Утопленные воспоминания

1. Ребенок

— О! — раздался скрип дверцы буфета и тихий шелест подола платья, — будешь шоколадку?

Он резко, едва не упав со стула, обернулся к матери с горящими глазами, а та улыбнулась в ответ, поняв реакцию сына без слов.

Секундой позже цветастая упаковка уже была развернута. В ней обнаружилась плитка шоколада. Совершенно обычная. Коричневого цвета, каким шоколад и должен быть. С вкраплениями красной клубники, которую он так любил.

Совершенно нормальная шоколадка. Но он оглядывал её, комнату вокруг, и что-то казалось ему странным. Трудно было объяснить, что именно. Но что-то определенно было не так.

Вздохнул, чтобы отбросить эту мысль. Все было в порядке. Незачем тревожиться. Откусил сразу несколько плиточек и почувствовал их нежный вкус, как сладость медленно таяла во рту… Восхитительное ощущение.

Мать со смехом потрепала его по волосам, и он внезапно вспомнил:

— Расчешешь меня?

— А кто будет тебя в школе расчесывать, м? — но не успел сын насупиться, как она достала расческу и начала приглаживать его непослушные локоны. Глаза прикрылись от удовольствия — какими заботливыми и нежными ощущались прикосновения матери.

Забавные отражения были на поверхности чайника, стоявшего на столе. Его голова была похожа на черный шар с двумя голубыми пятнами, а тело мамы приобрело форму широкой вазы. Её руки, то увеличиваясь, то непропорционально уменьшаясь, укладывали пряди. И от этого зрелища было так хорошо на душе.

Взгляд медленно перешел к окну гостиной. Цветущие белые гортензии, красные розы, желтые бархатцы, синеватые незабудки — мама очень любила цветы. Летом их сад превращался из простого зеленого полотна в буйство красок. В ином детском магазине не найдется столько же ярких вещей на одной полке.

Справа от розы мать посадила новое растение белого цвета, на которое раньше он не видел. Оно напоминало травяной шар, но, наверное, если подойти ближе, можно было бы разглядеть множество крошечных цветочков.

— Мам! — он обернулся к ней.

— Не вертись, пожалуйста, — сказала мать строго, вернув его голову в исходное, удобное ей положение, — сам же попросил тебя расчесать.

— А что за новые цветы в…

Взгляд вернулся к тому месту, где только что были неизвестные ему цветы. Он удивленно открыл рот и нахмурился. Ничего белого не было, лишь красные бутоны роз.

— Новые цветы? Последние посаженные мною — бархатцы. Я вроде говорила тебе о них.

— Говорила, — задумчиво сказал он, скользя взглядом по тому месту, где заметил белые цветы. Может, ему померещилось? Да, наверное… Он решил перевести диалог в более позитивное русло, — мне нравятся бархатцы.

— Мне тоже. Желтые, словно маленькие солнца.

— Вот бы они и в самом деле светились. Тогда можно было бы засадить ими весь мир и ночь была бы как день.

— Фантазер, — проговорила она со смехом, убрав расческу и поцеловав его в макушку, — ну, вот и все.

— Спасибо! — сказал он быстро, вставая со стула. Сегодня было важное дело — нужно заглянуть к другу, жившему в соседнем квартале. Они не виделись так давно…

За порогом дома его встретили нежный аромат летних цветов и едва различимый запах скошенной травы. Лето в самом разгаре — глаза сощурились от солнца. Но как же были приятны прикосновения лучей, согревающих тело. Оказавшись около калитки, он единожды обернулся, чтобы помахать рукой матери. Та, в зеленом платье в пол, красивая и молодая, сделала ответный жест.

Идя по дороге среди знакомых деревенских домов, он оглядывался по сторонам. Одни из них были более современными, другие более старыми. В здании, напоминающем замок, жил одноклассник, в чьей гостиной стоял поразительный новый телевизор, показывающий цветные мультфильмы. Совсем не такой, какой у него самого — черно-белый и мельтешащий.

Он поднял голову вверх, к небу. Ни единого облачка, лишь одинокая птица, летящая высоко-высоко. Шагая по горячему асфальту, размышлял о том, насколько же сильно он любил дни. И насколько сильно не любил ночи…

Наконец оказался у нужного дома, покосившегося от старости. Фундамент частично исчез под землей. Черная крыша потеряла несколько черепиц. Он постучал в деревянную дверь несколько раз.

Никто не открыл. Хотел крикнуть имя друга, но вдруг забыл — как его зовут?

Как его зовут? Как зовут его друга?

Он не помнил совсем.

Легкое дуновение ветра всколыхнуло его челку, и дверь сама, со скрипом, распахнулась. Запахло старыми обоями и чем-то странным, возможно, протухшей едой. Тесная, темноватая прихожая, освещаемая лишь солнцем, сияющим с улицы, и тусклой лампочкой на потолке. По маленькому помещению плавно, в разных направлениях, летала пыль и крошечные шерстинки, блестя в ярких лучах. Чуть дальше был коридор и закрытая дверь в комнату.

Сделал шаг в прихожую.

"Он просил не приходить, когда его родители дома", — резко мелькнуло воспоминание в голове.

"Ох, не хорошо вышло…" — подумал он, делая шаг назад. Было еще не поздно уйти.

Но, обернувшись назад, к улице, с удивлением и возрастающей паникой заметил, что там потемнело. Когда это произошло? Только что ведь было утро…

— Я давно тебя ждал, — сказал радостный детский голос, заставивший его вздрогнуть от неожиданности. Взгляд бегал по помещению, но никого не замечал, — Эверетт.

Из комнаты вышел мальчик с белоснежной шерстью и такой же белоснежной улыбкой. Эверетт неловко улыбнулся в ответ. Он мог поклясться, что знал этого мальчика, но совершенно не помнил, когда они с ним общались. Почему Эверетт утром считал его другом? В голове напрочь отсутствовали воспоминания даже о том, как "друга" зовут.

И зачем мальчик прятался в саду? Эверетт открыл рот, чтобы спросить, но собеседник оказался быстрее:

— Проходи на кухню, садись, — сказал мальчик. Не хорошо было не следовать указаниям, будучи в гостях — Эверетт покорно двинулся по коридору. Откуда-то у него было понимание, где находится кухня. Вероятно, из рассказов мальчика. На середине пути Эверетт услышал щелчок входной двери и уже знакомый голос:

— Кто ты?

Эверетт растерянно обернулся. В противоположном конце коридора стоял мальчик, но его выражение лица изменилось до неузнаваемости. Радушие исчезло — он сверлил Эверетта глазами, в которых читалась ненависть.

Мир начал терять краски. Мелкая дрожь пробежалась по спине Эверетта.

— Скажи мне, кто ты, — потребовал мальчик тихим, но пугающим до мурашек голосом. Эверетт, чувствуя, как его охватывает страх, замер посреди коридора, не решаясь открыть дверь кухни. Он не мог выдавить из себя ни слова в ответ мальчику.

— Скажи мне, кто ты, — повторил тот, наклоняя голову и оскаливаясь. Эверетт вздрогнул, с трудом промямлив:

— Эверетт. Твой друг.

— Я не знаю тебя, — сказал мальчик и начал приближаться к Эверетту медленными шагами, в каждом из которых сквозила угроза. И чем ближе он был к Эверетту, тем тусклее становились лампы.

Эверетт, вдруг резко ощутив опасность, перестал стоять столбом и рванулся к двери на кухню, открыл ее и вбежал внутрь — под ногами послышался хруст стекла, и кажется, часть осколков вонзилась ему в ступни. Но в этот момент он не чувствовал боли — быстрым взглядом искал место, куда можно спрятаться.

В этой комнате не горел ни один светильник. Эверетт увидел только силуэт стола, тускло освещенного коридорной лампочкой, и бросился к нему. По дороге он, споткнувшись о что-то мягкое и холодное, с грохотом упал под стол. Там он замер и затаил дыхание, прикрыв рот рукой, и изо всех сил старался не дрожать слишком сильно. Чуть сморщил нос, почувствовав, теперь уже явный, запах стухших продуктов.

Коридор превратился в черное пятно с едва различимыми очертаниями стен. Мальчик с серьезным выражением лица, наклонив голову, остановился в дверях, кажется, не заметив Эверетта. Взгляд мальчика медленно скользил по кухне, но так и не мог зацепить фигуру Эверетта, который сквозь тьму пытался рассмотреть то, обо что он споткнулся.

Ворох одежды, на котором, внезапно, валялась арматура? Или манекен и металлическая вешалка-стойка? Или набитое чем-то чучело и…

Разлетевшиеся осколки плафонов вокруг чучела. Оборванный шнур, висящий от потолка и до середины комнаты. Блеск на двух маленьких потускневших сферах. И чуть отражающая свет серая вода под головой.

Она мертва, мертва, люстра растерзала ее тело.

Мальчик убил ее…

Эверетт, в попытке отодвинуться от трупа, дернулся под столом, ударившись головой об него с громким стуком. Сердце замерло, Эверетт с ужасом поднял взгляд на мальчика.

Тот смотрел на него в упор огромными безжизненными зрачками.

В следующий момент эти глаза с потусторонним взглядом стремительно приблизились к нему, и краем своего зрения Эверетт увидел его огромные когти…

Безумие в его глазах. Зубы, белые зубы. Оскал.

Это конец.

Клац.

Он даже не успел закричать, быстро просыпаясь в холодном поту, сминая покрывало в напряженных руках. Поджал к себе ноги, уткнулся в них головой, пытаясь выровнять дыхание. Крупная дрожь сотрясала тело.

Как же не хотелось разбудить дочь. Это редко происходило, чаще всего, когда он кричал от кошмаров. В такие моменты Рейлин тут же появлялась в комнате, напуганная, и начинала бегать вокруг него, таская чашку чая за чашкой. И беспокойство в её глазах не исчезало даже после уверений отца в том, что все с ним в порядке. Пожалуй, именно за это он ненавидел свои гадкие сны свои особенно сильно. Не должны дети так переживать о родителях. Это родители должны успокаивать детей, а не наоборот… И пусть забота дочери, в которой чувствовалась любовь, грела сердце, Эверетт бы предпочел, чтобы подобных постыдных ситуаций не возникало вовсе.

Когда пальцы перестали дрожать, а дыхание успокоилось, он вытянулся на кровати в полный рост и бросил взгляд на часы на прикроватной тумбочке. Семь утра, как по расписанию. Кошмары повторялись почти каждый день, но привыкнуть к ним так и не удалось. Хотя то, что они заканчивались в одно время, было неоспоримым плюсом. Наличие режима существенно упрощало жизнь.

В последний раз потянувшись, соскользнул с постели и подошел к закрытому шторами окну. Распахнул их резким движением — свет залил спальню. Эверетт в удовольствии прикрыл глаза. Как же приятно, проснувшись в ледяном поту, ощутить теплые солнечные лучи на лице. Черная шерсть так хорошо впитывала их, что холод на коже после пробуждения спал сам собой.

Он обнаружил, что тихо мурчит. Тяжело вздохнул — нужно было оторваться от окна. Сегодня был важный день, столько дел. И Эверетт, напоследок бросив взгляд на солнце, вышел из комнаты в коридор, в котором горели яркие лампы. Их требовалось протирать каждый месяц, чтобы они давали стабильный мощный свет.

Зашел умыться в ванную. В зеркальном отражении увидел растрепанные волосы с вкраплениями седины, которую он закрашивал с молодости. Во сне он еще не был седым… Что еще там было? Его снова убил мальчик. А что еще?

Достал расческу с полочки под зеркалом. Когда начал приглаживать пряди, чувство дежавю охватило его. Кажется, было что-то связанное с этим в сегодняшнем сновидении. Что-то про его мать. Но точнее он вспомнить не мог — кошмары быстро стирались из памяти.

Умыл лицо и, оглядев отражение внимательным взглядом, вышел из ванной. Что-то влетело в него, и Эверетт, вздрогнув, отшатнулся в сторону. Затем он встретился глазами с дочерью и облегченно вздохнул:

— Доброе утро, Рей.

— Доброе, пап! — крикнула она радостно, стоя в пижаме и щурясь от света. Только что проснулась. Улыбнулась отцу и почти тут же исчезла в ванной.

Обычно его дочь просыпалась гораздо позже, чем он сам. Сейчас у нее были причины нарушить собственный распорядок дня. Поразительно, его дочери было уже девятнадцать лет и сегодня будет ее первый день в университете. Когда она успела так вырасти?… Кажется, совсем недавно она училась говорить, и они с Анжелой радовались ее успехам…

Рейлин уже давно перестала быть ребенком. И с Анжелой они давно разошлись.

Дверь ванной распахнулась:

— Ты все еще тут стоишь? — удивленно спросила Рейлин, выходя в коридор.

— Задумался, — и окинул её взглядом, — ты такая взрослая.

— О-хо-хо, это я еще не одела свой костюм в уник. Ты упадешь! Мы с мамой так заморачивались, когда его выбирали, оббежали весь торговый центр, обмерили все, что только можно. Ты бы видел, как продавцы смотрели на нас! То взяли, то это, то надели, то это, в общем, продавцы не соскучились.

— Консультанты, — поправил Эверетт. Рейлин закатила глаза. Это был жест, который она переняла у него.

— Да какая разница, — заметила она. Эверетт улыбнулся и пожал плечами. И Рейлин добавила, — что те, что эти… — глянула на часы, что надевала на руку почти автоматически, когда просыпалась. Вытаращила глаза, — опаздываю!

Она развернулась и бросилась бежать в свою спальню. Эверетт проводил ее недолгий бег тревожным взглядом — каждый раз боялся, что она поскользнётся и упадет. Распахнула дверь, чудом успев схватить её за ручку до удара о стену, и захлопнула ее, пожалуй, слишком громко. Лицо Эверетта чуть сморщилось от грохота. Впрочем, решил промолчать об этом — сегодня был особый день, который не хотелось начинать с ссоры.

Он плохо помнил, какие у него были впечатления от первого учебного дня в университете. Кажется, он нашел своих одногруппников и вместе с ними отправился на пары по истории музыки Фрагарии. А до этого он заехал в общежитие и познакомился со своим соседом.

Размышляя, вновь явился в спальню и распахнул шкаф с одеждой. Вздохнув, начал рассматривать свои рубашки, казавшиеся ему одинаковыми. Был уверен: рубашка с пуговицами в форме звездочек — красная по цвету. На прием к клиентам не подойдет… Совсем не подойдет. Выглядеть он в ней будет словно свадебный тамада. Еще две рубашки, кажется, были серой и фиолетовой. Больше по душе ему была серая, у которой, вроде бы, были блестящие пуговицы. Её он и надел.

В коридоре, проходя мимо комнаты дочери, он слышал тихое бормотание Рейлин, по которому можно было бы предположить, что она надевала тот самый костюм. Эверетт немного потерялся в собственных мыслях, но когда уже подошел к лестнице на первый этаж, вспомнил, о чем думал.

Он учился бесплатно, получив грант, а дочери пришлось за обучение заплатить. Впрочем, несмотря на это, по мнению Эверетта она была очень умной, пусть и не смогла набрать достаточное количество баллов для гранта в такой серьезный университет. Один из самых престижных в их стране, Рейлин мечтала поступить туда несколько лет и готовилась к экзаменам. И было бы неправильно отказывать дочери в мечте, к исполнению которой она так долго шла.

Он отвлекся от мыслей, когда застыл перед холодильником.

Несколькими минутами позже Эверетт уже сидел за столом и глядел на остывающий мясной рулет. Две аккуратных серебряных тарелки, которые обычно доставались на праздники, лежали на скатерти с рисунком листочков. На плите почти закипел чайник. Эверетт скучающе ждал дочь и скользил взглядом по комнате. Гитары, висящие на стенах. Как давно он закончил музыкальный факультет? Двадцать лет назад или двадцать пять?..

Как давно он перестал выступать на концертах?

— Ну как те? — вдруг раздался голос дочери. Эверетт обернулся к ней. Та остановилась с лучезарной улыбкой и чуть повертелась на месте, показывая отцу костюм. Эверетт бы назвал его весьма стандартным, вызывающим ассоциации с офисными работниками. Непривычно было видеть дочь в подобной одежде. С детства она неизменно предпочитала короткие шорты и комбинезоны, футболки с рисунком. А сейчас, в этом пиджаке и брюках она выглядела еще более взрослой, чем была. Столь похожая на свою мать…

Когда та, на взлете карьеры, носящая шикарные костюмы, рассказала ему…

Он выбросил из головы это воспоминание. Незачем лишний раз вспоминать плохое.

— Прекрасный костюм, Рейли, — сказал Эверетт, улыбаясь, — тебе очень идет.

— Е-хе-хе, — она довольно покрутилась на месте с улыбкой, — не зря выбирали так долго. У тебя, кстати, тоже классная сиреневая рубашка! Цвет как твои глаза, — она окинула его радостным взглядом.

— Спасибо, — ответил ей Эверетт, задумчиво добавляя, — только я думал, что она серая.

Они засмеялись, а потом Рейлин приземлилась на соседний стул. Эверетт тем временем снял с огня свистящий чайник и залил листья в двух чашках кипятком. Перенося кружки на стол, заметил, что дочь отрезала себе маленький кусочек рулета и аккуратно положила его на серебряную тарелку. Пожалуй, слишком маленький кусочек рулета — Эверетт никогда не считал правильным то, что она ест столь мало на завтрак. Но сам был таким же в молодости, потому не особенно пререкался с ней по этому поводу.

— Какие клиенты сегодня? Опять кто-то помер? — спросила Рейлин, уплетая рулет и запивая кусочки чаем. Эверетт вздохнул — ему такое повседневное отношение к смерти не нравилось. Впрочем, с его работой было бы странно, если бы дочь реагировала иначе.

— Да, клиентка хочет стереть память о своем ребенке.

— Кла-а-ассика, — сказала Рей, отпивая большой глоток. Рулета на тарелке уже не осталось, — отчего помер?

Рейлин знала, что он не любил говорить о работе, находя ее обсуждение слишком мрачным для семейных посиделок, но все равно продолжала его провоцировать. С нахальным лицом и неуемным любопытством. Эверетт закатил на это глаза. Рейлин, тихо хихикнув, сказала:

— Можешь не рассказывать.

— И не собирался, — парировал он. Рейлин, не найдя слов в ответ, посмотрела в окно гостиной и тут же воскликнула, показывая на что-то за ним:

— Пап, смотри!

Эверетт тоже обернулся в ту сторону, пытаясь взглядом найти то, что так заинтересовало его дочь. Он увидел, что огромное ветвистое дерево, перегородившее пол дороги, наконец было убрано. Упавшее пару недель назад во время ежегодного урагана, бушевавшего по всему городу и его окрестностям, оно все это время мешало Эверетту ехать в свой офис кратчайшим путем.

— Дерево, — сказал Эверетт, кивнув.

— Да, дерево! Его наконец-то убрали. Ура-ура! — Рей, в моменты радости похожая на себя пятилетнюю, чуть ли не запищала от восторга. А потом ее взгляд плавно перешел на отца, — пап?

— Жаль его, — с ноткой грусти сказал Эверетт. Ему нравилось смотреть на этот старый раскидистый дуб из окна.

— Не думала, что ты до сих пор переживаешь о нем, — Рейлин печально посмотрела на отца, — извини.

Эверетт махнул рукой на это и выдавил из себя непринужденную улыбку:

— Я не расстроен, — впрочем, он не слишком попытался скрыть грусть интонацией, и Рейлин заметила его истинные эмоции. Дочь встала со стула и обняла отца за плечи:

— Зато за время урагана не пострадало ни одно из наших деревьев. И дом не задело никакой белибердой. Разве не здорово? — сказала она с мягкой улыбкой, вглядываясь ему в глаза. Счастье от осознания, что он вырастил такую чуткую дочь, окутало Эверетта.

— Здорово, — ответил он, искренне улыбнувшись и чуть мурча. Взгляд остановился на наручных часах Рейлин, и Эверетт обеспокоенно спросил, — не опаздываешь?

Взгляд дочери тоже оценил время. Выпученные глаза говорили сами за себя.

2. Профессор

Рейлин стояла перед закрытыми высокими деревянными дверями лектория, чуть ли не трясясь от предвкушения первой лекции. Единственными, кто разбавлял томительное ожидание, были одногруппники, с которыми она вела оживленную беседу. Вдруг они замолчали, и их взоры обратились к одной точке позади Рейлин. Та неловко обернулась и за спиной одногруппников увидела, как сквозь расступившуюся толпу фелинов медленно брел преподаватель. Рейлин успела скользнуть мимолетным взглядом по его деловому костюму, но профессор быстро очутился за дверями аудитории. Его удаляющуюся фигуру скрыли хлынувшие за ним первокурсники.

В лицее и школе у Рейлин были превосходные взаимоотношения с учителями. И сейчас, вливаясь в поток студентов, она подумала, что стоило бы подойти к профессору и заранее поздороваться. Пусть преподаватели обычно представляются на лекции, ей казалось, что даже простое личное "здравствуйте" может помочь в понимании фелина. Как он относится к студентам, любит ли внимание. К тому же, раннее знакомство с ним могло бы дать ей сильное преимущество перед другими первокурсниками. И поступление на прекрасное бесплатное обучение стало бы на несколько шагов ближе.

С позитивным настроем она вошла в просторный, но душноватый зал, и осторожно приблизилась к преподавателю. Тот, не поднимая на нее глаз, стоял, уткнувшись взглядом в свой портфель, в котором аккуратно перебирал руками папки с множеством листов. Ей не хотелось отвлекать его от дел, поэтому она просто остановилась рядом с ним, находясь в его поле зрения. Рейлин заметила, как тот тихо вздохнул и замер, и осознала, что могла мешать своим присутствием. Впрочем, отступать уже было поздно. "Просто скажешь, что хотела поздороваться лично", — мысленно подготовилась к возможному вопросу Рейлин. Профессор медленно, будто бы ему приходилось заставлять себя это делать, поднял на нее чуть прикрытые глаза. В этом взоре Рейлин различила смесь скуки, усталости и неприязни.

А потом преподаватель отпрыгнул от нее в сторону с беззвучным криком на губах и ужасом в глазах. Рейлин впала в ступор, такого исхода она не могла предположить. Лишь смотрела, как профессор пошатнулся, глядя на нее с насмерть перепуганным лицом, будто бы увидел маньяка в своем доме, зацепил ногою стул и вместе с ним спиною полетел на пол. В полной тишине раздался жуткий грохот. Стул чуть подпрыгнул от земли, а лицо преподавателя исказилось от страшной боли. Профессор, чьи слетевшие с лица очки едва не разбились, измученно застонал.

В этот же момент Рейлин отмерла и бросилась на помощь преподавателю. Упала перед ним на колени с криком:

— Боже мой, с Вами все хорошо?

Тот сначала оперся на руки и будто бы все еще хотел отползти от нее с выражением испуга на лице, но потом всмотрелся в глаза Рейлин, и в его взгляде мелькнула осознанность. Рейлин подняла его очки, протянула их преподавателю и обеспокоенно спросила:

— Вы в порядке?

Он молчал и сверлил ее неприязненным взглядом. Резко протянул дрожащую руку и забрал свои очки, тут же надев их на нос. Потом сощурился и медленно, тихим голосом, отчеканил слова:

— Вас не учили не подкрадываться к фелинам?

И пусть он смотрел на Рейлин снизу вверх, по ее шерсти пробежался холодок и сердце забилось чуть быстрее. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не прижать уши к голове.

— Мне казалось, что вы меня видели, — пояснила она извиняющимся тоном, — простите. Я могу Вам как-то помочь?

Он угрюмо промолчал. Рейлин поднялась на ноги и протянула руку, на которую тот просмотрел с заметным отвращением и, облокотившись на упавший стул, предпринял попытку встать. Попытка выглядела странно — сначала профессор быстро вскочил на пальцы стоп, будто бы намеренно стараясь не опираться на пятки, а затем медленно, морщась, выпрямился перед Рейлин, которая тут же убрала ладонь.

Преподаватель бросил взгляд на свои наручные часы, а затем перевел его на Рейлин.

— Извините еще раз, — сказала она с печально нахмуренными бровями, — я не хотела, чтобы так вышло. Просто хотела поздороваться.

Тот устало вздохнул:

— Поздороваться, подкравшись из-за спины… — а затем еще раз бросил взгляд, но на этот раз более долгий и настойчивый, на часы. Рейлин намек поняла и сказала в последний раз:

— Простите еще раз, пожалуйста.

Преподаватель одарил ее недовольным взглядом, и Рейлин наконец быстрым шагом ушла в сторону ступенек. В лектории воцарилась гробовая тишина, и, к счастью Рейлин, большая часть студентов в удивлении уставилась на профессора, а не на неё. Рейлин же заприметила на третьем ряду Лукаса, своего одногруппника, который так же сильно любил учиться, и стремительно поднялась к нему по лестнице. Приземлилась между ним и незнакомым рыжим фелином. Стараясь быть тише, вытащила из рюкзака тетрадь и ручку с брелоком в форме винограда.

Впрочем, аккуратность не помогла раствориться в толпе: когда Рейлин посмотрела на преподавателя, то, вздрогнув, столкнулась с пристальным холодным взором. Затем он негромко заговорил, направив свой взгляд куда-то в центр аудитории:

— Здравствуйте, студенты.

Фелины встали, на что преподаватель кивнул с равнодушным выражением лица. После этого жеста студенты шумно сели, едва не роняя положенные на парты пеналы и ручки.

— Я профессор Линн Элиот, — преподаватель взял мел и написал на зеленой огромной доске свои имя и фамилию, — преподаю "Математический анализ" у вас ближайший год.

Часть студентов записала имя профессора в своих тетрадях, среди них была и Рейлин. Но, как бы она не старалась, её мысли витали далеко от "Математического Анализа", но при этом очень близко к преподавателю, ведущему эту дисциплину.

Её не отпускала уверенность, что его паника возникла отнюдь не из-за неожиданного появления Рейлин. Ведь тот сначала одарил её скучающим взглядом и, лишь увидев лицо, вдруг упал и начал уползать прочь. Но не может же быть Рейлин настолько жуткой, что от неё стоило отлетать в сторону? Рука устало потерла лоб. Почему, почему преподаватель столь странно отреагировал? Похоже, с профессором будет тяжело найти общий язык.

А ведь ей даже не удалось рассмотреть преподавателя вблизи. От испуга его образ смешался в нечитабельное пятно из сероватой шерсти, светлых пиджака, жилетки и брюк. Впрочем, было нетрудно наверстать упущенное. Взгляд Рейлин заскользил по профессору Линну Элиоту, благо, он больше не обращал на нее внимание. Полноватая фигура в самом классическом костюме, который только можно было себе вообразить. Волосы, аккуратно собранные в пучок и залитые тонной лака, который заставлял их блестеть в свету солнца, словно глазурованную глину…

Тем временем профессор Элиот достал несколько листочков с лекциями и быстро проглядел их большими зеленоватыми глазами, которые выглядели еще более огромными из-за круглых очков. У него было очень странное лицо… Сплющенная мордочка, маленький нос, прижатые к голове уши, пушистый короткий хвост, словно шерстяной шарик. Казалось, что он был похож на собрание сфер. Да, Рейлин определенно назвала бы этого преподавателя "миленьким", если бы не одно "но" — преподавателю было под сорок лет.

Рейлин нахмурилась: разве такой хвост, морда и уши такой формы не являются патологией? На уроках биологии ей рассказывали, что такие фелины умирают в детском возрасте: в результате врожденной болезни у них срастаются кости. Но на ребенка этот преподаватель похож не был, так что он мог быть исключением из правил.

— Часто мы сталкиваемся с трудноопределимым понятием… Оно выражается словом совокупность… Его также можно назвать словом множество, — заговорил профессор Линн Элиот тихим и трудноразличимым в аудитории голосом. Он записал на доске слово "множество", — в математике постоянно приходится иметь дело с различными множествами: множество точек, являющихся вершинами какого-нибудь многоугольника, множество натуральных чисел…

Спокойная и монотонная речь успокаивала нервы Рейлин. Но постепенно предложения начинали сливаться в однообразное месиво, в котором было трудно различить слова. Рейлин посмотрела на Лукаса, сидящего рядом, и осознала, что не только у нее были проблемы со слухом. Тот хмурился в легком замешательстве, чуть подергивая ушами. Но, судя по выражению лица, ему так и не удалось разобрать речь профессора, хотя он был очень умен, о чем, как минимум, говорили его высокие баллы.

Рейлин вздохнула и, сконцентрировавшись, приступила к конспектированию. Многие неверно услышанные слова при перечитывании приходилось исправлять…

— И как нам различать его бубнеж? — встревоженно прошептала Рейлин Лукасу, который повернулся в ее сторону, и, приподняв брови, развел руками. После чего он вновь повернулся к доске в безуспешной попытке что-нибудь понять.

Рейлин устало потерла лоб. Пол пары она пыхтела над расшифровкой речи профессора. Казалось, Линн Элиот говорил не с ней, не со студентами, а то ли с доской, на которую он то и дело бросал взгляд, но ничего не писал, то ли с листами в руках, то ли и вовсе сам с собой вел беседу… Когда голова закружилась от долгой и выматывающей игры в сломанный телефон, Рейлин огляделась. Первые ряды, хорошо слышавшие преподавателя, что-то строчили, средние хмурились, а последние устроили фехтование на карандашах с хихиканьем.

"Какое неуважение!" — возмущенно подумала Рейлин. Она никогда не станет такой. Старательная, трудолюбивая, очень-очень умная. В школе она была не отличницей, но хорошисткой — прекрасно знала все предметы и училась в удовольствие. А как одноклассники просили дать списать или помочь с контрольной!.. В подобные моменты особенно ощущалась власть над ними, но Рейлин никогда не отказывала в помощи.

Она же добрая.

Учителя любили её, самую быструю поднятую руку, девочку за первой партой. Это, конечно, не означало, что Рейлин все делала своим трудом — она иногда разрешала себе списывать, особенно на гуманитарных предметах, тратить на которые объемное количество времени считала ниже своего достоинства. Обычно никто не замечал её списывания, а если и замечал, то Рейлин не трудно было подучить и исправить контрольную, поскольку материал она схватывала на лету.

На "Математическом анализе", подумала она, все-таки стоило отказаться от списываний. Нужно было приложить все усилия, чтобы изменить отношение преподавателя в хорошую сторону. И для начала стоит сделать качественный конспект…

Оторвавшись от мыслей, сразу услышала галдеж в зале. Спереди все молчали, и Рейлин обернулась назад. На последних партах воцарился кошмар любого преподавателя — студенты болтали, создавая гул в аудитории. Неуважение…

Рейлин попыталась вновь сконцентрироваться на словах профессора, но теперь она совсем не слышала его. Болтовня первокурсников заглушила тихую речь. И Рейлин, потеряв надежду различить хотя бы осколки фраз, скучающе вращала ручкой в воздухе. Похоже, конспект придется переписывать у кого-то с первых парт.

Линн Элиот смотрел то в листы, то в доску, потому Рейлин позволила себе чуть отодвинуться назад, полностью скрывшись из поля зрения преподавателя. Не стоило терять времени — стоило заводить новые знакомства, и с этой мыслью она плавно повернулась к парню слева от нее. Совесть перед профессором Линном Элиотом не мучала ее, поскольку лекцию она все равно собиралась дописать и разобрать в полном объеме.

Незнакомец слева… выглядел лет на двадцать пять. И производил впечатление озлобленного фелина. Может быть, из-за больших нахмуренных серых бровей. Рыжий, огромный… Рейлин побоялась с ним знакомиться. Что же, тогда можно закрепить хорошие взаимоотношения с Лукасом. Когда Рейлин обратила на него свой взор, тот внимательно, с расширенными зрачками, следил за мухой, летающей по аудитории. Она аккуратно коснулась его плеча. Тот, дернув серым ухом, недовольно повернулся к ней, а она спросила с улыбкой и хитрым взглядом:

— Скучаешь?

— А что?

— У меня есть идея. Давай рисовать смешные дома! — и обворожительно улыбнулась, протянув чистый листочек бумаги.

— Тебе делать на лекции нечего? — сказал он серьезно, будто бы сам секунду назад прилежно строчил в тетради слова профессора.

Но Рейлин хихикнула и нарисовала "Дом-арбуз". Она находила такое занятие… по-своему расслабляющим, милым и забавным. Лист был аккуратно доставлен до одногруппника протянутой рукой. Лукас, усмехнувшись, набросал быстрыми штрихами карикатурное лицо Рейлин, судя по характерному расположению пятен. Затем добавил кучу острых зубов во рту, в котором он, к удивлению Рей, нарисовал другого фелина. Рейлин бросила на Лукаса недоуменный взгляд, а тот пояснил с хитрым видом:

— Дом – гроза преподов.

Рейлин сначала улыбнулась, а потом ужаснулась подобной репутации. Такое выражение у нее на лице и застыло, словно два абсурдно подобранных кусочка паззла: улыбка на губах и паника в глазах. Рейлин услышала тихий смешок слева и повернулась с осуждением в эту сторону. Ей-то совсем не весело было с таким прозвищем.

Рыжий фелин встретился взглядом с Рей. Открытая и приветливая улыбка, на обладателя которой вдруг стало тяжело злиться. Особенно, после того, как он сказал искренним виноватым голосом:

— Мои глубочайшие извинения.

Рейлин поняла сразу, о чем речь. И когда его уши чуть приклонились, она, прощая, кивнула с улыбкой и протянула руку, шепотом представившись:

— Рей.

Он мягко обхватил её ладонь своей и аккуратно пожал, тихо проговорив:

— Джеффри.

— А это Лукас, — представила она Джеффри своего одногруппника, показав на него рукой под партой. Новые знакомые пожали друг другу руки, одновременно обменявшись фразой:

— Очень приятно.

Пару секунд посмотрели друг на друга, ничего не сказав, а затем равнодушно отвернулись к тетрадям. Рей это не понравилось, поскольку они, все трое, виделись ей друзьями. "Никакую дружбу игрой в молчанку не построить", — Рейлин знала это с детства.

— Хочешь нарисовать дом? — предложила она Джеффри. Тот бросил лишь один взгляд в ее сторону, после чего, не отрываясь глазами от доски, покачал головой, при этом улыбаясь. Рейлин осознала, что нужно было срочно что-то придумать, чтобы хоть как-то их развлечь, тем самым, сблизив. На помощь пришел короткий папин анекдот. Скопировав отцовскую интонацию и соединив пальцы рук, она начала шепотом рассказывать:

— Однажды профессор математики решил прыгнуть в бассейн с высоченной вышки. Прыгнул, и давай думать и считать, чтобы прям в центр попасть, — и она внимательно посмотрела на обоих из них. Лукас смотрел на нее со скучающим видом, подпирая голову рукой, а Джефф и вовсе, кажется, не обращая на нее внимания, смотрел на доску. Отвратительно, никому не интересно.

— И чего же? — спросил Лукас, чуть ли не зевая.

— Вверх улетел — ошибся знаком. — сказала она, уже не надеясь на ответную реакцию.

Внезапно слева Джефф, дернувшись так, что несколько прядей волос выпали из резинки, которой были собраны его волосы, захихикал. Он уткнулся в руку, чтобы быть тише, и добавил дрожащим от смеха шепотом:

— Или же полетел вверх, потом вниз, потом вверх, — сказал он, изо всех сил удерживаясь, чтобы не засмеяться в голос, — синусоида!

Теперь уже Рей почти разорвало от смеха, ей пришлось обоими ладонями закрывать рот, трясясь. Джефф же лег торсом на парту и бесшумно подергивался, будто бы в судорогах. И лишь по сияющей улыбке можно было понять, что он не при смерти. Потом Джеффри открыл глаза и весело посмотрел на Рейлин. А она — на него, ощущая какое-то странное единство.

А Лукас тяжело вздохнул, смотря на них. Рейлин повернулась к нему, собираясь наречь его "душнилой", но ощущение чего-то неправильного остановило ее. И она замерла, прижавшись спиной к партам позади — с этого ракурса преподаватель её не увидит. Секундой позже в ее голове мелькнуло осознание, что весь лекторий замолк. Джеффри намеревался сесть, приподнявшись с парты, но Рейлин положила ему ладонь на спину и надавила, удерживая. Встретившись с недоуменным взглядом из-под нахмуренных бровей, она молча другой рукой погрозила ему пальцем, как бы показывая: "Не двигайся". Спустя мгновение раздался не громкий, но различимый в тишине голос профессора:

— Все с последних парт после лекции показывают свои конспекты… И спящие коллеги с четвертого ряда тоже.

Джеффри после этих слов снова попытался привстать, но Рейлин кинула на него настолько испепеляющий взгляд, насколько она могла из себя выдавить. Джеффри же смотрел на нее то ли с неприязнью, то ли с равнодушным смирением. В сердце Рейлин неистово заклокотало: "Я тебя, придурок, спасти пытаюсь!" — хотелось ей закричать от обиды.

— Продолжим, — сказал Линн Элиот, и послышался скрежет мела о доску. Рейлин убрала свою руку, которой давила на рубашку Джеффа. Тот поднялся, не глядя ей в глаза. "Какой же он неблагодарный!" — возмущенно подумала она, смотря, как его взгляд заскользил по рядам. А потом он повернулся к Рейлин и прошептал с извиняющейся улыбкой:

— Мне подумалось, что мы на четвертом ряду.

— Но мы-то на третьем, — ответила она, вздохнув.

Джефф кивнул и его улыбка стала еще чуточку ярче:

— Благодарю тебя.

— Обращайся, — улыбнулась Рей игриво, — Гроза преподов к твоим услугам.

Джеффри вздрогнул в коротком смешке, а затем его взгляд вновь вернулся к доске. В установившейся тишине была возможность разобрать часть слов из речи Линна Элиота, поэтому троица замолчала и продолжила писать конспект.

В конце лекции Джефф быстро, скинув вещи в портфель, поднялся и исчез. Лукас же пошел на первый этаж за документами, желая сходить один. Так Рейлин вышла из университета без попутчиков, пусть и в окружении сотен студентов. Как же много их было! Совсем не как в ее лицее, где она почти всех успела запомнить за два года обучения. Впрочем, чем больше знакомых, тем лучше.

Казалось, что вокруг все еще лето. Рейлин, чью шерсть приятно грели лучи осеннего солнца, радостной походкой, почти прыгая, приближалась к трамвайной остановке неподалеку от университета. Но потом она вспомнила про ситуацию с профессором и на секунду ей показалось, что безоблачное голубое небо вдруг потемнело. Вдруг Линн Элиот настолько усложнит жизнь, что будет трудно справиться с предметом? Ее начало одолевать дурное предчувствие…

"Прочь негативные мысли, дочь", — услышала она голос отца в голове. И Рейлин доверилась этому голосу, ведь было не за чем беспокоиться. В начале, в первый день, можно не понять лекцию. Тем более, предмет, преподаватель по которому неистово бубнит куда угодно, но не в сторону слушателей. В дальнейшем понимание обязательно придет к ней, как и всегда, а отношения с Линном Элиотом будут сглажены прилежной учебой.

Рейлин замерла у остановки и, обернувшись в обратную сторону, увидела красный трамвай вдалеке. Она, не отрываясь, смотрела на него, будто бы ее взгляд мог его ускорить. А ей так не терпелось оказаться дома и рассказать любимому отцу о куче полученных впечатлений от первого дня в Университете. Быть может, и он на этот раз поведает что-нибудь интересное про своих клиентов.

3. Отец

Рейлин поднесла ключи к замку калитки и аккуратно провернула их в нем. Оказавшись во дворе, тут же заприметила серебристую машину, переливающуюся в солнечных лучах, словно огромное зеркало. Отец уже вернулся домой и даже успел позаниматься садом: Рейлин могла поклясться, что совсем недавно кусты выглядели более неряшливо, красных ромашек было больше... Рейлин нашла взглядом голубичную грядку, окруженную ровным салатовым заборчиком, и подошла к ней поближе. Оставшиеся немногочисленные ягоды были зелеными…

Рейлин грустно вздохнула и поплелась по выложенной плиткой тропинке к порогу дома, рукою расчищая себе путь от склонившихся цветочных бутонов. Поднялась по ступенькам и открыла ключами высокую деревянную дверь. Вздрогнула, внезапно столкнувшись в коридоре с фигурой отца.

— Поджидаешь меня, значит, — сказала Рейлин, улыбаясь и вешая пальто на крючок. Эверетт кивнул с легкой улыбкой. Рейлин скользнула взглядом по его одежде и тут же воскликнула, — О! Это же бабочко-пижама!

— Бабочко-пижама, — подтвердил Эверетт. Этот подарок Рейлин, представляющий из себя комплект из рубашки и штанов с рисунком бабочек, весьма мило смотрелся на ее отце и, по мнению Рейлин, прекрасно соответствовал его характеру. Эверетт потянулся, чтобы обнять дочь. Она обняла его в ответ с улыбкой. Затем отец, отстранившись, сказал, — а знаешь, кто ждет тебя на кухне?

Обычно отец так говорил про еду, поэтому Рейлин принюхалась и уловила легкий аромат чая.

— Жасминовый? — спросила она, уверенная в своей правоте.

— Молочный улун, — ответил Эверетт, качая головой.

Рейлин наигранно хлопнула себя по колену и фыркнула в напускном разочаровании, на что Эверетт тихо хихикнул и направился вглубь дома. Рейлин же метнулась по лестнице в свою комнату — переодеваться. Сбросила костюм на стул, на котором уже валялось несколько вещей, заглянула в шкаф и надела огромную мешковатую сорочку с рисунком листочков. Она доходила ей до колен. В зеркале Рейлин выглядела как цапля в пакете для похода в гипермаркет. Весьма по-домашнему!

Рейлин радостно спустилась вниз к отцу. В просторной гостиной почти ничего не изменилась с утра, за исключением нескольких деталей.

— Красные ромашки! — произнесла радостно Рейлин, кивнув в сторону вазы, в которой раньше стояли несколько роз.

— Герберы, — аккуратно поправил ее Эверетт, разливающий чай, чей приятный аромат наполнял комнату, по двум серебряным чашкам. Отец поставил их и вытащенную из буфета шоколадку на журнальный столик около дивана к еще одной кружке, чем-то заполненной. Эверетт приземлился на диван и откинул голову на спинку, после чего метнул на Рейлин ожидающий взгляд. Рейлин упала на место рядом с отцом, с удовольствием вытянув ноги под журнальным столиком. Заглянула в загадочную кружку и обнаружила там много голубичных ягод. Её лицо тут же расплылось в улыбке, а рука подтянула эту сокровищницу к себе.

— Спасибо, — улыбнулась она отцу. Тот кивнул и подтащил к себе шоколадку, раскрывая упаковку. Кусающий шоколад и запивающий его чаем, он выглядел весьма довольным. Рейлин присмотрелась и осознала, что это была одна из самых дешевых шоколадок, которые отец ел лишь в те моменты, когда придавался ностальгии по университету. Рейлин пробовала эти шоколадки и это, пожалуй, была самая отвратительная сладость, что она когда-либо ела. От них сводило зубы, и даже спустя несколько чашек чая сахар продолжал ощущаться на языке. Тем временем заинтересованный взгляд отца обратился к Рейлин:

— Как первый день?

— Нормально… В целом, — сказала она, — ребята хорошие. Познакомилась с одногруппником Лукасом, он умный, у него баллов больше, чем у меня, и он на бюджете. Ну, еще с другими познакомилась, классные фелины, но не то, чтобы я их хорошо знаю.

— Моим первым знакомым был сосед в общаге.

— Не могу представить, как ты в ней выжил. Там же надо жить с другим фелином в маленькой комнатушке, да еще и сосед может оказаться невменяемым… Же-есть. Я бы, наверное, огромную ширму воткнула посреди комнаты. Какой у тебя был сосед?

— Хороший, — Эверетт пожал плечами, переставая есть шоколадку. И лицо его странно посерьезнело.

Рейлин нахмурилась:

— И все? Вы же жили вместе четыре года? Или сколько там… Шесть лет?

— Мы жили вместе только один год.

— А потом?

Отец замолчал и напряженно отвел взгляд. Потом перевел его на Рейлин:

— А потом он исчез.

— Исчез?..

— Да.

Как же трудно было вытаскивать из отца информацию по каким-то событиям, которые он находил мрачными!

— А что потом?

— Ходили слухи, что он умер.

— Умер? Как так? А почему? — она с еще большим интересом придвинулась к отцу.

— Рей, не знаю, — ответил Эверетт отстраненно. Рейлин уставилась на отца в надежде, что тот продолжит речь, но тот молчал.

— Но это же такая же-есть… Как будто в книге-ужастике. Разве тебе не интересно было бы узнать, что с ним случилось?

Она знала вероятный ответ, но надеялась выудить из отца хоть какие-то подробности.

— Нет, не интересно, — ответил отец, посмотрев на неё холодным взглядом, — Рей, чем больше ты размышляешь о всяких минорных событиях, тем…

— Ближе подносишь их к себе. И кошмары ближе. И всякая страшная жесть ближе. Да-да-да… — она быстро махала руками, перечисляя, — но мне правда так интересно, что случилось с твоим соседом. Почему он умер? Па-ап?

— Если ты продолжишь разговаривать со мной в подобном тоне, я не вижу смысла вести с тобой беседу, — сказал отец серьезным тоном и скрестил руки на груди. Это было плохим знаком. Рейлин чуть отодвинулась от него.

— Ладно-ладно, пап. Прости, — она развела руки в извиняющемся жесте, — просто… мне было интересно.

— Меня пугает, как тебя тянет ко мраку, — вздохнул Эверетт, проведя ладонью по лбу, — я так не хочу, чтобы тебе снились кошмары.

— Они не снятся мне.

— Но ты изо всех сил стараешься, чтобы начали, — посмотрел он на неё с укором. Рейлин параноидальные и безосновательные мысли отца не нравились, но она не хотела ссориться с ним. Она грустно вздохнула. Эверетт откусил шоколадку и шумно глотнул чай. Затем повернулся к дочери, чуть улыбнувшись:

— Как на учебе, кстати?

Рей улыбнулась в ответ и порадовалась про себя, что у нее такой отходчивый отец.

— Вообще, неплохо. В целом, почти все предметы понятны.

— Почти? — взор Эверетта вновь стал напряженным.

— Кроме "Математического анализа".

— Это что-то про произведения?

Рейлин нахмурилась. Он про книги или про умножение говорит? Потом лицо ее просияло:

— Производных у нас еще не было, — пояснила она, — пока только множества.

— А. Так что не так с этим предметом?

— Преподаватель.

Эверетт дернул плечами в смешке и уставился на нее с заинтересованным взглядом, ожидая продолжение рассказа. Рейлин будто бы только и ждала этого момента и затараторила:

— Он такой стра-анный. Всю лекцию бубнил себе под нос, а че бубнил — не понятно. Такое ощущение, будто бы его прижали кирпичом, лишь бы он рассказывал лекцию. А будь его воля, он бы убежал далеко-далеко, подальше от студентов, и перешептывался бы о множествах с зеленой доской. В обнимку.

— Бывали и у нас такие преподаватели, да, — хихикнул Эверетт, поставил чашку на журнальный столик, а потом соединил свои пальцы и приподнял брови. Рейлин знала, что это значит, и потому небрежно положила себе в рот несколько ягод и на секунду прикрыла глаза от их приятного вкуса. Затем взглянула на отца, готовясь слушать один из его анекдотов, и тот не заставил себя долго ждать, — старый профессор рассказывает коллегам: "Недавно мне приснилось, что я читаю студентам лекцию. Просыпаюсь, и что вы думаете? Я действительно читаю лекцию!"

Эверетт затрясся в смехе, Рейлин экспрессивно хлопнула рукой по дивану и присоединилась к нему, бормоча сквозь хихиканье:

— В точку! Только он у нас не старый совсем… И… — она вытерла проступившие от смеха слезы, и ее лицо приобрело серьезное выражение, — и, пожалуй, проблема не только в том, что он бубнит.

И она положила себе в рот еще пару ягод и продолжила:

— Я подумала с ним поздороваться заранее, чтобы… произвести на него хорошее впечатление, посмотреть, как он реагирует, ну, ты знаешь меня, я очень хотела показать себя с хорошей стороны, — она метнула взгляд на отца, тот выглядел понимающим, — я подошла к нему, а он отлетел от меня, — вид отца сменился на недоуменный, Рейлин отвела взгляд, прежде чем договорить, —— а потом он упал на пол, и очки, и стул тоже упал. В общем… Они упали… И теперь он не очень рад мне. По-моему.

— Он… — Рейлин повернулась к отцу, тот выглядел шокировано, — он упал? Ты подкралась к нему из-за спины, да? — проговорил он осуждающе.

— Нет же, нет!

— Рейлин, ВУЗ — это не место для твоих шуток, и ты уже достаточно взрос…

— Говорю же, я не хотела его пугать!

— Ты так же говорила, когда я ошпарился кипятком.

— Мне было одиннадцать, пап! И я не видела, что ты наливаешь чай! Ты же знаешь! Мы ведь обо всем этом уже говорили.

— И тем не менее, ты решила вновь повторить этот опыт.

— Па-ап, — Рейлин произнесла раздраженно, — я не подкрадывалась к нему. Он видел меня.

— Видел? То есть, сначала посмотрел на тебя, а потом полетел в сторону? — с иронией проговорил отец.

— Именно так, — бросила Рейлин. Эверетт задумчиво, приподняв бровь, помешал листья в кружке:

— Серьезно?..

— Да! Он посмотрел на меня скучающим взглядом, а потом улетел выше небоскребов и грохнулся на пол. Потом еще отползал от меня, будто бы я была современной новостройкой.

— Отползал? — Эверетт совсем нахмурился, теперь уже из-за беспокойства за дочь. Рейлин кивнула, — тогда я сомневаюсь в том, что он здоров… головой, — проговорил он напряженно, — постарайся сильно не провоцировать его. А то мало ли, в тебя полетит.

— Жесть какая, — сказала Рейлин с неловкой улыбкой, а потом добавила, — он же меня раздавит.

Они коротко засмеялись, весело смотря друг на друга.

— Что посоветуешь делать? — спросила она отца. Тот задумчиво проговорил:

— Делать… Учиться. Наблюдать за ним. Ты уже извинилась перед ним?

— Да. Несколько раз.

— Тогда... просто следи за ситуацией. И лучше не списывай.

— Я так же подумала, — кивнула Рей.

— Разумно, — похвалил ее Эверетт, но его взгляд упал на собственную ладонь. Рейлин знала, что на ней до сих пор остались следы от ожогов кипятком. Эверетт поднял взгляд обратно к Рейлин и спросил серьезным тоном, — ты точно не подкрадывалась к нему?

Рейлин закатила глаза:

— Нет. Я давно не ребенок. Жаль, что ты в это не веришь.

Она чуть надула щеки, поставила пустую чашку на стол и взяла себе чай. Обиженно откинулась на диван спиною. Эверетт недолго помолчал, смотря на нее, а затем сказал:

— Я верю. Просто иногда забываю, что тебе не… что ты не ребенок уже.

Он вздохнул, а Рейлин упала головой ему на плечо, чуть не расплескав чай, который все-таки сумела удержать в руках. Эверетт положил подбородок ей на голову:

— Да, ты уже совсем взрослая, — произнес он с тоской в голосе.

Рей очень хотела развеять его печаль, и потому она спросила:

— Как день прошел?

Эверетт проговорил еще более мрачным голосом:

— Стирал память матери девочки.

Об этом не стоило говорить. Эверетт очень тяжело переносил пациентов, которые стирали себе воспоминания о умерших дочерях. В такие моменты он часто ходил напряженным и почти все свободное время тратил на уход за садом или просмотр расслабляющих фильмов про природу.

— А после? Что ты делал в саду? — тут же перевела тему Рейлин, улыбнувшись.

Лицо Эверетта просветлилось и он принялся рассказывать про сад. Про то, как срезал несколько гербер и наконец-таки выкинул засохшие розы из вазы, и про то, как постриг шаровидные туи и кипарисовик. Последний начал засыхать, к удивлению вовремя поливавшего его Эверетта. Поэтому отец начал долго рассуждать о том, какое стоит купить удобрение, чтобы уберечь драгоценное растение от погибели. Рейлин внимательно слушала его воодушевленную речь, иногда с интересом расспрашивая подробности.

Но мысли её обращались к одному печальному воспоминанию детства, посвященного вовсе не саду.

Однажды отец пришел домой с работы и сразу же поднялся по лестнице резвым, несвойственным для него, шагом. Рейлин, до этого момента делающая уроки, удивленно повернулась в сторону отца, когда тот оказался на пороге. Он, с нечитаемым выражением лица, в неснятом, мокром от дождя пальто, быстро приблизился к ней и обнял ее за спину.

А потом зарыдал ей в плечо, прижимая уши и вцепляясь ей пальцами в пижаму.

— Папа?.. — нервно спросила она, гладя его по спине. Что-то случилось с отцом. Она впервые за очень долгое время видела, как тот плакал.

— Все в порядке… — сквозь слезы произнес он, — просто… — он сглотнул и выдохнул дрожащим голосом, — я должен был убедиться, что с тобой все хорошо.

— Со мной все хорошо, — подтвердила она, а потом добавила еще более уверенно, — со мной вообще все замечательно, — она обняла его другой рукой.

— Ты только не переживай так, — добавила она встревоженно и продолжила гладить отца по спине, как он ее в те моменты, когда она нуждалась в его поддержке. Остановилась Рейлин только тогда, когда он сам осторожно разорвал объятия и встал на ноги, устало потирая глаза. Рейлин могла поклясться, что в тот момент он выглядел старше себя на множество лет.

Чуть позже отец извинился за то, что напугал её своим поведением, но старательно игнорировал вопрос, отчего он так сильно переживал. Лишь несколько лет спустя Эверетт рассказал Рейлин, что в тот день у него было несколько сеансов стирания памяти у одного клиента. Сама по себе такая ситуация не была удивительной, к ней прибегали для ускорения процесса, ведь за один сеанс невозможно было стереть все воспоминания о близком фелине.

Проблема была в том, что клиент пытался забыть свою умершую дочь. Дочь, которая была ровесницей Рейлин и похожа на нее по поведению. И если на работе Эверетт держался, то дома его стресс прорвался наружу.

— … и думаю, может быть, купить гортензию в следующем году? Что думаешь? — Эверетт с интересом посмотрел на дочь, отпивая немного чая.

— У которой цветы похожи на белые береты? — спросила Рейлин задумчиво.

— Не обязательно белые. Но да, ты поняла правильно.

— А какие цвета у нее бывают?

— Голубой, розовы…

— Голубой — отличный вариант.

— Я так и думал, что ты так скажешь.

Рейлин улыбнулась и пожала плечами, в выборе любимого цвета она неизменна с детства. Эверетт замолчал, а Рейлин вдруг вспомнила:

— Как думаешь, позвонить маме по поводу первого сентября? И сходить ли к деду?

— Тебе решать, — пожал отец плечами.

— Я та-а-ак устала, — сказала она, чуть сползая по дивану и приподнимаясь с плеча отца, — но ведь надо же говорить с ними. Они ведь переживают…

— Конечно, переживают. Все мы за тебя переживаем, — сказал отец, улыбнувшись.

— Вот ты и решил за меня, папа, — она усмехнулась, поднявшись с дивана, и пошла к рюкзаку, оставленному в спальне. В нем лежала её телефонная книга – блокнот. Вернувшись, она вновь села рядом с отцом и потянулась к трубке телефона. Она не помнила мамин номер, поскольку звонила ей не так часто — всегда набирала его, смотря в записную книжку.

Трубку взяли. На другом конце провода серьезный женский голос по-деловому начал разговор:

— Добрый день. Департамент городского развития. С Вами говорит главный градостроитель, Анжела Л...

— Привет, мамулик!

— О! Здравствуй, студентка! — поприветствовала мать Рейлин. Рейлин улыбнулась, слушая ее радостный голос. Мать почти тут же завалила Рей вопросами, — Как первый день? Интересно?

— Первый день как первый день. Скучноватый лектор, на самом деле.

Ей не очень хотелось вдаваться в подробности по поводу падения преподавателя. Скорее всего, мать бы сказала бы ей тоже самое, что уже произнес отец. Включая несправедливые предположения, что она подкралась к профессору.

— По какому?

— По "Математическому анализу". По остальным — нормальные преподаватели, вроде.

— А-а-а, матан. В моей молодости тоже лекции по нему вел какой-то древний дед.

— У нас не древний дед.

— Тогда тебе выпала удача! — радостно заявила мать.

— Надеюсь, — ответила Рей, — как на работе?

— Разрабатываем сейчас ливневку, как ты знаешь. Как раз сейчас пинаю изо всех сил главных инженеров, чтобы сделали чертежи по вашему району. И скоро все будет готово, двухлетняя разработка принесет свои шика-арные плоды.

— Уже два года разрабатываете? А мне казалось, что ты лишь полгода назад стала начальницей этого проекта.

— Поразительно, как бежит время, да? Теоретически, в этом году уже должны проект утвердить. А следующей весной установить. По расчетам, затапливать город больше никогда не будет.

— О. Ого.

— Пол городских дорог, правда, перерыть придется, но… Оно того стоит, поверь.

— Я верю. Это… Очень круто.

— Дачу, кста-ати, почти достроила. Не хочешь заглянуть? Я позову туда на новоселье профессионалов своего дела, думаю, тебе будет интересно с ними пообщаться. Познакомишься с будущими коллегами.

— Я была бы очень рада этому. И общению с тобой. Я соскучилась.

— Я тоже, Рейли, — она немного замолкла, — через пару неделек ты — ко мне на дачу, как тебе такая идея?

— Звучит чудесно!

— Вот и супер, договорились, — на заднем плане послышались разговоры, — пойду я работать, Рейли. Рада тебя была слышать, сокровище.

— Пока, мам! — Рейлин хотела еще и пожелать удачи, но не успела — мать повесила трубку.

— Расскажешь потом, насколько классная у нее дача, — сказал с дивана Эверетт, который слышал почти весь диалог дочери и своей бывшей жены, — интересно, много ли всего она там выращивает.

— Да навряд ли она что-то выращивает. Она же вечно занятая. Ты знаешь.

— Знаю, — кивнул ей отец.

Отец всегда говорил о матери Рей бесцветным голосом. Никаких положительных эмоций и, в то же время, ни единой отрицательной нотки. Но как бы отец не скрывал свое истинное отношение к бывшей жене, Рейлин было ясно, что он недолюбливал её. И было за что…

Рейлин вздохнула, сказав отцу:

— Я подумала, что мне все-таки нужно будет еще сходить к дедушке… На самом деле я вправду устала, но… Он ведь расстроится, если я не приду.

Эверетт кивнул понимающе. И сказал с улыбкой:

— Тогда чего ты ждешь? Только останься у него на ночевку, пожалуйста, не хочу, чтобы ты ночью бродила по району.

— Хорошо, пап!

Она коротко обняла его и поднялась с дивана. Помахала отцу в дверях гостиной и выбежала из дому в пижаме, накинув лишь куртку сверху. Быстрым шагом добралась до кирпичного дома с зеленой крышей и несколькими деревьями во дворе. Прошла по плитке, которой была выложена дорожка к дому, и постучалась в дверь, которая тут же распахнулась. На пороге стоял дедушка Моррис, его зеленые глаза светились радостью:

— Кто это ко мне пришел? — он улыбнулся и хлопнул Рейлин по плечу, после чего помог снять ей куртку и повесить на крючок, — проходи, Голубичка. Садись за стол. Шашлыка?

— Давай, — сказала Рейлин, садясь за стол и едва удерживаясь, чтобы не запищать от восторга от прекрасного аромата мяса. Дедушка тем временем бросил взгляд на пижаму Рейлин и заметил ее голодный взгляд.

— Отец не кормит тебя, бессовестный.

— Да я недавно только домой пришла — не успела покушать.

Дедушка Моррис недовольно цыкнул.

— За своим здоровьем нужно следить, — сказал он серьезно, — если у тебя будет слабое тело и низкий иммунитет, есть риск подхватить какую-нибудь гадкую заразу, от которой потом будет трудно отделаться. Помнишь, сколько времени я лечил астму? — сказал он назидательно.

— Помню. Три года, — кивнула Рей, пока дедушка перекладывал подогретый на сковороде шашлык ей в тарелку.

— Трое долгих лет, да… Не бери пример с дедушки! — заявил он, ставя перед ней наполненную аппетитным мясом тарелку. Рейлин довольно, чуть ли не урча, начала уплетать вкуснейший дедушкин шашлык.

— Шедевр кулинарии, — похвалила она блюдо.

— А то. Свинину надо готовить по-особому, — сказал он гордо и довольно.

— И как же? — спросила Рейлин с интересом, хотя не была уверена, что все запомнит. Кажется, дедушка тоже это понимал.

— Любопытная моя, — он потрепал внучку по волосам, — я лучше тебе рецепт напишу. И сформулирую все почётче. Согласна?

— Соглафна, — сказала она, не отрываясь от шашлыка.

— Ты кушай, кушай, — проговорил дедушка ласково, — ну-ну, ты совсем проголодалась, бедное дитя. Ты, если будешь есть хотеть, заглядывай к дедушке, он всегда рад тебя видеть. Вместе что-нибудь вкусненькое и мясное сотворим.

— Только мясное? — Рейлин оторвалась от шашлыка и хитро посмотрела на деда.

— Вот поколение пошло… — с укоризной заметил дедушка, — лишь бы гадости какой-нибудь поесть. Большую часть рациона фелина должно составлять мясо, Рейлин. А то будешь как твой отец — грудой костей. Это оттого, что он много шоколада ест.

Рейлин улыбнулась:

— Он говорил, что худой с детства.

— А это уже оттого, что мать у него на поводу шла. Так нельзя! Гляди, он был бы не скелетом.

— Да нормальный он. Не скелет, — возразила Рейлин.

— А он доесться, доесться. Ты с него пример не бери.

Рейлин кивнула с улыбкой и продолжила есть ароматное мясо. Её забавляло, что дедушка продолжает говорить с ней, как с ребенком. Впрочем, она не была против. Она знала, что дедушке еще тяжелее, чем отцу, принять тот факт, что Рейлин уже взрослый фелин.

С наслаждением вкушая каждый кусочек, она рассматривала знакомую кухню. Взгляд остановился на книжном шкафу в углу. В молодости дедушка писал эмоциональные и пугающие истории, но перестал этим заниматься после расставания родителей Рей. Рейлин думала, что было это связано с нехваткой времени, поскольку тот открыл свое издательство, а также увлекся её воспитанием — он следил за ней, когда Эверетт работал.

Отец не разрешал ей читать истории деда из-за страха, что дочери будут сниться кошмарные сны. Но, когда она стала подростком, он смягчился в своих запретах и Рейлин, несмотря на неодобрение отца, все-таки увлеклась книгами дедушки. И пусть во многих из них описывались разные жуткие происшествия, всех героев ждал хороший конец.

Другие полки были уставлены разнообразными вещами, и ни одной пылинки не видно было на этих предметах. Одна полка целиком посвящалась Рей: там стояли милые фигурки, в большей степени — различные дома в их городе, слепленные ее руками, ее фотографии, запечатлевшие разные моменты детства, и кривоватые рисунки. На одном из них стояло четверо улыбающихся фелинов на фоне штрихованной зеленой травы. Справа от Рейлин стоял папа, рядом с ним — дедушка, а слева стояла мама. Рейлин нарисовала этот рисунок в первые годы после развода родителей, надеясь, что однажды они вновь станут единой семьей. Надежды не оправдались, но не то, чтобы она сейчас жалела об этом.

Взгляд снова упал на глиняные домики. Рей всегда очень любила заниматься лепкой. Но учеба отняла много свободного времени, и теперь ее навык был не так уж хорош.

Еще несколько полок были подчистую забиты самым разным хламом, сувенирами и просто кусками чего-то… Когда-то давно, когда Рей была маленькой, а сам Моррис гораздо моложе, он часто раздаривал ненужные вещи нуждающимся, учил ее доброте. Говорил, как важно не желать другим зла. Потом, спустя пару лет после развода родителей Рейлин, Моррис изменился. Все неохотнее он отдавал вещи другим. "Нужно ценить и беречь то, что ты имеешь. Не давать потеряться ни вещам, ни близким. А не как твой отец, который не попытался остановить свою жену, когда она решила разойтись с ним". Таково было его мнение.

Единственная, кому он сейчас продолжал давать что-то свое, была Рейлин. Он растил ее, как хотел, чтобы вырастили его. Рейлин знала, что Моррис с детства рос в большой семье, где у него не было ни своего уголка, ни внимания от родителей. Поэтому Моррис изо всех сил старался окружить ее заботой.

По словам дедушки, он переехал в другую страну, так как не мог забыть свою умершую жену. Она преследовала его в каждом действии, в каждом лице, в каждой вещи. Он сильно любил жену и каждый раз всплывающие воспоминания приносили ему невыносимую, ноющую боль в сердце. Рейлин несколько раз видела в детстве, как дедушка сидел и с грустью смотрел на фотографию жены. В такие моменты Рей обнимала его. И ей казалось, что дедушке становилось легче от её объятий.

Когда Рейлин доела шашлык и поблагодарила Морриса за прекрасный ужин, тот немного расспросил ее про учебу. Рейлин повторила то же, что рассказала своей матери. Моррис кивнул и сказал, что с образованием путь наверх становился лишь быстрее. По его мнению, из-за того, что он так и не получил образования, он достиг успеха лишь к 55 годам. Мог бы и раньше, но всю молодость он потратил на простые работы. Лишь позже он основал свое издательство, которое принесло ему известность и достаточное количество денег.

— Потому, дитя мое, я так горжусь тобой. Ты задумалась о своем будущем гораздо раньше, чем я.

Перед сном они прогулялись по осеннему саду Морриса. Дедушка тоже растил голубику для Рейлин, но поспела она гораздо раньше, в августе, и внучка уже успела обглодать ветви.

— А еще ягодок нет? — спросила Рейлин, с надеждой рассматривая голубичные кусты.

— Нет, Голубичка. Рябина только. Но…

Рейлин притворилась, что готова залезть на дерево, чуть приподняв стопу. Но дедушка схватил её за пижаму и пригрозил ей пальцем:

— Но-но!

Они разразились смехом.

— Спать пора, — зевнул дедушка, подняв голову к сумрачному небу, — а то ты скоро разбудишь соседей своими хиханьками да хаханьками.

И они снова пошли к дому дедушки по мягкой, свежевыстриженной лужайке, трава на которой была покрыта росой. В голове Рейлин мелькали приятные воспоминания о детстве, когда она до самого вечера гуляла с друзьями, а потом возвращалась по мокрой траве домой. Дедушка всегда встречал её вкусным ужином.

Многие из её друзей детства переехали, с многими закончились темы для разговоров, и от того завершилось и общение. Детство безвозвратно утекало в прошлое, оставляя после себя лишь воспоминания. Но самое важное — её родственники, оставались рядом с ней. И это было главным.

Она быстрым бегом подлетела к дедушке и взяла его под руку:

— Не поскользнись, — сказала она ему заботливо. Он улыбнулся ей:

— А ты не скачи по траве, как зайка.

Рейлин улыбнулась в ответ.

4. Племянник

Машину, несмотря на медленную скорость и аккуратное вождение, трясло от езды по дороге, усеянной выбоинами. Кошмар для городского организма профессора Линна Элиота, изо всех сил пытавшегося игнорировать тошноту, подступившую к горлу. В этот момент так хотелось вернуться поскорее в просторную квартиру на высоком этаже. Развалиться на удобном мягком диване, обнять Марго…

Вчерашним вечером он переступил порог дома, ощущая выматывающую усталость — студенты выпили его силы досуха. На первой лекции присутствовал почти весь поток фелин, часть из которых бубнила и шептала, создавая в лектории неприятный гул. В этой мерзкой, давящей на слух атмосфере, профессор должен был рассказывать материал. Закрыться бы в своем кабинете и заниматься научными исследованиями. Возиться с динамическими системами, расписывая уравнение за уравнением. Утонуть в своих размышлениях и записях…

Но мечты оставались лишь мечтами. В реальности он должен был пытаться добиться понимания даже от тех, кто тщательно пропускал лекции или болтал на них. А ведь именно эти фелины в конце семестра влетали к нему в кабинет, нервно распахивая дверь, и со слезами на глазах умоляли поставить пересдачу контрольной. Именно они задавали тупые вопросы на семинарах, ответы на которые уже были на лекциях…

Тошнота стала ощущаться еще сильнее, но причина была вовсе не в дороге. И не дорога вызывала у профессора желание ударить головой об руль… Как же он устал! И не мог ничего изменить. Подал множество письменных заявлений на другие вакансии, что разыскал в газетах и на бирже труда, обзвонил несколько компаний, отправил бесчисленное количество резюме… Как давно он это сделал? Год назад, два? С тех пор телефон в квартире молчал. Ни одного звонка.

Лишь полгода назад профессор Линн Элиот произвел большое впечатление на математическое общество: напечатал бесконечно прекрасную "Теорию катастроф — издание первое". За нее даже присудили премию в университете, которой хватило на то, чтобы немного обновить мебель в квартире.

Но телефон продолжал молчать. Никто не звал на собеседования или в исследовательские центры. Профессору думалось, что, возможно, его судьба — работать в Университете пожизненно, лишь иногда радуя себя своими же открытиями.

Витая в печальных мыслях, он наконец-то приехал в назначенное место. Припарковался на обочине, напротив знака автобусной остановки, часть автомобиля утонула в траве. Преподаватель надеялся, что, выйдя из машины, не подхватит клещей. Заглушил двигатель и, вздохнув, распахнул дверь.

Яркую зеленую траву чуть покачивал из стороны в сторону ветер. Профессор закрыл машину и оглядел ее с разных сторон. Поблекший бирюзовый цвет в грязных разводах — Линн Элиот снова устало вздохнул. Машину придется отвозить на мойку.

Вид вокруг вселял гнетущее ощущение: пожелтевшие березы, высоченные неаккуратные ели, знак остановки с облупившейся краской, сероватое небо. Пахло хвоей, еловыми шишками и гниющей на земле листвой. Дул прохладный северный ветер, профессор Линн Элиот сильнее замотал шею шарфом, поежившись. Услышал шаги позади себя и обернулся.

— Дядя Марлоу! — улыбнулся стремительно приближающийся к нему племянник, — сколько же времени я тебя не видал!

— Здравствуй, Кай, — губы Марлоу чуть растянулись в улыбке, мысленно заметив, что Кай наверняка все еще верит в ложь о том, что дядя поменял имя и фамилию только из-за желания иметь более лаконичные.

— Ты ведь все еще безлицензионный, верно? — спросил племянник, хлопнув по своему ружью, которое нес на плече.

— Да.

— Почему?

— Ты же знаешь… — вздохнул Марлоу, — я не то чтобы часто охочусь.

"И не то чтобы я это любил."

— М-м-м. Значит, сегодня лесники – наши враги.

Дядя посмотрел на племянника, нахмурившись. А тот заявил с хитрецой в глазах:

— Потому что ты будешь палить из моего ружья.

— Не стоит, Кай.

— Постреляешь-постреляешь, ты же это прекрасно делаешь! — улыбнулся во весь рот неугомонный родственник, — я помню, как мы с тобой и мамой охотились на лосей, а ты их с такого расстояния подкосил. Ох, как же тот лось упал, как надломились его ноги! И как быстро он испустил дух. Я знал, конечно, что ты выдающийся математик, но в тот момент я даже подумал, что стрельба — это твое настоящее призвание, — и задумчиво изрек, — да, я тогда осознал, насколько ты хорош в стрельбе.

— Последний раз я стрелял так давно… больше года назад, — уклончиво ответил Марлоу, отведя взгляд.

— Так нужно это исправить! Только представь, что ты, очиститель этого мира… Нет… Санитар леса, пришел учинить уборку…

— Написание рекламных статей плохо на тебя влияет, — заметил дядя, на что Кай фыркнул.

— Я покончил с этим. Так вот, ты, санитар леса, умертвишь всех этих старых оленей, этих доходяг-животных, а потом мы дадим им вторую жизнь. Жизнь в виде аппетитного мяса на нашем столе, жизнь в соусе, жизнь будто в шоколаде. А все потому что ты дал им эту жизнь, ты пристрелил их, ты же вновь дашь им себя почувствовать важными. А для этого тебе всего лишь нужно взять свое ружье…

— Посмотрим, — прервал его Марлоу, у которого кругом шла голова от стремительной и пространной речи племянника. Он вздохнул, а затем улыбнулся Каю, спрашивая, — и откуда у тебя столько беспредельной энергии?..

Любитель длинных разговоров хихикнул и кивнул в направлении рощи высоченных елей. Дядя последовал за ним, то и дело утопающим по щиколотку в траве и не сбавляющим бодрый шаг. Марлоу тоскливо обернулся на пыльную машину, оставшуюся стоять на обочине. Затем посмотрел на свои ноги, едва заметные в зеленых зарослях, погрустнев еще сильнее. Именно в этот момент ступня плавно поплыла по мокрой земле и Марлоу едва устоял, вовремя выпустив когти в дерн. Лицо сморщилось в отвращении от ощущения комьев грязи, застрявших между подушечек лап и забившихся под когти. Дядя бросил взор на племянника, боясь, что тот заметил его недовольство.

Но спина Кая, осматривающегося по сторонам среди ветвей, была уже далеко. Марлоу приблизился к огромным бревнам и огляделся, надеясь заприметить удобный и быстрый путь, но, казалось, не было и клочка пустой земли, по которому удалось бы спокойно уйти в глубину леса — повсюду лежали поваленные деревья. Придется перелезать. Марлоу печальным взглядом окинул громадную березу, лежащую перед ним, занес над ней ногу и тут же ощутил, как спину словно прострелило. Лицо скривилось от боли, и, издав измученный стон, пришлось сделать шаг назад. Кай удивленно обернулся на него и проворно оказался рядом, легко перелетев бревно, будто лань.

— Дядь, все хорошо?

— Нормально… — ответил Марлоу, постаравшись выдавить из себя улыбку, — но думаю… лучше найти тропинку.

Кай окинул дядю внимательным взглядом, после чего кивнул, резко вскочил на несколько поваленных деревьев и огляделся, приложив руку козырьком ко лбу. Прищурился, затем улыбнулся и спрыгнул к дяде, который напугано шарахнулся прочь, боясь, что родственник упадет прямо на него. Но тот приземлился идеально неподалеку.

— За мной, — сказал он и пошел рядом с бревнами. Дядя засеменил медленными шагами вслед.

Спустя недолгое время, Марлоу с удовольствием ступил на тропинку и выдохнул. Теперь хотя бы не нужно было идти по грязи, скрытой травой. На этот раз вечно летящий вперед остановился и подождал дядю. После этого они, внимательно осматриваясь по сторонам, отправились вглубь мрачного елового леса. Становилось прохладнее, и Марлоу застегнул верхнюю пуговицу пальто. Он то и дело бросал взгляды на племянника, думая, как начать диалог. Была важная вещь, которую хотелось обсудить, но обсудить так, чтобы Кай не понял истинных причин этого разговора.

— А знаешь, почему я такой счастливый? — вдруг спросил племянник, разрезая тишину своим звонким голосом. Так было даже лучше: переводить тему гораздо проще, чем начинать диалог.

— Тебя повысили?

— Да, — он кивнул, — это тоже. Я теперь главный редактор газеты. Теперь я очень важная… — он окинул взглядом ели и хихикнул, — шишка.

— Замечательно, — аккуратно улыбнулся Марлоу ему. Он был уверен в том, что племянник много достигнет благодаря своей уверенности, амбициям и энергии. Сейчас он был как никогда похож на свою мать, — как Мэри?

— Мама… Мама прекрасно себя чувствует! Лучше всех! Хотя она так расстроилась, что не может пойти с нами на охоту, а ведь у нее недавно появилось новое ружье… Громадное, длинное. Ты, может, видел. "Тандер" с серебряными частями.

— Представляю. Замечательно.

Про себя Марлоу искренне обрадовался тому, что сестра не пришла. Предстоял важный разговор с племянником, и Мэри могла осложнить его — начала бы снова высказывать опасения, что её брат все сильнее и сильнее сходит с ума от одиночества. И пусть причина подобных речей — искреннее беспокойство за близкого фелина, уши все равно уставали слушать одно и то же по сотому разу.

— Так вот, знаешь, почему я такой счастливый? — снова спросил племянник.

— Не знаю, — губы Марлоу чуть растянулись в улыбке, — расскажи.

— Я встретил девушку своей мечты. Правда, она гораздо старше меня…

— Годиться мне в матери?.. — нахмурился дядя.

— А-ха-ха! Нет, конечно, не настолько, — улыбнулся Кай.

— А… Ну…

Что он должен был на это сказать?

— …Замечательно, — закончил Марлоу предложение. Надо было что-то спросить или изящно перевести тему на нужную, но он так и не придумал, как это сделать. Кай снова перехватил инициативу, срывая какую-то ветку с дерева и вращая ею в руке:

— А у тебя, — он ткнул веткой в дядю, заставив того вздрогнуть, — были когда-нибудь отношения с кем-нибудь старше себя?

Марлоу этот вопрос показался смешным. Он находил наивным то, что племянник считает дядю способным на такие чувства к кому-либо после произошедшего с ним. Впрочем, желания рассказывать об этом не было: Кай не должен знать о похищении.

— Нет, — коротко ответил.

— А, — Племянник повертел ветку в руках и швырнул её в ближайший куст. Остановился и огляделся на местности. Марлоу, приподняв очки, тоже начал осматриваться вокруг. Затем снова опустил их на нос, не увидев ничего подозрительного и интересного.

— Никакой дичи, — вздохнул племянник разочарованно, — вот бы встретить волка.

Марлоу стало некомфортно от мысли застрелить волка.

— Лучше бы оленя.

— У оленя не такая красивая шкура.

— Зато он вкуснее. И волки… они же… как собаки…

— Волк бы Марго съел, не зажмурившись, — скептично заметил племянник.

Марлоу нахмурился — ему не нравилось думать о том, что его собаку может поглотить волк. Он встряхнул головой, отгоняя эту мысль, и сразу нашел тему, чтобы перевести разговор с поеденных собак на что-то более приятное.

— Какая она?

— Марго? — не понял племянник.

— Твоя женщина.

— Моя женщина, — племянник хрюкнул со смеху, а затем его лицо приобрело блаженное выражение, — моя девушка чудесная. Талантливая и гениальная. Какие восхитительные вещи она творит! А как она красива, она будто бы сам ангел спустился с небес. Лишь отсутствие ветвистого венка на голове говорит о том, что она не божество. О ней хочется слагать стихи, — он мечтательно улыбнулся, пригладив волосы, — ты, наверное, понимаешь, дядя…

Нет, он не понимал.

— Да, понимаю, — сказал Марлоу, пиная какую-то палку под ногами, шикнул из-за резкой боли в ноге. Кай не обратил на это внимания, продолжая свой рассказ:

— Но то, что она столь хороша внешне — не самое главное. То, как она ведет себя, её манеры, — он мечтательно прикрыл глаза, задумавшись о ней, — как она ходит. Её походка столь гордая. Эта девушка… Эта женщина!.. Кружит голову. А как мы недавно катались на катере! Ты бы видел, как она водила его. Как её пальцы скользили по рулю в уверенном жесте… Как эта лодка, покачиваясь, рассекала воду!.. Какая свобода ощущалась в тот момент и при этом единство рядом с ней.

Марлоу совсем перестал понимать, о чем племянник ведет речь. Внешность, манеры, лодки… А родственник все продолжал:

— …а вчера мы ходили в ресторан. Я сначала вручил ей букет, а потом мы сели за стол у окна. Город как на ладони, прекрасный вид… Ты слушаешь?

— Да-да, конечно, — ответил Марлоу.

А про себя он нервно подумал, что нужно что-то спросить, чтобы проявить интерес. Надо придраться к какому-нибудь слову, задав про него вопрос.

— А что за ресторан?

— "Винный дворик" где-то в центре. Я туда на такси доехал. Интерьер немного старомодный, но… там было приятно, да.

И племянник замолчал. Это было крайне плохо. Марлоу знал, что нужно спросить еще что-нибудь. Сначала он подумал, как можно вывести разговор к нужному ему руслу, но ничего не пришло ему в голову. Тогда он методом исключения решил расспрашивать про детали из недавно произнесенного племянником предложения:

— А что за букет?

— Букет?.. — задумался племянник, — ну… Его мне флорист собирал, — пожал плечами племянник, — я только сказал ему, что хочу красные розы и что-нибудь маленькое белое. А что?

— Просто интересно.

Повисло неловкое молчание. Белые маленькие цветы, красные розы. Что тут спросить? Про флориста?

— Кстати, мама не знает, — голос племянника разрезал лесную тишину, — и ей лучше не знать. Ты же знаешь, она тут же захочет познакомится с ней, и папа тоже захочет… А я думаю, что ни я, ни она, ни папа еще к такому не готовы.

— Почему тогда ты рассказал мне? — удивленно спросил Марлоу, останавливаясь и недоумевающе смотря на племянника.

— Ты не такой нервный, поэтому тебе поведать о своих делах я могу.

Марлоу с первым утверждением согласен не был, но ответил лишь:

— Вот как.

Факт сокрытия Каем отношений от матери был довольно печальным. Значит, он не доверял ей и, может, не доверял и дяде. Но Кай уже был взрослым фелином, которому было бессмысленно читать нотации. И не очень-то и хотелось.

Все, чего хотелось — это лишь начать важный разговор… Разговор, ради которого Марлоу поехал с племянником на охоту, чтобы обсудить все в отвлеченной и менее серьезной атмосфере. Чтобы тот в большей степени согласился на предложенную авантюру. Нет, если бы Марлоу позвал племянника в гости, тот бы тоже помог бы любимому дяде, но в подробностях расспросил бы, зачем нужно затевать… то, что Марлоу решил затеять.

А он не желал посвящать близкого фелина в свои планы.

— Кай, такое дело… — после этих слов племянник заинтересованно повернулся, — знаешь, как найти тех, кто пишет отзывы в газетах? И можешь провести интервью? Притвориться… журналистом.

— А? — удивился Кай, приподняв брови, — зачем это тебе?

— Есть фильм, который я хотел бы забыть… А затем посмотреть снова, чтобы сравнить впечатления из молодости и… зрелости. Нашел объявление в газете, в котором один фелин оказывает… такие услуги. Думал попросить тебя взять интервью у тех, кто эти отзывы оставил.

Этот фелин. Эверетт Вистерия, похитивший Марлоу несколько десятков лет назад…

Марлоу на секунду показалось, что небо потемнело, а лес помрачнел, будто бы уже сгустились сумерки. И шелест листьев стал похож на шорох быстрых леденящих душу шагов за спиной… Словно снова наступил тот день, когда он в глубокой ночи с отчаянно бьющимся сердцем бежал прочь из старого особняка.

— И какие подробности тебе нужны? — спросил Кай, перебивая размышления Марлоу.

— Правдивы отзывы или нет... Вдруг этот местный маг на самом деле мошенник.

— Дядя, ты же фелин науки, — удивленно и с улыбкой заметил Кай, — любому ясно, что он мошенник.

— А если нет, то это весьма интересное времяпрепровождение.

Племянник замолчал, отведя глаза. Затем посмотрел на дядю печальным взглядом:

— Дядя, может… Тебе стоит… — он подбирал слова, явно боясь задеть, — больше контактировать с внешним миром?

Кай превращался в свою мать… Только этого еще не хватало.

— Я контактирую, — огрызнулся Марлоу, понимая, о чем говорит племянник, и не испытывая симпатии к этому направлению разговора. Тот, заметив неодобрение во тоне дяди, решил не продолжать эту тему, лишь спросил, вздохнув:

— И что конкретно ты хочешь узнать из этих отзывов?

— Вот, — коротко сказал Марлоу, засунув руку в карман пальто, и протянул племяннику листок с надписями. Племянник удивленно приподнял брови, беря бумажку в руки и принялся внимательно читать её.

— Ого, ты так все сформулировал… И зачем тебе знать устройство кабинета? — спросил он, на что Марлоу пожал плечами.

— Понимать, как он устроен… Может быть, он не с помощью волшебного дара стирает память, а с помощью чего-то еще.

Марлоу запоздало осознал, что проговорился.

— Дядя, ты серьезно? — тревожно посмотрел на него Кай, словно на больного на голову параноика, верящего в теории заговора.

— Нет, — Марлоу растянул губы в широкой улыбке и прищурил глаза. Это обычно означало в семье, что он шутил. Племянник засмеялся, а после спросил:

— Так зачем?

— Интересно.

В это короткое утверждение Кай, похоже, верил. И тому была причина: он знал, что дяде нравятся странные вещи. Например, математика…

— Нужно, чтобы ты поговорил с тем, кто оставил отрицательный отзыв и с тем, кто оставил положительный, — сказал Марлоу, протягивая Каю пару вырезок из газеты, в которых были отзывы с указанием имени и фамилии их оставивших.

— Похоже, ты со мной встретился не ради охоты, верно? — улыбнулся Кай. Марлоу стушевался и нервно отвел взгляд. Как он его раскусил?..

— Нет… Просто решил… совместить приятное с полезным. И встретиться с тобой, и… разобраться со своей сложной задачей, — сказал Марлоу и остановился, добавив, — я определенно рад тебя видеть, — он улыбнулся Каю искренне. Какими бы они не были разными с племянником, он был привязан к нему и по-отцовски любил его.

— Я тоже скучал, — племянник, остановившись на лесной тропе, улыбнулся и заключил в объятия Марлоу. Тот аккуратно, едва касаясь, обнял Кая в ответ. Немного приятные ощущения, но все равно какие-то слишком далекие и непривычные. Отстранившись, племянник добавил по-деловому, — нет проблем, я все спрошу в ближайшее время.

— Спасибо.

Дядя не сомневался, что племянник легко справится с поставленной задачей. Как журналист Кай был почти безупречен и мог добиться взятия интервью от любого фелина. Единственное, из-за эмоционального характера и бесконечной энергии он может нажить себе врагов… А Марлоу так не желал близкому фелину того, что пережил сам в том же возрасте.

А высоченные кроны елей, сливающиеся с темнеющим небом и покачивающиеся на ветру, упорно возвращали к тем воспоминаниям.

Ему было девятнадцать лет, когда он, едва открыв глаза, осознал, что находится в незнакомой комнате. Бежевые обои, уголками отошедшие от стен, старая люстра, покрытая пылью. На вымытом полу в некоторых местах были видны углубления от когда-то стоящих вещей, судя по пропорциям — комода и небольшой кровати. Их зачем-то убрали. Единственной мебелью были деревянный стул со знакомой курткой и шарфом, стол, на котором лежали раскрытая тетрадь с ручкой, огромная коробка, а чуть поодаль… что-то еще, но, как бы Марлоу не щурился, рассмотреть не удавалось. Бросив эти попытки, взгляд забегал по странному и пугающему помещению, но в голове не всплывало ни единого объяснения, как он здесь очутился.

Разум словно опустел.

5. Похититель

Марлоу стоит у входа в общежитие в тени деревьев, смотрит на высокое старое здание и мечтательно думает о столь близком учебном семестре. В душе теплится надежда, что одногруппники окажутся умными и добрыми фелинами, с которыми все-таки получится найти общий язык… Его родители говорили, что здесь коллектив будет новый и в него Марлоу наконец сможет влиться. Марлоу и самому казалось, что в этот раз у него получится найти приятелей, ведь он так долго и тщательно наблюдал за взаимодействиями своих одноклассников, которые и не подозревали о его слежке. Наблюдал, как они ведут друг с другом диалог, о чем говорят, как правильно сплетничать… Он много раз представлял, как ведет с новыми одногруппниками диалог и как те улыбаются ему.

А если все-таки не получится? Если он так же будет отрешенно сидеть вдали от общающихся фелинов, трясясь в страхе перед их взглядами, не находя душевных сил к ним приблизиться? Он отбрасывает эту мысль. Ему хочется верить, что сейчас все будет иначе.

И стоя у общежития, он размышляет о том, как будет здорово проводить время вместе с его будущими друзьями. Как будет прекрасно вместе что-то открыть. Сколько же интересных исследований предстоит!.. И как замечательно вокруг крутятся в странном танце золотые листья… Марлоу поднимает лицо к солнцу и закрывает глаза. Губы сами растягиваются в легкой улыбке.

Это было последним, что он помнил.

Послышались шаги. Марлоу панически дернулся, попытавшись встать, но не смог. Взгляд упал на руки и ноги. Сердце испуганно застучало, когда он заметил веревки, привязавшие его намертво к стулу. Те словно вросли в его тело. По спине пробежала волна дрожи. А звук шагов становился все громче и громче.

Топ-топ-топ.

Кажется, можно услышать стук сердцебиения.

Резкая тишина. Он за дверью.

Сердце замерло. Марлоу громко сглотнул.

Скрип дверной ручки, и он вжался в спинку стула, будто бы это помогало спрятаться. Тщетно. Дверь отворилась, и на пороге появилась высоченная фигура фелина с черной шерстью. Она сверлила Марлоу жуткими фиолетовыми глазами, в которых чувствовалась угроза.

— К-кто вы?.. — спросил Марлоу дрожащим шепотом.

— Меня зовут Эверетт, — сказал похититель тихим и хриплым безэмоциональным голосом и, пройдясь по комнате мрачной тенью, аккуратно скользнул на стул, подтащил тетрадь и поднял на Марлоу такой взгляд, который едва не лишил его дара речи. Ему показалось, будто бы тот этим взглядом царапал его череп изнутри, — помнишь что-нибудь про меня?

Марлоу отвел взгляд и замер, смотря на пустую стену, отчаянно стараясь хоть что-то вспомнить про Эверетта, но спустя несколько секунд в страхе затряс головой.

— Хоть что-нибудь?

— Нет…

— А про это место? Про наши предыдущие разговоры?

Пока что это был лишь опрос. Быть может, это и будет опрос. Устный опрос, безболезненный, обычный устный опрос. Спокойный устный опрос. Как интервьюеры на улицах. Обычный устный опрос, а потом его оставят в покое.

Но что, если ответ не удовлетворит Эверетта?

Он ведь ничего не помнил об этом. Он должен соврать?

Тошнота подкрадывалась к горлу. Если Эверетта не устроит ответ… Если он соврет…

…что Эверетт с ним сделает?

— Лоу? — тихо и настойчиво прозвучал вкрадчивый голос, откуда-то знающий имя.

— Непомню, — быстро пробормотал Марлоу.

Кого отпускают после допросов живым?

— А что ты помнишь последним?

— Общежитие… Как я на его пороге стоял… — в конце он почти шептал.

— Когда?

Когда?

— В августе, — нервно сглотнул.

Эверетт написал что-то в тетради, а затем захлопнул её. И повернулся в сторону Марлоу снова.

— Как веревки?

Что я должен на это ответить?

— Все нормально… — Марлоу вдруг посмотрел похитителю в глаза и растянулся в улыбке настолько, что губы почти пошли трещинами. А тот все скользил взглядом по веревкам, по рукам и ногам. И остановился на ступнях. Молчаливо встал и протянул ладонь к чему-то на столе. Дрожь вновь пробежала по телу Марлоу: он не мог разглядеть, что несет похититель, приближающийся к нему. Наконец зрение удалось сфокусировать.

— Все отлично! — издал отчаянный крик Марлоу, чувствуя, как глаза начало застилать пеленой, — все замечательно! — но Эверетт, пусть прошедший лишь пару шагов, продолжал сверлить его нечитаемым взглядом и держать в руке молоток, — пожалуйста! — слезы потекли по щекам, и сердце бешено забилось в груди. А похититель все стоял.

И смотрел.

Стук о дерево — он вернул молоток на стол. Марлоу облегченно сглотнул и шмыгнул носом. Попытался восстановить дыхание: плечи вздрагивали при каждом вдохе. Сомкнул веки в тревоге, пытаясь абстрагировать от ситуации.

А если он ожидал благодарности?

Марлоу резко распахнул глаза и, тут же столкнувшись с взором Эверетта, нервно затараторил, стараясь исправить положение:

— Спасибо!.. Спасибо вам, что не… что пожалели меня! Спасибо, я сильно благодарен, я благодарен вам…

Он говорил с панической, натянутой улыбкой и сощуренными глазами, чтобы сделать лицо более искренним. Лишь бы тот не делал ему больно. Взгляд соскользнул на руку похитителя, среагировав на блеск. В ней вновь что-то было. Не молоток.

Нет.

Нет

Нож.

Он опоздал.

— Не надо! — Марлоу истошно заорал, срывая голос, вжавшись в стул, что есть сил, — пожалуйста, пожалуйста, не надо, — он бормотал, чувствуя, как веревки вжимаются, словно тонкая проволока, в его напряженное тело. Эверетт был в десятке сантиметрах от него.

— Пожалуйста! — снова не то закричал, не то захрипел он, и зажмурился, вжимая голову в плечи. Руки вцепились в подлокотники стула.

Пусть он убьет его быстро.

Стремительные удаляющиеся шаги, хлопнувшая дверь, резко наступившая тишина. Марлоу, дрожа, разлепил веки, но никого не обнаружил в комнате. Попытался отдышаться, но получалось с трудом — тело трясло, а слезы неконтролируемо текли по уже мокрому лицу. Повернул голову к потолку и сделал несколько вдохов и выдохов. Дыхание относительно выровнялось, а зрение наконец стало относительно четким.

Почему похититель ушел? Возможно, это был такой вид пытки… Скоро он вернется и…

Дышать снова становилось трудно. Марлоу чуть ли не насильно вышвырнул мысли из головы. Его задача – выбраться. Все задачи – решаемы. Не нужно предаваться страху – нужно лишь придумать план. Все продумать – и он сбежит.

Вновь выровняв дыхание, прислушался и смог различить тихие шаги. Судя по всему, похититель был этажом ниже, а, значит, у Марлоу было время освободиться. Решил растянуть веревки и попробовать выбраться из них, но как он не извивался, ничего не выходило. Только руки и ноги под веревками начинали болеть сильнее, словно растертые наждачной бумагой.

Тогда он замер в отчаянии и тяжело задышал, вновь находясь на грани паники. Зажмурился и постарался отбросить мысли о том, что будет, если он не выберется. Воображение услужливо рисовало множество событий, которые не хотелось прочувствовать. Как нож Эверетта протыкает с хлюпом его запястье, как со скрежетом достигает до кости, как все тело охватывает агонией от боли и как…

Сглотнул и сконцентрировался. Можно было рискнуть раскачать стул – тогда он бы упал и вытащил ноги из пут. Вот только… Похититель бы услышал шум и прибежал бы на наверх. А что будет дальше?

Эверетт подходил к нему с ножом.

Но если он не попробует, то застрянет в этой тюремной комнате навечно. Будет подвергаться пыткам до того момента, пока Эверетт не решит, что с ним покончено…

Марлоу, приняв решение, прислушался к шагам — их звук становился все тише и тише. Стоило им окончательно стихнуть, прождав чуть меньше минуты, Марлоу с силой дернулся в сторону стола — стул истошно скрипнул, но не пошатнулся. Марлоу осознал, что ножки были прибиты к полу. Выхода не было.

Марлоу дергался снова и снова в отчаянии. Он должен был вырваться, должен, должен был выжить. Стул страшно скрипел, но не поддавался, а затем… А затем развалился на части, и Марлоу с грохотом, от неожиданности не успев закричать, упал на обломки. Дрожащими пальцами молниеносно выпутался из веревок, которые соскользнули с рук, словно змеи, и судорожно поднялся на затекшие ноги. Раздалась резкая боль в спине. Пошатываясь, сделал два шага и чуть не завалился набок — ноги едва держали его, и он оперся ладонями на поверхность стола.

Нужно бежать прочь отсюда.

Вот только бежать куда? Марлоу замер, прислушиваясь: ни звука. Похититель не заметил, что жертва избавилась от пут. Значит, было небольшое время подумать, как действовать, чтобы наверняка выбраться из этого жуткого места. Марлоу устало потер мокрое лицо и сжал переносицу. Нужно собраться. Нужно придумать грамотный план.

На столе обнаружил свои же очки, которые не увидел издалека — схватил их и надел на нос. Теперь он мог точно разглядеть то, что лежало на столе: тетрадь с мятой обложкой, молоток, нож и огромный, размером с треть роста фелина, старый магнитофон. Впрочем, ничего из этого Марлоу не интересовало — его волновало лишь местоположение Эверетта.

И один ли он здесь? Но, пожалуй, если бы похитителей было бы несколько, кто-нибудь уже явился бы в комнату.

С другой стороны помещения было деревянное окно. Старые занавески грустно повисли на карнизах, на подоконнике находился засохший цветок в большом глиняном горшке. Марлоу быстро оказался у окна и всмотрелся сквозь просвечивающую ткань, пытаясь увидеть на улице Эверетта. Ровно под окном был виден козырек двери, значит, сам Марлоу находился на втором этаже здания. А вдалеке были лишь высокие, угловатые ели. Бесконечный, сливающийся в черное пятно, лес. Марлоу думалось, что в нем водились волки. Наконец взгляд зацепился за прислонившуюся к дереву фигуру похитителя. Тот стоял, замерев и повернувшись в направлении тропинки.

Возможно, он ждет кого-то еще. Нужно было выбираться скорее.

Проще всего было спуститься на первый этаж и выйти… Только дверь может быть одна, и в дверях может быть Эверетт. В целом, затея спуска вниз была опасной — он мог столкнуться со своим похитителем лоб в лоб на лестнице. Оптимальным решением было бы прыгнуть со второго этажа на противоположную сторону от Эверетта.

Для такого прыжка стоило надеть больше одежды, чтобы с меньшей вероятностью переломать кости. Марлоу, добежав до стула, стремительно набросил на себя куртку и намотал вокруг шеи шарф. Снова бросил любопытный взгляд на тетрадь. Не удержался и, сложив ее в четыре раза, засунул в карман серых джинсов.

Медленно опустил дверную ручку и выглянул в пустующий коридор, в котором ярко светились несколько лампочек. Но дверей на дальней от похитителя стороне не было. Лишь лестница прямо перед входом в комнату.

Марлоу скользил взглядом по коридору снова и снова, не веря собственным глазам. Где же, где? Должны же быть двери на другую сторону или хотя бы окна в коридоре? Но был лишь длинный ковер на полу… Сердце Марлоу снова начало биться в паническом ритме. Выхода не было. На первый этаж опасно идти. Прыгать некуда — похититель стоял прямо под окнами. Выхода не было. Выхода не было. Выхода нет.

Хотелось кричать. Нельзя было кричать. Похититель может прийти. Нельзя сбежать.

Выхода нет.

Марлоу прикусил среднюю фалангу указательного пальца.

Выхода нет. И сердце бьется набатом.

Он вцепился в палец сильнее, пытаясь заглушить панику болью. Это возымело эффект: мысли о похитителе и безвыходности ситуации медленно отступали на второй план. Почувствовав металлический привкус на языке, Марлоу наконец-то пришел в себя. Опустив напряженную руку и шумно выдохнув, он попытался придумать новый план, который пришел на ум почти сразу же: можно было приманить Эверетта в дом, а самому прыгнуть на то место, где похититель стоял.

Приманить Эверетта в дом.

Марлоу никогда не умел бегать быстро. Это был плохой вариант.

Чуть прикусил кончик указательного пальца, чуть вздрогнув, когда разогнул его. Попытался придумать альтернативный план, но больше ничего больше не приходило в голову. И времени, пожалуй, уже не осталось. Нужно было действительно приманить Эверетта в дом, а самому выбежать на улицу. Но не собой же его приманивать?

Взгляд упал на засохший цветок у окна. Паззл в голове сложился в единую картину – теперь можно было приступать к действию. Марлоу уверенно подошел к подоконнику, протянув ладони к горшку. Потом остановился: нет, сначала надо подготовиться к отходу. Он аккуратно отворил щеколды у створок и приоткрыл их, убедившись, что окно, скорее всего, распахнется.

Взял стул у стола и придвинул его к двери. Тот почти идеально подпирал дверную ручку. Все шло точно по плану. Марлоу казалось, что он снова очутился в школе и доказывает работоспособность алгоритма, который по условию изначально кратчайший и верный.

Вернулся за цветком, с трудом поднял его, но все-таки дотащил до стула, который ногой отодвинул вбок. Аккуратно открыл дверь, взял горшок в руки, медленно прокрался к лестнице.

Внизу которой стоял Эверетт.

Они, смотрящие друг на друга в упор, лестница и цветочный горшок.

Дрожащие руки. Все не по плану. Алгоритм не рабочий. Слезы подступили к глазам. Эверетт убьет его.

Алгоритм. Цветочный горшок.

Марлоу, не думая, швырнул его на голову Эверетта и рванул в комнату. Страшный грохот, звон осколков, глухой звук и вскрик. Быстро пнул стул, и тот оказался ровно под дверной ручкой — похитителю путь закрыт. Четыре летящих шага, распахнутое окно, занавеску взметнул ветер, словно победный флаг. Ладони на раму — ноги Марлоу повисли в воздухе, руки затряслись от напряжения. Стук металлической ручки по дереву — похититель ломится в комнату. Отчаянный вдох, прыжок на козырек, несколько слетевших черепиц.

Эверетт наверняка это услышал. Марлоу торопливо спрыгнул в куст, с ужасом наблюдая за приближением земли. Оказавшись внизу, он почти не ощутил боли, лишь слышал громко колотящееся сердце. Будто бы от этого спасения зависела жизнь.

Она зависела.

Неистово ломая ветки, Марлоу выпутался из куста и бросился вглубь темного сумрачного леса, надеясь скрыться от похитителя.

— Лоу! — раздался вдалеке жуткий и хриплый, будто бы искаженный старым радио, голос позади.

Эверетт следовал за ним.