Утерянная душа

Глава 1. Старые воспоминания

— Что ж, мисс Флоренсия… — с неохотой начал психиатр Анатолий Геннадьевич, потирая свои очки влажной салфеткой — по результатам диагностики могу с уверенностью сказать, что у вашего сына выявлена шизофрения.

Он не хотел верить, что у такого воспитанного подростка могут быть подобные проблемы с головой, но против правды не попрёшь, думал про себя врач. Однако была и хорошая вещь — малец не обезумел из-за своих галлюцинаций, а более от шизофрении у него ничего и нет, за исключением резкой и неожиданной дрожи по всему телу, происходящей без причины. Анатолий считал это хорошим признаком.

Сам Верун, пятнадцатилетний сын Флоренции, сидел на лавочке в коридоре возле кабинета врача, в одежде немного неподходящей для лета и тёплой солнечной погодки на улице — в тёплой кофте с капюшоном и в штанах, и, несмотря, на то, что на улице не было нисколько не мокро, Верун был обут в кроссовки явно для осеннего периода года. Впрочем, он всегда был одет теплее, чем нужно было или даже когда это совсем не нужно. Из-за чего его многие считали странным и глупым, но такой выбор повседневной одежды был спровоцирован не желанием паренька, а тем, что ему было постоянно холодно, причина этого никому не была известна.

— Скажите, доктор, а это можно исправить...? — с тревогой в своих карих глаз спросила темноволосая мать - Просто не хочу, чтобы мой сын мучился. Он и так просыпается от кошмаров, раньше вообще с регулярной частотой шарахался от всего и всех подряд. Как жаль, что он так долго терпел и молчал об этом…

Женщина виновато опустила свой взгляд, всем своим видом показывая, что ей очень жаль своего ребёнка и как ей горестно от знания, что её сын, оказывается, мучился несколько лет.

— К сожалению, — с грустью начал психиатр отвечать матери — ничего с этим поделать нельзя. Вы слишком поздно обратились. В психбольницу его тоже нет смысла ложить, так как для общества он угрозы не представляет и может спокойно жить среди людей. Я могу дать вам лишь рецепт на снотворное, чтобы Верун спал спокойно, и вам нужно будет приходить в последнюю пятницу каждого месяца в шесть вечера ко мне. Это, так скажем, будет ежемесячная проверка вашего сына. Хорошо?

Мать парня кивнула в знак согласия и взяла в руки рецепт от психиатра, после, попрощавшись с ним, она вышла из кабинета. Верун сразу встал и вместе с матерью пошёл домой. Всё это время Флоренсия строила из себя хорошую мать, беспокоящуюся о своём дитя. Однако, прилично уже отойдя от больницы, она сбросила с себя эту маску и тут же сильно ударила мальчика по затылку, раздражённо и с ядом сказав ему:

— Ну что, доволен недомерок? Нам и без этого хватало насмешек от людей насчёт тебя, так ещё наверняка пойдут слухи что ты стал агрессивней, и теперь мы покупаем успокоительные для тебя.

Мать обессиленно вздохнула, смотря на своего сына с явным недовольством. Она уже порядком устала возиться с ним, хотя даже с первенцем так сложно не было, как с этим мальчиком. Однако, ради мнения общества, Флоренсия, вместе со своим вторым мужем, старалась поддерживать вид хорошей и благополучной семьи, в которой имеется проблемный, в плане ментального здоровья, ребёнок. Узнав бы всё, что выявилось сегодня, раньше, то женщина бы намного острее и эмоциональнее отреагировала бы, но сейчас она уже привыкла к тому, что её второй сын от первого брака совсем не такой, как другие дети, потому она намного спокойнее сейчас на всё реагирует.

— А тебе-то откуда знать, что будет так? Может всё нормально будет.

Тоже немного с ядом и раздражением ответил ей Вер. Ему не нравилось, когда кто-то делал что-то поспешное: выводы, мнения, решения и тому подобное. При этом он концентрировался на маленьком камешке, стараясь его пинать так, чтобы он не улетел туда, где Верун не сможет продолжить пинать его, так как будет уже не по пути. Таким образом мальчик отвлекал себя от непонятного, но неприятного режущего чувства, клокочущего внутри него при каждом разговоре с матерью.

— Потому что я старше тебя, и знаю, что более вероятней будет и что больше от людей ждать. Лучше бы аборт сделала, теперь с тобой мучиться ещё больше.

Она помассировала свою переносицу, считая что её сын постоянно говорит глупости. А на её руках мальчик заметил слабые, почти ушедшие синяки. «Опять ссорились видимо, заебали уже» подумал в мыслях он и отвёл взгляд, буркнув себе под нос, стараясь чтобы Флоренсия не услышала:

— Реально, такую мать как ты я даже врагу не пожелаю, жаль, что ты меня родила.

— Ах ты гадёныш! — но она мгновенно отреагировала на эти слова, всё же услыхав их. Однако мать ничего не сделала, хоть в её голосе и просачивалось желание ещё раз ударить подростка. — Придём и от отца получишь за свои слова, меньше получить хочешь — молчи тогда, паразит чёртов.

Хоть Верун и хотел ещё что-то сказать своей матери, но, не желая получать от главы семьи ещё больше тумаков, всё же решил попридержать своё язык за зубами. Потому он просто шёл за Флоренсией и рассматривал всё что попадалось взгляду: бродячих псов и кошек, редкие большие облака, цветы на клумбах у старых многоэтажных домов и людей, которые за ними сейчас ухаживали, в основном это были бабушки и дедушки, но были и молодые парни и девушки. Рассматривал Верун и простые деревья, посаженные ещё при постройке этих строений, что было лет сто назад. Вспоминая данный факт, малец хотел ещё сильнее переехать подальше от этого богом забытого города, который и так еле-еле носит звание города, и от своей семьи — как это сделал его старший брат, единственный человек, который был ему по настоящему близок и дорог, единственный человек, что был добр к нему и заботился о нём.

Вспоминая своего братца, Верун хотел сжаться в комок и заплакать, ибо уже несколько лет прошло с его уезда, но парень держался и не давал эмоциям воли, которых и так, к сожалению, было мало. Да и не горел желанием портить себе сейчас, хоть и вынужденную, прогулку — идти им всё же не мало, пару часов. Поэтому парень как мог наслаждался этим днём, погода была сегодня просто замечательной всё же, и не думал о том, что по приходу в родной дом его снова ждут мучения и простое жалкое существование в нём.

«За что же мне досталась такая поганая жизнь? Знать бы мне это. Да и Урен мог бы… хотя, пожалуй, всё же не мог. Родители ведь дружат с людьми из опеки, поэтому если бы он даже попытался бы забрать меня и мелких от них, у него бы это не вышло…»

Верун проснулся в новой временной квартире с жуткой головной болью, вызванной сном-воспоминанием, иногда заменяющим вечные кошмары, что преследуют парня с шестнадцати лет. В них он каждый раз оказывался в одном и том же старом особняке, полуразрушенном и населённом созданиями, лишь отдалённо напоминавшими людей. И исход всегда был один — смерть. Жестокая, мучительная, оставляющая боль и после пробуждения. К своему счастью, Вер сумел привыкнуть к такому, благодаря чему Веруну переживать их стало полегче, в отличие от снившихся воспоминаний. Редкие, неприятные, внушающие желание покончить с собой, лишь бы не помнить прошлое. Однако, он всё же не сдавался, ведь внутри него тлела надежда о том, что где-то там, вдалеке на другом материке будет место, где что-то или кто-то неизвестное ему спасёт его от этих мучений, место, в котором он станет по настоящему счастлив, без цепей идущих к прошлому.

— Чёрт бы подрал меня… Почему, с какого перепугу у меня так трещит башка после каждого воспоминания во сне? Ненавижу. Уж лучше буду помирать в доме хрен знает кого, чем с больной головой несколько часов ходить.

Стал ворчать себе под нос Верун, встав и сразу направившись в душ, чтобы хоть как-то облегчить свою боль, потирая свои сонные голубые глаза и мешки под ними. Включив его, он стал мыться, представляя о том, как плавает в озере, или в речке, как вода избавляет от мыслей, от эмоций, чувств, вообще от всего, делая его временно просто бездушным существом, имеющее лишь тело, и ничего более. Моментами то один чёрный волосок, то другой выпадал с его лохматой головы, а происходило это из-за стресса, уж сильно много было его, плюсом Верун все эмоции и чувства, которые может испытывать, сдерживал и держал в себе, что также негативно влияет на него.

Только через сорок минут парень закончил водную процедуру и, одев чистую ежедневную одежду, шорты и футболку, принялся за другие бытовые заботы: глажку высохших вещей после вчерашней стирки, приготовление себе завтрака, его поглощение. Всё это слегка расслабляло Вера, давая ему помечтать о том, что у него нет шизофрении, что вырос в хорошей и дружной семье, а сейчас он просто путешествует, часто связываясь с родными.

Но мечтания, как и обычно, прекратились после приёма пищи, приходилось вернуться в реальный мир. Ему стал вспоминаться сегодняшний сон, где он получил официальный диагноз психопата, тот день, когда пришлось смириться с тем, что ему никогда не быть нормальным и здоровым человеком, всегда и везде будет изгоем теперь навсегда. Лишь младшие братья не перестали относиться к нему хорошо, всегда они были дружны, помогали друг другу, а старший пропал, без причин и объяснения.

— Почему… почему ты даже не оставил мне записку? Чем мы так провинились? — скрипя зубами, Вер задавал вопросы в пустоту, сжимая стеклянную кружку, из которой ещё не допил свой любимый зелёный чай. Вены на висках вздулись, пальцы всё сильнее сжимали стакан. — Ты бросил нас, потому что мы жалкие? Или просто никогда не любил нас? Оставил нас с тварями… ДА ЧТОБ ТЫ СДОХ В МУКАХ!

Крикнул в сердцах парень и случайно разбил кружку в своих ладонях, осколки которой неглубоко впились в кожицу. Он выругался сквозь стиснутые зубы, заставляя себя разжать ладони от боли и, перетерпев её, Верун встал возле мусорки и аккуратно вынул их, выкинув. У него не было мыслей, в голове сплошные злость и раздражение, желание что-нибудь ударить, сломать, но он сдерживал себя, понимая, что к лучшему это не приведёт.

Собрав остальные осколки и выкинув их тоже, парень подошёл к окну и стал наблюдать за людьми на улице, постепенно успокаиваясь. Лишь одно сейчас мучило его разум — непонимание. Непонимание того, почему он всё ещё живёт, ведь и сам не знает, что это за место, куда его так тянет. Следом и совесть начала грызть Вера, грызть за то, что не помнит, как и почему он с братьями оказались в детдоме, да и то время оттуда не особо помнит, лишь некоторые моменты. Не помнит и того, почему так и не вернулся туда, к ним, почему не забрал, хотя ему уже двадцать два года, есть очень хороший заработок, может купить трёхкомнатную квартиру, так что мог бы легко оформить над ними опеку. Однако, ничего из этого не сделано, да и в сущности Верун мало что помнит до своего двадцатидвухлетия.

И всё таки парень отошёл от мыслей о прошлом и взял себя в руки. Сейчас ему предстояло пойти прогуляться по городу, осмотреться, ведь того требовала его работа, которую Верун недолюбливал, и уже бы давно перешёл на другую, если бы, как он считал, у него был какой-либо выбор.

На улице была прекрасная погодка: немного облачно, благодаря чему солнце не пекло так сильно. Было бы самое то, считал Вер, прочувствовав он это сам, а не через окно в своей квартирке на кухне, глядя на людей. Всё таки даже в жару ему было холодно, что уж говорить о времени, когда просто тепло, о зимах, их морозах. Потому, ходя по улицам Ливореля, парниша размышлял о том, какие же настоящие ощущения вызывает тепло, что такое ходить под летним дождём, как сменяют друг друга времена года, и о многом чего ещё, но и, несмотря на это, осматривал каждую подворотню, закоулок, каждый дом, дабы ночью не заблудиться случайно.

Время шло, приближался час дня, час, когда обычно Верун обедал, даже если голода и аппетита не чувствовал. Он был человеком порядка и организованности, никогда не нарушавшим свой распорядок дня, никогда не оставляющим после себя место неприбранным и грязным. Так что и сегодня не стало исключением: Вер зашёл в ближайшее кафе, и, к его облегчению, народа там было не много, всего-то десять человек.

Однако, перед ним у кассы стояла ещё ростом чуть ниже самого Веруна женщина с гладкими, длинными каштановыми волосами по плечи с ребёнком с такими же волосами, у которых, явно не хватало средств для оплаты желаемой еды. Вер бы пропустил эту ситуацию мимо себя, но видя, как расстраивается дочка незнакомки, осознавая, что поест не то, что хотела, он подошёл к ним и сказал:

— Девушка, я не могу видеть, как дети расстраиваются, так что я заплачу за вас. Можете брать что хотите, у меня достаточно денег для оплаты и своего, и ваших заказов.

Мать-одиночка, развернувшись на незнакомца хотела уже было возразить, не желая оставаться в долгу у неизвестного, но и забирать надежду на него у своего дитя не хотела. Ведь сама была виновата в том, что не рассчитала наличных на эту прогулку, из-за чего согласилась принять помощь, ответив кивком головы в знак согласия. Повернувшись к кассиру, она озвучила свои блюда, блюда ребёнка, а затем это сделал Вер, после чего выполнил оплату. Юноша попросил их обеих подождать у столика возле окна, когда сделают их заказы и он их принесёт.

Прошло немного, минут десять, и вот Верун уже пришёл с подносом их яств и напитков, разложил на столе и сел на третий стул подле него. Девочка, поблагодарив незнакомца, сразу принялась есть, её примеру последовал и сам благодетель, а зеленоглазая женщина ела медленно, рассматривая человека перед собой, что ни с того ни с сего помог ей. Она его и не видела его ни разу, хоть городишко у них не малое, но и не настолько большое, чтобы с удивительной памятью на лица за тридцать семь лет жизни ни разу не встретить такого юношу, а тот будто не замечал её взгляда. Всё сильнее заинтересовываясь в новом человеке, мать-одиночка начинает знакомиться:

— Молодой человек, я думаю, что раз мы сидим за одним столом и вы мне помогли, то нам стоит познакомиться. Меня зовут Анфиса, а мою дочу Лидией, а вас как мне называть?

— О… я Верун, но можете звать и просто Вером, как удобно. Может перенесём знакомство в другое место, например в парк? Я думаю, знакомиться лучше на улице, прогуливаясь, а сейчас стоит доесть еду.

— Конечно, — Анфиса кивнула, и в её глазах мелькнуло лёгкое удивление, будто она не ожидала такой инициативы от столь замкнутого на вид юноши. — Это даже лучше.

Они допили чай в почти полном молчании, прерываемом лишь благодарным лепетом Лидии о вкусном пирожном. Верун чувствовал на себе взгляд женщины, изучающий, любопытный, но не давящий. Он привык к таким взглядам — они всегда искали в нём изъян, странность, подтверждение тому, что он «не такой». Но в глазах Анфисы не было ни насмешки, ни брезгливости, лишь тихий, неподдельный интерес.

И вот, они вышли на улицу. Лёгкий ветерок, несущий запах нагретой солнцем листвы и свежескошенной травы, был приятен после прохладного кондиционированного воздуха кафе. Верун машинально засунул руки в карманы шорт, хотя на улице было по-летнему тепло. Вечный внутренний холод давал о себе знать.

— Так куда направляемся? — спросила Анфиса, беря свою кареглазую дочь за руку.

— Вон туда, — Верун кивнул в сторону старого городского парка, видневшегося в конце улицы аллеей мощёных клёнов. — Там есть скамейки у пруда.

Они зашагали не спеша, подстраиваясь под неторопливый шаг Лидии, то и дело останавливавшейся, чтобы погладить очередного кота или рассмотреть букашку на тротуаре. Верун шёл чуть поодаль, наблюдая за ними краем глаза. Простая, обыденная сцена — мать и дочь. Что-то щемяще знакомое и одновременно бесконечно далёкое от него.

— Вы… то есть, ты, — поправилась Анфиса, — часто так делаешь? Оплачиваешь обед незнакомым людям?

Верун пожал плечами, глядя куда-то в сторону ветвей клёна.

— Не часто. Только детям. Не могу смотреть, когда они грустят. — его голос был ровным, без интонаций, как отчитанный урок.

— Почему? — в её вопросе не было наезда, лишь искреннее любопытство.

Он на секунду задумался, впервые за долгое время пытаясь найти слова для ощущения, которое просто было частью его.

— Дети… они не виноваты. Взрослые всегда могут как-то решить свои проблемы, найти выход. А у них отобрали последнюю конфету или не купили игрушку — и это настоящая трагедия, мир рушится. Я… понимаю это, я же старший брат.

Он не сказал, что сам чувствует себя так до сих пор. Что его собственный мир рушился многократно, а собрать обратно получалось всё хуже.

Наконец они вышли к пруду. Вода, тёмная и неподвижная, словно стекло, отражала свинцовые от брюшка уток и изумрудную зелень ив, склонившихся к самой поверхности. Они уселись на свободную скамейку. Лидия сразу же бросилась кормить с руки подплывающих уток припасённой с утра горбушкой.

Анфиса откинулась на спинку скамейки, закрыв лицо своей ладонью от солнца. Вер впервые обратил на её внешность внимание — бледноватая, с чуть меньше среднего носиком, на её волосы. Но после сразу отвернулся, посчитав что позволяет себе лишнее, продолжив смотреть как веселиться девочка. Анфиса же не заметила и не почувствовала того изучающего взгляда

— Спасибо, что предложил выйти. В кафе действительно как-то неловко было.

— Не за что. Мне тоже… непривычно.

Наступила пауза, наполненная лишь кряканьем уток и смехом Лидии.

— Ты не здешний? — снова начала Анфиса. — Я таких, как ты, здесь не припоминаю. А я тут почти всю жизнь.

— Приехал недавно, — уклончиво ответил Верун. — По работе.

— Надолго?

— Не знаю. Как получиться.

Он поймал себя на том, что отвечает шаблонно, как всегда отвечал на такие вопросы. Но что-то в спокойствии этой женщины, в том, как она не настаивала, не лезла в душу, заставляло его добавить:

— Городок… он мне нравится. Спокойный.

Анфиса слегка улыбнулась.

— Да. Иногда даже слишком. Для меня, писательницы, это скорее, наверное, плюс. Можно сосредоточиться.

Верун вопросительно взглянул на неё.

— Писательницы?

— Ну, я так себя громко называю, — смутилась она. — Пишу книгу. Пока больше для себя. Пытаюсь разобраться в людях. Поэтому, прости, если много вопросов задаю.

Вер кивнул, но внутри что-то насторожилось. Ещё один человек, который будет пытаться его «разобрать» на части, изучить и сделать выводы. Парень почувствовал себя под микроскопом. Её взгляд, ранее просто любопытный, теперь казался ему аналитическим, изучающим. Он почувствовал себя объектом наблюдения.

— Не бойся, — словно угадав его лёгкую насторожённость, сказала Анфиса. — Я не собираюсь тебя психологировать. Мне просто интересен ты сам. Как человек. Обычно люди помогают из жалости, из желания выглядеть лучше или... — она запнулась, подбирая слово.

— Или чтобы что-то получить, — ровно закончил за неё Верун. Он видел это много раз. Его помощь младшим братьям всегда имела скрытую цену — ожидание послушания, молчаливой благодарности.

— Да. А у тебя... в глазах ничего такого не было. Была просто решимость. Как будто ты... поставил галочку для самого себя. Мне интересен этот взгляд.

И вот тогда он понял, что происходит. Что это не просто знакомство, это — начало обычной человеческой истории. Незнакомка, разговор, возможная дружба, вопросы, воспоминания. Тот самый путь, который неизбежно ведёт к его диагнозу, к его прошлому, к его призракам, к тому моменту, когда её добрый, любопытный взгляд померкнет и сменится страхом, непониманием или, что хуже всего для него, жалостью.

Его жизнь для него самого не была историей, она была набором функций: выжить, работать, двигаться к той точке, которая манила его. В ней не было места для случайных персонажей, особенно для таких, как она — с ясными зелёными глазами и дочкой, которая смотрела на мир без страха, а с любовью и доверием.

Мысль об этом возникла не как паника, а как холодная, тяжёлая уверенность, стальной груз, опускающийся на дно души. Он не мог позволить этой истории начаться. Ради них, и ради себя.

Верун поднялся со скамейки. Движение было плавным, почти механическим.

— Мне пора, — сказал он, и его голос прозвучал отстранённо, как будто из друг конца туннеля. — работа.

— Уже? — Анфиса выглядела разочарованной, но не удивлённой. — Но мы же только...

— Да, — Вер не дал ей договорить, он не смотрел на неё, а на пруд, на уток, на что угодно, только не на неё и не на девочку. — Было приятно с вами побыть. Извините.

Парень не сказал «до свидания». Верун чётко дал понять — его уход окончателен. Развернулся и зашагал прочь быстрым, ровным шагом, не оборачиваясь. Он не бежал, а медленно, с грузом в сердце, шагал от них. Тактично и бесповоротно, как отсекают всё ненужное перед решающим броском.

Юноша чувствовал их взгляды у себя за спиной — растерянный взрослый и, возможно, обиженный детский. В горле стоял ком, но это был не ком эмоций. Это был ком здравого смысла, холодный и неумолимый.

«Правильное решение, — отстучали его шаги по плитке. — единственно верное. Никаких связей. Никаких точек опоры. Только путь.»

Он вышел из парка и углубился в лабиринт улиц, с каждым шагом восстанавливая привычную, незыблемую стену одиночества. Впереди его ждала ночь. И работа. Та самая работа, которая была простой, понятной и не требовала ничего, кроме чёткого исполнения. Она не задавала вопросов. Она не смотрела на него с добрым любопытством. Она напоминала ему, кто он есть на самом деле. Не человек для историй. А инструмент. Орудие. И это было куда проще, чем терзаться мыслью, что он мог бы, всего на миг, стать для кого-то просто Вером.

Добравшись до квартиры, Вер захлопнул дверь и, не включая света, повалился на кровать лицом в подушку. Тишина комнаты оглушала после уличных звуков и того щемящего чувства, что он оставил позади в парке. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный и удушающий узел на шее. Парень не мог назвать это чувство — сожаление, стыд, злость? Верун просто не знал. Это было что-то чужеродное, живое и неприятное, копошащееся под рёбрами.

«Почему? — стучало в висках. — Почему всё всегда так? Простое человеческое участие, а я бегу, как какой-то пришибленный. Словно не люди, а огонь».

Он сжал кулаки, впиваясь пальцами в ткань простыни. Эта встреча, этот мимолётный проблеск нормальности, лишь сильнее оттенила всю безысходность его существования. Шизофрения была лишь частью проклятия. Главное было в нём самом — в этой вечной, леденящей отчуждённости от всего живого.

«Ничто и никто не может мне помочь с этим… Никакие врачи не вправят душу на место. Так хочется покончить с этой пыткой, а не жизнью… Но нельзя. Это жгучее, животное желание дойти… Дойти до того места…»

Мысль о «месте» была единственным якорем, единственным оправданием, но даже оно сейчас бесило своей абстрактностью. Вер не знал ни названия, ни координат, лишь слепое, инстинктивное чувство пути.

«ЭТО ДИКО РАЗДРАЖАЕТ МЕНЯ!»

Он резко вскочил с кровати и со всей силы ударил кулаком по стене. Глухой удар отозвался болью в костяшках и тихим скрипом штукатурки. И этого было достаточно.

Мир поплыл. Яркая вспышка боли стала спусковым крючком. Комната исчезла, растворившись в клубах едкого дыма и яростном танце огня. Парень снова был там, в аду, созданном его собственным разумом.

Пламя лизало стены старого особняка из кошмаров, пожирая обои с дорогими, но стёршимися узорами. Воздух гудел от криков. Верун узнавал эти голоса — до боли знакомые, но неузнаваемые, вырванные из самой глубины памяти. Крики ужаса. Крики боли. И среди них — другие голоса, хриплые, умоляющие. Голоса тех, кого он сам отправил на тот свет по приказу организации.

Вер зажмурился, вжимаясь спиной в воображаемую стену. Нет. Он не сожалел о работе. Эти люди были мусором, отравлявшим мир. Их смерть была логичной, оправданной. Но крики невинных… крики тех, кто был для него кем-то… они сводили с ума. Они вскрывали его собственную, личную боль, которую он так тщательно хоронил под маской холодного исполнителя.

Верун не боролся с галлюцинацией. Борьба лишь усиливала её, и он знал это. Опустившись на пол в углу реальной, не горевшей комнаты, парниша обхватил колени руками, прижал к ним лоб и просто ждал. Ждал, пока шторм в его голове не изойдёт на нет. Он был кораблём в свинцовых волнах собственного безумия, и единственным спасением было не плыть против, а позволить буре пронестись сквозь него.

«Странный день… — пронеслось в сознании. — Словно кто-то начал писать одну историю, а потом передумал и переключился на другую… А сцена в парке… была лишней».

Ирония мысли ненадолго отвлекла его. Он почти улыбнулся в колени.

Спустя несколько минут огонь потух, крики стихли, сменившись навязчивым звоном в ушах. Верун поднял голову. Он сидел на полу в своей тихой, полутёмной квартире, а стук сердца постепенно возвращался в норму.

Он поднялся, чувствуя себя выжатым и пустым. Механически, почти на автомате, он направился в душ, ведь вода — единственное, что могло смыть с него остатки этого кошмара, единственное, что давало иллюзию чистоты.

Раздеваясь, он нащупал в кармане шорт небольшой холодный предмет. Устройство для обхода сигнализаций и камер.

«Работа.»

Мысль о ней вернула его в привычное русло. Чёткое, понятное, лишённое душевных терзаний дело.

Он аккуратно положил прибор на полку, бросил одежду в корзину и шагнул под струи воды. Закрыв глаза, он позволил им омыть себя, смывая пот, пыль улиц и невидимую грязь воспоминаний. Вода уносила всё — и образ женщины из парка, и призраки огня, и назойливые вопросы. Оставалось лишь тихое, бессмысленное спокойствие, тяжёлое и безразличное, как вода в глубине океана.

Так заканчивался его день. Скоро ночь. Скоро работа. А после выполнения задания — новый город, новые улицы и всё то же неумолимое, жгучее желание идти вперёд, к месту, которого он не знал.

Глава 2. Работа и ненавистный глюк

В три часа ночи прозвенел будильник, вырвав Веруна из объятий очередного кошмара — кровавого, но всё же более желанного, чем беспощадная ясность воспоминаний. Ещё пару минут он лежал неподвижно, ощущая, как призраки снов рассеиваются, уступая место тяжести предстоящего. Затем, движимая годами выверенным автоматизмом, рука потянулась к одежде, разложенной на стуле: чёрная плотная кофта, такие же штаны, кроссовки, не оставляющие следов, и, наконец, кожаные перчатки, холод которых на мгновение заставил его пальцы замереть, будто прикасаясь не к материи, а к собственной остывшей совести.

На кухне, стоя у окна с кружкой зелёного чая, Вер смотрел, как лунный свет выхватывает из темноты редкие проплывающие облака, и мысленно прокручивал план. Целью был Георгий Виаровов, не человек, а тварь, пролезшая в этот мир через какую-то дыру в реальности, чтобы травить его жителей своим дурманом. Организация вела охоту именно на подобных нелюдей, в моральном смысле. Ведь порядок есть порядок, будь он в одном мире или в десяти других. Информация о жертве была скупа, как всегда: «объект представляет угрозу стабильности, обладает неестественной живучестью, ликвидировать с крайней степенью эффективности». Верун отхлебнул горьковатого чая, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок, и не страха, а того самого, тёмного, кровожадного оживления, что всегда просыпалось перед делом. Он ненавидел этот момент больше самого убийства — момент, когда его собственная душа предательски сжималась в ликующий и голодный комок.

Выйдя на улицу, парень растворился в ночной тишине. Город спал, и лишь луна, холодная и равнодушная, была свидетельницей его пути. «Взлокам» показывал зелёные тропки на экране — маршруты, свободные от глаз всевидящих камер. Дорога к семиэтажке на окраине была пустынна, лишь пару раз ему встретились пьяные тени, неспособные даже запомнить его силуэт. Дом ничем не отличался от других таких же коробок, приютивших тех, кто предпочитал жизнь в тени. Идеальное укрытие для человека, не желающего получать по своим грехам.

Подъезд встретил его запахом затхлости и старого линолеума. Поднимаясь по лестнице, Верун слышал лишь собственные шаги и нарастающий внутри гул — тот самый, что заглушал всё: и сомнения, и остатки жалости, и память о том, что он человек. С каждым пролётом его движения становились точнее, дыхание — ровнее, а мысли — кристально ясными и пустыми. Оставалась только цель, и та самая, жуткая, знакомая радость.

Дверь поддалась беззвучно, будто ждала его. В прихожей, на вешалке, висела дублёнка — грубая, пахшая чужим потом и чем-то ещё, сладковато-травянистым, нездешним. Накинув её на себя, Вер почувствовал странное, едва уловимое покалывание кожи — будто энергия чужого мира ещё не выветрилась из вещи. На кухне лежал нож, тяжёлый и отточенный. Рука сама сжала рукоять, и по телу пробежала мелкая, предательская дрожь — смесь отвращения и нетерпеливого предвкушения. В груди зашевелилось и сжалось в тугую пружину, готовую разорваться в слепой, животной ярости. Он вошёл в спальню.

Георгий спал крепким, упитанным сном существа, уверенного в своей неуязвимости. Парень навис над ним, и в ту же секунду ладонь в перчатке с силой вжалась в его рот. Мужчина проснулся мгновенно, глаза расширились от шока и немого, звериного ужаса. Он не успел даже дёрнуться. И вот тогда в глазах Веруна погасли последние проблески чего-либо человеческого, сменившись холодным, бездонным восторгом разрушения. Нож вошёл в тело не для быстрой смерти — он начал свою ужасную работу, методично и с наслаждением отделяя плоть от кости, вырезая на живом теле бессмысленные знаки: солнце, квадрат, лист, и другие.

Георгий забился в немой агонии, пытаясь вырваться, закричать, но рука была словно из стали, а лицо над ним искажала всё та же беззвучная, безумная улыбка. Он не слышал своих хрипов, не чувствовал боли так остро, как чувствовал её Верун — каждый вздрагивающий мускул жертвы отзывался в нём всплеском ликующей, чёрной энергии. Через три минуты всё было кончено. Бездыханное тело замерло, и наступила тишина, разрываемая лишь тяжёлым, сбившимся дыханием убийцы.

Верун отступил, бросив окровавленный нож на пол. Куртка с чужим плеч спала с него, и он стоял посреди бойни, дрожа от адреналина и острой, жгучей ненависти к самому себе. Удовольствие уже уходило, оставляя после себя лишь горькую, знакомую пустоту и тяжёлый груз очередного греха. Он не смотрел на то, что натворил. Руки в перчатках были чисты, но он чувствовал на них липкую теплоту крови, которая никогда не смоется.

Резко развернувшись, Верун вышел из квартиры, сливаясь с тенями подъезда. Он не оглядывался, не прислушивался — каждый шаг был отточен и быстр. Только когда парниша оказался в нескольких кварталах от того места, до него донёсся отдалённый вой сирены. Выдох. Теперь можно было идти медленнее.

Ночь приняла его обратно в свои прохладные объятия. Воздух был чист и свеж, луна освещала пустынные улицы. Это был единственный миг, когда он мог дышать почти свободно — после работы, до того как его вновь настигнут призраки. Верун шёл, стараясь не думать ни о жертве из иного мира, ни о своей роли в этой бесконечной войне, которую вела Организация, ни о том, что внутри него живёт нечто, жаждущее именно этого — крови, боли, безумия. Он просто шёл, а над городом плыла луна, холодная и равнодушная ко всем мирам сразу.

Вер шёл, и тишина ночи гудела в ушах, заглушая внутренний гул. Воздух был холодным и острым, как лезвие, но он вдыхал его полной грудью, пытаясь вытеснить им сладковатый запах крови и страха, въевшийся в ноздри. Лунный свет ложился на асфальт призрачным серебром, и в этой неестественной чистоте было что-то успокаивающее, почти святое. Парень шёл, и с каждым шагом маска профессионала, холодного и безжалостного инструмента, давала трещины, обнажая измождённую, дрожащую душу. Удовольствие, отвращение, ярость — всё сплелось в один тугой, болезненный узел под рёбрами. Он нёс этот узел с собой, в свою пустую, временную берлогу, как единственное неоспоримое доказательство собственного существования.

Дверь квартиры захлопнулась за ним с глухим, окончательным звуком. Тишина. Та самая, громкая, оглушающая тишина, что наступает после выстрела. Верун прислонился к косяку, закрыв глаза, пытаясь отдышаться, но в лёгких вместо воздуха словно застрял песок. Сбросив куртку и перчатки, Вер двинулся в ванную, почти не видя пути, ведомый одной лишь мыслью — смыть. Смыть всё: липкий пот, невидимую пыль улиц, память о прикосновении к чужой, уходящей жизни.

Он включил воду и, не раздеваясь, сунул голову под ледяные струи. Холод обжёг кожу, на мгновение прояснив сознание, отсекая все мысли, кроме одной — выжить, переждать, дожить до утра. Выпрямившись, Верун провёл мокрыми руками по лицу, смахнув капли, и встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Бледное, искажённое маской усталости лицо. Впалые щёки. Синяки под глазами, такие тёмные, будто их кто-то отбил. И дёргающаяся вена на виске — живой свидетель бушующей внутри бури.

И тогда отражение шевельнулось.

Не он. Не его движения. Стекло как бы задрожало, исказилось, и в его глубине проступил другой силуэт. Галлюцинация. Половина её головы была снесена наискосок, от левого виска до правого угла челюсти, обнажая не кость и мозг, а что-то тёмное, пульсирующее, словно смола. Руки, облепленные той же чёрной, вязкой жижей, медленно поднялись, упёрлись в стекло изнутри. Тело было полуразложившимся, но в оставшемся блекло-голубом глазу горел хищный, насмешливый огонь. Искажённый рот растянулся в кривой, жёлтой улыбке.

— Ты бы видел своё лицо, когда ты убивал этого подонка.

Голос был скрипучим, речь сочились ядовитой усмешкой, пробираясь сквозь стекло прямо в мозг. Существо сделало шаг вперёд, и Верун, сердце которого вдруг провалилось в пятки, машинально отступил к стене, нащупывая спиной холодную плитку.

— И при этом ты отрицаешь то, что тебе это нравится, что тебе до глубины души плевать на всех и всё, что так бы и переубивал бы всех здесь, вообще всех людей. Ты мечешься между фальшивым собой, и настоящим.

Отражение исчезло. Но прежде чем Вер успел перевести дух, ледяной, липкий холод обрушился на его плечи. Чёрная, тягучая масса стекала с пальцев галлюцинации на его кофту, впитываясь холодом в кожу. Галлюцинация, на голову выше его, наклонилось, и гнилостный шепоток прозвучал прямо у уха:

— Ты просто, глядя на большинство, решил что то, что тебе нравится, доставляет удовольствие, делает тебя счастливым — совершенно неправильно. Хотя внутри себя понимаешь, что это вовсе не так, что эти букашки совершенно неправильны. Разве я не прав, Вер? Ты просто выполняешь работу, и тем более ты избавляешь мир от грязи, это ведь прекрасно.

— НЕТ! — Вырвалось из его груди хриплым криком, и он рванулся вперёд, выскользнув из ледяных объятий. Повернувшись, парень упёрся взглядом в пустоту, но чувствовал кожей это присутствие. Руки сами сжались в кулаки, дрожа от бессильной ярости. Ухмылка в пустом пространстве стала лишь шире.

— Каждый может решать только свою жизнь, и только люди из правосудия являются исключением от этого. А я простой убийца, и мы кучу раз говорили всё это — ты не прав, и никогда не сможешь стать правым, Чёрт.

В ответ раздался хриплый, многослойный смех, от которого заложило уши.

— «Никогда не смогу стать правым»? — глюк тут же встал с правой стороны от парня — Ха-ха-ха, вот же, стал. О во имя меня высшего, ты так жалок, ты такая глупая, слабая личинка, что мне даже порой становится жаль тебя. Как ты смог дожить до такого возраста с такими-то мозгами и узким мышлением? Если оно конечно есть у тебя.

Смех усиливался, заполняя всё пространство маленькой ванной, давя на виски, сводя с ума. Верун стиснул зубы, желая броситься вперёд, ударить, разорвать эту пустоту, но знал — пройдёт насквозь, ударится о стену. И тут ледяная хватка снова сомкнулась на его горле, приподнимая его, заставляя судорожно ловить ртом воздух, которого не было.

— И знаешь, мне так мерзко с тебя. Ты так кичишься перед собой же тем, что ты такой принципиальный, что никогда не врёшь, всегда за правду. Но уверяю, если бы ты действительно был бы за неё, то ты бы НИКОГДА НЕ СТАЛ ВРАТЬ СЕБЕ.

Пальцы-призраки впивались в шею, и хотя здравый смысл кричал, что это невозможно, что это обман чувств, его тело отказывалось верить. Лёгкие горели, в глазах темнело. Он повернул голову, пытаясь найти спасение в зеркале, и увидел лишь себя — одного, с запрокинутой головой и выпученными от ужаса глазами. Никто его не душил. Но ощущение было настолько реальным, так физически ощутимым, что сознание начинало мутиться. Верун умирал. Сейчас. От рук собственного безумия.

— Ты просто малоразвитый, не доросший нарцисс, сам являющийся сорняком. Я бы мог тебя убить давно, могу сейчас, но ты слишком жалок, чтобы я, величайший и лучший человек, делал это. Ты даже не развиваешься, видно ты обречён быть бесполезной пылинкой, какая скукота.

Хватка исчезла так же внезапно, как и появилась. Парниша рухнул на кафельный пол, судорожно, со свистом и хрипом втягивая в себя воздух. Тело била мелкая дрожь. Он лежал, уткнувшись лбом в холодную плитку, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза — от страха, от унижения, от полного, абсолютного бессилия.

Поднявшись на дрожащих руках, Верун снова посмотрел в зеркало. Отражение было его. Только его. Никаких следов удушья, никакой чёрной жижи. Только бледное, искажённое страданием лицо сумасшедшего.

«А может… он реален? Вдруг я нормальный, просто это существо либо древнее и явилось из того мира, что и сегодняшняя жертва, или просто из ещё какого-нибудь мира? Нет-нет… это просто бред, не мог я понадобиться такому… “человеку”»

Он с силой провёл рукой по лицу, смахивая и воду, и слезу, и остатки наваждения. Быстро разделся, бросил вещи в стиральную машину и снова встал под душ, включив воду почти кипящей температуры. Вер стоял неподвижно, позволяя потокам воды смывать с него не грязь, а память. О ночи. Об убийстве. О глазе, смотрящем на него из тьмы собственного разума. И тихо, почти беззвучно, плакал, пока вода уносила всё в сток, оставляя лишь пустоту и тяжёлое, безразличное спокойствие.

Глава 3. Подготовка к уезду и злосчастная ночь

Пробуждение Веруна наступило не от внутреннего смятения, а от первых, ещё лучей солнца, робко пробивавшихся сквозь щели жалюзи и рисовавших на полу бледные золотистые полосы. На этот раз ночь подарила не воспоминание, а привычный кошмар — пылающие руины особняка, скрип обугленных балок и тени тех, кого он мысленно окрестил «нелюдями». Их призрачные когти едва царапали кожу, но убить не успевали — давно накопленный опыт заставлял тело просыпаться за мгновение до фатального исхода. И хоть во сне было страшно и больно, пробуждение принесло лишь тяжёлую, ватную пустоту, а не раскалывающую головную боль. Это была своеобразная, выстраданная победа.

С неохотой поднявшись с постели, парниша совершил утренний ритуал: ледяной душ, чтобы смыть остатки липкого ужаса, скудный завтрак, который почти не чувствовался на вкус, после чего снова рухнул на кровать, уставившись в потолок. Энергии не было ни на что — ни на прогулку, ни на чтение. Мысли, словно заезженная пластинка, возвращались к вчерашнему диалогу с Чёртом. По коже снова побежали мурашки, и, чтобы отвлечься, он попытался анализировать.

«К чему были все его слова? С детства недолюбливаю людей, кроме братьев и детей. Так при чём тут большинство? Себе не вру, когда знаю правду. Или… вру?» Эта мысль возникла неожиданно и вызвала лёгкую тошноту, подкатившую к самому горлу. «Может, он — та самая тень, что боится оказаться глупой и неправильной? Хотя… если эксперты бессильны, то что уж тут можно понять. А вдруг…»

Размышления прервал настойчивый звонок телефона, на экране которого высвечивалось — «Алексей Владимирович». Мысленный вздох облегчения пронёсся в сознании — болтливый начальник был куда предпочтительнее призраков из собственной головы.

— Привет, Вер! — раздался в трубке бодрый, чуть громковатый голос. — Слышал, справился на ура. Молодец. Как всё прошло? Без происшествий? Приступов не было?

Решение солгать промелькнуло и тут же угасло, сгорая в пламени собственного принципа. Честность, даже в мелочах, оставалась последним оплотом, краеугольным камнем, на котором ещё держалась его личность.

— Всё прошло нормально. Жертва почти вырвалась, но не сумела. А вот с глюком… был неприятный разговор.

— Хм… — в голосе Алексея послышалось неподдельное, почти профессиональное любопытство, смешанное с досадой. — Всё никак не пойму, почему никто из специалистов не может докопаться до сути? К кому только не обращались. Уверен, не будь этого расстройства, и с целеуказанием проблем бы не было, и глюки бы не мучили. Вот же у Ур… — Голос резко оборвался, будто споткнувшись о невидимую, но острую преграду, и за внезапной тишиной последовала короткая, виноватая пауза. — Ладно, главное — ты в порядке. Напишешь, когда будешь готовиться к отъезду, руководство подберёт новую цель.

— Сегодня, — ответил без раздумий, почти отрывисто, всем существом желая поскорее оборвать эту ниточку, связывающую с опостылевшим местом. — В три часа дня уезжаю.

— Ого. Хотя, мне, наверное, уже пора перестать удивляться твоей непоседливости. Ладно, будь здоров. Пока.

Связь прервалась. Мысль расспросить о недоговорённом «Ур…» тут же была отметена, отброшена как опасная и бесполезная. Алекс, при всей своей словоохотливости, умел хранить секреты крепче стального сейфа. Оставалось лишь действовать.

Сборы заняли мало времени: немногочисленные вещи, аскетичные и функциональные, были аккуратно сложены в рюкзак и чёрный, неброский чемодан, грязное бельё отправлено в нутро стиральной машины. Несколько часов до отъезда тянулись мучительно медленно, каждая минута отзывалась тяжёлым, глухим звоном в висках. Решение пришло само собой — лучше в последний раз пройтись по улицам этого душного, до жути похожего на родной город-призрак, чем тлеть в четырёх стенах, прислушиваясь к шёпоту собственных демонов.

Оделся Верун на автомате — тёмные штаны, чёрная кофта с капюшоном, только выйдя на улицу и поймав на себе удивлённые, а где-то и насмешливые взгляды прохожих, одетых в майки и шорты, осознал всю нелепость своего вида на фоне тёплого летнего дня. Но возвращаться было уже лень, да и комфорт от привычной, согревающей одежды, от её давящей тяжести, перевешивал лёгкое, мимолётное смущение.

День, вопреки мрачным ожиданиям, оказался на удивление приятным, солнце, скрытое лёгкой дымкой высоких облаков, не слепило и не жгло, а лишь мягко согревало воздух, и на душе, впервые за долгое время, воцарилось хрупкое, почти несвойственное ему безмятежное спокойствие. Мысль о скором отъезде согревала сильнее любой кофты — наконец-то он оставит позади этот город-двойник, эту неудачную, болезненную копию места, где никогда не был счастлив.

Парень просто наслаждался прогулкой, отрешённо наблюдая за жизнью, к которой не имел ни малейшего отношения. Однако, зайдя в парк и к своему глубочайшему удивлению, повстречал Анфису. Та, заметив его первой, без промедления быстрым, решительным шагом направилась к нему, на её лице читалась радость от неожиданной встречи, смешанная с лёгкой, плохо скрываемой тревогой, и на этот раз женщина была без своей дочери. Хоть под сердцем и сжалось что-то холодное, а пальцы непроизвольно задрожали, спрятанные в карманах, Верун решил не убегать, несмотря на давящий груз вчерашнего неловкого бегства. Поздоровавшись коротким кивком, позволил ей начать разговор первой.

— Я так испугалась вчера! — выпалила она, её зелёные глаза широко смотрели на него, выдавая смесь искреннего беспокойства и любопытства. — Ты так резко исчез, я даже опомниться не успела. Думала, что что-то не то сказала, обидела тебя чем-то.

Вер молчал, чувствуя, как подступает знакомая паника, желание развернуться и уйти, но что-то удерживало — её взгляд, в котором не было ни жалости, ни брезгливости, лишь недоумение и желание понять.

— Всё в порядке, — наконец выдавил он, и собственный голос показался ему чужим, излишне громким. — Это я… мне просто нужно было. Не ваша вина.

— Но почему? — не унималась Анфиса, слегка наклонив голову. — Мы же так хорошо общались. Мне показалось, что тебе тоже было… интересно. Или это только мне так показалось?

Её прямота была одновременно пугающей и обезоруживающей. Привыкший к скрытым намёкам, к лживым улыбкам, он не знал, как реагировать на такую простую, незамутнённую искренность.

— Не в этом дело, — попытался уклониться Верун, переводя взгляд на кроны деревьев. — Просто… иногда нужно побыть одному.

— Понятно, — в её голосе прозвучала лёгкая обида, но Анфиса тут же её прогнала, снова улыбнувшись. — Ну, раз уж встретились, давай не будем портить день? Гуляешь? Я тоже. Может, вместе? Хоть немного.

Предложение повисло в воздухе. Внутри всё сопротивлялось, кричало об опасности, о том, что любое сближение — это шаг к будущей боли. Однако усталость от вечного бегства, от леденящего одиночества оказалась сильнее. Словно против собственной воли, парень кивнул.

— Только… без лишних вопросов, ладно?

— Обещаю! — она чуть ли не подпрыгнула от радости, и это детское, неподдельное проявление эмоций вызвало у него странное, щемящее чувство где-то глубоко внутри.

Они пошли по каменистым дорожкам, и разговор, к его удивлению, пошёл легко. Говорили о простом: о погоде, о странностях местных жителей, о книгах, которые она читала, готовя свою рукопись, избегали всего, что могло бы вызвать напряжение, обходя острые углы с удивительной тактичностью. Шёл час, за ним второй, время незаметно подобралось к обеду, а молодой человек даже не заметил этого — впервые за долгие годы ему было по-настоящему спокойно. Не то безразличное спокойствие пустоты после приступа или работы, а тёплое, живое чувство, которого он уже и не помнил. Его это и удивило, и насторожило. Уж слишком быстро испарился страх, сменившись этим обманчивым комфортом. «Возможно, мне просто до чёртиков не хватало обычного человеческого общения», — промелькнуло в голове, но зацикливаться на этой мысли не стал, позволив себе просто плыть по течению этого странного, неожиданного дня.

— Ой, точно, — внезапно остановилась Анфиса, хлопнув себя ладонью по лбу, рядом замер и юноша, недоумённо глядя на неё своими бледно-голубыми, в которых отразилось лёгкое замешательство. — Моя Лидия попросила передать тебе кое-что, если встречу. Она сегодня у моей сестры, с двоюродным братом веселится. Ну так вот, — женщина порылась в своей объёмной сумке и извлекла оттуда небольшой, ярко-красный браслетик, старательно сплетённый из тонких резинок. — Хотела хотя бы так отблагодарить за вчерашнюю помощь. Лидя сплела его вчера, как только мы вернулись домой, уже прямо мастерица у меня растёт. Спасибо тебе ещё раз, за вчера, да и за сегодняшнюю прогулку тоже спасибо.

Она протянула подарок, и её пальцы на мгновение коснулись его ладони. Внутри всё сжалось от странного, тёплого и одновременно тревожного импульса, мысль отказаться, сославшись на ненужность вещицы, промелькнула и тут же угасла под грустным, вопрошающим взглядом Анфисы. Молча, с лёгкой неловкостью, Верун принял незамысловатый сувенир, ощутив упругую эластичность резинок, браслет оказался на удивление прочным.

— Спасибо, — тихо произнёс он, надевая его на запястье, где красная полоска смотрелась чужеродным, но не неприятным пятном. — Передай Лидии, что я… тронут.

После этого они продолжили путь, но теперь уже вышли за пределы парка, неспешно направляясь к ближайшему кафе — время неумолимо приближалось к обеду, и лёгкий голод давал о себе знать.

Войдя в заведение, парень и женщина выбрали столик у окна, заказ каждый оплатил самостоятельно, что вызвало у Вера необъяснимое чувство облегчения — никаких долгов, никаких обязательств. Ели быстро, почти молча, поглощённые собственными мыслями, но когда тарелки опустели, возникла пауза, заполнять которую снова пришлось разговору. И вот, спустя полчаса неглубокой, бытовой болтовни, Анфиса неожиданно задала вопрос, от которого похолодело внутри.

— Кстати, Вер, а ты надолго сюда переехал? Может, навсегда? — её голос прозвучал невинно, но взгляд, устремлённый на него, был задумчивым, даже пронзительным.

И прежде чем он успел найтись с ответом, её ладонь легла поверх его руки, лежавшей на столешнице. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обожгло кожу, как раскалённое железо. Вздрогнув, юноша поднял глаза и встретился с её взглядом. В изумрудных глазах Анфисы читалось что-то сложное, непонятное, какая-то смесь надежды, нежности и смутной тревоги, которую его заострённое восприятие не могло расшифровать. Смущение, жаркая волна хлынула к щекам, выступив предательским румянцем, но лицо осталось каменной маской, не выдававшей ни единой из бушующих внутри эмоций.

— Я собирался уехать в три часа дня, — прозвучал его собственный голос, глухой и отстранённый. — Я… путешествую. Надолго не остаюсь. Был бы рад остаться, с тобой приятно… но нет.

Слова повисли в воздухе тяжёлыми гирями, он увидел, как свет в её глазах померк, как губы дрогнули, стараясь сохранить улыбку, и как она отвела руку, будто обжёгшись о его холодность. Эта мгновенная, едва сдерживаемая грусть была настолько искренней, что вызвала в нём щемящее чувство вины, столь же необъяснимое, как и её симпатия. Но эмоциональная глухота, годами взращиваемая шизофренией и одиночеством, не позволила сложить разрозненные сигналы в единую картину. Для него это осталось лишь странной, нелогичной реакцией.

— Понятно, — её голос прозвучал тихо, и она резко поднялась. — Мне пора. Было приятно, Вер. Счастливого пути.

И, не дав ему возможности что-либо сказать, вышла быстрым шагом из кафе, оставив его в полном, оглушающем недоумении. Парень сидел неподвижно, глядя на дверь, которая захлопнулась за ней, и чувствовал лишь пустоту, смешанную с раздражением от собственной неспособности понять простейшие человеческие взаимодействия.

Спустя несколько минут он, механически допив остывший чай, направился к себе. По пути, одержимый навязчивой идеей, пытался найти в телефоне объяснение её жесту, её взгляду. «Что значит, когда женщина кладёт руку на руку мужчине?» — запросы выдавали однотипные, почти издевательские ответы о симпатии, интересе, флирте. Каждая строчка вызывала внутреннее сопротивление. Нет, не может быть, для такого нужны недели, месяцы, а не пара случайных встреч. Его мир, построенный на логике выживания и отстранённости, отказывался принимать эту простую, очевидную истину.

Лёжа на кровати и уставившись в потолок, Верун не мог выкинуть из головы её уходящую фигуру, прощальный взгляд, полный непонятной ему печали, преследовал, как наваждение.

— Ох, будто попал в книгу неопытного писателя, — прошептал он в тишину комнаты. — Может, она хотела что-то сказать?

Но долго парень размышлять не стал — привычка быстро смиряться с необъяснимым, выработанная за годы борьбы с болезнью, взяла верх. Встав, развесил бельё, затем зашёл на кухню, чтобы заварить чай. Любимый напиток — ритуал, приводящий мысли в порядок, дарующий иллюзию тепла и контроля. Подошёл к электрочайнику, и в этот момент блестящая боковая поверхность прибора на миг отразила не его лицо, а знакомую, искривлённую ухмылку. Холодный ужас пробежал по спине, и тут же ледяные, липкие пальцы с силой впились в его плечи.

— Ты всё также будешь обманывать себя, личинка? — просипел голос Чёрта прямо у уха. Его дыхание, пахнущее тлением и медью, обожгло кожу.

Верун чувствовал, как галлюцинация ещё шире ухмыльнулась, хотя казалось, что её искажённое лицо уже достигло предела растяжения, этот оскал был неестественным, пугающим, будто кожу натянули на каркас из чистого злорадства. Голос Чёрта, пробивавшийся сквозь привычный шум в ушах, был густым и давящим, словно жидкая грязь, наполняющая лёгкие; каждая фраза была пропитана едкой желчью и старой ненавистью, а взгляд его единственного голубого глаза, того, что уцелел на изувеченной половине лица, бурил сознание с такой интенсивностью, что возникало физическое ощущение ледяного сверла, входящего прямо в душу, заставляя её сжиматься и коченеть от ужаса. Первоначальный вопрос не был понятен, затуманенный адреналином и отвращением, но память, как кинолента, прокрутила вчерашнюю сцену у зеркала, и смысл проступил сквозь пелену страха.

— Я не обманываю себя, мне это ни капли не нравится — так жестоко убивать людей, это всё ты, моя шиза.

Произнесённые слова вызвали мгновенную телесную реакцию: руки сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, а пальцы свело судорогой. Напряжение передалось на всё тело, и фарфоровая кружка, которую он до этого бессознательно сжимал, выскользнула из ослабевшей хватки, с глухим, звенящим звуком разбившись о столешницу, а затем и о пол. Осколки, похожие на льдинки, разлетелись по поверхности, и несколько мелких, острых осколков впились в кожу его ладоней, оставив тонкие, кровоточащие царапины. Молча, с лицом, не выражающим ничего, кроме усталой решимости, юноша поднялся со стула, наклонился и начал методично, со спасительной, с почти ритуальной тщательностью, собирать осколки, один за другим, ощущая их холод и остроту под подушечками пальцев. Каждый твёрдый, острый кусочек фарфора в пальцах был для него подтверждением: вот она, реальность, а не тот бред, что лезет из зеркала. Выбросив их в мусорное ведро с глухим стуком, он остался стоять на месте, уперевшись взглядом в призрачную фигуру. Его собственный взгляд был пустым, но в этой пустоте таилось ожидание, вызов, готовность к новой словесной схватке.

Тот, ухмыльнувшись и сделав преувеличенно театральный, разочарованный вздох, всем видом показывая, что его оригинал опустился ещё на ступеньку ниже в его глазах, проговорил с притворной лёгкостью:

— Хах, я вовсе не про это, но раз тема была озвучена — то почему бы не поговорить о ней? Всё равно недолгой будет, я же знаю тебя. И так, что ты помнишь о последней нашей, так сказать, встрече?

Вопрос был задан странно спокойным, почти дружелюбным тоном, который контрастировал с привычными ядовитыми насмешками. Чёрт отвернулся от Веруна и неспешными, развалистыми шагами подошёл к окну, упёршись руками в подоконник и принявшись с видом полного отрешения рассматривать уличную жизнь, как будто наблюдал за муравейником. Создавалось полное впечатление, что ему абсолютно всё равно, что скажет парень — словно сценарий ответа был уже давно написан и известен ему до мельчайших подробностей. Тем временем Вер, не ожидавший такого резкого поворота, застыл на месте, его мозг, привыкший к прямой агрессии, на мгновение завис в попытке обработать эту новую, обманчиво-спокойную тактику. Непонимание причины вопроса вызывало лёгкую дезориентацию. Подавив в себе первоначальный импульс, он, наконец, выдавил из себя ответ, стараясь говорить ровно:

— Естественно помню, ты вышел из зеркала и начал сразу обвинять меня в том, что я сам же себя обманываю и начал душить меня. Ты говорил, что люди навязали мне свой мнение, что я стараюсь подстелиться под них, а после стал долбить меня об…

— Неа, — немедленно, резко перебил его глюк, продолжая смотреть в окно, словно заворожённый видом проезжающей машины или пролетающей птицы. — Ты снова стал менять свои воспоминания, дабы сделать себя хотя бы в своих глазах более невинным, более униженным, ведь в подсознании ты хочешь чтобы тебя считали бедной овечкой, над которой жестоко издеваются жизнь и судьба. Ты так жалок, ты такой мусор.

Эти слова, произнесённые с леденящей уверенностью, не вызвали в Веруне ничего, кроме волны возмущения. Они не просто противоречили его памяти — они её отрицали, пытаясь переписать чёткий, болезненный отпечаток вчерашнего кошмара. Уверенность в собственной правоте была непоколебима, как скала. Поэтому он стоял, молча, всем видом показывая своё неверие. Тот же, обернувшись к нему с медленной, почти церемонной грацией и сложив сгнившие руки за спиной в позе лектора, начал приближаться медленной, горделивой походкой, каждый шаг которого отдавался в тишине комнаты глухим стуком.

— И раз ты убеждён в своей правоте насчёт нашего конфликта, то я перейду к тому, о чём изначально хотел поговорить — об Анфисе.

Встав прямо в шаге от него, глюк резким, точным движением взял его за подбородок своими холодными, липкими пальцами, с силой заставляя смотреть в своё полуразрушенное лицо, в этот единственный, горящий насмешливым огнём глаз. Воля оказалась парализована; ноги стали ватными, а тело отказалось повиноваться, будто он забыл простейший механизм движения — сделать шаг назад. Это был не физический паралич, а сбой в психике, полное подчинение навязчивому образу. Второй рукой, с неожиданной, противоестественной нежностью, глюк стал трепать его и так лохматые волосы, а во взгляде читалось что-то странное, почти ностальгическое, словно они когда-то в далёком, несуществующем прошлом были близкими друзьями, соратниками. Из-за этого контраста — агрессии и мнимой ласки — юноша испытал сильнейшее недоумение; в голове промелькнула спасительная, абсурдная мысль, что это всего лишь особенно странный и бессмысленный сон, пришедший на смену кошмарам. Однако трезвая, оставшаяся часть сознания тут же отвергла это: пробуждение не наступало, а реальность вокруг — кухня, осколки на полу — была слишком осязаемой.

— Знаешь, твоё мнение об симпатии слишком ошибочно. Ты не впервые кому-либо начинаешь нравиться, то, что было между тобой и ей не в первый раз случается. Ты просто стираешь это из своей памяти, и мне смешно это — ты хочешь верить в то, что ты не такой как все, что тебя никто не любит и бла бал бла. Ты очень глуп, ты как навозный жук. Я даже сбился со счёту, в какой раз ты становишься кому-либо симпатичен. И давай проясню, щенок, - он резко, с отвратительным хрустом отпустил его волосы и подбородок. Одной рукой с молниеносной скоростью взяв за шею, стал придушивать его, с лёгкостью приподнимая над полом, теперь его взгляд и голос стали жёстче, ядовитее, вернувшись к привычной манере, как вчера. — симпатия — это когда ты начинаешь нравиться человеку обложкой, как раз это происходит за пару дней. А вот именно влюбляется человек за месяц и более, редкий случай когда с первого взгляда или за пару суток. Но ты же вечно путаешь эти понятия, притворяясь, что ничего не понимаешь, стараясь себя выставить таким… мм, я даже не знаю каким. Ты просто хочешь жалости к себе, и часто ты её получаешь, ибо, к сожалению, только я знаю тебя на все сто процентов.

Руки парниши сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а мышцы предплечий напряглись до дрожи. Глаз начал нервно дёргаться, выдавая внутреннее напряжение, которое холодная маска лица скрыть уже не могла. Ему категорически не нравилось то, что о нём говорило его же “отражение“, это вызывало ту же яростную реакцию отторжения, что и вчера. Однако сегодня, переполненный гневом, он решил не терпеть то, что воспринимал как наглую ложь, и, собрав остатки сил, рванулся вперёд, нанося короткий, резкий удар в грудь галлюцинации. Удар встретил неожиданное сопротивление, словно он действительно попал во что-то плотное, и оказалось, что он представляет его трупом, по крайней мере, так интерпретировал это его воспалённый мозг. Из воображаемой раны брызнул фонтан той же чёрной, вязкой жидкости, что покрывала руки глюка. Однако это не нанесло никакого физического урона самому Веруну, не последовало ни боли, ни даже отдачи в кулаке, будто он ударил в густой, холодный туман. Чёрт только усмехнулся, коротко и презрительно, и всё же отпустил свой оригинал, который грузно опустился на пол. Теперь галлюцинация снова выглядела спокойной и лишь слегка уставшей, как бы разочарованной этой бессмысленной, по её мнению, вспышкой. Пока Верун старался стряхнуть с себя воображаемую “кровь“, с отвращением проводя руками по одежде, галлюцинация лениво присела на стул, развалившись на нём.

— Да уж, всё как в ту злосчастную ночь. — с ноткой фальшивой ностальгии сказало “отражение”, но её голос, несмотря на притворную усталость, всё ещё звучал бодро и ядовито-весело. — Кстати, как ты её запомнил? А то больно интересно, что такая букашка понавыдумывала у себя в голове и начала верить в это.

— «Понавыдумывал»? — громко и раздражённым, срывающимся на хрип голосом повторил слово парень. Верун мигом плюнул на то место на своей рубашке, куда попали брызги от удара, его лицо исказила гримаса чистого, неподдельного отвращения, ибо он был морально готов уже полноценно напасть на него, ввязаться в отчаянную, пусть и бессмысленную драку с воздухом. Ему было всё равно на абсурдность ситуации, главной целью было — проучить, заставить замолчать эту надоедливую часть себя, выплёскивающую наружу всё, что он так тщательно подавлял. Однако, с невероятным усилием воли, еле взяв контроль над трясущимися руками и подступившей к горлу тошнотой, всё же заставил себя ответить на вопрос Чёрта, стараясь говорить чётко и убедительно. — Я помню как ночью встал попить воды, как на секунду посмотрел в зеркало и увидел тебя, как ты в мгновение ока оказался передо мной и стал…

— Можешь не продолжать, я вновь убедился в своей правоте. Эх, никогда тебе не быть взрослым, будешь вечно простым паразитом. Ну ладно, пока.

Не дав ему договорить и закончить описание, глюк тут же, без каких-либо спецэффектов, просто испарился, растворился в воздухе, оставив Веруна в полном одиночестве посреди кухни, со сжимающимися от ярости кулаками, с нервно дёргающимся глазом и с клубком жгучего недоумения в груди. Он твёрдо, до фанатизма, верил, что галлюцинация не права, что все его воспоминания — чистая правда, не подлежащая сомнению. С его уходом парень заметил, что той странной, липкой жидкости теперь нет на нём — ни на одежде, ни на коже, будто её и не было. Это небольшое, но точное подтверждение того, что всё это — лишь игра разума, принесло короткое, слабое облегчение. Обрадовавшись этому маленькому доказательству своей (пусть и относительной) адекватности, Вер с новой порцией отчаяния налил чай и стал чаёвничать, механически поднося кружку к губам, всем существом ожидая того заветного момента, когда он наконец сможет уехать отсюда, оставив позади и этот город, и эту женщину, и эти изматывающие диалоги с самим собой.

И вдруг в его голове раскрылось воспоминание, от которого у него сердце ушло в пятки:

Несмотря на дикую грозу снаружи, родители и два их сына мирно спали в своих комнатах, в отличие от Вера. Тот сидел в своей комнате с включённым светом, ему единственному мешала эта погода. Чёрт, с такой же внешностью, пытался развеселить шестнадцатилетнего парнишу, как и в прошлые подобные разы. Но сейчас ему не удавалось этого сделать, ничего не помогало: ни игрушки, к которым малец, хоть и малый, всё ещё имел интерес, ни то, что у него получалось нарисовать, ничего. Устав от попыток, галлюцинация вздохнула и спросила Веруна, сидящего с согнутыми под подбородок коленями и обнявши их, глядевшего на выход из своей комнаты:

— Что не так, червячок? Не уж то думаешь о том, что я тебе советовал не делать?

Усевшись рядом, Чёрт заставил смотреть Веруна смотреть в свой единственный глаз, но от этого его взгляд не становился менее пронзительным, а улыбка всегда могла вызвать мурашки. Парень попытался отвернуться, но “отражение” не дало ему это сделать, держа его за подбородок. Раздражённо фыркнув, мальчик всё же отвечает ему:

— Ты мне обещал, что мешать не будешь, да и сам ты… не лучше меня, так почему ты не хочешь чтобы я исполнил эту свою мечту, и против того, что я делаю с животными?

— Потому, что на всё это должна быть весомая причина, потому, что таким слабым как ты такое нельзя, потому, что ты — это я. Так что, малец, не стоит тебе всем этим заниматься.

Не желая спорить с самим собой, Вер просто молча кивнул, отвернувшись. Однако Чёрт прекрасно понимал, что подросток с ним в корне не согласен, и что скорее всего сегодня случится то, что изменит жизнь парня и его братьев навсегда, даже сломает, вернее говоря. Решив, что ему уже ничего не остановить, он попрощался со своим оригиналом и ушёл, оставив того наедине с самим собой.

Верун так и продолжал сидеть на полу, всё ещё борясь с самим собой, чтобы пойти и сделать желаемое. При мысли об убийстве человека, парня сковывал леденящий до глубины души ужас. Всё же животное это другое, а тут разумное существо. Но зная о том, какие они плохие, подростку становилось легче побеждать свой страх.

Через полчаса борьбы что-то щёлкнуло внутри. Ледяной ужас не исчез, но его затопила знакомая, густая волна — предвкушение тяжкого греха, безумная жажда крови, дрожь от мысли о том, что он сейчас сотворит. С этим чудовищным союзником страх был побеждён. Вер встал и ушёл на кухню. Рука сама потянулась к рукояти ножа. Страх ещё шевелился где-то на дне, но теперь он был задавлен, приглушён знакомым, сладким ужасом предстоящего.

Малец пошёл в спальню к матери и отчиму, и предвидя то, что вероятно один из них попытается сбежать, перекрыл им путь тумбой. Людям, что испортили его жизнь, из-за которых он сейчас такой, какой есть. Встав прямо над ними подросток застыл, вновь от того же ужаса. Холодный до чёртиков пот стекал с его лба, руки слегка дрожали, всё его тело дало протест против этого акта, кроме лица и глаз: взгляд и улыбка были наполнены манией убивать, будоражащей сознание.

Внезапно Верун почувствовал на своём правом плече прекрасно знакомую ладонь, покрытую отвратительной жижей. Это был его глюк. И хоть будущий сирота не видел его лик, но отлично чувствовал теплоту его ухмылки и взгляда блекло-голубого глаза. Его голос был тих и мягок:

— Неужели ты сделаешь жизнь себе и своим братьям хуже только ради того, чтобы отомстить? Это будет глупо, малыш.

Однако, его слова не возымели никакого результата, подросток был твёрд в своём решении. Чёрт лишь получил краткий ответ, голосом, что наполнен жестокостью и решительностью:

— ДА!

Верун тут же перерезал глотку спящему мужчине, лишив того возможности даже пискнуть, затем стал резать на его лице, груди и животе, что-то отрезал, где-то просто протыкал. В итоге отчим умер от потери крови и болевого шока, весь изрезанный, несколько раз проткнутый, изуродованный. Затем всё то же самое парень проделал и с женщиной. Везде была кровь, всё было в ней, но Веру всё равно.

А Чёрт просто стоял в стороне, наблюдая за всем этим. Он не снимал с себя свою хищную страшную улыбку, не менял свой не одобряющий взгляд, хотя было видно, что ему весело за этим наблюдать, что это всё приносит ему такое же удовольствие, как и только ставшему убийцей Веруну. А когда он закончил, спросил его:

— Ну что, доволен, червь? Раз уж ты выполнил своё желание, то помни, что своё обещание я буду держать. Твоя жизнь будет адской.

Его голос был полон насмешки и приторного яду. Глюк подошёл к парнише и сжал его лицо, смотря сверху вниз, как на жалкого и никчёмного бездомного. Не желая что-либо говорить, парень лишь кивнул и, не забыв отодвинуть тумбу и взять с собой холодное применённое оружие, протёрся одеждой из родительского шкафа, уйдя в душ. Там Вер смыл с себя всю грязь, после стал по очереди смывать в туалете каждую свою вещь, ибо не хотел чтобы все поняли что этот ужас вытворил именно он. Избавившись от ножа, последней из улик, оставшись в одних лишь трусах, убийца ушёл в свою комнату спать. Верун не отреагировал на замечание галлюцинации, что ему стоило это всё дело проворачивать в трусах, дабы не терять хорошую одежду. Ему было всё равно. Он уже всё продумал: вместе с братьями обнаружит мёртвых родителей, позвонит милиции и расскажет о том, что их маму и папу убили. Скажет своим младшим, что в эту ночь спал, видимо за день сильно устал. Потому правоохранительные органы не смогут ничего узнать: никаких улик и зацепок нет, дети спали и ничего не слышали.

Однако Вер всё помнил так, что это Чёрт его подговорил на всё это. С тех пор он часто стал менять свои воспоминания, ли ж бы не чувствовать себя виноватым. Ли ж бы оставаться жертвой обстоятельств. Ли ж бы не быть пойманным в этом всём.

Вот и сейчас, пробившись сквозь толщу лет, воспоминание било в виски ледяной струёй. Верун, зажмурившись, тут же принялся яростно смахивать его, как паутину с лица:

«Это галлюцинация, бред, ничего не было. Нет, нет, полнейший бред»

Мороз, пробившийся в душу, он запихивал обратно, поглубже, придавливая грузом повседневности. И страх, неудобный и острый, уже начинал терять чёткие формы, растворяясь в привычном тумане забытья.

Глава 4. Уезд

Чай, горьковатый и обжигающий, сделал своё дело — он вымыл из тела остатки адреналина и ярости, оставив после себя лишь тяжёлую, апатичную пустоту. Верун вновь обрёл своё обычное состояние — спокойствие удава, затаившегося в ожидании, но не добычи, а просто конца дня. Однако на душе, в самой её глубине, оставался неприятный, вязкий осадок, будто на дне души осела взболтанная грязь недавних слов — и своих, и Чёртовых. Словно память, которую он только что яростно отринул, оставила после себя ядовитую плёнку. Никакой чай не мог смыть этот привкус лжи и полуправды. Но поскольку до отправления автобуса оставался всего час, он решил, по своему обыкновению, не копаться в этих ощущениях, а просто действовать. Собрав оставшиеся разбросанные по квартире мелочи — зарядное устройство, зубную щётку, — парниша аккуратно упаковал их, завершив ритуал сборов. Взяв в руки чемодан и накинув рюкзак на плечо, Вер уже собирался выйти, как вдруг мобильный телефон, лежавший на столе, завибрировал, разрывая тишину. На экране мигало имя: «Алексей Владимирович». Пальцы сами сжались от желания отклонить вызов, но годами выработанная дисциплина заставила поднести аппарат к уху.

— Ещё раз привет, Вер! Эхех, ты как там сейчас? — раздался в трубке бодрый, но с явной, плохо скрываемой тревогой голос начальника. — Просто мы получили информацию, что у тебя что-то стряслось. Думаю, ты понимаешь, как и откуда, поэтому просто ответь на вопрос.

Бросив взгляд на время, парень коротко и сухо, почти машинально, выдал заученную фразу:

— Всё в порядке. Просто поругался с галлюцинацией, как обычно.

Не дав Алексею возможности для уточняющих вопросов, он тут же положил трубку. Чувство лёгкого раздражения, всегда сопровождавшее эти навязчивые опекающие звонки, заставило его движения стать ещё более резкими. Верун вышел из квартиры, щёлкнув замком, и отправил арендодателю заранее заготовленное сообщение об отъезде. Не успел он убрать телефон в карман, как аппарат снова задрожал в его руке. Тот же номер. Глубокий, раздражённый вздох вырвался из его груди, игнорировать начальника было чревато ещё более настойчивыми попытками выйти на связь, поэтому, уже выходя на улицу и направляясь в сторону вокзала, юноша снова принял вызов, спросив сдавленным голосом:

— В чём дело?

— Да, знаешь, туут… — Алексей Владимирович тянул время, его речь была нарочито медлительной. Из-за собственной спешки и раздражения Верун не уловил этого — не понял, что его пытаются хоть как-то задержать, замедлить его неумолимый шаг. Парень шёл не так быстро, как хотел, вынужденно деля внимание между нежеланным собеседником и дорогой, чтобы его не сбили и самому ни во что не врезаться, а в этот час людей на улицах было немало. — Просто я поговорил с начальством, и они мне сказали, что у тебя на пути только одно убийство, и то будет только в Свире-риа. По крайней мере, если ничего не поменяется за время, пока ты доберёшься до него. Ну вот, поэтому хотел сказать, что в следующем городишке можешь отдохнуть от всего этого! Воот так вот.

Пока Алексей говорил, до отправления автобуса оставалось уже полчаса, а путь до вокзала, по его прикидкам, занимал минут двадцать. Внутреннее напряжение нарастало.

— Понял. Спасибо, — бросил он в трубку и, не дослушав, убрал телефон, решительно ускорив шаг.

Однако его расчёты оказались ошибочными: Вер дошёл до нужного места всего за десять минут, словно ноги сами несли его прочь от этого города. На перроне царила привычная суета, нервное напряжение немного спало. Успокоившись, Верун пристроил чемодан у ног и купил в кассе билет, ощущая прохладу пластиковой карты в руке. И вот, обернувшись, он увидел, как сквозь толпу к нему пробивается Анфиса. Волна раздражения, гораздо более сильная, чем та, что вызывал начальник, накатила на него с новой силой. Всё сошлось в один клубок: её странное, необъяснимое поведение в кафе, ядовитые намёки Чёрта, навязчивая забота Алексея — и теперь этот новый, неизбежный и неловкий разговор.

— Привет! — подойдя совсем близко, поздоровалась она, и в её голосе слышалась искренняя радость от того, что она успела его застать. Но, увидев его напряжённое, недовольное лицо, её улыбка померкла, энтузиазм мгновенно испарился. — Ты уж прости, что так внезапно ушла. — В её глазах читалась неподдельная неловкость, и юноша это видел, но это лишь сильнее разжигало в нём желание, чтобы она просто развернулась и ушла, оставив его в покое. — Вижу, ты не совсем рад видеть меня… я понимаю почему. Всё же странно вести себя начала, а после ещё и ушла без объяснений. В общем… мм, ладно, меня там дочка ждёт. Давай просто мой номер запишешь? Потом позвоню.

Он молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Соглашаться не хотелось, но и отказывать, видя её смущённо-умоляющий взгляд, не поворачивался язык. Хоть и нехотя, с внутренним стоном, Верун кивнул, доставая телефон, они молча обменялись номерами, прикосновение её пальцев к экрану его телефона показалось ему обжигающим. Сделав это, она тут же, словно испугавшись собственной настойчивости, развернулась и быстро затерялась в толпе.

Он глухо вздохнул, ощущая не облегчение, а тягостное чувство стыда. Парень посмотрел на спешащих людей вокруг, затем его взгляд упал на красный браслетик на его запястье — подарок Лидии. Изнутри его съедала неприятная, ноющая жалость — и к ней, и к себе. Вер корил себя за то, что был так груб, за то, что, несомненно, обидел её своим холодным приёмом, и одновременно за то, что жалел её, что волнуется не обидел ли её.

«Какого чёрта мне её жаль? Она сама виновата, что я недоволен тем, что она нашла меня здесь. В первую нашу встречу мы нормально разошлись у парка, где Лидия и подарила мне это сплетение ниток, а потом сегодня началось. Аргх… ненавижу это, я слишком добрый. Ладно, раз уж и дальше будем общаться, то мне стоит её простить.»

И вот настало три часа дня, старый междугородний автобус, пахнущий бензином и затхлостью, подкатил к перрону. Сначала вышли уставшие пассажиры с сумками, затем началась посадка, Верун вошёл одним из последних, нашёл своё место у окна и убрал чемодан на полку. Когда все расселись, двигатель с рёвом вздохнул, и машина плавно тронулась, увозя его прочь от этого города. Ехать предстояло долго — четыре часа. Решив, что делать ему всё равно нечего, Верун откинулся на сиденье, намереваясь подремать, глядя в окно на мелькающие за ним пейзажи. Но стоило ему расслабиться, как в голову снова полезла навязчивая, абсурдная мысль: а вдруг он и вправду всего лишь персонаж в книге какого-то неопытного автора? Эта идея, не дававшая ему покоя с прошлого дня, полностью развеяла дрёму. Парниша увлёкся этим парадоксальным размышлением настолько, что не сразу заметил вместо своего отражения лицо глюка, и через секунду на свободном сиденье справа от него материализовалась знакомая, не меняющаяся фигура, появившаяся из отражения в окне напротив.

— Как ты думаешь, что такое жизнь? — спокойным, почти задумчивым тоном прервал его мысленную деятельность Чёрт.

Верун, конечно, внутренне вздрогнул, но не подал виду, лишь стиснул челюсти. Он не ответил, не желая, чтобы окружающие приняли его за сумасшедшего, разговаривающего с воздухом.

— Ладно уж, молчи, и без этого знаю, чем её считаешь, — продолжила галлюцинация, её голос был ровным, без привычной ядовитой насмешки, скорее, лекторским. — Что это стол, на котором лежат куски кала и шоколада, и так как их не отличить друг от друга даже по запаху, то нужно на страх и риск всё пробовать. Ты, может, и прав, для такой букашки как ты это самое то, но я же считаю, что это стол с разными яствами, горой разных вкусностей. Дело просто в том, что мы лишь гости, поэтому нам разрешают не всё и не сразу, что-то есть обязательно, но это только с самого начала. Например, родители, семья, место появления и много чего ещё — мы это не выбираем, но кушать приходится довольно долго, не берём в счёт исключения. А затем нам разрешают новые блюда, и, естественно, не все они нам по вкусу, не все они вкусные, сладкие и вообще съедобные. Понимаешь? Жизнь разнообразна, и мы много что решаем сами. Ты сам себе сделал такой стол, сам пожелал этого.

Вер лишь с презрением фыркнул и демонстративно отвернулся к окну, всем видом показывая, что не намерен вступать в какой-либо контакт. Он так сосредоточился на игнорировании призрака, что даже не заметил момента, когда тот бесшумно исчез. А за окном разворачивался гипнотизирующий спектакль: поля, сменяющиеся перелесками, маленькие деревеньки, мелькающие и исчезающие вдали. Этот бесконечный, плавно меняющийся пейзаж рождал внутри странное, не поддающееся описанию чувство — нечто среднее между свободой и тоской. Ему всегда нравилось долго ехать, глядя на природу, наблюдать, как один пейзаж сменяет другой, словно кадры немого кино. Глаза начали слипаться, сознание затуманиваться. Дремота, которую парень так жаждал, наконец стала затягивать его в свои тёплые, тёмные дебри, медленно, но верно увлекая в царство забытья, где не было ни глюка, ни Анфисы, ни работы — лишь безмолвный полёт сквозь пространство и время.

Летний солнечный денёк, жара стоит уже несколько дней, на небе ни облачка. Десятилетний мальчик подходит к чистейшей речке, чтобы сполоснуть свою голову, да и тело — слишком сильно он нагрелся и вспотел. Он объединил свои ладони и стал поливать себя прохладой, освежаясь. Верун даже и не заметил того, как к нему подошёл котёнок — белый, немного грязный. Тот стал ласкаться об него, и он начал его гладить, умиляясь с него. Но тут, неожиданно, что-то словно перемкнуло в нём — на его лице появилась злая и безумная улыбка, а глаза наполнились злобой ненавистью. Взяв животное за горло, мальчик начал ломать ему лапки, одну за другой, ему нравилось слышать плаксивый писк котёнка, слышать как он мучается. Затем Вер стал раскрывать ему рот, пока не раскрыл его голову как крышку сундука. Пальцы из-за острых зубов были немного порезаны, с них стекала кровь, по большей части кровь самой жертвы. Теперь он чувствовал себя просто волшебно, хоть и не знал как эти чувства, исходящие изнутри, называются.

Отмыв руки в реке, мальчик увидел вместо себя в отражении свою галлюцинацию. Та была явно не совсем рада поступку своего, так сказать, носителя, даже несмотря на то, что ему самому понравилось, судя по взгляду его единственного глаза. Живодёр уже привык к этому глюку, ведь тот как месяц присутствует в его жизни, поэтому нисколько не пугался столь ужасной внешности, хоть иногда мурашки и пробегали по нему.

Проснувшись со знакомой, раскалывающей виски болью, Верун мгновенно, ещё до полного сознания, начал упаковывать кошмар в привычную упаковку, в которой всё ссылал на проделки глюка. Мысли липли, как паутина, но он отряхивался от них, с силой вытаскивая себя обратно в серую реальность автобуса.

Больше ничего не происходило. За окном поплыли первые, убогие предместья нового города — такие же серые, как и все предыдущие. Верун механически потрогал красный браслетик на запястье, словно проверяя амулет, и глухо вздохнул. Он надеялся, что здесь ему хоть ненадолго дадут передышку.

Глава 5. Неспокойная ночь и ночь из прошлого

После приезда ничего особенного не произошло: рутинная последовательность действий, отточенная до автоматизма. Юноша созвонился с начальником, получив адрес арендованной квартиры и номер её владельца – стандартная мера предосторожности, протокол, который никогда не нарушался. Вер позавтракал в безликом заведении на вокзале, с трудом проглатывая безвкусную яичницу, а затем, заселившись в своё новое временное жильё – такую же безликую однушку, как и предыдущие, – отправился на разведку. Верун сразу подметил для себя, что этот город был куда разнообразнее и оживлённее последнего: шире улицы, выше здания, ярче витрины, больше людей, спешащих по своим делам с озабоченными лицами. Фасад здесь был явно лучше, тщательнее скрывавший ту же грязь и уныние, что и везде. Так он и гулял до самого позднего вечера, пообедав в одном из местных кафе и продолжая наблюдать за бурлящей вокруг жизнью, к которой не чувствовал ни малейшей принадлежности.

Ночь же оказалась куда интереснее и страшнее дневной рутины. На этот раз ему снилось не расплывчатое воспоминание, а тот самый мираж, что посетил его пару дней назад, когда негатив выплёскивался наружу, – пылающий особняк, крики, запах гари. Только теперь в центре адского круговорота был не он сам, а Чёрт. Верун стоял у него за спиной, видя его со спины, и это зрелище было пугающим в своей неестественности. Галлюцинация, всегда державшаяся с подчёркнутой, хищной горделивостью, сейчас стояла с опущенными плечами, её поза выражала несвойственную ей подавленность, почти уныние. Юноша видел его таким впервые, и первым порывом был страх – страх обмана, насмешки, нового изощрённого издевательства. Но когда глюк медленно повернулся к нему, на его искажённом лице по-прежнему красовалась та же неизменная ухмылка, однако взгляд его единственного глаза был иным – в нём не читалось привычной злобы. Парень с удивлением осознал, что на этот раз их встреча, возможно, обойдётся без прямой стычки. Когда Чёрт заговорил, по спине Вера пробежали ещё более ледяные мурашки, чем от его обычного вида, голос был ужасающе другим – уставшим, разочарованным, слабым, хотя в нём и угадывались остатки прежней уверенности и горделивости, словно тень от могучей крепости.

— Знаешь, о чём я мечтал с ранних лет? О ком-то, о ком я смогу позаботиться, о младшем брате или сестре. Да, ты сейчас не понимаешь меня, но через несколько дней начнёшь догадываться, а через ещё время, понимать, ну а после лично всё узнаешь.

Слова повисли в раскалённом воздухе, и прежде чем Верун успел их осмыслить, галлюцинация внезапно оказалась за спиной у парниши. Резкий, сильный толчок отправил его в самое пекло, в центр бушующего пламени. Огонь, живой и ненасытный, тут же принялся пожирать его тело, и хотя это был сон, боль оказалась на удивление реальной – обжигающей, разрывающей каждую клетку. Он закричал, голос его потонул в треске огня и далёких воплях, но пробуждение не наступало. Чёрт же начал неспешно расхаживать вдоль кромки огня, из стороны в сторону, словно лектор у доски, и его голос, всё такой же усталый, заглушал крики:

— Как бы я не желал отомстить, хоть и зная, что нельзя, я всё только усугублю этим… ох, твои крики сбили меня с мыслей, букашка. Но ладно, постараюсь заново и лучше. Как бы я ни желал всю свою жизнь отомстить, мне не хотелось, чтобы ты мстил. Однако, ты всё равно сделал это, несмотря на все мои старания сделать тебя лучше, они не увенчались успехом, что ж, и я не удивлён. В отличие от тебя я никогда не был старшим, да и ты – это я, ха-ха, о во имя меня, это всё так глупо, несуразно и бредово выглядит. Так ведь, мой милый червь?

Улыбнувшись шире, обнажив кривые жёлтые зубы, Чёрт наклонился к корчащемуся в огне Веруну и взял его за подбородок своими холодными, нечувствительными к пламени пальцами. Он умудрялся одним своим глазом смотреть ему прямо в оба, сверля сознание. Его рука, казалось, не ощущала жара, а огонь не оставлял на ней никаких следов, будто они существовали в разных, не пересекающихся реальностях.

— «Твоя галлюцинация, что с тобой с десяти лет, сейчас уверяет тебя в том, что ты и есть она, хотя это же неправда. Ложь. Твой глюк хочет что-то донести тебе, бедной и невинной овечке». Ха-ха-ха-ха-ха-ха! Ох, великий я, всё так забавно. Особенно то, что ты считаешь монстром меня, а себя кроликом. Да, я монстр, но и ты сам тоже. Единственное, чем ты похож на то животное – так это трусостью, и не более. Может быть, я даже более человечен, чем ты, даже несмотря на то, – тут же он с нечеловеческой силой стал сжимать его челюсть, которая затрещала, и без того ослабленное болью сознание Веруна поплыло, крик превратился в хриплый, захлёбывающийся стон. Чёрт повысил голос, вновь распрямил плечи, выпрямился во весь свой двухметровый рост, и его безумный взгляд вновь засиял знакомой насмешкой и жаждой причинить боль. – ЧТО МЫ ОДНО И ТО ЖЕ, ОДНА ДУША, ЛИШЬ С РАЗНЫМИ РАЗУМАМИ, ОДНА МОНЕТА, НО ВОТ ТОЛЬКО МОЯ СТОРОНА ВЫШЛА ЛУЧШЕ ТЕБЯ, ИБО МЕНЯ СДЕЛАЛИ ПЕРВЫМ, А НА ТЕБЯ РЕШИЛИ ПЛЮНУТЬ, РЕШИВ, ЧТО И ТАК СОЙДЁТ. КОГДА ТЫ ПОЛНОСТЬЮ УПАДЁШЬ ДУХОМ, ТВОЁ МЕСТО ЗАЙМУ Я, А ТЫ ЗАЙМЁШЬ МОЁ, СТАВ МОЕЙ ТЕНЬЮ, СТАВ НИКЕМ!

Раздался отчётливый, кошмарный хруст. Глюк всё же сломал ему челюсть, и эта запредельная боль, словно короткое замыкание, наконец выдернула его из сна. Он вскочил с постели, весь в ледяном поту, сердце колотилось где-то в горле, а тело била такая дрожь, что зубы выстукивали дробь. От сильного озноба и остаточного ужаса мысли неслись вихрем, обрывками, не давая возможности соображать. Едва держась на ногах, он, пошатываясь, дошёл до ванной и, превозмогая подкатывающую тошноту и желание снова рухнуть в беспамятство, включил душ, выкрутив ручку только на холодную воду. Ледяные струи ударили по коже, заставив содрогнуться, но постепенно, с каждой секундой, дикий страх начал отступать, сменяясь знакомым, тяжёлым спокойствием, а подступающий обморок отступил. Сегодняшнее было в новинку – ни разу за все годы кошмаров не было ничего столь же странного и метафоричного. Осматривая себя в зеркало, Верун не нашёл никаких следов – ни ожогов, ни сломанной челюсти. И это было явным доказательством в пользу самой простой, пугающей мысли: его шизофрения, судя по всему, просто усилилась, хоть и оставалось непонятным, каким образом и почему. Так, по крайней мере, считал юноша.

Холодная вода продолжала своё дело, смывая с тела пот, а с сознания – липкие остатки кошмара, пока окончательно не привела разум в подобие порядка. Теперь он стоял под ледяными струями, уже не содрогаясь, а почти наслаждаясь онемением, которое они приносили. Уходить не хотелось – его не покидало стойкое, иррациональное ощущение опасности, предчувствие, что если он ляжет снова спать, то следующее погружение в сон окажется для него ещё хуже.

Из-за чего юнец принял решение, что лучше попьёт чаю на кухне. Так он и сделал, надеясь, что этот нехитрый ритуал со знакомым напитком отвлечёт разум от липких, как паутина, образов кошмара. Но надежды не сбывались — все мысли, с настойчивостью заевшей пластинки, возвращались к произошедшему, к ощущению ломающейся челюсти и леденящему голосу «Чёрта». Это крайне выводило из себя, рождая знакомое раздражение, ведь ему отчаянно не хотелось по сто раз на дню прокручивать в голове одни и те же ужасы. Но увы, даже горьковатый, ароматный напиток, обычно приносивший умиротворение, на этот раз оказался бессилен.

Потому Верун, почти машинально, решил взять телефон в руки и позвонить матери-одиночке. Большой палец сам нашёл её номер в списке контактов, но когда взгляд упал на время в углу экрана, внутри всё сжалось, сейчас было только два часа ночи. Разум тут же начал строить логические цепочки: неудобно, некстати, разбудишь, выставишь себя полным идиотом. Он уже было собрался отложить телефон, но ощущение леденящего одиночества и потребность услышать человеческий, а не призрачный голос оказались сильнее. Переступая через неловкость, заставляющую гореть щёки, он всё же нажал кнопку вызова. На том конце провода долго звонило, и с каждой секундой надежда, что Анфиса так и не проснётся, крепла. Однако, ровно через минуту, послышались шорохи, и её голос, сонный, пропахший ночью, но с мгновенно проступившей в нём ноткой беспокойства, спросил:

— Что случилось?

Слова вышли сами, тихие и сбивчивые:

— Ну… честно, мне приснился слишком страшный сон, не могу сейчас успокоиться и тем более уснуть. Даже чай не помогает.

— Ох, ого. – В её голосе послышалось лёгкое замешательство, но оно тут же сменилось участием. – Я… не знаю, как помочь. Может, расскажешь, что в нём было? Или поговорим на другую тему?

Она искренне хотела хоть как-то облегчить его состояние, и Вер слышал это – слышал мягкость, готовность разделить его ночной кошмар, но параллельно с этим в нём бушевало стойкое, почти физическое нежелание вообще что-либо говорить, тем более вдаваться в подробности того ада, что разверзся в его сознании. Он и сам не понимал, почему так, что с ним происходит в этот миг, и, осознавая эту внутреннюю борьбу и свою собственную неадекватность, ему становилось дико стыдно перед самим собой и перед ней. Победила всё же та часть, что изголодалась по простому человеческому участию, потому парень тихо, почти шёпотом, ответил:

— Давай про другое… м, например, почему ты дала мне свой номер, почему захотела общаться со мной? Просто… мы же даже не сдружились, а тут такое рвение к дружбе со мной.

— Ого… – она была явно удивлена столь прямому и неожиданному вопросу посреди ночи. И, так как не хотела пока ему говорить о своей зарождающейся симпатии, сказала немного иное, но всё же очень близкое к правде: – Ты просто понравился моей дочке, хех, да и мне ты показался хорошим человеком. Да, со своими причудами, но оно разве удивительно? Ты парень скрытный, малообщительный. Поэтому я не удивляюсь этому, и думаю, что с тобой можно подружиться.

Её искренность, как посчитал юноша, поразила его. Простые, лишённые подтекста слова пронзили его насквозь. Ему было непривычно и до боли приятно слышать, что кто-то впервые за долгие-долгие годы так открыто, без страха или жалости, хотел просто дружить с ним. Он даже слегка покраснел от смущения, и на его усталом лице проступила редкая, неуверенная улыбка, но постарался голосом не показать этого, сделать его максимально нейтральным, чтобы потом, при воспоминании об этой ночи, не вгонять себя в краску.

— Спасибо, что сказала правду. Вообще, у меня впервые подобное, но я рад, что это происходит с тобой.

После этих его слов в трубке послышалось смущённое, но довольное хихиканье Анфисы, теперь женщина явно полностью избавилась от сонливости, и, казалось, была готова не спать всю оставшуюся ночь ради этого странного ночного разговора.

— Что ж, может, расскажешь немного о себе? Может, что-то постыдное? Если не хочешь, то не говори. Просто первый вопрос, что мне пришёл в голову.

— Да мне и нечего рассказывать… – её голос стал задумчивым. – Я же росла в этом городе сроду, да и родилась здесь. Тут из интересного в моей жизни была и всё ещё есть – моя Лидия. Быть может, ты подумал, что хотя бы с бывшим мужем было что-то интересное, или хотя бы развод, но нет. Пару лет побыли вместе как муж и жена, до этого будучи в отношениях год, ничего такого не было. Развелись – из-за его измены, но разошлись мирно и спокойно. Алименты платит, но с дочкой не видится. Вот так вот. И знаешь… да, Лидя действительно как палитра красок в моей жизни, как вдохновение, как райский цветок… но я бы хотела чего-нибудь интересного в своей жизни. Ты вот путешествуешь, поэтому, уверена, твоя жизнь намного интереснее моей…

Честно призналась мать-одиночка, с грустью вздохнув в конце сказанных слов. Было понятно, как её окатила волна апатии и тихой, смиренной тоски. Ей хотелось необычной жизни, приключений, ярких красок, а судьба-злодейка наградила её тем, что есть у неё сейчас, – предсказуемым бытом, работой и материнством, пусть и наполненным любовью, но лишённым того самого «чего-то». Веруну было до боли знакомо это Анфисино желание – желание вырваться, увидеть что-то за горизонтом, ощутить вкус настоящего события. И от того, что он понимал её как никто другой, ему стало искренне жаль девушку. Поэтому, решив хоть немного развеять её грусть, он стал рассказывать про свою жизнь. Сначала неуверенно, подбирая слова, а потом всё свободнее. Он рассказывал о своих младших братьях – о их проказах, о том, как они вместе прятались от родительского гнева, о редких моментах простого детского счастья. Говорил о городах, которые видел, не вдаваясь в причины своих переездов, описывая лишь архитектуру, странные вывески, особенности уличной жизни. Он делился с ней обрывками своего мира, и в его голосе, обычно монотонном, впервые зазвучали слабые, но живые интонации.

Так время пролетело до трёх ночи, незаметно унося с собой остатки ночного страха и напряжённости. Им обоим стало неожиданно хорошо и приятно на душе – Веруну от того, что его не отвергли, а Анфисе – от чувства нужности и этой странной, почти детской близости, возникшей посреди ночи. Для забавы они начали играть в «правду или действие», задавая друг другу каверзные вопросы и забавные, безобидные задания. И вот, Анфиса, улыбаясь в трубку, попросила действием:

— Расскажи о какой-нибудь неприятной ситуации из жизни. Не самой страшной, просто... чтобы посмеяться или посочувствовать.

На том конце провода наступила короткая пауза, нарушаемая лишь тихим дыханием.

— Ох… что ж… – голос Веруна потерял свою лёгкость, стал глуше. – Мне тогда было семнадцать, время летнее, ночное. Я сбежал из детдома, пока все спали. Но только для того, чтобы украсть что-нибудь из магазина, ибо в столовой нас кормили не очень, а я хотел для Киры и Тоши более лучшей еды. – Он говорил медленно, подбирая слова, будто перебирая острые осколки того воспоминания. – Поэтому, побродив по городу, сумел пробраться в один супермаркет и взял хорошей, вкусной и не требующей готовки еды. Точно сказать не могу, что взял, но помню, что какие-то пирожки, один пирог и сладостей. Да... набрал аж на пару пакетов, из-за чего меня нашёл охранник и постарался меня поймать, но я сумел выбежать на улицу, а он побежал за мной, ибо пакеты-то я не бросил. – Его речь ускорилась, в ней появились отзвуки давней паники. – Так мы попали на стройку, и в ходе погони… он упал на железные прутья. Зрелище неприятное и тревожащее душу, поэтому я быстро скрылся с места и вернулся в комнату, там меня ожидали спящие братья. Разбудив их, я дал им поесть, а остатки я спрятал. Да, нас не шмонали, и поэтому на сон грядущий мы все скоропортящиеся продукты съели.

Финальные слова прозвучали тихо, сдавленно, словно признание.

— И хоть то было случайностью… но я всё ещё вспоминаю мёртвого охранника, ибо из-за меня же он погиб…

В воздухе, казалось, и сквозь телефонную линию, повисла тяжёлая, густая тишина. Это молчание давило на обоих, трепало душу невысказанными вопросами и сочувствием. Верун не знал, что добавить, а Анфиса обдумывала услышанное, стараясь найти нужные слова поддержки, ведь он, по сути, и не был виноват – охранник сам упал, хоть и должен был понимать, что ему не догнать отчаянного подростка на его же территории.

Внезапно, сидя в своей тихой спальне, мать-одиночка почувствовала нечто чужеродное. Прямо у самого уха, холодное, зловонное и нарочито медленное дыхание, и шёпот, проскрипевший слова, пропитанные ядом: «Не верь, он же психопат, лжец, кто знает, может он меняет свои воспоминания? Ты же не глупа, букашечка, думай головой, он тебе незнакомец…».

Шёпот исчез так же внезапно, как и появился, но оставил после себя слабый, но устойчивый смрад тления, витавший в воздухе. По телу Анфисы пронеслись ледяные мурашки, словно морозная волна. Её напугал не столько сам факт голоса, сколько его тембр – скрипучий, пропитанный древней ненавистью и бесконечной усталостью, безумный голос, который на мгновение заставил её мысли устремиться в сторону, указанную им.

— А если… он и вправду врёт? – тихо, уже для себя, рассуждала она вслух, на мгновение отложив телефон, чтобы парень её не слышал. Её внутренний голос, всегда такой практичный, теперь звучал сомневающимся. – Но если он меняет воспоминания?.. Тогда ему нужна помощь! – это осознание пришло внезапно и с абсолютной ясностью. – Я уверена, если мы сблизимся, то он начнёт принимать себя, свою жизнь и откроет себе настоящие воспоминания, и больше не будет врать ни себе, ни кому-либо больше. Да, да, поэтому мне точно нужно ему помочь.

Собравшись с духом и быстро продумав, что будет говорить, Фиса снова взяла в руки мобильник. Её голос прозвучал мягко, но уверенно, когда она заговорила, стараясь обойти тяжёлую тему стороной и вернуть тому лёгкость. Услышав её, Веруну, сидевшему в темноте чужой кухни, стало заметно легче на душе. Он уж было испугался, что женщина в шоке отошла и сейчас примет решение прекратить с ним всё общение, испугавшись его мрачного прошлого. А вместо этого она была здесь. С ним. И это значило больше, чем он мог выразить.

— Ох, Вер, ты пережил такое, и понимаю, что в твоей жизни было намного больше ужасного, но не беспокойся, я тебя не брошу. – Её голос звучал твёрдо и мягко одновременно, словно тёплое одеяло, наброшенное на продрогшего человека. – В ту ночь, когда погиб тот мужчина, ты не был виноват лишь в том, что попался ему на глаза, но вся вина лежит на нём самом – любой взрослый должен понимать, что если ребёнок в твоём возрасте смог добежать до знакомых мест, то его уже не прижучить. И всё же, он решил, что сумеет поймать тебя, на том и поплатился.

Слушая её, молодому человеку становилось всё теплее и теплее внутри, будто кто-то зажёг в ледяной пещере его души маленький, но устойчивый огонёк. Она, вопреки всем его тревожным ожиданиям, не отшатнулась, не испугалась. Она стала поддерживать его, не бросила, попыталась понять. Эта простая, не требующая ничего взамен поддержка была для него диковинкой, почти чудом. Теперь у их обоих вновь поднялось настроение, и, поблагодарив женщину за доброту – тихо, сдавленно, но искренне, – он предложил поболтать про видеоигры, чтобы окончательно сбросить тяжёлое напряжение. И Анфиса с готовностью согласилась, в её голосе послышалась лёгкость, радость от того, что снова всё хорошо.

Но говорили они недолго – ей нужно было вставать в девять утра на работу, а на часах уже перевалило за три ночи. Поэтому они, обменявшись тёплыми, почти домашними «спокойной ночи», попрощались друг с другом до следующего созвона, и в трубке воцарилась тишина, на этот раз не давящая, а почти умиротворённая.

Однако, долго оставаться хорошему настроению у Вера было не суждено. Едва он положил телефон на стол, как воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым и холодным, в отражении экрана отобразился глюк, и через секунду перед ним, бесшумно материализовавшись из самой тени, встал он. Чёрт был таким, каким его и знал Верун – с распрямлёнными широкими плечами, гордо выпрямленный во весь свой рост, с прежней жестокой, неизменной ухмылкой, растянувшей его изувеченное лицо. Он тихо посмеивался, наслаждаясь моментом, ведь снова было озвучено то, что он считал ложью.

— О во имя меня, ты так глуп, червь. – Его голос вернулся к своей привычной, ядовитой и насмешливой манере, словно та короткая оттепель во сне была лишь досадным сбоем. – Вновь солгал, вновь изменил себе память.

Сделав несколько бесшумных шагов вперёд, глюк приблизился и, к величайшему изумлению Веруна, поднял свою облепленную чёрной жижей руку и погладил его по голове. Это прикосновение было леденящим и отвратительным, но в нём была какая-то странная, извращённая нежность.

— Зато я помню хорошо, без исключений. Та ночь была весёлой, и тогдашний ты мне нравился больше, – продолжил он, его единственный глаз сверлил сознание парня. – Был банально честней, но не до конца, поэтому ты сделал ещё двух себя.

Чёрт продолжал поглаживать его волосы, а его взгляд, пристальный и всевидящий, казалось, проникал прямо в самые потаённые уголки памяти. И вот, Верун почувствовал это – резкую, раскалывающую головную боль, будто в виски вбили раскалённые гвозди. По всему телу пробежала судорожная дрожь, зрачки расширились, впуская кромешную тьму, а в сознании, словно вспышка, мелькнул обрывок чего-то чужого, искажённого и пугающе яркого. Галлюцинация, видя это, ещё шире ухмыльнулась, её лицо исказилось в маске торжествующего злорадства.

— Что, правда колет мозг, не так ли, навозник?

Была поздняя ночь, на часах уже два ночи, на улице ни души, да и сам город трудно назвать городом, но и деревней никак, от того это место сирота считал лишь посёлком, косящий под современный тренд на многоэтажные дома,

«Ого, да сюда ещё легче проникнуть, чем в прошлый магазинчик! Прекрасно, будет весело»

Сказал в мыслях подросток, бесшумно влезая в продуктовый через поднятое окно, уже фантазируя о том, с каким наслаждением будет есть сладкое и пить газировки и соки. Как отдохнёт от всех людей в детском доме: дети слишком глупые, задиристые, многие часто ноют, взрослые же безответственные, пьющие, а все вместе они до невозможности раздражают. Таковым было мнение Вера об окружающих, где временно жил.

На цыпочках прокравшись в отдел сладостей, парниша тихо стал поочерёдно всё открывать, чуть ли не проглатывая шоколадку за шоколадкой, конфету за конфетой, запивая всё это разными напитками. Про себя подросток насмехался над тем, как легко и просто здесь воровать.

Минут десять прохлаждаясь, Веруну стало скучно, из-за чего стал размышлять о том, как можно повеселиться, пока в голову не пришла идея о том, чтобы поиграть с охранником, явно думающем о том, что в его смену точно ничего не случиться. Это ещё больше заводило Веруна, ему не терпелось поглумиться над глупцом.

Искал он его недолго, даже пяти и минут не прошло, как нашлась специальная комната, и она была открыта. Человек оказался старым, лет шестидесяти с чем-то, и это забавляло Вера, «Каким образом старый хрыч сможет что-то защитить, раз он свою то жизнь не смог сделать хорошей? Хах, это будет лёгкая жертва.», думал парниша. Над тем, как в начале пугать его, ему долго не пришлось мыслить, всё пришло само. Потому, найдя молоточек, он начал шагать вдоль стен и постукивать по ним, чем дальше уходя, тем громче стуча.

Наконец старик проснулся, и из-за испуга перевернулся с кресла, громко упав на пол. Затем Верун с силой кинул инструмент в окно, разбив его. Это принудило деда выйти в зал, чтобы осмотреться и найти злоумышленника, но из-за темноты вокруг, не смог разглядеть даже границы помещения, а фонарик он с собой не взял. Как раз решив вернуться за ним, дверь внезапно захлопнулась, а он не успел увидеть, кто это был. Ужас всё сильнее и сильнее овладевал им, сердце бешено стучало, но из-за преданности своей работе дед оставался. Преодолев свой себя, старик открыл проход, но в этот же момент почувствовал на своём плече чью-то руку, однако, никого за спиной не было, когда он обернулся. Стараясь унять своё дрожащее тело и взять спокойствие в руки, человек всё-таки вошёл в помещение, и тут его толкнули в спину, из-за чего он ударился лицом об деревянный стул, разбив себе губу. И быстро оглядевшись вокруг себя, дед видит в первую очередь лицо дракона, из-за чего и из-за накопленного страха потерял сознание.

Увидев это, парень уже не сдерживает свой смех и хохочет во весь голос, уж слишком смешным для него было происходящее, особенно то, как его жертва отключилась. Посмеявшись вдоволь, Верун проверил пульс дедушки, чтобы понять, насколько сильно был страшен, и почувствовав, как он угасает с каждой секундой, был приятно этим удивлён, «Всё также умею хорошо пугать людей, замечательно», подумал подросток и уже хотел было выйти отсюда, как тут же вошёл тот, кто постоянно его мучал – Чёрт. Улыбка сразу спала с его лица, на нём отображалось явное недовольство. Глюк же, держа в обеих руках по бутылке спиртного, лишь усмехнулся этому.

— Что не так, букашечка? Ты ведь повеселиться сюда пришёл, так чего не отметишь свой успех алкоголем? Или что, решился вести здоровый образ жизни?

Он встал напротив Вера, протягивая ему бутыль. По началу Верун просто осматривал пришедшего, но ничего не выдавало злого намерения – взгляд и улыбка были и без тени каких-либо умыслов, только явное презрение и слабое недовольство, как и в прошлые встречи. Вздохнув, парень всё же взял из рук галлюцинации сосуд, без промедления открыв и выпив первый глоток. Одного бутыля чтобы опьянеть ему было мало, уже не раз подтверждалось на всяких вечеринках, поэтому он не беспокоился о том, что что-нибудь вытворит, будучи пьяным.

— Чего припёрся? – буркнул подросток своему плоду фантазии, выходя в торговый зал, а Чёрт шёл рядом сбоку. – Я бы и без тебя отпраздновал своё новое убийство, а с тобой любое веселье превращается в нахождение в обезьянике. Нифига рядом с тобой не получается веселиться, да и как вообще можно быть в хорошем настроении рядом с тем, кто тебя во снах беспрерывно мучает?

— Ха-ха-ха-ха-ха, это довольно смешно, неужели ты забыл почему я так делаю? – он встал перед ним, смотря сверху вниз, но Верун просто обошёл его, не отреагировав на его слова – Это ведь ты виноват во всём, так чего же меня так невзлюбил? Не уж то задумал вновь сменит личность, стать ещё более невинным?

Эти слова задели парнишу, настолько, что он бросил бутылку в своего мучителя, но тот ловким движением руки сумел её поймать. Сжав кулаки и плюнув на пол, Вер быстрым шагом удалился с места преступления, выйдя через то же окно, через которое и вошёл. Отойдя на приличное расстояние и идя по тротуару, Верун пнул ногой рядом лежащий камень.

«Да как он смеет такое говорить обо мне?! Я меняюсь только в ту сторону, в какую хочу, в ту, где я точно стану лучше. Да, я убийца, мне нравится убивать, мучить, калечить, я… я… может, мне просто нужна поддержка…? Или… или…»

— Что, уже начинаешь терять себя? Ты так слаб, даже не верится, что мы одно и тоже, ты смешон…

Подросток и не заметил, как глюк оказался за его спиной, вызвав прилив тревоги, его издевательский и насмехающийся голос будто бы взывал к чему-то из прошлому, но парень не понимал, что внутри него откликается на этот зов. А Чёрт стал гладить ему голову, как словно старший брат заботиться о младшем после истерики, и ведь Вер не чувствовал, что руки галлюцинации состоят из жижи неясного происхождения, сейчас они были как человеческие, даже тёплыми.

— Надо ведь не только признавать свои ошибки, глупый червяшь, но и себя в целом тоже, ты ведь будешь всю жизнь с самим собой, и твоя суженая, после свадьбы ещё и ваши дети.

То, что говорил глюк, не мало успокаивало сироту, убирал тревогу страх, комок слёз подступал к горлу, однако не смог затуманить ему голову, ведь в этот же момент приходило осознание, что большая часть слов его фантазии неправда. Нутром понимал, что от слова совсем не заслуживает никакого счастья, и уже не в первый раз себе утверждал, что во снах он его мучает заслуженно, не просто так, но показывать, что согласен с этим Верун не хотел.

— Чёрт… нет. Чёрд, всё же так ты просил меня себя называть, просто мне было лень правильно произносить. Так почему ты заботишься обо мне? Что скрываешь от меня? К чему это всё ведёт?

Но Вер решил не вспоминать, что было дальше. Собрав всю свою волю в кулак, он резко отпрянул от собственного «отражения», и в его глазах, обычно пустых или испуганных, вспыхнула дикая, неконтролируемая злость. Его снова, в который раз, пытались обмануть, переписать его же собственную жизнь, подменить его прошлое на какую-то чужую, отвратительную правду. И его терпение, тонкое и изношенное, наконец лопнуло. С низким рыком, больше похожим на животный, он полез с кулаками на глюк, выкрикивая хриплые, срывающиеся оскорбления, крича, что эта тварь существует лишь благодаря ему, что если он захочет, то собственным усилием воли навечно удалит её из своего разума, выжжет калёным железом.

А Чёрд поначалу лишь уворачивался от его неумелых, слепых атак, его ухмылка становилась всё шире и насмешливее. Но и его, искусственно подогреваемое, терпение было не вечным. Вскоре его левая рука взметнулась, и невидимая сила швырнула Веруна в стену. Удар был настолько сильным, что по штукатурке поползли паутины трещин. Прежде чем он успел упасть, следующая волна энергии отбросила его в противоположную стену, затем с силой вдавила в пол, а после подбросила к самому потолку, откуда он рухнул вниз, как мешок с костями. Всё это время галлюцинация, не двигаясь с места, лишь махала рукой, словно дирижируя этим адским оркестром боли, попутно управляя той самой чёрной, вязкой жидкостью, что покрывала его конечности. Жидкость отделялась от него тонкими, острыми как бритва, лезвиями и хлыстами, режу и хлеща Веруна, оставляя на его теле и одежде глубокие, жгущие раны. Свет в комнате при этом мерк, тьма сгущалась, поглощая пространство, нагнетая ужас и ощущение полной, безвозвратной ловушки.

— Ты считаешь, что сможешь легко избавиться от МЕНЯ? – голос Чёрта гремел, заглушая его стоны. С каждым новым ударом, с каждым кровавым шрамом, он становился всё громче, всё безумнее, а его единственный глаз пылал нечеловеческой яростью. – Так чего ж не сделаешь этого, поганец? О, я знаю ответ – ты просто не можешь, ты боишься меня! Ты труслив, жалок, и это только раздражает, и ни как иначе.

Спустя немного времени, когда Верун уже почти перестал двигаться, глюк изменил тактику. Он приблизился и своими собственными, холодными и мёртвыми руками начал рвать его плоть, с остервенением разрывая кожу и мышцы, но это было не для убийства. Каждый раз, когда боль достигала пика, а сознание начинало уплывать, раны мгновенно затягивались, плоть срасталась, возвращая его в ад полного, ясного осознания каждого момента этого нескончаемого мучения. Это была не пытка ради информации, а пытка ради самой пытки, ради утверждения своего тотального превосходства.

Так продолжалось ещё полчаса – вечность, измеряемая в чистой агонии. Наконец, Чёрту надоело. Он с разочарованным видом разжал свои окровавленные чёрные пальцы, и его фигура начала растворяться в сгущавшемся мраке.

— Надоело, – просто произнёс он и испарился.

Измученный Вер валялся на полу, его тело было одним сплошным синяком и рваной раной, хотя ни крови, ни реальных повреждений не осталось – лишь жгучая, фантомная боль в каждой клетке. Сознание затуманивалось, его вырубало, ибо в нём не осталось ни сил, ни воли. Голова раскалывалась, а по всему телу полыхал огонь, словно он и вправду побывал в самом настоящем аду. В этот момент желание покончить с собой, перерезать эту нить раз и навсегда, было велико как никогда. Но глубоко внутри, под всеми слоями боли и отчаяния, тлела та самая, необъяснимая, но неумолимая уверенность – чувство, что нужно добраться до того самого неизвестного места, и только тогда всё наладится. Это чувство было твёрдым, как алмаз, единственным якорем в бушующем море его безумия. Из последних сил он дополз до кровати и, не раздеваясь, рухнул на неё, и перед тем, как провалиться в забытье, последняя мысль пронеслась в его израненном сознании:

«Дней четыре или пять, и я поплыву уже на другой континент, а там уж точно что-то поможет от этой заразы, я чую это.»

Глава 6. «Прекрасный день, не так ли, букашка?»

Верун проснулся на своей кровати в прекрасном настроении, ведь столько приятного было впереди, а какой приятный разговор получился с Анфисой ночью, так ещё и сны были чудесные и прелестные. В общем почти также, как всегда и было.

— Ох, надо поскорее встать и покончить с утренними дельцами. Всё же приключения не любят ждать, возьмут, да и уйдут к кому-то другому, хех.

С нотками азарта сказал самому себе парниша и быстро переделал все домашние заботы, что заняло примерно час, и при этом они взбодрили Вера, наполнили энергией. Его глаза, движения, взгляд, он буквально излучал свет и энергию, словно был самым настоящем солнечным человеком.

На улице люди по разному реагировали, проходя мимо него, и конечно же были недобрые, раздражённые глаза, но юноша и не замечал этого, акцентируясь лишь на позитивном: веселящихся детках на площадках для них и подростках, на собачников, бродячих котов, растения в клумбах.

Облачная и слегка тёплая погодка до глубины души наполняла Веруна счастьем и хорошим настроением. Он был свободен, он является хорошим, у него есть лучшая подруга Фиса и лучший друг в виде начальника, работал на справедливую и честную организацию «Время месту, добро людям», занимающаяся туризмом, он работал тем, кто бывает там, где может быть что-то интересное, тем, благодаря кому некоторые города становятся туристическими. Всё прекрасно.

Проходя мимо одного магазина, знакомого из родного города, у него стала побаливать голова, он присел на ближайшую лавочку и ждал, пока острая боль пройдёт. Как вдруг увидел, взявшихся из ниоткуда, четырёх мальчуганов, идущих рядом друг с другом, и эта компания была очень знакомой Веру, будто в прошлом знал их, но не мог никак вспомнить. Одному было под семнадцать лет, второму около тринадцати, а двое оставшихся были похожи на близнецов десяти лет. И выделялся только средний ребёнок: в отличие от них одет для поздней осени, а не для лета, и в основном молчал, хоть остальные и пытались его разболтать. Он отвечал им, что-то своё говорил, улыбался. Но Верун чувствовал притворство с его стороны, и из-за этого его сердце чувствовало что-то родное в нём, что-то близкое к его нутру.

Решив не акцентировать на них внимание, Вер встал и пошёл в другую часть города, ощущая слабые, холодные мурашки по всему телу, мысли в голове всё никак не могло отойти от тех детей, но один вопрос сильнее всех выделялся в них «Что заставило меня чувствовать родство с тринадцатилетним пацаном, из-за чего сердце сжалось в комок…?»

Думая о произошедшем, проходя мимо очередной подворотни, парень внезапно стал чувствовать неопределимую тягу туда, и при этом исходящую от того места угрозу, но Вер решил всё же проверить, что там, почему ему хочется зайти туда. Ведь не случится же что-то ужасное в такой хороший день? «Бред собачий, да и только», пронеслась мысль у него.

Зайдя сюда, Верун увидел изрезанный труп неизвестного ему мужчины, оцепенев от такого. Пробежавшись по нему взглядом, его зрачки тут же уменьшились, а он сам стал пошатываться. Лицо… лицо слишком напоминает кого-то, однако память не давала вспомнить человека. А тело продолжало кровоточить, будто кровь в нём неиссякаемая. Вер не мог и звука из себя выдавить, словно проглотил ком чего-то безвкусного, и он не мог ни выйти обратно, ни пройти дальше, застряв в горле.

Тем временем солнечный свет перестал существовать в данном месте, а выход и пропал вовсе. Сейчас юноша был в кромешной темноте посреди пустоши со склизкой и чёрной землёй, будто жидкость какая-то, стоя перед мёртвым незнакомцем. А затем новые, до боли знакомые, но не узнаваемые, мертвяки, один за другим, начали появляться рядом с Веруном, и не было им счёту. Все до единого, каждый был изрезан, исколот, кровоточащим без замедления и остановки. Уровень красной липкой жидкости на земле становился выше, и выше, и выше. Верун не мог шевелиться, не мог кричать, говорить даже шёпотом, сердце бешено стучало, словно желая вырваться и исчезнуть отсюда, а алая вода уже достаёт ему до пояса, продолжая подниматься.

А когда кровь достигла его подбородка, всё пропало. Он стоял в той же подворотне, но никаких трупов здесь не было, здесь было совершенно пусто. Юноша не понимал, что произошло, что с ним случилось? Но он всё же заметил, что теперь управляет собой, ступор наконец отпустил его, может двигаться, говорить. В тот момент Верун быстрым шагом с шокированными глазами и всё ещё стучащим сердцем вышел обратно на улицы города, где были люди, было светло, где точно не должно было быть мистики.

«Что за странный день сегодня? Что… со мной? Всё же было хорошо, даже замечательно, так почему сегодня всё пошло по наклонной?»

Дойдя до той части города, где были уже собственные дома, кирпичные, деревянные, его снова настиг ступор, но на этот раз уже не от ужаса, а от осознания – он не помнил, что было до сегодня, а то, что считал воспоминаниями – громкие мысли, обросшие всего лишь придуманными его разумом. И всё же, несмотря на это, Верун продолжал верить, что он просто чем-то заболел, редким и влияющим на психику. Ведь как он может ничего не помнит? Ведь он был всегда, всегда собой, никогда не было амнезии и других проблем.

Парень, слегка дрожа будто сейчас резко настала осень, продвигался ближе к концу города, туда, где уже не было и дороги, сам не зная почему, просто ноги шли туда. В голове было только одна всё никак не прогоняемая мысль – «Я не настоящий, я фальшь, ведь нет воспоминаний, у меня… буквально ничего… кто я на самом деле?»

Так он и дошёл до начинающегося леса, края которого не было видно, но Верун на этом не остановился, продолжив путь. Мелкие звери одновременно и хотели к нему подойти, но боялись, будто чувствуя в нём что-то неладное, что-то ложное, а Вер знал, что из-за частых появлений людей тут животные часто приближались к ним, игрались, ласкались. Из-за этого ему казалось, что его мысли верны, что он – лишь ложь, недавно созданная.

Таким темпом парень дошёл до небольшого озерца, солнце без помех в виде крон деревьев освещало его, а оно блестело сотнями бликов, и там увидел того, от кого ему сразу стало плохо, из живота сразу пошла рвота, которую он еле сдержал – спиной к нему сидел знакомый бледнющий труп с разорванными рубашке и штанах, с чёрными смоляными руками, без половины головы, срубленную от левого виска и до правого угла подбородка, гладящий белочку, подсевшую к нему.

Несмотря на вид и первичную реакцию, Вер не захотел отойти, наоборот, захотел подсесть рядом и положить голову ему на плечо, чтобы тот его гладил. Верун не знал, но чувствовал кого-то родного, словно… второго старшего брата. Несколько секунд так стоя, он всё же решил не противиться и сделать как хотел, устав от странностей этого дня.

Мертвец не исчез, когда тот сел рядом, не отпрянул, когда человек положил свою голову ему на плечо, просто начал гладить той же рукой, что недавно ласкал белку. Парень не испугался, только слегка дёрнулся от неожиданности, но не убрал руку, или свою голову. Сейчас, наконец ему становилось лучше – сердце не волновалось, испуганные глаза перестали быть испуганными, а приобрели немного сонный и уставший взгляд.

— Прекрасный день, не так ли, букашка? Солнышко светит, тепло на улице царит, лёгкий ветер, приятный и прохладный, дует, освежая птички чирикают и сливаются в одну или несколько прекрасных песен, понятных лишь им.

— Да, я… согласен. – спустя пару минут, борясь с атакующим сном, ответил парниша. Ему стало неважно, кто перед ним, он хотел покоя и поузнавать о себе. – А не скажешь ли… что сегодня со мной было? Я схожу с ума или… или что-то другое?

— Просто кое-кто слишком переверил в себя, но не бойся, жучёк, с тобой всё будет хорошо. – отвечая на вопрос своим тихим, скрипучим и старым, но одновременно заботливым и тёплым голосом, мертвец продолжал ласкать своего “младшего братца”, а тело того наливалось мягким и тёплым свинцом, веки тяжелели, но он всё ещё слушал того, кто по внешности точно должен лежать под землёй – Ты не виноват, червяш, что сегодня было, просто… сейчас не то время, к сожалению, для тебя. Ты хороший человек, и ты настоящий. Почти, и думаю, станешь им полностью, через время…

То, что было дальше, Вер не слышал, ибо провалился в забвение, не в силах больше сопротивляться притяжению сна

Пробуждение было тягучим и мучительным, будто его вытаскивали из глубины океана на тонкой, рвущейся нити. Сознание возвращалось обрывками, и первым пришло осознание полной, выматывающей опустошённости – будто из него вынули все кости и заменили их свинцом. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине, и лишь потом, медленно, как сквозь густой туман, до него начали доходить обрывки вчерашнего кошмара. Не конкретные образы, а ощущения: леденящий холод пустоты, запах крови и тот всепоглощающий ужас перед озером. Но с каждым вдохом крепла надежда – а вдруг это был просто дурной сон? Жестокий и яркий, но всего лишь сон.

С этим хрупким утешением он заставил себя подняться. И тут же сердце сжалось от нового, тихого ужаса. Комната… была чужой. Вернее, нет. Каждая деталь в ней была до боли знакомой – трещинка на потолке, потёртость на дверце шкафа, – но собраны они были в чудовищный, нелогичный коллаж. Кровать стояла не там, где должна была, окно оказалось на месте двери. Это было похоже на работу безумного архитектора, склеившего его жилище из кусочков разных реальностей, которые он когда-то знал, но теперь не мог вспомнить, откуда.

С комом в горле он обошёл всю квартиру. Везде была та же картина. Знакомый хаос, собранный из обломков его же памяти, но лишённый всякого смысла. А за окнами не было ни города, ни неба – лишь бездонная, абсолютная пустота, матовая и беззвёздная. Он чувствовал её давление на сознание, чувствовал, как эта пустота медленно, но неумолимо просачивается внутрь него. И вместе с ней приходили воспоминания. Чужие. Яркие, как вспышки магния. В них он был другим – то холодным и жестоким, то наивным и солнечным, то кем-то ещё. Все эти версии его самих были разными, но в одном сходились – ни одна из них не была тем, кем он чувствовал себя сейчас.

Тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Вены на висках застучали, выбивая сумасшедший ритм. Воздух в комнате стал густым, едким и противным, им было тяжело дышать. И тогда пришло окончательное, бесповоротное осознание, от которого перехватило дыхание. Он не был личностью. Он был куклой. Временной оболочкой, марионеткой, которую на время наделил жизнью тот, кто на самом деле правил этим телом. Тот, чьи подлинные воспоминания сейчас прорывались в его сознание, как лава.

По щекам медленно, по одной, покатились слёзы. Они были горячими и солёными, оставляя на коже влажные дорожки – единственное, что сейчас казалось реальным.

Он подошёл к зеркалу, и его вырвало. Не едой, а чистым, животным отвращением. В отражении стоял не человек, а жалкий, сжавшийся от страха комок нервов. Слабый. Наивный. Мальчик, который только что получил доступ к библиотеке чужих жизней и понял, что у него нет своей. Он был никем. Не личностью, не человеком – просто игрушкой, которую скоро сломают и забудут.

И тут в зеркале, на секунду, вместо его искажённого страхом лица, он увидел Его. Того, кто у озера. А затем на его плечо легла та самая, знакомая рука – склизкая, холодная, нечеловеческая. Вторая коснулась другого плеча. Пальцы принялись методично разминать зажатые мышцы, и парадоксальным образом это приносило облегчение. Дрожь понемногу отступала, сменяясь тяжёлым, почти наркотическим расслаблением. И хотя память услужливо подсказывала, что это глюк, порождение его больной психики, в этот миг он позволил себе усомниться. Эта «галлюцинация» была единственным, что сейчас казалось настоящим.

— Так… получается, кто я…? – его собственный голос прозвучал тихим, надтреснутым шёпотом. Он смотрел в пол, обнимая сам себя, и отдавался этому странному, успокаивающему массажу Чёрда. – Я не хотел… всего этого. Не хотел этого пути. Но мы идём по нему. И я чувствую… что всё предопределено. Тем, кто нами управляет. Тем, кто создаёт нас, свои же личности. – Голос дрогнул, и по щекам снова потекли слёзы, те самые солёные дорожки. Он резко обернулся и вцепился в галлюцинацию, прижавшись к холодной, полуразложившейся груди, как ребёнок вцепляется в единственного защитника. – Пожалуйста… сделай что-нибудь. Я не хочу так жить… и не хочу врать себе, как тот, кто был до меня…

Чёрт не оттолкнул его. Его единственный глаз, обычно полный насмешки и яда, сейчас излучал что-то похожее на тепло. Даже его хищная, неизменная ухмылка казалась менее злой, а более… сокрушённой.

— Хорошо, жучок, – его голос прозвучал непривычно мягко. – Но хочешь ли ты сначала что-нибудь узнать? Узнать о прошлом… по-настоящему?

Верун оторвался от его груди и посмотрел ему в лицо. В тот единственный, блекло-голубой глаз. И странное дело – в нём он увидел не насмешку, а странную, почти отеческую заботу. Даже ужасная улыбка казалась сейчас не зловещей, а печальной. Подумав, он шмыгнул носом и кивнул.

— Да… Хочу узнать, как… мы попали в Организацию. Я не могу понять, как… того… кто тогда управлял телом… могли принять…

Чёрд ничего не ответил. Он просто мягко высвободился из его объятий, отошёл в сторону и молча, плавным жестом, указал на дверь. Парень замер. Колебание, острое и холодное, сковало его. А он точно ли хочет этого? Правда ли готов увидеть то, что скрывается за этой дверью?

Немного постояв на пороге, Вер ощущал, как по спине бегут противоречивые волны – леденящий страх перед неизвестностью и жгучее, почти болезненное любопытство. Сделав глубокий вдох, он переступил через невидимую грань – и реальность вокруг поплыла, заколебалась, как отражение в воде, в которую бросили камень.

Очнулся он уже в другом месте. Воздух стал другим – густым, прохладным, пропахшим дорогим деревом, старыми книгами и едва уловимым ароматом дорогого парфюма. Он стоял в кабинете, убранство которого кричало о власти и деньгах. Высокие потолки, тёмный полированный паркет, в котором отражались блики от массивной хрустальной люстры. Стены от пола до потолка были заняты книжными шкафами с томами в одинаковых кожаных переплётах. Но не это привлекло его внимание.

Прямо перед ним, у массивного дубового стола, сидели двое. Один – спиной к нему, но по характерному наклону головы, по очертаниям плеч Верун с содроганием узнал себя. Вернее, того, кто владел этим телом до него. Силуэт дышал спокойной, почти ленивой уверенностью хищника, знающего свою силу.

Второй человек сидел напротив. Мужчина с густыми рыжими волосами, зачёсанными назад, и умными, пронзительно-хмурыми карими глазами, в которых читалась усталость, накопленная за долгие годы принятия тяжёлых решений. Лицо его было испещрено сеточкой морщин у глаз и у рта – следами постоянного напряжения. Сначала парниша не узнал его, но едва мужчина заговорил, его низкий, слегка хриплый голос отозвался в памяти эхом из другого времени.

— Что ж, – произнёс Алексей Владимирович, откидываясь на спинку своего кожаного кресла. Его пальцы с широкими, плоскими ногтями медленно постукивали по полированной поверхности стола. – Всё ещё не очень хорошо отношусь к тому, что решением совета было принятие на работу именно тебя. – Он сделал паузу, изучая сидящего напротив, будто пытаясь разгадать загадку. – Но раз так необходимо… то ладно. Полагаю, мне не нужно тебе объяснять ни суть нашей Организации, ни твои будущие обязанности, ни… прочие нюансы?

Голос, который ответил ему, заставил нынешнего Вера содрогнуться. Он был спокоен, насмешлив, отточено-холоден, словно лезвие бритвы.

— Неа, — коротко бросила первая личность. Верун увидел, как его собственные, но чужие плечи слегка пожали в небрежном пожимании. — Урен мне всё растолковал. А все необходимые бумаги… плюс моя собственная информация… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — дали всем вам, «главам» или как там вы себя величаете, совершенно ясно понять, что настоящий Верун — не я. Я Первый, первая личность, созданная им, а он там, глубоко в подсознании, укрылся, как трус, и наслаждается зрелищем. Наслаждается моими мучениями и мучениями тех, кому я эти мучения причиняю. — В его голосе прозвучала ядовитая усмешка. — Но, признаю, я недалеко от него ушёл. Ха-ха, это даже забавно, как по мне. Но ладно, проехали.

Нынешнему Веру стало физически не по себе. Он чувствовал исходящую от того «себя» волну цинизма и саморазрушения. Но сквозь эту броню он также улавливал фальшь. Видел, как мышцы на спине того Вера на мгновение напряглись, как плечи дёрнулись в едва заметном, сдерживаемом трепете. И он видел, как Алексей Владимирович, этот проницательный рыжеволосый мужчина, тоже это заметил. От этого лицо Алексея стало ещё мрачнее, тень разочарования и опасения залегла в складках у его рта.

— Верно мне докладывали наши психологи и психиатры, – тихо, но весомо произнёс Алексей, и его слова повисли в воздухе, словно высеченные из льда. – Ты не хочешь жалости, от неё тебя тошнит. Так что же ты скрываешь под этой… личиной бесчувственного циника?

Тот Верун за столом замер, его бравада на мгновение дала трещину. Он отвёл взгляд в сторону, уставившись на корешок какой-то книги в шкафу, его пальцы сжались в замок на столешнице, костяшки побелели.

— Ммм… — он издал неопределённый звук, будто подбирая слова, которые не хотел произносить. Но в итоге выдохнул: – Настоящая личность… сделала меня двуликим. И это не метафора. На самом примитивном, подсознательном уровне, я одновременно и хочу всем гадить, сеять хаос и боль, и… не хочу этого. Испытываю к этому отвращение. Почему откровенничаю так? – Он резко, почти яростно привстал, наклонившись через стол к Алексею Владимировичу. Их взгляды встретились – ледяной и испытующий. И когда он заговорил снова, его голос стал неестественно-весёлым, почти истеричным, будто он смеялся над абсурдом всей ситуации, своего существования, своего места в этом мире. – А в чём, собственно, смысл скрывать? Мне-то что терять? Скоро меня не станет, и это же очевидно. ОН – тот, настоящий, – явно начинает скучать. Скоро создаст нового себя, очередную куклу, и заменит меня. Я уже ему наскучил, отыграл свою роль. – Он широко, почти по-клоунски ухмыльнулся. – Так что я просто хочу напоследок повеселиться от души. Оприходовать ещё несколько тёплых, трепетных женских тел… поубивать, порезать, хоть уже и буду придерживаться ваших дурацких правил, заданий и прочего бюрократического бла-бла-бла.

Закончив этот монолог, этот Верун с размаху плюхнулся обратно в кресло, откинулся на спинку и уставился на Алексея Владимировича вызывающим, пустым взглядом, в котором читалось ожидание приговора.

Алексей Владимирович медленно поднялся. Его движения были тяжёлыми, обдуманными. Он молча достал из серебряного портсигара тонкую сигарету, прикурил её от массивной зажигалки с гербом Организации – песочными часами с огнём посередине. Пламя на мгновение осветило его уставшее, серьёзное лицо. Не говоря ни слова, он подошёл к огромному, во всю стену, панорамному окну и распахнул его. В кабинет ворвался прохладный вечерний воздух, несущий с собой отдалённый гул мегаполиса.

Несколько долгих минут он просто стоял и курил, глядя на открывающуюся панораму с девятнадцатого этажа. Вер, невидимый свидетель, следовал за его взглядом. Внизу раскинулся город-гигант, сверкающий миллионами огней. Стоэтажные небоскрёбы, похожие на стальные кристаллы, пронзали задымлённое небо. Далеко внизу, как тонкие серебряные нити, вились нескончаемые потоки машин. Редкие островки зелени – крошечные, с этой высоты, парки – казались жалкими попытками природы отвоевать своё у этого царства стекла и бетона.

— Что же ж, – наконец прозвучал его голос, тихий, но отчётливый, без прежней неприязни, но и без тепла. Он повернулся, его взгляд снова упал на того, первого Вера. – Раз всё обстоит именно так… хорошо. Приму тебя к себе в отдел. – Он сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в массивной пепельнице из чёрного мрамора. – Уверен, настоящий брат Урена… он бы точно хотел работать здесь. Если судить по характеристикам, сделанным ещё до того, как он… создал тебя. – Алексей Владимирович снова сел за стол, его лицо стало непроницаемо-деловым. – Первые несколько месяцев отработаешь здесь, в городе. Освоишься, пройдёшь полный инструктаж на местах. А дальше… отправишься в свободное плавание. Единственное условие – заранее сообщай, где и как будешь останавливаться. Чтобы нам не пришлось гадать, какую цель вписать в твой маршрутный лист. – Он посмотрел на Веруна-убийцу прямым, тяжёлым взглядом. – И я искренне надеюсь, что следующие Веруны… не будут приносить мне проблем.

И тут воспоминание резко оборвалось – не как затухающий звук, а как обрыв провода. Свет, звуки, образы кабинета – всё рассыпалось в прах. Нынешний Вер очнулся в полной, безграничной пустоте. Не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы – только бесконечное серое ничто, давящее тишиной. Он сделал несколько шагов вперёд, но понял, что это бессмысленно – здесь не было пространства, по которому можно идти.

Сознание начало плыть, мысли расползались, как чернила в воде. Он попытался вспомнить своё имя, лицо Алексея, голос того, другим Веруна – но всё ускользало, таяло, как дым. Внутри нарастала слабость, не сопротивляясь, он позволил ей поглотить себя. Его тело стало медленно оседать, и вскоре он провалился в сон. Не обычный сон с образами и сюжетом, а в нечто иное – тяжёлое, бездонное, лишённое сновидений. В вечный покой, не имеющий конца.

А тем временем, в настоящем мире, за стенами квартиры, давно спустилась глубокая ночь. На улицах царила тишина, прерываемая лишь редким шумом машин. И в этой тишине, на кровати, лежащее тело внезапно вздрогнуло. Мышцы напряглись, грудь с силой вдохнула воздух, словно после долгого удержания под водой. Под закрытыми веками забегали зрачки.

Затем глаза резко открылись. В них не было ни растерянности сегодняшнего Веруна, ни насмешливого безумия одного из его предшественников. Взгляд был твёрдым, ясным и до боли уставшим, он смотрел в потолок, не мигая, и в тишине комнаты прозвучал тихий, хриплый выдох, больше похожий на стон

Глава 7. Скука и её уход

Дочь отведена в детсад, она счастлива, веселится с друзьями там, а что остаётся самой Анфисе? Зашла в свою двухкомнатную квартиру, пьёт чай, волнуется о незнакомце, будто дружит уже с ним полгода. Она не понимала, чем он ей понравился, но чем-то, что зажгло в ней искру, надежду что жизнь станет лучше, а ночной разговор, где он с ней решил быть откровенен, укрепил это в ней. Но теперь тот не отвечает, не берёт трубку, не перезванивает, хотя в зоне сети есть.

«Может, ещё не проснулся? Всё же лёг поздно, надеюсь хоть уснул быстро. Хотя… всё, стоп, мы с ним совсем мало знакомы, ему наверное нужен отдых от меня, да и надо своими делами заниматься. Я с того дня, как познакомилась с ним, в книге даже символ новый не добавила и не изменила»

Думала она, и всё никак не могла отвлечься от него. Так резко появился, так странно ведёт себя, так быстро уехал, так скоро стал что-то рассказывать о себе. Верун необычен, красив, мил, манит. Анфиса хотела узнать его поближе, хотела чаще разговаривать с ним, хотела чтобы он больше рассказывал про себя, про то что знает, видел, всю жизнь свою в целом. Но и понимала, что не всё должно быть быстрым, частым, так что старалась отстраниться от переживаний для открытости к сегодняшнему дню.

Чай этому хорошо способствовал, мысли переходили к книге, которой Анфиса старалась заниматься, но чаще засиживалась на соцсети и видео в интернете, погружаясь в виртуальный мир. Мир, в котором все и всё казались ярче, интереснее, глубже. Ведь книга была о людях, а что писать о них писательнице, которая видит вокруг себя лишь серую массу, плывущую по течению, кроме детей, особенно кроме её ребёнка? От того и прогресс медленно идёт, но она старается, ведь дала обещание Лидии и своему психологу Виктору, что напишет. А второй как раз и настоял над этим, чтобы хоть как-то уходить от серости времени.

Встряхнув головой, отгоняя навязчивый образ бледного юноши, женщина постаралась сосредоточиться о написании новой главы. Но едва её пальцы коснулись клавиш, как взгляд сам по себе скользнул к часам в углу экрана ноутбука — встреча с психологом через час. Со вздохом облегчения она закрыла ноутбук и одела лёгкое голубое платьице с подолом чуть ниже колен, её любимое. Анфиса любила встречи с ним: единственный интересный для неё, до появления Вера, человек в её окружении, однако они не сближались друг. Он очень любил свою профессию, и всегда придерживался её правил, одно из которых гласило ни о какой передружбе и отношениях с клиентами, максимум лёгкая дружба. В первые месяца женщину это расстраивало, но после она уже привыкла к этому, радуясь хотя бы таким разбавлениям от обычного времяпровождения.

И вот, выйдя на улицу, Анфиса лёгким шагом шла до места встречи, которым всегда была его квартира на окраине города, предвкушая более интересный, чем предыдущие последние разговоры. Ведь теперь есть о чём поговорить — о её знакомстве, о давно не ощущавшихся чувств. На её лице отразилась тёплая улыбка от предвкушения, пальцы слегка теребили платье, а в глазах мелькали искорки.

Женщина подошла к двери жилья Виктора и позвонила в звонок, отмечая про себя странность того, что дверь одного из жильцов этого дома была опечатана изолентой, но когда мужчина открыл проход ей, мысли об этом внезапно улетучились. Он встретил её с растрёпанными волосами и сонным взглядом, чего обычно не было, и это снова вернуло гостью к мыслям об той двери.

— Здравствуй, Фис, вижу сегодня ты в отличном настроении, заходи. — сказал Виктор с уставшим голосом.

Жестом впустив её, он закрылся за ней и пошёл на кухню, где та уже села на стул и ждала их обыденного ритуала, связанный с распиванием кофе. Пока психолог наливал и разбавлял его, Анфиса заметила пару газет на столе и сфотографированным на одной из которых была фотография изуродованного трупа.

— Вик, а что у тебя случилось? Просто… — она запнулась, подбирая слова, а Виктор тем временем уже поставил им обоим по чашке — я никогда не видела тебя в таком виде, плюс квартира у жильца тут опечатана, и ещё газета с фоткой трупа.

— Ты не слышала? Хотя да, — он стукнул себя ладонью по лбу, разминая пальцами переносицу — из головы вылетело, ты же за мировыми то новостями не следишь, что уж говорить о местных. Убийство тут произошло, зверское, и, на удивление, без зацепок. Толстяк, которого ты увидела сейчас в вырезке, как раз и есть жертва, и причём его подозревали в торговле наркотиков в другом регионе, и несмотря на доказательства его невиновности, многие его невзлюбили, вот и переехал в тихое место. Но… видимо нашли всё же.

— Ого… — женщина удивлённо ахнула и одновременно с этим воодушевилась. «Наконец что-то интересное у нас произошло» промелькнуло в её голове. — Какой ужас, и дело так просто замяли?

—Да, замяли, лично ходил, всё же рядом живу и страшно за свою жизнь, но мне сказали, что никакого расследования не будет, и причин не сообщили. И… ох, Анфис, я вижу что ты заинтересовалась этим, но не советую в это влезать, это уж слишком всё непонятно и странно, так что лучше акцентируй внимание на чём-то другом. Ладно, рассказывай, что и как всё с книгой? Сумела наконец написать больше десяти новых страниц о обыкновенном течении жизни? Как в целом дни проходят?

— А, книга? — она перевела взгляд с газетной статьи снова на мужчину, выйдя из размышлений — А… всё медленно, но скажи… на месте преступления были следы борьбы? Один жил или с кем-то?

Фиса ещё хотела задать вопросов, но её остановил тяжёлый и не одобряющий взгляд психолога, попивающего свой кофе, остудивший её пыл.

— Нет. Один, убит без борьбы. По крайней мере мне так сказали. Я знаю почти столько, сколько и ты, так что можешь не пытаться меня разговорить на эту тему. — вдохнув и выдохнув он отпил кофе из кружки и продолжил говорить, уже становясь помягче. — Почему медленно пишется? Может тогда другую тему выберем?

— Неет, тема то нужна, просто… недавно я познакомилась с кое-каким парнем ии…

— И он тебя заинтересовал, так как является путешественником?

— Да… Но он хороший! — с улыбкой на лице и со сверкающими глазами стала она говорить о нём. — Замкнут конечно, и моментами ведёт себя странно, но у него было трудное детство, так что…

— Стой. У тебя примерно также было с предыдущим человечком, напомнить что потом он сделал и как ты потом отходила?

Она тут же замолкла и отпустила взгляд. Улыбка ушла с её лица, чуть съёжившись и побледнев Анфиса уставилась в пол, сжимая колени и вспоминая свою вторую влюблённость, которую психолог считал скорее временной, к счастью, зависимостью. А Виктор в этот забрал свою и её кружки и стал мыть в раковине.

Несколько минут длилось молчание, нарушаемое лишь звуками мытья посуды. Анфиса чувствовала, как накатывает стыд — да, Вик прав, она и вправду снова ведёт себя как наивная девчонка, снова тянется к первому же, кто кажется интересным. Но с Вером, как Фиса считает, с ним было не так. Его молчание было не пустым, а тяжёлым, будто он нёс на плечах что-то неподъёмное. И в глазах у него читалась не хитрющая скрытность, а та самая, вымотанная до дна усталость, что иногда глядела и на неё из зеркала поздним вечером. И это знание было не самооправданием — а тихой, непоколебимой уверенностью где-то глубоко внутри.

— Анфиса, мы с тобой это уже проходили, — нарушил тишину мужчина, помыв кружки и сев напротив неё. Его голос выражал не только лёгкое раздражение, но и сдавленное волнение. — Буквально. И я, как твой психолог, возможно, совершил ошибку, пойдя тебе на уступки тогда. Вместо того чтобы настоять на специалисте, я решил, что смогу тебе помочь сам. И что я вижу? Ты снова на той же самой скользкой дорожке. Получается, не помогаю? Наверное. Человек не должен всегда быть в фазе любопытства и азарта, ему нужно и отдыхать. А к твоему сожалению, у тебя в этом городе совсем мало того, что могло бы удовлетворить твоё любопытство. Но тебе не нравятся те онлайн-подработки, что я предлагал, а из-за дочки не можешь пока что переехать. Да, путешествующие люди очень интересны, но лучше потратить пару месяцев на более близкое знакомство, и только потом отдаваться порыву и желанию быть рядом с человеком, чем наоборот. Ты это уже прошла. И неужели снова поддаёшься этому?

Фиса не знала, что ей ответить, тупо уперевшись взглядом в пол. Ладони сами сцепились в замок, пальцы нервно перебирали друг друга. Она прокручивала слова в голове, пытаясь найти ответ, объяснение, почему Веру можно доверять, но ничего толкового не получалось. А Виктор, видя это, продолжал смотреть на неё. Его взгляд был тяжёл и пронзителен, словно он видел самую душу и читал её, как открытую книгу. Вздохнув, женщина подняла голову. Глаза её были наполнены грустью, но во взгляде мелькнула твёрдость.

— Нет, не поддамся… постараюсь. Я учусь на том, что было. Но, пожалуйста… не вспоминай больше моего бывшего парня, хорошо? Мой первый и пока единственный бывший муж и то лучше был.

— Хорошо, — кивнул Виктор, и его поза стала чуть менее напряжённой. — Ну а теперь подробнее расскажи о времени после нашего последнего сеанса. Как никак, мы не друзья, а психолог и клиент.

Кивнув, женщина стала рассказывать: как старалась писать книгу, о мимолётных моментах вдохновения, об окружении, и больше всего рассказала как встретила Веруна, как провела его на автобус, про ночной разговор с ним, как он рассказал то, что его гложет. Дослушав, Вик поразмышлял с минуту и вынес свой вердикт:

— Ясно, изменений кроме появления этого парня с необычным именем нет. Это не то что плохо, главное не привязывайся к нему быстро, не делай его для себя близким, пока не поймёшь, что он заслуживает этого. Хорошо? Иначе, Фис… я не знаю что будет, но советую не узнавать.

— Хорошо Вик, постараюсь. На этом всё?

— Да, до свиданья.

Виктор проводил Анфису до выхода из квартиры и закрылся за собой, а та молча пошла к себе. Её не покидала мысль о том, что за убийство было совершено в их городке, что его расследование было почти сразу же завершено, кто сделал такое зверство. Моментом в голове пронёсся голос, как вой волка в зимней пустоши. Тот же, что и в эту ночь, когда думала что ответить Веру на его откровенность. И сказал он:

— А почему этим преступником не может быть Верун?

Но женщина, сначала отойдя от испуга и внезапного запаха гниющего трупа, появившегося на пару мгновений, выкинула эту фразу из головы с силой, словно отбрасывая горячий уголь, твёрдо считая, что такой парень не способен на это.

«Нет. Не он. Тот, чей голос по ночам звучал надтреснуто от усталости, а не от злобы, кто говорил о братьях с такой потерянной нежностью… Он не мог.»

Однако ей теперь было страшно, мелкие мурашки покрыли её кожу, в позднее ночное время она спихнула это на сонливость и результат послесония, а теперь? Нет причины. Но голос из ни откуда, голос мертвеца, кого-то незнакомого — есть.

Фиса решила, что раз пока есть время до того, чтобы идти забирать Лидию, то поищет информацию в интернете. Хоть она и не верит в мистику, магию, и прочий бред, но то, что с ней сейчас, явно не норма, и может быть найдёт ответ где-нибудь на сайтах, или форумах. По крайней мере, она надеялась, что сможет это сделать.

И в итоге женщина дома, сидя на кухне за ноутбуком попивая газированный апельсиновый сок, находила лишь видео, где либо буйствовал, мучая человека так, как не снится в кошмарах, либо стоял и наблюдал — ходячий труп, руки которого от плеч покрывала чёрная жижа, порванная одежда, примерно из средневековья как у аристократов, а головы наполовину не было вовсе, Анфиса ужаснулась этому, но спихнула на бурную фантазию человека и его монтаж. Были даже посвящены сайты ему, якобы рассказывающие о нём, но Фиса понимала, что подобных персонажей полным полно, так что и неудивительно, что и у такого был пик популярности. Вот только её слегка пробивала дрожь от того, что приметы его присутствия или просто контакта из далека одинаковы — запах зловония, будто рядом почти разложившееся тело, ощущение, что из воздуха вытянули всё тепло, оставив холод, холодное, зловонное и нарочито медленное дыхание, а голос, зависящий от ситуации, громкий или слегка тихий, ощущался таким, словно восстал древний мертвец и старается говорить, но сгнившие голосовые связки дают о себе знать.

— Нет, нет, просто совпадения… — нервным и немного испуганным голосом успокаивала себя Фиса, откинувшись на спинку стула и всё ещё попивая газировку, в то время как по спине уже протекли несколько капель пота — Выдумки, вот и всё, должно быть реалистичное объяснение. Но… какое? Потом узнаю, через полтора часа дочку уже забирать, да и Вер всё ещё не отвечает, уже пять раз звонила пока искала объяснение.

Внезапно — не как стук, а как удар колокола в мёртвой тишине — раздался звонок в дверь. Он был ровным, настойчивым, будто кто-то знал, что она дома и ждал ответа. Анфиса, всё ещё пытаясь прогнать из головы липкие мысли о юноше и тот леденящий голос, медленно подошла к двери. Она не ждала гостей. В глазке было темно — кто-то стоял слишком близко.

Она открыла. На пороге стоял мужчина. Ничего особенного для выделения от большинства, ничего для запоминания. Брюнет с аккуратной стрижкой, в недорогом, но чистом сером костюме, белой рубашке без галстука. Самый обычный офисный клерк, каких тысячи в городе. Но было в нём что-то — идеальная, почти восковая неподвижность позы, слишком прямой взгляд.

— Здравствуйте, — произнёс он. Голос был приятным, ровным, как диктор в дорогом лифте. Улыбка появилась на его лице мгновенно и точно, как будто её включили тумблером. — Меня зовут Виелис. Я представляю организацию «Время месту, добро людям».

Он сделал крошечную паузу, будто давая ей вспомнить. Анфиса же застыла, а рука всё ещё сжимала ручку двери.

— Вижу, название вам знакомо, — продолжил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, одобрительная нота. — Но, боюсь, наши магазины — лишь самая видимая часть айсберга. Моя задача — пригласить вас. Дело в том, что пока наша команда наблюдала за одним из наших… нестандартных сотрудников, ваша личность привлекла внимание моего начальника, главы отдела кадров особого профиля.

Анфиса почувствовала, как под ложечкой холодеет. «Наблюдала». «Нестандартный сотрудник». Её мозг лихорадочно соединял точки: Верун. Убийство. Исчезновение. Замкнутый круг, в центре которого оказалась она.

— Откуда вы знаете моё имя? — её собственный голос прозвучал чужим, слишком высоким. — Чем я могла вас заинтересовать?

Виелис слегка склонил голову, как учтивый продавец, выслушивающий каприз клиента.

— Вопросы абсолютно логичны, мисс Анфиса. И я был бы рад на них ответить, но, увы, мои полномочия ограничены. Я только проводник. Вербовщик. Все объяснения, все ответы вы получите непосредственно от начальника. Лично. — Он снова сделал паузу, и его взгляд, тёмный и нечитаемый, скользнул за её плечо, будто оценивая обстановку в квартире, а потом вернулся к ней. — Мы знаем, что ваша текущая ситуация… не удовлетворяет ваше нутро. Рутина. Отсутствие стимулов. Жажда чего-то большего, чем повседневность. Так?

Он говорил не как гипнотизёр, а как бухгалтер, зачитывающий сухие факты из её же анкеты. И от этого ей было ещё страшнее.

— Наша организация может предоставить вам такую возможность, — продолжил он. — И чтобы развеять ваши возможные бытовые сомнения: мы готовы организовать поездку с учётом ваших обстоятельств. Мы можем забрать и вашу дочь, Лидию. У нас есть прекрасно оборудованные детские комнаты с присмотром. Вам не придётся ни о ком волноваться.

Он назвал имя дочки. Спокойно. Без угрозы. Как констатацию. У Анфисы перехватило дыхание.

— Пункт назначения — центр нашего региона. Вы и сами понимаете, дорога не близкая. Намного логичнее сделать всё за один раз, не тратя дни на дорогу туда и обратно. — Он выдержал идеально рассчитанную паузу, давая ей осознать масштаб и продуманность всего. — Итак, мисс Анфиса. Вы согласны составить мне компанию?

Анфиса стояла, вжавшись спиной в косяк. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь. Верун. Организация. Наблюдение. Лидия. Знают имя. Знают всё. Это был не выбор. Это была ловушка, дверца которой щёлкнула открыто, и внутри была только тьма. Но в этой тьме была и тень того самого юноши, и ответы на вопросы, которые уже начинали душить её своей неопределённостью.

Она открыла рот, но звука не последовало. Горло сжал спазм. Она могла только молча кивнуть, коротко и резко, будто отрубая саму возможность передумать. Слова умерли, не родившись. Согласие висело в воздухе между ними — беззвучное, тяжёлое, пахнущее озоном перед грозой.

— Отлично, — произнёс Виелис, и его голос не изменился ни на йоту — всё тот же ровный, приятный тон, тот же спокойный, изучающий взгляд. — В таком случае я могу забрать вас сейчас. По пути заедем за вашим ребёнком. Или подождём, если вам нужно время. Как вам удобнее.

— Я… — Анфиса заставила себя сделать глубокий вдох. Лёгкие дрожали, но голос послушался. — Выйду через полчаса. Хорошо?

Мужчина кивнул — коротко, деловито, без лишних слов — и развернулся, его шаги затихли на лестничной клетке. Анфиса закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась. В ушах стоял звон. Но через несколько секунд странное спокойствие, тяжёлое и безразличное, как свинец, начало заполнять её изнутри. Она успокаивала себя мыслями о том, что решение принято. Теперь оставалось только идти вперёд, в это «грядущее», о котором она так мечтала. И идти без оглядки, без дрожи. Ведь иначе было нельзя, как она считала.

Фиса быстро привела себя в порядок: поправила волосы, надела тёмно-синий, строгий костюм — тот самый, что покупала для редких официальных встреч. Ткань была слегка прохладной и непривычно жестковатой. Позвонила в сад, голос её звучал удивительно ровно: «Да, я заеду за Лидией сегодня пораньше. Да, всё в порядке, просто семейные дела». Ложь далась легко, почти сама собой.

Следующие несколько часов слились в монотонную полосу асфальта за тонированным стеклом дорогой твуори. Виелис молча впустил их на заднее сиденье, машина тронулась плавно, без рывков. Забрали Лидию — девочка, удивлённая и обрадованная внезапной «экскурсией», забралась на колени к матери. В начале пути она сыпала вопросами: «Мама, а куда мы? А надолго? А это дядя твой друг?». Анфиса отвечала мягко, обнимая её, и в её голосе была вся та безраздельная, тихая любовь, что превращала её в самого сильного и самого уязвимого человека на свете. Потом она сама стала расспрашивать дочку о друзьях, об играх, слушая болтовню, как самую важную музыку.

Виелис не произнёс за всю дорогу ни слова. Он просто вёл машину, его профиль был неподвижен. Лишь изредка его взгляд через зеркало заднего вида скользил по ним — по смеющейся Лидии, по Анфисе, прижавшейся щекой к детским волосам. И в этом взгляде, уловила Анфиса, была не просто вежливая отстранённость. Там пряталось что-то другое. Слабая, почти невидимая тень — будто смесь тихой зависти и далёкой, забытой грусти, как будто он смотрел на картинку из жизни, которой у него никогда не было и уже не будет.

За окном мелькали поля, леса, редкие перелески, ответвлённые дороги в другие города и посёлки, знаки, предвещавшие приближение мегаполиса. Их везли в Во-о-эрто. Сердце одного из регионов великого государства Олто. И, как она теперь понимала, сердце чего-то гораздо большего.

На полпути, убаюканные равномерным гулом двигателя и мельканием за окном, они обе уснули, тесно прижавшись друг к другу — дочка, зарывшись носом в мамину кофту, и мать, обнявшая её защитным жестом даже во сне. Их разбудил спокойный голос Виелиса уже на подъезде к городу:

— Пристегнитесь, пожалуйста. В городе штрафуют строго.

Голос был таким же ровным, но теперь в нём слышалась лёгкая, деловая озабоченность — не их безопасностью, а возможными формальностями. Они послушно щёлкнули замками, ещё вязкие от сна, и тут же оба рта — взрослый и детский — разом открылись от немого изумления.

За стеклом разворачивался другой мир. Стоэтажные стеклянные иглы, пронзающие вечернее небо. Бесконечные потоки машин, сверкающие фарами в наступающих сумерках. Но это было ожидаемо. Неожиданным были дома. Не серые, унылые коробки Ливореля, а взрыв цвета. Тридцати-тридцатьпятиэтажки, выкрашенные в густой, земляничный красный и ослепительно-жёлтый, как само солнце. На боковом фасаде каждого — огромная, на всю стену, уникальная фреска: то летящие среди звёзд киты, то лес из гигантских грибов, то портрет улыбающейся старухи в узорчатом платке. А ниже, у самого фундамента, вились ленты более мелких, но не менее виртуозных граффити. Город красок. Не просто красивое прозвище, а сущая правда. Читать об этом — одно дело. Видеть своими глазами, когда эти цвета бьют в зрачки после долгого сна, — совсем другое.

Анфиса и Лидия, прилипнув к стеклу, ловили каждую деталь: переливающиеся на закате струи фонтанов, причудливые бронзовые статуи в скверах, зелёные пятна парков, зажатые между каменными гигантами. Рассматривать было легко — несмотря на то, что стрелка часов уже перевалила за семь, и город жил в своём вечернем ритме: одни потоки машин тянулись в центр, а другие из него. Пробок не было, лишь плотное, организованное движение, которое Виелис, время от времени поглядывая на навигатор, ловко лавировал, выбирая самые быстрые маршруты.

И только он один в салоне не смотрел на красоты за окном. Через зеркало его взгляд иногда скользил по их замершим в восхищении профилям. И в этом взгляде уже не было ни зависти, ни грусти. Была какая-то странная, тёплая и в то же время отстранённая удовлетворённость, будто он смотрел на туристов, которых привёз в заповедник, и радовался их реакции, сам оставаясь по свою сторону стекла.

Приехали они, в итоге, в самый центр мегаполиса, к подножию одного из тех стеклянных и бетонных исполинов. На боковых фасадах здания, от земли и до самого неба, тянулись гигантские, стилизованные изображения песочных часов. А над ними, в самом верху, мерцала — не горела, а именно мерцала, переливаясь скупыми, но чёткими красками — четырёхконечная звезда. Символика, о которой Анфиса ничего не знала, но которая дышала холодной, безразличной силой.

Въехали в подземный гараж молча и без суеты. Охранники в тёмной форме лишь мельком глянули на Виелиса, проверили какие-то документы на планшете и отсалютовали пропуску, даже не взглянув на пассажиров на заднем сиденье.

Виелис привёл их к лифту. Лицо его было всё таким же — ровным, чистым, без эмоций, как маска. Он нажал кнопку сорок седьмого этажа. Сначала завёл Анфису с Лидией в детскую комнату — большое, ярко освещённое помещение, где под присмотром двух таких же невозмутимых, но улыбчивых женщин играли другие дети. Лидия, увидев игрушки, тут же отпустила мамину руку. Анфису на секунду кольнуло в груди — чувство, будто она оставляет здесь часть себя в залог.

Затем он проводил её по короткому, тихому коридору до неприметной двери. На табличке из матового металла значилось: «Кабинет начальника отдела информации. Урен Сергеевич И.»

Виелис кивнул в сторону двери, развернулся и ушёл тем же бесшумным шагом, растворившись в лабиринте коридоров. Анфиса осталась одна. Перед дверью, за которой сидел человек из организации, которая ещё вчера была для неё лишь вывеской на магазине. Организации, которая наблюдала. Организации, которая знала всё, утаивая ото всех многое от этого «всё». Её привезли сюда, не объяснив почти ничего, просто предложив — и она, как во сне, согласилась.

Фиса вдохнула полной грудью, но воздух в коридоре был стерильно-прохладным, без запаха. Постучала. Слишком тихо. Ещё раз, уже увереннее.

— Войдите, — отозвался из-за двери голос. Низкий, слегка хрипловатый от усталости или от сигарет, без тени приветливости.

Анфиса вошла. Кабинет оказался погружённым в полумрак. Широкие окна были зашторены плотным, серым полотном, сквозь которое пробивался лишь приглушённый свет уличных фонарей. Основной свет исходил от холодной, белой лампы на потолке. Минимализм здесь был не стилем, а аскезой. Чёрные стены, лишённые даже картин. У одной из них — невзрачная тумба, а на ней небольшой, но явно тяжёлый сейф. И рабочий стол, с человеком за ним.

Шатен, лет тридцати с небольшим, одетый так же, как Виелис, в тот же безликий офисный костюм, но сидел он в нём иначе — плечи были ссутулены под невидимым грузом, а весь вид кричал о предельной усталости. Но не это приковало взгляд Анфисы. Через всё его лицо, от правой скулы, через тонкий, прямой нос и до самой левой брови, тянулся глубокий, давно заживший, но оттого не менее ужасный шрам. Будто кто-то провёл по его лицу тупым ножом, не желая убить, но желая навсегда оставить отметину. А под глазами залегли тёмные, отёчные мешки — печати многих бессонных ночей. Но главное — взгляд. Тяжёлый, безразличный и в то же время пронзительный. Взгляд человека, который уже давно ничего не ждёт и ничему не удивляется.

Анфиса замерла на пороге. В горле встал знакомый, тугой ком. Он был моложе её, но в его глазах и в этом шраме прожита, казалось, не одна её жизнь. От этого становилось страшно. Но в тот же миг, где-то глубоко внутри, вспыхнула и тут же окаменела новая, острая решимость.

«Если он, пережив что-то ужасное, сидит здесь, во главе всего этого отдела… то сколько же тогда смогу узнать и увидеть я?»

Она молчала, не решаясь сделать первый шаг или сказать первое слово, ожидая, когда заговорит он. Урен Сергеевич. Человек, чьё имя теперь было ключом к чему-то огромному и тёмному.

— Садись уж, — сказал он спустя недолгое, тягучее молчание, лёгким движением кисти указав на стул напротив. Голос его был на удивление спокоен и даже тёплым, констатируя с холодным выражением лица. — Не знаю, как ты будешь реагировать на то, что услышишь. Поэтому лучше, чтобы если и отключишься, то сидя.

Анфиса молча послушалась, опускаясь на жёсткое кожаное сиденье. Внутри всё сжалось в ожидании удара, хотя она и не представляла, откуда он придёт. Урен открыл ноутбук, и его пальцы, покрытые тонкой сеткой старых шрамов и синяков, быстро, почти механически пробежали по клавишам. Затем он откинулся и начал говорить. Говорил ровно, сухо, как зачитывает инструкцию по технике безопасности.

— Что ж, затягивать не буду. Магия, другие разумные существа, иные миры — всё это существует. Для нашего мира первые две категории — что-то вроде редких элементов в таблице Стуза. Их мало, они малозаметны, о них почти не знают. Разница лишь в том, что у нас их принято считать мифами. Сказками. Бредом. — Его глаза блуждали то по голой стене, то куда-то за спину Анфисы, будто он видел там не кабинет, а что-то другое, давно ему знакомое. — Наш отдел занимается сбором и структурированием информации. Как ясно из названия. А также… подчисткой в сети того, что не должно быть общедоступным. Превращаем реальные факты в… слово забыл. — Урен дёрнул плечом, раздражённо выдохнул и откинулся на спинку стула. На его изуродованном шрамом лице мелькнула кривая, усталая ухмылка. Он наконец посмотрел прямо на неё. — Но ты, думаю, уже догадалась. Суть работы вкратце обрисовал. Теперь твои вопросы. Не торопись. Времени вагон. Обдумывай. Задавай по одному.

— Как вы узнали про меня?

Слова вырвались у неё слишком громко, почти выкриком, выдавая всю накопленную нервозность. Ей нужно было начать с этого. Поставить себя в эту странную картину. Но вопрос, казалось, ударил мужчину в солнечное сплетение. Ухмылка слетела с его лица, как смытая дождём краска. Взгляд остекленел, уставившись в пространство между ними. Его ладони медленно сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он заставил себя выдохнуть, и когда заговорил снова, голос его был сдавленным, и в нём проскальзывали срывы.

— Как… как тебе наверняка сказал Виелис. Через наблюдение за одним сотрудником. Из отдела…убийств. — Он произнёс это словно отвратительное ругательство. — Он… нестабилен. Как личность, если это слово тут вообще уместно. Но необходим. Пока что. Один из наблюдателей за ним решил заодно присмотреться и к тебе. И вот, он подумал, что будешь отличным сотрудником.

Он сделал паузу, давая ей соединить точки. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым.

— Получается… — Анфиса произнесла это тихо, почти шёпотом, но в тишине кабинета слова прозвучали оглушительно. — Верун и есть тот сотрудник?

Эффект был мгновенным и ужасающим. Взгляд Урена резко фокусировался на ней, становясь пронзительным, острым, как отточенное лезвие. В его глазах вспыхнула такая дикая, невыносимая смесь боли, ярости и вины, что Анфиса инстинктивно отпрянула в кресле. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались, переминая пустоту, сухожилия на шее напряглись. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырывался лишь хриплый, беззвучный выдох. Казалось, он вот-вот взорвётся.

— Извините… — наконец проскрипел он. Голос был грубым, низким, полным невысказанного крика, предназначенного кому-то, кто сейчас далеко. — За то, что напугаю.

Он резко вскочил, стул с грохотом откатился назад. Два быстрых шага — и он оказался у стены. Не раздумывая, со всей силы, вложенной в эти широкие, крепкие плечи, он ударил по бетону кулаком. Раздался глухой, кошмарный стук. Он выругался, скрипя зубами от боли, но не остановился. Второй удар. Третий. Каждый — как выстрел в тишине кабинета. Только после этого, тяжело дыша, он остановился. Костяшки на его обеих руках были содраны, проступали капли крови. Но в его глазах буря, казалось, немного улеглась, сменившись той же ледяной, вымотанной пустотой, что была и вначале. Он повернулся к ней, игнорируя окровавленную руку и сел на свой стул.

— Да, — хрипло, сквозь стиснутые зубы, произнёс он, словно это слово обжигало ему губы. — Верун — сотрудник отдела, что парой этажей выше отсюда. Больше о нём не спрашивай. Не хочу и… не имею права. Это уже не касается нашего разговора. А во-вторых — он не просто сотрудник. Информация по нему засекречена на уровне начальников отделов. Точка. — Он резко провёл ладонью по лицу, будто стирая с него следы только что пережитой бури. — Следующие вопросы?

Анфиса кивнула, заставляя себя переключиться. Вся её сущность вопила, требовала копнуть глубже, вытянуть из этого израненного человека хоть что-то ещё о Вере. Но она сдержалась. Этот шрам и окровавленные костяшки были лучшим предупреждением.

— А сколько… миров существует?

— На самом деле, — Урен откинулся на спинку, его взгляд упёрся в потолок, будто читая невидимые чертежи. — Достаточно много. Ад, Рай, Лимбо, Витор и ещё несколько. Однако… — он сделал паузу, и тонкая вена на его виске задергалась, выбивая нервный ритм. Он явно усилием воли гнал от себя навязчивый образ. — Это не все. Есть ещё один мир. И два его подмирья. Но они… не наши. Так решили боги. Мы зовём их Иной Стороной. Не наши в том смысле, что это словно другая вселенная. Наш мир и те, что я перечислил, — мы связаны. Нас вылепили четыре божества. А тот, другой — дело рук ещё четырёх. Подмирья же там возникли… по своим, особым причинам. — Он резко опустил взгляд на неё, и в нём снова вспыхнула привычная, жёсткая решимость. — О мирах даже не думай спрашивать подробностей. Сама всё узнаешь из базы, если останешься работать.

— Хм… — Анфиса обдумывала следующее. — А давно существует ваша организация? И… государства знают о вас?

Урен коротко, беззвучно хмыкнул. В уголке его рта дрогнуло подобие улыбки — горькой и уставшей.

— А почему, по-твоему, они не должны знать? Нам хаос не нужен. Мы… влиты в них. Как… ох, слово это. Ржавчина, точно. Как ржавчина в металл. Мы — часть мировой системы. Одна из важных шестерёнок, без которой всё давно бы развалилось. Насчёт давности… Да. Примерно тысячу лет. Это тоже легко найдёшь в базе. — Он наклонился вперёд, уперев локти в стол. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, пригвоздил её к месту. — А теперь мой главный вопрос. Последний. Ты уверена, что хочешь работать с нами?

— Я… — Анфиса замолчала. Воздух в кабинете вдруг стал густым, как сироп. В этом «я» поместилось всё: страх перед неизвестностью, леденящий ужас от увиденного в Урене, жажда наконец вырваться из серой трясины своей жизни. Разумом она понимала — это её шанс. Единственный. Но сердце, глупое и осторожное, сжималось в комок.

И тогда она вспомнила дорогу. Тихий голос дочки в машине, её смех. И молчаливый, почти завистливый взгляд Виелиса в зеркале.

— Да, — выдохнула она, и голос её окреп. — Да, я уверена, что хочу. Пока мы ехали, я поняла. Ваши сотрудники могут работать откуда угодно. Значит, моя дочь останется там, где у неё есть друзья, где она счастлива. Где её детство — настоящее. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — А я… я, живя с ней, смогу наконец-то узнавать что-то настоящее. Углубляться. И, возможно, найду себе… не просто знакомых. Так что… да. Да, я согласна.

Она замолчала, ожидая его реакции. Решение было принято. Мост был окончательно сожжён, теперь оставалось только ждать, куда её поведут по этой новой, тёмной стороне

— Вот и замечательно, — выдохнул Урен, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало нечто похожее на облегчение. От того, что мучение с вербовкой закончено. — Теперь самая скучная часть. Бумаги. — Он достал из ящика стола аккуратно сложенную пачку документов. — Соглашения о том, о сём, подпись о разумном подчинении руководству, подпись о неразглашении. Абсолютно любой информации. Кроме… творческого использования. Можешь писать свои книги. Но без намёков на то, что это правда, без указания источников и бла-бла. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от скучной обязаловки. — Первые пару дней у тебя будет на ознакомление с базой. Потом дам первое задание.

Анфиса кивнула и принялась подписывать. Перед каждой подписью она тщательно, строчка за строчкой, читала текст. Сухой, казённый язык, угрозы судами невообразимых юрисдикций, упоминания о «мерах вплоть до полного стирания». Она ещё ничему здесь не доверяла, и поэтому эта бумажная волокита была её последним рубежом, жалкой попыткой перестраховаться в мире, где правила явно писали не простые юристы.

Рутина закончилась. Она уже собиралась попрощаться, сделать шаг к двери, но что-то дёрнуло её изнутри. Образ, всплывший из памяти: скрипучий голос в тишине её комнаты ночью, днём на улице. И строки из интернета, которые теперь уже не казались просто чьим-то бредом.

— Урен Сергеевич… — она заставила себя спросить, чувствуя, как снова холодеет под ложечкой. — Сегодня, ещё до того как пришёл Виелис… и сегодняшней ночью. Я слышала голос. А в сети нашла… целую кучу всего. Про мертвеца. То Чёртом, то Чёрдом его зовут. Он… реален?

Урен замер. Не так, как замирал от гнева при упоминании Вера. Это была иная неподвижность — оцепенение, в котором смешались шок, усталая злость и что-то похожее на суеверный страх. Гнева не было. Было лишь глубокое, почти физическое нежелание касаться этой темы. Но он кивнул, коротко и резко.

— Да, Чёрд. Не «Чёрт». Чёрд. Древнее и особенное существо из Иной Стороны, не похожее на других оттуда. — Он говорил отрывисто, подбирая слова, которые она имела право услышать. — Информации о нём… мало. По крайней мере, той, что тебе по твоему уровню можно знать. Но её больше, чем в интернете. И… скоро ты узнаешь всё. По крайней мере, он сам так говорит.

Анфиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки, особенно после фразы: «Он сам так говорит».

— И ещё что, — Урен продолжал, его голос стал ещё более безликим, будто он зачитывал сводку. — Контакт с тем миром мы поддерживаем. Он… более развит и прогрессивен. Люди оттуда приходят к нам, и возвращаются. Виел — один из них. И тот тип, что был убит в твоём городе — тоже. Внешне они… уникальны у себя, каждый народ словно другая раса, что почти оно так и есть. Но при переходе сюда их облик подстраивается под нашу реальность. Становится… таким как мы.

Он умолк, и в его взгляде читался ясный приказ: Хватит. Тема закрыта.

— А теперь иди, — сказал он, уже склоняя голову к монитору к монитору. — Пароли и доступы к закрытым ресурсам я тебе выдал. Виел тебя подвезёт. До связи.

Его тон не оставлял места для прощаний. Анфиса молча развернулась и вышла из кабинета, держа в руках папку с цифровыми ключами и свою судьбу, которая теперь была зашифрована в бездушных строчках тех самых документов. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Глава 8. Бездна прошлого

Наконец встав, Верун прямиком отправился в ванную. Движения его были резкими, отрывистыми, полными сдерживаемой ярости. Он вцепился в края раковины, и пальцы его сжали холодный фаянс с такой силой, что костяшки побелели. Было ощущение, что либо пальцы сейчас онемеют навсегда, либо сама раковина не выдержит и треснет, но ему было плевать на оба исхода — это были сущие мелочи по сравнению с тем хаосом, что творился в его голове почти без перерыва.

Парень уставился в зеркало, вглядываясь в собственное отражение с таким напряжённым, почти голодным ожиданием, будто ждал, что стекло вот-вот треснет и из щели выползет то, что действительно хочет увидеть.

Спустя несколько минут это произошло. Всего на мгновение, но Вер поймал — вместо своего измождённого лица он увидел искажённую усмешку, единственный насмешливый глаз и снесённую половину головы. И в тот же миг почувствовал за спиной знакомое, леденящее присутствие. Тот самый презирающий, полный немого садизма взгляд, который, казалось, прожигал ему спину насквозь.

Вены на его висках тут же задёргались в бешеном ритме, руки сами сжались в кулаки, челюсти сошлись так плотно, что зубы скрипнули. Верун резко развернулся, и его голос прозвучал хрипло, срываясь на низкую, злую ноту:

— Да какого хера ты мне опять куклу сломал?! Она же подходила под твои вкусы! Так почему ты не дал ей пожить? Не дал мне хоть немного повеселиться?

Чёрт стоял неподвижно, его руки из чёрной слизи были спокойно сложены в замок за спиной. Когда он заговорил, его голос был на удивление ровным и размеренным, без привычной ядовитой насмешки.

— В том-то и дело, — произнёс он, — что я не хотел бы, чтобы невинный дождевой червячок страдал от другого червя, уже вовсю обнаглевшего, пожирающего весь огород не ради выживания, а лишь ради собственного обжорства. Да он итак достаточно настрадался от тебя же. Или забыл, как мучал его в прошлые разы?

Парень оскалился, обнажив сжатые зубы. За пару секунд он преодолел расстояние между ними, оказавшись прямо перед галлюцинацией. Рука сама взметнулась для удара, мышцы напряглись для размаха, но в последний момент он остановился. Годы, целая вечность подобных стычек, научили его горькому опыту — ни к чему хорошему для него самого это не приведёт, только к новой порции боли и унижения.

Сдавленно выдохнув, Верун с силой разжал кулаки, ощущая, как дрожь отступает, сменяясь ледяным, ясным спокойствием. Не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел на кухню, резким движением распахнув окно настежь. Ночной воздух, прохладный и до предела насыщенный влагой после недавнего дождя, ворвался в комнату. Вер сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как тот очищает его лёгкие и немного проясняет сознание.

— Ответь мне на вопрос, — тихо, но отчётливо произнёс Верун, не оборачиваясь, слыша за спиной беззвучные, однако ощутимые шаги своего преследователя. — Ведь ты — это я, хоть и… самая странная моя часть. — Он повернулся и упёрся взглядом в единственный глаз галлюцинации. — Почему ты, будучи сам законченным садистом, так яростно пытался изменить меня? Не дать мне стать тем, кем я сейчас являюсь? И знаешь, что меня сейчас по-настоящему смешит?

На его губах появилась кривая, безрадостная улыбка.

— Все твои попытки оказались тщетны. И моя душа трепещет от злорадства, когда я вижу, как ты выходишь из себя от этого. Ведь это — хоть какое-то, но удовлетворение. — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Как ты мне там сказал недавно? Что я всего лишь более худшая версия тебя? Хах. Ну и умора. Выходит, ты пытался исправить самого себя? И так же безнадёжно провалился.

Но реакция Чёрта, хоть и ожидаемая, снесла вихрем всю напыщенность Веруна — смех. Не тихий и ядовитый, а громкий, скрипучий, старый, как и его голос — хриплый рёв, в котором слышались тысячи сломанных судеб. Он смеялся так, будто услышал самую уморительную шутку за всю свою долгую, отвратительную жизнь.

Отсмеявшись, глюк подошёл вплотную и слегка присел, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его единственный глаз, полный мрачного веселья, впился в Веруна. Чёрд поднёс свою руку, облепленную чёрной, болотной жижей, к его подбородку и сжал. Липкая, холодная масса запачкала кожу, и Верун почувствовал, как его сердце забилось чаще, по телу пробежали мурашки, каждая волосинка встала дыбом. Но уйти он не мог — его удерживала на месте собственная гордость и упрямое нежелание подтверждать все слова, сказанные им.

— Я не сумел тебя исправить, — прошипел Чёрт, и его голос внезапно потерял всю насмешку, став почти задумчивым, — потому что дал тебе полную свободу. Наивно надеясь, что ты выберешь иные продукты на своём столе жизни. Но нет.

Он резко отпустил парня, отступил на шаг и принялся всматриваться в него с новым, безумным взглядом, словно сверля его насквозь. Его улыбка растянулась ещё шире и оскалистее, обнажая кривые, жёлтые зубы.

— А хотел этого потому, что у нас есть одно, но очень сильное различие. Тебе не нужны причины, чтобы давать всем боль. У тебя нет ни принципов, ни моего видения мира. Ведь ты жалкая букашка, жук-навозник. А у меня всё это есть. И не просто как оправдания, а потому, что я действительно так считаю. Ведь я — само воплощение идеала. Воплощение того, что выше всех и каждого, даже самых высших существ. За исключением, пожалуй, одного, но сегодня не о нём.

Верун, не в силах больше слушать эту речь, резко ударил кулаком по батарее. Глухой удар металла отозвался острой болью в костяшках, но он её проигнорировал.

— Да ты заебал уже! Да, мне не нужны принципы, но просто потому, что я свободен! Мне никто не нужен, все просто мусор из магазина игрушек, которым я могу играть. Идеал поэтому не ты, а я, ведь я полностью свободен, я никому ничего не должен, потому что я лучше!

С диким, обезумевшим взглядом он набросился на галлюцинацию, вцепившись пальцами в её мнимое горло и начав душить изо всех сил. Но тому было плевать. Чёрт смотрел на него свысока, тихо похихикивая над этими жалкими попытками, что лишь сильнее распаляло ярость Веруна, заставляя сжимать пальцы ещё сильнее.

Внезапный, стремительный удар в грудь выбил из Вера весь воздух. Он с силой выдохнул, закашлялся, и на губы выплеснулась тёплая, солёная кровь. Парниша пытался успокоить бешеный стук сердца, но вены на висках продолжали дёргаться, тёмные пятна поплыли перед глазами, а тело налилось тяжёлым свинцом, лишаясь последних сил. Перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство, он услышал голос Чёрда, еле сдерживающий ярость, прорывающаяся сквозь стиснутые зубы:

— Давай-ка пройдёмся по твоим воспоминаниям, блоха. Уж слишком ты зазнался.

Отключившись, Верун сразу очнулся, но уже в другом месте, в другом времени. На улице, высоко в небе сияло солнце, безоблачная лазурь простиралась над головой. И тут же он увидел его — маленького, восьмилетнего себя, сидящего на детской площадке, в стороне от других детей. Парень хорошо всё помнил, а этот день — ещё лучше многих. День первого появления глюка.

Мальчик молча и размеренно качался на качелях, исподлобья бросая злые, полные зависти взгляды на резвящихся ребят.

— Им легко, им тепло, им хорошо, ведь я не рядом, — бормотал себе под нос мальчуган, крепче сжимая цепи. Не от страха, а от сжигающей его изнутри чёрной зависти. — Ну и что, что я не хотел ни с кем делиться песочницей? Я первый её занял! После меня бы сыграли, подождали бы.

Его взгляд скользнул по железной горке, начищенной до такого блеска, что она слабо, но отражала. И в этом отражении на пару мгновений он увидел не себя, а кого-то другого — мертвеца с ужасной, полуразрушенной внешностью. Испуг сдавил горло, ноги подкосились, ударившись носками о землю, он бы уже упал на землю, но его вдруг подхватили чьи-то руки. Они были странными — одновременно и влажными, и сухими. Они уверенно поставили мальца с качель ровно на ноги. Это был тот, кто явился ему в отражении металла.

Ко взрослому же Веру, незримому наблюдателю этой сцены, подошёл никак не изменившийся Чёрд.

— Прекрасный день, не так ли, букашка? — произнёс он, и в его голосе слышалась лёгкая, ядовитая ностальгия. — По крайней мере, был. Время, когда ты ещё не стал маленькой и мерзкой гнидой, хоть и уже был той ещё занозой.

— Отстань, — буркнул Вер, не отрывая взгляда от прошлого. — К чему это вообще? Память у меня хорошая.

— Просто поностальгировать решил, глупыш, — усмехнулся Чёрт.

Тем временем в прошлом они уже познакомились. Маленькому Веруну начинал нравиться то, как этот странный тип говорит, как всех называет насекомыми. Но вот то, что он говорил, мальчику не нравилось.

— Не хочу я, чтобы они портили мой замысел! — с детским упрямством заявил он своему новому “другу”. — Лучше в стороне побуду, чем позволю им мне мешать.

— Но Вер, — галлюцинация встала на колени, почти сравнявшись с уровнем глаз ребёнка, и её пальцы, на миг потерявшие липкую влажность, мягко легли на его худые плечи. — Если ты будешь всегда один, то станешь изгоем для всех, понимаешь? Считать себя выше — не значит презирать. Это значит нести ответственность. Иначе они погрязнут в своей серости, а ты… ты падёшь в своей гордыне. Или, что хуже, так и останешься жалким червяком, боящимся собственной тени.

Малец лишь фыркнул, всем видом показывая своё пренебрежение, и, вырвавшись из призрачных объятий, зашагал к своему дому, не оборачиваясь. Чёрд неотступно следовал за ним, как тень, его пальцы время от времени трепали чёрные вихры мальчика, будто пытаясь расшевелить что-то спящее глубоко внутри. Глюк из настоящего, наблюдая эту сцену, тихо усмехнулся, и его голос прозвучал в ушах взрослого Вера, словно скрежет по стеклу:

— Видишь? Ты никогда не встал бы на лучшую тропу. Увы, ты выбирал более ядовитые яства, чем я, потому и пути у нас разные. Ты с самого начала был испорчен, пропитан гнилью изнутри. Жалкий, никчёмный, безмозглый таракашка, совершенно ничего недостойный.

Зрачки парниши тут же сузились до булавочных головок. Волна яростного жара прилила к вискам, сердце, только что успокоившееся, вновь забилось в бешеном ритме, выталкивая кровь. Кулаки сжались сами собой, костяшки побелели, готовые к удару.

— Кто бы говорил! — вырвалось у него хрипло. — Ты? Да что ты вообще можешь знать?! Ты порождение моей больной головы, шиза, гниющая без перерывов! Именно из-за тебя, из-за всех вас, уродцев, я стал таким! Ни тебе, ни кому другому, ни той наивной дуре Анфисе меня не понять!

Однако никакой ответной реакции от галлюцинации не последовало. Она стояла недвижимо, а её единственный глаз смотрел на Веруна с таким ледяным, безразличным презрением, словно перед ним был не человек, а досадное, грязное пятно на чистом полу. И тогда раздался щелчок — негромкий, но разрывающий саму ткань реальности. Площадка, дома, небо — всё поплыло, закрутилось воронкой из чистой тьмы, которая беззвучно поглотила их обоих, унося вглубь.

— Упрямо твердишь, что не виноват в том, кем стал? — голос Чёрта прозвучал отовсюду и ниоткуда, пока они летели сквозь вихрь забытых моментов. — Что ж, позволь ещё раз продемонстрировать тебе, НАСКОЛЬКО же ты заблуждаешься.

Верун снова стоял на детской площадке. Теперь ему было десять. Его любимые качели у забора оказались заняты парой подростков, и малец, уже привычно надувшись, собирался уйти, чтобы переждать в одиночестве. Но тут к нему подбежала младшая сестра одного из пацанов, девочка лет семи с двумя смешными хвостиками.

— Эй, ты который всегда один! — крикнула она, размахивая пластмассовой лопаткой. — Иди к нам! Мы замок из песка строим, а у нас стены всё время падают! Поможешь?

Верун замедлил шаг. Внутри что-то ёкнуло — приятное, тёплое и пугающее одновременно. Оглянулся. Трое детей у песочницы смотрели на него с нескрываемым ожиданием, без насмешек, без той привычной отстранённости, что читалась во взглядах большинства сверстников.

— Ладно, — буркнул парнишка, подходя и стараясь сохранить на лице маску безразличия. — Только я главный по стенам. И ещё буду делать башни.

И они, к его удивлению, послушались. Девочка, представившаяся Ликой, радостно кивнула и вручила ему самую большую формочку. Целый час Верун командовал, как генерал, отдавая указания, где копать ров, как утрамбовать песок для фундамента, а другие дети — два мальчика и Лика — смеялись и подчинялись. Было… странно. Непривычно тепло на душе, будто выпил чего-то согревающего. Этот комок льда под рёбрами, вечно сковывавший изнутри, на время отступил, растаял под простым детским смехом и совместной работой. Пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки от злости, сейчас были заняты лепкой песчаных башенок, и это занятие приносило необъяснимое, тихое удовлетворение.

Когда грандиозное сооружение было готово, Лика, вся перепачканная песком, сунула Веруну в руку смятую конфетку в липком фантике.

— Ты крутой! — выпалила она, сверкнув глазами, и тут же убежала догонять братьев, звавших её ужинать.

Верун сжал в кулаке подарок, ощущая сладкую липкость сквозь бумагу. В груди снова возникло то странное, щемящее чувство. Стоял и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. А потом развернул фантик. Обычная карамелька. Положил в рот. Была приторно-сладкой. Слишком сладкой.

На следующий день, возвращаясь из школы, Верун увидел ту самую Лику. Он смотрел на неё и не делал больше и шага, ни вперёд, ни назад. Маленький Вер и хотел снова с ней поиграть, повеселиться, но внутри от этого сердце сжималось в шип, вызывая яркое отвращение из-за этих мыслей. Чтобы он, да баловался с какими-то жалкими людьми. Это просто отвратно, как он считал. И всё таки ему хотелось такого просто счастья, но это противоречие в нём заставляло стоять в лёгком ступоре.

Девочка, играя с подружками возле своего подъезда, заметила его, широко улыбнулась и радостно помахала рукой. Сердце парнишки ёкнуло. Пальцы сами по себе сжались. В голове мелькнуло вчерашнее: её смех, тёплый песок в руках, эта дурацкая, липкая конфета. Что-то внутри слабо, как угасающий уголёк, потянулось к этому воспоминанию. Но тут же, привычной, накатанной волной, накатило другое — раздражение от её навязчивости, презрение к этой простоте. И главное — острый, знакомый соблазн. Соблазн увидеть, как этот огонёк в её глазах померкнет по его вине.

Вместо того чтобы кивнуть или хоть как-то ответить на приветствие, Верун сделал вид, что не заметил её, и прошёл мимо, глядя прямо перед собой. Краем глаза уловил, как улыбка на её лице медленно угасла, сменившись недоумением и детской обидой. И в этот самый миг внутри, в самой глубине, где пряталось всё самое тёмное, шевельнулось знакомое, греющее душу чувство — смачное, горькое и сладкое одновременно. Ему было приятнее от её обиды, от этого маленького акта эмоционального насилия, чем от той дурацкой конфеты и вчерашнего мимолётного тепла. Это было проще. Это было понятнее. Это давало ощущение контроля, власти над чьими-то чувствами, эмоциями, а это вело к управлению над кем-то, чтобы после утопить его в грязи.

Перед щелчком Вер услышал противный, с нотками грусти и издёвки, голос галлюцинации:

— Вот видишь, у тебя был путь в светлую жизнь, но ты же червь, а потому предпочитаешь поверхности землю.

Затем всё за мгновение поменялось – подвал. Старый подвал многоэтажки, немного сырой, с кучей хлама и мусора. Тринадцатилетний Верун с кусочком шашлыка стоял перед маленьким щенком с просящей мордашкой. Тощее, маленькое животное не издавало и звука, только смотрело жалобно и с мольбой в глазах. Видно было, что кто-то бросил его давно.

Мальчик присел на колени и свободной рукой подзывал его к себе, а тот, доверившись, подошёл к нему. Но не сразу отобрал мясо, а выжидал, словно опасался человека перед собой. Что делали и остальные животные. Однако щенок уж слишком хотел есть, потому подошёл ближе и аккуратно забрал шашлык. Маленький Верун тут же грубо схватил его за шкирку, встал на ноги и другой рукой сдержал мордочку щенка, не давая ему ни съесть еду, ни выплюнуть и сбежать.

— Молчи, грязь. Развелось вас тут. Ну ладно, всё равно мне же в кайф. Никто не узнает что я делаю, никто ничего не спросит с меня за вас, потому что вы бесхозные, и я могу делать с вами всё, что хочу.

Собачка старалась вырваться, но Вер слишком крепко держал. Она вся дрожала, но мальцу это нравилось. Он ещё сильнее сжимал ей пасть и лапки, а затем ближе поднёс к своему лицу.

— Знаешь, псина, мне стало интересно, что если я начну вырывать из тебя шерсть? Может вместе с мясом вырву? Ну сейчас и проверю.

Как только мальчик отпустил его лапы, пёсель попытался лапой ударить своего обидчика, но сумел лишь поцарапать, сделав глубокий порез от середины нижнего века левого глаза до левой скулы. Верун сразу же дёрнулся и выругался от боли, отпустив щенка и правой ладонью зажав рану, но кровь всё же стекала.

— Ах ты ж шваль! Я тебя убью дрянь!

Собачка же, не зная, где выход, упёрлась в угол, громко тявкала, тряслась, но не убегала больше, ибо не знала куда. А мелкий живодёр, забив на свою рану, ринулся к своей жертве и обеими ладонями намертво охватил её голову. Пальцы скользили по мокрой шерсти, суставы сводило от напряжения, но он давил, не разжимая хватку. Он смотрел прямо в глаза животного и на секунду увидел в них не свой полный яростью взгляд, а искажённую ухмылку Чёрда, прежде чем кость дала тихий, влажный хруст. Щенок дёрнулся последний раз и обмяк.

Осознав, что наконец убил жертву, Верун отбросил её к стене и жадно втянул воздух, разминая затёкшие плечи. Всё же для его возраста такое давалось нелегко — не говоря уже о взрослых животных. Но Веру было плевать на усталость: сейчас его накрыло тяжёлым, липким экстазом. То, как жалобно скулила псина, как дёргалась в бесполезных попытках вырваться, как тупо и влажно хрустнул её череп. Даже собственная рана будто перестала существовать. Но голос нравоучителя всё же нарушил это блаженное состояние:

— И как тебе не жаль бедняжку? Жизнь её итак не пожалела, ещё и ты, червь, добил её.

— Замолкни и иди нахрен. — раздражённо и громко буркнув Верун начал выходить из подвала, пряча руки в кармане. —Почему ты до того, как я её убил, не явился? Обычно до, а не после убийства, появлялся.

— А смысл? Я же теперь тебя не изменю, дурака навозного.

Чёрд ответил, на удивление, с еле распознаваемой грустью, со вздохом от сожаления. Но Вер не оглядывался назад, потому подумал, что тот просто хочет надавить на жалость. Так он считал и верил в это каждый раз, малец и не задумывался ни разу, почему так отлично от него ведёт, почему в целом появилась. Просто решил, что он особенный, вот поэтому у него всё так. А Чёрд тем временем уже и пропал, не слышал теперь Верун его шагов.

Домой мальчик вернулся молча и быстро, братья спали ещё, любили спать после обеда, а родители на работе оба. Уже в ванной он вынул руки из карманов и помыл, и лицо своё тоже.

Но взрослый Вер не досмотрел, что было дальше, но он итак знал, что было. Место теперь поменялось на школьный участок, в том месте, где камер не было. Там он, уже двенадцатилетний, избил свою одноклассницу за то, что испортила его кроссовки. Те, кому он нравился, помогли ему туда её затащить, а после просто смотрели, как тот бьёт беззащитную девочку.

Так следовала сцена за сценой, где он причинял боль. Животным, детям, сверстникам, даже тем кто по старше, если он был сильнее, старикам. Мучал силой, словами.

Продолжалось это до того, пока Верун не очнулся на полу кухни. Голова трещала так, словно огромный колокол трясся в его голове, мышцы болели и горели, дыхание было прерывистым, слабым, а в сердце, по ощущениям, застряла ржавая и большая игла с шипами. Он еле встал на слегка дрожащие ноги. Держась за свою грудь холодными и влажными пальцами и ладонью правой рукой, немного плюясь кровью, чувствуя на губах этот солоноватый и металлический привкус, парень увидел как глюк сидел за столом, пил что-то из кружки.

Вер хотел было уж накричать на него, но не смог. Горло сдавило, будто лозы переплелись там и оплели всё, да и не было ни сил, ни желания. Были лишь боль, опустошение и усталость. Тогда первым начал говорить виновник произошедшего:

— Ну что, вдоволь насмотрелся? Хотя, ладно уж, по твоему лицу я итак вижу. Ответь на другое. Ты не задался вопросом, почему тебе всё всегда сходило с рук? Мне хочется посмотреть, как плешивый блох напрягает остатки своих мозгов.

Парень не сразу понял о чём Чёрд говорит, стоя в ступоре несколько секунд, а потом, посмотрев на галлюцинацию как на последнего идиота на свете, ответил:

— В смысле почему? В школе конечно же потому, что я был отличником, там программа как для слабоумных, хотя это вип класс был, но хрен с ним. С животными… ну, потому что везло, со стариками та… — и тут до него резко дошло, что слишком много ему везло не только с этим, но и вообще совсем. — Я… потом подумаю. Сейчас я уже устал. Ещё и вчерашнюю ночь ощущаю так, будто щас также меня разрывал. Фу блять. Так и быть, отдохну, только… ох. Пожалуйста, не мучай меня пару ночей кошмарами, потом хоть замучай. А здесь оставлю Первого.

И не посмотрев на лицо своего глюка, Верун пошёл в комнату на кровать и сразу на неё улёгся, оставив Чёрда наедине с собой.

— Ого… неожиданно, конечно, но более чем радует.

С удивлением буркнуло себе под нос древнее существо, кивая в подтверждении некоторых своих мыслей, улыбка и взгляд его были уже налиты добротой.

Глава 9. Блеск и мрак

Утром Верун очнулся с тяжёлым, вязким ощущением, будто вместо крови по венам течёт расплавленный свинец. Жажда скручивала горло так, словно он весь предыдущий день пил одну лишь водку. С глухим, тяжёлым вздохом он поднялся с кровати. Ноги, ватные и онемевшие, медленно переставлялись, двигаясь в тягучем, замедленном ритме, пока он не добрался до кухни. Открыв окно, Верун сделал несколько глубоких вдохов, втягивая сырой, прохладный и свежий, после ночного ливня, воздух.

Сознание возвращалось неохотно, слой за слоем вытягивая из мрака обрывки воспоминаний: сегодняшняя ночь, последние несколько дней, да и в целом последний прожитый год. Но ничто не поразило его так сильно, как то, что случилось сегодня.

«Впервые этот трус что-то стал осознавать и понимать? Ну надеюсь конец света из-за этого не наступит.»

Размяв затёкшие плечи, Верун прошёлся по кухонным ящикам. Но ни в одном из них не нашёл кофе. Он с досадой закатил глаза и тяжело вздохнул, мысленно причитая о том, что чай — напиток для дуралеев, и как же ему тяжело делить одно тело с тремя чайными любителями. Однако, заглянув в холодильник, он обнаружил спасительную бутылку молока. Не раздумывая, парень припал к горлышку, выпивая содержимое большими глотками, не проронив ни капли. При этом он упрямо впился взглядом в холодную, матовую дверцу агрегата, разглядывая своё размытое отражение. И лишь когда молоко кончилось, оно на мгновение дрогнуло и исказилось, а затем рядом с ним проступило второе.

— Ну привет, Первый. Давно уж не виделись, чего ждёшь?

Мимика и голос существа оставались неизменными, застывшими, словно сама реальность вокруг него потеряла ход времени. Эта статичная, неестественная неподвижность давно перестала удивлять старую личность; для неё подобное стало привычным фоном, несмотря на жуткую, полуразрушенную внешность глюка. Верун лишь молча отошёл от холодильника, опустился на табурет и уставился в окно, за которым серело утро.

— Да вот, тебя, с тобой поговорить решил. Плюс не виделись давно. Сколько там? Пару лет? Я лишь же на пару дней управлял телом, а последний год так вообще та крыса не давала даже это. Я бы не ждал тебя, если б не случившееся с этим пидором.

— Какой же ты бранный навозник, не стыдно быть таким? — не дожидаясь ответа, с лёгким, скрипучим смешком отозвалось существо, усаживаясь напротив. Оно смотрело прямо в лицо собеседнику, склонив голову набок и чуть прищурив свой единственный уцелевший глаз. — Вы с ним так похожи. А оно неудивительно. Только после тебя он, как считает, понял как создаются личности.

— Да, похожи, и было время, когда я злился на тебя за твоё сравнение. Я тогда тоже был придурком и почти ничего не понимал. Потом стал меняться, не понимая почему. А ответ лёгок был. Он оставил во мне доброту. В отличии от него я могу быть добрым с большим шансом, чем он. Но всё же я ещё не успел ничего сделать, чтобы убрать свой статус хуесоса.

— Ну-ну, Веруша, будь мягче к себе. Иногда простого понимания и осознания достаточно, да и ты не виноват в этом. Помнишь тот день, когда настоящий понял, что ты не пропал и тем более не забыл ничего?

— Помню, к сожалению…

Слова галлюцинации потянули за собой тяжёлую, липкую пелену памяти. Картина прошлого всплыла резко, без предупреждения, словно кто-то дёрнул за невидимую нить в глубине черепа.

Год спустя после вербовки. Урен вернулся из длительной командировки, и теоретически Первый мог бы наконец встретиться с братом. Но настоящий Вер поступил иначе: он безжалостно вытолкнул его в самые глубокие ниши подсознания, а на поверхность вытащил совершенно новую личность. Детскую. Наивную. Добрую. Словно ангела, рождённого в раю и ни разу не ступавшего за его врата.

Проснувшись в новом, чужом теле, он ничего не понял. Где он? Почему здесь? Ведь ещё мгновение назад он был в детской, возился с братьями, а мать с отцом ушли в магазин. Куда его перенесло? С этими вопросами, бьющими в виски, он выбрался из комнаты и тут же столкнулся с высоким мужчиной в строгом костюме. Алексей. Он отшатнулся, спиной вжимаясь в холодную стену коридора. По телу пробежала мелкая, непрекращающаяся дрожь, а глаза мгновенно наполнились влагой, которую он отчаянно пытался сдержать.

Мужчина в первые секунды застыл в лёгком недоумении, но затем в памяти всплыли слова тогдашнего Веруна: придёт час, и настоящий владелец тела сменит марионетку на новую. И этот час настал. Алексей Владимирович даже не сомневался — перед ним стоял совершенно другой человек. Годы работы с «нестандартными» сотрудниками научили его считывать людей без слов. Он прекрасно знал: тот прежний, агрессивно-циничный, порой жестокий как шакал, порой неожиданно заботливый, ни за что не стал бы сейчас так беспомощно жаться к стене.

— Слушай, парниша… — начал говорить начальник тихим, обволакивающим голосом, стараясь не спугнуть. — Я не буду тебе ничего рассказывать. Ты мне не поверишь, я вижу по твоим глазам это. Но давай я отведу тебя к твоему Урену? Он здесь, и, скорее всего, выглядит иначе, чем ты помнишь.

Упоминание брата вспыхнуло в «маленьком» Вере искрой надежды. Надежды на объяснение, на защиту, на возвращение в понятный мир. Поэтому, хоть и не сразу, он кивнул и сделал неуверенный шаг вперёд. Алексей уже собрался повернуться, чтобы вести его, но замер, заметив, как детский взгляд прикован к его руке.

«Он что… НАСТОЛЬКО молодую личность создал? Ребёнка чёрт возьми? Да что это за урод такой, настоящий. Ладно, потом Урен точно не уйдёт от вопросов.»

— Хорошо малыш, держи руку и следуй за мной, тебе вреда никто не причинит. Я уж удосужусь.

Слегка подрагивая от внутреннего напряжения, мальчик осторожно взял ладонь незнакомца. Они двинулись в путь. Дорога заняла немного времени: коридор, кабина лифта, подъём на пару этажей, снова длинные, гулкие коридоры. Всё это время ребёнок-Вер не разжимал пальцы, крепко держась за руку спутника, и жадно, исподтишка разглядывал всё вокруг. Стерильные стены, покрытые регламентами и схемами, строгие портреты в рамках, фотографии групп людей с невыразительными лицами. Ему хотелось расспросить обо всём, задать сотню детских «почему?», но язык не повиновался. Страх сковывал горло: он боялся сказать не то слово, нарушить невидимое правило и получить наказание.

Алекс, так и не разжав пальцев Второго, постучал в дверь. Дождавшись низкого «войдите», он приоткрыл её, пропуская парня внутрь, а сам остался на пороге, плотно закрыв за собой створку и застыв в ожидании.

В кабинете же воцарилась тяжёлая тишина. Вер застыл, не понимая: настоящий ли перед ним Урен, или это просто похожий человек? А Ур был в шоке, не ожидая, что так резко увидит своего брата. Он хотел ещё попланировать это как-то, подумать, что и как сказать. А тут вот так, неожиданно, без предупреждения или намёков. Но, отойдя от потрясения, старший понял, что младший его не узнаёт. Собравшись с силами, Ур встал из-за стола и подошёл ко всё ещё молчавшему Веруну. Тот продолжал дрожать, но уже не так сильно.

— Вер… привет. Это я, твой брат, прости что первым не пришёл, всё думал как всё произошедшее рассказать. Да и я слышал о тебе, и видимо мне врали… Я с этим разберусь, но позже. А сейчас подойди ко мне, я очень скучал.

Несмотря на изменившуюся внешность, Вер теперь точно разобрал в этом человеке своего близкого родственника. Его голос так и оставался тихим, немного картавящим букву «р», хоть в нём и было слышно, что нечто плохое произошло у него. И Вер подошёл к нему, сразу обняв, введя Ура в трепетный шок, заставив его самого дрожать. «Маленький» Верун всем телом прижался к брату, хоть и будучи выше его на полголовы. Урен уже хотел сам его обнять, редкие слезинки покапали у него из глаз, однако он совсем не ожидал того, что ему совсем не врали насчёт него.

Парниша резко, будто из воздуха, вытащил нож и быстрым взмахом руки через всё лицо Урена, от правой скулы, через нос и до самой левой брови, оставил ему глубокий порез. Кровь полилась оттуда, а из-за боли Ур отшатнулся от братца на несколько шагов, закрывая ладонью пол-лица, шипя и стараясь не выкрикнуть ругательства. Одним глазом он смотрел на Вера. В этом взгляде слились испуг и гнев, однако Ур не двигался ни в его сторону, ни от него, ожидая объяснений.

Лицо Веруна переменилось. Теперь на нём не было и знака того, что он волновался, переживал. Нет. Теперь на нём была только злая усмешка и взгляд, полный презрения и высокомерия.

— Что, всё ещё так не любишь «некультурно выражаться»? Ха-ха, вроде такой взрослый, а всё равно следует тупым и ненужным правилам, да, братик? Думал бросил и нихуя не изменится? Ты ошибался!

Нож с глухим, тяжёлым стуком упал на пол. Верун медленной, хищной поступью двинулся к Урену, его ладони сами собой сжимались в тугие, побелевшие кулаки. Урен стоял, словно вкопанный, всё ещё прижимая ладонь к рассечённой части лица. Сквозь пальцы продолжал сочиться слабый, но упорный ручеёк крови, стекая по подбородку и пачкая воротник. В его голове, заглушая физическую боль, билась одна и та же мысль, полная горького самобичевания: зачем он не доверился психологам и психиатрам, обследовавшим брата? Почему не послушал своего друга Алексея? Почему не пришёл к нему сразу, не выложил всё как есть? Теперь он платил за эту слепую веру и беспечность. И Урен был готов платить эту цену до конца, лишь бы в глубине души теплилась слабая, отчаянная надежда: только бы это был не настоящий Вер.

— Я бы мог сейчас наврать что я другая личность и бла бла.

Подойдя вплотную, парень смял воротник его рубашки, притягивая брата к себе. В этом захвате чувствовалась голая, не прикрытая ничем жажда убивать, передающаяся через дрожь напряжённых мышц.

— Но неет, я хочу посмотреть на твою корчащуюся рожу не только от раны, но и от моральной боли. Да! Это я! Твой брат, самый настоящий. Ты думаешь Первый сделал бы тебе так? Нее, он почти как я, но всё же слабее. Тот что обнял тебя? Ха! Да он вообще тюфяк! Я ему дал воспоминания из детства, и то изменил. Зачем? Да просто нравиться смотреть как постоянно кто-то страдает.

Верун уже изготовился перенести хватку с ткани на горло, как вдруг его собственные руки взбунтовались. Пальцы разжались, бессильно повиснув вдоль тела, и отпустили Урена. Ноги, больше не подчиняясь воле «настоящего», сами сделали шаг назад, а затем и ещё один, отступая к двери. Поначалу Верун лишь хлопал глазами, не понимая, что происходит с его телом, но спустя секунду затылок пронзило леденящее осознание. Он почувствовал чужое, непреклонное сопротивление внутри собственного разума. Он понял, кто именно сейчас перехватил штурвал.

— Вот как? Ладно, чёрт с этим, идите нахуй, потом отвеселюсь.

Сознание мигнуло и погасло, словно выдернули шнур из розетки. Тело Веруна обмякло и тяжёлым мешком рухнуло на пол, оставляя старшего брата стоять посреди комнаты, истекая кровью и захлёбываясь в океане безответных, ужасающих вопросов.

Кухня была залита тусклым, серым светом. За столом, с видом полного спокойствия, восседал Чёрд.

— Даа, весёлый был момент, Перваш, и ты молодец, что сумел побороть его. Он, второй букаш, был блеском, в тот момент, а потом появился настоящий и навалился мраком.

Скрипучий голос галлюцинации разрезал тишину. Чёрд неторопливо дожёвывал кусок хлеба, запивая его простой водой из гранёного стакана. Его собеседник — Первая личность — не находил себе места. Он уже встал и теперь мерил кухню шагами, от нечего делать наворачивая бесконечные круги вокруг стола. Его взгляд метался: то утыкался в мутное окно, то скользил по линолеуму пола, выдавая внутреннее, клокочущее напряжение.

— Ага, в кавычках только если, или интересный. Впрочем, ладно, у тебя всегда была любовь называть любую происходящую хрень весельем. И меня до сих пор мурашки идут от того, как ныл второй после того, что сделал тот урод. Я… даже не представлял, что он, и получается я, можем быть такими… эмоциональными в хорошем плане?

— Можете, почему нет? В конце концов вы всё же один человек, просто разные грани. Настоящий то слишком глупая букашка, не обучалась почти ничему, от того и думает, что немного поменяв воспоминания он сам немало изменится. Но всему своё время и свой исход. Вот исход его нынешнего себя и подошёл к концу.

Первый молча кивнул, принимая эту странную философию, и продолжил было своё мерное хождение. Но вдруг он замер, словно вкопанный. Его глаза расширились, тело напряглось, будто сквозь стены до него долетел беззвучный, но оглушительный удар. Не сказав ни слова, он метнулся в спальню, скрывшись в полумраке коридора.

Отсутствие затянулось. Прошло около получаса, прежде чем дверь снова скрипнула. Вернувшись на кухню, Первый с нескрываемым удивлением обнаружил, что существо никуда не делось. Чёрд всё так же сидел на стуле, неподвижный и пугающе спокойный, хотя Первая личность была уверена, что за это время глюк должен был испариться.

Верун открыл рот, чтобы выплеснуть вопрос, ошарашивший его в спальне, но Чёрд, даже не повернув головы, лениво поднял ладонь. Этот простой, повелительный жест мгновенно заткнул его, словно на горле затянули невидимую петлю.

— Кто я на самом деле ты и остальные трое узнаете позже. Что слышит первичная личинка? Ничего, ты сам пока что закрываешь ему эту возможность, но лишь пока ты сам понимаешь как закрывать и пока он не поймёт как снова всё видеть и слышать. Ну и ещё ему сейчас не до этого. Зачем и почему я провожу время с тобой, с третьим, со вторым и настоящим? Тоже узнаете позже, и иногда я уже говорил почему и зачем. Хочешь — ищи эти пазлы, нет — жди. В любом случае все всё узнают. Уже в этом году, дорогой мой жучок. Но на этом я попрощаюсь, пожалуй.

И, не дожидаясь ответа или возмущённой реакции Веруна, Чёрд исчез. Не было ни вспышки, ни звука. Он просто растворился в спертом воздухе кухни, растаял, словно его никогда и не было, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый запах сырости и первую личность наедине с гнетущей тишиной.