Уцелевшие

Глава первая

В девять пятнадцать утра телефонная трель вырвала Антона Самарина из сна.

- Машина уже выехала, Антон Петрович, - раздался голос Пахомова в трубке. - Так что собирайтесь и ждите, скоро будет.

- Чего ждать? - не понял спросонья Антон. - Какая машина, куда выехала, зачем?

- За вами выехала, - уточнил Пахомов. - Собирайтесь, пожалуйста, на месте я вам всё объясню.

Милицейский “фордик” подкатил к подъезду ровно в десять утра.

- Куда мы едем? - спросил Самарин, усаживаясь на пассажирское сиденье и пожимая руку сержанту-водителю.

Тот нахмурился, бормотнул что-то невнятное и дал по газам. Цель поездки, впрочем, выяснилась уже через полчаса, едва “фордик” свернул с Пискарёвского по направлению к больнице Мечникова. Пахомов ждал у дверей больничного морга. Антон вылез из машины и на негнущихся ногах двинулся следователю навстречу.

- Крепитесь, Антон Петрович, - угрюмо сказал Пахомов и ухватил Самарина за локоть. - Пройдёмте.

Опознать Ольгу было нелегко. Стиснув зубы, дурея от запаха формалина и едва сдерживая подступающие к горлу спазмы, Антон Самарин смотрел на то, что осталось от его жены и от его счастья. Ольга… перед ним, бесспорно, лежала Ольга. И в то же время…

- Это не она, - хрипло выдохнул Антон. - Не может быть, что это она!

Лицо покойной выглядело так, словно ей исполнилось, по меньшей мере, вдвое больше, чем было бы на сегодняшний день Ольге, останься она жива.

-Увы, это всё же она, - пробивалась сквозь наползающий на сознание туман скороговорка Пахомова. - Нашли в Магадане… В сквере, на скамье… Четыре дня тому… Опознали по розыскным фотографиям… Возрастные данные не сошлись… Вскрытие, однако, показало... Острая сердечно-сосудистая недостаточность… Инфаркт… Доставили в Санкт-Петербург, самолётом…

- Самолётом, - механически повторил Антон. - Боже, зачем?

- Антон Петрович, вам нехорошо? Вас сейчас же отвезут домой, я распоряжусь, только, пожалуйста, вот здесь распишитесь.

- Не надо, - сквозь зубы проговорил Самарин. - Не надо домой. Давайте, я подпишу. Вы езжайте, я хочу побыть один.

- Хорошо, конечно, конечно, - заторопился следователь. - До свидания, Антон Петрович, всего доброго вам.

С трудом превозмогая накатившую сердечную боль, Антон Самарин проплёлся метров сто по больничной аллее и тяжело опустился на первую попавшуюся скамейку. Достал сигареты, закурил, боль немного отпустила. Он только сейчас заметил, что плачет - слёзы набухали в уголках глаз и медленно скатывались по щекам к подбородку.

Ольга исчезла два года назад. Выскочила к метро за сигаретами, бросив в дверях, что через десять минут вернётся. Час спустя начавший нервничать Антон помчался к метро, оглядываясь по сторонам и злясь, уверенный, что вот-вот увидит жену, заболтавшуюся со случайно встреченной подругой. Ещё через полчаса он вернулся домой, схватил телефонную трубку и принялся названивать жившим поблизости знакомым, а затем и всем остальным приятелям, друзьям и сослуживцам. Никто ничего не знал. К полуночи, кое-как уложив детей, Антон позвонил Ольгиным родителям. Сорока минутами позже они примчались на такси. Тем временем Самарин принялся обзванивать больницы и морги: с тем же результатом, что до этого знакомых и друзей. В полтретьего ночи рванул с тестем в районное отделение милиции. Там сонный сержант нудным голосом объяснил, что дела об исчезновении родственников возбуждаются самое раннее по истечении трёхдневного срока со дня пропажи, а до тех пор особых оснований волноваться и переживать нет.

- Всякое бывает, - неторопливо бубнил сержант. - Пропадёт дамочка, большое дело. Погуляет да и назад вернётся. Дело, дорогие граждане, житейское, бабское.

Антону показалось, что ему дали пощёчину. Мир помутился вдруг, расплылся, затем и вовсе исчез, и Самарин пришел в себя лишь от заполошного сержантского крика.

- Ты что творишь! - орал тот. - Руки прими! Руки прими, я сказал!

Антон пришёл в себя и обнаружил, что стоит, перегнувшись через барьер и ухватив побагровевшего сержанта за грудки. Он разжал пальцы, отшатнулся, и подоспевшие на шум милиционеры дежурной смены надевать на него наручники не стали.

В виде исключения дело возбудили и передали в прокуратуру на следующий же день - этого добился нанятый за сумасшедшие деньги адвокат. В прокуратуре дело принял старший следователь Пахомов. За поиски он взялся рьяно: двое приданных следователю оперативников за сутки обошли квартиры дома Самариных и опросили жильцов. Следующие сутки ушли на опрос владельцев окрестных собак, выгуливающих питомцев на пустыре между домом и станцией метро "Проспект Просвещения". На третий день сняли показания с полубеспризорных подростков, вечно отирающихся под грибком на примыкающей к пустырю заброшенной детской площадке. Никаких результатов, однако, эти опросы не дали. Ни любознательные старушки-соседки, ни собаковладельцы, ни кандидаты в колонию для малолетних не видели женщину двадцати восьми лет в жёлтом плаще, путь которой неминуемо должен был пройти через пустырь.

Антон взял отпуск и первое время не вылезал из прокуратуры, так что Пахомову зачастую приходилось от него прятаться. Сначала Самарин верил, что Ольга найдётся, потом - заставлял себя верить... Одну за другой он выдвигал сумасшедшие версии, пытаясь убедить себя, что произошло нечто совершенно невероятное, но всё же возможное, и донимал этими версиями следователя.

- Бывает, и так бывает, - авторитетно подтверждал Пахомов гипотезу о похищении Ольги инопланетянами. - С моё бы послужили, знали бы, что и не такое бывает. Вы бы шли домой, Антон Петрович, нечего здесь сидеть, надо будет - я сам вас обязательно вызову.

Вечерами опустошённый, одуревший от бессонницы Самарин возвращался в пустую квартиру (детей забрали Ольгины родители) и глушил себя водкой. Пил один, заедая, чем придётся, до тех пор, пока было что пить или пока не валился пьяным в постель.

Друзьям, предлагавшим помочь, он отказывал. От одной мысли о том, что придётся переносить чьё-то наигранное сочувствие, Антона мутило. Он не мог и не хотел никого видеть, даже детей. Пару раз приезжала мгновенно постаревшая на десяток лет Ольгина мама, привозила немудреную провизию. Он скупо благодарил и, обменявшись с тёщей парой незначащих фраз, вновь уходил в себя. Отношения с родителями жены всегда были натянутыми.

На десятое утро после исчезновения жены забывшегося пьяным сном Антона разбудил настойчивый звонок в дверь. С трудом заставив себя подняться, он поплёлся открывать.

- Дядя Антон, - кричал за дверью Вовка, соседский мальчонка, - дядя Антон, мама сказала, чтобы вы на улицу срочно шли. Там милиция приехала, что-то говорят про тётю Олю.

В чём был, Самарин метнулся вон из квартиры, оттолкнул Вовку, скатился вниз по лестнице. Перед подъездом собралась редкая группа жильцов, которую теснил в сторону участковый. Неподалёку приткнулась скорая помощь с распахнутой настежь задней дверью, в неё двое санитаров подавали крытые белой простынёй носилки. Третий, в кузове, снаружи не видимый, принимал.

Антон рванулся. Продрался через стайку соседей, оттолкнул стоявшего на пути участкового и бросился к носилкам.

- Назад! - заорал ему в спину милиционер. - Назад, я сказал, сука!

Не обращая внимания, Самарин в три прыжка преодолел расстояние до скорой и рванул покрывающую носилки простыню…

Очнулся он лежащим на тротуаре навзничь, с разбитым в кровь лицом и не фокусирующимся зрением - перед глазами расплывались радужные круги. Но Антону было на это наплевать, и даже зла на приложивших его санитаров он не держал. Страшное раздутое лицо старой мёртвой бомжихи, которое он увидел, сдёрнув простыню, не имело ничего общего с Ольгиным… всё остальное по сравнению с этим было неважно.

- Жена у него пропала. Из дома вышла и не вернулась, двух недель ещё нет, - донёсся до Антона голос соседки, объясняющей ситуацию участковому. - Извёлся он весь, бедный, такое горе, господи. Двое детей. Танечка нынче в школу пошла, а Димка - тот на год младше. Сиротки.

Последнее слово прозвучало как приговор. Именно в этот момент Антон отчётливо понял, что Ольга не вернётся. Никогда.

Через три дня он получил повестку в прокуратуру. Переступив порог, Самарин побрёл к столу, вяло пожал следователю руку и безразлично опустился на стул.

- Скажите, Антон Петрович, - Пахомов протянул фотографию, - вам знакома эта вещица?

Антон едва не выхватил снимок у следователя из рук. На фотографии был браслет - его подарок Ольге, на годовщину свадьбы. Серебряный, сделанный по заказу, с застёжкой в виде пальмовой ветки с качающейся на ней обезьянкой. Он сам рисовал ювелиру эскиз этой застёжки.

- Это Олин браслет, - Антон почувствовал, что вновь обретает утраченную надежду. - Он был на ней, когда... Откуда он у вас? Вы нашли его? Или...

- Не волнуйтесь, Антон Петрович, - проигнорировал вопросы Пахомов и протянул новую фотографию. - Ничего страшного пока не случилось. Скажите, вы знаете эту гражданку?

На снимке была запечатлена стройная молодая женщина в пёстром сарафане, небрежно опирающаяся на парапет набережной. В её облике было что-то неуловимо знакомое, однако Антон мог бы поклясться, что не знает её.

- Я не знаком с этой женщиной, - сказал он хрипло. - Никогда её раньше не видел. Прошу вас, ответьте на мой вопрос. Это же Олин браслет. Откуда он у вас?

- Да, браслет её, - подтвердил следователь. - Ваша теща его уже опознала. Откуда он у меня, я расскажу вам несколько позже. А вот насчёт женщины вы не совсем правы - вы её видели. Это Тамара Олеговна Пегова, жительница Омска, исчезнувшая и объявленная в розыск около трёх лет тому назад.

- Клянусь, я не знаю никакой Пеговой, - Самарин с силой саданул воздух ребром ладони.

- Не горячитесь, Антон Петрович, - Пахомов поморщился. - Вы не знаете Пегову, и я вам верю. Но вы, тем не менее, её видели. Три дня назад её труп обнаружили в подвале вашего дома. А браслет - на нём, кстати, сломана застёжка… Та самая, с обезьяной.

Так вот, браслет вашей жены оказался при ней.

- О, господи, - опешил Антон. - Постойте, но я видел старую опустившуюся бомжиху лет, по крайней мере, шестидесяти. Возможно, даже старше. Мёртвую. Я видел её секунду или две, потом...

- Я знаю, что случилось потом, - прервал Пахомов. - Это не суть важно. Вот что получается, Антон Петрович. По результатам вскрытия, Пегова умерла в тот самый день, когда исчезла ваша жена Ольга Самарина. Ольга покинула квартиру без четверти десять вечера, и больше её никто не видел. А Пегову как раз видели. По крайней мере, трое свидетелей, в десятом часу, то есть незадолго до исчезновения вашей жены, и в непосредственной близости от вашего дома. Вас это не наводит на размышления, Антон Петрович?

- Вы на что намекаете? - кровь бросилась Антону в лицо. - Вы что же, хотите сказать, Оля убила эту старуху? Вы… вы… - Самарин привстал со стула и, опёршись руками о край стола, навис над следователем.

- Успокойтесь, - Пахомов резким движением поднялся на ноги. - Сядьте немедленно!

Антон опустился на стул, он уже мало что соображал и лишь оторопело глядел снизу вверх следователю в лицо.

- Так-то лучше, - хмыкнул Пахомов. - Никто ни вас, ни вашу жену ни в чём не обвиняет. К тому же, Пегову не убивали. Она, к вашему сведению, умерла естественной смертью.

- Естественной смертью? Тогда при чём тут Ольга? Ах, да, - Антон понурился, растерянно протёр тыльной стороной ладони глаза. - У Пеговой был Ольгин браслет. Извините, я мало что понимаю. Отчего она умерла?

- По заключению врачей, от острой сердечнососудистой недостаточности. На момент смерти Тамаре Пеговой было двадцать девять лет. Но состояние организма - как у семидесятилетней старухи. Скажите, вы не замечали за вашей женой каких-либо странностей перед её исчезновением? Может быть, она волновалась? Звонила кому-нибудь незнакомому или звонили ей?

- Вы сотню раз задавали этот вопрос, - ответил Самарин устало. - Ещё раз повторяю - нет, нет и нет.

- Хорошо, Антон Петрович. Спасибо, вы можете идти. Я буду держать вас в курсе.

Следователь вызывал Самарина ещё несколько раз, снова затевал разговор о браслете, о покойной Пеговой, о поведении Ольги. А потом и вызывать перестал. До того самого утра, когда позвонил и сообщил, что выслал машину. Со дня исчезновения Ольги прошло уже больше двух лет…

За эти два года Антон Самарин, сильный, спортивный, уверенный в себе мужик, любящий муж и отец, превратился в угрюмого и неопрятного нелюдима, алкоголика без определённых занятий и планов на будущее.

Он искренне считал себя однолюбом и счастливым человеком. Через восемь лет после свадьбы он любил жену ничуть не меньше, чем в медовый месяц. Они с Ольгой, казалось, были созданы друг для друга. Антону никогда и в голову не приходило закрутить роман на стороне, хотя возможностей хватало, с избытком. Исчезновение жены не просто подкосило его, а полностью вышибло из-под ног опору.

Какое-то время Самарин заставлял себя ходить на службу в банк, где был на хорошем счету и где ему прочили в скором будущем должность начальника инвестиционного отдела. Но работа валилась из рук, он стал делать ошибки, и всё чаще и чаще приходилось под сочувственные взгляды сослуживцев получать выволочки от начальства. Около года такое положение вещей терпели. Наконец, Антона вызвали к кадровику, и тот, пряча глаза, предложил написать заявление по собственному желанию.

Работы не стало, а вместе с ней не стало причины следить за собой и держать себя в руках. Антон Самарин сломался. Опустился и пошёл ко дну. Сейчас, после того, как смерть Ольги подтвердилась официально, он, сидя на скамейке в больничном парке и жадно стягивая до фильтра третью подряд сигарету, осознавал это вполне отчётливо.

- Поплачь, парень, поплачь, - услышал вдруг Антон скрипучий старческий голос. - Небось, жена была, а?

- Тебе какое дело, - ответил Самарин грубо. - Не стой здесь, отец, ступай своей дорогой.

- Да я что, я ничего, - забормотал старик и суетливо выудил из внутреннего кармана картонный прямоугольник. - На вот, возьми, тебе это.

Прямоугольник оказался визитной карточкой с золотыми виньетками по краям.

В центре стояло имя - Николай Иванович Муравьёв, а над ним красовалась надпись, показавшаяся Антону воистину дурацкой, если не издевательской.

- Его сиятельство граф Николай Иванович Муравьёв, - прочитал Самарин надпись вместе с именем. - Сиятельство, надо же, хорошо, не величество. Что за бред, отец? Зачем это мне? Да и сам ты откуда взялся?

- Работаю я здесь, - старик переступил с ноги на ногу. - Сторож я при морге, пятый год уже как. Николай Иваныч велел позвонить. Зачем - сам тебе обскажет. Ты, парень, ему не перечь, позвони. А мне, извини, идти надо.

Вернувшись домой, Антон привычно двинулся на кухню, извлёк из холодильника початую поллитровку и под обрез набухал стакан. Ссутулившись, опустился на стул, выдохнул и зажмурился, готовясь проглотить водку залпом. В последний момент сдержал руку - пить внезапно расхотелось. Отставил стакан и, навалившись локтями на стол, кулаками подпёр подбородок.

“Пора подводить итоги, - пришла не слишком оригинальная мысль. - Итак, Оли больше нет…”

Антон давно смирился с тем, что Оли больше нет, однако лишь теперь он осознал, что до сегодняшнего дня надежда на чудо всё ещё теплилась. Сейчас не осталось даже надежды, и Самарин вдруг понял, что ему станет легче. Он подумал, что, опознав тело Ольги, тем самым отпустил её - или, быть может, это Ольга его отпустила. О том, что самая горькая правда всё же лучше неопределённости, он неоднократно слышал и читал. Теперь предстояло убедиться в этом на собственном опыте.

Впервые за последние два года Антон попытался не глушить разум алкоголем, а проанализировать ситуацию. Мысли путались: привыкший к ежедневным выпивкам организм требовал спиртного и категорически отказывался думать. Усилием воли Антон встал из-за стола, побрёл в спальню. Тёща иногда прибирала на кухне и в ванной, вытирала пыль в гостиной, но сюда не заглядывала. Самарин с отвращением оглядел запущенную комнату, покрытые слоем пыли книжные полки, воцарившийся повсеместно беспорядок. Он шагнул к окну, отвернул шпингалет и распахнул фрамугу. Промозглый ноябрьский ветер мгновенно ворвался в комнату, хлестнул порывом в лицо. Антон глубоко вдохнул и закрыл глаза. Он простоял так, на ветру, минут пять, пока не почувствовал, что стало слишком холодно. Тогда он захлопнул окно, вновь огляделся и решил приняться за уборку. Швабру, тряпки и веник пришлось разыскивать, пылесос найти и вовсе не удалось. Два часа без перерыва Самарин яростно драил полы, протирал от пыли мебель и выгребал из всех углов мусор.

В конце концов он порядком вымотался, отставил в сторону швабру с намотанной на неё мокрой тряпкой, опустился на аккуратно застеленную кровать, придвинул журнальный столик с пепельницей, закурил и стал подводить итоги.

Они оказались неутешительными. Он нигде не работал уже больше года, и на еду с выпивкой за этот срок ушло порядочно. Денег оставалось крайне мало. Антон вспомнил, что за всё время ни копейки не потратил на детей. Раньше он гнал от себя эту мысль, и совесть услужливо подносила оправдание: ему не до детей, а Олины родители люди не бедные. Сейчас стало мучительно стыдно. Антон почувствовал себя сволочью, и осознание того, насколько опустился, это ощущение порядком усугубило.

“Так, надо всё менять, - решил он. - Мне тридцать два года, и жизнь ещё не закончилась. Надо собраться и жить дальше”.

“Закончилась твоя жизнь, - возразил Антон вчерашний. - Дальше жить не для чего, не для кого да и незачем. Дети от тебя отвыкли, да и что ты можешь им дать? Работы нет, перспектив нет, и появятся ли они - неизвестно. Посмотри на себя, кто даст тебе хотя бы полшанса? Ты - слабак и уже фактически сломался. Оказался элементарно не способен выдержать то, что с тобой случилось”.

“А кто бы на моём месте оказался способен? - возразил своему второму "я" Антон. - Любой бы сломался”.

“Не любой. Люди теряют близких и держатся. Ты покатился вниз, потому что ты тряпка”.

Самарину захотелось заехать себе по лицу, с силой, чтобы в кровь. Он едва удержался от этого, выругался вслух, резко встал, пнул ногой притуленную к стене швабру и двинулся на кухню. В коридоре остановился у зеркала, пристально посмотрел на своё отражение и криво усмехнулся. На него глядела плохо выбритая помятая личность неопределённого возраста. Раньше, увидав такого субъекта, Антон безошибочно распознавал в нём алкаша.

“А ты и есть алкаш, - вновь вступил внутренний голос. - И не строй лишних иллюзий, правде надо смотреть в глаза”.

Антон посмотрел в глаза своему отражению и кивнул, соглашаясь. Отражение заботливо кивнуло в ответ. Стало противно и муторно, и мучительно захотелось выпить.

“А вот и выпью, - решил Антон. - В последний раз выпью и подвяжу. А с завтрашнего дня начну звонить в агентства по найму. Чёрт, ведь мне сегодня уже велели звонить. Правда, не в агентство и не кому ни попадя, а самому его сиятельству. Вот дурдом, сиятельства мне только и не хватало”.

Самарин достал из брючного кармана бумажник и извлёк из него давешнюю визитку.

“А что, - саркастически усмехнулся он, - новую жизнь вполне уместно начать со звонка графу. Потом позвоню, к примеру сказать, герцогу, регенту или принцу, ну, а дальше можно будет смело звонить в психушку. И попросить к телефону императора или, на худой конец, короля”.

Самарин хмыкнул и набрал номер.

- Здравствуйте, - услышал он в трубке механический голос автоответчика. - Граф Муравьёв сожалеет о том, что не может сейчас поговорить с вами. Однако он будет счастлив вам перезвонить. Оставьте, пожалуйста, свой номер телефона.

- Алло, граф, - дурашливо сказал в трубку Самарин. - А это вас барон беспокоит. Барон, э-э...

«Мюнхгаузен», - услужливо подсказал внутренний голос.

- Барон Мюнхгаузен, - понесло Антона, - имеет честь звонить графу. Боже, царя храни. Как здоровье сиятельства? Надеюсь, прекрасно? А графиня, она по-прежнему изменившимся лицом бежит пруду? Ах, граф...

Антон осёкся и швырнул трубку.

- Клоун, - сказал он вслух. - Пропади всё пропадом.

Он двинулся на кухню, там залпом опорожнил стакан. Занюхал рукавом и незамедлительно налил ещё.

- Ваше здоровье, граф, - сказал Антон, отвесив шутовской поклон.

Выпил, побрёл, пошатываясь, в спальню. В чём был, повалился на кровать и через минуту захрапел.

Пробудившись поутру, Самарин с трудом встал и поплёлся в ванную. Он ощущал все привычные признаки похмелья и чувствовал себя так, будто только что выкарабкался из помойки. Голова раскалывалась и казалась чугунной.

Холодный душ помог, после него стало можно с грехом пополам, но жить. Антон выбрался в коридор, упёрся взглядом в телефонную трубку и вспомнил вчерашний звонок. Жить расхотелось.

“Надо извиниться, - решил Антон, - Скажу, что был пьян. Для русского мужика причина более, чем уважительная - граф, если он граф, должен такие вещи понимать”.

Самарин вспомнил, что ёрничал вчера, будучи трезв, и ему стало совсем стыдно.

“С другой стороны, - попытался оправдаться он перед самим собой, - еще неизвестно, кто этот “граф” такой. С какой стати раздает визитки родственникам покойных? Возможно, никакой это не граф, а заурядный аферист, наживающийся на человеческом горе”.

Антон не успел додумать, стоит ли ему звонить извиняться или оставить всё, как есть - телефону, видимо, надоело дожидаться решения, и он зазвонил сам.

- Здравствуйте, я могу побеседовать с Антоном Петровичем Самариным? - незнакомым голосом осведомилась трубка.

- Да, я Самарин, здравствуйте. Простите, с кем я говорю?

- Ах, Антон Петрович, а я, признаться, уже начал беспокоиться, - заботливо сообщил голос. - Звонил вам вчера весь вечер, не мог застать. Позвольте представиться: Николай Иванович Муравьёв.

Антон покраснел. То, что у графа почти наверняка установлен определитель номера, он упустил из виду.

- Я п-прошу, - заикаясь, начал Антон, - п-прощения. Из-звините, понимаете, вчера я н-немного выпил, и...

- Всё понимаю, - голос в трубке из заботливого внезапно стал жёстким и властным. - Не извиняйтесь, сие ни к чему. У меня к вам дело, не терпящее отлагательств. Возможно и даже вероятно, оно весьма вас заинтересует. Скажите, могли бы вы уделить мне время сегодня?

- Да, пожалуйста, - растерялся Самарин, - а о чём, извините, пойдёт речь?

- Через час вас устроит? - проигнорировал вопрос собеседник.

- Да, собственно, но где мы встретимся?

- Не волнуйтесь, Антон Петрович, под дождём мокнуть не придётся. Я высылаю машину - она будет у вашего дома через полчаса.

Антон не успел спросить, откуда собеседнику известен его адрес. Минуту он растерянно простоял с трубкой в руке, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли.

“Ну, хорошо, адрес и имя абонента можно узнать, имея номер телефона, - сообразил, наконец, Самарин. - Но что за манеры у этого сиятельства - с места в карьер. И что за дело такое, не терпящее, видите ли, отлагательств”.

Не придя ни к какому выводу, Антон плюнул и раздражённо стал одеваться.

“Извините, граф, я забыл свой смокинг у маркизы N, - мысленно сказал он, запирая за собой квартирную дверь. - Монокль, парик, панталоны, что там полагается ещё иметь - оставил у неё же. Засим в чём есть. Пожалте карету”.

Вместо кареты у подъезда стоял новый, с иголочки пятисотый ‘Мерседес’. При появлении Самарина высоченный, под два метра ростом водитель выбрался из машины, обогнул её и предупредительно распахнул дверцу.

“Непорядок, вась-сиясь, шофёр не в ливрее”, - мысленно отпустил последнюю шпильку Антон, опускаясь на пассажирское сиденье.

- Да-да, я действительно потомственный русский дворянин и наследник графского титула, - Николай Иванович Муравьёв остановился у дверей кабинета, пропуская гостя вперед. - И я, смею заметить, более чем серьёзно к сему факту отношусь. Разумеется, у меня есть документы, официально заверенные и признанные Российским Дворянским собранием. Прошу вас, присаживайтесь, Антон Петрович.

Выглядел Муравьёв лет на пятьдесят. Ничего эдакого графского, однако, Антон во внешности его не усмотрел. Мужик и мужик, крепкий, с выдающимся вперёд волевым подбородком и изрядной проседью в коротко стриженых, зачёсанных назад чёрных волосах. Разве что манера вставлять в речь вышедшие из употребления словечки и обороты напомнила Самарину о читаной в детстве классике.

Жилище графа, впрочем, вполне соответствовало дворянскому титулу владельца. Дом на Садовой походил на крепость. Массивный, недавно отреставрированный и выкрашенный по фасаду в строгий тёмно-серый цвет, с внушительным, немного приземистым холлом при входе. В холле дежурили два охранника, крепкие, нарочито неторопливые в движениях, одетые в одинаковые полуспортивные пиджаки. И с одинаковыми же профессионально-запоминающими цепкими взглядами. Квартира на третьем этаже оказалась не просто большой, а огромной, с высокими потолками и, по меньшей мере, пятью или шестью комнатами. Правда, обставлена она была весьма скромно: ни гобеленов во всю стену, ни ломящихся от антиквариата шкафов Антон не обнаружил.

Усадив гостя в стоящее у внушительных размеров письменного стола кресло, Муравьёв остался стоять.

- Сейчас Макс сотворит кофе, - сказал он, - и, пожалуй, начнём. Или, может быть, изволите чай?

Антон согласился на кофе. Максом оказался давешний шофёр, верзила с перебитым носом и внушающими уважение кулаками. Антон подумал, что помимо функции водителя он, должно быть, выполняет при графе работу телохранителя.

- Помните, у графа Монте-Кристо был немой слуга-абиссинец по имени Али? - спросил Николай Иванович, когда Макс вкатил в кабинет сервировочный столик с причиндалами для кофепития.

Антон удивлённо кивнул.

- Так вот, Макс не имеет с тем немым чернокожим ничего общего, - сообщил Муравьёв и, довольный шуткой, расхохотался. - Кроме одного, - добавил он, оборвав смех, - при Максе можно говорить всё, что заблагорассудится. Засим, если не возражаете, перейдём к делу. Если у вас есть вопросы, Антон Петрович, сделайте милость, задавайте. Я постараюсь ответить, а потом, с вашего позволения, начну спрашивать сам.

- Сторож в морге, как я догадываюсь, ваш знакомый? - спросил Антон.

- Не столько знакомый, сколько, с позволения сказать, агент. Он у меня на зарплате - ничего особенного, но по стариковским меркам сумма изрядная. И работа несложная - всего лишь оповещать о моей персоне людей, опознавших в покойницах своих пропавших без вести родственниц. Их обо мне, а меня, соответственно, о них. О чём-нибудь желаете ещё спросить, Антон Петрович?

Антон покачал головой. Единственный вопрос, который он мог бы задать, был “Что вам от меня нужно?”, но на него граф так или иначе ответит и сам.

- Пока всё, - сказал Самарин, - но думаю, вопросы ещё появятся.

- Всенепременно, - подтвердил Николай Иванович. - Осмелюсь предположить, что их у вас будет немало. Итак, ваша супруга, Самарина Ольга Алексеевна, пропала двадцать девятого августа две тысячи третьего года около десяти часов вечера. Не удивляйтесь, прошу вас, я навёл справки. Вплоть до вчерашнего дня об Ольге Алексеевне не было никаких известий, а вчера вас пригласили для её опознания. Кстати, Антон Петрович, голубчик, похороны, насколько я понимаю, послезавтра?

- Послезавтра, - кивнул Антон и сглотнул слюну. - И я должен...

- Разумеется, - подхватил хозяин, - и, смею надеяться, вы примете мою помощь. Я попрошу Макса сопровождать вас. Формальности, очереди, бюрократические проволочки - Макс в таких проблемах специалист. В решении оных, я имею в виду. Не благодарите, Антон Петрович, прошу вас, давайте лучше пойдём дальше. Между исчезновением вашей супруги и её кончиной прошло больше двух лет, не так ли? Скажите, где её обнаружили?

- Вы разве не знаете? - удивился Самарин. - Я думал, вы говорили с Пахомовым.

- Пахомов это, надо полагать, следователь? Нет, не говорил, мои источники несколько иного свойства. Засим, где?

- В Магадане. Её обнаружили в каком-то садике или сквере в Магадане.

- Когда? - Муравьёв, меряющий шагами комнату, остановился и посмотрел на Антона в упор. - Когда это произошло?

- Четыре дня назад. Нет, с сегодняшним уже пять.

- Проклятье, сколько времени упущено, - выругался Николай Иванович в сердцах. - Макс, будь любезен, свяжись с Сильвестрычем и Косарем - вели решить между собой, кому из них лететь. И поторопи их, пускай решают не мешкая. Видите, Антон Петрович, - переключился граф на Самарина, - мы вашим делом занимаемся, можно сказать, вплотную. Да… Засим, продолжим. Следствие, разумеется, зашло в тупик. Будь это не так, мы бы с вами здесь сейчас не сидели. И дело, конечно, закроют да и спишут в архив. Скажите, Антон Петрович...

- Можно просто Антон, - прервал хозяина Самарин.

- Прекрасно, благодарю вас. Скажите, Антон, за время следствия не случились ли некие события, о которых вы посчитаете уместным упомянуть?

- Да вроде нет. Хотя - да, конечно. Правда, не знаю, стоит ли упоминать или нет. Понимаете, через неделю или чуть позже в подвале, в куче керамзита, нашли тело одной бомжихи. Мне продолжать, это вам интересно?

- Разумеется, продолжайте. Это, Антон, не просто интересно, в этой бомжихе, осмелюсь предположить, самая суть и есть.

Антон рассказал историю о браслете, найденном на теле покойной Тамары Пеговой.

- По словам следователя, эта Пегова тоже пропавшая без вести. Из Томска, кажется, пропавшая. Или из Омска.

- Понятно, - Муравьёв, нахмурившись, покивал. - Это всё, разумеется, именно то, что я и предполагал. Ну-с, Антон, настало время сказать вам одну вещь. И от того, как вы соблаговолите её воспринять, будет зависеть, как сложатся дальнейшие наши с вами дела.

- Слушаю вас, - Самарин подобрался и посмотрел графу в глаза. - Говорите, прошу вас. Что бы это ни было, говорите.

- Хорошо, - Муравьёв отодвинул от стены кресло, опустился в него и наклонился вперёд. - Я сейчас скажу вам, Антон, кто убил вашу жену.

- Что? - поперхнулся Самарин, - как это убил? Её не убивали. По результатам вскрытия - естественная смерть. Инфаркт и сердечная недостаточность.

- Тем не менее, её убили, - вздохнул Муравьёв. - Но не пять дней назад, никак не пять. Ваша супруга погибла, едва вышла тогда из квартиры. А что до убийцы - убийцу вы видели, Антон. Это, рискну утверждать - та самая пожилая дама по фамилии Пегова, внешне похожая на бомжиху.

- Что за ерунда... Вы простите, Николай Иванович, но ведь и в самом деле ерунда. Если Олю убили два года назад, а нашли - не прошло и пяти дней, в Магадане... Постойте, вы хотите сказать, что в Магадане нашли не Ольгу?

- Ольгу, без сомнений, Ольгу, - устало вздохнул Муравьёв. - Скажите, у вас ещё не возникло мысли, что я - не вполне умственно здоров? Да не смущайтесь вы так, прошу вас. Странно было бы, не возникни у вас подобная мысль. Так вот, смею заверить, я в здравом уме и при памяти. И всё вам сейчас растолкую, но лишь при условии, что вы дадите мне слово дослушать до конца. До самого конца, каким бы странным вам ни показалось то, о чём я намерен сказать.

- Начнём, пожалуй, издалека, - Муравьёв, заложив руки за спину, неспешно расхаживал вдоль стены. - Я нарисую вам схему. Нет-нет, не на бумаге, я склонен полагать, что словесной картины будет достаточно. Засим, приступим. Я поставлю логическую задачу, а вы попробуете её решить. Представьте: из некого города А при обстоятельствах самых загадочных исчезает госпожа Иванова. После чего тело помянутой Ивановой обнаруживают в некоем городе Б. Между этими двумя несомненно прискорбными событиями лежит довольно длительный промежуток времени, допустим, в несколько лет. Да и города А и Б находятся на приличном расстоянии друг от друга. Само по себе, дело уже достаточно странное, вы согласны? Теперь перед нами вопрос: чем госпожа Иванова занималась всё это время. А также где находилась и почему, собственно, изволила пуститься в бега. Вы следите за моей мыслью?

- Да, - кивнул Антон, - продолжайте, пожалуйста.

- Извольте. Теперь, с вашего позволения, допустим, что одновременно с кончиной госпожи Ивановой из города Б исчезает другая дама. Назовём её, пожалуй, Петровой. Помимо того, допустим, что обеих дам незадолго до смерти госпожи Ивановой видели вместе. Или попросту скажем, что факт их знакомства каким-либо образом установлен, и установлен он непреложно. Позвольте осведомиться, какой вывод вы бы отсюда сделали?

- Вы подводите меня к тому, что произошло убийство? - спросил Антон. - Вторая женщина по вашей схеме должна оказаться убийцей первой, так?

- На первый взгляд, вы правы, - согласился граф, - но исключительно на первый. Двинемся, с вашего позволения, дальше. Добавим тот факт, что согласно заключению судебных медиков госпожу Иванову не убивали - она умерла естественной смертью. От сердечнососудистой недостаточности, приведшей, к примеру, к инфаркту. Или, скажем, к инсульту. Не суть важно - главное, что по официальной версии в смерти госпожи Ивановой состава преступления не обнаружено. Пойдём дальше. Спустя некоторое время тело госпожи Петровой находят в городе В. В смерти ныне покойной Петровой, как и в смерти её предшественницы, состава преступления опять-таки нет. Более того: одновременно из города В пропадает третья дама - давайте, эту назовём Сидоровой. Пропадает при столь же загадочных обстоятельствах, кои сопутствовали исчезновениям двух предыдущих. Ну, и в довершение всего отметим, что незадолго до смерти госпожу Петрову и госпожу Сидорову некие свидетели видели вместе. Что вы на это скажете?

- Ничего. Боюсь, я немного запутался. Получается двойное убийство, так?

- Нет, не так, или, скорее, не совсем так. Знакомо ли вам, Антон, такое понятие, как экстраполяция?

- Да вроде помню, в институте учили. Кажется, это что-то наподобие попытки продолжить закономерное действие в будущее. Или в прошлое, вот тут точно не помню.

- Приятно иметь дело с человеком интеллигентным. Позвольте лишь немного вас поправить. Либо в прошлое, либо в будущее, а возможно - и в обе стороны, в зависимости от сопутствующих обстоятельств. За исключением сей детали определение вы дали почти идеальное.

- Похоже, мне сделали комплимент, - Антон улыбнулся. Он вдруг почувствовал, что между ним и графом протянулась некая нить взаимной приязни. - Так что насчёт экстраполяции, Николай Иванович?

Муравьёв подошёл к окну и открыл форточку.

- Желаете курить, Антон? - спросил он. - Закуривайте, сделайте милость. Вот, прошу вас, пепельница. Засим, насчёт экстраполяции. Давайте мы с вами попытаемся её применить. На минуту допустим, что цепочка исчезновений вместе с сопутствующими им смертями простирается далеко в прошлое. Другими словами, предположим, что смерть госпожи Ивановой и исчезновение госпожи Петровой - не начало цепочки, а лишь одно её звено, промежуточное. Что тогда?

- Не знаю, - Самарин закурил и выпустил дым к потолку. - Кровная месть, может быть? Вендетта? Но при чём здесь?.. Извините, Николай Иванович. То, к чему вы ведёте, очевидно, но уверяю вас, Оля не была частью этой цепи преступлений. Могу поклясться, что не была. Она никого не убивала.

- Разумеется, не была, Антон. Ольга Алексеевна действительно никого не убивала. Убили её, как я вам уже говорил. На этом мы с вами подошли к решающему моменту. Скажите, как бы вы объяснили все эти происшествия? Покурите, подумайте, я вас ни в коей мере не тороплю.

- Я не знаю, - после минутной паузы сдался Антон. - У меня в голове не укладывается. Прошу вас, объясните мне.

- Из тех, кому я задавал сей вопрос, на него не сумел ответить никто, - сказал Муравьёв строго. - Что ж, я скажу вам. Только знаете: приготовьтесь... А впрочем, неважно, к такому не подготовишься. Видите ли, всё встаёт на свои места, если в приведённой схеме предположить, что и Иванова, и Петрова, и Сидорова, и ваша Оля, и все многочисленные пропажи и жертвы в бесконечной цепочке - попросту одно лицо.

- Что!? - опешил Антон. - Как это одно? Простите, Николай Иванович, я вообще перестал вас понимать. Чепуха какая-то. Вы меня извините, но это же полная ерунда.

- Не ерунда, - твёрдо сказал Николай Иванович. - Не ерунда и не чепуха. В том случае, если сделать ещё одно предположение. А именно предположить, что оное 'одно лицо' - лицо не человеческое.

Глава вторая

Солнце уже давно начало клониться к закату, но тень от храма Атена все никак не могла доползти до камня во дворе, на котором сидел младший храмовый писец Накти. В очередной раз посмотрев на светило, Накти вздохнул и перевел взгляд на Юти. Пятнадцатилетний юноша совершал неторопливый обход двора, время от времени останавливаясь рядом с кем-либо из учеников. Почувствовав на себе взгляд, Юти поднял голову. Накти одобряюще кивнул. Он не ошибся, когда две луны назад, перед самым началом ахета, сезона дождей, взял юношу в помощники. Еще немного, и Юти сможет вести занятия сам. Он знает, кто из учеников легко справляется с любым заданием, кто нуждается в помощи, а кому и помощь бесполезна. А ведь умение учить - нечастый дар. Юти был не первым на памяти Накти, кто быстро и легко запомнил все до одного иероглифы и понял, когда подобает добавить к сложному иероглифу одиночные буквы, а когда можно обойтись без них. За долгие годы, что писец провел в Ипет-Исуте, обучая детей в храмовой школе, ему довелось повстречать немало талантливых юношей. Однако далеко не каждый из тех, кто умело владел кисточкой, был способен учить других. Тем более, возиться с юнцами, думающими не о том, как правильно обозначить имя бога Хора, а о том, как хорошо было бы сейчас удить рыбу в канале. Юти не по годам терпелив, но не боится взяться и за гибкую тростниковую розгу, если видит в ней нужду. А ведь зачастую нет ничего лучше хорошей порки, если надобно направить мысли нерадивого ученика на занятия!

Накти бросил еще один взгляд на тень, упорно не желавшую двигаться с места, и раздраженно вздохнул. Почему-то именно сегодня время тянется особенно медленно.

Негромкое покашливание заставило учителя слегка повернуть голову вправо. У невысокой каменной колонны, одной из двух, обрамляющих вход во двор, стоял человек, которого Накти совсем не ожидал увидеть - не только сегодня, но и вообще в этой жизни.

- Приветствую тебя, младший писец Накти. Позволишь ли мне войти? - церемонно произнес гость.

Накти молча распрямил ноги и опустил их вниз, затем плавно, несмотря на годы, соскользнул со своего любимого камня на потрескавшуюся от жаркого летнего солнца землю.

- Позволь мне самому подойти к тебе, гость, - проговорил он, намеренно избегая называть человека по имени, - а то эти лентяи рады любому предлогу оторваться от учебы и поглазеть по сторонам.

'Лентяи' немедленно опустили головы, возвращаясь к своим черепкам и кистям. Накти пересёк двор, приблизился к гостю и негромко, чтобы не услышали чужие уши, произнес:

- Приветствую тебя, Рахотеп. Признаюсь, не думал уже встретить тебя среди живых.

- Боги были милостивы ко мне.

При слове “боги” Накти слегка поморщился, но смолчал. Он не знал, что привело к нему Рахотепа, в прошлом - одного из могущественных жрецов Амона, ныне - кто знает. Уже больше двух лет минуло с тех пор, как великий фараон отказался от имени своего отца, пожелав называться Ахенатеном, что означает 'полезным Атену'. Даже здесь, в Ипет-Исуте, священнейшем месте Кемета, уже поднялись три храма Атену, в то время как обиталища прочих богов медленно приходили в запустение. Тот, кто начинал беседу с упоминания об этих прочих, вряд ли просто зашёл поговорить о нынешнем половодье.

Рахотеп тоже молчал, видимо, ожидая, что же скажет в ответ Накти. Но младший писец уже давно перешагнул благословенный сорокалетний возраст, и годы научили его терпению. Уж если жрец пришел к нему, скромному храмовому писцу и детскому учителю, то пусть говорит первым.

- Я думал, ты будешь рад увидеть старого приятеля, - сказал, наконец, Рахотеп.

- Разве я сказал, что не рад тебе? - удивился Накти. - Я рад, что тот, с кем я когда-то вместе портил черепки в этом дворике, - писец чуть откинул голову назад, хотя и так было ясно, о каком дворике идет речь, - всё ещё жив, несмотря на слухи. Я надеюсь, твои, - он выделил голосом это слово, - боги будут милостивы к тебе и дальше. И еще я надеюсь, что другие слухи тоже были ложью.

- Какие же? - невозмутимо уточнил гость.

- Слухи о том, что бывший жрец Рахотеп бежал от гнева слуг фараона, воле которого он посмел противиться.

- А если окажется, что эти слухи были правдивы? - медленно спросил Рахотеп.

Накти задумался.

- Моя жена умерла год назад, - произнес он, наконец, - и я уже слишком стар, чтобы брать себе другую. Дети все выросли и покинули мой дом. Если я навлеку на себя гнев фараона, принимая старого друга, гнев этот падет лишь на меня одного. Впрочем, мне кажется, что преступник, скрывающийся от закона, не пришел бы среди бела дня в храмовую школу, где его может узнать едва ли не каждый ученик.

Рахотеп громко рассмеялся, обнажив белые зубы.

- Ты прав, старый лис, - сказал он. - Два года назад я оказался умнее многих и бежал до того, как гнев фараона обрушился на жрецов, а не после.

- Рад это слышать, - все так же спокойно ответил Накти.

Он обернулся, убедился, что длинная тень храма наконец-то коснулась большого камня, и сказал беззлобно:

- Можете убираться, вы, сборище лентяев и дармоедов!

Дети не заставили просить себя дважды. Последним двор покинул Юти. Взгляд Рахотепа задержался на помощнике Накти, когда тот проходил мимо.

- Этот юноша очень похож на Рамоса, старшего писца в моем храме. Бывшем моём, - поправился Рахотеп нарочито безразличным голосом.

- Это его старший сын. Сам Рамос уже несколько лет как оставил работу из-за болезни.

- Я помню. Он слег незадолго до моего отъезда. Мне говорили, что и сын его тоже был болен, разве нет?

Накти вздохнул.

- Хворь, смертельная для старика - пустяк для молодого. Рамос до сих пор не выходит из дому, а жена его и вовсе не перенесла болезни. Дети же здоровы, хотя им и приходится несладко. Но почему бы нам не продолжить разговор в моем доме?

Немолодая, как и сам Накти, рабыня принесла лепешки, финики и куски козьего сыра. Добавила кувшин с водой, за ним другой со старым пивом и, повинуясь жесту хозяина, оставила мужчин одних.

- Ты говорил о болезни, поразившей семью Рамоса, - начал жрец, когда первый голод был утолен.

Накти кивнул.

- Это было чуть больше двух лет назад, в тот год, когда сын бога покинул нас, решив построить собственный город на юге. Однажды вечером к Рамосу приехал его брат, которого тот давно уже считал умершим. Счастье Рамоса было беспредельно. Но не прошло и трех дней, как радость сменилась горем, ибо вновь обретенный брат заболел и слег. Никогда прежде я не слыхал о такой странной болезни: человек никого не узнавал, даже родного брата, не отзывался на собственное имя, не принимал ни еды, ни воды... Несчастный умер на следующий же день, но увы... Болезнь успела перекинуться на домочадцев. Вначале сам старший писец, как прежде его брат, перестал есть, пить и узнавать родных. Затем заболела его жена, которая вскоре и умерла. Мы думали, что Рамос последует за ней, но ошиблись - через неделю он поднялся с постели и начал ухаживать за детьми, которые к тому времени тоже заболели. Должен сказать, - продолжил Накти, прервавшийся, чтобы глотнуть воды, - старик проявил завидное мужество. Он не позволял никому из своих домочадцев покидать дом, даже не отправлял рабов на рынок за едой, опасаясь передать болезнь другим и тем погубить весь город.

- Как долго оставалась болезнь в доме Рамоса? - спросил Рахотеп. Он сидел, подавшись вперед и не отрывая от писца живо заинтересованных глаз.

- Не более десяти дней. Из родных он потерял только жену, но лишился многих рабов, включая всех, кто прибыл с его братом.

- Брат Рамоса привез с собой рабов?

- Да, пятерых или шестерых.

- Он был богат?

Накти пожал плечами.

- Кто знает, - сказал он. - Рамос мало о нем рассказывал, а долгое время вообще считал погибшим. Так или иначе, не похоже, что старший писец получил большое наследство.

- И что же, - продолжил расспросы жрец, - Рамос оставил место старшего писца при храме?

- Увы! Память, утраченная во время болезни, возвратилась к нему не полностью. Он по-прежнему может читать, писать и считать не хуже любого из нас, но не в состоянии припомнить почти ничего из неоконченных дел, которые ему приходилось вести перед болезнью. Даже прочитав прежние свои записи, он сидел иногда часами, силясь восстановить в памяти людей и события. Некоторых бывших знакомцев он не может узнать до сих пор. А ведь быть старшим писцом, как ты знаешь, это не просто читать, писать и считать. Это ещё и помнить. Многое, очень многое.

Рахотеп кивнул.

- Продолжай, пожалуйста, - попросил он.

- Теперь Рамос почти не выходит из дома, - с грустью сказал младший писец, - его место занял другой, а сам он кое-как зарабатывает на жизнь, составляя брачные договоры небогатым горожанам. Конечно, на эти заработки трудно содержать семью так, как подобает человеку его положения. За то время, что болезнь оставалась в доме, Рамосу пришлось потратить большую часть своих сбережений. А потом, после смерти жены, и продать часть выживших рабов, чтобы похоронить её, как подобает. Некоторое время спустя, впрочем, он купил новых рабов, совсем юных и неопытных, а потому дешевых.

- Да, конечно, - задумчиво пробормотал Рахотеп. - Новых дешёвых рабов. Разумеется. А что, ты говорил, сталось с детьми Рамоса?

- Они с женой были благословлены восемью детьми, но лишь троих боги пощадили, позволив им жить дольше года. Старшая дочь умерла давно, так и не достигнув брачного возраста, так что теперь Рамос живет с двумя сыновьями. Ты видел старшего, Юти, которому недавно исполнилось пятнадцать, его брату Сенби уже двенадцать, но семья даже не может позволить себе заплатить за учение для младшего мальчика. Рамос, должно быть, учит его сам. Это одна из причин, по которой я взял молодого Юти себе в помощники. Болезнь не пощадила и его, но юноше хотя бы не приходилось беспокоиться о том, чтобы помнить прежних заказчиков. В этом благо юности - она не имеет прошлого!

Оба собеседника одновременно вздохнули. Это благо относилось к числу прочих, давно ими утраченных.

- И что, - спросил Рахотеп, потянувшись за очередным фиником, - этот Юти на что-то годится?

- Скажу тебе правду, жрец - он один из способнейших учеников, каких мне случалось видеть. Стоит показать ему что-то лишь однажды, и он запоминает сразу же и навсегда! Несколько раз, - усмехнулся Накти, - мне даже казалось, что он знает вещи, которые я ему не показывал. Должно быть, не раз видел, как работает отец. Но даже если так, его усердие похвально.

- Весьма похвально, - подтвердил жрец. - И что же, Юти с раннего детства показывал столь выдающиеся способности?

- Я не помню его детства, - признался Накти, - кажется, в то время его обучал кто-то из других писцов. Он пришел ко мне уже после болезни.

За разговором не заметили, как стемнело. Старая рабыня вновь вошла в комнату, неся небольшой масляный светильник, который поставила на стол между гостями. Затем рабыня поклонилась, собираясь уходить, но Накти остановил её.

- Принеси-ка нам доску для сенета. Ты ведь сыграешь со мной? - обернулся он к Рахотепу. - У меня давно не было достойного партнера.

Жрец улыбнулся.

- Сыграю, хотя, боюсь, я тебя разочарую. За последние годы я совсем не играл. У меня тоже не было достойных партнеров, а точнее, не было никаких.

Рабыня вернулась и положила на стол тонкую доску из полированного гранита, а поверх неё - небольшую тростниковую коробочку с пятью белыми и пятью темно-серыми камнями. Рахотеп всмотрелся в игральную доску. Даже при неверном свете масляного фитиля он сумел оценить тонкую работу неизвестного резчика по камню. Каждая из тридцати клеток была чуть-чуть, почти незаметно, углублена к середине - как раз достаточно для того, чтобы камни не скатывались с доски. Линии были проведены ровно, иероглифы на 'особых' клетках в последнем, третьем ряду высечены искусно и со знанием дела. Поле окружал узор из пальмовых листьев.

Накти расставил на доске камни и протянул гостю шесть коротких палочек:

- Начинай.

Рахотеп кивнул, бросая палочки. Из шести четыре указали вверх. Бывший жрец молча передвинул белый камень на три клетки влево и на клетку вперёд.

- Ведь я предупреждал тебя, - покачал головой Рахотеп, когда Накти без особого труда выиграл в третий раз подряд. - Разве меня можно назвать достойным партнером такому игроку, как ты? Давай лучше поговорим. Расскажи, чем ты занимался последние два года? Неужели только учил мальчишек грамоте?

- Не только, - улыбнулся Накти, - несколько раз мне приходилось учить и девочек.

Рахотеп слегка усмехнулся, давая понять, что оценил шутку, и сказал медленно, словно припоминая:

- Помнится, когда-то ты любил в свободное время беседовать со стариками, расспрашивая их о прошлых днях... Ты даже тратил драгоценный папирус на то, чтобы записывать их рассказы.

Накти кивнул.

- Было время...

- А теперь?

- Теперь? Рахотеп, теперь я сам старик, кого же мне расспрашивать?

На этот раз жрец улыбаться шутке не стал.

- Скажи, Накти, - неторопливо произнес он, словно мысль только что пришла ему в голову, - сохранились ли у тебя те свитки?

- Быть может, и сохранились. Какая разница? Если даже имена богов на камне сегодня велят сбивать и заменять новыми, кому какое дело до россказней невежественных стариков?

- Так уж и никому, - прикрыл веками выдавшие вдруг нетерпение глаза жрец. - Сегодня такая ночь, что я был бы рад послушать старые сказки.

- А я предпочел бы поиграть в сенет, - упрямо возразил Накти.

- Со мной? Я думал, ты уже разочаровался.

- Ну что ты. Мне кажется, ты лишь поддаешься мне, хотя и неясно, по какой причине. Ведь когда-то ты был, помнится, одним из лучших игроков и в сенет, и в "собак и шакалов"...

- Время не щадит никого из нас.

- Это верно. И все же давай попробуем сыграть ещё раз.

- Ты знаешь, - сказал Рахотеп, не прикасаясь к камешкам для игры, - теперь, думаю, я могу открыть тебе небольшой секрет. Ты помнишь, как когда-то читал нам вслух сказки, привезенные тобой из верховьев Нила?

Накти подобрался. Он кожей чувствовал, что вскоре последует нечто важное.

- Припоминаю, - нарочито небрежно ответил младший писец. - Я побывал в верховьях однажды, сопровождая сборщика налогов в сезон шему. Люди в тех краях рассказывали поистине странные, ни на что не похожие сказки. Я также помню, что они понравились тебе. Ты даже просил у меня тот свиток папируса, чтобы почитать на досуге.

- Теперь, пожалуй, я могу открыть тебе, что сделал это по велению одного из старших жрецов.

Писец удивленно посмотрел на Рахотепа.

- Старших жрецов? Но зачем?

- Мне было велено снять копию с папируса.

- Тебе? Не одному из писцов при храме?

- Мне лично. Должно быть, что-то в нем показалось старшим жрецам достойным внимания богов. Тогда, помнится, я несколько раз перечитал каждую историю, но не заметил ничего особенного. То есть, - поправился Рахотеп, - твое искусство выше всяких похвал, как обычно. Но сами истории... Ты знаешь, теперь, когда я вспомнил про них, мне захотелось освежить их в памяти. Не сделаешь ли ты одолжение гостю, позволив ему еще раз насладиться знаками, что твои руки нанесли на папирус?

Накти чуть сдвинул брови.

- Право, Рахотеп, я был бы рад доставить тебе удовольствие, но я и сам не знаю, куда положил этот свиток. Боюсь, я давно не брал его в руки.

- И я никак не смогу убедить тебя поискать? - голос Рахотепа стал вкрадчивым и осторожным.

Накти весело засмеялся, словно не замечая перемены.

- Ну разве что выиграешь у меня в сенет. Тогда мне придется, чтобы скрыть смущение, удалиться из комнаты, а заодно и поискать тот свиток, о котором ты так просишь.

- Ты смеешься надо мной... Что же, я это заслужил своей настойчивостью.

- Так что, сыграем?

Проиграв, Накти вздохнул, неожиданно широко улыбнулся и крикнул в глубину дома:

- Эй, Тию!

Когда рабыня вошла в комнату и остановилась у порога, он произнес:

- Ступай в комнату, где я принимаю заказчиков. Мне нужно, чтобы ты принесла сюда один свиток, - Накти принялся подробно рассказывать, как выглядит свиток и где именно в комнате его можно найти.

Когда рабыня вышла, Рахотеп, чуть приподняв левую бровь, спросил:

- Ты знаешь так точно, где он лежит?

- Разумеется. Я знаю, где лежит любой из моих свитков. Я слишком ценю каждый из них, чтобы забыть.

- Но тогда почему?..

- Я всего лишь хотел посмотреть, - усмехнулся писец, - насколько сильно ты на самом деле играешь. Ну и, разумеется, понять, зачем ты все-таки пришел в мой дом.

Рахотеп промолчал, и Накти не стал настаивать на ответе. Когда Тию вернулась, он принял от неё свиток, будто не замечая протянутой руки гостя.

- Что именно ты хочешь услышать, Рахотеп? - спросил младший писец.

- Я и сам не знаю.

- Я записал много историй той зимой. Почему бы тебе не сказать прямо, что ты ищешь? - мягко предложил Накти. - Быть может, я помог бы тебе.

Рахотеп покачал головой.

- Прости, что я не был откровенен с самого начала. Поверь, тому были причины. Но теперь я говорю истину: я и сам не знаю, что именно ищу в твоих сказках. Мне лишь кажется почему-то, что тогда, переписывая, я видел нечто важное. Нечто, чему тогда не придал значения и что теперь мучает меня, словно неясная тень, увиденная краем глаза.

'Важное для чего?' - подумал Накти, но промолчал, чувствуя, что не получит ответа. У него мелькнула, разумеется, мысль и вовсе не показывать скрытному гостю то, за чем тот явился, но писца уже одолело любопытство. В конце концов, у него осталось совсем немного развлечений. Он подвинул светильник поближе, развернул свиток и принялся за чтение.

'Я, Накти, записал эти слова, услышанные от других, в тридцать пятый год царствования великого фараона Аменхотепа.

Жил неподалеку от Свенета один крестьянин. Однажды вечером возле реки на него напал демон, убил крестьянина и завладел его телом. Под видом крестьянина демон пришел к нему в дом. Женщина, бывшая крестьянину женой, дала ему еды и легла с ним, думая, что рядом с ней её муж. И демон стал жить в этом доме и ходить каждый день в поле вместо крестьянина. Затем жена его зачала и в сезон ахет следующего года родила девочку, и было у девочки тело белое, как мякоть рыбы Ибду, и такие же белые глаза и волосы. И тогда люди испугались и убили демона, и его жену, и ребенка'.

Накти откашлялся.

- Помнится, - сказал он, - мне рассказывали похожие истории не раз. Возможно даже, то была та же самая история, но перетолкованная по-иному. Я нередко замечал, как меняются сказки даже о самых обыкновенных событиях, стоит им пройти через множество рассказчиков. Но продолжим.

'Когда-то молодая женщина из Васета по имени Бунефер полюбила каменотеса, что жил в Свенете. Она оставила своих родных и стала жить с ним в его доме. Однажды Бунефер пошла набрать воды в канале, упала в воду и утонула. Вода унесла её тело далеко, и муж не смог найти его и похоронить, как подобает. Вскоре он снова женился, его вторую жену звали Дедет. Однажды, когда Дедет пошла за водой к тому же каналу, к ней явился Ка умершей Бунефер. Дедет испугалась и убежала, бросив ведро. Когда каменотес пришел домой, жена все ему рассказала. Каменотес испугался и велел Дедет больше не ходить в это место. Жена послушалась и стала брать воду в другом канале, но Ка умершей и там явился к ней и последовал за ней домой. Дедет стала кричать и плакать, и тогда Ка умершей убил её и завладел её телом. А муж ничего не узнал и продолжал с ней жить как с женой.

Однажды Бунефер в теле новой жены пошла к каналу и позвала других духов, тела которых не были похоронены. И один из них вышел из воды и последовал за ней. Он убил каменотеса и завладел его телом, и они стали жить вместе в его доме. Случилось так, что мать каменотёса пришла к ним в гости, но дух не узнал её и спросил: 'Кто ты?' И женщина сказала: 'Я мать твоя, разве ты меня не узнал?' И она подумала, что её сын болен, и просила его пойти к жрецу в храме Амона, чтобы он отогнал демонов. И тогда оба духа испугались и ушли оттуда в спешке, и больше их никогда не видели. А дом их достался брату каменотеса'.

- Я помню этого брата, - сказал Накти, дочитав историю до конца. - Мне казалось, что он был не слишком опечален. Не будь он сущим глупцом, я бы даже сказал, что он выдумал эту историю, а тела его брата с женой давно унесла река. Ты еще не нашел то, что искал?

- Не нашел, но я этому даже рад, - задумчиво ответил Рахотеп. - Теперь я вижу в этих историях смысл, прежде скрытый от меня. Продолжай, прошу, если ты не очень устал.

Накти вернулся к чтению, решив повременить с вопросами.

Ни история неверной жены, съеденной огромным крокодилом, ни повествование о волшебнике, раздвинувшем воды озера для того, чтобы найти бирюзовые серьги любимой жены, не заинтересовали Рахотепа. Он слегка оживился, когда речь пошла о демоне, наславшем болезнь на погонщика скота и тем разорившем все селение, и даже попросил Накти еще раз перечесть признаки болезни, после чего надолго задумался. Следующая история повествовала о любви между сыном земледельца и неким загадочным существом с болота, способным превращаться в бегемотицу. Рахотепа этот рассказ откровенно насмешил:

- Уж не считают ли они, что богиня-бегемотица Таверет сама снисходит до грязных поселян?

Накти пожал плечами.

- Я слыхал множество подобных историй. Четырнадцатилетнему мальчишке любая женщина, позволившая прикоснуться к себе, кажется богиней. А тем более - ночью, когда привычное кажется странным.

Рахотеп, смеясь, согласился. Накти вновь вернулся к папирусу.

- А вот эта история уже менее обычна, чем прежние, - сказал он. - Я услыхал её не от крестьянина или служанки, как большинство других, а от младшего жреца одного из местных храмов. Не помню уже, какому божеству тот служил.

"У одного крестьянина была очень красивая дочь. Однажды к ней пришел сын стеклодува и сказал ей: 'Будь моей женой!', и девушка сказала ему, что согласна. И он обещал, что построит свой дом, и она войдет в его дом как жена.

Случилось так, что демон увидел девушку и пожелал её. Он пришел к девушке и сказал ей: 'Войди в мой дом'. Но девушка ответила: 'Я не хочу тебя, уходи. Когда вновь разольется Нил, я уже буду женой сына стеклодува'.

Когда сын стеклодува построил новый дом, демон пришел к нему и убил его, и завладел его телом. И он пришел к девушке и сказал ей: 'Я уже построил дом для тебя, приходи'. Но девушка испугалась и побежала к жрецу и сказала: 'Демон вселился в сына стеклодува'. И жрец спросил: 'Почему ты так говоришь?' А девушка ответила: 'Он стал другим, он не помнит отца моего и мать мою, он не ест тех фруктов, которые раньше любил, и он ест запретную рыбу и не знает, что она запретна'. Тогда жрец задумался, а потом пошел в дальнюю комнату, достал там тайный свиток и читал из того свитка. И в этом свитке он нашел тайное имя демона, и открыл его девушке, и девушка пошла домой. Когда к ней опять пришел демон в теле сына стеклодува, девушка назвала его настоящим именем и сказала: 'Уходи!' И демон ушел, потому что его назвали настоящим именем. А девушка взяла тело сына стеклодува и отнесла к его родителям, и они похоронили его, как подобает'.

Накти замолчал, но продолжал сидеть, не поднимая глаз от папируса. Рахотеп и сам надолго погрузился в задумчивость, а когда пришёл в себя, обнаружил, что писец внимательно наблюдает за ним. Рахотепу стало не по себе, он улыбнулся, чтобы сгладить неловкость.

- Ты устал, Накти? Быть может, ты позволишь мне самому прочитать остальное? Обещаю, что буду осторожен.

- Спасибо, я вовсе не устал. Ты хочешь продолжать?

- Прошу тебя.

Накти продолжал читать, иногда останавливаясь, чтобы пояснить детали. Вскоре свиток закончился.

- Благодарю, - слегка поклонился Рахотеп. - Ты воистину доставил мне удовольствие.

- Не стоит благодарности. Я и сам с радостью вспомнил былые дни. Как я расспрашивал крестьян по вечерам. Как покупал старые, покрытые чужими письменами свитки папируса и сам отмывал краску в теплой воде. Как просиживал вечера, нанося на папирус иероглифы и стараясь ничего не упустить из рассказа - и наоборот, не написать лишнего.

- Лишнего? Чего именно лишнего, Накти?

- Ты ведь знаешь не хуже меня: не всякое знание следует доверять папирусу. Писец, обозначая иероглифом скорпиона, никогда не нарисует и не выбьет в камне его ядовитый хвост. И точно так же порой писец боится доверить свитку не менее ядовитые слова.

- Что же ты не доверил ему в тот раз, Накти? - с кажущимся безразличием спросил Рахотеп.

Младший писец негромко рассмеялся.

- Кто знает. Моя память уже не та, что была когда-то. Всё помнить сложно. Но если мне зададут точный вопрос, я, быть может, и припомню ответ.

- Как же можно задать точный вопрос, если не знаешь, о чем спрашивать?

- Если не знаешь, конечно, нельзя, - согласился Накти. - Так что, видишь ли, жрец, - добавил он уже без улыбки, глядя Рахотепу прямо в глаза, - иногда выбор бывает очень труден. Можно либо узнать ответ, либо продолжать делать вид, что тебя не заботит сам вопрос.

Бывший жрец не выдержал и отвел взгляд. Что ж, Накти прав. Теперь Рахотепу остается лишь признаться, что он недооценил собеседника, и задать вопрос, который может выдать его намерения. Либо он может уехать назад, туда, где в постоянных поисках провел последние два года. Но в этих поисках каждый известный ему путь уже пройден до конца. Отправляясь в Ипет-Исут, Рахотеп надеялся, что свиток Накти поможет ему открыть еще одну дорогу, а в глубине души - и на то, что именно эта, последняя дорога приведет его к цели. Что ж, надежды не были напрасными. Открылся новый путь. Он может попробовать проследовать по нему сам, без помощи Накти. Беда лишь в том, что если Рахотеп прав, то времени у него мало, очень, очень мало. И если откровенность может ускорить поиск... Что ж, в конце концов, рисковать ему случалось не в первый раз.

Рахотеп решился.

- Если бы тебя спросили, - начал он, - об имени демона, которое мудрый жрец назвал красивой девушке, что бы сказала твоя память?

- Она сказала бы, что жрец, поведавший эту историю, не открыл мне имени демона, - ответил Накти и, увидев разочарование на лице Рахотепа, тут же продолжил: - Впрочем, память моя подсказывает, что тогда, в молодости, мне показалось, будто жрец знает гораздо больше, чем говорит. Возможно, он просто побоялся назвать мне имя. Если ты помнишь, в той истории, в отличие от многих других, вообще не было никаких имен.

- Да, - кивнул Рахотеп, - я обратил на это внимание. А не помнишь ли ты, где жил тот мудрый жрец? Я догадываюсь, что ты встретил его где-то в верховьях Нила, но где именно?

- Память моя молчит, - медленно сказал Накти, - но, быть может, снова увидев это место, я и узнал бы его.

Рахотеп в изумлении уставился на собеседника. Накти снова усмехнулся и продолжил:

- Жизнь порой становится невыносимо скучна, особенно жизнь в Ипет-Исуте в восьмой год правления Ахенатена, сына Аменхотепа третьего. Мой дом опустел, и детские голоса больше не звучат в его стенах. Путешествие развлекло бы меня. И на корабле у нас было бы достаточно времени, чтобы я мог рассказать тебе о других вещах, не доверенных мной папирусным свиткам. Думаю, среди них найдутся такие, что будут тебе интересны. А у тебя найдётся время рассказать мне, почему же они так тебе интересны. Я умею хранить тайны, поверь мне, Рахотеп.

Глава третья

В оставшиеся до похорон два дня Антон не прекращал навязчиво думать о том, что сказал ему граф Муравьёв. Фраза “оное одно лицо - лицо не человеческое” упорно не шла из головы. И это несмотря на то, что Самарин вышел из дома Муравьева обозленным и разочарованным. Новый знакомый совершенно не походил на блаженного идиота, начитавшегося желтой прессы. Однако гипотеза Муравьёва о сверхъестественном убийце казалась вполне под стать несуразным идеям, с которыми Антон в первые дни после исчезновения Ольги осаждал беднягу Пахомова. Теперь, когда способность рассуждать здраво вернулась, за те домыслы ему было стыдно.

Особенно раздражало то, что Муравьёв не счёл нужным объяснить ни каким образом, ни по какой причине совершаются убийства в экстраполированной им в прошлое гипотетической цепочке.

- На этом мы с вами прервёмся, Антон, - сказал на прощание граф. - Сделайте милость, подумайте над тем, что сегодня услышали. Среди тех, с кем мне приходилось на сию тему беседовать, были люди, с ходу посчитавшие меня за умалишённого. Мы не осуждаем их, отнюдь, однако и убеждать не собираемся. Попросту они пойдут своим путём, а мы - своим. Да-да, не удивляйтесь, я употребил местоимение ‘мы’ намеренно. Кто мы такие, вы в дальнейшем узнаете, а вот пожелаете ли одним из нас стать... Впрочем, давайте не будем торопить события. У вас впереди несколько нелёгких дней, что если мы встретимся, когда они останутся позади? А пока всего доброго, Макс вас проводит и, если пожелаете, окажет посильную помощь.

Макс оказался на высоте. Место на Южном кладбище без излишних проволочек пробил он. Похороны и поминки организовал тоже он, и он же накануне привёл двух шабутных тёток, за считаные часы вылизавших и выскобливших квартиру до блеска. Стол был накрыт и заставлен выпивками-закусками стараниями того же Макса. Под конец он представил скрупулёзно расписанный счёт, оплатить который, к вящему Антонову стыду, взялся тесть.

На похороны собралось довольно много народу. Пришли и бывшие Антоновы, и бывшие Ольгины сослуживцы, пришли оставшиеся после выпуска в Питере однокурсники. К кладбищу вездесущий Макс подогнал автобус, который и перевёз в квартиру тех, кто решил остаться на поминки.

Димка с Танечкой сидели за столом по правую от Антона руку. Оба молчали и почти не смотрели на него. Лишь когда Ольгины родители, одев детей, собрались уходить, а Антон выбрался в прихожую проститься, Димка, не глядя на отца, спросил:

- Папа, ты никогда больше не будешь жить с нами?

Антон отступил на шаг и опёрся спиной о стену, под сердцем нехорошо ворохнулось. Он не успел ответить, на помощь пришла тёща.

- Конечно, папа будет жить с вами, - сказала она и выразительно посмотрела на зятя. - Он устроится на работу, будет зарабатывать много денег и обязательно вас заберёт.

Антон кивнул. Он с трудом отвалился от стены и шагнул вперёд. Присел, поцеловал Димку и потянулся к Танечке. Та безучастно подставила щёку. Когда за детьми захлопнулась дверь, Самарин, крепившийся весь день, наконец, заплакал. Он заперся в ванной, плеснул в лицо холодной водой из-под крана. Затем в порядком опустевшей гостиной уселся за стол и потянулся за водкой. До этого он почти не пил и лишь ополовинил две-три рюмки. Теперь же, залпом осушив бокал с пепси-колой, набухал в него до краёв сорокоградусной.

- Антоша, может, не стоит так много, - тихо сказала Надя Полевая, бывшая однокурсница и свидетельница со стороны Ольги на свадьбе. Она присела на соседний стул. - Знаешь что... Отлей мне, я выпью с тобой.

После окончания института Надя успела дважды неудачно побывать замужем. Работала она в том же банке, из которого Самарина год назад уволили, и с тех пор звонила несколько раз, предлагая помощь. Он неизменно благодарил и отказывался.

Антон нашёл пустую рюмку, наполнил её из своего бокала и молча протянул Наде.

- Антошенька, - Надя рассеянно повертела рюмку в руках, - ты извини меня, я не собираюсь лезть в душу. Но хочу, чтобы ты знал: я расспрашивала о тебе, мне больно за то, что с тобой происходит. Мне кажется... Впрочем, неважно. Давай выпьем.

- Давай, - Антон благодарно кивнул и залпом осушил бокал.

Гости разошлись за полночь. Все, кроме Нади, которая осталась помочь с мытьём посуды.

- Спасибо, Надюша, - сказал Антон, проснувшись с ней наутро в одной постели. - Ты не представляешь, насколько я тебе благодарен. Можешь смеяться, но у меня вот уже два года никого не было.

- Я так и подумала, - ласково и чуть смущенно улыбнулась Надя. - Знаешь, Антоша, ты только не думай, что я осталась с тобой из-за того, что бросаюсь на мужиков.

- Что ты, я вовсе так не думаю, - покраснел Антон, которого эта мысль успела уже посетить.

- Ну и ладно. Завтракать будешь? Там после гостей полный холодильник остался.

- Буду, - ответил Антон, - обязательно буду. И не только завтракать.

Надя ушла около полудня. Антон, проводив её до метро, вернулся домой и сразу позвонил Николаю Ивановичу.

- Если не возражаете, давайте встретимся послезавтра, - предложил граф. - Возможно, к тому времени у меня будут новости из Магадана. Располагаете ли вы временем послезавтра?

- Да, конечно, - поспешно ответил Антон. - Николай Иванович, прежде всего, я хотел поблагодарить вас за помощь. Вас, и, разумеется, Максима.

- Не стоит благодарности, - небрежно бросил Муравьёв. - Засим, послезавтра с утра. Макс заедет за вами к десяти.

Остаток дня Антон провёл в раздумьях. Теперь, когда всякая надежда иссякла, вещи стали видеться несколько в ином свете. В первые дни после исчезновения Ольги он, вполне возможно, уцепился бы за любую версию - с отчаяния. Теперь же привычным к порядку умом экономиста Самарин пытался разложить по полкам известные факты, чтобы составить из них цельную картину. Получалось плохо. Рассудок усиленно сопротивлялся гипотезам о сверхъестественном монстре, убивающем женщин, одну за другой, неведомо в каких целях. Кроме того, о цепочке убийств Антон знал лишь со слов Муравьёва. Фактов же, подтверждающих эти слова, не было. Вопросов оказалось намного больше, чем ответов, да и те ответы, что были, доверия не внушали.

“Надо посоветоваться, - решил, наконец, Антон. - Мне не хватает взгляда со стороны. Нужен человек, которому бы я доверял, человек нейтральный и опытный. Который выслушает и не станет смеяться”.

С минуту Антон перебирал в уме возможные кандидатуры и отметал их одну за другой. Родители жены - люди явно неподходящего склада, к тому же они - лица заинтересованные. Близких друзей у Самарина не было. Знакомых и приятелей было достаточно, но за два года отшельничества он практически ни с кем не общался, так что обращаться с просьбой к людям, которых сам усиленно избегал, было неудобно. Да и не ко всякому можно с таким обратиться без риска прослыть душевнобольным.

Пахомов, понял Антон. Вот кто не просто может, а обязан его выслушать. Дело ещё не закрыто, так что его статус потерпевшего не изменился. Кроме того, следователь в курсе всей истории - ему не придётся объяснять всё сначала. Да и мужик он неглупый и опытный.

Антон разыскал домашний телефон Пахомова, позвонил и договорился о встрече в прокуратуре назавтра.

- Антон Петрович, - Пахомов смотрел на Антона сочувственно, - вы это, надеюсь, не всерьёз? Монстры, нелюди, серийные убийства... Я понял бы, будь вы в шоке, в отчаянии, как тогда, в самом начале дела. Но сейчас-то... У меня сложилось впечатление, что вы - разумный человек. Мы же не в средневековье живём, Антон Петрович. Сегодня не годится всерьёз рассуждать о вурдалаках и оборотнях. Не говоря уже о том, чтобы загружать подобными версиями следственные органы.

- Постойте, я ведь ничего не утверждал, я посоветоваться пришёл, - Антон уже успел раскаяться в том, что явился к следователю. - Вы - человек опытный, через вас не одно дело прошло. Неужели раньше ничего подобного не было? Исчезновений людей, которые остались нераскрытыми и которые нельзя объяснить иначе, чем вмешательством иного, враждебного разума?

- Антон Петрович, - следователь вздохнул, - многие дела так и остаются нераскрытыми. Такова, к сожалению, реальность. А теперь подумайте: как раскрывать преступление, если в нём и состава преступления-то нет? В деле вашей жены, извините, конечно, состав преступления отсутствует. Примите мои соболезнования, Антон Петрович, но Ольга Самарина умерла естественной смертью, что подтверждено документально. Да, мы не знаем, что побудило её покинуть семью. Не знаем также, где она находилась всё то время, что отсутствовала. Но криминала в деле нет. И всякие гипотезы о серийных убийствах, совершённых потусторонними существами, попросту, Антон Петрович, нелепы. Хотите, я вам подобных версий с десяток нафантазирую, с ходу, не вставая из-за стола? Да вы и сами их массу когда-то напридумывали, ничуть не лучше той, что сейчас.

Спорить со следователем было трудно и даже несколько постыдно, но Антон все же решился на продолжение разговора.

- Вы не ответили на мой вопрос, - сказал он упрямо. - Это первый такой случай в вашей практике или нет?

- Не первый и, уверяю вас, не последний. Вы знаете, сколько людей пропадает без вести? А скольких из них никогда не находят, знаете? Или находят спустя долгие годы. Не знаете? Так я вам скажу - огромное количество! Тысячи и тысячи граждан разыскивают своих родных и близких, так-то вот. Жизнь - сложная штука, она, бывает, затейливые коленца выкидывает, Антон Петрович. Уж я навидался, поверьте. И нечистая сила, извините, абсолютно тут ни при чём.

- Ну что ж. Я должен был это предвидеть. Скажите, вы считаете, я не в своём уме?

Следователь укоризненно покачал головой.

- Ну зачем же так, Антон Петрович, - мягко пожурил он Антона. - У вас произошло несчастье, я вам искренне сочувствую. К тому же, вы переутомились, и не мудрено - такая беда. Поверьте, это пройдёт. Время зализывает раны, все, кроме смертельных. Позвольте на этом попрощаться с вами - к сожалению, работа в следственных органах почти не оставляет свободного времени.

Вернувшись домой, Антон позвонил Муравьёву.

- Слушаю, - раздался в трубке голос графа.

- Здравствуйте, Николай Иванович, - вежливо произнёс Самарин. - Я звоню, чтобы поблагодарить вас за участие. Было крайне приятно познакомиться. И на этом позвольте с вами проститься.

В ответ Муравьёв вдруг раскатисто расхохотался. Антон опешил. Он был готов к любой реакции, даже к самой бурной, но только не к смеху.

- Я крайне рад, - отхохотав, сказал граф. - Признаюсь, если бы вы приняли мои слова на веру, я стал бы сомневаться, стоит ли нам с вами продолжать. Вы, по всей видимости, обдумали то, что услышали от меня и, рискну предположить, посоветовались с опытными людьми. А те, кого вы выбрали в советчики, наверняка над вами посмеялись, не так ли?

Самарин почувствовал, что краснеет. В проницательности графу явно нельзя было отказать.

- Вы правы, - пробормотал Антон виновато, - я действительно посоветовался. И мне сказали…

- Что вам необходимо подлечить нервы, - подхватил граф. - Или что-либо наподобие. Видите ли, в чём дело, Антон… Ваши советчики, кто бы они ни были, не побывали, с позволения сказать, в вашей шкуре. В отличие от меня и некоторых моих друзей. Впрочем, знаете что, подумайте ещё, я, разумеется, нисколько вас не неволю. Но на вашем месте я не стал бы отказываться от встречи со мной. Хотя бы из любопытства. Тем более, что эта встреча ни к чему вас не обяжет, ручаюсь в том честным словом дворянина. Так что поразмышляйте, Антон, обдумайте всё и дайте мне знать. Договорились?

Размышлял Антон недолго: граф его убедил, и согласие на встречу он дал тем же вечером.

На следующее утро ровно к десяти Макс подогнал ‘Мерседес’ к подъезду. По дороге большей частью молчали, но когда автомобиль свернул уже с Сенной на Садовую, Антон решился на разговор.

- Максим, - сказал он, - вы с Николаем Ивановичем приняли во мне такое близкое участие, что мне поистине несколько неудобно. Вы ведь даже толком меня не знаете.

- Граф хорошо разбирается в людях, - бросил Макс, - и великодушен к тем, кому нужна помощь. Возможно, он также видит в вас будущего друга.

- Будущего друга, - задумчиво повторил Антон. - Скажите, Максим, а в каких отношениях с графом находитесь вы?

Водитель помедлил с ответом, и Антон подумал было, что вопрос оказался бестактным. Однако пару секунд спустя Макс хмыкнул, затем коротко хохотнул и сказал:

- Сам до конца не понимаю, в каких. Но в общем и целом - в прекрасных. Я многим обязан графу, и вообще: Николай Иванович - удивительный человек.

- Понятно, - протянул Антон.

“Что ничего не понятно”, - мысленно добавил он.

Муравьёв проводил гостя в давешний кабинет и усадил в то же самое, стоящее у письменного стола, кресло.

- Итак, Антон, - начал он, - поскольку вы согласились на встречу, надо полагать, мои слова не показались вам излияниями душевнобольного. Или всё же показались, но вы решили разобраться до конца? Говорите, прошу вас, не стесняйтесь. Знали бы вы, сколько раз меня принимали именно за тронувшегося умом. Вот, Макс хотя бы не даст солгать.

Подпирающий стену здоровила Макс утвердительно кивнул.

- Понимаете, - ответил Антон растерянно, - я попросту не знаю, что думать. Вот как на духу, Николай Иванович... Вы приняли во мне участие, помогли мне. И я более чем благодарен вам. Но скажите: зачем? Почему вы заботитесь обо мне, совершенно чужом вам человеке?

- Ответ на этот вопрос вы, несомненно, получите, но, с вашего позволения, чуть позже. Сначала, если не возражаете, я поделюсь кое-какой информацией. Вчера коллега Косарь вернулся из Магадана. Ах, да, разговор про поездку туда был при вас. Так вот, городской прокуратурой Магадана возбуждено уголовное дело по исчезновению некой Анжелы Заяц. Косарь - человек весьма дотошный, за короткое время он успел узнать многое, - Муравьёв, до сих пор расхаживавший по кабинету, остановился и пристально посмотрел Антону в глаза. - Вам интересно? Желаете, чтобы я продолжил?

- Да-да, конечно, - пробормотал Самарин. - Продолжайте, пожалуйста.

- Пропавшей госпоже Заяц сравнялось тридцать четыре года. Она, по некоторым данным, совладелица некоего бизнеса. Бизнес сей теневой и занимается, как было несложно выяснить, золотом - левым золотом, в приисковых ведомостях неучтённым. Засим, Анжела Заяц пропала неделю назад, и главным свидетелем по делу проходит её телохранитель прозвищем, с вашего позволения, Кабан. Так вот, этот самый Кабан изволит утверждать, что на коттедж, в котором проживала его патронесса, было совершено бандитское нападение. Причём непосредственно перед нападением господина Кабана выманили из дома наружу. По его словам, к коттеджу явилась неопрятная старуха-нищенка и принялась христарадничать. Кабан велел ей прекратить шум и убираться вон, но та и не подумала, а, напротив, начала сквернословить и извергать проклятия. Тогда телохранитель вышел из коттеджа наружу, вознамерившись лично прогнать попрошайку, но ему тут же нанесли оглушительный удар сзади, в затылок. Пока господин Кабан пребывал без сознания, нападающие проникли в дом. В результате хозяйка исчезла, а вместе с ней внушительная сумма в наличных деньгах. Внутри всё, с позволения сказать, вверх дном, коттедж явно тщательно обыскивали. Это, как вы понимаете, официальная версия.

- Есть и неофициальная? - механически спросил Антон.

- Ну, разумеется. Косарь побеседовал с господином Кабаном приватно. В ресторане, под водочку, как в таких делах и подобает. И, хотя от своих слов Кабан не отказывался, пару раз ему случилось оговориться. С учётом оговорок очень похоже на то, что бандитов никаких вовсе и не было, а была одна лишь старуха-христарадница. Коя и приложила телохранителя по затылку, в чём признаться он, разумеется, не пожелал. Ну, и напоследок позвольте огласить то, о чём вы наверняка уже догадались. Коттедж, в коем проживала покойная госпожа Заяц, - на слове 'покойная' граф сделал ударение, - окнами выходит на сквер. Именно тот, где на следующее после нападения утро обнаружили тело Ольги Самариной.

Антон утёр носовым платком внезапно пробившую лоб испарину.

- Вы хотите сказать, что это Ольга? Что нищенкой была моя жена, так?

- Нет, то была не ваша жена, - ответил граф грустно, - вашей женой она перестала быть за два года до этого.

- Ради бога, скажите, что всё это значит!

- То, о чём я вам имел уже честь говорить. Анжелу Заяц убило то самое существо, кое до этого умертвило Ольгу Самарину, а до неё - ту даму из Омска, Тамару Пегову. Однако тремя жертвами список отнюдь не исчерпывается: на счету этой твари не одна сотня, а то и не одна тысяча женщин.

- Николай Иванович, - взмолился Антон, - прошу вас, объясните подробно, я ничего не понимаю.

- Так-таки совсем ничего? Даже после всего, что услышали от меня?

- Ну, почти ничего. Откуда взялся этот монстр? Кто это? Зачем он убивает людей? Куда девается после убийства? И, наконец, откуда вы всё это знаете?

Граф с полминуты стоял недвижно, заложив руки за спину и задумчиво разглядывая потолок.

- Вы задали пять вопросов подряд, Антон, - сказал он наконец. - Вопросы правильные, но мне, знаете ли, не ответить на все сразу. Поэтому, с вашего позволения, давайте-ка пойдём по порядку. Ваш первый вопрос - откуда взялся сей монстр. На него я готов ответить незамедлительно: не знаю.

- Не знаете? - растерялся Антон.

- Увы. Видите ли, что бы вы ни думали об услышанной от меня гипотезе, мы предпочитаем оперировать фактами, а не домыслами... где можем, разумеется. Мы очень много знаем об этом существе. Но, увы, далеко не всё. К примеру, откуда оно взялось, нам неведомо. Однако предполагать мы можем. Засим, я лично предполагаю, что существо сие - иной расы. Не человеческой.

- Инопланетянин?

- Да нет, вряд ли, хотя не исключена и такая версия. Но я полагаю, что это просто ещё одна разумная раса на Земле. Древняя, возможно, древнее, чем Homo Sapiens. И весьма малочисленная. У меня достаточно данных для того, чтобы сделать именно такое предположение. Макс, будь настолько любезен, сотвори-ка нам кофе.

- А эти данные, - начал Антон, воспользовавшись паузой, - они...

- У вас будет возможность с ними ознакомиться, - прервал граф. - А пока что, экономии времени ради, поверьте мне на слово - такие данные есть. И, пожалуй, двинемся дальше. Вы осведомились, кто это существо. По сути, на сей вопрос я уже ответил. Оно - представитель той самой расы. Мы называем их попросту нелюдями, а как они называют себя сами - сие неизвестно. Итак, это существо - нелюдь, причём, разумеется, женского пола. Впрочем, “разумеется” лишь для меня, для вас сие, думаю, покамест не очевидно.

- Вы хотите сказать, у нелюдей тоже два пола? - ошеломлённо пролепетал Антон. - Мужской и женский?

В голове у него всё смешалось. Обдумывать получаемую от Муравьёва информацию он не успевал, и слова графа всё больше и больше казались нагромождением нелепостей. Речь, густо пересыпанная словно заимствованными из позапрошлого века архаизмами, не добавляла графу убедительности, а, напротив, делала его ещё более чудаковатым.

- Да, нелюди - двуполые существа, сие мы знаем наверняка, - сказал граф, - но позвольте об этом чуть позже. Давайте будем последовательны. Итак, нелюди убивают людей, и вы задали совершенно закономерный вопрос: зачем они это делают. Это, Антон, вопрос ключевой, и на него у нас есть ответ, однозначный. Нелюди не имеют собственного тела. Чтобы жить, нелюдь завладевает телом человеческим, которое и использует как оболочку для своей сущности. Внутри очередной захваченной оболочки нелюдь существует до тех пор, пока не возникает необходимость её сменить, - граф выдержал паузу, подался вперёд и продолжил, резко чеканя слова: - Как только нелюдь завладевает новой оболочкой, происходят две вещи. Во-первых, отторжение старой, иными словами, тела человека, умерщвлённого во время предыдущей смены. И во-вторых, умерщвление человека, тело коего отныне становится новой оболочкой нелюдя. И так без конца, труп за трупом, убийство за убийством.

Антону показалось, что последние слова граф вбил ему в голову, будто молотком гвозди. То, что раньше выглядело сумбуром и нелепостью, вдруг обрело стройность, и вещи разом встали на свои места. Но вместе с тем сказанное было настолько шокирующим и невероятным, что походило на что угодно, только не на правду.

- Как же так? - ошарашенно выдавил из себя Антон. - Почему? Почему никто об этом не знает? Николай Иванович, то, что вы сказали, похоже на...

- На бред, - предупредительно подсказал граф. - Именно так - на бред. Посему, попытайся мы предать наши знания гласности, нас неминуемо приняли бы либо за умалишённых, либо за скандалистов из жёлтой прессы, выдумавших очередную сенсацию. В прежние времена было не так. Триста-четыреста лет назад люди были гораздо более восприимчивы к подобным вещам.

- Вы имеете в виду?..

- Именно, - граф едва уловимо улыбнулся и вновь стал серьёзен. - Знание о нелюдях существует издавна, если не сказать испокон. Однако количество людей, владеющих информацией, во все века было невелико. В частности потому, что большинство посвящённых информацию эту усиленно скрывали. По разным причинам, не всегда, к сожалению, достойным. Это, Антон, самый печальный факт в истории Знающих - так мы называем себя сегодня. Впрочем, мы отвлеклись, давайте, с вашего позволения, вернёмся к проблеме сокрытия информации позже. А вот, кстати, и Макс со своим знаменитым кофе.

Механически глотая кофе и не чувствуя вкуса, Антон пытался собраться с мыслями. Ему казалось, он тонет в потоке нахлынувшей информации. То, что он услышал, было невероятно. И вместе с тем…

Антона передёрнуло, стоило ему сконцентрироваться на услышанном. Монстр, меняющий человеческие тела как костюмы. Нелюдь, убивающий свои жертвы одну за другой. И среди этих жертв - Оля, телом которой эта дрянь пользовалась два года как оболочкой. Пока не возникла необходимость её сменить. Избавиться от неё, как от обветшалой старой тряпки. Антона заколотило, когда он подумал про Олю, уже убитую Олю, тело которой носило в себе эту дрянь. Чувство возникло омерзительное, Антон едва не подавился и поспешно отставил кофейную чашечку в сторону.

- Николай Иванович, - сказал он, - извините, я не могу прийти в себя. Для меня всё это, вы понимаете...

- Вполне понимаю, - граф тоже отодвинул свою чашечку. - Знаете, на сегодня, пожалуй, достаточно. Давайте встретимся завтра. Во-первых, переизбыток информации никому ещё не шёл на пользу. А во-вторых, у вас будет время на обдумывание и осмысление того, что узнали. А также будет у вас два варианта. Вы или поверите мне и тогда узнаете намного больше. Или не поверите, и тогда, простите великодушно, нам с вами не по пути. Иными словами, я делаю вам предложение. Просто и коротко - стать одним из нас. Я не вербую вас и не уговариваю - вы или пойдёте с нами, или нет… Прошу прощения, я вижу, у вас есть вопросы. Извольте, постараюсь ответить.

- Вопрос действительно есть, - Самарин поднял голову и посмотрел Муравьёву в глаза. - Вы предложили мне присоединиться к вам. Но не сказали, ни сколько вас, ни какие у вас цели.

- Извольте, я отвечу. Нас мало, буквально каждый человек на счету. Мы - те, кому нелюди поломали жизнь. Каждый из нас потерял близких - кто жену, кто мать, кто дочь. Каждый, включая меня. И мы стремимся лишь к одному - уничтожить нелюдей, смести их, с позволения сказать, с лица Земли. Мы верим, что способны это сделать, мы обладаем для этого и средствами, и знаниями. То, к чему мы стремимся - не только, и даже не столько личная месть. Это наш долг, мы должны, нет, обязаны раз и навсегда избавить мир от этого проклятия, от этой заразы.

С минуту Антон осмысливал новую информацию. Потом сказал:

- Спасибо, я понял вас. Ответьте ещё на один вопрос, пожалуйста. Почему я? Ведь по вашим словам, людей, пострадавших от нелюдей, много. Вы говорили, что монстры убили тысячи женщин. Значит, есть тысячи таких, как я, не так ли?

- Эти тысячи - в прошлом, Антон. В наши дни жертв относительно немного. Мы знаем, что нелюдей почти не осталось, их раса на грани вымирания. И мы позаботимся о том, чтобы они эту грань переступили, - граф, сидевший на дальнем конце стола, встал, шагнул вперёд и опустился на стул напротив Самарина. - Теперь - относительно вас, - продолжил он, глядя собеседнику в глаза. - Людям свойственно мириться с обстоятельствами. Раны затягиваются, в том числе и душевные. И человек становится безразличным. Я беседовал со многими, пострадавшими от нелюдей, вы не единственный. Большинство не пожелало иметь со мной дела. Не потому, что я не сумел их убедить, а оттого, что не захотели поверить. Эти люди смирились и просто хотели обо всем забыть и жить дальше. Вы - нет. Вам по сию пору не всё равно, я вижу это, явственно, и поэтому надеюсь, что вы станете одним из нас. Но, разумеется, я могу ошибаться, что, как известно, человеку свойственно. На этом, Антон, позвольте попрощаться с вами. Макс, проводи гостя.

Вернувшись домой, Антон сбросил одежду и отправился в ванную. Залез под душ и минут двадцать попеременно истязал себя струями горячей и ледяной воды, чего не делал с тех пор, как пропала Ольга. Наконец, вылез из ванны, растёрся жёстким полотенцем и, не одеваясь, направился в спальню. Рухнул лицом вниз на кровать и попытался собраться с мыслями.

То, что он услышал, было ошеломляюще. Это было совершенно невероятно и абсолютно невозможно. Возьмись кто-нибудь рассказать Антону историю, даже наполовину менее фантастичную, он бы попросту не стал слушать и усомнился в адекватности рассказчика. Да что там, наверняка принял бы того за сумасшедшего. Похож ли на сумасшедшего Николай Иванович Муравьёв? Антон мог бы поклясться, что нет. Хотя заурядным человеком его никак не назовёшь - странностей хватает. Этот его графский титул хотя бы взять, необоснованную заботу, чудаковатую старомодную речь, верзилу-телохранителя, который сам не знает, кем графу приходится…И, наконец, поступившее предложение примкнуть неизвестно к кому.

Самарин поднялся, накинул халат и двинулся на кухню. Только сейчас он сообразил, что его абсолютно не тянет на выпивку.

- Вот чёрт, - подумал он, - я что же, за два дня стал другим человеком? Перепрограммировал меня его сиятельство, что ли?

Антон открыл холодильник, с недоумением посмотрел на стоящую на полке поллитровку и захлопнул дверцу.

“У тебя появилась возможность обрести цель в жизни, - пробудился вдруг внутренний голос. - Не упусти её”.

“Хорошенькая цель, - возразил Антон. - Сражаться с ветряными мельницами? Как там сказал Муравьёв - стереть эту заразу с лица Земли? Бред ведь, отчаянный бред. Тоже мне, охота за привидениями. Драконоборцы хреновы, действительно можно рехнуться. К чертям - я ещё не пропил мозги, хоть и упорно старался. А для того, чтобы пойти воевать невесть с кем и невесть за что, мозги должны быть набекрень”.

“Ой ли, - не унимался внутренний голос. - Так уж и набекрень. Из того, что ты чего-то никогда не встречал, вовсе не следует, что этого “чего-то” не существует. Представления людей об окружающем их мире постоянно меняются”.

“Да, меняются, но не до такой же степени. К тому же, меняются неспроста, а под давлением фактов и твёрдых доказательств. Мне же предлагают поверить в чёрт-те-что, основываясь на неких мистических данных, на неведомой и якобы засекреченной древней информации. Абсурд же, явный абсурд. Да и зачем мне это, в конце концов?”

“Тебе дают шанс”.

“Шанс на что? - рассердился Антон. - Попасть в палату для умалишённых? Спасибо большое, перспектива прекрасная, лучше уж от цирроза печени сдохнуть, чем от сульфатов, или чем там потчуют психов. На моём месте ни один здравомыслящий человек не согласился бы”.

“Непременно бы согласился. Только не так это легко для здравомыслящего человека - оказаться на твоём месте”.

Антон закурил и с тоской посмотрел в окно. Снаружи было сумеречно, ранний ноябрь рвал последние листья с гнущейся на ветру берёзы, накрапывал мелкий дождь, и вдали, на проспекте Просвещения, уже зажглись первые фонари.

“А ведь ты, похоже, уговорил меня, приятель, - криво улыбнулся Антон воображаемому лицу своего невидимого второго “я”. - Наверное, уговорил потому, что ты прав - меня, в моём положении, человеком здравомыслящим не назовёшь ”

На этот раз граф жестом пригласил Антона не в давешний кабинет, а в гостиную. Там, за массивным дубовым столом, сидели трое мужчин.

- Знакомьтесь, господа, - предложил Муравьёв. - Это Антон, о котором я имел честь говорить с каждым из вас. Станет ли он нашим, зависит во многом от того, как закончится сегодняшняя встреча. Посему это зависит и от вас, господа.

Самарин подошёл к столу и по очереди пожал руки присутствующим.

- Артём Сильвестрович, можно просто Сильвестрыч, - улыбнувшись, представился коренастый мужик лет сорока с загорелым, будто дублённым на солнце лицом. Моряк в нём распознавался сразу, даже не глядя на якорь, наколотый на тыльной стороне ладони.

- Голдин, - назвал себя сидящий справа от Сильвестрыча парень, с виду Антонов ровесник. Голдин казался субтильным, даже хрупким. У него были ухоженные, с длинными гибкими пальцами руки и нервное породистое лицо с узким прямым носом, высоким лбом и тонкими, почти бесцветными губами

- Наше вам, - скороговоркой пробормотал неопределённого возраста мужичонка с вислыми усами и аккуратно зализанной на лысину единственной прядью волос. - Очень, тык скыть, приятственно лицезреть. Знакомцами, стало быть, будем.

- Прошу вас, посерьёзней, Косарь, - строго сказал Муравьёв, - шутить потом будете. Обожает сыграть роль сельского дурачка, - прокомментировал он, повернувшись к Антону. - Не обращайте внимания, от такой головы, как у сего, с позволения сказать, пейзанина, никто бы не отказался.

Мужичонка открыл было рот, явно собираясь возразить графу, но тот резко вскинул ладонью вперёд руку. Косарь осёкся и смолчал.

- Достаточно, господа, - бросил граф. - Садитесь, Антон, разговор нам предстоит долгий. Я буду рассказывать, а вы, если что-нибудь непонятно - сразу спрашивайте, договорились? Если я не смогу ответить, непременно поможет кто-либо из этих господ.

Антон сел на свободный стул между Косарем и Голдиным и приготовился слушать.

- Я происхожу их старинного дворянского рода, - приступил к рассказу Николай Иванович. - Начинаю с этого потому, что моя семья имеет к предмету нашей беседы самое непосредственное отношение. Мой прапрадед граф Алексей Тихонович Муравьёв был для своего времени весьма просвещённым человеком. Он увлекался историей, водил знакомство с Соловьёвым, Ключевским, Костомаровым, его библиотека была одной из самых богатых в России. Также был он человеком весьма и весьма состоятельным. Своё состояние Алексей Тихонович, разумеется, завещал наследникам, и цена оного состояния зело была велика. Однако после смерти прапрадеда выяснилось, что изрядную часть своих денег он отделил и поместил в некий, выражаясь современным языком, фонд, о котором в официальном завещании не упоминалось. Права на эту часть наследства оговаривались отдельным документом, содержание которого хранилось в тайне от всех, кроме самого наследника и душеприказчика. Помимо денег, сия особая часть включала в себя некие бумаги, содержание которых также не подлежало огласке. Отдельно был оговорён порядок наследования: владельцами и распорядителями фонда надлежало быть старшим сыновьям в каждом поколении. Посему сегодня я, последний из графской семьи по мужской линии, фондом, равно как и документами, владею безраздельно. Это про них я говорил во время наших прошлых бесед. С их копиями вы сможете ознакомиться, когда пожелаете, а пока что прошу ещё какое-то время верить мне на слово.

- Если кому-нибудь и можно верить на слово, так это графу, - тихо сказал Голдин.

- Ну что ж, спасибо. Продолжим. Мой прадед, граф Павел Алексеевич, эмигрировал в начале двадцатого века во Францию так же, как поступили многие русские дворяне. В отличие от большинства из них, впрочем, прадеду удалось забрать с собой достаточно средств, чтобы обеспечить членам своей семьи жизнь, достойную их положения. В частности, упомянутый мною фонд задолго до революции был почти полностью переведен за границу. Большая часть библиотеки, к сожалению, погибла или была утеряна, но семейный архив, о коем речь шла ранее, прадеду удалось забрать с собой. Так что после его смерти владельцем стал мой дед, а после него - мой отец, граф Иван Николаевич. Отец родился во Франции, где и прожил всю жизнь. В пятьдесят втором он вступил в брак с моей матерью. Я родился в Париже в пятьдесят пятом и был единственным сыном в семье, а моя старшая сестра Натали - единственной дочерью. Наш отец скончался, когда мне исполнилось два года, а Натали - три, посему нас обоих воспитывала мать, графиня Людмила Михайловна.

Муравьёв прервался, поднёс к губам бокал с водой, сделал пару глотков и продолжил:

- Мне исполнилось одиннадцать лет, когда мать исчезла. Это случилось в январе шестьдесят шестого. Я отчётливо помню тот вечер. Мы жили в большом доме на Монмартре, дом был полон прислуги, и к нам как раз приехали гостить родственники по материнской линии из Льежа. Был ужин при свечах, Натали читала стихи, потом музицировали, мама прекрасно играла на пианино. Разошлись по комнатам за полночь. А наутро графиня не вышла к завтраку. Прислуга, отправившаяся её будить, подняла крик, и мы с сестрой бросились в мамину спальню. Там всё было перевёрнуто вверх дном, словно, с позволения сказать, после обыска, самой мамы в комнате не оказалось, а вместе с ней исчезли наличные деньги и фамильные драгоценности. Посреди спальни на полу лежала навзничь отвратительная мёртвая старуха. По виду судя - нищенка-клошарка, ночующая под мостом через Сену. Её никто не знал, и только Эмме, экономке, казалось, будто она видела похожую старуху поодаль, когда запирала на ночь ставни. Нечего говорить, вскоре в дом пожаловала полиция. За дело взялись лучшие парижские сыщики, но мою бедную маму так и не нашли. С тех пор прошло сорок лет. Да, сорок лет, - медленно повторил граф и потянулся к бокалу с водой.

Антон понял, что Муравьёву до сих пор нелегко говорить об этой части истории.

- Позвольте, я продолжу, граф, - предложил Голдин.

- Благодарю вас, так действительно будет лучше. Продолжайте, сделайте милость.

- Тело Людмилы Михайловны Муравьёвой нашли через семь лет, - сказал Голдин. - В то время граф учился в Сорбонне. Он вместе с сестрой жил в том же доме на Монмартре. И вот однажды утром Натали не вышла к завтраку. Граф направился в её комнату и застал там ту же ужасную картину, что и семь лет назад. История повторилась - Натали исчезла, а вместо неё в комнате находился труп пожилой женщины.

- Старой женщины, - жёстко сказал Муравьёв. - Старой, - повторил он глухо.

- Извините. Да, тело старой женщины, в которой граф с трудом опознал свою пропавшую мать.

- О боже, - Антон подался вперёд, - вы хотите сказать?..

- Да, - кивнул Голдин. - Николай Иванович потерял и мать, и сестру.

- Благодарю вас, закончу я сам, - сказал Муравьёв. - Нечего говорить, что Натали не нашли. Я едва не обезумел от горя, я решил, что нашу семью тяготит страшное, мистическое проклятье. Я бросился изучать семейный архив. Мне и раньше приходилось заглядывать в него, но большей частью я делал это из любопытства, теперь же взялся за дело всерьёз. Вы, наверное, уже догадались, Антон - эта история действительно оказалось семейным проклятьем. Я проштудировал сотни документов, оставленных десятью поколениями предков. Часть из них была зашифрована, и мне так и не удалось добраться до сути. Я думаю, что мой отец знал шифр, но умер слишком рано и не успел передать его мне. Тем не менее, из тех бумаг, которые прочитать удалось, явственно следовало одно - члены семьи Муравьёвых на протяжении последних трёх столетий руководили неким тайным обществом. В разные времена оно называлось по-разному и цели преследовало тоже разные, но суть у оного общества оставалась неизменной. Суть эта заключалась в том, чтобы противостоять расе нелюдей. Те же, в свою очередь, делали всё, что в их силах, чтобы с тайным обществом покончить. Я нашёл множественные упоминания об этом, самые старые из них датированы началом восемнадцатого века. Я также обнаружил упоминания о подобных обществах и в других странах. И я нашёл множественные свидетельства гибели предков, ставших жертвами нелюдей. Мои мать и сестра оказались далеко не единственными - эта дрянь оборвала жизни не одного десятка Муравьёвых. Причём, - граф обвёл глазами аудиторию, - жизни не только женщин, но и мужчин.

- Так что же это получается? - ошарашенно спросил Антон. - Значит, они существуют веками? Тогда почему мы о них ничего не знаем? Сведения наверняка просочились бы, как бы их ни скрывали.

- А они и просочились, - невесело усмехнулся граф. - Ещё как, смею сказать, просочились. Легенды об оборотнях, вурдалаках, ведьмах и колдунах - это всё те самые просочившиеся сведения. Дело, к сожалению, в том, что легенды сии распространяли руководители тех самых тайных обществ, кои с нелюдями боролись. А существовали такие общества, по всей видимости, во многих странах и во всех временах. И распространялись нелепости намеренно.

- Да почему же? - вскинулся Антон. - Какой в этом смысл?

- Смысл был. Коллеги из Франции, к примеру, считают, что он есть и сейчас. Дело в том, что с нелюдями не только боролись. И даже не столько - их использовали.

- Как?! Как можно их использовать? - изумился Антон. - Они же смертельно опасны.

- Именно так, смертельно опасны. И именно в этом плане их и использовали. В качестве смертельно опасных, идеальных убийц.

- Час от часу не легче. Что же это получается - мы живём среди нелюдей, и в любой момент они могут напасть? Сколько же их вокруг нас - десятки, сотни, тысячи?

- Я склонен полагать, - сказал граф спокойно, - что они были довольно многочисленны когда-то, но не сейчас. Вспомните историю - сколько ведьм сожгли на средневековых кострах? Скольким людям, принимая их за вампиров или оборотней, отсекли головы, пронзили сердца осиновыми колами? Разумеется, среди и тех, и других были невинные жертвы. Но были и нелюди, были наверняка и во множестве. В те времена любой человек, непохожий на прочих, рисковал оказаться на костре или на плахе. Я думаю, что сейчас нелюдей осталось очень мало. Может быть, считаные единицы. Но каждый из них способен унести десятки и сотни жизней.

- Извините, Николай Иванович, я не понимаю, - сказал, переварив последнюю информацию, Антон. - Нелюди не имеют, по вашим словам, собственных тел и пользуются человеческими. Потом, когда очередное тело приходит в негодность, избавляются от него. Но тогда как же они размножаются, как воспроизводят себя? Ведь если у них нет потомства, то получается, что нелюдей должны были давно истребить. Почему же они не вымерли?

- Что ж, вы рассуждаете здраво. Но дело в том, что нам далеко не всё про них известно. Мы не знаем, как они размножаются и размножаются ли вообще. Возможно, они потеряли способность к репродукции. Я полагаю, механизм воспроизведения рода у них был, иначе бы не было чёткого разделения на женских и мужских особей. А разделение оное есть - одни особи могут жить только в телах земных женщин, а другие - исключительно в телах мужчин. Но повторюсь, я не знаю, как они размножаются, в документах тоже этого нет. Я надеюсь, что никак, и в этом случае наша задача становится много проще. Но вот то, что они не вымирают, как раз неудивительно. Дело в том, что нелюди бессмертны, способны жить вечно. Естественная смерть им не грозит. Если оболочка приходит в негодность, к примеру, из-за болезни, нелюдь попросту меняет её на новую. Есть всего лишь один способ умертвить нелюдя - убить его. Физически уничтожить оболочку, в которой он прячется, не дав возможности завладеть другой. И именно сие - цель нашей группы. Рано или поздно мы найдём ту гадину, коя уничтожила наших близких, и отомстим.

- Простите, вы имеете в виду, что это одна и та же женщина? Я хотел сказать, одна и та же нелюдь?

- Почти наверняка - да. Во Франции я сумел её выследить. Это заняло долгие годы, но в результате я оказался близок к ней, как никогда. Однако в последний момент она, по-видимому, почувствовала опасность и бежала. Бежала в Россию, воспользовавшись телом моей хорошей знакомой Леоны Лорнэ. Француженки. Никогда себе не прощу, что так вышло. Когда-нибудь я расскажу вам в подробностях - я допустил ошибку и не уберёг Леону. Кстати, у неё остался сын. Когда мать погибла, ему не сравнялось ещё и трёх лет. Он сказал мне, что вы называете его Максимом. У него несколько другое имя, молодого человека зовут Максимилиан. Кстати, Максимилиан Лорнэ - единственный, кто примкнул к Знающим не оттого, что сделал сознательный выбор. Макса воспитал я, и он среди нас исключительно потому, что я так пожелал.

Вот оно что, подумал Антон. Вот, значит, что Макс имел в виду, когда сказал, что сам не вполне представляет, какие именно отношения связывают его с графом.

- Так что же было дальше? - спросил Самарин. - Вы поехали вслед за нелюдью в Россию?

- Разумеется. Я, с позволения сказать, преследовал её по пятам. Видите ли, срок службы оболочки нелюдя весьма значителен. Согласно документам, о которых я упоминал, в прежние времена человеческое тело служило им около пятнадцати лет, в отдельных случаях - даже около двадцати. Но чем более интенсивно протекают у нелюдей жизненные процессы, тем быстрее оболочка изнашивается. Когда нелюдь в бегах, скрывается, нервничает, темп жизни возрастает, и оболочка приходит в негодность очень быстро. В вашем случае, Антон, - граф потупил глаза, словно извиняясь, - прошло всего лишь два года. Простите великодушно, отвлёкся. Итак, я упустил её во Франции, но остался след, ведущий в Россию. Я бросился по этому следу, он привёл меня в Санкт-Петербург. Тогда, пятнадцать лет назад, впрочем, город ещё назывался Ленинградом. Я почти достал её, но она почувствовала - эти твари наверняка чувствуют, когда им, с позволения сказать, дышат в затылок. Она начала метаться - вы понимаете, что это значит?

- Кажется, понимаю, - протянул Антон, - она начала интенсивно менять тела?

- Верно. Оболочки. Засим, она заметалась, и, как результат, погибли десятки людей. Женщин.

- Моя жена стала одной из первых жертв, - глухо сказал Сильвестрыч. - Я был в море и когда вернулся...

- А вслед за ней она убила мою мать, - глядя Антону в глаза, продолжил Голдин.

- Моя дочка погибла пять лет назад, - сказал Косарь. - Моя единственная девочка. Эта тварь убила её походя. Даше было всего семнадцать лет, - Косарь помолчал и добавил: - Голыми руками задавил бы гадину. На куски бы рвал.

- Дашино тело обнаружили в Омске, - сказал граф, - а оттуда исчезла Тамара Пегова. Дальше вы знаете.

- Так что же получается? Сейчас эта тварь находится в теле той девицы из Магадана? Как её, Анжелы? И что, мы её будем искать?

- Искать-то мы будем непременно, - медленно проговорил граф. - Хотя, боюсь, сие может и не понадобиться.

- Как не понадобиться? Почему?

- Понимаете ли, Пегова вернулась в Питер несмотря на то, что это было для нелюди смертельно опасно. Ведь она знала, что мы её ищем. Знала, но сама полезла, с позволения сказать, волку в пасть.

- Так в чём же дело?

- Придёт время, вы узнаете эту историю в деталях, сейчас же сие не столь существенно. В двух словах - тогда, в Питере, два года назад, она нашла нас и попыталась свести с нами счёты. У неё не получилось, и она бежала, убив Ольгу Самарину и воспользовавшись её телом. Мы не знаем, когда она повторит попытку. Зато точно знаем одно: мы охотимся на неё и, если поймаем, непременно уничтожим. Но мы в своём намерении не одиноки. Она тоже ведёт охоту - на нас, и, если представится такая возможность, она умертвит всех нас или столько, сколько сумеет.