Утро нового века

Глава 1

Счастье есть категория почти недостижимая. По крайней мере, для меня. Казалось бы, победа в такой грандиозной войне, что никому ещё раньше не снилась, причём с минимальными потерями и без крупных проблем – разве не повод для такого чувства? С меня свалилось невероятное напряжение как психологическое, так и просто физическое – приходилось спать по шесть часов, решать множество проблем, причём так, чтобы никто вовне моего ближнего круга об этом не догадывался.

Нужно было продемонстрировать невероятную лёгкость веде́ния войны, чтобы не вызвать ни малейшей надежды победить нас в будущем. Приходилось давать приёмы, открывать дворцы, дороги, мосты, присутственные и торговые здания, участвовать в крёстных ходах. Всё это на фоне какой-то адской работы по решению проблем с финансами. Как верно сказал маршал Тривульцио[1], для войны нужны три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги.

Главными моими козырями, которые позволили решить эту проблему, стали: наши ассигнации, Николенька Шереметев и Наполеон Бонапарт. Первые заработали себе воистину какой-то невероятный авторитет в России и мире, который позволил нам тихой сапой увеличить количество денег, просто печатая их, втрое. Второй носился как чумовой, решая все вопросы с доставкой золота и серебра на монетные дворы, а отчеканенных рублей и копеек в конторы Государственного банка, что позволило ни на минуту не прекратить свободный обмен бумажных денег на металлические. Ну а третий смог благодаря своей смелой, почти безрассудной операции, выиграть войну столь быстро.

Конечно, к такому успеху приложили руку очень многие. Глава Гостиного приказа Горшенников, убедивший торговое сословие империи активно жертвовать на военные нужды, отказавшись от пустых торжеств до победы. Пономарёв, который буквально крал золото со всего мира, даже испанцы не остались в стороне от его проделок, потеряв несколько кораблей с драгоценными металлами. Астрабадский наместник Бубнов смог не просто договорится с майсурами о масштабных поставках артиллерии и боеприпасов, но получил аванс и даже провёз его через воюющие просторы Индии и бывшей Персии. Лобов, Ярцов, Гаскойн, увеличившие производство, причём не только артиллерии, ружей и ядер, но и инструментов, станков и утвари для мирной жизни. Горный начальник всех заокеанских наместничеств генерал-майор Лаптев, прекрасно понимавший необходимость драгоценных металлов и доставивший груз с приисков Аляски вне графика через лютый холод, льды и метели. Да и прочие многие мои люди совершали настоящие подвиги не на поле боя.

Грех было не отблагодарить наших героев – ордена, земли и денежные вознаграждения сыпались словно из рога изобилия, ещё более создавая впечатление нашего бесконечного богатства и могущества. Всё было выгоднее, чем вести войну. Вот здесь бы мне и ощутить счастье! Ан нет…

Отто ушёл тихо, не увидев напоследок любимых жену и детей, не дождавшись моего приезда… Просто умер во сне, в Берлине, через день после подписания капитуляции Пруссии. Старый верный товарищ, один из последних моих друзей молодости… Он даже не успел узнать, как я хотел отблагодарить его. Как страдала его Аннушка! Бедняжка горевала о потере любимого, который дал ей счастье, был добрым мужем и отличным отцом двух их сыновей и трёх дочерей. Даже то, что Отто уже долго болел, не облегчал её страдания. Безутешная вдова, разом постаревшая лет на десять, рыдала у меня на груди, вспоминая своего большого и доброго Отика, а я старался её успокоить, хотя бы отговорить от ухода в монастырь. Она тоже была моим другом, ещё одной ниточкой, связывавшей меня с прошлыми годами, которую совсем не хотелось терять.

Было больно… Мама, говорят, плакала почти три дня. Для неё Отто тоже был другом, опорой, на которую она когда-то опёрлась, чтобы изменить мир и собственную жизнь… Конечно, я не оставил детей его без своей заботы – старший, Светлейший князь Константинопольский, Павел Антонович, стал владетельным князем Мекленбургским[2]. Замечательный мальчишка, хотя какой он уже мальчишка – подпоручик-артиллерист, отличившийся при десанте на Родосе[3], а за Солунь[4] получивший своего первого Георгия… Павлик стал прекрасной кандидатурой на место хозяина престола бывшего герцогства, ставшего вакантным в связи с избранием тамошнего монарха Фридриха-Франца[5] королём шведским.

Мекленбургский правитель всячески демонстрировал мне свою лояльность, а все его дети учились в России, так что он был прекрасным претендентом на освободившийся престол Швеции. Наша Скандинавская соседка, агрессивна и опасная в прошлом, по итогам минувшей войны стала небольшим государством, лишившись почти всего. Мы забрали себе всю Финляндию, Вестерботтен[6], Аланды[7] и Готланд[8]. Дания вернула потерянные более ста лет назад[9] Сконе[10], Халланд[11], Бохуслен[12] и Блекинге[13], а также Смоланд[14] и остров Эланд[15]. Мекленбург же прибирал к рукам всю Шведскую Померанию[16].

За такие масштабные подарки Россия получала в ответ весь норвежский Финнмарк[17], Голштинию[18] и Ольденбург[19], что было вполне доброжелательно принято датским и мекленбургским обществами – северные норвежские земли вообще никому не были интересны, а мне так спокойнее.

Мекленбургское княжество под скипетром почти родного мне Павла Константинопольского, который заодно получил должность вице-генерал-губернатора Кильского, стало вассалом нашей империи. Это, вкупе с подобным же статусом Польши, получившей всю Прусскую Померанию, давало нам коридор вдоль всего южного побережья Балтики с обширным доступом к Северному морю, с перспективой прорыть там канал в обход Датских проливов. Я бывал в своей прошлой жизни в немецком Киле, видел Кильский канал, который был и веке XXI весьма востребован, да что там — просто запружен кораблями. Мне вспоминались рассказы, что он отлично послужил не только немецкой торговле, но и их военному флоту, позволяя быстро и без риска переводить суда с одного морского театра на другой.

Конечно, пока никакой надобности в этом не было. С одной стороны, подобная транспортная магистраль серьёзно снижала бы доходы Дании. Пусть Зундские пошлины и были для нас отменены, но для прочих стран они были значительны, да и порты наших соседей потеряли бы серьёзные деньги от стоянки и обслуживания торговых кораблей. Сейчас такая наши активность, ведущая к прямым потерям датчан, могла стать вполне очевидным основанием для мыслей о смене партнёра. Да и с другой стороны, и датский, и шведский короли были мне союзны, более того, их дети воспитывались в моей империи, но это пока. Сил на полное присоединение их к нам явно не наблюдалось. России в первую очередь нужно было осваивать новые земли на Востоке и Юге империи, а потом надлежало заняться включением в нашу политическую и экономическую жизнь вассальных государств. Пусть они и создавались нами в качестве буфера по отношению к внешнему миру, но отказываться от их потенциала, было бы неправильно.

В общем, задачи были определены на многие десятки лет, а вот что будет потом – мне не известно. Удержание же пояса земель вдоль Балтики к почти совсем русской Голштинии давало нам очень много интересных вариантов при любом будущем развитии событий. Требовалось укрепить оборону этих территорий, активизировать обмен населением с Центральной Россией и заняться развитием торговли. Для этого генерал-губернатором Кильской провинции был назначен фельдмаршал Карпухин, отлично разбиравшийся по прежней службе в пограничных крепостях в коммерции и фортификации, а Павлик вполне мог набраться опыта за спиной прославленного военачальника и его команды, в которой было достаточно искушённых в управлении людей.

Для такой комбинации мне пришлось серьёзно договариваться с Великой Римской империей. Мой брат по ответственности монарха перед народом и Богом, Франц, нуждался в оружии, боеприпасах, продовольствии, амуниции даже лошадях для повозок. Европа лежала в руинах после долгих войн, но останавливать своё безумие явно не собиралась, что совершенно меня устраивало, ибо давало время на обустройство государства и средства, для этого необходимые, от торговли припасами и оружием.

Англия пока решила эвакуировать свои войска из Нидерландов, предпочитая почти полностью сосредоточиться на индийских делах. Австрия, лишившись противовеса в Империи, смогла принудить всех курфюрстов участвовать в войне со всей энергией, но вот денег на экипировку такой армии у императора не было. К тому же даже хлеба в Германии выращивалось в обрез – крестьяне разбегались, опасаясь, быть угнанными в армию или на худой конец просто ограбленными, и сокращали свои посевы, боясь, что их потопчут или сожгут проходящие солдаты.

Империи нужны были поставки, и я их мог предоставить. Имперский сейм утвердил переход под управление уже Российской империи Мекленбурга, Ольденбурга, Бранденбурга[20], Гамбурга[21] и части Силезии[22]. Границы имперских округов пересматривались — вместо Верхне[23]- и Нижнесаксонского[24] создавался Саксонский. Монарх Великобритании Георг уступал титул курфюрста Брауншвейг-Люнебурга[25] своему брату Вильгельму, формально выводя управление Ганновером из-под власти английской короны и ещё больше развязывая руки императору Францу.

Взамен поддержки исключения части имперских территорий на сейме, непосредственно в лен Габсбургов передавались бо́льшая часть Силезии, Бавария и многочисленные прусские земли близ Австрийских Нидерландов. Теперь Франц мог снова воевать с французами, которые серьёзно потеснили его армии в Нижних Землях и Пфальце. Это был огромный успех для России – наша экономика получила очередной толчок для развития, мы теперь имели неограниченный доступ к населению Германии, а наши оборонительные позиции отодвигались далеко от русских границ.

Тем не менее мне было грустно. Так не хватало мне Отто, на которого я всегда мог положиться. Пусть, сменивший его Суворов был мне, безусловно, верен, а его военный талант, возможно, был не меньшим, чем у князя Константинопольского, но Александр Васильевич не был моим старым другом, который мог мне возражать, иногда даже требовать от меня чего-либо, да и поговорить с новоявленным Светлейшим князем Амурским по душам, мне пока было сложно.

Да и чувствовать я себя начал этаким тяжелоатлетом, который поднял мировой рекорд и очень устал… Я захандрил, принялся даже подумывать, чтобы отойти от непосредственного управления государством, благо мои помощники были достаточно компетентны – я мечтал о большом путешествии. Увидеть маму и Гришку, Алёшу и его семью, с которой я не был даже знаком – братец категорически отказывался покидать Дальний Восток, очаровавшись его просторами и красотами…

Организованная на тамошних землях провинция, получила наименование Амурского наместничества и требовала пристальнейшего внимания, значительного количества переселенцев, вложений в дороги и обустройство деревень и городов, да много чего. При этом эти новые территории были мне родными, пусть и по прошлой жизни. Там, на берегу залива, которому я по старой памяти велел дать имя Петра Великого, возможно, когда-то снова появится город… Но пока к тому не было ресурсов, слишком много Россия получила более привлекательных мест, которые следовало скорее осваивать.

Для себя я поставил чёткие задачи – завершить брачные переговоры с Испанией, заключить новые торговые трактаты с Британией и Францией, а потом уж…

Конечно, очень хотелось всё же заставить Англию полностью отказаться от активной политики в Европе, даже окончательно погасить их наступательный потенциал и свести роль этого государства к второстепенной – уж больно опасны они были, постоянно устраивая заговоры и коалиции против нас. Однако, на данном этапе эта задача была почти недостижима – всё же начали мы значительно позднее, чем они принялись работать против нас. К тому же британцы были богаты, всё ещё очень и очень богаты, а их власть умела управлять.

Все многолетние усилия моих агентов, очевидно, ослабили этого нашего противника, но пока ещё явно недостаточно, что показала минувшая война, в которой именно Англия играла первую скрипку. Очень хотелось, воспользовавшись нашими победами, окончательно разгромить чёртов остров, уничтожить весь его потенциал, лишить будущее мира опасности англосаксонской мерзости. Но всё же такая победа была ещё далеко не предрешена.

Пусть Грейг и Кутузов составили мне совместную докладную записку с предложением нанести удар по Британии, разгромить её флот и захватить крупные порты и города, но даже они сами прекрасно понимали, что риски такой войны будут совершенно неприемлемыми. Английский флот всё ещё был очень мощен, а его дух не сломлен. Армия Британии была сильна и многочисленна. Экономика острова тоже всё ещё была весьма могущественна.

Пусть нам и удалось уничтожить многие важные производства, перевести к себе множество крестьян, рабочих, учёных и промышленников, тем самым не дав англичанам вырваться далеко вперёд в экономической гонке, но они по-прежнему изготавливали у себя весьма много различных товаров. Лишившись своей колониальной империи, Британия уже не располагала столь значительными финансовыми ресурсами, но всё же, сил у них было ещё очень и очень много. Да, англичане получили в Ирландии огромную болезненную рану, которая вытягивала у правительства короля Георга значительные ресурсы, но волнения там уже были почти полностью подавлены – без помощи французов местным ловить было нечего.

Все наши попытки напрямую влиять на политическую жизнь в королевстве закончились плачевно. Крупный проект по приведению к власти сторонников лорда Чарльза Колдфилда завершился больши́м провалом, в результате которого мы потеряли налаженную сеть агентов и существенную часть возможностей. Только неимоверные усилия моих людей и лично Еремея Сидорова позволили компенсировать потери, наше влияние было в целом восстановлено, даже луддиты снова вышли на арену истории.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Еремей Иванович, что, так уж и пора этого блаженного снова на свет вынимать? – морщась, словно съел лимон, проговорил полный и краснолицый джентльмен.

- Пора, Василий Петрович! – твёрдо отвечал ему Сидоров — У тебя никак не выходит всю эту вольницу под себя подобрать. Ты человек опытный, преданный и удачливый, но занять место Светоча веры – уж извини, не сможешь. Неровня ты своему сэру Чарльзу – у того глаза словно огнём горят, да и давит он искренней, обжигающей верой. Почти короля заставил себя слушаться!

- Ну, это да! – выдохнул по-прежнему кривящийся человек, известный ранее как Аарон Гриффин, — Но ведь не заставил же!

- Слишком просто было бы, Василий, и слишком непродуманно. С чего бы английские аристократы согласились на такое? Стать пуританами[26]? А они бы согласились, но очень и очень постепенно! У государя есть любимая присказка про правило варки лягушек… Слышал?

- М-да… Слышал… Трубецкой тоже её любил. Только попробуй, удержи этого бешеного! – развёл руками бывший голландец, португалец и даже англичанин.

- Надо, значит, удержать. Ты тогда чудом ушёл. Второй раз может и не получиться, Василий Петрович. – посмотрел в лицо подчинённому Сидоров.

- Понятное дело. Вот и думаю как?

- Думай. Я, почитай, год его из-под внимания местных выводил. Труды большие, но без сэра Чарльза луддиты[27] твои словно без батьки… — медленно ронял слова Еремей.

- На него большие надежды? – прищурился бывший голландец.

- Немалые. Заводы должны гореть, а его самого подле нового короля, чтобы ни одна душа не заметила. Пусть он в Лондоне, кого хочет, убеждает, хоть архиепископа Кентерберийского! Только чтобы на самый верх не лез – помешает во многом, да и припомнят его те, кому не следует…

- Только его готовишь королю Георгу аки свинью подложить, Еремей Иваныч?

- Прости, друг мой, всего не расскажу. Однако все яйца в одну корзину точно класть не будем. – усмехнулся Сидоров.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Высокий однорукий человек в надвинутой на глаза шляпе вышел из неприметного экипажа, остановившегося возле запертых ворот усадьбы Элфорд-Хаус. Гость спокойно постучал, дождался, когда к нему выйдет недовольный небрежно одетый слуга, после чего неожиданно ударил того по голове короткой дубинкой, срывавшейся доселе под его широким плащом. Без видимого труда однорукий оттащил бесчувственное тело привратника за ограду, открыл ворота для повозки, затем снова затворил створки дверей, и поместье вновь погрузилось в тишину.

В Элфорд-Хаусе между тем творилось ещё что-то неладное – несколько человек в чёрном деловито, будто муравьи, сновали по территории, коротко переговариваясь друг с другом. Повозка докатилась до лестницы главного дома, остановилась, из неё пружинисто, словно мячик, выпрыгнул толстый пучеглазый и краснолицый человек, которого один из одетых в чёрное тут же провёл вглубь особняка.

Немолодой господин с изнеможённым лицом сидел в отделанной дорогими панелями из красного дерева библиотеке в домашнем халате и читай старинную Библию. Он удивлённо вздёрнул голову, услышав скрип двери.

- Здравствуйте, сэр Чарльз! – вошедший толстяк поклонился хозяину дома.

- Питер? Вы? – неверяще замотал головой тот и выронил Библию.

- Если позволите, Аарон. Как-то привык уже к этому имени! – ласково усмехнулся гость и без спроса присел в свободное кресло.

- Конечно-конечно… Аарон, да… Я, признаться, думал, что Вы мертвы!

- Так же, надеюсь, думают ещё многие. Мне совсем не понравился визит солдат в мой дом, благодаря которому я потерял довольно много…

- Я не мог…

- Я совсем не виню Вас! – поднял руки толстяк, — Пытки – вещь крайне неприятная… Но, сейчас я совсем не об этом. Вы, сэр Чарльз, теперь вне внимания монарха, сидите в своём Линкольншире и зализываете раны. Ваш старый покровитель, предавший Вас и волю Господа, прибывает на пути в ад, а его сын, человек значительно более легкомысленный, забыл о Вас…

Хозяин поместья после слов своего былого помощника явно приободрился – тот, очевидно, пришёл сюда не ради мести предателю.

- Но, мой господин, я хотел бы знать, Вы сломлены? Отказались от своих идей? – тихо и вкрадчиво проговорил гость.

- Аарон! Я лишён состояния. Почти все преданные великому делу люди – мертвы. За мной непрерывно следят, наконец! – хозяин поместья вскочил и начал бегать по библиотеке, трагически размахивая руками.

- Останавливало ли это молодого лондонского адвоката, заражённого великими идеями? – тихо произнёс бывший голландец, пристально глядя на своего собеседника, — Я помню его. Помню хорошо. Сейчас я приехал сюда в надежде снова найти его – того, кто вёл нас к исполнению Божьей воли.

Сэр Чарльз схватился за голову и застонал. Потом посмотрел на гостя и уже без дрожи в голосе спросил:

- С чем Вы приехали, Аарон? Я не верю, что Вы так проникли в мой дом, только чтобы смеяться надо мной?

- Так лучше, мой Светоч! – толстяк встал с кресла и низко поклонился, — Я привёз Вам вести от многих Ваших последователей – они уцелели благодаря в том числе Вашим замыслам и тем слугам Божьим, коих Вы смогли пристроить на нужные места. Мы всё ещё богаты и влиятельны, и только и ждём Ваших указаний! С Вас сняты все обвинения, за Вами больше не следят!

- Но среди моих слуг…

- Последние двое Ваших ненавистников, что были приставлены наблюдать за Вами, делали это уже давно исключительно по своей воле, а сейчас они исчезнут. О них не вспомнят. Преданные Вам люди готовили это долго и тщательно. Вы свободны, мой Светоч! Сатана больше не сможет сдерживать Вас на пути!

От таких слов спина того, кого недавно все знали как лорда Чарльза, или Святошу, выпрямлялась, а взор его наполнялся уверенностью и властностью.

- Аарон, старый друг мой! Отвечайте предо мной, как перед самим Богом! Вы готовы идти за мной? Готовы забыть обо всех своих делах и заботах ради Бога и его воли?

- Всегда, мой Светоч! Я, как и сотни Ваших учеников готовы снова пойти за Вами до самого конца!

- Да свершится воля Его!

- Да свершится!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

К тому же существовал и ещё один объективный фактор, мешающий нам уже сейчас планировать решительные операции против Британии – Франция. Я изначально считал, что, вырвав зубы дракона в лице Наполеона, мы лишим галлов их наступательного потенциала, или на крайний случай ослабим их весьма значительно, после чего политика этой могучей континентальной державы станет более миролюбивой, и мы сможем значительно успешнее влиять на них. Но нет – оказалось, что сила изменений в обществе почти всегда превосходит влияние личности, даже самой яркой. Вместо Наполеона, сейчас во Франции у власти был неизвестный мне в прошлой жизни Карно[28], который просто замечательно управлял страной, будто перехватывая мои мысли. А среди генералов выделился совершенно потрясающий Моро[29], громящий австрийцев со всей свойственной французам элегантностью.

Да, нам удалось подвести к Карно наших людей и влиять на многие его действия, но после гибели Орлова и неудачи с лордом Колдфилдом мы перестали пытаться напрямую руководить политикой крупных государств, ограничиваясь сбором информации и небольшим подталкиванием властьпридержащих в требуемом направлении. Так действовать оказалось значительно более продуктивно – пример Тугута[30] свидетельствовал об этом совершенно однозначно.

Наш верный агент совершенно сознательно играл за нас уже много лет и добивался отличных результатов. Причиной тому были не только его личные умения, но и то, что ничего серьёзного, идущего в противоречие с текущей ситуацией, мы от него не требовали. Тугут получал солидное содержание, играл в политику при дворе императора, передавал всю информацию, к которой имел доступ, делал для меня полный анализ ситуации в империи и окрестных землях, ну и немного агитировал за дружбу с нами.

Именно такой подход сделал Тугута ведущим политиком Священной Римской империи и самым влиятельным человеком при дворе императора, а государство, находящееся под его управлением, контролируемым хотя бы в общих чертах. Война шла и конца ей не было видно. Сам австрийский монарх и большинство его окружения не допускали никаких вариантов прекратить противостояние с Францией, а всё это благодаря тому, что мы не мешали естественному ходу событий.

Однако императору Францу без поддержки крупных держав было очень сложно противостоять своему западному соседу. Всей мощи Священной Римской империи пока было недостаточно, чтобы бороться с Французской республикой. Лезть самому в эту заварушку и даже запускать в неё почти родственную Испанию мне пока не хотелось. Иберийцы сейчас с огромным трудом удерживали в подчинении свои заморские владения, а большая война могла бы вызвать обострения волнений в колониях и распад их империи, подобный тому, который случился в моей прошлой жизни. Вот сейчас России такое точно не требовалось – нам нужен был покой на наших границах и уверенность в завтрашнем дне.

Так что фактически только Англия могла активно вмешаться в войну на землях Европы, не нарушая наших планов. К тому же это всё же отвлекло бы от нас коварных островитян и заняло бы их на длительное время – они уже явно не обладали ресурсами для веде́ния столь многочисленных противостояний, подобных тем, которые они могли вести в прошлом. Мы сейчас обозначали свою готовность оказать полное содействие поставками новому правительству Британии в их войнах в Индии и Европе. Их следовало отвлекать от нашей империи всеми силами, выигрывая время, а уж ослаблять по возможности надо было все большие европейские державы – и Англию, и Францию, и Австрию, ну а Испания вполне справится с этим сама.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Дорого́й герцог, давайте подведём итоги. Наши пожелания воистину меньше самого малого. Мой государь не просит у Испании ни Филиппин, ни Ла-Платы[31], ни Чили[32], ни Минорки[33]. – Пётр Обресков внимательно смотрел на Годоя, определяя его реакцию на каждое своё слово, — Мы согласны на предлагаемые вами Фернандо-По[34] и Сан-Мигель-де-ла-Пальму[35]. Так же мы готовы к вашему признанию нашей территорией Мальвинских[36] и Маркизских[37] островов. Прошу подтвердить соглашение. Я уполномочен моим государем быть его устами. Всё, о чём мы договоримся – будет принято императором. Не будем, всё же, ронять честь невесты Павла Петровича.

- Ну, хорошо, — прищурился первый министр, — меня очень интересует вопрос Мальты. Ваши интересы не должны простираться за Морею[38] и Крит[39], дальше на запад – воды Бурбонов. Ваши отношения с Тепелином[40] и продвижение русских армий в Аттике[41] и Беотии[42] пусть волнуют императора Франца.

- Нисколько не возражаем. Наши интересы не простираются столь далеко. – тонко усмехнулся Обресков, — Да и рыцари Ордена Святого Иоанна Иерусалимского[43], естественно, также предпочтут сюзеренитет своих единоверцев, Папа Римский просит моего государя о том же, указывая на древность ордена госпитальеров и его заслуги в борьбе против агарян. Однако, это возможно при условии, что проход наших торговцев будет охраняться от берберийских пиратов флотом наших союзников.

- А если это будут неаполитанцы?

- Только при условии союза – безопасность нашей торговли должна быть гарантированной. Надеюсь, что Вы всё же окончательно убедите Фердинанда и Каролину…

- Принимаю. Нам тоже претит их излишний пыл при учёте французской опасности…

- Прекрасно. Что ещё?

- Поможет ли нам Россия в войне с Францией? Испанию интересуют территориальные приобретения и возврат власти семье Бурбонов.

- Дорого́й герцог, я могу ещё раз Вам повторить – нет. Россия не заинтересована в новой войне. – поджал губы русский посланник, — Предлагаю обсудить этот вопрос через несколько лет.

- Тогда вы снова попросите у нас Пуэрто-Рико[44]? — оскалился Годой.

- Нам нужна хорошая стоянка. Мне жаль, что Вы не понимаете всю опасность текущего положения. Франция не забудет, что Вы забрали себе все сахарные плантации, которые могли бы приносить им огромный доход.

- То есть, если Пуэрто-Рико…

- Нет. Война нам сейчас крайне нежелательна! – покачал головой русский посланник, — Против Франции мы воевать не готовы, даже в обмен на все Антильские острова…

- Ну, хорошо, а против Англии? – сверкнул глазами его собеседник.

- Гибралтар? – вздёрнул брови Обресков.

- Да. – кивнул Годой, — Англию необходимо выгнать со Средиземного моря, да и, вообще, полностью лишить её колоний.

- Вы торопитесь, герцог. Торопитесь! Мой государь просит Вас хорошо подумать об этом. Новый английский король снова пробует отстроить верфи, поддерживает свои заводы, заказывает у нас корабли и пушки, набирает матросов для флота и солдат в армию. Его главная цель – Индия, к тому он готовится помогать императору Францу против Франции, но пока у англичан флот и армия совсем не завязли в сражениях, а значит, могут ударить и в любом другом месте.

- Неужели, они смогут справиться с нашими объединёнными флотами и армиями?

- Зачем рисковать? К тому же сохраняется опасность и со стороны Франции. Там всё зыбко…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Ты считаешь, Анри, что я не прав? – Карно заглянул в глаза старому другу, — Мой проект новой Конституции излишне авторитарен? Франция катится к королевской власти?

- Что ты, Лазар! – усмехнулся Файо, нежно поглаживая вычурный нож для разрезания писем, лежавший на краешке стола в кабинете приятеля, — В Риме республика прекрасно себя чувствовала почти пятьсот лет, почему же у нас она просуществует меньше?

- В Конвенте меня слишком многие обвиняют, что эта система лишь укрепляет мою личную власть…

- Бабёф[45] и Лепетелье[46] сами ищут возможности возродить революционный террор, друг мой. Твой проект поддерживают в народе. Почему римские традиции комиций[47], Сената[48], Трибуната[49] и Консулата[50] могут вести к усилению твоей личной власти? Такие сложные механизмы разделения власти, изменения конституции и установленных всеобщим голосованием порядков успокоят общество…

- Ты всегда столь рассудителен, Анри… Но всё же, как ты думаешь, может быть, мне не сто́ит выставлять свою кандидатуру на выборы консула?

- Лазар! Тебя любят в народе, только ты имеешь авторитет продвигать реформы, столь нужные Франции. Благодаря тебе дети по всей нашей стране не умирают от голода, а наши генералы громят врага. Кому как не тебе стать одним из вождей революционного народа?

- Но и наоборот – сколько богатеев потеряли свою имущество в рамках декрета «о помощи народу»! Меня ненавидят многие – не разрушит ли это государство?

- Лазар, пусть голосование решит этот вопрос! Успокойся! Если народ внезапно примет, что ты с твоими идеями не нужен Франции, пусть это и будет ошибкой, ты всегда можешь уехать, наконец.

- Что? Анри! Ты мне предлагаешь бежать? О, я слышал про твои предприятия с вывозом людей…

- Что ты, Лазар? – прищурил левый глаз Файо, — Мои предприятия? Я много раз предлагал тебе войти в это дело. Баррас[51], Тибодо[52], Ланжуине[53], да ещё больше трёх десятков членов Конвента участвуют в этом! Только ты со своим желанием быть святее Папы Римского не зарабатываешь…

- Бабёф на каждом углу кричит, что это сродни работорговле!

- Твой Бабёф, дорого́й Лазар, наивный идеалист! Ха! Люди сами рвутся отсюда, бегут от войны. Причём это те самые реакционные слои, которые иначе пришлось бы отправлять на гильотину. Это они жгут заводы, на охрану которых ты всё шлёшь и шлёшь войска, друг мой! А эти войска так нужны нашим генералам для победы! Мы же получаем за этих контрреволюционеров деньги, на которые покупаем хлеб и пушки, что приближает нас к победе, а после этого мы сможем, наконец, навести долгожданный порядок!

- Ты прав, Анри… Как всегда, прав. Прости меня, друг мой, я очень устал, вот и говорю что ни попадя…

- Не волнуйся, Лазар. Я твой друг. Ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь…

- Спасибо, Анри… Если возможно, дорого́й друг…

- Чем я могу тебе помочь?

- Если со мной что-то случится, позаботься о моей семье, Анри!

- Что ты говоришь, Лазар? Какие причины способны привести к такому?

- Анри! Ты никогда не был идеалистом. Напротив, ты один из самых прагматичных людей, которых я знаю. – усмехнулся Карно, — Я отлично помню, как голова Робеспьера, удивлённо моргая, катилась с гильотины под ноги радостно вопящей толпы, что всего пару недель до этого восторженно приветствовала его и считала идеалом! Да и судьба несчастного Людовика и его семьи наводит на размышления…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

День был на удивление тёплым. В Петропавловск весна приходила поздно, была коварна, часто сменяясь колючим снегом и ветром, но всё же это уже не зима с её метелями. Солнце ласково поглаживало лица истомившихся без него местных обитателей, толстый довольный жизнью рыжий кот сидел разомлевший на бочке, стоявшей возле центральной пристани, закрыв глаза и подставив усатую морду под тёплые лучи.

Худой, довольно высокий человек с пустым взглядом, одетый в потёртый пехотный офицерский мундир и с военного образца вещевым мешком на плечах, остановился возле сидящего рыжего господина этих мест, с какой-то нежностью гладя на животное. Тот почувствовал взгляд, медленно распахнул один изумрудный глаз, зевнул, показав острые белые зубы, также не спеша приоткрыл и второе око и уже двумя глазами уставился на гостя, как бы спрашивая: «Чего надобно?».

- Здравствуй, маленький лев! Пустишь ли ты на свою землю бывшего короля, потерявшего всё? – тихо проговорил по-французски приезжий.

Кот, как бы отвечая ему, снова широко зевнул и прикрыл один глаз, оценивающе глядя на посетителя.

- Что смотришь, человек прохожий? – усмехнулся подошедший к стоявшему господину полицейский, — Наш Васька – кот знатный, пусть и у самого Гордова в доме живёт, но дня не проходит, чтобы он на улицу не сбега́л и на этой самой бочке не сидел! Даже в метель, бывало, сидит – за порядком смотрит. Его народ так и зовёт – градоначальник!

- Что же, настоящий воевода не ревнует? – медленно подбирая слова, с явным акцентом спросил высокий.

- Георгий Нифонтович-то? Да он человек с пониманием! Сам Ваське рыбки приносит да гладит его – рыжего беса! А Вы сам-то, кто будете? – всё ещё с улыбкой, но посуровев глазами, спросил служитель порядка, — Смотрю, уже часа два, как с корабля сошли, а всё вокруг пристани бродите…

- Я Августин Головчин, принят в русское подданство с присвоением личного дворянства! – с испугом вжал голову в плечи приезжий.

- Вижу, что Вы из французов – глаз-то намётан! – успокаивающе развёл руками полицейский, — Подорожную, прошу покорно, покажите. Ага… Значит, Вы прямо в наш город направляетесь… А, позвольте полюбопытствовать, почему сюда? Знакомые, родственники тут есть?

- Нет, просто хочу начать жить заново… — глухо отвечал француз, опуская взгляд.

- Ох… Столько Вас таких прибывает… Наш Петропавловск скоро не меньше само́й Москвы станет! Ладно, рекомендую прямо в заведение господина Гордова проследовать. В столице наместничества у него лучший постоялый двор – побогаче «Империя», а коли с деньгами не очень – то в «Розочке» поселит. Он поможет – и порядки разъяснит, и с поместьем посоветует. Положено Вам поместье-то, Августин Фёдорович?

- Да, мне говорили, что вот эта бумага… — растерянно начал приезжий.

- Вот-вот, а Осип Палыч, человек добрый, с канцелярией воеводы, да и наместника, на короткой ноге… Он не обидит! Давайте-ка я Вас провожу, а то бродите как неприкаянный!

Городовой взял француза под руку.

- Что Прокопий Полуэктович, опять к нам очередного страдальца привёл? – весело прокричал молодой гостиничный служка, подновлявший вывеску на трактире.

- Да, Давыдка! Француз на этот раз!

- Хозяин на пивоварне – пробу берёт. Сами-то дорогу найдёте?

- А то! Пиво у Гордова такое, что к нам уже из Калифорнии и Иркутска приезжают его отведать! – прищёлкнул языком городовой, — Небось, Осип Палыч угостит! Ух! Вы-то, Августин Фёдорович, пиво пьёте?

- Нет. – равнодушно отвечал тот.

- Ну и ладно! Ви́на у Гордова тоже отменные…

[1] Тривульцио Джан Джакомо (1440–1518) – итальянский аристократ и военачальник, маршал Франции, полководец времён Итальянских войн.

[2] Мекленбург – историческая провинция на севере современной Германии с городами Шверин и Росток.

[3] Родос – крупный остров в греческом архипелаге Додеканес у берегов Малой Азии.

[4] Солунь (уст.) – современный город Салоники на юго-востоке Греции.

[5] Фридрих-Франц I (1756–1837) – герцог Мекленбург-Шверина с 1785 г.

[6] Вестерботтен – юго-восточная часть северной Швеции.

[7] Аланды (Аландские острова) – архипелаг в Балтийском море на входе в Ботнический залив.

[8] Готланд – остров в центральной части Балтийского моря.

[9] Роскилльский мир, заключённый в 1658 г., зафиксировал поражение Дании в войне и уступку ряда провинций Швеции.

[10] Сконе – историческая провинция на юге современной Швеции.

[11] Халланд – историческая провинция на юго-западе современной Швеции.

[12] Бохуслен – историческая провинция на западе современной Швеции.

[13] Блекинге – историческая провинция на юге современной Швеции.

[14] Смоланд – историческая провинция на юге современной Швеции.

[15] Эланд – остров в Балтийском море близ южных берегов современной Швеции.

[16] Шведская Померания – территории на южном берегу Балтийского моря с городом Штральзунд и островом Рюген.

[17] Финнмарк – самая северная провинция современной Норвегии.

[18] Голштиния – историческое немецкое герцогство на юге Ютландского полуострова с главным городом Киль.

[19] Ольденбург – историческое герцогство на севере Германии.

[20] Бранденбург – историческое маркграфство на востоке Германии, с 1618 г. маркграфы Бранденбурга стали и герцогами Пруссии, а с 1701 объединённое государство стало королевством Пруссия.

[21] Гамбург – исторический вольный имперский город на севере Германии, порт в устье Эльбы.

[22] Силезия – историческое княжество в Центральной Европе в доли́не реки Одер.

[23] Верхнесаксонский округ империи – административная и военная единица Священной Римской империи, включающий в себя восточные земли Центральной и Северной Германии.

[24] Нижнесаксонский округ империи – административная и военная единица Священной Римской империи, включающий в себя западные земли Центральной и Северной Германии.

[25] Брауншвейг-Люнебург – историческое курфюршество в Центральной Германии со столицей в Ганновере, неофициально именовалось Ганноверским курфюршеством. В 1714 г. курфюрст Георг Людвиг стал королём Великобритании под именем Георг I. До 1837 г. – континентальное владение королей Великобритании.

[26] Пуритане – английские протестанты, проповедовавшие крайнюю строгость нравов и аскетизм.

[27] Луддиты – участники английского народного движения против использования машин.

[28] Карно Лазар Николя Маргерит (1753–1823) – французский государственный и военный деятель, учёный, один из создателей армии Французской республики.

[29] Моро Жан Виктор (1763–1813) – французский, затем русский военачальник, маршал Франции.

[30] Тугут Иоганн Амадеус Франц де Паула фон (1736–1818) – австрийский государственный деятель, барон.

[31] Ла-Плата – испанское вице-королевство в Южной Америке, включавшее в себя территории современных Аргентины, Парагвая, Уругвая и Боливии.

[32] Чили – испанское генерал-капитанство в Южной Америке, на территории современного Чили.

[33] Минорка – остров в Балеарском архипелаге Средиземного моря.

[34] Фернандо-По – современный остров Биоко в Гвинейском заливе, принадлежащий Экваториальной Гвинее.

[35] Сан-Мигель-де-ла-Пальма – современный остров Пальма в Канарском архипелаге Атлантического океана недалеко от западного побережья Африки.

[36] Мальвинские острова – современный Фолклендский архипелаг Атлантического океана на переходе в Тихий океан.

[37] Маркизские острова – архипелаг во Французской Полинезии в центральной части Тихого океана.

[38] Морея – название полуострова Пелопоннес в южной Греции.

[39] Крит – крупный остров в Средиземном море

[40] Тепелин (Али-паша Тепеленский) (1750–1822) – крупный военный и политический деятель Османской империи.

[41] Аттика – юго-восточная часть Греции.

[42] Беотия – центральная часть Греции.

[43] Орден Святого Иоанна Иерусалимского (Мальтийский орден, орден госпитальеров) – старейший рыцарский религиозный орден Католической церкви, с 1522 по 1798 г. базировался на острове Мальта.

[44] Пуэрто-Рико – крупный остров в архипелаге Большие Антильские острова.

[45] Бабёф Франсуа Ноэль (Гракх) (1760–1797) – французский политик, коммунист-утопист.

[46] Лепетелье Фердинанд-Луи-Феликс, граф де Сен-Фаржо (1767–1837) – французский политик, нео-якобинец.

[47] Комиций – народное собрание в Древнем Риме.

[48] Сенат (Совет Старейшин) – один из высших органов власти в Древнем Риме.

[49] Трибун – в Древнем Риме носитель государственных должностей в армии и мирной жизни, зачищающие интересы определённых групп.

[50] Консул – в Древнем Риме высшая государственная должность.

[51] Баррас Поль Франсуа Жан Николя (1755–1829) – французский политик и государственный деятель, виконт.

[52] Тибодо Антуан Клер (1765–1854) – французский политик и государственный деятель.

[53] Ланжуине Жан-Дени (1753–1827) – французский политик и государственный деятель.

Глава 2

Дела международные совсем уже не ограничивались Европой. Азиатские и американские границы тоже требовали пристального внимания. Да, ни о каком серьёзном военном противостоянии пока речи не шло. Однако покой был только там, где мы соседствовали с союзными испанцами и монголами.

Соединённые Штаты увлечённо делили полученные по результатам войны территории. Армия генерала Грина формировалась на добровольной основе, а теперь в отсутствие боевых действий, почти все бывшие солдаты вернулись к хозяйству. Непосредственной опасности для наших земель не было, но вот пресловутые «бостонцы», как называли всех американских бандитов, по-прежнему беспокоили поселенцев. Да и многие туземные племена совсем не собирались отказываться от добычи, получаемой от нападений на теперь уже наших людей.

Примерно такая же картина была и на русско-цинской границе. Силы маньчжурского императора сосредотачивались на противостоянии с врагами внутри Катая, но нашим территориям серьёзный ущерб наносили банды, слонявшиеся по опустевшим землям. Также весьма сложным был монгольский вопрос – без мощного давления извне там обострились межплеменные проблемы, отряды вооружённых всадников то и дело нападали на русские поселения. А уж кокандцы, терзающие Синьцзян, Джунгарию и Халху, то и дело вторгались в земли Яицкого и Амурского наместничеств…

Пусть на новых территориях нам сейчас противодействовали почти исключительно воровские ватаги, а не силы государств, но эти своры могли быть весьма многочисленными, состоящими из дезертиров, отлично умеющих владеть оружием. Для отражения подобной угрозы у нас был вполне привычный метод – казаки.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Здравствуй, господин есаул! Здравствуй, Назар Николаевич! Давно не виделись! – полковой старшина Марков открыл свои объятья крупному мужчине явно азиатской внешности, радостно выскочившему навстречу гостю.

- Что же ты, Степан Петрович, не предупредил, что приедешь? – сотник говорил с очень сильным акцентом, но понять его было вполне можно.

- А зачем? – смеялся старшина, разводя руки в стороны, — Мне надо твой острожек посмотреть, кордоны проверить, да дальше скакать – я к тебе не в гости приехал, а проверкой!

- К старому другу и с проверкой? – всплеснул руками азиат, — А как же пир закатить? Для меня, потомка рода Хатисука[1], это почти бесчестье!

- Скажешь тоже, бесчестье! Дело наше казацкое! Чай не в последний раз к тебе приезжаю – сейчас времени на долгие гуляния нет, а потом непременно будет. Тогда и отметим встречу как следует! Дофеи[2] как, не озоруют? – сменил тему разговора старшина.

- Озоруют, что им ещё делать! – оскалился нихонец, — Но мои ребята порядок знают. Намедни разметали шайку Чернобородого, вон голова его на шесте висит.

- Самого Чернобородого! Ох, герой ты, Назар Николаевич! Лучший ты у нас в войске сотник! Ей-ей, лучший! Так наместник и в Столицу докладывает. Не оставит тебя государь без награды.

Князёк надулся от гордости. Марков приобнял его и повлёк за собой.

- Вот что тебе скажу, Назар Николаевич, наместник наш, Алексей Григорьевич, нашему Маньчжурскому Казачьему войску людей шлёт. Караваны переселенческие к нам идут да много идут. Говорят, что велено государем всех пленных на Восток слать, а наш-то Великий князюшка к нам в наместничество твёрдой рукой не менее трети из всех забирает, а то и половину… В общем, через три недели пришлю сюда двенадцать польских семей – решай, куда их поселишь!

- Всего-то двенадцать? – огорчился нихонец.

- Так это через три недели, братец! – поморщился старшина, — Только лето настаёт. Первый караван приходит. По плану полагаю, что семьдесят четыре семьи ты получишь в этом году. Хватит?

- О! Это хорошо! Пять деревень заселю! Полусотня бойцов – это сила! Всех дофеев переловлю! Соседи цинские перестанут моих ребят задирать!

- Не льсти себе, Назар Николаевич! Пусть у цинцев здесь людишек и мало, но всяко во много раз больше нашего. Лет через десять, может, и наберёмся сил, чтобы им грозить, но пока только на наместника да армию уповаем.

- Эх! Зато мои казачки десятка их стоят!

- Это да, только вот новые людишки-то не казаки ни разу. И в егерях не служили, и в седле не сидели…

- Ничего! Научатся! Да и в семьях наших уже по пять детишек самое малое!

- Пока они вырастут, Назар, много лет пройдёт. А сейчас к нам в лучшем случае крестьяне едут.

- Ничего! Выдержим! Через год-другой волей-неволей и в седле сидеть научаться и стрелять!

- Только вот, братец, коли ты их всех в схватках положишь, кто у тебя будет землю пахать да казачков растить, а?

- Не бойся, Степан! Хатисука порядок знает! Учить умеет! Чай не просто так уже больше десяти лет в казаках хожу, и недаром сотником поставлен!

- Не обижайся, Назар Николаевич! Только я с тебя сам шкуру спущу, коли что…

- Ай! Вот доля наша казачья: либо наградят, либо голову снимут!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Мой хан, я прошу прислушаться к словам Белого Князя! – Ламжав без единой эмоции на лице поклонился Баржигону.

- Иди за мной, нукер. Я хочу подышать степью! – рычащий голос Сайн-Нойон хана, по праву считающегося самым влиятельным монгольским владыкой, претендующим на главенство среди всех вождей русской части Халхи, заставил всех присутствующих на совете опустить глаза и молча ожидать, пока Боржигин со своим побратимом выйдет из шатра.

Но после этого снова начался жаркий спор, слишком уж неожиданные вести принёс прибывший с проверкой наместник Амурского наместничества, единоутробный брат самого «Белого Царя».

- Что скажешь, анда[3]? – отъехав в степь, Баржигон изменил тон, но остался крайне задумчивым, — Брат русского императора сказал очень много, но наверняка не всё. Ты больше верен своему господину, или можешь пойти против его воли?

- Павел Петрович не отдавал приказа. Он лишь предложил нам…

- Слова твои напоминают мне мёд! – резко обернулся к побратиму хан, — Но мёд может быть отравлен! Ты верен мне?

- У тебя, брат, появились сомнения? – твёрдо посмотрел на Баржигона его телохранитель, — Если ты мне больше не веришь, если моя кровь больше не нужна тебе – убей меня!

- Верю! – монгол мотнул головой в раздражении, — Верю! Кому мне ещё верить, если не тебе – тому, кто спасал мне жизнь много раз и умирал за меня! Ты – мой анда! Но, почему ты уговариваешь меня…

- Не уговариваю! Лишь прошу прислушаться к тому, что сказал тебе Акулинин. – Ламжав не отводил взор, только желваки на скулах выдавали его напряжение, — Великий Белый царь не приказывает тебе покинуть Халху, он предлагает тебе возглавить новое государство.

- Но оставить Халху! Землю, которая залита кровью тысяч моих предков! – в ярости взмахнул рукой хан.

- Халха будет меняться. Сколько полегло детей степи? Сколько останется в живых, когда война прекратится? Ты тоже видел, брат, что там, где раньше паслись стада и располагались становища, теперь ветер гоняет перекати-поле… — задумчиво и тихо говорил телохранитель.

- Мы заселим эти земли! Они достанутся нам! – тон хана был ещё полон бешенства, но в нём уже прорывались нотки раздумий.

- Не знаю, брат… Маньчжуры, кокандцы, да и русские тоже, строят крепости и размещают гарнизоны. В степь идут солдаты, за ними тянутся крестьяне… — продолжал побратим вождя.

- Будем воевать! – выкрик уже походил на вопрос.

- Конечно, будем… — покачал головой русский офицер, — Я был на землях, где кочевали мои предки… Калмыцкую степь уже никто так не называет, брат мой. Теперь там поля, на которых растут пшеница и хло́пок, подсолнечник и арбузы… Тысячи крестьян живут на этих землях.

- Ты думаешь, что наши степи ждёт такая же судьба? Никогда доли́ны Онона[4] и Керулена[5]… — неверяще помотал головой Сайн-Нойон-хан.

- Я не могу предвидеть будущее, брат! Возможно, никогда эти земли не узна́ют плуга земледельца. Но, почти наверняка, уже совсем скоро здесь вместо ясы Чингиз-хана установятся законы империй, которые поделят между собой наши просторы. Сколько времени у нас ещё есть, я не знаю. Но воевать против своего государя я не хочу, но и волю терять не хочу… А, приняв предложение Павла Петровича, мы получим новые земли за морем, и всю поддержку России, с помощью которой ты сможешь построить даже свою империю. – мечтательно закончил Ламжав.

- Ты знаешь, где это? – тихо спросил хан.

- Знаю. Это огромные просторы степей между землями России, Испании и Соединённых штатов.

- Они больше Халхи? – с тоской произнёс Сайн-Нойон-хан.

- Да. Многократно. – твёрдо ответил его нукер.

- Нам придётся воевать? – уже совсем ровно проговорил вождь.

- Обязательно, брат мой. Если бы это было не так, предложил бы государь именно тебе, одному из своих вернейших людей возглавить этот поход? – на устах Ламжава заиграла лёгкая усмешка.

- Думаешь, такое предложение – награда? – тоже усмехнулся степной владыка.

- Да. Ты – главный монгольский хан, тебя приглашают на брачный пир императора. Мой государь не хочет, чтобы ты изведал, каково оказаться в подчинении чиновников.

- Хитро! – расхохотался Баржигон. Однако, тотчас же его сменился на возмущённый, — Но ведь мои земли достанутся другим!

- Это так… — кивнул калмык, — Однако ты, анда, получишь огромные просторы степей за морем. Тебе решать, мой хан. Ты же слышал, что сказал Белый князь – это будет твой выбор.

- Да. Мне. Я – хан. Мне надо решать.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Дел было так много, а я никак не мог себе позволить расслабиться, поэтому мечты об отдыхе мне пришлось отринуть. Окончательно царственную хандру и усталость удалось побороть моей невесте, Анастасии. Юная, весёлая, энергичная, весьма симпатичная и очень неглупая девушка захватила весь остаток моего внимания, как рукой сняв дымку утомления, застилавшую мне глаза.

Она была влюблена в меня, пока почти по-детски, скорее от славы русской армий, роста империи, величия короны, которое, словно облако, окружало меня, ну и моя мужская стать, надо думать, тоже играла не последнюю роль. Я же скорее был очарован её молодостью и красотой – любовь, всё же более сложная материя, но повторять своих прежних ошибок я не собирался.

Мне нужна была настоящая жена – подруга, соратник, мать моих детей. Такая, какой стала моя мама – без неё, по его собственным словам, Гришка не смог бы достичь и половины своих успехов на поприще администратора, а уж сестрёнки у меня выросли очень умными. Я видел, какой замечательной женой для Отто была Аннушка, как счастливы были Андрей Разумовский и его Даша. Конечно, пусть и давно уже довольно смутно, я помнил и своих родителей из прошлой жизни…

Напротив, без верной и любимой жены, без человека, который поддержит тебя, мужчине очень сложно полностью раскрыться, а уж оставить после себя достойное потомство, способное, по крайней мере, не растерять накопленный им капитал – вообще невозможно. Сколько я наблюдал подобных примеров в прошлой жизни – не сосчитать, уж истории, как сыновья пропивали награды достойных отцов, я наблюдал во множестве. Да и в нынешнем своём бытии я много раз видел, как достойнейшие люди теряли разум и совесть просто от собственного семейного несчастья, а спасение детей Разумовского и Румянцева я считал одной из своих важнейших заслуг. Но сколько раз такое не получалось?

Нет, без хорошей семьи, тем паче царю – просто пропа́сть. Тем более, ещё сильна была моя память о Маше. Незаживающая до сих пор рана… Пусть многое стёрлось, боль почти ушла, но иногда… Она была настоящей – любящей, нежной, умной, образованной. Сейчас Анастасия очень желала стать такой же. Снова ошибиться, как в случае с Прасковьей, я не хотел и просто не мог себе позволить. Надо было открыться ей навстречу, дать ей нежность, тепло и заботу. Я надеялся, что смогу ещё найти в себе любовь, и мои надежды осуществились.

Ася, так я её называл наедине, была страстной, яркой, с ласковой хитрецой. Она выбрала для себя позицию в стороне от придворных интриг, рядом со мной. У меня словно крылья за спиной выросли…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Алёшенька, а государь точно к нам приедет? – Софья Лобова расчёсывала волосы перед зеркалом, а её супруг отдыхал в её уборной на мягком диване, беседуя с любимой женой.

- Приедет, любушка! Стали бы срочно к нам линию телеграфа тянуть, если бы Павел Петрович сам к нам не собирался. Видно, всё же решил своей молодой и наши места показать.

- Как же мы ему наши грязи-то покажем? Ведь только-только по паре улиц замостили, что в Кривом Роге, что в Луганске, а в прочих городах и того не найти.

- А что делать? Камня мало, дерева почти совсем нету, а асфальта пока на нас вовсе не хватает? Чем дороги-то мостить? Ничего, зато корпус у нас не хуже Петербургских, школ да гимназий чуть ли не больше, чем в Архангельске, а Гостиный двор да Присутственные места успеем достроить. В грязь лицом не ударим!

- А Угольную пристань закончим? Нам бы государю порт показать, как уголь везут, на барки грузят, на железную дорогу… Он любит такие картины.

- Умница моя! – усмехнулся Лобов, — Я туда с вечера Мишу Вейгля отправил, чтобы он Гуля и Бороздина подстегнул. Должны успеть.

- Жалко, конечно, что железную дорогу никак до Тулы не дотянуть, а то бы…

- Что ты, Зоюшка, там работы ещё года на два, а вот колею до Волго-Донской дороги мне Смолянин сам обещал. Царский поезд сможет пройти, пусть и она колея, и мосты деревянные, и насыпи не везде нормальные, но…

- Ох, Степан Еремеич, просто чудотворец!

- Да, вот ему-то ордена его недаром даются. Меня сегодня оповестили, что он опять все свои доходы в дело пустил. Решил щёлок[6] производить из морской соли[7] – завод в Таганроге строит.

- А сотоварищи ему не нужны? Смолянин почти всегда угадывает. Может, и нам попробовать?

- Умница ты моя. Напишу ему! Прямо с утра напишу. Совсем притомился, Зоюшка, не сообразил.

- Ох, Алёшенька! – Софья закончила приготовления ко сну и присела рядом с мужем, — Все говорят, что Павел Петрович улыбается так часто, как никогда, а его Анастасия, вообще, сияет, словно солнышко. Так они счастливы?

- Ну, уж, наверное, не более, чем мы, Зоюшка! – Лобов нежно поцеловал жену и привлёк её к себе.

- Подожди ты, ретивый какой! – со смехом оттолкнула его супруга, — Я тебе чего хочу сказать…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Сколько времени мы не виделись, друг мой? – Гаскойн, подслеповато щурясь, вглядывался в лицо Лобова.

- Так, почитай, с государевой свадьбы, Чарли! – тот всё ещё не отпускал руку друга, крепко сжимая его ладонь.

- О да! Полгода, Алексис!

- Да, Чарли, время летит… — грустно развёл руками тот, — Жаль, что расстояния мешают нам видеться чаще! Мне порой сильно не хватает возможности обсудить с тобой какую-нибудь свою идею, или просто поговорить по душам!

- Мне тоже, старый друг, мне тоже… Тогда давай не будем терять времени! У меня припасена как раз для такого случая бутылка отличного портвейна! – плотоядно потёр руки шотландец.

- Не могу отказаться, Чарли! – засмеялся Алексей, — Твои ви́на всегда выше всяких похвал, а уж твоё общество…

- Мой дорого́й друг, я смотрю, что Кривой Рог твоими стараниями стал поистине великолепным городом. – проговорил Гаскойн после первого бокала, поднятого по традиции за государя.

- Ты мне льстишь, Чарли! – засмеялся Лобов, — Грязи много, вре́менные строения, копоть везде. Тимофей Кузовков писал мне: в твоём Екатеринбурге Монастырёв-Олицин такого навозводил, что прямо оторопь берёт. Чуть ли не ярче Столицы город стал. А уж твой светильный газ[8]! Гаскойновы фонари нам уже велено во всех городах ставить, да в Луганске газовый завод учреждать собираемся уже в следующем месяце.

- Кхе-кхе! – Гаскойн засиял от удовольствия и спрятал смущение в кашле, а потом и в очередном тосте за семью друга.

- Зато у тебя Корпус есть! Сам инженеров воспитываешь! – нашёлся чем ответить шотландец, и настало время уже Лобову смущаться, — Твой Кузовков мне на Алтае конкуренцию создаёт — заводы у него словно грибы растут.

- Я вот собираюсь государя просить ещё и женское общество открыть. На сей раз в твоём Луганске. – похвалился Алексей.

- Что? Супруга, поди, заставила? – усмехнулся знаменитый уральский металлург.

- Без неё не обошлось! Давай-ка, брат, за упокой души твоей Мэри…

Молча выпили.

- Я, вот, друг мой, подумываю жениться снова. – Гаскойн отрешённо крутил в руках почти опустевшую бутылку.

- Что же, ты ещё не стар, Чарли и на редкость боек! – улыбался Лобов, — Вдовцом уже почти три года ходишь, дочки все замужем… Есть ли кто на примете или ты пока просто мечтаешь?

- Вот, у нашего главного карантинного врача Антона Клавдиевича Каде де Во[9] дочка Маргарита на выданье…

- У-у-у! Так он же француз! Девчонка-то его же поди католической веры? Не смущает тебя, старого протестанта? – усмехнулся русский.

- Владыка Агафангел мне сказал, что он её уговорит перекреститься…

- Ого! Да ты, братец, уж не в православие ли собрался переходить? – удивление Лобова было таким, что он даже вскочил на ноги.

- Мэри уже нет, Алексис, кто меня проклянёт за такое? Дочки? Так, они и так уже в православии… — скривился Гаскойн.

- Меня шафером на свадьбу зови! – рубанул Лобов и поднял стакан.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Иван Никитин со скрытой нежностью смотрел на семью, в кои-то веки собравшуюся вместе за столом. Старший сын, Павел, в новеньком парадном мундире прапорщика Олицинского драгунского полка привлекал взор больше других. Он широко улыбался, зубы сверкали на смуглом, красивом лице. Второй сын, Самсон, тоже в форменном кафтане, но Луганской механической школы, перешучивался со старшим братом и мягко улыбался сёстрам, которые не могли наглядеться на уже совсем взрослых родичей, приехавших на редкую побывку. Младшие, Лаврентий и Ярослав, стеснялись, но всё же пытались поддержать разговор.

- Вот, Татушка, думала ли ты, что такая семья у нас будет, а? – обнял жену Иван.

- Ох, Ванечка, мечтала я об этом! Девять детишек, все здоровые, красивые, умные, что ещё нужно для счастья?

- Сейчас надо, однако, Василису замуж отдать! Самое время! Скоро люди смеяться уже начнут, что она до сих пор в девках ходит! – нахмурился отец семейства.

- Разве сложно это? Она и красива, и умна, да и приданное за неё немаленькое даём…

- Ну, Татушка, Василиса абы за кого выходи́ть не желает – Фоминский ей стар, Черехов – дурак, а Сутормин – одноглазый. Всё ей не так.

- Ох, Ванечка, очень ты невнимательный… — улыбнулась Татта, — Тебе не кажется, что она больше на Арсения Морозевича посматривает?

- Так, батюшка-то его в генеральских чинах уже ходит… — смутился Никитин-старший.

- Так и ты, Ванечка, человек не простой, тебя же сам государь Иваном Кондратьичем именует. – хитро поглядела на мужа темнокожая красавица.

- Думаешь, надо намекнуть? – непонятливо спросил её Иван.

- Надо, Ванечка, надо! Пора уж Василисе замуж, прав ты! — ласково улыбнулась Татта.

- Ох, в таком деле у Лаврентия хорошо бы совета спросить. Он человек опытный, даже губернатор с ним любит побеседовать. – почесал затылок крестьянин.

- Пусть и было это всего один раз, Ванечка, но он и вправду — человек очень неглупый. Съезди к нему завтра, Ваня, всё одно же собирался.

- Да, пристань-то у нас шибко мала, тянуть нельзя – в сезон не выдюжим… — задумался артельный глава.

- Вот, и спроси его, он человек разумный, найдёт что посоветовать…

За разговором родителей внимательно следил старший сын. Молодой прапорщик отвлёкся от беседы с братьями и сёстрами и пытался по губам читать, что же говорят отец и мать. Наконец, Павел не выдержал, встал и предложил Никитину-старшему прогуляться перед сном. Иван в некотором сомнении подёргал себя за бороду, но отказываться не стал – Павла он давно не видел, да и отношения в семье были достаточно доверительными, а поговорить с глазу на глаз с так долго пребывавшем в Петербурге сыном было для отца весьма приятно.

- Смотрю, новые амбары поставили, батюшка? – начал беседу прапорщик.

- Да, сынок, маслобойню сладили, теперь к нам солнечное семя, конопляное да льняное зерно почти с пяти уездов везут! Под это дело пришлось три хранилища возвести. Вот ещё крахмальный заводик строим, с осени начнём делать. Хотели, вон, консервный завод ставить, да капиталу не хватает. Ну, ничего, через годик другой, да… — поглаживал бороду Иван, искоса поглядывая на сына.

- Что и пристань расширять хотите?

- А как же! Первое дело – наша никак не справляется, по осени-то очередь стоит… В Андреевке-то уже вовсе не получается амбары да заводики расширять, там для такого дела полсела перестраивать придётся… Ничё, я с отцом Лаврентием поговорю, он поможет…

- А что, вроде Андреевку в город преобразуют?

- А чем не город? Фонари, вон, поставили, гимназия лучше, чем в Белом городе, ещё бы Гостиный двор построить и тогда… Но пока всё это слухи только.

- А вот как в этом году рыбалка…

- Сынок, а ты мне чего зубы-то заговариваешь? – не выдержал Иван Кондратьевич, — Чай, я тебя хорошо знаю – о чём ты хочешь спросить? Не тяни кота за хвост – вижу же, что жжёт тебя что-то…

- Батюшка, я жениться хочу! – бухнул Павел.

- Чего-о-о? – даже присел отец.

- Жениться…

- На ком? – вцепился двумя руками в бороду.

- На Машке Толбаевой!

- Вот, Пашка, губа у тебя не дура… — хмыкнул ошарашенный Никитин-старший, — Дочка-то отца Лаврентия, после нашей Василисы, первая красавица в уезде. Хотя, вот Василисе Бог таланта к языкам не дал, а Машка чуть ли не на всех говорит.

- Так ты не против, батюшка? – радостно почти прокричал молодой человек.

- Что – не против? – нахмурился глава семейства, — Девка-то хорошая, я её с самого младенчества знаю, отец Лаврентий – мой наилучший друг… Но кто ты такой есть, Пашка?

- Я? – удивился младший Никитин.

- Ты, Паша! – узловатый палец Ивана уставился на сына, — Думаешь, корпус закончил, первый чин получил, дворянином стал, и всё? Теперь жениться? Ведь ни кола, у тебя ни двора. Жалование с гулькин нос, казарма, куда полк, туда и ты… Да и в полку тебе никто такого разрешения не даст, точно знаю.

- Батюшка, но ведь ты же сам Никитин!

- Эвона куда загнул… Что, Пашенька, думаешь, коли у нас в Никитинке дороги мощёные, а худых домов вовсе нету, то я богатей и тебя с семьёй содержать буду, когда тебя за ранний брак в отставку отправят?

- Что ты, батюшка! – с обидой возразил молодой прапорщик, — И в мыслях такого не было! Неужели ты думаешь, что я не знаю про дела артельные? Или про то, что Василису надо замуж отдавать? Я вообще не про деньги! Я хотел просить тебя, чтобы ты перед командиром полка…

- Павел-Павел! Что, любишь её? – сменил тон отец.

- Люблю, батюшка! С самого детства люблю! Глаза закрою – вижу её!

- Она-то знает?

- Что? Нет! Я никогда…

- Вот дурень молодой, кровь играет, голова не думает! – засмеялся отец, — Что же ты хочешь сломать свою жизнь, даже не зная, взаимна ли твоя любовь?

- А как же…

- Не дури, Павел! Устав твёрдо говорит, что прапорщик никак не может жениться! Только после отставки, но тогда плакало твоё дворянство! Уж что-что, а Уставы я знаю! Тебе надо подождать, хотя бы до представления к подпоручику.

- Да как же? Маша ведь на выданье! Мне сёстры сказали!

- Вот что ты всполошился, сынок! – усмехнулся Никитин, — Мария-то вроде нашей Василисы – разборчива не в меру. Пока никто ей по сердцу не пришёлся… Давай-ка так, завтра я собирался к отцу Лаврентию съездить – Василисины дела надо обсудить да перестройку причалов в Никитинке. Ты поедешь со мной. Пока я лясы точить буду, подойдёшь к Машке, да переговоришь. Только не вздумай девку обидеть!

- Батюшка, да я никогда…

- Вот и смотри у меня! Лаврентий – друг мне, почитай, родня! За матушку Леониду, как за свою постою, а Машка их мне ровно как дочка!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Путешествие по России я всё же затеял – пусть идея постепенного отхода от дел меня уже не прельщала, но я хотел показать Асе страну, мне требовалось продемонстрировать мощь России миру, да и встряхнуть моих наместников и губернаторов никогда не помешает. Пока пришлось ограничиться «малым путём», как его официально назвали, по Волге к Астрахани, затем через Царицын по железной дороге к Кривому Рогу, дальше через Новороссийск по Днепру и морю в Олицин, оттуда в Цареград, назад снова по морю, следом уже вверх по Днепру до Киева, потом трактом в Москву, по железной дороге в Петербург, а оттуда уже назад, в Столицу.

Маршрут отличался от первоначально разрабатываемых «большого» и «среднего путей» прежде всего своей продолжительностью – мы должны были уложиться всего-то в три месяца. С нами отправлялись в путешествие представители почти всех государств Европы, исключая революционную Францию, а также многих стран Азии. Огромный караван не спеша двигался по России, останавливаясь на празднества, пиры, балы, манёвры…

Да, мне приходилось блистать. Ради жены и благополучия государства мне надо было много говорить, танцевать, фехтовать, скакать на лошади, произносить речи и участвовать торжествах в качестве «главного блюда» без отдыха. Делами мне оставалось заниматься по ночам и в дороге – тогда, когда мне не мешали светские обязанности. Я не оставлял молодую жену надолго одну – проводил в её обществе всё своё свободное время, а она смотрела на меня восхищённо. Я чувствовал, что всё более и более люблю Асю, и это, положительно влияло на мою работоспособность, придавало мне всё новые и новые силы.

Перед страной стояли важнейшие задачи в управлении военным делом, экономикой и обществом. Я сделал для себя вывод, что мои планы передать управление государством в руки приказов были изначально несбыточными. Да, мы смогли вырваться вперёд в экономическом развитии, решить большинство военных проблем, даже общественные процессы получилось взять под контроль, но почивать на лаврах было явно не время. В любой момент ситуация могла измениться, мы ещё не закрепились на достигнутых позициях.

Население России было пусть и наибольшим в Европе, но пока явно недостаточным для наших огромных территорий. Экономика была ещё весьма слаба, ибо очень значительная часть крестьян всё ещё жила почти натуральным хозяйством, а ничуть не меньшая доля земледельцев пока налогов не платила вовсе, будучи переселенцами. Даже наша армия, будучи самой сильной в мире, всё ещё не могла уверенно защитить все необъятные границы царства.

Нужно было не останавливаться, двигаться вперёд, бежать, пока ещё была такая возможность. Конец XVIII — начало XIX века, наверное, один из последних моментов, когда определяющими чертами формирующихся наций по-прежнему являлось ещё исключительно подданство. Национальные государства только складывались, и почти всё было в наших руках. Пока ещё была возможность переделать многочисленные народы, входящие в империю, слить их воедино без больших сложностей.

Сейчас нас ещё связывала не общая вера – среди моих подданных, кроме православных, были и католики, и протестанты, и армяне, и мусульмане разных конфессий, и буддисты, и индуисты, даже зороастрийцы. Тем более что некоторые, из просвещённых европейцев, как они себя назвали, были атеистами и откровенно насмехались над любой религией. Не общий язык – многие считали русский архаичным и нелепым по сравнению с европейскими.

Пока нас удерживали вместе быстрое расширение нашей империи, рост нашего могущества, наши огромные просторы и практически неограниченные возможности. Людей словно засасывало в воронку гигантского водоворота, заставляя трудиться вместе, терпеть недостатки других, несовершенство законов и странность обычаев.

Жернова империи втягивали в себя пришлое население, перемалывали его, вылепливали из него русских. Особенно хорошо это получалось с молодёжью, имевшей в моём царстве просто невероятные перспективы, а уж дети, которые проходили через систему нашего образования, действительно, в данный момент самого передового в мире, выпускались из корпусов совершенно преданными России. Мы всемерно подстёгивали процессы такого народного объединения, ибо уже вскоре распространение империи, подобное нынешнему, станет положительно невозможным – и так слишком уж широко простиралось наше государство, значительно выйдя за пределы, которые я представлял в своей голове.

Уже скоро наступит время, когда под воздействием общественно-экономических процессов начнут складываться нации, сначала в Европе и Америке, затем по всему остальному миру. Если ничего не делать, то нас просто разорвёт на части национальными волнениями, слишком уж много разных языков и религий было на наших землях – от ирландцев-католиков до сингалов-индуистов[10]. Мы аккуратно перемешивали все народы, приводя их к единому, русскому, знаменателю.

Да, процесс был медленный, но уже даже сам Наполеон в частных разговорах называл себя русским, пусть пока только генералом. По рождению итальянец, точнее сказать корсиканец, он тем не менее воспитывался во Франции и принял французскую культуру со всей горячностью своей южной души, а теперь, генерала так же захватывала уже русская цивилизация. Мои агенты не видели вокруг него французов, он поддерживал дружеские отношения с русскими, с сербами, с немцами, но вот тяги к своим бывшим соотечественникам Бонапарт, очевидно, не испытывал.

Популярный военачальник, он довольно быстро становился русским, и так можно было говорить о большинстве бывших иностранцев, приезжающих в Россию, даже из числа образованного населения, а уж что говорить о крестьянах, которые просто молча растворялись среди народной массы, забывая обо всех проблемах, преследовавших их на былой Родине.

Поток иностранцев, желающих перейти в русское подданство, только рос, чему немало способствовали непрекращающиеся войны в Европе и Азии. Наши войска уже серьёзно были разбавлены иноземцами, желавшими служить в растущей армии-победительнице, где можно было сделать отличную карьеру. На сей раз массовой отставки в армии и флоте не было – не на фоне больших войн вокруг нас такие дела затевать. Хотя, конечно, без обычного увольнения из армии не обошлось – солдаты и офицеры, да и не только они, должны были видеть очевидную перспективу и в мирной жизни, да и ожидали все ставшего уже традиционным послевоенного награждения деньгами и землями. К тому же без такой дисциплинированной и активной основы нового населения осваивать просторы дальневосточных и американских земель было бы весьма сложно.

Напротив, армия и флот продолжали расти, хотя темпы увеличения численности и технического оснащения серьёзно снизились – экономика не давала нам забывать о себе. Я посчитал возможным нарастить в войсках долю иностранцев – слишком уж много бывших военных искали себе места в новом мире, и дарить их возможному противнику было опасным. Да и приём на службу немцев, французов, поляков, славян, турок и тому подобных снижал количество рекрутов, забираемых с русских земель, что позволяло увеличивать число переселенцев и промышленных рабочих из коренных жителей нашего царства, да и иностранный опыт в армии и флоте никогда не был лишним.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Нет, Вы меня не убедите, генерал! Мы, пруссаки – природные воины! Если бы Ваш Вейсман не перехитрил нас и не расстрелял у Нотеця нашу армию из пушек, то мы бы ударили в штыки и тогда… – заместитель командира инженерного батальона капитан фон Бойнен с таким азартом размахивал руками, что сбил со стола бутылку с лёгким дунайским рислингом, чем вызвал дружный хохот других офицеров.

- Хотите сказать, Герман, что ваши молодцы смогли бы победить моих «усачей»? – гренадерский полковник Пётр Багратион[11] с насмешкой округлил глаза.

- Ха! Да добрая половина Ваших гренадер сейчас уже из нас, из бранденбуржцев! – Фон Бойнен не успокаивался.

- Ну, положим, из нынешнего Бранденбурга, дай Бог, один из десяти! – засмеялся Багратион, — Из Восточной Пруссии, самое большое столько же!

- А поляки, силезцы, мекленбуржцы…

- Ну, Герман, душа моя, что это Вы их к своим-то причисляете? Ещё скажите, что голштинцы или саксонцы тоже из ваших будут! – вместе с полковником хохотали уже почти все офицеры, включая командира дивизии генерала Бонапарта.

Фон Бойнен, на секунду смутился, но снова с жаром начал рассуждать про стойкость пруссаков в схватке.

- Горячий петушок! – генерал Бонапарт успокаивающе обратился к молодому капитану, — Вы, кажется, позабыли бой при Тучне, когда пруссаки не смогли победить русских в рукопашной схватке.

- Так Карпухин поставил выше на холме почти батальон егерей, те выбили прусских офицеров! Да и с тыла ударило впятеро больше солдат, чем мы имели в схватке…

- То есть, выходит, что для честного сражения армиям требуется выставить на поле боя по одному своему представителю? Пусть дерутся и определяют победителя? – генерал покачал головой.

- Ага! И причём голые и без оружия! – захохотал Багратион, — Божий суд[12]!

- Вы, капитан фон Бойнен, всегда казались мне разумным человеком, жаль только, что Вы не прошли через русские корпуса – там отлично умеют доносить до юношей военные истины. – насмешливо смотрел на подчинённого Бонапарт, — Друг мой, талант полководца состоит именно в том, чтобы организовать сражение так, дабы не просто победить, а победить самой малой ценой, желательно вообще без потерь. Наиболее глупая победа – подобная триумфу царя Эпира[13] Пирра[14] при Аускуле[15], когда он смог одолеть римлян ценой потери своей армии. Через некоторое время римляне вернулись, и про Эпир уже больше никто не слышал. Думаете, проданным в рабство эпириотам было легче оттого, что их солдаты доблестно сражались на поле битвы? Армия обязана после победы остаться боеспособной, а лучше даже вообще обойтись без потерь.

- Но как же честь солдата… — попытался было что-то возразить фон Бойен.

- Честь солдата как раз и состоит в том, чтобы вернуться домой победителем. А вот заслугой полководца собственно и будет сохранения жизни этого самого солдата. Храбрость, стойкость, жертвенность – без этого нет воина, но вот военачальник должен думать именно о том, чтобы победить, потеряв как можно меньше своих бойцов.

- Но всё же…

- Герман Леопольдович, вот неужели Вы серьёзно считаете, что те же кирасы и каски гренадер снижают их доблесть? Нет? Или, может быть, личное умение солдата сражаться лишает его заслуг на поле боя? Так чем же тогда хуже наши пушки и ружья? – генерал приобнял молодого офицера, и тот успокоился и вернулся к пирушке.

Вечером, уже приехав к себе в дом, Бонапарт написал письмо Суворову, в котором указывал, что в армию поступило множество иностранцев, не обученных в русской традиции и имеющих представления о войне отличные от принятых здесь. Если, с солдатами проблема не очень велика – их достаточно успешно готовят в полках наравне с новобранцами, то с офицерами всё значительно хуже, а таковых в армии сейчас не менее чем каждый десятый, и их количество растёт. Для исправления ситуации генерал предлагал провести переобучение принимаемых офицеров при дивизиях, для чего желал создать соответствующие школы.

Ответ пришёл быстро. Генералиссимус выражал своё удовольствие тем, что генерал-майор заметил проблему и предложил метод решения, однако, эта сложность уже была оценена командованием, и офицерские школы готовились к открытию при учебных корпусах, которые имели достаточно опытных преподавателей. Уже по осени предполагалось начать отзывать офицеров из частей сроком на один год. Более того, такие школы полагалось целесообразным сделать постоянными – для непрерывной работы по разъяснению новых методов веде́ния подготовки и боевых действий, ибо военное дело на месте не стоит.

[1] Хатисука – влиятельный японский самурайский род.

[2] Дофеи (авт.) от даофей – вор (кит.)

[3] Анда – брат на крови (побратим) у монголов. Связанные священной клятвой побратимы считались больше чем родственниками, практически одним целым.

[4] Онон – священная для монголов река в современной Монголии и Забайкальском крае России, правый приток Шилки.

[5] Керулен – священная для монголов и маньчжуров река в современных Монголии и Китае, основная питающая река озера Далайнор.

[6] Щёлок – водный настой поташа (карбонат калия) или соды (карбонат натрия) до XX века один из важнейших химических реактивов и удобрений, первоначально изготавливался из древесной золы.

[7] Процесс Леблана – технология изготовления карбоната натрия из морской соли (хлорида натрия), изобретённый в 1791 году французским химиком Николя Лебланом, сделавшая щёлок дешёвым и доступным сырьём. Открытие этой технологии стало одной из основ Промышленной революции в Европе.

[8] Светильный газ – смесь водорода и метана, получаемая при нагревании каменного угля или нефти. Один из видов топлива. Применялся для освещения до начала 30-х годов XX в., когда его полностью заменило электричество.

[9] Каде де Во Антуан Алексис (1743–1828) – известный французский аптекарь, химик и агроном.

[10] Сингалы – индоарийский народ, основное население Шри-Ланки.

[11] Багратион Пётр Иванович (1765–1812) – знаменитый русский полководец, генерал от инфантерии.

[12] Божий суд – средневековый способ определения правого в судебном процессе, путём испытания представителей сторон. Один из самых известных методов – судебный поединок, победитель которого объявлялся и выигравшим спор.

[13] Эпир – государство, существовавшее в V–II вв. до н. э. на территории Балканского полуострова.

[14] Пирр (319-272 до н. э.) – царь Эпира и Македонии, один из сильнейших противников Древнего Рима.

[15] Аускул (совр. Асколи-Сатриано) – город на юго-востоке Италии. Здесь армия царя Пирра, состоящая из греков и италийцев победила римскую армию консула Публия Деция Муса. При этом в армии Пирра погибли почти все офицеры и ветераны. Отсюда пошло выражение «Пиррова победа».

Глава 3

- Любая война, даже торговая или экономическая должна порождать изменения – должна, и всё тут! Особенно в стане победителя – иначе есть все шансы к следующей войне проспать нечто очень важное. Сколько раз у нас именно так почивали на лаврах и терпели поражения, которые выходи́ли весьма боком. Мир, вообще, огромное поле битвы, многие этого не понимают, но от сего факта ровным счётом ничего не меняется – ничего пропускать просто нельзя. Даже обычные войны идут почти непрерывно, а уж противостояние экономик никогда не останавливается, ни на секунду.

- То есть, Пашенька, ты не хочешь даже на миг остановиться? – мама со вздохом наклонилась, подслеповато вглядываясь в моё лицо. Екатерина Адексеевна сильно постарела, хотя глаза её по-прежнему светились мудростью, а я всегда находил в ней поддержку, собеседника и советника в трудных вопросах.

- Не могу, матушка! – я грустно покачал головой, — Думал я об этом, вот те крест, думал! Мечтал отдохнуть, а, может, вовсе от дел отойти… Семья, опять же, у меня появилась!

Ася робко прижалась ко мне, я приобнял её. Мама и Потёмкин посмотрели на нас с такой нежностью, что я даже застеснялся, но жену из рук не выпустил.

- Ну, отказываться от изучения опыта войны было бы, очевидно, глупо. Однако, же твои комиссии… Их как бы, слишком уже… — мой старинный друг тщательно подбирал слова и от непривычки мекал.

- Много, Гриша? – участливо усмехнулся я.

Мама сверкнула глазами, смотря то на меня, то на мужа, явно опасаясь ссоры.

- Не слишком ли ты, Павел Петрович, скоро шагаешь? – нашёл в себе силы Потёмкин, чтобы изложить мне мучившие его сомнения, — Не зашибить бы ногу…

- Ох, Гриша, сколько ты раз мне такое говорил-то?

- Но ведь сколько денег-то ты на свои комиссии тратишь? А сколько на устроения новые ещё спустим? Разве и так мы нехорошо живём? Чай полмира победили! Кто бы мне сказал в молодости, что мы Турцию да Пруссию разобьём да поделим? Да к нам вся Европа в подданство бежит! Разве мы не самые сильные, а?

- Ох, Гриша… Вспомни ты о Риме. Как латиняне весь мир, почитай, завоевали, как никого не боялись и, в гордости своей, о врагах и не думали – дикари одни вокруг… И где тот Рим? Или поляки, которые сто лет назад были смертельным врагом нашим, задавали в Европе тон, что с ними сталось?

Повисла тишина, мои слова заставили всех задуматься, но по глазам Потёмкина я видел, что пока я не смог его полностью убедить.

- Вот, ты, Григорий Александрович, читал ли последнюю книгу де Балье, о нашествии монголов?

- Это который Владимир Бальин? Профессор Санкт-Петербургского Университета-то? Труд-то его называется «Падение государства Ярославичей[1]». Читал, конечно… Талант он изрядный…

- Так вот, Бальин отлично описывает, как монголы просто затоптали наших предков. Могучая и непобедимая дружина Мстислава Удатного[2] осталась на поле битвы при Калке[3]…

- Так и что же! С таким врагом-то русские раньше не встречались!

- И что? Через пятнадцать лет наши предки были готовы к новому столкновению? Не понимали ли они, что страшный враг, который походя уничтожил объединённые войска русских и половцев, вернётся? Нет, русские были уверены в своей мощи, непобедимости… А вот монголы всё поняли правильно…

- Ох, Павлик, ты всегда говоришь так страшно… — мама прижала руки к лицу, — Но всякий раз наперёд видишь…

- Но от непрерывных преобразований люди устанут! – не сдавался Потёмкин.

- Гришенька! Так, я же давно уже не пытаюсь, что-то резко менять – пока хватит. Дворяне привыкают снова быть не солью земли Русской, а саблей её. Церковь вспомнила, что она не в угоду достатку своего живёт, а ради славы Божией. Крестьяне могут свободно пахать да сеять, не боясь ни врага, ни господина, а купцы торгуют, приучаясь к тому, что государство и их от всех проблем защищает. А царь за всем этим присматривает, чтобы никто равновесие сие не поломал. Что здесь менять-то ещё?

- Но ты же всё норовишь новые порядки вводить! - Григорий спорил уже явно по инерции.

- Так, я же теперь это делаю понемногу! Сам же знаешь, что никогда всё совсем прекрасно не бывает, да и за соседями следить надо, а то снова монгольское нашествие проспим.

Мама и Потёмкин были моими верными союзниками, которые, конечно, были в курсе почти всех государственных дел. Тем более что комиссии по изучению нашего и зарубежного опыта у нас создавались всё время – мне требовался свежий взгляд на все проблемы, даже на те, о которых я ещё ничего не знал. Занимать в таких исследованиях больших сановников было не очень целесообразно – они люди, вечно озабоченные своими непосредственными проблемами, важнейшими для государства. Так что, чаще всего, в этих группах работали чиновники и военные средней руки или даже уже ушедшие в отставку, но горящие ещё чем-то помочь Родине.

Решений они сами не принимали – всё только через обсуждение и одобрение на совещаниях под моим руководством. Именно я отвечал за всё, происходящее в государстве, даже если к решению или действию какого-нибудь определённого исполнителя я не имел непосредственного отношения – такая уж роль государя…

- Всё же, не слишком ли много комиссий ты создал, Павлик? – вполголоса проговорила мама, — Вот зачем тебе отдельная комиссия по обычаям и государственному устройству каких-то тибетцев? Деньги на них тратить?

- Ну, положим, в этой группе всего-то два человека, денег на жалование капитану Полозину и поручику Шевкрову уходит намного. – развёл руками я, — По-моему, свести воедино всё, что мы знаем об этом горном народе нелишне. Кто ведает, может, через лет сто нашествие тибетцев будет угрозой?

- Да ты же по всем странам, колониям, территориям, даже племенам сибирских и североамериканских туземцев комиссии создал! – покачал головой Потёмкин, — Везде отдельные люди, везде совещания…

- А как иначе-то? Я хочу, чтобы, жизнь, устройство, экономика, управление, а потом и вступление в войну Англии, Пруссии, Швеции, империи Цин, Североамериканских штатов, Испании, Новой Франции и прочая, прочая, прочая были разобраны со всех сторон. Просто необходимо разобраться, в том, как повлияли на результат позиции как отдельных людей, так и общественных и экономических процессов.

- Ох и замахнулся ты… Ладно, тебе виднее. – усмехнулся Гришка, — Мне материалы комиссий прислали. Голова комиссии по крепостному делу полковник Мустафин настаивает на создании для осадных работ ракетно-артиллерийских полков, одновременно указывая на необходимость готовить и наши крепости к подобным операциям. Что, будем, как твой Мустафин хочет, пять таких полков создавать?

- Нет, Гриша, по мне так слишком уж затратно сразу, да и поспешно. Пока одним полком ограничимся, на нём отработаем всё, а потом уже и определимся – Карпухин, и Кутузов, и Суворов не возражают.

- Решил уже, выходит? – усмехнулся мой старый товарищ.

- Вопрос простой, в военном совещании из пятнадцати человек никто против не высказывался, что тянуть-то?

- С предложениями артиллерийской комиссии подполковника Аракчеева[4] ты тоже всё определил? – слегка ревниво спросил Гриша.

- Что думать-то? – усмехнулся я, — Подполковник, конечно, во всём прав. Умный он человек. На своём месте. Но вот перевооружение артиллерии сейчас мы просто не потянем. Только-только закончили наши войска на новые орудия переводить, во внутренних гарнизонах ещё «единороги» попадаются, и снова всё менять?

- Совсем откажешься?

- Нет. Очень уж идея лёгких стальных орудий хороша. Но не сейчас. Слишком это сложно и дорого. К тому же каждый год наши заводы выдают какую-нибудь новинку, так что надо, чтобы проект немного отстоится. Позже, да, а пока дел невпроворот! Но вот облегчённые лафеты пусть погоняют – коли они по сроку службы и надёжности вправду окажутся не хуже нынешних…

- Значит, и мнение оружейной комиссии полковника Попова отклонишь?

- Отклоню, Гриша, отклоню. Идея пока не доработана… Хотя всё тоже в деньги упирается! Перейти на новые ружья всей армии – это слишком уж дорого. Мы только-только егерей современными штуцерами снабдили, с гренадерами начали разбираться. Хотя этот «единый» патрон и заряжание с казны, без сомнения, очень перспективны – ежели каждый солдат не будет возиться с откусываньем бумажного патрона[5], отсыпкой пороха на зарядную полку, засыпкой его в дуло ружья, скатыванием пыжа[6], закладыванием его в ствол вместе с пулей, прибивкой[7] шомполом заряда, то скорость стрельбы в несколько раз вырастет, да и о винтовках для пехоты можно будет задуматься… Но пока это всё предположения! В общем, будем опыты проводить, да на охотничьих ружьях отрабатывать.

- Что же всех обидишь? – прищурился Потёмкин.

- Зачем обижать? Люди неглупые, к тому же в Генеральном штабе на постоянной основе свои идеи продвигать будут. Пусть оружие – самое дорогое, что комиссии предлагали, но и в тактике они много изменений задумали. Вот здесь-то денег меньше надо, больше учить требуется, а Аракчеев, Мустафин и Попов — люди энергичные, им и карты в руки.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Беседы в круге родственников, пока я гостил в Цареграде у мамы и Гришки, проходили чуть ли не ежедневно – вживую говорить было проще и результативнее, чем обмениваться бесконечными депешами, которые возили курьеры. Гриша меня извёл просьбами поскорее соединить бывший Константинополь со столицей, ну, если уже не железной доро́гой, то хотя бы телеграфными проводами. Да, возможность вести почти мгновенную по нынешним временам была бы отличным подспорьем для размышлений, но здесь всё же скоро сказка сказывается, но нескоро дело делается – связь была нужна везде, а ресурсы были ограничены. Так что, мы говорили, говорили и говорили.

Принцесса Мария Датская была вполне полноправным членом нашего семейного совета и пусть пока под давлением авторитета своих родителей и меня, всё-таки старшего брата и императора, говорила мало, но мнение её было для меня не менее важно, чем суждения Алёши, которыми тот щедро делился в переписке. Семья императора обязана быть настоящим монолитом, неподвластным внешним воздействиям – не хватало мне ещё дворцовых переворотов, и так проблем много. К тому же Маша представляла одного из важнейших наших союзников, которого мы никак не могли оттолкнуть.

- Павлуша, государь мой! – начала она, чуть растягивая слова и нервно теребя кружевную манжету, — Меня интересует и другой вопрос. Это, признаться, очень активно обсуждают у нас в Копенгагене, да и в Швеции и Мекленбурге эта мысль сейчас находит очень живой отклик…

- Не тяни, Машенька! – успокаивающе повёл рукой я, — Даже если ты хочешь спросить меня, не желаю ли я принять протестантскую веру или объявить себя императором Луны, уж не тебе, сестрёнка, надлежит опасаться моего непонимания и негодования!

Мама с усмешкой покачала головой, а Гришка даже заржал, пусть и сдерживаясь. Ася сначала непонимающе заглянула мне в лицо, но, увидев весёлую усмешку, снова успокоенно прижалась ко мне. Маша же, сначала, погружённая в себя, не очень обратив внимание на высочайшую шутку, всё же заметила реакцию моей юной супруги и тоже не удержалась и прыснула в кулачок.

- Асенька! Брат в жизни не позволял себе серьёзно сердиться на меня, кроме, конечно, тех случаев, когда я пыталась спорить с ним прилюдно…

- Два раза! – я поднял указательный палец вверх и погрозил ей.

Маша снова засмеялась:

- В общем, даже Фредерик не понимает, почему мы не ударим императору Францу в спину и не захватим эту Германию? А там и Францию, а может, и Англию! Русская армия себя отлично показала, Дания полна сил, в Бранденбурге готовы снова потрясать основы мира, войска империи все сейчас собраны на Рейне и в Италии! Дания могла бы претендовать на Ганновер, земли империи и даже часть Республики Соединённых провинций…

- У, какие планы у славной Дании! И ты Машенька тоже так думаешь? – прищурился я.

- Я не знаю… — слегка растерянно проговорила Мария.

- Ну, и умничка, сестрёнка, если это признаёшь…

- Дозволь мне, Павел Петрович, слово молвить? – вмешался Григорий.

- Да уж, Гриша, сколько мы с тобой о таком спорили? Тебе и карты в руки! – кивнул я.

- Видишь ли, доченька… — начал Потёмкин, — Победим ли мы империю или нет – одному Богу известно. У германцев сейчас в армии поболе трёхсот тысяч, у французов – уже почти четыреста. Кроме того, англичане, пусть и завязли в Индии, но всё же вполне без особого напряжения смогут тысяч сто двадцать наскрести. Неаполитанцы армию наращивают и уже почти сто тысяч могут выставить. Кто ещё? Сардинцы, Папа и прочие тосканцы ещё тысяч пятьдесят, голландцы пока ещё могут столько же собрать. Это я так, только про просвещённую Европу… Сколько выходит? Вот, уже поболе миллиона вышло…

А мы-то что? Ну, Россия может здесь тысяч двести тридцать выставить, Дания тысяч шестьдесят, Швеция и княжества ещё под сто тысяч соберут, коли сильно напрягутся – у них-то пока свои армии ещё остались. Итого – и половины от Европы не будет.

- Так что, они разве все вместе против нас встанут?

- Машенька, если в Дании твердят о мощи России, то, думаешь, в Европе об этом не говорят?

- Но ведь мы столько сил и средств для прославления империи в Европах тратим!

- Не тратили бы, может, уже сейчас нас всей Европой и давили бы! Русский, он для цивилизованного европейца, что-то вроде американского или азиатского туземца – как бы и человек, но не настоящий, бес какой-то или учёная обезьяна. Пусть он становится и привычным, но пока это глубоко сидит. Да, многих мы с пути этого сдвинули, но всё же… Сама посуди, сколько людей в той же Франции предпочитает от голода умирать, но к нам не ехать? Будет от нас опасность явная – все соберутся, про свои беды забудут. Даже Испания и та, думаю, в таком случае оставит в стороне верность нашему союзу, да Анастасия Алексеевна?

Моя жена согласно кивнула.

- Но всё же… - Маша сцепила руки.

- Ну а дальше… Положим, победили мы их всех, а затем-то что? Немцы, французы да англичане будут бунты чинить, мы там гарнизоны держать? Думаешь, если у нас половина мужчин будет в армии, то всё пойдёт лучше? Кто будет хлеб сеять, да дела вести? А думаешь, что наши соседи в Азии да Америке на такое будут равнодушно смотреть и не нападут?

- Но ведь и в Польше…

- Ох, Машенька! Много ли наших гарнизонов там стоит? Да, по границам войска расквартированы, но ведь внутри-то их почитай совсем нету. А сколько поляков у нас в армии служит? Всё, стух польский гонор! Весь он по России матушке рассеялся, ну или в Европе по салонам… Остаток-то сейчас целиком на внутреннюю свару ушёл. Вон, малопольские паны на великопольских волками смотрят – они-то сколько своих земель нам отдали, а «варшавская свора», как их в Кракове зовут, себе силезские поместья у короля выбивает. Немцы из Померании, Королевской да Восточной Пруссии – всех поляков не любят сильно, считают, что налогов с них много берут, всё больше на Россию смотрят, да между собой за доходы от торговли грызутся. А уж силезцы – те, вообще, всех своих новых земляков ненавидят – как же, словно баранов их между собой делят.

Нет, Польша на наших солдат сейчас молится – только они её от поножовщины спасают! А из бедных детей дворянских, почитай, половина на Руси – в армии да в чиновниках служат, больно у нас сладко. А крестьяне так рьяно в истинную веру переходят, что сам Папа нас уже несколько раз просил хоть как-то это приостановить, чтобы доходов его совсем не лишить.

- А в Европе не так?

- Конечно, нет! Там и людей не меньше, чем у нас по всей России, и заводов пока много, и войскам идти сильно ближе. Не сдюжим мы, надорвёмся.

- Значит, и за Саксонию Павел с императором Францем спорить не стал именно из-за этого?

- А ты как думала, доченька? - В Саксонии наше влияние не шибко большое, курфюрст мечтал просто за русской спиной войну переждать, да снова славную саксонскую промышленность возродить, чтобы на поставках обогащаться. А зачем нам-то это? Власть свою, опять же, саксонский владетель точно терять не желает, а что ему в обмен предложить? Деньги? Слишком много он запросил. Власть – так у нас Швеция одна была, второй такой нет. К тому же Франц после эдакого выверта обязательно нас бы за опасного врага считать начал…

- Так, давайте, тогда хоть Польшу заберём! Зачем тянем?

- Ох, Машенька! Ведь говорили же об этом! – вмешался я, — Забираем мы только те земли, что уже почти совсем русскими стали, да ещё и без большой войны нашими стать могут. Вот за Голштинию император и воевать-то уже не собирался, а народ там почти весь к нынешнему времени по-русски говорит, да себя русским называет. Да и в Литве, все, кто себя поляками считал, давно уехали, земли там небогатые, и Польский сейм её с удовольствием на прусские территории променял. Как не взять?

- Но ведь Григорий Александрович сказал…

- Так разве я говорил, что поляки русскими стали? – покачал головой её отец, — Я лишь заметил, что многие юнцы счастья в империи нашей ищут, да крестьяне веру меняют. А вот горожане пока не спешат, да и шляхта, что в корпусах да школах наших не училась, совсем не хочет служилыми стать, им воля да власти над смердами милее…

- Подождём мы пока, Маша, подождём. Вода камень точит – могли ли мы ещё лет двадцать назад даже мечтать, чтобы главой коронного совета Польского королевства станет православный митрополит Варшавский? – усмехнулся я.

- И сколько ждать?

- А куда ты спешишь, Машенька? Сколько надо, столько и будем. У нас и без Польши дел так много, что и не управиться. Вон, матушка соврать не даст!

- Да уж, доченька, дел невпроворот. – закивала мама, — А разве, у вас в Дании не так? Чуть ли не в два раза земли выросли, надо же их к делу приспособить, и чтобы твёрдо знали, что над ними теперь Копенгаген, а не Стокгольм стоит.

- Да, Фредерику всё мало. Очень ему Ганновер по душе… — махнула сестра рукой.

- Кхе-кхе! У британской королевской династии отнять их владение на континенте? Вот это твой Фредерик и храбрец! Может, он и Голландию себе пожелает? – с интересом спросил Потёмкин.

- Пожелает… — вздохнула Маша, — Что же ему не пожелать-то? Ганновер для Англии уже почти отрезанный ломоть – само́й Британии он не шибко нужен… А по Нидерландам – все же понимают, что наследник штатгальтера, принц Вильям, в Нижних землях не популярен, а титул герцога Ольденбургского Павлик ему дал из жалости, да политической необходимости не ссорится с императором Францем, англичанами да голландцами в Капштадте[8] и Батавии[9]. А уж принц Фредерик, вообще, на русской службе и от прав на престол отказался. Так что, умрёт старый Вильгельм в Лондоне, и место штатгальтера окончательно опустеет. Почему же не король датский?

- Жаден твой Фредерик до земель. – усмехнулся я.

- Не до земель, Павлик, до славы он охоч! Прославиться, как владыка берегов Северного моря, желает.

- Здорово! А с английским королём Георгом он сам за герцогство его младшего братца драться будет?

- Ох, Павлик…

- Да уж, Машенька, ты своего супруга-то успокой пока. Не будет Россия сейчас на Европу лезть.

- А потом?

- А потом, душенька Машенька, посмотрим!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Так что, Павел Петрович, не дашь разрешения на устройство университета да Морского корпуса в Царьграде? – Потёмкин заглянул мне в глаза.

- Гришенька! Очень уж тебе эта идея в душу запала, коли даже при прощании ты всё об этом твердишь! – покачал я головой, — Нет, друг мой! Не будет пока здесь больших учебных заведений! Не пришла ещё земля эта к такому. Пусть до лучших времён Екатеринодар побудет главным нашим центром образования на Юге, да Морского корпуса в Херсонесе для Южных морей достаточно. Хочешь с молодыми людьми поговорить – навещай чаще свою старую обитель. Да и Екатерине Алексеевне нелишним будет общества тамошние навестить, местные девицы без её пригляда, поди совсем закисли!

Отплытие было торжественным, но у меня на душе скребли кошки – мама очень постарела, пусть неспешная жизнь и мягкий климат и продлевали годы, как утверждали врачи, но всё-таки она разменяла восьмой десяток. Она всё больше сидела, мало говорила, предпочитая не вмешиваться и заниматься своими мемуарами и пестованием музыкантов и литераторов, которые во множестве окружали её. Я боялся, что скоро она покинет меня и этот мир.

Боялся. Она была моей матерью, настоящей, без шуток и допущений. Гришка-то пока ещё был очень энергичен, хоть и обзавёлся огромными очками и палочкой для ходьбы, но его здоровье не вызывало волнений. А вот Мама… Да…

- Пашенька, а что, всё же, ты имеешь против Цареграда? – спросила меня супруга, когда мы уже были одни в своей удобной каюте.

- Да, в общем-то, ничего. Просто рано ещё здесь заводить такие серьёзные учебные заведения. Ведь кто в городе живёт? Греки, армяне, болгары, турки. Русских, конечно, много, но пока ещё это скорее греческий город или даже византийский…

- Византийский? – удивилась Ася.

- Да, византийский. – нежно погладил я её по руке, — Традиции, они въедаются в стены, даже в пыль таких древних городов, как этот. А мне подобные традиции не нужны. Пусть уж дети уезжают учиться в совсем русские корпуса, наполняются тамошними привычками и настроениями, чем снова и снова воспроизводят обычаи, которые погубили Рим Восточный, а потом и державу Османов. Интриги, местничество, сребролюбие – вот что всегда здесь было кумиром, пусть оно останется в прошлом.

- Думаешь, у тебя получится?

- Уверен. – твёрдо отвечал я, — Пусть с сотню лет побудут земли, присоединённые к империи, без своих центров культуры и образования. Пусть дети и взрослые стремятся туда, в старую Московию. Пусть разрастаются корпуса в Петербурге, Москве да Екатеринодаре, где их научат, как быть русскими. А вот потом…

- Ты так уверен в своих словах, так строишь планы на сотни лет, словно тебя ведёт сам Бог! – в глазах моей жены и видел даже некий испуг.

- Всё в руце Его, Асенька! Но верю, что Он помогает тем, кто не только на Него уповает, но и на разум свой, Им данный!

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Пётр Дмитриевич! Друг мой ситный, наконец-то я тебя нашёл! – новоявленный фельдмаршал Карпухин поймал в крепкие объятья своего старого знакомца полковника Милинковича и не желал отпускать, — Где же тебя носит, душа моя! Я тебя уже второй день ищу! Думал, что ты меня непременно с жезлом[10] поздравишь, а тебя и найти нельзя!

- Уж простите меня, Платон Абрамович, господин фельдмаршал! Занят уж очень! Совсем одичал! – оправдывался Милинкович, — Узнал о Вашем приезде да наградах только прошлого дня! Вовсе из светской жизни выпал! Уж думал написать Вам…

- Куда писать, брат? – смеялся сияющий Карпухин, — Что я, пряник тебе печатный, что ли? Не растаю и узнать, куда это столь славный воин запропастился. Никогда не поверю, что Петька Милинкович зазнался и своего старого командира не поздравил!

- Ох, Платон Абрамович, Вы точно свой чин заслужили и ордена-то…

- Молчи, дурья занятая голова! – смеялся прославленный полководец, — Надоели мне здравицы хуже пареной репы! Лучше скажи, ты хотя бы час старому боевому товарищу можешь посветить?

- Платон Абрамович! Я бы и век на Вас потратил да сейчас не могу никак! Государю доклад…

- Экий ты стал занятой, брат! Да, наслышан про твою карьеру, знаю, что не врёшь. Ну, хоть полчаса-то уделишь, а? Фельдмаршалу-то?

- Эх! Ну, фельдмаршалу нельзя прекословить! – потёр красные от бессонницы глаза Милинкович, — Пожалуйте, Платон Абрамович, вот, вроде как, мой кабинет.

- Небогато! – усмехнулся военачальник, втиснувшись в небольшую каморку, где стояли два простых стула и стол, заваленный бумагами.

- Так, Шестаков пока кабинет не освободил, меня вот только здесь вот… — оправдывался Милинкович.

- Петька, ты же не дурак совсем, – усмехнулся Карпухин, — да и я поди не первый день замужем! Тебе же Михаил Илларионович по мелочи мстит – подлинный византиец!

- Эх. Да уж, Платон Абрамович, вот только Вас не хватало в это дело втягивать. Чай с Кутузовым мне ещё работать…

- Я и не собираюсь! Что мне со старым плутом ссориться? – откровенно смеялся фельдмаршал, — Скажи лучше, как же этот хитрец так с Шестаковым-то прогорел?

- Да как обычно бывает – не придал значения комиссии, а полковник уж больно нашему начальнику Генерального штаба досаждал. Полковник Шестаков – отличный штабист, даже чересчур… Ничего не видит, кроме документов, зато в них разбирается лучше всех. Кутузов думал его спихнуть от себя, а государь заметил, что человек никак не подходит к доверенной ему работе…

- Не подходит? Ты что же не слышал, какой великолепный перл он выдал в предварительном заключении комиссии? «Необходимо отказаться от казнозарядных штуцеров, также именуемых «винтовками», равно как запретить использование бумажных патронов для стрельбы из обычных ружей, уменьшения расхода пороха для. Таковое даст большую экономию, да и в армиях, что сильными в Европе считается, так принято, а значит, и верно».

Да Павел Петрович от этого просто в ярость пришёл, говорят, что за такие выходки Шестакова нашего Голенищева-Кутузова он с полчаса песочил, да бархоткой правил!

- Я наслышан, что государь просто в ярость впадает, когда на Европу ссылаются… — осторожно начал Милинкович.

- Да нормально государь к Европе относится! – отмахнулся Карпухин, — Да и к прочим тоже! Павел Петрович не терпит, когда образец заграницы, как единственное основание для чего-либо, приводят! «Всякий пример не может словно остров в море стоять – причины оного должны быть разобраны и обдуманы!» Мотай на ус, Пётр – тебе с государем теперь немало общаться предстоит.

- Вот оно что… А что же наш Михаил Илларионович так впросак попал? – задумчиво проговорил полковник.

- А я рассчитывал, что ты мне, старику, расскажешь, Петенька! – откровенно улыбался фельдмаршал, устало потягиваясь, отчего худой стул отчаянно заскрипел.

- Ну, по моему разумению, не просчитал наш генерал Шестакова, оказался тот значительно более ушлым, побаиваться начал Михаил Илларионович его упёртости и настырности. Вот и думал, что спихнёт полковника подальше, чтобы тот карьеру в стороне делал. А Шестаков так опростоволосился… Что это он так?

- Да меньше надо уши растопыривать в дворцовых коридорах, Пётр Дмитриевич! Думал, что в цель попал, столько обсуждают, как бы расходы снизить – армия растёт, а дел-то государственных прочих во множестве, на всё деньги нужны, — видать, решил себя умником показать, да совсем против мнения государя пошёл.

- Что же теперь Голенищев…

- Да ничего! Боится, Михаил Илларионович, что фельдмаршальский жезл мимо него проплывёт… А зря! Государь, всё же ему доверяет, да и не такой глупости он больше не допустит… К тому же… Нужны в армии верные да умные генералы. Слышал, про дело в Смоленской пехотной бригаде-то?

- Да вот пока только слухи…

- Слухи, говоришь… Ты, Пётр Дмитриевич, человек неглупый, твоя твёрдость в присяге престолу известна, да и сам наверняка на своём посту скоро узнаешь – едва мятеж не случился.

- Мятеж?

- Бригадир Талызин попытался было поднять войска против государя, да его свои же офицеры повязали. Недовольство среди дворянства есть – многие дети дворянские без должного образования в армию рядовыми идут, что раздражает их родственников, да и времена былого рабства многим мнятся раем земным… Талызина его же помощник, полковник Стяжков, разоблачил, да офицеры, что из корпусов вышли, полковника поддержали. А всё одно, восемнадцать офицеров, двадцать четыре десятника да полусотника и тридцать шесть солдат под арестом сидят да ждут суда… А коли бы получилось у Талызина бригаду поднять? А коли дивизию, а?

Так что, получит Мишенька свой жезл – верен он царю, да любим в войсках.

- Ох, ты, дела-то какие…

- Да уж, Петенька, сейчас времена не старого доброго Отто – того боялись да уважали все, и мысли о бунте не могло родиться. Суворов-то пока такого авторитета не заработал, воевал-то против турок да маньчжуров, славы настоящей в Европе не заслужил, вот и пошли слухи… Будь, Пётр Дмитриевич, аккуратен!

- Да, что Вы, Платон Абрамович!

- Знаю, что ты даже в помыслах чист, Петя! Знаю! Но не запачкайся, случаем. Может, и карьеру попортишь. Я-то тебя в генеральских чинах вижу. Ладно, заболтались мы что-то с тобой, словно бабы у колодца, чего я тебя искал-то – скажи-ка мне, друг мой, тебе в комиссию бывалые да разумные поручики не нужны?

- За кого порадеть желаете, Платон Абрамович?

- Вроде как… Поручик Фонверзен, я его хорошо знаю, ногу потерял. Не повезло ему сильно, а парень-то весьма разумен да энергичен. Без армии себя не видит, а его куда ещё, как не в комиссию при Генеральном штабе? Возьмёшь? – заметно было, что просить за кого-то Карпухину было неловко.

- Признаться, думал, что Вы, Платон Абрамович, за старшего своего, Никиту, пришли просить. – криво усмехнулся Милинкович.

- За Никиту? Ещё чего! Пусть служит! Что он, не Карпухин, что ли? – возмутился фельдмаршал.

- Да, говорят, что мальчик весьма неглуп…

- Вот, пусть и доказывает это каждый день! У него руки-ноги целы, а Ваня Фонверзен на деревяшке скачет! Что ему, в монастырь уходить, али при занюханном поместье прозябать? Коли он у меня в адъютантах полтора года прослужил и всё ныл, мол, отпустите в бой! Парень он, к тому же умный, да в языках шибко горазд, мне ежемесячные доклады о новинках армейских готовил.

- Постараюсь, Платон Абрамович, помочь! – поклонился фельдмаршалу Милинкович.

- Уж, постарайся – жалко его, думал, что он с умом, образованием да храбростью до высоких чинов дослужится, а вот… — горестно качал головой Карпухин.

- Вот человек! Скала, да и только! Фельдмаршал, а о себе и не думает – всё о людях заботится. – уважительно подумал полковник, провожая гостя.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Эндрю, друг мой, неужели ты не хочешь, чтобы всё это было у тебя? Тиран, стоя́щий во главе твоей несчастной страны, не даёт развернуться настоящим талантам! Людям, которым сам Бог даровал древний род и славное имя! Насколько бы тебе было легче жить при цивилизованном, демократическом правлении! – молодой человек с весьма длинным, почти лошадиным, лицом убеждённо доносил свою точку зрения собеседнику.

- Ты всегда прав, Фредерик! Безусловно прав, друг мой! – согласно кивал приятелю уже не совсем трезвый высокий блондин с выделявшимися на слегка одутловатом лице ярко-голубыми глазами навыкате, — Мне противно, что я не могу получить от отца содержание, достаточное для достойной жизни культурного молодого человека! Он обязан мне дать то, что здесь, в Лондоне, имеет каждый джентльмен! Меня раздражает этот старый осёл, посол, который постоянно даёт мне какие-то никчёмные поручения и не разрешает мне вести соответствующий моему происхождению и положению в обществе образ жизни.

- Отлично, Эндрю, отлично! Давай-ка ещё выпьем! Старый ван Гульд славится своим отличным хересом[11] – для нас будет непростительным грехом не отведать его!

- Этот замечательный напиток, Фредерик! Совершенно невероятный! Можешь себе представить, что в России я не пробовал такого! Я, Оболенский, род мой от самого́ Рюрика произошёл, а не пробовал! Батюшка мой, скуп без меры, как сейчас император требует – вин изысканных вовсе не покупает, всё кислятину русскую пили!

- Ужели он лишает своего молодого отпрыска права достойно жить среди приличного общества? – ужаснулся англичанин.

- Совершенно! Меня держали в монастыре, именуемом корпус, не пускали к девочкам и вину! – возмущался русский.

- Кстати, о девочках! К мадам Девилье завезли свежих – поедем, Эндрю? – длиннолицый походил на змея искусителя.

- Отлично, Фредерик! – приятель его уже был явно пьян, о чём свидетельствовало его покрасневшее лицо, — у мадам Девилье наливают весьма неплохую марсалу[12], надо её непременно откушать!

- Чёртов пьяница! – проворчал про себя англичанин, но вслух проговорил, — Обязательно, Эндрю! Марсала у неё воистину божественна, но девочек мы всё же посетим!

- Девочки, это да… — нетрезвый русский, покачиваясь, направился к выходу.

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

- Итак, Фредерик, это омерзительное тело и есть тот самый принц Оболенский из русского посольства? – брезгливо кривя губы, проговорил невысокий дородный человек средних лет, одетый очень дорого и сжимающий в правой руке богато инкрустированную трость с золотым набалдашником, глядя в потайной глазок в стене борделя на спящего.

- Да, сэр Сэмюэл, это он. – едва стоя́щий на ногах молодой англичанин попытался кивнуть, но это движение окончательно разрушило его устойчивость, и, позеленев, он неловко приткнулся к стене.

- Фредерик, обязательно было так напиваться?

- Русский чрезвычайно много пьёт, как и все дикари, мне сложно выдерживать, милорд… — виновато бормотал младший собеседник.

- Работа на короля требует всех Ваших сил, Фредерик! – назидательно помахал указательным пальцем перед носом подчинённого тот, кого назвали сэр Сэмюэл, — По-Вашему, этот азиат способен на что-то кроме пьянства и разврата?

- Конечно, милорд! Эндрю из знатного рода, имеет обширные связи в Московии, ненавидит этот деспота восточных варваров, боготворит наши порядки и податлив моим словам, словно глина!

- Фредерик, Вам не кажется это подозрительным? Он всё же аристократ, к тому же воспитанник этого корпуса… — сощурился старший.

- Что Вы, сэр Сэмюэл? Эндрю совершенный дикарь, который не способен бороться со страстями! Пребывание в этом корпусе только усилила его тягу к женщинам и выпивке! – длиннолицый с жаром принялся защищать своего клиента.

- Смотрите, Фредерик! – с плохо скрываемым презрением прошипел сквозь зубы толстяк, — Если что-то сорвётся, я не посмотрю на то, что Вы мой племянник! Вы отправитесь туда, куда и должны – в Индию! Не сомневайтесь в моих словах, юноша! Даже если Ваша мать и моя родная сестра Джейн будет валяться у меня в ногах, снова умоляя пристроить её любимого сыночка!

- Милорд! — в голосе молодого человека явственно прозвучал отчаянный страх, — Я гарантирую Вам, что Эндрю будет есть у меня с рук! Он сделает всё, что нам потребуется!

- Добейтесь, чтобы это существо начало таскать Вам документы русского посла Черкашина. Я желаю быть уверенным в том, что он не подослан к нам Пономарёвым…

- Как же он может быть подослан… — начал было пьяно возмущаться Фредерик, но дядюшка, оскалившись, так махнул скрюченными от злости пальцами перед его лицом, что молодой человек в испуге замолчал, преданно вытаращив глаза.

- И в том, что этот московит не полный идиот! – закончил толстяк и ткнул тростью в сторону выхода, давая понять, что разговор окончен.

Длиннолицый, кланяясь, вышел спиной вперёд. Когда дверь за ним закрылась, толстяк возвёл глаза горе и пробормотал про себя:

- Такой же тупица, что и моя лошадь-сестра! Мой Бог, и это мой ближайший родственник! Обязательно надо принять меры, чтобы эти слабоумные не испортили мне игру… Да, надо-надо…

⁂⁂⁂⁂⁂⁂

Утром едва держащийся на ногах молодой блондин громко стучал в дверь дома русского посла, где он, как и большинство сотрудников посольства проживал. Ему открыл высокий ещё старый негр в ливрее и дорогом парике.

- Господин Андре! – осуждающе покачал головой слуга.

- Молчи Эли! Молчи! Лучше принеси воды или лучше пива! – отмахнулся от него Оболенский, демонстрируя крайнюю степень опьянения, но, войдя в дом, выпрямился и, тяжело помотав головой, уверенно направился по хорошо знакомым коридорам.

- Разрешите войти, Алексей Фёдорович! – постучал молодой человек в дверь кабинета посла.

- Андрюша, любезный! Наконец-то! Заходи-заходи! – радостно поприветствовал гуляку Черкашин, вставая из-за стола, за которым он работал, — Илюшенька, неси-ка рассолу, нашему молодчику сейчас он весьма пригодится!

Оболенский тяжело упал в кресло подле стены, а широко улыбающийся слуга быстро принёс ему на подносе графин с зеленоватой жидкостью и широкий бокал на тонкой ножке. Андрей жадно присосался к напитку, после второго стакана взор его чуть просветлел.

- Что же, Андрюша, как дела твои? Чего вчера этот лазутчик от тебя добивался? – ласково спросил посол, с некоторой нежностью глядя на измотанного юношу.

- Снова поил меня безбожно, дядюшка, да к девкам продажным возил! – поморщился Оболенский.

- Да уж, наслышан. Илюша говорит, что тебя самому Стивенсу показывали.

- Что? Сам сэр Сэмюэл соизволил меня изучать? – удивился молодой человек.

- Изволил, душа моя, изволил…

- Что же решил?

- Сдаётся мне, Андрюша, что решил именно то, что мы и хотим… Уже сегодня утром лорду-канцлеру поступило на рассмотрение твоё дело. – хитро усмехнулся посол.

- Моё дело? – искренне удивился Оболенский.

- Твоё-твоё! Ты, душа моя, снасильничал сначала дочь, а потом и жену майора Роберта Чаппина, славно сражающегося в Индии…

- Я? – неверяще хлопал глазами Андрей, — Да я и не знаю их вовсе!

- Ты, душа моя! – уже хохотал Черкашин, — Сам Стивенс всё и состряпал. Так что, не позднее, чем сегодня вечером ты официально станешь преступником и с крючка сэра Самуэла уже не соскочишь!

- Ох, дядюшка! – отмахнулся молодой человек от смеющегося родственника и устало потёр глаза, — Не могу я столько пить и гулять! Сил никаких нет. Мне бы на коня или в библиотеку, хотя бы на недельку, а?

- Не ломайся, душа моя! – с улыбкой проговорил посол, — Терпеть недолго. Думаю, тебе сегодня уже предложат таскать у меня из стола секретные документы и даже пригрозят плахой за несуществующие художества. Наверное, рыдающими барышнями пугать будут и клеткой в Тауэре[13]… М-да…

- Ох, дядюшка! Сидел бы я дома, в России, служил бы по статской линии... Может, на Камчатку бы отъехал или даже в Калифорнию… — мечтательно сказал Оболенский.

- Терпи, солдат! – также ласково улыбался ему Черкашин, — Терпи, сынок! Иди поспи, Андрюша, ночь тебе снова предстоит весёлая…

- Что, Илья, — с ухмылкой спросил посол у своего камердинера, когда Оболенский ушёл спать, — хорош ли Андрюша в своей роли-то?

- Поистине великолепен! – воздел руки вверх чернокожий русский, — Так увлечённо играть выпивоху и дурака, может не каждый. А если знать, на какие жертвы он идёт…

- Да уж, друг мой, такой путь с открытым забралом пройти может один из многих тысяч…

- У Вас, Алексей Фёдорович, совершенно невероятный племянник!

- Что ты думаешь, Илюша, Андрей — племянник мне? – покачал головой посол, — Откуда у меня в родне Оболенские-то? Я же из черниговских мелкопоместных, канцелярская крыса…

- Скажете тоже, крыса! – возмутился псевдокамердинер, — Я же помню, как Вы Джима Хенли успокоили…

- А это, Илюша, исключительно твоя ошибка! – отчётливо выделив слово «твоя», проговорил Черкашин, — Не след было мне самому этого лазутчика резать, я про него и знать-то не должен был.

- Больше не повторится, Алексей Фёдорович! – понурил голову огромный негр, — Не догадался, что Стивенс может и несколько подсылов у нас завести.

- Ладно, я тоже хорош был… В общем, было время, пришлось и руками поработать, да… — задумчиво улыбаясь, протянул посланник, встряхнул головой, отгоняя несвоевременные воспоминания, и вернулся к разговору, — Так вот, сего поручика кавалерии мне очень порекомендовал, кто бы ты думал? Сам Трубецкой!

- Николай Николаевич-то?

- Он. Андрей Оболенский умудрился на манёврах расшибиться так, что врачи ни в какую его не соглашались в армии оставить. Куда податься молодому дворянину? Особенно если он третий сын не шибко богатого отца, а?

- В монастырь? – робко спросил посланника собеседник.

- Горяч больно. – покачал головой Черкашин, - Поместье маленькое, да и не интерес ему был хозяйством заниматься. Мыкался Андрей, мыкался, пил-гулял, даже в тати собрался. Да вот повезло, подобрали его добрые люди, потом и Трубецкому порекомендовали, а тот уже мне его сосватал. Прекрасный парень, терпения у него – море. Кто бы выдержал почти полгода клинья к английской тайной службе подбивать?

- Не поймёт Стивенс, что мы с ним, как кошка с мышкой, играем?

- Сам боюсь. Андрею тогда не жить, братец… Да знает он, на что идёт, знает… Ладно, иди-ка и ты, Илюша спать – тебе и твоим людям опять всю ночь за этой парочкой бегать. Не думаю, что сэр Самуэл пойдёт дальше, до тех пор, пока сам не поговорит с Оболенским… Только позови мне сначала Рубчинского, а потом сразу спать!

[1] Ярославичи – потомки великого князя Киевского Ярослава Мудрого.

[2] Мстислав Мстиславович Удатный (Удалой) (1176–1228) – русский князь, один из самых известных русских полководцев периода до татаро-монгольского нашествия.

[3] Битва на Калке (1223) – сражение между объединёнными русско-половецкими войсками и монгольским корпусом. Общее командование союзной армией осуществлял Мстислав Удатный, а монголами – Субэдей. Сражение закончилось полной победой монголов.

[4] Аракчеев Алексей Андреевич (1769–1834) – русский государственный и военный деятель, фаворит императоров Павла I и Александра I, выдающийся администратор, реформатор русской артиллерии, генерал от артиллерии.

[5] Патрон – в те времена кулёк из бумаги, в который была насыпана мерка пороха и вложена пуля.

[6] Пыж – в те времена комок из бумаги, шерсти, кожи или иного материала, используемый для отделения порохового заряда от пули.

[7] Прибивка заряда – уплотнение порохового заряда в стволе ружья специальным прутом (шомполом).

[8] Капштадт (Капстад, совр. Кейптаун) – голландская колония на мысе Доброй Надежды в Южной Африке.

[9] Батавия (совр. Джакарта) – столица Голландской Ост-Индии.

[10] Жезл фельдмаршала – знак различия в виде украшенного цилиндрического стержня.

[11] Херес (шерри) – белое креплёное вино, производимое в Испании.

[12] Марсала – креплёное вино из белых и красных сортов винограда, производимое на Сицилии.

[13] Тауэр – крепость в Лондоне, где размещалась государственная тюрьма.