Успеть до Батыя 4: Князья и Боги

Глава 1. Копить силы

— Это до нови, — сказал мне Тихон и положил ладонь на мешок. — Это на семена. А вот это трогать нельзя, хоть ты меня режь.

Он не считал. Он трогал мешки ладонью по боку и шёл вдоль стены землянки дальше. Зерно лежало в яме под полом и в мешках по стенам. Свет шёл в дверь косым столбом, и в нём плавала пыль.

— Соль я в сухое снёс, к Параскеве и к Олёне, тут бы отсырела. Сукно, что зимой у рязанцев купили, по бабам раздал. На пошив, пусть шьют, пока поле не позвало. Крицы у Стожара, сам знаешь.

— Знаю, — кивнул я.

— Ну и всё. Дотянем до нови, Иван Волотич. Лишнего нет, а дотянем.

Он заложил дверь в землянку на деревянный засов, подёргал его и направился к воротам. Я пошёл следом за ним. Под галереей было темно и капало с тёса; за воротами взвоз лежал весь в колеях, которые за зиму промёрзли, а теперь оттаяли и расползлись.

Под холмом, на берегу Клязьмы, вешняя вода уже сошла, но не до конца. В низине стояли лужи, а между ними лежало всё, что принесло с верховьев: сучья, кора, целые вывороченные кусты, ил серыми языками, прошлогодняя трава, скатанная в валики. В ямах, оставшихся от половодья, ходила рыба. Егор стоял по колено в одной из них и выбирал её бреднем. На берегу уже лежал улов, и две вороны, усевшиеся на ближайшем дереве, уцелились на него.

— Рано сошла, — заметил Егор. — Худо ли, хорошо, не знаю. Рано.

— Зато мы с рыбой, — ответил ему Тихон.

— Мы-то да, — кивнул тот.

Егор выволок бредень. В нём билось что-то крупное, и он прижал его коленом.

Я отошёл к воде и обернулся на Крутец. Снизу он был другой, чем сверху. Вал шёл кругом, и по нему кругом же стояли рубленые клети городни, тёмные, с подтёками, а над воротами галерея с крышей. Из-за стены в весенне-синее небо поднимались печные дымы: от моей избы, Параскевы и Будилы. Отдельно струился тёмный дымок, что шёл от кузницы. На южном склоне холма уже зеленело, а в тени, под северной стеной, земля была ещё бурая, с остатками снега и наледи у подножия. Я поднял руку козырьком. Чужой человек, подошедший с реки, подумал бы, что тут сидит сильный владетель. Если не князь, так точно боярин.

Я смотрел на дымы и думал, что мы это пережили. Вторую зиму, со стеной, с лошадьми и с ватагой Будилы, которой больше не было, потому что они стали моими людьми. Теперь каждый старший на холме ждал от меня одного слова, и я знал, какого.

— На Егория кормилицу выгоним, — сказал мне Тихон сзади. — Трава пошла.

— Выгоним, — кивнул я.

— Вечером совет соберёшь?

— Да, — вновь кивнул я.

Мы пошли вверх по взвозу. Тихон шёл впереди и молчал, а я шёл за ним и решал, что скажу вечером. Прежде чем мы подошли к воротам, я решил только одно: первым говорить не буду.

Улеб сел в передний угол избы. Он не выбирал этого места и не спрашивал, он просто вошёл и сел, и место стало его. Будила сел возле двери, спиной к ней, на чурбак, на котором колют лучину. Гюрята и Тихон устроились на лавке, а Стожар у печи. Вавила и Егор встали у стены. Стожар принёс с собой кусок железа и вертел его в пальцах, как вертел всегда, когда руки у него были без дела. Лучина горела ровно, без треска. Параскева поставила на стол кувшин с квасом, оглядела всех, кто сидел, и вышла. Дверь за собой она закрыла неплотно, но Будила привстал, дотянулся и прикрыл.

Я сидел на своей лавке и ждал.

— Коли род бьют — то род отвечает, — произнёс Улеб. — Иначе это не род. Боярин за кровь Волотичей ответить должен. И за тех, кого мы здесь на холме положили. За Ждана… Дорогу к его двору в Заполье я знаю.

Он сказал это и замолчал. Да и прибавлять было особо-то нечего: всё, что он думал про боярина, было высказано им мне ещё по осени, на песке у брода, и с тех пор не изменилось.

— Ну, ежели идти — так идти! — поддержал его Гюрята. — Я про то же. Пока он нас не ждёт. Он думает, мы тут после зимы еле живые, а мы придём. И стены, братие, стены надо крепить, чтобы было куда вернуться. Одно другому не мешает. Я бы заборола довёл, вышку бы поставил, а парни пока…

— То-то и оно, что парни, — перебил его Будила.

Он встал. Он не умел говорить сидя, когда говорил всерьёз. Стоял он просто, руки вдоль тела. Его сабля висела на поясе, но до рукояти он не дотрагивался.

— Парни у нас умеют стоять в строю на дворе. Щит к щиту, шаг, удар. Хорошо стоят, Улеб, я не спорю. Однако в чистом поле их конные с двух сторон объедут, и строй твой на третьем шаге рассыплется, потому что никто из них ни разу не стоял, когда на него конь идёт. Это раз.

Будила поднял руку и загнул один палец, после чего продолжил:

— Кони. Они всю зиму под кровлей простояли, овса не видели, одно сено. Под седлом в поле на третий день лягут, и мы их резать будем на мясо. Это два.

Он загнул ещё один палец.

— Третье — это съестной припас. Дружину в поле надо кормить. Я с дружиной ходил, я знаю, сколько она ест. И это не то, что ест мужик на пашне.

Гюрята дёрнулся было возразить, но ничего не сказал. Вавила у стены ухмылялся одной щекой и смотрел на Будилу с удовольствием: ему, видно, нравилось, как тот выкладывает своё по одному, точно поленья.

— И четвёртое, — сказал Будила. — Коли уйдём мы все, кто с оружием, то здесь останутся лишь бабы, старики и малые. Да Первуша, у кого рана в боку едва зажила. А ежели сюда кто чужой придёт? Они ведь не отобьются! Так мы всё потеряем.

Он повернулся к Тихону. Тот молча мял шапку пальцами. Он тискал её с самого начала и только теперь перестал.

— До нови дотянем, — сказал он. — Я сегодня яму глядел. Дотянем. А в поход для коней овёс нужен, которого нет. И мужикам хлеба в дорогу не соберём. Лишнего нет. Я не против, вы меня поймите. Я просто говорю, как есть.

Ему никто не ответил, и он опять взялся за шапку.

— Ты, Кочет, за себя боишься? — спросил Улеб.

Спросил тихо, не повышая голоса.

— За молодых да неумелых, — спокойно ответил ему Будила. — Меня ты в бою уже видел.

Стало так тихо, что было слышно, как в печи осыпается зола. Гюрята открыл рот и закрыл. Егор у стены переступил с ноги на ногу. Улеб сидел прямо и не шевельнулся; только пальцы у него на колене сжались и разжались.

— Железа нет, — сказал Стожар от печи и положил свой кусок на шесток. — На новую броню нет. Кольчуги да панцири починю, но новых не сделаю, хоть бы вы мне тут все мехи качали по очереди. Это я к слову.

— Первуша в поле просится, — сказал Тихон. — Бок не зажил, а он просится. Это я тоже к слову.

Они все повернулись ко мне. Улеб тоже, последним.

Я встал.

— Боярин своё получит! — твёрдо сказал я, встав на ноги. — Но не сейчас. Нынче сил у нас маловато. Спросим с него, когда с другим снаряжением и не на этих конях. По полной взыщем. Будем копить силы. Кто против — говори сейчас, потом не говори.

Улеб поднял на меня глаза. Они были светлые и холодные, как вода в проруби, и ничего в них не отражалось. Потом он встал, поклонился в пояс и вышел. Дверь за ним закрылась без стука.

Гюрята поднялся с лавки, набрал в грудь воздуху, что-то сказать, но Будила положил ему руку на плечо, и Гюрята выдохнул, так ничего и не сказав.

— Ну, копить силушку так копить, — произнёс он всё-таки, уже будучи у двери. — А копить-то как будем, Волотич?

— Завтра подробней скажу. С утра при всех у коновязи.

Оставшиеся вышли из избы по одному. Будила уходил последним, он кивнул мне от двери и вышел. Остался лишь Тихон. Он надел наконец шапку, подумал и снял её опять, и налил себе квасу из кувшина, который так никто и не тронул.

— Правильно сказал, — сказал он. — Улеб отойдёт.

— Отойдёт. Не скоро.

— Не скоро, — согласился Тихон. — Он долго отходит. Зато как отойдёт — всё.

Он ушёл. Я снял нагар с лучины и сел. В углу за печью было тихо.

Утром они стояли полукругом у коновязи, весь холм, кроме малых и Параскевы, которая и так всё узнавала раньше всех. Солнце било в глаза. Я стоял спиной к коновязи, с висевшим на поясе мечом, который придавал мне уверенности, и я это чувствовал.

— Гюрята, — обратился я к новгородцу. — Тебе заборола по верху городни ставить и стену довести. Ещё вышку на угол, который к броду, дозорную. Чтобы к осени стена была стеной, а брод и дорога за ним — как на ладони.

— Вышку можно, — сказал Гюрята и ухмыльнулся. — Это я умею. Поставлю, не сумлевайся. Такую, что Волчий Брод будет весь виден и кто по дороге к нему ходит.

— Тебе, Вавила, — обернулся я к мужику. — Избы тем, кто в землянках. И конюшню. Сначала конюшню. Понял?

— Сначала конюшню, — повторил Вавила. — Коню, стало быть, изба, а Онисиму с Дарёнкой землянка. Правильно. Конь дороже, он не спорит.

Онисим за его спиной сказал что-то, чего я не расслышал, и Дарёнка ткнула его локтем.

— Улеб и Будила. Вам учение. Каждый день с утра, все парни. Как и чему учить — сами решите.

Будила кивнул. Улеб стоял, подняв подбородок, глядя в сторону ворот, и не шевельнулся.

— Егор, Лукьян. Поле. Сеять что есть, а под новую пашню рубить ельник у малого поля. Сколько осилите.

— Рано, — сказал Егор. — Земля холодная.

— Рубить не холодно.

— Не холодно, — согласился Егор. — Что же… Можно.

Лукьян повернул голову к Егору, прикидывая, должно быть, с какого края тот начнёт порубку ельника, но промолчал.

— Бабам огород. Тихону припасы ведать и торг с Ольховкой. Стожар, Онисим — железо, что есть, в дело. Четыре крицы отложите и не трогать без меня.

Стожар хмыкнул. Это у него означало согласие или что-то близкое.

— А кони теперь твои, Долговязый, — не утерпев, влез Будила, не дожидаясь моего слова. — Все, сколько есть в Крутце. Корми, чисти, выводи. Кто без разрешения коня возьмёт — я с тебя окромя Ивана спрошу, не с него.

Долговязый стоял с краю, в своей рваной куньей шапке, хотя солнце уже грело вовсю. Он посмотрел на Будилу, потом на коней у навеса, свистнул сквозь зубы, коротко, и кивнул.

— Вот ты и до стремянного дослужился, Долговязый, — весело оскалился Сорока. — Был холоп боярский, стал конюшим у Волотича. Расти тебе дальше некуда, разве что в князья.

Долговязый повернулся к нему и молча показал пальцем сперва на Сороку, потом на кучу навоза у навеса, потом опять на Сороку. И свистнул ещё раз, уже иначе.

Парни засмеялись. Сорока тоже, первым и громче всех.

— Всё, — сказал я. — Ну, а теперь за дело.

Они разошлись, но не сразу: сперва стояли, обсуждали. Гюрята уже показывал Вавиле руками, где встанет вышка. Потом двинулись, кто к воротам, кто к избам, кто к реке. Улеб пошёл к кузне, один, и на меня не обернулся.

Я остался у коновязи. Бурый за моей спиной фыркнул и ткнулся мордой мне в плечо. Я положил ему руку на шею.

Все получили по делу, каждый знал, куда идти. Я стоял и не знал, куда идти мне, потому что себе я дела не назвал. Впрочем, занятие мне скоро нашлось.

К полудню Микитка с Торопкой притащили в избу охапку бересты. Они ободрали её с берёз у ручья, листы были сырые, белые с одной стороны и рыжие с другой, и сворачивались в трубки, едва их отпускали.

— А на доске не будешь больше? — спросил Микитка.

— Нет. — Я покачал головой. — Доска тоже хорошо, только на неё теперь всё не поместится.

Доски не было. Была когда-то, и о ней я вспоминать не хотел.

Я взял верхний лист бересты, расправил его на коленях, и он тут же свернулся опять. Тогда я переломил его об колено вдоль, чтобы не сворачивался, прижал к столу досточкой от бочонка и подержал над лучиной, пока он не подсох и не стал тёплый и ломкий по краю. Микитка подавал мне листы по одному, Торопка держал досточку. Писало я взял днём у Стожара: кусок обломанного гвоздя с расклёпанным концом, который он мне сунул, не спросив, на что. Оно царапало. Береста под ним расходилась белым, и строчка выходила неровная, но читалась.

Я писал быстро, по-своему, как писал всю жизнь, когда надо было не забыть: заборола и вышка; конюшня и избы; поле с ельником; семена; соль. Про каждого человека своё и про каждое дело — когда начать и к чему поспеть. Микитка следил за писалом, открыв рот. Торопка следил за тем листом, что ещё лежал на лавке и сворачивался. Один раз он ткнул его пальцем, и лист свернулся туже. Третий лист треснул у меня под рукой пополам, и я отложил половинки: на них ещё можно было записать что-то короткое.

— Ты чего пишешь? — спросил Микитка.

— Что запомнить надо.

— А чего помнить?

— Много чего. Идите спать.

Они ушли. Зашёл Гюрята, за оселком, который забыл у меня и о котором вспомнил только теперь. Он увидел разложенную на столе бересту и остановился.

Я протянул ему лист.

— Разберёшь?

Он взял, повернул к лучине и долго смотрел, наклонив голову, и губы у него шевелились, и ничего из них не выходило.

— Не разберу, — сказал он и протянул лист обратно. — Буквы вроде и буквы, а не наши. Я читать-то умею, меня в Новгороде дьячок учил. А это что за письмо?

— Моё. Сам выучился, как мог.

— А на что оно тебе?

— Чтобы в голове не держать.

Он подумал над этим, пожал плечами, взял свой оселок и ушёл. Я дописал что хотел, сложил листы один к одному, перевязал лыком, чтобы не разъезжались, и сунул под лавку, где было сухо и куда не доставала Параскева с веником.

Бересты мне хватит до осени. Потом надо что-то другое, но вот другого здесь не было ни у кого, и взять его было негде.

Учение Улеб начал как зимой: строй, щит к щиту, рогатины вперёд, шаг и удар. Парни стояли на площадке, где снег стоптали ещё в декабре, а теперь была грязь по щиколотку. Улеб ходил перед строем и трогал древки, ставя их на вершок выше или ниже. Шумило держал рогатину слишком высоко, и Улеб молча пригнул её к бедру. Афоня переступил не с той ноги, и строй на нём сломался, и Улеб вернул всех на место и начал сначала.

— Шаг. Удар. Шаг.

Щиты сходились с глухим стуком. Грязь летела из-под ног.

Будила стоял у избы, привалившись к углу, жевал соломину и смотрел на строй. Потом выплюнул её, оттолкнулся от угла и подошёл.

— Федька. Найдён. За мной ступайте.

Он отвёл их в сторону, шагов на десять, туда, где стояла поленница. Там он показал, как уйти вдвоём от троих: один бьёт по ногам, другой в это время заходит сбоку. Как встретить конного из-за угла, из-за поленницы, когда конь уже прошёл и всадник показал тебе спину. Как валить коня: за узду, вниз и в сторону, всем весом, и подальше от копыт. Он показывал это без красоты, короткими движениями, на Федьке вместо коня, и Федька повторял за ним сразу, а Найдён сперва стоял и только потом повторял, зато повторял точно.

Улеб остановился.

— Это убийство исподтишка, — сказал он. — Не бой.

— Это жизнь, Улеб, — ответил ему Будила. — Бой потом. Доживут до боя — будет им бой.

Строй стоял и слушал. Первуша в строю держал щит криво, отвернув левый бок, тот, что ему распороли летом, и был белый, с каплями на лбу.

— Поди сядь, — велел ему Улеб.

— Я могу.

— Сядь, сказано.

— Я могу.

Я как раз подошёл к учебной площадке, где проводилось обучение, и оба наставника повернулись ко мне: Улеб с рогатиной в руке, Будила, держа руку на сабле. Они стояли шагах в десяти друг от друга, а между ними стояли парни, которые ждали, что я скажу.

— Утром занятия ведёт Улеб, — сказал я. — После полудня — Будила. Первуша, ты отдыхаешь, пока Мусьяна не разрешит.

— Я могу…

— Пока сидишь в сторонке. Это не тебе решать.

Первуша отошёл в сторону, понурив голову.

— Здраво рассудил, — кивнул мне Улеб. Он помолчал ещё немного и отвернулся к строю.

Будила тоже согласно кивнул и пошёл обратно к поленнице, где его ждали Федька с Найдёном. Федька держал самострел, старый Онисимов, и, пока ждал, натянул его сам, упёршись ногой в стремя, без чужой помощи. Я это отметил и пошёл дальше.

У кузни, на солнце, лежала собака, положив голову на лапы, и смотрела на учение. Осенью она ушла за Улебом к Щитке, жила с ним там всю ту неделю, и вернулась с ним же, и с тех пор ходила за ним по пятам. Клички у неё не было. Улеб звал её «собака», и этого хватало.

Я оглянулся от ворот. Улеб ставил строй на одном конце площадки, Будила учил двоих на другом.

На Егорьев день Тихон выгонял корову.

Он делал это, как делают дело, которое важнее его самого: вербой, по хребту, легко, и приговаривал под нос то, что и всегда, отчего я давно перестал разбирать его слова. Вербу Тихон с вечера поставил в воду и утром обтёр, и она была гладкая и красная. Корова шла на траву медленно, выбирая, куда ставить ногу, и у ворот остановилась и долго нюхала землю.

— Крестнику тёлку обещал, — сказал мне Тихон, не оборачиваясь. — Помнишь?

— Помню, что врёшь.

— Так пока вру. А как с быком из Ольховки сведём, да тёлка появится али бычок — перестану.

Он засмеялся первым, я за ним. Корова вышла за ворота, нашла траву и опустила голову, и Тихон остался стоять над ней с вербой. Потом присел, провёл ладонью ей по ноге от колена вниз, где за зиму стёрлась шерсть, и что-то сказал корове отдельно, уже не приговором.

У подножия холма бабы разбивали огород. Делили его участки без меня и, видно, уже заранее, потому что, когда я подошёл, всё закончилось. Параскева забрала верх у подножия холма, где посуше и солнце с утра, а Олёне с женой Лукьяна достался низ, ближе к реке, где земля ещё чавкала. Межу между ними обозначили воткнутыми прутьями, и прутья стояли криво, кто как воткнул. Параскева уже вела первую гряду: откидывала землю заступом и разбивала комья ребром. Олёна копала внизу и бурчала под нос, и каждое слово было слышно наверху.

— Мне всегда низ. В Заполье низ, тут низ. Я, видно, для низу и родилась.

— Зато там земля жирнее, — сказала Параскева сверху.

— Жирнее. Утонешь в ней, в жирной.

Мусьяна в огороде не копала. Она прошла мимо, вниз, к лесу, с корзиной, и за ней шла Малаша с лукошком. Олёна разогнулась им вслед.

— Травница, — сказала она. — А гряды-то кто?

Мусьяна не обернулась. Малаша поглядела на мать, подумала и пошла дальше.

Параскева тем временем поставила Марью на землю. Девчушка стояла в длинной рубашке, босая, и земля под ней была холодная. Малышка это понимала и стояла, подняв плечи. Потом пошла. Три шага, покачиваясь, с растопыренными руками, а потом села.

— Пошла! — закричала Параскева на всю округу. — Иван, гляди — пошла!

Я глядел. Марья сидела на земле и разглядывала свои ноги с большим удивлением, потом попробовала землю ладонью и отдёрнула её. Олёна стояла внизу, опершись на заступ, и у неё что-то сделалось с лицом, чего я прежде не видел.

Я улыбнулся. Первый раз за эти дни, и почувствовал это щеками.

А потом повернулся к лесу, куда ушли Мусьяна с Малашей. Их уже не было видно, только кусты у опушки ещё качались. Я поймал себя на этом и пошёл в избу.

К столбу я пошёл на следующий день, после полудня, один.

Тропа у ивняка была вся в иле, и ил присох коркой и лопался под ногой. В ивняке висели на ветках на высоте моего пояса пучки сухой травы и мусор: докуда стояла вода. Сама вода стояла ещё высоко, мутная, рыжая, и несла щепу и пену, но с гряды выше брода она уже сошла, и камни торчали из неё мокрыми спинами, и между камнями вода кипела и белела. Брода ещё не было. Через неделю, если не будет дождей, будет.

Столб стоял тёмный от сырости, с одним рогом. Вода доходила до него, это было видно по полосе ила на нём, и ушла. Прошлогодний сор у его подножия смыло, и песок был чистый.

Дубовый росток стоял.

Весной он был прутиком с двумя бурыми почками, я его таким оставил после Пасхи. Теперь почки раскрылись, и из каждой вышли листья, маленькие, светлые, в складках, с ещё не разошедшимися краями, липкие, как у всякого дуба весной. Я тронул один пальцем. Палец стал липкий. Я вытер его о штаны и присел на корточки, и выбрал из-под ростка то немногое, что опять нанесло: две щепки, рыбью кость, катышек ила. Руки стали холодные и в глине.

За рекой, там, где старая дорога сходит к броду, ивняк стоял серый, ещё без листа, и в нём никого не было. Ни зверя, ни следа на мокром. Пусто.

В двух десятках шагов от меня выше по течению стояла Мусьяна. Она стирала бельё, подоткнув подол. Била вальком по мокрому, и звук приходил ко мне с опозданием. Потом она выпрямилась, отвела волосы с лица мокрой рукой и повернулась ко мне. Поглядела прямо, не щурясь. Долго. Подобный взгляд Мусьяны я уже видел в Щучьей Заводи.

Я отвернулся первым. Это было трудно сделать, как трудно оторвать примёрзшую ладонь: не больно, но что-то остаётся на железе. Я отвернулся к ростку и дальше глядел на него, на его складчатые листья и на свои руки.

И тут же в голове промелькнула мысль. Краткая, как вспышка молнии. Срок неумолимо подходит. До прихода Батыя оставалось девять лет.

Я постоял ещё и пошёл обратно. Валёк за спиной стукнул опять, и ещё раз, и ещё, ровно, как стучал до меня.

Наверху, когда я уже подходил к воротам, громко закричала какая-то баба.

Я узнал голос Параскевы, которая ругалась на детей. У колодца стояли Микитка и Устя, а Параскева стояла над ними с ведром и не знала, с какого конца начать.

Они были серые. Оба, от макушки до пят, в глине, которая уже подсыхала на рубахах светлыми пятнами и трескалась, а на ногах ещё блестела. У Усти глина была даже в волосах. Микитка держал руки на отлёте, как держат что-то чужое.

— Рубахи — хоть выбрось! — ругалась Параскева. — Хоть выбрось обе. Где вас носило?

— Мы за берестой ходили, — пояснил Микитка. — А там берег обвалился.

— Какой берег?

— Там. Выше. Устя полезла, а он поехал.

— Я не лезла, — сказала Устя.

Я подошёл и соскрёб пальцем у неё с рукава комок. Он был серый до синевы, холодный, плотный. Я размял его в пальцах. Он не крошился и не сох — мялся и лепился. Песка в нём не было, я не почувствовал ни одной крупинки. Тогда раскатал его в колбаску и согнул кольцом, и оно не разошлось трещинами. Я мял его долго, даже Параскева перестала ругаться и теперь глядела на меня с ведром в руке.

— Ты-то что, Иван? — спросила она. — Тоже лепить?

Я не ответил ей. Я скатал глину в шарик и сунул его в пояс. Пальцы у меня остались серые, но я их не вытер.

— Вот что, пострелята, — обратился я к Микитке и Усте. — Завтра с утра покажете, где брали.

— А рубахи? — спросила Параскева.

— Рубахи отстираешь.

— Отстираешь. Это кто отстирает — я?

— Ты, — спокойно, как ни в чём не бывало, кивнул я.

Она набрала воздуху, выдохнула и погнала обоих к ручью, обмываться, пока не стемнело. Устя шла впереди, оглядывалась на меня и не понимала, за что не ругают. Микитка понял, что им не попадёт, и уже гордился, и шёл, растопырив серые локти, как ходят после драки, в которой побил ты.

Сколько там этой глины, под тем берегом? И что с ней станет в огне — растрескается или зазвенит?

Глава 2. Кровь на глине

Микитка вёл меня вдоль берега Клязьмы на запад, вверх по течению реки, и всю дорогу оборачивался — иду ли я. Устя шла позади меня и молчала. Ей со вчерашнего не верилось, что их за глину не ругают, а обещали похвалить.

Берег здесь поднимался обрывом, в рост и выше, и лес подходил к самому краю. Внизу под обрывом лежала полоса песка, а дальше шла вода — здесь в Клязьму впадала речка, которую Овсей зимой назвал Киржачом. Её устье лежало рядом, и по мутной большой воде его можно было угадать только по тому, что струя там шла темнее и крутила.

— Вот, — сказал Микитка.

За ледоход берег пополз. Кусок обрыва «съехал» и лежал внизу грудой, с дёрном наверху и с корнями, торчавшими из него во все стороны, а в самом обрыве, там, откуда он отвалился, стояла стена серой глины. Она была в мой рост, ровная, с потёками, а снизу её лизала речная вода.

Я подошёл и положил на неё руку. Глина была холодная и гладкая, и ладонь к ней прилипла. Я вынул нож и срезал пласт. Срез вышел блестящий, без единой крупинки, с синевой в глубине. Я смял срезанное в комок, раскатал, свернул кольцом. Кольцо не треснуло. Откусил от края, подержал на зубах и выплюнул: песка не было, во рту осталась одна холодная тяжесть.

— Ну что? — спросил Микитка.

— Отличная глина, — довольно сказал я. — Просто великолепная.

Устя села на корточки у воды и стала тихонько копать глину пальцем, глядя на меня снизу.

Третьяк добрался к нам, когда я уже отмерил ножом на песке то, что мне было нужно. Он шёл на костылях по берегу, подолгу выбирая, куда ставить ноги, и ругался на каждый корень по отдельности, и когда дошёл, сел на выворотень и долго дышал.

— Ну, — сказал он. — Позвал. Говори.

Я показал ему руками. Корыта: два, из колод, чтобы в них месить. Доску, ровную, гладкую. И ящик: без дна и без крышки, четыре стенки, вот такой длины, вот такой ширины, вот такой высоты. Я показал на пальцах, потом на песке, ножом. Третьяк глядел на мои руки, а не в лицо.

— Ишь удумал, — сказал он. — Корыта какие-то. Я тебе что, бондарь? Я дощечки тешу. На гонт, на крыши, Вавиле на конюшню, он мне их с Пасхи заказал, я и половины не натесал, а ты мне корыта.

— Корыта из колод выдолбить. Ты тонкую работу сам сделаешь, а серёдку выбрать — это и Торопка с Микиткой смогут, коли ты им покажешь.

— Покажу, — недовольно буркнул Третьяк, поглядев в сторону Микитки. — Они мне колоду так выдолбят, что в ней воду носить можно будет решетом. А ящик этот тебе на что? Без дна. Это как короб без дна. Это не короб, это дурь.

— Глину в него набивать. Потом снимать. Чтобы бруски выходили одинаковые.

— Одинаковые. А на что одинаковые?

— Чтобы ложились друг на друга.

Он подумал. Переспросил мерку. Я показал ещё раз, и он показал мне на своих руках, и я поправил его большой палец. Он запомнил руками, я это видел: пальцы у него сложились и застыли.

— Печь из них будет, — сказал я. — Которая не треснет.

— У деда Носыря печь. Не трескается. И у Параскевы тож хорошая.

— У них печи — камни глиной обмазанные. Эта будет другая.

Больше я ему не стал объяснять. Он посидел ещё, отдышался, встал на костыли и пошёл обратно вверх, к холму, бормоча мерку, а за ним пошли Микитка с Торопкой, которого он подобрал по дороге. Устя осталась.

Я остался тоже, перед серой стеной, с ножом в руке, и чувствовал то, чего не чувствовал давно и чего на этом холме не чувствовал ни разу: мне хотелось делать это самому. Руками. Срезать, месить, бить форму об доску. Я знал, чего это стоит, и всё равно хотел.

Над обрывом, в кромке леса, стояла черёмуха в тугих бурых почках.

— Такая нужна? — спросил Третьяк и сунул мне изготовленную им форму.

Корыта он сделал за день. Торопка с Микиткой долбили колоды теслом, а он сидел рядом на чурбаке и говорил, где долбить, и отнимал тесло, когда они били не так. Форму он сбил сам, из гладко тёсаных ровных плашек, на два бруска, с перегородкой. Теперь я держал её и прикладывал к ней руки, и она сходилась с меркой.

— Да.

— Та. Пёс её дери, та. Два дня потратил на ящик без дна. Мне бы за два дня ложек с десяток. А дальше что?

— Дальше глину добывать будем.

Вскоре пришли парни и молодые мужики. Будила привёл их после полудня, закончив учения.

— Пусть не только руками работают, — сказал он мне, пока они разбирали корзины. — Крепкие спины им нужны.

Он повернулся к парням.

— Корзину — полную. Сорока, тебя тоже касается.

— А чего сразу меня?

— А кого ещё. Не болтай попусту.

Парни носили глину корзинами от реки вдоль берега ближе к подножию холма, и тропинка под их ногами скоро стала бурой и скользкой. Корыта стояли на пологом берегу, у воды. В корыта валили глину, лили воду и сыпали речной песок. Я показывал, сколько сыпать, горстью: вот столько на столько. Потом в корыта лезли ногами.

Вода была ледяная. Парни лезли, месили, выскакивали, бежали к костру, который Сорока развёл тут же на песке. Грели у огня ступни ног и лезли обратно в корыта. Глина на ногах у них стояла серым до колена, а под ней кожа была красная, в пятнах.

— Хлеб и тот серый, — сказал Сорока, стоя в корыте и переминаясь, — а печь-то будет?

— Печь будет. Меси.

— Я мешу. Я с осени столько не месил, сколько сегодня. Тесто бабы месят руками, а мы ногами. Значит, мы ниже баб.

— Выше. Бабы в тесте по локоть, а ты по колено.

Он подумал и остался доволен.

Первую форму я набил сам. Положил её на доску, набрал глины обеими руками, вдавил, добавил, вдавил ещё, срезал верх ножом вровень с краями. Поднял форму вместе с доской, перевернул, ударил об доску, чтобы глина отошла от стенок. Звук вышел глухой. Я снял форму. На доске лежали два серых бруска, одинаковые, блестящие, с ровными углами. Пока я на них смотрел, они чуть осели под своим весом, и углы стали мягче.

Парни стояли вокруг и смотрели на бруски.

— И это всё? — спросил Сорока.

— Это начало.

— А чего они такие? — спросил Афоня. — Как хлеб из серой муки.

— Высохнут — побелеют. В печи покраснеют.

— Покраснеют, — повторил Третьяк со своего чурбака. — Глина. Покраснеет. Ты бы ещё сказал, запоёт.

Вторую форму набивал Найдён. Пальцами правой он её не держал, держал левой и локтем правой, прижимая к животу, и набивал левой. Вышло медленно и ровно. Я видел это, но ничего не сказал ему, как и он ничего не сказал мне.

К вечеру четверга под навесом у кузни, который Вавила сбил за полдня из жердей и лапника, лежали в тени первые ряды сырца. Третьяк сидел под навесом и глядел, как их укладывают.

Улеб прошёл мимо навеса к кузне, глянул на бруски, не замедлив шага, и вошёл внутрь.

Вечером я мыл руки в реке. Вода была холодная, глина сходила с ладоней, с тыльной стороны, с запястий, и не вымывалась из-под ногтей. Я тёр песком, но она всё равно не сходила. Я поглядел на свои серые ногти и подумал, что так, наверно, теперь будет до осени.

Ночью ударил заморозок. Утром на корытах лежал иней, а глина в яме загустела, а потому топоры и лопаты в неё едва входили. Парни рубили её кусками и носили. Над обрывом черёмуховые почки за ночь лопнули, и на кончиках показалось зелёное.

Федька сидел на обрыве над ямой с самострелом на коленях, как ему велел Улеб.

— Зверь по весне голодный, — сказал он. — К воде может выйти, а тут люди в яме, снизу, и видят только крутой обрыв перед собой.

Федька взял тугой самострел Онисима из кузни и теперь сидел с ним на краю обрыва, свесив ноги. Со стороны было заметно, что самострелом он теперь управится без проблем — за зиму Федька вытянулся и раздался в плечах.

— Сам натянешь? — спросил я снизу.

— Сам. Сил хватит, — ответил он. Подумал и добавил:

— Онисим говорит, тетиву бы новую, эта тянется. А так сам.

Он сказал это без хвастовства, ровно.

Будила ходил по берегу между ямой и корытами, заложив руки за спину.

— Землекопов из них делаешь, — сказал он мне, проходя.

— Печников.

— Печников. Тоже дело. У нас в Чернигове печник был, так его в дружину не брали, говорили, руки жалко.

Он пошёл дальше.

— Воевода, — сказал ему вслед Сорока из корыта, — а тебе за печника ещё одного коня дадут?

— Мне за тебя и хомута не дадут.

Оба засмеялись.

Шумило залез под обрыв последним. Он был меньшой у Тихона и всё делал последним, не оттого, что ленился, а оттого, что сперва глядел, как делают другие. Он спустился, взял лопату и ткнул ею в глину.

— Как лёд, — сказал он Афоне. — Ты её рубишь али ковыряешь?

— Рублю топором, так сподручней.

— Понятно.

Я стоял у корыт и кричал водоносам, сколько им воды принести.

Дуняша с Устей принесли сверху похлёбку в двух горшках, поставили на выворотень корней упавшего дерева. Дуняша огляделась, кому сказать. Заметила меня.

— Я пойду? — спросила она. — Мне ещё Олёне при котле помогать.

— Иди, — разрешил я.

Она ушла, а Устя осталась и села у горшков, заявив, что будет сторожить их от собаки, которой тут не было.

Река шумела ровно. Солнце уже грело спину. Руки у меня были серые по локоть, и я заметил, что день хороший, и что давно такого не замечал.

Шумило в яме громко говорил что-то Афоне и неожиданно замолчал на полуслове.

Я поднял голову. Он стоял с лопатой, повернувшись мимо меня, вверх по берегу, туда, где у кромки леса из-под обрыва выходила к воде промоина.

Там стоял медведь.

Он был худой. Это первое, что я увидел: рёбра под шкурой, и шкура клочьями, в одном месте до голой кожи, и большая голова, которая казалась больше оттого, что тело под ней было такое. Зверь шёл вдоль промоины вниз, к воде, и вышел на нас. Он стоял и смотрел. Потом пошёл, не побежал.

Медведь шёл, вразвалку, опустив голову, и это было хуже, чем если бы бежал. Потом он увидел тех, кто в яме, ниже себя, и бросился на них. Парни кинулись из ямы кто куда, по лопатам, по глине, скользя и срываясь. Афоня вылез первым и тут же упал на четвереньки наверху. Найдён выбросил из ямы лопату и полез за ней.

Шумило не успел. Он был у дальней стенки, и когда повернулся, чтобы вылезть, то медведь прыгнул с края вниз, в яму, и достал его сверху, одной лапой, по бедру.

Шумило опрокинулся в глину и закричал. Медведь стоял над ним в яме, и голова его была вровень с краем.

От корыт до ямы было с полсотни шагов, и я видел всё разом — чётко и очень медленно. Одновременно с этим я осознавал, что ничего не успею предпринять, чтобы спасти Шумилу.

Федька на обрыве поднял самострел, прижал ложе к плечу. Он целил долго, слишком долго, и лицо у него было такое, какое я видел у него осенью на помосте, когда он стрелял в Косого и попал. Я услышал, как он сказал, вслух, себе:

— Это же зверь.

И выстрелил.

Болт ударил медведя в плечо. Медведь встал на дыбы, во весь рост, выше края ямы, рявкнул так, что у меня заложило уши. Зверь повернулся к обрыву, где стоял Федька, и полез из ямы, цепляясь передними лапами за край и обрушивая глину.

Наконец медведь вылез. Теперь он был между ямой и обрывом, на открытом месте, и в это время по склону, скользя на глине, бежал Овсей с рогатиной. Это была та рогатина, с кованым рожном и крестовиной, которую Онисим сделал по осени, и о которой тогда сказали, что с такой не стыдно на медведя.

Овсей добежал, ударил зверя под грудь и встал, упёрши древко пяткой в глину, когда хищник попытался опуститься на передние лапы.

Медведь навалился. Овсей держал. Его везло по глине назад, ноги у него скользили, он цедил сквозь зубы одно слово:

— Держу.

И держал.

От того места, где я стоял, мне был виден бок зверя. Левый, вздыбленный, с клочьями, и на нём, под лопаткой, одно место, совсем небольшое, с мою ладонь. Оно не светилось и не было ничем помечено. Оно было просто то место, куда надо бить. Так я видел это на лосе и на том, зимнем медведе, и всякий раз это было одно и то же: точка, и больше ничего, и ты знаешь.

Я закричал.

Это был не крик словами. Это вышло из-под рёбер, из живота, через всё горло, и я слышал его сам снаружи и понимал, пока кричал, что его слышат на холме.

Медведь осел. Как если бы его ударили туда, куда я смотрел. Передние лапы у него подломились, и он лёг на рожон всем весом, а Овсея отбросило на спину.

На помощь к нам бежали все, кто мог, но Будила подоспел первым. Я не видел, когда он подбежал, может, просто был уже неподалёку. Он вскочил зверю на спину, ухватился за шерсть на загривке и ударил ножом под лопатку, раз и другой, всем телом, и ещё раз. Медведь дёрнулся, осел на землю и вытянулся.

Стало тихо. Лишь шумела река да в яме стонал Шумило — ровно, на одной ноте.

— Всё, — сказал Будила, стоя на звере. — Всё. Слезаю.

Он слез с медведя.

Я почувствовал на верхней губе тёплое и провёл по ней языком: кровь. Меньше, чем бывало прежде, она не текла — сочилась из носа.

Я сделал шаг к яме, в сторону Шумилы, и ноги у меня ушли. Не подломились, ушли вбок, вместе с берегом. Я сел на землю, боком, неловко, упёршись рукой.

— Шумилу, — прохрипел я. — К Мусьяне. Носилки из жердей…

— Сорока, Афоня — жерди! Живо! — крикнул Будила. — Найдён, в яму, держи ему ногу выше головы. Рыжий, беги наверх, скажи Мусьяне, чтобы готовилась. Бегом!

Парни уже лезли в яму. Будила стоял надо мной и глядел сверху, на мои руки в глине, на окровавленную губу, на меня, и молчал. Я опустил голову и стал вытирать руки о штаны.

Шумилу вынесли на жердях. Бедро у него было разодрано от паха до колена, но благо что когти зверя до кости не достали. Сорока зажал рану парня своей рубахой и держал всю дорогу вверх, бледный, молча, без единой прибаутки.

Овсей сидел на земле, отдышавшись, и держался за бок.

— Зверь мой, — сказал он. — Я держал.

— Держал. — Будила кивнул. Он вытирал нож о шерсть. — А лёг он от моего ножа.

— От болта он и так бы лёг.

— Лёг бы. Через день. В лесу, где его ни одна собака не найдёт. А нас с тобой он бы прежде с собой уложил и Шумилу бы доел.

— Я его на рожне держал, Кочет. Ты на нём сверху сидел, как на печи.

— Угу. На печи… Ты бы ещё подержал, я бы поглядел, кто на ком сидит.

Они говорили меж собой зло и коротко. Двое взрослых мужей, которые оба были правы и оба это знали. Прочие мужики и парни стояли кругом и не вмешивались. Рыжий, вернувшийся сверху, переводил дух и глядел то на одного, то на другого.

Улеб пришёл с холма. Он шёл не быстро, но и не медленно, в руке у него была рогатина. Подойдя, Улеб поглядел на зверя, на болт в плече, на рожон рогатины в теле зверя, на раны от ножа. На Федьку, стоявшего на обрыве. На меня, что сидел на земле, опёршегося на руку. Понял, что мне сейчас не до разбора споров, и громко объявил:

— Шкура Федькина! Он первый попал.

Овсей закрыл рот. Будила пожал плечами и убрал нож.

— И куда я её? — спросил Федька с обрыва. — Мне она на что?

— Твоя, — сказал Улеб. — Куда хочешь.

— Мясо, — сказал Будила. — Тощий. Одна жила. С него и собаке мало, но собаке хоть. Шкуру снимем, тушу…

— Потравишься, — сказал Улеб и пояснил:

— Медведь весенний, недавно с лёжки. Таких даже с голодухи не едят.

Будила посмотрел на него, но Улеб больше ничего не прибавил. Будила дальше не стал расспрашивать, а только поджал губы и дёрнул плечом — не едят так не едят.

Федька на обрыве опустил самострел и глядел на медведя так, как глядят на вещь, которую тебе отдали, а ты её не просил.

— Снимайте шкуру, — сказал Будила парням. — Афоня, Рыжий. Аккуратно, не как с барана. Тушу — в реку, подальше, чтобы не воняла здесь.

Будила подошёл ко мне и подал руку. Я встал. Ноги держали хуже, чем надо, и он взял меня под локоть и повёл. Я шёл сам, а он держал. Кровь на губе я не стёр, забыл.

Мы поднимались по склону, по серой скользкой тропе, которую протоптали ногами. Будила глядел вперёд.

— А парни не побежали, — неожиданно сказал он. — Из ямы вылезли, а дальше не побежали. Стояли.

— Молодцы. — Я кивнул. — Не забоялись.

— Выходит, есть у них смелость, — задумчиво произнёс Будила.

У ворот нас встретил Гюрята. Он был в кольчуге, надетой второпях, в шлеме набекрень и с топором в руке.

— Ну, — сказал он. — На Крутце слышно было. Я уж думал, режут кого.

Я кивнул ему и понял, что мне придётся лечь.

Вставать на ноги я мог. Я поднимался, доходил до двери и держался за косяк, но дальше порога не шёл, потому что изба при повороте головы уплывала вбок. Тогда я ложился обратно и глядел в потолок, который был закопчён у печи и светлел к окну, и по нему я знал, который час.

За дверью кипела жизнь.

— Куда с грязными ногами? — говорила Параскева кому-то, долго, с подъёмом в конце каждой фразы. — Куда ты с грязными ногами на порог? Я мыла. С утра спину не разгибала, а ты по чистому идёшь, как по лугу. Уйди. Уйди, сказала!

Будила вёл учение: было слышно, как сходятся щиты и как он коротко бросает между ударами:

— Ниже. Ниже щит. Он тебе не в лоб бьёт, он тебе в живот бьёт. Ещё.

Стучала кузня. Кто-то провёл мимо избы коня, и тот фыркнул у самой двери.

Третьяк пришёл ко мне через день после полудня. Он вошёл, не постучавшись. Сначала встал у порога, потом подошёл ближе и сел на лавку, привалившись спиной к стене. Вытянул увечные ноги и положил костыли рядом. В руке у него был обломок серого бруска.

— Трескается, — сказал он и показал обломок. — По краям. Вот. Что дальше-то?

Я взял обломок. Трещины шли от углов, мелкие, как на подсохшей грязи. Брусок снаружи был уже светлый, а внутри, на изломе, тёмный и сырой.

— Где лежали?

— Где ты велел. Под навесом.

— С какого края?

— С южного. Там солнце.

— Вот от солнца. Переложи на северный край. В тень. На солнце не класть вовсе.

— В тень. А сохнуть он тогда когда будет?

— Будет. Медленно. Это и надо.

— Ладно. — Третьяк кивнул. — Ты мне скажи по-простому: ты это где видел? Чтобы глину в тень от солнца прятали, как квашню от сквозняка? Я видал, как горшечник в Заполье горшки на солнце сушил. На крыше сушил, на самом солнцепёке, и ничего у него не трескалось, а горшки у него были такие, что я из них до сих пор ем. Все сушат. Один ты в тень.

— Горшок маленький. Этот толстый. Снаружи высохнет, внутри сырой, и его порвёт.

Он глядел на меня, не веря. Потом поглядел на обломок у меня в руке, на трещины от углов, и перестал спорить, потому что трещины были на виду.

— Теперь дальше слушай. Через день их переворачивать надо, — сказал я. — На другой бок. Потом ещё. Когда высохнет, то возьми и постучи ногтем. Сырой стучит глухо. Сухой звенит.

— Звенит, — повторил Третьяк. — Глина звенит?

— Звенит. Тогда складывай клеткой. Брусок так, брусок поперёк, чтобы продувало.

— Клеткой.

Он молчал долго. Потом поднял костыли, встал по стене, забрал у меня обломок обратно, зачем-то сунул его за пазуху и пошёл к двери.

— Звенит, — сказал он ещё раз, уже на пороге, и это было ругательство. — Пёс его дери. Два дня на ящик, и глина звенит.

За дверью Параскева сказала кому-то:

— Лежи, сказано. Лежи, не тебе одному лежать.

Я понял, что это относилось не ко мне — Шумило в своей избе, должно быть, тоже пробовал вставать и выходить наружу.

К полудню следующего дня я мог спокойно сидеть на лавке. Я выбрался на порог избы, откуда мне хорошо был виден навес у кузни. Третьяк сидел под ним на своём чурбаке и показывал парням, как перекладывать сырец. Торопка носил бруски по одному с южного края на северный, а Третьяк брал каждый и стучал по нему ногтем. Он слушал, клал будущие кирпичи на место и поджимал губы. Я не слышал звука, но по выражению лица Третьяка понимал, что он был глухой.

Он не верил. Это было видно по губам. Он не верил и делал, как ему сказано. И это было то, чего я хотел, когда стоял у коновязи с пустыми руками: чтобы дело делалось без моего непосредственного участия.

Я лёг и заснул, и проснулся в сумерках оттого, что в дверях избы кто-то стоял.

На пороге стояла Мусьяна. В руке у неё была глиняная кружка, из которой шёл пар.

Она вошла, не глядя мне в глаза. Она глядела на кружку, потом на лавку, потом поставила кружку на лавку у изголовья и выпрямилась.

— Шумило лежит, — сказала она. — Зашила его. Жар малый.

Голос у неё был ровный, тихий.

Я взял у неё кружку. Отвар был горький и тёплый, пахло корнем и чем-то ещё, горелым. Я стал медленно пить. Она стояла у печи и ждала, пока я допью, и глядела в печь — на огонь, а не на меня.

Лучины мы не жгли. Печь Улеб подтапливал на ночь, и сейчас отсветы её огня падали сбоку на лицо Мусьяны. Они играли на щеках и скулах молодой знахарки, и сейчас я заметил то, чего не замечал ни разу днём, при свете солнца, за две зимы, что она здесь. Лицо у неё было неяркое, ровное, и в нём не было ничего лишнего. Ни одной черты, которую хотелось бы убрать. Волосы были убраны под платок гладко, и у виска выбилась одна прядь, тёмная, и свет от печи проходил сквозь неё. Руки, которыми она держала край печи, были в зелёном до запястий: она заготавливала целебные травы, пока я лежал.

Внутри печи треснуло полено, и искры вылетели на шесток, но Мусьяна даже не вздрогнула.

Я понял, что пристально гляжу на неё, и в этот раз не могу отвести от неё своего взгляда. Знахарка отвернулась сама. Не быстро. Просто перевела глаза с огня на дверь.

— Пей, — сказала она.

Я допил.

— Спасибо.

Мусьяна взяла у меня пустую кружку, не коснувшись руки, и пошла к двери. В дверях она не обернулась.

Я глядел ей вслед, пока дверь не закрылась, и потом ещё, на дверь, на тёмные доски с полосой света из щели.

Слабость уходила. Я чувствовал это телом: ноги опять были мои, и изба стояла на месте, когда я поворачивал голову. Я знал, что это сделал отвар Мусьяны.

Я задумался, вспоминая, как Мусьяна подала мне кружку, дождалась, пока я допью отвар. И за всё это время ни разу она не поглядела мне в глаза.