Усилитель 8. Трудные решения
Глава 13
Москва. Комплекс «Галактика».
– Милая, ты где? – распахнув входную дверь, в дом вошёл хозяин, Анатолий Дмитриевич Губкин.
– Пока малой спит, мы на кухне колдуем, – Татьяна Антоньевна выглянула из дверей кухни. – Перекусишь чего-нибудь? – задала она вопрос следом.
Анатолий отрицательно качнул головой: – Нет, не до того. Я по делу. Мне только что звонила Любовь Степановна Карпинская из приюта. Говорит, что у неё какая-то сложная проблема. Просит, по возможности, и тебя подъехать. У тебя получится?
– Конечно, получится. Сейчас… – Татьяна подошла к раковине и стала отмывать запачканные мукой руки. Собралась она, и в самом деле, быстро.
Когда Анатолий Дмитриевич и Татьяна Антоньевна вошли в кабинет Карпинской, по присутствию в нём нескольких сотрудников и напряжённым и растерянным лицам, Губкину стало понятно, что ситуация и впрямь нетривиальная: такими руководителей коллектива приюта он ещё не видел.
– Что за проблема, Любовь Степановна? – обратился он к главной воспитательнице приюта, на время болезни Андрея исполнявшей обязанности директора.
– Вот, – протянула она листок бумаги Губкину, и пояснила: – Нам поступило письмо из департамента социальной защиты населения. В пятницу приедет делегация для подготовки изъятия детей: по действующим регламентам, дети, находящиеся более трёх месяцев без присмотра, подлежат изъятию и передаче в приюты или семьи.
– Дети у нас постоянно под присмотром. Они и так в приюте, – удивлённо пожал плечами Губкин.
Карпинская прикусив губу, развела руки: – Да, но по статусу опекуном всех детей является Андрей Андреевич; есть ещё доверенность, которую он выдавал на имя княжны Марии Андреевны перед уходом в армию, но сейчас этот документ недействителен. В результате с момента ранения Андрея Андреевича, нет никого, кто бы считался опекуном и формально дети остались без надзора. Максимальный срок нахождения ребёнка без опекуна не может превышать три месяца. А прошло уже три с половиной. В принципе, департамент социальной защиты нас должен был за две недели до истечения трёхмесячного срока предупредить. Но, видимо, забыли или какой-то сбой в документообороте произошёл. Сейчас они пытаются эту проблему решить; в пятницу приедут и скорее всего, уже в пятницу часть детей могут забрать.
Татьяна тяжело вздохнула: – Для детей это будет тяжелейшая травма, они все себя семьёй считают, привыкли к этому дому. Разве чиновники это не понимают?
Карпинская присела рядом с Татьяной: – Они понимают, сочувствуют. Но они чиновники. Им нужно выполнить регламент и только так к их работе претензий не будет. Инструкции правят бал, бумага ведёт дело. Я звонила, пыталась сдвинуть приезд комиссии на более поздний срок, но у них и так время упущено и сейчас они будут всячески торопиться, чтобы вернуть ситуацию с нашими детьми в лоно действующий документов и регламентов. Я записалась на приём к министру, но попасть к нему можно не раньше, чем через полторы недели. Я также звонила Виктору Михайловичу Дитерихсу и попросила его найти вариант, чтобы дети остались у нас; юристы ведут мозговой штурм, но будет ли результат и каким, не ясно.
– Кому мы можем ещё позвонить? – обратилась Татьяна к мужу.
Анатолий Дмитриевич на секунду задумался: – Оптимально бы цесаревичу, но телефона его императорского высочества у нас нет. Ещё через Артура Гефта можно попытаться выйти, но когда он прилетал во Владимир, нас там не было и связи с ним никакой. Все контакты были у Андрея, а его смартфон сгорел при покушении.
– О, сейчас, – Губкин достал смартфон и нажал вызов, а потом проговорил в трубку: – Запишите, пожалуйста, что я звонил, у меня есть необходимость пообщаться с Дарханом Тайшаевичем.
Отбив звонок, он известил собравшихся: – Секретарь князю Окинову до вечера доложит… Попрошу князя записаться на разговор с наследником престола, и он нашу проблему изложит. Окинов не откажет, займётся.
– Времени совсем нет; пока наследник и князь переговорят… – сокрушилась Татьяна.
– Сейчас, ещё один вариант, – Анатолий вновь набрал номер: – Добрый день, Юрий Васильевич. Три минуты для меня найдётся?
Получив положительный ответ, он коротко изложил проблему, а закончив разговор сообщил супруге: – Евич взял паузу, сейчас он у охраны Андрея уточнит, когда они доклад делают, чтобы нашу просьбу туда включить.
Через несколько минут Евич перезвонил и грустно сообщил: – Я переговорил со старшим дежурной службы тайной канцелярии, что у родственников Андрея есть важная просьба к руководству. Они включат необходимость контакта с вами в вечерний доклад. Но когда этот доклад попадёт на стол начальника тайной канцелярии, они не знают.
– Понятно, – с сожалением протянул Губкин. – Время нас поджимает, срочно нужно…
Татьяна Антоньевна взяла трубку у мужа и обратилась к Евичу: – Юрий Васильевич, Татьяна говорит. А мы сейчас в госпиталь подъехать можем?
Анатолий Дмитриевич вопросительно кивнул подбородком супруге: – Зачем? Тайная канцелярия нас выслушает, но ничем не поможет. В госпитале дежурят рядовые сотрудники во главе с лейтенантом. Это проблема не их уровня.
Татьяна отрицательно покрутила головой и негромко проговорила в трубку: – Все с Андреем разговаривали. Я – нет. Наш ребёнок родился нормально, я восстановилась, моему здоровью контакт с Андреем больше не помешает, а медсестра с Андрюшкой посидит несколько часов. Я с Андреем умею разговаривать: крыша многоэтажки после его расставания с Эльвирой Шиманской не даст соврать.
Юрий Васильевич на секунду задумался: – Для вас я окно между процедурами найду. Ну, может придётся немного подождать.
– Машина минут через пятнадцать к выезду будет готова, – сочтя доводы жены резонными, благоразумно не стал с нею спорить Анатолий.
Владимир. Военный госпиталь.
Стоя у стекла, разделявшего две комнаты блока, Евич показал подбородном на Андрея, лежавшего на кровати: – У нас между процедурами полчаса, можно немного больше, но прошу сильно из графика не выходить: мы Андрея поддерживаем в хорошей физической форме, а для этого нужно несколько часов занятий каждый день.
– Мы уложимся. Думаю, есть ли результат, будет понятно относительно быстро. Пойдём, Татьян…– Анатолий Дмитриевич взял Татьяну за руку, прошёл мимо охраны, сидевшей в коридоре и осторожно открыл дверь в палату: – Андрей сразу после ранения похудел, за последние два месяца выглядеть стал лучше, но до первоначальных кондиций ещё не вернулся, обмен веществ у него замедлился и Евич восстановление ведёт осторожно. Тебе лицо его покажется непривычным, но раньше он почти всегда улыбался, а сейчас оно как маска… Вообще без эмоций.
Татьяна, осторожно ступая, чтобы не шуметь, тихо разместилась на краешке стула, обняла ладонями пальцы Первозванова и негромко проговорила: – Здравствуй, Андрюша.
***
Как и обычно, ранним утром я проснулся, тихосечко, чтобы не шуметь и не разбудить Машу и детей, вышел из комнаты. Уже в коридоре надел кроссовки и выбежал из «Трёхбашенного дворца» на улицу. Стандартная пробежка: вначале в сторону парка, потом в гору, а затем – спуск к Чёрному морю. Через полчаса стали появляться дети и взрослые, округа и пляж оживали.
Торопливо приближавшегося Филиппа Дмитриевича Каховского, управлявшего крымским комплексом «Галактика», я заметил издалека. Да и невозможно было его не заметить: на фоне отдыхающих, прогуливавшихся по пляжу в шортах и майках, Каховский, одетый и костюм-тройку, выглядел диссонансом, как белый медведь в пустыне Сахары.
Подходя ко мне, взволнованный Филипп Дмитриевич поклонился и включил смартфон, который он доставал на ходу: – Андрей Андреевич, звонила Татьяна Антоньевна Губкина. Она сообщила, что минувшей ночью встречала самолёт и переслала Вам сообщение.
Управляющий запускает трансляцию, экран телефона я почти не вижу из-за яркого света, но голос Татьяны слышу отчётливо: – Андрей, сегодня ночью в Москву прилетели твои родители; это знаменитая мольфарская семья, которую поляки схватили через несколько месяцев после твоего рождения и на двадцать лет упрятали в тюрьму за антипольскую пропаганду. А тебя тогда удалось вывезти в Россию и спрятать. Я первым самолётом, на рассвете, вылетаю с ними в Крым, будем скоро, встречай.
Я растерянный замираю: Мама? Папа? Я их скоро увижу?
– Я сообщение получил утром, когда самолёт уже в нашей зоне был, я машину отправил, Татьяна с гостями на подъезде, – продолжил удивлять меня Каховский.
Я соображаю: я в шортах и майке, на моём пляжном кресле только полотенце; нужно бежать в свой номер и срочно одеться во что-то соответствующее… Как-то не очень встречать в шортах и лёгкой рубашке… Может, мундир надеть? И Машу обрадовать, чтобы подготовилась и не паниковала – они же ей свёкор и свекровь. Оглядываю приютских детей, плавающих в воде и отдыхающих на пляже. А у них-то эмоций будет – бабушка и дедушка же…
Пока раздумываю, что и в каком порядке делать, вижу, что от дворца быстрым шагом ко мне приближаются три человека: Татьяна ведёт за руку немолодую, но ещё моложавую худощавую женщину, с удивительно открытым лицом, рядом с ними уверенно шагает мужчина в пиджаке.
Я выпрямляюсь, и начинаю подниматься от воды к тропинке. Вдруг Татьяна, до которой осталось всего с десяток метров, отпускает руку моей мамы, делает несколько быстрых шагов ко мне, и ещё не доходя, громко произносит: – Андрей, ты нам нужен. Андрей, дети в опасности! Твои дети в опасности! Ты нам нужен! Без тебя мы не справимся! Твои дети в опасности! Андрей, ты слышишь меня? Услышь, умоляю ради Бога!
Татьяна показывает рукой в сторону Чёрного моря – толпа детей сгруппировалась в плотную толпу у кромки пляжа. Там весь приют: большие и маленькие, в сарафанах и платьишках, плавках и шортах, с короткими стрижками и торчащими косичками, с куклами и совочками-ведёрками. Они сбились в кучу, их голосов я не слышу, а может они молчат и только Чёрное море, равнодушно накатывающее на берег, как всегда шелестит волнами: шшшш, шшшшш, шшш…
Дети напуганы и сбились в плотную кучу; старшие опекают малышню, стараясь прикрыть их от неизвестной угрозы. Я угрозы не ощущаю. В недоумении разворачиваюсь к Татьяне. Вижу, что её контуры, как и контуры моих родителей быстро тают, изображение становится зыбким и плывёт, как и вся картинка вокруг. И единственное, что остаётся отчётливым в этом непонятно-изменчивом мире, таком чужом и неожиданно ставшим неприветливо-угрожающем, это голос Татьяны: – Андрей, ты слышишь меня? Андрей, умоляю! Андрей, ты нам нужен! Твоим детям грозит опасность!
Я снова поворачиваю голову в сторону детей, но и их затягивает дымка. Мир дрожит и пузырится, лопаясь местами и прорываясь ослепительными пятнами. Тучи, на восходе плотно закрывшие солнце, немного раздвинулись и яркие лучи ударяют мне в глаза. Они настолько яркие, что мне больно до рези в глазах. Я со всей силы сжимаю веки, чтобы прикрыться от этого невыносимого, выжигающего потока света.
– Кххха! – слышу я отчётливый кашель.
Кто это кашлянул? Рядом же не было никого! Озадачено кручу головой, ища чужое присутствие. И в то же мгновение осознаю: кашель – мой, он шёл из меня.
– Кха, кха, кха! – тише и глуше то ли кашляю, то ли хриплю я.
В абсолютной тишине я слышу какие-то «непляжные» шуршащие звуки, чьи-то ладони сжимают мою руку. Татьяна? Я наконец-то сообразил вызвать магическое зрение и увидел им то, что не могу сейчас видеть глазами, не воспринимающими столь яркий свет.
– Андрей, это я сестра Татьяна. Если ты меня слышишь, сожми мою руку.
Ну да, Татьяна. Но давно не «сестра», а Татьяна Губкина. Впрочем, без разницы; стараюсь не сильно пожать руку Татьяны и понимаю, что надо немного надавить, чтобы она почувствовала. Сильно почему-то не получается. Что с моим организмом?
– Я буду говорить, а ты, в случае положительного ответа, просто пожимай мне руку, – негромко и отчётливо произносит Татьяна. – Ты понял? – добавляет она и делает паузу.
Я слегка пожимаю её руку.
– Андрей, ты в госпитале у Евича. Ты три месяца был без сознания. Что последнее ты помнишь? ... – Татьяна произносит слова размеренно, спокойно и с отчётливой грустью, а скорее даже с печалью в голосе…
Пока Татьяна говорила, мысли со скоростью молний били по моему мозгу: – Я? Я???? Без сознания? БЕЗ СОЗНАНИЯ!? Три месяца? ТРИ МЕСЯЦА!!?? Что я помню? Что я должен помнить?? ЧТО? Я?? ДОЛЖЕН??? ПОМНИТЬ????
Татьяна не успела задать мне вопрос до конца, как воспоминания бурным потоком хлынули в меня, как из прорванной дамбы: набат в голове; ракеты, летящие в машину; кровавый снег; охрана, прикрывающая меня от гранатомётов и автоматных очередей… И Маша, лежащая на снегу… и жизни в ней нет. И в наших будущих детях тоже…
Чувствую, как из глаз потекли слёзы.
– Большой салфеткой прикройте глаза, Андрей их открыть не может, отвык от света, – сразу же за лёгким поскрипыванием и почти неслышным хлопком, видимо, двери, слышу голос Евича, раздающего указания.
– Отключите третий блок и четвёртый. А через пятый подайте порцию витаминов и успокоительных, – начинает распоряжаться Юрий Васильевич.
Я в госпитале у Евича. У Евича. Три месяца. Меня лечат. А Машу – нет. Она погибла. ПОГИБЛА! Как же теперь без неё дети? И как я буду жить без неё в таком неуютном мире? Дети! Татьяна же сказала, что им грозит опасность? ОПАСНОСТЬ!! Где они, что с ними, что с приютом? На приют тоже напали? Но нападение на нас было три месяца назад. ТРИ МЕСЯЦА НАЗАД! А опасность детям грозит сейчас.
– Снимите ещё два слоя марли, – вновь распоряжается Евич, и мир вокруг меня немного светлеет: через полуприкрытые глаза начинает проникать лёгкий свет.
***
Евич запретил мне резко вставать, хотя, прогнав дар по организму я убедился, что в целом моё здоровье удовлетворительное. Поэтому в соседнюю комнату меня перевозили на каталке, хорошо, пересесть на кресло позволили самому.
Пока ожидали лёгкий обед, который Юрий Васильевич распорядился доставить мне из госпитальной столовой, я успел коротко переговорить с Татьяной и Анатолием Дмитриевичем. Перекусив, там же устроили видеоконференцию, подключив к настенной панели телевизора Любовь Степановну Карпинскую и Виктора Дитерихса.
Поначалу проблема мне показалась не сложной, о чем я и заявил: – Я возвращаюсь, и претензии к приюту, якобы ставшему бесхозным, отпадают. Я законный опекун и детей теперь никто не заберёт.
Дитерихс отрицательно покачал головой: – Не совсем так. Дети уже две недели считаются безнадзорными, и чтобы Вам, Андрей Андреевич, вновь вернуть их под опеку, необходимо заново оформить весь пакет документов, а это время на прохождение всех бюрократических процедур. Второй вариант – сослаться на форс-мажор и попытаться восстановить действие старых документов об опекунстве; мы можем сегодня подать запрос, но и этот наш запрос будут рассматривать половину месяца. А потом какое-то время оформлять бумаги, чтобы вернуть детей вам под опеку. На время, пока будут решаться вопросы опекунства, дети должны быть помещены в социальных квартирах или социальных приютах. Самое плохое, что такие социальные приюты не рассчитаны на большое число детей и наших детей разбросают по всей Москве, а может – и Подмосковью. Увы, но правовая ситуация выглядит так.
К разговору присоединяется Карпинская: – Мы, пока Татьяна Антоньевна и Анатолий Дмитриевич ехали к вам, прорабатывали все возможные варианты и консультировались со специалистами и юристами по социальной защите детей. Вариантов не так много. Самое плохое в этой ситуации, что для наших детей передача их в какие-то чужие приюты будет тяжёлой психологической травмой. Виктор Михайлович Дитерихс предложил частичный выход из ситуации путем использования варианта усыновления и удочерения – в этом случае передача детей в социальные приюты приостанавливается, так как усыновление считается приоритетным решением, наиболее полно соответствующим интересам ребёнка. У нас в приюте работает немало воспитателей, каждый из которых готов усыновить или удочерить несколько детей.
– Я же тоже имею такое право? – задаю я вопрос Дитерихсу.
– Конечно, – соглашается он.
– В таком случае, Андрей, – Любовь Степановна слегка улыбается мне и довольно кивает, – Вам оптимально усыновить кого-то из детей младших возрастов. Им в случае изъятия будет тяжелее всего.
– Сколько «на сейчас» детей в приюте? – задаю я ей вопрос.
Карпинская заглядывает в списки: – До пяти лет включительно тридцать два, до семи сорок шесть детей.
– Эээээ… Я имел в виду сколько всего, включая старших?
Не глядя в листочки, директор по воспитанию сообщает: – На сегодня детей сто девяносто два. Это живой процесс – подрастают, становятся совершеннолетними, вылетают из гнезда. А кто-то появляется…
– Виктор Михайлович, – вновь обращаюсь я к Дитерихсу, – а по количеству усыновляемых или удочеряемых детей ограничения есть?
Виктор отрицательно крутит головой: – Нет. Считается, что при усыновлении ребёнка, средний доход в семье не должен быть существенно ниже среднерегионального уровня, чтобы новые родители могли обеспечить сироте, которого они принимают в род, хороший уровень жизни. Но это необязательное требование, тем более, что Ваше состояние обеспечивает детям достойную жизнь.
– Тогда я усыновлю и удочерю всех, кто сейчас живёт в приюте. Точнее, тех из них, кто будет согласен. Виктор Михайлович, если принимать в род двести человек, какие-то юридические препятствия есть?
– Ограничений нет, – ещё раз, но с удивлением на лице подтверждает Дитерихс. Видно, что он ещё не очень осознал масштаб замысла. – Там чисто документационная работа, для которой можно привлечь нотариусов.
– Приглашайте. Пусть начинают заниматься. Мне Маша не простит, если я хотя бы одного ребёнка потеряю.
Глава 14
Владимир.
Колонна машин мчится на восток города, Анатолий Дмитриевич рассказывает мне о событиях трёх месяцев: коротко, мазками, по-военному.
Подъезжаем к монастырю, для моей машины открывают ворота, проезжаем до площади, на которой нас уже ждут отец Игнатий и игуменья Юлиана. Поклоны, объятия, слёзы. Прошу у Игнатия исповеди и он машет рукой в сторону собора.
– Я грешен, батюшка. Я жил в грехе с Марией…
Отец Игнатий, не дав мне завершить фразу, кладёт свои руки на мои: – На прошлых исповедях ты в этом каялся. И Бог тебе этот грех прощал, потому что ты искренне искал путь, как всё исправить. И всё шло к исправлению. В том, что произошло, нет твоей вины – Бог так людей не наказывает. За твои грехи он не накажет никого из твоих друзей или близких, ни детей, что ты опекаешь. Никого из тех, кого ты любишь. Перед Богом каждый отвечает за свои поступки. Бог может только отринуть твою душу после твоей смерти и не допустить к общению с собой. В чём ещё ты грешен, сын мой?
Выслушав исповедь, отец Игнатий накрывает мою голову епитрахилью: – … властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
Разгибаюсь, целую ему руку. Начинается панихида по Маше, которую мы все выстояли. Поставил свечи, заказал по ней сорокоуст – всё делаю почти на автомате, ещё не осознавая полностью, что Маши больше нет. И никогда не будет.
Трасса Владимир-Москва.
Заскочили буквально на три минуты к Перловым, на выезде из Владимира в ближайшем к трассе магазине электроники обновил свою сим-карту, и едва мы выехали из Владимира на московскую трассу, набрал номер цесаревича. Цесаревич не отвечал, взглянув на часы, сообразил: он же в училище, смартфон ему дадут вечером. Набиваю смску, что я выздоровел и еду в Москву, отправляю.
Следующий звонок Артуру Гефту. Он на вызов отвечает сразу, у них, за Уралом, уже хорошо за полдень и занятия в академии закончились, и в трубке я слышу настороженно-приглушённое: – Артур Гефт слушает.
– Артур, это я. Я пришёл в себя, еду в Москву.
– Поздравляю, Андрей. Мы все очень за тебя переживали. Прими наши соболезнования… – настороженность в голосе Артура сменяется скорбью.
Проговорив с Артуром минут пять, набираю князя Окинова, затем Ивана Штерича, потом Гришу Новикова…
Обрадованному Грише говорю: – Пока я три месяца в несознанке валялся, мне постоянно снился взводный наш, Танкист. Надо бы почтить память командира, планирую лететь в Крым, как время появится. Поможешь парней наших собрать? Я тебе из своих секретарей помощника дам для технической работы…
Звоню Марине Ушаковой и помимо информации о своём выздоровлении, прошу поблагодарить главу рода и Ивана за поддержку, которую они оказали Мищерским.
Несколько минут держу смартфон в руках, готовясь к трудному разговору. Решившись, нажимаю кнопку вызова, услышав ответ князя Мищерского, говорю: – Приветствую Вас, Андрей Григорьевич. Это Андрей. Я сегодня пришёл в себя. Примите мои искренние соболезнования в связи со смертью княжны Марии Андреевны. Не уберёг я Машу.
– Все под Богом ходим, Андрей Андреевич, – мне показалось, что голос князя звучит глуше, чем при нашем прошлом с ним разговоре. Но, может, я и забыл уже, каким он был тогда. Хотя для меня это «тогда» – вчерашний день: воспоминания свежи, так как три месяца, что я был без сознания, яркость трагедии на трассе не притупили.
– В той ситуации ничего сделать было нельзя, – продолжает князь, – Даже императора охрана обязуется защитить от второй пули, а среагировать на первую – это уже на удачу. Там, на трассе, ситуация была такой, что нападение предвидеть было невозможно и подготовиться к нему нельзя. Нет, к сожалению, ни одной системы, которая бы защищала от дурака или психа.
Проговорив ещё несколько минут, передаю поклон и соболезнования княгине Наталье Кирилловне и всем Мищерским.
Рядом со мной сидит Анатолий Дмитриевич, который тоже почти непрерывно говорит по телефону: раздаёт указания, одновременно сообщая, что я пришёл в себя и возвращаюсь в столицу.
Выслушав входящий звонок, он передаёт трубку мне: – Через управляющего Александра Александровича Рябова на Вас выходит Ярослав Григорьевич Волхонский, губернатор Владимирской области.
Удивлённо приподнимаю брови, принимаю трубку: – Добрый день господин губернатор.
– Похоже, день и впрямь добрый, – отвечает Ярослав Григорьевич. – Рад, что Вы выкарабкались, Андрей Андреевич. Искренне рад. Сейчас отцу сообщу. Все молились за Ваше выздоровление и Царство небесное для Марии.
Благодарю, добавляю: – Я планировал немного попозже выйти на Дворянский Собрание области – перед нападением я направил документы с ходатайством о получении дворянства и хотел бы узнать, как скоро получится провести заседание?
– Андрей Андреевич, Ваши документы изучались, у нас все решения подготовлены, – успокаивает меня губернатор. – К сожалению, завтра провести Совет не получится, уже не успеем собрать кворум. Если Вас устроит в пятницу, то мы оперативно всех известим и утром, до начала рабочего дня, соберём Совет Дворянского Собрания. Уверен, Совету не больше получаса потребуется, чтобы рассмотреть документы и принять решение.
– Да, спасибо. Утро пятницы подойдёт. Всенепременно буду. Кланяйтесь батюшке и предавайте поклон от меня семье.
Москва. Дом правительства.
Император и наследник, выйдя из ситуационного зала, где проходило двухчасовое совещание, увидели стоящего неподалёку от входа начальника тайной канцелярии и сразу направились к нему: ни к кому другому, кроме императора или наследника, он прибыть не мог.
Генерал улыбнулся своей фирменной сдержанной улыбкой: – Ваше величество, мои сотрудники, охраняющие Андрея Андреевича во Владимире, доложили, что Андрей вышел из бессознательного состояния.
– Слава тебе, Господи! – проговорил император и широко перекрестился.
– Что ещё по Андрею? Как его самочувствие?
Генерал отрапортовал: – Он пообедал, заехал в монастырь и выехал в Москву.
– А ему не опасно так резко увеличивать физическую нагрузку? Может, не так активно надо, какой-нибудь постельный режим на несколько дней? – задумчиво нахмурил лоб монарх.
– Евич разрешил, убеждает, что принял такое решение на основе объективного анализа. У Андрея же организм особенный…
Николай Петрович согласился: – Ну, Юрию Васильевичу виднее. Главное, что Андрей в себя пришёл и находится в уме и здравии. Сейчас сядем в машину, и охрана организует с ним созвон. Узнаем, как он себя чувствует.
Трасса Владимир-Москва.
Пока я обдумывал свои действия в связи с предстоящим выступлением перед Советом дворянского собрания Владимирской области и начал набрасывать график работы на ближайшие дни, смартфон завибрировал и взглянув на циферблат, я удивился: на экране высветился номер начальника охраны цесаревича майора Осташева.
Похоже, новости о моём возвращении с того света разлетаются очень быстро: пасут, пасут меня тайные канцеляристы; но и себя подставили под пули, когда нападение было. Принимаю звонок; Николай Аркадьевич, как и все сегодня, поздравляет меня, выражает соболезнования и сообщает, что через несколько минут мне намерен позвонить император, звонок будет с неопределимого номера.
Замираю, собираясь с мыслями. Слышу, что шум в машине и разговоры стихли: Анатолий Дмитриевич, Татьяна Антоньевна и Виктор Дитерихс приумолкли и напряглись.
Киваю им и развожу руками: – Ждём…
Ожидание длилось не долго, буквально через минуту телефон зазвонил, на мой ответ адъютант государя сообщил, что соединяет меня с императором и в трубке раздался знакомый голос: – Добрый день, Андрей. Дед беспокоит. Рад, что ты пришёл в себя. Как самочувствие?
– Чувствую себя хорошо, Ваше императорское величество!
– Прими от меня и от папы, который сейчас рядом со мной, соболезнования в связи со смертью Марии. Искренне скорбим вместе с тобой! Светлый был человек, душевный. Царство ей небесное!
– Благодарю, государь.
Выдержав небольшую паузу, Николай Петрович продолжил: – Я тебя попрошу: пока организм не окрепнет, не восстановится полностью, на дела особенно не налегай. Отдохни немного, не напрягайся по возможности.
– Понял, государь, постараюсь.
– Я распорядился, чтобы до Александра новость о твоём выздоровлении довели; он сегодня на полевом выходе, и в училище вернётся под вечер, – император говорит короткими фразами, каждая из которых посвящена новой теме. Но эта – порадовала.
Отвечаю: – Искренне признателен, Ваше величество… И спасибо за кровь, которую мне переливали, мне Евич сообщил, да я и сам полистал историю болезни…
– Всё, что могли, Андрей; всё, что могли… Мы сейчас с твоим отцом с совещания в Кремль возвращаемся, бабушке и маме сообщим, что ты в себя пришёл. И от них неизбежно поступит вопрос: когда тебя можно будет увидеть? Если ты себя нормально чувствуешь, может в выходные семьёй соберёмся? На обед ли на ужин приглашение примешь?
Замираю, понимая, что мой график стремительно пополняется новыми задачами и встречами, и совет «не напрягаться» становится всё более неисполнимым. Чтобы не возникло паузы, ответ даю практически сразу: – Спасибо за приглашение, дедушка. Рад буду увидеться и пообщаться…
После короткого прощания Николай Петрович отбивает вызов. Я облегчённо вздыхаю: вроде с императором в последнее время разговоры ровно проходят, но всё равно каждая такая беседа даётся мне тяжело.
В машине по-прежнему царит молчание, адресуясь сразу ко всем говорю: – Император пригласил на семейные посиделки и обращение «дедушка» было единственным уместным добавлением к благодарности в этой ситуации. Да и там, – показываю большим пальцем за спину, – пока я валялся без сознания, в моём трёхмесячном сне, я постоянно общался с императором и наследником… Привык понемногу.
Я ещё не отошёл от беседы с государем, как вновь зазвонил телефон; на сей раз номер был незнакомый. Принимаю вызов и слышу обрадованно-взволнованный голос Саши: – Андрей, это я. Охранник доложил, что ты пришёл в себя и в Москву едешь, а мой смарт в казарме остался, вот и звоню с номера охраны. С возвращением, брат! Рад, что ты выкарабкался. И понимаю, насколько тебе больно, что Маши не стало. Как ты?
– Привет, брат. Пока осознаю новую реальность. Плюс, надо кучу всяких дел срочно решать…
– О, и мой взвод побежал…
– Вечером поговорим, или я могу к училищу подъехать…
– Да, лучше бы, конечно, увидеться, – с радостью соглашается Саша.
Москва. Кремль
Поднимаясь по ступенькам дворца, император и наследник спешили: прошедшее совещание, участниками которого они были, затянулось, рабочий график пополз «вправо», нужно было навёрстывать. Но прежде чем наследник ушёл в свой кабинет, он заглянул к императору, так как разговор, который они вели на ходу, не успели закончить.
Войдя в приёмную, император обратился к адъютанту: – Назар, прочти мой план на субботу и воскресенье.
Выслушав список, пожал плечами: – И там, и там ничего важного. Вот что, Назар. Отменяй всё, что после обеда в субботу. Будем отдыхать. Назначим обед с Андреем на субботу. И на нём сразу о следующем обеде в более широком составе договоримся, или даже общении в течении дня, чтобы София могла кого-то от Раевских пригласить. А я супруге скажу, чтобы она родственников из Тучковых подтянула. Маминых и бабушкиных родственников Андрей оценит – династии древние и знаменитые, ратными заслугами широко известные, да и сейчас там все сплошь военные, а Андрей с детства к армейке неравнодушен, а после года службы имеющих военные награды и боевой опыт ещё больше уважать стал, так как сам полной ложной черпал армейскую кашу.
Уже в кабинете, под укоризненным взглядом сына, Николай Петрович налил себе кофе, сел в кресло у стола и продолжил: – Для Андрея можно будет в перерыве после обеда экскурсию по Кремлю организовать. По территории пусть погуляют, захотят – в Оружейную палату или другой музей, а может в собор какой зайдут. Я ещё команду дам ему апартаменты приготовить рядом с Сашиной комнатой, может, и на ужин останется, чтобы отдохнуть было где.
– Сомневаюсь, что он готов к такому резкому сближению, – наследник налил себе в чашку обычной воды, повертел кружку в руках и залпом выпил. – Он сегодня едва-едва из себя слово «дедушка» выдавил во время разговора с тобой.
– Но выдавил же. Он человек благодарный. И он оценил, что мы кровь ему свою переливали. Это, конечно, не подвиг, но показатель отношения. Даже то, что император или наследник приезжали во Владимир, чтобы эту процедуру провести, о нашем с тобой к нему расположении и родственных чувствах свидетельствует.
– Не знаю, но думаю, что не скоро ещё у него обида на нас забудется.
Император не согласился с сыном: – Думаю, он уже простил нас. После той мясорубки, в которой он побывал в армии, да и общение с нами у него было, видно же, что он свои взгляды существенно пересмотрел. Мне кажется, проблема в другом: он не хочет для себя места в государственной иерархии; пока его полностью устраивает, что он сам по себе. Он отвечает за то, что сам выбрал и сам построил, а наваливать на себя ответственность за какие-то «левые» задачи пока не готов. И возраст у него сейчас такой, что переубедить его в чём-то сложно. Я в его возрасте, в двадцать лет, не сомневался ни в одном своём действии. Как же: я такой умный, начитанный, изучивший всю историю и действия предыдущих монархов, а вместе с тем решительный и последовательный. И считал, что правильные действия лежат на поверхности и их нужно просто внедрять и всё получится. Годам к тридцати я осознал, что в молодости, бывало, ошибался. И стал тщательнее раздумывать над предстоящими решением, иногда замирая над указом с ручкой в руке. А порой часами размышлял, какие действия предпринять, что запланировать. А в сороковник понял, насколько сложно правильно действовать – даже тщательно взвесив все «за» и «против», учесть отдалённую перспективу невозможно: обстоятельства меняются и казавшееся ещё недавно безупречным, становится ошибочным. И приходится исправлять. А что-то, что казалось грубым «косяком», вдруг оказывается правильным и начинает приносить пользу. Я до сих пор, не могу сказать, насколько я был прав, когда решился на проведение ритуала. Нас тогда наши заклятые друзья со всех сторон зажали, думал: всё, кранты России. Если свергнут власть, страну по кирпичику разберут, на княжества. И как за соломинку за ритуал схватился. И вытянула нас эта соломинка из трясины. И Андрей, к счастью, как оказалось, не погиб. Вот же неубиваемый – и в этот раз Бог или судьба его уберегли, выкарабкался. Думаю, относиться ко всем нам он будет теплее. Но торопить я его с признанием своего Романовского происхождения, не буду: парень он умный, мысли в голове гоняет, дозреет со временем.
– И ещё вот что, – император крутнул в руках чашку и стиснул зубы: – Тебе говорю, а Саше и Андрею знать не надо. Из шестнадцати человек, что были арестованы по различным обвинениям после покушения на Андрея, пятеро уже в лучшем из миров. Я сам крестики напротив их фамилий поставил. Двое по решению суда, а для остальных я «Кузьму Кузьмича» задействовал. И сейчас эта же контора занимается и дочисткой всех уцелевших из рода Юрьевских. Я к чему говорю: если со временем Сашка и Андрей что-то узнают, вали всё на меня. Типа – знать не знал, ведать не ведал. Тебе я и в самом деле не говорил, а мне – одним грехом больше, одним – меньше…
Наследник изумлённо вскинул брови: – Бать, опасно «Кузьму» против Юрьевских применять: аристократия может не понять; была же договорённость, что кровь князей из девяти родов примирителей неприкосновенна.
– Князей Юрьевских да, нельзя, – осклабился Николай Петрович. – А простых дворян Юрьевских – запросто. А после того как мы помогли князю Мищерскому порубать в капусту этих выродков, остатки из них стали всего лишь дворянами и иммунитет великого рода с них слетел. Да и по-человечески я их простить не мог: они двух правнуков моих убили, невестку тоже, внук едва не погиб. И как император я должен был иметь в виду: пройдёт два-три поколения, и начнут Юрьевские подниматься и голову поднимать. Тебе надо, чтобы у Сашкиного наследника проблема с ними возникла? Вот и мне не надо.
Москва. Комплекс «Галактика».
Я боялся, что моё появление в приюте напомнит детям, что Маши больше нет. Да и сам я считал себя виновным в её смерти – надо, надо было больше внимания уделять безопасности. Но увы, не защитил я её. И не воспримут ли дети эту мою оплошность негативно?
В приюте оказались только дошколята – остальные ещё находились на уроках. И по их реакции было видно, что зря я опасался. Может, за три месяца они уже смирились с потерей, а может, дети даже перенесли на меня часть любви к Маше… И видеть меня ребятня была искренне рада: их аура просто вспыхивала, когда они подходили или подбегали ко мне поздороваться, пожать руку, обняться. Было видно, что они, почти все, встревожены: воспитатели уже рассказали детям о предстоящем усыновлении и удочерении, что должно было их порадовать, но появление большого числа незнакомых людей в чёрных костюмах и с деловитыми лицами, детей пугало – они привыкли, что во дворце посторонних никогда не бывало.
Когда оживление от встречи немного улеглось, Любовь Степановна Карпинская и старший среди нотариусов подошли ко мне.
Перекрестив и обняв меня, и по-бабьи пустив слезинку, Любовь Степановна кивнула на нотариуса: – Андрей Андреевич, списки детей и их данные мы передали, для некоторых ребят делаем новые фото, так как за год-два дети сильно меняются, а для оформления приёма в род нужны актуальные данные.
Нотариус, стоящий рядом с Карпинской, вежливо кланяется: – Добрый день, Андрей Андреевич. Мы начали подготовку документов и готовы нотариально засвидетельствовать все Ваши действия. Мы неоднократно работали с Вами, но нынешняя работа доставляет нам настоящее удовольствие – свидетельствовать жизнь, это всегда позитив. Даже для нас…
– Благодарю Вас, – откликаюсь я. – Ждём Ваших указаний о том, как лучше организовать работу.
Нотариус широко улыбается: – Мы оформление документов начали. Для личного свидетельства нотариуса необходимо, чтобы Вы лично общались с детьми и желание тех из них, кто дадут положительный ответ о вступлении в Ваш род, будет зафиксировано нотариатом. На моей памяти, да и никто из нотариального сообщества не помнят такого большого приёма в род. Под две сотни детей …
– Вы успеете? – немного встревожился я?
– Конечно успеем. Мы сразу пригласили достаточное число специалистов, чтобы завтра вечером завершить работу. В пятницу Вы сможете передать в Дворянский Совет Владимирской области полный комплект документов на всех детей. Я думаю, лучше прямо сейчас начать «церемонию согласия», чтобы мы могли часть дел дооформить и подготовить полностью.
Согласно киваю и почти час сижу на стуле. Вроде ситуация напряжённая, я ещё не вполне здоров, но буквально через десять минут меня накрыло настолько плотной пеленой позитива, что все проблемы отступили на второй план: каждый из мелкоты, заходивший в комнату на беседу дарил мне искреннюю улыбку, их аура была окрашена яркой и чистой детской любовью и верой в лучшее. Общее настроение поддерживал и Чет, устроившийся на полу у моих ног: когда мы прибыли, он бросился ко мне навстречу ещё до того, как увидел. Облизав моё лицо и поскуливая от удовольствия, он как привязанный ходил за мной по дворцу и отвлекался немного только тогда, когда кто-то из детей начинал его гладить.
Глава 15
Москва.МосВОКУ.
Дежурный по контрольно-пропускному пункту на входе в МосВОКУ провожает меня до комнаты гостей, показывает на диван: – Его императорскому высочеству цесаревичу курсанту Александру Владимировичу Романову сообщили о Вашем приезде, он скоро будет. Можете пока посмотреть телевизор или почитать литературу, – лейтенант машет рукой в сторону журнального столика, где стопкой лежат газеты и журналы.
Видимо, дежурный не очень понимает мой статус, поэтому и докладывает так витиевато. Оно и понятно – меня допустили в училище в середине недели вечером. В принципе, время для посещения курсантов училища «нештатное». К тому же я прибыл не к кому-то, а к цесаревичу!
Киваю: – Благодарю Вас, товарищ лейтенант!
Лейтенант исчезает, а я подхожу к стене, на которой развешаны плакаты и на меня повеяло такой ностальгией от однообразных белых рамочек, что на минуту показалось, будто я вновь в родном полку морской пехоты. В армии, вообще, любая картинка не может просто так оказаться на стене – она должна быть вставлена в рамку. Рассматриваю разноцветную продукцию военной типографии: «Гордись службой в МосВОКУ!», «Условия поступления в училище», «Что составляет военную тайну». Услышав, как открывается дверь, оборачиваюсь и вижу Сашку, который почти бежит ко мне.
Впервые увидел его в курсантской форме, с кепкой, засунутой под погон. Шагаю навстречу, говорю: – Здравствуй, брат.
Крепко обнимаемся с Сашей, он немного отстраняется: – Выглядишь не очень, похудел. Но получше, чем в мой первый приезд во Владимир. Тогда ты здорово осунулся, черты лица стали резче. А сейчас видно, что ещё и подзарос.
– Ну, меня же толком не стригли эти три месяца. Так, подравнивали. С чего мне не зарасти? – пожимаю плечами я. – А похудение уже навёрстывается, где-то месяц назад был минимум веса, а дальше пошло восстановление. Евич говорит, что не смог рассчитать мою скорость регенерации, у меня же организм… эээ… живёт по собственным законам. И когда опасность для жизни пропала, организм стал заживлять раны и восстанавливать переломы, и для этого потребовались строительные вещества. А с жидкостями, что в меня закачивали, их не хватало. Вот на приоритетные участки и шёл строительный материал со второстепенных. С лица, как известно, воду не пить. Видимо, организм тоже так решил. Ну а потом, когда Евич уточнил динамику моих изменений, он дозировку питательных веществ увеличил. Ну и кровь, что ты с отцом и дедом переливали мне, тоже сильно помогла – там же готовый раствор всего, что организму нужно.
– О, по крови, – подхватывает тему цесаревич, – сейчас ещё Романовы подбегут, что у нас учатся. Я, чтобы кровь была лучше, перестал есть некоторые продукты. А в училище такое не скроешь. Просто так задать мне вопрос никто не смеет. Но курсантам-Романовым, которые боковые ветви нашего рода и мои друзья, как бы можно. Вот они как-то в разговоре и поинтересовались. Ну я им и ответил, что готовлю кровь для переливания. Они тут же среди романовской молодёжи собрали список у кого какая группа крови и готовы были тоже поделиться. Тебя, по мере узнавания, зауважали Романовы: и за триатлон, и за службу в морской пехоте, и за организацию учений, да и за дуэли тоже; а многие как друга воспринимают. И все знают, кто ты на самом деле. Очень хотели тебя увидеть, и когда я сюда шёл, позвонил им и сказал, что ты приехал. Сейчас соберутся и толпой нагрянут.
– Как ты всё перенёс? – задаёт вопрос Саша, внимательно смотря мне в глаза.
– Не знаю, – я стараюсь держать лицо, но всё равно чувствую, как оно превращается в хмурую маску. – Ещё не перенёс. Я только сегодня очнулся и начал осознавать произошедшее.
– Соболезную брат, вы такой классной парой были, а Маша вообще – удивительная девушка: открытая, светлая, душевная.
– Да, – соглашаюсь я. – Она в самом деле такая… простая и необычная. Я был уверен, что у неё жизнь сложится и вместе мы будем счастливы. И такая потеря. И охрану жалко: пацаны почти все полегли, меня и Машу защищая. Но слишком силы были не равны…
Договорить я не успел, так как в комнату шумно ввалилось не меньше десятка курсантов, громко топая берцами.
– Нигде не болит? Обнимать можно? – поинтересовался самый массивный из вошедших, Ратмир Ростиславович Романов, и не дожидаясь моего ответа, крепко стиснул меня, – Жив, бродяга! – улыбнулся он. – А ведь опять по краешку прошёл.
Едва он отступил, ко мне пробились Борис и Глеб Антоновичи, умудрившись одновременно с двух сторон толкнуть меня в грудь и в плечо кулаками, потрепать волосы и высказать неудовлетворение моими «патлами», и прошептать: – Держись, брат. Соболезнуем с потерей девушки…
Как оказалось, помимо Романовых пришли ещё несколько курсантов, с которыми я много общался на учениях или на «дипломатических тусовках». Общаемся, но скорее это походит на гвалт и мне на одни и те же вопросы приходится отвечать по несколько раз. Вижу, что ребята начинают поглядывать на часы – видимо, пауза, выделенная на личные дела, заканчивается.
– Андрей, извини, если не вовремя, – уже прощаясь задаёт мне вопрос Глеб Антонович, – участники зимних дрономагических учений интересуются, будут ли летние проходить так, как предполагалось?
Пожимаю плечами: – Учения будут. Я не очень в курсе, как всё будет организовано в этом году, сегодня только из госпиталя вышел. Но мой заместитель Анатолий Дмитриевич Губкин сообщил, что разговаривал с княжичем Волхонским и сообщил тому, что аристократия будет жить у нас в «Трёхбашенном замке», покои под это выделены. Естественно, места для всех присутствующих найдутся. Как и в прошлые годы – чем раньше заявитесь, тем проще будет всё организовать. За выходные я растолкаюсь с главными проблемами, и, думаю, вечером понедельника общей ситуацией владеть буду.
Москва. Комплекс «Галактика».
Вернувшись в приют, поучаствовал в выполнении «отбоя» детьми, и решил дойти до конюшни – Ветер меня ещё не видел и надо обязательно с ним пообщаться, и хотя бы немного проехаться. Неожиданно на выходе из корпуса обнаруживаю группу старших ребят – в основном из «Совета безбородых мудрецов». Которые, однозначно, меня поджидают.
Один из тех, что побойчее, делает шаг навстречу: – Бать, мы подходили к нотариусам. Они сказали, что оформляют документы только на несовершеннолетних. А нам, старшим, это не нужно – мы уже самостоятельные. Но мы же тоже твоя семья, не бросай нас.
Задумываюсь. За разговорами о маленьких совсем запамятовал, что инициировавшихся, ставших «взрослыми», в приюте или в отдельных домах поблизости, продолжает жить немало и их судьбу с точки зрения усыновления и удочерения мы не обсуждали. Приобнимаю шагающего рядом парня, машу остальным юношам и девушкам: – Мне до конюшни надо сходить, сопроводите меня. По дороге обсудим.
Сам звоню Дитерихсу и проконсультировавшись с Виктором излагаю правовую ситуация для «старшаков»: – Все совершеннолетние могут просто подать ходатайство о приёме в род, и этого будет достаточно. Процедура с нотариусами нужна для несовершеннолетних, чтобы в присутствии уполномоченного наблюдателя засвидетельствовать, что желание войти в род дети высказали свободно и отчётливо, и тем гарантировать, что интересы малых детей и их права не нарушаются. Вы совершеннолетние, у вас есть вся полнота прав, достаточно ходатайства. А для изменения фамилии и отчества – заявления. Всех, кто подаст документы, я на следующей неделе в род приму. За завтра и пятницу составьте список желающих войти в род, наши юристы подготовят бланки ходатайств, вам нужно будет просто подпись поставить. Если уложимся повремени, то вместе с детворой вас в род и приму. Подумайте, хотите ли вы оставить свои старые отчества. И относительно фамилий: можете сохранить те, что носите, или взять родовую, а ещё есть вариант двойной фамилии.
Вижу, что лица у парней посветлели, а девушки вообще расцвели; ни у кого от тревожного состояния, в котором они пребывали, и следа не осталось: – Кстати, – дополнительно озадачиваю я ребят, – я как-то из виду упустил: мы же дворянским родом будем, нам герб и девиз нужны. Займитесь. Не горит, но нужно разработать и представить на утверждение в геральдическую комиссию.
Пока я топтался около конюшни, обсуждая текущие дела с Советом старших, пацаны метнулись внутрь и вывели Ветра. Потряхивая гривой и кивая головой, конь неспешно ко мне приблизился, негромко заржал и всхрапнул, здороваясь, и по своей привычке положил голову мне на плечо.
– Прости, Ветер, болел, – я немного отстраняюсь от него, беру голову коня двумя руками и заглядываю ему в глаза.
Ветер грустно кивает.
Заночевал я у Губкиных – когда мы ещё ехали в машине из Владимира, Татьяна Антоньевна и Анатолий Дмитриевич пригласили меня на ужин и «поглядеть на наследника». Я легко согласился, так как пока даже не представлял, как я войду в дом, где каждая вещь будет напоминать о Маше… Слишком ярки воспоминания…
Освободился я поздно, так что как только пришёл к Губкиным, меня сразу усадили за стол, а в середине поставили большую тарелку с котлетами.
Когда в доме появляется ребёнок, обычное жильё превращается в особое место, наполняясь семейной аурой и верой в будущее. Вот таким местом стал и дом Губкиных: маленький Андрейка попискивал в кроватке, родители ходили на цыпочках и когда он проснулся, Татьяна его мне показала.
– Гы, – не то сказал, не то хмыкнул, глядя на меня беззубым ртом и улыбаясь, Андрей Губкин.
***
Утро четверга продолжилось оформлением дел на детей. Расписавшись несколько сотен раз – каждая папка об усыновлении или удочерении состояла из десятка документов и везде должна стоять моя подпись, я наконец-то освободился и смог пройти по дворцу и проехать до главной стройки этого года – театра.
В компании с Анатолием Дмитриевичем едем к театру магии, и чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее моё недоумение: вчера я видел его издалека, из-за зданий и деревьев он не казался особенно большим. Теперь же, выехав на пустырь и оказавшись рядом с театром, я выдыхаю: – Он громадный!
Чертежи я видел, сам подписывал размеры. Когда на дне рождении мне подарили макет будущего театра, я всё-таки не мог представить его реальные размеры. Фантазии не хватало. Теперь же, вблизи, огромное, почти круглое здание, увенчанное сферической крышей, блестевшей на солнце, производило впечатление, сравнимое с римскими амфитеатрами. Четыре башни по углам оказались вовсе не башнями. Точнее, не совсем башнями, а пятнадцатиметровыми колоннами, устремленными вверх, как стрелы.
Машина остановилась, я вышел и задрал голову вверх: – Поразительно!
– Я тоже просчитался, и реальные размеры по картинке в мозгу не отложились. И лишь когда пару башен довели до верха, а здание театра возвели больше, чем наполовину, понял, какая громада получается, – согласился мой вице-президент. – Само здание почти сорок метров в высоту, а башни магии больше шестидесяти. Я и внутри был, когда там ещё ярусы зрительного зала возводить не начинали, и впечатлился размерами. Сейчас, когда сцену отделили, впечатление грандиозности не такое яркое. И стоит всё это добро немало: я тебе говорил, что по расходам на стройку перерасход идёт существенный. Пока не критично, но суммы вылезают приличные.
– Увы, – вздыхаю я. – Все стройки обходятся гораздо дороже, чем первоначально намечается. Моя деревня под Владимиром за несколько лет почти в десять раз первоначальную смету переплюнула. Правда, и строили там гораздо больше, чем поначалу планировали. Мы в субботу будем совещание проводить, можно отдельно по театру обговорить ситуацию.
– О, Крейзер подъезжает, – сообщает мне Анатолий Дмитриевич.
Отрываюсь от осмотра театра, опускаю голову и осматриваюсь: точно, из машины выходит Яков Григорьевич, мы с Губкиным бодро шагаем навстречу к нему, и пока начальник строительства меня обнимает, говорю: – Поражён грандиозностью замысла. По макету трудно представить, каков реальный размер театра. Впечатление это сооружение производит. А когда будет завершено, в камне, металле и стекле, думаю, равнодушных не останется.
– Уверен, что это не самое яркое впечатление в Вашей жизни, Андрей Андреевич. Вот когда Анатолий Дмитриевич сообщит Вам стоимость всей этой красоты, тогда Вы впечатлитесь по самое не могу, – смеётся строитель.
– Назвал я ему сумму, – Губкин поворачивается к Крейзеру. – Говорил же я, – продолжает он, – что Андрей пожмёт плечами и скажет: ещё заработаю.
– Ну, если вам даже такие цифры не страшны, то предлагаю пройтись по объекту, – Яков Григорьевич приветливо показывает рукой в сторону одного из входов.
Идём к зданию. Идём. Идём. Я задаю вопрос Анатолию Дмитриевичу: – Вот мы идём по нашей территории, и понятно, что далеко. А зрителям от входа с улицы до ступенек театра метров триста будет. Зрители не устанут, пока дойдут от входа до театра? Может, здесь какие-то автобусы пустить или другой транспорт?
– Ну, с автобусами и трамваями я вам не помощник, – с сожалением произносит Крейзер, – а вот метро могу забацать: у меня одно из строительных управлений только что ракетную базу завершило строить, у них и опыт, и всё оборудование в наличии.
Поворачиваюсь к нему, чтобы восхититься идеей, и вижу, что Яков Григорьевич весело хохочет. Понимаю, что он меня разыграл, и он это подтверждает: – Вы, Андрей, таки-усмиряйте в себе транжиру. Давайте достроим театр, подведём баланс. Посчитаем, прослезимся. А дальше посмотрим. Вряд ли для такой ситуации найдётся экономически оправданный вид транспорта. К тому же «Галактика» в этом году ещё магический колледж начнёт строить и по мелочи делается много чего.
Заходим внутрь, маневрируем среди строительной техники, штабелей досок, мотков кабеля и каменных блоков.
Крейзер поясняет: – Проводку прокладываем, тепло монтируем, остекление делаем. Чистовую кое-где начали, в основном на верхних этажах, и как только будет готово, передадим театру, чтобы оснащали под свои задачи. Лифты подключены.
Нажав на кнопку лифта, Яков Григорьевич первым заходит в кабину, вместе с ним едем на верх, проходим по коридору и оказываемся в зрительном зале.
– Это будет императорская ложа, – поясняет начальник строительства, – оцените масштаб. Сценой и залом занимается бригада, что в Крыму дворец магии возводила. Там по похожей схеме всё строили, но только масштаб существенно меньше. Удалось в Крыму ряд технических решений проверить, и здесь, опираясь на имеющийся опыт, работы идут быстрее.
Я оцениваю: с боков и внизу раскинулся громадный зал. Я знал, что сцена шестьдесят на пятьдесят метров, но что это такая громадина, не представлял. И на премьере и спектаклях пространство надо заполнить актёрами. Говорю об этом Крейзеру и Губкину. Они пожимают плечами.
– В принципе, есть выдвижные стены, разделяющие сцену с частью театра почти на две половины, – успокаивает меня Яков Григорьевич. Тридцать на пятьдесят метров, – это гораздо меньше.
– Для премьеры так не пойдёт, – не соглашаюсь я. – На премьере должно быть что-то грандиозное. Что все запомнят, как вершину магического искусства. Или как начало этого искусства.
***
Ближе к вечеру проехал к себе домой, но не заходя в дом, прошёл к облаку: пока меня не было, специалисты Гефта смонтировали конвейер, и я запустил его, чтобы проверить работу: манипуляторы конвейера аккуратно поднимали плоские коробки, где в один слой было уложено по сто шариков, и ставили их на транспортерную ленту. Лента ехала вдоль облака и я, подхватывая даром магические элементы, переносил их к коробке и вдавливал в шарики. На десять коробок ушло меньше десяти минут, значит, уже сейчас я за час порядка шести тысяч титановых сфера зарядить могу. И это хорошо – при такой высокой результативности зарядки шариков, мой дар расходуется очень быстро и у меня не будет необходимости проводить возле облака много времени – за пару-тройку часов весь суточный запас дара истрачу. А по мере роста тренированности и шарики выдавать смогу в разы быстрее. Надо разгружать склады, что за три месяца заполнили продукцией завода, работающего при академии Гефта. Он мне шифрованным языком сказал, что необходимо титановых шариков заполнять до боеготового состояния около двух миллионов. И заряжать их надо срочно – понравились они армии. Да и однотонных шаров, наверное, не по одному десятку выпустили.
И ещё одна мысль о моём даре не давала мне покоя: перед тем, как я отключился после покушения, я выпустил свой дар, распределив его на максимально тонком уровне. Боялся, что погибнут люди. Губкин рассказал: когда они прибыли на место нападения, немало людей ещё было без сознания и их увозили на скорых. А если бы я ошибся и ударил чуть сильнее? Или не чуть? И тогда бы десятки, или даже сотни людей погибли – как медведь тогда, в лесу около Байкала, в которого я стрелял стрелой, а потом с помощью дара превратил мозг в кашу. Как нащупать ту грань, до которой действие моего дара на людей не является смертельным? И как определить, когда я имею право даром убивать? Ведь возможность такая у меня есть; даже на расстоянии легко могу кого-то выделить и остановить его жизнедеятельность. И вопрос даже не в классическом: тварь я дрожащая или право имею? * Потребуется – буду убивать. Тут как в морской пехоте – или они нас, или мы их. Вопрос в том, чтобы понять, что убивать уже пора. Где найти весы, чтобы человек был измерен, был взвешен и признан лёгким? **
* Отсылка к «Преступлению и наказанию» Достоевского.
** Отсылка к беседе в книге 2 «Мальчик и облако» (глава 5) и упоминавшейся там цитате из книги пророка Даниила «Мене, мене, текел, упарсин» (Исчислено царство твоё и положен конец ему. Ты был взвешен и найден лёгким).
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
