины уже собирались отправляться за ней, когда она появилась из темноты с маской Фн-Квы в руках. Один ремень оборвался, на краю коры засохла кровь. Нак-Мэ села у первого костра и несколько минут не отвечала на вопросы; потом показала когти, направление в траву и место, где нашла кровь. Тела Фн-Квы Нак-Мэ не нашла; Фн-Мму не сказал, что предупреждал, а просто поставил перед ней воду.

Нак-Мэ выпила, вытерла рот и подняла повреждённую маску так, чтобы её видели сидевшие рядом люди. Она сказала, что Небо нашло мальчика одного и не перепутало его с остальными. Спорить никто не стал, и к полудню Нак-Мэ уже помогала другой женщине поправлять ремень на детской маске; когда девочка попыталась отмахнуться, она поймала маленькую кисть и сама затянула узел. После этого мы продолжили путь за стадом.

Глава 4. Такая Судьба. Часть 2.

2

Стадо не двигалось одной плотной массой. Оно растянулось на много переходов, дробилось возле воды, снова собиралось на открытых участках и оставляло за собой широкую полосу вытоптанной травы. Мы держались сбоку, достаточно близко, чтобы не потерять животных, но не пытались каждый день подходить к ним с оружием. Пока антилопы шли, мясо доставалось и от отставших зверей, и от тех, кто ломал ноги на камнях, и от молодняка, который слишком поздно замечал охотников.

На третьем переходе Нак-Ррха поднялся на высокий сухой склон и долго смотрел на восток. Там двигалась ещё одна тёмная полоса. Между нами лежала широкая низина, но направление совпадало. Ещё через день показалась третья. Фн-Мму решил, что стада расходятся перед следующим водопоем, а Па-Кек, посмотрев на следы, возразила: расстояние между потоками постепенно сокращалось. Животные обходили сухие участки разными дорогами, а потом снова тянулись к одному месту, где ещё держалась вода.

Люди возле этих потоков тоже появились не одни. Первую чужую группу мы заметили утром севернее нашего маршрута. Их маски были узкими и вытянутыми вниз, почти без перьев; красный цвет наносили только вокруг глаз, а у нескольких взрослых по коре шла белая полоса от лба к подбородку. Увидев нас, мужчины остановились и выставили копья. Наши ответили тем же, женщины с детьми отошли назад, но никто не побежал: расстояния хватало, чтобы решить, нужна ли вообще драка.

Фн-Мму первым приподнял край своей маски, не открывая лица, и показал красный лоб. Старший мужчина напротив ткнул в собственную белую полосу, потом оба указали вверх, на Солнце. После этого крики быстро стали тише. Через час мужчины уже сравнивали копьёмёталки: у чужих рычаг был короче, а упор под древко вырезан глубже. Нак-Ррха попробовал их вариант, дважды метнул лёгкий дротик и вернул оружие. Чужой попросил наше, бросил дальше первого раза и сразу потребовал показать наконечник.

Ночевали мы ещё двумя отдельными кругами, но утром обменялись едой, а к третьему переходу люди перестали держать между группами постоянную дистанцию. Одна чужая женщина несла ребёнка Па-Кек, пока его мать помогала тащить мясо; подростки обеих групп вместе искали воду в неглубоких ямах. Никто не объявлял объединение. Две группы просто начали двигаться рядом, потому что шли за одной ветвью животных и к одной воде.

Вторая масочная группа пришла с запада. Их лица были закрыты широкой корой, выступавшей за щёки, сверху торчали длинные перья, а вокруг глаз лежали большие тёмные круги. Фн-Мму одобрил конструкцию сразу. Па-Кек заметила, что такой маской удобно пугать детей, но через густой куст придётся пробираться боком. Её услышали, и несколько чужих засмеялись; знакомство прошло быстрее, чем с первой группой.

Третьих людей мы увидели уже у большого водопоя. На их лицах не было ничего. У них имелись составные копья, хорошие отщепы, несколько тяжёлых рубил, плетёные сумки; огнём они пользовались уверенно, а речь оставалась родственной нашей, хотя отдельные слова приходилось подкреплять жестами. Их было меньше, чем нас троих вместе, но попытка просто отобрать воду всё равно стоила бы крови, поэтому мужчины начали привычную демонстрацию силы.

Крики и удары древками продолжались до тех пор, пока между передними людьми не осталось несколько десятков шагов. Крупный чужак метнул тяжёлое копьё перед ногами Нак-Ррхи. Тот поднял лёгкий дротик с копьёмёталкой и отправил его заметно дальше, вбив наконечник в землю сбоку от бросавшего. На несколько мгновений чужие притихли, потом женщина за их спинами сказала что-то громкое, и несколько человек засмеялись. Мужчина сравнил собственное копьё с торчавшим далеко впереди дротиком, показал зубы и тоже рассмеялся. Передние опустили оружие немного ниже, а расстояние между группами перестало сокращаться.

К вечеру четыре группы расположились вокруг одного большого водоёма. Животные пришли раньше и заполнили низину так плотно, что вода местами исчезала под ногами и животами. Антилопы толкались, фыркали, бодались у берега, к ним подходили новые; ветви стада, шедшие разными путями, смешивались без всякого порядка. У людей сближение шло медленнее.

Среди немасочных особенно выделялась Э-Кек — Лопоухая Цесарка. Уши у неё заметно оттопыривались, а голос пробивался через общий шум так же легко, как крик птицы, давшей вторую часть имени. В первый вечер она пришла к нашему костру и долго разглядывала маску Па-Кек, после чего спросила, не мешают ли узкие прорези видеть. Мать повернула голову вправо и влево, показала сначала на Э-Кек, потом ей за спину и ответила, что видит и её, и мужчину рядом, и ребёнка, который в этот момент ест грязь.

Э-Кек обернулась, выругалась, сходила за мальчиком, вымыла ему рот и вернулась уже с сыном на бедре. Тогда её заинтересовало другое: зачем вообще закрывать лицо. Фн-Мму услышал вопрос и подошёл раньше, чем Па-Кек успела начать объяснение. Вскоре вокруг Э-Кек сидели люди из трёх масочных групп, и общий смысл у всех был один, хотя подробности различались. Солнце и Луна видят настоящее лицо; маска прячет его, рисунок меняет. Одни считали, что открывший лицо рискует прежде всего собой, другие — что Небо может добраться через него до родных. Люди с широкими масками придавали особое значение длинным перьям, потому что те, по их словам, мешали Глазам смотреть сверху.

Э-Кек дослушала, уточнила жестами несколько непонятных слов и спросила, что именно происходит с человеком без маски. Нак-Мэ, почти не разговаривавшая весь день, ответила сама. Повреждённую маску Фн-Квы она до сих пор носила в сумке; теперь достала кору, показала кровь на краю и рассказала про сына. Каждый раз, когда речь доходила до мальчика, её пальцы сжимали маску сильнее; к концу рассказа кора уже потрескивала.

Когда Нак-Мэ спросила, сколько детей родила Э-Кек, та показала четыре. Возле неё сидел только один. Остальные трое умерли по разным причинам: одного убил жар, второго утащила крупная кошка, девочка несколько дней мучилась поносом и перестала дышать. Нак-Мэ молча указала на её открытое лицо, затем на Солнце. Э-Кек сразу спросила, не умирают ли дети у масочников. Па-Кек ответила, что умирают от ран, зверей и плохой еды; небесной считается другая смерть — та, которую Умная Мать заранее связывала с открытым лицом.

Э-Кек не удовлетворилась этим и спросила, откуда люди знают, кого именно забрало Небо. Фн-Мму пересказал историю Умной Матери и одинаковой смерти тех, кого она объявляла запомненными. Люди второй группы добавили рассказ о мужчине, который снял маску перед Луной и через несколько дней погиб на охоте; третьи вспомнили женщину, постоянно оставлявшую открытым рот и позже умершую после укуса змеи. Я слушал, как яд Хаахма, обычная смертность и несколько поколений случайностей собираются в единое объяснение, которое становилось убедительнее с каждым новым рассказчиком.

Э-Кек в тот вечер маску не попросила. На следующее утро она пришла смотреть охоту. Четыре группы не планировали действовать вместе: каждый круг выбрал свой участок возле большого стада. Всё изменилось, когда несколько десятков антилоп, испуганных второй группой, рванули прямо на позиции нашей. Нак-Ррха поднял копьёмёталку, за ним ещё пятеро. Дротики ушли почти одновременно; два промахнулись, один ударил животное в круп, ещё два вошли сбоку в грудь и плечо. Раненая антилопа продолжила бег, но уже не могла держаться за остальными.

Мужчины Э-Кек наблюдали с соседнего склона. Их тяжёлые копья на таком расстоянии почти ничего не давали. После разделки Э-Кек сама попросила у Нак-Ррхи копьёмёталку. Она взяла её слишком близко к концу, и Нак-Ррха переставил руку. Первый дротик взлетел вверх и упал почти вертикально, второй она выпустила слишком рано, а третий всё-таки пролетел дальше её обычного копья. Узнав, что такую вещь можно сделать самой, Э-Кек потребовала показать устройство упора. Нак-Ррха согласился, но посоветовал сначала перестать бросать дротики в Небо; за это получил древком по ноге и только рассмеялся.

С маской дело шло медленнее. Первой согласилась старшая сестра Э-Кек, потерявшая троих детей из пяти. Она села возле наших женщин и позволила приложить к лицу размягчённую кору. Фн-Мму немедленно полез руководить, но женщина из второй масочной группы отодвинула его руку: их широкая форма, по её мнению, защищала лучше. Пока верующие спорили, сестра Э-Кек терпеливо сидела с мокрой корой на лице и ждала, какой именно способ сочтут достаточным для спасения.

В конце концов получилась новая маска, не похожая точно ни на одну из трёх. Основу взяли нашу, потому что она меньше мешала обзору; сверху добавили два длинных пера второй группы, а вокруг глаз женщина из третьей нарисовала тёмные пятна. Хозяйка маски посмотрела на отражение в воде и сама потребовала ещё красную полосу через лоб. Уже первое новое лицо смешало три прежних способа.

Красить новых людей тоже начали вместе. Нак-Мэ принесла красную землю из нашего запаса, соседняя женщина — тёмный камень, третьи дали жир свежей туши. Красный кусок раздробили между гальками, самые крупные зёрна выбрали пальцами, оставшееся растирали на плите, пока порошок перестал царапать кожу. Тёмный камень давал более тяжёлую пыль и требовал больше работы. Когда Э-Кек спросила, зачем тратить съедобный жир, Па-Кек провела по предплечью две полосы: одну на воде, другую на жире. Через некоторое время первая начала осыпаться, вторая осталась на месте, и вопрос исчез.

Первый рисунок Э-Кек позволила сделать чужими руками, но закончила сама. Нак-Мэ предложила три красные линии на щеке, соседка хотела обвести глаза тёмным, третья настаивала на пятне на лбу. Э-Кек выслушала всех, стёрла часть уже нанесённого рисунка и провела по три короткие красные полосы от глаз к вискам, а ниже добавила одну тёмную. Она объяснила, что лицо её, поэтому и рисунок будет её. С этим спорить никто не стал.

Сестра повторила три линии на следующий день. Потом дети четвёртой группы начали рисовать их друг другу, сначала криво, затем всё увереннее. Тёмные круги, предложенные третьей группой, почти исчезли, зато два пера понравились многим. Никто не объявлял новый рисунок общим, но через несколько дней одинаковые красные линии уже появлялись на лицах сами собой: младшие копировали старших, родственники — друг друга.

Копьёмёталки прижились заметно быстрее: брат Э-Кек весь день таскал чужое оружие и просил дополнительные дротики. Сначала он размахивал рукой так же, как с тяжёлым копьём, поэтому лёгкое древко уходило в сторону. Нак-Ррха несколько раз поправлял движение, затем посадил рядом подростка, который бросал лучше взрослого, и велел смотреть на него. Мужчина перестал спорить и начал повторять движение подростка. Через час он уже попадал в сухой ствол с расстояния, где его прежнее копьё падало раньше цели. На следующий день сделал собственный рычаг, испортил слишком глубокий упор, выругался и вместо того, чтобы выбросить вещь, сел рядом с Нак-Ррхой и переделал. Ещё через несколько дней похожие копьёмёталки появились у двух его родственников.

Э-Кек попросила маску только после того, как заболел её сын. Ребёнок до этого дважды пил воду из мелкой грязной заводи, пока мать не видела, поэтому жар сам по себе меня не удивил. Он лежал под шкурой, потел и отказывался от еды; Э-Кек носила воду, мочила ему голову и почти не отходила. Нак-Мэ пришла без маски в руках, просто села рядом, посмотрела на мальчика и спросила, сколько ещё детей должно забрать Небо. Э-Кек ничего не ответила.

На следующий день ребёнку стало легче, а утром после этого Э-Кек сама попросила закрыть лицо. Красили её при сыне, который уже спорил с другим мальчиком из-за кости. Когда Па-Кек закончила тёмные полосы возле глаз, Э-Кек попросила провести такие же на лице ребёнка и сказала, что он тоже будет носить маску. Через неделю без масок оставалась примерно половина её группы, через две — несколько упрямых мужчин и одна старуха. Старуха всякий раз показывала Солнцу и Луне неприличный жест и прожила весь следующий месяц, только укрепляясь в своём мнении. Остальные объясняли её везение тем, что Небо пока не решило, кого из её родни забрать первым.

Общая стоянка держалась потому, что стадо задержалось возле воды. Животные уходили кормиться и возвращались, а людям хватало добычи. Чем дольше четыре группы жили рядом, тем меньше оставалось причин расходиться. На охоте преимущество стало видно сразу: десятки взрослых могли занять гораздо больше проходов, поднять шум на широком участке и встретить зверей с нескольких сторон. Люди Э-Кек быстро освоили копьёмёталки; попадали не все, но даже посредственный бросок позволял держаться дальше от рогов.

Однажды удалось отделить от общего стада небольшую группу и направить между двумя сухими руслами. Женщины и подростки подняли шум сзади, мужчины трёх групп встретили животных дротиками, а бывшие немасочные закрыли боковой проход тяжёлыми копьями. Пять туш одной нашей группе хватило бы надолго. Здесь мясо разошлось по четырём кругам, часть сразу нарезали тонкими полосами и повесили над дымом; детям досталось столько, что к вечеру недоеденные куски пришлось собирать и сушить отдельно.

Хищники подходили и к большой стоянке, но теперь им приходилось иметь дело сразу с десятками взрослых. Ночами гиены ходили за границей света с нескольких сторон. Когда одна молодая попыталась прорваться к куче костей, люди поднялись почти одновременно, и зверь развернулся раньше первого броска. На маленькой стоянке она могла бы дождаться, пока ребёнок отойдёт в темноту; здесь между любым ребёнком и высокой травой почти всегда находились взрослые, огонь и оружие.

За месяц хищники не утащили ни одного ребёнка. Один мужчина умер после того, как раненая антилопа распорола ему живот; женщина из второй группы сорвалась с мокрого берега и сломала шею. Ребёнок с тяжёлым кашлем несколько дней выглядел плохо, потом поправился. Людей вокруг стало намного больше, а потеряли за это время только двоих; к концу месяца это уже обсуждали у разных костров.

Э-Кек однажды начала считать умерших за предыдущий холодный сезон и быстро использовала все пальцы. Потом показала на нынешнюю стоянку, на маску и на множество людей вокруг. Прежде они ходили с открытыми лицами и постоянно кого-нибудь теряли; теперь надели маски и за целый месяц потеряли двоих среди огромной стоянки. Э-Кек закончила счёт, поправила ремень на лице сына и больше ничего доказывать не стала.

Нак-Мэ слушала Э-Кек, проводя большим пальцем по треснувшему краю маски Фн-Квы. Когда молодой мужчина из бывшей немасочной группы попытался снять свою маску на открытом месте, именно Э-Кек ударила его по руке и велела уходить подальше, если он так хочет умереть, но не тащить за собой её детей. Мужчина выругался и вернул маску. Фн-Мму, наблюдавший за спором, одобрительно качнул головой.

На следующий день мальчик из бывшей немасочной группы выбежал к воде с маской, сдвинутой на макушку. Его собственная тётка догнала раньше старых масочников, ударила по руке и сама затянула ремень под подбородком. Фн-Мму, который ещё месяц назад объяснял им правила, только посмотрел со стороны. Теперь напоминать приходилось не им, а наоборот.

К следующему переходу люди Э-Кек уже сами делали новые маски. Один мужчина расширил глазные щели, потому что прежние мешали метать дротик, его сестра укоротила перья, цеплявшиеся за кусты, а пожилая женщина пришила к внутреннему краю коры мягкую кожу, подсмотренную у соседей. Когда Фн-Мму попытался поправить чужую работу по старому образцу, ему напомнили, что Глаза Неба должны видеть не форму маски, а лицо под ней. Старик долго ворчал, но чужую кору переделывать не стал.

Э-Кек свою первую маску переделала ещё раз уже без помощников. Она сняла слишком длинный нижний край, расширила отверстие у рта и пришила новый ремень так, чтобы его можно было затянуть одной рукой. Сын сидел рядом и требовал такие же три красные полосы, как у матери. Когда работа закончилась, Э-Кек надела маску, несколько раз резко повернула голову и пробежала до воды. Вернувшись, она поправила только один узел. После этого к ней начали приходить уже свои, а не женщины из трёх старых масочных групп.

Когда стадо снова двинулось, первые животные ушли ещё утром, а на следующий день водопой опустел почти наполовину. К вечеру над равниной стояла пыль от тысяч копыт, и четыре группы начали собирать вещи. Никто уже не предлагал возвращаться в разные стороны: стадо шло одним маршрутом, и впереди всем требовалась одна и та же вода. Люди всё ещё ночевали своими кругами и сначала делили мясо внутри родни, но расстояние между группами сокращалось. Женщина из нашей могла весь день идти с людьми Э-Кек, подросток второй группы носил чужую копьёмёталку и возвращал вечером, а мужчины, ещё недавно кричавшие друг на друга через воду, теперь спорили о том, какая маска меньше мешает бежать.

Фн-Мму продолжал защищать длинные перья до первого густого куста. Там они цеплялись за ветки и отбрасывали его голову назад, но обрезать украшение старик не собирался. Через несколько переходов впереди появились люди, рядом с которыми даже его маска впервые перестала казаться особенно сложной.

Глава 4. Такая Судьба. Часть 3.

3

Пятую группу мы заметили по стрелам. Мегастад растянулся вдоль широкой сухой низины, а мы шли выше, по каменистому краю, когда несколько антилоп впереди вдруг рванули в сторону. Из кустов поднялись люди. Первый мужчина даже не приблизился к животным: натянул короткий деревянный лук, отпустил тетиву, и стрела вошла антилопе сбоку за передней ногой. Вторая стрела ударила другую антилопу в шею. Только после этого из укрытий вышли охотники с копьями.

Наши остановились почти одновременно. Луки я знал слишком давно, чтобы удивляться самому оружию; куда интереснее было то, что стрелял не один человек. Я насчитал пять взрослых с луками, потом увидел шестого, сидевшего рядом с подростком и поправлявшего ему пальцы на тетиве. У всех имелись колчаны, запасные стрелы выглядели одинаково аккуратно, а после промаха никто не бежал к единственному мастеру просить починить оружие. Кто-то из наших жил здесь совсем недавно: навыки ещё помнили одинаково и передавали подросткам без заметных потерь.

Когда охотники повернулись к нам, стало видно остальное. Лица закрывали не жёсткие куски коры, а глубокие кожаные капюшоны, нависавшие над глазами. Ниже проходила мягкая полоса кожи с отверстиями для носа и рта; щёки, подбородок и шея оставались прикрыты. На открытых участках возле глаз лежала краска. Тонкая обработанная кожа закрывала плечи, спину, живот и большую часть ног, оставляя свободу в местах сгибов. Люди потели сильнее нас, зато сухие ветки и колючки почти не касались голого тела. У каждого взрослого за спиной висел мягкий мешок на двух широких ремнях, не тянувший одну сторону и оставлявший руки свободными.

Больше всего внимания я обратил на детей. Не младенцы — их после удачного сезона хватало в любой группе, — а множество тех, кто уже пережил первые опасные годы. Малыши, дети моего роста, старшие и подростки крутились между взрослыми такой плотной толпой, что их постоянно приходилось отгонять от оружия и горячих камней. Один необычный мастер мог придумать лук или удобную сумку. Здесь же взрослые одинаково чинили тетивы, дети знали, куда складывать вещи, женщины обрабатывали шкуры похожими приёмами.

Фн-Мму стоял впереди и с явным недоверием разглядывал кожаные капюшоны. Он недовольно ткнул пальцем в чужой капюшон и сказал, что Умная Мать делала кору. Нак-Ррха ответил, что чужие закрыты даже лучше нас. Старик возразил: Умная Мать такую кожу не носила, а значит, никто не знает, считается ли она правильной. Продолжить спор не удалось — пятая группа уже собирала взрослых ближе и явно не собиралась подпускать вооружённую толпу без объяснений.

Демонстрация силы получилась непривычной. Наши подняли копья и копьёмёталки, напротив одновременно натянули несколько тетив. Даже самые горячие мужчины быстро перестали сокращать расстояние. Стрела выглядела тоньше лёгкого дротика, но я только что видел, как далеко и быстро она летит. Па-Кек первой опустила копьё; женщина напротив ослабила тетиву. Потом обе показали на стадо, и выяснилось, что пятые уже много дней идут за теми же антилопами.

Их речь отличалась сильнее, чем у предыдущих групп, но жесты закрывали половину пробелов. Прежняя вода пятой группы находилась всего в нескольких днях пути через каменные гряды. Эта подробность заставила меня насторожиться: последние несколько лет мы могли жить почти рядом и ни разу не встретиться только потому, что ходили по разным сторонам возвышенностей. Пока я обдумывал это, женщины пятой группы уже разглядывали перья на маске Фн-Мму. Одна осторожно потрогала край коры, затем постучала по своему мягкому капюшону и показала, где наш материал давит на нос. Фн-Мму убрал её руку, а женщина рассмеялась и больше не трогала.

К вечеру пять групп стояли отдельными кругами возле одной длинной полосы воды. Мегастад снова сошёлся впереди, поэтому никто не собирался уходить в сторону. Уже на следующий день началось сравнение вещей, и первой старую маску сменила Па-Кек. Отказываться от коры она заранее не собиралась; просто попросила запасной чужой капюшон, натянула его, завязала нижнюю часть и несколько раз повернула голову. Потом специально прошла через колючий куст, где жёсткий край нашей маски обычно цеплялся за ветви. Вернувшись, мать сунула старую кору мне в сумку и решила пока оставить кожу.

Фн-Мму услышал и назвал новую маску неправильной. Па-Кек показала на полностью закрытое лицо и спросила, что именно теперь может увидеть Небо. Старик ответил, что сам не знает, зато Небо знает, какая маска правильная. Мать поинтересовалась, спрашивал ли он об этом напрямую, и вокруг засмеялись. Фн-Мму не обиделся: взял капюшон, долго ощупывал швы, проверил отверстия для дыхания и вернул, повторив единственный аргумент, которому доверял — Умная Мать делала маски из коры.

К вечеру по маскам было видно, что общего решения никто не принял. Кто-то пришивал мягкую кожу к внутреннему краю старой коры. Другой носил кожаный капюшон, но закреплял сверху длинные перья. Женщина из второй группы вырезала маленькую красную пластину из коры и пришила её на лоб кожаной маски; Фн-Мму после долгого осмотра признал хотя бы такой вариант терпимым. Пятые тоже быстро менялись: на почти неукрашенных капюшонах появились красные линии, тёмные пятна и перья. Молодой лучник повесил сбоку две маленькие раковины, подсмотренные у людей Э-Кек. Никто не перенимал чужие порядки целиком: брали удобное или красивое, соединяли со своим, а через несколько дней уже считали получившийся вариант собственным.

Закрытая одежда встретила меньше сопротивления. Женщины, каждый день ходившие за корнями через колючие заросли, быстро поняли пользу плотной кожи. Одна взяла у пятой группы старую накидку и через час вернулась мокрая от пота, ругалась на жару, но снимать вещь отказалась: предплечья впервые остались без свежих царапин. У мужчин интерес появился после нескольких переходов по сухому кустарнику. Даже Фн-Мму, продолжавший спорить о масках, без разговоров принял кожаные накладки на руки.

Готовую кожаную вещь оценить было легко; повторить всю обработку оказалось сложнее. Пятые не знали чудесного способа — они просто не бросали работу после первой пригодной стадии. С внутренней стороны тщательно снимали остатки мяса и жира, шкуру растягивали на колышках, а пока она подсыхала, снова и снова мяли, скручивали и протягивали через гладкое дерево. В отдельные участки втирали жир. Позже материал держали в дыму, но достаточно далеко от огня, чтобы кожа не задубела.

Фн-Йау — Длинноносый Шакал, один из кожевников пятой группы, работал вместе с двумя подростками. Длинный нос выдавался даже под капюшоном, а сам Фн-Йау всё время пытался закончить чужое дело раньше владельца. Один подросток слишком долго скоблил одно место и протёр дыру. Фн-Йау не выхватил инструмент и не переделал за него: показал повреждённый край, заставил мальчика самому вырезать испорченный кусок и пришить заплату. На следующий день тот же подросток уже объяснял младшему, почему нельзя давить скребком в одной точке.

Двухременные мешки расходились ещё быстрее. Старые сумки через плечо били по бедру и тянули тело на одну сторону. Нак-Ррха получил чужой мешок в обмен на три наконечника из чёрного стекловидного камня, нагрузил камнями и прошёл с ним половину перехода. Вечером осмотрел натёртые плечи, а утром попросил показать, как сделать ремни шире. Фн-Мму сначала отказался от чужой переноски, но через два дня его собственная сумка порвалась, и предложенный мешок он взял без комментариев.

С луками всё шло медленнее. Э-Кек захотела стрелять первой, и Амш-Киии — Толстогубая Орлица, молодая женщина пятой группы, дала ей своё оружие. Нижняя губа Амш-Киии заметно выступала вперёд, а на охоте она раньше многих видела свободный просвет между кустами. Она поставила Э-Кек боком, поправила локоть и показала, как тянуть тетиву. Э-Кек дёрнула всем корпусом, и стрела упала почти у ног. После второй ошибки тетива ударила её по предплечью; Э-Кек схватилась за руку и обвинила Амш-Киии в плохом оружии. Та молча показала старый тёмный след на собственной коже, полученный тем же способом. Э-Кек посмотрела на него, перестала ругаться и потребовала ещё одну стрелу.

Через несколько дней она уже попадала в большую шкуру с близкого расстояния. Нак-Ррха учился быстрее, хотя его больше интересовали сами наконечники. Пятые использовали разный камень и хорошее чёрное стекловидное сырьё ценили не меньше наших. Скоро обмен пошёл в обе стороны: чёрное сырьё уходило к лучникам, мягкие кожаные ремни — к нашим мастерам, красная и тёмная краска — в пятую группу, где раньше красили тела проще.

Я всё ещё не понимал, кто именно принёс им эти навыки. Луки, выделка кожи, переноски и лечение ран уже умели многие, поэтому готовая вещь ничего не говорила о первом учителе. Оставалось смотреть, к кому люди идут, когда сталкиваются с чем-то новым или когда привычный способ не работает.

Мой возраст сильно мешал поиску. Взрослым телом я мог бы поговорить с каждым, намеренно ошибиться в сложной работе, задать лишний вопрос или предложить незнакомый приём и посмотреть, кто поймёт слишком быстро. Трёхлетний ребёнок, который внезапно начинает проверять взрослых на знания другого мира, сразу перестал бы быть незаметным. Поэтому я ограничился наблюдением и через несколько дней заметил одну женщину, которая попадалась возле чужой работы слишком часто.

Впервые я обратил на неё внимание возле ребёнка с рассечённой ладонью. Женщина сидела на земле, вокруг стояли ещё трое. Она достала из короткой тростниковой трубочки сухой порошок, понюхала, убрала обратно, выбрала другой мешочек и дала матери ребёнка. Саму рану перевязывать не стала: заставила женщину промыть, вытащить грязь и наложить чистую полосу кожи. Когда повязка легла плохо, сняла и велела повторить. Через два дня я увидел ту же мать у другого костра; теперь она сама показывала женщине из группы Э-Кек, как промывать порез.

Потом незнакомка сидела рядом с девушками, красившими новую кожаную маску. Смесь растекалась, женщина добавила немного другого порошка, объяснила, как размешать, и вернула палочку хозяйке. В другой день она оказалась возле лучников: не стреляла, а проверила тетиву подростка, показала перетёртое место и отправила менять её до охоты. Вокруг неё почти постоянно кто-то учился, спрашивал или показывал результат.

Маленькие мешочки и закрытые трубки были у всех пятой группы. В одних хранили трут или смолу, в других сухие растения, краски, иглы и мелкие заготовки. Но на этой женщине их висело столько, что пояс и петли на одежде были заняты почти полностью. Короткие отрезки тростника с пробками крепились вертикально, чтобы содержимое не высыпалось, мягкие мешочки отличались формой, и она никогда не рылась среди них наугад — рука сразу находила нужный.

Местные звали её Па-Киии — Высокощёкая Орлица. Резкие скулы объясняли первую часть имени, а вторую она получила за внимательность: постоянно замечала то, что другие пропускали. Разговаривая с одной женщиной, Па-Киии замечала ребёнка у оружия, плохо завязанный ремень на чужой сумке и человека, который собирался уйти, не закончив работу. По местным меркам она была уже очень взрослой: возле глаз лежали мелкие складки, руки несли старые шрамы, а люди освобождали ей место у работы без просьб. При этом Па-Киии ходила быстро, несла своё имущество сама и могла полдня переходить от одного дела к другому.

Когда я решил, что источником этих привычек могла быть именно она, я на мгновение забыл об осторожности. Мне захотелось добежать до неё, вцепиться обеими руками и наконец услышать имя, которого я ждал слишком много жизней. Я уже шагнул вперёд, когда Па-Кек окликнула меня и велела забрать маленькую сумку. Пришлось остановиться прежде, чем Па-Киии вообще заметила мой интерес.

Женское тело ничего не доказывало. Па-Киии могла оказаться Счастьем, могла быть Умницей. Если это Дура, одного старого жеста хватит, чтобы она снова убила себя, не дав мне узнать даже имени. Хаахм тоже рождался женщиной, а после прошлой жизни проверять такую возможность объятиями было особенно глупо. Оставалась Игрушка — Таккх, которого я никогда не видел и о котором не знал даже, мужчиной или женщиной он рождается. Передо мной мог находиться любой из них.

Па-Киии в это время рассмеялась над чем-то, сказанным Амш-Киии, отдала ей маленький мешочек и ушла к другому костру. Когда я вернулся к матери, Па-Кек спросила, зачем я направился к чужим женщинам. Я ответил, что хотел посмотреть на луки. Она показала на несколько оружий неподалёку и велела смотреть здесь, не мешая взрослым; спорить с этим, не выдавая себя, было невозможно.

Проверять Па-Киии знаком реинкарнантов было нельзя. Оставлять специально для неё запись — тем более. Даже необычный вопрос мог выдать меня, если передо мной действительно Дура. Следующие дни я только наблюдал. Па-Киии не была вожаком: мужчины могли не согласиться с ней по маршруту, и однажды Фн-Йау отказался менять место ночёвки, хотя она считала соседнюю площадку суше. После спора группа осталась на прежнем месте, а Па-Киии без обиды помогала ставить укрытия там, где выбрали остальные.

Зато при болезни, обработке кожи или незнакомой работе спорили с ней иначе. Па-Киии сначала дослушивали, потом могли попробовать по-своему; если не получалось, возвращались. Когда у мальчика разошёлся шов на одежде, она не стала чинить его сама: позвала девочку постарше, дала иглу и велела показать порядок работы. Девочка закрыла разрыв, а второй мальчик зашил уже собственную одежду. Женщине с воспалившейся царапиной Па-Киии тоже не вручила готовое средство, а дала два сухих растения и заставила приготовить смесь при ней; когда воды оказалось слишком много, вылила и начала заново вместе с ученицей.

Если человек повторял приём правильно, Па-Киии уже смотрела, кому ещё нужна помощь. Если ошибался, возвращала работу ему же и ждала, пока исправит. Через несколько дней я увидел, как её ученики делают то же самое: не отбирают работу у младших, даже когда самим было бы быстрее закончить.

Пока я наблюдал за ней, обмен вещей продолжал менять обе стороны. Амш-Киии принесла Нак-Ррхе старое каменное остриё со стрелы и попросила сделать такое же из чёрного стекла. Он сперва отказался тратить хороший чёрный стекловидный камень, но она положила рядом две мягкие кожаные полосы и моток ровного шнура. Нак-Ррха сделал наконечник меньше привычного, Амш-Киии сама посадила его на древко, разогрела смолу и стянула тонкой обмоткой. На испытании камень вошёл глубже прежнего, но при вытаскивании край откололся. Нак-Ррха осмотрел скол и следующий вариант сделал толще у основания. Через несколько дней часть лучников уже носила такие стрелы, а часть продолжала пользоваться местным камнем, потому что его было не жалко потерять в траве.

Наши перенимали одежду не менее выборочно. Па-Кек выменяла кусок тонкой кожи и сделала мне короткую защиту на голени. На следующем переходе сухие ветки били взрослым по бёдрам, а мне доставали до ног и лица; на новой коже остались царапины, которые иначе пришлись бы по голеням. Фн-Мму всё ещё называл кожаную маску неправильной, но защиту на предплечьях принял без спора. Когда Нак-Ррха спросил, почему Небо различает кожу на лице и на руках, старик ответил, что лицо у человека одно, а рук две, и посчитал вопрос закрытым.

Лучше всего недавнее обучение было заметно по детям пятой группы. Девочка распорола колено о камень, заплакала, но когда мать потянулась к грязной полоске кожи, сама показала на воду. Мальчик вечером проверял ремни маленького мешка почти теми же движениями, что взрослые. Подростки отгоняли младших от стрел и не позволяли им играть с тетивой.

Её влияние не было абсолютным. Один старый мужчина носил только накидку на плечах и отказывался закрывать ноги даже в колючках. Па-Киии однажды показала на свежие царапины и принесла ему кожаные накладки. Старик внимательно выслушал, взял одну накладку, завернул в неё мясо и ушёл. Па-Киии несколько мгновений смотрела ему вслед, забрала вторую и больше в тот день к нему не приставала.

Ночью пришёл ещё один слабый толчок: под головой дрогнула свёрнутая шкура, возле склона коротко застучали камни. Люди приподнялись, проверили детей и вскоре снова легли. Утром вода в боковой яме стала мутной, и Фн-Мму немедленно связал это с тем, что кожаных масок вокруг стало слишком много. Нак-Ррха показал на человека из второй группы, который спал в правильной коре, но всё равно уронил ночью мешок от толчка, и спросил, не промахнулось ли Небо. Старик ответил, что это было предупреждение, а не удар.

Через два дня мегастад снова поднялся и двинулся между каменными возвышенностями, а пять групп пошли следом. Па-Киии шла среди своих, и короткие трубочки на её поясе тихо постукивали при каждом шаге. Я держался достаточно далеко, чтобы для неё оставаться обычным ребёнком, хотя желание узнать, кто скрывается за кожаным капюшоном, становилось всё труднее терпеть.

Глава 4. Такая Судьба. Часть 4.

4

После следующего водопоя путь пошёл по более узкой полосе. С одной стороны тянулись каменные стены и старые осыпи, с другой — низкие участки, где после дождей оставались вязкая грязь и неглубокие протоки. Стадо шло между ними, иногда растягиваясь так далеко, что передние животные исчезали за пылью раньше, чем показывались последние. Людям приходилось держаться того же прохода.

Для стоянки выбрали широкую сухую террасу над водой. Дальше низина становилась топкой, а здесь можно было поставить укрытия, разложить мясо и не просыпаться в грязи после каждого дождя. Высокий склон давал тень во второй половине дня. Мелкие камни у его основания никого не насторожили: такими осыпями были покрыты многие знакомые возвышенности, и люди ночевали под ними всю жизнь.

Мегастад задержался неподалёку: утром животные расходились кормиться, вечером снова тянулись к воде, а костры пяти групп растянулись вдоль сухой полосы почти непрерывной цепью. Фн-Мму выбрал место ближе к стене из-за тени, Нак-Ррха ворчал, что оттуда дальше носить воду, а Па-Кек положила мой мешок рядом со своим и ушла помогать женщинам развешивать мокрые шкуры. Люди Па-Киии остановились дальше по террасе, меньше чем в сотне шагов от нас.

Я по-прежнему не приближался к ней без причины. За несколько дней выяснил достаточно и так. Па-Киии редко успевала спокойно поесть: стоило ей сесть у костра, как кто-нибудь приносил сломанную стрелу, заболевшего ребёнка, испорченный ремень или вопрос, на который остальные не нашли ответа. Однажды мужчина пришёл с треснувшим древком одновременно с женщиной, у сына которой распухла щека, а подросток тут же полез показывать плохо пришитую лямку. Па-Киии отдала еду девочке рядом, закончила со стрелой, посмотрела ребёнку рот, заставила подростка самому распороть кривой шов и только после этого вернулась к своей порции. Девочка к тому времени съела половину. Па-Киии посмотрела на остаток, забрала его и доела без замечаний.

В другой день она спорила с Фн-Йау о воде. Ближняя протока начала пахнуть, и Па-Киии хотела отправить взрослых к дальнему источнику без детей. Фн-Йау считал дорогу безопасной и не видел причины разделять группу. Они несколько раз перебили друг друга, пока женщина, слушавшая рядом, не предложила оставить детей и принести воду в мешках. Па-Киии сразу прекратила спор, взяла два пустых мешка и пошла помогать собирать остальных. Фн-Йау ещё поворчал, но через несколько минут уже проверял ремни на таре.

Нак-Мэ пришла к Па-Киии после того, как разодрала ладонь о край чужого лука. Рану она уже промыла сама и только торопливо наматывала сверху кожу, потому что собиралась за водой. Па-Киии остановила её, указала на древесную щепку, оставшуюся в порезе, и протянула костяную иглу. Нак-Мэ вытащила щепку, снова промыла ладонь и перевязала её заново. Когда Па-Киии потянулась проверить узел, Нак-Мэ сама подставила руку, дождалась короткого кивка и ушла. На следующий день она точно так же остановила женщину у нашего костра, собиравшуюся замотать грязную царапину.

Такие сцены только путали меня сильнее. Когда Па-Киии спокойно принимала чужое удачное решение, я вспоминал Умницу; когда проверяла маленький мешочек с ядом для стрел — Хаахма; когда поправляла ребёнку шину — Счастье. Иногда она просто ругала подростка за потерянную иглу, и тогда сходства не находилось ни с кем. Вариантов оставалось слишком много, а цена ошибки не менялась.

Па-Кек всё-таки заметила, что я слишком часто смотрю в одну сторону. Она проследила за взглядом до Па-Киии и спросила, чем меня так привлекла старая женщина. Я едва не подавился водой, а мать, не дождавшись ответа, решила сама: та много знает, значит, смотреть полезно, только мешать взрослым не надо. Для Па-Кек тридцатитрёхлетняя женщина действительно была старой. После миллионов прожитых лет это слово применительно к Па-Киии звучало почти смешно, но вслух я, конечно, ничего не сказал.

Поздно вечером вдоль стены пошёл ветер и погнал сухую пыль через стоянку. Люди пятой группы натянули капюшоны глубже; наши прикрывали ладонями щели в коровых масках. Длинные перья Фн-Мму били его по глазам всякий раз, когда порыв менял направление. Старик терпел почти час, а потом сам попросил у Нак-Ррхи кусок мягкой кожи. Конечно, не для маски — только прикрыть щель сбоку от пыли. Утром кожа всё ещё была пришита к коре. Нак-Ррха заметил новую деталь, усмехнулся и ничего не сказал.

Первый сильный толчок пришёл ближе к полудню, когда часть людей разделывала добычу, а остальные собирали сухое мясо перед следующим переходом. Сначала под ногами прошла короткая дрожь, сильнее привычных. Вода в плоских чашах пошла кругами, дети подняли головы, со стены посыпалась тонкая пыль. Несколько взрослых уже смотрели на склон, когда земля резко ушла в сторону.

Меня бросило на колено. Рядом сама перевернулась чаша, справа сложилось укрытие, и почти сразу крики людей перекрыл стук камней. Сначала по склону прыгала мелочь, затем сверху пошли куски тяжелее человеческой головы. Кто-то закричал уходить от стены. Люди рванули к воде и к проходу вдоль низины, но терраса качнулась ещё раз, и часть бегущих попадала.

Па-Кек оказалась рядом раньше, чем я успел её позвать. Подхватила меня под мышки, оттащила от первого прокатившегося камня и прижала к себе. Над нами прошёл глухой удар, отозвавшийся в груди. Склон сыпался уже в нескольких местах. Один мужчина успел оттолкнуть двух детей, но сам получил глыбой в спину и исчез под ней почти до плеч. Женщина бросилась вытаскивать его, второй камень ударил рядом, и ей пришлось отскочить.

Мать дотащила меня до большого валуна, который торчал из земли дальше от стены. За ним уже собирали детей. Па-Кек заставила меня посмотреть ей в лицо и велела оставаться здесь, пока она не вернётся. Я кивнул без спора: трёхлетнее тело сейчас могло только мешать тем, кто поднимал жерди и таскал раненых. Убедившись, что я не побегу следом, мать вернулась туда, где её сестру придавило упавшим укрытием.

Когда земля перестала ходить под ногами, шум не исчез. Пыль висела над всей террасой, из неё доносились крики, люди звали детей и родственников, кто-то требовал рычаги и ремни. Один выход с сухой полосы оказался частично завален. Выжившие начали уводить детей в противоположную сторону, где между водой и камнями оставался узкий проход, а раненых складывали ближе к нему, чтобы переносить по очереди.

Я увидел Фн-Мму без маски. Лицо было залито кровью, но старик тащил женщину за плечи и орал на двух подростков, чтобы брали ноги. Нак-Ррха хромал, однако продолжал помогать. Э-Кек несла собственного ребёнка на одном бедре, чужого тащила за руку, а кожаная маска съехала набок и закрывала половину глаза. Па-Кек тоже оставалась на ногах: вместе с двумя мужчинами она протаскивала ремень под грудью раненого. Пока мать жила и могла двигаться, этого мне хватало.

Па-Киии я заметил почти у края осыпи. Нижнюю часть тела прижало плоской глыбой. Одна рука исчезала под камнем до плеча, вторая лежала рядом под неестественным углом. Несколько человек пытались поднять глыбу длинной жердью; дерево треснуло, а камень даже не качнулся. Па-Киии сказала им что-то, мужчина возле неё яростно мотнул головой. Она повторила уже громче и показала на проход, где собирали детей. После короткого спора люди ушли к тем, кого ещё можно было вынести.

Амш-Киии уходить не хотела. Она дважды пыталась подсунуть под глыбу новую жердь, хотя Па-Киии уже велела оставить её и вытаскивать тех, кого можно унести. После второй попытки Па-Киии сорвалась на крик и показала на ребёнка, плакавшего возле развалившегося укрытия. Амш-Киии отшвырнула жердь, прижалась лбом к её лбу на одно мгновение и побежала к ребёнку. Фн-Йау задержался дольше, но Па-Киии приказала ему вести людей к проходу; он стиснул зубы, поднял ближайшего раненого и ушёл. Только после этого возле глыбы никого не осталось.

Когда остальные ушли, женщина осталась одна; маску сорвало, и впервые я видел её лицо полностью: высокие скулы, короткий старый шрам над левой бровью, свежая кровь на виске. Пальцы свободной руки иногда дёргались, но поднять её Па-Киии не могла. На поясе висели знакомые мешочки и тростниковые трубки; одна находилась почти возле кисти, однако даже до неё женщина не могла дотянуться.

Теперь Па-Киии не могла дотянуться до пояса даже той рукой, которая ещё шевелилась. Если это была Дура, её обычный выход оставался в нескольких пальцах от кисти и был недоступен. Другого такого случая могло не быть ещё тысячи жизней. Я посмотрел на Па-Кек: мать находилась далеко и вместе с другими вытаскивала раненого. Взрослым вокруг оставалась работа, для которой требовались сила и рост; трёхлетнее тело могло только путаться под ногами. Я вышел из-за валуна и подошёл к Па-Киии.

Она заметила меня, попыталась повернуть голову к проходу и велела идти к детям: здесь опасно. Вместо ответа я сел так, чтобы женщина хорошо видела руку, приложил указательный палец к своему лбу, затем осторожно коснулся её лба. Старый жест означал простое и невозможное для случайного ребёнка: я здесь, ты здесь.

Па-Киии перестала следить за проходом. Взгляд несколько раз прошёл от моей руки к лицу и обратно. Я повторил знак и сказал, что давно за ней наблюдаю, меня зовут Хураа и я тоже рождаюсь снова и снова. После этого спросил, кто она.

Женщина посмотрела мимо меня на склон, на людей у прохода и на поднявшуюся над лагерем пыль. Потом снова перевела глаза на меня. — Теперь понятно. Всё понятно…

Па-Киии снова дёрнула пальцами к ближайшей трубочке. Рука не поднялась. Взгляд метнулся к склону, к людям у прохода, потом остановился на моём лице; дыхание стало чаще. Она попросила меня отойти и больше не говорить ни слова. Я не двинулся.

Я спросил, что именно стало ей понятно. Па-Киии попыталась двинуть здоровой на вид рукой; пальцы дрогнули, сама рука осталась лежать. Она посмотрела на одну из трубочек у пояса и тихо выругалась, после чего ответила уже мне: последние три года вода уходила всё быстрее, земля тряслась чаще, привычные стада исчезали с прежних дорог, а люди с других земель всё чаще приходили туда, где раньше никого не было. Всё это время она искала рядом ещё одного из наших и проверяла взрослых, потому что не могла понять, кто появился в округе.

— А нашла ребёнка, которому нет и четырёх, — сказал я. Па-Киии задержала взгляд на моём лице и руках, будто возраст можно было проверить ещё раз. Я уточнил, что телу почти четыре. Ей самой в нынешней жизни было тридцать три; возраст она считала сама. Примерно три года назад Па-Киии уже решила, что район начинает ломаться быстрее обычного: сначала вода, потом толчки, затем стада. Среди взрослых она не нашла никого подозрительного и ребёнка даже не подумала проверять.

Я показал, где родился. Па-Киии выругалась: наши прежние стоянки разделяли всего несколько каменных гряд и несколько переходов. Она вспомнила, что чёрный стекловидный камень к её группе давно приходил через посредников с нашей стороны; я в ответ рассказал про мягкие ремни, похожие на изделия пятой группы, которые видел у торговцев ещё до встречи. Наши люди несколько лет обменивались вещами через чужие руки, хотя сами группы ни разу не встретились.

После этого Па-Киии снова потребовала, чтобы я отошёл к детям и больше с ней не разговаривал. Я указал на глыбу, придавившую её тело: уйду я или останусь, она всё равно никуда не денется. Женщина ответила, что чем дальше мы друг от друга и чем меньше времени проведём рядом, тем лучше. Тогда я спросил прямо, поэтому ли она при встречах с другими реинкарнантами каждый раз убивает себя.

Па-Киии резко переспросила, откуда я это знаю, и я объяснил: Смерть несколько раз встречал женщину, которая узнавала другого реинкарнанта и тут же умирала; однажды то же самое произошло при мне. Никто не успевал понять даже мотив. Поэтому между собой мы назвали неизвестную женщину Дурой.

Па-Киии коротко усмехнулась и сказала, что прозвище ей уже знакомо. Потом снова велела отойти. Я отказался: несколько миллионов лет мы не понимали, почему она так поступает, а теперь впервые появилась возможность спросить. Женщина стиснула зубы, прислушалась к далёкому грохоту и несколько секунд молчала. Потом заговорила быстро, почти не оставляя мне места для следующего вопроса.

— Тогда слушай один раз и уходи. Никогда не живи рядом с нашими. Не ищи нас, не собирай в одном месте и не пытайся работать вместе. Если встретил — уходи как можно дальше. Не можешь уйти быстро — умирай сам. Я слишком долго проверяла, чем заканчивается другое решение.

— Я не думаю, что земля считает наши слова, — сказала Па-Киии. — Но чем дольше двое наших остаются рядом, чем больше успевают передать друг другу и чем сильнее вместе меняют людей, тем выше цена. Я не знаю безопасной границы и искать её больше не собираюсь. Если встречу можно оборвать сейчас, ждать до вечера уже глупо.

— С чего ты решила, что миру вообще есть дело до того, сколько реинкарнантов сидит возле одного костра?

Па-Киии не знала, есть ли у мира воля, но была уверена: слишком сильное вмешательство он каждый раз выправляет. Саму закономерность она начала замечать ещё в тех жизнях, когда мы рождались обезьянами и не имели ни книг, ни общих имён. Иногда рядом появлялся кто-то, кто понимал слишком быстро, помнил невозможное и учился так, как обычное животное не могло. Если двое оставались вместе, после этого слишком часто происходило плохое.

Она привела несколько самых старых случаев без длинных историй. В одной обезьянской жизни после многих спокойных сезонов болезнь почти уничтожила детёнышей именно тогда, когда двое помнящих долго держались одной группой. В другой они несколько недель жили вместе у богатого берега, после чего сильный толчок поднял воду и смыл большую часть стоянок. Позже она несколько лет жила рядом с ещё одним нашим возле гор и помогала ему сохранять огонь и еду; потом одна из гор начала выбрасывать пепел, и люди гибли далеко за пределами их собственной группы.

— Болезнь, большая волна и гора, выбрасывающая пепел, могли появиться и без нас.

— Поэтому я и не сделала вывод после первых случаев. Потом стала намеренно разрывать контакт: если узнавала другого нашего, не открывалась ему, уходила из группы и двигалась так далеко, как могла. В те далёкие времена это нередко заканчивалось моей смертью — однажды меня съели в первую же ночь, в другой жизни я погибла в незнакомом лесу, — но рядом с другим реинкарнантом больше не оставалась. После множества таких жизней я уже не сомневалась.

— А когда люди научились носить с собой быстрый яд, бегать стало необязательно, — добавила она, снова посмотрев на недоступную трубочку. — Быстрее умереть сразу, чем проверять, сколько времени ещё безопасно.

— Ты даже не пыталась выяснить, кто перед тобой?

— Имя ничего не меняет. Счастье, Смерть, Хураа или Хаахм — всё равно второй реинкарнант в одном месте. Хорошие отношения даже опаснее вражды: двое, которые доверяют друг другу, складывают знания и за одну жизнь способны изменить людей сильнее, чем те изменились бы за многие поколения.

По её словам, один реинкарнант тоже меняет слишком многое, но слабее. Нас тянет туда, где люди уже готовы принять новое или где без вмешательства всё должно развалиться; после сильного изменения начинается обратное давление — болезнь, голод, переселение, землетрясение, иногда бедствие далеко от самого реинкарнанта. Если рядом двое, перемены идут слишком быстро и ответ становится тяжелее.

Я вспомнил Книгу Смерти. Он тоже считал часть рождений неслучайными и заранее готовил места, куда однажды должен был прийти кто-то из наших. Когда я сказал об этом, Па-Киии кивнула: первую половину Смерть понял правильно. Ошибка началась там, где он захотел использовать притяжение сознательно и собрать нас вместе.

— Значит, ты и есть наша Дура. Не обижайся: со стороны человек, который узнаёт своего и тут же убивает себя, действительно выглядит именно так.

— Поздно обижаться, — усмехнулась Па-Киии. — Я читала твою книгу, Книгу Смерти, Книгу Счастья и Книгу Голоса. Если бы ты прочитал мои записи, никаких загадок тоже не осталось бы.

— Как называлась твоя книга?

Женщина произнесла старое имя: Наа-Наа-ка. Смысл складывался из знакомых жестов и звуков — бери, бери, это твоё навсегда; не подарок, который можно вернуть, а то, что досталось и от чего уже не отказаться. Получалось что-то между судьбой, предопределённостью и необходимостью. Я повторил перевод вслух, и Па-Киии согласилась: примерно так. Па-Киии было именем нынешнего тела; для своих она им и останется. Я стал называть её Судьбой.

Глава 4. Такая Судьба. Часть 5 + научная.

5

Когда Судьба попросила воды, я нашёл возле перевёрнутого мешка целую чашку, набрал из ближайшего кожаного мешка с водой и поднёс к её губам. Самостоятельно пить она не могла: одна рука оставалась прижатой камнем, вторая только слегка шевелила пальцами. После нескольких глотков Судьба отвернулась и прислушалась к людям у выхода. Там уже почти не было детей — их успели увести первыми, теперь мужчины и женщины возвращались за ранеными и вещами, которые ещё имело смысл тащить.

Книгу Судьбы я не видел ни разу. Она ответила, что я просто не вернулся туда в нужное время. Судьба застала восемь самостоятельных поселений и пещер, где хранились книги наших. Первый из известных мне центров подготовил Смерть, ещё два я когда-то создавал собственными руками; описания входов остались в моей книге, поэтому Судьба нашла и их. В первый раз внутри ещё лежали оставленные мной инструменты и слитки.

Два моих поселения она узнала не только по описанию входов. В одном сохранились бронзовые инструменты той формы, которую я когда-то делал для мастерской; в другом под камнем лежала моя собственная копия Книги Смерти с добавленными рядом пластинами Книги Радости. Судьба читала мои записи уже после того, как люди вокруг успели превратить часть описанных событий в рассказы о предках. Для неё я долго существовал одновременно как автор книги и как полузабытый персонаж местных историй.

В каждом из восьми мест она читала то, что сохранилось, и добавляла собственные пластины. На них записывала не каждую жизнь подряд, а проверки своей теории: где встретила другого нашего, сколько они находились рядом, что успели изменить и что произошло потом. Если следующая жизнь снова приводила её в тот же район, Судьба дополняла запись. Случаи, когда рядом не происходило ничего заметного, она тоже отмечала, но искала последствия позже или дальше и нередко находила событие, которое считала ответом. Уверенности в самом правиле это не уменьшало.

Записи она делала короткими, потому что металл приходилось экономить. Сначала шёл знак места и возраста тела, затем — сколько наших оказалось рядом, насколько близко и как долго. После этого отмечалось, что они успели изменить и какое бедствие последовало. Если связь казалась слабой, Судьба ставила рядом отдельный знак, но таких случаев оказалось недостаточно, чтобы изменить её вывод.

Одну и ту же книгу она оставляла во всех восьми местах именно потому, что не хотела встречаться с нами лично. Пластина могла пролежать десятки жизней и передать мысль тогда, когда автора уже давно нет рядом. В конце каждой копии Судьба просила не искать её и, встретив другого реинкарнанта, расходиться как можно быстрее.

Позже она намеренно прошла по всей известной ей цепочке ещё раз. К тому времени Дикий уже добрался до старой системы. Все восемь мест оказались разграблены или разрушены; книги исчезли вместе с запасами, инструментами и тем, что люди прежней сети берегли для следующих поколений. Судьба искала хотя бы одну целую копию своих записей и не нашла.

Она не ограничивалась рассказами местных. В одной пещере несколько дней разбирала старый завал и нашла только обломки пластин без целой строки; в другой добралась до внутренней ниши, где раньше лежали книги, и увидела следы костра прямо на каменном полу. Последнее место оказалось почти нетронутым снаружи, но тайник внутри был пуст. После этого Судьба перестала надеяться, что хотя бы одна копия её книги пережила распад сети.

— Почему ты уверена, что это был именно Дикий, а не обычный распад после смерти строителей?

Судьба видела последствия его решений ещё там, где поселения продолжали жить, слышала одни и те же рассказы в разных местах, а потом сама прошла по разрушенной сети. После него люди всё реже считали дальние поселения частью одного порядка и всё охотнее тратили то, что раньше сохраняли для следующего сезона или следующего поколения.

В старую систему Судьба возвращалась трижды. Первый раз — примерно через сто лет после Счастья. Тогда склады ещё наполняли, племенных животных берегли, а соседним поселениям отправляли еду, если у тех случался голод. Часть правил уже путали и приписывали давно умершим предкам, но сеть продолжала работать.

Второй раз она родилась там почти сразу после Сына Голоса. Связи между далёкими группами стали плотнее: по дорогам ходили люди, которые лечили, учили и передавали новости. Вместе с полезными привычками разрастались запреты и толкования Голоса, и в разных поселениях их уже объясняли по-разному, но сама сеть оставалась живой.

Третий раз Судьба вернулась уже после Дикого. От прежнего порядка оставались отдельные куски. Где-то ещё берегли посадочный материал, а рядом могли зарезать лучшего племенного самца, потому что мясо требовалось сегодня. Дальние родственники превращались в чужих, обмен женщинами всё чаще сменялся силой, общие запасы растаскивали по семьям.

В одном из поселений она снова закрыла племенной загон, отделила семена для посадки и договорилась с двумя соседними группами о совместных запасах. Через несколько лет порядок держался уже без постоянных приказов. Потом то тело умерло. Когда Судьба снова родилась в той стороне, загон стоял пустой, запасные семена съели после двух плохих охот, а дальних соседей уже считали чужими. Никто не решил однажды разрушить систему; каждое отдельное решение было удобным именно в тот день.

— Я пыталась вернуть всё обратно, — сказала Судьба. — Собирала запасы, снова связывала поселения, восстанавливала отбор животных, заставляла учить детей. Пока была рядом, работало. Стоило умереть или уйти — люди возвращались к тому, что успели считать обычным. Можно подчинить одну группу, иногда две. Проще создать новое общество, чем подчинить старое.

Пока Судьба говорила, мимо прохода один за другим уводили её людей: лучник нёс ребёнка, кожевник поддерживал раненую женщину, подросток тащил на спине два мешка и всё равно остановился, чтобы поправить ремень младшему. За тридцать три года этой жизни она успела добиться того же, чего добивалась раньше: люди уже сами делали то, чему она когда-то их учила. Судьба следила за уходящими и всякий раз проверяла взглядом, кто ещё остался на террасе.

Судьба снова велела мне уходить. Она уже рассказала достаточно, а расстояние между нами всё ещё можно было увеличить. Я ответил, что после трёх жизней в старой системе она наверняка читала записи Счастья позже тех, которые видел я.

Судьба поморщилась, когда я опять вернулся к Счастью. — Конечно, из всего, что я сказала, тебя больше всего интересует Счастье.

— Всё равно скажи: ты встречала её лично?

— Нет. Если бы встретила, рядом с ней не осталась бы.

Этого я и ожидал, но всё равно спросил, не оставила ли Счастье позднее указаний, куда собиралась идти. Судьба знала записи, которых я никогда не читал, однако ни в одной не было будущего маршрута. В поздних рассказах люди ещё хорошо помнили имя Счастья, хотя часть сделанного уже приписывали давно умершим предкам. Где она родилась после смерти, Судьба не знала.

За камнями кричала Па-Кек, помогая кому-то протащить раненого к проходу. Голос матери оставался сильным. Вопросы о Счастье пришлось оставить: Судьба не знала, где её искать, а вокруг ещё вытаскивали живых.

Из земли пришла короткая дрожь. Она была слабее первой, но люди на террасе сразу ускорились. Судьба тоже почувствовала: взгляд ушёл к стене, потом вернулся ко мне.

— Хураа, хватит уже тянуть время. Ты теперь знаешь, почему я умирала и какое правило считаю главным; остальное переживёшь без меня.

— Ты же знаешь, как легко человек подгоняет факты под уже выбранное объяснение. Почему ты так уверена?

— Потому и проверяла, Хураа. Не одну жизнь. Иногда я уходила сразу, иногда оставалась дольше, потом возвращалась и спрашивала людей, которые ничего не знали о моей мысли. Беды случались и без нас. Но после долгого соседства двух наших слишком часто становилось хуже. Я видела это столько раз, что для меня вопрос давно закрыт.

В этот момент мимо нас протащили мужчину с повреждённой ногой, а следом бежал Фн-Мму. Кожаного капюшона на нём уже не было: старик снова надел свою коровую маску с красными перьями и придерживал её рукой за порванный ремень. Он орал встречным, что они бросили правильные лица, надели неправильную кожу и поэтому Небо наконец их нашло. Несколько человек уже сняли новые капюшоны. Другие показывали на погибших в коровых масках и ругались в ответ. Нак-Мэ пробежала последней: кожаную маску она оставила, но сверху привязала кусок старой коры Фн-Квы и теперь держала его рукой.

Когда они отошли, я кивнул вслед Фн-Мму. — Ты не находишь, что твоя логика и его устроены одинаково?

— Он увидел один обвал после одной перемены. Я проверяла одну и ту же связь миллионы лет.

— У них теперь тоже есть подобный опыт, — сказал я. — Сменили маски, и на них тут же рухнуло небо.

Судьба сильнее сжала челюсти. — Пусть через сто поколений они назовут этот обвал доказательством. Я от своего правила всё равно не откажусь.

Фн-Мму снова прокричал кому-то про неправильную кожу и исчез за людьми, тащившими раненого. Когда его голос отдалился, я вернулся к маскам и спросил, знает ли Судьба, откуда вообще взялась вера в лица и Глаза Неба.

К её рождению маски существовали уже несколько поколений. Объяснение про Солнце и Луну Судьба считала чепухой, но сам обычай оказался полезным: кора прикрывала лицо от солнца и пыли, краска закрывала кожу, люди следили, чтобы дети меньше ходили голыми через колючки и насекомых. Судьба заменила жёсткую кору мягкой выделанной кожей, добавила глубокий капюшон и закрывающую тело одежду, но спорить с Глазами Неба не стала. Ей было безразлично, почему люди носят полезную вещь, пока она действительно защищает их.

Я коротко рассказал, почему считаю Умную Мать Хаахмом: она заранее объявляла, что Глаза Неба запомнили человека, после чего тот умирал знакомой мне смертью от местного яда; среди тех, кто исправно закрывал лицо, такой смерти не случалось. Судьба дослушала и сама спросила, не Хаахм ли жил здесь раньше.

Я подтвердил. В женском теле Хаахм чаще пользовался ядом там, где в другом теле полез бы в драку сам. Здесь он превратил это ещё и в доказательство собственной легенды: сначала предупреждение, потом предсказанная смерть, а у масочников ничего подобного.

Судьба усмехнулась и посмотрела на кожаный край собственного капюшона. — Значит, я двадцать с лишним лет улучшаю систему Хаахма.

Я рассказал, что началось всё ещё раньше: когда-то я сам предложил Хаахму менять лица и носить маски, чтобы ему было труднее запоминать людей.

Судьба рассмеялась, но боль быстро оборвала смех. — Тогда вы хорошо поработали вдвоём. Ты придумал защиту от него, он сделал из неё Небо, а через несколько поколений я пришила к этому капюшон и научила людей шить одежду.

Я напомнил про Фн-Кву, которого наша группа оставила под каменным навесом из-за маски. Судьба перестала смеяться и потребовала рассказать, как до такого дошло. Когда я закончил, она долго смотрела на людей у прохода.

— Значит, это правило пора убирать. Я не знала, что они уже детей бросают.

— И успеешь теперь что-нибудь изменить?

Судьба посмотрела на камень, прижавший её тело. — В этой жизни — вряд ли. Если кто-нибудь из моих выберется, они уже знают, что кожаная маска удобнее. Остальное придётся исправлять без меня.

К проходу как раз бежала Амш-Киии с ребёнком на руках. Судьба окликнула её; голос получился слабее обычного, но женщина услышала и свернула к нам. Судьба велела не возвращаться за вещами и вести детей дальше от стены. Амш-Киии посмотрела на камень, потом потянулась к Судьбе, однако та потребовала уходить. После второго приказа женщина подчинилась и несколько раз оглянулась, пока пыль не закрыла нас друг от друга.

Следом за Амш-Киии показался подросток с двумя знакомыми тростниковыми трубками в руке. Он, похоже, вернулся за вещами Судьбы. Она сразу велела оставить всё и бежать следом за детьми. Подросток попытался возразить, поднял одну трубку и показал на раненых; тогда Судьба назвала другой мешочек, который уже был у Амш-Киии, и сказала, что этого хватит. Мальчик бросил трубки рядом с камнем и побежал к проходу. Судьба проводила его глазами, пока он не скрылся среди людей.

Под ладонями снова прошла дрожь. На этот раз она не исчезла сразу. Вода у берега мелко задрожала, с каменной стены посыпалась пыль, а люди у прохода начали кричать друг на друга, торопя тех, кто ещё оставался на террасе.

— Хураа, уходи. Сейчас, — сказала Судьба. Я посмотрел туда, где Па-Кек вместе с двумя женщинами тащила раненого мужчину. До безопасного выхода оставалось далеко, а узкий участок был забит людьми.

— Если твоя теория права, для этих уже поздно, — сказал я. — Мы несколько дней здесь вместе и наговорили достаточно.

— Для этих уже поздно. Но следующую группу ты ещё можешь не погубить, если наконец отойдёшь от меня.

Возле прохода закричали громче. Люди проталкивали вперёд детей и раненых, а те, кто ещё мог ходить сам, бросали мешки прямо на землю, освобождая руки. Судьба снова потребовала, чтобы я шёл к ним, и в этот раз не добавила никаких объяснений.

Слабый гул под землёй стал громче. Несколько человек возле воды замерли, потом одновременно побежали к проходу. Судьба напрягла шею, пытаясь увидеть стену за моей спиной.

Я уже хотел снова напомнить ей, что этот склон сыпался задолго до нашего рождения и без всяких реинкарнантов, но договорить не успел.

Новый удар пришёл снизу так резко, что земля ушла из-под колен. Следом качнуло ещё сильнее. Терраса накренилась к воде; люди падали, мешки и корзины катились по земле, со стены одновременно сорвались десятки камней. Па-Кек вместе с другими почти дотащила раненого до узкого выхода и теперь обернулась на грохот.

Судьба увидела движение склона раньше меня. По верхней части стены побежала длинная трещина, от неё отделился пласт породы и сразу начал разваливаться на огромные глыбы.

— Вот видишь! Я же говорила! — закричала Судьба, стараясь перекрыть грохот. — Никогда не общайся с другими нашими! Не живи рядом с ними! Убегай! Умирай! А то все наши труды пойдут насмарку! Как сейчас!

Грохот заглушил следующие слова. Я видел, что Судьба продолжает кричать, но разобрал только конец, когда шум на мгновение ослаб: «…этих вот уже не спасти, но не дай погибнуть другим!»

Каменная лавина пошла по всей стене. Люди у прохода ещё бежали, но пыль накрыла их раньше крупных глыб. Па-Кек успела повернуться в мою сторону. Между нами двигались десятки людей, и я не мог понять, видит ли она меня среди пыли. Камень ударил рядом и швырнул мне в лицо землю; когда грохнул следующий, я уже ничего не увидел.

Научная часть

Ранние комплексы среднего каменного века в бассейне Олоргесайли на юге современной Кении датируются примерно 320–295 тысячами лет назад. В более древних слоях этого района на протяжении сотен тысяч лет преобладала ашельская традиция с крупными двусторонними рубилами. Между последними хорошо датированными ашельскими комплексами и ранними памятниками среднего каменного века в местной последовательности существует большой перерыв, внутри которого и произошёл технологический переход.

Останков людей непосредственно из ранних слоёв среднего каменного века Олоргесайли, позволяющих уверенно определить вид изготовителей, нет. Хорошо известный человеческий череп из самого бассейна значительно древнее — около 900 тысяч лет. В близком Лайнямоке найдены человеческая бедренная кость и зубы среднего плейстоцена; по размерам они совместимы с ранними представителями линии Homo sapiens, но не позволяют надёжно отделить их от других архаических Homo. Поэтому население Олоргесайли около 320 тысяч лет назад корректнее оставлять без точного видового определения.

Одно из главных отличий новых комплексов — большое количество обсидиана. Собственного источника обсидиана в бассейне Олоргесайли нет. Химический состав изделий указывает на несколько источников в разных направлениях; часть сырья происходила примерно за 25–95 километров по прямой, а реальный путь по рифтовому рельефу был длиннее. На стоянки приносили не только готовые орудия, но и ядрища, крупные куски сырья и отходы обработки. Это показывает, что привезённый камень перерабатывали уже на месте. Такой набор хорошо согласуется с существованием дальних социальных связей и обмена между группами, хотя археология не позволяет восстановить конкретную цепочку передачи каждого куска.

В тех же ранних комплексах найдены красные и тёмные минеральные пигменты. Красная охра несёт следы истирания, зарубок и другой обработки; один крупный кусок имеет углубления, которые рассматриваются как возможная попытка перфорации. На другом участке вместе с орудиями обнаружены десятки мягких тёмных минеральных комков, часть которых содержит оксиды марганца и могла давать тёмно-коричневый или чёрный цвет. Для чего именно использовали эти материалы — для кожи, предметов, тела или нескольких задач сразу — установить нельзя.

Небольшие каменные острия Олоргесайли часто имеют форму и обработку основания, подходящие для крепления на древко. Их размеры и устройство позволяют рассматривать часть таких изделий как элементы метательного оружия. Сам лук для этого времени археологически не засвидетельствован: древесина, тетивы и лёгкие древки сохраняются значительно хуже камня, поэтому прямых данных о конкретном механизме метания здесь нет.

Природная обстановка южной части Кенийского рифта в этот период была крайне изменчивой. Данные бурения соседнего бассейна показывают чередование влажных и сухих фаз, сильные колебания глубины и солёности водоёмов и частую смену типов растительности. Примерно с 400 тысяч лет назад тектоническое дробление рифта усиливало расчленённость ландшафта и меняло связи между отдельными водосборными бассейнами. Для такой обстановки физически обычны землетрясения, осыпи и обрушения нестабильных склонов.

К технологическому переходу относится и крупная перестройка фауны. По данным Олоргесайли и соседних памятников, между приблизительно 394 и 320 тысячами лет назад сменилось около 85% видов крупных млекопитающих региона. Это не было коротким вымиранием за несколько лет: процесс занял десятки тысяч лет. Из местной летописи исчезают многие прежде обычные крупные специализированные травоядные, а более многочисленными становятся меньшие и экологически гибкие формы, способные лучше переносить непредсказуемость воды и растительности.

Близкий по времени памятник Лайнямок, датируемый примерно 397–334 тысячами лет назад, показывает открытые травянистые ландшафты южнокенийского рифта. Одним из самых многочисленных полорогих там был вымерший Damaliscus hypsodon — родственник современных представителей трибы Alcelaphini, приспособленный к открытым засушливым травянистым пространствам. Ископаемые остатки не позволяют восстановить конкретный размер одного мигрирующего стада, но крупные сезонные перемещения стадных травоядных для такой экологии биологически нормальны.

Strychnos usambarensis — реально существующий африканский вид рода Strychnos, современный естественный ареал которого включает Кению. Корни этого растения содержат четвертичные алкалоиды с курареподобным нервно-мышечным блокирующим действием и исторически использовались в составе стрелочных ядов. Современный химический анализ также обнаружил стрихнин в листьях S. usambarensis. Тяжёлое отравление стрихнином вызывает генерализованные болезненные судороги и может приводить к смерти от дыхательной недостаточности; при тяжёлой гипоксии возможна синюшность губ и слизистых.

Глава 5. Два брата. Часть 1.

Глава 5. Два брата. Часть 1.

Вид Радости: ранний Homo sapiens.

Время: около 315 тысяч лет назад, средний плейстоцен.

Место: северо-запад Африки, район будущего Джебель-Ирхуда.

1

К полудню вода в кожаных мешках почти кончилась. Мы второй день шли по сухой равнине; впереди поднималась пыль от стада, и останавливаться надолго не хотелось. Невысокие кусты цеплялись за голени, ветер сушил губы, а пыль липла к краске на щеках. Я снял пончо ещё утром, свернул и привязал к сумке. Э-Мэ — Чуткая Антилопа, моя старшая женщина, — поступила так же, а наголенники оставила. Она часто слышала зверя прежде, чем я успевал заметить движение в траве. Сейчас Э-Мэ придерживала младшего сына за плечо, не давая свернуть с тропы. На мальчике болталась моя старая плетёная шляпа; он без конца поправлял её, наконец снял и протянул матери. Э-Мэ помогла ему привязать шляпу к его сумке и подтянула узел: выпросил взрослую вещь — сам и неси.

Ай-Топ — Хромоногий, мой старший сын, — держался с охотниками. Повреждённая в детстве правая стопа почти не мешала ему бегать, но после долгого перехода он начинал припадать на ногу. В двенадцать лет сын уже ходил на большие охоты и второй сезон выпрашивал у меня нож из золото-медного сплава. За день до выхода он оставил каменный резак возле разделанной туши. Утром пришлось идти обратно с двумя мужчинами и отгонять гиен от костей. Резак нашли, но нового ножа я по-прежнему не давал. Ай-Топ дождался, когда от нас отойдут остальные, и поравнялся со мной.

— Я же принёс его. Ты сам видел!

— А кто напомнил, где ты его бросил?

— Теперь не брошу. Дай хоть до следующей охоты.

— Сначала научись беречь этот.

Ай-Топ недовольно поправил нож на ремне, потом указал на нарукавники Айш-Ха — Шрамолицего. Длинный светлый рубец пересекал левую щёку моего друга почти до подбородка. Нарукавники он получил прошлой зимой и надевал при каждом переходе через колючки, хотя раньше смеялся над теми, кто прятал руки от царапин.

— А ему дал! Он их только пачкает, потом его женщины чистят.

— Зато им не надо искать мои вещи возле гиен, — отозвался Айш-Ха.

Ай-Топ предложил добежать до сухого русла: кто отстанет, тот понесёт чужую сумку. Друг расхохотался и отказался. Победишь мальчишку — женщины засмеют; проиграешь — он сам до вечера не заткнётся. Сын всё же прибавил шагу, а Айш-Ха нарочно отстал и окликнул его: пусть бережёт силы, если хочет завтра охотиться.

Лла-Ааэ — Говорливая, моя восьмилетняя дочь, шла рядом с Э-Мэ и передразнила Айш-Ха на говоре вчерашних соседей. Э-Мэ велела ей перестать кричать через всю тропу. Лла-Ааэ тут же перешла на наш говор и пообещала говорить тише. К вечеру следы стада повернули к каменистым холмам. Мы нашли свежий помёт, несколько обломанных ветвей и место, где десятки копыт размесили землю вокруг небольшой лужи. Воды там уже почти не осталось. Айш-Ха присел возле края, растёр влажную грязь между пальцами и показал дальше на север.

Перед закатом впереди поднялся тонкий дым. Люди заметили его почти одновременно. Женщины сразу собрали детей ближе, мужчины разобрали копья. Ай-Топ затянул ремень ножа и перехватил копьё обеими руками. Чужая группа стояла возле неглубокой ложбины, где ещё держалась вода. Их было немного: несколько семей, всего человек тридцать или сорок. Они тоже увидели нас заранее. Взрослые мужчины вышли вперёд с копьями, женщины оттянули детей к кустам. Худой мальчик полез между взрослыми, но мать ухватила его за сумку и оттащила к себе.

Мы остановились чуть дальше, чем можно было добросить копьё. Айш-Ха показал пустой мешок, спросил про воду и следы стада. Чужой мужчина ответил, не убирая оружия. Слово, которым он назвал воду, заставило Лла-Ааэ фыркнуть. Э-Мэ зажала дочери рот ладонью, но поздно: у чужих уже услышали. Девочка возле крайнего копейщика повторила наше слово и рассмеялась ещё громче. Её отец оглянулся, выругался без особого гнева и опустил наконечник. Остальные тоже перестали целиться. Айш-Ха подошёл на несколько шагов и нарисовал на земле два склона, между которыми мы прошли; чужие начали поправлять его и показывать дорогу к воде.

Пожилой мужчина с обломанным передним зубом указал на северо-восток и сказал, что утром туда велел идти Голос. Грум-Ам — Громоротый, широкогрудый охотник, — возразил так громко, что дети перестали смеяться: следы уходили севернее. Старик отмахнулся и назвал Сына Голоса. Я перебил обоих, не дожидаясь конца спора.

— Он здесь? Покажи его.

Старик повернулся к детям. Худой мальчик сидел у материнского колена и ковырял палкой трещину в земле. Ему было лет шесть или семь, через нос тянулась тёмная полоса краски. Маленькая сумка валялась у ног, из неё торчал обломок кости. Я вспомнил его прежний посох с блестящими камнями и толпу взрослых, которая тогда слушала его молча.

Я подошёл к мальчику, и мать сразу притянула его к себе. Фнн-Аа — Нюхачка — наклонилась так близко, что я услышал, как она втягивает воздух носом. Потом перевела взгляд с моего лица на нож и прикрыла сына ладонью.

— Зачем тебе мой ребёнок?

— Спросить, помнит ли он меня.

Я коснулся пальцем виска и показал старый знак повторного рождения. Мальчик отбросил палку. Фнн-Аа ещё держала его за сумку, когда я назвал себя на нашем общем языке:

— Хураа. Радость.

— Старший брат! — Он вывернулся из ремня и кинулся ко мне. — Я Иигру-Ааэ. Сын Голоса. Неужели не узнал?

Я подхватил его под мышки. Он ухватился за моё предплечье, потом попытался выпрямиться и возмутился, что я держу его перед всеми как младенца.

— Тогда не прыгай на взрослых, — посоветовал я, опуская его на землю.

Фнн-Аа поймала сына за плечо и принялась надевать на него сумку. Он нетерпеливо переступал с ноги на ногу, пока она подтягивала ремень, и всё время смотрел на меня.

— Столько следов находил, — сказал он, снова переходя на наш язык. — А тебя всё нет. Последний раз я ведь даже не увидел, выбрался ли ты оттуда.

В прошлой встрече Иигру-Ааэ собирался сжечь меня за спор о воле Мудрого Голоса. Я тогда соврал, что тоже слышу его невидимого собеседника и что тот запрещает казнь. Люди уже подожгли ветки у моих ног, когда небо вспыхнуло, земля задрожала и сверху посыпалось чёрное стекло. Сын Голоса решил, что Бог вступился за меня и показал, кого любит больше. Он сам разрезал ремни и назвал меня старшим братом.

Объяснять ему совпадение я не собирался. Счастье, Смерть и другие наши пытались убедить его, что голос существует только в его голове. Никого он не послушал. Фнн-Аа тем временем спросила, долго ли сын будет разговаривать с чужим мужчиной: ветер усиливался, а укрытие для детей ещё не поставили. Иигру-Ааэ потащил меня знакомиться с охотниками, но мать сунула ему в руки край шкуры и приказала держать, пока она привязывает другой конец. Я помог ей натянуть шкуру. Сын Голоса стоял напротив и торопил нас на обоих языках.

Мы расположились рядом с чужими. Люди выбрали сухие места на одном склоне, оставив между кострами широкую полосу. Лла-Ааэ уже через час сидела с той девочкой, которая смеялась над нашим словом «вода», и обе учили друг друга неправильному произношению. К темноте вернулись охотники, ходившие с несколькими нашими мужчинами за раненой антилопой. Тушу несли вместе; возле костров её уже ждали с ножами. Айш-Ха получил печень за то, что последним держал животное за рога, пока другой мужчина перерезал горло. Э-Мэ забрала часть желудка, которую любили младшие дети. Я отрезал себе мясо с бедра антилопы и отнёс к своему огню.

Иигру-Ааэ собирался есть со мной, но Фнн-Аа придержала его за ремень и заставила сначала отрезать мясо младшему ребёнку. Тот сидел у неё на коленях и тянулся к ножу. Сын Голоса отвёл маленькую руку, нарезал несколько кусочков и уже поднялся, когда мать нашла ему следующую работу: принести воды.

— Старший брат никуда не денется, — сказала она. — Сначала доешь. Потом отнесёте мешок вдвоём.

На обратном пути я нёс тяжёлый мешок, а Иигру-Ааэ поддерживал его снизу. Фнн-Аа велела нам наполнить ещё один, и разговор опять пришлось отложить.

После еды к Сыну Голоса привели мальчика с распухшей голенью. Несколько дней назад он загнал под кожу длинную щепу. Видимый конец вытащили, но боль усиливалась, а теперь ребёнок уже не наступал на ногу. Иигру-Ааэ осмотрел припухлость и велел отцу отбить новый острый отщеп. Когда тот принёс камень, Фнн-Аа сама протянула сыну деревянные щипцы.

— Держи за этот конец, я только поправила обвязку, — предупредила она.

Иигру-Ааэ зажал отщеп и поднёс к огню. Отец мальчика хотел поторопить его, но Фнн-Аа отодвинула мужчину от углей и заставила подождать.

Отец и старшая сестра крепко держали мальчика, пока камень остывал. Затем Сын Голоса показал, где резать, и передал отщеп взрослому. Вместе с гноем из надреза показался обломок щепы. Ребёнок закричал и рванул ногой, едва не выбив нож. Сестра крепче прижала его к себе, а отец перехватил колено. Когда обломок вытащили, рану промыли. Иигру-Ааэ ещё раз осмотрел ногу и велел утром привести мальчика снова.

Фнн-Аа велела мужчине, делавшему разрез, оставить новый отщеп отдельно. Его прежний нож, которым он разделывал антилопу, она унесла к остаткам туши.

— Раньше приходилось следить каждый раз, — сказал мне Сын Голоса. — Теперь сама отбирает. Голос давно велит: для человека новый камень, и сначала в огонь.

— Хорошо приучил. Теперь чужих ножей не хватайте, — ответил я.

К тому времени люди наелись, а оставшиеся куски мяса подвесили на ветках. Из разбитых костей выбрали мозг. Сын Голоса увидел, как двое подростков собираются выбросить губчатые обломки, и потребовал оставить их возле костра.

Он велел раздробить кости мельче. Потом показал подросткам, где выкопать неглубокую яму и выстлать её плотной шкурой. Пока они таскали воду, Фнн-Аа грела камни, а Сын Голоса толстой палкой перемешивал обломки. Один подросток ушёл, едва вода закипела; второго мать удержала возле ямы. Иигру-Ааэ заставил его повторить, какие кости надо выбирать, и дал разбить следующий сустав. К ночи на воде собрался жир. Фнн-Аа сняла его широкой костяной ложкой, попробовала и позвала сестру. Вскоре обе уже спорили, во что перелить остальное. Мужчина у соседнего костра поднял кость, которую собирался выбросить, и протянул её Сыну Голоса. Тот указал на отбойник. Мужчина сам принялся дробить сустав.

— Это тоже Голос придумал? — спросил я.

— Конечно. Раньше у нас всё это гиены съедали.

— Очень разговорчивый у тебя Бог.

Иигру-Ааэ облизал палец и велел подросткам принести ещё обломков. Фнн-Аа спрятала остывший жир в небольшой мешочек и не позволила детям пробовать без конца. Утром я увидел его привязанным к её корзине рядом с остатками мяса.

Перед выходом Иигру-Ааэ напомнил охотникам про северо-восточный проход. Айш-Ха хотел свернуть раньше: туда уходили старые следы. Двое мужчин поднялись на склон проверить и вернулись с другой стороны. Там они нашли свежий помёт и отпечатки копыт в ещё влажной земле. Мы собрали вещи, обошли гряду и к полудню увидели пыль над стадом. Айш-Ха остановился возле Сына Голоса и долго смотрел туда, куда мальчик указывал ещё вчера. Потом молча подвинулся, пропуская его вперёд.

Добыча была близко, но охотники сперва отправились проверить воду. Люди устали после перехода, младших детей уже несли на руках. Иигру-Ааэ подошёл ко мне с двумя ребятами, которые тащили корзину сухой травы. Он собирался оставить её у моего укрытия, но девочка перехватила ручку: траву ждали возле костра Фнн-Аа. Сын Голоса пообещал сейчас вернуться, а она потребовала отнести сначала. Мне он только скорчил сердитую рожу — девочка уже потянула корзину, заставляя его идти.

Поговорить без посторонних нам удалось после темноты. К тому времени дети спали, а взрослые ещё сидели у огня. Мы устроились в стороне от остальных. Я рассказал про Судьбу: женщина, которую Смерть называл Дурой, много жизней проверяла встречи реинкарнантов и решила, что двое наших рядом слишком сильно меняют людей, после чего мир отвечает болезнями, голодом или катастрофой. Поэтому она убивала себя или уходила, как только узнавала другого. Сын Голоса выслушал, подтянув колени к груди.

— Голос велел тебе уходить от меня? — спросил Иигру-Ааэ.

— Не велел. Тебе говорил что-нибудь подобное?

— Ни разу. Значит, Дура просто дура.

Он подвинул ладони к углям. Я тоже не собирался уходить. Землетрясений, пожаров и наводнений мне хватало и в тех жизнях, где никого из наших рядом не было. Судьба помнила бедствия после встреч; я мог припомнить не меньше без всяких встреч. Иигру-Ааэ спросил, сколько семей со мной, и начал перечислять своих охотников. Мы прикинули, кого можно отправить впереди, а кого оставить с детьми на переходе.

— Пойдём вместе, — предложил он. — Ты уже взрослый, тебя слушают. Мне всё ещё приходится звать мать, чтобы хотя бы дали договорить.

— А она вместо этого велит принести воды.

— Тебе тоже велела. Ты носил, я видел.

На этом мы и договорились. Два дня спустя Фнн-Аа позвала меня к одному из стариков. После давней травмы таза он с трудом ходил, а теперь не мог подняться даже с чужой помощью. Ночью я несколько раз подходил к нему; утром он лежал холодный, и жена сидела рядом, прижимая его руку к себе. Когда пришли остальные родственники, ножей никто не принёс. Мужчины завернули умершего в шкуру и понесли к каменным холмам.

Пещера находилась выше сухого русла. За широким входом пол шёл под уклон, а стены постепенно сближались. У одной из них лежали расколотые звериные кости и старые отщепы. Между камнями чернели угли; Фнн-Аа выбрала ровное место возле погасшего очага и велела сложить там дрова.

У боковой стены расчистили место на крупных звериных костях и положили тело. Родственники принесли ещё несколько костей сегодняшней добычи и уложили рядом. Дети крутились у входа, женщины спорили, достаточно ли сухих веток, а один мужчина ругался на подростка, который наступил на его заготовку; сын покойного отобрал испорченный кусок и принёс другой. Сын Голоса взял приготовленное ядрище, повернул его и показал мастеру, какой отщеп нужен. Мужчина ударил, получил слишком толстый кусок и хотел оставить как есть. Иигру-Ааэ потребовал другой. Второй отщеп вышел тоньше. Его прогрели у огня и остудили. Старший сын покойного положил отщеп на плоскую плиту и ударил по нему камнем. От первого удара отщеп треснул поперёк.

— Теперь он тоже мёртвый, можно положить, — объяснила Фнн-Аа моим детям.

Лла-Ааэ сразу спросила, зачем мёртвому сломанный нож. Фнн-Аа показала на тело, на звериные кости и на угли. Умерший будет охотиться на мёртвых животных; живой нож ему не годится, поэтому его надо сломать. У ног умершего сломали ещё одно острие. Потом развели отдельный маленький костёр. Когда ветки хорошо занялись, жена покойного вылила сверху чашу воды. Пар ударил ей в лицо, женщина выругалась и отшатнулась. Дети рядом засмеялись, и она сама тоже усмехнулась, вытерла щёку и поставила пустую чашу рядом с телом.

Последними принесли съедобные корни и пучки травы. Фнн-Аа объяснила Э-Мэ, что покойный попросит мёртвых зверей позвать живых к нашим копьям. За это люди обещают оставлять животным еду, когда их кости тоже окажутся здесь.

— А если стадо не придёт? — спросила Лла-Ааэ.

Фнн-Аа показала ей, куда класть траву, и ответила, что Сын Голоса узнает дорогу. Дочь отнесла пучок, а Э-Мэ задержалась возле меня.

— Он и живых умеет находить, — сказала она. — Нас к стаду вывел.

— Поэтому его и слушают.

К концу обряда начался дождь, и мы остались в пещере. Мясо разделывали ближе к входу, дети спали у сухой стены, два охотника спорили о завтрашнем маршруте прямо возле покойника. Ночью гиены подходили к выходу и смеялись в темноте. Мужчины подбрасывали в них горящие ветки, пока звери не отступили. Я лежал между Э-Мэ и младшим сыном и смотрел на Сына Голоса у другого костра. Фнн-Аа накрыла его и двух других детей одной шкурой. Девочка, которая спорила с ним из-за корзины, потянула край к себе. Иигру-Ааэ во сне вцепился в него, и матери пришлось их разнимать. К рассвету дождь закончился; когда люди начали собирать сумки и будить детей, две вчерашние стоянки снялись с места вместе.

За склоном Сын Голоса попросил понести его сумку. Он уже отставал, но к матери возвращаться не хотел: мы наконец могли поговорить без слушателей. Я перекинул ремень через плечо и спросил, давно ли Голос велит ему оставлять умерших целыми.

— Жизней сто уже. Может, больше. Теперь он запрещает есть человека даже тем, кто умирает от голода.

— С запретом я согласен. Только раньше ты обходился без этих похорон.

— Раньше они чаще умирали, прежде чем болезнь успевала начаться. Про прионы я знал и тогда.

Он оступился на камне, поймал меня за руку и пошёл рядом, не отпуская. В нескольких последних жизнях ему попадались группы, где часто ели людей. Он видел, как у ещё крепкого мужчины начинали дрожать руки, как тот падал при ходьбе, а потом уже не мог донести пищу до рта. До этого годами ничто не выдавало болезни. Мы оба знали о долгом скрытом периоде; теперь всё больше людей доживало до первых симптомов. Прежде во многих моих группах и тридцатилетний был редкостью. Теперь встречались люди за тридцать пять, иногда и за сорок.

— Не только из-за болезни, — продолжил Иигру-Ааэ. — В одной группе при мне почти перестали искать зверя. Идут на дым, ждут, пока отойдут несколько человек. Принесли мясо — завтра опять ищут дым.

— А потом соседи приходят к ним.

— Именно. Я в такой группе и погиб. Одних копий против нас принесли больше, чем у нас было людей.

Он остановился поправить ремешок на ноге. Я придержал его за плечо и посмотрел на наших охотников. Почти у всех были хорошие копья, у нескольких за поясами торчали копьеметалки; мешочки боло стучали по сумкам. Когда-то вооружённая мной группа могла почти безнаказанно гнать людей с палками и камнями. Теперь прежнего преимущества не было. Иигру-Ааэ выпрямился и потребовал вернуть сумку: впереди остановилась Фнн-Аа и уже смотрела на нас.

— Так что ни врагов, ни умерших, ни в голод, — сказал он. — Один раз разрешишь, они только это и запомнят.

Я отдал сумку и помог подтянуть ремень. Возражать было нечего; через несколько шагов Сын Голоса опять отстал и протянул мне руку.

Первый общий загон мы устроили через три дня после похорон. Иигру-Ааэ показал знакомый проход между скалами. Двое охотников проверили его и расставили людей: часть обошла стадо с подветренной стороны, остальные растянулись вдоль низкой гряды и дождались, пока антилопы сами войдут в тесный участок. Я шёл с Айш-Ха и двумя мужчинами Иигру-Ааэ. Один из них называл длинное копьё словом, которое у нас означало скорее тяжёлый прут. Айш-Ха каждый раз кривил рот, но к середине охоты сам начал пользоваться чужим словом, потому что оно было короче.

Когда стадо рвануло через проход, смеяться стало некогда. Первая антилопа проскочила между людьми. Вторую ранили дважды и добили уже ниже по склону. Третья налетела на молодого охотника и сбила его на камни. Его брат остался рядом, а остальные продолжили преследование. К вечеру добычу принесли на стоянку. У костров сразу взялись за работу: одни резали мясо, другие раскалывали кости, дети носили воду.

На следующем переходе Фнн-Аа собиралась свернуть к прежней стоянке. Двое мужчин хотели идти с ней: у старой воды оставались родственники. Иигру-Ааэ напомнил про стадо, а мать показала ему на детей — те устали, одного она уже несла сама. До вечера мы не стали спорить о дальнейшем пути и остались ночевать вместе. Утром Фнн-Аа передала младшего своей сестре и пошла туда же, куда остальные. К прежней воде отправились только двое мужчин; через несколько дней они вернулись с родственниками.

Костры поначалу ставили двумя скоплениями. Через несколько переходов молодая женщина из людей Сына Голоса начала спать у нашего охотника. Её братья пришли за ней утром и потребовали вернуться. Она отказалась уходить, и мужчина отрезал им мясо от вчерашней добычи и ответил, что никуда её не тащил. Братья мясо съели, сестру ещё раз позвали и ушли без неё. Э-Мэ слушала братьев из своего укрытия и к вечеру вспомнила, как я сам когда-то пришёл к её семье.

— Моя мать тебя тоже прогоняла. Пока ты ей мяса не принёс.

Я напомнил, что мяса ей потом пришлось носить ещё долго. Э-Мэ засмеялась и велела не жаловаться: её мать до сих пор отдаёт лучшие куски нашим детям. По дороге к воде Лла-Ааэ потребовала у брата маленькую сумку, назвав её чужим словом. Он расхохотался: у нас почти так же называлась задница. Дочь повторила требование, толкнула его и отняла вещь сама. К вечеру новое слово знали все дети, и ни одной сумки поблизости нельзя было попросить без смеха.

За первый год Лла-Ааэ научилась менять произношение в зависимости от собеседника. Со мной тянула звуки по-нашему, с Фнн-Аа сокращала окончания. Тик-Сс — Длиннопалая, та самая девочка, которая не позволила Сыну Голоса бросить корзину, — часто работала рядом с дочерью. Её узкие пальцы легко проходили между тугими прутьями. Лла-Ааэ придерживала плетение, а Тик-Сс продевала ремень и поправляла очередное чужое слово. Поспорив, они менялись работой; дочь нарочно говорила ещё хуже, пока подруга не начинала смеяться.

Глава 5. Два брата. Часть 2.

2

Люди Фнн-Аа ещё долго поддевали нас из-за одежды. В жару пончо лежали в сумках, и Грум-Ам не упускал случая спросить, зачем тащить лишнюю кожу. После перехода через колючие заросли он вернулся с исцарапанными предплечьями и сел возле меня. Достал две выделанные шкуры, развернул и положил поверх моих нарукавников.

— Из них сошьёшь. Я покажу, — сказал я.

Грум-Ам потребовал именно мои: их все видели, и никто не стал бы смеяться. Я предложил сначала самому сшить пару, которую не стыдно надеть. Он оттолкнул шкуры и ушёл, но вечером Э-Мэ застала его с шилом. На одном краю дырки получились слишком близко, ремень прорезал кожу. Жена показала, где сделать новую строчку, и оставила его переделывать. Через три перехода Грум-Ам принёс пару кривоватых нарукавников. Я проверил крепления, подтянул один ремешок и велел показать Айш-Ха. Друг сразу спросил, не боится ли он теперь поцарапаться. Грум-Ам напомнил, кто первым стал прятать руки в кожу.

Грум-Ам не снимал нарукавники даже у костра. Дети тем временем принялись плести собственные шляпы. Получались огромные кривые корзины, которые сползали на глаза. Младший сын однажды врезался в Э-Мэ, потому что ничего не видел. Она сняла с него шляпу, распустила половину плетения и заставила переделывать вместе с Лла-Ааэ.

Однажды ночью гиены растащили отходы, оставленные слишком близко к укрытиям. Под утро мы отгоняли их от корзин; возле спавших детей остались следы лап. Фнн-Аа ругалась на своих подростков, Айш-Ха — на наших, а дети спорили, кто вчера должен был тащить отходы. Сын Голоса выслушал всех и предложил сегодня отнести кости тем, кто громче обвинял остальных. Айш-Ха замолчал первым.

Через неделю мы возвращались с охоты в сумерках. Половину большой туши несли впереди, другую волокли на шкуре. Из кустов выскочила крупная кошка и вцепилась в заднюю ногу зверя. Мужчины бросили шкуру и отступили, выставив копья. Кошка прижала уши, зарычала и потянула мясо. Айш-Ха попытался зайти сбоку; зверь дёрнулся к нему, оставив добычу под лапами. Друг остановился. Я велел отходить к тем, кто нёс вторую половину туши. Уже у стоянки Айш-Ха стал объяснять, что мог бы попасть, если бы я не поторопил. Э-Мэ потребовала показать, куда именно он собирался бить. Друг продемонстрировал выпад, едва не ткнул в корзину и под общий смех ушёл за своей долей мяса.

На одной из следующих охот большого самца ранили люди Фнн-Аа, но зверь ушёл далеко и уже на каменистом склоне его догнали наши. Айш-Ха попал последним копьём под лопатку, ещё двое удерживали голову, пока мужчина из чужих перерезал горло. Когда тушу приволокли к воде, охотники перебивали друг друга, показывая раны от своих копий на шкуре зверя. Грум-Ам первым потребовал печень своей семье. Айш-Ха ответил, что печень может получить тот, кто потащит тушу обратно в одиночку. Через несколько мгновений вокруг них уже стояли родственники с обеих сторон.

Сын Голоса полез между взрослыми. Фнн-Аа схватила его за плечо и оттащила: если мужчины хотят потолкаться из-за печени, ребёнку между ними делать нечего. Иигру-Ааэ перестал вырываться и позвал меня. Я спросил Грум-Ама, кто первым ранил зверя. Он показал на своего брата. Кто после первого броска гнал зверя дальше? Двое наших и одна женщина чужих. Последним попал Айш-Ха, рога держали ещё двое, а тащили почти все, кто сейчас кричал.

— Вы все её тащили, — сказал я. — А стоите тут, будто каждый в одиночку добыл зверя.

Грум-Ам принялся показывать, где вошло копьё его брата. Айш-Ха сунул ему под нос свой наконечник. Иигру-Ааэ протянул руку за ножом и предложил разделить печень при всех. Я дал ему нож. Первый кусок он отрезал ранившему зверя, второй — Айш-Ха. Остальные охотники придвинулись, следя, чтобы их не пропустили. Грум-Ам всё ещё ворчал, но нож у мальчика не отнял. Сын Голоса вернул мне его только после того, как перестали спорить о долях.

Перед большим переходом молодая кожевница из нашей группы перенесла сумку к одному из мужчин Фнн-Аа. Её мать пришла за ней с двумя взрослыми сыновьями. Девушка как раз чистила новую шкуру, а родне обещала закончить старые. Мать выхватила скребок, бросила на кожу и потребовала вернуться к работе у собственного костра.

Девушка схватила сумку и прижала к коленям. Брат потянул её за запястье; мужчина рядом с ней отложил нож. Мы с Иигру-Ааэ подошли с двух сторон. Он спросил девушку, сама ли она перешла сюда. Та ответила, что да, и велела брату отпустить руку. Я перехватил его за плечо, пока Сын Голоса спрашивал будущего мужа, кто будет добывать для неё еду, когда она не сможет ходить далеко.

— Со мной останется, — ответил мужчина и придвинул её сумку к своей.

Мать потребовала вернуть шкуры, которые дочь забрала с собой. На это девушка согласилась сразу. Остался спор о недоделанной работе. Я предложил закончить её здесь, раз оба костра рядом. Новому мужу пришлось принести обещанные шкуры и сесть за скобление. Мать ещё некоторое время стояла над ними, потом отдала скребок дочери и ушла с сыновьями. Когда мы снялись со стоянки, девушка несла новую сумку, а её муж — свёрток невыделанной кожи. Проходя мимо меня, он поинтересовался, долго ли теперь будет работать за её семью.

У одной из старых стоянок нас догнал Клок-Хруф — Костлявый Кабан. Он был худым, с торчащими ключицами, а при споре так громко фыркал, что имя подходило и без жеста. Его люди прежде встречались с нами у воды и менялись камнем и мясом. В этот раз пришли с детьми и пожитками. Клок-Хруф в первый же вечер потребовал отодвинуть чужой очаг от его шкуры, затем сам помог перенести дрова. Через несколько переходов он уже отправлялся на охоту с Айш-Ха и спорил с ним на обратном пути. Его младший брат Хр-Хруф — Хриплый Кабан — обычно держался рядом. Крепкий, с короткой шеей и сорванным голосом, он до темноты спорил с теми, кто перебивал Клок-Хруфа. С людьми Сына Голоса мы жили уже больше двух лет.

На одном из переходов у Клок-Хруфа лопнула обвязка сумки. Дети бросились собирать посыпавшиеся орехи, а он сел посреди тропы и потребовал вернуть всё до одного. Хр-Хруф принёс ремень. Брат оттолкнул его: сырой растянется. Айш-Ха уже уходил вперёд, когда Клок-Хруф окликнул его и указал на сухую обвязку запасного копья. Друг отдал её, ворча, что теперь останется без оружия. К вечеру Клок-Хруф принёс ему новый ремень и сам закрепил наконечник. Проверял долго, заставляя Айш-Ха держать древко обеими руками.

Однажды Клок-Хруф с тремя охотниками отправился проверить следы небольшого стада. К темноте они не вернулись. Такое случалось: хороший след уводил далеко, раненое животное могло тянуться до ночи. На следующий день Ай-Топ и ещё трое пошли искать. Вернулись они только после полудня. Одного мужчину нашли живым. Копьё прошло ему через плечо, но он смог спрятаться между камнями. Второй лежал неподалёку с разбитой головой. Третьего нашли без части бедра и ягодицы. Самого Клок-Хруфа найти не удалось.

Ай-Топ говорил быстро, сбиваясь на чужие слова. Я остановил его и заставил показать всё на земле. Четверых окружили возле низких скал. Нападавших было не меньше десяти. Они не пытались отогнать наших от воды и не забрали вещи, а сразу били людей. Раненый охотник видел, как Клок-Хруфа потащили за камни; после этого он и сам уполз в щель. Айш-Ха перестал жевать мясо. Сын Голоса сидел рядом со мной. Ему было уже около девяти. За эти годы он вытянулся, но всё ещё оставался ребёнком среди взрослых мужчин. Он попросил Ай-Топ повторить, брали ли нападавшие сумки или копья. Сын ответил, что всё осталось на месте; одно хорошее копьё вообще лежало возле погибшего.

— За мясом пришли, — сказал Иигру-Ааэ.

Спорить никто не стал: эту группу знали и раньше. Они появлялись возле дальних стоянок, иногда менялись, чаще держались отдельно. За последние годы несколько соседей пропали после встреч с ними. До сих пор рассказы не складывались в одну картину, а теперь спасшийся охотник узнал одного из нападавших. На следующий день нашли остатки Клок-Хруфа. От тела оставили голову, кисти и часть грудной клетки. Ноги унесли почти полностью. На костях были свежие порезы. Хр-Хруф хотел сразу идти по следам. С ним собирались ещё человек восемь. Айш-Ха тоже взял копьё. Я загородил дорогу.

— Их там десять или двадцать человек? Где остальные и куда уходят следы за камнями?

Хр-Хруф показал направление и потребовал идти сейчас, пока след свежий. Сын Голоса встал рядом со мной.

— Если полезете десятью на десять, завтра мясом будете вы.

Хр-Хруф посмотрел на ребёнка и предложил ему остаться с женщинами. Иигру-Ааэ не обиделся.

— Я здесь и останусь, а ты сначала приведи больше людей.

Мы послали бегунов к двум группам, которые в этот сезон держались неподалёку. Одна верила в Голос, другая нет. Обе откликнулись и пришли; у неверующих за прошлый год исчезла молодая женщина, и теперь они тоже хотели знать, кто ходит за людьми. Пока собирались люди, следопыты нашли стоянку нападавших. Вернувшись, они выложили на земле камнями сухое русло и проходы между скалами. Мы с Иигру-Ааэ помогали расставлять отряды. Айш-Ха выбрал западный выход, Хр-Хруф хотел идти напрямик. Пришлось несколько раз передвигать камни, прежде чем все согласились, кому где ждать.

Говоры у всех оставались родственными. Если в темноте кто-нибудь крикнет «стой», «левее» или «они идут сюда», противник поймёт почти столько же, сколько свои. Я щёлкнул языком у зубов один раз, дождался, пока люди посмотрят, затем дважды.

— Один щелчок означает стоять, два подряд — двигаться.

Сын Голоса сразу подхватил. Он предложил другой, боковой щелчок для сближения и короткий щелчок с выдохом для начала броска. Несколько мужчин попытались повторить. У Айш-Ха вместо бокового щелчка получился мокрый звук; он вытер губы и попробовал ещё раз. Лла-Ааэ, сидевшая возле женщин, воспроизвела всё правильно с первого раза.

— Пусть она нас научит, раз у неё выходит, — сказал Айш-Ха.

Э-Мэ велела дочери показать ещё раз и вернуться к корзинам. Айш-Ха попытался повторить за ней; теперь щелчок получился. До выхода каждый взрослый должен был показать четыре сигнала без слов. Половина путала один с другим. Мы сократили систему до трёх: один щелчок — замри; два — двигайся; боковой — сжимай кольцо. Дальше решали по обстановке: ждать отдельного разрешения на удар никто не должен был. Сын Голоса остался в лагере. Он хотел идти со мной. Я показал ему ночной обход, который предстояло пройти без отдыха, а Фнн-Аа положила рядом мешки для воды и велела помочь тем, кто пойдёт следом за ранеными.

До стоянки людоедов добрались затемно. Лагерь находился в неглубокой чаше между скалами. Огонь они прикрыли камнями, но запах дыма всё равно тянулся по ветру. Я повёл свой отряд по склону. Между камнями мелькали только ближайшие охотники; дальних я не видел. Первый одиночный щелчок пришёл справа. Люди сразу остановились; потом два — дальше по склону. Никто внизу не насторожился. У костра спорили двое мужчин, женщина оттаскивала ребёнка от мяса. Я слышал отдельные слова и понимал почти всё.

Боковой щелчок прошёл по кольцу не сразу. Один человек повторил слишком громко, другой ответил с задержкой. До лагеря оставалось несколько десятков шагов, когда мужчина вышел за камни помочиться, увидел движение и закричал. Все вокруг сразу подняли копья, и несколько людоедов рванули к западному проходу и наткнулись на отряд Айш-Ха. Другие попытались уйти вверх. Дальше люди орали, падали между камнями и бросали копья почти в упор. Один из охотников рядом со мной получил наконечник в живот и сел на землю, зажимая рану обеими руками. Ай-Топ ударил мужчину древком по лицу, потерял копьё, схватил камень и только после моего крика отступил за спины взрослых.

Людоеды дрались не хуже соседей: они тоже всю жизнь охотились и умели убивать. Часть прорвалась через северный край. Мы не погнались далеко. Те, кто остался и продолжал бросаться с оружием, погибли. Женщины с детьми ушли первыми, несколько молодых мужчин бросили копья и побежали за ними. К утру у костров остались мёртвые и раненые. Чужие следы расходились от стоянки в разные стороны. Хр-Хруф стоял возле мёртвого противника, тяжело дыша. Потом присел, провёл пальцем по бедру убитого и потянулся за ножом. Подошедший с водой Сын Голоса перехватил его руку.

— Убери нож. Человека есть нельзя.

Хр-Хруф показал на собственный живот. Еды после похода оставалось мало. Мясо перед ним было свежим. Этот человек ещё недавно бросал в нас копья. Иигру-Ааэ не отпустил его руку.

— Лучше умереть от голода, чем съесть человека.

— Он сам нас ел. Почему его мясо теперь нельзя?

— Его люди так же думали. Теперь мы пришли убить их. Ты этого хочешь для своих?

Мужчина выдернул руку, но нож убрал. Своих мы похоронили, чужих оставили падальщикам, а по дороге обратно почти не разговаривали. На следующей охоте Айш-Ха щёлкнул языком, когда увидел, что молодой мужчина слишком рано поднял копьё. Тот сразу замер, и антилопа не обратила внимания. Через несколько минут два щелчка заставили троих одновременно сместиться вдоль кустов.

Ай-Топ подполз ко мне после двух щелчков, не поднимаясь над кустами. Прежде пришлось бы либо махать ему рукой, либо ждать, пока сам догадается приблизиться. На стоянке Лла-Ааэ употребила тот же сигнал, подзывая брата. Он не шёл. Тогда она щёлкнула громче, а когда он полез за едой в её корзину, остановила одиночным.

— Ты ему сама велела подойти, — напомнил я.

— Подойти, а не есть моё! — Дочь придвинула корзину к себе и щёлкнула ещё раз. Брат отдёрнул руку, но потребовал свой кусок обычными словами.

К третьему году совместной жизни дети уже перекликались этими звуками через всю стоянку. Лла-Ааэ исполнилось одиннадцать. Она могла пересказать один и тот же случай тремя говорами и сердито поправляла меня, если я не замечал разницы. С матерью тянула гласные, с Фнн-Аа сокращала окончания, а при встрече с дальними соседями подбирала другие слова. Если её не понимали, она объясняла жестами.

Однажды я попросил её говорить по-нашему. Дочь посмотрела на Тик-Сс, потом на меня.

— Я так и говорю. Она же поняла!

Тик-Сс подтвердила, и обе принялись объяснять мне одно слово. Фнн-Аа прикрикнула, чтобы не мешали сыну: Иигру-Ааэ пытался договорить с пришлыми. Перед ним остывало мясо. Мать пододвинула чашу, но он отмахнулся и продолжил рассказ. Тогда Фнн-Аа спросила у гостей, голодны ли они. Те сразу потянулись к еде, и Сыну Голоса пришлось прервать проповедь.

Тик-Сс уже сама чинила семейные сумки. Иигру-Ааэ часто приводил к ней тех, кто не мог повторить показанное им крепление. При третьей неудаче он начинал сердиться, а она вынимала из чужих пальцев ремень и заставляла придерживать кожу, пока сама продевала его сквозь отверстие. Закончив, вытаскивала обратно: теперь делай без меня. Возле неё всё чаще сидели незнакомые женщины. Одни задерживались с нами на сезон, другие уходили дальше за стадом. Люди, приносившие мне руду и золото в обмен на наконечники, нередко оставляли у наших костров кого-нибудь из родственников. К следующей встрече тот уже показывал им вещи, которые прежде не умел делать.

Грум-Ам приходил на общие охоты, не спрашивая, верит ли сосед в Голос. Сам он пока отказывался признавать невидимого собеседника Иигру-Ааэ, но после разделки мыл руки и не позволял есть испортившееся мясо. На вопросы отвечал, что возле Сына Голоса и свежего хватает. Однажды он привёл три незнакомые семьи с запада. Старшая женщина подошла ко мне прежде, чем поставила сумку, и назвала Старшим. Я спросил, откуда она меня знает.

— Ты из огня вышел. Грум-Ам рассказал, — ответила она и подозвала остальных.

Они попросили показать место ожога. Я поднял край пончо, объяснил, что это было в другом теле, но женщина уже указывала на небольшой шрам под рёбрами. Рядом остановился Иигру-Ааэ. Она пересказала ему нашу встречу: он велел меня сжечь, Голос вмешался, а после спасения сам Сын Голоса признал меня старшим братом. Теперь пришлые считали, что при споре нужно слушать прежде всего меня.

Иигру-Ааэ потребовал объяснить, кто им это сказал. Грум-Ам показал на женщину: он рассказал, что случилось, но ничего не говорил о приказах Старшего.

— Ты сказал им, что Голос спас его? — уточнил Сын Голоса.

— А разве после того огня всё было не так? — переспросила женщина.

Иигру-Ааэ стал объяснять, что Голос разговаривает с ним самим, а я не передаю ему приказы. Женщина дослушала и опять посмотрела на меня.

— Слушайте Сына Голоса, — сказал я. — Он знает, чему вас учит.

— Хорошо, Старший. Так и будем делать.

— Не потому, что он велел! — перебил Иигру-Ааэ.

— А зачем тогда велел? — удивилась она. — Сам говорит: слушайте тебя.

Грум-Ам кашлянул в кулак. Айш-Ха нагнулся к углям, скрывая лицо. Иигру-Ааэ повернулся ко мне и потребовал больше не помогать. Пришлые остались ночевать рядом. Утром Сын Голоса послал их за дровами, и перед уходом женщина опять дождалась моего кивка. Я отправился вместе с ней, чтобы прекратить объяснения хотя бы на дороге.

На одной из общих охот Ай-Топ потерял наконечник. Древко переломилось при ударе, антилопа ушла вниз по склону. Когда её догнали, в ране камня уже не было. Сын выслушал ругань Айш-Ха, позвал двух товарищей и пошёл обратно по кровавому следу. Они вернулись позже всех. Ай-Топ принёс наконечник вместе с обломком крепления и ещё до еды сел подгонять запасное древко.

Я положил перед ним металлический нож. Сын проверил обмотку, собираясь чинить и её, но я велел оставить как есть. Клинок был новый. Ай-Топ провёл большим пальцем по рукояти, перевернул нож и посмотрел на меня.

— Это теперь совсем мой нож?

— Твой. Только я за ним по твоим следам не пойду.

Он сразу привязал нож двумя ремнями вместо одного. Э-Мэ посмотрела на узел и велела сделать так же на сумке. Ай-Топ затянул второй узел. В следующем году он привёл к нашему костру женщину из группы, которая ещё недавно считалась чужой. Э-Мэ осмотрела девушку, спросила, умеет ли та выделывать кожу, получила отрицательный ответ и велела сыну не жаловаться, если теперь часть работы придётся делать самому. Невестка ответила, что умеет гораздо лучше ставить силки на мелкую дичь. Э-Мэ принесла ей старую петлю, из которой накануне ушёл заяц, и попросила посмотреть крепление. Женщины занялись шнуром, а Ай-Топ остался сидеть со шкурой на коленях.

Когда Иигру-Ааэ было около тринадцати, Фнн-Аа попыталась увести его за локоть от пришлых охотников. Он высвободил руку и попросил не мешать: люди завтра уходят, а он ещё не закончил. Мать указала на нетронутое мясо возле его колена.

— Закончишь разговор — доешь всё, что оставил.

— Доем, мать. Они мне ответят — сразу доем.

Фнн-Аа забрала пустую чашу и пошла к воде. Тик-Сс придерживала для неё мешок. Возвращаясь, она поставила его возле Сына Голоса, отрезала себе мясо и села рядом слушать. С той ночи её постель оставалась у его костра.

При первых родах Тик-Сс кричала почти весь день. Иигру-Ааэ несколько раз заходил к ней, мешая Фнн-Аа и другим женщинам. Мать наконец велела ему подать воду и оставаться снаружи. Он выполнил приказ, но от входа не отошёл. Каждый раз, когда внутри надолго стихали, отодвигал шкуру и спрашивал, что происходит. Я сидел неподалёку, готовый помочь, если позовут. Услышав плач младенца, Сын Голоса прижался спиной к стойке укрытия и провёл ладонями по лицу.

— Голос теперь хоть разрешает отойти? — спросил я.

— Велит не мешать, пока не позовут. Мать то же самое говорит, только громче.

Фнн-Аа вынесла девочку, и Иигру-Ааэ осторожно принял её. Ребёнок открыл рот, сморщился и снова закричал. Из укрытия потребовала вернуть дочь Тик-Сс. Сын Голоса подал малышку матери и полез следом, на этот раз пригнувшись, чтобы не зацепить низкую жердь.

Глава 5. Два брата. Часть 3.

3

На одном из возвращений к пещере мы застали родственников умершей женщины. Она умерла после тяжёлых родов. Ребёнок прожил меньше дня. Муж женщины хотел положить младенца у её груди, мать покойной требовала отдельное место: ребёнок ещё не охотился и мёртвые животные его не знают. Спор дошёл до Сына Голоса. Иигру-Ааэ долго смотрел на два тела, потом сказал, что Голос ничего не говорил о младенцах. Муж умершей всё ещё держал ребёнка. Он попросил Иигру-Ааэ спросить ещё раз, а тёща потянулась за маленьким свёртком. Мужчина не отдал.

— Он ничего не сказал об этом, — ответил Иигру-Ааэ. — Клади рядом с матерью, раз ты так хочешь.

Муж положил ребёнка рядом с женщиной. Мать покойной недовольно отвернулась, но больше не спорила. Орудие для умершей делал её девятилетний сын. Он выбрал слишком толстый отщеп. После прогрева мальчик ударил им о камень раз, второй, третий. Отщеп только выскользнул из руки. Несколько взрослых начали советовать одновременно. Мальчик швырнул камень к ногам матери и сжал обе ладони между коленями. Сын Голоса потянулся за орудием. Я придержал его за запястье.

— Оставь возле неё. Живые им больше пользоваться не будут.

— Его положено сломать.

— Мальчик уже отдал его мёртвой. Хочешь — сам возьми отбойник, только от неё не уноси.

Иигру-Ааэ выругался, но оставил отщеп. С отдельным костром возились дольше. Муж умершей принёс сырые ветки. Дым пошёл густой, пламя едва держалось. Когда сухая сердцевина поленьев наконец занялась, вдовец вылил на неё воду. На одном краю остались горящие ветки. Женщина из дальней группы вскрикнула, что огонь не хочет умирать и покойная что-то сделала неправильно. Вдовец взял вторую чашу и залил оставшиеся угли.

— Теперь погас. Не трогайте её больше, — сказал он, отставляя чашу. Женщина отодвинулась от покойной и принялась собирать растения, которые принесли к костям.

Среди растений оказалась трава, которую даже звери обходили. Принёсший её подросток уже собирался уходить, но старуха сунула пучок ему обратно: сам попробуй, прежде чем мёртвых кормить. Иигру-Ааэ сидел рядом и ничего не добавил. Подросток ушёл за другими растениями, сердито выдёргивая по дороге листья.

В тот же сезон с западной группой пришёл Хаха-Хру — Смешливый Старик. Сухой седой мужчина с торчащим резцом, он разразился смехом, когда Грум-Ам назвал меня Старшим и потребовал подвинуться. Хаха-Хру только отодвинул свою чашу, чтобы я её не опрокинул. Перед едой он вымыл руки, а кашлявшему внуку велел спать рядом с собой, подальше от младших. Иигру-Ааэ спросил, кто научил его этим правилам. Старик перечислил знакомых, не называя Голоса, и попросил передать мясо. Сын Голоса подал чашу, но после еды опять вернулся к рассказу о невидимом собеседнике.

— Ты лучше про стадо скажи, — попросил Хаха-Хру. — Куда оно пошло? Мы с утра одни корни ели.

Иигру-Ааэ показал направление и посоветовал проверить два прохода. Позже я спросил, не собирается ли он продолжить проповедь. Он ответил, что утром старик сам придёт, если охота удастся.

Айш-Ха к тому времени стал выбирать для ночёвки ровные места. После длинного перехода садился раньше остальных и ругался, если кто-нибудь оставлял корзину там, где он хотел вытянуть ноги. Однажды я напомнил, что ему едва за тридцать. Друг показал на мою ладонь: я как раз растирал колено после спуска.

— Ты сам-то намного моложе?

Я убрал руку. На следующем подъёме Ай-Топ забрал у меня тяжёлый мешок. Я потребовал вернуть его, но сын предложил сперва дойти до вершины без остановки. Э-Мэ услышала и поддержала его. До стоянки мешок нёс Ай-Топ.

Там нас уже ждал подросток из южной группы. Он искал Иигру-Ааэ и торопился так, что Лла-Ааэ заставила его сначала выпить. У них появился человек, который говорил с Мудрым Голосом. Не с помощником, как другие, а с самим Богом, и требовал, чтобы его слушали.

Иигру-Ааэ собрался немедленно, и к утру мы были уже далеко от стоянки. Проводник всё время забегал вперёд, потом возвращался к нам. Только на следующий день показались чужие укрытия. Запах горелого мяса я почувствовал раньше, чем увидел костёр. В углях стоял столб с привязанным человеком. Ремень на груди прогорел, руки ещё удерживала толстая кожаная петля. Тик-Сс остановилась рядом с мужем и вцепилась в его плечо. Навстречу вышел старший мужчина группы; он остановился перед Иигру-Ааэ, не выпуская из руки нож.

— Соврал, — сказал он и показал на тело.

Иигру-Ааэ потребовал объяснить, что они сделали. Мужчина рассказал: сперва слушали новые указания, потом вспомнили, как проверяли Старшего. Настоящего собеседника Голоса огонь не должен был забрать.

— Сначала он сам согласился на проверку, — добавил мужчина.

У столба земля была изрыта пятками. Иигру-Ааэ нагнулся над остатками ремней, а я спросил, кто привязывал человека. Отозвался тот же мужчина.

— Сначала он не боялся, потом просил развязать, но мы не стали мешать Голосу.

Иигру-Ааэ повернулся к мужчине так резко, что тот отступил. — Кто велел вам его жечь?

— Ты ведь так проверял Старшего. Его Голос спас.

Иигру-Ааэ сжал обгоревший ремень и несколько раз попытался что-то сказать. Тик-Сс подошла ближе. Он отдал ей кусок кожи и повернулся к мужчине.

— Я тогда ошибся. Едва не убил его, и Голос меня остановил.

Мужчина указал на меня: значит, способ всё-таки помог узнать Старшего. Сын Голоса схватил его за плечо.

— Он остановил меня, а не велел вам повторять! Ты слышал приказ? Кто-нибудь здесь его слышал?

Женщина у костра спросила, как теперь узнавать, кто врёт. Иигру-Ааэ ответил, что жечь людей для этого нельзя. Она стала возражать: любой скажет, что слышит Голос, и прикажет им идти за собой.

— Пусть сначала покажет, куда привёл остальных, — сказал я. — Зачем вам сразу идти?

Грум-Ам тихо фыркнул. Женщина услышала и потребовала ответа уже от Иигру-Ааэ: а что делать, если он опять ошибётся, как со Старшим? Сын Голоса отпустил плечо мужчины и некоторое время молчал.

— Старший мне скажет. Но вы не будете жечь человека, чтобы выпросить у Голоса знак. Захочет — сам покажет.

Старший мужчина группы перестал спорить и, посмотрев на обгоревшее тело, опустил глаза. К вечеру покойника сняли со столба. Родня хотела положить его вместе с обычными умершими. Часть людей возражала: если он соврал о Голосе, заслуживает ли мёртвого огня? Сын Голоса оборвал спор. Он сказал, что человек уже умер из-за их проверки и второй раз наказывать его бессмысленно. Тело понесли в пещеру, где эта группа оставляла своих умерших.

Возле стены лежали звериные кости, среди них — несколько человеческих. За нашим приходом наблюдали дети, сидевшие у входа. Иигру-Ааэ сам сделал новый отщеп для сожжённого, прогрел у огня и передал брату покойного, когда камень остыл. Тот ударил им о плиту и положил обломки возле тела. Спорить о праве умершего на обряд больше никто не стал. Грум-Ам дождался меня снаружи и пошёл рядом по тропе.

— Этого огонь забрал, а тебя тогда не смог, — сказал он. — Сын Голоса сам это видел. Правильно я говорил: ты старше.

Я попросил его не начинать снова. Грум-Ам не возразил, но при следующей встрече опять назвал меня Старшим перед своими. Я заставил его помочь с тяжёлым мешком, надеясь отвлечь от рассказа. Он поднял мешок и продолжил на ходу.

Тик-Сс к тому времени носила второго ребёнка. У костра Иигру-Ааэ появилась Хр-Ааэ — Хриплоголосая. Высокая, с тяжёлыми веками и низким голосом, она обычно дослушивала спор до конца. Она не перебивала его при других, зато после спрашивала, почему он решил именно так. Иигру-Ааэ нередко возвращался к уже законченному разговору, пока она чинила ему ремень или делила мясо.

Однажды Хр-Ааэ услышала, как Грум-Ам объясняет пришлым, кого надо слушать при споре двух братьев. Она дождалась вечера и спросила Иигру-Ааэ, действительно ли я лучше слышу Голос.

— Нет. Я слышу его ясно, — ответил он.

— Тогда почему Старший иногда говорит другое?

— Потому что он упрямый.

Хр-Ааэ посмотрела на меня. Я предложил ей спросить, бывает ли упрямым сам Иигру-Ааэ. Сын Голоса потребовал не помогать жене задавать вопросы, и та рассмеялась. Я спросил, кто из нас сейчас упрямее.

— Пока оба. Ешьте, мясо остывает.

Она пододвинула мужу чашу и вернулась к мясу. На следующий день один из пришлых попросил меня сделать нож, а потом спросил, правда ли я родился из костра. Грум-Ам, по его словам, говорил только о спасении Старшего; всё остальное он услышал от родственников. Иигру-Ааэ расхохотался так, что сбежались дети.

— Старший брат, покажи ещё раз, как ты родился из костра. Я тогда всё самое интересное пропустил.

Я пообещал сделать это сразу после того, как он покажет Мудрого Голоса остальным. Сын Голоса перестал смеяться первым.

В тот сезон мы пошли за стадом дальше на север. Третий день мы шли вдоль низких гряд; следы то собирались в широкую полосу, то терялись на твёрдой земле. Айш-Ха предложил срезать через сухую долину. Молодые уже свернули туда, когда на гребне появились трое незнакомцев.

Двое мужчин остановились выше по склону, держа копья низко. Женщина между ними была почти такой же крупной: широкие плечи, мощные руки, короткая шея. Её звали Уфрр-Бум — Медвежеплечая. Левая рука после старой травмы разгибалась не до конца, а над верхней губой белел шрам. Она подняла ладонь поперёк тропы. Один из мужчин спустился ниже и повторил её жест.

Айш-Ха указал на следы и спросил про воду. Уфрр-Бум несколько раз назвала знакомое слово, но произносила его коротко, почти без последнего звука. Лла-Ааэ переспросила на говоре Фнн-Аа. Женщина наконец кивнула и показала обход за грядой. В долину она нас не пускала.

Внизу, по её словам, воды не осталось; звери спустились ночью и повернули обратно к камням. Айш-Ха присел над отпечатками копыт. По направлению всё выходило правильно, и он потребовал показать обратный след. Уфрр-Бум отвела его к осыпи. Там, между камнями, сохранились слабые отпечатки; дальше копыта уже ступали по голой породе.

Мы всё же послали двоих проверить низину. Они вернулись без воды и сообщили, что у лужи нашли свежие следы, уходившие к осыпи. Айш-Ха выругался на потерянное время, а Уфрр-Бум повела своих за гряду. Мы шли следом. В тени скал оказалась небольшая яма с водой. Пока северяне напоили своих, мы ждали у тропы. Лишь после этого Уфрр-Бум позволила наполнить наши мешки.

Когда один молодой мужчина из нашей группы попытался пройти дальше по склону, крупный северянин встал перед ним и положил ладонь на древко копья. Наконечник он не поднял, но сойти с дороги отказался. Уфрр-Бум обвела рукой воду, камни, кусты и тропы: их местом был не сегодняшний лагерь, а весь участок. Я спросил, где живут их другие люди. Она не поняла вопрос. Пришлось уточнить: другие группы, родственники дальше, люди за следующими горами.

— Люди вот здесь, — сказала она и показала на своих.

Их оказалось двадцать семь вместе с детьми. Наутро охотники ушли к каменному проходу. Нам разрешили идти следом, но задержали возле нижних камней, а сами поднялись выше. После полудня несколько десятков антилоп отделились от стада и потянулись к воде. Уфрр-Бум пропустила первых, дождалась, пока остальные втянутся в проход, и подала знак мужчинам на склоне.

Первое копьё бросил Фн-Айш — Шрамоносый, её молодой родственник. На переносице у него тянулся рубец, из-за которого нос казался слегка кривым. Ему было лет четырнадцать. Копьё вошло высоко в бок. Второй охотник промахнулся, третий попал в бедро. Через несколько минут животное лежало. Наши помогли разделывать добычу, но к распределению мяса северяне их не подпустили. Фн-Айш всё время смотрел на металлический нож Ай-Топа. Спросил, можно ли попробовать. Ай-Топ дал ему нож рукоятью вперёд. Северянин провёл клинком по сухожилию, перехватил рукоять и попробовал перерезать толстую складку кожи. Ай-Топ потянулся помочь придержать, но Фн-Айш уже отделил кусок.

— Хорошо режет, — признал Фн-Айш, проверяя кромку ногтем.

— Хотите, я сделаю вам несколько таких ножей? — предложил Ай-Топ.

Фн-Айш посмотрел на нож, потом на камни вокруг и спросил: — А когда сломается, что вы сделаете?

— Выплавим другой такой же нож.

— Где возьмёте всё нужное для этого?

Ай-Топ показал на мою сумку с заготовками. Фн-Айш вернул ему нож и указал на каменистый склон.

— Хороший камень у нас лежит здесь, а металла рядом нет.

Сын объяснял про руду, уголь и плавку. Фн-Айш спрашивал, сколько топлива мы тратим и всякий ли зелёный камень годится. Ай-Топ перечислил известные ему места. Северянин попросил показать, далеко ли до них, и покачал головой. Ему нравился нож, но уходить за несколько переходов ради него он не собирался. Уфрр-Бум подозвала Фн-Айша к туше: пора было нести его семье мясо.

Мы прожили рядом четыре дня. На второй день наши женщины вернулись почти без корней: сухая земля казалась пустой. Уфрр-Бум посмотрела на корзины, позвала двух девочек и отвела их к каменистому склону, где мы вообще не искали. Дети раздвинули жёсткую траву, нашли узкие трещины и начали поддевать землю короткими палками. Под камнями скрывались толстые корни. Наши прежде копали здесь неглубоко, бросая работу после первых камней. Через час северные девочки принесли больше еды, чем трое наших взрослых за половину дня.

Э-Мэ пошла с девочками ещё раз. На следующий день нашла несколько корней сама, но к вечеру принесла корзину полупустой. Уфрр-Бум перебрала добытое, отложила горький корень и показала, где жена свернула не туда. Э-Мэ потребовала провести её к этому месту.

У костра Фн-Айш разглядывал узел на сумке Ай-Топа. Сын развязал его, повторил медленнее, и северянин справился почти сразу. Его младший брат ещё возился с обмоткой, когда Фн-Айш уже объяснял ему, какой конец тянуть. Я вспомнил записи Смерти о замкнутых группах, в которых он сводил сильных с сильными и способных с такими же способными. Некоторые из тех групп погибли, о судьбе остальных я ничего не знал. В книге были описаны далеко не все опыты Смерти и других наших. Передо мной могла оказаться выжившая ветвь старого отбора, переселившаяся сюда задолго до нынешних семей. Я сам не раз бывал среди похожих людей в других жизнях. Здесь тоже встречались крупные тела и быстрая сообразительность, а на вопросы о родне отвечали, указывая почти исключительно друг на друга.

Ночью за грядой зарычала крупная кошка. Наши придвинули детей к кострам. Уфрр-Бум поднялась на камень, прислушалась и показала, откуда зверь обычно спускался к воде. Двое её охотников оттащили оттуда кости, пока остальные подносили дрова.

Под утро кошка подошла к выброшенным костям. Мужчина возле тропы бросил перед ней горящую ветку, другой замахнулся камнем. Зверь отошёл за кусты, и некоторое время оттуда доносился хруст. Айш-Ха ещё раз проверил склон перед выходом. Уфрр-Бум показала, где обойти кошку, и вернулась к своему укрытию.

— Так и останутся? — спросил Ай-Топ, когда мы поднялись за гряду. — Стадо ведь ушло.

— У них вода, корни и мелкой добычи хватает, — ответил Айш-Ха. — Зачем им твои сбитые ноги?

Сын возразил, что от мелкого зверя мало мяса. Айш-Ха предложил ему вспомнить, сколько пришлось вчера копать за один корень и сколько за то же время принесли здешние дети. Ай-Топ только поправил мешок и пошёл к охотникам впереди.

Через год мы вернулись на тот же участок. Уфрр-Бум вышла к тропе, ещё когда мы спускались к воде, и сразу узнала Ай-Топа. Фн-Айш спросил про нож. Сын показал клинок, а Иигру-Ааэ велел развернуть принесённое мясо: в прошлый раз нас напоили, теперь мы могли поделиться добычей. Пока мужчины раскладывали куски, Тик-Сс и Хр-Ааэ спорили из-за промокшей шкуры. Каждая уверяла, что оставила её сухой. Иигру-Ааэ попытался выяснить, кто последним нёс свёрток, и обе указали на него. Ему пришлось самому развесить шкуру.

Уфрр-Бум позвала своих к мясу. За едой Иигру-Ааэ рассказал про Мудрый Голос: все люди — дети Голоса; Голос хочет, чтобы люди помогали друг другу; его слова слышит Сын Голоса. Уфрр-Бум прожевала мясо и спросила:

— Ты сам слышишь этого Голоса?

— Слышу его с самого рождения.

— Тогда и слушай его, — спокойно ответила Уфрр-Бум.

— Он говорит и вам тоже.

— Мне ничего не говорил.

Сын Голоса объяснил, что люди могут не слышать напрямую. Уфрр-Бум показала за скалы. Оттуда как раз донёсся смех гиен.

— Гиен я как раз слышу. Может, им твой Голос что-то смешное говорит. Мне теперь за ними бегать и слушать?

Слова про гиен рассмешили нескольких северян. Иигру-Ааэ нахмурился и возразил: — Если Голос захочет сказать тебе, скажет через меня.

— Тебе сказал — ты и слушай. Захочет мне — сам найдёт.

Уфрр-Бум вернулась к еде. Поев, она отнесла чашу Хр-Аао — Хриплому Оленю, брату своей матери. Старик лежал в укрытии, редко открывал глаза и пил только с её помощью. К вечеру она позвала взрослых. Когда я подошёл, он уже не дышал.

Женщины принесли каменные ножи. Иигру-Ааэ встал возле тела и потребовал не резать человека. Уфрр-Бум отодвинула его руку.

— Это Хр-Аао. Наш человек.

Она показала на родственников вокруг, потом на меня и Сына Голоса. Мы были для неё чужими, и распоряжаться возле умершего она нам не позволила.

Сын Голоса начал объяснять, что все одинаково люди и дети Голоса, но Уфрр-Бум быстро потеряла интерес к объяснению и ответила короче: Хр-Аао умер, мясо скоро испортится, а звери всё равно его съедят. Выбрасывать еду она не собиралась. Иигру-Ааэ шагнул к телу. Фн-Айш встал перед ним. Он был примерно одного возраста с Сыном Голоса, но заметно тяжелее. Копьё он оставил у стены, но дорогу загородил всем телом.

— Он наш родственник, — сказал Фн-Айш.

— Именно поэтому не ешьте его.

— Это наш человек, не твой, поэтому не тебе решать, что с ним делать.

Я придержал Иигру-Ааэ за плечо. Он попытался освободиться и заговорил на нашем языке:

— Они будут есть мозг. Ты же понимаешь, чем это может кончиться.

— Понимаю. Но силой мы их не остановим без драки.

— Значит, просто смотреть?

— Уйдём. Я не стану убивать их, чтобы отучить есть мёртвых.

Мы отошли к своим вещам. Тик-Сс пошла с мужем и не оглядывалась. Хр-Ааэ задержалась, посмотрела, как северяне снимают кожу с бедра умершего, и догнала нас позже. Ай-Топ задержался у входа, пока Э-Мэ не позвала его помочь с мешками. Вечером Сын Голоса со мной не разговаривал. Только на следующий день, когда мы уже собирались уходить, он сказал:

— Если придут к нашим кострам, резать людей я им не дам.

— И я не дам, — ответил я. — Только вчера мы пришли к ним. Голоса они не признают и нас себе в старшие не выбирали.

Иигру-Ааэ потребовал, чтобы я не повторял ему очевидного, и понёс вещи к женщинам.

Перед уходом Фн-Айш показал Ай-Топу новый резак. Плоский отщеп сидел в короткой деревянной рукояти, стянутой кожей. Фн-Айш сделал её шире обычного и оставил упор под пальцы, похожий на рукоять металлического ножа. Ай-Топ попробовал резать, а северянин объяснил жестом, как теперь можно давить, не зажимая камень всей ладонью.

Айш-Ха попросил попробовать. После нескольких движений признал, что держать удобнее, и заметил, что камень немного шевелится. Я достал смолу, которой мы крепили наконечники, и показал зазор возле камня. Северянин понюхал, нагрел маленький кусок у углей и промазал щель. Когда смола застыла, попробовал снова. Через час он сделал второй резак для своей женщины.

— Теперь и ваши такие носить будут? — спросил Ай-Топ.

— Вот им покажу, — ответил Фн-Айш и позвал свою женщину попробовать резак.

На обратном пути мы встретили двух мужчин с соседнего участка. Один знал семью Фн-Айша, но год не видел никого из неё. Ай-Топ показал ему форму рукояти на обломке дерева. Мужчина попросил повторить, потом достал камень и приложил к деревяшке. Второй торопил его: надо было успеть вернуться к воде до темноты. Они унесли образец, не закончив резак, а через несколько переходов такой же упор вырезал себе один из наших охотников, слышавший разговор.

При следующем возвращении я застал Уфрр-Бум возле небольшого каменного загона. Она заставляла молодого охотника переложить край стенки: зверь дважды выходил через широкую щель. Мужчина показывал ей место, где прежде удавалось бить копьём. Уфрр-Бум подвела его к свежим следам и дала тяжёлый камень. Через час проход сузили. Когда мы уходили, северяне ещё проверяли новую стенку, поднимаясь на неё по очереди.

Глава 5. Два брата. Часть 4 + научная.

4

К десятому году нашей совместной жизни Сыну Голоса было около шестнадцати. Тик-Сс плела ему две тонкие косы у висков, чтобы волосы не падали на глаза во время работы. Старшая дочь сидела у него на коленях и хваталась за косу, пока мать не отодвинула её руку. Хр-Ааэ разбирала сумки. Оставить своих детей здесь надолго мы не собирались: стадо уже ушло дальше.

Я к тридцати пяти стал хуже переносить долгие подъёмы. Утром ещё спорил с Ай-Топом из-за тяжёлого мешка, к вечеру отдавал сам. Айш-Ха однажды заметил это и предложил сыну взять заодно моё копьё — тогда я совсем молодым дойду. Я велел ему беречь собственные ноги.

В тот сезон крупная добыча прошла далеко восточнее знакомых мест. Несколько связанных с нами групп уже снялись со стоянок. Следопыты вернулись от дальней воды и указали путь на север. Мы собирались уходить следом, а перед дорогой ещё раз поговорили с Уфрр-Бум.

Фн-Айш к тому времени имел свою женщину и маленького сына. Другие здешние дети тоже подросли, но людей почти не прибавилось. Умер охотник, две женщины перешли к родне на соседний участок, несколько малышей теперь бегали между укрытиями. Уфрр-Бум знала, где прошло стадо. Перед выходом я подошёл к ней с собранной сумкой.

— Пойдёмте с нами, здесь крупная добыча ушла надолго.

— Зачем бросать своё место, если звери всё равно вернутся?

— Может, через много сезонов.

Она перечислила оставшееся: воду в трёх местах, корни, зайцев и мелких антилоп, черепах и птиц. Показала на хорошее укрытие и на склон, где брали камень. Потом спросила, что из этого найдёт на чужой земле.

— С нами постепенно узнаете новые места.

— Там придётся обо всём спрашивать вас. Здесь я сама знаю, куда идти.

Я назвал несколько знакомых водоёмов. Уфрр-Бум уточнила, сколько идти до ближайшего, и осталась при своём. Пока мы собирали вещи, Фн-Айш попросил Ай-Топа дать ему металлический нож в обмен на шкуры. Сын достал из сумки запасной клинок.

— Этот бери. Я его для обмена держал, — сказал Ай-Топ.

Фн-Айш принёс обещанные шкуры. Уфрр-Бум проверила, какие он выбрал, но обмену не помешала. Нож он тут же закрепил на поясе, а мы наутро ушли.

На соседнем участке, где прежде встречали других северян, укрытия оказались пустыми. Я заглянул внутрь одного: на месте костра лежала старая зола, у стены — расколотые кости. Дождь размыл почти все следы. В неглубокой яме за камнями нашли тело ребёнка, прикрытое ветками; хищники уже добрались до ног.

Айш-Ха осмотрел склон, но определить, куда ушли живые, не смог. До вечера мы ещё искали свежие следы, потом продолжили путь за стадом.

На обратной дороге через несколько месяцев Уфрр-Бум встретила нас у прежней воды. Её люди похудели. Возле укрытий лежали черепашьи панцири, дети чистили корни, над углями сушилось мясо мелких зверей. Фн-Айш показал Ай-Топу нож: рукоять уже перемотал другой кожей, а кромку успел несколько раз подправить.

— Всё ещё режет легче камня, — сказал он.

Ай-Топ провёл пальцем по кромке и предложил её выправить. Фн-Айш дал нож, но остался рядом смотреть, сколько снимут с лезвия.

Возле костра Уфрр-Бум сидела женщина с двумя детьми и худым юношей. Они пришли с того опустевшего участка. Пока мы ели, женщина рассказала, что часть её группы ушла на запад, остальные двинулись к другой воде; она не знала, живы ли они ещё. Один из мужчин Уфрр-Бум узнал в ней дочь своей двоюродной сестры. Ей и детям отвели место в укрытии. Юношу, помогавшего ей в дороге, посадили дальше, хотя мясо дали всем. Хр-Ааэ заметила, как он подтянул к себе мешок, собираясь ночевать снаружи.

— Он с ними пришёл. Почему не пускаете? — спросила она у Фн-Айша.

— Он чужой, мы его не знаем.

— Детей ваших привёл.

— Детей мы взяли. Он пусть ест здесь.

Хр-Ааэ отдала юноше чашу с водой и села рядом, пока он пил. Уфрр-Бум тем временем расспрашивала женщину про остальных родственников.

На обратном пути Айш-Ха начал кашлять. Сперва ругался на пыль, потом попросил воды и долго не мог напиться. На следующую стоянку пришёл последним. Ай-Топ хотел забрать его сумку, но друг выругался и только тогда отдал. Ночью я сидел возле него, помогая приподняться, когда кашель не давал дышать. На третий день он уже не поднялся с постели. К вечеру смотрел на меня и звал человека, которого я не знал. Я отвечал, подавал воду, ждал, пока он проглотит. Под утро Айш-Ха перестал дышать.

Ай-Топ стал снимать с него нарукавники, но не смог развязать один узел. Я попросил нож и разрезал ремень, пока сын придерживал руку друга. Вещи положили рядом с телом и вместе с ним понесли к пещере.

У входа пришлось подождать: людей собралось много, а к стене можно было пройти только между лежавшими вещами. Мальчик принёс воду для обряда, девочка постарше велела поставить её в стороне, пока разгораются дрова. Он полез помогать. Иигру-Ааэ поправил одну ветку и отошёл, оставив детей возле огня. Я держал на коленях нарукавники, пока Ай-Топ готовил место у правой руки покойного.

Сломанный нож положили рядом с телом. Родственник Айш-Ха забрал у меня нарукавники и разрезал поперёк, чтобы они тоже стали мёртвыми. Я потянулся к его руке: кожу ещё можно было носить. Но мужчина уже разложил половины возле друга, и я промолчал. Когда погасили костёр, дым потянулся вдоль стены. Ай-Топ вышел, а потом вернулся с водой и сел возле меня. Я выпил немного и протянул чашу обратно.

— Допей. Ты с утра ничего не пил, — сказал сын.

Он не взял чашу, пока я не допил. Поднимаясь, я задел лежавший у стены обломок ножа и нагнулся поправить. Ай-Топ хотел помочь, но я сам вернул его к руке Айш-Ха. Ай-Топ забрал воду и подождал, пока я выйду из пещеры.

Теперь на больших стоянках рядом с нами собиралось столько семей, что знакомых приходилось искать между кострами. Одни уходили на несколько переходов, другие возвращались с родственниками. Люди показывали, у кого остановились, передавали чужие сумки и звали детей то прежними словами, то новыми щелчками. На последнем переходе я сам несколько раз окликнул Лла-Ааэ её же способом, пока она не подошла спросить, зачем я так громко щёлкаю.

Дочь уже жила с мужчиной из присоединившейся группы. За едой они спорили каждый на своём говоре, потом незаметно переходили на смешанную речь. Их маленький сын подбегал, как бы его ни звали, и просил есть, протягивая ладонь. Ай-Топ носил свой нож на двух ремнях. Клинок за годы заметно сточился; когда я предложил новый, сын протянул нож рукоятью вперёд и попросил самому проверить, плохо ли этот режет. Я попробовал кромку на коже и вернул.

Э-Мэ поседела у висков, но шорохи возле стоянки по-прежнему слышала раньше меня. Она будила меня ладонью по щеке: после резкого толчка я иногда хватался за нож. Теперь жена придерживала мою руку, пока я не открывал глаза.

У Иигру-Ааэ появилось ещё несколько детей. Старшую дочь он уже брал с собой за водой, младших приходилось таскать на руках. Тик-Сс жила рядом с Хр-Ааэ; ещё одна женщина возвращалась к нему после долгих переходов со своей роднёй. При её появлении обе жены забирали свои вещи с освободившегося места, а Иигру-Ааэ слушал, как его ругают за тесноту.

Фнн-Аа носила внуков по очереди и следила, чтобы старшим доставалось мясо. Однажды сын отдал хороший кусок пришлому ребёнку, а собственный остался с пустой ладонью. Мать сунула малыша ему на колени.

— Все дети Голоса, — напомнил Иигру-Ааэ.

— А этот твой. Накорми его тоже.

Он отрезал от своей доли. Фнн-Аа дождалась, пока внук начал жевать, и только тогда занялась другим ребёнком.

На одной из стоянок к нам пришёл мужчина за своей сестрой. Она собиралась уйти к неверующему охотнику. Брат не возражал против самого мужчины: тот хорошо охотился и уже дважды помогал их семье. Брата злило совсем другое: если сестра умрёт у чужих, кто положит её к мёртвым животным и даст ей орудия? Мужчина ответил, что мёртвых не ест и тело родственникам отдаст. Брат возразил: пока тело будут нести, умершая останется без огня и орудий. Через несколько минут спор уже слушали три семьи. Сын Голоса спросил женщину, хочет ли она уйти.

— Хочу уйти с ним и жить у его костра.

Иигру-Ааэ велел брату отпустить её. Тот опять спросил о погребении, и Сын Голоса повернулся к будущему мужу.

— Если умрёт, сделаешь сам, — сказал Сын Голоса мужчине.

Тот посмотрел на него с недоверием: — Я не знаю, как это делать.

— Она всё знает и, пока жива, успеет научить.

Женщина рассмеялась, а брат ещё немного ругался, потом потребовал, чтобы будущий родственник хотя бы один раз сходил на погребение и увидел обряд. Мужчина с этим согласился, а я спросил Сына Голоса, не проще ли было сначала обратить его в веру.

— Он её накормит и после смерти не бросит. Про остальное я ещё успею рассказать.

Брат потребовал обещание уже от самого мужчины. Тот подтвердил, что придёт на ближайшее погребение. Женщина забрала сумку и потянула его за ремень, пока родственники не придумали ещё чего-нибудь.

В тот сезон мы вернулись к пещере вместе с несколькими дальними группами. Крупное стадо задержалось в долине восточнее. Люди разделывали добычу возле входа, менялись кожей и камнем. Между ними лазили дети; стоило взрослому отложить нож, как маленькая рука уже тянулась к блестящему лезвию.

Грум-Ам стал складывать дрова слишком близко к стене. Мужчина из людей Иигру-Ааэ потребовал отодвинуть: дым будет идти к его укрытию. Пока они спорили, Э-Мэ с другой женщиной перенесли связку дальше на площадку. Грум-Ам хотел вернуть её, но жена велела заодно самому посидеть в дыму с детьми. Он оставил дрова там, куда отнесли женщины, и ушёл искать меня, чтобы пожаловаться.

У моего костра уже расположился Хаха-Хру. Он слушал жалобу, не переставая есть, и наконец предложил Грум-Аму попробовать развести свой огонь без дров. Подошедший Иигру-Ааэ рассмеялся. Старик потребовал не мешать ему есть и подвинул чашу, разрешая взять кусок. В разговор о Голосе он по-прежнему не вступал, хотя полезные привычки его семьи уже ничем не отличались от наших.

На соседней стоянке закричали, когда мы ещё ели. Над кустами поднялся дым, следом показалось пламя. Мы побежали туда. Ветер гнал огонь вверх по сухому склону; люди оттаскивали шкуры, пытались сбивать горящие ветки, но уже приходилось отступать.

Сын Голоса тащил за руку чужого мальчика, который всё время оглядывался на горевшее укрытие. Тик-Сс передала Хр-Ааэ младшего и побежала за старшей дочерью, оставшейся возле бабки. Ай-Топ вместе с мужчинами оттаскивал сушёное мясо от линии огня. У соседней семьи хранились мои заготовки. Я схватил мешок с ними и через несколько шагов бросил: люди рядом вытаскивали старуху, которая не могла бежать сама. Я подхватил её под вторую руку, и мы отнесли её к скалам. К вечеру ветер стих. Сгорели несколько укрытий, часть запасов, ремни и корзины. Один мужчина обжёг руки, когда пытался сорвать горящую шкуру. Несколько мелких животных нашли утром мёртвыми в кустах. Дальше по склону лежала молодая антилопа с обгоревшим боком; она ещё дышала. Ай-Топ добил её копьём.

Вечером Иигру-Ааэ нагревал воду для обожжённого мужчины. Тот держал руки перед собой и не подпускал к ним сестру, пока Сын Голоса не подошёл сам. Рядом родственники пострадавших собирали новые укрытия из принесённых жердей. Шкур на всех не хватало; Тик-Сс отдала одну из своих и осталась с детьми под общим навесом. Утром Ай-Топ пошёл разбирать золу. Металлические вещи уцелели, хотя рукояти сгорели. Он нашёл и мои заготовки, вычистил их и принёс вместе с обломками лопнувшего камня.

У одного из сгоревших укрытий женщина перебирала почерневшие вещи. Она рассказала, что оставила у костра траву и ушла за водой. Пока её не было, ветер переменился. Грум-Ам спросил, зачем ей понадобилась целая связка возле огня; женщина в ответ ткнула в его подстилку, лежавшую у самых углей. Он ничего не сказал, только оттащил её дальше.

Через несколько дней обожжённый мужчина уже сидел с остальными. Чашу держал между коленями, мясо ему подавала сестра. Когда он попытался взять кусок сам, она отвела его руку и позвала Иигру-Ааэ. Сын Голоса осмотрел пальцы и велел пока не трогать пузыри. Потом вернулся к установке укрытия. Жердь никак не держалась в сухой земле, и ему пришлось копать глубже, пока Тик-Сс придерживала её с другой стороны.

В холодную ночь люди достали из сумок кожаные вещи и придвинули постели к углям. Возле пещеры ходили гиены. Одна сунулась к мясу, получила от Ай-Топа камнем и обошла стоянку, появившись за соседним кустом. Иигру-Ааэ бросил перед ней горящую ветку. Зверь отпрыгнул и зарычал. Хаха-Хру вылез из-под шкуры, ругаясь, что опять не дают спать.

— Мясо уберите, тогда уйдёт! — крикнул он.

Ай-Топ с двумя мужчинами оттащил остатки разделки дальше от укрытий. Гиена ещё некоторое время кружила возле кустов, потом пошла за запахом. Утром охотники нашли свежие следы стада совсем близко и вернулись за копьями.

К полудню мы приволокли две туши. На мясо пришли несколько дальних семей; часть из них прежде встречалась нам с Грум-Амом. На открытом месте горело больше десятка костров. У одного жарили печень, у другого грели воду камнями, возле третьего женщина обжигала деревянные наконечники и снимала обугленный слой скребком. Иигру-Ааэ сидел у огня Тик-Сс и чинил ремень на детской сумке. Разговор рядом шёл о завтрашнем стаде. Один охотник хотел идти рано, другой предлагал дождаться, когда животные спустятся ниже. Иигру-Ааэ держал конец ремня и слушал спор. Тик-Сс попросила его подтянуть обвязку, но он не ответил.

Он смотрел мимо людей. Губы беззвучно шевелились; Тик-Сс убрала руки от сумки и подождала. Иигру-Ааэ выронил ремень, поднялся и сказал:

— Голос запретил огонь. Детям Голоса больше нельзя им пользоваться.

Человек возле печени рассмеялся, но Иигру-Ааэ не улыбнулся. Я спросил, не велит ли он перенести костры подальше от сухой травы.

— Нет. Нельзя ни готовить, ни греться, ни обжигать дерево. Никакого огня.

Женщина с деревянным наконечником вытащила его из углей. Остальные пока не двигались.

Я взял Иигру-Ааэ за плечо и отвёл от костра. Тик-Сс пошла следом. Грум-Ам приблизился с другой стороны; люди приподнимались со своих мест, пытаясь расслышать нас.

— Ты сам грел воду обожжённому. Ночью отгонял гиен. Теперь всё это бросить?

— Я знаю, для чего нам нужен огонь.

— Тогда спроси ещё раз.

— Думаешь, я не спросил? — Иигру-Ааэ сбросил мою руку. — Я услышал ясно.

Я попытался заставить его говорить тише. Он отступил от меня и повторил, что приказ относится ко всем, а не к одной стоянке. За моей спиной Грум-Ам выругался.

— А мне Голос ничего подобного не говорил.

Грум-Ам придвинулся к моему плечу. Те, кто стоял дальше, начали переспрашивать, что сказал Старший. Иигру-Ааэ не отступил от меня, хотя Тик-Сс тянула его за ремень сумки.

— Голос испытывает меня. Я сам понимаю, как трудно придётся без огня. Тем важнее послушаться.

— Или ты опять неправильно понял его слова.

— Ты сам говорил, что тоже слышишь. Почему же мне не веришь?

— Потому что мне он не запрещал огонь.

— Тебе он мог и не сказать. Он проверяет меня.

— А без огня останешься не один ты. С ними что делать?

Я показал на людей. Один из мужчин Иигру-Ааэ крикнул, что Сын Голоса всегда приводил их к еде. Другой потребовал слушать Старшего. Грум-Ам напомнил, кого Бог спас из огня; Фнн-Аа закричала, что её сын слышит Голос с рождения и не будет спрашивать у Грум-Ама разрешения. Хаха-Хру объявил от своего костра, что без горячего мяса не останется. Кто-то засмеялся, но за смехом уже трудно было разобрать слова Иигру-Ааэ.

Мужчина, к которому когда-то ушла наша кожевница, встал рядом с Сыном Голоса, а его жена осталась у моего костра и кричала, чтобы он не смел тушить огонь, на котором жарится мясо для их детей. Он отвечал, что от одного сырого куска никто не умрёт. Лла-Ааэ сначала переводила отдельные слова тем, кто хуже понимал смешанный говор, а через несколько минут уже сама ругалась с человеком, назвавшим меня лжецом. Хр-Ааэ увела своих детей и детей Тик-Сс к стене, подальше от взрослых; Тик-Сс осталась возле мужа. Иигру-Ааэ поднял обе руки и попытался перекричать остальных.

— Хватит орать друг на друга! Голос сказал мне это ясно. Я сам понимаю, как трудно без огня, поэтому это и есть испытание.

— Какое именно испытание ты здесь видишь? — закричал я. — Сколько людей должно заболеть от сырого мяса или замёрзнуть, чтобы ты доказал собственному голосу, что веришь ему?

— Ты опять объясняешь Голосу, что ему можно говорить!

— А ты опять решил, что всё, что звучит у тебя в голове, обязательно умно!

Ответ Иигру-Ааэ я почти не расслышал. Молодая женщина из людей Сына Голоса подошла к ближайшему костру и стала забрасывать угли землёй. Хозяйка костра схватила её за запястье. Та вырвалась, подняла стоявшую рядом чашу и вылила воду в огонь. Пламя зашипело, над мокрыми углями поднялся пар.

— Ты что творишь, там же наша еда!

— Убери руки! Голос велел тушить!

Хозяйка ударила её ладонью по плечу. Муж молодой женщины тут же схватил хозяйку за руку. Её брат оттолкнул его. Кто-то рядом потянул горящую ветку из костра, чтобы перенести огонь к себе, а сторонник Сына Голоса вырвал ветку и бросил на землю. От головни задымилась брошенная возле укрытия подстилка. Ай-Топ отшвырнул ветку и затоптал тлеющие стебли.

— Вы оба ума лишились?! — заорал он на них.

Мужчина толкнул Ай-Топа в грудь. Сын ответил сильнее, сбив его на колено. К ним бросился родственник упавшего. Я пошёл туда, но Иигру-Ааэ удержал меня за предплечье, всё ещё пытаясь договорить. Я указал на дерущихся и вырвал руку.

Камень прошёл между нами и ударил мужчину позади Иигру-Ааэ в скулу. Я не увидел, кто бросил. Пострадавший прижал ладонь к лицу; между пальцами потекла кровь. Кто-то закричал, что бьют детей Голоса. Ответный камень попал Грум-Аму в плечо. Иигру-Ааэ бросился к своим людям.

— Положите камни! Никто больше не бросает!

Я закричал то же самое тем, кто стоял за мной. Ещё два камня уже летели. Женщине возле костра попали в висок; она упала, и её сестра завизжала. Мужчина рядом выставил копьё поперёк прохода, заслоняя обеих. Напротив подняли наконечники. Иигру-Ааэ втиснулся между своим родственником и чужим древком, толкнул охотника назад. Я схватил копьё Ай-Топа, заставляя сына опустить его.

— Даже не думай бросать это копьё! — рявкнул я Ай-Топу.

— Они уже кидают в наших!

— Опусти! Встань возле Грум-Ама, не давайте бросать!

Тик-Сс звала мужа к себе. Фнн-Аа пробиралась между людьми, отталкивая тех, кто не давал пройти. Справа мужчина поднял копьё для броска. Иигру-Ааэ был чуть впереди меня; он обернулся на крик, толкнул меня плечом и шагнул между мной и копейщиком. Наконечник вошёл ему в бок под рёбрами. Он схватился за древко, согнулся и начал оседать. Я подхватил его, едва удержавшись на ногах.

— Хватит! Положите оружие! — заорал я, опуская его на землю.

Возле погасшего костра ещё ругались. Ай-Топ ударил древком по чужому копью и оттеснил мужчину назад. Грум-Ам встал между своими родственниками; один всё пытался вырваться, показывая на раненого. Фнн-Аа добралась до нас и опустилась возле сына. Я придерживал копейное древко, чтобы оно не двигалось, а она прижимала кожу к ране. Кровь проступала у неё между пальцами. Иигру-Ааэ попытался повернуться ко мне.

— Старший брат, ты ещё здесь?

— Здесь. Лежи, я держу тебя.

Он попытался вдохнуть глубже и закашлялся. На губах появилась кровь. Фнн-Аа поддерживала его затылок и снова и снова повторяла имя сына. Тик-Сс стояла в нескольких шагах, прижав ладони ко рту. Хр-Ааэ оставалась с детьми у стены и звала её к себе. Иигру-Ааэ посмотрел на погасшие и ещё горящие костры, потом попытался поднять голову к людям.

— Это испытание, старший брат… очередное испытание. Проведи людей через него…

— Проведу, — пообещал я, наклонившись к нему. — Не дам им перебить друг друга.

Иигру-Ааэ улыбнулся, ещё раз сжал моё запястье и отпустил. Он пытался вдохнуть, но дыхание становилось всё тише. Когда рука упала, Фнн-Аа прижалась лбом к его виску. Я продолжал держать его, пока она звала сына.

Конечно, я не стал запрещать огонь из-за очередной бредовой идеи шизофреника. Но когда мы встретимся в следующий раз, скажу, что полностью исполнил волю Голоса. Проверить-то он всё равно никак не сможет.

Научная часть

Джебель-Ирхуд находится в Марокко, на северо-западе Африки. Термолюминесцентное датирование нагретых кремнёвых изделий из новых раскопок дало средневзвешенный возраст 315 ± 34 тысячи лет. Пересчитанная уран-серийная и электронно-спин-резонансная датировка зуба из челюсти Irhoud 3 составила 286 ± 32 тысячи лет. Интервалы этих оценок перекрываются. [1]

Человеческие находки представляют как минимум пятерых людей: трёх взрослых, подростка и ребёнка. Сохранились черепа и их фрагменты, челюсти, зубы и отдельные кости скелета. Лицо и зубочелюстной аппарат сближают их с Homo sapiens, тогда как удлинённая мозговая коробка сохраняет архаичные особенности. Полных сочленённых скелетов в комплексе нет. [2]

Каменная индустрия включает леваллуазские отщепы, острия, скребки и другие ретушированные изделия. Использовали кремень, кварц и окремнённый известняк. Для части кремнёвого сырья установлены источники за пределами самой стоянки. Следы нагрева встречаются на многих изделиях; последовательность намеренного нагрева сырья перед дальнейшим раскалыванием для этого комплекса не установлена. [1, 3]

В слое 7 обнаружены микрочастицы угля, костные фрагменты, нагретые обломки породы и затоптанные участки. Среди добычи особенно многочисленны газели; присутствуют более крупные полорогие, зебры и зайцы. Порезы и переломы свежих костей свидетельствуют о разделке туш и извлечении костного мозга. В фауне представлены также крупные кошки и гиены, однако следы воздействия хищников на исследованные кости редки. [1]

Карстовую полость вскрыли и сильно разрушили при добыче барита. Поэтому её древняя форма и положение входа восстановлены неполно. Новые человеческие находки происходят из слоя 7; часть фрагментов лежала в небольшой зоне возле стены. Их концентрация сама по себе не устанавливает ни погребальный обряд, ни причину смерти. [1, 2]

Ирхудский массив относится к западным Джебилет. В минерализованных зонах описаны барит, кварц, галенит, пирит и сульфиды меди, цинка и серебра. Золотоносные кварцевые жилы известны в более широком регионе, в массиве Урика Высокого Атласа: самородное золото там находится в микротрещинах, пересекающих более ранние сульфиды. Это отдельные рудные системы, а не свидетельство богатой золотой россыпи у пещеры. [4, 5]

Ядерная ДНК людей из Сима-де-лос-Уэсос в Испании, живших около 430 тысяч лет назад, сближает их с неандертальцами сильнее, чем с денисовцами. Разделение этих двух линий, следовательно, произошло ещё раньше. К рассматриваемому времени в разных частях Старого Света уже существовали давно разошедшиеся человеческие популяции. Эти данные не устанавливают присутствие неандертальской группы в районе Джебель-Ирхуда. [6]

Куру — приобретённая человеческая прионная болезнь, распространение которой было связано с погребальным каннибализмом. После прекращения этой практики новые случаи продолжали выявлять десятилетиями. Исследование больных, наблюдавшихся в 1996–2004 годах, показало, что скрытый период может превышать пятьдесят лет. Возраст появления симптомов зависит в том числе от времени заражения и продолжительности инкубации; общего возрастного порога для всех заболевших нет.

Глава 6. Через полмира. Часть 1.

Глава 53. Через полмира

Вид Радости: денисовец.

Время: около 250–200 тысяч лет назад, средний плейстоцен.

Начало: Алтай, район большой пещеры в речной долине.

Финал: Центральная Европа, земля ранних неандертальцев.

1

Счастье ползла быстрее меня. Это выяснилось на третий день после того, как мы наконец узнали друг друга. До этого я несколько раз показывал ей старые знаки, а она смотрела на мои пальцы, хватала их и пыталась засунуть в рот. Потом однажды ответила. Неправильно, детской рукой, но именно тем знаком, которым мы миллионы лет обозначали повторное рождение.

Я от неожиданности сел прямо на землю. Счастье тоже села, посмотрела на меня и засмеялась без единого зуба.

За миллионы лет нам случалось находить друг друга взрослыми, стариками, детьми, иногда за несколько дней до очередной смерти. Но родиться почти одновременно у соседних костров — такого я ждал слишком долго. Теперь хотя бы не нужно было тратить половину жизни на поиски.

Счастье не собиралась ждать, пока я научусь ходить. Она поползла к куче костей возле разделочной площадки, а я за ней. Её мать заметила нас, вернула обоих на шкуру и положила между нами тяжёлый кусок дерева. Счастье обползла справа. Я полез слева. Через минуту нас снова вернули.

К году мы уже умели уходить дальше. Взрослые занимались лошадьми, которые в тот день достались группе, и на двух младенцев смотрели не постоянно. Счастье нашла длинную деревянную палку, ухватилась за неё обеими руками и потянула. Палка оказалась копьём взрослого мужчины. Он выдернул оружие, поднял Счастье за шкуру на спине и отнёс к матери. Я засмеялся. Мужчина вернулся и отнёс следом меня, хотя я ничего не трогал.

Счастье была довольна. В полтора года мы уже бегали. Не быстро и не особенно прямо, но для того, чтобы удирать от женщин, хватало. Я однажды добрался до края болотистой низины и увидел, как несколько мужчин упражняются с длинными копьями. Древки были выше их роста, тщательно выровнены и заострены. Один мужчина бросил копьё в лежавшую на земле шкуру. Я остановился смотреть.

Сверху ударило так сильно, что я сначала не понял, почему лежу лицом в траве.

Что-то рвануло шкуру на спине и потащило. Я закричал. Перед глазами мелькнула земля, потом небо, потом опять земля. Огромные крылья били воздух совсем рядом. Птица не смогла нормально поднять меня, но отпускать сразу тоже не собиралась. Когти вошли глубже, меня протащило по камням, а потом сверху налетели взрослые.

Орёл бросил добычу после первого копья. Второе прошло под крылом. Птица тяжело поднялась, едва не зацепила мужчину и ушла над низиной.

Я лежал на боку и не чувствовал ног. Счастье прибежала вместе со своей матерью. Её удерживали за плечо, но она вывернулась, подползла ко мне и ткнула пальцем в лоб.

Я попытался ответить тем же. Рука поднялась только до половины. Вот и пожили вместе. Следующий вдох сделать не получилось.

Я родился почти сразу. Первое время мне было не до географии. Я орал, ел, спал и снова орал, а новая мать заворачивала меня в мех так плотно, что наружу торчало одно лицо. Потом зрение стало лучше, я начал различать людей и увидел вокруг совсем не тех, кого хотел.

Мужчины были огромными, тяжёлыми, с широкими грудными клетками и массивными лицами. Женщины ненамного легче. Тёмные волосы у большинства свисали до плеч или были обрезаны там, где начинали мешать. Кожа у людей была заметно светлее, чем у многих групп, среди которых я жил южнее. На открытом месте лежал снег.

Несколько дней я цеплялся за возможность ошибки. Потом меня вынесли наружу ясной ночью. Горы стояли не с той стороны, знакомые звёзды поднимались над ними не там, где должны были, и спорить стало не с чем.

До земли Счастья отсюда были тысячи километров. Я заорал. Мать решила проблему единственным известным ей способом и сунула мне грудь. Отвернуться я ещё не умел; пришлось сначала поесть, а уже потом продолжить возмущаться устройством мира.

Первые месяцы я злился на собственное тело почти всерьёз. Оно требовало спать тогда, когда я хотел думать, есть тогда, когда хотелось смотреть на западную половину неба, и начинало реветь раньше, чем я успевал решить, стоит ли вообще привлекать внимание. Однажды Круаа-Бум вынесла меня ночью наружу. Я увидел звёзды, замолчал и уставился туда, где за тысячами километров росла Счастье. Мать проследила взгляд и решила, что меня заинтересовала яркая звезда. Я не стал её разубеждать.

Я помнил не лицо Счастья — через несколько лет оно всё равно изменилось бы. Помнил, как она упорно ползла к моему костру, как злилась, если я намеренно путал старые знаки, и как перед моей смертью ткнула меня в лоб. Обычно после смерти я просто начинал новую жизнь. На этот раз мы наконец родились рядом, узнали друг друга — и почти сразу снова оказались порознь.

Поэтому ребёнком я не ушёл. В два года я прошёл бы несколько переходов и замёрз. В пять мог добраться до первой большой реки и утонуть там. Чем дольше я ждал, тем больше становился шанс действительно дойти до Счастья. Только сама она всё это время росла без меня.

Круаа-Бум ничего этого не знала. Для неё я был странным сыном: подолгу смотрел на запад и постоянно делал вещи, о которых никто не просил. Относилась она к моим затеям просто. Полезная вещь оставалась в хозяйстве. Неудачную велела убрать с прохода. С такой матерью было удобно взрослеть.

Нашу большую пещеру люди использовали зимой. Летом группа уходила далеко по долинам и возвращалась, когда снег начинал задерживаться на северных склонах. В первый осознанный зимний приход я сидел на спине матери, привязанный широкой шкурой, и смотрел, как мужчины выясняют, кто занял жильё раньше нас.

Из глубины пахло медведем. Мужчины не полезли внутрь толпой. Сначала натаскали сухой травы и веток, подожгли возле входа и погнали дым внутрь. Когда зверь заревел, женщины с детьми отошли. Несколько мужчин встали по обе стороны прохода с тяжёлыми копьями.

Медведь вышел быстро. Один человек не успел отскочить и получил лапой по плечу. Остальные ударили почти одновременно. Два копья сломались. Зверь ушёл обратно в дым, оставляя кровь на камнях, а через некоторое время его добили внутри.

На следующий год я сделал первую рогатину. Мать решила, что я испортил хорошее древко. Её звали Круаа-Бум — Журавлиное Плечо. Плечи у неё были широкими даже среди местных женщин, а длинную шею она вытягивала всякий раз, когда хотела посмотреть поверх чужих голов. За остриём я закрепил короткую прочную поперечину: если зверь бросится по древку на человека, она упрётся в грудь и не даст ему пройти дальше. Круаа-Бум покрутила оружие, ткнула поперечиной в землю и спросила, зачем копью два тупых конца.

Объяснять двухлетним ртом было бесполезно. Я дождался, пока дядя принесёт кусок шкуры, и показал на нём. Острие входит в зверя. Поперечина остаётся снаружи и принимает на себя его вес, прежде чем лапы или зубы доберутся до рук.

Дядю звали Уфрр-Бум — Медвежье Плечо. Правое плечо после старой травмы сидело ниже левого, зато медведей он боялся ровно настолько, чтобы не делать глупостей. Он понял раньше матери. Упер комель в землю, навалился на древко и заставил другого мужчину давить на поперечину с противоположной стороны.

Сыромятный ремень пополз, поперечина повернулась. Круаа-Бум вернула мне оружие и предложила сначала научиться делать вещь, которая не разваливается от одного мужчины.

Следующую рогатину мы собирали вместе с Уфрр-Бумом. Под поперечину вырезали посадочные выемки в древке, притянули её свежей сыромятью и дали ремням высохнуть уже на месте: усыхая, они стянули соединение ещё сильнее. Получилось тяжелее обычного копья, зато упор больше не проворачивался. Зимой рогатину взяли к пещере.

Медведя в тот год не оказалось. Внутри сидели гиены. Одну убили в проходе, остальные выскочили ночью через другой лаз, о котором мы не знали. Уфрр-Бум всё равно оставил рогатину у входа.

Через две зимы она пригодилась по-настоящему. Молодой медведь вышел на людей, когда те вытаскивали из пещеры старые кости. Уфрр-Бум успел поставить древко, второй мужчина навалился рядом, зверь ударил грудью в поперечину и не дошёл до них на длину моей руки. Третье копьё вошло сбоку.

После этого никто не спрашивал, зачем копью два тупых конца.

К пяти годам я уже знал нынешнюю группу достаточно хорошо. Взрослых и больших подростков было около семидесяти, детей ещё несколько десятков. Одни семьи уходили летом дальше, другие возвращались раньше, но зимой большая часть собиралась у пещеры. Чужих не любили, однако не считали всякого незнакомца зверем. Иногда возле нас жили люди из другой группы, менялись камнем, шкурами и женщинами, потом уходили.

Мне это подходило. До Счастья предстояло пройти через множество чужих земель.

Если бы я ушёл ребёнком, далеко бы не добрался. Пришлось ждать и расти.

Я тренировался там, где взрослые не считали это тренировкой. Носил воду, тащил мясо, бегал с охотниками, поднимался по склонам с грузом. Круаа-Бум была довольна трудолюбивым сыном и поэтому находила мне ещё больше работы. В шесть лет я однажды вернулся после длинного бега, лёг возле костра и объявил, что ноги у меня умерли. Мать поставила рядом корзину с костями, ткнула пальцем в мою ступню и дождалась, пока я дёрну ногой. После такого доказательства смерти пришлось подняться и нести корзину к разделочной площадке.

Именно там ко мне пристал Ам-Хаа — Воронья Лягушка. Чёрные волосы у него торчали во все стороны, а сам он не мог пройти мимо ямы, дерева, чужой сумки или незнакомого камня, не заглянув внутрь, наверх или под низ. Он давно заметил мои вечерние пробежки до дальнего склона и наконец потребовал объяснить, зачем я каждый день трачу силы, если там нет ни еды, ни хорошего камня.

Я сказал, что собираюсь когда-нибудь уйти к другой родне. Ам-Хаа оглядел Круаа-Бум, Уфрр-Бума и детей возле нашего костра, явно проверяя, не забыл ли я кого-нибудь из собственных родственников. Других он не нашёл. Тогда я показал на запад. Ам-Хаа прошёл несколько шагов в ту сторону, прищурился и сообщил, что никакой родни там не видно. Ам-Хаа ещё раз посмотрел на пустой склон и пожал плечами: если родни не видно, зачем к ней идти? Объяснить ему предстояло гораздо больше, чем я рассчитывал.

Ам-Хаа рассказал о моей «другой родне» взрослым, и вскоре объясняться пришлось уже не ему одному.

Круаа-Бум выслушала историю про другую мать, другую группу и женщину, которую я знал до нынешнего рождения. Потом приложила ладонь к моему лбу, проверяя жар. Уфрр-Бум спросил, не ударялся ли я головой. Через несколько дней о моей дальней родне знала половина группы. Люди подходили, рассматривали меня и задавали один и тот же вопрос: если другая мать родила меня раньше, как Круаа-Бум могла родить меня сейчас?

Я пытался объяснять память, смерть и новое тело. Получалось плохо.

Тогда я вспомнил Сына Голоса.

В следующий раз я изменил объяснение. Сказал, что дальняя родня умерла, а я иногда слышу её голоса. Круаа-Бум наконец перестала проверять мне лоб. Мёртвых здесь понимали гораздо лучше, чем повторное рождение. Умерший уходил туда, откуда никто не возвращался, но помнить его голос никто не запрещал. Через день ко мне пришла старая женщина и попросила передать мужу, что его младший сын всё-таки научился нормально делать наконечники. Потом мужчина захотел узнать у умершей матери, где она спрятала хороший скребок. Ещё один просил спросить, сердится ли погибший брат.

Пришлось сразу установить правило: мёртвые говорят сами, когда хотят; вызвать нужного человека нельзя. Ам-Хаа выслушал и предложил способ избавить меня от долгой дороги — убить прямо здесь, чтобы я сам всё спросил. Он не шутил. Я объяснил, что предки требуют привести к ним живого меня: если умереть раньше, можно попасть совсем не туда. Такое устройство загробного мира показалось Ам-Хаа достаточно убедительным, и больше помогать мне умереть он не предлагал.

Вторым постоянным спутником стал Топ-Мму — Бычья Нога. Голени у него были толстыми, ступни широкими, и на скользком камне он держался лучше нас. Думал Топ-Мму медленно: длинное объяснение приходилось делить на части. Зато если соглашался помочь, можно было перестать проверять. Однажды я попросил его придержать ремень, пока закрепляю щит, и меня позвали к другому костру. Почти через час я вернулся и увидел Топ-Мму на прежнем месте: пальцы всё ещё сжимали ремень. Оказывается, отпустить его я не велел. После этого просьбы к нему я формулировал особенно тщательно.

Щиты появились из-за соседей. Две группы встретились у хорошего выхода камня и несколько дней делали вид, что места хватает всем. Потом пропала связка готовых отщепов. Наши обвинили чужих, чужие — наших, и к вечеру по воздуху уже летели камни.

Я заранее сделал небольшой щит из тонких жердей, переплетённых ремнями. Сырую кожу натянул поверх и дал ей высохнуть: она села и стянула каркас. Две широкие петли удерживали щит вдоль внешней стороны предплечья, поэтому кисть оставалась свободной для древка. Большой щит так носить было бы невозможно, но этот закрывал руку и часть груди от летящего камня.

Первый камень ударил так, что локоть онемел. Второй скользнул по шкуре. Мужчина рядом получил в щёку и упал.

После драки Уфрр-Бум забрал мой щит, осмотрел вмятину и сделал себе шире. Я заставил его уменьшить: с большим щитом удобно стоять, но невозможно нормально работать длинным древком. Через несколько стычек у группы появилась простая схема. Трое держали рогатины и прикрывали предплечья, за ними метатель мог спокойно бросать камни или лёгкие дротики.

Копьеметалки приняли не все. Ам-Хаа схватился за новую вещь первым: всё незнакомое ему обязательно требовалось попробовать самому. Первый дротик он отправил почти вертикально и едва не попал в женщину позади. Второй улетел дальше моего. Третий потерялся в кустах, и Ам-Хаа полдня его искал.

Топ-Мму попробовал, промахнулся и вернулся к тяжёлому копью. Через месяц попробовал снова. Ему требовалось больше времени, зато если движение уже входило в руки, забывал он его редко.

Боло я сделал для мелкой быстрой добычи. Три одинаковых камня обтянул кожей и посадил на ремни примерно одной длины, сходившиеся в общий узел. Два груза раскрывались хуже и чаще уходили одной парой; три после броска расходились шире. Ам-Хаа на первой тренировке выпустил связку слишком поздно, один ремень зацепил ему голень, и он рухнул на спину. Лежал, смотрел в небо, потом захрипел от смеха. Широкий рот и этот каркающий звук давно просились в имя; после того случая его стали звать Ам-Кар — Вороноротый. Старое имя осталось только у матери.

С одеждой спорили меньше. Две шкуры мехом внутрь и наружу оказались теплее одной толстой, особенно на ветру. Я стягивал слои на груди, поясе и предплечьях, чтобы они не хлопали при беге. К следующей зиме так одевалась половина охотников.

Снегоступы пришлось переделывать несколько раз. Первые рамы были слишком узкими и почти не давали выигрыша. На вторых я сделал плетение слишком частым: сверху набивался снег, и ноги быстро тяжелели. На третьих оставил крупные ячейки, а стопу привязал только носком, чтобы пятка могла подниматься при шаге. Ам-Кар первым полез по глубокому снегу, пробежал несколько десятков шагов и начал прыгать, пока одна рама не ушла боком. Он вытащил ногу, подтянул крепление и побежал дальше. Топ-Мму шёл медленнее, зато к вечеру ни разу не упал.

На зимней охоте польза стала понятна всем. Молодой олень проваливался почти до брюха, а трое людей на широких рамах держались выше. Зверь ещё пытался уйти, когда Ам-Кар обошёл сбоку и загнал его к камням. После этого снегоступы начали делать без меня.

Каркасный рюкзак Круаа-Бум сначала назвала лишним деревом. Я связал две лёгкие жерди поперечинами, подвесил мешок так, чтобы тяжёлое лежало ближе к спине, сделал широкие плечевые лямки и нижний ремень вокруг бёдер. Он не снимал вес с человека, зато не давал грузу болтаться и переносил часть нагрузки с плеч ниже. Мать нагрузила раму мясом, прошла до ручья и обратно, сняла и тут же велела сделать такую же ей. Когда я прижал готовый рюкзак к себе, Круаа-Бум посмотрела на меня так, будто только сейчас заметила, что сын умеет жадничать. На следующий день я всё равно делал второй.

К двенадцати годам ждать дальше уже не имело смысла. Весной можно было выйти достаточно рано, чтобы далеко уйти до первой зимы. При удаче я рассчитывал добраться примерно за два года. Три казались вероятнее. Травма, тяжёлая зима или необходимость обходить враждебные земли легко добавили бы ещё год или два.

Я рассчитывал на три. В прежних жизнях я оставлял тайники в нескольких богатых сырьём районах. Не один тайник на место: это было бы слишком глупо даже для меня. Обычно три, иногда больше. В одном районе я когда-то разошёлся и сделал семь. Где-то лежали слитки, где-то готовые ножи и наконечники. Часть наверняка исчезла. Земля за сотни тысяч лет не обязана беречь мои вещи только потому, что они мне снова понадобились.

Родне я сказал, что весной мёртвые велели мне идти на запад. Круаа-Бум два дня почти не разговаривала со мной. На третий принесла мою верхнюю одежду, распорола не понравившийся ей шов и переделала сама. Уфрр-Бум подарил тяжёлый наконечник для рогатины. Никто больше не пытался доказывать, что дальней родни не существует: за годы моих тайников, лекарств и слишком удачных догадок история о мёртвых успела стать удобнее правды.

Ам-Кар узнал о выходе вечером. Наутро возле моего рюкзака появился второй, набитый его вещами. Сам Ам-Кар сидел рядом и делал вид, что чинит боло. Я вытащил из его мешка половину камней, две бесполезные кости и тяжёлый кусок шкуры. Он молча сложил всё обратно. После третьего круга я спросил, понимает ли он, насколько далеко собираюсь идти. Ам-Кар показал на запад и развёл руки так широко, как мог. Именно поэтому он и хотел пойти: там было столько земли, которой он ещё не видел, что оставаться дома казалось ему глупее любой дороги.

Топ-Мму ничего не объявлял. Через день я заметил, что он заменил ремни на рюкзаке, отдал младшему брату зимнюю шкуру и сушит мясо отдельно от семейного запаса. На вопрос, кому он всё это готовит, Топ-Мму посмотрел на меня с недоумением. Если я ухожу, он идёт со мной. Куда именно — моя забота; его забота — не бросить меня одного. Переубеждать человека с такой логикой я не стал.

Шш-Кру — Длинноволосая Журавка — оказалась труднее. Она была примерно нашего возраста, высокая для девочки, с густыми волосами почти до поясницы и привычкой вытягивать шею, когда спорила. Последний год всё чаще устраивалась возле моего костра и уже решила, что, когда мы станем взрослыми, будет моей женщиной. Услышав о дороге, потребовала взять её. Я согласился слишком быстро и тем самым сам выдал намерение уйти без неё.

Последние недели перед выходом я почти не занимался новыми вещами. Проверял старые. Менял ремни на рюкзаках, сушил трут, перебирал готовые наконечники, заставлял Ам-Кара снова и снова завязывать ремонтные узлы. Он возмущался, что умеет. Я резал один из его узлов ножом и велел чинить. После третьего раза возмущаться перестал.

Маршрут я держал в голове не как прямую линию. Прямая дорога всё равно не получалась: мешали горы, реки, болота и участки без надёжной воды. Я помнил горные проходы, большие реки, степные участки и места, где в прежних жизнях зимовал сам. Где-то река могла уйти, где-то лес сменить границу, где-то знакомая стоянка оказаться под обвалом. Поэтому на каждую первую зимовку у меня было ещё две запасных.

Круаа-Бум однажды застала меня за тем, что я раскладывал на земле камни, обозначая будущие участки пути. Она присела рядом, посмотрела на длинную цепочку и переставила последний камень ближе. По её мнению, я собирался слишком далеко. Спорить было не о чем: я и сам это знал. Мать провела пальцем от первого камня к последнему, остановилась примерно посередине и спросила, вернусь ли. Обещать я не стал. Круаа-Бум не потребовала ответа, только забрала мой рюкзак, ещё раз проверила нижнюю лямку и вернула. Наутро в боковом мешке лежал кусок сушёного мяса, который сам я туда не клал.

За последние годы изменились и мы. Ам-Кар вытянулся и перестал выглядеть ребёнком, хотя привычка совать руки во всё незнакомое осталась. Топ-Мму стал шире в плечах и уже мог нести столько, сколько я не хотел бы тащить весь день. Шш-Кру догнала нас по росту, а старую зимнюю одежду пришлось распарывать и надставлять всем четверым. Я тоже вырос. Для дороги это было полезнее любого нового изобретения.

Мы не устраивали прощания всей группе. Утром люди занимались обычными делами. Кто-то уходил за мясом, кто-то ругался из-за потерянного отщепа. Круаа-Бум прижала меня к себе так сильно, что рюкзак упёрся в спину. Уфрр-Бум ударил ладонью по моему плечу и велел не ломать его наконечник в первой же глупой драке. Я обещал постараться.

Через несколько часов пещера скрылась за склоном. Ам-Кар обернулся первым, Топ-Мму — следом. Я тоже посмотрел назад. Круаа-Бум и остальные уже остались за хребтом; впереди начиналась дорога, ради которой я ждал почти всю эту жизнь.

Мы с Ам-Каром и Топ-Мму вышли на два дня раньше обещанного Шш-Кру срока. К вечеру первого дня Ам-Кар шёл последним, оглянулся на оставленную нами цепочку следов и заметил в нескольких шагах позади свежий отпечаток небольшой ступни поверх нашего следа. Я даже не стал гадать, кто идёт за нами. Шш-Кру догнала нас перед темнотой: волосы связаны узлом, на спине собственный рюкзак, в руке копьё. Подойдя, она не стала тратить дыхание на ругань и со всей силы ударила древком по моему щиту. Потом ткнула им сначала в меня, потом в обоих моих сообщников. Обещание взять её и тайный уход втроём сочетались плохо.

Пришлось объяснить то, чего я до этого избегал. На другом конце дороги жила женщина, которую Шш-Кру никогда не видела. Я знал её раньше нынешнего рождения и собирался найти. Шш-Кру выслушала, не перебивая. Её интересовало только то, сильная ли эта женщина, красивая ли и есть ли у неё дети. На первые два вопроса я ответил утвердительно, на последний ответа не знал. После недолгого размышления Шш-Кру решила, что проблемы нет: она находится рядом со мной дольше неизвестной женщины, значит, главной будет она. Ам-Кар подавился мясом, Топ-Мму продолжил есть. Для него в таком устройстве семьи ничего необычного не было.

Первая охота вчетвером едва не закончилась без еды. Мы нашли небольшое стадо на открытом склоне. В большой группе люди просто перекрыли бы несколько выходов и погнали животных туда, где ждали копья. Нас было четверо. Пришлось использовать ложбину и узкий проход между камнями.

Шш-Кру ушла далеко вправо. Топ-Мму держал нижний выход. Мы с Ам-Каром ждали выше. Всё шло нормально, пока молодой зверь не рванул не туда, куда Ам-Кар ожидал. Он бросил боло слишком рано. Камни ударили по земле перед ногами, зверь шарахнулся в сторону и понёсся прямо к Топ-Мму.

Глава 6. Через полмира. Часть 2.

2

Тот не стал геройствовать. Отступил за камень, пропустил животное и ударил рогатиной сбоку. Зверь дёрнулся, вырвал древко из рук и ушёл вниз. Шш-Кру развернула его к склону криком и камнями. Я успел попасть дротиком. Ам-Кар догнал первым и добил уже лежащего.

Ам-Кар вернулся за боло, поднял спутанные ремни и сам показал мне место, где ошибся: бросил раньше, чем зверь вошёл в нужный проход. Обычно после промаха он сначала находил виноватую ветку, ветер или собственную ногу. Теперь расправил ремни, проверил узлы и убрал оружие без оправданий. Шш-Кру всё равно швырнула в него комком земли — ей пришлось бегать вдвое дальше из-за его спешки. На разделку ушёл остаток дня. Уже первая удачная добыча напомнила, что четверо движутся быстро только до тех пор, пока им не приходится превращать тушу в еду, которую можно унести.

Ночью к мясу подошла большая кошка. Топ-Мму дежурил первым и заметил её поздно — зверь уже стоял у края света. Он не закричал, а стукнул древком по камню. Мы проснулись на знакомый сигнал. Ам-Кар подхватил горящую ветку, Шш-Кру встала за нами с дротиком. Кошка прижалась к земле, хвост коротко бил по траве. Ей хотелось мяса, но четыре человека с огнём и длинными древками нравились меньше.

Я не стал тратить наконечник. Мы шагнули вместе. Кошка отступила. Ещё шаг — и она ушла в темноту. Ам-Кар хотел бросить вслед горящую ветку, я поймал его за запястье. Зверь уже отказался от добычи. Добиваться от него обиды на всю ночь было незачем.

Первый старый тайник я искал почти день. Склон изменился сильнее, чем ожидал: ручей прорезал новое русло, часть осыпи ушла вниз, а место входа закрывала стена обломков. Ам-Кар потрогал свежий излом и спросил уже без прежнего смеха, могли ли мои мёртвые советчики ошибиться. Ошиблись не они — за прошедшее время успела измениться сама земля.

Второй тайник оказался вскрыт и пуст. Третий я помнил по расколотому валуну и двум низким выступам. Валун сохранился, один выступ осыпался, зато под вторым после часа работы показалась плита. Топ-Мму помог сдвинуть её. В сухой полости лежали слитки и несколько изделий, но готового оружия там уже не было: поверхности покрылись тёмными и зелёными корками, тонкие кромки местами разъело. Толстые наконечники и тесло сохранили металлическую сердцевину, ножи годились скорее в переплавку. Ам-Кар перестал улыбаться. Шш-Кру осторожно соскребла ногтем рыхлую корку со слитка. Топ-Мму посмотрел сначала на металл, потом на меня. После этого трое перестали спорить с рассказами о мёртвых: тайник лежал именно там, куда я их привёл.

Через несколько недель нас попытались ограбить.

Чужих было больше двух десятков. Они выглядели почти как наши, но были чуть ниже, суше, с более узкими лицами. Волосы у нескольких мужчин спереди были коротко обожжены, шкуры летом висели через одно плечо. Груз они носили в мягких мешках. Наши рюкзаки, щиты и металлические наконечники разглядывали дольше лиц.

Сначала потребовали еду. Мы отказали. Тогда один мужчина попытался вырвать рюкзак у Ам-Кара.

Он получил древком в рот. После этого договориться уже не получилось. Чужой с разбитой губой кинулся снова, рядом пошли ещё двое. Мы отступили к каменной гряде. Трое встали рогатинами, Шш-Кру оказалась за спинами. Первый камень ударил в мой щит. Второй прошёл выше. Топ-Мму принял копьё на край и толкнул древко в сторону, не выпуская своей рогатины.

Шш-Кру бросила дротик. Мужчина напротив Ам-Кара сел на землю, зажав живот. Другой попытался войти между древками и получил бронзовый наконечник в грудь.

Я ожидал, что после этого они отойдут. Они увидели убитого и полезли сильнее.

Теперь это была уже не попытка отнять мясо. За спинами передних кричали родственники погибшего. Несколько мужчин пошли в обход. Я развернул Топ-Мму вправо, Ам-Кар сместился за ним, Шш-Кру перебежала ближе к камню. Чужие попытались засыпать нас камнями, но маленькие щиты именно для этого и делались. Один удар оставил синяк на моём предплечье. Ам-Кар получил по плечу и выругался, не разрывая линию.

Вторая атака закончилась хуже первой. Двое упали у рогатин, ещё один получил дротик в бедро. Чужие оттащили раненых и снова полезли справа; в этой попытке ещё трое остались лежать. Когда погибших стало шесть, а раненых — около десятка, нападавшие наконец остановились и начали отходить.

После особенно тяжёлого перехода Ам-Кар растянулся возле огня и сообщил, что представлял путешествие веселее. Топ-Мму напомнил ему, что никто не тащил его из дома силой. Ам-Кар согласился и тут же рассмеялся: именно это, по его мнению, делало положение особенно глупым. Сил спорить у нас не осталось, зато на следующий день он первым поднялся собирать лагерь.

Через несколько дней большая река забрала почти половину нашего металла. Плот мы связали из сухих стволов и пустили вещи по центру, каждую раму отдельно притянув к настилу. На середине переправы течение развернуло нас боком. Одна из привязей перетёрлась о жердь, рюкзак с запасными наконечниками сорвало в воду. Топ-Мму прыгнул следом раньше, чем я успел крикнуть. Я лёг поперёк настила, одной рукой вцепился в перевязь между брёвнами, другой поймал его за плечевой ремень и подтянул к краю. Рюкзак уже ушёл вниз. На берегу Топ-Мму долго смотрел по течению. Когда снова шагнул к воде, я перегородил дорогу рогатиной и предложил не прибавлять к потерянным вещам ещё одного человека. Он сжал челюсти, но отвернулся от реки.

В горах знакомый проход оказался наполовину завален. После дождей склон пополз, и Топ-Мму ударило камнем по голени. Он вскочил, сделал два шага и едва не упал. Шш-Кру сняла с него рюкзак, Ам-Кар забрал рогатину. Несколько дней главным грузом оказался сам Топ-Мму. Он сердился молча и каждый вечер пробовал опереться на ногу без помощи, но на сложных участках всё-таки принимал плечо Ам-Кара и позволял Шш-Кру нести часть вещей. Потерянное время уже сдвигало весь расчёт дороги.

Дружелюбную группу встретили, когда он почти восстановился. Эти люди были выше наших, длинноногие, менее волосатые. Волосы собирали кожаными полосами, копья делали легче. Мясо носили на длинных жердях вдвоём. Сначала нас держали на расстоянии, потом увидели, что мы не лезем к женщинам и воде без спроса.

Ам-Кар через час уже показывал местному охотнику копьеметалку. Тот попробовал хват, отправил дротик далеко за выбранный куст и потребовал повторить. К вечеру они оба ушли искать потерянный дротик и вернулись с чужим, который местный потерял раньше.

Мы охотились вместе несколько дней. Перед уходом мужчина сделал собственную копьеметалку. Упор получился слишком высоким. Ам-Кар срезал лишнее, дал попробовать ещё раз и вернул вещь. Никакой речи о великом изобретении не понадобилось.

Через несколько переходов я свернул к водоёму, которым пользовался в одной из прежних жизней. Вместо воды остались сухая впадина и полоса тёмной земли. Ам-Кар оглядел дно и заметил, что даже мёртвые, похоже, не уследили за водой. Здесь я действительно когда-то пил, но память о месте не обязывала воду ждать меня сотни тысяч лет.

Запасов до следующего надёжного места не хватало. На второй день Шш-Кру стала чаще облизывать потрескавшиеся губы. Вечером я обнаружил, что Топ-Мму почти опустошил свой кожаный бурдюк, незаметно переливая воду ей. Он объяснил, что Шш-Кру слабела раньше, а он крупнее и выдержит дольше. Пришлось собрать все бурдюки и дальше делить воду самому. На следующий день следы животных вывели нас к сырому месту между кустами. Мы выкопали яму, дождались, пока наберётся и отстоится мутная вода, и потеряли несколько дней, зато дошли до следующего участка все четверо.

К первой зимней пещере вышли позже, чем я хотел. Внутри уже жил медведь.

Лезть к медведю в глубину и драться там вчетвером я не собирался. Мы нашли недалеко от входа место, где проход сужался и две рогатины могли перекрыть его почти целиком. Оставалось заставить зверя выйти к нам.

Несколько дней мы не тревожили пещеру и ждали снаружи в часы, когда медведь мог выйти сам. На четвёртый вечер он показался у входа. Мы отступили к подготовленному сужению. Чтобы выбраться наружу, зверю теперь пришлось бы пройти через нас; путь обратно в глубину оставался свободен. Ам-Кар и Топ-Мму держали рогатины, уперев комли в заранее выбранные трещины между камнями; я встал рядом с третьей. Шш-Кру ждала сбоку за выступом. Медведь остановился, несколько раз дёрнул головой в сторону глубины, но наружный воздух и открытый выход были перед ним. Наконец он пошёл на рогатины.

В узком проходе медведь казался ещё больше. Первая рогатина ударила в грудь. Комель Топ-Мму сдвинулся, но удержался в трещине. Я поставил вторую ниже. Зверь навалился всем весом; поперечина на моей рогатине треснула с одного края, однако древко удержало его ещё на мгновение. Одна лапа достала до предплечья Топ-Мму и распорола кожу, прежде чем Ам-Кар подал свою рогатину в образовавшийся промежуток. Шш-Кру ударила копьём в бок и отскочила, когда медведь повернул голову.

Когда медведь рухнул, Топ-Мму ещё несколько секунд продолжал держать древко. Потом отпустил и сел прямо на тушу.

На предплечье Топ-Мму остались четыре длинные неглубокие царапины. Ам-Кар получил древком по рёбрам, когда моя рогатина треснула и мы одновременно подались назад. Шш-Кру не пострадала и первой занялась разделкой.

Мяса и жира теперь хватало надолго, а шкура пошла на тёплую подстилку. Когда разделку закончили, я начал таскать в пещеру глину.

Горшки Шш-Кру сначала не интересовали. Она помогала, потому что я заставил. Мы раскатывали длинные жгуты, укладывали на готовое дно и заглаживали стенки. Первый сосуд у неё перекосился. Она смяла его и начала заново. Второй вышел толстым. Третий уже был лучше моего.

К середине зимы Шш-Кру лепила каждый день: горшки, чаши, маленькие сосуды для жира. Для обжига я устроил небольшую печь у входа, где дым не оставался в жилой части. Нижняя топка была отделена от камеры с посудой толстым глиняным подом с несколькими отверстиями; под держался на каменных опорах. Горячие газы проходили через отверстия вверх и выходили через оставленное сверху отверстие. Сосуды сначала несколько дней сушили возле обычного огня, затем долго прогревали слабым жаром и только после этого усиливали топку. Две ранние чаши всё равно треснули: одна была слишком сырой, у другой Шш-Кру сделала слишком толстое дно.

Ам-Кар заболел в середине зимы. Сначала пожаловался на живот, потом начался понос. К вечеру его трясло, хотя в пещере было тепло. На следующий день он уже не шутил.

В первый день он ещё пытался шутить: уверял, что медведь всё-таки победил, потому что мы съели его, а теперь он мстит изнутри. К вечеру смеяться перестал. Вода выходила почти сразу, вместе с ней уходили силы.

Я не знал, что именно он подхватил, и не собирался изображать знание. Главной опасностью было обезвоживание. Я давал ему по нескольку глотков, ждал и давал снова. Шш-Кру варила слабый мясной бульон в одном из первых целых горшков. Топ-Мму таскал снег и лёд, хотя после каждого выхода возвращался весь белый от инея.

На вторую ночь Ам-Кар перестал ругаться, когда я будил его пить. Обычно даже больной он находил силы сообщить, что я мешаю ему спокойно умирать. Теперь только открывал глаза и глотал, если чашу подносили к губам. Топ-Мму сел рядом и спросил, умрёт ли он. Я ответил, что может. Тот снял с себя меховую накидку и положил поверх друга. Я вернул её Топ-Мму: Ам-Кар и без того лежал под двумя шкурами, а Топ-Мму ещё предстояло всю ночь ходить за снегом и дровами.

Шш-Кру спала возле огня короткими отрезками. На третьи сутки я застал её за лепкой маленькой фигурки с огромным ртом. Она поставила человечка напротив больного. Ам-Кар открыл глаза, долго рассматривал и прохрипел, что рот слишком маленький. Я не смеялся несколько дней, а тут не удержался.

Ам-Кар выпил и повернулся к стене. Шш-Кру почти перестала лепить. Она следила за огнём, варила бульон, меняла испачканную подстилку и соскребала грязь с тех шкур, которые ещё можно было использовать. Топ-Мму взял на себя дрова и воду. Несколько дней мы жили вокруг больного. Потом жар начал спадать. Ам-Кар попросил мясо, получил жидкий бульон и назвал меня жадным.

Ам-Кар выжил. Мы постоянно давали ему пить понемногу, не давали мёрзнуть и дождались, пока понос и жар начали отступать. После болезни отношения между нами изменились сами собой. Топ-Мму брал тяжёлую работу раньше, чем ослабевший друг успевал встать. Шш-Кру следила, чтобы у его места всегда стояла вода. Сам Ам-Кар сердился на помощь и старался как можно скорее обходиться без неё.

В ту ночь я наконец нормально выспался. К весне он снова ходил с нами. Похудел, но прежняя привычка совать нос куда не надо вернулась раньше силы. На зимней охоте снегоступы позволили догнать молодого оленя, который проваливался глубже нас. Ам-Кар после первого короткого бега остановился, тяжело дыша. Топ-Мму хотел остаться с ним. Тот прогнал обоих и пошёл дальше медленно. Зверя взяли без него. Вечером Ам-Кар съел больше всех и объявил, что именно поэтому охота удалась.

Второй год начался с паводка. Мы поставили лагерь слишком низко. Ночью вода пришла быстро. Каркасные рюкзаки спасли основное имущество: каждый схватил свою раму целиком, и мы успели вынести груз выше по склону. Несколько древков, связка заготовок и часть сушившегося мяса уплыли. Следующий лагерь у реки мы ставили уже намного выше воды.

Позже был пожар. Сухая трава занялась далеко впереди, ветер погнал огонь к нам. Мы уходили к каменистой полосе, когда Ам-Кар обнаружил, что оставил копьё у прежнего места разделки. Он развернулся. Топ-Мму пошёл следом.

Я догнал обоих уже в дыму. Копьё лежало возле рюкзака со слитками, который мы собирались забрать последним. Ам-Кар схватил оружие, Топ-Мму — рюкзак. До камней добежали раньше огня, но у Топ-Мму обгорели волосы на руке.

После пожара я дождался, пока оба перестанут кашлять. Ам-Кар едва не полез в огонь за копьём, Топ-Мму — следом за ним. Я спросил Ам-Кара, зачем ему копьё, если он сгорит рядом с ним. Тот буркнул, что копьё хорошее, и отвернулся. Топ-Мму промолчал. Этого хватило: оба понимали, насколько близко подошли к тому, чтобы остаться в дыму вместе со спасёнными вещами.

До хорошей пещеры перед второй зимой мы уже не успевали. Я выбрал скалу, которая закрывала место от северного ветра. Рядом были вода, суглинистая земля, сухая трава и достаточно топлива. Пришлось строить зимовье самим.

Полукруглую стену начали с ряда камней, чтобы мокрая земля не тянула воду прямо в основание. Местный суглинок я проверил на усадку: в слишком липкую массу добавляли песчаную землю и резаную сухую траву. Месили ногами, поднимали стену невысокими участками и каждый раз ждали, пока поверхность схватится и перестанет проседать под новым слоем. Скала служила задней стеной. Крышу положили на жерди с уклоном от скалы: тонкие ветви, сухая трава, сверху дёрн и тонкий слой земли. Спальные места подняли на низких настилах над сухими ветвями. Печь поставили у боковой земляной стены. Топку сложили из камня и обмазали глиной. От неё дым шёл в каменно-глиняный канал через стену, а снаружи поднимался по короткой вертикальной трубе выше края крыши; деревянные жерди от горячего участка отделяла толстая земляная кладка. Воздух для горения поступал через неплотно закрывавшийся вход.

Ам-Кар сначала называл дом большой печью для людей. Потом начались морозы, и он перестал смеяться над стеной.

Шш-Кру за вторую зиму окончательно увлеклась глиной. Свободное место возле печи занимали её сосуды, потом появились животные. Человечков она умела лепить ещё с первой зимовки, поэтому я занялся другой игрушкой. Туловище с головой, верхние части рук, предплечья, бёдра и голени со стопами сделали отдельно. До обжига в местах суставов прокололи парные отверстия. После обжига соединили детали тонкими жилами, оставляя в каждом суставе свободную петлю; между глиняными частями положили маленькие кожаные прокладки. Две жилы держали туловище на короткой деревянной крестовине. Ещё четыре шли от кистей и колен к её концам и оставались достаточно свободными, чтобы ими можно было работать пальцами отдельно. Потянешь за кисть — поднимается рука; подтянешь колено — нога сгибается и выносится вперёд, отпустишь — тяжёлая голень со стопой опускается. Шш-Кру до вечера меняла длину жил и точки их крепления, пока кукла не перестала заваливаться и цепляться ногами сама за себя.

Во вторую зимовку мы подолгу сидели вчетвером в тесном доме, и привычки друг друга быстро начали раздражать. Ам-Кар мог трижды за вечер переставить одну и ту же вещь и потом спрашивать, кто её трогал. Топ-Мму складывал всё в одно место и сердился, если кто-то нарушал порядок. Шш-Кру заняла глиной половину пространства возле печи. Я пытался чинить оружие и находил собственные проколки внутри её очередного сосуда.

Постепенно остальные начали переделывать зимовье без моих указаний. Топ-Мму выложил у входа каменный порог и прокопал снаружи неглубокую канавку, потому что после дождя вода шла к двери. Ам-Кар подвесил часть запасов под крышей, куда не добирались мелкие звери. Шш-Кру переделала полку для горшков после того, как два моих разбились. Однажды я вернулся с дровами и понял, что за целый день никто не спросил меня, как именно что-то делать. Мне это понравилось.

Четыре любимые марионетки появились из ссор и игр. Толстого Шш-Кру сделала после того, как Топ-Мму съел оставленный на утро кусок мяса и совершенно не раскаялся. Хохотуну достался огромный рот; Ам-Кар тут же заставил его лезть туда, куда нельзя. Злючка чаще остальных упирала руки в бока и командовала всеми голосом Шш-Кру. Маленького сделал я. Он был меньше остальных, поэтому друзья сразу решили, что именно он самый храбрый.

Через несколько вечеров маленькие люди уже имели характеры, которые никто специально не придумывал. Хохотун попадал в беду. Толстый хотел есть и спать. Злючка вытаскивала обоих. Маленький первым шёл на глиняного медведя, после чего спасать приходилось и его. Мы спорили за них так серьёзно, что однажды Топ-Мму отказался продолжать игру, пока Ам-Кар не вернёт Толстому отобранный кусок сушёного мяса.

К весне четыре обожжённые марионетки лежали в общем мешке рядом с огневым набором. Перед дорогой мы наматывали управляющие жилы на крестовины и заворачивали каждую куклу отдельно, иначе жилы путались, а глиняные суставы били друг о друга. Я хотел возразить против лишнего груза. Посмотрел на троих и промолчал. За две зимы у нашей маленькой группы появились вещи, которые были бесполезны и всё равно считались необходимыми.

После весеннего выхода нас на несколько дней приняла ещё одна денисовская группа. Люди там носили одежду из нескольких небольших шкур и охотно разглядывали наши горшки. Шш-Кру показала женщинам, как наращивать стенки сосуда жгутами, а дети облепили нас, когда Ам-Кар достал марионеток и заставил Хохотуна плясать на крышке корзины. Мы с Шш-Кру сделали для них несколько новых кукол с подвижными руками и ногами. Перед уходом я собрал марионеток в одном месте и начал раздавать. Кто именно оказался среди подарков, я не проверил.

Через день пути Ам-Кар полез в мешок с марионетками и не нашёл Толстого. Потом исчез Хохотун. Мы остановились посреди тропы и вывернули мешок на шкуру. Я сразу вспомнил детей у прежней стоянки и кукол, которые раздавал перед уходом. Ам-Кар сжал пустой мешок, Шш-Кру уже разворачивалась обратно, а Топ-Мму начал застёгивать рюкзак. Фразу «это всего лишь глина» я оставил при себе.

Мы вернулись. У местных Толстый уже жил у девочки возле отдельного костра, а Хохотун достался мальчику, который водил его за управляющую жилу и явно не собирался отдавать. Я попытался объяснить, что хочу забрать подарки обратно, но Шш-Кру остановила меня: дети не виноваты, что я раздаю чужих людей. Пришлось задержаться. Я сделал две новые марионетки, а местные дети сами выбрали им лица и помогали продевать жилы в отверстия. Только когда Толстого и Хохотуна добровольно обменяли на новых кукол, мои спутники согласились снова идти на запад.

Ещё одна группа встретила нас так спокойно, что к вечеру мы уже сидели у общего огня. Нам дали мясо, освободили место для сна, а потом я заметил среди жарившихся кусков человеческую ногу.

Ам-Кар тоже увидел. Перестал жевать и показал глазами на меня.

Я спросил хозяина, откуда мясо. Тот объяснил без всякого смущения: родственник вчера сорвался со скалы. Утром умер. Мясо свежее. Выбрасывать жалко.

Шш-Кру уточнила, не убивают ли они людей ради еды. Хозяин даже обиделся. Показал на собственных детей, на нас, потом на ногу и повторил: сам упал.

Топ-Мму взял предложенный кусок обычного мяса и начал есть. Ам-Кар посмотрел на человеческую ногу ещё раз.

Ам-Кар осмотрел человеческую ногу на огне и заметил, что хозяину хотя бы повезло сорваться со скалы до нашего прихода. По тому, как спокойно он это сказал, местные окончательно убедились, что человеческое мясо нас не пугает.

Я пнул его под шкурой, пока хозяева не поняли шутку. К третьему году денисовские группы встречались всё реже. Дальше на запад появлялись другие люди: ниже нас, очень широкие, с крупными носами и тяжёлыми лицами. В дорогу они брали мало вещей, потому что редко уходили далеко от знакомых мест.

Охотники знали вокруг стоянки каждый ручей, болото и звериную тропу. За несколько переходов начинались участки соседей. Близкую родню там ещё принимали своей, а незнакомцев издалека могли встретить копьями раньше, чем вопросами.

Я знал эту привычку слишком хорошо. Именно поэтому надеялся, что Счастье не могла уйти от места моего прошлого рождения на тысячи километров. Если её семья сменила участок, родственники должны были знать куда.

У следующей группы выяснилось, что доказать родство было намного легче, чем потом объяснить, зачем родичам снова уходить.

Сначала нас встретили копьями. Речь почти разошлась. Приходилось вытаскивать древние корни, показывать родство жестами и вспоминать слова, которые слышал ребёнком пятнадцать лет назад. Когда один старик наконец понял название знакомой семьи, копья опустили и нас повели к стоянке.

Нам дали еду и показали место для сна. Почти сразу выяснилось, что местные понимают признанное родство буквально: наши вещи начали переносить к семейным запасам, словно мы уже решили остаться.

Щит Ам-Кара унесли к оружию местного мужчины. Рюкзак Топ-Мму поставили возле семейного запаса. Шш-Кру отвели к женщине с двумя взрослыми сыновьями и показали, где она будет спать; один из сыновей рассматривал её слишком внимательно.

Я потребовал вернуть вещи. Старик не понял, зачем: мы же родня, а родня живёт с роднёй. Шш-Кру вскоре вернулась злая — женщина уже предложила ей одного из сыновей в мужчины, и сам он был не против.

К вечеру часть наших вещей уже лежала у семейных костров, часть — возле общего запаса. Охраны не было: местные не считали нас пленниками и просто не ожидали, что найденная родня захочет уйти. Мы решили воспользоваться этим ночью.

Почти всё тяжёлое бросили. Ножи остались на поясах, одежда на нас. Топ-Мму хотел забрать рюкзак, но возле него спали двое. Я запретил.

При ночном побеге из первой неандертальской группы Шш-Кру пропала на несколько минут. Я уже собирался возвращаться, когда она выскользнула между укрытиями с мешком марионеток под одеждой. Я едва удержался, чтобы не заорать: ради четырёх глиняных кукол она только что рисковала поднять весь лагерь. Шш-Кру выслушала меня, прижимая мешок к животу, и показала на него так, будто ответ очевиден. Местные успели разнести марионеток по семьям как часть найденной родни; уйти и оставить своих она не могла. Спорить пришлось уже на ходу, потому что за спиной начали кричать.

Глава 6. Через полмира. Часть 3 + научная.

3

Ам-Кар молча взял у неё Злючку, Топ-Мму — Толстого. Спорить дальше пришлось бы со всеми тремя.

После побега у нас осталось четыре ножа, несколько мелких вещей и почти никакого нормального оружия. Западный тайник находился недалеко, если моя память ещё соответствовала местности.

Западный тайник после побега оказался наполовину разграблен. Готовые вещи прежние находчики унесли, а тяжёлые слитки раскидали неподалёку. Даже они сохранились не идеально: поверхность разъела коррозия, но внутри оставалось достаточно металла для переплавки. Ам-Кар поднял один, повертел и заметил, что воры оставили нам худшую часть. Шш-Кру уже искала подходящую глину для тиглей и форм. Я ответил, что через несколько дней эта «худшая часть» снова станет оружием.

На это ушло несколько дней. Сначала нажгли древесный уголь. Потом сложили небольшой глиняный горн с углублением под тигель и вставили сбоку обожжённую глиняную трубку-фурму. К ней по очереди подключали два простых кожаных меха: пока один раздували, второй гнал воздух в уголь. Тигли и закрытые формы Шш-Кру делала сама, но сушили их медленно и заранее прокаливали возле огня. Первая форма для наконечника всё равно треснула при заливке; часть металла ушла в песок и застыла каплями.

Капли собрали вместе с литником и отправили в следующий расплав. Со второй формой не спешили: прогрели её перед заливкой и держали металл в тигле только до полного расплавления. Потом сделали ещё наконечники и несколько простых ножей. Работа быстро разделилась без моих распоряжений: Топ-Мму и Ам-Кар менялись у мехов и следили за углём, Шш-Кру готовила формы, я занимался расплавом и заливкой.

Первую засаду мы заметили поздно. Копьё ударило в дерево рядом с Шш-Кру. Второе прошло над головой Ам-Кара. Мы ушли через кустарник, потом сменили направление. Местные знали землю лучше. На следующий день ждали у воды.

Так продолжалось несколько дней. Они не шли большой толпой. Появлялись там, где мы должны были пройти, били и исчезали. Мы начали отвечать тем же. Один раз Ам-Кар заметил след на мягкой земле и вывел нас в обход. Двое преследователей сами вошли в нашу засаду. Один не ушёл.

Потери накапливались с обеих сторон. У местных погибло несколько мужчин, потом ещё. Они становились осторожнее, но не прекращали охоту. Мы тоже не могли просто повернуть назад: сзади оставались их родственники и знакомые тропы.

Последняя схватка случилась у низкого каменистого берега. Нас зажали между водой и кустами. Ам-Кара тяжёлым древком ударили поперёк голени. Он упал и больше не встал; кость под кожей не торчала и нога не была вывернута, но опереться на неё он не мог. Топ-Мму прикрыл его и получил удар по предплечью. Там тоже обошлось без открытой раны и заметного смещения, но кость явно сломалась. Шш-Кру попал камень в висок; она пошатнулась, попыталась поднять дротик и села на землю. Мне копьё скользнуло по щиту и ударило в бок. Два ребра хрустнули так, что вдох сразу стал коротким.

Мы всё-таки удержали проход. Металл и длинные рогатины давали преимущество, но к концу драки я едва мог нормально поднять оружие. Когда местные ушли, на земле осталось ещё несколько их мужчин. Всего за дни преследования они потеряли около десяти.

После последней схватки идти не мог никто. Голень Ам-Кара я зафиксировал двумя длинными шинами от колена до щиколотки, предплечье Топ-Мму — короткими шинами так, чтобы не давать ему вращать рукой. Шш-Кру несколько раз задавала один и тот же вопрос и сердилась, когда слышала, что уже спрашивала. Её тошнило, поэтому первые дни я не позволял ей отходить одной и следил, не становится ли ей хуже. Сам спал полусидя: стоило лечь на бок, сломанные рёбра начинали болеть сильнее.

Первую ночь после боя я почти не спал. Глубокий вдох сразу напоминал о рёбрах, но с этим хотя бы было понятно, что делать. За остальных я боялся больше. Ам-Кар то ругался из-за ноги, то надолго замолкал. Топ-Мму здоровой рукой проверял его повязку чаще собственной. Шш-Кру просыпалась и спрашивала, где мы. Я отвечал, а через несколько минут она спрашивала снова.

На третий раз Ам-Кар открыл глаза и предложил сказать ей, что мы уже пришли к моей женщине. Шш-Кру попыталась бросить в него камешек и промахнулась. Утром она ничего этого не помнила.

Несколько дней каждый был нужен просто потому, что у остальных не хватало рук. Топ-Мму научился чистить рыбу одной рукой, прижимая её коленом. Шш-Кру, когда перестало кружиться в голове, плела ловушки. Я сидел у воды и ненавидел собственные рёбра. Ам-Кар лежал на шкуре и давал советы всем сразу. На шестой день Топ-Мму швырнул в него рыбьей головой и предложил встать и сделать лучше. Тот поймал голову, обглодал щёку и сообщил, что именно этим занят: лежит лучше всех.

Через две недели Ам-Кар решил проверить ногу без разрешения. Поднялся на рогатине, сделал шаг и побелел. Топ-Мму здоровой рукой толкнул его обратно. Друг возмутился, что тот не лекарь. Топ-Мму согласился и добавил, что зато способен уронить его одной рукой. Проверять Ам-Кар не стал.

Месяцы у воды изменили нас сильнее многих переходов. Мы знали, кто ночью скрипит зубами, кто оставляет нож не с той стороны, кто просыпается первым от чужого шага. Шш-Кру перестала просить меня оценивать каждую новую ловушку. Ам-Кар научился молчать, когда видел, что шутка действительно не нужна. Топ-Мму всё ещё не понимал половину моих длинных объяснений, зато иногда принимал правильное решение раньше меня.

И всё это время запад оставался впереди. Я старался не считать, сколько времени потеряли. Счастье прожила без меня почти пятнадцать лет; ещё несколько месяцев ничего не меняли. Повторять это себе приходилось особенно часто по вечерам, когда я видел, как медленно срастается нога Ам-Кара.

Однажды у воды появился подросток из той самой группы. Он остановился далеко, положил на землю большой кусок мяса и отошёл. Мы долго разбирались, чего он хочет. Речь почти не совпадала. Наконец из жестов и нескольких знакомых корней сложилось: у местных пропал охотник. Они решили, что мы его поймали и съели. Мясо принесли вместо него. Верните человека, ешьте это.

Я сначала хотел объяснить правду. Потом посмотрел на мясо, на сломанную ногу Ам-Кара и на кусты, за которыми наверняка сидели взрослые.

Я посмотрел на подростка, на принесённое мясо и показал жестом, что обмен опоздал: пропавшего охотника мы уже съели.

Ам-Кар издал странный звук и закрыл рот ладонью. Подросток отшатнулся.

Шш-Кру поняла первой. Нахмурилась, показала зубы и провела пальцем по животу, будто там уже лежал несчастный охотник. Топ-Мму просто подтянул мясо к себе.

Я объяснил как мог: если они не хотят, чтобы мы ели ещё людей, пусть приносят еду. В середине лета мы уйдём. Подросток ушёл. На следующий день мясо появилось снова.

Когда местные ушли после очередной порции мяса, Ам-Кар наконец дал себе рассмеяться. Потом вспомнил о пропавшем охотнике и спросил, что будет, если тот однажды вернётся домой живым. Я предложил ему заранее придумать, кого именно мы тогда якобы съели вместо него. Ам-Кар снова схватился за больную ногу от смеха и больше к нашей дипломатии вопросов не задавал.

Сначала еду оставляли и уходили. Потом тот же подросток начал задерживаться. Топ-Мму однажды показал ему повязку на руке. Тот подошёл ближе, потрогал шину и принёс на следующий день длинную ровную кость, которая, по его мнению, подходила лучше.

Шш-Кру показала Маленького. Подросток долго не хотел брать марионетку, потом всё-таки потянул за одну из жил, заставил её поднять руку и вернул. Ам-Кар, когда уже мог сидеть у воды, пытался шутить жестами. Половину местный не понимал. Над второй смеялся.

Мы задержались у воды на несколько месяцев. Сначала я каждый день проверял ногу Ам-Кара и прикидывал, когда он сможет нормально наступать на неё. Потом перестал считать: пока кость не срастётся, дорога всё равно подождёт. Мы поставили более надёжное укрытие, развесили вещи на постоянных местах и занялись тем, чем могли заниматься раненые люди.

Рыбу ловили тремя способами. Плетёные воронки стояли в тихой воде. На мелководье Шш-Кру сделала загородку с узким проходом и поставила внутри ловушку под углом. Топ-Мму одной рукой держал острогу, прижимая древко к боку. Первые дни промахивался почти всегда, потом приспособился. Ам-Кар сидел на берегу и громко объяснял каждому, что тот делает неправильно. Шш-Кру терпела это до тех пор, пока он не начал учить её ставить собственную ловушку. Тогда она сунула ему корзину с рыбой и нож. Сломанная нога чистить добычу не мешала. После этого Ам-Кар стал главным по разделке и через неделю уже сам ругался, если кто-то приносил рыбу слишком поздно.

Местные продолжали оставлять мясо. Сначала одинаковыми кусками, потом начали приносить то, что сами не особенно ценили: старые суставы, жёсткие участки, иногда внутренности. Я один раз вернул испортившийся кусок. На следующий день подросток принёс свежий и долго показывал, что плохое мясо выбрал не он. Видимо, репутация людоедов не означала, что нас можно кормить чем угодно.

Ам-Кар всё-таки увидел пропавшего охотника. Мужчина появился на дальнем берегу вместе с двумя другими. Живой, целый и совершенно не съеденный. Ам-Кар заметил его первым, ткнул меня локтем и начал беззвучно смеяться. Я пригрозил утопить его, если местные услышат.

Сам охотник к нам не подошёл. Постоял, посмотрел и ушёл. После этого мяса меньше не стало. Возможно, люди решили, что мы съели кого-то другого. Возможно, поняли обман и предпочли продолжать платить за спокойствие. Выяснять я не собирался.

Когда Ам-Кар сумел пройти без палки от воды до укрытия, Шш-Кру поставила перед ним Хохотуна, уложила марионетку на бок, а потом потянула за жилы и заставила её подняться и пройти по его голени. Ам-Кар немедленно объявил Хохотуна выздоровевшим и усадил себе на колено. Шш-Кру только этого и ждала: раз больные уже ходят, завтра Ам-Кар снова носит воду. Он посмотрел на Хохотуна, понял, что сам только что доказал собственную трудоспособность, и на следующий день действительно взял маленький сосуд.

Мы менялись не только из-за травм. Голоса у Ам-Кара и Топ-Мму стали ниже, на лицах появилась первая нормальная растительность. Шш-Кру больше не выглядела девочкой, которая три года назад догнала нас с копьём и требованием выполнить обещание. Она сама выбирала место для глины, обжигала посуду без моих подсказок и однажды переделала форму для наконечника, потому что моя дала слишком толстое основание. Я проверил готовую вещь и оставил её вариант.

Топ-Мму после снятия шины долго не мог нормально поворачивать кисть. Он злился не словами: просто снова и снова пытался поднять тяжёлое древко, пока рука не начинала дрожать. Я отбирал оружие. Через час он пробовал другим. Пришлось дать короткое копьё и заставить начинать с него.

Мои рёбра заживали проще, но напоминали о себе при каждом сильном кашле и резком повороте. Однажды я рассмеялся над Ам-Каром и тут же согнулся. Он мгновенно перестал обижаться и следующие несколько минут развлекался уже за мой счёт.

Страх перед ночной атакой уходил медленнее боли. Первые недели мы спали по очереди. Потом местные начали подходить днём, подросток садился у воды, а одна женщина однажды принесла рыбу сама и осталась смотреть, как Шш-Кру лепит. В ту ночь Топ-Мму проснулся на своё дежурство и обнаружил, что Ам-Кар спит. Вместо того чтобы будить, сел у огня сам. Только утром я заметил, что этой ночью никто из нас не ждал копья из кустов.

За три года мы заметно выросли. Старую одежду приходилось перешивать, оружие становилось легче в руках, а работу, которую в начале пути я распределял сам, остальные давно разбирали без меня.

К середине лета мы снова могли идти. Нога Ам-Кара оставалась слабее, рука Топ-Мму ещё не полностью восстановилась, мои рёбра болели при резком движении. Местные, похоже, хотели избавиться от нас не меньше, чем мы уйти. Они дали проводника.

Проводник довёл нас до границы земли своей группы. Пока шли по знакомым ему местам, он показывал воду, обходил болота и без раздумий выбирал нужные тропы. На гребне остановился. Дальше он уже ничего не знал и идти отказался.

Мы попрощались. Ам-Кар показал, что больше людей есть не будем. Проводник посмотрел на него очень серьёзно и кивнул.

После проводника мы снова остались вчетвером. Ам-Кар после длинного дня начинал беречь сросшуюся ногу, Топ-Мму на холоде растирал запястье, Шш-Кру первое время щурилась от яркого света сильнее обычного. Поэтому я больше не пытался выиграть лишний переход ценой их сил.

Однажды к вечеру Ам-Кар всё-таки начал хромать. Он старательно ставил ногу ровно, надеясь, что никто не заметит. Шш-Кру заметила первой и без разговора забрала у него мешок с марионетками. Топ-Мму снял часть мяса. Ам-Кар попытался вернуть груз, но Шш-Кру предложила сначала научиться нормально нести собственную ногу. Я вместо тяжёлой рогатины отдал ему своё лёгкое копьё, и спор закончился.

Мы остановились раньше. К утру нога пришла в норму, а ночью над равниной прошёл сильный дождь. Низина впереди, куда мы собирались дойти засветло, превратилась в широкую грязную воду. Ам-Кар долго смотрел на затопленное место, похлопал по недавно сросшейся ноге и заявил, что она заранее знала, где нельзя ночевать. Шш-Кру напомнила, что ещё вчера эта мудрая часть тела едва его несла. Ам-Кар не смутился: именно поэтому она, по его мнению, лучше нас разбирается в плохих местах. Еды в этот период стало меньше. Крупную добычу мы старались не трогать без необходимости: на незнакомой территории разделанная туша слишком хорошо сообщала хозяевам, кто здесь прошёл. Несколько раз ложились спать почти голодными. Аварийный жир закончился, и Топ-Мму снова начал незаметно отдавать часть своей еды остальным. На этот раз его поймал Ам-Кар: сравнил порции, вернул большую Топ-Мму и заявил, что после сросшейся ноги больше не нуждается в кормлении как слабый ребёнок. Топ-Мму свою долю всё-таки съел при нас.

На одной холодной ночёвке после долгого перерыва достали верхние шкуры. За три года их перешивали уже несколько раз: прежние рукава теперь не доходили до запястий. Ремни на щитах меняли дважды, древки рогатин — столько раз, что от первых вещей сохранились только металлические части. Рюкзаки тоже были почти полностью переделаны: новые поперечины, новые лямки, заплаты на мешках. Четыре марионетки пережили дорогу лучше, чем можно было ожидать. У Злючки не хватало половины стопы, Хохотуну Шш-Кру дважды меняла оборванную жилу на плече, но оставить их никто уже не предлагал. Я проверил старую связку на плече Маленького и вернул куклу в мешок. Ам-Кар тут же напомнил, как когда-то я раздал чужим детям Толстого и Хохотуна, потому что считал их просто глиной. Шш-Кру улыбнулась, не поднимая головы от ремня. Эту историю трое явно собирались припоминать мне до смерти.

Через несколько дней нашли пустую стоянку. Зола под верхним слоем ещё хранила тепло, кости не успели высохнуть. Я решил, что люди ушли утром на запад: туда вела самая заметная цепочка следов. Ам-Кар позвал меня к мягкой земле за укрытиями. Там отпечатки босых детских ног и нескольких взрослых уходили на север и были свежее западной тропы: края ещё не успели осыпаться после ночного дождя. Западные следы оказались вчерашними. Я слишком долго смотрел на кострище и выбрал не ту цепочку.

Я признал ошибку и отправил Ам-Кара искать следующий человеческий след. Он сразу поинтересовался, чем тогда займусь я. Пришлось напомнить о моём самом надёжном источнике сведений — мёртвых предках. Ам-Кар рассмеялся и ушёл вперёд уже гораздо внимательнее, чем прежде.

На следующем переходе у него лопнула лямка рюкзака. Топ-Мму молча срезал часть собственного ремня и отдал. К вечеру его груз уже натирал плечо. Я заметил кровь под краем шкуры и заставил остановиться. Топ-Мму искренне не понимал проблемы: у Ам-Кара ремень порвался, у него был целый.

Пришлось переделать оба. Чем дальше мы шли, тем чаще я узнавал детали прошлой жизни. Сначала породу у воды. Потом направление низин. Потом длинные деревянные копья у охотников, которых увидели издалека.

По копьям, местности и привычкам охотников я уже почти не сомневался, что нашёл нужную группу. Выходить к ним вчетвером без подготовки всё равно было нельзя.

Пока нужная земля оставалась далеко, я думал о дороге: где взять воду, чем кормить четверых, где зимовать и как довести раненых. Теперь до Счастья, возможно, оставалось несколько часов хода. Почти пятнадцать лет прошло с тех пор, как нас разлучила моя смерть, и только здесь я позволил себе подумать, что могу её не найти.

Я не знал, жива ли она, осталась ли среди этих людей и узнает ли меня в другом теле. Старые знаки помогли бы доказать, кто я, но сначала она должна была вообще увидеть меня. Ночью я лежал без огня и слушал дыхание друзей. Ам-Кар спал на боку, бережно вытянув когда-то сломанную ногу. Топ-Мму держал нож под рукой даже во сне. Шш-Кру прижимала к груди мешок с марионетками. Трое прошли со мной через полмира ради человека, которого никогда не видели.

Утром Шш-Кру заметила, что я второй раз проверяю один и тот же ремень. Ничего не сказала. Просто забрала рюкзак, подтянула узел сама и вернула. Ам-Кар предложил сходить вперёд вместо меня. Я отказался. Он не спорил. Даже Топ-Мму понял, что сегодня лучше не задавать вопросов.

До Счастья оставалось совсем немного, и именно здесь спешить было опаснее всего. Если четверо огромных незнакомцев просто выйдут к стоянке, местные сначала возьмутся за копья и только потом попробуют разобраться, кто мы. Поэтому я решил сначала найти способ предупредить Счастье.

Больше недели мы жили без костра. Крупную добычу не трогали. Ели запасы, ловили мелочь, собирали то, что не оставляло заметных следов. Я следил за охотниками. Они ходили группами по двенадцать-пятнадцать человек. К таким четверым чужакам подходить было глупо.

Однажды мы увидели охоту на лошадей. Часть мужчин заранее заняла низкий сырой участок. Остальные медленно обошли табун. Не гнали сразу, не кричали без нужды. Лошади постепенно смещались туда, где земля становилась тяжелее. Когда несколько животных попытались вырваться сбоку, охотники не бросились за всеми. Выбрали тех, что пошли к засаде.

Длинные копья держали знакомо. Один мужчина пропустил лошадь мимо себя и ударил сбоку. Второй вошёл почти навстречу и вонзил копьё ниже шеи. Животное понесло древко несколько шагов, потом упало. Другую лошадь добили уже в грязи.

Я видел такие копья ребёнком. Видел технику. Даже привычка оставлять часть охотников чуть дальше от основного прохода была той же.

Счастье должна была быть здесь или совсем рядом. Ночью я оставил на их тропе каркасный рюкзак. Внутрь положил бронзовые ножи и наконечники. На раме вырезал старые знаки: «Радость. Я рядом. Жди меня, Счастье моё. Нас четверо. Подготовь их». Утром рюкзака не было. Я ждал.

Большие группы продолжали ходить. Через несколько дней у одного охотника появился бронзовый наконечник. Потом у второго. Они чаще останавливались на знакомой тропе, оглядывали кусты, но не пытались прочёсывать всё вокруг.

Ещё через несколько дней охотников стало семеро. Трое несли копья с бронзовыми наконечниками из оставленного мной рюкзака. Остальные четверо по-прежнему пользовались камнем. Я лежал за кустами и долго считал людей, хотя семь умел считать без всяких пальцев. По крайней мере, рюкзак попал к тем, кому был предназначен: мои наконечники уже стояли на их копьях, а вместо обычного большого отряда на тропу вышли семеро.

Ам-Кар перестал улыбаться, когда я велел ему идти первым. Он подтянул ремень щита и посмотрел на охотников внизу. Топ-Мму молча проверил обе петли на предплечье. За три года ему давно не требовалось объяснять, где стоять: он занял место рядом с Ам-Каром так, чтобы между рогатинами не оставалось прохода. Шш-Кру вложила дротик в копьеметалку и осталась на два шага сзади.

Я задержал её за локоть. Она сразу поняла, чего я хочу, и опустила наконечник чуть ниже. Если начнётся драка, семеро всё равно увидят движение раньше броска. Пугать их следовало ровно настолько, чтобы они остановились, а не настолько, чтобы первый испуганный человек метнул копьё.

Ам-Кар и Топ-Мму вышли на открытое место.

Семеро среагировали сразу. Трое с бронзой оказались впереди, остальные разошлись шире. Один поднял длинное копьё для броска, но сосед схватил его за древко. Значит, Счастье успела не только рассказать обо мне.

Шш-Кру показалась за спинами мальчишек. Копьеметалка в её руке заставила двоих местных отступить ещё на шаг. Теперь обе стороны стояли и ждали, кто первым сделает глупость.

Я вышел последним.

Мужчина с бронзовым копьём несколько раз посмотрел на моих друзей, потом на меня. По лицу узнать двухлетнего ребёнка через пятнадцать лет он не мог, но Счастье явно описала, кого ждать. Он выкрикнул имя, которое мог услышать только от неё.

— Хураа?

Я положил копьё на землю.

Охотники напряглись ещё сильнее. Я медленно достал из сумки бронзовый наконечник и показал мужчине с каменным копьём. Тот посмотрел на подарок, но с места не двинулся. Подходить к огромному белому чужаку ради блестящего наконечника ему явно не хотелось.

Я положил наконечник на землю, поднял своё копьё и отошёл к друзьям.

Мужчина продержался недолго. Сначала сделал два шага, остановился и оглянулся на старшего. Тот ничего не запретил. Тогда охотник подбежал, схватил бронзу и отскочил так быстро, будто наконечник мог передумать и укусить его за руку.

Ам-Кар тихо фыркнул. Я толкнул его локтем, не отводя глаз от семерых.

Второй подарок забрали уже без долгого ожидания. Третий мужчина подошёл сам, но всё ещё заставил меня положить наконечник на землю. Четвёртый протянул ладонь — это был последний из тех, у кого оставалось каменное копьё. После него подошли трое с бронзовыми наконечниками из рюкзака. Первый из них удивился, что подарок предназначен и ему; двое последних уже выхватили бронзу прямо из моих рук. Все семеро получили по наконечнику.

Только после этого мужчина с первым бронзовым копьём решился подойти ближе. Он был старше меня лет на десять, с тяжёлыми надбровьями и старым шрамом возле рта. Я помнил его ребёнком лишь потому, что однажды он укусил Счастье за руку, а она разбила ему губу деревянной игрушкой. Спрашивать, помнит ли он ту драку, сейчас было рано.

Он ткнул пальцем в мою грудь.

— Ты Хураа? Покоривший Орла?

Слова за пятнадцать лет изменились меньше, чем я боялся. Произношение стало другим, несколько старых корней пришлось угадывать по жестам, но смысл я разобрал.

— Я.

Мужчина показал на Ам-Кара, Топ-Мму и Шш-Кру. Все трое были выше большинства местных, светлее кожей и одеты так, как здесь никто не одевался.

— А это кто? Тоже летающие на орлах?

Ам-Кар понял слово «орёл» и посмотрел на меня. По его лицу было видно, что объяснение ему уже нравится.

— Это мои друзья. Мы люди. Мы хотим жить с вами.

Охотник нахмурился и заговорил медленнее. Счастье рассказывала о ребёнке Хураа, которого орёл унёс в небо. Теперь Покоривший Орла вернулся. Сам мужчина тогда был маленьким, но помнил крик, птицу над низиной и взрослых, которые долго искали тело. Он считал меня погибшим.

Я не стал объяснять, насколько близок он был к истине.

Мужчина ещё раз осмотрел нас. Задержался на светлой коже Топ-Мму, потрогал собственное предплечье и покачал головой.

— Вы не люди. Люди не такие. Вы белые.

Я посмотрел на небо. За последние дни облаков там хватало.

— Мы испачкались об облака.

Он несколько мгновений пытался понять, говорю ли я серьёзно. Потом рассмеялся. Один из охотников потребовал перевести. Мужчина повторил мою фразу, и напряжение наконец ослабло настолько, что двое опустили копья.

— Ведите нас к народу. Там мы всё вам расскажем.

До стоянки нас всё равно не допустили. Охотники остановили четверых на открытом месте перед лагерем, откуда нас можно было видеть со всех сторон. Оружие никто не складывал. Это меня устраивало. Я прошёл через полмира не ради права немедленно сесть у чужого костра.

Люди подходили постепенно. Дети прятались за взрослыми и выглядывали снова, когда думали, что мы не смотрим. Женщины разглядывали одежду и рюкзаки. Мужчины чаще смотрели на щиты, рогатины и бронзу. Ам-Кар попытался улыбнуться одному мальчику. Тот спрятался за мать. Ам-Кар перестал показывать зубы.

Шш-Кру стояла рядом со мной. За три года она вытянулась и теперь доставала мне почти до плеча. Волосы, когда-то доходившие до пояса, были обрезаны после пожара и снова успели отрасти. На ремне у неё висел мешочек с четырьмя марионетками. Она несколько раз поправляла его, хотя узел держался хорошо.

Я смотрел только на лица.

Счастье появилась не сразу. Сначала между людьми прошёл ребёнок, потом мужчина с куском мяса, две женщины разошлись в стороны — и за ними я увидел её.

Пятнадцать лет назад она была маленькой девочкой, которая ползала быстрее меня и кусала чужие пальцы. Узнать взрослое лицо по детскому я бы не смог. Но Счастье уже знала, кого ищет.

Она остановилась на одно мгновение.

Потом побежала.

Мужчина рядом попытался схватить её за руку. Счастье вырвалась, едва не сбила плечом женщину с ребёнком и налетела на меня так, что пришлось отступить, чтобы удержаться. Руки сомкнулись у меня на шее. Она поцеловала меня в щёку, в губы, снова в щёку и что-то заговорила слишком быстро даже для знакомого языка. Половину слов я не разобрал.

Отвечать всё равно не требовалось.

Счастье плакала и одновременно ощупывала моё лицо обеими руками, словно рюкзака, старых знаков и моего появления перед ней было недостаточно. Большой палец прошёл по брови, по щеке, задержался возле носа. Я держал её за спину и чувствовал, как она пытается говорить, сбивается и начинает заново.

За её плечом стоял мужчина, рядом держался ребёнок. Он смотрел на руки Счастья у меня на шее, потом на меня, потом на вооружённых охотников. Челюсть у него напряглась, но с места он не двинулся: Счастье сама прорвалась через своих и теперь даже не смотрела в его сторону.

Шш-Кру тоже ничего не сказала. Три года она совершенно спокойно объясняла мне, что станет моей главной женщиной, потому что идёт рядом дольше той неизвестной, к которой мы направляемся. Теперь она посмотрела на Счастье, на мужчину с ребёнком, снова на Счастье. Пальцы на ремне с марионетками перестали его теребить. Через несколько мгновений Шш-Кру подтянула ремень рюкзака и встала ближе к Ам-Кару. Свои расчёты она явно собиралась продолжить позже.

Счастье наконец перестала говорить. Она всё ещё держала меня за плечи. Глаза были мокрыми, дыхание сбилось после бега и плача. Несколько мгновений она просто смотрела мне в лицо.

Потом коснулась пальцем моего лба.

— Ты здесь.

Коснулась своего.

— Я здесь…

НАУЧНАЯ СПРАВКА

Денисова пещера и денисовцы

Денисова пещера находится в Алтайских горах на юге Сибири. Это один из ключевых памятников среднего и позднего плейстоцена: в её отложениях обнаружены останки денисовцев и неандертальцев, древняя ДНК людей и животных, каменные изделия и многочисленные кости животных. Современная хронология показывает присутствие денисовской линии в пещере уже примерно 250 тысяч лет назад по ДНК из отложений, а древнейшие известные останки денисовцев относятся примерно к 200 тысячам лет назад. Ранние слои с денисовским присутствием связаны с каменными орудиями среднего палеолита; в них также обнаружены микроскопические следы огня. Поэтому использование Денисовой пещеры людьми как защищённого места для неоднократных стоянок в холодной континентальной среде имеет прямую археологическую основу.

В ранних слоях пещеры среди костей животных особенно представлены оленевые; в более поздних комплексах значительную роль играли крупные степные копытные. Следы обработки костей и каменные изделия показывают, что люди приносили и разделывали добычу в пещере. Сосуществование людей и крупных хищников в одном районе также подтверждается фаунистическими остатками. Конкретное ежегодное возвращение одной и той же группы в художественной главе является реконструкцией возможного образа жизни, а не установленным для конкретных денисовцев фактом.

Внешность героев

Точный внешний облик алтайских денисовцев известен лишь частично. Поэтому рост, массивность, степень волосатости и конкретное сочетание цвета кожи, волос и глаз у группы Радости в художественной части являются авторской реконструкцией. Научная основа здесь ограничивается существованием денисовской человеческой линии в Азии и её присутствием на Алтае; подробный «портрет» этих людей археология пока не позволяет восстановить.

Пеший путь через Евразию

Главная географическая линия главы — пеший переход небольшой группы от Алтая до Центральной Европы. Для читателя маршрут можно обозначить современными названиями: Денисова пещера → районы Калбы и Нарыма → западная и центральная часть современного Казахстана → Южный Урал → Русская равнина, примерно через широту будущих Костёнок → Центральная Европа → район будущего Шёнингена. Эти названия используются только как современные географические ориентиры; сами герои их, разумеется, не знают.

В художественной хронологии переход занимает около трёх лет и включает две зимовки. Герои выходят примерно в двенадцать лет и приходят к земле группы Счастья примерно в пятнадцать. Они не проходят весь путь непрерывным маршем: часть дней уходит на охоту, разделку и сушку мяса, поиск воды, переправы через крупные реки, лечение травм, ремонт вещей и ожидание подходящей погоды. Зимой дальнейшее продвижение резко ограничивается, поэтому две длительные стоянки встроены в саму логику маршрута.

Сам факт возможного перемещения людей между Алтаем и западной частью Евразии не требует существования известной археологам «дороги». Плейстоценовые человеческие популяции расселялись по Евразии на огромных расстояниях, а степные, лесостепные и речные зоны образовывали протяжённые коридоры. Однако именно описанный трёхлетний маршрут четырёх конкретных подростков является художественной реконструкцией: археология не фиксирует путешествие одной такой группы от Денисовой пещеры до Шёнингена.

Последовательность пути

Путь начинается на Алтае. После выхода Радость ведёт спутников на запад не по прямой, а через знакомые ему по прежним жизням проходы и ресурсные районы. В начале дороги группа проверяет несколько старых тайников: часть ориентиров за прошедшие сотни тысяч лет изменилась, один запас оказывается вскрыт, другой сохраняет металл. Дальше путешественники пересекают засушливый участок, где знакомый Радости водоём уже исчез. Нехватка воды вынуждает их искать влагу по звериным следам и задержаться у найденного источника.

Первую зиму группа проводит в пещере, предварительно выгнав и убив занимавшего её медведя. После зимовки путь продолжается на запад. Весенний паводок и позднее степной пожар приводят к потерям имущества и новым задержкам. До следующего подходящего естественного укрытия путешественники не успевают, поэтому вторую зиму проводят у защищённой скалой площадки, где строят сезонное жилище.

На третьем году пути всё чаще встречаются группы западноевразийских людей, а затем ранних неандертальцев. После ночного ухода из одной такой группы Радость находит разграбленный старый тайник; сохранившиеся металлические слитки приходится переплавлять и заново превращать в оружие. Вскоре начинается многодневное преследование, заканчивающееся тяжёлой схваткой. Сломанная нога Ам-Кара, перелом руки Топ-Мму, травма головы Шш-Кру и сломанные рёбра Радости останавливают движение на несколько месяцев. Группа остаётся у воды до тех пор, пока раненые снова не могут идти.

Последний участок пути проходит уже по территории неандертальских групп Центральной Европы. После выздоровления путешественники идут медленнее и осторожнее, пользуясь проводником лишь до границы знакомой ему земли. Затем Радость начинает узнавать детали местности и способы охоты, знакомые ему по прошлой жизни. Длинные деревянные копья и коллективная охота на лошадей становятся последними признаками того, что группа дошла до района будущего Шёнингена, где Радость рассчитывает найти Счастье.

Почему путь проходит через эти районы

Маршрут в главе не является прямой линией между двумя точками. Радость выбирает знакомые по прежним жизням речные долины, перевалы, места с водой и районы, где можно переждать зиму. В степях и лесостепях движение легче, чем через высокогорья или сплошные заболоченные участки; крупные реки, засушливые зоны и сезонный снег, наоборот, заставляют делать крюки и задерживаться. Исчезнувший водоём, изменившийся проход или обвалившийся склон в тексте подчёркивают, что даже хорошо запомненный ландшафт за огромные промежутки времени меняется.

Ресурсные районы и тайники

Остановки у старых тайников связаны не со случайными точками на карте, а с ресурсными районами. Казахстан, Алтай и Урал богаты разнообразными рудными проявлениями; в более широкой полосе Евразии встречаются медные, оловянные и другие металлические руды. Поэтому в рамках фантастической биографии Радости именно такие районы логично использовать как места, где в прежних жизнях он мог получать сырьё, работать с металлом и оставлять запасы возле устойчивых геологических ориентиров.

Тайники в главе не образуют непрерывную цепочку складов через весь материк. Радость ищет их только там, где помнит прежнюю работу с подходящими ресурсами, причём в каждом важном районе когда-то оставлял несколько независимых запасов. За прошедшее время часть ниш обвалилась, часть размыло водой, некоторые запасы нашли другие люди. Поэтому первый найденный ориентир может оказаться разрушенным, второй — пустым, а металл сохраняется лишь в третьем. Эта система объясняет остановки и одновременно не делает память Радости безошибочной.

В тайниках находятся слитки и остатки готовых изделий из металла. После столь длительного хранения медные сплавы не должны выглядеть как только что спрятанные: в художественной части сухие тайники сохраняют металлическую сердцевину массивных предметов, тогда как поверхность покрывается продуктами коррозии, а тонкие кромки повреждаются сильнее. После потерь оружия при переправах, охотах и бегстве группе приходится искать следующий известный Радости ресурсный район. В одном из западных тайников готовые изделия уже исчезли, а непонятные прежним нашедшим людям слитки остаются разбросанными. Для переплавки путешественники получают древесный уголь, делают глиняный горн, фурму и кожаные меха для принудительной подачи воздуха, тигли и формы. Геологическая возможность найти рудное сырьё на маршруте реальна; конкретные древние тайники и металлургическая деятельность Радости относятся к сюжету романа и не являются археологическим свидетельством металлургии среднего плейстоцена.

Две зимовки

Первая зимовка проходит в пещере, выбранной как естественное защищённое укрытие. Пещеры действительно многократно использовались людьми и крупными хищниками, поэтому конфликт за удобное зимнее убежище с медведем возможен. Снег, длительный холод и необходимость сохранять жир и мясо делают зимнюю остановку не паузой в путешествии, а условием выживания.

Во вторую зиму подходящей пещеры на нужном участке пути нет. Группа использует защищённую скалой площадку и строит небольшое сезонное земляное жилище. В художественной части показаны каменное основание стены, суглинок с песчаной фракцией и растительным волокном, постепенное наращивание стены с просушкой, жердевая крыша с растительным и земляным покрытием, отдельные приподнятые спальные настилы и каменная печь. Дым от неё проходит через канал в земляной стене и выходит наружу в вертикальную трубу, поднятую выше края крыши. Это, как и керамика, снегоступы, каркасные рюкзаки и металлические изделия, относится к технологическим вмешательствам Радости и не выдаётся за известный археологический комплекс данного времени.

Переход от денисовских к неандертальским территориям

По мере движения на запад в художественной реконструкции меняется характер встреч. Денисовские группы показаны более подвижными и терпимыми к незнакомцам, а западные неандертальские — более привязанными к небольшим хорошо известным территориям. Археология действительно показывает длительное присутствие неандертальцев в Европе и денисовской линии в Азии, но конкретные правила гостеприимства, размеры «своей земли» и отношение каждой встреченной группы к чужакам являются реконструкцией поведения, необходимой для сюжета.

Шёнинген

Финальная точка пути основана на археологическом комплексе Шёнингена в современной Германии. Там найдены тщательно изготовленные деревянные копья и другие деревянные охотничьи орудия вместе с большим количеством останков разделанных лошадей. Комплекс показывает, что люди среднего плейстоцена умели изготавливать полноценное деревянное оружие и организованно добывать крупную стадную дичь. Именно поэтому Радость в финальной части узнаёт нужную ему культурную среду не по современному названию места, а по длинным деревянным копьям, способу коллективной охоты и обращению с добычей.

Возраст шёнингенского комплекса уточняется по мере появления новых методов датирования. В современной литературе обсуждаются оценки примерно от 300 тысяч до около 200 тысяч лет для разных аргументов и слоёв комплекса. Для художественной хронологии главы используется положение Шёнингена как среднеплейстоценовой опоры, а не попытка привязать вымышленную биографию Радости к календарному году.

Фауна и природные опасности

На протяжении маршрута герои пересекают разные природные зоны, поэтому меняется и фауна. Для северной и центральной Евразии среднего плейстоцена обычны крупные копытные, медведи, гиены и крупные кошачьи. Большая хищная птица могла смертельно травмировать маленького ребёнка; в начале главы она не уносит его, а наносит смертельные раны. Рассказ местных о том, что ребёнка «унёс орёл», — их объяснение произошедшего.

Глава 7. Смешная трава. Часть 1.

Глава 7. Смешная трава. Вид Радости: неандерталец Время: около 176,5 тысячи лет назад, средний плейстоцен Место: северные предгорья Пиренеев и земли к северу от них

1

К двадцати восьми годам у меня было три женщины, семь живых детей и столько спрятанного металла, что ни одна из моих женщин не знала даже половины тайников.

После прошлой жизни я перестал считать тайник запасом на случай плохой зимы. Хорошо спрятанный металл мог дождаться меня через несколько рождений, а если не меня — кого-нибудь из наших. Поэтому очередной поход за зелёной рудой заканчивался одинаково: люди несли домой столько, сколько имело смысл тащить, а я задерживался возле печей и раскладывал остаток по сухим трещинам и каменным нишам.

Ток-Фн — Каменный Нос — однажды поймал меня за этим занятием. Нос у него действительно выглядел каменным: широкий, дважды сломанный и сросшийся так, что одна ноздря почти всегда была уже другой. Он молча посмотрел на слиток у меня в руке, потом на мешок, который собирался нести домой.

— Там ещё много. Почему остальное людям не отдашь?

— Хочешь такой же — приходи завтра к печи. Сделаешь себе сам.

Ток-Фн поморщился. Плавку он уже видел и прекрасно знал, сколько дров придётся рубить, сколько руды дробить и сколько часов сидеть возле печи.

— Я не про печь спросил. Просто дать не можешь?

— Могу. Но не дам. Сам сделаешь.

Он фыркнул и ушёл помогать остальным. На следующий день всё-таки пришёл к печи.

В тот год я нашёл два тайника, которых не искал.

Первый обнаружился возле старого выхода руды. Я выбрал сухую щель под нависающей плитой, отодвинул несколько камней и увидел за ними ещё один ряд — слишком ровный. Под ним лежали почерневшие куски металла, несколько каменных лезвий и тяжёлый золотой комок, расплющенный с одной стороны.

Сначала я решил, что наткнулся на чужую закладку. Потом нашёл на плоском камне три короткие насечки и одну длинную. Так я метил свои запасы в жизни, которую помнил только обрывками.

Я просидел возле щели дольше, чем требовалось. В памяти мелькнули голые руки, гораздо тоньше нынешних, мокрый склон и человек, который торопил меня из-за дождя. Имени его я уже не вспомнил. Сколько рождений прошло после той закладки, тоже не знал.

Сам тайник пережил ту жизнь и неизвестное число следующих. Я добавил к старому запасу два новых слитка, переложил камни и сделал рядом вторую закладку. Ток-Фн, наблюдавший за мной, спросил, зачем два тайника рядом.

— Чтобы один нашли, а второй нет.

После короткого раздумья он принёс ещё камней и помог закрыть обе щели. Второй тайник был не мой. В дальней пещере, куда мы полезли за сухим местом для новой закладки, за каменной плитой блеснуло золото. Я вытащил длинный тяжёлый жезл. По всей поверхности шли вбитые светлые и прозрачные камни; часть выпала, но оставшихся хватило.

Принадлежность я понял сразу: Сын Голоса. Никто другой из известных мне людей не стал бы тратить столько золота на вещь, которой удобно разве что указывать на небо и бить непослушных по голове.

Иик-Ток — Каменный Глаз — протянул руку. Имя он получил за тяжёлый неподвижный взгляд: даже когда смеялся, серые глаза продолжали смотреть так, будто он решал, куда ударить. Сейчас они впервые за весь день расширились.

Иик-Ток спросил, мой ли жезл. Узнав, что нет, сразу предложил забрать. Я отказался. Он посмотрел на меня ещё тяжелее, но спорить не стал. Из тайника я взял два хорошо сохранившихся куска металла и оставил вместо них свежий слиток, нож и огневой набор. Жезл завернул в остатки старой кожи и положил туда, где нашёл.

Через несколько месяцев у моей старшей дочери родилась девочка. О тайниках я почти перестал думать.

Первую неделю внучка ела, спала, орала и исправно пачкала всё, что под неё подкладывали. На второй неделе она показала мне Хураа.

Разумеется, получилось плохо. Один палец согнулся, другой вообще не пошёл туда, куда она хотела. Я решил, что увидел знакомое движение потому, что слишком часто его ждал. На следующий день она повторила.

Я поднёс руку ближе и медленно показал старый знак вопроса. Девочка уставилась на мои пальцы, задёргала обеими руками и разозлилась настолько, что покраснела и заорала.

Дочь отобрала её у меня.

— Что ты сделал? Она у тебя каждый раз орёт.

— Я ничего ей не сделал. Она сама злится: хочет показать руками, а пальцы пока не слушаются.

Я посмотрел на внучку. Та уже замолчала у материнской груди, но продолжала сердито коситься на мои руки.

— Видишь? Опять на мои руки смотрит.

Дочь посмотрела на меня так, будто объяснение про непослушные пальцы только подтвердило её подозрения.

Следующие месяцы мало изменили её мнение. Я действительно таскал девочку чаще, чем остальных младенцев. Когда руки окрепли, знакомых жестов стало больше. Она путала направления, не могла удержать два пальца раздельно и однажды от злости укусила собственный кулак, но отвечала осмысленно.

Это была Таккх, Игрушка. Я знал о ней давно, но лично мы прежде не встречались.

Когда она научилась сидеть, наши разговоры стали замечать остальные. Сначала дети повторяли жесты просто потому, что это было смешно. Потом один охотник увидел, как я показал Игрушке «стой» и «слева», и на следующей охоте использовал оба знака возле стада. Через несколько месяцев половина мужчин уже молча показывала друг другу направление, опасность и обход. Часть жестов они переделали так, что я сам не сразу понимал новые варианты.

Исправлять их я не стал: на охоте важнее было понять жест и не спугнуть зверя.

Игрушка заговорила намного позже, чем научилась разговаривать со мной руками. К тому времени она уже могла объяснить, что узнала меня задолго до первого правильно показанного Хураа.

Мы сидели возле маленькой печи. Я перебирал куски руды, она возилась с глиняной фигуркой, которую кто-то из детей слепил и бросил у огня.

— Я тебя таким и представляла, — показала она.

— И каким же ты меня представляла?

Она показала на лежавший рядом бронзовый нож, потом на Ток-Фна, который в стороне правил собственное каменное лезвие.

— У тебя бронзовый. А ему опять камень оставил.

— Я его научил. Захочет бронзовый — сделает себе сам.

— Вот именно. Смерть про тебя так и говорил. И Счастье. И Наркоша: у Хураа готового не допросишься, зато попросишь научить — не отвяжешься.

— Неправда. Иногда я всё-таки что-нибудь отдаю.

Игрушка оглядела площадку и начала загибать пальцы. Первый — мой старший сын с металлическим ножом. Второй — Иик-Ток с наконечником. На третьем она остановилась и вопросительно подняла брови.

Я отобрал у неё глиняную фигурку и потребовал назвать ещё хоть кого-нибудь. Игрушка засмеялась.

Лично за все свои жизни Игрушка встречала только Смерть, Счастье и Наркошу. Зато каждого — несколько раз. Остальных знала по рассказам, иногда противоречивым.

— А почему Игрушка?

Она сначала показала на фигурку, которую я всё ещё держал, потом отрицательно мотнула головой.

— Не я игрушка. Жизнь — игра. И каждый раз новая.

Для неё каждое рождение было новой игрой. В одной жизни хотелось охотиться, в другой — разводить животных, в третьей — жить среди людей, которые умели что-нибудь странное. Наркоша мог тысячелетиями искать всё новые способы одурманить голову. Зайчик снова и снова занимался женщинами. Вождю нужна была власть, Сыну Голоса — его невидимый собеседник и люди, готовые слушать. Смерть и я таскали человечество вперёд, Счастье не могла пройти мимо отдельного несчастного человека, Умница думала о целых ветвях людей. Другие переделывали вокруг себя обычаи так, как считали правильным.

Игрушка могла заняться чем угодно из этого. Только повторять одно и то же из жизни в жизнь не хотела.

— Представь, что двадцать миллионов лет делаешь одно и то же. Тут либо свихнёшься, либо однажды обнаружишь, что кроме этого занятия от тебя ничего не осталось.

— И сколько, по-твоему, от меня уже осталось?

Она посмотрела на руду у моих ног, на печь, на нож в моей руке и пожала плечами.

О Наркоше она заговорила сама. В прошлой жизни жила с ним и умерла совсем недавно.

— Где ты жила?

Игрушка показала наружу, требуя вынести её из-под навеса.

День был ясный, над дальними хребтами висели только тонкие облака. Она долго смотрела вверх, потом потребовала повернуть её в другую сторону. Я поднял выше.

Она замерла и вытянула руку к северу, туда, где за ближними склонами поднимался знакомый зубчатый массив.

— Здесь же. Вон за теми горами.

Я переспросил, уверена ли она. Она снова посмотрела на небо, потом на горы.

— Да уверена я. Широта та же, и эту гору я помню. Мы жили с другой стороны.

Наркоша оказался всего в нескольких днях пути за горами. За следующие дни я вытянул из Игрушки всё, что она считала нужным рассказать. Нынешнее тело она описала подробно. Местные звали его Хаха-Сср — Смешная Трава. Их речь почти не отличалась от нашей, только знакомые гласные они тянули дольше и заметно шепелявили. В группе было около двадцати пяти взрослых и дети.

Дороги от нашего дома Игрушка не знала. Зато знала, как найти нужные земли. За горами лежала большая река. После неё следовало искать солнечные склоны. Хаха-Сср рассаживал коноплю отдельными участками, далеко друг от друга. На одном отбирал растения, которые давали больше липкой смолы, на другом — те, что лучше переживали холод, на третьем — ранние. Если один склон съедали вредители или уносило землёй после дождей, остальные оставались.

На вопрос о смерти Игрушка скривилась и отмахнулась: умерла глупо, ничего важного. Я сказал, что тогда спрошу Хаха-Сср. Она показала: спрашивай.

А вот когда я попытался узнать, что именно Хаха-Сср теперь делает со всей этой травой, внучка засмеялась и закрыла рот ладонью.

— Нет уж. Сам посмотришь. Мне интересно, какое у тебя будет лицо.

Я спросил, не хочет ли она вернуться. Улыбка исчезла сразу.

— Нет. Я только что оттуда выбралась.

— Тебе там не понравилось?

— Очень понравилось. Но я только что прожила там целую жизнь. Зачем мне сразу ещё одна такая же? Это же скучно.

Мне она, наоборот, советовала сходить: Хаха-Сср, по её словам, будет рад меня увидеть.

— И что, прямо хорошо говорил? Ни разу не ругал?

Игрушка кивнула и продолжила уже с явным удовольствием:

— Ругал. Говорил: «Зануда, помешанный на железяках. Всё ему надо сделать не так, а лучше». А потом добавлял, что ты хороший.

Через несколько дней я начал искать спутников.

Большинство отвечало быстро. У одного две женщины и четверо детей. Второй показал на приближавшиеся холода и спросил, кто будет приносить мясо, если его съедят за горами. Третий выслушал меня, уточнил, есть ли там хороший камень, и после ответа «не знаю» потерял интерес.

Ток-Фн согласился первым. Ещё до конца объяснения Ток-Фн уже смотрел на горы.

— Все говорят, что за горами ничего нет. Вот и хочу сам посмотреть, как выглядит это «ничего».

Иик-Ток отказался. Утром пришёл сам.

Иик-Ток спросил, кто уже согласился. Услышав про Ток-Фна и всё ещё колебавшегося Кха-Кк-Ама, долго смотрел на меня.

— Если пойдёшь только с ними, обратно вернёшься один. Ток-Фн полезет в первую яму посмотреть, что там, а Кха-Кк-Ам полезет за ним, потому что не захочет показаться трусом.

— А ты, значит, останешься наверху?

— Нет. Полезу вытаскивать обоих и всю дорогу буду напоминать, какие они идиоты.

Кха-Кк-Ам — Клык-Рот — согласился вечером. Один верхний клык у него выступал наружу даже при закрытом рте, из-за чего имя держалось с подросткового возраста. Он дольше остальных молчал, потом спросил, когда выходим.

— Вчера же отказался.

— И сейчас не хочу. Но ещё меньше хочу потом слушать, как вы вернулись оттуда, куда я побоялся сунуться.

Перед выходом я открыл один из домашних тайников. Обычно мужчины видели оттуда только то, что я сам доставал. На этот раз положил перед каждым бронзовый нож и металлические рабочие части для копий и рогатин.

Ток-Фн сразу взял нож. Иик-Ток не торопился.

— Это нам только на дорогу или потом тоже оставишь?

— Оставлю. Я сам позвал вас туда, где никто не знает, что ждёт за следующим склоном. Экономить на оружии сейчас не собираюсь.

Он поднял глаза и заметил, что тогда надо чаще ходить за край мира.

— Сначала вернись из этого.

Первый день мы шли по земле, которую знали все четверо. К вечеру Ток-Фн ещё показывал места, где когда-то находил оленей, а Кха-Кк-Ам спорил, какой ручей быстрее поднимается после дождя. На следующий день спорить стало не о чем. Тропа разошлась, знакомые скалы остались позади, и даже Иик-Ток несколько раз останавливался дольше обычного, выбирая, куда смотреть.

Я уже много раз уходил в незнакомые земли. Трое моих спутников впервые шли туда, о чём не могли рассказать ни отцы, ни старшие братья.

На третий день мы увидели людей. Сначала мелькнули двое на открытом склоне. Мы свернули вниз, чтобы обойти их, но один поднял голову и закричал. Ему ответили из-за гребня. Потом ещё дальше.

Кха-Кк-Ам уже разворачивал рогатину.

Я показал жестом, что драться не будем и надо уходить. Мы побежали вдоль каменистого русла. Чужие некоторое время держались следом. Один оказался быстрым и подошёл достаточно близко, чтобы я видел каменный наконечник его копья. Ток-Фн несколько раз оглядывался, явно прикидывая, не проще ли остановиться. Я каждый раз показывал дальше.

Чужак бросил копьё. Оно ударило в камень позади Иик-Тока и отскочило. Сам он остановился подбирать другое оружие, а мы ушли на россыпь крупных камней, где бегать стало одинаково неудобно всем. Через некоторое время крики остались сзади.

Ток-Фн спросил, были ли преследователи людьми и знали ли они нас. Я ответил: люди, но никогда нас не видели. Он вытер пот со лба и посмотрел туда, где скрылись преследователи.

— Если мы их никогда не видели, почему ты называешь их людьми?

Ответить так, чтобы его устроило, я не смог.

Крупная кошка встретилась через два дня. Сначала мы нашли тушу быка, убитого совсем недавно. Кровь ещё блестела между рёбрами. Никто не подошёл ближе. Мы начали обходить место по ветру, и тогда из низких кустов поднялся самец.

Он был ближе, чем хотелось. Огромная голова повернулась к нам, хвост один раз ударил по сухой траве. За спиной у зверя лежала туша, сбоку поднимался крутой склон. Отходить по одному было хуже, чем принять бросок вместе.

Рогатины легли в руки без разговоров. Иик-Ток показал два пальца вправо; Кха-Кк-Ам сместился. Ток-Фн упёр комель между камнями. Я встал рядом.

Кошка рванула после короткого рыка. Первый наконечник вошёл под плечо, второй скользнул по груди и застрял ниже. Удар сдвинул Ток-Фна почти на шаг, но поперечина не дала зверю пройти по древку. Я подал свою рогатину сбоку. Кха-Кк-Ам ударил копьём в шею, когда кошка уже висела на двух древках и рвала воздух лапами.

После разделки никто не предложил бросить шкуру. Даже Иик-Ток, который обычно первым считал лишний вес, молча помогал соскребать жир. Мы потеряли почти день, зато дальше несли шкуру по очереди. Она была тяжёлой, пахла кровью и всё равно стоила потраченного времени.

Гору, которую показывала Игрушка, мы обошли с запада. За ней действительно лежала большая река. Переправа заняла полдня. На другом берегу Ток-Фн первым заметил растения на солнечном склоне.

Они росли слишком ровно для случайной заросли. Между стеблями была вытоптана узкая дорожка, часть слабых растений выдрали с корнем, у нескольких верхушки были аккуратно срезаны.

С таким уходом за посадками сомнений не осталось: Наркоша был рядом. Искать его стоянку я не собирался. На плоском участке возле делянки сложил камнями перевёрнутый Y, рядом X. Потом мы отошли туда, откуда видели склон и могли уйти, если вместо Хаха-Сср придёт слишком много желающих нас убить.

Ждать пришлось до следующего дня. Сначала появились двое местных. Увидели знак, долго его разглядывали, один даже переставил камень обратно, решив, что тот съехал. Потом ушли. Ближе к вечеру пришли шестеро.

Игрушка описала Хаха-Сср достаточно хорошо. Я узнал его сразу: короткая шея, тяжёлый живот, левая бровь почти не росла после старого ожога. Он шёл вторым, держа копьё небрежно, зато первым заметил нас.

Я вышел вперёд и показал Хураа. Хаха-Сср остановился. Несколько мгновений смотрел, потом сунул копьё мужчине рядом и пошёл быстрее. Последние шаги почти пробежал.

Обнял так, что львиная шкура съехала у меня с плеча. Отпустил, взял за обе руки, осмотрел лицо, грудь, снова обнял. Я хлопнул его по спине и услышал знакомый хриплый смех возле уха.

— Хураа! Вот уж кого я здесь не ждал!

— Таккх. Она уже снова родилась. Теперь она моя первая внучка.

Хаха-Сср отстранился и несколько секунд просто смотрел на меня.

Хаха-Сср засыпал меня вопросами: здорова ли Таккх, сколько ей, когда начала вспоминать прошлую жизнь и как я её узнал. На последний вопрос я показал пальцами кривой младенческий Хураа. Он согнулся от смеха.

— А сама почему не пришла?

— Сказала, две жизни подряд играть в одно и то же скучно.

Хаха-Сср снова рассмеялся: такую причину отказаться от похода могла придумать именно Таккх.

— А про то, что ты здесь устроил, она нарочно ничего не рассказала. Сказала, чтобы я сам посмотрел.

Хаха-Сср только усмехнулся и ничего объяснять не стал.

Я вспомнил про другой вопрос — как умерла Таккх, — но один из местных уже громко требовал объяснить, почему Хаха-Сср обнимает животное, похожее на человека.

Я решил спросить о смерти Игрушки позже, когда вокруг не будет людей, требующих объяснений.

Объяснение Хаха-Сср местных не успокоило.

Он сказал, что знает меня давно. Ему ответили, что знать можно человека, а этих четверых никто раньше не видел. Женщины, пришедшие следом, сразу оттащили детей дальше. Один мальчик пытался рассмотреть львиную шкуру и получил от матери по руке.

Хаха-Сср выслушал всех и согласился.

— Пока не люди. Вечером посмотрим, что из них получится.

Ток-Фн повернулся ко мне и потребовал перевести, что именно Хаха-Сср сказал про нас.

— Говорит, мы пока не люди. Но к вечеру собирается это исправить.

— Ты же собирался стоять наверху и ругаться.

— Я и ругаюсь. Просто вытаскивать вас всё равно приходится.

Львиная шкура решила первую часть проблемы. Я развернул её перед местными и объяснил, что старую шкуру мы сняли по дороге. Если вечером нас будут делать людьми, прежняя нам больше не нужна. Пусть берут.

Мужчины засмеялись первыми. Женщины подошли позже, когда Хаха-Сср сам потянул шкуру за край. Огромную голову расправили на земле, провели пальцами по гриве, нашли отверстия от рогатин. Отношение к нам изменилось не настолько, чтобы подпустить к детям, но убивать нас на месте уже явно никто не собирался.

До сумерек мы остались возле входа в большую пещеру. Становище находилось где-то дальше, но туда нас не повели. Люди подходили группами, рассматривали нас и уходили. Ток-Фн сначала пытался отвечать на вопросы, потом устал и лёг на свёрнутую шкуру. Иик-Ток следил за каждым новым человеком. Кха-Кк-Ам несколько раз показывал свой бронзовый нож и быстро перестал, когда вокруг собиралось слишком много желающих потрогать.

К вечеру пришли все: двадцать с лишним взрослых, дети, подростки. Кто-то нёс мясо, кто-то связки сухих веток. У нескольких были факелы. Хаха-Сср дождался последних и повёл группу внутрь.

Сначала пещера мало отличалась от десятков других. Потом дневной свет остался позади, а люди продолжали идти в глубину. Дети знали дорогу лучше нас и несколько раз обходили четверых пришлых по узким местам, смеясь, когда Кха-Кк-Ам цеплялся рогатиной за камень.

Наконец впереди показался свет огня.

Камера оказалась высокой. Свет костров не доставал до потолка, только дым собирался наверху тёмным слоем. Посередине лежал огромный овал из сломанных каменных столбов. Их уложили в несколько ровных рядов, подперли короткими обломками и почти везде накрыли шкурами. Люди рассаживались на земле внутри овала и откидывались спиной на мягкие свёртки.

Рядом был второй круг, намного меньше.

Нас посадили именно туда. Шкур там не было. Зато были засохшие потёки, тёмные пятна и запах, который не требовал объяснений.

Кха-Кк-Ам потрогал камень ладонью, понюхал пальцы и вытер их о стену.

— Если после этого мы станем людьми, страшно представить, куда вы сажаете тех, кто людьми быть перестал.

Ток-Фн рассмеялся. Иик-Ток не стал садиться, пока Хаха-Сср не показал, что выбора нет.

Я опустился на самый чистый участок и почувствовал холод камня через одежду.

— И всё-таки здесь холодно.

Хаха-Сср уже устраивался у большого овала.

— Потерпи. Скоро сам попросишь прохлады.

В одном конце большой конструкции разожгли несколько небольших жаровен. За каждой сел свой человек. Хаха-Сср ходил между ними с мешочками и комками тёмной липкой массы, выдавая понемногу. Взрослые подходили, наклонялись к нагретым камням, вдыхали и уступали место следующим. Детей оставили на противоположном конце овала; до них доходил только рассеянный дым.

Запах я узнал сразу. Теперь стало понятно, над чем Игрушка смеялась.

Хаха-Сср поймал мой взгляд и ухмыльнулся.

Постепенно в камере становилось теплее. Люди говорили всё громче. Кто-то уже смеялся над историей, которую я не слышал. Мужчина в центре изображал, как его жена тащила домой слишком тяжёлую тушу зайца и отказывалась отдать ему хоть одну ногу. Женщина орала, что он врёт, и показывала, как на самом деле тащила ещё и его копьё.

Глава 7. Смешная трава. Часть 2 + научная.

2

Когда большая часть взрослых уже заметно развеселилась, Хаха-Сср вышел в свободный центр.

Хаха-Сср говорил медленно, помогая себе широкими жестами и по очереди показывая на своих, на нас, на жаровни и мясо у стены.

Здесь сидят люди. Они вместе отдыхают. Вместе охотятся. Вместе работают. Вместе растят Смешную Траву. Поэтому они люди и братья.

Потом показал на малый круг и объяснил, почему мы сидим отдельно. Мы пока ничего этого с ними не делали. Значит, пока не люди.

Сегодня начнём отдыхать вместе. Завтра будем охотиться. Если будем делать то, что делают люди, станем людьми.

Последним Хаха-Сср напомнил: у людей должны быть имена. Ток-Фн перестал улыбаться.

Хаха-Сср позвал первого, но никто из троих не двинулся. Кха-Кк-Ам смотрел на жаровню так, будто ему предлагали сунуть голову в огонь. Иик-Ток следил за людьми вокруг. Ток-Фн, который хотел увидеть всё за краем мира, неожиданно решил, что с него пока достаточно.

Я поднялся первым. Троих сюда привёл я; заставлять кого-то из них первым вдыхать незнакомый дым было бы подло.

Хаха-Сср сам положил на горячий камень маленький кусок смолы и придержал меня за плечо, когда я наклонился. Дым оказался густым и горьким. Я вдохнул, закашлялся, услышал общий смех и сел уже внутри большого овала.

После этого начался выбор имени. Люди выкрикивали варианты, показывали на мои руки, волосы, нос, оружие. Один предложил что-то связанное с металлом; другой тут же высмеял его, потому что металл был у всех четверых. Женщина с длинным шрамом через левую ладонь несколько раз показала на мои глаза и на то, как я разглядывал кладку ещё до дыма. Её вариант подхватили.

Спорить я не стал. За миллионы лет имён у меня было достаточно; куда интереснее было, за что местные выбрали именно это.

Ток-Фн вышел вторым. К тому времени дым уже действовал и на него. Новое имя вызвало такой восторг, что он повторил его трижды, ткнул себя пальцем в грудь и засмеялся вместе со всеми.

Иик-Ток после жаровни сел рядом со мной. Когда ему дали другое имя, он долго смотрел на говорившего, потом пожал плечами и лёг на спину.

Кха-Кк-Ам держался дольше остальных и сразу заявил, что имя у него уже есть.

Местные решили, что это часть игры, и повторили новый вариант громче.

— Я же сказал: у меня уже есть имя! Кха-Кк-Ам. Мне другого не надо.

Он вскочил, намереваясь добраться до ближайшего особенно громкого мужчины. Ноги уже слушались плохо: первый шаг получился слишком длинным, на втором его повело вбок. Кха-Кк-Ам попытался схватиться за шкуру на камнях и вместе с ней рухнул внутрь овала.

Несколько человек повалились от смеха. Сам он лежал с таким оскорблённым лицом, что я ожидал новой попытки драки. Потом посмотрел на собственные ноги и тоже захохотал.

Еду никто не давал; вместо этого вечер становился всё громче. Центр овала по очереди занимали танцующие, рассказчики, люди, изображавшие зверей и друг друга. Ток-Фн полез показывать нашу встречу с кошкой и так преувеличил собственный удар, что Кха-Кк-Ам начал орать с места, где тот на самом деле стоял. Через минуту оба уже спорили в центре, а местные требовали показать всё заново.

Когда возбуждение начало спадать, люди расползлись по шкурам. Кто-то ещё разговаривал, кто-то смотрел в темноту над огнями. Тогда принесли мясо.

Я не помнил, когда в последний раз был настолько голоден. Кха-Кк-Ам ел молча и быстро. Иик-Ток сначала отказывался вставать за второй порцией, потом обнаружил, что его ноги снова слушаются, и вернулся с куском больше первого.

Нас больше не посадили в малый круг.

Утром местные быстро напомнили, что одного вечера для превращения в людей мало.

На охоту вышли восемь мужчин, включая нас четверых. Первые полчаса я ещё пытался читать следы сам. Потом местный охотник ткнул в отпечатки оленей, которые я счёл свежими, и показал солнце вчерашнего дня. Другой остановил Ток-Фна перед ложбиной: ветер оттуда шёл прямо к стаду. Кха-Кк-Ам предложил обход по склону и получил в ответ дружный смех — под тонкой землёй там лежала осыпь, которая загремела бы под первым шагом.

К полудню местные уже откровенно потешались над нами.

Один из местных наконец сказал вслух то, над чем остальные уже смеялись: пришлые вообще ничего здесь не знают. Кха-Кк-Ам сжал зубы.

— На нашей земле мы знали каждую тропу не хуже вас. Здесь мы первый раз.

Охотник не понял и переспросил. Кха-Кк-Ам показал за горы, туда, откуда мы пришли.

— На нашей земле, за горами.

Местный посмотрел в указанную сторону.

— За горами никто не живёт.

— Мы четверо оттуда и пришли.

— Тогда вы были не людьми.

Он не смеялся: для него Кха-Кк-Ам действительно сказал невозможное.

Когда стадо всё-таки нашли, смеяться перестали. Жесты работали лучше шёпота. Мы молча разошлись, дождались, пока местные повернут животных к узкому проходу, и взяли молодого оленя вместе. Но после разделки тот же охотник снова показал на землю и напомнил: без них мы бы даже не знали, где искать.

Кха-Кк-Ам промолчал до возвращения, а у пещеры сразу спросил Хаха-Сср, действительно ли местные знают здесь всё нужное.

— Всё, что нужно, чтобы не остаться без еды.

Я не стал ждать, пока он снова начнёт спорить.

— Тогда покажите мне зверя, которого знаете вы, но сами трогать не решаетесь. Большой медведь здесь есть?

Смех закончился сразу: такой медведь действительно был.

Грот находился в половине дневного перехода. Местные показали его издалека и дальше идти не захотели. Старый зверь жил там давно. Один мужчина два сезона назад полез слишком близко и вернулся с рукой, которая до сих пор плохо сгибалась.

Лезть внутрь с длинными рогатинами мы не собирались. У входа натаскали сухой травы, веток и гнилого дерева. Местные помогли собрать топливо, но, когда дым пошёл внутрь, отошли на склон. Четверо заранее выбрали место перед выходом. Рогатины упёрли комлями в землю, проверили расстояние, убрали камни из-под ног.

Дым тянулся в грот долго. Потом внутри заревело.

Медведь появился у входа почти сразу после второго рёва. Шерсть на морде была в золе, пасть открыта. Он остановился, увидел людей и попытался уйти обратно. Дым заставил развернуться.

Иик-Ток показал, что строй готов. Медведь пошёл на нас.

Первый удар пришёлся в рогатину Кха-Кк-Ама. Древко согнулось, но не сломалось. Моя вошла ниже груди. Ток-Фн добавил сбоку, когда медведь попытался свернуть. Металл вошёл глубже камня, а поперечины удержали тушу достаточно далеко от рук и лиц. Иик-Ток бил копьём между рогатинами, пока зверь не перестал подниматься.

Местные подошли не сразу. Тот охотник, который утром смеялся над нашими следами, обошёл тушу, потрогал металлический наконечник и посмотрел на грот.

Я показал сначала на местного охотника, потом на грот и объяснил: они знали, где живёт медведь. После этого показал на наши рогатины: мы знали, как его взять.

Он помолчал, затем ткнул себя в грудь, нас, тушу и показал общий жест: вместе.

Местный кивнул. Вечером нас уже не повели в малый круг. Мы заняли место на шкурах внутри большого овала. Кха-Кк-Ам демонстративно выбрал участок подальше от вчерашнего падения, но местные всё равно напомнили ему новое имя и показали, где он лежал.

Медвежью охоту разыгрывали в центре несколько раз. В одном варианте медведь был размером с пещеру, в другом Кха-Кк-Ам якобы улетел от удара до самой реки. Он ругался, но уже смеялся вместе со всеми.

Один местный перебрал первым. Сначала пытался танцевать, потом сел, промахнулся мимо шкуры и начал спорить с камнем. Двое мужчин подхватили его под руки и со смехом отнесли в малый круг.

Ток-Фн спросил, почему человека снова посадили к не-людям.

Хаха-Сср объяснил просто: сейчас от него толку как от не-человека. Придёт в себя — снова станет человеком.

Через некоторое время туда же унесли Иик-Тока. Он успел возмутиться только один раз, потом увидел лежавшего рядом местного и устроился на его плече, как на подушке.

К нам начали подсаживаться женщины.

Одна особенно часто оказывалась рядом со мной. Длинный старый шрам пересекал её левую ладонь и уходил к запястью, поэтому звали её Айш-На — Шрам-Рука. Она говорила быстро, любила перебивать и смеялась раньше, чем рассказчик доходил до смешного места. На охоте на медведя она не была, зато уже успела расспросить остальных и теперь проверяла, действительно ли я стоял ближе всех к зверю.

Я показал на Кха-Кк-Ама и сказал, что именно он принял первый удар.

Айш-На посмотрела на него с новым интересом. Кха-Кк-Ам заметил и тут же выпрямился.

Через несколько минут она опять сидела рядом со мной.

Ток-Фн в этот вечер вообще исчез среди местных женщин. Утром вернулся довольный и отказался объяснять подробности.

Мы собирались задержаться ненадолго.

Через неделю уже знали, где брать воду и кто из местных не любит, когда трогают его вещи. Через месяц Ток-Фн мог без помощи найти две ближайшие делянки. Кха-Кк-Ам перестал оглядываться на каждом повороте. Иик-Ток начал спорить с местными охотниками о тропах и всё чаще оказывался прав.

У Хаха-Сср я действительно учился. В растениях он разбирался лучше меня. Не называл причин, которых не мог знать, зато помнил результаты. Какой лист уменьшал боль. После какой кашицы раны реже начинали пахнуть. Что нельзя давать беременным. Какие корни помогают при поносе, а какие только заставляют человека меньше жаловаться, не меняя болезнь.

Однажды ребёнок распорол бедро об острый камень. Я промыл рану и собирался перевязать. Хаха-Сср принёс листья, растёр их и показал несколько старых шрамов у людей, которым делал так же. Я согласился попробовать. Через несколько дней края раны оставались чистыми, жар не поднялся. После этого я начал записывать его наблюдения в памяти так же внимательно, как когда-то запоминал рудные жилы.

Возле реки я нашёл хорошую глину. Размял комок, высушил возле огня, обжёг маленькую пластинку. Она выдержала.

Глина годилась для посуды, и я решил показать местным горшки. В тот вечер Хаха-Сср позвал на дальнюю делянку: там созрела линия, которую он считал особенно удачной. Я положил обожжённую пластинку возле своих вещей и решил заняться глиной завтра.

На следующий день мы ушли на охоту. Потом Айш-На потащила меня смотреть место, где женщины собирали корни. Потом Хаха-Сср сравнивал две линии растений. Через несколько дней пластинка куда-то исчезла.

Новую пластинку я так и не сделал. Первое плохое утро после пещеры случилось ещё до середины сезона. Накануне Хаха-Сср позволил попробовать новую смолу. Ток-Фн лежал до полудня и уверял, что земля слишком сильно качается. Ещё трое взрослых не вышли на обычную работу. Мясо разделывали женщины и те мужчины, которых вечером взяло меньше.

Хаха-Сср ходил между лежащими, спрашивал, кто сколько вдыхал, ругался на ответственного за одну жаровню и вечером уменьшил порции.

— Перебрал, — признал Хаха-Сср. — В следующий раз этому дам меньше.

Он не оправдывался. Ошибку исправил и пошёл дальше.

Позже одна из любимых линий погибла почти целиком. Склон после дождей сполз вниз вместе с растениями. В пещере всё равно собрались. Люди рассказывали истории, танцевали, ели. Но несколько взрослых весь вечер спрашивали Хаха-Сср, когда снова будет та самая смола. Один ушёл раньше, потому что «сегодня плохо».

Айш-На проводила его взглядом и фыркнула.

— Раньше он и без этой смолы веселился.

— А теперь без неё уже вечер плохой?

Она пожала плечами и ответила, что теперь тот знает отдых получше прежнего.

Через несколько месяцев это стало влиять и на обычную работу. Нужно было тащить дрова к пещере и одновременно прополоть дальнюю делянку. К дровам пошли четверо. К делянке набилось столько людей, что половине там нечего было делать.

Хаха-Сср пообещал вечером дать тем, кто работал на растениях, попробовать свежую смолу.

— Ты уже покупаешь у них работу травой.

— Если нужны дрова, я плачу за дрова. Сегодня нужны растения.

— А если завтра без награды они вообще ничего делать не захотят?

— Значит, завтра заплачу за то, что понадобится завтра.

Мне это уже не нравилось. Вечером я всё равно пошёл в пещеру.

Однажды там серьёзно пострадал ребёнок. Девочка полезла по камням у стены, сорвалась и распорола голень. Крик сразу перекрыл разговоры. Несколько взрослых вскочили одновременно, один пошатнулся и сел обратно, другой полез не туда. Мать девочки сама была сильно накурена и только прижимала ребёнка к себе, размазывая кровь по обеим ногам.

Я добрался первым из тех, кто ещё нормально держался на ногах. Айш-На принесла воду. Хаха-Сср пришёл через несколько секунд и уже говорил чётко, хотя глаза у него были красные. Мы остановили кровь, промыли рану, стянули края.

Девочка выжила без осложнений. На следующий вечер пещера снова была полной.

Мне нравились эти вечера. Можно было лежать на шкурах, слушать, как кто-то врёт про охоту, спорить с Хаха-Сср о растениях и смеяться над Кха-Кк-Амом.

Я собирался вернуться домой после первого месяца. Потом хотел дождаться, чем закончится отбор на двух делянках. Потом начались дожди. Потом Айш-На стала спать у меня постоянно. Потом Иик-Ток сообщил, что женщина, с которой он жил, беременна. Мы отложили выход ещё ненадолго, пока она решала, пойдёт ли с нами.

О смерти Игрушки я вспомнил однажды вечером, когда Хаха-Сср был рядом. Решил спросить после еды.

После еды мы пошли смотреть, как Ток-Фн пытается танцевать на одной ноге.

О вопросе я больше не вспоминал. К концу года мы уже не были гостями.

Ток-Фн знал людей Хаха-Сср лучше, чем половину соседей дома. Первые месяцы он постоянно рассказывал, как вернётся и покажет всем пещеру, реку и людей за краем мира. Потом перестал. Когда я впервые назвал срок возвращения, он спросил, зачем ему идти туда, где нет Смешной Травы.

Иик-Ток жил с женщиной, которая ждала ребёнка. Она выслушала предложение идти за горы, посмотрела на живот и спросила, зачем ей рожать там, где, по словам её же мужчины, ничего не знает даже он. Иик-Ток не спорил. Вечером пришёл ко мне один.

— Она никуда не пойдёт. Ребёнок родится здесь. Я останусь с ними.

Кха-Кк-Ам удивил сильнее всех. Первые месяцы он держался от местных женщин дальше Ток-Фна, постоянно говорил о доме и сердился, когда кто-нибудь называл его новым именем. Потом заболел сын одной женщины. Кха-Кк-Ам несколько дней носил мальчика к воде и на руках в пещеру. Вторая женщина помогала первой и постепенно тоже стала спать возле него. К весне он уже ругался на обоих детей так, будто растил их с рождения.

Когда я сказал, что ухожу, Кха-Кк-Ам ответил сразу:

— Я иду. И они идут со мной.

— Ты хочешь сказать, все пятеро идут с нами?

Он показал на двух женщин, троих детей и кучу вещей.

Айш-На решила идти со мной. Я спросил один раз, уверена ли она. Она показала шрам на ладони: когда-то полезла вытаскивать сестру из расщелины, хотя все кричали не лезть. Потом ткнула пальцем в горы.

— Ты прожил там почти всю эту жизнь. Я хочу увидеть место, ради которого ты всё равно возвращаешься.

Три молодых охотника услышали разговор и начали ходить за мной почти каждый день. Их интересовало одно: правда ли за горой есть земля, где люди живут, охотятся и рожают детей, хотя жить там, по словам старших, невозможно.

Хаха-Сср не удерживал никого. Перед выходом принёс несколько маленьких мешочков.

В одном были семена линии, которая лучше переносила холод. В другом — особенно смолистой. Третий дал растения, созревавшие раньше остальных. Он объяснял, где какую сажать, а я складывал мешочки в сумку.

— И не смешивай семена. Эти линии я не для того столько лет разводил.

— Я двадцать лет раскладываю металл по тайникам. Как-нибудь три мешочка различу.

— Железо через год останется тем же железом. С растениями так не бывает. Поэтому слушай, что я тебе говорю.

Я принял подарок. Мне действительно хотелось посадить их дома.

Прощались долго. Ток-Фн обнял меня первым и потребовал когда-нибудь вернуться. Иик-Ток стоял рядом со своей женщиной, держа ладонь у неё на животе. Кха-Кк-Ам прощался с людьми, которых год назад считал невозможными существами за краем мира.

Хаха-Сср проводил нас до самой реки и уже там велел передать Таккх, что всё ещё на неё обижен.

— И за что она опять виновата?

— Даже не пришла посмотреть, насколько я всё здесь улучшил.

— По-моему, именно слова «я всё улучшил» окончательно убедили её остаться дома.

Обратно мы шли медленнее: с нами были женщины и дети, а трое молодых охотников впервые уходили за пределы знакомой земли. Первые дни они постоянно оглядывались. После гор они перестали спрашивать, когда эта чужая земля закончится.

Людей по дороге мы обходили так же, как раньше. Большой драки не случилось. Один ребёнок заболел после холодного дождя, и мы потеряли два дня под навесом. Айш-На ругалась, что за краем мира слишком много воды с неба. Кха-Кк-Ам ответил, что дома она ещё увидит снег. Она решила, что он опять врёт.

Когда показались знакомые мне склоны, трое молодых мужчин остановились.

Один присел, потрогал землю и спросил, здесь ли тоже живут люди.

— Живут. И сейчас сами выйдут на нас посмотреть.

Он долго смотрел вперёд, потом позвал остальных быстрее идти.

Нас заметили раньше, чем мы подошли к стоянке.

Первой выбежала моя младшая жена Фн-Айш — Нос-Шрам. Тонкий рубец пересекал переносицу после старой драки с сестрой. Она остановилась в нескольких шагах, будто не решила, ударить меня или обнять. Потом сделала и то и другое: сначала вцепилась в шею, затем оттолкнула и ударила ладонью по груди.

За ней пришли остальные. Тум-На — Сердце-Рука — плакала молча и всё время трогала моё лицо, проверяя, что я действительно стою перед ней. Шш-Иик — Волосы-Глаз — с длинной прядью, постоянно падавшей на левый глаз, не плакала. Она дождалась, пока две другие отпустят меня, и спросила:

— Напомни, на сколько дней ты собирался уйти?

— Точно не на год.

Шш-Иик ударила меня кулаком в плечо.

— Мы тебя уже похоронили без тела и начали делить твои вещи.

Дети окружили следом. Старший сын стал шире в плечах. Один из младших сначала не подошёл: за год он успел отвыкнуть от моего лица. Потом узнал голос и полез обниматься вместе с остальными.

Айш-На стояла рядом и смотрела на всё это без попытки спрятаться. Три мои женщины наконец заметили её.

Фн-Айш первой спросила, моя ли это новая женщина.

— Моя. Она пришла со мной.

Она осмотрела Айш-На с головы до ног, потом показала на её сумки.

— Она хоть работать умеет?

Айш-На поняла вопрос без перевода и ответила раньше меня:

— Работать умею. А если он будет лениться — и за него поработаю.

Фн-Айш засмеялась первой. Шш-Иик всё ещё была слишком зла на меня, чтобы смеяться, но вещи Айш-На всё-таки помогла отнести под навес.

Игрушку я увидел позже. За год она изменилась сильнее всех. Внучка уже уверенно ходила, говорила короткими фразами и больше не злилась на собственные пальцы. Увидев меня, остановилась посреди площадки и сложила Хураа без единой ошибки.

Я ответил тем же знаком. Она подбежала, обхватила мою ногу и сразу потребовала рассказать всё.

Рассказ занял несколько вечеров. Про дорогу. Про льва. Про то, как нас объявили не людьми. Про грязный малый круг. Про медведя. Про Хаха-Сср, его делянки и почти год, который мы прожили рядом.

Игрушка особенно смеялась над Кха-Кк-Амом. Тот уже слышал эту историю столько раз, что только показал ей неприличный жест и ушёл.

В последний вечер я принёс мешочки семян.

Игрушка перебрала их, понюхала один, потом посмотрела на меня.

— Так ты теперь решил играть в игру Наркоши?

— Почему ты так решила?

Она потрясла одним из мешочков.

Я уже открыл рот возразить, но Игрушка рассматривала мои сумки и, похоже, думала совсем о другом.

— А тайники тогда бросишь?

— Почему это я должен их бросить?

— Жалко. Мне нравилось находить твои старые тайники.

После этого Игрушка заметила новый нож Айш-На и тут же убежала рассматривать его.

Я остался с мешочками в руках. За весь год у Хаха-Сср я не сделал ни одного тайника.

Я никого не научил работать с металлом. Даже горшков не показал.

Вспомнился комок хорошей глины у реки и обожжённая пластинка, после которой я собирался показать местным горшки. Так и не показал.

Потом вспомнил ещё одно: я так и не спросил Хаха-Сср, как умерла Игрушка.

Я прожил рядом с единственным человеком, который знал ответ, почти год. И не спросил.

Для Игрушки эта смерть была неважной. Я всё равно хотел знать, как она умерла.

На следующий день я взял мешочки и пошёл к реке. Первый мешочек развязался плохо. Узел затянулся за дорогу, пришлось поддеть его ногтем. Семена посыпались на воду, несколько застряли между пальцами. Я стряхнул их следом.

Второй мешочек был с ранней линией. Хаха-Сср потратил на неё несколько лет.

Эти семена тоже ушли по течению. Когда развязал третий, сзади закричала Айш-На.

— Нет! Стой!

Она бежала ко мне по берегу. Я успел наклонить мешочек. Айш-На врезалась плечом, схватила меня за запястье. Несколько семян просыпались на землю.

— Отдай семена!

Я потянул руку с мешочком к воде. Камень в руке Айш-На ударил меня в висок.

Научная справка

Брюникельская пещера находится на юго-западе современной Франции, над долиной Аверона. В глубине пещеры, примерно в 336 метрах от нынешнего входа, обнаружены две кольцевые конструкции и несколько меньших скоплений из намеренно обломанных и уложенных частей сталагмитов. Основная галерея в этом участке имеет примерно 10–15 метров ширины и 4–7 метров высоты. Для сооружений использовали около четырёхсот фрагментов общим расчётным весом 2,1–2,4 тонны. Уран-ториевое датирование дало возраст около 176,5 ± 2,1 тысячи лет. Для этого времени в Западной Европе такие сооружения связываются с неандертальцами.

На самих конструкциях и рядом с ними обнаружены следы нагрева: покрасневший, почерневший и растрескавшийся кальцит, локальные участки термического воздействия, углистый материал и обожжённые фрагменты кости. Это показывает, что люди пользовались огнём глубоко внутри пещеры. Назначение колец археологически не установлено.

Пещера представляет собой длинный карстовый ход. Современные измерения показывают стабильную температуру в её глубинных участках. В плейстоцене конкретные значения и схема воздухообмена могли отличаться; древняя вентиляция пещеры точно не восстановлена.

Около 176 тысяч лет назад шла холодная стадия среднего плейстоцена. Юго-запад Европы находился вне сплошного ледникового покрова; в регионе существовали открытые и мозаичные ландшафты. Плейстоценовая фауна Западной Европы включала крупных копытных, медведей, волков и крупных кошачьих. Неандертальцы этого времени пользовались огнём и охотились на крупных животных.