Утешение в равнодушии
I. Соната-интродукция, часть 1
все вы будете мне спасением: к разному да от всякого. к богу да от лукавого. или — наоборот.
(моя Муза)
***
Полгода назад было отбито вторжение враждебных людям Атексетов на Кубус – последнее пристанище человечества в безразличной мёртвой пустоши Вселенной. Соседняя обитаемая планета Левен стала непригодной для жизни, а большая часть Кубуса лежит в руинах. И пока Боги играют в кости, а Дьявол ступает на земли, что считает Адом, среди вновь обретённого мира снова разгорается жизнь…
***
- Он просто сказал: «Разговор окончен»! И всё!
В кофейне «Фридерик», как обычно, играла музыка. Она не была громкой или навязчивой, но прекрасно скрывала многочисленные беседы от других посетителей, будь то деловой разговор или дружеская встреча. Справлялась даже с юным, почти мальчишеским голосом явно раздражённого студента, которого друзья знали как Латте. Латте, который всем своим облачением больше напоминал тёмный шоколад, но никак не кофе с молочной пенкой.
- Боги, он мог дать мне любую задачу из курса, любую! Я весь Задачник знаю, как собственную квартиру…
Девушка, что сидела с ним за одним столиком, подняла взгляд, но в нём не было ни экспрессии Латте, ни каких-либо иных ярких эмоций. Она выглядела серьёзной и сдержанной, однако никак не безучастной. Длинные серебристые волосы её были собраны в тонкий хвост, а голубые глаза смотрели через линзы круглых очков – казалось, Сорем стремилась довести до идеала каждый аспект своего существования, что, конечно же, было не так.
- Задачник леди Тиримаэны? – уточнила Сорем.
- Конечно! – Латте гордо улыбнулся, прищурившись. – И ведь всё ради него… Старик ведь считает, что главное умение картографа – решать задачки. То-то я не помню ни одной хоть сколь-нибудь значимой Дороги, проложенной великим Санторлокмиррисом!
Сорем невесело улыбнулась.
- И что теперь? – спросила она. – Могу показаться невежливой, но ты ведь не будешь брать себе имя в честь картографа? И если так, то какое возьмёшь?
Через два месяца Латте станет совершеннолетним – и, согласно традициям Кубуса, в совершеннолетие принято брать себе имя в честь великого представителя той профессии, которой ты себя посвящаешь. Неудачи, как в этот раз, раньше случались редко – да и мало кто в здравом уме решал посвятить себя картографии. С другой стороны, с приходом к руководству лорда Санторлокмирриса попасть в Корпус стало практически невыполнимой задачей.
- Никакое, - ответил Латте решительно. – Буду Безымянным до тех пор, пока не добьюсь успеха. Я слышал, есть один опытный человек, который занимается картографией вне Корпуса. Я свяжусь с ним… У меня есть целый сборник идей для Дорог, которые я бы проложил!
Латте внезапно прервался и нахмурился.
- Сорем, а ты что-нибудь решила? У тебя ведь осталось не так много времени на выбор дела. Если вдруг нужна помощь, я…
- Не стоит.
- Просто я не хотел бы оставаться в стороне, если могу что-то сделать, - Латте выглядел обеспокоенно, но уверенно.
- У тебя достаточно своих проблем, друг мой. Тебе бы сначала с ними разобраться…
- Не веришь в меня? – Латте прищурился.
- Дело не в вере, - Сорем мягко улыбнулась, закрыв глаза. – Давай так: я тебе расскажу часть своей истории, а ты пообещаешь ничего с этим не делать.
Латте кивнул без всякой паузы; Сорем вздохнула и наклонила голову влево. Они были знакомы не так давно, и предельно естественно многое друг о друге не знать, но всё же…
- Генрих Аманэ, пилот Истребителя, - она провела ногтем по салфетке, оставляя на ней тонкую складку. – На три года старше меня, служил в отряде Линис Айварсен. Погиб в одной из первых битв за Левен. Ю-пен Мустопуло, композитор, - Сорем отметила вторую складку, - получил признание Богини Знаний за свои пятнадцать фуг на темы смерти. Отравлен ядовитым газом во время эвакуации населения с Левена. Шинобу Кёртис, физик, - с третьим движением пальца от салфетки оторвался треугольный лепесток, - пропала без вести в день публикации своего исследования по путешествиям во времени.
Сорем подняла взгляд на Латте, который с потерянным видом будто застыл в момент движения.
- Все, кто мечтают о великом, умерли. Глупо видеть взаимосвязь, но ты понимаешь, о чём я. Сложно даже видеть амбиции, не то что мечтать самой.
- Сожалею… Ты не рассказывала об этом раньше, - сказал Латте тихо.
- И я хочу попросить тебя это не вспоминать, если нет большой нужды, - Сорем пожала плечами. – Война окончена, опасность позади, ты выжил. Если ты добьёшься своей мечты, это будет лучшим подарком.
И она улыбнулась – по-доброму, с теплотой. Латте иногда казалось, что Сорем каждый раз улыбается по-разному, и оттого каждая её улыбка – отдельное событие для всего мира. Но в этот раз было что-то особенное в этом жесте; Латте знал, что Дороги существуют только там, внизу – но казалось, что Сорем сейчас ступила на одну из них, что в обход слов вела к взаимопониманию.
Сорем не будет выбирать себе дело. По крайней мере пока. Но Латте вдруг почувствовал, что с этого момента его путь перестал быть только его собственным – с достижением своей цели он поможет другому человеку, и это придавало сил. Никакой Санторлокмиррис не может стать помехой, когда на кону мечты сразу двоих людей.
Сорем же весело посмеивалась одними своими глазами, явно догадываясь, о чём Латте думает сейчас.
- Я знаю одну прекрасную Дорогу, - сказал Латте, наконец. – Я давно ей не ходил, но она ведёт через всю Структуру на ту сторону, к самому океану. У тебя есть планы на вечер?
***
Солнце клонилось к горизонту, когда из кофейни «Фридерик» вышли двое. Они шли по широким террасам, щурясь от бликов яркого света на прибрежных волнах; они прошли по улицам среди зданий, пока ещё не до конца восстановленных после Вторжения; наконец, они зашли в одну из бесчисленного множества пирамид, покрытых голубым стеклом – Храмов Первого Наблы.
Они прошли через широкий зал, где редкие прихожане слушали ответы Бога-Основателя Агмаила на волнующие их вопросы; они зашли за стоящую в центре огромную статую Первого Наблы – героя, спасшего человечество, а ныне божества; наконец, зайдя в небольшую дверь с обратной стороны, они спустились по лестнице и оказались в окружении множества труб и опор, подсвеченных мрачным красным сиянием.
Кубус был искусственной планетой, и, как следует из названия, имел шесть квадратных граней, возведённых тонкими слоями вокруг покрытого водой шарика. В центрах этих граней вода проступала наружу в виде круглых океанов, а края их поднимались высоко над её поверхностью, уходя своими вершинами в космос. Всё это великолепие поддерживала Структура – и никто, даже сам Бог-Основатель Агмаил, не знал, как именно она устроена.
Точно знали, что в Структуре содержится вся информация, которой владеет Система – общий способ для людей Кубуса хранить знание и обмениваться им через нейру, вживлённую в мозг; но, если зайти в Структуру без подготовки, рискуешь заблудиться и остаться там навсегда. В Структуре нет понятия пространства или направления; даже больше, она скорее напоминает Систему с её скопищем информации, чем реальный мир. Чтобы там перемещаться, необходимо идти по Дорогам – и будь Дороги чем-то простым, не существовало бы картографов.
Но Латте знал нужную Дорогу заранее. Он вёл Сорем всё глубже в Структуру, на каждой развилке выбирая путь, помеченный маленьким треугольничком вершиной вниз – и чем дальше они шли, тем шире расступались трубы и опоры, и тем менее зловещим становился свет. Строгие прямоугольные сочленения металлического каркаса приобретали более округлые очертания, озарённые мягкой синевой, и в какой-то момент мир вокруг оказался больше похож на колоссальную паутину, как её изображали в старых книгах. Казалось даже, что эта паутина покачивается, вдыхая и выдыхая альвеолами своих лёгких.
Это была Дорога Стрекавы – один из самых коротких и безопасных сквозных маршрутов через Структуру. Простое правило – на каждой развилке выбирай путь, помеченный Наблой – вело в обход всех опасностей, что обычно поджидают здесь путника, и поэтому путь вниз превращался в приятную прогулку. Латте украдкой поглядывал на Сорем, которая, сдерживая любопытство, разглядывала новый для неё мир.
Обычно людям не разрешается заходить в Структуру, ведь все Дороги, по которым может пойти случайный гость, не перечислить в инструкции для новичков. Но Латте всё ещё был студентом картографии, поэтому дверь в Храме Первого Наблы признала его и пропустила. Ответственность за все беды, что студент навлекает на себя, лежит на самом студенте.
- Мы почти дошли, - сказал Латте, и его голос прозвучал куда мягче обычного. – Чувствуешь, оттуда дует ветер?
Сорем кивнула. Она уже отчётливо видела край этой колоссальной паутины, сквозь которую вёл узкий решётчатый мостик, балкон на его конце, и…
- Там кто-то есть, - тихо, с некоторым испугом проговорил Латте, озвучив мысли Сорем.
Они сбавили шаг, ступая тихо. На балкончике сидели двое – слева и справа от прохода, прислонившись спинами к нитям колоссальной паутины. Они не говорили, не двигались и, казалось, совсем не заметили приближение Сорем и Латте.
Распорки и перекрытия косой крышей уходили вверх, освещая своим мягко-голубым сиянием колоссальное пространство, будто бы наполненное невесомой полутьмой. Далеко внизу это сияние бликами отражалось от волн океана – огромных, могучих, вздыхающих, как спящий хтонический монстр. Балкончик был в нескольких сотнях метров над ним, и подобных больше не было во всей сумрачно-голубой бесконечности. Маленький островок человеческой мысли: упадёшь – не вернёшься.
- Так вот, что с тобой стало, Шинобу, - почти прошептала Сорем, и голос её был со вкусом пепла.
Люди на балкончике были мертвы. Было сложно это признать, даже увидев их лица – казалось, они просто спали в уютной прохладе, пока далеко внизу шумел в распорках Структуры океан. Но Сорем опустилась на одно колено, проверила пульс – и пожала плечами.
- Шинобу пропала во время одной из битв с Атексетами, - сказала она Латте, поднявшись на ноги. – Видимо, заблудилась здесь, а её спутник понимал в картографии не больше неё.
- Сожалею, - проговорил Латте. – Я слышал об её успехах…
Сорем пожала плечами и села рядом с покойницей.
- Присаживайся, друг мой, - сказала она. – Давай составим им компанию, пока мы ещё здесь?
Латте осторожно опустился на решётку балкона. Тут было достаточно места, чтобы сидеть вчетвером – и Латте прислонился спиной к ограждению, оказавшись к бесконечности спиной.
- Если бы все знали картографию, люди бы не пропадали в Структуре, не думаешь? – тихо спросила Сорем.
- К сожалению, Дорогам обучиться сложнее, чем чему-либо ещё, - взгляд Латте был направлен вглубь Структуры, туда, где подсвеченные голубым светом перекрытия скрывались в мареве сумрака. – Нельзя просто так скачать навык из Системы и считать, что научился. Картография – это стиль мышления, она как творчество…
«Санторлокмиррис так не считает», - почти прозвучало в воздухе, но никто так и не высказал эту мысль.
- Всё время, пока мы шли сюда, я должен был не просто помнить о метках Стрекавы, но и стремиться их найти, - продолжал Латте. – Структура – отражение Системы, а Система – это облик всех мыслей, которыми люди делятся с Кубусом. Ходить здесь прямо – это всё равно что думать о чём-то и не отвлекаться.
Сорем положила голову на плечо мёртвой подруги и закрыла глаза. Она выглядела спокойной и умиротворённой, отчего Латте стало жутко в глубине души – не так должен выглядеть человек, чей близкий умер полгода назад и труп которого нетленно сидел на этом балконе всё время с тех пор. Но этот ужас был будто бы чем-то потусторонним, нереальным – впрочем, как и всё, что происходит в Структуре. Каждый раз, когда спускаешься сюда, будто видишь сон – даже если человек, что сидит напротив, пришёл с тобой.
«А тебе очень идёт Структура…»
Сорем открыла глаза. Она не могла слышать мысли, ведь так?
- Ты любишь это место, правда? – спросила она.
Латте эти слова показались его собственными.
- Почему ты так считаешь?
- Ты сбегаешь сюда из всякого диалога, стоит только тебе увидеть такую возможность, - Сорем улыбнулась. – Общаясь с тобой, я узнала о Дорогах и картографии больше, чем слышала за всю свою жизнь до этого. Ты не пренебрегаешь реальностью, но настолько обделяешь её вниманием, что кто-то может посчитать тебя очень странным – и так ведь было не раз, правда?
- Реальность – это постоянное течение времени, война с Атексетами, постоянная необходимость есть и пить. Да даже Санторлокмирриса с его низменной прагматичностью я скорее отнесу туда, чем к миру Структуры, - в голосе Латте угольками разгоралась обида, но вскоре утихла, когда он сказал: - Здесь нет ничего подобного. Это будто бы мир настолько иной, что всё, что было там, сверху, не имеет никакого значения. Я даже неспособен любить Структуру, потому что нет здесь любви…
Сорем снова закрыла глаза и сильнее прижалась к Шинобу. Прошло несколько секунд – будто бы не из прошлого в будущее, а сквозь мнимое безвременье – а потом тихо прозвучал голос:
- Ты бы остался здесь, если бы была возможность? Бросил бы поверхность?
Эти слова пустили мурашки по спине Латте – но он чувствовал себя удивительно спокойно, словно всё, что происходит, происходит правильно.
- Конечно, - ответил он. – Для картографа остаться в Структуре – высшая награда…
- Нет, ты не понял, - Сорем помахала ладонью. – Я не говорю про «в принципе». Я имею в виду «сейчас».
Ладони Латте похолодели.
- …почему ты спрашиваешь?
- Я вот прямо сейчас не хочу возвращаться, - бросила Сорем почти небрежно, но голос её дрогнул. – Как насчёт небольшой шалости? Сегодня ночь на Кубусе наступит без нас, а мы пойдём за твоей мечтой. Сразу же, только встанем на ноги.
Что-то было неправильно, и Латте это чувствовал в глубине души. Внезапность, решительность, и в то же время абсолютное равнодушие совершенно не были свойственны Сорем – было что-то ещё, была причина, но даже осознание наличия этой причины едва виднелось в тумане забвения, которым Структура застилала разум. Латте почти что видел мысли об этом, что когда-то принадлежали ему, а теперь отделились и жили где-то там, внизу, под его взглядом. Он отвёл глаза от этих мыслей, что кричали ему о несоответствии, и взглянул на девушку, что безмятежно трепала в пальцах рукав своей покойной подруги.
- Тебе настолько понравилась Структура? – задал он единственный вопрос, что кристаллизовался в его голове.
Сорем пожала плечами – а затем её глаза приоткрылись, и голубая искра блеснула за стёклами очков.
- Пускай будет так, - сказала она, и голос прозвучал отчётливо и ясно.
И Латте согласился. Согласился, оставив на задворках ума мысль, что они могут вернуться в любой момент, как только им захочется – ведь вниз можно идти по-разному, а Дорога со скучным названием «вверх» всегда одна. Согласился, почувствовав, что в своём путешествии он не будет одинок, и авантюра манила его ещё больше. Согласился – и кивнул. Ведь Структура не прощала её гостям излишней последовательности, так или иначе прогоняя каждого, кто пытался сохранить того себя, кем он был на поверхности…
- И куда же мы пойдём, Картограф? – спросила Сорем; Латте показалось на миг, что он услышал приговор, но это ощущение быстро пропало.
- Мы должны идти в Рим, - ответил он эхом. – Все Дороги, что проходят выше, рано или поздно приводят туда. Это город, откуда Мнимые погружаются глубже… Но, всё же, давай сначала вернёмся наверх – друзья же будут беспокоиться. Я должен их предупредить.
Латте не заметил едва уловимого мгновения, когда на лице Сорем мелькнуло неудовольствие. Он встал на ноги и посмотрел в сумрак бесконечности.
- Время в Структуре всё так же движется вперёд, но его сложнее заметить, - сказал он. – Я не знаю, как долго мы здесь сидим, поэтому предлагаю возвращаться.
Сорем легко поднялась, погладила волосы Шинобу – а затем слегка поклонилась её спутнику, который всё это время молчаливо сидел рядом. Её взгляд встретился со взглядом Латте, и она кивнула.
Они оставили позади балкончик и пошли назад по мостику, который привёл их сюда. Латте уверенно шёл впереди, нисколько не задумываясь на развилках – он ходил здесь так много раз, что выбор правильной Дороги был для него делом рефлексов, не ума. Но вдруг – Сорем даже не заметила, в какой момент – они остановились.
- Что-то не так? – спросила она, заглядывая Латте через плечо.
В ответ он указал рукой вперёд, где мостик был будто бы разрезан поперёк, и вся остальная его часть, сместившись на несколько метров вправо, уходила дальше в Структуру. И вся паутина из перекрытий была разрезана таким же образом до бесконечности, насколько хватало взгляда – будто бы неведомая сила сдвинула половину мира вдоль плоскости, и эта плоскость лежала у Сорем и Латте ровно на пути.
- Это Фаргинталь, - пояснил Латте озадаченным голосом, - Момент Несопряжения. Я где-то ошибся, пока вёл нас…
Сорем нахмурилась.
- Мы можем прыгнуть, - сказала она. – Там всего пара метров пропасти.
- Дело не в этом, - Латте покачал головой. – Фаргинталь – признак ошибки картографа. Это значит, что мы случайно сошли с Дороги и проложили новую, которая не согласуется с общим планом Структуры. Отсюда мы даже не можем пойти наверх напрямую – наткнёмся на Фаргинталь снова. Беда в том, что мы не знаем, как давно я ошибся в картах – а ещё мы не знаем, что по ту сторону разреза. Если мы перепрыгнем, можем заплутать сильнее.
- И что будем делать?
- Все Фаргинтали типа «разрез» разрешаются через калибровочные контуры. Это долго, и, если быть невнимательными, можно сделать хуже. Но здесь разрез с хорошей точностью горизонтальный, поэтому можно использовать вырожденный предел - или даже можно попробовать перенормировки, но они у меня всегда плохо получались…
Сорем хихикнула, но быстро сдержала смех. Латте посмотрел на неё с вопросом, и она сказала, пожав плечами:
- Ты же прорешал весь Задачник леди Тиримаэны. Неужели ты в себе сомневаешься?
Латте прищурился.
- Что ж, тогда начнём перенормировку…
- Нет, - перебила его Сорем. – Мы будем делать то, в чём ты больше всего уверен. Есть у тебя любимый метод?
- Обычно предпочитаю импровизировать, - недовольно ответил Латте.
- Тогда импровизируй!
Латте вдруг осознал, что напряжён. Ладони его снова были холодными, а глубокий вдох он делал вечность назад. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул – а затем снова взглянул на Фаргинталь впереди.
Последний раз разрезы он встречал на втором курсе, и они ему никогда особо не нравились. Судя по описанию их происхождения, которое было в справочных данных, они появлялись от попыток идти сразу по двум ортогональным – то есть, совершенно несовместимым – Дорогам. Ещё тогда Латте сказал себе, что он никогда не будет настолько опрометчив, чтобы в его работе появился разрез – а сейчас он искренне не понимал, где именно допустил ошибку.
Но разрез был впереди, и он был горизонтальным. Горизонтальность разреза резко упрощала задачу, но Латте отчаянно не хотел идти долгим и кропотливым путём калибровочных контуров, который всегда давался его нетерпеливости слишком дорогой ценой. Он смотрел на задачу перед собой, будто бы сошедшую с белых страниц опуса леди Тиримаэны, и осознавал, что руки снова леденеют. Это простая задача, простая – она не должна останавливать картографа…
- Может, хотя бы просто пойдём назад? – сказала Сорем, и её голос вывел Латте из оцепенения.
- Это было бы первым шагом в любом из возможных методов, - вздохнул он. – Нам всё равно отсюда больше некуда идти.
- Тогда давай сделаем хотя бы его, - Сорем улыбнулась одной из своих тёплых улыбок. От её жуткого состояния там, на балконе, не осталось ни следа. – Пройдём до распутья, а там, может, виднее будет.
И Латте согласился.
I. Соната-интродукция, часть 2
С распутья, куда вышли Сорем и Латте, разрез уже не был виден. Это был один из важнейших элементов безошибочного движения по Структуре: чего ты не ощущаешь – того не существует. Однако если это распутье всё ещё находилось на ошибочной Дороге, риск встретить Фаргинталь снова был достаточно велик.
- Что теперь? – Сорем вопросительно наклонила голову.
- Пока мы шли назад, я придерживался Дороги, что ведёт вглубь, - пояснил Латте. – Если мы наткнулись на Фаргинталь, выходя наверх, то сейчас мы должны быть примерно там же, откуда пришли. Не в точности, но… приблизительно.
Сорем нахмурилась и осмотрелась. Узкие мостики вели с распутья в разные стороны через сияющую тусклым голубым светом паутину, и каждый из них был обрамлён тонкой аркой.
- Тогда один из проходов должен быть помечен символом, по которому мы шли вглубь, так? – спросила она.
- А разве… - начал было Латте, когда вдруг понял, что не видит ни на одной из арок заветного треугольничка. – Kulro-o-ova, - протянул он слово на языке Агмальрену: «Плохо».
Сорем промолчала. Латте же стоял неподвижно какое-то время, задумчиво скрестив руки на груди, видимо, анализируя ситуацию. В какой-то момент его взгляд сфокусировался, а на лице появилась улыбка – почти азартная, немного жуткая – но он продолжал молчать.
«Ты обязательно мне потом про это расскажешь».
- Но сейчас время идти! – объявил Латте, взмахнув руками. – Я придумал решение.
Сорем снова наклонила голову, явно ожидая пояснений.
- Задача сложна тем, что я искренне не представляю, где мы сейчас, - сказал Латте. – Плюс мы не можем просто идти в одну сторону, чтобы гарантированно оказаться на какой-то Дороге – наткнёмся на Фаргинталь. В системе координат «плохая ситуация – хорошая ситуация» мы находимся меньше нуля. Однако мы можем воспользоваться стохастической операцией Уолша – Адамара, которая позволит нам встать в равновероятную суперпозицию всех Дорог разом… Иными словами, заблудиться.
Латте посмотрел на Сорем с воодушевлением, но та лишь сдержанно улыбалась, намекая, что ей всё ещё не до конца понятно.
- В Структуре всё, что не отличается друг от друга – это одно и то же. Если мы заблудимся, мы будем неотличимы от всех остальных потерянных, и таким образом будем точно знать, где мы!
- Тогда веди нас, - сказала Сорем, сдерживая смех. Казалось, её совершенно не тревожила ситуация.
И они пошли вперёд, всё дальше и дальше, на каждом распутье выбирая Дорогу, согласно алгоритму – броском игральной кости…
***
- И всё же, что мы сделали не так? – поинтересовалась Сорем. – Мы ведь сначала просто шли наверх, а потом – вглубь. Где здесь можно дважды оступиться?
Паутина Структуры вокруг немного изменилась с того её вида, который окружал Дорогу, проложенную Стрекавой. Нити стали тоньше и реже, и даже сами мостики, казалось, были более невесомыми и хрупкими. Они теперь были не только горизонтальными – в мареве паутины можно было заметить и те, что шли по косой, в случайных направлениях, и даже вертикально вверх. Несколько раз даже казалось, что на одном из таких мостиков тоже идут люди – а потом их фигуры расплывались в тумане забвения.
- Я думал об этом с самого начала, - ответил Латте. – И единственный ответ, который кажется правильным – мы не возвращались вовсе. Когда мы думали, что шли назад, к нашей Дороге примешалась ещё одна, несовместимая с путём наверх. Понимаешь, Сорем, Дорога – это не столько направление в пространстве, сколько путь мысли. Может, я был слишком встревожен твоим желанием не возвращаться, что невольно оступился в ту сторону…
- Но почему тебя это тревожит? – беззаботно спросила Сорем. От её меланхоличности там, на балкончике, не осталось ни следа.
- Знаешь, люди, которые проводят много времени в Структуре, любят её больше жизни - настолько привыкают к её свойствам, что там, на поверхности, уже не приживаются, - Латте снова бросил кость, чтобы выбрать мостик на очередном распутье. – Они уже не просто знают Структуру, они её чувствуют, и это чувство меняет саму их личность. Их эмоции настоящие, но они будто бы не совсем реальны, будто они противоречат самому пониманию того, как должен работать человек… Таких людей называют Мнимыми.
- Позволю тебе договорить, - сказала Сорем, когда Латте сделал неестественно большую паузу.
- Мы в Структуре совсем недолго, - продолжил он. – Экзамен по практике длится дольше. Но даже с той малой частью этого мира, что мы прошли, ты будто бы знакома вечность. Вроде, ты и картографии не знаешь… Но тебе здесь даже больше, чем комфортно, я ведь прав?
Улыбка Сорем на этот раз была немного заговорщицкой, слегка озорной; она пожала плечами и ответила:
- Знаешь, мне здесь никак. Я не скажу, что мне комфортно, но неприязни, тревоги или страха я тут не ощущаю. В отличие от тебя, кстати. Ты довольно многословен, когда кровь кипит, ха-ха…
И она затихла – словно что-то вспомнив. Латте бросил украдкой взгляд, и не заметил следа миновавшего воодушевления. Бросил двадцатигранную кость снова – единица.
«Спасибо, что не спрашиваешь».
***
Латте в бессчётный раз подбросил свою кость; та выскользнула из ладони и скрылась далеко внизу.
«Так странно – у Структуры есть низ».
- Что теперь? – Сорем вопросительно наклонила голову.
- Теперь мы заблудились окончательно, - подытожил Латте. – Я не помню, сколько раз мы бросали кость, и не помню, какой был выбор. Можно сказать, что мы в суперпозиции Дорог; не в точности – но приблизительно…
Сорем осмотрелась. Узкие мостики вели с распутья в разные стороны, вверх, вниз, вправо и влево; тонкая паутина Структуры сияла холодным, равнодушным белым светом – словно испытывая.
«Жутковато, конечно».
«Как тут спокойно…»
Латте взглянул на Сорем, и увидел в линзах её очков отражение белой паутины.
- А знаешь, мы добрались довольно быстро, - сказал он.
- О чём ты? – Сорем наклонила голову.
- То, что мы видим вокруг, зовут Долиной Безмятежности, - Латте присел на уступ паутины, удачно оказавшийся рядом с распутьем. – Это своего рода локальный минимум пограничной зоны Структуры, куда стремятся сойтись все окрестные Дороги. Выбирая случайное направление вместо конкретного, мы рано или поздно оказались бы тут. В картографии этот процесс называется термализацией.
- То есть, заблудившись, мы оказались во вполне конкретном месте? – снова беззаботный, голос Сорем звучал звонко, отражаясь бледным эхом от рассечённой бесконечности.
- Можно сказать и так, - Латте вздохнул. – Всё, у чего есть определение, в Структуре можно считать конкретным местом. Даже если определение – «не знать абсолютно, где мы».
- И тут нет противоречий?
- Нисколько. В локальном минимуме, куда бы мы ни шли – первое время мы будем оставаться неподвижными. Иными словами, особо нет разницы, стою я здесь, или в паре пролётов Дороги наверх. На заре изучения Структуры здесь погибло приличное количество народа просто оттого, что они меняли Дорогу слишком рано, думая, что идут не в ту сторону.
- Тогда нам надо просто идти прямо?
- И не сворачивать, пока не выйдем с Долины.
Сорем снова заговорщицки улыбнулась.
- Даже если пойдём Дорогой Хождения по Кругу? – спросила она, прищурившись.
Латте сдержанно посмеялся. Он снова посмотрел на освещённую белым светом паутину вокруг, простирающуюся до самой бесконечности – вверх, вниз, вперёд и назад. Он не стал говорить Сорем, что пусть Долина Безмятежности и принадлежит пограничной зоне – самой неглубокой – путь назад может оказаться долгим. Он подумал также, что, может, прийти сюда было не лучшим решением, и Фаргинталь легче было бы обойти иначе – но снова промолчал.
Сорем посмотрела на него снова с ожиданием: «Пойдём?» Латте поднялся на ноги и выбрал самую подходящую Дорогу – наверх. И они пошли вперёд, всё дальше и дальше, на каждом распутье не сворачивая, не теряя направления…
I. Соната-интродукция, часть 3
- Но всё-таки, Латте… Почему тебя не взяли в Корпус? - спросила Сорем, шагая след в след по бесконечным мостикам среди бесконечной белизны. – Ты ведь любишь Структуру, знаешь о ней много. И пусть теряешься на задачах, не быть же тебе идеальным… Тебе не кажется, что чтобы объяснить отказ, чего-то не хватает?
Глаза Латте пропустили искру разгоравшейся снова обиды, но он не дал ей взять верх. Его мысли были сосредоточены на том, чтобы не сбиться с Дороги – он надеялся, что ещё не сбился, хоть не мог этого проверить. Однако воля, отвечавшая за выдерживание направления, совершенно не пересекалась с фантазией, которая вела диалог, и поэтому Латте ответил:
- Я думаю, у старика просто слишком ограниченный взгляд на мир. Для него картография – это работа, и ему нужны рабочие. И знаешь – а пусть я не в Корпусе! – Латте взмахнул руками. – Я не думаю, что старик предложил бы мне что-то интересное. Никто не запрещает исследовать Структуру в одиночку…
- Но ведь он Мнимый, - Сорем нахмурилась. – Ты сам сказал, что они из тех, кто любят Структуру больше жизни. Если бы лорд Санторлокмиррис был сухим прагматиком, пошёл бы он в картографы?
Латте раздражённо вздохнул.
- Может, он оттого любит Структуру больше жизни, что не любит жизнь… Не знаю, - он засунул руки в карманы, но спустя пару секунд снова их достал. – Это палка о двух концах, всё-таки.
Бесконечные тонкие сети были просторны, но, казалось, оплетали саму душу. Мостики то появлялись, то скрывались за ними снова, обрывками жизненных путей смешиваясь в безликую пустошь. И белый свет, происходящий непонятно откуда, проникал повсюду, не отбрасывая теней. Стерильно, пустынно, безжизненно - сама смерть бы отвернулась, закрывшись косой.
- А ты, Латте? – голос Сорем, казалось, принадлежал самой Структуре. – Ты любишь жизнь?
Время замерло на мгновение. Шаги повисли в воздухе, наполненном отзвуками слов – а когда, наконец, коснулись гладкой поверхности мостика, и время возобновило свой бег, Латте и Сорем остановились. Белое пространство, похожее на скелет давно погибшего животного, из бесконечности в бесконечность рассекал разрез Фаргинтали.
«Ты обязательно мне потом про это расскажешь».
- Она ведь появилась прямо перед нами, да? – почти прошептала Сорем. – Разве ты не говорил, что они возникают за пределами поля зрения?
- Наверняка про это где-то написано, - Латте был, определённо, сбит с толку. – Но я никогда бы не подумал…
- Снова пойдём назад? – Сорем взглянула в глаза Латте, и в её взгляде будто бы совсем не было беспокойства – скорее, абстрактное, строгое любопытство.
- Давай отдохнём пару минут, - Латте покачал головой. – Я немного устал вести.
Они сели прямо на мостик, на небольшое его расширение, обвитое паутиной теснее всего остального. Нити, на которые они опёрлись спинами, были твёрдыми, но тёплыми – удобно.
- И всё же. Ты любишь жизнь, Латте? – повторила Сорем, когда тишина достаточно успокоила их мысли.
«Что ты имеешь в виду?»
Сорем не продолжала. Молчание её спутника сказало достаточно, а Фаргинталь, появившаяся из ниоткуда вместо ответа на вопрос – подтвердила догадку. Латте в который раз взглянул на белую паутину вокруг – неизменную, как правда, но изменчивую, как настроение.
- А ты?
Девушка улыбнулась: «Ты заметил, наконец».
- Вот мне не приходится выбирать, как тебе, - сказала она, закрыв глаза. – Мы ведь сбились с пути, потому что ты пытался сразу и выйти, и остаться, правда?
Латте кивнул.
- Знаешь, это так странно, - Сорем вздохнула. – Здесь, в Структуре, всё вокруг такое непоследовательное, бессмысленное – но при этом чувствуется особый стиль.
- Не стоит придавать внимание деталям. Слова произносятся, Дороги появляются и исчезают, мысли вместе с ними – по отдельности в них нет смысла, но в целом смысл себя проявляет. Ты привыкнешь, думаю.
- А я уже привыкла, - Сорем пожала плечами. – Знаешь, ещё тогда, когда мы шли по Дороге Стрекавы. Я потому и предложила остаться – здесь удивительно спокойно.
- И ты вовсе не боишься потеряться? Оступиться и произвести Фаргинталь?
Сорем тихо, но весело посмеялась.
- Невозможно потеряться, если не думаешь о том, куда идти. Да и Фаргинталей не будет, если не пытаться целенаправленно следовать Дорогам, так? – Латте кивнул. – Знаешь, я всё больше хочу просто подняться на ноги и идти, куда глаза глядят. Ты говорил, что в Структуре есть город, куда сходятся все Дороги – я ведь увижу его всё равно?
Белая паутина вокруг словно смотрела в глаза Латте – покачиваясь, спрашивая, испытывая.
«Она принимает меня. А ты?»
- И тебе не будет скучно или одиноко? – спросил он.
- Может, разве что поначалу, - Сорем пожала плечами. – Но здесь ведь не надо ни есть, ни спать – рано или поздно все мои беспокойства станут следом.
- Может, это и думают Мнимые, заходя в терминальную стадию. Однако ты не решила ведь?
- Когда-нибудь, может, да, - её голос задумался. – Но мы редко летим поэтому, и придём через слово маски.
Латте обнаружил идею, но не мог тогда слепить раньше. Слегка ответил:
- Цвет мира покатился, я взлетаю огнивом. Ты видишь Луну больше себя?
- Я не совсем сильно тебя чертёж, извини, - сияя пеплом, взмахнула Сорем. – Это чересчур относительно конца…
***
Горячий удар ладонью по щеке привёл Сорем в чувство.
- Ай!..
Вслед раздался второй.
Сорем и Латте сидели рядом, прислонившись спинами к нитям белой паутины. Голова кружилась, и сложно было осознать, что происходит, или вспомнить, что было. Мысли обрывками порхали в голове, не формируя никакой связности.
Когда взгляд сфокусировался, Сорем поняла, что они с Латте здесь не одни.
- Хм.
Перед ними стояла девушка – молодая, но всё же старше них лет на десять; по меркам Старой Земли - едва ли на шесть. В длинной чёрной юбке, обрезанной снизу наискось, с прямыми тонкими волосами, которые удерживали две сине-голубые заколки – она была красива и элегантна; но лицо её, казалось, не выражало никакой заинтересованности в том, что происходит.
- Проснулись? – спросила она, когда её взгляд встретился со взглядом Латте. – Нет-нет-нет, не поднимайся. Ты же не хочешь свалиться через край в безвременье, верно?
- Что произошло? – проговорил Латте, борясь с головокружением.
- Хм.
Девушка присела на корточки и заглянула в лицо сначала Сорем, потом Латте. Кивнула.
- Вы слышали, что в Структуре, если не держать курс, можно заснуть и раствориться? Нет? – Голос девушки звучал настолько же безучастно, насколько безучастным был её взгляд. - Совсем нет? Что ж, теперь слышали. А между делом, вы почти растворились - с чем я и спешу вас поздравить. А если вы меня не поблагодарите... хм-м, что ж, буду считать, что вы того и добивались.
- Спасибо, - проговорил Латте слабым голосом и попытался встать – но ладонь на его макушке предотвратила эту попытку.
- Что вы вообще здесь забыли, не поделитесь? – девушка наклонила голову в вопросе: совсем как Сорем. – И почему разрез за собой не закрыли?
Сорем поняла, что её разум стал достаточно ясным, чтобы вести диалог.
- Я Сорем, а это Латте, студент, - представилась она. – И мы немного заблудились на пути наверх.
- Хм.
Незнакомка поднялась на ноги и прищурилась.
- И откуда же вы поднимались? – спросила она. – С Полей? Или, может, с самого Рима, м?
- Мы возвращались с Дороги Стрекавы, - пояснил Латте, и вторую его попытку встать девушка предотвратила одним пальцем. – Наткнулись на разрез, и…
- Ясно, не продолжай, - девушка задумчиво посмотрела вдаль. – Вам помощь нужна, или, может, сами справитесь? Хотя можешь не отвечать, тут и так всё понятно.
Незнакомка сделала едва уловимое движение рукой, и часть пространства будто бы растворилась в одно мгновение, открыв проход с лестницей, уходящей вверх.
- Имя – Азенфальсера, я из Мнимых. И вы либо идёте со мной, либо растворяетесь там или здесь, и Тиримаэна устроит мне выговор. Мне ведь не стоит объяснять, правда?
II. Розарий Эшера, часть 1
«Все вы будете мне спасением…»
Лестницы. Лестницы были повсюду.
«Мир подобен тысяче зеркал, что смотрят со всех сторон…»
Белые, гладкие лестницы уходили вверх, вниз, вправо и влево, под самыми разными углами. Иные были наклонены, иные – вовсе перевёрнуты. Казалось, весь мир, сияющий безжизненной белизной, потерял знание о том, как стоять вертикально.
«Вы не заметите моего отсутствия за моими отражениями…»
Сорем и Латте едва понимали, спускаются ли они вниз или, наоборот, поднимаются. Ступени меняли направление и ориентацию легко и незаметно, не вызывая абсолютно никакого смятения или дискомфорта. Азенфальсера молча вела путников вперёд, и её шаги, казалось, были слышны не только из-под её ног, но и издалека, из бесконечной череды ступеней и переходов. Где-то виднелись стены столь же белые, как и лестницы, но сколько бы Сорем и Латте ни думали о них, ближе они не становились.
В какой-то момент Азенфальсера остановилась, будто задумавшись. Обернулась.
- Хм.
Сорем снова невольно подумала, что такой взгляд не может принадлежать человеку, которого хоть как-то интересует происходящее.
- Вы же умеете следовать, я не ошибаюсь? – спросила она задумчиво. – Тогда каким же образом вы сбились с пути и попали в Долину? Пожалуй, переформулирую: не умели бы следовать, отстали бы уже через пару шагов.
- Я просто иду за ним, - Сорем пожала плечами и наклонила голову в сторону своего спутника. – А это должно быть сложно?
Азенфальсера прищурилась и застыла неподвижно – будто время в самом её существе перестало течь.
В какой-то момент её голова едва заметно повернулась, и Латте осознал, что встретился взглядом с её глазами – светло-голубыми, будто сияющими светом изнутри. Этот свет острой иглой пронзал разум, и Латте хотел было посмотреть в сторону, но не смог. Всё пространство сузилось до тонкой линии, протянувшейся между двумя сознаниями.
- Это не будет сложно до тех самых пор, пока ты не исчезнешь, - проговорила Азенфальсера Латте, и стоило последнему шелесту её голоса утихнуть, как она снова отвернулась и вздохнула. – Ты ведь студент, ведь так? Почему ты вдруг решил вести?
Прошла пара мгновений, прежде чем Латте сумел ответить.
- Если вы хотите сказать, что навык картографа определяется его научной степенью…
- Так, - перебила его Азенфальсера и развернулась на лестнице полностью, теперь стоя перед Латте прямо с руками, скрещенными на груди. – Переформулирую снова. Что вам двоим тут нужно? Зачем вы пришли?
И в этот самый момент Сорем заметила что-то. Она не понимала, что именно – по крайней мере, поначалу – но что-то поменялось в Азенфальсере, в её взгляде и тоне. Поменялось незначительно, но резко, подобно разрезу Фаргинтали тогда, в Долине. И когда Сорем поняла, Латте ещё не успел ответить.
Она слегка дёрнула его за рукав: «О нас беспокоятся больше, чем я могу осознать».
Латте вздрогнул и рефлекторно ответил - а в следующий момент сам испугался своих собственных слов.
- Мы не хотим возвращаться наверх.
Сорем нахмурилась, но Латте этого не видел; его взгляд снова встретился с голубыми искрами глаз Азенфальсеры.
- Хм.
Он всё ещё колебался. Он не планировал покидать поверхность так скоро, сознанием удерживая идею вернуться – но его слова оказались честнее его мыслей. Слишком заманчивой была авантюра восстать против хода вещей всего мира – ради счастья Сорем, вопреки решению самого лорда Санторлокмирриса.
- Мало, пожалуй, - ответила Азенфальсера и слегка склонила голову. – Ты ведь понимаешь, Латте, что, если не будешь держать курс, растворишься? Что ж, теперь понимаешь. Спешу разочаровать - за тобой при всём желании не получится следовать, если ты не держишь Дороги. Думаешь, аспиранты просто так выбирают себе руководителя со степенью, за которым идут? Что тебе тут нужно?
Ответ дался Латте тяжело – легче было лишь оттого, что имя Азенфальсеры было ему пусть немного, но известным. Слишком ярким ещё был в памяти отказ Санторлокмирриса, услышавшего это желание.
- Я хочу идти по Дороге Дорог, - сказал он. – И найти самый общий закон, который описывает Структуру.
Азенфальсера закрыла глаза и вздохнула с явным неудовольствием.
- А ты? – обратилась она к Сорем. – Зачем пришла?
Сорем про себя недовольно отметила, что Азенфальсера, видимо, считает Структуру своим домом и не хочет видеть там внезапных гостей – но, не выдавая этого недовольства, ответила непринуждённо:
- А я просто хочу забыться.
- Выходит, когда студент заблудится, будешь вести, - неожиданно сказала Азенфальсера.
Эти слова стали неожиданностью как для Сорем, так и для Латте. Сорем не понимала – это ли Азенфальсера не распознала её иронию, или же её ответ выражал полное разочарование – но выражение лица Мнимой окончательно потеряло облик незаинтересованности. Впрочем, доброжелательности тоже было немного. Латте же со сдержанным возмущением сказал:
- Во мне достаточно энтузиазма, чтобы не потерять курс, леди Азенфальсера!
- Дорога, ведущая во все стороны, не ведёт никуда, - ответила та. – Хм, выходит, вас не стоит отправлять наверх. И пусть так – то куда пойдёте?
- Мы думали дойти до Рима… - начал было Латте, но Азенфальсера снова перебила его:
- Плохая идея. И не только потому, что мысль идти по «Дороге во все стороны» из места, куда Дороги, в целом, сходятся, звучит, как шутка.
Сорем пожала плечами.
- А можете повторить ещё раз, что вам от нас нужно? – спросила она непринуждённо.
- Не помню, чтобы я вообще об этом упоминал… - Азенфальсера посмотрела куда-то вдаль. – Но вы ведь не хотите бесславной кончины, верно? А пока что все ваши действия выглядят так, будто вы хотите как можно быстрее раствориться.
- А что тогда нам стоит делать взамен? – продолжила Сорем, незаметно приставив палец к спине Латте: «Молчи».
- Хм.
Азенфальсера повернулась к ним спиной и сказала:
- Вы находитесь в бывшей обители доктора Дориана Эшера, студент, думаю, должен о нём знать. Здесь свои Дороги, но не бывает Фаргинталей; раствориться тут тоже нельзя. Давайте так: вы найдёте меня в Розарии, а я, в свою очередь, удостоверюсь в факте, что вы не заблудитесь сразу же, как только ступите за порог. Идёт?
И, не дождавшись ответа, Азенфальсера пошла вверх по лестнице, незаметно пропав из виду через пару шагов.
- И что это… - начала была Сорем, но вдруг заметила Латте, который с абсолютно потерянным выражением лица смотрел туда, где только что стояла Мнимая. – Всё в порядке?
- Сорем… - голос Латте, казалось, утратил весь былой энтузиазм. – У леди Азенфальсеры есть все основания говорить то, что она сказала.
- Можешь пояснить? – спросила Сорем, скрестив руки на груди.
- Дориан Эшер исчез, так и не получив степень лорда картографии, - сказал Латте. – Он был самым талантливым из картографов своего возраста, на третьем курсе проложил первую свою Дорогу – почти самостоятельно, без руководителя, лишь с напарницей из студентов. Я хотел быть на него похожим, потому что он был живым исключением из всех возможных правил – пока он не растворился четыре года назад. Тривиально, по неосторожности. А леди Азенфальсера – похоже, и есть та самая его напарница. Я не понял этого сразу лишь потому, что она взяла имя Мнимой совсем недавно…
- Ну нет.
Латте непонимающе взглянул на Сорем и увидел, как та хмурится.
- Основания считать, что мы растворимся без неё, у неё есть, согласна, - пояснила она. – Но основания относиться к нам с таким пренебрежением – вряд ли. Латте, да она тебя и за человека едва считает! Точнее…
Сорем задумалась, постукивая большими пальцами друг о друга.
- Точнее, она делает такой вид, - сказала она, наконец. – Знаешь, что это значит, Картограф? Ты уже чем-то напоминаешь ей этого Эшера.
Сорем заговорщицки улыбнулась – и когда Латте это увидел, на душе стало удивительно тепло. Улыбнувшись в ответ, он спросил:
- Может, тогда устроим ещё одну авантюру и искать Азенфальсеру не пойдём?
- Только чтобы заблудиться, раствориться и стать причиной для её разочарованного «Хм»? – Сорем помотала головой. – Нет. Мы пойдём, найдём этот Розарий и основательно поговорим с ней. Но до этого… - Сорем прищурилась. – Предлагаю погулять здесь и поискать что-нибудь интересное, м? Эта леди ведь оставила нас без присмотра!
II. Розарий Эшера, часть 2
- Слушай, Латте, - спросила Сорем, склонив голову немного. – А чем занимаются студенты, пока учатся картографии?
Они шли вниз по одной из бесконечных лестниц, и их шаги эхом возвращались к ним от далёких стен. Белый свет сменился на лёгкую марь, как бывает в мгновение перед закатом – казалось, ещё немного, и обитель Эшера встретит вечер, а затем растворится в ночи. Лестницы же стали ещё причудливей – они могли проходить очень близко к той, по которой шли путники, иногда даже соприкасаясь; то тут, то там были видны и те, что, будто передумав, изламывались и вели в другом направлении. Но ни одной из них не было видно края – белые ступени неразрывно соединяли бесконечность с бесконечностью.
- Просто знаешь… Леди Азен-и-так-далее вела себя так, будто бы тот разрез, что перед нами случился – это ежедневная рутина. Я нисколько не виню тебя, но разве вас не должны были к ним хорошо подготовить? – пояснила Сорем.
Латте опустил взгляд, но не сбавил шаг.
- Про Структуру говорят, что она ревнива и не делится знанием с поверхностью, - сказал он. – То, чему учат студентов – это что-то вроде подсказок. Отчаянная попытка картографов подготовить нас хоть как-нибудь. Без этих знаний было бы много, много сложней.
- Но ведь у тебя есть причина верить в себя, правда? Ты ведь не просто так сразу же согласился вести?
Латте взглянул Сорем в глаза с улыбкой искренней уверенности.
- Если бы я совсем ничего не умел, мы бы Дорогой Стрекавы шли целую вечность, - задорно сказал он. – Да и в Долину Безмятежности бы не добрались. Обычно студенты и о простых Дорогах знают лишь понаслышке. А я быстро учусь, так что пару раз разрешу разрез, и они нам больше не помешают, вот увидишь!
Сорем бесшумно усмехнулась – не с иронией, но по-доброму. Пошутила себе в мыслях про Дорогу Уверенности-В-Себе – но промолчала.
- А куда мы идём, вообще говоря? – спросила она.
- Ох, точно…
Сорем заметила, что шаг Латте совершенно не меняется, когда он говорит – связано ли это с Дорогой?
- Я знал Дориана Эшера, когда учился на первом курсе, - сказал Латте. – Он научил меня многому из того, что я знаю о Структуре, и я его запомнил необычайно хорошо. Прямо сейчас я пытаюсь найти Эшера – если человек умер, его Дорога приведёт к воспоминаниям о нём. Думается мне, у него с леди Азенфальсерой секреты общие на двоих.
Мягкий вечерний свет сменился на голубоватый сумрак. Свет всё ещё шёл со всех сторон, не отбрасывая теней – но теперь лестницы казались мягко сияющими ломаными линиями, разбивающими пространство вокруг на части. Нажми посильнее – и расколется.
- Слушай, Латте… А Дорога – это, в сущности, что?
Латте задумчиво поднёс палец к подбородку и молча шёл некоторое время, прежде чем, наконец, ответить.
- Классической является модель Дарвицеви, - сказал он и сделал небольшую паузу, - но к ней было много вопросов. Она утверждает, что Дорога – это что-то вроде прямой линии в пространстве идей; собственно, потому так и называется. Когда Дороги пересекаются, случаются распутья, и можно перейти с одной Дороги на другую.
- То есть, мы не выбираем, где можно повернуть? – спросила Сорем.
- В этом и первый вопрос. Картографы даже не намечают на карты распутья, потому что они появляются после того, как было принято решение сменить Дорогу. Поэтому на смену модели Дарвицеви пришла векторно-проективная модель, или модель Триеш-керы. Иными словами, элементом Структуры принимается не прямая в пространстве, а направление движения.
- Звучит довольно абстрактно, но, допустим, логично. А тебе удобно говорить, пока ведёшь? – Сорем прищурилась. – Или тебя леди Азен-как-её-там соблазнила отсутствием разрезов?
Латте сдержал смех, но дал появиться весёлой улыбке.
- Дай мне оставить пару секретов на случай, если нам будет не о чем говорить, - его глаза заговорщицки сверкнули. – Не только у тебя были друзья-Рыцари, знаешь ли.
- Допустим… - Сорем немного потерянно взглянула вдаль, где далёкие стены уже потерялись в сумраке. – Так в итоге-то, что такое Дорога? Направление движения, и всё?
- А, про Дороги, - Латте развёл руками. – Модель Триеш-керы логичнее модели Дарвицеви, но её противники, в свою очередь, задают вопрос – а где в этой модели цель Дороги? Мы ведь дошли до конца Дороги Стрекавы, а если бы она была лишь направлением – шли бы вечно. А когда появилась публикация о структурной операции Уолша – Адамара – помнишь ведь, я кубик бросал? – научное сообщество окончательно сошло с ума. Выяснилось, что выбор не идти ни по какой Дороге удовлетворяет всем критериям, собственно, Дороги – что есть очевидное противоречие.
- То есть, вы все пользуетесь ими, но не знаете, что это? – Сорем снова прищурилась – но Латте не увидел.
- Можно сказать и так, - ответил он. – Собственно, поэтому теоретическая картография до сих пор актуальна. Правда, у меня на этот счёт есть одна догадка…
- Хм?
- Я вообще считаю, что Дороги – иллюзия и конструкт нашего восприятия. В рамках теории Дорог накопилось достаточно проблем, которые нынешние модели неспособны разрешить – но об этом как-нибудь потом.
Сорем и Латте не заметили, как пространство вокруг них изменилось. Они оба в какой-то момент подумали, что шли по лестницам, вообще говоря, уже минуты две назад – но не могли вспомнить, когда именно оказались в этом широком коридоре. Левая его стена, как и потолок, были сплошным стеклом, а за ним – глубокое звёздное небо. Но в коридоре не было темно – мягкий белый свет, как от стабилизированных ламп, освещал пол, покрытый квадратной плиткой, и картины, висящие на стене справа.
- Эшер был художником, - сказал Латте. – Взял себе имя в честь мастера с Земли.
Сорем смотрела на эти чёрно-белые картины, пытаясь понять, что же на них изображено; но не могла уловить ничего конкретного. Картины были прекрасны; они казались одновременно шедевром ясного разума и произведением чистой души. Сорем тихо шагала вдоль этой бесконечной галереи, поглядывая на Латте краем глаза.
В какой-то момент она осознала, что картины начали меняться. Что-то появилось в них чуждое – и Сорем пока не понимала, что. Казалось, что в монохромные изображения багрово-красным цветом стала проникать тревога, оставляя общее впечатление почти нетронутым; но вместе с тем картины стали более объёмными, более живыми. Лестницы, мосты, лестницы, море, лестницы, розы…
«Флир, я не должна тебе сейчас всё раскрывать. Однако я ведь никогда не дурачила твою голову, ведь правда? Ха-ха…»
Сорем шла всё дальше и дальше. Если это действительно были произведения Дориана Эшера, то у их автора точно был не самый дурной вкус. Постепенно среди лестниц и мостов на картинах стали появляться фигуры – сначала насекомых, потом птиц, после – людей. Безголовые, безрукие люди были больше похожи на неоконченные, но мастерски созданные заготовки.
«Ну пойми же меня, Фли-ир! Вот поделюсь я с тобою сейчас, да ты начнёшь волноваться. А пока ты просто сердишься, это ведь куда легче…»
Безголовые, безрукие люди белым, почти настоящим мрамором сияли в мягком свете галереи. Сорем замечала следы инструментов на их коже и одеждах, шероховатость аккуратных сколов на шеях и плечах. Автор был мастером своего дела – Сорем казалось, что вот она протянет руку, и сможет прикоснуться к твёрдому, слегка тёплому камню.
«Я клянусь тебе, торжественно и честно. Никаких дурных новостей не случится, просто совершенно немного тех, в которых я не разумею – и вот скажу я тебе, да ты в пылу поймёшь не так!»
Безголовые люди, казалось, все были изваяны из одного и того же камня. Иной раз они даже соединялись вместе – двое, трое вокруг одного в центре, стоящего выше, чьи ноги сливались с фигурами тех, что были внизу. Тех, что вокруг, казалось, автор пытался сточить в ничто – но они от скульптуры к скульптуре появлялись снова и рвались выше и выше, к тому единственному, что стоял в центре. Камень слетал с них багровыми лепестками роз, покрывая тех, кто был ниже, и осыпаясь на пол коридора.
«Пречудесно! Флир, ты лучшая из всех, знаешь? Нет-нет, просто без тебя не выйдет ничего. Имею в виду, из наших планов, конечно же…»
Сорем шла всё дальше через галерею Эшера. Она стала замечать, что скульптуры теперь были больше. Они сравнялись с ней ростом, а их расположение заставляло её смотреть немного вверх, туда, куда смотрели бы и изваяния у ног того, что в центре, будь у них головы. Они рвались вверх, тянулись к своему идеалу, касаясь своими ладонями его груди и плеч. Их камень становился темнее и темнее, словно ещё больше отдаляя их от цели.
«Хм-м, Флир? Да у нас гости – там, за твоим порогом».
Безголовые скульптуры стали совсем высокими и почти касались далёкого стеклянного потолка, за которым немигающим холодом сияли звёзды. И Сорем увидела, как на очередном изваянии одна из фигур внизу вырвалась вверх, рассыпав мраморными лепестками всех, что был вокруг – и встала рядом с тем, кто был прежде один. Искусно, но спешно отёсанный камень между ними соединял их вместе, делая их двумя сторонами одной сущности.
- Прошу, не оборачивайся.
Незнакомый голос прозвучал совсем близко, будто бы Сорем сама произнесла эти слова. Она вздрогнула и осознала, что не видит Латте впереди. Обернулась.
- Спасибо, - произнёс всё тот же голос – спокойный, но немного возвышенный.
Позади неё стоял юноша одного с ней роста. Он был одет в зелёный мундир средних чинов Корпуса – такой можно было получить, не имея учёной степени. Его серебристые волосы мягкими волнами касались плеч, а лицо было полностью скрыто такой же серебристой маской, улыбающейся Сорем своими незамысловатыми прорезями в виде двух точек и уголка-рта.
Сорем вдруг осознала просьбу незнакомца и снова отвернулась, стоя к нему спиной.
- Привет, - сказала она.
- Ты определённо не идёшь Дорогой Смерти, - снова произнёс удивительно близкий голос. – Прошу, не уходи.
Сорем приподняла бровь – и она совершенно не была уверена в том, что незнакомец этого не заметил.
- Я Сорем, кстати, - сказала она. – Я не картограф и, похоже, потеряла человека, который меня вёл.
- Сорем, nae’wietu le se… - протянул голос; Сорем определённо не могла назвать его исходящим от человека за ней. – Я не искал тебя, но очень рад, что нашёл. К сожалению, твоё имя мне неизвестно. Ты не из Корпуса?
- А ты, верно, оттуда? – Сорем наклонила голову. – И почему мне нельзя оборачиваться?
- Потому что лицом к лицу проще обмануть друг друга, - ответил голос. – А моя маска этому лишь помешает.
Сорем снова приподняла бровь и слегка повернула голову – но не оборачивалась.
- А ты забавный, - сказала она. – Может, хоть имя своё скажешь?
- Я Обманщик, - произнёс голос. – Но можешь звать меня Рен – если желаешь. Тебе нужна помощь? Я могу помочь.
Сорем взглянула в сторону так, как посмотрела на Латте, когда выяснила, что он не знает, что такое Дороги.
- Знаешь, Рен, называться Обманщиком, а потом предлагать помощь – не самая хорошая идея.
- Я буду говорить только правду, - ответил голос у неё в голове. – Просто я всегда действую в своих интересах. Только это, и не больше.
Сорем задумчиво посмотрела вперёд, а потом спросила:
- Ты знаешь, с кем я шла до того, как ты появился?
- Его зовут Латте, надо полагать, - сказал Рен.
- И ты знаешь, где он сейчас?
- Определённо точно знаю, - спокойный и неестественно-близкий голос Рена не выражал ни радости, ни сожаления. – Он на пороге Розария и вскоре встретит там леди Азенфальсеру.
Сорем улыбнулась и развела руками.
- Тогда мне просто стоит стоять здесь и ждать. Леди, кхм, Азен найдёт меня без всякого труда.
- Она тебя не найдёт. Её сознание отрицает для себя наследие Эшера – ты, верно, знаешь, отчего. Мы же прямо сейчас находимся именно там. И прошу, не сокращайте имена Мнимых – vi’laomu le se.
Сорем нахмурилась – и вздохнула.
- Проведи меня тогда хоть куда-нибудь, - сказала она. – Если я в единственном месте, где леди Азе… неважно, не сможет меня найти, хуже ты не сделаешь – будь ты Обманщик или только назвался так. И да… что просишь взамен, Рен?
- Ничего не прошу, - ответил голос. – Это не в моих интересах. Просто иди прямо и слушай мой голос. И прошу, не оборачивайся.
И Сорем пошла вперёд, мимо последней скульптуры, где фигура, некогда бывшая центральной, в объятиях последней оставшейся осыпалась лепестками роз.
II. Розарий Эшера, часть 3
- Флир, я не должна тебе сейчас всё раскрывать. Однако я ведь никогда не дурачила твою голову, ведь правда? Ха-ха!
Леди Тиримаэна лучисто улыбнулась, и мышиные усики, нарисованные на щеках, подпрыгнули вверх. Невысокая, с копной каштановых кудрявых волос, в яркой зелёной жилетке и с подвёрнутыми штанинами – она казалась полной противоположностью Азенфальсере, которая строго сидела за небольшим стеклянным столиком, хмуро отведя взгляд. Единственное, что было у них похожего – на широко растянутом воротнике Тиримаэны красовалась точно такая же сине-голубая заколка, что и в волосах её собеседницы.
- Хм… Петро пригласил меня лично, явно ожидая моей помощи. Но при этом я должен соглашаться, не зная подробностей. Выходит, так?
- Ну пойми же меня, Фли-ир! – Тиримаэна наклонилась вперёд, разведя руками. – Вот поделюсь я с тобою сейчас, да ты начнёшь волноваться. А пока ты просто сердишься, так ведь куда легче…
Азенфальсера посмотрела прямо на Тиримаэну, и та наклонила голову, ожидая согласия. Её янтарные глаза прищурились вместе с тем, как губы растянулись в хитрой улыбке.
- Возможно, - Азенфальсера вздохнула. – Знаешь, Кари, я нисколько не ожидаю подвоха от тебя. От Петро, в целом, тоже, но даже тут уже сомнительно. Но к твоему Охотнику, а тем более – к леди Зеркалу, я доверия не питаю совершенно, понимаешь?
Азенфальсера вздохнула и окинула взглядом бесчисленные белые розы, что устилали пол под строгими арками и тонкими серыми колоннами. Розы, будто почувствовав внимание, колыхнулись волной и засияли в мягком голубоватом свете.
- Хм… Петро задумал что-то неоднозначное, я прав? – Азенфальсера задумчиво постучала пальцами по столу. – Если он готов сотрудничать с леди Зеркалом, у него вряд ли всё хорошо с возможностью быть избирательным в людях.
Тиримаэна же сделала шаг вперёд, слегка наклонилась и положила обе ладони ей на плечи. Сказала уверенно и спокойно:
- Флир, я клянусь тебе, торжественно и честно. Никаких дурных новостей не случится, просто совершенно немного тех, в которых я не разумею – и вот скажу я тебе, да ты в пылу поймёшь не так! Поэтому прошу, лишь выслушай, что Петро сделать хочет – а потом ведь можно и отказать. Добро?
Азенфальсера снова сдержанно вздохнула, затем слегка улыбнулась, смирившись - и кивнула.
- Пречудесно! Флир, ты лучшая из всех, знаешь? – Тиримаэна снова улыбнулась ярко, и в голубовато-белом свете Розария будто загорелся живой тёплый огонь. Азенфальсера приподняла бровь, и Тиримаэна замахала руками: – Нет-нет, не подумай, просто без тебя не выйдет ничего, истинно. Имею в виду, из наших с Петро планов, конечно же…
- И леди Зеркалу про «ничего не выйдет» ты говорила так же, м? – Азенфальсера прищурилась.
Но Тиримаэна не ответила. Она вдруг сосредоточилась и будто прислушалась – а затем, глядя куда-то вдаль, сказала:
- Хм-м, Флир? Да у нас гости – там, за твоим порогом.
Азенфальсера едва заметно двинула пальцами, будто перебирая струны невидимого инструмента, а затем, покачав головой, спросила:
- Что ты можешь о нём сказать, Кари?
Тиримаэна хитро улыбнулась, прищурившись – и вместе с нарисованными на щеках усиками её лицо стало похоже на мордочку маленького зверька.
- Решили сменить меня на славном посту Загадочницы, мисс Эшер? – спросила она немного азартным полушёпотом. – Что ж. Ему бесспорно желается помощи, он крайне беспечно следует Дороге Смерти, и коли не растворится на полпути… Не совсем уж понимаю, что тогда случится, но что-то явно с отзвуком твоего дорогого Дориана. М?
Азенфальсера кивнула – на её лице снова появилось какое-то странное безразличие, а взгляд направился куда-то в маревую бесконечность. Не взглянув в сторону арки, обрамлявшей вход в Розарий, она спросила негромко, но слышимо:
- Итак… Как думаешь, когда именно ты её потерял?
- Когда посчитал, что следовать за кем-то – достаточно очевидное действие, чтобы ему не учить, - ответил Латте.
- Молодец, - Азенфальсера кивнула. – Как долго ты будешь за порогом стоять, м? Проходи, раз пришёл.
Стараясь ступать бесшумно, Латте прошёл между клумбами с белыми розами, которые росли, казалось, прямо из земли – и лёгким поклоном поприветствовал Азенфальсеру и Тиримаэну. Мышиные усики улыбнулись ему в ответ.
- Леди Азенфальсера, могу я попросить вашей помощи? – Латте старался вести себя сдержанно, но что-то в его голосе выдавало беспокойство. – Я нашёл Розарий и, думаю, вам не нужно больше подтверждений тому, что я умею ориентироваться. Но я потерял след Сорем и не смог её найти, хотя честно пытался.
- Ты ещё и поискать её успел? – Азенфальсера приподняла бровь, и Тиримаэна довольно прищурилась. – Неплохо.
- Я не хочу долго отвлекать вас, - продолжил Латте. – Но, если вы подскажете мне Дорогу, чтобы найти Сорем, я буду очень благодарен.
- Погоди-погоди, - вдруг вмешалась Тиримаэна, жестом остановив Азенфальсеру от всяких действий. – Во-первых, ты не отвлекаешь нисколько, я уже сама одной ногою сбежала. А во-вторых – давай-ка сначала сам, а я послушаю. Давай-давай! Что тебе известно?
В этот самый момент Латте было определённо известно две вещи: эта странная девушка по какой-то причине будто бы больше него знает, что случилось – а неприветливая Азенфальсера, отведя взгляд, прячет улыбку.
- Что ж, Дорога, по которой шла Сорем, будто бы просто заканчивается. Я исходил её вдоль и поперёк, но будто бы след обрывается ровно там, где мы разминулись… - начал Латте, и Тиримаэна кивнула. – Но она не ослабевает, она просто обрывается. А значит, Сорем не растворилась, она сменила Дорогу.
Тиримаэна помотала головой.
- Да это и без того понятно, право. А вот какой Дорогой она пошла в итоге, уже куда интереснее! - она скрестила руки на груди и строго посмотрела Латте в глаза снизу вверх. – Ну что?
Латте вздохнул.
- Я потому и прошу помощи, потому что не знаю…
- Так как тебе помогать, коли ты ничего не делаешь? – Тиримаэна прищурилась. – Ты же студент, да? И раз дошёл сюда, то старшекурсник. Мой задачник хоть открывал?
Глаза Латте широко открылись, когда он, наконец, осознал, кто именно находится перед ним. Несколько секунд он собирал слова, пока Азенфальсера украдкой изучающе смотрела на его реакцию.
- Вы леди Тиримаэна?.. – почти прошептал он, наконец. – Загадочница Кари, автор классического сборника задач по картографии?!
- Значит, открывал, - мышиные усики снова приподнялись вместе с тем, как янтарные глаза довольно прищурились. – Главу семь про обратные задачи второго рода ведь помнишь? – Латте кивнул. – Дай-ка мне определение прямой и обратной задачи навигации.
Латте вдруг посетило ощущение, что он снова оказался на экзамене. Отрывистым движением руки он причесал волосы и ответил:
- Прямая задача навигации состоит в построении характера движения при известной Дороге и заданном начальном положении… Обратная задача первого рода состоит в поиске Дороги при известном характере движения. Обратная задача второго рода же…
- Ищешь Дорогу и маршрут разом, да-да, куда столько формальностей? – Тиримаэна, поморщившись, замахала руками. – Что для этого нужно? В два слова.
- Условия связи.
- Умница! И что имеешь ты, м?
- Сорем не знает Дорог. Она не осталась на месте, значит, решила следовать. Но я проверил все выделенные направления с того места, где мы разминулись, и ничего…
- А значит?
Латте нахмурился.
- Значит, она пошла за кем-то.
- Теперь снова формально. Какой это тип функции связи? – спросила Тиримаэна нетерпеливо.
- Просто корреляция?
- Условие разрешимости выполнено?
- Вроде да…
Тиримаэна подалась вперёд, заглянув Латте прямо в глаза.
- Тогда в чём твоя проблема, м? – спросила она слегка раздражённо. – Карту в руки, и вперёд. Всё ты можешь.
Латте вздрогнул – а потом резким движением поднял ладони перед собой. Пару минут он слегка сгибал пальцы, бегая взглядом от одного к другому; леди Тиримаэна довольно улыбалась, явно понимая, на каком этапе расчётов Латте находится в каждый момент. Ответ она уже знала – но не раскрывать эту тайну было для Загадочницы делом принципа.
В какой-то момент Латте замер. Пару секунд подумал – пошевелил пальцами, перепроверяя расчёт – и, наконец, сжал кулаки пару раз, разминая ладони.
- И таки чего досчитался? – спросила Загадочница.
- Я не знаю этой Дороги, - признался Латте. – Но я точно определил маршрут.
Леди Тиримаэна развела руками с довольной улыбкой:
- Вот видишь! Всё ты можешь, студент.
Латте бросил взгляд в сторону Азенфальсеры – та скучающе смотрела вдаль.
- Спасибо…
- За что? – Тиримаэна явно была горда собой.
- За поддержку… И за задачник, кстати, тоже. Он правда прекрасен, - сказал Латте, и мышиные усики довольно ответили ему, приподнявшись.
- Ну что, Флир, подарим ему шанс? – обернулась Тиримаэна. – Не водить же его по Пустыне за ручку, правда?
Азенфальсера пожала плечами, и Тиримаэна решила счесть это согласием.
- Иди, студент, - хлопнула она Латте по плечу ладонью. – Пройти Пустыню – это не праздно прогуляться. Берегись Иминту и не зли маутов. Вперёд-вперёд, нашим Дорогам нынче не навечно прощаться! А мне ещё Охотника тормошить…
Латте улыбнулся – со смесью облегчения, благодарности и тревожного предчувствия. Слегка поклонился, прощаясь.
- Право, тебя ещё и прощаться не научили! – Тиримаэна рассмеялась. – Лично бы за то расщедрилась на оплеухи каждому из нынешних профессоров Академии… Ну хоть задачник мой в чести, и то хорошо. Так вот, смотри… - Тиримаэна было начала жест, но тут остановилась: - Хотя нет, как я могу тебя просто так отпустить? Следи за руками.
Загадочница вытянула руки вперёд, и Латте заметил, что её предплечья сплошь разрисованы абстрактными узорами из линий и точек, местами смазанных, а порой и стёртых. Тонкие изящные пальцы сомкнулись вместе, а в следующий миг раздвинулись, натянув между собой что-то, напоминающее пересекающиеся мыльные плёнки.
- Дай лапку, - сказала Тиримаэна, и сбросила получившийся объект Латте в протянутую ладонь.
- Это Фаргинтали?.. – спросил Латте, покачав рукой.
- Бесспорнейше они, чистейшие и отборные, с привкусом мяты и сладкой науки, - Тиримаэна кивнула. – Сможешь разнять на кусочки до нашей будущей встречи – молодец. А, не волнуйся, эту штуку можно съёживать, если в карман не влезает…
Латте с недоумением посмотрел в сторону Азенфальсеры; та, прикрыв глаза равнодушно повела ладонью – «наслаждайся». Тиримаэна же нетерпеливо нажала двумя пальцами на свежесозданную головоломку, и та уменьшилась в несколько раз.
- Спасибо, правда… - сказал Латте, смутившись.
- Коли выбросишь – неотвратимо узнаю, - Тиримаэна наигранно нахмурилась. – Ну полно, иди в свою Пустыню, я разглагольствовать долго способна. Вот, гляди. Прощаясь – отдаёшь человеку его Дорогу назад из своих карт. Символично, конечно. Из разума - к душе…
Тиримаэна коснулась двумя пальцами своего лба и приложила их Латте между ключиц. А затем схватила его за плечи, осторожно, но настойчиво развернула и мягко подтолкнула, нажав распрямлённой ладонью в середину спины. И когда Латте пропал из виду, она вздохнула.
- Какой же чудной, однако, гость у тебя, Флир, - сказала Тиримаэна, присела за столик напротив Азенфальсеры и начала что-то складывать из квадратика бумаги.
- Он едва пару слов вставить сумел, - укоризненно заметила Азенфальсера, задумчиво глядя на покачивающиеся под неощущаемым ветром розы. – Но ты, тем не менее, смогла что-то понять? Ну надо же.
- Флир, пойми… Слова, жесты, мимика – это всё ведь фальшиво, лицо перед изнанкой, - Загадочница ловким движением разгладила складку. – У студента ведь верная сноровка к Дорогам, да и они, видно, его любят. Головою клянусь, уже успели подраться за него – может, даже не раз.
Азенфальсера, закрыв глаза, усмехнулась.
- Когда я его нашёл, они с подружкой мирно растворялись с довольными лицами, а рядом – незакрытый разрез…
- Ну вот, видишь! – Тиримаэна повела бровями. – Действительно ведь Дороги ради него повздорили. Ах, он в Пустыне – лакомый кусочек для Иминту, даром что с ножками да с картой в голове… Но полно вздыхать, уж прорвётся. Дорога у него долгая.
Тиримаэна встала из-за стола, потянулась. Провела двумя пальцами по лбу – и мягко коснулась ими ключиц Азенфальсеры. Весело улыбнулась, а потом исчезла из виду через пару шагов, оставив на стеклянном столе искусно сложенную бумажную розу.
III. Пустыня, часть 1
Пустыня.
Информация об этом месте, что была доступна на поверхности, представляла собой разрозненные обрывки слухов, домыслов и вымыслов. Говорили, что Пустыня больше похожа на океан, чем на, собственно, пустыню; что огромные рыбы здесь летают в воздухе, а под её поверхностью зияет небытие. Говорили также, что Пустыня обманывает, спутывая Дороги и не выпуская путников, как живая ловушка.
Картографы небезосновательно шутят, что Структура ревнива до информации, и разузнать с поверхности, что происходит внутри – безнадёжное дело. Именно поэтому выпускник Академии – ещё не картограф, а картограф – ещё не Мнимый. Чтобы понять Структуру, нужно принять её в свой разум, исказить самого себя так, что никто другой не поймёт твоей бессвязной речи, когда ты попытаешься описать ему опасности Пустыни – и только тогда можно будет с уверенностью называть себя знатоком этого мира.
И, глядя на Пустыню перед собой, Латте понимал, что одиночество – слишком слабое слово, чтобы описать состояние, в котором он очутился. Когда ты одинок, у тебя есть твой разум, твои умения, твои знания и опыт; но сейчас Латте ничего из этого не могло быть полезно. Пустыня покачивалась перед ним своей зернистой поверхностью цвета блеклого серебра, словно насмехаясь над всей нелепицей, в которую превратились знания Латте о ней. Латте не был одинок, потому что даже его собственное «я» покинуло его в этот момент.
- Что ж, - сказал он сам себе, чтобы почувствовать хоть какую-то опору, - в путь, пожалуй.
И он пошёл вперёд по тому, что походило одновременно и на песок, и на воду. Его ноги слегка вязли в серебристых крупицах, а от следов кольцами расходились волны, растворяясь в общей ряби. Латте даже не мог понять, что именно представляет собой эта рябь; порой казалось, что это множество маленьких волн, сталкивающихся и рассеивающихся, а в следующий миг можно было разглядеть отдельные крупицы, на которых поблёскивало несуществующее солнце.
Дороги здесь были почти осязаемы. Латте их не видел, но чувствовал, как они струятся, покачиваясь в воздухе, как водоросли в прибрежной воде. Они сходились и расходились, расщепляясь и соединяясь воедино в хаотичном танце случайности и вероятности. Латте приходилось прикладывать очень много усилий, чтобы не потерять из виду ту самую Дорогу, которая вела его к Сорем – Дорогу, которая постоянно норовила то слиться с какой-нибудь шальной тропкой из общего хаоса, то разделиться надвое только для того, чтобы через пару мгновений собраться назад.
Если материальный мир Пустыни действительно был Пустыней, то у Дорог здесь явно была самая бурная жизнь.
- Интересно, как долго придётся здесь идти?.. – вздохнул Латте, и Дороги всколыхнулись. – Пару вечностей, да? Что же повело тебя сюда, Сорем…
Латте чувствовал, что должен беспокоиться за неё. Но вместе с этим он мог с уверенностью сказать, что стоит ему дать беспокойству свободу, как Дороги вокруг сойдут с ума окончательно, и то зыбкое «решение обратной задачи второго рода» станет настолько же полезно, как и его отсутствие. И пока Латте всё равно прикладывает все усилия, чтобы найти Сорем, волнение будет скорее мешать, чем помогать.
- Извини уж за бестактность, - усмехнулся Латте по-доброму, без всякой иронии, - но моё хладнокровие тебе сейчас поможет куда больше. Надеюсь, тот, кто с тобой, не причинит тебе зла.
Латте не знал, с кем Сорем ушла и куда; уж точно не знал, почему она решила уйти вместо того, чтобы дождаться его в Обители Эшера. Он не понимал, что произошло – но вскоре честно себе признался в том, что Сорем он в целом никогда не понимал. Что бы с ней ни происходило в жизни, она будто бы танцевала с миром шаг в шаг: нельзя было сказать, что у неё нет собственной воли, но ей в этом танце всегда удавалось вести безупречно, без всякой настойчивости, не наступая партнёру на ноги. Именно поэтому Латте было в её компании так комфортно – и именно поэтому узнать что-то о личности самой Сорем было почти невероятным подвигом.
Видимо, и сейчас Сорем просто сделала шаг в ногу с миром: мир предложил ей идти через Пустыню – и она не воспротивилась. Если Структура добра и справедлива к своему партнёру в танце, то она отблагодарит Сорем и не причинит ей вреда; если же нет – то впереди её ждёт смертельная ловушка. Латте не знал, что из этого правда.
- Почему-то хочется думать о тебе, как о живой душе, - обратился Латте к Структуре. – Что думаешь?
Латте показалось, что Дороги вокруг вздрогнули – но в и без того хаотичном движении их реакция была почти неразличима. Поверхность Пустыни всё тем же холодным серебром растворяла в себе тонкие колечки волн, что расходились от шагов Латте – никаких изменений. Кроме огромной колонны странного вида, что возвышалась впереди.
Она не появилась внезапно, нисколько – просто Латте заметил её слишком поздно. Освещённая со всех сторон одинаково, она не отбрасывала тени и уходила вверх на дюжину метров. Кривая, уродливая колонна была точно такого же цвета, что и мутное серебро поверхности Пустыни. И что было ещё более странно – она мягко покачивалась из стороны в сторону, и кольца волн расходились от её основания, легко толкая Латте в подошвы.
- И что мне делать с тобой? – вздохнул он, разглядывая колонну.
Но подняв взгляд ещё выше, он заметил то, что заставило его затаить дыхание. Там, далеко вверху над колонной, в воздухе парила огромная рыба. Она висела посреди пустоты неподвижно, головой вниз, будто бы привязанная, как воздушный шарик. Рыба была размером с колонну, если не больше – и выглядела мёртвой. По спине Латте пополз холодок.
- Не буду вас тревожить…
Латте приложил два пальца ко лбу, а затем направил их в сторону рыбы – прощаясь. Нащупал Дорогу, по которой шёл, и направился прочь от колонны, потеряв её из виду.
Вскоре он встретил ещё одну. На этот раз над ней не было рыбы – колонна мерно покачивалась на поверхности Пустыни, и на миг Латте показалось, что некоторые Дороги уходят в неё, не возвращаясь.
- Жутковато, не находишь? – спросил Латте, охватывая взглядом пространство вокруг себя, усеянное бесчисленным множеством таких колонн, высоко вверху над которыми кружили огромные рыбы. Живые.
Латте вдруг почувствовал, что за ним кто-то следует. Это отразилось на Дороге – незначительно, но вполне заметно. Он напрягся и оглядел горизонт – только колонны, и никого больше. Осторожно сделал несколько шагов вперёд – ощущение следования медленно, но неизменно усиливалось.
И тут кто-то схватил Латте за рукав.
- Шауг! – прокричал этот кто-то хриплым голосом и потащил вперёд. – Шауг, аре-аре-аре, йе гахи!
Латте вздрогнул от неожиданности, но побежал вслед за сгорбленным уродливым существом, похожим на человека – побежал, потому что увидел, как над колоннами огромная рыба стремительно снижается в его направлении.
- Аре, шауг са! – прохрипело существо, увлекая Латте в сторону ближайшей колонны.
В нём было удивительно много силы для его размера; почти без всяких усилий Латте почти кинули вперёд и толкнули за колонну. В последний момент он увидел, как рыбу будто бы что-то спутало, а одна из колонн начала безумно дёргаться из стороны в сторону.
- Сутэ, сутэ… - тараторило существо, прижимая Латте спиной к колонне.
Поверхность Пустыни поднялась двухметровой волной, прошедшей по обе стороны от колонны. Латте ощутил, как Дороги вокруг перемешались настолько, что закружилась голова; колонна вздрогнула, приняв на себя удар – прикрыла от волны и Латте, и суетливое горбатое существо. Когда всё утихло, существо выглянуло из-за колонны, кивнуло и указало куда-то вперёд и вверх:
- Вихэ, вихэ, шамаут… - для убедительности оно вытянуло Латте за рукав из-за колонны и снова показало наверх, где рыба, теперь уже мёртвая, парила головой вниз над колонной. – Хаат Иминту. Шам хаат. Та хаат-мэ, эох-о.
- Я не знаю, понимаешь ли ты меня, - сказал Латте, наконец. – Но спасибо. Ты спас меня, похоже.
- Шам от-та баха, Иминту вихэ, - проворчало существо, похлопав Латте по груди кулаком.
Тот пожал плечами.
- Извини, но вот тебя я не понимаю совсем, - сказал он. – Иминту?
- У Иминту, са, - ответило существо и указало кулаком в сторону кружащих в вышине рыб.
Латте припомнил, что леди Тиримаэна предостерегала его: «Берегись Иминту, не зли маутов». Первую часть предупреждения теперь он понял максимально ярко. А что по поводу второй…
- Маут? – спросил он, не зная, чего ожидать.
- Йе маут, - ответило существо и постучало кулаком себе по груди.
- Йе? – переспросил Латте.
- Йе, - существо, назвавшееся маутом, постучало себе по груди снова. Затем толкнуло Латте кулаком: - Та. Йе – маут, та – шамаут. Эох?
- Эох, думаю, - усмехнулся Латте. «Шамаут», по всей видимости, означало «человек».
Следующие несколько часов они шли вместе – Латте и маут. Время от времени они прятались за колонны от высоких волн, и сердце Латте уже перестало безумно колотиться всякий раз, когда очередной Иминту решал на него напасть. Дорога, которой шёл Латте, давно потерялась в хаосе Пустыни, но маут выглядел дружелюбно – и Латте решил идти за ним. Время от времени маут также посвящал его в незамысловатые тонкости своего языка:
- Вихэ, - говорил он, постукивая кулаком по своему глазу. Затем постучал по уху: - Сух. Йе сух, та гахи, - и маут жестом показал, будто что-то исходит из его рта.
В целом, язык маута не был чем-то запредельно сложным. Многие его слова напоминали искажённую версию человеческого языка: «са» - «сюда», «баха» - «большой», «у» - «он». Некоторые же слова были новыми; так, Латте понял, что слово «Шам», похоже, соответствует Дороге, хотя маут так и не смог показать жестами, что он имеет в виду; а «хаат» означало смерть, конец и всё, что на них чем-то похоже. От слова «Шам», видимо, происходило «шауг» - «идти в какую-то сторону».
- Йе, та шауг… са? – Латте вопросительно жестикулировал, пытаясь узнать, куда маут его ведёт.
- Пойя! – прохрипел маут с удивительной бодростью. – Аймэ шауг Пойя! У гахи, та баха шамаут… У эох!
Латте отметил про себя, что, видимо, не понял изначального смысла слова «эох» - и уж точно не знает, кто такой Пойя. Но слова маута, видимо, означали, что этот самый Пойя уже знает про Латте и считает его «баха шамаут» - большим человеком. Более того, раз маут ведёт Латте к нему – то, если бы не Пойя, он бы погиб ещё при первом нападении рыбы-Иминту.
Латте не совсем понимал, как маут ориентируется в Пустыне. Не раз и не два ему казалось, что он понял, по какой Дороге его ведут – а затем Дорога терялась в хаосе и сумбуре, что царил в пространстве Пустыни. В какой-то момент он окончательно потерял надежду и рискнул перестать обращать внимание на Дороги – что для картографа обычно было равносильно растворению. Но Латте следовал за маутом – и это давало некоторую надежду, что всё будет хорошо.
- Са! – прокричал маут уже привычное Латте слово, и они спрятались за колонну.
- Эй, маут, - вдруг сказал Латте, похлопал его по плечу и указал рукой вверх. – Ещё Иминту…
Маут поднял взгляд – а потом будто обезумел. Тараторя непонятные слова, он со всей силы толкнул Латте в сторону; тот отлетел на добрый десяток метров и мягко приземлился, пустив волну по зерни мутного серебра. А вслед за этим колонна, за которой он совсем недавно прятался, резко скрылась под поверхностью, утянув за собой вниз огромную рыбу. Поднялась высокая волна; Латте успел только в ужасе вскочить на ноги, когда его всколыхнуло, смешав мысли с хаосом Дорог. Голова закружилась, и он потерял сознание.
III. Пустыня, часть 2
«Nmhupment, Nmhupment… Lo no’b’ugm gae tponkd aeshq gwiaextethuqx… Nmhupment, Nmhupment…»
- Спокойно, панике не поддавайся. Я здесь, я здесь. За голос держись, и ни слова…
«Iseriom, Iseriom… Se re selemet sau, fearu vumaerel nae’fearim…»
Тёплый ветер мягкими дуновениями трепал волосы, касался кожи, уносил резкий запах, возвращающийся каждый раз снова и снова. Незнакомый, неприятный запах.
«Riosaehein, Riosaehein… Vitir ar nevon lir ves vitorion lir…»
- Что бы ни видел сейчас ты – это жизнь твоя. Мне не отдавай её.
«Ane’alagmacus, Aevareion, Aevareion…»
***
Латте чувствовал запах. Приятный запах вкусной еды – супа или рагу, он не мог понять. Он почувствовал ветер – тёплый, сухой ветер, от которого запах подрагивал, как пламя свечи, то пропадая, то усиливаясь. Потом услышал тихий низкий голос – приятный голос, но слов не разобрать. Он открыл глаза и увидел огонь.
Они были в небольшом будто бы гроте – Латте и некто, сидящий у костра, кто, помешивая что-то в котелке, задумчиво бормотал непонятные слова. Одет он был странно – казалось, он просто взял длинную полосу белой ткани шириной в четыре ладони и обмотался ею с ног до головы. Чёрные тонкие узоры на ткани появлялись и пропадали в складках, как Дороги в Пустыне. Черты его сухого лица были острыми и резкими, нос крючковатым клювом подчёркивал отрешённый, но суровый взгляд.
- Проснулся? – спросил человек у костра низким, негромким и приятным голосом. – Эох.
- Прошу прощения, но… кто вы? – спросил Латте и удивился, как слабо прозвучали его слова. – Мне почему-то знаком ваш голос.
Человек с невесёлой ухмылкой посмеялся.
- Много имён у меня, как и у каждого встречного здесь. Ты мог слышать о Белом Призраке, Учителе, Анахорете; о Пустыннике, о Рыболове…
И Латте действительно вспомнил почти все эти имена.
- Если обращаться ко мне желаешь, зови меня Пойя, - сказал Пойя. – Не хотел бы я, чтобы смысл других имён глаза тебе туманил.
- Пойя… - Латте сел и огляделся. – Маут вёл меня к вам.
- Его звали Ахайшэ, - сказал Пойя. – Я послал его, потому что ты был мне нужен больше, чем он.
- Звали?.. – переспросил Латте. – Что с ним случилось?
- Его съели рыбы, - голос Пойи нисколько не переменился, будто бы он говорил о привычных ему вещах. – После маутов пустые Дороги не остаются, поэтому волноваться не о чем.
Латте отвёл взгляд и почему-то будто бы отчётливей ощутил крупицы песка под собой.
- Он спас мне жизнь, - прошептал он.
- Он спас твою Дорогу, - сказал Пойя, и голос его был похож на песок. – Жизнь же твою сохранил я. Ты почти растворился, когда я тебя нашёл.
Латте почувствовал, что ему тяжело дышать.
- Спасибо…
- У тебя яркая Дорога, - продолжал Пойя. – Пока не знаю я, какая именно, но, если я это вижу – рыбы заметят точно. Идти в Пустыне по ней опасно. Скажи мне, что ты чувствовал – там, на той стороне? Ты видел свою Дорогу?
Латте вздохнул.
- Я будто спал, - ответил он. – Я почти ничего не помню. Слышал голос, который будто бы говорил с кем-то на разных языках. Лердон, Агмальрену… Остальные слышал впервые.
Пойя наклонил голову, всё так же глядя на костёр.
- Ты знаешь, как появляются языки в голосе Структуры, путник? – проговорил он.
- Только знаю, что язык Агмальрену – это Фаргинталь, принявшая форму языка, - ответил Латте, задумчиво глядя на пляшущую тень, что отбрасывал Пойя на стену грота.
- Потому считается, что это язык, на котором говорит с нами сама Структура, - Пойя впервые оторвал взгляд от костра, и его тёмные глаза, слегка прищурившись, вонзились в Латте. – Многие картографы слышат Агмальрену от Структуры, но лишь немногие слышат что-то ещё. Но особенным это тебя не делает, путник. Это значит, что кто-то говорит на Дороге твоей.
- Это плохо? – Латте пытался смотреть Пойе в глаза, но каждый раз обнаруживал, что снова видит тень на стене.
- Зависит от того, чей именно ты слышал голос. Его описать можешь? – Пойя снова обратил взгляд на костёр, и Латте стало спокойнее. – Я знаю Дороги многих речей.
- Будто бы говорил юноша чуть старше меня, - задумался Латте. – Голос очень красивый. Спокойный, немного вкрадчивый. На всех языках он говорил без акцента, но один будто бы был ему ближе всех – чужеродный, жуткий, нескладный…
Пойя покачал головой и снова усмехнулся; подул ветер, и запахи заплясали вместе с огнём.
- Вы знаете его? – спросил Латте у тени Пойи.
- Что ещё чувствовал ты?
- Ещё я слышал ваш голос, - продолжил Латте. – И чувствовал мерзкий запах…
- Хм.
Пойя тонкой рукой достал из складок одежды флягу и откупорил её. Протянул Латте:
- Прошу, понюхай.
Запах был знакомый. Тот самый запах – резкий, слегка кружит голову.
- Что это?
- Это спирт, путник, - Пойя отхлебнул из фляги, и Латте поморщился за него. – Точнее, его раствор. Спирт – жидкость номер два в Структуре после воды. Он упрощает жизнь, если знать, как именно.
- Вы поили меня им?.. – от этой мысли Латте стало нехорошо.
- Никогда не пытайся поить того, кто без сознания, - Пойя снова покачал головой. – Убьёшь его быстрее, чем тот растворится. Нет, путник, я не поил им тебя – лишь дал понюхать. Твоему сознанию нужно было ухватиться за что-то, что не падает в небытие вместе с ним. О, думаю, ужин готов.
И вскоре Латте обнаружил у себя в руках миску горячего супа. Он был сероватого цвета и в нём плавали кусочки чего-то неизвестного; но то, что так приятно пахнет, вряд ли было несъедобным.
- В Структуре ведь не нужна еда? – удивился Латте.
- И что теперь, не есть это? – Пойя приподнял бровь. – Тебе понравится. Это суп из плоти рыбы, что убила Ахайшэ. Ешь.
Латте подумал вдруг, что должен чувствовать что-то на этот счёт – но ничего не чувствовал. Осознание заставляло сердце болеть и биться чаще, но Латте не знал, какой именно эмоции это соответствует. Это было очень странно – но не впервые в Структуре.
- Эох та? – спросил Пойя спокойным глубоким голосом, вызывающим ещё больше отсутствия всяких чувств.
Латте не ответил и отпил из миски. Вкусно.
- Эох, - кивнул Пойя и тоже отпил супа.
Они сидели у костра напротив друг друга – Пойя и Латте – и молча пили суп, будто бы предназначенный символизировать что-то; но символ остался без всякого значения. Это был просто вкусный, горячий суп – излишество в Структуре, где тела – лишь отображение идеи тела, а еда – лишь проявление идеи еды. Но здесь, в гроте, который, казалось, теперь существует в бесконечной пустой ночи, горел огонь и был суп – маленький оазис жизни посреди Пустыни, где даже Дороги смертны.
- Что привело тебя в Пустыню? – спросил Пойя, когда в его тарелке больше ничего не осталось. – Обычно это место стараются обходить стороной.
- Я ищу Сорем, подругу. Мы спустились вместе, но разминулись, - пояснил Латте. – Кто-то повёл её после меня, и повёл через Пустыню. Я потерял её след, к сожалению… Похоже, придётся вернуться в Розарий и найти Дорогу снова.
Пойя смотрел на костёр, и огонь отражался в его глазах. Латте почему-то это знал, хотя тень Пойи не имела ни глаз, ни способности блестеть.
- Путник, меня сейчас послушай, - сказала тень откуда-то со стороны Пойи. – Мало кто ходит Пустыней нынче, а я живу в ней. Я знаю каждую рыбу, что ищет покоя в этих краях, и уж точно замечаю каждого человека, что сюда заходит. Я знаю, куда твоя подруга направилась, и новостей хороший у меня нет тебе.
Сердце Латте сжалось – но он всё ещё не чувствовал никаких эмоций: это начало бы пугать, но страха не было тоже.
- Путник, как думаешь – зачем кому-то Пустыней идти?
Латте пожал плечами.
- Кто ведёт не в Пустыню, а через неё, тот равно что рисует на прибрежном песке, пока отошла волна прибоя, - пояснил Пойя. – Тот, кто вёл подругу твою, заметал следы. Он точно не хотел, чтобы ты знал, куда они направились.
- Но вы знаете? – Латте наклонил голову, не отводя взгляд от стены.
- Веришь в меня ты, однако, - Пойя невесело посмеялся. – Да, знаю. Подругу твою вели в Особняк, и место это не такое дружелюбное, как Пустыня. Можно сказать, тот, кто путал следы в Пустыне, спас тебя от того, чтобы ты пришёл туда сам. Но там тебя кто-то всё-таки ждёт, путник – он пытался говорить с тобой, пока ты блуждал вне своей Дороги.
Латте сжал своё запястье ладонью.
- Я пойду туда, - сказал он.
- Не думай, что тебя останавливаю я, - Пойя подложил в костёр свежих веток, и тот разгорелся ярче. – Хотел бы остановить – не сказал бы ничего. Но тебе стоит поторопиться, пока хозяйки Особняка нет дома.
Латте молчал какое-то время, задумавшись над вопросом.
- Кто вы, Пойя? Зачем вы меня спасли?
Тень на стене пожала плечами.
- Уж точно не затем, чтобы леди Ренемнегревус вернулась в Особняк до того, как его покинешь ты. Скажем так, мы с ней не сходимся во взглядах – немного – а в тебе я вижу прелестную возможность несколько её позлить. Яркая твоя Дорога, путник. Я хочу, чтобы эта Дорога потревожила самомнение одной ошибающейся леди.
- Деловой подход?
- Он и есть, - и Пойя невесело улыбнулся.
- Как надолго леди Ренемнегревус вне Особняка? И почему мне стоит её бояться?
- Хорошие вопросы задаёшь ты, путник, хм-хм, - Пойя спрятал костлявые руки под одежду и стал похож на кучу белой ткани. – Леди Ренемнегревус – Мнимая из Корпуса Картографии, и этого, в принципе, уже достаточно, чтобы её опасаться. Она занимается вопросами растворения, теорией и практикой, и за двести лет жизни успела достигнуть некоторых успехов. Но леди эта обладает прескверным характером и считает себя лучше других – под этим, конечно же, имеется в виду отношение ко всем вокруг, как к подопытным крысам. Следуя за Обманщиком из Особняка, твоя подруга автоматически становится частью её эксперимента. Но усилиями нашего дражайшего Петро эксперимент этот откладывается.
Пойя сухо прокашлялся и пошевелился под своей узорчатой белой тканью.
- Петро? – переспросил Латте.
- Он же лорд Санторлокмиррис, - хрипло пояснил Пойя, и Латте слишком живо вспомнил, как его прогнали из Корпуса. – Петро что-то ударило в голову, и он решил созвать Конгресс. Четвёртый за всю историю картографии, если не ошибаюсь. Меня он, естественно, позвать нужным не счёл, а вот леди Ренемнегревус пригласил. Что ж, нам это только на руку, а ему морока. Считаю это двойной удачей.
- Вы тоже не в ладах с Корпусом? – в голосе Латте промелькнул странный тон.
- Ха, тоже… Юный такой, а уже поссориться успел с Петро? – на этот раз Пойя улыбался искренне, но улыбка его была настолько же острой, как всё его лицо. – Думаешь, почему Анахорет Пойя не лорд картографии до сих пор? Петро треплом меня считает. Вслух не говорит, но в душе завидует, думаю. Завидует моему творческому подходу, когда сам пляшет под дудку прикладной науки.
Латте не смог сдержать торжествующей улыбки, и Пойя рассмеялся. Смех будто бы помог ему, и его голос снова стал чистым, низким и завораживающим:
- После Особняка ты, верно, решил ко мне вернуться? – и Латте кивнул. – Ха! Тогда подумай-ка по пути вот над чем. У меня есть три вопроса, на которые прикладная наука обычно закрывает глаза – считает слишком умозрительными. Но я утверждаю, что нет проблем фундаментальнее в современной картографии.
Пойя подался вперёд, и свет костра заплясал на его сухом лице.
- Люди растворяются, когда забываются, расслабившись в Структуре. Также они растворяются, падая в небытие. А ещё есть верная примета, что растворишься тем вернее, чем больше у тебя близких и чем они значимей. Вопрос первый: что происходит на самом деле?
Сухая и тонкая рука Пойи показалась из-под слоёв ткани и вытянула один палец.
- Чтобы идти по почти любой Дороге, нужно держать в уме её. Однако, чтобы по Дороге Времени идти, прикладывать усилий не нужно. Вопрос второй: чем особенна Дорога Времени?
Вытянулся второй палец.
- И, наконец, самый главный вопрос, путник: что такое, вообще говоря, Дорога? Дать нормальное Дороге определение – это вопрос третий.
Пойя прижал большим пальцем мизинец и встряхнул рукой с тремя вытянутыми пальцами. Улыбнулся хищно.
- Лорд Санторлокмиррис прогнал вас за лучшие вопросы в картографии? – Латте поднял бровь, и Пойя понял, что ему сделали комплимент. – Но кое-что меня тревожит… Что за примета про растворение?
Пойя снова помрачнел – точнее, принял своё обычное состояние. Латте заметил, что огонь в костре почти угас, и ночной сумрак вокруг сгущался.
- Вы с подругой близки? – спросил он.
- Я хотел бы так думать, - вздохнул Латте. – Но её личность ускользает от меня, как я ни стараюсь понять.
- Эох, - сухой низкий голос Пойи теперь не предвещал ничего хорошего. – Видишь ли, путник – Структура ревнива. Кого ценишь, здесь стоит держать подальше, иначе его отберёт судьба. Я говорил Эшеру и Шёнберг, что добром не кончится это – и вот, что вышло. Шёнберг оказалась в Корпусе, а Эшер… понимаешь.
Латте кивнул – но голова его будто бы опустела. Он пытался подгонять мысль, но подгонять было нечего.
- Все, кто занимается вопросом растворения, знают, насколько серьёзна проблема, - Пойя вздохнул. – Всех предупреждают, но кто послушает? Вот и оказывается, что теряем лучших. А я вот здесь, один посреди Пустыни – спасаю всех от себя.
Костёр догорел, и теперь грот освещался лишь густым синеватым светом, которым сияло то, что заменяло в Пустыне ночное небо. Мягкий ветер залетал в грот снаружи, и угольки цеплялись за последнюю надежду разгореться снова. Теперь, когда стало темно, где-то там можно было разглядеть тени Иминту, лениво парящих в высоте. Латте ничего не говорил, а Пойя не продолжал – он ушёл глубже в свою белую ткань, замер и, возможно, заснул.
Латте задумался о том, что ждёт его впереди. Раньше он всячески отвергал эту мысль, надеясь решать проблемы по мере поступления, но сейчас ему впервые подумалось, что ещё вчера – хотя есть ли в Структуре «вчера»? – он был до боли наивным. В сумрачном гроте посреди Пустыни он ощущал, будто бы Структура желает его сожрать и уничтожить, и раз он здесь, внизу – то первое уже случилось. Это злобное, ревнивое существо заманивает исследователей своими тайнами и своими причудами – а потом отнимает у них то, с чем они не готовы были расстаться.
Латте вздохнул. Поднялся на ноги, будто бы собравшись идти – но вскоре сел назад, а потом лёг на мягкий песок; тот обнял его, будто утешая, и Латте подумал, что он необычайно тёплый. Латте хотел было заснуть – мысли после сна более ясные – и сразу одёрнул себя: слишком легко раствориться. Но тут он услышал голос Пойи, необычайно ясный и чёткий посреди тихой ночи:
- Спи спокойно.
И Латте заснул.
S1. Четвёртый Конгресс
Огромная тускло светящаяся стена цвета запёкшейся крови бесконечным монументом скрывалась во тьме вверху, справа и слева. Багровые кольца вихрей вязко перетекали какой-то иной, непознаваемой жизнью, будто пытаясь выбраться на поверхность, тесня своих конкурентов в глубину вертикальной массы. Стена тихо, но ощутимо вздыхала, и с каждым её вздохом воздух наполнял душный сладковатый аромат.
Леди Тиримаэна стояла в нескольких шагах от бурлящей вертикали. Её янтарные глаза изучающе вглядывались куда-то вверх; багровый свет падал на зелёный походный плащ, скрывавший её фигуру почти целиком. Пышные кудрявые волосы всё так же растрёпаны, на щеках – точки веснушек вместо мышиных усиков.
Она поднесла обе ладони ко рту рупором, и соколиный крик растворился в густом мраке. Какое-то время Тиримаэна продолжала вглядываться вверх – а потом показалась лодка с треугольным парусом. Лодка резво плыла в вертикальной плоскости вниз, и казалось, что вязкие вихри совершенно не препятствуют её движению. А в следующий момент Тиримаэна уже стояла на берегу чернеющего водами моря, и лодка приближалась к ней из тьмы, неся под своим парусом зелёный походный плащ в шляпе.
Лодка шаркнула о песок, и лорд Испальдавьеху ловко спрыгнул на берег. Он был худой и высокий, на две головы выше Тиримаэны, и его золотистые волосы грязными прядями вились за его затылком. На голове у него была коричневая ковбойская шляпа, а глаза скрывала плотная белая повязка. Тиримаэна слегка приподнялась на цыпочки и хлопнула Испальдавьеху ладонью по груди - приветствуя.
- Что опять, Кари? – спросил он будто бы сонным голосом.
- Лорд Санторлокмиррис созывает Четвёртый Конгресс, - объявила Тиримаэна звонко, но серьёзно. – Охотник Испальдавьеху приглашён вместе с тремя прочими.
Испальдавьеху сдержанно вздохнул. Он не спрашивал места – Конгрессы собирались всегда в одной и той же аудитории в Риме. Он не спрашивал времени – Дорога приведёт его вовремя. Он не спрашивал и цели, ведь цели Петро всегда соответствуют масштабу его действий. Но он спросил:
- Леди Зеркало придёт?
Тиримаэна кивнула.
- Понятно, - Охотник снова вздохнул. – Ты там между делом спроси у Петро, всё ли у него в порядке. Не болит ли чего. Может, под веками синие огонёчки мерцают, или голова кружится, когда кого-то видит…
- Ильтар, не вредничай, - Тиримаэна нахмурилась. – Коли ты ёрничать не будешь, она и вовсе не заметит, что ты пришёл. Не всё так плохо, доколе вы все драму не начинаете разыгрывать…
- Да, наша Королева Драмы действительно не любит, когда её разыгрывают. Трещинами покрывается вся, - сказал Испальдавьеху и сдержанно, но весело рассмеялся.
Тиримаэна улыбнулась. Снова привстала на цыпочки и натянула Охотнику шляпу на глаза.
- Да-а, леди Ренемнегревус от страшной поножовщины спасает лишь непередаваемая леность владельца ножа, - сказала она. Коснулась лба пальцами, затем хлопнула Охотника по плечу: - Ну, за сим распрощаюсь. Опоздаешь – прибью.
- Будешь охотиться на Охотника, м? – Испальдавьеху снова ухмыльнулся, сдерживая улыбку.
Но Тиримаэна уже пропала из виду.
***
Посреди сумеречной пустоты на длинных нитях висело огромное кольцо. Со стороны невозможно было оценить, насколько оно было большим, ведь не было вокруг ничего, с чем можно было бы сравнить его размер. Но если приглядеться, то станет видно бесчисленное множество Дорог вокруг, что уходят в его сторону и теряются вдали, пройдя лишь малую часть расстояния.
Подобравшись к кольцу чуть ближе – то есть, когда кольцо уже будет казаться невероятно большим – можно разглядеть, что внутри кольца висят в пространстве крошечные чёрные точки. Точки эти разбросаны будто бы хаотично, но равномерно, и оттого кажется, что на кольцо натянута легчайшая чёрная вуаль. С этого расстояния Дорог внутри всё ещё не видно, а Дороги вокруг всё так же теряются где-то там, на неопределённом расстоянии до кольца.
Если продолжать свой путь, то станет понятно, что точки не просто висят в воздухе – их удерживает сеть тончайших нитей, переплетающихся и натянутых туго. Однако же то, что казалось раньше нитями, держащими само кольцо, теперь предстаёт толстыми канатами; и всё ещё неясна их толщина, всё так же они далеко настолько, что порой кажется, что перед тобой что-то размером с большое дерево.
Но в какой-то момент приходит осознание – то, что казалось точками, на самом деле представляет собой огромные здания, сияющие голубоватым светом, исходящим из глубин изящных колоннад. А нити, что их держат – это широчайшие Дороги, по которым за всю историю прошло так много людей, что они стали осязаемыми прочными мостами, на котором десяток рыб-Иминту могли бы разминуться.
Таков Рим - город, куда сходятся Дороги. Он был основан в давние времена лордом Локмиралирмесом, участником Второго Конгресса, как последний бастион картографов перед походом на глубочайшие уровни Структуры. Основатель Рима так гордился своим творением, что взял себе в честь него имя: «lokmir» - «за́мок», «alirm» - «высокий», «es» - центральный. И за тысячу лет, что картографы прокладывали себе путь вглубь, Рим действительно превратился в центр, где обитают картографы всех направлений и интересов. Но картографы составляют едва ли половину населения Рима: люди искусства, приключенцы, учёные – многие нашли пристанище в центре Структуры, обители прошедших Дорогами.
***
Аудитория Конгресса располагалась под открытым небом – если так можно было назвать бездонное небытие, посреди которого раскинулся Рим. Это была большая круглая площадка, по периметру которой располагался стол в виде разомкнутого с одной стороны кольца; даже Третий Конгресс, самый многочисленный из всех, заполнил лишь половину мест. Четвёртый же Конгресс составляли всего пятеро, и прямо сейчас четверо из них распределились вдоль стола очень неравномерно.
С одной стороны сидели рядом леди Азенфальсера и леди Тиримаэна. Руки Тиримаэны, покрытые узорами в виде полос, волн и узорчатых браслетов, слегка нервно теребили в пальцах прядь длинных серебристых волос Азенфальсеры; та же всеми силами делала вид, что не замечает этого, сидя прямо и пристально всматриваясь в других присутствующих.
С той же стороны, почти у самого прохода, сидел лорд Испальдавьеху, задумчиво ковырявший ножом поверхность стола. Следы ножа исчезали сразу же, как только Охотник забывал о них – можно было бы предположить, что его это забавляет, но даже с повязкой на глазах его лицо выражало невыносимую скуку. Скуку, которая была его защитным механизмом, помогающим ему не замечать человека напротив.
А напротив Охотника, звонко посмеиваясь пару раз в минуту, леди Ренемнегревус – она же слишком широко известная Зеркало – «решала» фаргинтальные головоломки. Юная хрупкая девушка в лёгком голубоватом платье, в золотой маске с улыбающимися уголками глаз и рта, она совершала действие за действием - и прозрачные многогранники вместо того, чтобы упрощаться, становились всё сложнее. Тонкие грани похрустывали от напряжения, пока вся головоломка не рассыпалась на части, а леди Зеркало не испускала ещё один невинный хрустальный смех.
Порция осколков посыпалась на пол и исчезла, забытая.
- А я думал, я тут любитель опаздывать, - едко проговорил Охотник. – Вам всем тоже казалось, что в Четвёртом Конгрессе предполагалось пять участников?
Ещё несколько секунд протянулось молчание, а потом Азенфальсера ответила:
- Если тебе что-то не нравится, можешь подождать и высказать это лорду Санторлокмиррису лично, когда он придёт. Хм?
Охотник встрепенулся и наклонил голову.
- Кому?.. – спросил он недоуменно. – Никогда о таком не слышал. Возможно его не существует, но я могу ошибаться. Он тоже придёт? Не верю своим ушам!
- Ильтар, тебе ведь славно молчалось, чего ты заводишься? – нахмурилась Тиримаэна. – Флир, не отвечай ему…
Хрустальный смех пролетел над аудиторией Конгресса. Леди Зеркало положила подбородок на сложенные ладони, и золотые браслеты на её запястьях упали почти до локтей.
- Ну что вы, что вы, леди Загадочница, не злитесь на него, ну же, - голос из-за улыбающейся маски напоминал звон серебряных колокольчиков. – Бедняга просто устал, ему такие мероприятия ведь искренне непривычны. Правда-правда ведь, вы сами знаете! Леди Загадочница, если вы решите поспать четырнадцать часов подряд, вы тоже имя лорда Петро позабудете, разве не так? А вам это будет столь же непривычно…
Тиримаэна демонстративно проигнорировала эти слова. Леди Зеркалу же, похоже, наскучили головоломки, поэтому она сняла один браслет и закрутила его на поверхности стола.
- Лорд Петро действительно задерживается, без него уже вечность прошла… - продолжал звонкий голос. – Но правда-правда, тут ведь и не все хотят, чтобы он пришёл. Леди Нигилистка, вы даже готовы слушать причитания лорда Охотника, только бы лорд Петро ещё чуть задержался. У-у-у, вот только почему?..
И золотая маска с неизменным выражением лица повернулась в сторону Азенфальсеры. Та вздохнула медленно, с закрытыми глазами; выпрямилась и ответила:
- Чем больше вас слушаю, тем больше склоняюсь к тому, чтобы сменить мнение, - сдержанно сказала Нигилистка, и Тиримаэна с хмурым лицом ткнула её пальцем в плечо.
- Хватит, ну! – прошептала она.
- Вы знаете, что общего у карточного домика и аудитории Конгресса? – Охотник развёл руками, в каждой из которых было по ножу. – Лучше на него даже не дышать, развалится.
Леди Зеркало снова засмеялась.
- Лорд Охотник, вы всегда такой смешной, ну надо же! – сказала она сквозь смех.
- Тебе смертельно повезло, что ты сидишь на дальнем от меня краю стола. Забавного могло быть меньше, - процедил Испальдавьеху.
Леди Зеркало перестала смеяться и замерла в испуганной позе.
- Вы снова шутите, правда?
- Если бы я шутил, тебе было бы смешно, - буркнул Охотник и воткнул нож в стол.
Тиримаэна с отчаянием посмотрела на Азенфальсеру, лицо которой выражало уже почти высшую степень возможного раздражения:
- Флир, прошу, потерпи ещё немного…
- Вы называете леди Нигилистку «Флир», леди Загадочница? – снова раздался голос серебряных колокольчиков. – Как же мило, правда-правда! Немногие в наши дни знают язык Селемы…
Тиримаэна злобно набрала в лёгкие воздуха, но не могла найти слов, чтобы ответить.
- Мира, вам следует быть вежливей, если не желаете остаться в стороне, - прозвучал тихий, но отчётливый голос.
Лорд Санторлокмиррис стоял в центре аудитории, укоризненно глядя на леди Зеркало полуприкрытыми глазами, которая мгновенно притихла и почти сжалась. Он был невысок, на носу его были очки в тонкой прямоугольной оправе, а седые непричёсанные волосы едва доходили до плеч. Но во всей его позе, в строгом взгляде – не пронзающем, но сдавливающем – было что-то, что заставило всех присутствующих почувствовать лёгкую тревогу.
- Следил за вами всеми порядочно последние минуты, - Санторлокмиррис медленным шагом обходил аудиторию по кругу. – Совсем дети. Даже вы, Мира – двести лет, стыдно должно быть. Мы пришли организоваться и решить великую задачу, но я вам скажу вот что: без первого о втором не мечтайте.
Лорда Санторлокмирриса называли «Жёрнов» - во многом за то, что он с одинаковой непоколебимостью перемалывает как проблемы, так и людей. Но сейчас, когда он говорил, было понятно, что от жёрнова ему достался ещё и рокочущий, тихий голос, одинаково хорошо слышимый с любого расстояния.
- Ильтар, - обратился Санторлокмиррис к Охотнику, - если бы вы проявили чуть больше внимательности, заметили бы, что моя Дорога оборвалась в центре комнаты. Сверх того – она была в таком состоянии ещё до того, как вы пришли. Спасибо, что не опаздываете в этот раз.
В этот момент Охотник, похоже, обрадовался, что лорд Петро не может посмотреть ему в глаза.
- Анна, - взгляд Санторлокмирриса встретился со светло-голубыми глазами Азенфальсеры, - то же самое. Невнимательность может быть смертельной. То, что на моей стороне опыт управлять Дорогами – не оправдание. И Кари…
Тиримаэна старалась не слишком заметно втягивать голову в плечи, но всё равно казалась ещё меньше обычного.
- Спасибо, - пророкотал тихий голос, и Тиримаэна широко распахнула глаза. – Вы единственная, кто понял моё задание на этот раз. Вам больше других недостаёт тщательности учёного – но вы хотя бы компенсируете этот недостаток чем-то ещё.
Тиримаэна кивнула.
- Итак, над плотностью коллектива ещё поработаем, но это после, - сказал Санторлокмиррис, снова заняв место в центре аудитории. – А сейчас перейдём к делу. Анна, заранее прошу меня простить.
Санторлокмиррис оглядел всех присутствующих, удостоверившись, что все его слушают.
- Вам всем известна трагедия Дориана Эшера, - начал он. – Личные чувства каждого из нас пусть останутся личным делом каждого из нас, а Четвёртый Конгресс будут интересовать другие аспекты. Как минимум, леди Зеркало обладает пониманием научной ценности этого инцидента. Я перечислю три этих аспекта.
Тиримаэна взглянула на леди Зеркало – та сидела прямо, смирно сложив руки перед собой. На Санторлокмирриса Загадочница старалась не смотреть: человека, который способен утихомирить троих повздоривших Мнимых одним своим появлением, лучше лишний раз не злить. Хотя ей единственной он сказал спасибо…
- Аспект первый: Эшер совершенно точно подвергся эффекту Кольчеро, - объявил Санторлокмиррис и посмотрел на Азенфальсеру: – Анна, нисколько не виню вас. Однако я склоняюсь к мнению, что именно ваши близкие отношения спровоцировали инцидент. Исследование эффекта Кольчеро – крайне важная задача. Далее аспект второй: от Эшера осталось значимое отражение. Он общался со многими людьми, о нём много воспоминаний. И, наконец, аспект третий: Дориан Эшер потенциально являлся важным членом научного сообщества.
- Потенциально? – переспросил Испальдавьеху, и голова Санторлокмирриса почти мгновенно повернулась – немного, но достаточно для прямого взгляда.
- Именно потенциально, - ответил он. – Эшер подавал надежды, но лордом картографии так и не стал. Но у нас есть возможность это исправить.
Санторлокмиррис заложил руки за спину и снова оглядел присутствующих.
- Уважаемые члены Четвёртого Конгресса, - объявил он. – Наша задача – впервые в истории картографии восстановить человека после растворения. Целью проекта объявляется Дориан Эшер.
III. Пустыня, часть 3
- Амм, эох, эох-о. Пахайи, да пэсу от-шах баха, аумат…
Тихий голос Пойи пробудил Латте ото сна. Поначалу он не открывал глаза, но сразу заметил – светло. Тихо потрескивал огонь, и пахло едой – Пойя снова что-то готовил. Но он был не один. Какой-то хриплый голос отвечал ему, и они перебрасывались фразами на своём языке, который Латте почти совсем не понимал.
- Путник, проснулся ты уже, вижу, - сказал Пойя. – Поднимайся, сегодня через обитель нашу ещё одна Дорога проходит.
И Латте открыл глаза.
Он сел на зернистый песок, который без всякого следа осыпался с его одежды и волос, осмотрелся. Снаружи был «день» - ну, или то, что в Структуре пришло после «ночи». Небо было светлым, и Иминту большими косяками кружили где-то в высоте. Пойя сидел у костра – будто бы в той же самой позе, в которой сидел вчера – а рядом с ним на корточках сидел маут. В отличие от Ахайшэ, что спас Латте недавно, у этого взгляд был хмурым и недружелюбным, а на ногах он носил некоторое подобие обуви.
- Минан, - буркнул маут, встретившись взлядом с Латте.
- Ещё одна Дорога… - повторил Латте. – Она принадлежит ему?
Пойя хрипло, невесело посмеялся. Прокашлялся.
- Нет, нет, точно нет, - ответил он. – У маутов нет Дорог. Потому рыбам безопасно есть их – Фаргинталей не остаётся, как когда Дорогу обрываешь. Вот только рыбам Дороги по нраву, и на маутов они не охотники, кха-кха…
- Тогда о ком вы? – спросил Латте задумчиво.
- Был ученик у меня, - прохрипел Пойя. – Рей Сарг, лорд Ариолормен. Был – так как я степень лорда не взял, а ему вот дали. Видимо, решил по старой дружбе в гости заглянуть, и предупредил – с самой зари Дорога его в обители нашей лежит…
Голос Пойи стал совсем хриплым. Он сильно закашлялся, заговорил быстро и злобно, будто ругаясь:
- Пака хоора-о, сутэ-сутэ от-йе, шауг ту-хаат!..
Слова на Иасэ-от-маут будто бы прочистили ему голос, и он провёл пальцем поперёк пещеры:
- Вон, любуйся, Путник.
Латте сосредоточился и заметил Дорогу – тонкую, вьющуюся, но отчётливую. Она будто бы пыталась свернуться кольцами, но, несмотря на все свои причуды, целенаправленно вела к Пойе, теряясь в Дороге его собственной. Пойя кивнул.
- Рей придёт скоро. Заодно и познакомлю вас.
Латте кивнул. Он уже слышал про лорда Ариолормена, даже говорил с ним пару раз. Известный под прозвищем Паук, Ариолормен внешне выглядел скромно и непримечательно – коротко стриженный, в простых прямоугольных очках, среднего роста и худой; но внешность его была обманчива. Паук был сильным теоретиком и не был членом Корпуса – а ещё промышлял тем, что проводил глубоко в Структуру тех, кого Корпус не хотел туда вести сам. Когда Латте отказали в поступлении, он хотел воспользоваться этой услугой, но обстоятельства сложились иначе.
- Пахайи, шауг тумэ, - обратился Пойя к мауту, и тот с ленной неохотой встал и ушёл из пещеры. – Гляди, Путник. Видишь шаги по Дороге?
Латте присмотрелся и действительно увидел шаги.
- Вижу, - согласился он. – Но я никогда не могу найти ни Дорогу, ни чего-то ещё, если не знаю заранее, что именно мне нужно искать. В чём ваш секрет? Вы постоянно думаете, что нужно искать, скажем, шаги, и потому видите, когда они появляются?
- Да нет тут никакого секрета, - ответил Латте дружелюбный, немного нервный голос.
Лорд Ариолормен как ни в чём не бывало стоял рядом с Латте и улыбался – но не весело, а с натянутой напряжённостью. Резким, отрывистым движением он коснулся пальцами груди и махнул ими в сторону Пойи. Сухая рука Пойи, показавшись из-под складок ткани, ответила на приветствие широким плавным жестом.
Ариолормен посмотрел на Латте, и в уголках его глаз появились морщинки.
- Ну нет секрета, вот так, - сказал он. – Вы музыкой занимались?
- Играю на всём, что в руки попадёт, - ответил Латте, сбитый с толку.
- Ну и отлично! – Ариолормен спрятал руки в карманы, его улыбка стала шире, а глаза совсем сощурились. – Вот вы же, когда знакомый инструмент в руки берёте, не думаете, как ноту нажать? А сначала думали. Ну это оно же – делайте, и привыкнете…
- Чем обязан визитом твоим, м? – спросил Пойя. – Новости с глубин принёс нам?
- Да какие там новости? – оскалился Ариолормен Пойе и нервно посмеялся. – О Конгрессе вы и так всё знаете. Я на обед зашёл, только и всего.
- А расспрашивать мы станем всё равно, - Пойя бросил в суп специй из мешочка, что маут оставил после себя, пока Латте и Паук занимали свои места у костра.
- Расспрашивайте-расспрашивайте. Если есть, что спросить, так почему нет, - Ариолормен пожал плечами. – Вот только скажите сперва, кто это тут в гостях у вас. Лицо просто знакомое, знаете…
Пойя улыбнулся – а затем костлявая рука показалась на свет и движением ладони предложила Латте говорить за себя. Ариолормен посмотрел на него, и он выпрямил спину.
- Я Латте, магистр картографии. Меня не взяли в корпус, и мы с подругой решили идти вглубь сами. Недавно мы немного разминулись, поэтому сейчас я ищу её.
- Неплохо, неплохо… - Ариолормен щедро зачерпнул себе супа из котла. – Ну, будете в Риме – заглядывайте в гости. Хотя нет, что это я – не надо в Рим ходить сейчас, не стоит. Вы лучше мимо пройдите, чем-нибудь в меня киньте, там и встретимся.
Пойя вручил Латте миску с супом красивого красно-коричневого цвета, набрал и себе. Ткнул костлявым пальцем в Ариолормена:
- Ты что увидел в нём, м? Поделись-ка со мной.
И Латте в этот момент показалось, что мир вокруг играет не по сценарию – ведь Пойя говорил о нём. Паук что-то увидел?
- Да ничего особенного, ха-ха, - Ариолормен покачивал ложкой в супе, но не ел. – Просто обычно, если студент не попал в Корпус, он куда-нибудь ещё идёт, а он сам решил вниз, понимаете… Редко, редко, любопытно! Может, чего интересного из него выйдет, посмотрим…
Руки Латте похолодели: бесцветные глаза Паука, едва заметные в узких щелях век, выжидающим охотничьим взглядом вцепились в него.
«Это всё не просто так?»
«Ну конечно, конечно!»
- А почему мне не стоит идти в Рим? – спросил Латте неожиданно слабым голосом.
- Учитель, вы помните того человека, да? – и Пойя кивнул. – Ну, он пришёл-таки к нам. К ним, если быть точным. У него дело какое-то к лорду Петро, и Конгресс как-то с этим связан, вот…
- Поясню, - прохрипел Пойя в ответ на озадаченный взгляд Латте. – Сравнительно недавно человек через Пустыню проходил. Дороги знает, но не картограф. Путник, слушай меня прямо: если Анахорету Пойе от кого-то нехорошо на душе становится, то другим с ним дела иметь точно не стоит. Поэтому прав лорд Рей – в Рим тебе пока даже Дорогою нельзя касаться. Лучше в обход иди.
- А если не секрет… - Латте подался вперёд. – Можете рассказать мне об этом человеке чуть больше?
- Любопытствуешь? – Пойя невесело поднял бровь. Латте бросил взгляд на Паука и заметил, что теперь тот улыбается совсем не нервно – а улыбкой настоящего паука, что ждёт жертву в своей паутине. Латте кивнул.
- Следы он замёл хорошо, поэтому Дороги его я не знаю, - Пойя поворошил костёр палкой. – Но пойми меня, Путник – что-то он замышляет. Он спрашивал у меня, сколько всего рыб в Структуре, и знал точно, что ответ я имею. Лицо маской скрывает – уверен я, что общался с леди Зеркалом и узнавал, как защититься от растворения. И ни в прошлом, ни в настоящем он точно не является членом Корпуса. Уверен я – Конгресс именно он созвал, не Петро. Но что нужно ему, я не знаю.
- А в Рим он пришёл не один, у него два помощника теперь, - сказал Ариолормен, нервно посмеиваясь. – Тоже не из Корпуса, но имена у всех них на языке Агмальрену. Вот вы знали его имя, Учитель Пойя, м?
Пойя покачал головой, и Паук пояснил Латте:
- Имя – ключ к Дороге человека, его не придумывают, оно само приходит. Я вот Ариолормен – «создаю в обход привычного», лорд Петро – «сносящий крепкие замки». А того человека, зовут, похоже, «скульптор вселенной».
- Эйонгмер, - каркнул Пойя, и Дороги вокруг будто бы сжались в страхе.
- Ну что же вы так громко, Учитель, - Ариолормен постучал ложкой о край свой миски, всё ещё полной. – Услышит ведь.
- Если произнести имя, его владелец будет слышать? – насторожился Латте.
- Ну, при определённых обстоятельствах – узнает об этом, да. Не всегда, вы только не бойтесь… Но вы лучше не злоупотребляйте, прозвища придуманы не просто так. Эйонгмера вот в народе Лазурью называют.
- Тогда я знаю своё имя, - сказал Латте, и пристальные взгляды Паука и Пойи вонзились в него.
- Ну говорите же! – Ариолормен растянулся в нервной улыбке и отрывистым движением ладони провёл перед собой.
Латте снова выпрямил спину.
- Когда я потерял сознание, я слышал чей-то голос. Пойя… Учитель Пойя сказал, что это кто-то говорит на моей Дороге. То были почти всё незнакомые языки, но голос говорил и на Агмальрену, и, похоже, моё имя… Аэварейон?
Паук напрягся всеми мускулами тела – так, что его прошлое состояние можно было с уверенностью назвать расслабленным – и странно, жутко засмеялся. Его зубы оскалились на Латте в хищной улыбке, а глаза без всякого намёка на неуверенность горели чистейшим азартом. И Латте понял – что-то было в этом имени. Что-то, отчего Пойя вдруг ушёл глубоко в свою ткань, спрятав не только взгляд, но и лицо целиком.
- Это имя уже носил человек до тебя, Путник, - донёсся голос Пойи откуда-то из глубин Структуры. – Так бывает, что на Дорогу возвращается кто-то другой, и тогда ему вместе с Дорогой достаётся и имя. Но ты, Путник, ступил на Дорогу, которой шёл Агмаил, лорд Аэварейон. Некогда картография начиналась как наука с его Первого Конгресса, призванного причуды Структуры объяснить. Лорд Аэварейон шёл по Дороге Дорог. То, что ты выбрал ту же Дорогу, даже не зная Аэварейона Первого, говорит о том, что Структура наконец-то готова кого-то туда пустить. И это очень плохо.
- Но ведь Первый Конгресс созвала леди Фаналерит… - почти прошептал Латте. – И почему это опасно?
- Фаналерит принадлежала идея, а Аэварейону – исполнение. Как с Лазурью и лордом Петро. Аэварейон свою к картографии причастность на поверхности стёр, но Структура помнит… И раз уж не знаешь ты его имени, то не знаешь, чем Дорога Дорог опасна, - Пойя показался из-под ткани. – Рей, объясни. Ты лучше делаешь это.
Паук отставил в сторону пустую миску от супа и начал суетливо крутить в пальцах ложку.
- Вот когда картография начиналась, Дорог не было, а потом они вдруг появились. Их придумал лорд Аэварейон, и они появились – ну Дорогу Дорогам проложил, понимаете, да? Хорошо. А теперь смотрите – когда вы доходите до конца, например, Дороги своего стиха, вы этот стих придумываете, он теперь у вас в голове – а значит, из самой Структуры он пропадает. А когда вы дойдёте до конца Дороги Дорог, произойдёт, ну, вот это же, понимаете?
Латте понял всё до последнего слова. Но почему-то он совершенно не думал о последствиях – у него было отчётливое ощущение, что он близок к пониманию какой-то другой, более важной идеи. Одна часть его разума пыталась поймать широкой сетью мысли о Дорогах, их конце и их появлении, а также много, много всего другого, что мелкими рыбками кружило в тумане – а другая часть спросила будто бы из вежливости:
- Это плохо, да?
- Вот нет в Структуре «плохо» и «хорошо», - прищурился Ариолормен. – Но вы только не останавливайтесь!
- Возможно, лорд Петро всё-таки считает, что это плохо. И поэтому в Корпус не взял…
- А вы ему сказали про Дорогу Дорог? – спросил Паук, и Латте отрешённо кивнул, глядя куда-то вдаль. – Ну молодец, что ж! Ха-ха, если Петро вас поэтому не пустил сюда, то вы его напугали, гордитесь.
- В Рим не заходи тем более, Путник, - прохрипел Пойя. – Лазурь Дороги Дорог не упустит уж точно. И Рея гулять не зови. Думаю, знаешь ты, с кем в паре ему выйти к тебе придётся.
Латте кивнул.
- Мне всё равно Рим сейчас не по пути, - сказал он. – Я должен найти свою спутницу в Особняке.
Ариолормен оскалился в напряжённой улыбке.
- Вы, верно, сами своей Дороге смерти хотите, м?
- Спокойно, Рей, - сказал Пойя. – Мы с Путником всё обсудили. Если он поторопится, то успеет уйти до того, как леди Зеркало вернётся. Лучше бы выйти ему сразу же, как только мы договорим.
- Тогда не смею задерживать, - и Ариолормен распрямился, как пружина, встав на ноги. – До Особняка тут Дорога вся размечена, вы не потеряетесь.
- Размечена?..
- Путник, ко мне подойди.
Пойя поднялся на ноги – впервые за вечность. Он был высоким, и Латте показалось, что он коснулся бы головой потолка пещеры, если бы распрямил спину. Белая узорчатая ткань опускалась до самой земли, скрывая его ноги целиком. Белый Призрак подошёл к дальней стене своей пещеры, и сумрак вокруг неё сменился на свет.
Латте прошёл вслед за ним и увидел, что стена испещрена самыми разными символами - незнакомыми. Но один из них Латте всё-таки знал.
- Что это? – спросил он, указав на треугольник вершиной вниз, что вёл его Дорогой Стрекавы. – На поверхности это называют Наблой, но что он делает здесь?
- Это личные подписи всех картографов, что я узнать сумел, - сказал Пойя. – Символ, который ты показал – это «Имин», он общий и означает Дорогу. Только один картограф имел наглость присвоить его себе и использовать как подпись; но раз уж это случилось, то я увековечил его на этой стене.
- Стрекава… - прошептал Латте.
- Их используют, чтобы в пути не потеряться. Этот символ – «Мерумаэна» - означает смерть во имя чего-то, - Пойя показал на выгнутую вниз дугу с вертикальной чертой внутри. – Это личная подпись леди Зеркала и всех, кто идёт её Дорогой. За ней следуй, и Дорога приведёт тебя в Особняк.
- Благодарю вас, - Латте завороженно смотрел на символ Мерумаэны, который будто бы покачивался пламенем свечи. – А есть ли здесь подпись, принадлежащая предыдущему Аэварейону?
Пойя молча указал костлявым пальцем на высеченные в камне два кольца, рассечённые косой чертой.
- Могу я использовать её? – Латте поднял взгляд на Пойю, и в его глазах блеснул тот неведомый свет, что освещал стену с подписями.
«Ni’algrevus Aevareion?», - услышал вдруг Латте, и голова его закружилась так сильно, что он чуть не упал с ног. Пойя посмотрел на него сверху вниз оценивающим взглядом - и тот понял, кому принадлежат эти слова.
- Забирай её, - объявил Пойя. – Ты искренне выбрал эту Дорогу. Этот символ твой.
IV. Особняк, загадки и сны, часть 1
Они шли вперёд, друг за другом, по бесцветным пескам Пустыни – девушка в очках и юноша в маске. Их следы Пустыня растворяла, как Дороги, не оставляя никаких признаков того, что здесь ещё минуту назад шли люди. Высокие, кривые колонны цвета потускневшего серебра мерно покачивались вокруг – убаюкивая разум, затуманивая взгляд.
Они шли вперёд, но не было слова «вперёд». У них была цель, но не было Дороги. Они замечали на колонне высеченный символ из дуги, в которую одинокой каплей падала тонкая черта – а затем проходили сотню шагов, лишь чтобы найти другой такой же. Казалось, сама мысль застыла, чтобы даже память не могла отличить «сейчас» и «потом».
Рыбы большими косяками проносились над головами, не обращая внимания на путников. Рыбам не было до них дела, ведь им интересны Дороги – а всякий намёк на Дорогу пропадал за серой маской, улыбавшейся неизменной уголком-прорезью.
***
- Гляди. Твой путь начинается здесь, - сказал неестественно близкий, слегка возвышенный голос, и Сорем очнулась от забвения.
Вокруг была сумрачная, мягкая ночь, и тьма уходила до бесконечности во все стороны – кроме одной. Широкая Дорога вела вперёд, а слева от неё бело-голубым светом высоких окон сияло большое трёхэтажное здание. Вокруг росли деревья, аккуратно постриженные – будто на островке почвы в бескрайней пустоте над чернеющей бездной. Мерцающие холодные огоньки парили в воздухе между ними без цели и смысла, то появляясь, то исчезая.
Сорем смотрела на Особняк и чувствовала странную тоску. Ей показалось вдруг, что она забыла что-то важное – будто на мгновение вспомнила сон, который не должен исчезнуть.
- Мы встретимся снова… - проговорила она задумчиво.
- Склонен сомневаться в этом, сожалею, - объявил голос Рена-Обманщика у Сорем в голове. – Но ваше появление, определённо, станет неожиданностью для всех.
- Рен, сколько у меня времени? Как скоро мне придётся уйти?
- Торопиться уходить не стоит, - маска Рена улыбалась безжизненно. – Твоя Дорога не уходит слишком далеко.
Сорем наклонила голову задумчиво – будто вспоминая – и кивнула. Слова Обманщика казались сказанными невпопад – но по какой-то причине Сорем вдруг начала чувствовать, что в них есть смысл. Они были загадкой, что задаёт не Рен, а сама Структура. Вспомнила, что он просил не оборачиваться: обернулась. Это было частью решения.
- А что у меня за Дорога? – спросила она, глядя будто бы сквозь маску.
- Она есть вечность нашего мира, - невозмутимо ответил Рен так, будто читал книгу. – Если тебя остановить, то на тебе сойдутся все Дороги, что были и что есть сейчас. Поэтому я и хотел привести тебя к нам.
Сорем кивнула снова.
- Спасибо. Но, боюсь, мне нужно ещё многое обдумать. Давай зайдём – нас, верно, заждались.
***
Сорем шла по сумеречному коридору, освещая себе путь изящным канделябром. Три голубоватых огонька со сдержанным любопытством прыгали с пола на стены, со стен – на резные двери, а с них торопливо убегали, чтобы на пару коротких мгновений показать взгляду тот или другой портрет. Безликие рисованные люди, казалось, вздрагивали от этого света, но слишком быстро скрывались снова – и разум всякий раз утверждал, что движение глазам привиделось.
Но свечи были лишь акцентами на фоне мягкого туманного свечения, которое без всякого источника заполняло коридор. Здесь, рядом с Сорем, оно было едва заметным, уступая голубым огонькам главную роль; но там, где очертания пола и стен размывались с расстоянием, свечение это было ярче, напоминая предрассветное сияние у горизонта.
Шаги стучали неторопливым анданте, пропадая в глубине коридора. Сорем шла одна – Рен пропал вскоре после того, как переступил порог Особняка. Но Сорем не заблудилась: она знала, куда идёт, и знала, где окажется. Каждая дверь, каждый портрет и каждый поворот были ей уже известны – просто по какой-то причине она не вспоминала о них до тех пор, пока они не встречались ей на пути.
И всё это вызывало странное ощущение, что должно быть что-то ещё.
Из маревого белого сияния вдали показался силуэт, и вскоре Сорем встретились двое. Юноша с рыжим каре и утомлённым взглядом сидел в инвалидном кресле, которое мягко толкала вперёд высокая девушка в небольшой чёрной шляпке. У обоих был всё тот же символ из дуги и черты, что вёл Сорем и Рена в Пустыне: у девушки – на левой стороне жакета, у юноши – прямо на коже предплечья. Поравнявшись с Сорем, двое остановились.
«Ты Сепия, а с тобой – Штиль».
Сепия безучастным взглядом смотрела в глаза Сорем. Штиль же будто совсем не был живым – он не шевелился, не моргал, казалось, вообще не дышал и был похож на искусную куклу. Но было в их дуэте что-то напряжённое, как тугая, сжатая пружина, неспособная распрямиться.
И сейчас эта пружина смотрела на Сорем глазами девушки в чёрной шляпке, уступая ей первый ход.
- Привет... Морфей ещё у себя? – спросила Сорем и вспомнила, кто такая Морфей.
- Да.
Сепия продолжала стоять на месте. Это была загадка – и она ещё не разгадана.
- Сколько у меня времени? Как скоро мне придётся уйти?
- Ужин через час, - ответила Сепия.
Сорем задумчиво наклонила голову. Мир наклонился в ответ, и ничего не изменилось.
- Я зайду к ней, а после приду в главный зал. Не теряйте.
Сепия молчала. В её взгляде не было ни ожидания, ни вопроса, ни согласия – этот взгляд был привычным символом без привычного значения, что пришёл на место способа к пониманию. Прошла минута или несколько секунд, никто не пошевелился: Сорем – изучающе, Штиль и Сепия – безучастно. Загадка не разгадана.
- Что мне делать, если я забыла тот самый сон? – голос Сорем дрогнул неожиданно для неё самой.
- Сон обещал повториться?
- Он сказал, что мы встретимся снова.
- Тогда тебе просто нужно снова заснуть.
И на этот раз Сепия не ушла – загадка всё ещё оставалась вместе с ней.
- Я должна зайти к Морфей, - сказала Сорем. – Я знаю, что тебе ещё есть, что сказать, но давай обсудим это после. Подождёшь меня в главном зале?
Сепия кивнула и продолжила свой путь, скрывшись в маревом свете вместе со Штилем.
***
Сорем знала, о чём они с Морфей будут говорить – она просто не могла этого помнить. Знания о прошлом и будущем дразнили её своим недостижимым существованием, ускользая от сознания, чувств и мыслей. Всё в Особняке – и стены, и комнаты, и люди – было ей знакомо. Но знакомо совершенно не так, как будто она возвращается сюда в тысячный раз, а так, словно она наконец увидела то, рассказы о чём слышала всю жизнь.
Эти пышные, слегка волнящиеся каштановые волосы; длинное лёгкое платье с широкими рукавами; закрытые глаза и задумчивая улыбка – Сорем встретила знакомый себе образ, вспомнив его, очертив в памяти. Сон обманчиво сдался, сделав шаг назад и открыв часть вожделенных воспоминаний – но коварно оставил себе всё остальное, оборвав ниточки памяти. Сорем вздохнула – но Морфей этого не услышала.
Она сидела за столом прямо, с той самой задумчивой улыбкой. Её пальцы внимательно ощупывали страницы книги с выпуклыми узорами из точек и линий. На платье – знакомый символ: дуга и штрих над ней.
«Вот я и здесь, Морфей».
Сорем не знала, почему вдруг с самого начала ощущала Особняк чуть ли не своим домом. Она даже не понимала, когда она видела тот сон, и почему сон показывал ей это место. Сознание отговаривалось, утверждая, что в Структуре всё возможно; но Сорем понимала, что даже здесь у мира есть свои законы. Просто их ей ещё предстоит понять.
Сорем осторожно села за стол напротив Морфей. Та насторожилась – почувствовала легчайшее движение воздуха.
«Вот я и здесь, Морфей».
Сорем знала, что нужно сделать. Она коснулась руки Морфей – и та взяла её ладонь в свою. Тонкие холодные пальцы ощупывали, изучали, замечали легчайшие движения – те, что выдавали всю душу внимательности. Сорем не нужно было говорить ни слова: пока есть тактильный контакт, Морфей видела её даже лучше, чем она сама себя знала.
«Добро пожаловать». Мысль эта появилась в голове у Сорем сама собой, появилась бессознательным откликом на, казалось бы, слабо связанные прикосновения. Прикосновения, что расставляли акценты на собственных мыслях Сорем, из которых причудливым узором перекрывавших друг друга кругов на воде вырисовывались слова и звуки.
«Я рада встрече», - подумала Сорем, и Морфей улыбнулась теплее, наклонив голову. Почувствовала.
«‘U rukm gae ‘emqrukm…»
«Aova ri owar lim…»
«Я видела тебя в своих снах», - наконец, прозвучали слова Морфей. За мгновение до этого Сорем будто бы услышала незнакомый голос – но потом он пропал, не оставив после себя никаких следов, кроме тянущего, вязкого чувства.
«Я тоже, - ответила Сорем. – Мы видим похожие сны?»
«Сон здесь один на всех», - мертвенно-холодный палец коснулся её запястья, и та вздрогнула.
«Я не помню его. Если ты видишь то же, что я, расскажи мне о нём».
«Ты вспомнишь только то, что встретишь наяву». Голос Морфей был внутренним голосом самой Сорем – ни приятным, ни сколь-нибудь резким. За его тембр было невозможно зацепиться разумом, поэтому оставалась лишь сама суть.
«Почему я не могу вспомнить остальное?»
«То, что появляется где-нибудь ещё, больше не принадлежит ему. Если отобрать у него всё, он исчезнет».
Морфей продолжала улыбаться, но на лице её появилась тень печали. Она приоткрыла глаза – её невидящий взгляд цвета утреннего тумана встретился с встревоженным взглядом Сорем – а затем веки снова опустились, и голос произнёс горько:
«Если вспомнить, кто он, ты его погубишь. Он это знает, и он осторожен. Поэтому ты не сможешь вспомнить ничего сверх того, что он сам позволит».
Сорем почувствовала, как по её щеке скатилась слеза. Она не знала, почему чувствует то, что чувствует; у тоски не было видимой причины, а значит, что она осталась там – за горизонтом её воспоминаний, куда ей нет пути. Но она поняла теперь, и поняла явственно и чётко: то, что в Особняке называют «сном», на деле им не является, скрывая отдельный сюжет этой реальности. И кто-то существует по ту его сторону. Кто-то, кто пробудил в Сорем чувства, давно запертые глубоко в её душе.
«Сколько у меня времени? – спросила она. – Как скоро мне придётся уйти?»
Морфей не ответила. Её пальцы отпустили ладонь Сорем, а улыбка пропала с её лица.
***
- Да будет вечно славно имя леди нашей Ренемнегревус! – объявил Рен. – И да спасутся души наши за крепостью фальшивых лиц…
Длинный банкетный стол стоял в просторном зале. Освещённый лишь бледным, дрожащим светом бесчисленных ламп на дне бассейна с замершими фонтанами, он был настолько велик, что и со второго, и с третьего этажа Особняка сюда выходили длинные узкие балконы, перекликавшиеся друг с другом лестницами. Одна стена зала была целиком стеклянной, и за едва видимыми кронами деревьев чернела безликая бездна.
Сидели лишь у одного края стола. Слева – Штиль в своей коляске, и Сепия рядом с ним. Справа – Обманщик, Морфей и Сорем. У всех на лицах были одинаковые серебряные маски, улыбавшиеся разрезом-уголком человеку, что сидел во главе стола. Взгляды глаз-прорезей обратились к пустым перевёрнутым тарелкам, стоявшим перед каждым здесь, и он исчез вместе со всеми воспоминаниями, что считал своими.
IV. Особняк, загадки и сны, часть 2
Мягкое ощущение пробуждения проникло в сознание, и Сорем открыла глаза. Одинокая тёплая слеза скатилась по щеке, мягко коснулась уха и упала на подушку.
Просторная полутёмная комната с высоким потолком. В широкое приоткрытое окно мерцают бледно-голубые огоньки, порхая среди деревьев, и их света хватает, чтобы можно было разглядеть лепные узоры на стенах и лёгкий, почти невесомый балдахин. Тяжёлая дверь из тёмного дерева кажется отверстием в чёрную бездну.
Особняк.
Парадоксально-сюрреалистичная обитель леди Зеркала, бессмысленная, странная, невозможно-воображаемая. И всё же это реальность. Сорем чувствовала это, потому что вдруг оказалось что-то, с чем её можно сравнить.
Она старалась не смотреть, но видела эту просторную комнату в голубоватом сумраке. Она старалась не чувствовать, но тёплый ветер касался её кожи, пролетая в окно. Старалась не допустить ни единой мысли, ведь от каждой мысли – как и от мерцания огоньков или дуновения ветра – что-то сокровенное уступало ей место. Всё сознание Сорем было заполнено чем-то бесконечно хрупким, что может схлопнуться от одного лишь на это взгляда; Сорем не знала, что это, но знала, что оно есть. Оно наполняло её душу тоской, мечтательностью и надеждой, не показываясь на глаза.
Фантастическое, нереальное.
Воображаемо-зыбкое.
Сон.
***
«Морфей, почему я здесь?» - спросила Сорем.
Холодные, как смерть, пальцы Морфей слегка дрогнули, ощутив в ладони Сорем отголоски её мыслей. Бледная, слегка грустная улыбка её стала чуть задумчивей, она наклонила голову. Сорем не знала, способна ли Морфей чувствовать Дороги – но, видимо, способна.
«Потому что здесь то, что тебе нужно больше всего».
Ладонь Сорем напряглась вместе с тем, как она снова ощутила, как сон сделал шаг назад из её сознания, уступив реальности. Морфей почувствовала это и мягко погладила её пальцы, успокаивая.
«Мне нужно то, что живёт по ту сторону моих снов?»
Морфей покачала головой.
«Тогда почему я всякий раз так хочу туда вернуться?»
«Только там тебе дают понять, что у тебя всё уже есть, - ответил голос Морфей у Сорем в голове. – Всякий раз ты стремишься вернуться, но по пути назад теряешь ценность».
Снова чувство тоски, сжимающее сердце, а вместе с ним – душу. Морфей протянула руку, нащупала волосы Сорем; утешающе провела по ним пару раз ладонью. Стало легче.
«Откуда ты это всё знаешь?» - подумала Сорем.
«Я просто зеркало, в котором ты можешь видеть то же, что внимательный взгляд видит со стороны, - улыбка Морфей посветлела. – Но ты не волнуйся, Аэварейон – остальные видят куда меньше меня. Иначе бы у них тоже пришлось бы отнять зрение…»
Сорем вдруг почувствовала, будто в её сознании что-то поменялось. Резко, внезапно, всеобъемлюще: как будто её мысль рассёк разрез Фаргинтали. Ощущение себя оставалось прежним, но в тот самый миг будто бы часть мыслей возникла из ниоткуда – а часть оборвалась, исчезнув в никуда.
- У тебя отняли зрение за внимательность? – спросила она вслух тревожным шёпотом.
Морфей приоткрыла глаза, и холодные, почти сияющие льдинки цвета утреннего тумана посмотрели Сорем в душу. Сон сделал ещё один шаг назад, оставив реальности право обладать этим воспоминанием.
«Иногда человек обладает чем-то, что делает его опасным для самого себя, - речь Морфей становилась тем многословней, чем ярче были мысли Сорем. – И порой спасти того человека может только процедура, что лишает его опасной части себя».
«Разве быть внимательным опасно?» - глаза Сорем тревожно распахнулись.
Морфей пожала плечами. Глаза её были снова закрыты; она что-то неслышимо проговорила одними губами, а после снова коснулась ладони Сорем:
«Есть верная примета в Структуре – не дорожи никем и не позволяй никому дорожить тобой, иначе растворишься. В каком-то роде, видеть мир слишком ясно – всё равно, что делать из каждого вокруг близкого друга. Но я буду честной, Аэварейон, я не совсем хорошо это понимаю… Можешь спросить нашу Леди, когда она вернётся».
«Почему ты зовёшь меня этим именем, Морфей?»
«Я увидела это имя на твоей Дороге, когда искала ответ на твой вопрос. Я не могу сказать тебе слов, что ты не знаешь – я ведь собираю свой голос из твоих мыслей. Поэтому если ты знаешь имя Аэварейон, не встречавшись с ним раньше – оно твоё».
«Это ведь не просто слово, правда?»
Морфей улыбнулась чуть шире, и её лицо приобрело отрешённый вид.
«Язык Структуры соткан из мыслей людей, что когда-либо касались её. Изначальная Душа так называет твою Дорогу, Аэварейон».
«Ты знаешь, куда ведёт эта Дорога?» - насторожилась Сорем.
«Мы зовём её Дорогой Смерти, - ответила Морфей и приоткрыла свои бледно-сияющие глаза. – Она Последняя из Дорог».
***
Сорем открыла одну из бесчисленных дверей коридора и оказалась на широком балконе. Под ней был тот самый просторный зал, где проходил вчерашний ужин – сверху он казался ещё больше и пустынней. Бассейн, из которого исходил мягкий свет, выглядел, как причудливое лекало; вода в нём была неподвижна, и можно было увидеть каждый голубоватый фонарь на его дне. В другой половине зала стоял стол для ужина – один из десятка подобных ему, окружённых изящными белыми стульями. Стена напротив балкона была сплошным стеклом, за которым виднелись деревья, выступающие из непроглядной тьмы.
Сорем была на уровне третьего этажа Особняка, но потолок зала даже отсюда выглядел далёким и почти терялся в сумраке. Задумчиво ступая, она сошла по ступеням вниз, на другой балкон, а с него – на берег бассейна. Её шаги отчётливо постукивали в мягкой тишине зала, отражаясь от стен и потолка. Она шла вокруг бассейна; со стороны могло показаться, что она задумалась, но мысли её будто бы погрузились в пустынное безвременье. Она не считала, сколько раз обошла бассейн по кругу, прежде чем встретила на своём пути Сепию и Штиля.
- Привет… - проговорила Сорем неслушающимися губами, чувствуя, как что-то важное покидает её сознание.
- Здравствуй.
Сепия с уставшим выражением лица глядела на огоньки в бассейне, стоя позади инвалидного кресла. Штиль не шевельнулся – но поднял глаза и посмотрел на Сорем. Промолчал.
- Можно задать вопрос? Немного личный, - Сорем посмотрела вместе с Сепией в воду, но не увидела там ничего, кроме пустоты и света.
- Угу.
- Что процедура забрала у Штиля?
- Способность, - ответила Сепия, нисколько не задумавшись. – У него остались его желания, но нет способности их исполнять. Возможно, он хотел бы встать, улыбнуться, поговорить. Но не может.
- Как способность может быть опасной для него? – спросила Сорем, вспоминая слова Морфей.
- Его действия сдавали Структуре его душу без остатка. Себе он не оставлял ничего.
Голос Сепии был приятным и мягким – Сорем удивилась, что не замечала это в первую их встречу. Возможно, его апатичность делала его незаметным для восприятия; Сорем взглянула Сепии в глаза и удостоверилась, что в них нет эмоций. Ни проблеска жизни не было на её лице с большими, чуть прикрытыми глазами и резкими скулами. Сорем удивилась, что в первую их встречу не заметила этого лица.
- Бедняга, - проговорила Сорем, не отрывая взгляда от голубоватого сияния. – Это слишком жестокая плата за спасение.
Сепия ничего не сказала. Сорем не выразила желание получить ответ – поэтому ответа не было.
Они молчали ещё какое-то время – Сорем, Штиль и Сепия. Сорем было почувствовала неловкость за эту паузу, но вдруг осознала, что ни Сепия, ни Штиль никак ей не обременены. Если бы Сорем не было, они бы продолжали стоять точно так же, любуясь на неподвижный свет за водной поверхностью.
- О процедуре мне рассказала Морфей, - пояснила Сорем. – Она происходит сама по себе, или это можно как-то предотвратить?
- Её проводит наша Леди. Никто ещё не предотвратил.
У Сорем закружилась голова. Несильно, но ощутимо – так, будто мысли пытались занимать больше места, чем им отведено. Но в своём головокружении она вдруг почувствовала, что осознала что-то, что до этого самого момента оставалось по ту сторону её снов: сквозь марево прозрачного тумана и зыбкий утренний свет она мельком увидела свою роль в этой истории. Всё, что происходит здесь, в Особняке, имеет важность для её самой – просто его смысл ещё не определён.
«У тебя здесь всё есть».
«Ты вспомнишь только то, что встретишь сама».
Слова Морфей всё ещё были непонятны – но теперь Сорем хотя бы чувствовала, сколько именно того самого смысла в них вложено.
Спросила, зная, что Сепия ответит на любой вопрос в этом мире:
- Если процедуру проведут на мне, то что у меня заберут?
- Твою Дорогу, - сказала Сепия всё тем же безразлично-уставшим голосом.
- Потому что это Дорога Смерти?.. – Сорем посмотрела за окно, где голубоватые огоньки порхали между деревьями.
- Ты всё уже знаешь.
Сорем коснулась воды носком своей обуви – почему-то зеркальная гладь вдруг пробудила в ней сильную тревогу. По воде пошли круги, и свет задрожал.
- И что станет со мной, если у меня не будет Дороги?
- Не знаю, - честно ответила Сепия.
Сорем едва заметно вдохнула – и так и не выдохнула. Осознание, что из Особняка надо уйти, как можно скорее, стало как никогда явным. Но вместе с этим она понимала, что должна подождать ещё чуть-чуть, ещё совсем немного: ведь единственная из всех Дорог, которую она могла видеть, всё ярче вилась и заплеталась в коридорах и комнатах Особняка. Дорога Латте, кто вот-вот появится здесь и будет её искать. Остаётся лишь надеяться, что леди Зеркало вернётся позже…
- А что процедура забрала у тебя, Сепия? – спросила Сорем.
- Желания.
Сепия взяла кресло Штиля за ручки на его спинке, и они направились прочь, оставив Сорем у бассейна. Загадка разгадана.
IV. Особняк, загадки и сны, часть 3
- Сорем… Сорем, просыпайся…
Голос Латте. Слишком близкий, слишком реальный.
- У нас почти нет времени. Надо бежать отсюда…
Сорем открыла глаза и почувствовала, как слёзы катятся по щекам. Сон последний раз коснулся её сознания и растворился в тумане забвения.
Просторная полутёмная комната с высоким потолком. В широкое приоткрытое окно мерцают бледно-голубые огоньки, порхая среди деревьев, и их света хватает, чтобы можно было разглядеть лепные узоры на стенах и лёгкий, почти невесомый балдахин. Тяжёлая дверь из тёмного дерева кажется отверстием в чёрную бездну.
- Ты нашёл меня, - почти прошептала Сорем. – Прости…
Латте склонился над кроватью; лицо его было встревоженным.
- Сорем, - проговорил он вполголоса. – Леди Зеркало здесь.
Дыхание Сорем перехватило. Сердце забилось быстрее, пульс сделался ощутимым; всё её тело напряглось. Попыталась вскочить на ноги – голова закружилась. Она бы тотчас упала, но Латте подхватил её под локоть, и они тихо выскользнули из комнаты в коридор.
- Мы опоздали? – прошептала она.
- Ещё нет, - ответил Латте. – Он выиграет нам время.
- Кто?..
- Я не помню, - Латте развёл руками. – Но у нас есть шанс. Ты только не волнуйся… Я знаю Дорогу.
***
Посреди главного зала в эту ночь возник маленький островок жизни. Вокруг обеденного стола будто бы было больше света – уютного, тёплого; голубоватое сияние бассейна же терялось в сумраке и огромном пространстве. За столом шёл оживлённый диалог; звенели звонко чашки и блюдца, чайник то и дело порхал над столом, привязанный красными нитками к своей Дороге.
Во главе стола сидела хрупкая девушка в лёгком голубоватом платье. Её серебристые волосы едва касались плеч, обрамляя золотую маску со смеющимися глазами и уголком рта. На запястьях её были тонкие золотые браслеты: на левом – один, на правом – пара.
- О, вы уже с ней познакомились? Это прелестно, правда-правда! – жизнерадостный голос леди Зеркала эхом прозвенел в главном зале.
- Поначалу она меня не заметила – я так думал, - Штиль подался вперёд с задумчивой, слегка весёлой улыбкой. – Но знаете – она быстро научилась правильным вопросам. Далеко пойдёт Аэварейон.
- Почему вы не пригласили её к встрече? – поинтересовалась Сепия. Её осанка была идеальной, как и всегда, но теперь в ней не было ни капли прежней скованности. – Я уверена, что ей бы это застолье пришлось по душе.
- Оу, Сепия, ты только не думай обо мне плохого… - слегка растерянный тон леди Зеркала совсем не подходил застывшей улыбке её маски. – Мы ещё успеем вместе поужинать, точно-точно! Она ещё не готова, только и всего…
- Я, может, не знаю – но к чему ей нужно подготовиться-то? – Штиль положил подбородок на обе руки и посмотрел в глаза маске леди Зеркала. – Мы же просто чаи пьём и душу наизнанку выворачивать не станем.
Морфей развела руками, и туманные льдинки её глаз прищурились в мечтательной улыбке.
- Её Дорога – путь неблизкий, - сказала она мягко. – Не стоит торопить Аэварейон на её пути. Она больше любого из нас воплощает волю Структуры.
- Морфе-ей, ну как же ты не боишься-то? – протянула леди Зеркало почти обиженным тоном. – Через наш дом прошла Дорога Смерти, и ты ничего не чувствуешь?..
- Дорога Смерти принесёт понимание и всепрощение всем, кого коснётся, - спокойно ответила Морфей. – Я не боюсь её, я на неё надеюсь.
- У-у-у…
- Кстати, а где Рен? – Штиль поднял бровь и обвёл присутствующих взглядом. – Он не приглашён?
- Он придёт позже, но обязательно придёт, не тревожься! – леди Зеркало замахала ладонями. – Я попросила его сделать кое-что для меня. Потому отложите ему немного джема – да, вон того, спасибо-спасибо!
***
Сорем следовала за Латте, схватив его за рукав.
«Нельзя снова отстать, нельзя, нельзя, нельзя…»
Её мысли ещё не отпустили сон полностью, и призраки чего-то неуловимого порхали в её сознании в ауре тоски – и тоска та усиливалась, стоило Сорем подумать о Латте. Она чувствовала, что знала важный ответ – но не знала вопроса.
«Я знаю, зачем я делаю то, что я делаю».
Всполохами голубого пламени поднимались воспоминания о прошлом дне. Как Сепия говорит о том, что у Сорем отберут её Дорогу; слова Морфей о том, что у Сорем уже всё есть; бесконечная погоня за ускользающим сном. Как мозаика, прикрытая слоем пыли, эти воспоминания были частью полной картины.
«Я знаю, зачем я там, где я есть».
Но Сорем не верила, что знала это. Зачем она убедила Латте остаться в Структуре? Зачем предложила погулять по Розарию Эшера? Почему пошла за Реном-Обманщиком в Особняк? Это ли та самая Дорога, о которой здесь все говорят?
Она всегда знала других больше, чем себя. Разгадала Сепию и Штиля, лишь задавая нужные вопросы; изменила Дорогу которой шёл Латте, лишь сказав ему пару нужных фраз. Она не совсем понимала, что именно делает, но каким-то образом ей будто бы удавалось знать заранее, что стоит сказать или сделать, чтобы…
Чтобы что?
«Я не знаю, зачем я делаю то, что делаю. Я не знаю, зачем я там, где я есть».
Она всегда чувствовала других больше, чем себя. В своё существование она даже почти не верила.
Но сейчас, бесшумным торопливым шагом пробираясь по коридорам Особняка, под неслышимым вниманием стен и незримыми взглядами темноты она, наконец, почувствовала, что она существует. Она почувствовала, что каждый её шаг, каждая её мысль и каждое слово служат какой-то цели – неведомой, но определённой.
«А чего ты желаешь сама себе? И вовсе ли желаешь чего-то, м?»
«………………………..»
- Латте, - прошептала Сорем, коснувшись красного шнурка, повязанного у него на запястье. Точно такого же, какой был у неё самой. – Откуда?
Они остановились. Не потому, что Сорем спросила – но потому что коридор окончился тупиком с единственной дверью слева.
- Я не помню, - ответил Латте, пожав плечами. – Ты тоже?
Сорем кивнула.
Они открыли дверь и оказались на балконе на уровне третьего этажа. Далеко внизу сиял холодным золотом обеденный стол, от которого вилась и струилась тонкая Дорога, острая, как осколок стекла. За столом сидели четверо – сидели ровно, безмолвно и неподвижно, как мраморные статуи. Перед каждым из них лежала пустая перевёрнутая тарелка – и чайник безжизненно висел над столом на тонких красных нитях.
Сорем узнала апатично застывшего в своём кресле Штиля, напряжённо-сдержанную Сепию и отстранённую Морфей; но юная девушка в золотой маске, от которой исходила Дорога, была ей совершенно незнакома. Не было абсолютно никаких сомнений, что она и есть та самая леди Зеркало.
Латте сжал руку Сорем, и его Дорога ослабла настолько, что стоило разорвать контакт – и он затерялся бы в глубинах Структуры. Они шли осторожно по длинному узкому балкону, в конце которого открывался проход в коридоры.
- Вам следует остановиться в этот самый момент, - провозгласил голос Рена. Как обычно, неожиданно близкий. И в этот самый момент Дорога, исходящая от леди Зеркала, распрямилась и пронзила Сорем в самое сердце.
«Бежим».
Латте рванул вперёд, увлекая Сорем за собой. Они скрылись в коридоре, но Дорога Ренемнегревус, почти ощутимо разрезая душу на части своими острыми осколками, проникала вслед за ними. Стены коридора расступались, предательски отказываясь скрывать путников за своими углами; казалось, что весь Особняк превратился в тень, глядящую тысячей глаз.
- Куда вы направляетесь? – говорил Рен-Обманщик прямо над ухом Сорем. – Особняк укроет вас, если вы его покинете. Путь наружу всего один, и дверь его открыта.
Тут Сорем почувствовала злость на Рена – и по её спине пробежал холодок: это была настоящая эмоция, настоящая впервые за вечность. Обдумывать не было времени – ведь, будто от слов Рена, Дорога Латте встрепенулась и сменила направление, внезапно повернув в коридор, уводящий путников от лестничной клетки. Дорога Ренемнегревус свернула синхронно, и Сорем казалось, что она чувствует взгляд золотой маски в самом своём сознании.
«Не оборачивайся, она обернётся сама».
Сорем зажмурила глаза, доверившись Дороге Латте – и вдруг почувствовала, как Дорога Ренемнегревус ослабла, заплутав в коридорах.
«Спасибо».
В конце коридора забрезжил рассвет. Мягкий голубоватый туман растворял стены Особняка, будто бы указывая путь. Но чем быстрее бежали Латте и Сорем, тем быстрее этот туман отступал в небытие, уступая место реальности.
Сорем хотела было обернуться – но не стала. Если она попрощается сейчас, то забудет, как сделала это.
Дорога Ренемнегревус было напомнила о себе, вонзившись остро в душу Сорем – но они с Латте уже падали вниз, соскользнув в узкое отверстие внизу стены. Особняк и леди Зеркало оставались где-то далеко вверху, и колючие осколки, наконец, пропали окончательно.
S2. Врач
Они шли вперёд, друг за другом, по бесцветным пескам Пустыни – девушка в очках и юноша в маске. Их следы Пустыня растворяла, как Дороги, не оставляя никаких признаков того, что здесь ещё минуту назад шли люди. Высокие, кривые колонны цвета потускневшего серебра мерно покачивались вокруг – убаюкивая разум, затуманивая взгляд.
- Nmhupment, Nmhupment… Lo no’b’ugm gae tponkd aeshq gwiaextethuqx… Nmhupment, Nmhupment…
Сорем вздрогнула и будто бы очнулась.
- Riosaehein, Riosaehein.
Рядом с ней по пескам Пустыни шёл человек. На плечах у него была белая мантия, пустые рукава которой свисали по бокам. Руки человек прятал под полами – в одной из них он нёс тонкую чёрную трость, а другую, похоже, вложил в карман. Лицо его было строгим и серьёзным, с едва заметной небольшой бородкой и красными круглыми очками, скрывавшими серьёзный прищур зелёных глаз. Длинные волосы - стянуты в хвост на затылке, а выбившаяся прядь падала ему на лицо.
- Iseriom, Iseriom… Se re selemet sau, fearu vumaerel nae’fearim, - сказал он спокойным, вкрадчивым голосом и взглянул на Сорем. – Позволь мне, наконец, поздороваться с тобою, леди Аэварейон.
Сорем озадаченно посмотрела на него.
- Почему вы зовёте меня так? – спросила она будто бы в полусне. – Вы не путаете меня с кем-то?
- Тебя зовёт эта Дорога, а Дорогу эту прозвали так, - продолжал спокойный голос. – Это имя твоё столь же, сколько твоей Дороги, пойми, леди Аэварейон.
- Но я не знаю своей Дороги, - ответила Сорем; мысли её расплывались. – Я всего лишь следую. Откуда вам знать?
Зелёные глаза задумчиво посмотрели на Сорем без тени улыбки или иной несерьёзности.
- А отчего же ты того не знаешь, м? Дорога-то твоя. Она одна, и вместе вы совсем не пять минут, как вижу.
- Меня вёл Латте, - Сорем наклонила голову. Мир наклонился в ответ, и ничего не изменилось. - А после мы разминулись, и я пошла за Реном.
Рен-Обманщик шёл впереди едва заметной фигурой. Казалось, сейчас от него не оставалось ничего, кроме его внешнего образа.
- А можно ли узнать, кто вы? – спросила Сорем. – И куда мы идём…
- Мы идём по твою душу, леди Аэварейон, - ответил человек в красных очках мерным голосом. – Идём твоей души Дорогой, да… Ведь ты не знаешь, зачем то делаешь, что делаешь?
Сорем не ответила на вопрос, и он растворился в её душе, не найдя себе ответа.
- И знаешь ли, зачем ты там, где ты сейчас? Вот-вот.
Второй вопрос усилил чувство тоски, что осталось после первого; ведь Сорем не знала. По какой-то причине сейчас слова пронизывали всё её существо насквозь, минуя любые слои разума.
- Но знаю это я, лишь поделиться не могу. Когда мы разойдёмся, продолжат жить эмоции, но лица, мысли, знания и прочее останутся со мной – конечно, жалко, но уж так случилось. Ответы ты сама найдёшь – иди, и тиканье часов тебе ответ нашепчет. Мой долг – помочь, твой путь – найти Дорогу.
- Но кто ты? И зачем тебе помогать мне? – Сорем старалась не отводить взгляд от Рена, чтобы не потеряться, но завораживающий голос нового спутника заставлял голову кружиться почти до тошноты. Хотелось вдохнуть поглубже, но сухой воздух Пустыни не приносил облегчения.
- Зови меня Врачом, леди Аэварейон. Твоя Дорога – скажем, путь к спасению друзей моих… Как, впрочем, меня тоже. Понимаешь, хм? Хотя, пожалуй, вряд ли. Одно лишь есть предмет моих сомнений – успеешь ли всё сделать до рассвета, ведь времени тебе в Особняке дана лишь горстка с горкой. Что я смогу – то сделаю, но ты поторопись и разгадай загадки тех, кого ты встретишь там. Как сможешь всех понять – они спасутся. А как вернётся леди Зеркало – спасайся ты.
- Врач?.. – переспросила Сорем. – Ты кого-то лечишь?
Врач покачал головой.
- Врачом когда-то звали заклинателя, не лекаря. И заклинаю я – спаси сперва себя, а прочие поспеют вскоре сами.
- Спасти себя… От чего?
Врач рассмеялся. Негромко, горько, задумчиво.
- А от кого себя спасают? От себя, вестимо. Мы сами себе злейшие враги. Я по твоей Дороге вижу больше, чем ты знаешь о себе сама, и по себе сужу – ты вскоре растворишься. Не делай глупостей, прошу, Аэварейон. Кто ты? Зачем ты здесь? Что хочешь для себя? Найди ответ, и будет тебе счастье, понимаешь, хм?
От голоса Врача делалось дурно. Сорем чувствовала в нём что-то, что приняла бы за терпкую смесь тоски и утраты, но сама не чувствовала ничего. Будто бы способность чувствовать эмоции вдруг ушла в другое измерение – изменённое, неизмеримое.
- Ага, ты чувствуешь, отлично… Но ты не торопись, проснёшься – и дождёшься… Найдёшь вопросов много до неприличия. Не понимаешь?
- Нет…
- И не поймёшь сейчас. Поймёшь, когда вернёшься и вернёшь мне то, что унесёшь с собой. Я без того не целый.
Сорем силилась воспринять всё, что происходит, но не могла. Её сознание покрылось белым холодным туманом, и ей почему-то казалось, что стоит сосредоточиться на голосе Врача чуть больше, попытаться его осознать – и этот туман рассеется, а всё это пропадёт навсегда.
Врач снова посмотрел на Сорем полуприкрытыми глазами.
- Однако, мы почти пришли, ага... Тебя ждёт Особняк, а в нём – товарищи мне по несчастью. Смотри, дарю тебе их часть я: ты встретишь Сепию и Штиля, из них один в избытке держит то, чего недостаёт другому. Потом найди Морфей, спроси там про меня – она расскажет, выскажет, покажет. Ты только слушай, хотя нет… Не слушай. Там иное.
- Иное?.. – Сорем подняла взгляд в бесцветное высокое небо. – В каком смысле?
Врач улыбнулся, глядя куда-то в пустоту.
- А всё тебе скажи. Загадки – не загадки, когда ответ – совет того, кто задаёт вопрос. Но ты руки её коснись, и станет всё понятно.
Сорем сквозь сон улыбнулась Врачу в ответ своей слегка озорной улыбкой.
- А что я получу, если разгадаю их?
Врач пожал плечами.
- Себя? Хотя… да нет, пожалуй так. Получишь ты себя, как в зеркало посмотришь. Научишься глядеть со стороны, увидишь то, что делает тебя тобой. Достойно, хм?
- Пока не знаю. Боюсь ошибиться, - Сорем смотрела на Врача, но видела его, как сквозь маревую пелену. – Я как будто сплю сейчас. Так странно… Вот проснусь, и скажу, достойно или нет…
Врач вздохнул.
- Проснёшься – всё забудешь. Будешь вспоминать, но вспомнишь только то, что встретишь наяву, вот так… Печально, но я не могу отдать тебе фрагмент себя - пока. Потом – посмотрим.
- Я всё ещё не совсем понимаю…
- Иди своей Дорогой, всё поймёшь. Доверься ей и верь себе, проверено – дойдёшь, не бойся. Мы снова встретимся, и ждать тебе недолго…
***
Сорем шла по коридорам Особняка, освещённым будто утренним светом. Казалось, туман, что заполняет их, и был источником этого сияния. Коридоры казались куда просторней, не сдавливая былой чернотой стен и низким потолком. И тишина была вокруг, её не нарушали ни шаги Сорем, ни что-либо ещё.
- И мы встретились снова. Удалось ли тебе продвинуться?
Врач шёл рядом, тихо постукивая своей тростью по каменному полу, скрытому плотным голубым туманом. Его красные очки в этом освещении приняли розоватый оттенок, и зелёный цвет глаз соскальзывал в бирюзу. Сорем улыбнулась.
- Я снова сплю? – Врач кивнул, и она вздохнула. – Я пыталась вспомнить тебя. Но ты был прав – ничего не получилось. У тебя такие странные друзья… Буду честна, ни одну из загадок я пока не решила.
- Я зову их Осколками. Если вместе, да с Зеркалом – сойдут за живого, пожалуй. Но порознь они вызывают во мне лишь жалость, потому и прошу понять их. Не имею понятия, как им помочь иначе, кроме как дать им полностью, наконец, раствориться. Ясно, о чём я?
- Не совсем, если честно, - ответила Сорем. – Я понимаю, почему ты хочешь, чтобы они растворились – если нигде нет подвоха. Но как мне знать, что ты меня не обманываешь?
Врач посмотрел на Сорем, приподняв бровь. Пожал плечами.
- А что же Дорога?
- Я не до конца понимаю, что ты имеешь в виду под Дорогой, - вздохнула Сорем. – Вы все как-то их видите, а вот я – нет.
Врач постучал по оправе своих очков.
- Глазами Дорогу «видеть» не выйдет вовсе, леди Аэварейон. Она несколько ближе к мысли, чем к образу. Вообрази себе… А-а-а, ну вот и подвох.
Врач усмехнулся.
- Понимаешь ли, Аэварейон, Дорога – это что-то вроде попытки распутать загадку. Загадка та – ты, а себя ты не видишь. Потому и не видно Дороги. Хм, слушай: а есть ли кто-то, кого бы ты знала хоть немного получше себя?
- Думаю, Латте, - ответила Сорем, задумавшись на какое-то время. – Пожалуй, Латте…
Врач нахмурился.
- А что остальные? Не думай, что я не заметил.
- Давай не будем о них, - Сорем опустила взгляд.
Они какое-то время шли молча по залитому туманом коридору. Сорем ступала неслышно, Врач – тихо постукивал тростью.
- Попробуй, как только проснёшься, подумать о Латте. А, и подумать так, будто хочешь взглянуть ему в будущее так далеко, как пророк не способен. И путь, что ведёт туда тебя – это его Дорога. Дорога не столько для шага, сколько для мысли. Что-то не так?
Врач посмотрел на Сорем с лёгким беспокойством. Её же лицо побледнело, а пальцы правой руки сжали рукав рубашки. Неотрывно глядя вдаль, где конец коридора терялся в утреннем свете, она спросила:
- Ты говорил, что ты хочешь, чтобы я их поняла, - её голос дрожал. – Твоих друзей. Это связано с растворением, так?
- И почему же ты спрашиваешь? – взгляд бирюзовых глаз Врача смотрел прямо в душу, как когда-то взгляд Азенфальсеры.
- Их было много, слишком много, - почти прошептала Сорем. – Я смотрела на каждого из них, видела их жизнь до самого конца, и… Они умирали. Вот так вот просто умирали, все до одного, ровно так, как я себе представляла смерть пилота, композитора или учёной… - она говорила всё быстрее и громче. - Нет, я не буду представлять ничью судьбу больше, нет! Не проси.
Врач вздохнул.
- Ты ведь знаешь, что нет вне Структуры такого эффекта, и это всё – лишь совпаденья?
Сорем остановилась и крикнула:
- А если в Структуре это так и работает, то тем более не стану!
Врач обернулся – по щекам Сорем текли слёзы. Он закрыл глаза и меланхолично наклонил голову.
- Вот и Дорога твоя, леди Аэварейон. Ты можешь Дорогой любого пройти до конца, и… Такое когда-то сгубило меня, потому я здесь, по ту сторону снов прячу последний осколок души своей. Но Аэварейон, прошу, не губи себя. Позволь мне помочь тебе, и никто больше не растворится напрасно, я слово даю.
Сорем отвернулась, чтобы Врач не видел её лица. В белёсой тишине широкого коридора мягкая тишина обратилась давящим безмолвием. Наконец, Врач сказал:
- Всё у тебя уже есть в этом мире. Всё - кроме, пожалуй, способности это сберечь. Давай разойдёмся сейчас – а после встретимся снова. Я буду ждать тебя здесь, а теперь – проснись…
***
- Дорога Смерти, значит? – спросила Сорем упавшим голосом.
Врач бессильно развёл руками.
- Что б я ни сделал, они снова зовут её так. Как же плохо… А слово «Аэварейон» ведь значит не «смерть», а что-то вроде единства разных миров. Прекрасно ведь, правда?
- И ты хочешь, чтобы я приняла эту Дорогу? – проговорила Сорем. – Если её называют Дорогой Смерти, то у них есть на то причины. Почему ты уверен, что сможешь мне помочь?
- Подумай же, леди Аэварейон. Ответы ведь все уже сказаны были… Ты знаешь о процедуре, и знаешь, чего она стоить будет тебе.
- Сепия сказала, что у меня отберут Дорогу. Но не сказала, что случится после, - нахмурилась Сорем.
Врач вздохнул почти раздражённо, закрыл глаза под хмурыми бровями. Развёл руками и сказал со смесью нетерпения и отчаяния:
- Ты видишь, что с ними случается, леди Аэварейон! Они… не живые! И ты такой будешь. Нет – ты станешь сама такой, если продолжишь упрямства! Ну разве не ясно? – он открыл глаза и взглянул на Сорем почти с мольбой. – Я пытаюсь помочь, я стараюсь спасти тебя. Не скрываю – Дорога нужна мне твоя для собственных целей. Но Боги, не леди Аэварейон быть вместе с теми, быть с ними, кто даже о собственной смерти молиться не в силах! Прошу тебя!..
Врач внезапно остановился, будто бы очнувшись, когда увидел, как Сорем, едва дыша, смотрит на него широко открытыми глазами, а слёзы катятся у неё по щекам. Она сжимала пальцами ткань рубашки у себя на плечах, а тело её била крупная дрожь.
- Прошу тебя…
Врач сделал шаг вперёд, но не рискнул подходить ближе.
- Спасись хотя бы сейчас, леди Аэварейон. Твой спутник пришёл за тобою и вскоре разбудит. Бегите как можно скорее, бегите отсюда… Леди Зеркало здесь, и она хочет встречи с тобою.
Сорем почувствовала, как сон отступает, и чей-то голос проникает сквозь пелену. Оцепенение спало, и она почувствовала, как мир вокруг переворачивается с ног на голову.
- Но если я уйду сейчас… Врач, мы не договорили! – прокричала она беззвучно.
Врач горько улыбнулся.
- Успеется. Мы встретимся снова по ту сторону твоих снов, когда зыбкое утро укроет мир мягким туманом. И Аэварейон, не бойся быть снова обманутой миром: он тем и красив, что Дорогам в нём идти к цели прямо – банально…
***
Врач задумчиво шагал по тёмным коридорам Особняка. Он чувствовал, как где-то не так далеко Сорем и Латте сворачивают влево и вправо, пытаясь укрыться от настигающей их леди Зеркала. Вздохнул и рассмеялся смехом, подобным мягкому пеплу.
«Не оборачивайся, она обернётся сама», - сказал он так, чтобы Аэварейон услышали. И с этими словами он развернул Дорогу Ренемнегревус – легко, непринуждённо, будто издеваясь над могуществом Мнимой.
И пока сбитая с толку Дорога вилась по коридорам, Врач бросил последний взгляд на Сорем и Латте – а после пожал плечами и ушёл, постукивая тростью по каменному полу.
V. Алый Карст, часть 1
- Оторвались?
- Похоже на то…
Сорем и Латте поднялись на ноги и осмотрелись. Они были в тоннеле какой-то каменной пещеры, уходящей далеко в темноту. Вблизи же тьма будто отступала – но и освещённым пространство назвать было нельзя. Не было ни теней, ни огней; по какой-то причине стены, камни и остальное просто ощущались, как будто знание о них появлялось без помощи зрения, само по себе.
Латте посмотрел наверх – туда, откуда они только что упали – но увидел лишь низкий сплошной потолок над своей головой. Задумался.
- Сорем, - сказал Латте, и серые стены пещеры будто бы замерцали в ответ на звук его голоса. – Я рад, что ты в порядке.
- Спасибо, - голос Сорем был необычайно тихим. – Я… Я не знаю, почему я не дождалась тебя в Обители Эшера, прости меня. Я вдруг почувствовала, что я пойду за ним, и что я не могу это изменить…
Латте взглянул на Сорем с ободряющей улыбкой.
- Думаю, ты почувствовала свою Дорогу, - объяснил он. – Структура приняла тебя и показала путь к тому, что твоя душа считает… скажем, самой естественной для тебя средой. Средой для реализации твоей силы и твоих стремлений. Этому сложно противостоять, когда сталкиваешься впервые, но для картографа это источник его первого настоящего вдохновения здесь. Мало что сравнится с первым осознанием своей Дороги, Сорем. Так что, думаю, могу тебя поздравить – ты теперь одна из нас.
Сорем опустила взгляд и обняла свои плечи. Кивнула.
- Спасибо, - ответила она тихо. – Латте… Что если я скажу тебе, что моя Дорога опасна для людей вокруг? Я не хочу идти по ней, что мне делать?
Латте нахмурился.
- Что ты успела узнать про свою Дорогу?
Сорем вздохнула. Пожала плечами и развела руки.
- Они называли её Дорогой Смерти. Похоже, моё призвание – растворять людей. И будто бы меня привели в Особняк, чтобы я растворила тех, кто там живёт, но я не помню, почему…
На лице Латте появилась заговорщицкая улыбка. Он положил руку Сорем на плечо и торжественно объявил:
- Сим же признаюсь в подобной судьбе. Волею Паука, лорда Ариолормена, и авторитетом Пойи, Анахорета, с недавних пор наречён я Путником среди картографов. Иду я Дорогой Дорог, что ведёт к смерти самой Структуры, и имя мне – Аэварейон!
Глаза Сорем широко открылись.
- Латте, - её интонация выражала смесь самых разных эмоций, от удивления до страха. Она сделала паузу, подбирая слова. – Знаешь, я ведь тоже Аэварейон. Морфей сказала, что это имя моей Дороги… Дороги Смерти. Дороги растворять людей. Что всё это значит?
Латте ошеломлённо застыл с приоткрытым ртом. Так прошло несколько необычайно долгих секунд, а потом его глаза загорелись. Он вскинулся резко - Сорем вздрогула от неожиданности - сжал кулаки и начал быстро ходить из стороны в сторону с почти безумной улыбкой:
- Блестяще! Да! Ну конечно – Дорога идеи приводит к исчезновению идеи, а Дорога Дорог – разумеется, приведёт к исчезновению Дорог как явления. Аэварейон – слово Агмальрену, а это значит, что Дорога Смерти и Дорога Дорог – это достоверно одно и то же. Тогда, тогда-тогда-тогда… Тогда мы получаем, что раз Дорога Смерти растворяет людей, а Дорога Дорог – идеи, то люди – это Дороги, растворение – это окончание Дороги, а… что там будет картографической инверсией… Дорога – это буквально смерть идеи! Вот!
Окончил свою речь Латте, сжав плечи Сорем обеими ладонями и глядя ей в глаза взглядом маньяка – мысль, что он пытался ухватить ещё в пещере Пойи, наконец-то сформировалась явно. Сама же Сорем напряглась и замерла – а потом наклонила голову, мягко улыбнулась и сказала:
- Знаешь, Латте… Твоя любовь к этой науке сильнее всякой Смерти.
Она не знала, понял ли Латте, что она хотела сказать – но это и не было важно. Когда она услышала свои слова, мысль в её голове будто кристаллизовалась, застыв сияющей статуей: этот человек перед ней не боится. Он готов пройти Дорогой Смерти лишь для того, чтобы изучить её и первым увидеть тайны мира, который он любит. Даже если и был в нём страх перед своей Дорогой – а Сорем не сомневалась, что он был – страх этот померк перед светом охоты до непознанного, но маняще-познаваемого, через что эта Дорога проходила.
И Сорем вдруг стало удивительно спокойно. Она не могла полностью описать это чувство, но она была уверена, что, если к чему-то можно относиться с таким оптимизмом, как Латте относится к своей Дороге – это что-то не может быть настолько враждебным и страшным. Она посмотрела вглубь тоннеля пещеры, бесцветным эхом мерцавшего отзвуками голосов, и спросила:
- Куда пойдём теперь, Путник?
Латте осмотрелся и пожал плечами.
- Раз уж мы снова вместе, мы вольны идти, куда захотим. Не желаешь навестить одного мудрого обитателя Пустыни?
Сорем сдержанно, но тепло улыбнулась. Кивнула:
- Ты знаешь Дорогу?
- Нет. Но я знаю, куда приведёт эта пещера, - ответил Латте и указал на вырезанный символ на стене, напоминавший шахматного слона: подпись Пойи.
И Аэварейон пустились в путь.
С каждым их шагом стены пещеры на миг становились ярче – а потом снова угасали. Новые и новые развилки тоннеля появлялись впереди из темноты, а после пропадали за спиной. И, будто отзываясь на желание Латте, на каждой развилке подпись Пойи появлялась на стене возле одного из открывающихся проходов.
Латте не совсем понимал, как картографы размечают пути. Перед тем, как попрощаться с Пойей, он спросил об этом – желая, возможно, самому порисовать на стенах – но ответа так и не получил. Паук же лишь нервно улыбнулся и сказал, что вырезание символов на стенах Структуры – лишь верхушка айсберга. Что же собой представляет остальной айсберг, Паук не сказал.
Тоннель пещеры же всё дальше и дальше уводил Сорем и Латте вниз. Порой им приходилось спускаться по почти отвесным склонам; первое время это вызывало тревогу, но вскоре стало привычным. Стены пещеры продолжали мерцать, откликаясь на каждый звук, вздрагивая от каждого вздоха.
И тут Сорем и Латте резко обернулись – почти одновременно.
- Ты видел?
Бесцветная пещера выглядела абсолютно так же, как и раньше – но они оба готовы были поклясться, что мгновение назад что-то стремительно скользнуло по её стенам, скрывшись в темноте.
- Мы не одни?.. – задумчиво проговорил Латте.
Аэварейон обернулись, чтобы продолжить путь – и обнаружили, что то, что раньше было горизонтальным тоннелем, теперь уходит глубоко вниз. Латте заглянул в обрыв, но не увидел дна. Но что он увидел – так это длинную вереницу подписей Пойи, весёлой спиралью опускающуюся вниз по стене. Это не выглядело правильно, и больше было похоже на издевательскую ловушку. Структура заманивает их куда-то? Но зачем?
- Будем прыгать? – спросила Сорем.
Латте помедлил – но кивнул. Протянул руку Сорем, и та дала ему свою ладонь. Собравшись с духом, они прыгнули в обрыв.
Голова закружилась от падения – но уже через мгновение они обнаружили себя крепко стоящими на ногах. Латте готов был поклясться, что какое-то время чувствовал, что они стоят на стене, да и Сорем пошатнулась было, когда осознала, что мир повернулся; но вскоре всё встало на свои места, и голова перестала кружиться. Латте посмотрел в тоннель вдоль своей Дороги – и поморщился: в десяти шагах от него проход был перетянут белёсой пеленой Фаргинтали.
- Ну не-е-ет… - протянул он с досадой.
- Это снова оно? – спросила Сорем тихо, и Латте кивнул. – Что ж. Давай только не будем бросать кубик, как в прошлый раз…
Латте понимал, что и сейчас, и в любой момент после такой метод действительно больше не будет выходом. Раз уж он здесь, в Структуре, сам идёт своей Дорогой – он должен уметь делать то, что умеют лучшие мастера-картографы, и Фаргинтали не должны останавливать его. Сердце его замерло, когда он осознал, что его руки снова мертвенно холодны.
Он набрался решимости и глубоко вдохнул. Фаргинталь перед ним дымилась тонкой пеленой - такие картографы называли «мембранами», разделяющими две области пространства с разными вакуумными состояниями. Сложность мембран заключалась в том, что они не рождаются поодиночке: их всегда две или больше, и после возникновения они начинают жить самостоятельной жизнью, перемещаясь по Структуре и взаимодействуя друг с другом. Устранить мембрану можно было только совмещением с другой мембраной, обратной ей по вакуумной константе. Иными словами…
- Сорем, я сейчас создам две новые Фаргинтали, - голос Латте дрожал от волнения. – Одна будет перед нами, другая – позади. Та, что будет перед нами, компенсирует ту, что есть сейчас – ну, почти компенсирует. По крайней мере, можно будет пройти через неё без серьёзного ущерба для мысли. Закрой глаза…
Чтобы создать Фаргинталь, нужно манипулировать Дорогами. Это искусство чуть более тонкое, чем следование, и на первых порах зрение – обычно лишь помеха. Убедившись, что Сорем не смотрит, Латте тоже закрыл глаза и представил себе всё, что было вокруг него: Дорогу, мембрану, тоннель пещеры… Выделил мысленно небольшую область вокруг себя и представил, как она сдвигается в дополнительном измерении, отделённая от остального тоннеля границами новых мембран.
Наконец, он открыл глаза – и рвано выдохнул.
- Вроде готово.
Сорем заинтересованно оглянулась, но промолчала. Латте же подошёл к мембране, что сотворил перед собой, и представил, что тянет её центр на себя. Мембрана выгнулась краями вперёд и скользнула от Латте, влекомая силой своего поверхностного натяжения. С негромким всплеском она слилась с самой первой пеленой, что перекрывала Сорем и Латте путь, и стремительно свернулась в точку; та едва заметная лишняя часть, что от неё осталась, умчалась вперёд по тоннелю и скрылась в темноте. Путь был свободен – и Латте снова вздохнул.
- Что ж, - Сорем наблюдала со сдержанной заинтересованностью. – Это было впечатляюще… Все картографы так умеют?
Латте взглянул на Сорем с гордой улыбкой на бледном лице.
- На самом деле, нет, - ответил он. – Но там, в Розарии, я встретил леди Тиримаэну – автора Задачника. Мы поговорили немного, и… я понял его смысл, в каком-то роде. О, точно!
Латте порылся в карманах и достал головоломку, что Тиримаэна дала ему на прощание. Маленькая поделка состояла из пересекающихся Фаргинталей, похожих на мыльные плёнки – из мембран.
- Она дала мне это, - он показал головоломку на ладони. – Что-то вроде домашнего задания. Она сказала, что мне нужно разобрать её на части до нашей следующей встречи…
- Хочешь остановиться сейчас и попробовать? – спросила Сорем. Латте задумался.
- Наверное, чуть позже, - ответил он, наконец. – Я чувствую, что мы почти дошли до чего-то важного. Смотри, - он показал рукой на стены. – Они были бесцветными, а сейчас – тёмно-красные.
И действительно, стены пещеры приобрели багровый оттенок. Они перестали отзываться на голос, вместо этого мерцая непрерывно, как угли на ветру. Казалось, от них даже исходил ощутимый жар – но жарко в пещере не было.
Сорем и Латте двинулись в путь. Теперь развилок не было вовсе – лишь стены и потолок пещеры плавно расходились в стороны. Аэварейон шли молча, держа друг друга в поле зрения. Они не говорили этого вслух, но оба чувствовали, как нарастает напряжение – будто кто-то или что-то смотрит на них из-за угла, хотя не было здесь ни углов, ни чужих Дорог. Но они готовы были поклясться, что несколько раз замечали какое-то движение, скрывающееся вдоль стен в тёмной глубине тоннеля.
Сорем украдкой смотрела Латте в глаза, чтобы убедиться: он выглядит необычайно серьёзным и напряжённым, хоть и старается это скрыть. Его глаза выражали редкую собранность и готовность. Он явно что-то знал о том, где они сейчас, и это что-то вряд ли было хорошей новостью для них обоих.
И тут из темноты показался выход. Стены тоннеля широко расступились, открыв взгляду невероятную картину: Сорем и Латте оказались в огромной пещере под сотню метров высотой, и колоссальные сталагнаты, что поддерживали потолок, мерцали угольно-красным светом. Пол пещеры был неровным, рассечённым крутыми каменными хребтами; между ними текли реки густой лавы, а стен этого пространства не было видно вовсе. Ощущение присутствия здесь усилилось необычайно, хотя в поле зрения не было ни единой души.
- Не очень похоже на Пустыню, - ошеломлённо проговорила Сорем.
- Мы в Алом Карсте, - сказал Латте. – Всем картографам известно это место. Хорошая новость – из Алого Карста можно быстро попасть практически куда угодно, вплоть до Бездны Самоубийцы. Думаю, поэтому метки на стенах привели нас сюда… Плохая же новость в том, что мы сейчас в одном из самых опасных мест Структуры.
И словно в ответ на слова Латте между колоннами-сталагнатами показалась тень огромной рыбы-Иминту, а затем скрылась в глубине. Алый Карст выглядел пустым – но ощущался настороженно-населённым. Чувство, что тысячи глаз следят из-за каждой колонны и каждого камня, здесь стало особенно сильным. Сорем обернулась, не удержавшись – но ощущение повернулось вместе с ней, пристальным взглядом уставившись ей в затылок.
- Как думаешь, Латте, - сказала она задумчиво, едва понимая собственные слова. – Структура хочет нас убить?
Но Латте не ответил. Ведь в мыслях он сам задавал себе именно этот вопрос в этот самый момент снова и снова.
V. Алый Карст, часть 2
- Выходит, спускаемся?
- Пожалуй, да. Назад нам Дороги нет.
Сорем обернулась – и действительно, от прохода, которым они пришли сюда, не осталось и намёка; одна лишь багрово-красная стена мерцала своим неощутимым жаром. Они с Латте стояли на узком уступе, и единственный возможный путь зернистой каменной лестницей уводил вниз, к одной из лавовых рек Алого Карста. Сорем взглянула на своего спутника: необычайно собранный и напряжённый, Латте выглядел совершенно не так, как когда-либо ещё. Не сказав ни слова, он взял Сорем за руку и осторожно повёл вниз.
Каменные уступы в стене пещеры угрожающе хрустели скользким вулканическим гравием. Сорем посмотрела на лавовую реку, что протекала по дну Алого Карста: «Странно, мы будто бы не спустились, а поднялись». И в следующий миг голова закружилась; казалось, сама пещера начала поворачиваться, и вот уже верх – сбоку, а стена – внизу…
Придя в себя, Сорем обнаружила себя крепко вцепившейся в руку Латте.
- Старайся ни о чём не думать, - сказал он тихо. – Подумаешь о том, как будешь падать вниз – упадёшь. Алый Карст – страшный сон, что снится картографам, и живёт он по законам сна больше всей остальной Структуры.
Сорем кивнула – и они продолжили спуск. За каждым их шагом кто-то наблюдал, она была в этом уверена; чьи-то взгляды буравили затылок независимо от того, куда она смотрела – и взгляды эти не сулили ничего хорошего. Где-то между огромными каменными колоннами, обточенными давно иссохшими потоками подземных рек, иногда мелькали огромные тени, и в эти моменты Сорем радовалась, что не знает точно, какие именно существа водятся в глубинах этого причудливого мира.
И вот путники спрыгнули с последнего уступа на мягкий, хрусткий порошок, в который были истёрты камни дна пещеры. Не сказав ни слова, Латте указал рукой в сторону стены, на которой чем-то белым был нарисован символ в виде шахматного слона. Сорем скользнула взглядом по мерцающему чёрному камню – и вереница сияющих символов протянулась вдоль пещеры, скрываясь вдали. Латте нахмурился, но повёл вперёд.
Лавовая река казалась бесконечной. Она медленно ползла своим вязким потоком, не издавая ни звука. Более того, даже сам Алый Карст был будто бы лишён какой-то своей важной части, содержащей звук, запах, ощущение воздуха. Шелест же шагов казался явлением абсолютно чуждым этому месту, появляющимся лишь для того, чтобы вежливо и спешно исчезнуть в небытии. В Карсте, очевидно, должно быть жарко и душно – но вместо этого воздух, казалось, пропал как идея вместе со всем, что он должен был доносить органам чувств. Даже дыхание не приносило в лёгкие ни жара, ни свежести, и само время застыло в своём бесконечном потоке.
- Латте… Всё в порядке? - спросила Сорем, осторожно оглядываясь на невидимые взгляды. – Я не знаю, как объяснить, но я… вижу тебя хуже. Понимаешь?
Латте кивнул.
- Мне страшно, - признался он. – Здесь нельзя привлекать внимание яркой Дорогой.
- Но на нас и без того смотрят. – На миг Сорем показалось, что Латте исчез, и она сжала пальцами его рукав. – С самого начала смотрят.
- Их называют Фанарен, - почти прошептал Латте. – «Ложные души». Это Фаргинтали, что остались после тех, кого сгубил Карст. Они не причинят нам вреда.
- Но ты боишься, Латте, - голос Сорем дрогнул. – Может, просто выйдем отсюда куда угодно, и уже оттуда пойдём искать Пустыню?
- Я уже полчаса не иду дорогой Пойи. Я ищу выход, Сорем.
- А сколько времени мы уже здесь?
- Не знаю…
Огромная пещера давила со всех сторон своими тесными стенами. Они пульсировали багрово-красным светом, и это мерцание отдавалось приступами головокружения, стоило его осознать. Один взгляд вдоль лавовой реки – и Карст наклонялся, опрокидывался, закручивался в спираль, заставляя спотыкаться о несуществующие камни.
Путники шли вдоль течения реки, что текла чуть быстрее их шагов. Сорем смотрела на неё, словно в дурмане, и в какой-то момент ей начало казаться, что вовсе не река ползёт вперёд, а они с Латте шагают назад; и вот уже стены пещеры движутся в обратную сторону, носок касается земли раньше пятки, а пятка спотыкается о камень…
Едва не потеряв равновесие, Сорем потрясла головой: нет, всё ещё идут вперёд.
Вперёд.
Вперёд…
***
«Бежим».
И они бегут, ноги их вязнут в рыхлом вулканическом песке, догоняя одна другую. Дорога, прямая, как стрела, пронизывает пещеру Карста, и та вместе с ней выпрямляется, открывая путь как путникам, так и их преследователю.
Латте сворачивает направо – и пещера поворачивает вместе с ним, оставаясь прямой и бесхитростной.
Латте ведёт Сорем прямо в лавовую реку – и над сияющим жаром появляется мост из чёрного камня, а река расступается, превращаясь в широкое озеро.
Мост переходит в площадь, с площади ведут ступени – вверх, вверх, вверх, и там, в пространстве между мерцающими сталактитами на потолке пещеры выстроен маленький, тесный форт; Сорем и Латте забегают внутрь и без сил падают на пол.
Парящая рыба-Иминту с панцирным черепом и когтистыми плавниками хватает форт своей пастью, пытаясь откусить его, но камень слишком прочен.
И Иминту кружит вокруг, подстерегая путников всякий раз, когда они пытаются сойти с очередной лестницы, спускающейся с форта помимо прочих.
***
Сорем и Латте сидели на каменном полу форта спиной к спине. Тень Иминту скользила за проёмами в стенах, напоминая о себе, но здесь путники были в безопасности. Однако, как бы прочен форт ни был, оставаться тут вечно они всё-таки не могли.
- Как ты понял, что тут появится эта комната? – спросила Сорем, подняв голову к каменному потолку.
- Алый Карст отзывается на то, что у тебя в голове, - пояснил Латте. – Я вспомнил, что тут есть убежище, и Дорога привела меня к нему. Вообще говоря… - он усмехнулся невесело, – эта рыба – моя неосторожность. Когда стёрта грань между реальностью и мыслью, лучше вообще ни о чём не думать. Тем более, о рыбах.
- Тогда почему бы нам просто не представить, что рыба исчезла? Она не пропадёт? – Сорем посмотрела через плечо в сторону Латте.
- Строго говоря, так тоже можно. Но мало кто это умеет, - Латте вздохнул. – Это более тонкая работа с Дорогами, чем устранение Фаргинталей. Нужно обозначить сущность, ограничить её, заместить, сшить…
- Ладно, не продолжай! - Сорем тихо посмеялась. – Но что тогда делать, если мы не можем избавиться от рыбы? Подкрасться к выходу так, чтобы она нас не увидела?
- Дело не в зрении. Гляди…
Латте чуть подался вперёд, и Сорем, почувствовав спиной движение, перенесла вес и дала ему подняться. Чуть обернувшись, она слегка прищуренными глазами наблюдала за тем, как Латте встал в центр каменной комнаты и, успокоив дыхание, замер.
- Сейчас она появится слева… - прошептал Латте, и тень Иминту пронеслась за левым выходом. – А теперь справа…
И Латте повторил этот трюк несколько раз, убеждая Сорем в идеальной работе своей гипотезы.
- Иминту чувствует мою Дорогу, - пояснил он. – А Дорога меняется в зависимости от того, что я планирую сделать.
- И ты не можешь в последний момент передумать и обмануть рыбу? – Сорем ехидно улыбнулась.
Латте развёл руками.
- Мир так не работает, - разочарованно вздохнул он. – Я ведь намереваюсь сменить направление, это отразится на Дороге, а Дорогу уже увидит сама Иминту…
- И что будем делать?
Латте присел на каменный пол рядом с Сорем. Достал из кармана Фаргинтальную головоломку леди Тиримаэны и повертел в пальцах.
- Вряд ли рыба будет оставаться тут вечно. Предлагаю чуть отдохнуть – пока мы не намереваемся уйти, наша Дорога тянется лишь внутри этого места и будущее её снаружи не видно. А прошлое отделить не настолько сложно, думаю…
Сорем кивнула и придвинулась ближе, разглядывая головоломку. Мыльные плёнки Фаргинталей-мембран, казалось, были натянуты сами на себя, без всякого каркаса. Они пересекались друг с другом сложным образом, образуя картину, похожую на узорчатый гриб-строчок, и, казалось, тихо сияли в полумраке форта.
Латте коснулся пальцем одной из поверхностей головоломки, и та словно приклеилась к коже; плавным движением он потянул мембрану, и в ответ на это головоломка с обратной стороны начала усложняться, заплетаясь ещё причудливее, чем раньше. Латте нахмурился. Попробовал потянуть за другую мембрану – и мыльный клубок снова поменял свою структуру.
- Это должно быть что-то вроде развязывания узлов, - размышлял Латте вслух. – Надо лишь угадать, за что тянуть…
Но сколько бы Латте ни пробовал, успех раз за разом ускользал от него. В целом, головоломка не запутывалась больше – но и проще не становилась. Латте намеревался было запоминать её облик после каждого действия, чтобы выяснить закономерность – но закономерности не было. И мало-помалу его движения становились более резкими, руки теряли аккуратность пальцев, а во взгляде проглядывало нетерпение.
Сорем молчала, внимательно наблюдая за происходящим. Ход мысли Латте был для неё абсолютно неведом, и даже если бы она могла видеть, что происходит у него в голове – вряд ли бы поспела за его скоростью. Однако это неведенье открывало ей возможность подумать над задачей в целом – и она стала думать.
Очевидно, методу Латте чего-то недоставало. Он ловко и метко тянул мембраны одну за другой, реагируя на каждое изменение и запоминая его. Он пробовал различные последовательности, искал закономерности, пытался заметить хоть какие-то проблески решения в непредсказуемости Фаргинталей – но всё тщетно. Он упускал что-то принципиальное, но был слишком занят исследованием в рамках своего метода, чтобы придумывать новый. В каком-то роде он был прав – если окажется, что он сошёл с верного пути, не дойдя до цели совсем немного, будет обидно. Однако есть и вероятность того, что неверная Дорога будет водить его кругами вечно. И этот момент – идеальный для Сорем, чтобы выйти на сцену.
«Иметь коллегу выгодно иногда», - отметила она, положив ладони на колено и опершись на них подбородком.
Что могло быть не так?
Точнее: что можно сделать по-другому?
Может, вообще не стоило относиться к головоломке, как к узлу? Тогда её можно не только растягивать в стороны, но и, например, скручивать. Ещё её можно попытаться разбить – но это неспортивно. Поэтому…
- Друг мой, - начала Сорем осторожно. – А что будет, если не тянуть, а покрутить?..
Не медля ни секунды, Латте взялся двумя пальцами за край мембраны и осторожно повернул. И в этот самый момент вся головоломка пришла в движение, приняв совершенно неузнаваемый вид. Сдержанный глубокий вздох – и Латте нервно запустил пальцы в волосы, осознавая, как много ещё можно с ней сделать.
- Ну, снова молчу, - улыбнулась Сорем и продолжила думать.
В форте снова повисла тишина, но никому она не казалась неловкой. Оба путника с Дороги Дорог работали над одной и той же задачей разными методами. Они были хороши каждый в своём: Латте – в решительности и уверенности импровизации, Сорем – в трезвом взгляде со стороны. Они думали спокойно и уверенно, не беспокоясь о том, что один может опередить другого – ведь задачи у них отличались принципиально. В одном они были негласно согласны – леди Тиримаэна, о том не зная, научила их работать в команде, ведь именно командой они чувствовали себя сейчас, практически не взаимодействуя друг с другом.
- А попробуй использовать не один палец, а много, - сказала, наконец, Сорем.
Латте кивнул. Удерживая головоломку одной рукой, он коснулся тремя пальцами разных её частей и стал медленно растягивать их в стороны.
- Три пальца – это не много, - возразила Сорем. – Используй все.
Ловко перехватив головоломку, Латте почувствовал гладкие Фаргинтали под подушечкой каждого пальца. Ухватившись ими за самые подходящие на вид места, он начал разводить пальцы в стороны, внимательно наблюдая за тем, что происходит между ними.
И головоломка расступилась.
Фаргинтали, натянувшись между пальцами напряжённой сетью, слегка приоткрыли пространство внутри, и Латте понял, что там, среди них, лежит какой-то предмет. Он продолжал раздвигать пальцы, и вот уже Фаргинтали стягивают не их, а сами ладони своей сухой паутиной; и, наконец, когда прорехи между ними стали достаточно большими, маленький бумажный журавлик выпал из головоломки на каменный пол.
Латте отпустил Фаргинтали, и они, не найдя прежней опоры, схлопнулись в точку и исчезли из бытия – будто их и не было вовсе.
Аэварейон победоносно улыбнулись друг другу. Головоломка была решена.
V. Алый Карст, часть 3
Латте взял журавлика в руки. Аккуратно сложенный из тонкой бумаги, он выглядел так, будто Фаргинтали не оказывали на него вовсе никакого воздействия, пока тот был запечатан в головоломке. Искусная работа леди Тиримаэны.
- Поздравляю, - сказала Сорем и улыбнулась одной из своих туманных улыбок.
- Спасибо за совет, однако! – ответил Латте, а в следующий момент стал осматриваться вокруг. – Гляди… Рыба, наконец, отстала.
Сорем посерьёзнела и тоже осмотрела пространство вокруг через проёмы в стенах. Алый Карст, мерцая камнем стен, был абсолютно пуст, и его безвоздушная тишина глядела на них с ожиданием. Чёрный мост вёл из форта куда-то на второй уровень пещер, откуда лавовые реки падали вниз вязкими потоками.
- Слушай, друг мой, - сказала она. – А что ты имел в виду, когда говорил, что не хочешь привлекать внимание яркой Дорогой?
Латте задумался, припоминая свои слова – и ответил:
- В Алом Карсте полно Иминту, даже если я о них не думаю. Если все мои мысли о том, куда я иду, то Дорога… фокусируется, что-то вроде того. Становится чётче. И рыбы её лучше видят.
- А насколько сильно ты можешь размыть свою Дорогу?.. – спросила Сорем задумчиво, и Латте прищурился.
- Я понял тебя, - улыбнулся он. – Пойдём так тихо, как сможем?
Сорем кивнула.
Путники осторожно выглянули из форта – Иминту действительно пропала. Закрыв глаза, Латте представил, как его сознание, мысли и само естество растекается по пространству, проникая во все его атомы и истончаясь до почти невидимой прозрачности. Его Дорога, доселе пронзавшая пространство Карста, теперь будто бы расходилась от него во все стороны бесконечностью едва заметных путей, чтобы собраться в точку уже где-то там, в неизвестном и невидимом будущем.
Латте открыл глаза – осторожно, чтобы случайно не сконцентрироваться на конкретном пути – и осторожно повёл Сорем вниз по ступеням. Глаза инэ’Фанарен, «Ложных душ», смотрели на него пристально и с прикрытой угрозой; даже теперь, когда Латте сам не понимал, с какой стороны у него лицо и не идёт ли он спиной вперёд, он чувствовал, как их взгляды буравят ему затылок.
«А с какой стороны у меня затылок?..»
Они шли вдоль лавовой реки, петляя по огромным коридорам Карста. У них не было ни цели, ни направления – так это выглядело с точки зрения любого, кто видит Дороги. Более того, не было даже их самих, ведь некогда ясная и яркая Дорога расплылась не только в пространстве, но и во времени; Сорем и Латте могли пройти здесь час назад – а может, и через пару минут в будущем. Или не пройти никогда. Истина в Структуре определяется лишь Дорогой, а когда не определена Дорога – абсолютной истины нет.
«Смотри, Сорем – Иминту».
Огромная рыба, покачивая плавниками, пролетела над головами путников и скрылась в тоннелях Карста. Показалось даже на миг, что она задумалась и готова была остановиться – но продолжила свой путь. Она не видела Дороги, которой шли Латте и Сорем, поэтому не знала, что они здесь. Вскоре показалась и вторая Иминту – и путники поняли, что рыбы действительно не видят их.
Иногда путники видели небольшие ниши или даже маленькие форты, где останавливались передохнуть. Там Латте собирал свою Дорогу и мысли назад в целое; расплывание требует большой концентрации, иначе – растворишься. Во время отдыха Сорем и Латте беседовали. Латте рассказал о Пустыне, маутах и загадочном Пойе, что с давних пор в ссоре с Корпусом; Сорем же поделилась тем, что случилось с ней в Особняке, и что люди там странные, а сны страннее людей. Так они шли по Карсту всё дальше и дальше, потеряв счёт часам, дням и неделям. Алый Карст, поначалу казавшийся враждебным, на поверку просто не обращал на них внимания; он жил своей жизнью, которой не было дела до двух маленьких людей, что идут по его бесконечным, огромным пещерам. А те двое, похоже, приняли сам Карст и его безвоздушную бесконечность.
- Там, на поверхности, у меня остались друзья. Иногда я думаю о них, но почему-то никогда не скучаю, - говорил Латте на одном из привалов, и Сорем молча слушала, обняв колени. – Они учились со мной в Академии Картографии, но, как водится, прошли лишь полпути до выпуска. Феликс ушёл в математику и взял имя в честь Нильса Абеля, а Аманэ взялась расшифровывать сигналы других цивилизаций и назвалась Энигмой.
Латте вертел в руках журавлика Тиримаэны – красивый.
- Я уверен, что они не волнуются за меня. Система скажет им, что я ушёл через неё в Структуру, и они не станут меня искать. Вот только…
- Что такое? – Сорем подняла голову.
- Как ты считаешь, сколько времени прошло с тех пор, как мы ушли с поверхности?
Сорем нахмурилась, отстранённо глядя в пустоту.
- Несколько дней? Нет, больше – правда, больше. Но вряд ли несколько недель. Хотя…
Сорем посмотрела в глаза Латте с тлеющим испугом.
- Вот-вот, - сказал он невесело. – В Структуре со временем дела безумно сложны. Дороги задают лишь порядок событий во времени, но никак не скорость его течения. Теория времени – это отдельная область картографии, и специалисты в ней необычайно редки.
- То есть, для тех, кто на поверхности, мог пройти год? Больше?
Латте кивнул.
- Или всего лишь пара дней. Тут не угадаешь.
И тут незнакомый голос, явно не старающийся казаться доброжелательным, прозвучал совсем близко, и Латте вздрогнул от неожиданности:
- С вашей вопиющей встречи с леди Загадочницей на поверхности минуло две недели и пять дней. Ха, доволен?
Неизвестный словно разорвал что-то в реальности вокруг, показываясь в прорехе, хотя на деле всего лишь заглядывал, пригнувшись, в пещеру через арку входа. Глаза его были затянуты непрозрачной повязкой под полами коричневой ковбойской шляпы, из-под которой выбивались беспорядочные золотистые волосы. Зелёный походный плащ почти полностью скрывал его фигуру, но через щель между полами было видно, что его тело было сплошь увешано ножами самых разных форм и размеров. Он отсалютовал приветствием картографов и представился, не дожидаясь ответа удивлённых взглядов:
- Комодо, лорд Испальдавьеху, Охотник, Заноза-в-Твоей-Пятке, Ильтар-заткнись или же просто «Этот», - незнакомец приподнял шляпу. – А теперь, когда мы знакомы – Сорем, Латте? – вы пойдёте за мной.
- Куда?.. – только и смог выдавить Латте.
- Куда? Да как бы просто отсюда, - Испальдавьеху улыбнулся плотно сжатыми губами. – Картограф, что шастает так долго по Карсту, приравнивается к мёртвому. Ха! Или вы думали, что если так ходить кругами раз, два, три и до бесконечности, вы куда-нибудь отсюда выйдете? Ещё и Дорогами разбрасываетесь, пф…
- Стойте, а как вы нас нашли? – Латте замотал головой, сбивая головокружительное наваждение. – Нас ведь даже рыбы не видят…
Улыбка Испальдавьеху стала шире, и из-под неё показались острые клыки.
- Юнец, никогда не путай хищника, - он показал пальцем через плечо, - и Охотника.
Испальдавьеху встал в полный рост, и стены пещеры, где прятались Сорем и Латте, расступились, открыв их Алому Карсту. Не медля ни минуты, он поманил их за собой взмахом руки и широким неторопливым шагом отправился вперёд. Словно порабощённые его зернистой Дорогой лимонно-жёлтого цвета, путники двинулись за ним.
И Алый Карст будто ожил. Стены его не просто мерцали красным светом, но теперь пульсировали и бились, словно сердце. Инэ’Фанарен глядели на Испальдавьеху из всех щелей неотрывно, с ужасом; самого же Охотника, казалось, они совершенно не волновали. Лавовые реки же кипели и клокотали, больше не волочась лениво в своём русле, а ветвившись и растекаясь на более мелкие, что становились снова большими, и затем разветвляясь ещё и ещё.
Появились Иминту; две огромные рыбы показались с двух сторон, явно привлечённые яркой Дорогой, пронзившей их обитель. Но стоило Латте увидеть их, как Охотник совершил едва заметное движение; сверкнули в воздухе лезвия, и два длинных кинжала пронзили рыбам головы, пробив толстый панцирь. Забившись в агонии, огромные рыбы пронеслись над головами путников и исчезли в безвременьи.
Латте подумалось, что Алый Карст боится – и не просто боится, а в ужасе. Мерцающий камень бился панически, невидимые глаза сами пытались скрыться от затянутого повязкой взгляда Охотника Испальдавьеху; Иминту, завидев ядовито-жёлтую Дорогу, теперь в спешке скрывались в тоннелях Карста. Сами стены расступались перед шагами человека в шляпе и зелёном плаще.
Появилась первая Фаргинталь; толстая мыльная плёнка перетянула путникам проход, отделяя прошлое от будущего. На миг закружилась голова – и вот она уже позади, и Охотник всё так же шагает вперёд, перебросив Фаргинталь через себя легчайшим усилием воли. Вторая Фаргинталь – разрез; и две половины Вселенной с почти ощутимым грохотом сошлись воедино, едва Охотник подошёл к разрезу на расстояние шага.
И тут Латте осознал: он слышит Карст. Ранее совершенно беззвучный, теперь он гудел горячими ветрами, и дышал в лицо багровым жаром. Карст завывал, подобно раскалённой печи, и с каждой минутой всё чаще рассыпался на осколки бесчисленных разрезов Фаргинталей; и раз за разом Охотник собирал его назад одним лишь усилием своей ядовитой Дороги.
«Ты уйдёшь, только когда я тебе разрешу».
Латте оглянулся: Сорем спешно шагала, обхватив плечи руками. Карст выглядел сейчас куда более ужасающе, чем когда-либо за всё время, что она провела здесь; но это означало лишь то, что человек, который крепко привязал их к своей Дороге, куда опасней его. Карст боится Охотника, и Охотник это знает. И сейчас они будут идти за ним независимо от того, куда именно он собирается их привести.
Наконец, Испальдавьеху отпустил Карст, и тот распался на тысячи осколков, оставив его и путников посреди глубокой чёрной бесконечности. Кислотно-жёлтая Дорога вела их вперёд, туда, где желтоватыми огнями сияло что-то. Огни были нанизаны на крохотное кольцо тончайшей паутиной; Латте вгляделся и понял: чем дольше он смотрит – тем больше видит в этой паутине подробностей. Он смотрел на кольцо, будто загипнотизированный, а оно становилось тем подробнее, чем меньше, и казалось, что весь огромный мир неистово тяжёлой толщей давит на этот сияющий алмаз.
Огромное, невероятно огромное кольцо, толщиной в несколько километров – нет, несколько десятков километров; диаметром же ещё в тридцать раз больше. Массив серого гранита ощущался самой тяжёлой вещью, что только может существовать. Если он только начнёт двигаться, он снесёт на своём пути всё, сокрушит людей, города, миры, и не заметит этого. А паутина, натянутая на кольцо – это широкие улицы, где стоят дома и статуи и сверкают фонтаны. Кольцо висело посреди бесконечности сияющей громадой, монументом, и даже само его существование сдавливало голову и парализовало разум, и кровь пульсировала в глазах.
И это всё – вдруг понял Латте – очень далёкое, невероятно маленькое. Он мог бы протянуть руку и взять это кольцо пальцами, и оно бы оказалось меньше его ногтя; как песчинка, нет – как крупица пыли. Маленькое и хрупкое, Латте бы мог сжать пальцы, и оно бы раскололось на части; но при этом он твёрдо и уверенно знал, что это кольцо выдержало бы давление всего мира, но осталось бы целым. И эти улицы, дома и фонтаны были перед ним, в этой маленькой крупице, сдавливаемой чёрной пустотой мира.
Огромное, невероятно огромное кольцо с городом-паутиной.
Крохотное, твёрдое, и с каждой секундой становится меньше и меньше.
Массив гранита был таким тяжёлым, что, казалось, раздувался, и кольцо становилось ещё толще, оставляя позади размер паутины; толстое, в тысячу километров, гранитное кольцо окружало маленький, хрупкий, огромный город…
- Куда мы идём? – спросила Сорем тихо. – Что это там, впереди?..
Испальдавьеху молча улыбнулся, обнажив клыки. Молчание длилось несколько протяжных секунд, но он всё же ответил.
- Это Рим. Город, куда сходятся все Дороги.
И правда, к сияющей благородным золотом паутине города струилась и лимонная Дорога Испальдавьеху, и едва заметная Дорога Латте, и ещё множество других, далёких и близких. Город простирался вокруг, теперь уже не маленький, а по-настоящему огромный. Уже видны были без всякого напряжения колонны и крыши, деревья и даже уличные фонари. И вот, когда путники уже подошли так близко, что колоссальное кольцо окружало их со всех сторон, Латте заметил неожиданно знакомую фигуру.
На кислотно-жёлтой Дороге Охотника, высоко подняв подбородок, их с гордой улыбкой ждала создательница самого известного задачника в Академии – леди Тиримаэна. И в момент, когда глаза Латте широко открылись от осознания, мышиные усики, нарисованные тонкой кистью на щеках, прыгнули вверх.
VI. Рим, часть 1
Оказавшись перед Загадочницей, Охотник коснулся краешка своей шляпы намёком на приветствие, на что в ответ получил замысловатый жест ладони, явно выполненный со всем знанием дела.
- Я выполнил часть сделки, дети в Риме. С тебя Мотивация, как договаривались.
Тиримаэна пожала плечами почти безразлично; но Латте мог поклясться, что на мгновение он увидел, как она передала что-то Охотнику в ладонь, а тот спрятал это что-то под походным плащом. Взгляд янтарных глаз Загадочницы встретился со взглядом Путника и прищурился с необычайной серьёзностью: «Молчи». А затем её лицо снова приобрело задорное и слегка ехидное выражение; она хлопнула Охотника по плечу и сказала с мягким селемским акцентом:
- Будет тебе, герой! Ступай спокойно.
И Испальдавьеху кивнул, вскоре скрывшись где-то в стороне города.
- Ну что же, добро познакомиться! – Тиримаэна сияюще улыбнулась Сорем. – Можешь звать меня Кари. Я… подруга Азенфальсеры, вот!
Сорем на миг оцепенела, слегка сведя брови – а после едва заметно кивнула, припоминая рассказ Латте о том, что случилось в Розарии Эшера.
- Я слышала о вас, - сказала она негромко и сдержанно. – Латте очень восторженно о вас отзывался, и… В общем, рада встрече. Моё имя Сорем.
Мышиные усики на щеках Тиримаэны вздрогнули, и теперь она обратилась к Латте:
- А тебя, вижу, следует поздравить с тем, что тебе удалось выжить! Твои способности моих ожиданий не подвели, право. Даже Пойя отозвался о тебе хорошо, а это стоит многого.
- Спасибо, но… это вы послали Охотника за нами? – спросил Латте, и Тиримаэна кивнула. – Но как вы… Что происходит?
- Было бы прискорбно, коли бы Карст сгубил вас, правда? Когда вы игрушку мою распутали, мне ясно стало, что из Особняка вы спаслись. Но вас не было день, за днём – неделю, а уж там мне и не по себе стало. Вот я и направила Ильтара по ваши Дороги. Ему всё равно делать больше нечего.
- Но мы ведь хотели вернуться в Пустыню. Почему вы ждали нас тут?
Тиримаэна хитро прищурилась.
- Юноша, ты мудрость народную в Структуре на ветер не бросай. Не просто так говорят, что все Дороги ведут в Рим. Вы шли своей Дорогой, открыто и честно. И вот вы здесь!
Тиримаэна раскинула руки, и город за её спиной будто бы засиял своими огнями ещё ярче. Он больше не менял своих размеров от громадного к крошечному – теперь он был неизменно колоссальным, опоясывая массивным гранитным кольцом улицы с фонарями и дома с резными колоннами под косыми крышами. У Рима не было ни верха, ни низа, и дома эти и улицы располагались, как им угодно, натянутые на плоскость гранита, как на пяльцы.
И тут Латте обернулся.
Ему самому сложно было объяснить, зачем он это сделал. Но что-то в тот момент внутри него сжалось на мгновение – а потом сжалось ещё раз, когда он осознал: позади него – лишь чёрная пустота безвременья. Со всех сторон к Риму сходились осиротевшие Дороги, начало которых терялось в мрачной бездне, и ни одна не уходила назад во тьму. Гранитное кольцо Рима висело посреди пустого пространства, сияя в нём золотым светом маяка, маня тёплым уютом своих улиц. Но только обернувшись, можно было понять: назад Дороги нет.
Когда Латте снова взглянул на Тиримаэну, взгляды их обоих уже не были прежними.
Тиримаэна кивнула.
- Вы теперь многим глубже, чем любой из студентов Академии заходит с праздным любопытством юной души. То, что вы здесь, крепче любого экзамена доказывает вашу принадлежность этому иному миру. Но сим крепнет и прочее: если к тебе, Сорем, поверхность ещё будет сколь-нибудь благосклонна – то тебя, Латте, уже не исцелить.
- Но мы ведь и не хотели возвращаться! – Латте старался говорить уверенно, и его неестественно громкий голос дрогнул. – Наша жизнь теперь здесь, и мы будем идти дальше. Рим ведь – не конец Структуры, правда?
И Тиримаэна улыбнулась как-то по-новому – не озорно, не ехидно, без искры; скорее, мечтательно и немного грустно.
- Истинно так, правда, - сказала она. – Однако Структура – ревнивая душа. Она не делится знанием, и те, кто ниже Рима странствовал, не расскажут вам, что вас там ждёт. Идти дальше в одиночку опасно, вам бы спутника из побывавших…
- А вниз не снаряжают регулярные экспедиции? – спросил Латте, но Тиримаэна покачала головой. – Может, кто-то тоже собирается туда сейчас? Вскоре?..
Тиримаэна вздохнула.
- Давай дело так рассудим, Латте, - сказала она. – Нынче Корпус озадачен работой небывалой важности, и как только мы достигнем некоего успеха – по плану вниз отправится Ильтар. Я приобщу вас двоих к этой работе, и коли покажете лорду Петро пригодность свою – пуститесь в путь с Охотником.
При упоминании Петро Санторлокмирриса Латте слегка поморщился; Тиримаэна заметила это и её лицо стало чуть менее серьёзным.
- Что скажешь, Сорем? – Латте посмотрел на свою спутницу чуть встревоженно.
- Нам точно нужно отдохнуть, - сказала она. – Тебе нужно отдохнуть. Друг мой, я правда ценю, что ты делаешь, но, если ты сомневаешься – давай переведём дух. Поживём тут столько, сколько потребуется, а потом пойдём дальше. Не последний ведь раз лорд Охотник отправляется в экспедицию вниз?
Сорем улыбнулась своей тихой улыбкой – и Латте вдруг почувствовал себя необычайно уставшим. Не то чтобы он не был утомлён раньше; но только этот жест понимания со стороны Сорем позволил ему, наконец, почувствовать себя спокойно.
- Да, - сказал он и повернулся к Тиримаэне, - мы остаёмся в Риме.
Мышиные усики одобрительно приподнялись.
- Отдых отдыхом, неоспоримо, - сказала Загадочница. - Но позвольте перво-наперво вам город показать. Ступайте за мной!
И они пошли вперёд.
Они прошли через огромную белую арку на двух колоннах, обрамляющую сплетение множества Дорог; ступили на одну из улиц, что натянуты на гранитное кольцо (мир вокруг будто бы повернулся, чтобы верх остался вверху); заглянули в красиво обрамлённое окошко одного из домов, откуда Тиримаэне выдали три глиняных чашки с густым красным напитком - две из них достались Латте и Сорем. Загадочница шла впереди бодрым шагом, весёлым голосом рассказывая про историю каждого здания, что хоть немного отличается от остальных. Путники узнали, что лорд Локмиралирмес, что некогда основал Рим, очень любил разводить птиц, и с тех пор в Риме стоит голубятня; что когда-то Рим считался глубочайшей точкой Структуры, так как никто не возвращался из Бездны Самоубийцы; что у первого человека, которому удалось вернуться, Структура забрала имя, а жил он вон в том доме (и Загадочница показывала на дом пальцем). Путники едва ли могли запомнить всё, что говорила им Тиримаэна, и это понимали как они, так и сама рассказчица. Но от лёгкой прогулки по оживлённому городу становилось спокойней, а усталость постепенно отступила.
- Рим – город возможностей! Здесь не только картографам мирно живётся, но и всем прочим, кто в Структуру ушёл с поверхности. Поэты, приключенцы, философы – каждый, кто обрёл хоть немного мнимости, мыслит совсем иначе. Творцам это по душе, и коли уж они готовы смириться с тем, что не унесут с собой на поверхность всё то, что создали здесь – Рим привечает их. Да-да, доброго дня, доктор Сумире!
Тиримаэна помахала в ответ молодому человеку в очках и с коричного цвета волосами, что проходил навстречу. Казалось, она знала здесь чуть ли не половину из всех мимо проходящих горожан – а её саму знали все. Сорем это очень забавляло – и Латте слышал, как она едва заметно посмеивается всякий раз, когда Тиримаэна забывала имя очередного встречного.
- О, а вот здесь некогда обитал учитель Пойя. И, к слову, о нём - он обмолвился, что ты имя своей Дороги отыскал, Путник. Поделишься секретом? – и Тиримаэна неожиданно вынырнула из-за левого плеча Латте, хотя мгновение назад была прямо перед ним.
- Я удивлён, что учитель Пойя не рассказал сам… - начал было Латте, а потом вспомнил, что упоминание имени чревато мысленной связью с Дорогой. – Похоже, я Аэварейон с Дороги Дорог. По крайней мере, надеюсь, что могу себя так называть.
Вопреки ожиданиям, Тиримаэна нисколько не удивилась. Напротив, она довольно прищурилась, как будто того и ожидала.
- Леди Тиримаэна… - вдруг начала Сорем, но Загадочница её прервала:
- Кари. Просто Кари!
- …Кари, - Сорем кивнула. – В Особняке почему-то боятся этой Дороги, да и Пойя был, похоже, встревожен. Всё правда так плохо? Латте может растворить Структуру?
Тиримаэна отрицательно замахала ладонями перед собой.
- Нет-нет-нет, ну конечно нет! – ответила она. – В перспективе, конечно, истинно может, однако ему жизни не хватит до конца Дороги Дорог дойти. Это всё пустая тревога и старые как мир суеверия. Таким людям за одну из моих Дорог не меньше страшиться бы!
- А что у вас за Дорога? – невинно поинтересовалась Сорем.
- «Тиримаэна» означает «Игра с огнём», - пояснила Загадочница, и с её селемским акцентом собственное имя она произносила, скорее, как «Тилимена». – Но се Дорога моей души, а интерес моих учёных изысканий куда занимательней…
Она встала между Сорем и Латте, схватила их за ладони, и в следующий миг мир начал меняться. Золотой свет фонарей стал оранжевым, затем красным, а после окрасился в совершенно невиданный оттенок, которому вряд ли можно было бы дать имя. Шагающие мимо прохожие застыли в движении, и в новом причудливом свете они стали похожи на голографический снимок.
Звуки исчезли; Тиримаэна восторженно посмотрела на Сорем, на Латте; а потом сорвалась с места и стремительным бегом потянула их за собой по своей Дороге, сохранившей мягкий янтарный оттенок.
Они бежали вперёд, стремительные, как вспышка света. Загадочница увлекала их дальше и дальше по улицам Рима, и Дорога её извивалась между случайными прохожими. Латте не чувствовал своих ног; в какой-то момент ему показалось, что он уже не бежит, да и тела у него нет больше – осталось лишь сознание, увлекаемое Дорогой, свободное от оков тела и медлительности пространства. И действительно, они больше не бежали по улицам – они мчались над крышами домов, проносились над фонтанами и колоннадами, словно птицы основателя Рима.
И Латте чувствовал эту свободу.
Он чувствовал скорый полёт, осознавал, как быстро мелькают вокруг фонари и деревья – но его сознание улавливало каждую деталь, и он не боялся столкнуться. Дорога Тиримаэны вела их верно, всякий раз ловко огибая всякое препятствие. Загадочница мельком обернулась – её глаза горели восторгом и азартом.
И вот они высоко в чёрной пустоте, окружающей Рим, смотрят на него сверху. Где-то там, внизу, застыл город, сияющий напоминанием о красном цвете; там – прохожие, колонны и улицы, а здесь – невесомая свобода, пьянящая чувством абсолютного мгновения. Голова кружилась, мысли не были в силах сфокусироваться и сказать Латте, что именно он чувствует – но одно он осознавал точно: Дороги исчезли.
Он всё так же чувствовал Структуру, осознавал её элементы и связи между ними – но теперь они не формировали Дороги, отпечатавшись вокруг замершим кадром. Единственное, что осталось в мире живого – маленький островок цвета на янтарной Дороге, три яркие, как сама жизнь, души, глядящие с высоты на величественный город.
Латте готов был поклясться, что дело не только в осознании этого. Даже если бы они втроём на самом деле остались последними живыми душами во всей Вселенной, он не чувствовал бы такой уникальной, восторженной, почти маниакальной свободы – случись это годами раньше. Но сейчас, когда Латте привык, что у всего есть Идея, у каждой Идеи есть Дорога, а Дорога – это жизнь, ведущая к смерти, исчезновение Дорог ощущалось, как что-то фундаментальное. Всем своим разумом, всем своим опытом картографа он сейчас понимал, что в момент, когда Тиримаэна взяла его за руку, не осталось в этом мире больше никого, кроме их троих.
Они были одни в пустой, безжизненной Вселенной.
Но по какой-то причине это не только не пугало, но и даровало редкое спокойствие, словно награда после трудного пути.
Тиримаэна отпустила ладони Латте и Сорем, и они вдохнули полные лёгкие прохладного воздуха, наполненного тонкими ароматами раскинувшегося под ними города. Миру вернулся его цвет, а многочисленные Дороги вновь потекли в Рим со всех сторон бесконечности.
- Каждая Дорога – это череда Идей о том, чем что-то было, и чем оно в грядущем станет, - сказала Тиримаэна. – И то, что позволяет Дороге течь в завтра из вчера, есть время – фундаментальная, неразрешимая Фаргинталь самого естества нашего мира. Время способно торопиться, способно же и замедляться. Законы его течения – основа любого изменения и движения; основа жизни. Дорога Времени – вот мой научный интерес.
- Вы замедлили время? – спросила Сорем полушёпотом, и Тиримаэна кивнула. – Как?
- Правдивей будет, коли скажу, что ускорила время своей Дороги до бесконечной температуры, - пояснила она. – Что мгновение для мира, для нас – вечность. Я говорила ведь, что время – Фаргинталь? Разные методы решения Фаргинтали времени приводят к всякого рода любопытным феноменам. Ну что? Прелесть, правда?
Латте слушал Загадочницу лишь краем уха. Его разум всё никак не мог взять в толк, как же это может быть так, что из мира исчезла вся жизнь – а ему спокойно, как не было никогда? И спокойно ли, раз сердце колотится неистово, а пульс отдаёт в висках?
«…Аэварейон!»
Надо спросить об этом после, подумал Латте.
- …Лорд Эйонгмер желает видеть вас, госпожа Аэварейон. Прошу, проследуйте за моей Дорогой.
Латте пришёл в себя и взглянул на Сорем, чтобы увидеть, как та озадаченно смотрит куда-то позади него. Проследив за её взглядом, он обернулся.
На Дороге леди Тиримаэны стояла изящная фигура в лучистой, фрактальной маске, скрывающей всё лицо. На плечах – светло-бирюзовая накидка, на поясе – чёрный ключ с треугольным кольцом; из-за маски рыжими густыми локонами на спину струились длинные волосы.
- Меня?.. – Сорем в недоумении нахмурилась.
- Да, госпожа Аэварейон, - ответила фигура возвышенным женским голосом.
Латте было намеревался что-то сказать – но тут его взгляд будто бы сам собой встретился со взглядом Тиримаэны, едва заметно покачавшей головой: «Молчи». Сорем озадаченно посмотрела на Латте, затем на Загадочницу, будто спрашивая совета.
- Ступай, Сорем, не робей напрасно, - сказала Тиримаэна с неожиданно беззаботной улыбкой. – Это Аниктаму, посланница Лазури. Ей верить можно. Ступай, ступай! Мы отыщем твою Дорогу, как вы договорите…
- Всё точно в порядке? – поинтересовался Латте, пока в его душе нарастала тревога. – Лазурь ведь…
- Точно, - оборвала его Загадочница.
- Тогда удачи тебе, - сказал Латте и, чуть помедлив, исполнил жест прощания.
Сорем кивнула.
- До скорой встречи. Спасибо, что волнуешься за меня.
Аниктаму благодарно кивнула леди Тиримаэне – и скрылась из виду вместе с Сорем, стоило им сделать несколько шагов.
- Странно, - проговорил Латте в недоумении. – Я ведь тоже Аэварейон. Но Лазурь призвал именно Сорем, а не нас обоих…
Тиримаэна кивнула с серьёзным выражением лица.
- Это причудливо, правда, - сказала она. – Потому я тебя и остановила. Чем больше мы от Лазури тайн имеем, тем нам безопасней. Разберёмся с этим сами, а пока – это козырь наш.
- А что не так с Лазурью? Учитель Пойя тоже предостерегал от него.
Тиримаэна скрестила руки на груди и пожала плечами.
- Он засланец поверхности, явился недавно, да в картографии необычайно искусен. О себе открывает мало, а о прочих знает всё, - объяснила она. – Таких опасаться –простое дело, и за страх перед ним судить тебя никто не станет. Мы не знаем, что задумал Лазурь, и пока не знаем – лучше бы держать ухо востро.
Латте встревожился.
- С Сорем точно всё будет хорошо?
И тут мышиные усики на щеках Тиримаэны снова поползли вверх.
- Ты не считаешь ли, право, что Лазурь вот так возьмёт и навредит ей после того, как она с леди Загадочницей полгорода прошла? Это будет война Корпусу, а Лазурь по сей день ему ни разу не вредил. Да и ко всему прочему – за Сорем явилась Аниктаму, одна из Люсид. Люсидам верить можно, будь благонадёжен.
И Латте кивнул – не столько успокоившись, сколько доверившись Загадочнице.
- Леди Тиримаэна… - начал было он, но встретил вопросительный взгляд, - …Кари. Не подскажете, случаем, где в Риме можно скоротать пару часов?
Загадочница расплылась в заговорщицкой улыбке.
- Подскажу, без всяких сомнений. Выше нос, юноша! Ведь мы с тобой идём с дружеским визитом к лорду Петро.
И на этих словах что-то внутри Латте скрутилось, как выжимаемая тряпка.
VI. Рим, часть 2
- Боишься, м?
- Пожалуй… Хотя того, что было, боюсь даже больше, чем того, что сейчас случится. Слишком много помню – или слишком мало знаю, чего ожидать.
Кари шла впереди по Дороге, ведущей в сторону главного здания Корпуса Картографии. Она не оборачивалась, Латте не видел её лица – и что-то в её походке выдавало напряжение, овладевшее обычно даже чересчур уверенной в себе Загадочницей. То ли слишком чеканный шаг, то ли руки, вдруг оказавшиеся по бокам тела совершенно не к месту… Латте всё пытался понять, что же он видит, но, когда ты зашёл так глубоко в Структуру, за тем, что улавливают глаза, уши и всё прочее, больше нет конкретного, неизменного объекта. Латте мог посмотреть на ноги Кари и увидеть там серую обувь, но до этого момента он не мог сказать с уверенностью, есть ли она вообще. И не оттого, что он того не знает, а просто потому, что не будет этой обуви, пока она не понадобится.
- От лорда Петро ожидать всяко приходится того же, что обыкновенно, - пояснила Кари. – Этим он, впрочем, и грозен. Если он единожды принял решение, его не отвратить, а потому действовать с ним всегда приходится наверняка.
- Вы удивительно уверены в том, что всё получится. Лорд Санторлокмиррис один раз меня уже прогнал.
Кари обернулась – впервые за весь проделанный путь – и Латте увидел всего на одно мгновение, до того, как мышиные усики на щеках приподняла обыкновенная улыбка, призрак опустошённого, глядящего в бесконечность взгляда.
- Не робей, Путник, - сказала Кари ободряюще, но серьёзно. – Поверься Дороге Времени. Мы почти пришли.
И Латте увидел его – здание Корпуса.
Даже среди всех причудливых произведений архитектуры Рима эта башня резко выделялась. Латте видел, что это башня, хотя никак не мог осознать, какой же она была формы. Сложена она была из синего камня, или же сероватого металла – взгляд видел оба материала и утверждал, что из каждого из них башня состоит целиком. Высокая, низкая, широкая, с маленькими боковыми башенками и вместе с тем без них – всё это, казалось, было для здания Корпуса одновременной истиной, хоть и нельзя было никак сопрячь одно с другим, а то – с прочим. Ясно было одно: такое здание, совершенно невозможное в реальности, было воплощением фаргинтального искусства, на которое способны лишь лучшие из картографов.
Золотые ворота башни высотою в несколько человеческих ростов высились перед Латте и Кари, и с барельефов на них смотрело что-то многочисленное и кишащее. Ворота открылись сами собою, и Дорога Кари, устремившись внутрь, вдруг дрогнула. Глаза Загадочницы забегали и неожиданно для неё самой встретились с немного потерянным взглядом Латте.
«Всё в порядке?»
- Слушай, Путник… - Кари вдохнула и не выдохнула. – Мы пойдём к Петро, но непрямым путём. Заодно и покажу тебе, чем мы тут занимаемся.
Латте пожал плечами. Последнюю четверть часа он отгонял воспоминания о своей последней встрече с лордом Санторлокмиррисом, как назойливых мух, и оттого не сразу осознал, что Кари ему сказала. А когда осознал – было поздно уловить лёгкую Фаргинталь, исказившую её Дорогу в момент, как только пространство внутри башни стало ей доступно.
Вместо главной центральной лестницы они пошли направо узкими, замысловатыми коридорами. Маленькие пролёты ступеней вверх и вниз, смещавшие уровень пола на четверть этажа, чередовались с развилками и крутыми поворотами в случайном направлении, которые открывали взгляду новые и новые двери, друг на друга совсем не похожие. Кари шла впереди, и Латте казалось, что она едва не касается стен обоими плечами, а потолка головой – настолько проход был узким; но сам Латте стеснения совсем не испытывал. Разве что слегка втягивал голову в плечи, повинуясь рефлексу.
- Лорд Петро недавно Четвёртый Конгресс созвал, но это тебе и впрочем ведомо, - говорила Кари, оборачиваясь через плечо. – Так уж очутилось, что все участники его тебе по случаю оказались знакомы. Мисс Эшер, Азенфальсера – ведущий экспериментатор, леди Зеркало - теоретик; Ильтар у нас по полевой части, а я – что-то навроде местного Гермеса. Леди Анна также советуется помногу с Пауком, но по формальности он в нашу могучую кучку не причислен. Ах да, задача нам на гордость тысячелетняя – мы надеемся Дориана Эшера из мёртвых восстановить!
- Восстановить? – сильное удивление, так неожиданно возникшее на фоне навязчивых воспоминаний, не позволило ему отреагировать красноречивее.
- Заказ поверхности, принесённый нам Лазурью, - Кари пожала плечами. – Лорд Петро расценивает задачу решаемой, а потому он её решит.
- То есть, стойте, как же это… - Латте собирал слова, казалось, со всей своей Дороги. – Человека можно воскресить? После растворения? Надо же, вы об этом так спокойно говорите, будто…
- Тсс.
Тиримаэна обернулась всем корпусом к Латте, приставив палец к губам в предостерегающем жесте.
- Здесь ступай скромнее.
Они сбавили шаг, и коридор будто расступился. Стены и потолок больше не сжимали со всех сторон, и двери вокруг исчезли. Зеленоватый камень, которым был сложен коридор, мягко и немного зловеще сиял в общем полумраке.
- Гляди, - Кари кивком головы показала Латте направление, и он увидел.
В стене было стеклёное окно – широкое, несколько метров от края до края. Помещение за окном терялось в полумраке, но даже так можно было разглядеть белёсые медицинские занавески, из-за которых выглядывали штативы с замысловатыми приборами. Но совсем не антураж делал эту лабораторию особенной.
Прямо в центре, накрытая хирургической простынёй, в кресле неподвижно сидела леди Зеркало. Окно показывало её в профиль, но прищур щелей маски почти вслух давал понять, что взгляду за безжизненным золотом известно, что в окно лаборатории смотрят. Причудливые механизмы свисали вокруг неё с потолка; кажущиеся на первый взгляд неподвижными, они едва заметно копошились в разрезе между серебристыми волосами: извлекали, разрезали, сшивали тонкие кусочки Дороги.
- Про леди Зеркало исстари известно, что она экспериментирует на живых Дорогах, - полушёпотом проговорила Кари. – Но самые существенные опыты она проводит на себе. Та, что в кресле – Ренемнегревус, и она сегодня объект, а прочие – гляди, наблюдают внимательно и неотрывно.
В полутьме вокруг леди Зеркала висело шесть осколков того, что Латте сначала принял за стекло – но то, что в них виднелось, не было ни отражением, ни обликом того, что позади. Через осколки Латте видел маленькие крупицы других пространств, непознаваемо незнакомых. Выбрав взглядом один осколок, что был повёрнут наиболее удачно, Латте присмотрелся в попытке увидеть того, кто находится по ту сторону – и вдруг его мысли резко остановились, потерявши свой ход. Очнулся он только тогда, когда Кари отвела его взгляд рукой, потянувши за подбородок.
- Леди Аэварис – так её по первой Дороге кличут – не простой картограф, - тихо говорила Кари. – Ренемнегревус – самостоятельная, у неё свои помыслы, воспоминания, как и у прочих; но все они – Аэварис. Мы относимся к ней, как к одной из нас, но все понимаем разницу. Когда-то она тоже была человеком, как полагается считать… но её искусство исказило её, изменив саму её сущность и превратив Дорогу. И теперь она эпиморф. Апостол. Едина во всех своих лицах.
Латте поспешил вперёд по коридору, увлекаемый Кари; но перед взглядом его ещё несколько долгих минут неисчезающим образом вспоминался вертикальный разрез безжизненного, голубого глаза.
***
Ступени всё так же хаотично поднимали коридор вверх и вниз, но Латте чувствовал: они с Кари поднялись выше, почти к самому верху башни картографов. Коридоры стали почти белыми, стены стали ровнее, а потолок поднялся, и эта часть здания выглядела почти как нормальное здание с поверхности. Здесь то и дело встречались аккуратные ложбинки, из которых на стены к бело-голубым светильникам у потолка поднимались зелёные лозы с бледными цветками роз.
Дверь в конце коридора открылась сама собой, и Кари застыла в проходе. Любопытствуя, Латте взглянул через её плечо, и взгляду его открылся невероятных размеров стерильный зал, залитый чистейшим белым светом. В середине его находилась широкая, ажурная лестница из полупрозрачного металла, ведущая к чему-то, что парило в центре пространства, занимая большую часть его объёма. У этого чего-то не было чёткой границы, и больше всего оно было похоже на клубок – если, правда, принять допущение, что клубок этот свёрнут не из нитей, а из какого-то подобия мембран. Даже стоя у порога, Латте мог чувствовать огромное напряжение Дорог и Фаргинталей, составляющих этот загадочный объект.
- Больше всего меня удивляет, куда это всё помещается, - проговорил Латте, пытаясь у себя в мыслях припомнить внешний размер башни.
- Тем, кто хорошо знаком с общей топологией, ничего не стоит раздвинуть помещение до желательных пределов, - Кари почти шептала, слегка повернувши голову в сторону Латте, но не отводя взгляда от зала. – А глубже обитательницы именно этого помещения топологию нынче не знает ни единая живая душа.
Леди Азенфальсера стояла на вершине лестницы, и Латте увидел её со спины – высокую и стройную, похожую на шахматного ферзя. Она глядела снизу вверх на клубок, полный Фаргинталей и Дорог, и в руке её был планшет для заметок; а рядом Латте увидел того, кто заметил его, похоже, много раньше: лорда Паука.
«Паук» Ариолормен, он же Рей Сарг, повернувшись вполоборота, улыбался на Латте своей скованной, полубезумной улыбкой, вцепившись в него взглядом. Мгновение – и вот он уже на полпути между Азенфальсерой и выходом. Латте не совсем понимал, как именно Паук перемещается в пространстве. Он не шагал, но при этом от его движения не возникало чувства неестественности, как от полёта или, не приведи Дорога, телепортации; Паук просто оказывался время от времени в какой-то из точек своей траектории, и вот, наконец, он оказался прямо перед Латте, незаметно обменявшись местами с направившейся вперёд Тиримаэной.
- Ну что же, здравствуйте, здравствуйте, - поприветствовал он Латте, улыбаясь нервно, но нисколько не неуверенно. – Помню, правда, что предупреждал вас в Рим не приходить, но что ж, не моё право – настаивать…
Латте поприветствовал Паука в дежурных, полуосознанных высказываниях, украдкой наблюдая за Кари.
- Вы, верно, к лорду Петро пришли – так вам повезло, он сейчас тут. Его настроение даже напоминает хорошее, хотя, признаюсь, это не повод держаться с ним неосторожно.
Латте кратко прокашлялся.
- Леди Тиримаэна хочет взять меня к себе, и заверяет меня, что справится с лордом Петро, - сказал он. – Как вы считаете, ей можно верить? Не в том смысле, что она меня как-то обманывает, а в… честном, что ли, смысле…
Паук отрывисто покивал.
- Да, да, я вас понял, не продолжайте, - он махнул рукой и покачнулся на месте, как от ветра. – Уверяю вас, Загадочница знает, о чём говорит. Вы, будьте покойны, в надёжных руках. Да и, вообще говоря, Латте – Латте ведь, да? – я ведь тоже официально-таки к делам Конгресса отношения не имею. Вы всегда можете приобщиться на правах, так сказать, консультанта…
- Вы не в проекте? – Латте приподнял бровь, и Паук улыбнулся шире, отведя взгляд. – Даже не в научной группе леди Азенфальсеры? Удивительно, должен признать.
- Понимаете, тут какое дело… - Паук сжался немного, но с большим напряжением, как тонкая, но очень тугая пружина. – Некоторые поговаривают, что я слишком много где есть. Чересчур много где для картографа, который последние годы не публикуется толком. Иные говорят, что я оттого не так полезен, а иные – и совсем плохое говорят, вот… Лорд Петро прислушался и не пустил меня. Не то чтобы я умел убеждать - тем более таких, как Петро - а иные вот умеют.
- Страшно представить, какой человек может убедить в чём-то лорда Петро против его мнения, - Латте усмехнулся, но не иронично, а, скорее, с долей уважения.
- Поверьте, есть такие, - Паук переступил с ноги на ногу, а потом пожал плечами. – Но я побегу. Вы только не теряйтесь! Мы теперь, как минимум, на равных работать будем.
Паук широко улыбнулся, кивнул на прощание и пропал в глубине коридора – и в этот самый момент Латте понял, что абсолютно упустил своим вниманием леди Кари.
«Так вот, за что его Пауком прозвали…»
И поэтому взгляду Латте досталась лишь концовка – но оттого концовка эта не стала удивительней. Он увидел, как Азенфальсера, стоя вполоборота, сняла одну из голубых заколок, что держали её длинные пепельно-серые волосы – и вручила её Кари, которая стремительным движением прицепила эту заколку себе на широкий воротник, как кулон. Затем Загадочница поклонилась с лучистой улыбкой – и направилась к Латте.
- Давняя традиция со времён основания Рима, - пояснила она в ответ на вопросительный взгляд. – На счастье! Теперь нас с тобою точно успех ожидает, вот увидишь.
- Но ведь!..
Латте уж думал возразить против возмутительного суеверия – но Кари прищурила глаза, предугадав его слова, и он промолчал.
***
Кабинет Петро Александрова, известного среди картографов как лорд Санторлокмиррис, был небольшим и в каком-то роде скромным. Деревянный стол, кресло, чайная тумбочка и парочка застеклённых шкафов – и на этом убранство заканчивалось. Хотя, пожалуй, самым занимательным элементом кабинета была не скудность его обстановки, а невероятное по нынешним меркам обилие уж совсем старомодных бумажных книг. Самым подходящим подобием такой причуды в ту эпоху, которой на самом деле принадлежали подобные книги, был бы кабинет, заваленный папирусными свитками и глиняными скрижалями.
Говорят, что у каждого картографа, слишком ушедшего в свою науку, появляется свой набор странностей, которые можно объяснить лишь другому столь же искушённому. Именно поэтому таких картографов называли в обиходе Мнимыми – в честь мнимых чисел, которые дополняют реальные и существуют в своём, совершенно независимом подпространстве. Мнимой считалась и Кари – и Латте половиной своего внимания с любопытством наблюдал, пытаясь выцепить в ней что-то такое, что выдаст в ней ненормальность.
Лорд Петро сдержанно вздохнул, когда увидел, кто вошёл в его кабинет вслед за Тиримаэной.
- Нет.
Тиримаэна вскинулась.
- Я ведь не сказала ни слова!
- Поэтому я ответил вам раньше, чем вы начнёте свою попытку о чём-либо меня просить, - ответил Петро тихо, но отчётливо. – Я увидел господина Сальвию, увидел вас. Пояснений не требуется. Мой ответ – нет.
Латте отвёл взгляд даже несмотря на то, что лорду Санторлокмиррису он был сейчас совершенно неинтересен. Вздохнул, стараясь сделать это бесшумно – надежда была лишь на то, что из-за решительности Петро ожидаемая длительность его позора будто бы уменьшается. Кари стояла рядом, сжав кулаки, и Латте почувствовал, как её уверенность вдруг разлетелась на миллион осколков, налетев на каменную стену.
- Позвольте! – начала она, и голос её дрогнул. – Если я поручусь за него, вас это устроит? Я профессор Академии, он выполнил моё задание, так что можете считать, что он прошёл вступительный экзамен!
- Я много чего могу, - проговорил лорд Петро, отложив в сторону одну из своих книг, что лежала перед ним на столе раскрытой. – Но что я сделаю, так это попрошу вас оставить попытки возражения. Вы знаете Сальвию три недели, я преподавал у его потока два семестра. В вопросе его долгосрочной ответственности обоснованного мнения у вас быть не может. Говорю вам в третий раз: нет.
Глаза Кари метнулись в сторону Латте, но не нашли поддержки – тот смотрел в пустоту и, казалось, ничего не слышал. Она несколько раз вдохнула, пытаясь найти подходящие слова – но так ничего и не сказала.
- Если вам нечего больше предложить, этот разговор окончен.
Услышав вновь от лорда Петро те самые слова, которыми тот в прошлый раз распрощался с ним, Латте вдруг вышел из оцепенения. Взгляд его прояснился, в душе разгорелся огонь, и вдруг ни Петро, ни его категоричность, ничего не стало больше иметь перед ним никакой силы. Он ступил вперёд, намереваясь взять на себя инициативу…
И тут произошло что-то, что Латте не предвидел и не мог предвидеть. Петро протянул свои руки – те каким-то образом покрыли куда больше расстояния, чем могло быть разумным – и коснулся Латте и Кари пальцами между ключиц. В этот самый момент всё пространство вдруг рванулось, будто бы стягиваясь вдоль направления взгляда, и Латте оказался в коридоре перед закрытой дверью кабинета Санторлокмирриса. Когда прошло головокружение, он огляделся – Кари рядом не было.
Рвано вздохнув, он в гневе подёргал ручку двери – та не поддавалась. На глаза навернулись слёзы, и сами собой припомнились слова Паука о том, что всё получится, что словам Кари можно верить, и всё пройдёт хорошо… И это странное, неподобающее для учёного суеверие от самой Загадочницы – талисман на удачу – не сработало, не помогло; более неподобающим казалось лишь действие самого Петро, который, фактически, выставил Латте за дверь силой…
Латте потряс кулаком в воздухе, но кричать не осмелился; лишь пустился шагать вперёд и назад по коридору, выпуская пар. Могло ли быть иначе? Да ни в коем случае: это старик Санторлокмиррис, у него авторитет, и нет кроме авторитета никакой силы. А когда дело доходит до сомнительных вопросов, кроме силы, не остаётся авторитета – и сила у Петро была. Неуязвимый может быть сколь угодно неправым…
И вот, когда Латте уже перебрал в голове все слова, которые он хотел бы сказать – и сказал бы, если бы его не выставили! – появилась Тиримаэна.
Леди Тиримаэна была невысокого роста, и Латте она была едва ли по плечо – но сейчас она казалась выше прежнего. Янтарные её глаза будто бы горели каким-то внутренним огнём, и оттого темнее казалась теперь её обыкновенно лишь слегка смуглая кожа. А потом она улыбнулась хитрой лисьей улыбкой – и всё наваждение пропало вместе со слишком уж неправильным, прежним выражением лица.
- Добро ступить на борт, Путник! – заявила она с гордостью, которую скрывала намеренно небрежно. – Петро дал согласие. Отныне ты в моей научной группе!
Латте опешил. Ему показалось, что не просто Петро, сама Структура вдруг решила сменить свои полюса.
- Как…
В этом вопросе удивительным образом умещались все аспекты удивления, на которое вдруг наткнулась его Дорога.
- Говорила я тебе не напрасно, что следует Дороге Времени доверять. Любуйся теперь и ликуй! - Кари была явно довольна чем-то совершенно невероятным, что осталось за дверью кабинета. – «Гляди! В единственный момент разлад идей непримирим. Но время разное с другим по строкам разместит в куплет великой песни!» Так поётся про Лери, мифическое воплощение этой Дороги. Время – это величайшая Фаргинталь, делающая возможным союз несовместного. Оно заставляет биться сердца и Солнце из-за него сияет – куда там Петро… Легко!
Последние слова Тиримаэна произнесла, пружинящей походкой шагая мимо Латте вглубь коридора. Глаза её на сияющем радостью лице были закрыты, как будто она наслаждается тёплым светом ясного утра.
- Идём же, – Кари поманила Латте рукой. – Нас ожидает праздничный ужин в доброй компании!
VI. Рим, часть 3
Элегантным жестом руки Аниктаму пригласила Сорем вперёд, и та оказалась по ту сторону дверей.
За дверями - зал-галерея в зелёных и золотых цветах, выполненный в стиле ориентального необарокко. Названием стилю было причудливое слово «Айнихе», или «Распутье удачи». Восходящий ещё к Древнему Китаю старой Земли, он был особо популярен на Левене, родной планете Сорем; оттого, как только она переступила порог, ей почти волшебным образом стало гораздо спокойней.
Сорем осмотрелась, осторожно, почти бесшумно шагая вперёд. Зал этот был больше всего похож на музей, почти склад: огромное количество полок и стеллажей располагалось по обе стороны от узкой ковровой дорожки, а то, что их занимало, не поддавалось никакому обобщению. Сорем скользила взглядом по древней электронике, хирургическим инструментам, линзам и призмам, стеклянным сосудам самых разных форм и размеров… Дразняще мелькнул среди этого разнообразия силуэт ускорителя частиц в виде двухметровой вертикальной восьмёрки, скрывшись от взгляда со следующим же шагом.
В одной из ниш между полок в кресле сидел человек. Невысокого роста и крепкого сложения, одетый в серовато-синий мундир, он в задумчивости рассматривал растянутую перед ним вертикальную сетку для игры в «Координаты». Бросив быстрый, но сдержанный и внимательный взгляд на Сорем, он снова обратился к сетке и сделал ход: перетянул пальцами одну из Дорог, соединяющую два края поля, и фигурка рыбы-Иминту на ней сама собой сдвинулась до следующего распутья.
- М-м-м, Борс, ваша позиция стремительно превращается в безысходную…
Аниктаму кивком головы указала Сорем идти дальше, а сама заняла кресло напротив Борса. Они были удивительно контрастны: Борс, закинув ногу на ногу, задумчиво подпирал подбородок кулаком; Аниктаму же сидела в кресле прямо, вытянувшись в струнку, и её лучистая, бледно-зелёная маска сияла ощутимым, почти видимым светом. Дороги на сетке «Координат» сдвинулись ответным ходом, повинуясь её воле.
Оторвав взгляд от игры, Сорем прошла до самого конца зала, где через огромное круглое окно открывался взгляд на весь Рим. Перед видом ночного города, сияющего тысячей огней, Сорем вдруг охватило совершенно неожиданное ощущение. Она озадачилась и прислушалась внимательно ко всем своим чувствам – но не нашла ничего, что цепляло бы мысль. Более того: именно это отсутствие как лишнего шума, так и давящей тишины, этот мягкий, чуть прохладный воздух, не ощущавшийся на коже, отстранённо-плывущий вид за окном – именно полная инертность всего вокруг и была сейчас необычной.
Сорем было спокойно. И она осознала своё обычное напряжение лишь сейчас.
Она протянула руку к стеклу – гладкое, холодное, оно не отрезало её от мира, а, скорее, уберегало от его чрезмерной резкости, пропуская звуки приглушёнными, а свет – мягким. Где-то из глубины зала доносился лёгкий шелест одежд – так Борс и Аниктаму молча продолжали свою игру. Сорем наблюдала, как её мысли одна за другой растворяются в спокойствии и безвременьи – но лишь наблюдала: так прекрасна была эта тишина собственной души, что казалось грехом ей препятствовать.
Она не вздрогнула, когда Лориан вполголоса заговорил. Ей не была известна его личность – но она почему-то знала имя. И она знала, что Лориан всё это время сидел здесь, в кресле, чуть в тени и справа – и лишь поэтому она не заметила его раньше. Голова немного кружилась от лёгкого покалывания в затылке, но это не вызывало никакой тревоги.
«Ответь мне теперь, Сорем, и ответь честно, ведь я чувствую, когда ложь начинает тревожить мир. Ответь мне: это ли ты ищешь на своей Дороге? Состояние твоё, которым сейчас тихо наслаждаешься – ты ведь за ним спустилась в этот мир снов? Ответь мне теперь, Сорем, и знай: передо мной у тебя нет нужды в словах, равно как и у меня».
Сорем не обернулась – но она знала уже, что Лориан смотрит на Рим вместе с ней. Облачённый в чёрное, откинувшийся на спинку своего кресла, он в задумчивости прикрывает тыльной стороной ладони тонкие, бледные губы. Он спокоен, но спокойствие его не каменное и уверенное, но отстранённое, смертельно-безразличное. Его тонкие, длинные волосы пепельно-серого оттенка струятся по мантии плеч из-под венца – а венец украшен синим самоцветом.
Сорем не ответила – лишь кивнула.
«Это проклятье преследует многих в новом мире, но тебя – больше прочих. Мы стремимся к пустоте, нас прельщают часы, что идут без хода. Мы наслаждаемся насыщенностью нашего сюжета, да, но утешение наше – в его к нам равнодушии. Ты уже отринула одну жизнь во имя этого утешения, но нашла вместо него лишь новую, другую жизнь. Ответь мне теперь, Сорем: откажешься ли ты и от неё, если новый маяк надежды поманит тебя взамен угасшего?»
Голос Лориана рождался и угасал не в воздухе, но в самих мыслях Сорем. Его слова несли в себе сложные, тревожные мысли, но выражались они до того мягко и спокойно, что ни на единый миг сердце Сорем не сжалось, почувствовав опасность. Это был голос не выбора, но возможности.
«Я уверена, что совсем недавно согласилась бы, - ответила Сорем, и мысли её шептали. – Но сейчас появилось то, что меня держит».
«Там, где ты сейчас, чем-либо дорожить у тебя нет ни нужды, ни желания».
«Вы правы. Но другие от этого не перестают дорожить мной. В этом проблема».
«А их равнодушие успокоило бы тебя?»
Сорем пожала плечами – слегка небрежно.
«Вы Лазурь? Эйонгмер?»
Лориан молча кивнул, и Сорем об этом узнала.
«Что вам нужно?»
«Найти решение извечной загадки – как возвращать к жизни тех, кого утратил. Конечно, мой круг интересов гораздо шире, но это – в числе всего прочего».
«А что вам нужно от меня?»
«Я пригласил тебя сегодня вовсе не для того, чтобы о чём-то просить. Мы встретились, потому что у меня есть, что предложить тебе».
«Расскажите условия сделки», - Сорем, чуть обернув голову в сторону Лориана, невидящим взглядом смотрела на переливающиеся огни Рима.
«Тебе нужно лишь отказаться от Дороги Дорог, что ты избрала слишком опрометчиво. Я же предложу тебе твоё утешение и позабочусь о том, чтобы оно не растворило тебя».
«В чём выгода для вас?»
«Она много значимей, чем тебе может показаться, но, всё же, относится к моему делу, а потому - личная. Боюсь, я пока не могу сказать; лишь уверить, что я не причиню вреда тебе и тем, кто тебе дорог».
«Вы сказали, что мой выбор опрометчив. Чем плоха Дорога Дорог?»
«Мало нам известно о самых фундаментальных Дорогах, Сорем, но одно я знаю наперёд: у Дороги Дорог нет конца. Ты не найдёшь того, что ищешь, даже когда твоя жизнь перешагнёт вечность».
«Я проживу вечность?..» - мысль промелькнула сама собой, но Лориан её услышал.
«Да, но эта вечность будет полна несчастья. Дорога Дорог – последняя из всех, ведь её конец равносилен точке в жизни Дорог как идеи. Даже Дорога Времени будет пройдена раньше. И когда все пути будут завершены, а каждое слово сказано, не останется в мире больше жизни, и пропадут в пустоте все души, что некогда сияли. Ты переживёшь само Время, последняя из живущих, и будешь тщетно бороться против последней из Дорог, лишённая возможности сделать последний шаг, пока твои силы не иссякнут, а разум не застынет в отчаяньи. И не будет рядом друга, чтобы тебя утешить, как не будет врага, чтобы тебя упокоить… Нет, Сорем. Я предостерегаю тебя от этого пути».
Молчание повисло в зале, и тишину теперь не нарушал даже шелест игры в «Координаты». Сорем осознала, что всё ещё касается пальцами окна – тонкой хрустальной мембраны, отделяющей её от всего прочего мира. Зрачки её двинулись раз; затем ещё раз. И она вдруг почувствовала снова мир вокруг: удивительно реальный, неправильно насыщенный и твёрдый, окружающий стенами и пресыщенный сложностью. И она пожала плечами вновь. Обернулась.
«Вы ошиблись в одном, лорд Эйонгмер. Я не выбирала эту Дорогу. Я не знаю, как я на ней оказалась, и не знаю, как с неё сойти».
Лориан поднял на неё взгляд, проникающий куда глубже внешней безразлично-небрежной скорлупки, которой Сорем отгораживала свою душу от мира. Но взгляд его не был враждебным, и оттого не ощущался вторжением: Лориан изучал. Они смотрели друг другу в глаза, но Сорем не чувствовала зрительного контакта.
«Я не держу тебя, - сказал он наконец. – Если хочешь уйти, на то твои право и воля. А если захочешь вернуться и побыть в тишине – двери моей обители для тебя открыты. На своё предложение не требую сейчас ни отказа, ни согласия, так как понимаю, что не следует подобные решения принимать опрометчиво».
И Сорем, благодарно поклонившись, ушла.
***
Она брела по людным, ночным улицам Рима, но не увидела ни единой души. В другое время она бы удивилась и задумалась, с чего же ей пришло в голову, в таком случае, считать улицы людными; но сейчас её разум был пуст. Трудно классифицируемый шум сбивал мысли с курса, и под постоянным его воздействием сознание не имело возможности сделать ни шагу от обители Эйонгмера, хотя ноги уносили её прочь и прочь.
Остановилась она лишь тогда, когда увидела перед собой деревянную резную дверь и вывеску: «Босс». Дверь, очевидно, принадлежала бару.
Она потянула за ручку и оказалась внутри – в каком-то роде. «Босс» располагал свои столы и стулья прямо под открытым небом, дальний край пространства обрывался огороженной пропастью, а стена с дверью просто отделяла этот бар от улицы. В баре стоял шум, свободных столиков почти не было; но, как и снаружи – ни души. В задумчивости (хотя была ли это задумчивость без всяких мыслей?) Сорем заняла место за барной стойкой.
- О! Я ведь так и знала, что вы придёте. Не против, что я так подкарауливаю вас на Дороге?
И Сорем увидела, наконец, человека – девушку, что сидела за стойкой рядом с ней. Длинные рыжие волосы, цепкий, серьёзный взгляд рубиново-красных глаз над сложно трактуемой улыбкой, бледно-зелёные, лёгкие одежды…
- Прошу прощения. Мы знакомы? – Сорем склонила голову и прищурилась.
- Конечно, - утвердительно пропела собеседница. – Я Линис!
Сорем приподняла бровь.
- Аниктаму, - пояснила Линис, недовольно нахмурившись. Кивнула в сторону, где на столе лежала лучистая маска.
- Оу, - мысль Сорем вдруг споткнулась. – Простите, вас так совсем не узнать…
Линис снова улыбнулась – немного по-змеиному, с прищуром. Протянула Сорем конический бокал с каким-то жёлтым коктейлем, появившийся будто бы из воздуха.
- Это хелмар, - пояснила она. – Не бойтесь, в Структуре он не бьёт в голову так сильно, как в реальности.
Сорем с осторожностью вдохнула терпкий аромат, отпила глоток; сладковато-горькая, слегка вязкая жидкость одновременно холодила и жгла.
- Это вкусно… Спасибо, - ответила она тихо. – Не доводилось пробовать его на поверхности. Слишком у него… хм, сложная репутация.
Линис сдержанно, но выразительно посмеялась, чуть прикрыв рот рукой.
- И не пробуйте, заклинаю вас!
У Линис в руке оказался ещё один бокал, но и в этот раз Сорем не заметила, откуда же он взялся.
- Я люблю приходить сюда в свободные часы, - Линис, расслабившись, мечтательно посмотрела вверх. – Это место напоминает мне о доме. Я не выбирала идти в Структуру, мне здесь не место; но у лорда Лазури дело тут, а значит – дело и у меня. Вижу, он вам основательно мозги загрузил. Это он любит… Особенно, последнее время.
- Ничуть, - возразила Сорем. – Он говорил серьёзные вещи, правда, но от них мне становилось лишь спокойнее. Я не люблю неизвестность, а его слова очень походили на правду. Жаль только, что он не сказал, что ему нужно. Без этой информации хочется относиться к нему с подозрением, хотя я и чувствую, что не могу.
Линис немного наклонилась в сторону Сорем, прищурив глаза, и той показалось, что она стала похожа на змею ещё больше – сознание даже покачивало рыжую голову перед взглядом, гипнотизируя себя образом. Несколько секунд Линис всматривалась, а после, чуть повернув голову, коснулась пальцами своего затылка.
- Во время беседы с ним вы чувствовали что-то необычное позади головы, вот здесь? – Сорем кивнула. – Значит, вас скоро настигнет и подозрение, и тревога, и всё прочее, что лорд Лазурь в вас временно выключил. Видите ли, Сорем, лорд Лазурь – бог. Наравне с Агмаилом, а может, даже сильнее. Его сознание гораздо глубже и объёмнее сознания любого из нас; вы заметили, как он говорит? Вычурно, правда?
Сорем кивнула, и Линис, улыбнувшись, чуть склонила голову.
- Структура похожа на сны. Вы, верно, знакомы с чувством приснившейся отличной идеи – во сне она есть, вы её можете обсудить с этого сна обитателями и даже попытаться воплотить, но, проснувшись, не можете вспомнить суть. Вам в такие моменты снится не сама идея, а наличие идеи. Есть разница. Обозначение без обозначаемого.
В этот момент Сорем поняла, что бокал у Линис в руке снова новый, а прежний занял место среди множества пустых.
«На поверхности такое количество хелмара меня бы убило».
- Так вот, если вы слышите чью-то речь в Структуре, это вам так Мир Идей преподносит суть. Лорд Лазурь может даже не знать сложности своих слов, но этой речью Структура вам доносит очень организованную мысль, и эту организованность ваше сознание интерпретирует вот так. Может случиться и такое, что чья-то слишком организованная мысль будет сама собой складываться в стихи… Вот только она будет стихами лишь казаться: прислушайтесь, присмотритесь – и размер распадётся.
Сорем улыбнулась дружелюбно, боковым зрением следя за реакцией Линис. Та заметила жест благодарности, и её змеиное лицо приобрело чуть более человеческое выражение. Сорем покачала бокалом, без глотка до краёв наполненного хелмаром.
- Меня удивляет не только то, что вам известно, но как именно вы узнали, что это неизвестно мне. Я не каждому открываю душу.
- О, госпожа Аэварейон, вы даже не представляете, насколько ваша душа мне открыта, - и Линис снова сдержанно засмеялась. – Мало того, что там, на поверхности, я была одной из Рыцарей – а мы, как известно, лучшие мастера острой мысли – так ещё и Структура выдаёт вас до самой границы вашей Тени. Глядите.
Линис достала из пустоты небольшой прямоугольник размером с ладонь, положила его на стол и придвинула к Сорем пальцем. Откликнувшись на движение, прямоугольник проявился, и вместо чёрной поверхности отобразил сложную диаграмму из точек и линий. Выждав время, чтобы Сорем полюбовалась, Линис пояснила:
- Главная причина, по которой в Структуре не пользуются технологиями, заключается в том, что никто не в силах технологию сюда принести. Взять хотя бы компьютер – обыденность, скажете? – а здесь он абсолютно расплывается, ведь его потроха не умещаются ни в чьём сознании. В Структуре нельзя собирать технологию по кусочкам. Вы соберёте процессор, да, хорошо, но для следующего этапа сборки он станет загадочным чёрным ящиком, выдающим всякую чушь, неотличимую от правды. У человека есть ожидания впечатления от работы компьютера, но эти впечатления могут создаваться и полной ерундой – понимаете?
- Обозначение без обозначаемого? – Сорем отпила немного хелмара, заметив, что Линис с некоторым вожделением поглядывает ей в бокал.
- В точку. Чтобы технология очутилась в Структуре, должен быть кто-то, кто свяжет полный принцип её работы с некоторым объектом, с условностью, которая соединит Мир Идей и Мир Вещей. У обычного человека полный принцип работы компьютера в голову не поместится, но лорд Лазурь – бог.
- Так вот, как ваша команда так быстро освоила искусство Дорог…
Линис картинно отпрянула, широко открыв глаза.
- А вы умны! – новый бокал хелмара появился у неё в руке. Одиннадцатый, согласно подсчётам Сорем. – Я никогда не изучала теоретическую картографию, но с этим приборчиком я здесь чувствую себя, как студент с калькулятором на экзамене по устному счёту. Лорд Лазурь тоже её не изучал, так что вычислитель Дорог – заслуга не одного лишь его, но ещё и лорда Паука. О, вижу, вы о нём наслышаны. Жутчайшая личность.
- Вы точно помните Латте, - сказала Сорем, поставив на стол свой пустой бокал. Один против дюжины. – Мы с ним пришли вместе. Он гостил у господина Пойи, когда к нему заходил Паук – по его рассказу и знаю. Похоже, он не совсем тот, кем пытается показаться?
- Вы удивительно хороши в предугадывании мыслей, Сорем, - Линис снова по-змеиному прищурилась. – Вам стоит делать это чуть менее явно, если не хотите возбуждать подозрения таких людей, как я. Вам явно что-то от меня нужно, да, и вы мне подыгрываете... Может, даже сами того не зная. Я ничего от вас не скрываю, поэтому подумайте и спросите прямо: что вам интересно?
Сорем, наконец, улыбнулась искренне: немного победоносно, но больше – с уважением. Приставила свой пустой бокал к бесконечной веренице бокалов Линис; поправила очки на лице, вспомнив о них впервые за вечность. Видимо, что-то во всей этой ситуации вновь сблизило её с оставленной на поверхности реальностью.
- Лазурь хотел, чтобы я отказалась от Дороги Дорог, и многое предлагал взамен. Чего именно он этим добивается?
- Всё очень просто, - Линис всплеснула руками. – У лорда Лазури есть враг, а врагу нужна Дорога Дорог для исполнения его плана. Узнав, что на картах появилась новая Аэварейон, он решил сделать ей, так сказать, стратегическое предложение. Аванс. Мы многое о вас узнали, Сорем, пока вы блуждали по Алому Карсту. Вижу, вы встревожены? Отчего же?
Сорем была бледна. Она прекрасно заметила, в какой момент спокойная уверенность сменилась почти паникой: беспричинной, бесцельной. В этот момент будто бы сам воздух вокруг, само пространство поменяло что-то неназываемое, но ощутимое в своей сущности, сменив жанр повествования с беспристрастного на беспокойный. Сорем теребила в пальцах красную ленточку, повязанную ей на запястье – и точно знала, что не было этой ленточки ещё мгновение назад.
Она чувствовала, что вся её душа стремилась куда-то. Там – тишина, залитая мягким рассветным заревом, светлая тоска и осмысленность. Заклинающий, завораживающий голос, полный горечи и решимости. Она знала, что ещё немного – и она вспомнит, представит себе этот образ, окажется в нём хотя бы памятью; но он ускользал от неё так же быстро, как её мысль нагоняла опустошённый разум.
- У меня… есть дело… - прошептала Сорем едва слышимо.
Линис кивнула – серьёзно, с пониманием.
- Я знаю, - сказала она. – И лорд Лазурь знает тоже. Именно поэтому мы и вышли с вами на связь.
- Я не могу принять ваше предложение, - Сорем завороженно смотрела на красную ленту на своём запястье. – Извините…
- Дороги во многом похожи на судьбу, госпожа Аэварейон, - Линис говорила с участием, без своей прежней змеиной цепкости. – Они ведут нас, порой даже манят, да, и оттого кажется, что направление вашей Дороги – и есть смысл всей вашей жизни. И чем больше вы по Дороге идёте, тем это ощущение сильнее. Но не обманывайтесь, Сорем. Так же, как и Дорогу, смысл своей жизни вы можете выбрать. Смените Дорогу - и когда исчезнет ощущение потери, вы увидите, будьте уверены, что ваша душа так же стремится к новой цели, как раньше желала прежней. Я не знаю, что именно вы вспомнили, но заклинаю вас различать с уверенностью: чего вы хотите, потому что таков ваш сюжет, и чего вы хотите по своей природе.
И Линис учтиво отвлеклась, не отвлекая Сорем от её мыслей: «Ала, а напомни, что ты для своего художника смешиваешь?» Бармен Ала, щуплая смуглая девушка с безучастным выражением лица, начала уставшим голосом перечислять состав и метод приготовления какого-то сложного коктейля, и Линис всем корпусом наклонилась в её сторону, внимательно слушая. Они с Алой говорили несколько минут: Ала – флегматично отвечая на вопросы, а Линис – с восторгом комментируя ответы. Сорем же рассматривала единственное, что связывало её с кратким видением, полным красоты и осмысленности – ленточку на её запястье.
«Мы встретимся снова по ту сторону твоих снов, когда зыбкое утро укроет мир мягким туманом…»
S3. О самосбывающихся пророчествах
Своё тело. Своя душа. Даже мысли – как будто прежние.
Но всё остальное вдруг изменило саму свою суть. Затихли разговоры, люди превратились в воспоминания, звук оживлённого бара истаял, уступив пространство мягкой предрассветной тишине. Чёрная бездна, простиравшаяся от краёв Рима до бесконечности, наполнилась невесомым белым туманом, в котором пропало всё, кроме барной стойки и самой Сорем. Мягкий розовый свет восходящего где-то по ту сторону реальности Солнца навевал тихую, неисполнимую тоску.
- Я рад тому, что помнишь обо мне даже сейчас, Аэварейон.
Врач сидел рядом – там, где мгновение назад была Линис – и, прищурившись за линзами красных очков, задумчиво всматривался вдаль. Сорем отвела взгляд. Кивнула.
- Я помню теперь, – сказала она тихо. – Когда ты пришёл. Но я ещё не приняла решение.
Врач едва пошевелился, но взгляд его глаз теперь был направлен на Сорем.
- Не тем решаешь ты, что воля твоя вдруг Дорогу выбирает для твоих шагов. Колеблясь, ты решаешь тоже. Ведь даже полностью бездействуя, ты движешься с секундами часов вперёд по Времени, и колебания твои – всего лишь выбор предрешённого исхода.
- Я знаю эту притчу, - Сорем с усилием разорвала зрительный контакт и опустила глаза, встретившись взглядом с пустым бокалом от хелмара. – Это дилемма вагонетки, и она стара, как мир.
Врач невесело усмехнулся.
- Все подряд сегодня спрашивают у меня одно и то же, - проговорила Сорем. – Дёрну ли я за рычаг, пустив вагонетку убить одного, или все же оставлю её на пути, где лежит пятеро живых. Но знаешь… Я не просто не представляю, какой из этих путей какой – мне бы знать, где рычаг.
- Тебе не унести с собою знание, что я тебе способен предложить, - сказал Врач мерно, нараспев. – Но вместе с тем со мною, здесь, ты обладаешь полнотой картины. Ответь теперь, Аэварейон, присмотрись: куда ведёт сейчас твоя Дорога, и что тебе подвластно изменить?
Сорем сначала думала съязвить – но неожиданно для себя вдруг остановила этот порыв. Взгляд её действительно был ясен, и она чувствовала это: мягкое сияние рассвета, твёрдость стола под её локтями, складки на белой мантии-халате, в которую был облачён Врач. Чувства наполняла меланхоличная мечтательность, словно ностальгия по несбывшемуся будущему, а разум вдруг осознал свою способность мыслить.
Сорем взглянула на Врача:
- Сейчас меня ведёт Дорога Дорог. Она нужна тебе, и лорд Лазурь хочет тебе помешать, отвратив меня от неё. Если он предпринимает что-то, значит, моя вагонетка уже на пути в твою сторону. Убить пятеро живых.
Когда это осознание пришло к Сорем, её взгляд сфокусировался ещё сильнее. Больше всего она сейчас хотела взглянуть Врачу в глаза; в мыслях появился яркий, отчётливый образ, как он через силу поворачивается, поднимает взгляд. Образ становился всё ярче, и вот уже Врач смотрит прямо на неё через круглые красные линзы с немного раздражённым, но столь же, как обычно, отстранённо-целеустремлённым выражением.
- Тебе нужна Дорога Смерти, чтобы убить их – тех, кого я встретила в Особняке. Я права, Врач?
- И ты точно права, у меня нет причины скрывать эту правду. Услышь меня, леди Аэварейон, я видел страдания многих, но те, что страдали сильнее, имели возможность погибнуть. Эти же – нет, хоть страдают сильнее всех прочих. Послушай же, леди Аэварейон… Их выбор уже ими принят, и план мой почти что исполнен. Осталось лишь главное сделать – тебя убедить. Я прошу тебя, леди Аэварейон…
Врач не пытался сопротивляться воле Сорем, которая держала его взгляд; и по какой-то причине ей вдруг это стало бесконечно невыносимо. Она сжалась, спрятав лицо в ладонях, а локти поставив на стол. Дышать вдруг стало тяжело, а тело схватила мелкая дрожь.
- Знал бы ты, как я устала от этого, - проговорила она, задыхаясь. – Куда бы я ни пришла, всё за меня выбрано, подготовлено, садись да живи… Даже здесь. Даже в Структуре… А вы ещё говорите, что здесь нет судьбы…
- Предрешённость Дорог не лишает возможности выбора, услышь меня, леди Аэварейон, - задумчиво, но со стальной уверенностью говорил Врач. – Да, выбирая Дорогу, ты лишь выбираешь пророчество, и зоркому глазу тотчас же предстанет финал. Но если финал неизбежен, дойди до него наилучшим, прекраснейшим образом из возможных. Не стоит бороться с пророчеством, но жизнь до финала достойна желания воли, о леди Аэварейон.
Сорем сжалась сильнее, сложив руки на стол, и упёрлась лбом в запястья.
- Я не хочу этой жизни, - почти шептала она. – Я не хочу подвига, приключения, почестей. Мне не нужна радость, я не ищу восхищения, не ищу счастья. Я хочу, чтобы моя напрасная жизнь не доставляла этих тщетных трудностей хотя бы мне. Неужели это много?..
Врач вздохнул, и Сорем почувствовала, что он снова смотрит в бесконечность своего вечного рассвета.
- Я не предлагаю тебе счастья, леди Аэварейон, - сказал он на удивление человеческим голосом. – Я предлагаю тебе смысл и смерть такую, чтобы жизнь перед нею не терзала твою душу напрасностью. Если тебе это подходит, иди со мной.
***
- У меня… есть дело… - прошептала Сорем в ответ на беспокойство Линис.
- Я знаю, - ответила та с пониманием. – И лорд Лазурь знает тоже. Именно поэтому мы и вышли с вами на связь.
- Я не могу принять ваше предложение. Извините…
Ещё какое-то время Сорем в пустой задумчивости играла с красной лентой на своём запястье, наматывая её на палец другой руки. Раз за разом лента соскальзывала и занимала своё место вдоль изгиба кожи, будто противясь попыткам скрутить её как-нибудь иначе. А потом Сорем почувствовала что-то, что ни за что не смогла бы описать словами: будто бы всё вокруг – звуки, запахи, образы, действия – подстраивались под скорое появление двух гостей.
Сорем оглянулась. От необычайно далёкого входа через пространство бара к ней шли двое: бесконечно озадаченный Латте и леди Тиримаэна с победоносной улыбкой.
И Сорем стало легче.
VII. Искусность и искусники, часть 1
Кубус был рукотворной планетой, возведённой три тысячи лет назад Богом-Основателем Агмаилом вокруг водного мира, носившего некогда имя Ренектиш. Океаны Ренектиша поныне заполняют центральные области каждой из шести граней, и жизнь кипит и развивается именно вокруг них. Бо́льшая же часть пространства Кубуса выступает слишком далеко над поверхностями океанов: воздух там разрежён, и люди там не селятся.
Тонкие плоскости граней Кубуса поддерживает Структура: сложная решётка из опор и перекрытий, высший принцип которой не ведом ни людям, ни даже Богам-Основателям. Структура сложна. Она медленно, но постоянно меняется, ведь на масштабе тысячелетий даже самые твёрдые материалы подвержены эрозии и деформации. Эти изменения отмеряют Кубусу его жизненный срок: первые несколько десятков тысячелетий они будут компенсировать тяжесть гравитации, поддерживая кубическим граням их форму, но после их запас хода иссякнет. И тогда планета упадёт внутрь себя.
Но не одними физическими свойствами интересна Структура, ведь в её метапластовых жилах таится душа планеты – Система. За тысячи лет жизни человечества Система была его информационной сетью, методом общения и связи, хранилищем бесчисленных знаний. Люди записывали в Систему свои мысли, искали в ней ответы на повседневные вопросы, посылали через неё друг другу сообщения образами чистого впечатления. Каждый человек оставил в Системе свой отпечаток, своё Отражение; и Отражение это порой бывало таким подробным, что, собери ты все его крупицы, сможешь вычислить, кем был человек при жизни, что ему нравилось, как он думал и о чём мечтал. Каждое действие человека, следствие его внутренних помыслов, несло на себе их отпечаток, и полное Отражение позволяло взглянуть на эти помыслы со всех необходимых сторон.
Структура была не просто носителем Системы – на само́м её физическом проявлении Система оставила свой отпечаток, и потому те её регионы, что лежали глубоко под поверхностью Кубуса, были неотличимы от их виртуального, информационного образа. А оттого через эти области можно было попасть из реальности туда, где Дороги сменяют длины, а идеи сменяют явь. Раньше это место называли Маревым миром, но теперь – просто Структурой.
Поначалу Структуру сравнивали с бесконечной бездной, становящейся всё причудливей по мере продвижения вглубь. С тех времён остались понятия «поверхность» и «глубина» - синонимы обычного мира реальности и непознаваемой абстрактности. Сейчас же Структура представляется, скорее, множеством оболочек вокруг маленького, понятного ядра Мира Вещей; оболочек, уходящих от него всё дальше и дальше, пока самая внешняя из них не потеряет всякую последовательность и связность. Последовательность и связность, кстати говоря – и есть то, что картографы именуют Дорогами.
Структура огромна, и на карты нанесена лишь малая её часть – та, что называют Осью Хинчина. За пределами Оси Хинчина бывали лишь немногие, а из ныне живущих – лишь Алекс Эдвардсен-Кинжалов и лорд Испальдавьеху, Охотник. Также говорят, что леди Зеркало пришла из-за пределов, но информация о леди Зеркале слишком размыта, чтобы иметь возможность утверждать что-то о ней однозначно. Но что можно сказать точно, так это то, что всё известное - Пустыня, Алый Карст, Бездна Самоубийцы, то, что лежит за ней, и всё прочее до легендарных Лунных Земель - располагается на Оси Хинчина. Тончайшем луче от ядра Мира Вещей до абсолютной идеальности.
Важным свойством Оси Хинчина является тот факт, что все Дороги её, что берут начало в её основании, проходят через Бездну Самоубийцы – пустую, безжизненную тьму, которую некогда наивно считали концом Структуры. Тугим узлом Бездна Самоубийцы перетягивает Ось Хинчина, делаясь тем самым её наиболее узким местом, и оттого неизбежным. Прозвали её так за то, что никто из тех, кто пытался преодолеть её, до поры не возвращался назад. А на самом верху Бездны Самоубийцы, подвешенный на Дорогах среди безграничной пустоты, сияющей алмазной точкой сверкал оазис Рима.
Рим потрясал своей грандиозностью. Огромное гранитное кольцо было оплетено Дорогами улиц, как величайший в мире ловец снов. На улицах же – праздник архитектуры: здесь и величественные колонны, и дворцы, и небольшие, но причудливо-изысканные избы. Тысячелетие Рим отстраивали лучшие архитекторы, познавшие искусство Дорог и Фаргинталей, и не найдётся в реальности чуда, что не было бы превзойдено каким-нибудь удивительным твореним этого великого города.
Не в центре, но ближе к периферии Рима располагался небольшой квартал, практически незаметный при взгляде на город со стороны – квартал картографов. Здесь – многочисленные лаборатории, атриумы, амфитеатры под открытым небом, выступающие в роли лекционных аудиторий и конференцзалов; и, конечно же, главное здание Корпуса Картографов, возвышающееся над окружающими его строениями.
Одно из зданий квартала картографов замышлялось как рекреационное. Здесь были фонтаны, водопады и террасы с большим количеством зелёной растительности. Здесь же – столы кафетериев, барные стойки и поля для игры в «Координаты». Однако тяга картографов к научным изысканиям заражала всё, к чему прикасался этот любопытный до знания народ – и именно поэтому рекреационное здание уже давно превратилось в место для неформальных обсуждений вопросов передовой науки. Именно здесь, на одной из нижних террас, за столиком у стеклянного ограждения сидели сегодня Латте и леди Тиримаэна, встретившись впервые как коллеги по научной группе.
- Итак, самое главное и важное умение картографа – Фаргинтали! – заявила Кари, подняв указательный палец в жесте привлечения внимания.
Латте поднял бровь в недоумении, и Кари это заметила.
- Не обманывайся теми Фаргинталями, что встречались тебе на пути твоём, студент! – бодро сказала она. – Фаргинтали – это суть жизни. То, что делает Структуру Структурой.
Кари провела рукой перед собой, и на столе появились две керамические кружки с густым зеленоватым напитком.
- Заметил, как, а?
Латте проморгался – зрение на мгновение потеряло свой фокус. Затем попытался припомнить всё, что он успел увидеть, но в воспоминаниях начало движения ладони Кари никак не стыковалось с его концом. Будто бы две немного разные киноленты разрезали и склеили, перепутав друг с другом. Кари ехидно, довольно улыбнулась.
- Фаргинтали – это моменты несопряжения. Места, где Дороги теряют непрерывность некоторой своей производной, что определяет порядок фаргинтальности, а мера этих мест определяет её счётность…
Кари оборвалась, заметив, как Латте сдерживает улыбку.
- Чего смеёшься, м?
- Как бы вам сказать, - улыбнулся Латте. – Там, на поверхности я даже хвастался тем, что ваш задачник наизусть знаю. Теорией вы меня вряд ли удивите, а вот то, что вы сделали с кружками, выходит за пределы моего понимания.
Кари прищурилась, принимая вызов.
- Ну хорошо, студент, - заговорщицки сказала она. – Мне же с того проще. Но остерегись! Не потянешь уровень моего теорминимума – отправлю пересдавать экзамен лорду Петро.
- Идёт! – совершенно не смутившись и не испугавшись, Латте смотрел Кари прямо в глаза, принимая вызов.
- Тогда внимай. В Структуре нет никакой принципиальной разницы между тем, что у тебя в голове, и тем, что вне тебя находится. Если появление кружки на столе ничьи мысли не меняет, никакие прочие Дороги не трогает, то наличие и отсутствие кружки – формально, одно и то же состояние мира. И мы можем переключиться.
Кари прикрыла свою кружку ладонью. Большая пузатая ёмкость торчала и слева, и справа, и сейчас Латте точно мог сказать, что она на столе всё-таки присутствует. Но Кари сделала лёгкое движение влево-вправо – и кружка исчезла. Латте не уловил, когда именно, но в какой-то момент он будто бы действительно полностью упустил её из виду.
- Фаргинтали упрощают картографу жизнь, как только лишь он разумеет, что сущее, а что – нет, - говорила Кари. – Всё не-сущее можно изменить без вреда для мира, и когда оно станет сущим, многих может ждать сюрприз. Давай, попробуй.
Латте протянул руку, накрыв ладонью небольшое пространство на столе. Почему-то практически сразу, без всяких усилий ему представилось, что это пространство больше не пустое; в мыслях он представил, как убирает руку, как смотрит со всех сторон…
- Ну надо же, - проговорил он, действительно отодвинув ладонь.
- Фюй… - Кари поморщилась, приподняв бровь. – Это вообще что?
- Разве важно? – спросил Латте, завороженно и с некоторым восторгом глядя на своё миниатюрное творение. – Главное, что у меня получилось. Ну надо же…
- Поздравляю-поздравляю, - проговорила Кари и рваным жестом провела ладонью над столом, растворив в небытии то, что создал Латте. – Неизменно после практикуйся ещё, попробуй выйти на что-то более вразумительное… Но не суть. Это были Фаргинтали нулевого, главного порядка, а также важен и первый!
И вторая кружка внезапно рванулась вертикально вверх, улетев со стола в небытие за пределами Рима. Латте отпрянул.
- Рингус меня побери, - охнул он. – Это было внезапно, слишком внезапно…
Лицо Кари снова приобрело бодрое и озорное выражение.
- Фаргинтали первого порядка в каком-то роде проще, ибо представляют собой, преимущественно, беспричинное движение, - прокомментировала она. – Зафиксируй своё внимание на предмете, обозначь впечатление о нём в своих мыслях и попытайся – именно в мыслях пытайся! – двигать его в какую-либо сторону. Воображай в голове, всегда на полшага опережая. Коли правильно отождествишь видимое и представленное, свойства последнего будут переноситься на первое. Держи, - и Кари сотворила на столе ещё одну кружку.
И Латте уставился в неё взглядом.
Поначалу он даже не совсем понимал, что ему нужно делать – «видеть есть видеть», как хотелось ему сказать. Но если Кари говорила, что есть что-то большее, если Кари смогла заставить кружку взлететь, значит, что-то ускользало до сих пор от его внимания.
И Латте смотрел.
И он увидел.
На миг ему показалось, что он уловил проблеск понимания; ускользнувший в следующий же момент, он оставил после себя впечатление о своей сути, и теперь Латте знал, где его искать. Он всё ещё видел эту кружку – но смотрел он теперь не на неё. Он ощутил вдруг, что образ, доступный его сознанию больше похож на изображение на экране, транслируемое туда двумя камерами глаз - и Латте отделил его от этих самых глаз, превратив в чистое впечатление. А дальше – «воображай, на полшага опережая»…
Кружка начала двигаться. Однако, в какую сторону она двигалась, было непонятно ни Кари, ни самому Латте.
- Успех? – спросил Латте наконец, оторвав взгляд от кружки.
- Мда-а-а, пожалуй, истинно так… - проговорила Кари в задумчивости. – Тебе бы точно не лишним поработать над контролем, а то Фаргин душу уносит…
- Кто-кто уносит? – Латте вдруг ощутил, что ему сложно снова сфокусировать свои мысли на последовательной и связной реальности перед собой.
- Так, - Кари откинулась на спинку стула и запустила в бесконечность последнюю кружку. – Вижу, у тебя успевается, потому сделаем перерыв. Расскажу тебе слегка об Иминатталь. Картографы – это не только про науку.
Немного в смятении от резкой перемены контекста, Латте заёрзал и постарался принять менее напряжённое положение. Вдруг сдержанно улыбнулся – в голову пришла идея – и провёл рукою над столом. Отпив глоток возникшего из Фаргинтали напитка, в честь которого ему некогда друзья дали имя, Латте приготовился слушать.
- Иминатталь – это мировоззрение или религия, каждый сам выбирает, как к ней относиться, - говорила Кари. – Она стара, как Дороги, и все, кто в Структуре давно, о ней так или иначе наслышаны. В основе бытия Иминатталь располагает четверых, и если для одних это что-то вроде набора основ, то для прочих – почти что боги. Олицетворять их или нет - выбор каждого, но что четверо бытуют, так это неизбежно правда.
Кари подалась вперёд и нарисовала на столе прямой квадрат.
- Фаргин – это первооснова реальности, то, что за ощущаемым лежит. Трансцендентное, первопричина, аксиома бытия. Фаргин принципиально необъясним, непознаваем и непреложен. Что влечёт его непоследовательность в свойствах, говоря впрочем; те, что олицетворяют, представляют Фаргина в квадратой маске, что исполнена ста сторон и двадцати углов без трети.
Отступив немного вниз, Кари нарисовала далее правильный треугольник.
- Одна из инверсий Фаргина есть Дайя, Извечная Теорема. Дайя содержит логику, теоретические построения и никогда – противоречия. Всякое неведенье с точки зрения Дайи есть лишь недопройденный путь, и в Дайе Фаргину нет места.
Слева Кари нарисовала асимметричный символ из двух уголков.
- Лери же трактует противоречия как повод времени. Несогласованность Фаргина Лери разрешает через бесконечнопредставленность. Каждому противоречию Лери предлагает дополнительную сущность, новую, которая прежнее несогласие устраняет ценой новых. А потому Лери есть жизнь и время, развитие, порождённое ложью.
Наконец, справа Кари расположила вытянутый по вертикали ромб с точкой в центре.
- Последнюю Тень мы называем Агмой, хотя признаём, что не подобает ему имени. Агма – это недостижимая конечная правда, ответ на все вопросы и вечный покой, разрешённый повсюду ра́вно. В Агме нет жизни, потому как не может быть в нём тех противоречий, что придают Лери её движение. Агма – это пространство и однородность, истина и смерть.
И Кари объединила все четыре символа двумя скрещивающимися линиями в центре схемы.
- Четыре Тени делят всё сущее и не-сущее между собой как в Мире Вещей, так и в Мире Идей. Многие выбирают для себя одну из них как характер своих деяний. А некоторые даже считают, что Тени в лике живых людей появляются изредка, воплощая чистейшую суть одной из основ бытия…
Латте прищурился и чуть склонил голову, будто бы всматриваясь в задумчивую Загадочницу, но взгляд его был совсем не сфокусирован.
- Леди Кари, а можно вопрос? – спросил он будто бы через пелену небытия.
- Угу.
- Правда ли, что леди Зеркало – Агма?
И тут Латте увидел снова ту самую леди Тиримаэну, которую мельком заметил у кабинета Петро: с глубоким огнём в янтарных глазах, по-серьёзному заострённым лицом и – хотя Латте не мог быть в этом уверен – более высокого роста. Взгляд Тиримаэны пронзил его насквозь, от начала его Дороги и до никому не известного её конца, и Латте ощутил вдруг, как каждая сущность в окружавшем его мире незримо, но неотвратимо движется вперёд по Дороге Времени, отмеряя каждая свои собственные секунды.
А потом всё закончилось так же, как началось.
Озорные усики, нарисованные на щеках леди Кари, подпрыгнули вверх, и она дразняще заявила:
- Храбр ум, да зауми боится! Не выводи напрасно выводимое. Но что точно скажу, так это твою охоту до Фаргина, всё более и более явную. А знаешь кто ещё идёт той Дорогою? Лорд Петро!
Кари зажмурилась и показала язык, сопроводив это смахивающим жестом двух пальцев под левым глазом. Латте смущённо скрестил руки на груди.
***
Кари, склонившись на парапет одной из высоких террас Рима, глядела вниз. Небо над Римом извечно было бездонно чёрным, но по какой-то неведомой причине все его обитатели прекрасно знали, когда наступает день, а когда приходит ночь. Причудливая Дорога Времени вела их сложными, многозначными часами, позволяя синхронизировать в городе сон, досуг и работу.
Конкретно сейчас леди Тиримаэна точно знала, что в Риме наступает вечер.
Никому не была дана привилегия знать наверняка, что именно происходит в голове у Загадочницы. Её настроение менялось, как узор калейдоскопа, речь сбивала ход мысли с толку, а действия порой казались непоследовательными; и потому единственное, что можно было сказать сейчас наверняка о Тиримаэне, так это то, что она глубоко задумалась о чём-то необычайно для неё важном.
В задумчивости прошли тихие минуты, миновал рубеж часа; и вдруг Кари едва заметно вздрогнула. Взгляд её, забегав, сфокусировался на правом её запястье, на внутренней стороне, где проступил лёгкий румянец. Жестом, который не мог вызывать подозрения, она поднесла эту руку к воротнику и взяла в пальцы закреплённую на нём голубую заколку, спрятав слегка красное пятно.
- Считаешь, хорошим решением было приглашать Сальвию? Он не знает слишком многого.
Мисс Эшер, она же Азенфальсера, бесшумно встала рядом с Тиримаэной, с правой стороны. Сложив ладони вместе, облокотилась на парапет, от которого Тиримаэна отстранилась мгновением раньше.
- Он познает, Флир, вот увидишь. Юноша необычайно одарён. Я чувствую в нём мнимость уже сейчас.
- Хм.
Они не смотрели друг на друга. Азенфальсера безучастно глядела вниз на Рим, словно отобравши у Тиримаэны всё её спокойствие. Они молчали ещё некоторое время; Азенфальсера – задумчиво, Тиримаэна – тихо и напряжённо.
- Я опасаюсь лишь того, что студент отвлечёт тебя от проекта, - сказала, наконец, мисс Эшер. - Я знаю, что ты склонна избегать подобные факты вниманием, вижу это и сейчас. Поэтому прошу тебя, будь благоразумна.
Кари отвела взгляд. Рвано вдохнула.
- Ты знаешь, Флир, что я отлынивать не посмею, - прошептала она. – Я обязана тебе по твоей доблести, а Дориану – по своему греху. Покуда ты привержена этому делу, я последую твоей стороне. Кроме тебя никто мой грех не примет.
Взгляд мисс Эшер поднялся на Тиримаэну вместе с едва заметным движением головы.
- Никто, хм… Боюсь, лишь по той причине, что никому не придёт в голову тебя за это винить. Я же принимаю его лишь постольку, поскольку тебе это необходимо. Но этого недостаточно, ведь так? Что-то тебя тревожит. Всякий раз ты дрожишь.
Кари чувствовала, что полуприкрытыми глазами Азенфальсера смотрит на её правую руку.
- Я страшусь лишь одиночества, что настанет в момент возвращения Дориана, - прошептала она. – Что он вернётся, и ты покинешь меня, потому что не будет больше нужды. Я боюсь остаться в стороне, снова, как прежде…
- Дай-ка руку, - сказала Азенфальсера, глядя из-под прикрытых век.
Кари замешкалась. Протянула левую – наискось, неестественно, пряча румяное запястье – но, столкнувшись с осуждающим взглядом мисс Эшер, подала правую ладонью вниз. Азенфальсера, вздохнув, перевернула ладонь и проговорила отстранённо и задумчиво, будто через пелену сна:
- Зачем ты это делаешь всякий раз, когда готовишься меня видеть?
Кари отдёрнула руку.
- Тебе это всяко известно. Не играй со мной такую жестокость…
Азенфальсера снова смотрела вдаль, не видя мира перед собой.
- Ты не останешься в стороне, Кари. Ты на такое просто не способна, ведь так? Вернётся Дориан или нет, ты найдёшь способ до меня добраться. Всегда находила.
Тиримаэна не ответила. Они молчали ещё какое-то время, обе поглощённые своими мыслями. А потом Азенфальсера заговорила тихо, но отчётливо:
- Ты тоже чувствуешь, что тени стали длиннее?
Кари взглянула на неё, и недоумение быстро сменилось беспокойством. Она, наконец, увидела Азенфальсеру будто бы впервые за вечер: высокую, облачённую в серо-голубое с чёрными нитями платье, с тонкими серебристыми волосами, стекающими ей на плечи, как струи воды, лишённые всякой тревоги. Азенфальсера смотрела на Рим сверху вниз, как ребёнок смотрит на надоевшую игрушку перед собой на столе – таким чувством был исполнен её взгляд, уставший и горький.
- Тени длиннее на закате, - сказала она. – Они тянутся всё дальше и дальше, пока не достигнут горизонта, а затем наступает ночь. И тьма с нею. Ты знаешь о чём я говорю, хм?
- Не разумею нисколько… - Тиримаэна косо смотрела вдоль взгляда мисс Эшер, будто надеясь увидеть то же, что и она.
- На той стороне занимается рассвет, - говорила Азенфальсера отстранённо. – Я знаю это. Я вижу её часто, хоть и вспоминаю о ней лишь спустя день или два. Когда там взойдёт солнце, у нас наступит ночь, и я не представляю, что с нами будет под её покровом. Возможно, ты напрасно боишься одиночества, Кари. Страх твой уйдёт, как и другие волнующие тебя сейчас чувства, стоит привычной жизни оборваться. Возможно, идут последние дни.
Наступила тишина. Тиримаэна не отвечала лишь по той причине, что тоже вспомнила свои рассветные сны - слишком честные, чтобы не быть правдой.
- Кари, - голос Азенфальсеры прозвучал мягко, как тёплый ветер.
Она стояла прямо теперь, похожая на одну из королев волшебных легенд Старой Земли; одними губами она улыбалась, и это делало её взгляд из отрешённого скорбным. Азенфальсера протянула вперёд руку, и голова Кари легла в холодную тонкую ладонь, стоило ей лишь немного склониться.
«Кроме меня никто не примет твой грех».
А потом Азенфальсера исчезла так же бесшумно, как появилась.
Медленно, с напряжением выдохнув, Кари опустилась на землю, спиной к парапету; достала из кармана маленький металлический флакон и вытряхнула из него на пальцы немного серо-фиолетового порошка. Втёрла его в пятно на правом запястье, направляя с этого момента в прошлое. Кожа плавно приобрела обычный оттенок, и пульс сердца, так отчётливо отдававшийся в висках, вскоре снова стал незаметен.
«Идут последние дни».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге