Уши и хвост- вот мои документы!

Глава 1

Я мог бы начать эту историю с обычной патетики. Описать грохот тормозов и летящий навстречу асфальт, тихий уход в лучший мир во сне, или внезапный лифт на небеса для беседы с высшими силами, и уж тем более это не был «худший день в моей жизни». Такие затравки стали уже общим делом, почти ритуалом для рассказов вроде моего. Но я не стану им следовать. Моя правда куда проще, почти буднична, и лишена какого бы то ни было драматизма.

Все началось в один из тех безмятежных дней, которые, кажется, созданы только для того, чтобы потом жить в памяти этаким, эталоном покоя. Был конец весны или самое начало лета - точно не помню. Солнце в нашем не маленьком городке вставало неторопливо, заливая теплом кирпичные стены домов и подъезды многоэтажных зданий. Воздух пахнет скошенной травой, цветущей сиренью и свежим хлебом из булочной на углу. Здесь все знали друг друга в лицо, а новости распространялись быстрее, чем по проводам.

Мне было семь лет. Я сидел на стареньких качелях во дворе, ритмично отталкиваясь ногой от теплой земли, и смотрел, как пылинки танцуют в луче света. И в этот самый момент, между одним взмахом ноги и другим, это и случилось. Не громом с ясного неба, не ударом по голове. Скорее, как тихое щелканье замка в давно закрытой комнате. Дверь распахнулась - и оттуда хлынула память. Не обрывки, не намёки, а полная, целостная, детализированная жизнь. Чужая и в то же время моя.

Это было не похоже на вспышку или озарение. Скорее, на то, как если бы ты смотрел слегка расфокусированным взглядом на мир, а потом вдруг надел идеально подобранные очки. Всё встало на свои места, обрело глубину и второй, скрытый слой. Воспоминания пришли не как кошмар и не как благословение. Они просто были. Как яркий, невероятно детальный сон, который не растворяется с первыми лучами солнца, а остается с тобой, становясь частью твоего внутреннего мира. В нём не было ни борьбы, ни превозмогания, ни ужаса от осознания. Не было и того чувства, что «в этот день моя жизнь разделилась на до и после». Ничего героического или трагического.

Просто в один миг семилетний мальчишка на качелях стал кем-то ещё - или, точнее, осознал, что он всегда им и был. Это знание не сломало меня. Оно не принесло ни экзистенциального кризиса, ни мессианских амбиций. Оно просто поселилось внутри, как тихий, спокойный сосед, с которым не нужно даже разговаривать - просто знаешь, что он есть.

И могу сказать со всей искренностью: меня всё устраивает. Я не чувствую себя потерянным между мирами, не страдаю от ностальгии по «настоящей» родине. Эта прошлая жизнь - не груз, а скорее библиотека, к полкам которой я могу обратиться, если захочется. Она дала мне странную перспективу, способность смотреть на вещи с двух точек зрения. Хотя порой, глядя, как стремительно меняется всё вокруг - технологии, люди, сам ритм этого мира, - я ловлю себя на мысли. Мысли о том, как хрупко и призрачно время. Как одна жизнь, тихо вспыхнув в сознании ребёнка на закате, может сделать все последующие изменения такими… захватывающими.

В той, прежней жизни, я был классическим примером человека, не способного оценить момент, пока он не становится воспоминанием. Я торопился, как будто детство было досадной заминкой в пути. Мне казалось, что всё настоящее, важное и по-настоящему свободное начинается за порогом взросления. Я с презрением смотрел на свои короткие штанишки и мечтал о часах на руке, о ключах от своей квартиры, о праве принимать решения, последствия которых не будут исправлять родители. Я гнал время вперёд, не понимая, что убегаю от самого ценного дара - самого состояния «сейчас», не обременённого ни грузом прошлого, ни страхом будущего.

Затем наступила юность, и я с головой нырнул в другую крайность - в цифровые миры. Компьютерные игры стали не просто развлечением, а настоящим убежищем, параллельной вселенной, где я был кем угодно: героем, стратегом, творцом. Реальность же казалась блёклой и невыразительной на фоне этих ярких пиксельных вселенных. Так, уставившись в мерцающий экран, я незаметно для себя пропустил те самые годы лёгкости, первых влюблённостей, бессмысленных и прекрасных прогулок с друзьями до рассвета - всё то, что позже вспоминается как «самая лучшая пора».

Пытаясь, видимо, вправить мне мозги, родители не стали отмазывать меня от армии. Никакого мужества я там, конечно, не приобрёл. Зато бесценный опыт получил сполна: я научился подметать ломом плац, чтобы ни одна пылинка не нарушала идеальный в своей разбитости асфальт; я постиг таинство покраски травы в ядовито-зелёный цвет к приезду высокого начальства. Это была абсурдная, но очень наглядная лекция о том, как часто суть подменяется формой, а смысл - показным усердием. Но стоит отметить, что именно этот опыт помог мне вынырнуть из омута праздности и начать браться за голову.

Но всё это были лишь детские качели - взлёты и падения, которые казались концом света. Настоящие испытания, те, что ломают не игрушки, а душу, пришли позже. Они накатывали неспешно, но неумолимо, как прилив, вымывая почву из-под ног. Первым ударом- стала бабушка. Её память, некогда ясная и подробная, как старый семейный альбом, начала таять. Она забывала имена, события, а потом и то, зачем зашла в комнату. Её растерянный, беспомощный взгляд стал для меня первым живым воплощением человеческой уязвимости, страшнее любой физической немощи.

Затем умер дедушка. Его уход не был внезапным, но от этого пустота, которую он оставил, не становилась меньше. Это был не просто уход человека - это исчезновение целого мира: воспоминания о его саде, звука его голоса, его неповторимых историй. А следом слег второй дед, сражённый болезнью, превратившей его из могучего сибиряка, в измождённого, страдающего старика. Он мучился месяцами. Наше доблестное государство, в своей безграничной мудрости, сочло эвтаназию грехом и преступлением. И этот человек, мой дед, был вынужден «жить» - вернее, медленно, на глазах у всех, сгорать в огне невыносимой боли. В тот момент я впервые по-настоящему ощутил не детскую обиду, а взрослый, холодный гнев, смешанный с полным, парализующим бессилием.

Но и это, как оказалось, были лишь прелюдии, камерные трагедии на фоне грядущего. Началась война. Не там, по телевизору, а здесь, в моей жизни. Она пришла не гулом самолётов, а тихими, как приговор, повестками. Мои друзья, с которыми мы ещё вчера спорили о сессии, машинах или играх, один за другим ушли на фронт. А я… я остался. По иронии судьбы, по бюрократической ошибке - документы на меня затерялись в недрах военкомата. Я не знал, что чувствовать. Облегчение? Стыд? Вину? Это была странная, отравляющая неопределённость. Беззаботная пора моей жизни закончилась стремительно и окончательно - не как летний дождь, а как если бы после него внезапно ударил мороз, сковав всё льдом. Прежние проблемы, казавшиеся горами, в один миг превратились в мелкие, ничтожные камешки под ногами.

К счастью или к несчастью, память моя - вещь избирательная. Воспоминания о том, что было дальше, стёрлись, как надпись на мокром песке. Сознание, видимо, сочло ту боль непереносимой и поставило защитный барьер. Но даже того, что осталось - этих обрывочных, но оттого не менее тяжёлых картин - хватило с лихвой. Когда всё это хлынуло на меня семилетнего, я на несколько дней провалился в настоящую, взрослую депрессию. Мир померк. Утра стали не предвкушением нового дня, а серой, тягучей обязанностью прожить ещё несколько невыносимых часов. Я копался в себе, пытаясь понять, как можно жить с таким грузом.

Но детская психика - удивительно пластичный материал. Меня вытащили. Вытащили самым неожиданным и по-детски гениальным способом. Не разговорами по душам, а авантюрным шёпотом: «Пошли стащим конфет!» Это было маленькое, но настоящее приключение. Адреналин, шепот в полутемном коридоре, сладкий, запретный вкус во рту и чувство всеобщей, озорной солидарности. Этот нелепый, мелкий проступок стал тем самым рычагом, который перевернул мир обратно. Горечь прошлого отступила перед жгучим «сейчас». И вот уже назавтра утро снова пахло не тоской, а пониманием, что прошлое должно быть в прошлом.

Воистину, нет ничего более гибкого и в то же время более прочного, чем сознание ребёнка. Оно может вобрать в себя целую вселенную чужой боли, сжаться до точки - и затем, получив малейший повод, снова расправиться, как цветок после ливня, обращаясь к свету настоящего, забывая о тенях вчерашнего дня.

А теперь, позвольте мне - великому, могучему, несравненному, прекрасному, очаровательному, ослепительно гениальному, невообразимо талантливому (и, что немаловажно, кристально скромному) - представиться. Зовут меня Викт. Просто Викт. Не Виктор, не Витя и уж тем более не Викентий. Именно Викт. Я бы пошутил, что меня назвали в честь одного весьма остроумного персонажа из фанфика по «Звездным войнам», Микоре Викт, но его здесь увц нет, как и самих «Звездныйх Войн». Он был мастером стратегии, а я - мастером… ну, пока что мастером выживания в условиях восьмилетнего возраста и пребывания в детском доме «Рассвет» города Новый Эриду.

Сам город, надо сказать, прекрасен. Спорить с этим - всё равно что спорить с фактом восхода солнца. Широкие проспекты, вымощенные камнем или просто залитые асфальтом, парящие мосты удивительной архитектуры и проектных решений, фонтаны, бьющие в высоту и переливающиеся в яркой подсветке. Архитектура - смесь готической устремлённости ввысь и плавных, органичных линий Китая будущего, будто здания не построили, а вырастили. Новый Эриду - это воплощение мечты, попытка создать совершенство после падения. Но, как и любая мечта, он имеет свою изнанку - историю, которая не блестит, а тихо ноет под каменным фасадом, как незаживающая рана.

Когда-то, давным-давно - а если быть точным, одиннадцать лет назад, что в масштабах истории является одним мигом, - существовал прародитель нашего города. Просто Эриду. Старый Эриду. Говорят, он был славным и величественным. Его шпили пронзали облака, а жители его были самыми добрыми, самыми благородными и самыми прогрессивными на свете. Впрочем, учитывая, что в нашем мире, после катаклизма остался, по сути, лишь один крупный город, сомневаться в этом тезисе как-то даже неприлично - не с кем сравнивать.

Но случилась беда. Точнее, не случилась - её сотворили. Сотворили обозреваемой, вопиющей, монументальной человеческой глупостью. Нулевая Каверна, до того дремавшая на окраине, внезапно проснулась и начала… расширяться. Это не было землетрясением или извержением вулкана. Это было тихое, неумолимое пожирание реальности. Половина Старого Эриду просто перестала существовать в привычном смысле. Она растворилась, переплавилась, превратилась в первозданный, безумный хаос аномалии. То, что мы видим сейчас - это лишь вторая половина, отстроенная заново, отполированная и названная в память о погибшем.

Нам, детям, эту историю преподносят как сказку. Красивую, страшную и поучительную. С одной стороны, это гениально. Каждый ребёнок с пелёнок знает: был великий город, люди сделали ошибку, город пал, мы построили новый и больше так не делаем. Мораль ясна, история усвоена. Но с другой стороны… Сказки - это фольклор. А фольклор - живая материя. Он течёт, меняется, обрастает новыми деталями и теряет старые с каждым новым сказителем. Наши воспитательницы рассказывают одну версию, старики на лавочках - другую, а городские СМИ в официальных статьях - третью. В итоге мы знаем не историю, а её скелет, обтянутый плотью домыслов и политической целесообразности. Мы знаем лишь основные тезисы: «было хорошо - стало плохо - теперь осторожно».

И если вы, с высоты своего взрослого или просто стороннего знания, посоветуете мне взять учебник истории и прочитать раздел о катаклизме, то я, выскажу вам две свои гениальные мысли на этот счёт.

Первая мысль: из архива своей прошлой жизни я вынес железное правило: «Историю пишут победители». А в нашем случае «победителями» можно считать тех, кто выжил и отстроил Новый Эриду. Значит, история будет рассказывать о их героизме, их мудрости в эвакуации, их непоколебимой воле к жизни. О том, что привело к катастрофе? О тех, кто её спровоцировал? О панике, мародёрстве, ошибочных решениях, что унесли, возможно, больше жизней, чем сама Каверна? Всё это - неудобный осадок, который оседает на дно официального нарратива. Правды в учебниках ровно столько, сколько нужно для скрепления общества страхом и гордостью. Как говорилось в том же прошлом, «у каждого своя правда». А у властей - своя, общая для всех.

Вторая мысль, более прозаическая и оттого более убийственная: а учебников-то и нет. Во всяком случае, таких, чтобы там было написано «до катаклизма». Местная цивилизация… она словно очнулась после долгого обморока. У неё есть «сейчас» и есть смутное «до». Но что это было за «до»? Какие были города, страны, технологии, идеи? Как люди жили, о чём мечтали, чего боялись до того, как их всепоглощающим страхом стали Каверны? Никто не знает. Или те, кто знает, предпочитают молчать. Мы - народ с амнезией. Народ, который построил шикарный дом на краю обрыва, но напрочь забыл, как он туда забрался и что находится на дне этой пропасти.

И вот мой личный парадокс, моя интеллектуальная зудящая рана. Моё прошлое «я» принесло с собой память о мире, полном своих собственных ужасов - войн, болезней, несправедливости. Для того «меня» это - тяжёлый, горький груз. Но для меня нынешнего, для Викта из детского дома «Рассвет», это прошлое - лишь доказательство. Доказательство того, что история была. Что она - не пустое место. Что до края обрыва была огромная, сложная, живая земля.

И если для «того» меня его история была источником боли, то для «этого» меня отсутствие истории - источник глухой, постоянной тревоги. Неприятность экзистенциального масштаба. Я осознаю, что что-то было. Я жажду это узнать, докопаться до корня, до первопричины этого странного мира. Но как это сделать, если вокруг - лишь красивые сказки, молчащие руины и целая цивилизация, которая, кажется, всеми силами старается забыть своё вчера, чтобы не сойти с ума сегодня?

Пока ответа нет. Но я, обязательно его найду. Я знаю что нужно делать.

Хотя, правильнее будет сказать, что у меня есть не понимание, а его призрак. Смутная догадка, туманная гипотеза, собранная из старых книг, записям в архивных изданиях и противоречивым рассказам стариков. Это - карта. Но карта, на которой с пугающей точностью вычерчен только один элемент: огромная, зияющая надпись «ЗДЕСЬ ДРАКОН», обозначающая каверны. Всё остальное - terra incognita, белое пятно, в которое я одержимо хочу вписать контуры истины. И в этом вся суть моего проклятия: чтобы нарисовать карту, нужно самому отправиться в путешествие. Чтобы найти сокровище знаний - нужно лезть в самую глотку дракона. И вот тут начинается проблема, упирающаяся в самую суть моего существования в этом мире.

Каверна - это не просто геологическая аномалия или пещера. Это шрам. Гноящаяся, пульсирующая рана на теле самой реальности. Иногда, глядя на их мерцающие, неестественные своды, я думаю о своем старом мире: о Хиросиме, Нагасаки, Чернобыле. Разве они не были такими же ранами? Местами, где природа навсегда содрогнулась от прикосновения невообразимой силы. Каверны - это наш Чернобыль. Только здесь «радиация» имеет имя - Эфир.

Внутри каверны он не течет, он бьёт ключом, клокочет и поёт леденящие душу песни. Эфир - основа цивилизации, краеугольный камень всех высоких технологий моей новой родины. Он - свет в наших кварталах, движущая сила передовых технологий и кровь в жилах сложнейших механизмов. Он - благословение и проклятие в одном флаконе. Ибо Эфир - это яд. Не токсин, убивающий клетки, а нечто более фундаментальное и ужасное. Он - абсолютная изменчивость, принцип хаоса, вплетенный в материю. Под его неумолимым давлением атомы забывают свои танцы, молекулы теряют связь. Вещество не просто распадается - оно мутирует, теряя форму и суть, постепенно превращаясь в часть самой аномалии, в вечный, нестабильный пейзаж каверны. Этот процесс не щадит и живое. Сознание, пойманное в эфирный поток, сначала мучается галлюцинациями, потом теряет память, затем - саму идентичность. То, что выходит в итоге, уже не человек и не зверь. Это эфириал. Блуждающая катастрофа, живая пустота, единственный инстинкт которой - найти то, что ещё сохранило цельность, и растлить, разорвать, превратить в подобие себя.

Единственная защита от этой участи - не броня и не щиты, а врожденное сопротивление, причуда биологии этого мира. У одних оно подобно толстой стальной двери: они могут часами трудиться на самых глубоких уровнях внутри каверн, их лишь изредка пробивает странная дрожь. У других - как крепкий дубовый щит: его хватает на стремительный набег за ценными артефактами, на пятнадцать минут адреналина и ужаса в зоне активной трансмутации. А у меня… У меня нет ни двери, ни щита. У меня - тонкая, шелковая завеса. Мой предел - те же пятнадцать минут, но не в пекле, а на самом пороге, там, где лишь легкий, почти неосязаемый ветерок эфира касается кожи. По всем местным канонам и медицинским справочникам я - «феноменально уязвимый», «крайний случай», «статистическая погрешность». Один на десять тысяч. В утешение мне говорят: «Ты уникален». По-моему, «обречен» - более подходящее слово.

Так рождается мой личный, изощренный парадокс. Мой разум, мое сознание, все то, что я принес из прошлой жизни, горит жаждой познания. Я одержим тайной этого мира. Что стало причиной появления каверн? Кто, или что, разбросало эти раны по планете? Что было ДО? Я жажду докопаться до корня, до истинной, немыслимой истории, сокрытой под слоями праха и пропаганды. Но мое тело, сама плоть и кровь, в которую я теперь заключен, - это предатель. Оно не хочет геройств. Оно хочет выжить. Стоит мне лишь мысленно шагнуть в сторону каверны, как по спине пробегает ледяная испарина, сердце сжимается в грудной клетке, а внутренний голос, голос чистого инстинкта, вопит «НЕТ!».

Им всем легко советовать. «Смирись, - говорят они. - Откажись от этой безумной идеи. Твой путь - библиотека, а не поле боя. Это не твоя стезя». Легко философствовать, когда твое самое заветное желание не сидит в мозгу занозой, не жжет изнутри холодным пламенем, не будит среди ночи с одним и тем же неумолимым вопросом: «ПОЧЕМУ?». Я не могу отказаться. Не потому, что я храбр — я, возможно, самый трусливый человек в этом городе. Я не могу потому, что мной движет страх. Но не страх боли или мутации. Это страх более глубокий, экзистенциальный. Страх неведения. Страх жить в доме, не зная, что за монстры скрываются в его стенах. Страх идти в будущее, не зная, какие ямы копались для тебя в прошлом.

В моей старой жизни была фраза, которая теперь преследует меня здесь: «Те, кто не помнит своей истории, обречены повторять её». А с другой стороны, более цинично, парировала иная: «История повторяется дважды: первый раз как трагедия, второй - как фарс». Их суть, их леденящий смысл, сплелись для меня в один нерасторжимый узел. Забытое прошлое - это не просто пустота. Это петля, накинутая на шею будущего. Это слепота, ведущая поколения по замкнутому кругу, где они вновь и вновь спотыкаются о те же самые, невидимые в темноте грабли незнания, принимая кровавый фарс за новую, неизведанную главу своей судьбы. Народ, утративший свою историю, ампутирует у себя завтрашний день. Он обречен вечно наступать на грабли, которые сам же и разбросал в тумане времени.

Поэтому да, я хочу знать прошлое. Я жажду его, как жаждут воздуха в подводной ловушке. Потому что жить в слепом неведении для меня несравненно страшнее, чем узреть любой, самый чудовищный ужас. Знание, даже самое горькое, дает точку опоры. Незнание - это свободное падение в бездну, где ты даже не знаешь, есть ли дно.

Черт. В минуты слабости, глядя на свои дрожащие от одной мысли о каверне руки, я ловлю себя на другой, унизительной параллели. Мое положение… оно до жути, до леденящего душу озноба, похоже на детский мультик «Атака титанов». Жажда правды, столкнувшаяся с физической невозможностью ее добыть. И осознание этого сходства не придает сил. От него лишь становится в тысячу раз страшнее. Потому что теперь я знаю, к чему в итоге может привести такая охота за истиной. И знание это не останавливает. Оно лишь делает каждый мой шаг тяжелее и осознаннее.

- Викт! Опять ты в облаках витаешь? Повтори, что я последнее сказала!

Голос, пронзивший тишину класса, был похож на скрип ржавых ножниц по стеклу. Мой личный набат. Мой бич. Фрея Ганн, преподаватель местного языка и литературы, больше известная среди воспитанников как Старая Гарпия. Её лицо, изрезанное сетью морщин, казавшихся картой всех её вечных недовольств, было обращено ко мне. Взгляд из-под густых, насупленных бровей обладал странной способностью - он не просто видел, а выискивал в тебе глупость и немедленно её находил. В такие моменты мне искренне хотелось найти поблизости что-нибудь увесистое и не очень хрупкое - толстый фолиант учебника по этикету, к примеру - и применить по прямому назначению. Но я терпел. Стискивал зубы и терпел. Потому что язык Нового Эриду был моим самым уязвимым местом, Ахиллесовой пятой, которую эта самая Гарпия отыскивала с кровавым удовольствием.

Язык этот… он был насмешкой. На слух он переливался мягкими, певучими тонами, отдалённо напоминая то ли вьетнамский, то ли тайский из моих смутных воспоминаний. Но письменность! Письменность была изощрённой пыткой. Это не были алфавитные буквы, которые ты запоминаешь раз и навсегда. Это были иероглифы. Сотни, тысячи сложных, изящных, безумно детализированных значков. И самое главное - это был не китайский, не японский и уж точно не хинди. Это была их собственная, уникальная, чертовски капризная система, будто специально созданная, чтобы свести с ума таких, как я.

- Эм… Простите, - я повинно склонил голову, изображая на лице маску раскаяния. Внутри же кипело. К сожалению, мое признание было чистейшей правдой. Я был полным, безнадёжным профаном в грамоте.

Устно я как-то изъяснялся. Слова цеплялись за ухо, фразы строились интуитивно, меня понимали. А вот письмо… Письмо было стеной из чистого бескара. Ну не давалось оно мне! Ну никак! Это было выше моих сил. Я мог запомнить значение сложнейшего термина из физики эфира, мог рассчитать траекторию падающего с крыши яблока, но попросите меня изобразить на бумаге иероглиф, означающий это самое «яблоко» - и моя рука превращалась в беспомощную тряпку.

«Ну не умею я рисовать эти ваши закорючки!» - кричало во мне. Не могу. А те немногие, что я с горем пополам запоминал и пытался вывести, всё равно получались неправильными. Потому что я рисовал их не так. А «не так» - это смертный грех в каллиграфии Нового Эриду.

И вот тут скрывалась самая изощрённая идиотия всей системы. Каждый иероглиф, даже самый простой, должен был быть начертан в строгой, неукоснительной последовательности черт. Нельзя было сначала нарисовать условный «кружочек», а потом «палочку». Нет, обязательно сначала «палочка», затем «крючочек» одним движением, и завершить всё «волнистой диагональной чертой». Нарушение порядка было чем-то сродни святотатству.

Но я не понимал!«Ну бред же!» - бушевал мой внутренний логик. - «Почему? Откуда пошло подобное? Зачем? Как? Почему?» Визуальный результат-то одинаков! Иероглиф «дерево», нарисованный мной с нарушением порядка, всё равно выглядел как «дерево»! Это было сложно, бессмысленно и невыносимо.

Да, я понимал прагматичный смысл такой строгости для машин. В своих прошлых воспоминаниях я видел, как на клавиатурах или в телефонах вбивали иероглифы по составляющим - строгий порядок был нужен алгоритмам для корректного подбора символа. Это была логика железа и кода.

Но зачем это МНЕ? Зачем это моей РУКЕ с РУЧКОЙ? - вопрошал я пустоту. Моя рука не была компьютерной программой! Она хотела свободы! Она видела целостный образ и стремилась его воспроизвести, а не собирать по деталям, как идиотский конструктор!

И самое смешное, самое горькое и ироничное извращение ситуации заключалось в том, что никто и не отличил бы. Покажи я готовый, уже высохший иероглиф случайному прохожему на улице - он бы кивнул и сказал: «Да, это "солнце"». Но в классе… В классе под прицельным взглядом Фреи Ганн с её орлиным зрением, отточенным на поиске ереси в детских тетрадках, мое преступление всплывало мгновенно. И тогда начиналось. Её скрипучие тирады о «традиции», «уважении к культуре», «почерке, отражающем душу». Меня не просто ругали. Меня, казалось, собирались привязать к позорному столбу и сжечь как ведьму, пойманную на кощунственном искажении священных символов. За неправильную черту - на костёр. Вот такая здесь лингвистическая инквизиция.

Я глубоко вздохнул, готовясь к новой порции уничижительного скрипа. Война с иероглифами только начиналась, и пока что все победы были на их стороне.

- Хватит постоянно отвлекаться! Итак, вернемся к теме...

* * *

Урок, к моему глубочайшему облегчению, наконец истёк. Время под звонким, как удар хлыста, голосом Фреи Ганн текло странно: каждая отдельная минута казалась вечностью, заполненной скрипучими наставлениями и моими собственными провалами, но в сумме они проносились как один сплошной, мучительный миг. Итог был предсказуем и печален: я почти ничего не понял.

Нет, я запомнил, как изобразить три новых иероглифа. Я мог механически повторить их очертания, как попугай. Но я не уловил принципа. И в этом корень всей моей каши в голове. Мне не дают ключа, не объясняют внутренней логики, не показывают системы. Нам просто показывают идеальный образец и говорят: «Делай так. Это - правильно. Любое отклонение - ошибка». И всё. Ни «почему», ни «откуда», ни «как это связано с тем, что мы учили вчера». Просто слепое, беспрекословное копирование.

Для моего ума, настроенного на поиск причинно-следственных связей, это не просто сложно. Это противоестественно. Это как если бы в математике тебе сказали: «Запомни, что дважды два -зелёный. Никаких вопросов». Моё прошлое «я», тот внутренний скептик, тут же возмущается: «От перемены мест слагаемых сумма не меняется!» - кричит он, апеллируя к железной логике чисел. Но здесь - не математика. Здесь - язык. А язык, как я с горечью вынужден признать, - это не всегда царство строгой логики. Это джунгли, где царят привычка, история, случай и чистая, ничем не обоснованная условность. Правила здесь могут быть причудливыми, абсурдными, не имеющими под собой никакого рационального основания. Их не нужно понимать. Их нужно просто принять и запомнить, как запоминают неправильный глагол или род существительного.

И если в моей старой жизни это вызывало раздражение, то здесь, в Новом Эриду, это ощущение усугубляется в тысячу раз. Потому что я - чужой. У меня нет врождённого чувства этого языка, той самой «интуиции носителя», которая другим детям позволяет схватывать правила на лету, даже не задумываясь. Мне каждый раз приходится прокладывать тропу через эти джунгли с мачете логики, которое постоянно ломается о капризные скалы местной грамматики.

Правда, есть одна вещь, которая заставляет меня хихикать про себя, сбиваясь на очередном иероглифе. Меня безумно радует, что в этом языке нет… всей той синтаксической чертовщины, что выносила мне мозг в русском. Здесь нет деепричастных оборотов, от которых нужно было держаться подальше, чтобы не создать нелепую смысловую пирамиду. Нет этих вечных мук с согласованием, обособлением, сложносочинёнными и сложноподчинёнными предложениями, где можно запросто потерять главную мысль в лабиринте придаточных. Нет падежей, которые меняются по непонятным правилам, а потом ещё и исключения из этих правил.

Здесь всё иначе. Здесь, как бы в насмешку над моим облегчением, на всё это есть отдельные иероглифы. Целые концепции, грамматические отношения, оттенки чувств - всё упаковано в один отдельный, уникальный символ. Нужно передать условие? Вот тебе специальный иероглиф «если», который выглядит как запутанный лабиринт. Нужно выразить сожаление о прошлом? Пожалуйста, вот символ «жаль, что», напоминающий плачущее дерево. Это одновременно и проще, и в миллион раз сложнее. Проще, потому что не нужно строить хитрые конструкции. Сложнее, потому что нужно запомнить огромное количество этих специализированных значков, каждый из которых - уникален и может быть употреблен с новым эмоциональным окрасом.

Так что моя война на два фронта продолжается. На одном - сражение с бессмысленными, с моей точки зрения, каллиграфическими догмами. На другом - попытка запомнить целую энциклопедию в картинках, заменяющую всю сложность синтаксиса, которой у них попросту… нет. Иногда мне кажется, что создатели этого языка были либо ленивыми гениями, либо садистами с очень своеобразным чувством юмора. А я, оказался их главной жертвой и экспериментальным кроликом.

О! Знакомый хвост…

Я буквально налетел на него - большой, мощный, покрытый мелкими, чешуйками, и без тени сомнения уткнулся в него лицом, обхватив руками. Родной… Прохладный на ощупь, как мрамор у фонтана в летний вечер, и одновременно шершавый, словно самая деликатная наждачная бумага. Моя прелесть. Я даже про себя мурлыкнул от удовольствия, вдыхая едва уловимый запах морской соли и чего-то свежего, океанического.

Спустя секунду меня мягко, но неотвратимо оторвали от земли. Сильный, но аккуратный хвост чуть приподнял меня, а на макушку опустилась миниатюрная, удивительно нежная ладошка. Сначала она просто почесала мои волосы, запустив пальцы в непослушные пряди, а потом, как будто по давно заведённому ритуалу, переместилась к основанию моих ушей. Её ногти скользнули по самой чувствительной коже, и…

Мррр…

Звук родился где-то в глубине грудной клетки сам собой, без моего ведома. Громкое, раскатистое, вибрирующее мурчание, настоящее кошачье блаженство, вырвавшееся наружу. Я обожаю, когда она чешет за ушами. Это не просто приятно - это мгновенное растворение всех забот, возвращение в состояние абсолютного, безмятежного покоя. В такие моменты мир сужается до точки под её пальцами.

- Привет, котёнок. - Её голос был низким, бархатистым и тёплым, как какао в промозглый день.

- Эллеееен… - выдохнул я, даже не пытаясь артикулировать чётче. Находясь на этой вершине блаженства, мне не нужно было подбирать слова или строить фразы. В одном-единственном растянутом, блаженно-ленивом произнесении её имени я заключил всё, что мог. Всепоглощающее удовольствие, граничащее с нирваной. Тепло от встречи, радостное щемление в груди от того, что меня не забыли, помнят. Лёгкую, сладковатую грусть от долгой разлуки. И ту особую, безоговорочную любовь - как у младшего брата к крутой старшей сестре, которая, ворча, всегда прикроет тебя спиной перед воспитателями и защитит от дворовых забияк.

В ответ на моё приветствие я услышал лишь короткий, сдержанный смешок. Но я научился считывать эти нюансы. В этом звуке было всё: и забава от абсурдности ситуации (где ещё восьмилетний мальчишка будет обнимать акулий хвост на улице?), и искренняя радость от встречи, и та самая попытка сохранить маску равнодушия, будто ей не нравится, что я использую её хвост как подушку для объятий. Она всегда так - снаружи лёд, а внутри… ну, внутри тоже прохладно, но в этой прохладе есть своё, надёжное уютное местечко, зарезервированное для меня.

Нас с Эллен связывает многое, хотя со стороны это вряд ли кто поймёт. Мы - два острова из разных архипелагов, которые по воле течений оказались рядом. Я всегда был приютским ребёнком, одиноким котёнком на подоконнике чужого мира. Но мне удалось вцепиться когтями в призрачный шанс - пробиться в программу престижных городских школ. Сейчас я не стипендиат, чьи таланты поражают, но моё обучение оплачивает город, видя во мне… какой-то потенциал. А Эллен? У неё есть родители. Настоящие, живые, любящие. Но они, как и она сама, - морские тирены. Их стихия - побережье, глубины, простор. Поэтому они живут у самой кромки воды, в доме на сваях, а Эллен, чтобы учиться в той же престижной академии, снимает крошечную квартирку-студию недалеко от кампуса. Она - мост между миром суши, который я знаю, и миром океана, о котором могу лишь догадываться.

Познакомились мы задолго до моей школы. В тот день мне было смертельно скучно, и я, отдавшись на волю кошачьего любопытства и врождённой непоседливости, отправился в самостоятельное путешествие по городу. Забрёл и в торговые ряды, и в тихие парки, и на шумные строительные площадки. В итоге проголодался так, что в глазах начало рябить. И вот тогда я увидел его: большой, величественный рыбий хвост с переливающимися бирюзово-серебристыми чешуйками. Он плавно раскачивался из стороны в сторону, гипнотизируя. Я даже не заметил, как начал играть с ним: приседал, делал ложные выпады, пытался поймать его на лету, словно это была самая увлекательная добыча в мире.

Вывела меня из этого почти транса сама хозяйка хвоста. - Чем ты, собственно, занят? И что ты делаешь с моим хвостом? - её голос прозвучал ледяными осколками, а лицо было абсолютно бесстрастным, как гладь озера в безветренную погоду. Внутри у меня всё сжалось в один комок: «Всё, котёнок, отбегался.».

Но… я вспомнил свой главный козырь. Прижал уши, опустил глаза в пол, позволив нижней губе дрогнуть. Выдавил из себя одну-единственную, блестящую слезинку. Прошаркал ногой по мостовой. Полное накрытие по всем фронтам, игра на жалости и умилении.

И - о, чудо! - уже через минуту её пальцы (уж не знаю, как это вышло) чесали меня между ушами, а я, быстро придя в себя и пользуясь моментом, уже пытался выторговать мороженое или иную вкусняшку. Правда, Эллен отходила быстро. За попытку наглого вымогательства моё ухо ухватили её мягкие, но цепкие пальчики. Больно не было, но урок я усвоил: её доброту нужно ценить, а не пытаться эксплуатировать.

Однако, вспоминая сейчас нашу первую встречу, я понимаю - возможно, она была судьбоносной. Именно после того дня, после этой странной, смешной, неловкой и такой важной встречи с Эллен, во мне что-то щёлкнуло. Появилась мысль: «А почему бы и нет?». Если уж я смог растопить лёд в её сердце одним жалобным взглядом, то, может, смогу и пробиться в эту крутую школу? Может, и для меня найдётся место в мире, который кажется таким недоступным? Эллен стала той первой точкой опоры, которая позволила мне поверить, что я - не просто никчёмный котёнок из приюта. Что я могу быть кем-то бо́льшим. И ради этого стоит бороться - даже с ненавистными иероглифами.

- Эль, а Эль, а можно я сегодня с тобой после школы пойду? Не хочу в приют идти, по крайней мере, до вечера.

Вопрос вырвался сам собой, мысли о возвращении в казённые стены, пахнущие дезинфекцией и тушёной капустой, вызывали лёгкую тошноту. Мне нужна была нормальность. Её тишина, её прохладная квартирка с видом на одну из многочисленных площадей Эриду, где можно просто наслаждаться тишиной и приятной компанией, а не изображать образцово-показательного воспитанника.

- Работа. Посторонних водить нельзя. - Ответ был быстрым, чётким и не оставляющим пространства для манёвра, как удар тупой стороной клинка. Вот за что я её люблю - за эту немногоголовость. Эллен действительно мастер краткого, веского сообщения. В ней чувствуется спартанский мотив, который я где-то вычитал в прошлой жизни: «Ты говоришь дело, но не к делу». Не знаю, как называется такой тип речи - лаконичный? Афористичный? - но кому кому, а мне он точно не грозит. Я - существо болтливое. Мои мысли текут бурным, извилистым потоком, и если дать им волю, они вырываются наружу бесконечным монологом. Правда, окружающие это не очень любят, считая то занудой, то чудаком. Поэтому мне приходится вести диалоги с самим собой или с воображаемой аудиторией будущих читателей моих мемуаров. Вот вырасту и как напишу! Столько, что даже Лев Толстой от зависти начнёт совершать обороты в гробу. Хотя, признаюсь честно, до его уровня пока далеко. Я всё ещё не дорос до описания одного- единственного дуба на два листа рукописного текста. Но кто не стремится к совершенству? Вот и я иду к нему… правда, мой навигатор имени Сусанина явно сломан и ведёт меня не туда, куда нужно, а куда получится.

- Тогда я обижусь и не дам мои уши гладить. А ещё за хвост укушу. Вот! - заявил я, надув щёки и изобразив самую грозную гримасу, на какую был способен.

Ещё одно неоспоримое преимущество бытия ребёнком: даже если ты городишь чушь, полную абсурда и шантажа, никто не станет воспринимать это всерьёз. Это даёт поразительную свободу. Но, как я уже понял, важно вовремя этот поток сознания останавливать. Ибо язык, как известно, до Киева доведёт, а там уже придётся отвечать за свои слова по всей строгости, без скидок на возраст.

Почесушки между тем продолжились. Теперь уже двумя её прохладными ладошками, работавшими синхронно у обоих «локаторов». Идеал удовольствия.

МРРРР…

Из моей груди донеслось ещё более громкое, вибрирующее урчание. На самом деле, в теории этот рефлекс можно контролировать. Мышцы гортани и диафрагмы подчиняются воле, если очень постараться. Но… зачем? Это же чистый, ничем не разбавленный кайф. А звук этот, оказывается, нравится многим. Он действует как своеобразный социальный катализатор, сигнализирующий о полном расслаблении и доверии, что провоцирует ещё больше ласки. Потому никто из тиренов- котов и не стремится его заглушить в безопасной обстановке. Хотя, конечно, есть нюансы. Если ты охотишься или скрываешься, это мурлыканье может выдать с головой. Контроль в такие моменты - вопрос выживания.

Честно говоря, особенности кошачьей природы - это целый пласт для изучения. Они проявляются в мелочах, формируя личность. Вот, к примеру, я могу «мурлыкать», выражая целую гамму положительных чувств. Мне передалось кошачье любопытство в гипертрофированной форме - я должен всё потрогать, залезть на самый высокий шкаф просто потому, что он есть. Охотничий инстинкт, к счастью, можно довольно легко подавлять в мирное время, но он никуда не исчезает. И в критических ситуациях он способен выручить. Правило простое: когда рациональный мозг впадает в ступор от адреналина - доверься инстинкту.

Причина кроется в устройстве нашего мозга. Он развит иначе, чем у людей или обычных животных. Наши инстинкты - это не просто древние программы выживания. Это буквально второй канал восприятия мира, доставшийся от нашей звериной половины. Из плюсов - просто невозможная, молниеносная скорость реакции, интуитивное, почти физическое ощущение опасности (шевеление шерсти на загривке, которого нет) и способность к ограниченному предсказанию действий оппонента в стычке, словно ты видишь его микродвижения в замедленной съёмке.

Но есть и обратная сторона. Мы заимствуем не только преимущества, но и недостатки, причуды поведения. Мы можем, забывшись, подолгу лежать на солнце, ловя каждый луч, или умываться чуть смоченным кулачком, тщательно вылизывая каждый палец. Мы всё ещё разумны, но нужно помнить: наши реакции на раздражители становятся более простыми, примитивными в своей основе. Пресловутое «бей или беги» - это не метафора, а реальный, жгучий инстинкт. И зачастую «бить» мы предпочитаем больше, особенно если застигнуты врасплох. Но при этом, если мы сталкиваемся с кем-то заведомо сильнее, опаснее, доминантнее, мы можем ретироваться, даже не успев осознать страх. Это не трусость. Это животная простота и скрость неосознанных действий, вшитая в подкорку. Инстинкты в такие моменты просто обходят сознание стороной. Поэтому тирены в обществе всегда находятся на тонкой грани: либо жёстко подавлять эти порывы, либо, в контролируемой среде, сознательно давать им волю.

Я же выработал для себя личную философию: инстинкты полезны и уместны в двух крайностях - в любви и в экстремальной опасности. Всё, что между - территория для разума.

Причины таковы: мы, тирены, так или иначе всегда подсознательно защищаем уязвимые, «звериные» места. Живот, шея, основание хвоста, уши - это наши ахиллесовы пяты. Прикосновение к ним без разрешения - акт агрессии или глубочайшего доверия. Если ты доверяешь человеку безоговорочно, ты можешь открыть ему эти места. Как у нас с Эллен. Я свободно позволяю ей трогать мои уши, чесать их, и даже в воспитательных целях она может их оттянуть - потому что я знаю, её намерения чисты. В свою очередь, Эллен знает, что я могу обнимать её хвост, слегка покусывать его в игре или валяться на нём, как на самой удобной в мире подушке, и вреда от меня не будет. Это своеобразные жесты доверия. Не каждому, даже самому близкому другу, тирен доверит уход за этими частями. В приюте я, к примеру, мою уши и чищу свой хвост строго сам. Полного, безоговорочного доверия там ни к кому нет.

Вообще, это забавный и печальный парадокс нашей психологии. Такого рода доверие может отсутствовать даже внутри семьи. Мы можем доверять матерям (это идёт из самого глубокого детства), но далеко не всегда отцам. Можем без колебаний открыть уязвимые места чужаку, который спас нас, но никогда - родственнику, с которым есть неосознанная конкуренция. Корни этого - в тех же инстинктах. В дикой природе детёныши в одном помёте конкурируют за место у груди матери, за лучший кусок, за внимание. У тиренов, с нашим развитым интеллектом и социальной структурой, такой конкуренции в прямом смысле нет. Но тень её, этот древний, рептильный страх, что ресурс ограничен и его нужно делить - никуда не уходит. Поэтому мы можем искренне, преданно любить свою семью, но при этом инстинктивно не давать брату или сестре касаться своего хвоста. Любовь - в сердце. Доверие - в инстинктах. И далеко не всегда эти две реки сливаются в одну.

Эллен, кажется, уловила мои мысли. Её пальцы на секунду замерли, а потом почесали особенно старательно, прямо за самыми кончиками ушей, вызывая новый, срывающийся в писк виток мурчания.

- Нет, мелкий. У меня работа важная, нельзя отвлекаться.

Ну вот, опять этот её тяжёлый, терпеливый вздох, который я знал как свои пять пальцев. Но в нём, как тончайшая серебряная нить, прорезалась довольная, чуть гордая интонация. Видимо, ей и правда нравилось там, куда она устроилась. Эллен была из тех, кто слишком ленив, что бы переделывать одно дело много раз, поэтому ее решением было сделать все за раз и на отлично..

- Надеюсь, что ты работаешь не в каком-нибудь мейд-кафе. С твоим слишком эмоциональным лицом это было бы странно.

В её взгляде и правда можно было утонуть, если бы не стальная воля, державшая все чувства под холодным контролем. Мне показалось, или у неё сейчас чуть дрогнула бровь? Нет, определённо показалось. Она оставалась невозмутимой, как поверхность глухого озера в безветрие.

- Сарказм - низшая форма юмора. И не тебе шутить про излишнюю эмоциональность с твоей-то ветреностью и любопытством, которое способно завести тебя в самую пасть Нулевой Каверны просто потому, что «там красиво светится».

О, попала в точку. Но слава богу, что меня не подпустили к каверне СОБеЗ-овцы.

- Торжественно клянусь, что замышляю только шалость! - выпалил я, вскинув руку в подобии клятвы. Ещё одна классная, вычурная фраза, которую я мечтал ввернуть в разговор! Она звучала так солидно, так… по волшебному авантюрно.

- Ох… И откуда ты только берёшь все эти новые и новые странные высказывания? - в её голосе послышалась лёгкая, почти неуловимая усталость от постоянной необходимости расшифровывать мой внутренний словесный вихрь.

- Сам выдумываю. Во сне приходят. Двуцветный медведь говорит, - невозмутимо сказал я правду, делая самые невинные глаза, какие только мог изобразить. Обожаю говорить людям правду, никогда не верят.

- Дай угадаю, «двуцветный медведь» как-то связан с очередной культурной отсылкой на найденную в глубине каверн вещицу. И не лень тебе всё время рыскать по архивам и сводкам археологов?

- Ты знаешь, что я мечтаю написать Всю Историю Нашего Мира! - воскликнул я, и поток слов хлынул сам собой, сметая все преграды. - Вот увидишь, когда-нибудь я буду тем, кто создаст самый настоящий, честный учебник истории! От древнейших времён и до современности! И вообще… как можно не интересоваться нашим прошлым? Раньше ведь наверняка произошли какие-то события, и мы оказались здесь и сейчас. Как появились каверны? Когда? Почему вокруг Нового Эриду нет других больших городов? У меня сотни вопросов!

Я сделал драматическую паузу, ловя дыхание. Эллен смотрела на меня, и в её глазах читалось привычное сочетание раздражения и что-то более мягкого, возможно, след того самого одинокого, глубоко спрятанного, любопытства.

- А самое смешное, - продолжал я, понизив голос до конспирологического шёпота, - что сколько бы я ни узнавал, я получаю лишь предположения, а не факты! Вот, слушай, интереснейший факт. Ещё до Старого Эриду, задолго до всех каверн, на земле существовали города, которые сейчас считаются мифами даже для учёных. Например, подводный город Атлантида! А вдруг мы сможем его найти? Вдруг его руины хранят ещё более древнюю историю, историю до падения? А вдруг… - я наклонился к ней почти вплотную, - в самом центре Атлантиды находится крепость Р’льех, в которой спит Великий Древний Ктулху?

- Всё. Всё. Всё. Хватит. - её ладонь мягко, но неумолимо легла мне на рот, эффективно глуша поток сознания. - Я поняла тебя ещё на прошлой твоей «лекции» в столовой, когда ты пытался доказать, что мир сошел с ума из-за того, что в квадратной коробке, лежит круглая пицца, нарезанная на треугольники. У тебя хорошая фантазия, Викт. Очень живая. А теперь - слезай. Мне пора.

Меня аккуратно, но твёрдо спихнули с её великолепного, прохладного хвоста на «грешную землю», как я мысленно окрестил скучный асфальт тротуара.

В ответ на столь резкое пресечение моей пламенной речи мне не оставалось ничего иного, как совершить маленькую, изящную пакость. Я сделал максимально скорбную мордашку, опустил ушки и проводил удаляющийся хвост взглядом побитого, промокшего под дождём котёнка, которого только что лишили последней радости.

- Прощай, миленький хвостик… - прошептал я, вложив в эти слова столько драмы, чувств и театральной тоски, сколько только могла вмесить душа восьмилетнего драматурга-неудачника.

Но в чём же была соль шутки? А она, как и всё у нас, тиренов, крылась в инстинктах. Инстинкты кошачьих, как и многих других хищников, содержат чёткую программу: удаляющийся объект, особенно если он похож на добычу (например, виляет), - это цель. Мозг подаёт сигнал: наброситься, прижать к земле, обездвижить. Организм в ответ выделяет коктейль из гормонов - адреналин для действия, дофамин для предвкушения успеха. Лёгкая эйфория охоты.

Но мои слова были ей диаметрально противоположны. Я изображал не агрессию, а печаль, не погоню, а прощание. Получался когнитивный диссонанс на биологическом уровне: тело готовилось к прыжку, а язык выговаривал элегию. И это было смешно.

Но по-настоящему веселило другое. Эллен, будучи акулой-тиреном с её тончайшим обонянием и восприятием, прекрасно чувствовала эти микроскопические изменения в моём гормональном фоне. Для её хищной натуры это был конфликт сигналов: её собственные инстинкты улавливали во мне всплеск «охотничьего настроения» и начинали тревожно звенеть, готовя её к обороне или контратаке. А перед глазами - этот несчастный, плачущий котёнок, который горюет об ушедшем хвосте. Её мозг, такой же раздираемый противоречиями, как и мой, каждый раз сбоил на этой несостыковке. Я видел, как её пальцы непроизвольно сжимались в попытке то ли сжать кулак, то ли обхватить рукоять несуществующего оружия. Микродвижение уголка глаза, почти невидимое напряжение в челюсти - её тело требовало дать отпор мнимой угрозе, в то время как сознание прекрасно понимало, что это всего лишь моя маленькая, немного чёрная игра.

Она боролась с собой. И это зрелище было бесценно.

- За уши оттаскаю, - бросила она мне через плечо голосом, в котором смешались угроза, раздражение и та самая, тщательно скрываемая, уставшая нежность. И, не оборачиваясь, зашагала прочь, её мощный хвост плавными, решительными движениями унося её к сияющему входу в метро.

Я смотрел ей вслед, потирая улыбающееся лицо. Игра стоила свеч. Даже если следующим вечером мне действительно придётся отдуваться за свои выкрутасы.

А что до вопроса об инстинктах… Честно говоря, я и сам не до конца понимаю механизм своей внутренней двойственности. Как получается, что я могу осознанно говорить одно, а моё тело в это же самое время на гормональном и нервном уровне готовится делать прямо противоположное? Обычно такой разлад между словом и плотью - прерогатива маленьких детей. Они ещё не научились возводить плотину сознания между первобытным импульсом и социальным действием. У них искренняя улыбка может мгновенно смениться яростным рёвом, а объятия - царапанием. Их инстинктивные порывы прорываются наружу, как пар из перегретого котла, выдавая все истинные намерения.

Когда тирен взрослеет и берёт свои звериные начала под жёсткий, тотальный контроль - этот эффект исчезает. Инстинкт либо подавлен и загнан в самую глубь, либо, наоборот, интегрирован в личность настолько, что становится её неотъемлемой, но управляемой частью. Такое слияние - высший пилотаж. Его могут достичь лишь единицы после долгих лет изнурительных тренировок, обычно в рамках боевых искусств. Ученик учится не бороться со своей природой, а подчинять её, превращать в тонкий инструмент, направляя чудовищную мощь в нужное русло. Но это - редчайший дар, почти искусство.

А тут есть целый я. Викт. Который умеет в эту фишку - либо невинного ребёнка, либо просветлённого мастера - не прилагая к этому, кажется, никаких сознательных усилий. Мой внутренний зверь и мой разум существуют будто в параллельных реальностях, которые лишь иногда, вроде бы случайно, накладываются друг на друга, создавая этот странный, сбивающий с толку диссонанс.

Жаль только, что я умею лишь создавать этот эффект. Использовать его по-настоящему, как те мастера, - направлять в нужное русло, усиливать свое восприятие - мне недоступно. Официальная формулировка, вынесенная мне после психофизиологического тестирования в школьной комиссии, гласит: «Чрезмерное потакание инстинктам, несовместимое с дисциплиной боевых искусств».

Что же скрывается за этой сухой бюрократической ширмой? Вы думаете, государство - эта огромная, всевидящая машина - не в курсе особенностей тиренов? О, оно в курсе. Ещё как в курсе. Оно изучило нас вдоль и поперёк, препарировало наши реакции, классифицировало наши слабости. И оно сделало свой вывод.

Государство не любит тиренов, которые умеют пользоваться своими инстинктами.

Почему? Потому что мы становимся непредсказуемыми. Потому что в нас просыпается то, что так старательно вытравливают из «цивилизованного» гражданина Нового Эриду: неконтролируемая ярость, молниеносная реакция, не опосредованная логикой, и - самое страшное - отсутствие врождённого страха перед применением грубой силы. Мы становимся больше похожи на животных. А животное в городе из сияющего кварца и эфирных фонтанов - это угроза порядку, сбой в отлаженной программе. Нас опасаются. Нас маргинализируют. И на то есть свои, железобетонные, причины, вписанные в городской устав где-то между правилами утилизации эфирных отходов и налогообложением.

Ко мне же это неприятие относится в стократ большей степени. И причина - в моей природе. Я не просто тирен. Я - хищник. Кошачьих кровей. И эта кровь диктует свои правила. Во мне природно, на уровне нейронов, заложена склонность к жестокости. Не к садизму, нет. К эффективной, безжалостной, целесообразной жестокости хищника, добивающего пищу. Это прослеживается в мелочах, в реакциях, которые я порой ловлю в себе уже постфактум. Там, где обычный человек или даже тирен-травоядной породы постарается уйти от конфликта, сгладить углы, - я чувствую прилив странной, холодной ясности. Если я уверен в своей правоте, я не отступлю. Я буду идти вперёд, отстаивая своё слово с упрямством бульдозера, даже если это абсурдно, даже если это нерационально. Это не принципиальность. Инстинкт, кричащий, что уступка - это слабость, а слабость в дикой природе ведёт к смерти.

В школьных спаррингах по этой причине меня не хотят видеть. Тренер, человек с лицом, высеченным из гранита, однажды сказал мне прямо, без обиняков: «Ты не умеешь биться. Ты умеешь драться. А драка и бой - это разные вещи». И он был прав. Для меня спарринг - не упражнение т не игра. Это конфликт. А в конфликте есть только одна цель: нейтрализовать угрозу. Мне сложно остановиться на условном ударе, сложно принять «поражение». Включается тот самый хищник. Я могу, получив удар, не сдаться, а, стиснув зубы, продолжить атаку с удесятерённой, слепой яростью, превратив учебную схватку в грязную, опасную потасовку, где правила забыты, а остаётся только желание победить, дожать, заставить другого отступить. Пока меня не остановят физически - я не отстану. Это кажется дуростью, неконтролируемой агрессией. Но в этом есть своя, извращённая логика выживания. И даже призрачный шанс на победу в таком диком замесе всех и каждого оказывается достаточным, чтобы все, от учеников до наставников, предпочитали держаться от меня подальше.

Поэтому система вынесла свой вердикт. Только те тирены, что научились подавлять свою звериную натуру, заковать её в кандалы железной воли, могут быть допущены к изучению единоборств. Они безопасны, предсказуемы, управляемы. Они - солдаты, а не звери.

А такие, как я - дикие, необузданные, с душой, разорванной между детской непосредственностью и природной жестокостью, - нам путь туда заказан. Нам оставляют только эту странную, бесполезную «фишку» - способность обманывать чужие инстинкты, играя в невинного котёнка с когтями боевого ягуара, спрятанными в мягких лапках. Ирония в том, что это, пожалуй, самое опасное и непредсказуемое оружие из всех. Но попробуй объясни это гранитному лицу в комиссии по допуску.

Но не всё так безнадёжно. По крайней мере, мы, тирены, по-прежнему можем вести внешне нормальную, даже благополучную жизнь. Заниматься спортом - хоть тяжелой, хоть лёгкой атлетикой; получать образование; строить карьеру; устраиваться на работу - в том числе и в такие структуры, как СОБез или армия. Да, с рядом оговорок: обязательные психологические тестирования, регулярные проверки на уровень контроля инстинктов, усиленный надзор со стороны кураторов. Но, если честно, всё это - мелочи. Бумажная волокита, рутина, которую можно терпеть ради возможности быть частью общества.

Проблема кроется глубже. Гораздо глубже.

Всё общество - и мы сами, в первую очередь - живёт в состоянии хронического напряжения, будто под тонким слоем цивилизованности постоянно бурлит кипящая магма. Каждый день все чувствуют это скрытое напряжение: взгляды от правоохранителей, которые чуть дольше задерживаются чем нужно; неловкие смены темы, когда обсуждают что-то связанное с противостояниями. Люди не говорят прямо, но все понимают: мы - потенциальная угроза. И не потому, что хотим зла, а потому что в нас заложено нечто, что может вырваться наружу в самый неподходящий момент.

Если подводить итог всей этой системе ограничений, проверок и недоверия, становится очевидным: по сути, это расизм, только завёрнутый в форму «мер безопасности». Это дискриминация, прикрытая якобы заботой о всеобщем благе. Но что с этим делать? Ничего. Потому что причины, увы, слишком реальны.

История знает немало случаев, когда тирены - особенно те, кто с детства обучались боевым искусствам, обладали высоким интеллектом и при этом почти не контролировали свои животные позывы - превращались в нечто, выходящее за рамки человеческого понимания. Они не просто теряли контроль. Они сознательно отказывались от него, выбирая путь хищника, а не человека.

Возьмём хотя бы одного из последних тигриных тиренов. Его имя давно стёрлось из официальных отчётов - либо по приказу, либо потому, что никто не хотел, чтобы его легенда стала вдохновением для других. Но в закрытых кругах, среди тех, кто сталкивался с подобными случаями, о нём до сих пор говорят презрением.

С детства он проходил подготовку - не просто тренировки, а настоящую школу бойца. Его учили не защищаться, не побеждать в соревнованиях, а выгрызать победу. Но самое страшное было не в том чему его учили. Самое страшное жило в его голове. Он не просто терял контроль в моменты стресса. Он гордился своей способностью отключать человеческое. Он считал, что именно в этом - его истинная сущность. Он хотел доказать миру, что является Альфа-хищником - не метафорически, а буквально. Венцом эволюции. Существом, стоящим над всеми: над людьми, над другими тиренами, даже над законами морали.

И он начал охоту.

Сначала - на своих. Особенно на тигриных. Он считал их «конкурентами», «недостойными» носителями гена. Он выслеживал их, ломал, уничтожал - не ради мести, не ради денег, а ради доказательства собственного превосходства. Почти истребил всю локальную популяцию своего вида.

К счастью, он не стал проповедовать свою философию. Не создал культ, не завёл последователей, не пытался внедрить свою идеологию в массы. Иначе… кто знает, во что бы вылилась его идея? Возможно, мы увидели бы возрождение нацизма в новой, ещё более жуткой форме - не на основе расы или национальности, а на основе биологического превосходства, инстинктивной доминации и права сильнейшего.

И вот в чём главный парадокс: если бы был только один такой случай - все списали бы его на «патологию», «индивидуальное отклонение», «редкое психическое расстройство». Но реальность куда сложнее и мрачнее.

Десятки, менее громких инцидентов происходят ежегодно. В армии, в спецподразделениях, даже в гражданской жизни. Например: сержант командует взводом, а в этом взводе - рядовой-тирена. На бумаге всё выглядит нормально: чёткая иерархия, устав, дисциплина. Но на практике… тирен может просто перестать подчиняться. Не из вредности, не из непонимания приказа - а потому что внутри него сработал, эволюционный код: «Ты слабее. Ты не лидер. Я не обязан слушать тебя».

И это не исключение. Это системная проблема. Именно поэтому в СОБезе и армии тиренов стараются ставить либо под командование харизматичных, сильных личностей (желательно - с доминантными чертами, способных подавить инстинкт сопротивления), либо - что ещё лучше - под руководство других тиренов, желательно более опытных, устойчивых, прошедших все этапы социальной адаптации.

Таким образом, то, что массы называют «расизмом», на деле оказывается техникой безопасности. Жёсткой, несправедливой, болезненной - но необходимой. Только вот объяснить это «стаду» невозможно. У стада - коллективный мозг размером с горошину. Оно не видит разницы между предупреждением и притеснением. Оно требует равенства, не понимая, что равенство в данном случае - это не справедливость, а самоубийство.

Общество хочет простых решений. Оно хочет верить, что «все равны», что «все могут контролировать себя», что «инстинкты - это миф». Но реальность не такая удобная. Инстинкты - это не миф. Это простая программа, заложенная в нас миллионы лет назад. И она не исчезает от того, что мы носим костюмы, платим налоги и голосуем на выборах.

Пока общество не научится различать потенциальную угрозу и личность, пока не поймёт, что некоторые формы «неравенства» - это не дискриминация, а простые правила, - напряжение будет расти. А вместе с ним - и риск нового взрыва. Потому что, как бы ни хотелось верить в лучшее, инстинкт не исчезает. Он лишь спит.

За длительными размышлениями о природе общества, дискриминации и недолекости разумных, я тихо и незаметно для самого себя пропустил добрую половину урока... Чёртова кошачья лень, разлитая в крови теплее самого эфира. Да, быть тиреном - это не только милые ушки и пушистый хвостик, на которые с умилением смотрят девушки. Это ещё и хреновые, неподконтрольные привычки, доставшиеся в наследство от животного предка. Они въелись в плоть глубже, чем любая память.

У меня это сильнее всего проявляется в умении спать с открытыми глазами. Это не метафора. Мой разум просто... отключается от тела, как пассажир от шумного поезда, а тело тем временем продолжает своё автономное существование. Оно что-то само мутит, двигается, ищет удобное место, повинуясь только простым программам. Это состояние похоже на лёгкий транс - тело на автопилоте, а сознание витает где-то в смутных преддвериях снов, где обрывки мыслей смешиваются с первобытными ощущениями.

В данный момент я обнаружил себя не за партой, украшенной каракулями-иероглифами, а на плоской, прогретой солнцем крыше одного из учебных корпусов. Ну... что ж, могло быть и хуже. Хотя бы не на макушке самого высокого дерева в парке - это уже безусловный плюс. Видимо, тело, устав от спёртого воздуха класса, самостоятельно совершило побег по пожарным лестницам, инстинктивно устремившись к теплу и высоте.

Я медленно потянулся, как это делает каждое уважающее себя кошачье существо. Суставы приятно хрустнули, а по всему телу пробежала волна мелких, щекочущих мурашек. Они докатились до самых кончиков ушей, заставив их несколько раз отрывисто дёрнуться, будто ловя невидимый звук. Мой хвост, обычно аккуратно подобранный, мгновенно вспушился, став в два раза объёмнее и пушистее, превратившись в настоящее опахало из серебристой шерсти. Сознание, наконец полностью вернувшись в тело, зафиксировало ощущение: тёплый камень под спиной, ласковое солнце на лице, лёгкий ветерок, несущий запахи далёкой кухни и цветущих где-то садов.

Я улыбнулся - и погоде, и этому странному, безмятежному моменту одиночества на высоте, и тем смутным, красивым обрывкам, что мелькнули на самой границе сознания, пока я был «в отключке». Откуда-то из глубин памяти, поднялась строчка, а за ней и остальные, сложившись в знакомый, бунтарский и тоскующий мотив:

Я пью до дна За тех, кто в море, За тех, кого любит волна, За тех, кому повезёт.

Слова ложились на душу, как отзвук далёкого, но родного дома, где впервые я услышал эту песню. Я представил себе не туманы Нового Эриду, а настоящую, солёную, бескрайнюю воду. Ту, о которой Эллен иногда говорит с таким непривычным для неё блеском в глазах.

И если цель одна И в раю, и в горе, То тот, кто не струсил И вёсел не бросил - Тот землю свою найдёт.

«Свою землю»... Не город, не приют, не место в социальной таблице. А именно землю. Точку опоры в мире, который сам потерял почву под ногами, провалившись в каверны. Ту самую, крепкую скалу, к которой можно причалить после всех бурь. Наверное, это одна из моих мотиваций, что бы узнать что скрыто за туманом прошло.

Я замолчал, дав последним словам раствориться в тихом шелесте ветра над крышами. Эта песня была не отсюда. Она была как артефакт из каверны - чужая, древняя, хранящая в себе дух мира, которого больше нет. Но в её простой и яростной правоте было больше правды, чем во всех учебниках по истории Нового Эриду. Она пела о том, что важно на самом деле: о верности, об упрямстве, о поиске. О том, чтобы не бросать дела на половине пути, о том что бы двигаться вперед и в конце концов прийти к цели.

Я полежал ещё немного, глядя в безупречно синее, чуждое для облаков небо. Хвост медленно улёгся, шерсть пригладилась. Но внутри осталось тихое, настойчивое эхо того напева. Оно было как клятва самому себе.

Что ж. Значит, придётся искать. И не бросать дела и не опускать руки. Даже если мир, в который я попал, состоит из невежества, глупости и забытых истин.

Нет невежества - есть знание.

Нет страха - есть могущество.

Я - сердце Силы.

Я - путеводный огонь Света.

Я - таинство Тьмы.

В равновесии с хаосом и гармонией,

Бессмертный в Силе.

- Викт, хватит балду пинать. Пойдем, ты и так пропустил урок физики. Осталась последняя физкультура.

Голос донёсся снизу, пробиваясь сквозь мою солнечную нирвану. Знакомый, ровный, с лёгкой, неизменной ноткой превосходства в интонации. Максимильян Август, он же просто Макс. Мой вернейший (и единственный) друг, а также неофициальный глас разума, дипломат и мастер по выходу из сложных ситуаций в нашей маленькой компании. У нас негласное разделение обязанностей: я отвечаю за генерацию приключений, безумных идей и ситуаций, из которых нельзя выпутаться честным путём. Макс - за то, чтобы мы из этих ситуаций всё-таки выпутывались с минимальными потерями для репутации, здоровья и школьного имущества.

Макс - круглый отличник, сын кого-то очень важного и неприлично богатого (детали он опускает, но качество его пенала и невидимая охрана, иногда маячащая вдали, красноречивее любых слов). По характеру - язвительный и слегка высокомерный сноб. По крайней мере, именно такое впечатление он производит на всех с первого взгляда: безупречная форма, холодный взгляд, фразы, от которых учителя сыплют похвалами, а одноклассники чувствуют себя неучами.

Но если пройти это минное поле язвительности, переплыть океан снобизма и не сгореть от сарказма, то в глубине обнаруживается... просто пацан. Одинокий, с вечным, беспокойным «шилом» в одном известном месте. Он отчаянно хочет приключений, настоящего общения, дурацких игр и той простой, чумазой дружбы, о которой читал в книжках. Но он панически боится, что его снова обманут. Он уже однажды «обжёгся на дружбе за деньги», как сам это называет, когда его окружили подхалимы и льстецы. Теперь его скорлупу - из язвительности и сарказма, пробить задача не для слабонервных. Зато, если проявить терпение и не испугаться первых колкостей, можно приобрести друга, который за тебя в огонь и в воду, а в случае чего - вытащит тебя и из огня, и из воды с помощью папиных связей и собственной изворотливости.

- Нихатю! - огрызнулся я по-детски, играя на публику из одного человека. Для пущего эффекта я начал молотить пятками и ладонями по прогретой, мягкой кровле, катаясь по ней на спине, как разъярённая, но ленивая гусеница. Солнце было таким тёплым, а мысли - такими гладкими... Не пойду! Физ-ра - это принудительный труд под видом оздоровления нации! Я объявляю забастовку!

- Надо. Давай, подъём. - Макс стоял, заложив руки в карманы идеально отглаженных коротких штанов, и смотрел на меня с выражением лица учёного, наблюдающего за интересным, но слегка неадекватным экземпляром фауны. - Или ты хочешь, чтобы я брызгалку принёс?

Его глаза сощурились, и в их голубой, обычно холодной глубине блеснул подозрительно знакомый, озорной огонёк. Появились те самые «бесенята», которых я видел лишь пару раз - когда он предлагал взорвать школьный туалет или натереть доску мылом. В эти редкие моменты Макс сбрасывал маску наследника империи и становился просто Максом - любителем розыгрышей с доступом к недетским ресурсам.

- Хшш! - я зашипел для солидности, приподнявшись на локтях. Мои уши, которые я никогда не прятал под волосами, наверняка прижались к голове. - Только попробуй. Ты меня знаешь, я тот ещё злопамятный кот с извращённым чувством юмора. Просто нассать в туфли мне будет мало. Я найду твою заначку печенья и схомячу все в одно лицо, а после еще что-нибудь придумаю.

Макс на секунду замер, лицо его оставалось непроницаемым, но я уловил лёгкое подрагивание уголка рта.

- Это была дискриминация, - констатировал он сухо, снова надевая маруску оскорблённой невинности.

- Нет, - парировал я, окончательно поднимаясь и отряхивая с формы прилипшие кусочки гравия с кровли. - Я - тирен. Мне можно так шутить. Это как толстые могут шутить про толстых, рыжие - про рыжих, а дворяне - про свою вырождающуюся аристократию. Это внутреннее право угнетённой группы на самоиронию. А твои туфли - это символ угнетающего класса. - Я закончил речь с важным видом, хотя половину терминов вытащил из прошлой жизни, не особо вникая в смысл.

Макс смотрел на меня секунд десять. В его взгляде бушевала внутренняя борьба: желание найти логическую уязвимость в моей тираде, раздражение от её абсурдности и... та самая, скрываемая, дружеская снисходительность.

- Умываю руки, - наконец произнёс он, делая изящный, отстранённый жест, будто сбрасывая с пальцев невидимую пыль. - Твоя логика странная, и вероятно, где-то незаконная. Но кто я такой, чтобы её осуждать? Он повернулся и зашагал к пожарной лестнице, бросив через плечо: - Идём. Если опоздаем, заставят мыть весь спортинвентарь.

Я фыркнул, но послушно поплёлся за ним, в последний раз окинув взглядом своё солнечное убежище. Приключения ждали. А с Максом они, по крайней мере, редко заканчивались в кабинете у директора. Чаще - где-нибудь на крыше другого здания или в заброшенном тоннеле метро, с пиратской добычей. Это того стоило.

Я в последний раз осмотрел крышу - свой мимолётный трон из солнечного света - и наконец поднялся на ноги. Отряхнул тонкую куртку и штаны от мелкой присыпки гравия и городской пыли, которая вцепилась в ткань. Затем направился к спуску.

Здание школы, надо отдать ему должное, было построено с определённой долей извращённой логики. Оно напоминало перевёрнутую букву «Т». Два парадных входа располагались на концах верхней перекладины, обращённой к главной улице. Со стороны «ножки» буквы зиял единственный, более утилитарный проём, служивший одновременно пожарным выходом и входом прямиком в спортзал. Но самый интересный портал находился на стыке перекладины и ножки - узкий тамбур с массивной железной дверью, откуда начиналась лестница. Она была в середине здания: с выходом на все три этажа, доступом в подвал, где хранилось старое оборудование, в чердачное помещение с зияющими трубами и, конечно, сюда - на плоскую крышу, мой личный небесный остров. Архитектор, должно быть, был большим поклонником лабиринтов или бегства от реальности.

- Физ-ра в зале или на территорию пойдем? - спросил я, нагоняя Макса, который уже ждал у лестничной клетки с выражением лица, говорящим «я каждый раз удивляюсь твоей способности находить самые нелепые места для отдыха».

- Учитель Чжан передала через старосту, что занимаемся на территории. Сегодня должен быть зачёт по полосе препятствий и выносливости, - отрапортовал он, с явным неудовольствием поморщившись. Полоса препятствий под майским солнцем означала жару, пот и высокую вероятность порвать свою форму.

- Отлично! Разомнёмся заодно! - моё настроение, напротив, взлетело до небес. Всё, что связано с движением, лазаньем и преодолением препятствий, было моей стихией.

- Чёртов кошара… - тихо, но с отчётливой долей зависти буркнул Макс и первым шагнул в прохладный полумрак лестничного пролёта.

Да, с чисто физическими нагрузками у меня отношения были куда более гладкие, чем с иероглифами. Моё тело, было удивительно послушным и гибким. Оно не просто делало движения, а примешивало в них ловкость и грацию. В сравнении с человеческим восприятием, моё было просто другое: быстрее, острее, больше завязанное на рефлексы, чем на обдумывание. Это имело и побочные эффекты: среди детей-тиренов, особенно хищных пород, диагноз СДВГ - синдром дефицита внимания и гиперактивности - был не редкостью, а почти нормой. Наш мозг был настроен на скачки, а не на монотонное сидение. Школа же требовала как раз обратного.

Чтобы ускорить спуск, я, выйдя на середину первого пролёта, без раздумий перепрыгнул через перила - невысокие, но всё же - и приземлился на ступеньки этажом ниже, мягко пружиня на носках. Продолжил спуск этим рискованным, но эффективным методом, используя лестничные клетки как своего рода парковый тренажёр. Макс же, не желая отставать, но и не рискуя ломать шею, избрал более консервативный, но не менее запретный способ - съехал вниз по гладким, отполированным годами перилам, как по рельсам.

Внизу, в предбаннике спортзала, царила тишина, нарушаемая лишь эхом наших шагов. Мы оказались последними. Все наши одноклассники уже переоделись и ушли на спортивную площадку за зданием. Воздух в раздевалке был тяжёлым от запаха пота, дешёвого мыла и старого дерева.

Переодевание заняло у нас считанные минуты. Я скинул школьную куртку и штаны, натянув вместо них простые тёмные шорты и свободную борцовку. Макс же, облачился в классический спортивный костюм из какой-то умной, отводящей влагу ткани, которая стоила, наверное, как полмесяца моего содержания в приюте.

- Форму всё ещё не приобрёл? - бросил он, завязывая шнурки на идеально белых кроссовках. - Могут с урока выгнать. Чжан на этом помешана.

- Не выгонят, - флегматично ответил я, проверяя, удобно ли лежит хвост. - Я в соревнованиях от школы участвую. По гимнастике. Для неё я - потенциальная медаль, а не нарушитель дресс-кода.

- Зачем драконить Чжан? - Макс поднял бровь. - Она и так злая как тролль, разбуженный посреди зимы, а ты своим пофигизмом ей настроение портить будешь. Она же потом на всех сорвётся.

- Не наговаривай на эту почтенную старушенцию, - парировал я, хотя внутри с ним соглашался. Учитель Чжан была живой легендой, способной одним взглядом заморозить кровь. - Она неплохая бабка в душе. И знает она, что меня в ваши стандартные костюмы не обрядишь. Хвосту неудобно, в синтетике душно, ткань не дышит и всё жмёт. А в этом - я потягиваю ткань борцовки, - мне норм. Свободно.

Макс замолчал на секунду, его взгляд скользнул по моей простой, местами поношенной одежде, а затем перешёл на его собственный, наряд.

- Ты не думал, что это вообще-то плохо? - спросил он неожиданно тихо, без привычной язвительности. - Что у тебя такая… реакция на обычную одежду? Что это не просто неудобство, а ещё одна черта, которая тебя отделяет?

Вопрос повис в воздухе, неожиданно острый. Я пожал плечами, стараясь сохранить беззаботность.

- Макс, ну честно, даже если думал… Что с того? Что я могу поменять? - я посмотрел ему прямо в глаза. - Если скажешь «купить подходящую», то вспомни, где я живу. Мой бюджет на одежду - это то, что перестало нравиться другим воспитанникам или что удалось выпросить у спонсоров. Не до жиру мне.

- Эх… – Макс не очень громко, но продолжительно выдохнул, и в этом звуке было разочарование - не мной, а ситуацией. Он покачал головой, словно отгоняя неприятные мысли, а потом отмахнулся рукой, резко закрывая тему. Разговоры о деньгах и приюте всегда были для него минным полем - между его миром и моим лежала пропасть, которую не всегда получалось перепрыгнуть даже дружбе.

- Ладно. Пойдём, а то опоздаем на построение.

Он махнул рукой и направился к выходу на залитую солнцем спортивную площадку. Я потянулся за ним, чувствуя лёгкий укол той самой «отдельности», о которой он сказал. Но тут же отогнал это чувство. Сейчас предстояло не рефлексировать, а бегать, прыгать и карабкаться. А это я умел лучше, чем кто-либо в этом школе. По крайней мере, я так считаю.

Спортивная площадка, залитая безжалостным апрельским солнцем, встретила нас уже сформировавшимся строем одноклассников и зорким, как у стервятника, взглядом учительницы Чжан… Знаете, на секунду отвлекусь. Для меня, носителя обрывков культур из прошлой жизни, это имя звучит дико забавно. «Джан» у некоторых народов с Кавказа — это «душа», ласковое обращение, что-то вроде «родной», «милый», «душечка». Тёплое, почти нежное слово.

А теперь взгляните на нашу Чжан.

Это не душа. Это — кремень. Монумент несгибаемой воли и педагогического садизма. Ей, по слухам, сто лет, и в её жилах течёт не кровь, а яд. Она выглядит так, будто её выкопали из древнего кургана, отряхнули от земли и поставили преподавать — и не абы что, а физкультуру. Каждый её урок — это маленький ад для лентяев, жирничей и меня, хотя я сам нарываюсь.

Так вот, выйдя на площадку, мы с Максом увидели эту самую картину: вымуштрованный класс, замерший в почтительном молчании, и эту самую старушку, которая безмерно любит преподавать «физическую культуру» и «спорт» в их самом суровом, спартанском понятии.

Зная эту «милую» бабулю, нас ждал не урок, а очередная сессия под кодовым названием «сделай и сдохни». Вообще, это ходячее ископаемое прославилось на всю школу умением нагрузить подростков так, что к концу занятия они не ноги волочат, а ползут на брюхе, мечтая о блаженстве небытия. У неё есть какое-то шестое чувство для выявления последних резервов организма и безжалостного их опустошения. (И живые позавидуют мертвым).

Но у нас с ней — особые отношения. Непримиримая, тихая (пока что) война. Хотя, назвать это войной — сильно погрешить против истины. Это скорее эпическое противостояние между моей кошачьей упоротостью («не сдамся, даже если сдохну, потом воскресну и доделаю») и её, с позволения сказать, садистскими наклонностями в педагогике.

Она — вечный двигатель усложнения. Каждую новую тренировку, каждый зачёт она превращает в личный вызов, специально для меня добавляя какую-нибудь адскую деталь: прыжок выше, дистанцию длиннее, время меньше. А я, проклиная всё на свете, этот вызов принимаю. И не просто выполняю, а стараюсь сохранить при этом жизнерадостную улыбку и видимость лёгкости, даже когда лёгкие горят огнём, а мышцы кричат о пощаде. Для неё это игра в кошки-мышки, где она — опытная кошка, а я — нахальная мышка, которая никак не хочет понимать, что её должны съесть.

У нас даже ведётся негласный счёт. Она выигрывает очко, когда я, выполнив её сверхнорму, всё же падаю без сил или не могу скрыть гримасу боли. Я забираю очко, когда прохожу её адскую полосу с шуткой на устах и блеском азарта в глазах, заставляя её едва заметно хмыкнуть или сурово кивнуть — что равносильно бурным овациям.

На данный момент счёт, увы, не в мою пользу: 32:12. Двенадцать моих маленьких побед против тридцати двух её безоговорочных триумфов. Но мой дух не падает! Врагу не сдаётся, и наш гордый варяг — то есть я, Викт, кот-тирен из приюта — не сложит лапки! Я буду уворачиваться, прыгать, карабкаться и улыбаться. Потому что в этой абсурдной борьбе есть свой, странный смысл. Это мой способ доказать — ей, одноклассникам, а в первую очередь самому себе, — что моё «не такое» тело, мои «неудобные» инстинкты и моя упрямая «природа» — это не недостатки. А против древней, как мир, Чжан — это, пожалуй, самое подходящее оружие.

Чжан, заметив наше опоздание, медленно, со скрипом несмазанных суставов, повернула голову. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Максу в его безупречной форме, а затем утяжелился и опустился на меня, в моих потрёпанных шортах. В уголке её тонких, бескровных губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку охотника, увидевшего долгожданную дичь.

«Начинается», — подумал я, чувствуя, как по спине пробегает знакомый, бодрящий холодок адреналина. И тихо, про себя, добавил: «Держись. Сегодня счёт будет 32:13».

* * *

- Бабка Чжан - джан!

Я, в своём обычном, нагло-игривом стиле, увидев эту не в меру активную бабулю, сделал стремительный разбег в её направлении. Мой план был прост: подлететь, поддеть ее и завопить что-нибудь дурацкое. Но Чжан была не из тех, кого можно застать врасплох.

Я даже не понял, как это произошло. Не было ни видимого движения, ни взмаха. Просто в один миг я мчался к ней, а в следующий - мир резко перевернулся, и гравий площадки стремительно приближался к моему лицу. Лишь на последнем издыхании рефлекса я успел отвернуться, подставив под удар не нос, а ухо и щеку. Бум. Впечатался в землю с глухим стуком, подняв небольшое облачко пыли.

- Шантрапа! - прозвучал над моим ухом высокий, сухой, как скрип старого дерева, голос. Он был тихим, но от него вздрогнули, казалось, все камни на площадке.- Никакого уважения к старшим! Ничего, сегодня снова буду его прививать. А ты, шалопай, - её взгляд, колючий, как ёж, впился в меня, - сегодня занимаешься по усиленной программе.

От этой фразы меня прошиб не просто холодок. По моей коже, пробежала целая стая ледяных мурашек, сделав её бледной и гусиной. Пипец, котёнку. Вашпе пипец. «Усиленная программа» у Чжан означала что-то среднее между каторжными работами и тренировкой спецназа.

На лице этого живого, просроченного сухофрукта проступила откровенно садистская, довольная ухмылка. Казалось, она только этого и ждала - моего дурацкого выпада, чтобы с чистой совестью устроить ад.

Нас построили, и весь класс, бросив на меня полные то ли жалости, то ли облегчения взгляды, отправился на так называемую «лёгкую» пробежку. Пять кругов по четыреста метров - итого два километра в спокойном темпе. Мне же, под одобрительный кивок Чжан, был назначен ускоренный темп и дистанция в три километра. Потом были общеразвивающие упражнения, от которых у обычных смертных тряслись руки: отжимания, приседания, пресс, подтягивания, брусья, подъёмы ног на перекладине. К моему «стандартному» набору Чжан милостиво добавила берпи - это адское упражнение, где ты падаешь в упор лёжа, отжимаешься, потом подскакиваешь и выпрыгиваешь вверх, - и, в качестве апогея милосердия, прохождение полосы препятствий на время. Не один раз. Три.

Урок для класса давно кончился. Ребята, красные и запыхавшиеся, поплелись в раздевалки. А я всё ещё находился на залитой закатным солнцем площадке, превращаясь в одну большую, ноющую мышцу, и продолжал заниматься под индивидуальным, неусыпным присмотром садюги. Она сидела на скамейке, попивая воду из старой армейской фляжки, и наблюдала за моими мучениями с видом знатока, оценивающего работу сложного, но перспективного механизма.

- Значит так, шалопай, - наконец нарушила она тишину, когда я, закончив очередную серию берпи, просто рухнул на спину, глотая воздух ртом, как рыба. - На соревнованиях чтоб не смел позорить школу своими выходками! Видела я запись, что ты вытворял на прошлых. Словно не гимнастику показывал, а с невидимым врагом дрался. Ты вообще с кем занимаешься? Кто тебя так «ставит»?

- Сам… - прохрипел я через силу, поднимаясь на дрожащих ногах для нового подхода. Воздух обжигал горло.

- Тогда понятно, почему столько технических ошибок, - констатировала она, и в её голосе не было насмешки, а лишь суровая констатация факта. - Ты вообще хотя бы понимаешь, что смог пятое место взять исключительно благодаря природным кондициям? Благодаря тому, что ты - гибкий, быстрый и не в меру упрямый? Или уже возомнил себя мастером, которому техника не нужна?

Её слова, как ледяная вода, окатили моё разгорячённое сознание. Я замер в нижней точке жима, чувствуя, как жжёт в мышцах.

- Никто не станет обучать тирена, если он склонен к использованию инстинктов, - выдохнул я, поднимаясь и начиная последний, уже чисто на воле, подход. - Это официальная позиция. Я - неконтролируемый элемент.

- Так возьми их под контроль! - её голос прозвучал резко, почти как удар хлыста. - Не давай им вести себя. Веди их сам!

- Не хочу! – вырвалось у меня с неожиданной горячностью. Я закончил упражнение и выпрямился, глядя на неё. - Без них… мир кажется тусклым. Плоским. Как будто одну краску из картины вымарали. Инстинкты - это не шум. Это… цвет жизни. Запах молодости. Острота ощущений. Я не хочу жить в чёрно-белом мире ради мелких поблажек от государства!

Чжан долго смотрела на меня. Нескончаемые секунды. В её старых, глубоко посаженных глазах что-то мелькнуло - не гнев, не раздражение. Что-то похожее на усталое понимание.

- Дитя… - тяжело вздохнула она, и в этом вздохе было больше возраста, чем во всём её теле. - Не будь максималистом. Послушай эту старуху.- Она намеренно сделала ударение на слове, и уголок её губ дрогнул. - Жить так, как живёшь ты, - проще. Инстинкты диктуют тебе шаги, подсказывают решения, берут на себя часть нагрузки… Но, дитя моё, проще - не значит лучше. Часто как раз наоборот. Мастер - не тот, кто идёт по течению, даже если это течение в его собственной крови. Мастер - тот, кто может повернуть реку вспять, когда это нужно.

- Я следую духу охоты! - заявил я вдруг с новой силой, высоко задрав подбородок и выпятив грудь колесом. Мои уши встали торчком, а хвост поднялся трубой, пушистой трубой. - А дух охотника пробуждается лишь в том, кто готов довериться самому себе целиком и полностью! Без остатка!

Чжан смотрела на мой театральный, наигранно-героический вид. Потом медленно, снова превращаясь в сгорбленную старушку, покачала головой.

- Обормот. Упрямый, глупый обормот. - Она махнула на меня ладонью, словно отгоняя назойливую муху. - Свободен. Можешь идти. И завтра - без опозданий. А то добавлю утяжелители.

И, деланно кряхтя и жалуясь на старые кости, она поднялась со скамейки и поплелась в сторону коморки спортзала, оставив меня одного на пустой, остывающей площадке.

Я стоял, чувствуя, как адреналин спадает, оставляя после себя пустоту и лёгкое головокружение. Её слова висели в воздухе, тяжёлые и неудобные, как чужие гири. «Проще - не значит лучше». Я поднял взгляд к небу, где зажигались первые звёзды. Может, она и права, эта старая садюга. Но как объяснить ей, что для меня «лучше» - это не чистая техника и медали. «Лучше» - это чувствовать себя живым. Даже если это больно, неудобно и глупо. Даже если за это приходится платить пятыми местами и индивидуальными «усиленными программами». Пока что эта цена казалась мне справедливой.

Я преклоняюсь перед её возрастом - не как перед цифрой в паспорте, а как перед целой эпохой, отложившейся в её характере пластами мудрости, терпения и спокойной силы. Этот возраст принёс с собой не просто морщины, а своеобразную карту пережитых бурь и тихих радостей, прочитанную в морщинах у глаз и в манере держать спину. В её присутствии чувствуешь связь с чем-то большим, кем-то кто видел старый город, узрел его падение в первых рядах и прожил достаточно, что бы передать эту мудрость нам.

Но что восхищает меня ещё больше - так это то, как она сумела сохранить внутри этого почтенного возраста неугасимую искру молодости. Не ту легкомысленную, ветреную юность, а огненную, волевую молодость духа. Где-то глубоко под слоями опыта и суровой дисциплины в ней всё ещё живёт та самая девушка, которая когда-то впервые взяла в руки свою судьбу и больше не опускала ее хвост. Она редко позволяет этой своей части показаться наружу - разве что в мгновенной, молниеносной реакции на мои выходки или в редкой, почти неуловимой ухмылке, когда кто-то преодолевает себя. Но сам факт, что этот огонь не погас, что он всё ещё греет её изнутри и питает её невероятную, почти нечеловеческую энергию, - это чудо, перед которым я снимаю шляпу.

Её забота о нас, её «шалопаях» и «шантрапе», не кричащая, но оттого не менее настоящая. Она не балует нас сладкими речами. Нет. Её забота - жёсткая, как горный гранит, и требовательная, как долг родины к рядовому срочнику. Она видит - когда у кого-то дрогнула рука на последнем подтягивании, когда кто-то пришёл с потухшим взглядом. И тогда в её глазах, обычно холодных, как сталь, может мелькнуть что-то похожее на понимание. Она не станет жалеть вслух - она просто подойдёт и поправит технику, бросив на ходу: «Не горбаться, дышы глубже. Всё у тебя получится». И эти простые слова, сказанные её скрипучим, но твёрдым голосом, порой значат больше, чем все одобрительные речи других учителей.

Её крик, замечания, способность «прививать уважение» через суровость - это не проявление злобы. Инструмент. Такой же, как гантели или турник. Она шлифует нас, сбивая ребром ладони нашу лень, наше разгильдяйство, наше юношеское «и так сойдёт». Она требует от нас не просто выполнить норму, а преодолеть себя - и в этом, возможно, и заключается самая большая забота, которую только может проявить наставник. Она верит, что мы способны на большее. И её гнев - это гнев разочарования, когда мы сами в это не верим.

Наверное, если мне суждено дожить до её седин и не потерять по дороге себя, я хотел бы быть именно таким. Не обязательно крикливым или саркастичным, но таким же цельным. Таким же несгибаемым. Способным, несмотря на годы и усталость, каждое утро выходить к людям - к детям, к таким же упрямым и неудобным, каким являюсь сам, - и своим примером, своей неугасимой внутренней активностью показывать им: смотрите, жизнь - это движение. Это борьба с ленью и с собственной слабостью. И её можно прожить не тихо доживая, а громко, ярко, до последнего вздоха оставаясь в строю.

Но всё это - дела далёкого, туманного будущего. А пока что я, восьмилетний ребенок с памятью прошлого и кучей проблем, просто стою под тёплыми лучами заката на пустой площадке и чувствую странную, согревающую грудь благодарность. Благодарность за то, что на моём пути встретилась именно такая «джан» - не «душа» в сладком смысле, а душа-учитель. У которой есть чему поучиться не только мышцам, но и сердцу. И даже если завтра она снова опрокинет меня лицом в гравий за очередную глупость, это уважение от этого не станет меньше.

* * *

«Я буду жить и буду брать от жизни, всё что могу и даже что нельзя, Пока я молод, я хочу бодриться, ведь жизнь одна и к моей радости одна, Пока есть силы буду их нещадно тратить, концерты, водка, пляски до утра, Ночные пьянки и с гитарою на кухне и 3 аккорда снова на ура!»

Напевая незамысловатую, но до невозможности запоминающуюся мелодию Йерша, я шагал по тротуару, подставляя лицо тёплому, почти летнему солнцу. Воздух пах нагретым асфальтом, цветущей где-то в палисадниках сиренью и свободой — той особой, послешкольной, когда впереди целая куча ничем не занятого времени. Макс шёл рядом, легко подхватывая мелодию и создавая почти профессиональный второй голос. Если быть до конца честным, то певцом из нас двоих был именно он. Мои собственные вокальные способности, мягко говоря, оставляли желать лучшего, и это было очевидно не только мне — прохожие порой оборачивались с удивлённо-сочувствующей улыбкой. Интересно, откуда Макс знал слова? Я сам когда-то научил его — правда, нецензурной версии, за что мы оба однажды получили строгий выговор от классного руководителя. Наш «креативный подход к народному творчеству», как она это назвала, не был одобрен.

Куда мы идём? Прекрасный вопрос. Чёткого маршрута не было вовсе. Мы просто шагали вперёд, доверяясь извивам улиц, собственному любопытству и капризу судьбы. Рюкзаки за спиной были подозрительно лёгкими — пара тетрадей, пеналы, никаких кирпичеобразных учебников. В местных школах, к счастью, давно внедрили удобную, почти американскую систему с индивидуальными шкафчиками. Шкафчик в рост человека. Внизу — отсек для сменной обуви, чуть выше — для спортивной формы и самого рюкзака, затем длинное отделение с вешалкой для куртки или пиджака, а на самой верхней полке аккуратно стояли книги. Удобно, практично, но и здесь не обходилось без странностей. Домашние задания стали почти мифическим понятием — их или не задавали вовсе, или задавали так редко, что все успевали забыть.

И вот, казалось бы, живи и радуйся. Но расслабляться не приходилось: учёба здесь была делом плотным и основательным. Занятия начинались ровно в восемь утра и тянулись до четырёх дня — к концу недели от такого графика в голове гудело, а ноги сами несли домой. С двенадцати до часу тридцати был перерыв на обед и передышку, а вот обычные перемены между уроками длились всего десять минут — едва-едва хватало, чтобы добежать до нужного кабинета, не то что перевести дух. Школа, по крайней мере, кормила нас дважды в день — завтраком и обедом, что было серьёзным подспорьем для семейного бюджета. Ужин уже оставался на откуп дома. У большинства ребят после занятий начиналась своя «вторая смена» — кружки, секции, клубы по интересам. Я же обходил их стороной. Меня туда не особо тянуло, да и принимали без восторга — моя гиперактивность и вечное СДВГ слишком часто приводили к казусам: то что-нибудь уроню с грохотом, то не вовремя перебью, то просто не могу усидеть на месте. Это создавало стойкую репутацию неудобного, проблемного ребёнка, с которым проще не связываться.

— Читал недавние новости? — внезапно нарушил тишину Макс. — Говорят, что Секция 6 будет тестировать новейшее оборудование для виртуального погружения. Интересно, что за зверь такой и потянет ли оно Мияби.

— Не фанат Мияби, — пожал я плечами. — Знаю, что она сильная, но она уже… старовата для такого, нет? Мне Сосаку как-то ближе по духу.

— А как же твоя ненаглядная Эллен? — глаза Макса коварно сузились, а в уголках губ заплясали знакомые бесенята. — Что, бросишь её? Разобьёшь любящее девичье сердце? И останется она с глазами, полными неизбывной печали, которая будет точить её душу вечность.

Эта язвительная сволочь пакостно лыбилась. Прекрасно же знал, что Эля для меня — друг, кент, старшая сестра по духу и вообще почти член семьи. Я же не Таргариен, в конце концов, чтобы заводить романы с близкими родственниками!

— Это тебе она голову откусит, если проголодается среди ночи, — парировал я. — Проснётся от запаха твоего дорогого одеколона и цап тебя за ногу. Сочтёт за изысканную закуску.

— Ха! А ты думаешь, они чем-то принципиально отличаются? — Макс развёл руками, изображая философа.

— Ксенос и ксенос. Я не в Империуме живу, чтобы всех ксеносов подряд искоренять, — фыркнул я. — У меня подход более индивидуален.

— Империум? — Макс резко остановился и уставился на меня с неподдельным, интересом. В его голосе прозвучала та самая нота, которая означала, что он учуял что-то новое, странное и а потому невероятно занимательное. — Это что ещё такое?

Внутри у меня что-то ёкнуло — смесь предвкушения и лёгкой мстительности. Он ввязался, и отступать теперь поздно. На лице сама собой расцвела медленная, мстительно -торжествующая улыбка.

— О-о-о, друг мой, — протянул я, смакуя каждый звук. — Это очень и очень правильный вопрос. Стоило его задать. Так вот, слушай и внимай, ибо познание начинается с основ. В начале был Он… Бог-Император Человечества…

Глава 2

Выносить мозг другу подробным пересказом всего, что вспомнилось о ваххамере, догматах и крестовых походах, было до дикости весело. Это занятие приносило странное, чистое удовольствие, сродни тому, как в детстве показываешь другу самую ценную, набитую диковинками коробку. Я всегда обожал делиться этими обрывками - не сухими фактами, а именно историям, которые впечатались в память ярче иных жизненных моментов.

Мой друг слушал терпеливо, что ему вообще-то несвойственно. Но через пятнадцать минут непрерывного монолога о механизированном безумии техножрецов и богохульных шепотах Варпа, его взгляд из вежливо-заинтересованного стал стеклянно-отстранённым. Он поймал себя на том, что мысленно подсчитывает трещины на асфальте, и понял - я сел на свою любимую лошадку. На лошадку, что мчит в галоп по полям абсолютно чуждого ему мира.

- Всё, - сказал он, подняв ладонь, как дорожный знак «стоп». - Заканчивай. Ты уже проехался по Войне за Небеса, отчитал Ересь Хоруса и добрался до какого-то очередного Повелителя Гнили. Мне хватило. Иди лесом, а лучше - лесом смерти.

Я притворно оскорбился, но внутри смеялся. В этом и был Макс - он терпел моё словесное наводнение ровно до границы где мой бред сумащедшего превращается в феноменальный хаос мыслеизвержения, а затем ставил плотину. Настоящий друг не даст утонуть в чужих вселенных, даже самых эпичных.

- Ладно, ладно, - сдался я. - Признай хотя бы, что логика в их безумии есть. Ты бы не выжил там и дня.

- Выжил бы, - парировал он, но в его глазах уже прыгали чёртики. - Я бы сразу примкнул к самой наглой банде орков и кричал «ВААААААГХ!». Уверен, это единственный адекватный способ коммуникации в твоём кошмаре.

Мы оба рассмеялись. Он, в конце концов, с лёгким, наполовину шутливым вздохом признал мою «правоту» в главном - да, мир этот безумен, жесток и грандиозен одновременно. И признался, что «грешен в своих сомнениях», которые, впрочем, свелись к вопросу о моём психическом здоровье. Прогулка продолжилась уже под другими историями - о школе, обидных прозвищах и планах на далёкое лето. Смех был лёгким и звонким, разрезающим весенний воздух, как раскалённый нож масло.

Но это веселье, как и всё хорошее, длилось недолго. Через час у Макса зажужжал в кармане телефон. Он посмотрел на экран, и его лицо на мгновение стало другим - не строгим, а каким-то отстранённо-деловым, словно на него набросили невидимую маску.

- Отцу надо. Придётся отчаливать.

Через десять минут к тротуару бесшумно подкатил дорогой седан бизнесс класса цвета мокрого асфальта. Дверь открылась сама, и Макс, уже на ходу кивнув мне, скрылся в её тёмном салоне. Окно опустилось на пару сантиметров.

- Тебя подбросить? До Азалии, наверное?

Я покачал головой. Садиться в эту капсулу из другого мира, где пахнет кожей и холодным очищенным воздухом, сейчас не хотелось.

- Не, я пешком. Прогуляюсь ещё.

- Как знаешь. Не забудь про тест по физике завтра. И не лезь куда не надо без меня. Удачи.

- Пусть она всегда будет с нами.

Окно поднялось, и машина тронулась, растворившись в потоке машин так же быстро и незаметно, как и появилась. Одиночество нахлынуло не пугающим, а, скорее, привычным. Оно было не тихим, а звенящим, наполненным гулом города, криками детей из соседнего двора, далёким рёвом эфирного генератора. Мои ноги, будто обладая собственной волей, повели меня не в сторону приюта, а куда-то вбок, в лабиринт старых кварталов. Они вели к очередному маленькому приключению - возможно, глупому, возможно, опасному, но от этого только интригующему. Я не искал неприятностей специально. Я просто искал… впечатлений. Острых, новых, живых. Чтобы щекотало под лопатками и заставляло уши навостриться. Ведь если отбросить философию и прошлые жизни, я в первую очередь - кот. А коты ходят где вздумается и гуляют сами по себе. Они не следуют маршрутам, они следят за лучами солнца, за шелестом в кустах. Гуляют, исследуя каждый новый закоулок, тень, наслаждаясь самой сутью свободы - возможностью свернуть в любую подворотню.

Так прогулка затянулась до заката и привела меня на номерные улицы. Если Новый Эриду - это глянцевая открытка, то эти кварталы - её обтрёпанная, пожелтевшая изнанка. Это не «проспекты» и не «бульвары». Это просто «3-я улица», «14-я линия». Это пережитки, обломки минувшей эпохи, одни из старейших в городе. Кажется, будто сама их геометрия - узкая, с неправильными углами, с колодцами дворов - сохранила не просто память, а сам дух того, старого времени.

Новые улицы города поэтично именуют в честь цветов и созвездий. Мой приют, например, стоит на улице Азалии. Весной там действительно цветут кусты, и на две недели всё утопает в лилово-розовой пене, создавая сладкую, обманчивую иллюзию уюта, которая должна скрасить серость будней для нас, «цветов общества». Ирония, которой я не мог не восхищаться.

А район, куда я забрёл, цветами не пахнет. Здесь пахнет старым кирпичом, влажными подвалами, дешёвым табаком и чем-то ещё, едким и тревожным. Эти кварталы известны своими не самыми добродетельными обитателями. Это знают все. После падения Старого Эриду и хаоса первых лет восстановления здесь поселились самые отчаянные, самые голодные и самые злые. У нас не просто случились «лихие девяностые». У нас случилось нечто большее - всеобщий, системный коллапс, когда рухнуло не государство, а само устройство порядка.

Это были годы, когда на улицах правили банды, деля перепаханную кавернами землю. Годы «крышевания» - и со стороны усатых парней в спортивных костюмах, и со стороны таких же усатых, но в поношенной полицейской форме. Годы, когда правоохранительные органы не просто закрывали глаза на наркоторговлю, а были неотъемлемой частью этой прогнившей системы. Это было время, когда каждый поход в магазин за хлебом мог стать русской рулеткой, а ночь ревела сиренами и внезапными, отрывистыми выстрелами.

Вертикаль власти не рухнула - она испарилась, как вода на раскалённом камне. Те, кто должен был осуществлять контроль, либо погибли в первые дни Катаклизма, либо быстро сообразили, что в новом мире выгоднее не служить, а владеть. Сферы влияния перекраивались в кровавых разборках, порождая не анархию — в анархии есть идея. Здесь была простая, чёрная пустота, в которой сильный пожирал слабого. А сильным закусывало чудовище.

И в самом центре этого урагана, этого всепоглощающего хаоса, до детских домов, школ, хосписов и больниц никому не было дела. Мы были мусором, человеческим шлаком, который выплеснуло на берег цунами. Выживай как хочешь. Честно говоря, у меня до сих пор нет внятного ответа, как мой приют уцелел в той мясорубке. Может, помогали редкие добрые люди, проносившие тайком коробки с крупами и лекарствами. А может, причина в другом. Может, наши нянечки в те годы были не такими уж безобидными. Может, их крутизна была не в силе, а в какой-то тихой, железной, не сломленной решимости, перед которой отступали даже волки из окрестных банд. И, судя по тому, что я здесь и сейчас, им удалось отстоять наш приют... пусть я и не помню многого.

Я остановился на углу 7-й улицы. Солнце почти село, окрашивая кирпичные стены в грязно-багровый цвет. Отсюда уже был виден более благополучный район, залитый ровным светом фонарей. Я повернулся спиной к этому свету и шагнул глубже в синеву сумерек, навстречу запаху истории.

Новый, густой поток мрачных мыслей захлестнул мой разум, как маслянистая, тёмная волна. Вот в чём парадокс: я не помню ужасов того периода, не видел воочию кровавых разборок и пустых прилавков лихих лет своей новой родины. У меня нет этих шрамов на памяти. Но при этом я так легко, почти цинично, рассуждаю об этом, раскладываю по полочкам причины и следствия, словно разбираю скучный исторический кейс. Откуда во мне эта холодная, аналитическая отстранённость? Можно ли после такого считать меня хоть сколько-нибудь хорошим человеком, или я всего лишь умный, но бесчувственный наблюдатель, разглядывающий чужие раны через увеличительное стекло логики?

Но справедливости ради, те годы были не только временем восходящего криминала. Это была ещё и эпоха, когда на фоне всеобщей разрухи пробивались первые, хрупкие ростки порядка. Появлялись новые звёзды - не шоу-бизнеса, а городской нравственности. Те, кто реально пытался стабилизировать ситуацию или просто помочь.

Взять хотя бы офицера Брингера. Он стал для многих живым символом того, что доброта и долг ещё не вымерли. Не карьерный полицейский из кабинета, а настоящая рубаха-парень. Тот, кто не просто патрулировал, а нёс честную службу, разнимал уличные драки, и чья улыбка в те годы стоила дороже любой премии. Для целого поколения он стал героем, маяком. Неудивительно, что сейчас многие идут в Службу Обеспечения Безопасности (СОБеЗ), вдохновившись именно им.

Потом, ближе к концу самого страшного периода, на арену вышло агентство «Виктория». Частная инициатива, которая тоже стремилась помогать - наводить порядок там, где официальные структуры уже не справлялись или не хотели. Их полевые агенты, Александрина и Ликаон, быстро заработали себе славу, пусть и разную. Правда, Ликаон мне всегда был неприятен. Я, своей кошачьей натурой, таких не люблю. Слишком уж корни извечной нелюбви кошек и собак укоренились во мной. Плохо это или хорошо- не знаю, но пусть будет как есть.

Но иллюзий питать не стоит. Сейчас - тоже отнюдь не мирные деньки. Просто хаос стал другим - систематизированным и встроенным в ткань обыденности. Ежедневные происшествия - ограбления, воровство, шантаж — вошли не в норму, но стали привычным фоном, с которым все свыклись, как с плохой погодой. С этим борются, конечно. Но без восстановления единых баз данных, без жёсткого увеличения слежки за населением (что само по себе - страшная цена), контролировать это в масштабах города просто невозможно. А любая попытка протолкнуть такой закон в Городском Совете станет мгновенным могильным крестом на карьере законодателя. Свобода или безопасность - вечный спор, который у нас решили в пользу вялотекущего хаоса.

Кульминацией же всей этой абсурдной ситуации стал взрывной рост сети Интернот и его тёмной, нерегулируемой части - так называемой «глубокой сети». Это был громкий, на весь город крик о том, что люди хотят настоящей свободы выражения и общения без оглядки на цензуру или регистрацию. И эту свободу люди себе взяли. Нижние уровни Интернота уже не закрыть - там образовалась своя, автономная экосистема. И самое смешное (или самое трагичное) - там появилась своя валюта, «Полихром», которая оказалась куда прочнее и стабильнее наших официальных денег - Дени.

Да, это анекдот: виртуальная валюта из ничем не подкреплённого доверия прочнее, чем напечатанные на государственных станках купюры. Но причина проста до слёз. После Катаклизма и падения производства нас накрыла гиперинфляция. Деньги обесценивались быстрее, чем успевали печатать новые. Государство, пытаясь заткнуть дыры, лишь подливало масла в огонь, запуская денежную машинку на полную мощность. Дени окончательно превратились в дутые, ничего не стоящие бумажки, символ полного краха старой системы.

А на этом фоне в Интерноте рос «Полихром». Изначально - просто рейтинг доверия между пользователями на форумах взаимопомощи. Человек с высоким Полихромом - тот, кто всегда выручит, даст совет, не обманет. Долго ли пришлось ждать, пока абстрактное «доверие» превратится в расчётную единицу? Всего несколько месяцев. Вскоре за Полихром можно было купить что угодно: от еды до оружия, от лекарств до информации. Он был подкреплён единственной и самой ценной валютой постапокалипсиса - человеческим словом и репутацией.

Когда государство, наконец, схватилось за голову, осознав, что его Дени - пустышка, а Полихром стабилен и пользуется безусловным доверием, было уже поздно. Осталось лишь одно - скрипя зубами, признать его как полноценную, параллельную валюту. Такова наша странная, сюрреалистичная реальность. В мире, где рухнуло всё материальное, самой твёрдой валютой оказалось нечто совершенно нематериальное - цифровая репутация. Мир перевернулся с ног на голову, и теперь мы все учимся ходить заново. Вот так и живём. Виртуальная валюта из ничем не подкреплённого доверия оказалась прочнее, чем напечатанные на государственных станках купюры с гербами и водяными знаками. Абсурд? Безусловно. Но в этом абсурде - вся суть нашего падения и нашего... ну, не возрождения, а какой-то новой, диковатой стабильности.

Подумать только: классическая экономика держится на трёх китах - производстве, золотом запасе (или его аналоге) и, самое главное, на вере. Вера в то, что государство не обвалит свою же валюту, что заводы будут работать, что в магазинах всегда будет хлеб. После Катаклизма эти киты испарились. Производства были разрушены или работали на двадцати процентах мощности. Золотой запас? Скорее всего, он до сих пор лежит где-то под развалинами центрального хранилища Старого Эриду, постепенно мутируя под воздействием эфира. А вера в государство... она сгорела в первые же недели хаоса, когда чиновники разбежались, армия занялась самообеспечением, а людям сказали: «Выживайте как можете».

И в эту пустоту хлынул Полихром. Он вырос не на пустом месте. Он вырос из самой острой потребности того времени - потребности в честном обмене. Когда официальные деньги ничего не стоят, а сосед с третьего этажа может поделиться картошкой в обмен на починку генератора, возникает бартер. Но бартер неудобен. Как оценить, сколько генераторных часов стоит мешок картошки? Нужна единица измерения. И люди начали мерить не товарами, а репутацией. «Василий с 5-й улицы - молодец, всегда поможет, слово держит». Его «рейтинг доверия» рос. К нему шли. Его обещание «расплатиться потом» уже что-то значило.

Интернот лишь дал этой стихийной системе цифровое тело, скорость и масштаб. На форумах, в чатах взаимопомощи начали ставить «плюсы» тем, кто не кидал, кто выручал, кто делился знаниями. Эти «плюсы» и стали первыми Полихромами. Это была валюта, обеспеченная не золотом, а поступками. Каждый Полихром в чьём-то кошельке был памятником оказанной помощи, выполненному обязательству, спасённой жизни.

А что могло противопоставить этому государство? Новую партию Дени с добавлением нулей? Угрозы? Законы, которые некем и нечем было обеспечивать? Их валюта была пустышкой, потому что за ней не стояло ничего, кроме инерции и страха перед старыми институтами, которые уже сгнили. Полихром же был полной её противоположностью. Чем больше пытались его игнорировать или запрещать, тем больше людей уходило в тень Интернота, тем ценнее становилась там их цифровая репутация.

И государству пришлось капитулировать. Не из-за силы Полихрома, а из-тотальной слабости Дени. Признание Полихрома было не одобрением, а актом отчаяния. «Ладно, - сказали они, - пользуйтесь вашими цифровыми фантиками. Но хотя бы часть налогов платите в них. И давайте мы... э-э-э... будем выпускать свои государственные Полихром-облигации». Так теневая валюта стала легальной, а государство превратилось в одного из крупнейших её спекулянтов, пытаясь наловить рыбы в мутной воде, которую само же и создало.

Теперь у нас два параллельных мира. Официальный, где на дверях казённых учреждений ещё висят таблички «Оплата в Дени», но все знают, что курс - мыльный пузырь. И реальный - где цены на еду, аренду, запчасти и информацию привязаны к Полихрому. Где твой социальный капитал измеряется не должностью, а историей транзакций в блокчейне. Где самый крутой парень в районе - не тот, у кого ствол, а тот, у кого высокий рейтинг и он может поручиться за тебя перед сетевым поставщиком.

Иногда я ловлю себя на мысли, что эта новая, дикая система, выросшая из доверия, - странным образом честнее старой. Она не просит тебя верить в далёкое и абстрактное государство. Она лишь фиксирует: помог ты людям вокруг или нет. И в этом есть своя, суровая справедливость.

А позже, когда деньги более-менее перестали превращаться в труху в кармане, а криминальные сводки стали чуть менее кровавыми... людям срочно потребовались козлы отпущения. Те, на кого можно спустить всех собак, выплеснуть накопленную за годы хаоса злобу и бессилие. И главное - те, кого можно обвинить. Ведь не может же быть, чтобы все просто... рухнуло. Из-за какой-то глупости, случайности, человеческой жадности. Нет, должен быть конкретный враг. Злой гений.

И такой козел нашелся. Им стал Институт развития эфирных технологий Гелиоса. Их обвинили в том, что они слишком глубоко и без оглядки копались в запретных областях, исследовали каверны и природу эфира. Стали пускать слухи, а после и кричать: "Это они! Это их эксперименты! Они разбудили то, что спало, они нахимичили, они виноваты, что Нулевая Каверна сожрала полгорода!". Удобно, правда? Не абстрактная катастрофа, а конкретные ученые в белых халатах, которых можно ненавидеть, чьи лаборатории можно разгромить, а архивы - сжечь. Общественная ярость нашла свой клапан.

И вот к чему мы в итоге пришли: власть снова поделена (между теми, кто уцелел, и теми, кто пришел на пепелище). Стабильность денег частично вернулась (спасибо Полихрому, а не государству). Монопольный контроль над денежными потоками, конечно, утерян навсегда. Даже порядок на улицах кое-как навели, чтоб не пугать инвесторов. И... все.

Больше нет ничего.

Просто вернулись к старой жизни. К рутине. Только вместо мирной рутины - рутина постоянной, приглушенной угрозы.

КАКОЙ ЖЕ ЭТО БРЕД!

Честно говоря, в такие моменты я начинаю понимать депутатов моей прошлой родины. Обещать можно что угодно и в любых объемах! Обещать не значит жениться. У толпы память - как у золотой рыбки. Сделала круг по аквариуму, и все снова в новинку, все забыто. И на этом играют. И этим пользуются. Наше правительство так мастерски, так артистично имитирует бурную деятельность, что я просто снимаю шляпу! Стадо - простите, "граждане" - искренне верит, что у нас все хорошо, все налаживается, и еще немного - и заживем, ща, только пятилетку за четыре года осилим и коммунизм построим. Наивные... Они верят газетным заголовкам о "новых прорывах в эфирной безопасности" и игнорируют тот факт, что каждый месяц прибавляется новый район, огороженный колючей проволокой и лентой с желтым треугольником "Высокий эфирный фон".

Но вот самый главный, самый чудовищный парадокс. В нашем городе нет институтов, которые исследуют эфир. Нет систематического изучения каверн. Нет попыток создать что-то, что реально поможет нам защититься от расширения этих проклятых "кротовых нор". "Гелиос" уничтожили, а новый так и не создали. Все замерло в странном, трусливом оцепенении.

Мы, по сути, снова приходим к тому, о чем я твержу, как заведенный. Мы не знаем прошлого. И мы сознательно отказываемся готовиться к будущему. Мы не исследуем угрозу - мы делаем вид, что ее не существует. Засовываем голову в песок и радуемся, что задница пока еще на поверхности. Но это так не работает! Угроза, на которую закрывают глаза, ведь не исчезает. Она растет. Медленно, но верно. Это путь в никуда. Путь в пустоту. И меня бесит не столько сам факт, сколько всеобщая покорность. Почему никто не хочет слезть с этого психоделического паровозика, несущегося к обрыву? Почему все молчат?

А потом я смотрю на свои руки. И понимаю.

Я все это вижу. Я это понимаю. Но почему же я сам ничего не делаю?

Потому что не могу.

У меня руки связаны по самую шею. В каверне я - живой труп через считанные минуты. И это не преувеличение, а медицинский факт. Денеги на собственные исследования? Смешно. Знания, кроме обрывков из прошлой жизни и фантастические книги? Капля в море. У меня просто ничего нет. Нет доступа, нет ресурсов, нет физической возможности. Я - голос, кричащий в абсолютно звукоизолированной комнате.

И сколько бы я ни говорил об этом... сколько ни пытался достучаться, обратить внимание... никому нет дела. Воспитатели в приюте устало отмахиваются: "Все не так плохо, Викт. Городские власти делают все возможное. Не нагнетай". Учителя в школе сначала пытались меня переубедить, а теперь просто делают вид, что не слышат, когда я начинаю. Их глаза заволакиваются пленкой профессионального безразличия. А Макс- он хочет мне помочь, я знаю. Он слушает, он спорит, он ищет аргументы. Но он тоже всего лишь ребенок. Сын влиятельного человека, да, но все равно - ребенок, запертый в своей золотой клетке обязанностей и ожиданий. Его возможности не безграничны.

Так и сижу я на скамье. С ушами, которые слышат гул надвигающейся беды лучше любого прибора. С сознанием, которое едва-ли видит картину целиком. И с полным, леденящим душу ощущением собственного бессилия. Я - свидетель. Я - предсказатель. И я - призрак, которого никто не видит и не слышит. А самое страшное, что эта роль, возможно, единственное, на что я действительно способен.

Я обнаружил себя сидящим на холодной каменной лавке, в тени громадного, покрытого растительностью здания. Казалось, само тело стремилось сжаться, стать меньше, незаметнее, раствориться в этом каменном пейзаже. Я обхватил колени руками, поджав под себя хвост - теплую, пушистую часть себя, которую сейчас хотелось спрятать от всего мира. Мои уши, обычно чутко ловящие малейший шум города, были плотно прижаты к макушке, превратившись в два беспомощных, приглаженных треугольничка. Они физически отражали мое желание отстраниться, не слышать больше ни гула машин, ни разговоров прохожих, ни этого назойливого звона в собственной голове.

А внутри бушевала настоящая буря - грязная, липкая, отравляющая. Чувство было настолько поганым, что в горле стоял кислый ком, а глаза предательски застилала мутная пелена. Слезы подступали, жгли веки, требовали выхода. Но я стискивал зубы до боли. Какой в них смысл? Они ничего не меняют. Слезы не воскресят поглощенные кавернами районы, не вернут сожженные архивы «Гелиоса», не добавят мне хоть минуту сопротивления эфиру. Они не заставят взрослых слушать, не положат в карман телефон. Слезы - это признак слабости, стыдная роскошь, которую я не мог себе позволить даже в таком углу, вдали от чужих глаз. Они лишь оставят соленые дорожки на щеках, которые потом придется скрывать, и пустоту - еще более зияющую, чем до этого.

- Энне эн, не эеен эе?

Звук, похожий на помехи старого радиоприемника, смешанные с мягкой механической трелью, нарушил мое тягостное оцепенение. Я медленно, будто сквозь толщу воды, повернул голову. Рядом, в полуметре, стоял банбу. Его гладкий, яйцевидный корпус был облачен в синюю тактическую жилетку с нашивкой СОБеЗа. Длинные уши-антенны плавно покачивались, сканируя пространство, а пара больших круглых оптических сенсоров - его «глаз» - была направлена прямо на меня. В их холодном стеклянном блеске не было эмоций, но сама поза робота - легкий наклон корпуса вперед - выдавала вежливый, но настойчивый интерес. По мелодичным, вопросительным модуляциям его синтезированного голоса я понял лишь одно: он обращается ко мне. Спрашивает о чем-то. И в этих звуках сквозит что-то похожее на обеспокоенность цифрового существа, чьи алгоритмы распознали «ситуацию потенциального стресса у несовершеннолетнего ребенка».

Горький, знакомый до тошноты стыд подкатил к горлу и сдавил его. Я опустил взгляд на свои потрепанные кроссовки.

- Извини… - мой голос прозвучал сипло и тихо. - У меня нет переводчика. Я тебя не понимаю.

Произнести это вслух было мучительно. В этих словах заключалась не просто констатация факта, а квинтэссенция всей моей «инаковости», всей пропасти, отделяющей меня от нормальной жизни этого города. Да, возможно, жизнь в приюте имеет слишком много таких острых, колючих углов, о которые постоянно цепляешься и ранишься.

У меня нет телефона. Ни старого, ни нового, никого. Не роскошного коммуникатора с голографическим интерфейсом, ни простенькой «звонилки». У большинства детей во дворе они были - хотя бы самые дешевые, подержанные. У меня - нет. А значит, нет и доступа к базовым вещам. Нет приложения-переводчика, которое в реальном времени переводило бы речь банбу. Я был глухонемым для целых пластов собственного города. Я не мог попросить у такого робота дорогу, или понять предупреждение, если оно звучало на их языке. Я был отрезан, изолирован этим тихим, но непреодолимым барьером.

У меня нет новой одежды. Той, что сшита по мерке, куплена в магазине. Все, что я ношу, - вечный, бесконечный «second hand». Вещи, снятые со старших воспитанников, которые выросли, сбежали или… их усыновили. Рубашки с вылинявшими воротами, растянутыми от долгой носки. Штаны с уже протертыми коленями, которые я сам учился латать. Куртки, от которых давно выветрился первоначальный цвет, остался лишь смутный оттенок усталости. Если чудом повезет - это могут быть вещи из благотворительных партий. Но чаще это не везение, а испытание: мешки с бесформенной массой тряпья, из которой нужно выудить что-то более-менее подходящее, что сидело бы и не рвалось по швам от первого же резкого движения.

То, что было надето на мне в тот момент, - мой лучший, парадный, «выходной» наряд. Над ним я работал долго. Сам подшивал слишком длинные, болтающиеся рукава старой толстовки, стараясь сделать строчку максимально аккуратной и незаметной. Сам пришивал оторвавшиеся пуговицы на штанах, подобрав максимально похожие из общей банки с швейным хламом. Сам пытался вывести старое, въевшееся пятно на груди, отчего ткань на том месте стала тоньше и жестче, но хотя бы цвет сравнялся с общим фоном. Я вкладывал в это время, усилия, каплю за каплей своего достоинства, пытаясь сделать так, чтобы смотрелось «хорошо». Неброско. Неприметно. Чтобы не кричало с первого взгляда: «Смотрите, на мне чужое! На мне вещь, от которой кто-то отказался!».

И вот теперь я сидел в этом своем «лучшем», сшитом из лоскутов, перед цифровым существом, чей язык был для меня был тайной за семью печатями. Мне казалось, что его сенсоры сканируют не меня, именно эти кривые строчки, эту вылинявшую ткань, это все мое жалкое старание казавшееся не таким уж плохим.

Банбу, не получив внятного ответа, не отключился и не ушел по своим делам. Его алгоритмы, очевидно, оценили ситуацию как требующую вмешательства. С тихим, почти неслышным гулом сервоприводов он ловко забрался на лавку. Его округлый корпус, высотой чуть более полуметра, мягко покачивался при движении. Он приблизился, и одна из его манипуляторов-лапок, обтянутых износостойким полимером, мягко обхватила мое запястье. Захват был не болезненным, а скорее фиксирующим, как у взрослого, берущего за руку ребенка, чтобы перевести через дорогу. Он не дергал, а с легким постоянным давлением потянул мою руку в сторону, явно намереваясь куда-то меня отвести. Скорее всего, к своему напарнику-человеку из патруля. Логика машины была проста и безжалостна: «Несовершеннолетний ребенок в состоянии эмоционального дисбаланса и не способный коммуницировать. Требуется передача ответственности человеческому оператору».

Мысль о том, что сейчас придется объясняться с незнакомым служащим СОБеЗа, вызвала во мне новую, стремительную волну паники и раздражения. Чтобы не поддаться ей полностью, я попытался ухватиться за привычный якорь - холодный анализ. Банбу… Интересные конструкты. Яйцевидные помощники, продукт той самой утраченной высокотехнологичной эры. Стилизованы под зайцев – возможно, для придания менее угрожающего, почти милого вида. Этот конкретный экземпляр - модификация для службы безопасности. Наверняка у него усиленный корпус, способный выдержать удар или толчок. Защищенные каналы связи с шифрованием, чтобы его нельзя было взломать. И, что самое важное и немного пугающее, в его базовое программирование, вероятно, внесены изменения. Скорее всего, ослаблен или полностью снят один из фундаментальных запретов старой робототехники - тот самый, что гласил: «Робот не может причинить вред человеку своим действием или бездействием». Патрульному роботу иногда необходимо применять силу для задержания или пресечения правонарушения. Он должен уметь «причинять вред» во имя порядка.

И тут же, как отравленная стрела, в сознании вонзилась горькая мысль. Мы, общество, умудрились потерять даже это. У нас нет исходных кодов к ядру их операционной системы. Мы пользуемся банбу, ремонтируем их, даже производим на старых, чудом сохранившихся автоматизированных линиях. Но если эти линии окончательно выйдут из строя, если будет утрачена база знаний о тонкой настройке их процессоров - мы не сможем создать новых. Мы будем как дикари, нашедшие сложный прибор: можем нажимать кнопки, но понятия не имеем, как он устроен внутри. Мы имеем удочку, но разучились делать новые удочки. Потеряли историю, потеряли технологии, потеряли контроль… и тихо, но неотвратимо приближаемся к точке, после которой откат назад будет уже невозможен. Еще один шаг, еще одна утрата – и спрыгнуть с этого несущегося в пропасть поезда цивилизации мы уже не сможем.

Эта мрачная мысль, наложившись на холодное, неумолимое прикосновение манипулятора на запястье и предстоящее унизительное объяснение с патрульным, стала последней каплей. Внутренняя плотина, сдерживающая хаос, дала трещину. Я снова судорожно сжался, и из глубины грудной клетки вырвалось низкое, хриплое рычание - не злобы даже, а чистейшего, животного отчаяния и бессильной ярости. Противоречивые эмоции рвали меня на части: дикое желание вырвать руку, ударить по этому гладкому пластиковому корпусу, сбежать куда глаза глядят - и одновременно парализующий страх, желание свернуться еще туже, чтобы меня наконец оставили в покое, перестали трогать, перестали видеть.

Мой хвост, всегда чутко отражающий внутреннее состояние, вышел из-под контроля. Он не просто подрагивал - он бился в настоящей конвульсии, яростно хлестая по холодному камню скамьи. Иногда он с силой бил мое собственное тело, иногда случайно, с глухим стуком, задевал корпус неподвижно стоящего банбу, будто пытаясь этим примитивным способом передать всю бурю, всю невыразимую гамму чувств, что пульсировала у меня внутри. Ушки прижались к голове так плотно, что начало ломить в основаниях хрящей, но они все равно мелко дрожали, улавливая каждый порыв ветра и усиливая его до грохота в моих ушах. Я перестал воспринимать окружающий мир. Звуки улицы слились в один давящий, монотонный гул, затем вовсе пропали. Мир поплыл перед глазами, расплылся в бесформенное цветное пятно, а потом так же резко вернулся, став невыносимо четким, гиперреалистичным, и оттого - еще более враждебными. Каждая трещина на асфальте, каждая соринка казались издевательски отчетливой.

И вот, в самый пик этого внутреннего циклона, его резко прервало новое ощущение. Не холодный захват манипулятора, а тяжелая, теплая, уверенная ладонь в грубой кожаной перчатке. Она легла мне на плечо - не хлопнула, не ударила, а именно легла, и слегка, но решительно встряхнула, выдергивая из водоворта собственных эмоций.

- С тобой все нормально?

Голос, прозвучавший сверху, был спокойным, бархатисто-низким, мужским. В нем не было ни капли той слащавой, унизительной жалости, от которой меня всегда тошнило, ни раздражения служащего, оторванного от своих дел.

-Ты выглядишь не очень, мальчик. - Фраза была констатацией факта, а не осуждением. - Где твои родители? Ты потерялся?

В этом голосе звучала простая, деловая участливость. Такая, какая бывает у человека, который видит проблему и готов ее решить, без лишних эмоций, но и без равнодушия. Как если бы он спрашивал, не нужна ли помощь донести тяжелую коробку или найти нужный адрес.

Этот тон, эта неожиданная нормальность в отношении ко мне, заставили внутренний ураган на секунду затихнуть, сменившись настороженным, выжидающим вниманием. Ком в горле сдвинулся, давая возможность сделать глоток воздуха. Я медленно, преодолевая сопротивление собственных мускулов, поднял голову, наконец оторвав взгляд от манипулятора банбу и своей руке.

Передо мной, слегка наклонившись, стоял человек в синей, слегка поношенной форме рядового СОБеЗа. Лицо его было самым обычным, каким бывает у тысяч людей в городе: средние, ничем не примечательные черты, которые забываешь через минуту после того, как отведешь взгляд. Немного усталые, с легкими тенями под глазами, выдающими долгую смену или недосып. Щеки гладко выбриты, волосы коротко стрижены под машинку. И на этом самом обыкновенном, невыразительном лице – играла легкая, едва заметная, но совершенно искренняя улыбка. Не снисходительная улыбка взрослого к плачущему ребенку, а скорее ободряющая, спокойная. Улыбка человека, который пока не видит в тебе проблему, нарушителя или сироту из приюта. Он видел просто мальчика, сидящего на лавке.

- Все хорошо. Я не потерялся, просто сидел и думал. Я из приюта имени М. А. Джойса.- Мой голос прозвучал чуть надтреснуто, со сдавленной хрипотцой, но я старался говорить максимально четко и ровно, вставляя между словами небольшие паузы для видимости спокойствия. Едва ли эти наигранные старания могли кого-то обмануть - слишком хорошо было видно, как я только что дрожал мелкой дрожью, но обычно подобного формального ответа хватало. Хватало, чтобы от тебя отстали. Чтобы перестали тыкать в рану своим «у тебя все в порядке?», за которым чаще всего скрывалось не настоящее участие, а желание поскорее снять с себя ответственность или просто удовлетворить любопытство. Особенно это работало со службами. Безопасники не любили возиться с приютскими.

Причина была проста и цинична, как все в этом городе. Приют не мог им ничего «сказать». У наших воспитательниц не было влиятельных родственников в аппарате, они не могли позвонить «нужному человеку» с жалобой или, наоборот, со словами благодарности, которые потом оборачивались бы карьерным ростом или хотя бы чашкой хорошего кофе. Слова благодарности от нянечек, редко доходили до начальства патрульных. А уж о материальной благодарности можно было и вовсе не мечтать - наш бюджет трещал по швам, и каждый дени уходил на еду и самое необходимое. Приютский ребенок для рядового служащего - это не человек, которому надо помочь. Это - красная тряпка. Мороки много: бумажки, отчеты, звонки для проверки, а толку - ноль. Да еще и потенциальный источник проблем: хулиган, воришка, а то и вовсе «шестерка» для какой-нибудь местечковой банды, которую этот же патрульный потом будет ловить. В общем, нас не то чтобы активно ненавидели, но относились с устойчивым, привычным пренебрежением - как к неудобному, но неизбежному элементу городского пейзажа, вроде трещины в асфальте, на которую все спотыкаются, но которую никто не торопится залатать.

- Назови, пожалуйста, свое имя, мальчик. И почему ты так далеко ушел от своего дома?

Голос мужчины почти не изменился. Он остался таким же ровным, профессиональным. Но интонация - та неуловимая окраска слов - чуть сменила свой окрас. Из нее ушла та редкая доля человеческой участливости, которая прозвучала в самом начале. Теперь в нем была вежливая, но холодная отстраненность. Формальность. Отработанный протокол взаимодействия с «социально уязвимым элементом».

Ну разумеется. Чего я еще должен был ожидать? Доброго отношения? «Ха-ха» три раза. Надеяться на что-то большее было бы верхом наивности. Мир не перевернулся от одной улыбки. Он просто на секунду притворяется человечным, чтобы потом быстрее и эффективнее вернуться к своим правилам.

- Викт. Без фамилии. Я гулял.

Я не стал ничего выдумывать, какой в этом смысл. Мое лицо, вероятно, тоже стало таким же каменным, как и скамья подо мной. Я смотрел куда-то в пространство за его плечом, отмечая краем глаза, как его лицо не просветлело от моих слов, но и не стало жестоким или раздраженным. Он лишь слегка кивнул, как будто поставил галочку в невидимом мысленном отчете: «Установлен контакт. Получены базовые данные. Угрозы не представляет». Пожалуй, он был не так уж плох. Может, и любил получать хвалебные оды от благодарных граждан где-то в глубине души, но здесь и сейчас был хотя бы профессионалом. Выполнял свою работу без сантиментов, но и без лишней грубости. В этом мире и такое уже было благом.

Пока я сидел, стараясь не шевелиться и не выдавать остаточного внутреннего тремора, патрульный отошел на пару шагов, достал свой коммуникатор и набрал номер. Его низкий голос доносился обрывками: «Да, приют на Азалии… Мальчик, Викт… Нет, инцидента нет… Просто нашли в районе номерных улиц… Да, понял». Он уточнял информацию обо мне, давая мое описание: «кошачий тирен, восемь лет, темные волосы». Подтвердив, что я- это действительно я, и что я не замешан в текущих неприятностях, он коротко что-то сказал в трубку, кивнул и… просто ушел. Не стал читать нотаций, не стал предлагать «подбросить», не стал даже смотреть в мою сторону после того, как положил трубку. Просто развернулся и зашагал прочь, растворяясь в вечерней толпе. Его работа была сделана. Эпизод закрыт.

И тут случилось нечто странное. Банбу, его механический напарник, не последовал за хозяином. Он остался рядом со мной, все так же сидя на лавке. Его манипулятор по-прежнему мягко, но не отпуская, обхватывал мое запястье. Он не двигался, просто смотрел на меня своими большими, не моргающими «глазами».

Это было настолько неожиданно и выбивалось из всех сценариев, что на секунду вытеснило из головы все остальное. Я повернулся к нему, уши настороженно приподнялись из прижатого состояния.

- И чего ты хочешь? Я твой говор не понимаю.

Робот в ответ издал серию мягких, почти певучих звуков, похожих на воркование механической птицы: «Эн эн наа энне».

Он что-то говорил, и в этих звуках не было тревожных или командных интонаций. Это было скорее… успокаивающее бормотание. И делал он это, не отпуская мою ладонь, а одновременно слегка прижимаясь ко мне боком своего гладкого корпуса.

И тут я заметил то, на что раньше не обращал внимания, будучи поглощенным собственным отчаянием. Корпус робота не был противным. Он не был холодным, как металл в тени, или горячим, как перегретая техника. Не был липким, жирным или каким-то еще отталкивающим. Если бы мне нужно было описать тактильное ощущение, я бы сравнил его с не глянцевой, качественной резиной. Гладкой, тепловатой от внутренних процессов, по ней можно было водить рукой, и она не «липла» к коже, а мягко скользила. Даже его синтетическая форменная жилетка не создавала неприятного, «скрипучего» ощущения.

И в этот момент, под тихое воркование этой машины, под это необъяснимое, упрямое присутствие, во мне зародилось странное, почти нелепое желание. Желание… обнять его. Просто положить голову на этот гладкий, теплый бок и замереть. Он был здесь. Он не ушел. Пусть по приказу какого-то странного алгоритма, пусть потому что его датчики все еще фиксировали «эмоциональную не стабильность», но он был здесь, когда даже человек, улыбающийся мне минуту назад, ушел, не оглянувшись.

Но я тут же прогнал эту мысль, ощутив новый приступ стыда, теперь уже перед самим собой. Какой в этом смысл? Он даже не мой. Он - муниципальная собственность, патрульный номер такой-то. Проявлять к нему чувство привязанности - это верх глупости и отчаяния. Да и не имеет это смысла. Машина - всегда останется машиной. Какой бы сложной, эмпатичной ее ни программировали, как бы ни стремились привить ей симуляцию понимания эмоций - в ее основе лежат код, логические схемы и алгоритмы реагирования на внешние стимулы. Ее «забота» была предписана. Ее «сопереживание» - смоделировано. Опираться на это - все равно что пытаться согреться у нарисованного на стене камина.

Банбу еще немного посидел со мной, тихо воркуя. Но, очевидно, его внутренние таймеры или отсутствие обратной связи от меня дали свой сигнал. Он, кажется, понял, что не может мне помочь так, как запрограммирован - словами, действиями, решением проблемы. А его начальник, человек, уже потерял ко мне всякий интерес. Робот наконец издал последний, протяжный звук - «энне-э-э» - что, возможно, на его языке было аналогом вздоха или жизнеутверждающего «все будет хорошо». Затем он аккуратно разжал манипулятор, освободив мое запястье, ловко спрыгнул со скамьи на тротуар и быстрыми, мелкими шажками побежал догонять удаляющуюся синюю форму своего хозяина, растворяясь в сумеречном потоке людей.

Я остался один. Но странное дело - я больше не чувствовал того сокрушительного накала эмоций, что разрывал меня изнутри всего несколько минут назад. Не было ни ярости, ни паники, ни даже острой боли. Было лишь… опустошение. Глубокое, беззвучное, как после бури, когда ветер стих, а вокруг только поваленные деревья и тишина. В этой тишине не было утешения, но и не было прежнего удушья. Была просто пустота, которую надо было чем-то заполнить, пока она снова не начала заполняться чем-то тяжелым.

Чтобы не теребить и без того измотанную душу, я решил действовать по старому, проверенному принципу - отвлечься движением. Нужно было идти. Просто идти. Я встал с лавки, ощущая, как затекли ноги, и снова побрел по городу. Путь, как и прежде, лежал просто вперед. Без цели. Без плана. А теперь - еще и в поисках непонятно чего. Какого-то знака, какого-то изменения, просто любого повода не возвращаться в приют прямо сейчас, в эту давящую, вечернюю тишину собственных мыслей. Прямо как в той старой, абсурдной сказке из прошлой жизни: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

Одиночная прогулка длилась уже час. Целый час, который ушел на самое отвратительное, самое бесполезное занятие в мире - на самокопание. Мысли, как назойливые мухи, кружились вокруг одних и тех же тем: бессилие, отчуждение, тупик. Отвлечься от моего пессимистичного, почти клинического взгляда на этот мир не получалось никак. Казалось, еще немного - и настоящая, тяжелая депрессия постучится в двери моего сознания, чтобы остаться надолго. Нужен был радикальный способ переключиться. Очередной порыв отвлечься принес внезапную, но, как мне показалось, гениальную в своей простоте идею.

Петь я не умел. Но я помнил очень многое из того мира. И в этом запасе были не только исторические даты, но и кое-что более ценное - стихи. Целые пласты поэзии, врезавшиеся в память когда-то давно и теперь всплывавшие, как отрывки прекрасного, но потерянного сна. Почему бы не прочитать их вслух? Себе. Небу. Случайным прохожим. Заодно и проверю, есть ли у меня тот самый «страх сцены», о котором так много говорят.

Из многообразия поэзии, хранившейся в чертогах моей памяти, одно из самых почетных, самых любимых мест всегда занимало творчество Сергея Есенина. Прекрасный поэт, публицист и личность с удивительно живым, прогрессивным для своего времени взглядом на мир. Его стихи всегда находили отклик в моей душе. Они умели находить самые потаенные струны и играть на них, создавая яркие контрасты образов на туманном, печальном фоне всеобщей российской тоски. И одно стихотворение всплыло первым, само собой, будто ждало этого момента.

«Письмо к женщине».

Я остановился на одной из небольших площадей старого города, под раскидистыми ветвями древнего, уцелевшего еще со времен Старого Эриду дерева. Прямо напротив высилось безликое здание какого-то банка - таких в городе было множество, хранилищ цифрового Полихрома и обесцененных Дени. Я встал поудобнее, расправил плечи. Мне нужно было пространство для голоса.

Первые же слова я произнес достаточно громко и четко, почти выкрикнул название, чтобы привлечь внимание - или чтобы самому не передумать в последний момент.

- ПИСЬМО К ЖЕНЩИНЕ!

Несколько прохожих, не спешащих никуда, замедлили шаг. Пара человек остановилась, с любопытством глядя на странного мальчишку с большими ушами, затеявшего что-то на площади. Их, очевидно, заинтересовало, что же будет декламировать ребенок, начавший со столь громкого, взрослого и надрывного заглавия. Я почувствовал на себе их взгляды - любопытные, оценивающие, немного скептичные.

Сделав глубокий, дрожащий вдох, я закрыл глаза. Не от страха, а чтобы отсечь мир, чтобы увидеть не серые стены банка, а те образы, что рождались строками. Чтобы не волноваться о выражении своих лиц. И начал. Медленно, стараясь вложить в каждое слово максимум чувства, которое будили во мне эти давно знакомые строчки.

Вы помните, Вы всё, конечно, помните, Как я стоял, Приблизившись к стене, Взволнованно ходили вы по комнате И что-то резкое В лицо бросали мне.

Голос звучал непривычно громко в тишине площади. И с первыми же строками меня накрыло волной не поэтического, а самого что ни на есть личного воспоминания. Я заново, с болезненной остротой, переживал свою первую любовь. Не ту, детскую, школьную влюбленность, а самую настоящую. Ту, что пришла потом, в институте. Мы учились вместе. Это был один из самых светлых, насыщенных, полных глупых надежд и серьезных разговоров периодов в той, прошлой жизни. Мы делились всем. И он… он прервался. Резко, как обрыв строки на середине.

Вы говорили: Нам пора расстаться, Что вас измучила Моя шальная жизнь, Что вам пора за дело приниматься, А мой удел - Катиться дальше, вниз.

Слова текли сами, будто кто-то другой говорил моим голосом. А я внутри сжимался от знакомого, давно притупленного, но все еще узнаваемого чувства. Отчаяния, которое тогда казалось концом всего.

Любимая! Меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском Я был, как лошадь, загнанная в мыле, Пришпоренная смелым ездоком.

Я чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Это было не про Есенина. Это было про меня. Про то ощущение, когда ты выжат, загнан требованиями мира, учебы, ожиданий, а тебе еще и говорят, что ты - неправильный, что твоя жизнь «шальная», что тебе пора «катиться вниз». И ты веришь в это. Потому что слишком устал, чтобы спорить.

Не знали вы, Что я в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, что не пойму - Куда несет нас рок событий.

Вот оно. Глобальная, потерянность, на которую накладывается личная драма. «Куда несет нас рок событий». Я вновь проживал тот период полного хаоса, когда рушилось не только личное счастье, но и казавшийся незыблемым мир вокруг. И от этого становилось вдвойне горько и страшно - и тогда, и сейчас.

Но любовь, даже самая сильная, не всегда бывает взаимной. И это знание - -одно из самых горьких в жизни.

Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстояньи. Когда кипит морская гладь, Корабль в плачевном состояньи.

Я открыл глаза на секунду. Небо над Новым Эриду было чистым, безоблачным. Таким же, как тогда. И эта мысль о «расстоянии»… Как же она была права. Только отплыв, отдалиться, можно понять весь масштаб катастрофы. И своего корабля, и всего общего «корабля» - страны, жизни, мира.

Земля - корабль! Но кто-то вдруг За новой жизнью, новой славой В прямую гущу бурь и вьюг Ее направил величаво. Ну кто ж из нас на палубе большой Не падал, не блевал и не ругался? Их мало, с опытной душой, Кто крепким в качке оставался.

Читая эти строки, я думал уже не только о той любви. Я думал о нашем городе. О нашем «корабле», который после Катаклизма бросило в самую гущу. О том, как мало осталось тех, кто смог пережив все остаться собой. Большинство просто старалось не свалиться за борт, не обращая внимания на курс.

Тогда и я Под дикий шум, Но зрело знающий работу, Спустился в корабельный трюм, Чтоб не смотреть людскую рвоту. Тот трюм был - Русским кабаком. И я склонился над стаканом, Чтоб не страдая ни о ком, Себя сгубить, В угаре пьяном.

И вот кульминация. Та самая боль. Я буквально проживал заново те дни, те недели, что последовали после разрыва. Мог бы я сказать, что мы тихо, по-взрослому разошлись? Нет. Тихо было только для нее. Для меня же начался ад. Я ударился во все тяжкие. Алкоголь стал не напитком, а единственным способом заснуть, забыться. Мир сузился до дна стеклянного стакана. Я метался, прыгал из одной койки в другую, отчаянно стараясь утопить свое горе в чужих объятиях, в чужих телах, в острых, но пустых ощущениях. Я стремился уничтожить ту боль, что разъедала изнутри, любым доступным способом - через саморазрушение. А после… после просто выгорел. Эмоции сгорели дотла, оставив после себя серый пепел апатии. И стало проще. Не хорошо - просто тупо, безрадостно проще. Я снова стал собой. Но уже другим - немножко более тертым жизнью, немножко более циничным, немножко более понимающим всю иллюзорность некоторых вещей. Острой боли уже не было. Но воспоминания… воспоминания об этом периоде остались. Навсегда. Как шрам на душе, который не болит, но который всегда можно нащупать.

Любимая! Я мучил вас, У вас была тоска В глазах усталых: Что я пред вами напоказ Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали, Что в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, Что не пойму, Куда несет нас рок событий…

……………….

Я вкладывал в эти слова не только память о поэте, но и свое собственное, давнее понимание вины. Как часто мы, раненые и потерянные, раним тех, кто рядом, просто потому что не знаем, куда деть свою боль. И как часто эта боль - не просто личная, а глобальная, растерянность перед всем миром, который несется куда-то с бешеной скоростью, а ты не понимаешь ни направления, ни смысла.

Теперь года прошли, Я в возрасте ином. И чувствую и мыслю по-иному. И говорю за праздничным вином: Хвала и слава рулевому!

Сегодня я В ударе нежных чувств. Я вспомнил вашу грустную усталость. И вот теперь Я сообщить вам мчусь, Каков я был И что со мною сталось!

Любимая! Сказать приятно мне: Я избежал паденья с кручи. Теперь в Советской стороне Я самый яростный попутчик.

Я стал не тем, Кем был тогда. Не мучил бы я вас, Как это было раньше. За знамя вольности И светлого труда Готов идти хоть до Ла-Манша.

И вот здесь, в этих строках, для меня открылся новый, уже знакомый, но снова переосмысленный период моей жизни. Выгорание прошло. Алкогольный туман рассеялся. Я не просто вернулся в норму - я перестал казаться нормальным, стараясь соответствовать чьим-то ожиданиям. Я, наконец, стал нормальным человеком для себя. Со своими шрамами, со своей усталостью, но и со своей, заново обретенной, хрупкой целостностью. Было трудно. Было невыносимо плохо. Но когда ты проходишь до конца все эти круги ада и проживаешь этот этап не на показ, а по-настоящему, внутри что-то меняется. Все становится… проще. Не легче - именно проще. Исчезает ненужная сложность, наносные страдания, театральные жесты отчаяния. Ты начинаешь становиться взрослее. Не по паспорту, а по сути. Ты учишься отпускать свою боль, не разбрасывая ее по душе.

Простите мне… Я знаю: вы не та - Живете вы С серьезным, умным мужем; Что не нужна вам наша маета, И сам я вам Ни капельки не нужен.

Живите так, Как вас ведет звезда, Под кущей обновленной сени. С приветствием, Вас помнящий всегда Знакомый ваш Сергей Есенин.

И вот он - завершающий акт для любых ушедших отношений. Тот самый этап, который я в той жизни так и не прошел с ней до конца. Но я понимал, что если бы прошло еще больше времени, я бы, наверное, испытал нечто похожее. Больше нет пылающей любви, которая жжет изнутри. Нет и тлеющих углей обиды или тоски. Есть просто память. Трезвая, ясная память о прошлом, из которой ушла вся горечь, остались лишь факты событий - и понимание, что ты это миновал. Преодолел. При встрече с той, которая когда-то тебя бросила, не осталось бы ни злости, ни любви. Было бы просто два взрослых человека, живущих в разных, давно разошедшихся мирах. И в этом осознании - странное, горькое спокойствие. Нет никакого смысла пытаться вновь сойтись. Есть смысл - просто помнить и желать человеку счастья там, в его собственной жизни, под его собственной «обновленной сенью».

Мои глаза были закрыты. Последние слова растворились в тишине, которая показалась мне теперь не пустотой, а чем-то наполненным и значимым. Я стоял, все еще ощущая внутри эхо только что прожитых строчек, биение своего сердца, которое слегка участилось от волнения.

Из этого погружения меня вырвали звуки. Не шепот или не смех. Редкие, но четкие - хлопки.

Я медленно открыл глаза, моргая, возвращаясь из мира стихов в мир вечерней площади Нового Эриду. И увидел, что я не один. Совсем не один.

В шагах пяти-семи от меня, образовав полукруг, стояли люди. Не толпа, но и не случайные мелькнувшие фигуры. Они слушали. Они дослушали до конца.

Справа - молодая пара. Девушка, почти девочка, прижалась к плечу своего парня, обнимая его за талию. Ее глаза были широко раскрыты, в них читалось что-то между удивлением и грустью. А парень… он просто положил свою свободную руку поверх ее плеч, обнимая в ответ. А в другой руке он держал телефон, очевидно, снимая меня на видео. Его взгляд был оценивающим, но не враждебным - скорее, констатирующим факт: «Вот это да. Неожиданно».

Рядом с ними, чуть в стороне, стояла одинокая женщина лет сорока. Деловой костюм, усталая осанка, в тонких пальцах - догорающая сигарета. Очевидно, работница того самого банка, вышедшая на перекур. Но она не смотрела в телефон и не смотрела в пустоту. Она смотрела сквозь меня, куда-то вдаль, полностью погруженная в свои собственные воспоминания, которые, видимо, задели эти строки. Выныривать из них она явно не собиралась. Ее лицо было каменным, но в уголках глаз что-то дрожало.

А слева - семья. Трое. Отец, мать и дочка-подросток. Все они были триенами. Их кожа отливала легким перламутром, черты лица были чуть вытянутыми, изящными, с едва заметным чешуйчатым рисунком на висках и шее. Ящероподобные, да. Но это не создавало отталкивающей, чуждой внешности. Напротив, в их позах, в спокойных, внимательных глазах была какая-то грация, которая казалась интересной и даже приятной для глаз. Родители смотрели на меня с тихим, сосредоточенным вниманием, а девочка - с открытым, почти детским любопытством, ее тонкий, раздвоенный на кончике язык на секунду мелькнул, будто пробуя воздух на вкус.

И хлопали. Хлопали негромко, но отчетливо. Молодая девушка из пары и мама-триен, которая одной рукой обнимала дочь за плечи. Их аплодисменты были тихими, не для шоу, а как личное «спасибо».

Женщина-банкир так и осталась в своих мыслях. Парень с девушкой и отец-триен смотрели на меня взглядами, в которых я, к своему удивлению, прочел не насмешку, а нечто иное. Взгляд парня говорил: «Ты, малыш, вряд ли сам понимаешь всю глубину того, что только что выдавил из себя. Но звучало… сильно. Не по-детски». А взгляд отца-триена был более мудрым, спокойным. В нем читалось понимание: «Каждый носит в себе свою боль и свои стихи. Ты нашел способ выдохнуть свою. Это достойно уважения».

Я стоял, чувствуя, как жар прилива стыда и волнения борется с новым, странным чувством - не гордости, а скорее… облегчением. Как будто я не просто прочитал стихотворение, а совершил какой-то маленький, но важный ритуал. Для них это было минутным зрелищем. Для меня - целым путешествием в прошлое и обратно.

Я не стал кланяться. Просто медленно, немного неуверенно кивнул в сторону этих незнакомцев, на минуту ставших моими слушателями людей. Потом развернулся и, уже не глядя по сторонам, зашагал прочь, оставляя площадь, банк, дерево и тихие аплодисменты позади. Внутри было тихо. И на этот раз - мирно.

Да, настроение действительно наложило отпечаток на выбор. Я выбрал тот самый стих, что резонировал с моим сложным, полураздавленным состоянием. Он был как выпускной клапан. И сейчас, когда адреналин чтения схлынул, осталась лишь легкая, странная горечь. Жаль, конечно, что для всех этих случайных слушателей Есенин так и остался просто красивыми, но чужими словами в исполнении малолетки. Они не услышали за ними целую прожитую жизнь, боль, выгорание и взросление. Услышали только драму в голосе. Ну да и ладно. Может, так даже лучше. Кому в этом городе нужно еще одно травмированное прошлое? Им и своего хватает.

Хм… А вот это уже идея.

Мысль ударила, как искра о кремень, внезапно и ярко. Я могу монетизировать свои знания. В прошлом-то я читал запоем, поглощал тонны текста. У меня в голове - целые библиотеки вымерших миров. Я могу попробовать продать издательствам то, что помню. Пересказать, адаптировать, выдать за «найденные в кавернах древние тексты» или свою «гениальную фантазию». Таким образом получить деньги. Настоящие, живые деньги. Деньги, которые сейчас мне нужны до дрожи в коленках. Хотя бы просто чтобы купить нормальную одежду. Не перешитую, не чужую, а свою. Новую. Которая будет пахнуть магазином, а не пылью благотворительного склада. Которая будет сидеть по размеру. Это уже не мечта, а настоящий план... главное его не скурить. Решено. Так и сделаю! В смысле не скурю, а научну писать.

Но следом за эйфорией от идеи приполз и первый, мерзкий практический вопрос. Отлично, что писать - понятно. А на чем? На чем вообще можно это сделать?

Варианты отпадают один за другим, как сухие листья.

Ноутбук или даже телефон? Нет. У меня их попросту не существует в природе. Значит, электронный вариант - в топку.

Писать от руки на бумаге? Тоже не выйдет. У меня есть только школьные тетради. И они - стратегический ресурс. Никто в приюте не выдаст новую тетрадь, не удостоверившись, что в старой не осталось ни одного чистого листка. Просить чистые листы А4 - еще более безумная идея. Это «офисный золотой запас», они нужны для принтеров, для факсов, для важных отчетов. Мне их не дадут просто так, под соусом «я хочу писать сказку».

В школе? Тут я мысленно содрогнулся. Да тамошняя карга меня сожрет живьем, если узнает, что я трачу время не на иероглифы, а на какую-то «писанину». Она меня натурально, чисто, без примесей, ненавидит. Видит во мне не ученика, а ходячую проблему. Просить у нее доступ к компьютеру или бумаге - все равно что добровольно лечь на гильотину.

Мои знания иероглифов? Тут и вовсе катастрофа. Я не знаю их достаточно для связного, красивого, длинного текста. Мое письмо - это корявые каракули, с трудом выведенные по строгому порядку черт. Для великой саги нужно великое владение языком. У меня его нет.

Остается один вариант. Единственный. И этот вариант, если хорошенько попросить и правильно подойти, возможно, согласится мне помочь. Более того, он может помочь не просто с техникой, а с самим написанием - подсказать слова, исправить ошибки, сделать текст более осмысленным и плавным. Главное - уговорить его.

Значит, решено. Завтра. Завтра в школе я попытаюсь уговорить Макса. Нужно будет подкатить с хитрой, но честной речью. Раскрыть карты? Частично. Сказать, что хочу попробовать писать истории, чтобы заработать на новые вещи. Он поймет. Он ценит прагматизм. Надеюсь, я обладаю достаточным красноречием и в харизму вкинул достаточно очков, чтобы шансы были на моей стороне. Он же мой друг, в конце концов. Пусть и сноб.

Но предположим чудо. Предположим, Макс согласился. Сели мы за его дорогой, ноутбук … А что писать? Вот тут-то и начинается настоящая головная боль от избытка.

«Звездные Войны»? Вариант почти стопроцентный, гарантированный успех. Вселенная монументальная, эпичная, с готовой мифологией. Но я их перечитал столько, что выбор все портит. С чего начать? С оригинальной трилогии Люка? С трагедии Энакина? С холодного, расчетливого величия Трауна? С коварных интриг Сидиуса? А ведь есть еще трилогия Дарта Бейна - она так и вовсе одна из лучших для понимания самой сути Вселенной, ее принципов, борьбы и наследия Силы. Голова кругом.

Не такой масштаб? Рассказы про Гарри Поттера? Тоже огромная, проработанная вселенная, да еще и раздутая фанатами до невероятных размеров. Но там своя магия, свои правила… Смогу ли я их точно передать?

Аниме-вселенные? «Евангелион» - психология, гигантские роботы и конец света. «Наруто» - ниндзя, дружба и упорство. «Хлорка»… тьфу, «Блич» - загробный мир и сражения катаной. «Ван Пис» - пираты и свобода (хотя я, честно, не видел, чем он кончился). Каждая - это годы сюжета, тонны материала. Займут читателей надолго, это да.

Марвел и ДиСи? Супергероика всегда в цене. Но я не был особым фанатом комиксов, разве что по Кинематографической вселенной могу рассказать подробно - вплоть до победы над фиолетовым титаном. Но это уже не уникально, многие что-то такое слышали.

«Червь» (Worm)? Хм… А вот это, пожалуй, действительно интересная мысль. Вселенная, где суперспособности даются через травму, где герои и злодеи - просто люди в костюмах, а главная героиня управляет насекомыми. Жестко, умно, без прикрас. И что важно - параллели с нашей реальностью будут очевидны. Город, восстанавливающийся после катастрофы, организации героев, угрозы, которые не понимают до конца… Правда, придется убрать таких существ, как Сущьности - они слишком глобальны и сломают любой местный сеттинг. Но они, если честно, и в оригинале не сильно влияли на основную канву истории Тейлор.

Ладно. Глубокий вдох. Сначала нужно продать идею Максу. А там уже посмотрим, за что ухватиться. Главное - начать. Хоть со сказок братьев Гримм в их первозданном, кровавом и беспощадном виде, без всякой цензуры. Это тоже товар. Страшный, но честный. А уж потом… потом можно будет браться и за «Звездные Войны», и за «Червя». Если, конечно, все получится.

Отлично. Итак, я определился с идеей и даже уговорил Макса помочь. Но вот первая и самая очевидная стена на пути - мой возраст. Я несовершеннолетний, а значит, все эти юридические сделки, договоры, права - всё это для меня закрытая книга. От моего имени ничего подписать нельзя. Кто же может стать моей правовой рукой? На поверхности два варианта: приют, к которому я формально приписан, или родители Макса. Но оба варианта - сплошные неизвестные.

Приют… Вряд ли администрация захочет ввязываться в такие авантюры с одним из своих воспитанников. Лишняя бумажная волокита, ответственность, вопросы. Их дело - обеспечивать базовые потребности, а не ручаться за литературные эксперименты. Они видят в нас, скорее, статистику и потенциальные проблемы, а не начинающих авторов или предпринимателей. Каждый документ, каждая подпись для них - это риск, лишние вопросы от проверяющих: «А это в рамках вашей компетенции? А на каком основании?». Нет, они предпочтут сохранить статус-кво, тихую, предсказуемую жизнь, где воспитанники едят, спят и учатся, не высовываясь с коммерческими проектами. Моя просьба будет для них как минимум странной, как максимум - подозрительной. «Что ещё за книгу собрался издавать? Уроки бы лучше делал».

Родители же Макса - величина и вовсе неизведанная. Я почти ничего о них не знаю. Согласятся ли они стать поручителями, по сути, за чужого парня из приюта, впустить в свою жизнь эту дополнительную, пусть и формальную, ответственность? Это ведь не просто подпись ради приличия. Это значит быть готовым отвечать, если что-то пойдёт не так, объясняться с какими-нибудь издателями или, не дай бог, с налоговой. Непонятно. Придётся их уговаривать, а это целая дипломатическая миссия, к которой я не готов. Нужно будет чётко, ясно и убедительно изложить весь план, доказать, что это не детская блажь, а продуманный шаг. А я, как уже признался, не силён в быстрой импровизации и построении железобетонных аргументов на ходу. Макс мог бы помочь, но сначала нужно добраться до самого Макса.

Логичнее начать с приюта - они всё-таки ближе, своя, пусть и казённая, структура. Может, удастся апеллировать к их имиджу? Мол, воспитанник приюта проявляет такие недюжинные творческие и деловые способности - это же повод для гордости! Но, скорее всего, это прозвучит наивно. У них свои критерии успеха: хорошие оценки, отсутствие нарушений, удачное устройство после выпуска. Моя писанина в эти критерии не вписывается. Так что надежды на это мало, но попробовать стоит - путь наименьшего сопротивления, хоть и ведущий, вероятно, в тупик.

Преисполненный этой новой мыслью, я было уже собрался в бой, но резко споткнулся о суровую реальность: у меня нет средств связи. Ни телефона, ни доступа к интерноту, ни даже своего почтового ящика. Всё придётся откладывать до завтра и решать вживую, с глазу на глаз, полагаясь на удачный момент и красноречие, которого у меня, увы, нет. Я знаю, где живёт Макс, но явиться к нему домой лишь для того, чтобы выложить эту сырую идею… как-то нелепо и даже немного страшно. Он человек быстрого и цепкого ума, он моментально построит шеренгу железных аргументов и разнесёт мой план в пух и прах ещё на стадии зародыша. Он мыслит категориями, рисков и выгоды, а я пока что вижу только смутный, но яркий образ цели. Увы, скорость мысли и сила логического прессинга - не моя сильная сторона. В спонтанном интеллектуальном споре я почти всегда проигрываю.

Но, признаю это с некоторой долей гордости, все люди разные. Моя сила - в другом. Я умею находить неочевидные ходы, придумывать решения, которые другим в голову не приходят. Я - генератор идей, пусть и сырых, иногда даже полусырых. Я вижу связи между, казалось бы, несвязанными вещами: между старыми розыгрышами из прошлого века и скучными уроками в этом мире, между культурным феноменом фанфиков и потенциальной возможностью здесь и сейчас. Моя голова - это такой кавардак из самых разных обрывков знаний, воспоминаний и догадок. И чтобы облечь эти обрывки в броню убедительных аргументов, выстроить из них прочную, презентабельную конструкцию, доказать их состоятельность и рентабельность - для этого нужен другой склад ума, более системный, аналитический и дисциплинированный, как у Макса. Вместе мы были бы идеальным тандемом: я - безумный архитектор, рисующий фантастические чертежи, он - гениальный инженер, рассчитывающий, как всё это воплотить в жизнь, чтобы не рухнуло. Но чтобы до этого дошло, нужно преодолеть этап убеждения.

В прошлой жизни меня, пожалуй, могли бы назвать технарём или даже гиком - человеком, погружённым в свои странные миры, знающим множество бесполезных, но интересных фактов и способов что-нибудь смастерить или сломать. Но здесь, в этом новом мире, я стараюсь быть осторожнее. Не хочу снова загреметь в какую-нибудь сомнительную тему, навлечь на себя внимание не с той стороны. Поэтому я выдумываю только то, что лежит в границах дозволенного, хоть и едва-едва, на самой грани. Моё творчество - это безопасный выход для той энергии, что кипела во мне раньше.

Если честно, оглядываясь на все мои здешние проделки и розыгрыши, я - самый настоящий, хотя и мелкий, хулиган. Не опасный, не несущий серьёзного вреда, но тот, кто знает тысячу и один способ сделать день окружающих… сложнее и невыносимее. Натереть учительскую доску воском, чтобы мел скрипел душераздирающе и отказывался писать, соорудить безобидную дымовуху с запахом тухлых яиц из спичек и ластика, смастерить хлопушку из скотча, фольги и соли. Моя память, к моему удивлению и радости, щедро поделилась со мной всем арсеналом школьных шалостей детей восьмидесятых и девяностых - эпохи, когда изобретательность в вопросах баловства ценилась выше, чем сейчас. Так что я умею сорвать урок или внести хаос в размеренную жизнь обитателей приюта куда креативнее местных забияк, которые ограничиваются подножками и дерганием за косички.

Меня даже иногда называют «исчадьем» или «порождением хаоса». А я в такие моменты невольно ухмыляюсь и вспоминаю того самого персонажа, с которого невольно копирую эту репутацию - того, чьё имя стало нарицательным для мастеров подстав и абсурдных провокаций… Осталось только раздобыть котел на двести литров, и образ будет полным. Но это, конечно, уже фантазии. Горько, однако, осознавать, что здесь эту тонкую, нишевую шутку не поймёт абсолютно никто. Никто не оценит глубину отсылки и не хмыкнет понимающе. Никто не знает, кто такой Н.Х. Да и познакомить мир с этим феноменом не выйдет - объяснения будут звучать как бред сумасшедшего.

А жаль. Ведь фанфики - это целый культурный пласт, который в моей прошлой реальности сплотил миллионы, создал свои каноны, свои тропы, свой язык. Это был удивительный симбиоз безумия и творчества, где люди, вдохновляясь чужими мирами, не просто копировали их, а вступали в диалог, сплетая свои истории в причудливую мозаику отсылок, альтернативных прочтений и кроссоверов. Это был гигантский, самоорганизующийся культурный конвейер. По сути, одним из первых и самых знаковых предтеч этого массового явления можно считать роман «Первому игроку приготовиться». Да, у него была своя оригинальная вселенная, но она была пронизана такой плотной, многослойной паутиной отсылок к другим произведениям - фильмам, книгам, комиксам, музыке, - что чтение превращалось в увлекательную охоту за аллюзиями, в квест для знатоков поп-культуры. Книга служила порталом, открывавшим двери в десятки других миров. Интересно, что долгое время её считали просто бульварным чтивом, паразитирующим на чужих идеях, вторичным и несерьёзным. Но время - самый строгий и справедливый критик - всё расставило по местам: к моей эпохе по ней сняли крупный блокбастер. Не шедевр, конечно, но важный культурный сигнал - он легитимизировал игру с чужими вселенными, показал, что это может быть круто, масштабно и коммерчески успешно. Он стёр последние предубеждения.

А что было потом? Потом пришла глобальная изоляция (ковид), которая загнала толпы людей в сети и в творческие уголки собственных квартир. Фанфикшен перестал быть маргинальным увлечением немногочисленных гиков - он вышел на широкую арену, стал массовым хобби, а для кого-то и профессией. Те, кто вчера свысока посмеивался над «графоманами» и «бездарностями, пишущими про чужих героев», сами стали частью этого сообщества, обнаружив в нём свободу, которой так не хватало в строгих рамках оригинальных канонов. Да, это сообщество было (и осталось) очень разным: светлым и поддерживающим в одних углах, токсичным и душным - в других. Но разве какое-нибудь большое сообщество бывает иным? А в семье, как известно, не без урода. Главное - был запущен процесс, культурный ген мутировал.

Параллельно весь мир заново, с ещё большим пиететом, открыл для себя японскую культуру с её аниме и мангой, которые сами по себе часто являются грандиозным, сложным конструктором, построенным из отсылок, мемов, перепевов классических сюжетов и взаимных цитирований. Такие работы, как «Норагами», «Невероятные приключения ДжоДжо», «Килл ла Килл» - это же готовые учебники по тому, как можно бесконечно варьировать и обыгрывать известные формулы, оставаясь при этом оригинальным и актуальным. Они снова всколыхнули пласт, наглядно, ярко и доступно доказав, что диалог с культурным контекстом, игра в «угадай отсылку» - это не признак вторичности, а мощнейший творческий инструмент, способ создать глубину и вовлечь аудиторию в свою игру.

Мы же в обычной, нелитературной жизни постоянно цитируем фразы из культовых фильмов, отсылаемся к сценам из книг, используем образы из игр в наших шутках и разговорах. Это наш общий культурный код, социальный клей. Так почему художественная литература, этот слепок и осмысление жизни, должна быть исключением? Почему она должна стыдливо открещиваться от того, что её же и питает?

И так, шаг за шагом, рывками и откатами, поп-культура совершила свой новый, полноводный виток. Если когда-то её двигателями, символами эпохи были джаз, рок-н-ролл или панк, бунтующие через звук, то теперь в этот пантеон уверенно встали фанфики, ремейки, сиквелы и всё, что с ними связано - бунтующие через переосмысление. Это стало новым языком, способом говорить о старом по-новому, способом соединять разорванные временем и пространством нити повествований в один гигантский гобелен. Здорово, если вдуматься. Раньше я просто потреблял всё это, укрывался этими мирами от скуки или грусти, не задумываясь о масштабе и историческом значении этого явления. А ведь это был настоящий, хоть и хаотичный, стихийный культурный прорыв, демократизация творчества.

За очередными размышлениями я даже не заметил, как ноги сами принесли меня к знакомым воротам. Очнулся я уже в стенах приюта, в общей комнате, переодетый в стандартный домашний наряд. На мне были простые спортивные штаны, многократно залатанные и зашитые, отчего они давно утратили всякую презентабельность и годились лишь для внутреннего ношения. Растянутая футболка, некогда бывшая размером L, теперь болталась на мне, как мешок, превратившись в несуразный XXL. На босу ногу - старые резиновые тапочки. Носки я берегу, лишний раз не порчу. Здесь это рационально.

Сам приют не внушал позитива, скорее, навевал грусть спокойного, привычного уныния. Старое здание, несущее в себе несмываемый дух советской застройки: массивное, угрюмое, с толстыми стенами без намёка на уют. Повсюду сеточка трещин на штукатурке, как морщины на уставшем лице. Продавленный, а кое-где и порванный линолеум на полу скрипел под ногами. Деревянные подоконники, покрытые десятками слоёв краски, которая теперь пузырилась и отшелушивалась, как старая кожа. Замызганные шторы, которые, казалось, стирали лишь раз в году - перед визитом очередной проверяющей комиссии. Воздух пахл пылью, варёной капустой и слабым запахом хлорки, который никогда не мог перебить первые два.

Но, как и в любом царстве контрастов, здесь был свой неоспоримый плюс - нас кормили. Не изысканно, но сытно. Ужин всегда был плотным, почти армейским по своему распорядку и составу. На столе перед каждым стояла глубокая тарелка с кашей или макаронами, не большая порция мясного гуляша, миска с сезонным салатом - чаще всего из капусты и моркови, - стакан сладкого чая или компота из сухофруктов. И вечное, размеренное чередование: сегодня на поднос клали небольшой, точно отмеренный кусочек масла, завтра - варёное яйцо. Прямо как в армии. Отвратительное место в своей казённости, но дающее чёткое понимание: голодным не останешься.

И если с материальным обеспечением здесь было более-менее «по ГОСТу», то человеческое тепло было строго нормированным ресурсом. Отношение нянечек и воспитателей к нам было… ну, оно было. Его нельзя было назвать жестоким или злым - открытых издевательств не было. Но это было отношение смотрителей к объектам, за которыми нужно осуществлять присмотр. Прохладное, отстранённое, выполняющее инструкцию. Они делали свою работу, и делали её добросовестно с точки зрения отчётности: проводили переклички, водили на медосмотры, следили за чистотой и распорядком, пресекали откровенно опасные шалости. На бумаге всё выглядело безупречно. Но душа в эту работу не вкладывалась. Для них мы были частью рабочего процесса, и не более.

Если для меня и других старших ребят такая прохлада была терпима и даже удобна - меньше лишних вопросов, - то для младших она была раной. Дети тосковали по простому человеческому участию, по ласковому слову, по тому, чтобы их просто обняли без формального повода. И эту пустоту приходилось заполнять нам, старшим. Быть негласным старшим братом или сестрой для всей этой оравы - труд тяжкий и неблагодарный. Всем нужно уделить толику внимания: кого-то похвалить за поделку, кого-то выслушать про страшный сон, кого-то защитить от обидчиков, а кому-то просто посидеть рядом в тишине. Нас, тех, кто брал на себя эту роль, младшие любили искренне и сильно. Но эта любовь выматывала, высасывая эмоциональные силы. Порой и нам, «большим», нужна была поддержка, пусть и не выраженная словами, а просто тихое понимание в глазах такого же уставшего товарища.

После ужина, едва я попытался раствориться в толпе, направляясь к мужскому крылу, меня выхватила из потока одна из девушек старшей группы. Им было от пятнадцати до восемнадцати, возраст, когда уже не ребёнок, но ещё не взрослый, а в условиях приюта - и вовсе какой-то промежуточный, лишённый статуса. Они утащили меня к себе. Я давно исполнял у них роль живого плюшевого мишки - безопасного, неконфликтного существа мужского пола, которому можно поплакаться в жилетку и которого можно потискать, не боясь неверного истолкования. Единственное строгое правило, которое я установил и его свято блюли: не трогать уши и не хватать за хвост.

Меня затащили в их комнату, заметно более обжитую, чем наши мужские казармы, и тут же накрыли шквалом общения. Они наперебой рассказывали о чём-то, показывали друг другу какие-то безделушки, горячо спорили о пустяках. По большому счёту, я был им в этот момент не нужен как активный собеседник. Но важен был сам факт моего присутствия - милого, спокойного мальчика, который просто слушает. Ему можно было, перебивая друг друга, повозмущаться на «дураков-парней» из школы, а я всего лишь кивал и соглашался, что да, они все идиоты. Иногда на меня возлагалась важная миссия - оценить наряд, когда одна из девушек задумывала тихую авантюру и планировала после отбоя сбегать на вечеринку. И, должен сказать, очень редко их платья или блузки намекали на что-то большее, чем просто танцы. Взгляды в нашем захолустье были пуританские, и тема личных, интимных отношений тщательно табуирована. Наши девчонки, в большинстве своём, учились неплохо и лелеяли мечты о поступлении и побеге отсюда в большую жизнь через образование.

«Чего морда лица такая грустно-задумчивая? Рассказывай, что стряслось?» - Самая старшая из них, Анна, шикнула на остальных, наведя тишину одним взглядом, и присела на корточки прямо передо мной. Её взгляд был, как всегда, цепким и проницательным, способным вытянуть секрет даже из самого закрытого человека. Но мои нынешние проблемы - про договоры, возраст и издателей - были сугубо моими, и вовлекать в них кого-то ещё, тем более Анну с её гиперопекой, я не видел ни смысла, ни желания.

«Ничего страшного не случилось. Просто вымотался за день, к тому же занятия с бабкой Чжан были», - отбрехался я, делая вид, что устало разминаю шею.

«Сделаю вид, что поверила. Но мы всегда готовы помочь, мелкий», - не отступила Анна и ткнула меня двумя согнутыми пальцами прямо в лоб. Этот жест - «ты-дурак-но-мы-тебя-любим» — до сих пор вызывал у меня лёгкий культурный шок. В прошлой жизни я знал его исключительно по аниме и манге. Обнаружить, что он существует здесь, в живую, как естественный язык немого подбадривания, было странно и немного трогательно.

«Знаю. И вообще, не нужна мне помощь девчонок. Вы же все слааабенькие, у вас же у всех лапки», — затянул я, нарочито сюсюкая. Иногда позволить себе впасть в ребячество, отыграть роль хулигана - было невероятно приятно и освежающе. Это был своеобразный психологический щит. Девчонки прекрасно понимали, что за этим балагурством я просто ухожу от неудобных расспросов, и обычно оставляли меня в покое. Но не в этот раз.

«Ах, значит мы слабые? Значит у нас лапки?» - подхватила игру одна из других девушек, и я почувствовал в воздухе знакомое предвкушение охоты. Ещё немного — и можно будет спровоцировать весёлую потасовку, чтобы разрядить обстановку и сбежать под её шумок.

«Ага. Ну или чешуя скользкая. Как у змеек», - выдал я с самым невинным видом.

Этого уже было достаточно. Взрыв смеха, и в меня полетела первая подушка. Затем вторая. Увернувшись, я рванул к двери, и за мной немедленно ринулась в погоню весёлая, визжащая толпа. Девчонки у нас были не промах и действовали с тактическим умением: они расходились по коридорам, чтобы отрезать пути отступления, устраивали засады на лестничных маршах, блокировали выходы во двор. Приходилось изворачиваться, петлять, нырять в полутемные кладовки и буквально скользить по стенам, как уж на сковородке, лишь бы сохранить свободу.

Когда мне наконец показалось, что я оторвался и можно перевести дух, началась вторая, не менее ответственная фаза - прятки. Теперь они, сговорившись, начали методично, комнату за комнатой, прочёсывать всё здание. Цель была ясна: найти одного чрезмерно активного котёнка и поймать, чтобы затащить обратно и залюбить до полусмерти. Материнский инстинкт, помноженный на скуку и тоску по домашнему теплу - страшная сила, особенно когда он охватывает не одну Анну, а целую дружную группу. Если бы меня поймали, я бы наверняка заночевал у них в комнате в качестве живой игрушки, засыпая под щебетание и будучи затисканым с ног до головы. И всё это с жестким соблюдением правил: уши и хвост не тронут. На этой их принципиальности даже сыграть нельзя было, чтобы вызвать жалость и улизнуть.

Но сегодня удача, уставшая от моих дневных размышлений, решила быть ко мне благосклонной. Меня не нашли. Услышав вдалеке их разочарованное «ладно, сдаёмся!» и топот уходящих в свою комнату ног, я выбрался из укрытия - узкой щели между старым шкафом и стеной в подсобке. Отряхнувшись от пыли, я побрёл в мужское крыло.

Там, после короткого, усталого обмена парой фраз с такими же измотанными парнями, я наконец рухнул на свою койку. Тело ныло от усталости, но мозг, уже успокоившийся после беготни, вновь начал лениво перебирать планы на завтра. День предстоял сложный, долгий, полный неопределённостей и возможных отказов. Но старая, проверенная поговорка из прошлой жизни, адаптированная к местным реалиям, стучала в висках успокаивающим ритмом: «Будет день - будет пища». И для тела, и, с горем пополам, для ума.

Глава 3

Утро нового дня промелькнуло, как одно мгновение - привычный моцион из умывания, тщательного ухода за ушами и подмывки, а затем почти механическая заправка кровати. Время текло с невероятной, почти подозрительной скоростью, будто сама Вселенная торопила меня к чему-то важному. В груди щемило странное, но приятное предвкушение. Я чувствовал, что почти ухватил удачу за хвост - свой собственный нервно подрагивал кончиком, выдавая внутреннее возбуждение. Ещё чуть-чуть, ещё один верный шаг, и, казалось, я смогу наконец схватить ту самую синюю птицу удачи, о которой так долго мечтал.

Мы в такие шагали дали, Что не очень-то и дойдешь. Мы в засаде годами ждали, Невзирая на снег и дождь. Мы в воде ледяной не плачем, И в огне почти не горим - Мы - охотники за удачей, Птицей цвета ультрамарин. Мы - охотники за удачей, Птицей цвета ультрамарин.

Говорят, что за эти годы Синей птицы пропал и след, Что в анналах родной природы Этой твари в помине нет. Говорят, что в дальние страны Подалась она навсегда. Только я заявляю прямо - Это полная ерунда. Только мы заявляем прямо - Это полная ерунда.

Напевая под нос бодрый мотив «Машины времени», я шагал в школу, и на моём лице расплылась невероятно, даже глупо, довольная улыбка. Та самая, что бывает у кота, который не только съел банку жирной сметаны, но и умудрился стянуть со стола кусок рыбы. Уши мои, обычно настороженно прижатые к голове в людных местах, сейчас расслабленно шевелились, улавливая весенний ветерок и далёкий гул города. Казалось, если бы ко мне сейчас поднесли лампочку - она бы либо засветилась от переизбытка энергии, либо сразу же взорвалась, не выдержав этого напора заразительного, почти иррационального оптимизма.

Однако, по неумолимому закону сохранения настроения, столь яркая вспышка позитива у одного существа неизбежно должна была компенсироваться где-то в другом месте. И похоже, чаша весов сегодня качнулась в сторону наших нянечек. Они и в обычные дни редко блистали солнечным нравом с утра, а сегодня их лица были похожи на грозовые тучи, готовые разразиться ливнем крика и угроз. Угрюмые, с плотно сжатыми губами и испепеляющими взглядами, они поторапливали нас, отчитывали за малейшую провинность и не стеснялись в выражениях, роняя отборные, горькие словечки, от которых даже воздух в коридорах казался гуще и неприветливее. В их движениях сквозила какая-то личная, выстраданная злость. Было чувство, что ещё немного - и в ход пойдут не просто слова. Лезть в это, выяснять причины их состояния, было равносильно желанию потрогать голыми руками раскалённую плиту. Я лишь настороженно прижал уши, стараясь быть максимально незаметным, и поскорее выскользнул за ворота приюта.

Так, в этом странном контрасте между внутренним ликованием и внешней напряжённостью, я и доковылял до школы как раз к началу завтрака. Школьная столовая встретила меня знакомым гулом голосов, звоном посуды и плотным, насыщенным запахом еды - тем самым, что безошибочно говорит о калорийности. Завтрак здесь всегда был не просто приёмом пищи, а заправкой на весь учебный день. Сегодня на подносах красовались сочные свиные котлеты с аппетитной румяной корочкой, гарнир из тушёных овощей - морковь, капуста, сладкий перец, - а на десерт ждало яркое, фруктовое желе и стакан прохладного яблочного сока. Вкусно, жирно, сытно. Идеальное начало даже самого сложного дня. Я с удовольствием устроился за столом, стараясь аккуратно убрать хвост, чтобы не задеть соседей, и погрузился в этот простой, телесный ритуал.

Едва я принялся за еду, как к моему столику подсел Макс. Его появление было тихим и ожидаемым. Он отодвинул стул, поставил свой поднос и устремил на меня пристальный, аналитический взгляд, будто сразу считывая необычное состояние моего духа.

«Ну? - начал я без предисловий, отрезая кусок котлеты. - Чего стряслось вчера, что тебя так срочно выдернули домой? По твоей морде лица видно - что-то случилось.».

Он тяжело вздохнул, отодвинув тарелку. Мой хвост непроизвольно дёрнулся, ударив по ножке стула. «К отцу важные шишки приехали, - начал Макс, понизив голос. - Нужно было устроить целое шоу с совместным ужином, демонстрацией семейной идиллии и преемственности поколений. Я там был нужен исключительно для антуража, живая декорация, призванная вызывать у гостей умиление и демонстрировать отцовское доверие к партнёрам. В общем, сплошной театр и вопросы этикета».

«Мда… - протянул я, качая головой. - Этикет, престиж, репутация. Вы прям высшее общество в миниатюре. Белые воротнички, галстуки, золотые ложки в жо... кхм-кхм. Настоящий сериал».

«Не напоминай, - Максим поморщился. - Мне самому это осточертело. Сиди, улыбайся, кивай в нужных местах, поддерживай беседу на уровне погоды и учебных успехов. Ладно бы был кто-то из моих… ровесников, с кем можно было бы перемолвиться словом, но и тут - промах. Один я, как дурак, среди взрослых дядек».

«Без детей пришли гости? Или детей просто не было?» - уточнил я, взгляд Макса стал острее.

«Без. Совершенно.»

«А это разве не… ну, не знаю, не воспринимается как лёгкое оскорбление или намёк? - я отложил вилку. - Вы, со своей стороны, выказали высшую степень доверия: наследник, будущее семьи, сидит за одним столом с серьёзными людьми. А ваши гости решили спрятать своего наследника, как будто не доверяют вам или считают обстановку недостаточно безопасной. Это же... достаточно серьезное оскорбление.».

Друг снова вздохнул, на этот раз с долей усталого восхищения моей проницательности. Хвост медленно обвился вокруг ножки стула, выдав внутреннюю скованность. «По хорошему, по книжному - ты абсолютно прав. Но в реальном мире, особенно в мире этих… дел, всё покрыто слоем подводных камней, негласных договорённостей и старых обид. Может, у них ребёнок болеет. Может, они его специально держат в тени по своим причинам. А может, это и правда такой вот холодный, вежливый щелчок. Кто его знает. Давай лучше о чём-нибудь другом, а? О чём-нибудь… нашем».

Судя по невесёлому, почти окаменевшему выражению лица моего друга, тема и вправду была не из приятных. В его глазах читалось не просто понимание, а то самое холодное, осознавание всех подтекстов. Макс принадлежал к этому миру, дышал его воздухом, и для него подобные вещи были не абстрактными правилами, а живой, а иногда и опасной средой. Однако, я позволил себе лишь лёгкие размышления. Плюнуть в лицо тому, к кому приходишь с визитом, пусть даже метафорически, - это очень серьёзный жест в строгой иерархии. О причинах я мог лишь гадать: давняя вражда, тонкий политический манёвр, или, может, просто непреднамеренная оплошность? Но углубляться в эти детали не стал. Я понимал - в их мире дьявол кроется именно в мелочах, в едва уловимых интонациях, или преднамеренных затягиваниях ответа. А мне, постороннему наблюдателю, улавливавшими слишком много, но понимавшему слишком мало из услышанного, лучше было не вставать на это минное поле.

На самом деле, высшее общество этого мира представляло собой причудливый и сложный механизм. Его этикет был гремучей смесью классического, почти рыцарского европейского церемониала и изощрённой, многослойной системы намёков и умалчиваний востока. Это создавало уникальный и крайне запутанный кодекс поведения.

Например, вопрос о детях на вечере был не просто бытовой деталью. Принимая приглашение, гость обязан был тонко уловить, какой именно это вечер: деловой, где присутствие отпрысков сочтётся дурным тоном и помехой, или же семейно-доверительный, где ребёнок, особенно наследник, становился живым символом открытости и добрых намерений семьи-хозяйки. Чем ближе чадо к позиции главного наследника, тем весомее был этот негласный знак доверия. Правда, существовало универсальное исключение для детей младше пяти лет - они считались «несознательными элементами», потому их можно было не приводить на вечер.

Даже встреча гостя у порога могла быть красноречивым жестом. Если тебя принимали в холле и торжественно сопровождали в зал - это могло расцениваться как холодная, официальная отстранённость, будто ты потенциальная угроза, которую нужно контролировать с первой секунды. Куда более тёплым знаком было доверительное «проходите, вас проводят», когда слуга просто указывал путь, позволяя гостю двигаться самостоятельно. Это символизировало уважение и доверие к человеку.

Столовый этикет был отдельной головоломкой. В повседневной жизни чаще пользовались привычными палочками хаси. Но на официальных приёмах в ход шёл целый арсенал, выбор которого был полон смысла: от классической пары ножа и вилки (деловой и нейтральной) до целой батареи из двенадцати приборов (высшая степень почёта и сложности ужина). Каждый бокал, каждая тарелка, последовательность использования приборов - всё это был тихий диалог на языке статуса, престижа и этикета.

А если отойти от ужинов и представить себе бал? Здесь к сложностям европейского бального протокола - порядку танцев, представлениям, беседам - добавлялся изысканный и глубокий колорит восточных традиций. Поклоны разной глубины и продолжительности, почтительные «расшаркивания», особые жесты приветствия для лиц разного пола и ранга превращали и без того непростой вечер в гигантскую живую шахматную партию.

Подойти к нужному человеку напрямую, если он старше или выше рангом, было немыслимой дерзостью. Тебя должны были представить. Это создавало красивую, но невероятно сложную церемонию: нужно было через третьих лиц, соблюдая цепь старшинства, добиться, чтобы тебя подвели к важной персоне под благовидным предлогом. При этом старший в любой момент мог прервать твою, даже самую учтивую, речь лёгким движением руки или холодным взглядом. И ты обязан был немедленно замолчать, принести извинения за причинённое беспокойство и отступить, не проявляя ни тени обиды. Даже обмен визитными карточками был ритуалом: младший не мог просто так вручить свою карту старшему - это сочли бы наглостью. Карточку можно было передать только если старший сам изъявлял желание её принять, часто через слугу или секретаря. Сам же старший мог вручить свою карту одной рукой, почти небрежно, или просто молча вложить в нагрудный карман твоего костюма, подразумевая что отказ был невозможен. Это было право сильного, выраженное в тонком, почти незаметном для непосвящённого, жесте.

Слушая мои тихие, отстранённые рассуждения об этом, Макс хмурился всё больше. Для него это были не интересные заметки, а язык, на котором говорил его дом, его отец, его будущее. Я видел, как его пальцы слегка постукивали по столу, будто отбивая ритм какой-то внутренней, напряжённой мысли. В конце концов, он вздохнул, и этот вздох звучал устало и тяжело.

- Ты так говоришь об этом, будто читаешь учебник по экзотическим обычаям племени тумба-юмба, - произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала непривычная горечь. - А для некоторых это ежедневная каторга. Клетка с позолоченными прутьями, где каждое движение просчитано, каждое слово взвешено, а одно неверное действие может стоить… очень многого. И знаешь, что самое отвратительное?- Он посмотрел на меня прямо.- Иногда начинаешь думать на этом языке. Начинаешь видеть в людях не людей, а статусы, намёки, потенциальные угрозы или выгоды.

Он отпил из своего стакана, и на мгновение в его глазах мелькнула та самая усталость, которую я иногда видел у самых взрослых обитателей приюта - усталость не от физической работы, а от непосильной ноши.

В общем, вопрос этикета был и остаётся крайне сложным и тягомотным во всех мирах, от самых утончённых до самых грубых. Как-то в своей прошлой жизни я прочитал занятную мысль: этикет - это искусство обосрать человека так, чтобы это прозвучало культурно и изысканно. Так вот, в этом мире это определение воплощено с удвоенной силой, но с важной поправкой - к эстетике унижения добавляется незыблемое право силы и право старшинства.

Вспоминая же о восточных корнях местной светской культуры с её запретом на прямоту и требованием говорить иносказательно, лавируя между полутонами, я понимаю, почему у меня здесь такие проблемы. По меркам этого мира я - туповатый, непрошибаемый хам родом из каких-то диких пустошей. Говорить долго, витиевато, тридцать минут об облаках и поэзии, чтобы в конце, с самым невинным видом, ввернуть намёк на нужную тему… это не для меня. Моя философия - преть как танк, ломая все эти хрупкие словесные кружева прямым вопросом или заявлением.

Зачем же нужны все эти сложности? Ответов, по сути, два. Первый - открытый и поверхностный: ты должен показать, что просишь, а не требуешь. Тебе положено умаслить собеседника, возведя его на пьедестал, искусно сплетая комплименты в кружево разговора, да так, чтобы у него сложилось впечатление, будто он сам, по своей великой мудрости и щедрости, догадался о твоей нужде. Это ритуал подчинения, обёрнутый в красивую бумагу.

Второй ответ глубже и тоньше: такой способ общения призван подчеркнуть интеллект и проницательность того, к кому обращаешься. Ты не говоришь напрямую - ты бросаешь намёк, как брошенную перчатку. Если человек достаточно умен, чтобы его уловить и оценить твоё искусство, он ответит тем же. Это игра в элитарное понимание, где прямой запрос - это признак низкого происхождения или грубости ума. Нужно, чтобы собеседник сам догадался, испытав от этого тонкое интеллектуальное удовольствие.

А теперь представьте на фоне этого балета полутонов и уклончивости меня. Мое общение похоже на работу тяжеловесной строительной техники: шумно, прямо, оставляет после себя выровненную площадку и никакой поэзии. Я не танцую с намёками, а ставлю вопрос ребром. Моя прямота воспринимается как отсутствие ума, а не как иная его форма, форма экономии времени и душевных сил. Зачем три часа ходить вокруг да около, если можно за три минуты донести суть? Да, это ломает все шаблоны, шокирует, часто раздражает, но зато не оставляет места двусмысленностям. По крайней мере такова моя пизиция.

И именно за эту черту меня, как ни странно, уважает Макс. Когда мы встретились, я не знал, кто он такой, чей он сын и какое место занимает в этой хитросплетённой иерархии. Я говорил с ним так же прямо и нагло, как и со всеми остальными. И даже когда правда вскрылась, мой тон не изменился. Для него, человека, выросшего в мире, где каждое слово - это изощеренная форма лжи, а искренность - редкая роскошь, моя «хамская» прямота стала чем-то вроде глотка свежего воздуха. Он увидел в этом не дурной тон, а своего рода честность. Он понял, что эта моя черта - та самая часть характера, которая не позволяет мне лгать напропалую, играть в эти бесконечные игры с надеванием масок. Для него, уставшего от придворных танцев в стенах собственного дома, моя манера «преть как танк» стала признаком невероятного, почти дикарского доверия и свободы. В моём хамстве он разглядел ту самую прямоту, которой так не хватает в его позолоченной клетке.

- Макс, у меня появилась гениальная идея… - выпалил я. Мои уши, вопреки желанию, напряжённо выпрямились, а хвост нервно подрагивал за спиной, выдавая возбуждение.

- Мне звонить отцу и просить его перевозить вещи в бункер?- Макс, не отрываясь от еды, лишь тяжело вздохнул.

- Почему сразу так?! Мои идеи не так плохи! - попытался я защититься, хотя внутри всё сжалось.

- В последний раз из-за тебя нас чуть со школы не выгнали, когда ты "термит" в кабинете химии сделал, - начал он перечислять, загибая пальцы. - А в позапрошлый раз мы едва отмазались, принеся публичные извинения за "исследование давления газа" (кинули дрожжи в туалет), которое привело к затоплению туалета девочек. А позапозапрошлый - мы месяц мыли коридоры, за твою очередную гениальную идею натереть пол и доску мылом для "эксперимента по трению". Мне продолжить?»

Я почувствовал, как от стыда и досады мои ушки прижались к голове, а хвост бессильно опустился. «Нет… - прошептал я. - Но в этот раз всё будет иначе. Идея мирная. Более чем. В общем… помоги мне написать книгу».

На лице Макса за считанные секунды сменилась целая гамма эмоций. Сначала скептическая гримаса, затем искреннее удивление, сменившееся задумчивостью, потом лёгкая нахмуренность бровей, и наконец - что-то вроде просветления, будто он увидел в этом абсурде странный, но возможный смысл.

- Ты решил направить свою разрушительную… прости, творческую энергию в мирное русло? Так, сейчас, наверное, стоит позвонить отцу, может, "Нулевая" уже начала схлопываться или ангелы на небесах запели.

- Я серьёзно, Макс! Мне… - голос мой дрогнул. Признаться в следующем было горше, чем грызть старую подошву. Я гордец. Ненавижу выставлять слабость напоказ. Лучше буду локти грызть, чем признаюсь, что чего-то не могу. Но сейчас я загнан в угол.- Мне нужны деньги. Не хочу просить, поэтому предлагаю заработать. На моей фантазии, что крутится в голове. И я хочу разделить всё пополам. Честно.

Макс откинулся на спинку стула, и его взгляд стал пристальным, изучающим.- Ох, Викт… Ну какого хрена? Ты серьёзно? У тебя по языку и литературе с двойки на тройку скачешь. Ты умеешь говорить ярко, когда эмоции захлёстывают, но писать… Это же другая работа. Долгая, нудная, с правилами. Это глупо звучит.

Я вцепился пальцами в край стола, чтобы они не дрожали. Мой хвост беспомощно обвился вокруг ножки стула.- Макс, у меня просто нет выбора. Они нужны. Пожалуйста… дай мне один шанс. Ты же слышал истории, которые я рассказывал. Ты знаешь, что они цепляют. Помоги мне. Мне нужно только на чём-то писать… и нужен кто-то, кто умеет облачать сырые мысли в красивую, правильную форму. Ты же это умеешь. Я видел твои сочинения.

В диалоге воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая только далёким гулом с улицы. Макс глубоко вздохнул, запрокинул голову и уставился в потолок, будто ища там ответа или терпения.

- Ясно. Ты и вправду серьёзно настроен… - произнёс он наконец, медленно опуская голову. - Ладно. Предположим, гипотетически, я согласился. А где ты хочешь публиковать эту историю? Кто будет выступать твоим юридическим лицом? Ты думаешь, это как камень в огород кинуть - легко и просто? Нет. Перспективных авторов, приходящих с законченными рукописями, - сотни. У них не обрывки сюжетов, а выверенные, готовые к редактуре тексты.

- Макс, я понимаю, что звучу как наивный идиот, - тихо сказал я, глядя ему прямо в глаза, стараясь, чтобы вся моя отчаянная решимость была видна. - Но послушай. Дай мне один-единственный шанс. У меня есть полностью готовая история. Она здесь, в голове. Её нужно просто перенести из мыслей на бумагу. У меня нет этой бумаги… и нет богатства языка, которым ты владеешь. Помоги мне. Просто помоги начать.

Макс замер. Он смотрел на меня долго, оценивающе. Его взгляд скользил по моему лицу, по прижатым ушам, по хвосту, туго обвившему ножку стула. Он взвешивал не только разумность идеи, но и ту бездну отчаяния и надежды, что стояла за моими словами. Прошло несколько долгих минут, после которых прозвучало...

- Хорошо, - наконец выдохнул он, и его голос потерял налёт сарказма, став почти что деловым. - Я дам тебе тетрадь. Ты пишешь в неё свою историю. Всё, что есть: сюжет, героев, диалоги, ключевые сцены. Всё, как видишь. Когда прочту - скажу тебе честно, насколько это… интересно. Но условие железное: история должна зацепить меня. Не просто быть связной, а зацепить. Понимаешь?

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким мощным, что я на мгновение ослабел. Уши распрямились, а хвост дёрнулся, сбивая с ножки стула.

- Спасибо, - выдавил я из себя, чувствуя, как комок в горле наконец рассасывается. - Тогда я… я сразу после школы сяду писать.

Макс лишь кивнул, собрав свой портфель. Но в уголке его губ, когда он повернулся к выходу, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее не скептическую усмешку, а скорее… любопытство. Может быть, ему стало интересно, на что же в самом деле способен странный, прямой, как палка, я когда энергия направлена не на создание проблем, а на созидание.

А в голове у меня, помимо волнения, крутился и холодный, рациональный вопрос: какова вероятность, что он попытается присвоить концепт? Ответ приходил сам собой, успокаивающе и твёрдо: почти нулевая. Во-первых, это попросту не в его духе. Честность для Макса - не абстрактная добродетель, а фундаментальный принцип уважения в том сложном мире, из которого он вышел. Кража идеи, даже самой блестящей, была бы для него актом мелким, недостойным, к тому же неоправданно рискованным. Во-вторых, мои истории… они радикально отличались от всего, что было принято здесь. Они цепляли не отточенным слогом или знакомыми тропами, а именно сломом шаблонов, той самой «серой моралью», в которой привык существовать я сам.

Местная массовая культура, особенно литература, только-только начинала отползать от чёрно-белых канонов. Общество, поборовшее крупную преступность и установившее жёсткий порядок, ещё долго воспитывалось на историях о доблестных стражах и однозначных злодеях. Им психологически не нужны были линчеватели, антигерои или мрачные сомнения - это напоминало бы о недавних тревогах. Однако жажда таких историй чувствовалась в воздухе, особенно среди подростков и молодых взрослых. Они интуитивно понимали, что мир — не шахматная доска, что мораль чаще всего - это оттенки тумана, а не контрастные черно-белые плитки. Мои задумки могли стать для них тем самым запретным плодом, окном в более сложный, но оттого более настоящий мир.

С этим приятным осознанием я отправился на уроки, которые вновь начали тянуться, как раскалённая смола - медленно, неизбежно и с мучительным ощущением потерянного времени. С одной стороны, я искренне ценил нашу школу. Учителя здесь были не просто лекторами, а настоящими проводниками в свои дисциплины. Они объясняли обстоятельно, с готовностью углублялись в детали, отвечали на самые абсурдные вопросы и часто раскрывали тему с нескольких сторон. Это был интеллектуальный пир, задававший высокую планку.

Но у каждой медали есть обратная сторона. Каждый урок длился целых час двадцать - как сдвоенный урок в моей старой школе. Для существа с моей кипучей, звериной энергией, требующей движения, сидеть все это время, почти не шелохнувшись, было форменной пыткой. Каждая клеточка тела протестовала, требуя активности, а разум вынужден был обуздывать эту бурю ради дисциплины. Спасало лишь одно - я кое-что помнил из прошлой жизни. Мне не приходилось открывать Америку заново; вместо этого я перекладывал старые знания на новые рельсы. Это было как собирать знакомый пазл, но со слегка изменённой картинкой.

Легче всего давались физика и математика. Их язык - язык чисел, формул и законов - оказался почти универсальным, он почти не претерпел изменений. Решать уравнения или разбираться в законах Ньютона было медитативным и спокойным занятием.

Химия и биология, напротив, стали головокружительными приключениями в неизвестное. Здесь царил эфир - таинственная субстанция, фундаментально изменившая картину мира. Его влияние пронизывало всё: свойства веществ, химические реакции, даже основы биологических процессов. То, что в моём мире было аксиомой, здесь могло оказаться частным случаем или вовсе не работать. Изучать это было сложно, но безумно интересно - как читать детектив, где все улики ведут в странном направлении.

Язык оставался моим заклятым, вечным врагом. Каждый урок напоминал попытку взобраться по вертикальной стене, утыканной лезвиями. Грамматика с её витиеватыми оборотами, непривычная лексика, необходимость мыслить иными категориями - всё это вызывало лёгкую панику. Мои уши в такие моменты бессильно обвисали, а хвост лежал на полу мёртвым грузом.

Физическая культура, спорт и ОБЖ стали отдушиной. Здесь почти ничего не изменилось. Бег, упражнения, основы безопасности - всё было знакомо и предсказуемо. Хотя, нет, для меня- тирена, изменения всё же были. Мои реакция, сила, координация- отличались от человеческих, что требовало сдержанности и контроля, чтобы не создавать проблем. Но сама суть предметов оставалась якорной точкой в этом море новизны.

Исчезновение творческих предметов я переживал с двойственным чувством. Не было ни ИЗО, ни Трудов. А жаль. В прошлой жизни у меня был прекрасный учитель труда, которого за характерный нос и походку все звали Пингвином. Весёлый, умный и невероятно умелый, он мог научить собирать схему или мастерить табуретку, что бы это было и безопасно, и увлекательно. Я бы с радостью снова погрузился в мир запаха стружки и паяльника.

Но если ад с красками и кистями миновал, на его место пришла новая, изощрённая пытка - каллиграфия. Искусство выводить иероглифы тушью и кистью. Для кого-то это могло быть медитацией, погружением в философию каждого штриха, размышлением о глубине смыслов. Для меня, существа, жаждущего действия и динамики, это было сущим наказанием. Сидеть, затаив дыхание, выводить идеальные линии, боясь дрогнуть рукой… моё терпение лопалось быстрее, чем кончик кисти разлохмачивался.

Наконец, знакомые острова в этом новом учебном море - Обществознание и Литература. Литература здесь была своеобразным заместителем истории, которую, не преподавать напрямую по веским причинам. Мы изучали не столько сюжеты, сколько уцелевшие книги как артефакты - культурную и духовную основу города, историю их обретения, биографии нашедших или создавших их людей. Легенды о первых Охотниках каверн преподносились как эпические мифы, красивые и поучительные сказки далёкого прошлого.

Обществознание же было тёплым, почти ностальгическим одеялом. Оно почти не изменилось. Хотя в программе старших классов маячили интригующие темы по экономике - её законам и принципам, что сулило в будущем полезные для моих авантюр знания.

Хм... кажется, снова затронул интересную тему, да? Охотники каверн… Можно было бы расписать вам красивую, эпическую легенду, усыпанную метафорами о свете, тьме и самопожертвовании. Рассказать окутанную дымкой мораль или попытаться обожествить этих «кумиров», возведя их на пьедестал, с которого удобно диктовать, что есть добро, а что - зло. Но давайте на минуту отложим в сторону фасад и побудем реалистами. Красивые сказочки вам и так расскажут другие - в школах, по телевидению, в парадных хрониках. А я предлагаю взглянуть на то, что скрывается за мраморными бюстами.

Итак, первый состав был небольшим, но элитным. Не в смысле благородства крови, а в смысле концентрации силы, ума и - что важнее - амбиций. Если отбросить пафос, это были, без преувеличения, монстры в человеческих обличиях. Не в смысле жестокости, а в смысле масштаба их личностей, их желаний и той цены, которую они были готовы заплатить.

Первый - Джойс. Официальный лидер группы и тот, кто, как считается, научился ориентироваться в кавернах. Не самый харизматичный медийный персонаж, скорее боец поддержки и стратег. Умел говорить, но говорил только по делу, большую часть времени погружённый в свои мысли. Его метод навигации до сих пор считается невозможным для обычного человека. Что это было? Сверхъестественный дар? Нечеловеческая интуиция? За этим кроется гордыня человека, который жаждал не просто славы, а войти в историю как непревзойдённый, как тот, кто смог то, что другим не дано по определению.

Второй - Архэ. Известен как основатель Института эфирных технологий «Гелиос» (или Академии Гелиос - кому как удобнее). Гениальный исследователь, положивший жизнь на изучение принципов работы эфира. На поле боя он был специалистом по площадным атакам, но… что было его оружием? Никто не знает. Данные засекречены, либо настолько странны, что их предпочли скрыть. А зачем ему понадобилось создавать целую Академию? Какие цели, кроме светлого «служения науке», он преследовал? Что искал в глубинах эфирных пустот? Его путь окутан тайной не меньше, чем сами каверны. Это не образ бескорыстного учёного, а образ человека, одержимого поиском, готового ради него на всё.

Третья - Рассвет, или госпожа Рассвет. Технический гений, мозг отряда. Именно она создала банбу - те самые робо-зайцы, без которого теперь не мыслит существование современная цивилизация, и основала гигантскую корпорацию «Марсель». Она жива, но избегает публичности, не даёт интервью. О ней известно меньше всего. Почему? Потому что её движущая сила - бабки. Богатство. Контроль. Она подмяла под себя ключевую технологию и превратила её в источник абсолютной экономической власти. Даже исходные чертежи ядер банбу не раскрыты - алчность и жажда контроля правят ей до сих пор. Её благотворительность? Инвестиции в будущее, в стабильность системы, которую она же и создала.

Четвёртая - Хошими первая. Её имени в открытых хрониках нет - оно либо утеряно, либо намеренно стёрто. Но факт остаётся: именно представитель клана Хошими стал публичным лицом группы, тем, кто говорил с народом, кто закреплял за своим родом славу спасителей. Говорят, это была девушка… но это уже тайна, покрытая мраком. А теперь снимем маску: Хошими, став медийным лидером, беззастенчиво пиарила свой клан, продвигала его как оплот человечества, ковала из этой славы политический капитал. Мотивы? Богатство. Власть. Влияние. Всё, что нужно для возвышения рода над всеми остальными.

Но вы не подумайте - я не осуждаю. Напротив, мне это нравится. Я не выношу образа «героя без страха и упрёка». На таком образе слишком легко паразитировать, его слишком просто использовать для манипуляций. А как вы будете паразитировать на образах тех, кто, творя великие дела, откровенно и умело требовал за них оплату - деньгами, властью, знаниями, бессмертием в истории? Это честно. Это по-человечески. Это делает их не иконами, а живыми людьми, с которыми можно иметь дело.

Моё мнение о первых героях, разумеется, непопулярно. Многим не нравится, как я «очерняю» их кумиров. Но я не могу понять: вы правда верите, что они были безгрешными? Покажите мне хоть одного живого человека в истории мира, кто не совершил ни единого проступка, не поддался ни одной слабости, не преследовал ни одной личной выгоды. Исключим фигуры вроде Будды или Иисуса - это уже особые, сакральные образы, и если эти люди реально существовали, то кроме как «блаженными» или «просветлёнными» их не назвать. Они - исключения, подтверждающее правило.

А правило таково: мы - люди. Мы алчны, мы боимся, мы гордимся, мы ненавидим, мы любим, мы стремимся к большему. И в этом нет ничего постыдного - это наша природа. Как гениально сказал один персонаж из моей прошлой жизни, Воланд: «Они - люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… В общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

Охотники каверн были именно такими - обыкновенными людьми. Но с необыкновенной силой воли, умом и удачей. Они спасли мир не вопреки своим слабостям и желаниям, а благодаря им. Их пороки стали топливом для их доблести. И это - самая интересная, самая правдивая и самая вдохновляющая история из всех возможных.

До сих пор мечтаю однажды произнести эту цитату так, как это сделал Валентин Гафт... Это была не просто актёрская игра, это было проживание, перевоплощение, где стирается грань между артистом и сущностью персонажа. Он сумел передать не просто текст, а тональность вечности - ту мудрую, усталую, чуть отстранённую иронию, в которой растворяется презрение, остаётся лишь констатация факта о человеческой природе. Его Воланд - не картонный искуситель, а наблюдатель, видевший слишком много цивилизаций, чтобы судить, но достаточно, чтобы сформулировать диагноз. И ты веришь. Веришь не в мастерство перевоплощения, а в то, что слышишь самого Повелителя Теней, явившегося в московские переулки из страниц Булгакова. Это гениально.

Хотя, если вдуматься, каждый персонаж этого романа - сложнейшая психологическая и философская задача. Иван Бездомный, начинающий как карикатура на советского литературного «борзописца», а завершающий путь тихим, бесконечно уставшим человеком, который наконец-то начал думать. Его трансформация - это путь от шума к тишине, от идеологии - к вопросам. «Рукописи не горят» - это ведь и про него тоже. То, что он написал (и что напишет), уже никогда не исчезнет.

Мастер... Его путь - это крестный ход творца через ад непонимания, предательства, страха и безумия. Он прошёл через самое дно - и не сломался, а истощился. Его наградой стал не триумф, а покой. Не забвение, а тихая пристань, где его наконец оставят в покое вместе с его правдой и его Маргаритой. В этом есть трагическая справедливость, которую может даровать только сверхъестественная сила.

Маргарита - это гимн любви, переходящей все границы, вплоть до договора с самим Сатаной. Она - не просто «верная возлюбленная». Она - соавтор его судьбы, его мстительница и его спасение. Её отказ от сытой, блестящей жизни ради подвальной комнаты с гениальным, но сломленным человеком - это выбор в пользу сущности над видимостью, души - над статусом.

И это только вершины айсберга. Берлиоз, Фагот-Коровьев, кот Бегемот, Понтий Пилат, даже мимолётные москвичи - каждый из них не мимолетный безымянный персонаж, а человек... за каждой деталью стоит смысл. Булгаков не создавал статистов. Он населял свой роман живыми, дышащими, страдающими и смеющимися душами. Писать о каждом из них можно бесконечно, и каждая страница анализа будет лишь слегка приоткрывать завесу над гением автора.

И вот здесь, в этой точке восхищения, рождается главный страх. Хотел бы я написать это произведение здесь... но я боюсь. Боюсь опошлить его. Боюсь, что мои нынешние навыки - это лишь тонкий, хрупкий ледок, а «Мастер и Маргарита» - это океанская глубина. Как передать этот многослойный булгаковский язык, этот уникальный сплав мистики, сатиры, лирики и философии? Как воссоздать атмосферу, которая сама по себе является персонажем?

Я боюсь испортить тот совершенный, хрустальный образ, что живёт в моей памяти и в моей душе. Тот мир, где кот разговаривает, где рукописи не горят, где за кремлёвской стеной разворачивается вечная драма Пилата.

Поэтому я принимаю решение, полное смирения и уважения. Я оставлю этот роман в покое. Не навсегда. Но до тех пор, пока не стану лучше. Пока не проживу больше, не пойму глубже, не научусь владеть словом так, чтобы оно не лгало. Пока не повзрослею не только как писатель, но и как человек. Возможно, это займёт десятилетия. Возможно, я никогда не почувствую себя готовым. И это нормально.

Некоторые шедевры - как святыни. К ним нельзя прикасаться грязными руками или с намерением сделать «аналогично». Их можно лишь благоговейно хранить в себе, позволять им влиять на тебя, становиться частью твоего внутреннего мира. И когда-нибудь, возможно, эта любовь, это понимание, эта тоска по гениальности выльется во что-то своё. Не в копию, а в честный, пронзительный отклик, достойный оригинала.

Пока же пусть булгаковская Москва, его луна над Патриаршими, его вечный бал и его прощение останутся там, где им и положено быть - в нетленной области великой литературы и в тихом святилище моего читательского сердца. Время для моей попытки, если оно вообще настанет, - ещё не пришло.

- Викт, обед. Пойдем в столовную, пора перекусить.

Голос Макса, ровный и настойчивый, прозвучал как сигнал к отбою для моих блуждающих мыслей. Я вздрогнул всем телом - уши резко выпрямились. Время, оказывается, способно сжиматься и растягиваться с невероятной эластичностью. Только что я был погружен в лабиринты памяти, а теперь обнаружил, что половина дня бесследно испарилась в дымке размышлений. Осталось перетерпеть еще пару уроков - последний рубеж перед долгожданной свободой. И тогда, наконец, я смогу приступить к священнодействию: перенести из потаенных уголков сознания историю Тейлор Эберт, Рой и Хепри… ту самую, что прошла путь от испуганной девочки до злодея, от злодея - до невольного героя, а затем и до угрозы вселенского масштаба, которая в финале оказалась единственной, способной вытащить целый мир из кромешной, беспросветной жопы. Мысль об этом заставляет что-то теплое и нетерпеливое ёкнуть под ребрами, а хвост непроизвольно совершает легкий, едва уловимый взмах, словно уже начиная записывать невидимые слова в воздухе.

Обед в нашей школьной столовой - это не просто прием пищи. Это закладка топлива на вторую половину дня. Он ощутимо плотнее и основательнее, чем утренняя трапеза. Все начинается с супа - и вот тут-то каждый день разыгрывается маленькая лотерея. Меню поражает разнообразием, словно повара пытаются охватить всю кулинарную географию уцелевшего мира: от темно-рубинового, наваристого борща (которому я в свое время несказанно удивился, но он здесь, к счастью, аутентичен и хорош), кисловатых щей и густого, дымящегося горохового до прозрачного рамена, супа с плотными галушками, терпкого рассольника и даже мисо. Последний я тихо, но пламенно ненавижу. Несмотря на обещанную благородную рыбу, он неизменно предстает бледной, мутной жидкостью с разваренными до состояния бесформенных лоскутков кусками чего-то рыбоподобного и унылыми, потерявшими цвет и вкус овощами. Блюдо для аскетов или заключенных. Щи и сырный суп, впрочем, тоже редко бывают триумфом кулинарии - то бульон напоминает подкрашенную воду, то ингредиенты явно отобраны по принципу бюджетной экономии. Но на фоне тоскливого мисо они кажутся если не шедеврами, то хотя бы съедобной пищей.

За супом следует главное событие - второе. Обычно это рыба или мясо. Чаще всего - простые, без затей, запеченные куски, чей вкус сильно зависит от мастерства повара и щедрости соли. Иногда нас балуют рублеными котлетами или сосисками, а под занавес месяца, когда запасы на кухне тают на глазах, на сцену выходит легендарный гуляш - темный, густой, пахнущий томатной пастой, дешевой паприкой и легкой безысходностью. Гарнир составляет отдельную, часто драматичную главу: тушеные до мягкости овощи, картофель (в виде пюре, отварной, изредка жареный), рис или иные каши. Но истинным испытанием для духа и желудка является перловка. Ее консистенция - нечто неописуемое, нечто среднее между желатиновой массой и слизистыми водорослями. Вид этих серо-зеленых, маслянисто поблескивающих зерен, слипшихся в единый комок, неизменно вызывает в памяти самые неприятные ассоциации и заставляет мой хвост судорожно сжиматься. Хотя однажды, в день, который я стараюсь вычеркнуть из памяти, был подан бигус. Но эти вьетнамские флешбэки я сегодня поднимать не стану. Некоторые кулинарные впечатления слишком травматичны. Это уже не еда, а акт издевательства над пищеварением.

Завершает эту гастрономическую одиссею чай или кофе - единственные продукты, которые здесь можно употреблять без ограничений, маленький акт милосердия в строгой системе. Сладкого не полагается, но после такой калорийной и жирной пищи, в нем, честно говоря, и нужды нет. Тело становится тяжелым, мысли немного затормаживаются, наполненные сытой истомой.

- Ну, писатель, излагай свою очередную гениальную идею. Что на этот раз? - Макс откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. В его взгляде читалась привычная смесь скепсиса и любопытства - он уже научился ожидать от меня всего, что угодно, кроме банальности.

- Неортодоксальный взгляд на супергероев, - выпалил я, чувствуя, как кончик моего хвоста нервно подрагивает от возбуждения.

- Звучит... достаточно претенциозно. В чём фишка? - Макс приподнял бровь.

- Герои и злодеи никогда по-настоящему не убивают друг друга. В комиксах это правило есть у авторов. А что если в мире этой истории такое же правило существует внутри вселенной? Негласный, но железный кодекс, который все соблюдают.

- Пока что не заинтересовал, - Макс покачал головой. - Подобные идеи уже были. Пусть и редко, но найти можно.

- Хорошо, а если добавить, что помимо этого, там есть ещё два столпа: запрет на раскрытие личности и запрет на нападение на тех, кто не носит маску?

- То есть мир «сверхлюдей» полностью отделён от обычных людей этой самой маской… - Макс задумался, его пальцы постукивали по столу. - Ладно, это уже интереснее. Но продолжай. Я знаю, что ты на этом не остановишься.

- В этом мире есть три существа, которых называют Губителями. Они невероятно сильны, и их невозможно уничтожить - только отбросить. И они периодически нападают на города.

- Кайдзю в мире супергероев… - в голосе Макса впервые прозвучал оттенок живого интереса. - Хорошо, это уже претензия на уникальность. Что дальше?

- А дальше - во время атаки Губителя все, абсолютно все: герои, злодеи, нейтралы - объявляют перемирие. Враги становятся союзниками на время общей угрозы.

Макс замер на секунду, затем медленно выдохнул.- Эх… Ладно. Хочу черновик.

Он протянул мне толстую тетрадь-блокнот в жесткой, потёртой тёмно-синей обложке. Бумага внутри была гладкой, качественной - явно не из школьных запасов.

- Напиши хотя бы пару глав. Хочу понять, что к чему, почувствовать мир и темп повествования, - сказал он уже более серьёзно, без иронии.

- Идёт, - я взял тетрадь и тут же бережно убрал её в свою старую сумку. Обед создан для того, чтобы отдохнуть и набраться сил, а не для того, чтобы сходу штурмовать иероглифы и строчки. К тому же, солнце за окном манило нестерпимо.- А теперь - пошли на крышу. Погода шикарная, самое время принять солнечные ванны.

- Идём, - вздохнул Макс, вставая. - Только я всё равно не понимаю, чем тебе так нравится жариться на солнце. Жара же.

- А ты в тенёк ложись. Закрой глаза. И просто слушай, - сказал я, уже направляясь к лестнице. - Слушай шум города за стенами школы, бесконечную беготню по коридорам, отдалённые крики учителей… Разве не навевает состояние спокойствия? Такое… бесконечно тихое ощущение мира внутри, когда снаружи всё движется и шумит.

- Это кошачья лень в тебе снова проснулась? - усмехнулся Макс, следуя за мной.

- Может, и так, - не стал спорить я. - Но мне правда нравится лежать и слушать. Это… очищает голову.

Крыша школы была нашим негласным убежищем - местом, куда редко заглядывали взрослые. Мы устроились в прохладной тени от массивных вентиляционных коробов и крышных вентиляторов. Здесь было на несколько градусов прохладнее, чем на раскалённом асфальте открытых участков, и дул лёгкий, едва уловимый ветерок.

Лёжа на спине с закрытыми глазами, я часто вспоминал свою прошлую жизнь. Вот и сейчас перед внутренним взором поплыли картинки: Крым, жаркие летние месяцы, работа… Чем мы только не занимались тогда! И воду разводили, и крыши перестилали, и доводчики на двери ставили - в общем, всё что угодно. А самое смешное, что формально мы были вентиляционной бригадой. Наше дело должно было заключаться в прокладке труб, монтаже оборудования для венткамер и обвязке, установке этих самых крышных вентиляторов… А по факту мы стали теми, кто доделывал за всеми, подхватывал чужие косяки и закрывал проблемы. Хотя, по тем временам, мы получали хорошие деньги, и на такое можно было не возмущаться, а просто делать.

А сейчас… сейчас - детство. И это тоже ценно. Детям не нужно работать, не нужно нести груз взрослой ответственности за кусок хлеба. Хотя порой… порой очень хочется. Хочется ощущать вес монет в кармане, возможность купить что-то своё. Я всё ещё мечтаю о собственном мобильном телефоне, даже самом простеньком, и о деньгах на личные расходы - не на выживание, а на маленькие, глупые, свои собственные радости.

Лёжа рядом, Макс, кажется, уже начал дремать. А я слушал далёкий гул мегаполиса, шорох ветра в антеннах и тихое, размеренное биение собственного сердца. Где-то там, в сумке, лежала тетрадь - чистый лист, ждущий истории. И это чувство - спокойное, уверенное, полное терпеливой силы - было ничем иным, как тихим разбегом перед прыжком.

Облака плывут в небе, ленивые и белые, а я лежу на плоской, тёплой крыше школы в полосе прохладной тени. Внизу, как отдалённый прибой, доносится гул голосов, топот бесконечных пробежек по коридорам, обрывистые звонки и сдержанные окрики учителей. В бесконечно голубой вышине, слово чёрточки на пергаменте, видны птицы. Они кружат высоко, изредка спускаясь к земле - за крошкой, за травинкой, к своим птенцам, чьи клювики уже раскрыты в гнёздах где-то в густой зелени школьного сада. Солнце греет крышное битумное покрытие в паре метров от меня, и от этой границы тепла и прохлады веет странным, абсолютным покоем.

- Жить - хорошо… - выдыхаю я почти беззвучно, закрывая глаза. Уши расслабленно опускаются, хвост вытягивается вдоль тела.

- А хорошо жить - ещё лучше, - философски замечает Макс из своей полосы тени, не открывая глаз. Его голос сонный и довольный.

Нашу тихую, медовую безмятежность вдруг прерывает громкое, нарочитое покашливание. В нём звучит и власть, и недовольство, и предчувствие головной боли. Судя по тону - это не преподаватель. У взрослых тон другой, более грубый тембр. Это кто-то из своих, но явно облечённый толикой ответственности. И если судить по тому, что нас ещё не заставили вскочить, проблемы пока что светят в основном моим кошачьим ушам.

- Викт, ты ведь прекрасно знаешь, что выход на крышу строго запрещён. А ты, Максим, почему его не остановил? - Голос знакомый. Эллен. Наша Эля, такая Эля. В её ровном, холодноватом тоне, как всегда, скрывается не раздражение, а озабоченность.

Я лишь буркнул, не двигаясь с места: - А что ещё делать? Тем более, крыша-то не была закрыта. - И ты серьёзно думаешь, что какие-то слова способны отговорить кошачьего тирена от запретного, но такого манящего места? - Макс поддержал меня, не шелохнувшись. Его голос прозвучал флегматично и едко, мастерски передразнивая ледяную интонацию Эллен. Надо отдать ему должное - умение язвить у этого человеческого детёныша было развито не хуже, чем его навыки в математике, и применялось куда чаще.

Эллен закатила глаза - я почувствовал это, даже не глядя, - и фыркнула, явно не впечатлённая нашими синхронными оправданиями. Вообще, её обычная манера общения была сложной. Разговаривая с ней, можно было подумать, что ты ей неприятен: фразы лаконичны до предела, на очевидные, казалось бы, вопросы она часто отвечает молчанием, а её сдержанность порой граничила с ледяной вежливостью. Но те, кто знал её давно, как мы, улавливали за этим тонкую нить настоящей заботы.

- Викт, - начала она снова, и в её голосе появилась деловая нота. - Помнишь, ты просил меня пару недель назад присмотреть для тебя какую-нибудь подработку?

Мои уши мгновенно насторожились, приняв вертикальное положение. Я приоткрыл один глаз. - Конечно, помню. Есть что-то?

- Да. У меня есть знакомые, владельцы небольшого кино-проката в районе номерных улиц. Им нужен помощник - разносить афиши, помогать с уборкой зала, иногда присматривать за кассой в тихие часы. Они готовы взять тебя.

В воздухе что-то мелькнуло. Я рефлекторно вскинул руку и поймал летящую визитку. Быстро пробежался глазами по тексту. Адрес. Не так далеко. Можно будет бегать туда после школы или на выходных. Придётся, конечно, поднапрячься с графиком, но это… - Не опозорь меня, - строго сказала Эллен, пока я изучал карточку. - Я поручилась, что ты будешь аккуратным и не доставишь им хлопот. Так что…

Она не договорила. Потому что в следующий миг я уже сорвался с места. Вся моя кошачья гибкость и скорость выстрелили, как пружина. Я влетел в Эллен с разбегу, обвив её руками в порыве безудержной, чистой благодарности, и уткнулся лицом в животик.

- Спасибо! Спасибо! Спасибо! СПАСИБО!!! - слова вырывались рывками, заглушаемые ткань её блузки.

Эллен на мгновение застыла, явно не ожидавшая такой бурной реакции. Затем её рука медленно поднялась и опустилась мне на голову. Пальцы впутались в мои волосы, растрепали шевелюру, а потом осторожно, почти нежно, почесали основание одного уха, потом другого. По спине пробежала приятная дрожь.

- Пожалуйста, - её голос прозвучал тише и мягче. - А теперь отцепись. Мне форму помнёшь. И вообще, некультурно.

Я отступил на шаг, сияя улыбкой во всё лицо. Хвост за спиной вилял с такой частотой, что мог бы запросто генерировать электричество. В руке я сжимал визитку, как самый дорогой в мире ключ. Ключ к чему-то своему, настоящему. Эллен, поправив слегка помятую блузку, смотрела на меня. И в уголках её губ, обычно поджатых, дрогнул самый что ни на есть настоящий, почти незаметный, но тёплый лучик улыбки.

Мне, к сожалению, пришлось отпустить Эллен, хотя мне этого совсем не хотелось. Она очень приятно пахла в тот момент - свежим, солёным ветром и далёкой, но аппетитной морской рыбы. Этот аромат был таким отчетливым и ясным, будто стоило закрыть глаза - и вот ты уже не на школьной крыше, а на пустынном берегу, где волны лениво лижут гальку, а в воздухе витает обещание спокойствия и глубокого, безмятежного счастья. Кстати, вот вам ещё один интересный момент, о котором я редко задумываюсь вслух, но который составляет неотъемлемую часть моего повседневного восприятия. Мы, тирены, обладаем не только обычным обонянием, но и улавливаем кое-что более тонкое и эфемерное. Это сложно описать точно, но что-то вроде эмоционального фона, живой ауры, которая окружает человека. Она облекается для меня в знакомые, предметные запахи, но связаны они не с физическими источниками, а с внутренними состояниями, с теми чувствами, которые человек либо переживает в данный момент, либо которые стали для него характерным, фоновым узором души. Я давно привык ассоциировать эти возникающие образы с чем-то простым и понятным, но намеренно нейтральным для себя, чтобы не запутаться в собственных интерпретациях.

Вот, например, Эллен. Когда она искренне довольна, спокойна или чувствует себя в абсолютной безопасности, от неё веет широким, безбрежным океаном - прохладным, чистым, наполненным скрытой мощью и бесконечным пространством для мысли. А когда ей по-настоящему приятна компания или её мысли тепло и с нежностью обращаются к тем, с кем ей хорошо и комфортно, появляется тот самый лёгкий, аппетитный аромат свежевыловленной морской рыбы, ещё пахнущей водой и свободой. Совсем иначе пахнет её рутина, скука или мелкая, раздражающая, монотонная работа - тогда она отдаёт сухой пылью старых архивных бумаг, запахом потёртых переплётов и чернил, выцветших от времени.

Макс - это отдельная, богатая палитра. Когда он по-настоящему доволен, расслаблен или находится в состоянии, близком к тихому счастью, вокруг него витает тёплый, уютный запах свежезаваренного черного чая с бергамотом и чего-то сдобного, домашнего - то ли тёплого яблочного пирога с корицей, то ли только что остывшего песочного печенья с ванилью. Его искренняя симпатия, интерес и расположение к людям пахнут тёплой корицей - острой, сладковатой, согревающей душу. А вот всё тёмное и тяжёлое - глубокая тревога, сдержанная ярость, горькое разочарование - ощущается как резкий, едкий, пронзительный запах аптечных лекарств, настойки полыни или чего-то горького, от чего невольно сводит скулы и хочется отшатнуться.

В общем, это как набор своеобразных, почти что детских, но удивительно точных ощущений, которые рисуют для меня внутренний мир людей куда ярче и правдивее любых произнесённых слов и наигранных улыбок. А вот свои собственные «эмоциональные запахи» я интерпретировать не умею - да и нет в этом никакой практической нужды. Наши собственные эмоции для нас открыты и прозрачны, в них нет тайны, а потому и незачем облекать их в такие причудливые, отстранённые образы. Это что-то вроде врождённой, инстинктивной эмпатии, странного, но невероятно точного дополнительного способа чувствовать других, считывать их истинное состояние, скрытое за масками повседневности.

Девушка, поправив свои тёмные, аккуратные волосы, в последний раз пожелала нам всего хорошего и неторопливо удалилась в направлении своего класса, оставив нас с Максом наедине с нашими мыслями, тишиной и длинными, расползающимися по крыше тенями. Когда же мой друг, приоткрыв один глаз, поднял вопрос о том, буду ли я писать сегодня, я уверенно кивнул, но сразу оговорился: - Буду. Обязательно. Но только после того как схожу в этот магазин и всё выясню. Нужно застолбить место, пока его не занял кто-то другой. В конце концов, редко когда в нашем городе всерьёз берут школьников на работу. - работодатели не любят лишних хлопот с графиком и разрешениями, да и местные законы к юным труженикам не слишком благоволят. Но, как говорится в одной, очень меткой поговорке, сила волосатой лапы может творить настоящие чудеса.

Он лишь фыркнул, но в его мгновенно изменившемся «запаховом фоне» промелькнула та самая тёплая, одобрительная корица - знак того, что моя решимость ему импонирует. И теперь я всей душой надеюсь, что у моей «рыбки» Эллен лапы окажутся достаточно волосатыми и цепкими, чтобы протащить меня через все бюрократические препоны и предубеждения, несмотря на мою юность.

Кстати, в этом мире, при всём его странном культурном гибриде, нет одного знакомого мне с прошлой жизни, несколько скабрёзного мифа - про то, что волосы на ладошках начинают обильно расти от усердной и частой «полировки нефритового жезла». И порой бывает искренне жаль, что этой идиомы не существует - иногда так и подмывало кого-нибудь эдак изящно, с культурным намёком, послать подальше, но увы: меня бы просто не поняли, приняв за сумасшедшего. Зато взятки и кумовство здесь сравнивают именно с лапой. И чем эта лапа волосатее, чем больше у неё влияния и связей, тем дальше она может пропихнуть нужное дело или нужного человека. Забавный такой локальный колорит, рождённый, должно быть, в глубинах чиновничьих кабинетов.

Хотя порой тут встречаются и такие витиеватые выражения и пословицы, что слушаешь их, и буквально чувствуешь, как твой мозг, воспитанный на более прямой логике, тихо скрипит от напряжения, пытаясь декодировать смысл. Классический пример: «Слова, подобны переменчивому осеннему ветру. Они могут нести как тепло последних дней лета, так и леденящий холод надвигающихся зимних бурь, но порой гром и ветер- просто погода». А переводится эта цветистая метафора на простой человеческий язык как: «Слова без действий - пусты». И, господи, как же это меня порой бесит! Честное слово, для моего прямолинейного, можно даже сказать, европейского склада ума, ясность и простота - высший признак мастерства и уважения к собеседнику. А тут эта восточная любовь к иносказаниям, к многослойной поэтичности вылезает в самые, казалось бы, неподходящие для лирики моменты, что хоть стой, хоть падай от лёгкого когнитивного диссонанса.

Но, как я уже сказал, это ещё меньшее из зол. Куда более сильный диссонанс, настоящий культурный разлом, ощущается, когда внешние, материальные атрибуты мира говорят на одном языке, а правила человеческого взаимодействия - на совершенно другом. Вот, например, приходишь ты в чей-то дом - интерьер там вполне себе европейский, даже минималистичный: светлые стены, простые геометрические формы мебели, большие окна, функциональные детали. А вот ритуалы, тонкости общения, все эти бесконечные расшаркивания, иерархия жестов, игра намёков и полутонов в беседе - все сплошь восточные, замысловатые, требующие постоянной сверхвнимательности. Это ощущение, будто живёшь в мире, где две мощные культурные традиции не гармонично смешались, а были наспех, кое-как склеены, и грубые швы между ними видны невооружённым взглядом в каждой социальной ситуации. И мои кошачьи уши, чуткие к любым нестыковкам и фальшивым нотам в поведении окружающих, иногда от этого напряжённого, непрерывного декодирования тихо сводятся судорогой, а хвост невольно подёргивается раздражительностью. Хочется порой крикнуть: «Да говорите уже прямо!», но такой поступок здесь приравняют к дикарству и полному отсутствию воспитания. Приходится терпеть и приспосабливаться, как и всем.

Тем временем, неумолимый звонок, резкий и властный, возвестил окончание перерыва, выдергивая нас из состояния невесомого покоя. Пришла пора возвращаться с нашей небесной, солнечной крыши обратно в измерение, где правят линейки, графики и строгие голоса учителей. Учеба продолжилась с неослабевающей интенсивностью, и новые темы, подобно весенним ручьям, стремительно и безжалостно заполнили все уголки моего сознания, вытесняя недавнее ощущение безмятежности. И первым послеобеденным уроком, встающим на нашем пути словно испытание на выдержку и смирение, стала Каллиграфия.

Этот предмет схож с ритуалами. Нас собирали в тихую группу отводили по длинному, залитому солнцем коридору в специальный кабинет. Он мало походил на обычную учебную комнату, скорее напоминая аскетичную чайную или медитативное пространство. Воздух здесь всегда был напоен тонким, горьковато-древесным ароматом туши и старой, качественной бумаги. Там, сидя в традиционной, строгой позе сейдза на тонких, плетеных циновках, мы погружались в многовековую дисциплину выведения иероглифов с помощью кисти и туши.

Мало того, что сама поза для меня, существа с гибким позвоночником, длинным хвостом и врожденной потребностью в движении, была испытанием на выносливость, вызывая онемение в ногах и тихое отчаяние в душе. Так еще и весь процесс творения происходил прямо на полу. Перед тобой расстилался лист дорогой, впитывающей бумаги «гампи», и чтобы дотянуться до его верхнего правого угла - начала любого текста, - приходилось противоестественно вытягиваться вперед, сохраняя при этом спину идеально прямой, как стрела. Само направление письма - строго вертикально сверху вниз и справа налево - ощущалось как вызов всей моей прежней моторной памяти, заточенной под иные, горизонтальные и левонаправленные привычки.

Истинная же битва начиналась в тот самый миг, когда кончик тонкой, собранной из шерсти кисти касался густой, черной, словно ночь без звезд, туши. В этот момент ты становился проводником между идеей и ее воплощением. Рука должна была обрести странное единство противоположностей: быть одновременно расслабленной, чтобы движение было плавным, и собранной, чтобы линия была уверенной. Спина - ровной, неподвижной осью мира. Дыхание - ровным и спокойным, ибо малейшая его сбой мог передаться кисти. И главный враг — коварная, тяжелая капля туши, грозившая в любой момент сорваться и поставить жирную, безнадежную точку на холсте. Каждый штрих, каждый изгиб иероглифа должен был родиться в одном непрерывном движении. И это не считая бесчисленных нюансов: игры нажима, где тончайшая паутина линии вдруг переходила в сочный, уверенный мазок; ритма, который должен был пульсировать в каждом знаке; и того неуловимого внутреннего состояния, которое, как неустанно повторяла наша учительница, непременно, как в зеркале, отражалось в характере черты. «Беспокойный дух рождает дрожащую линию, - говорила она, обходя наши ряды. - А сердце, полное гнева, оставляет на бумаге резкие, рваные следы, будто когти».

Да, я понимаю разумом. Это - не просто письмо. Это - культура в ее наиболее концентрированном, почти медитативном виде. Глубокий, многовековой пласт философии, эстетики и самодисциплины, застывший в грации и силе единственного движения. Это урок тотального контроля - над телом, дыханием и рассеянным умом. Ты учишься облекать сложную мысль в предельно лаконичную, совершенную форму, ведь чем меньше времени и движений тратится на создание знака, тем меньше шансов ошибиться, тем ближе он к идеалу. Каждый иероглиф в такие минуты становится для меня маленьким, напряженным сражением между моей порывистой, натурой и безмолвным, авторитетом традиции.

Мне этот процесс, признаюсь честно, не нравится. Он идет вразрез со всем моим существом. Но он необходим. Это пропуск в мир взрослых, ключ к пониманию локальных культурных кодов, да и просто обязательное условие для того, чтобы выпуститься из этой престижной школы. Так что я, стиснув зубы (и незаметно для всех поджав кончик хвоста, который в такие моменты так и норовит выдать мое раздражение нервным подергиванием), скрупулезно заучиваю порядок черт, тренирую мышечную память. Терпим. Иногда мне кажется, что от внутреннего напряжения мои чуткие уши вот-вот начнут дымиться, как перегретые процессоры.

И знаете, вот что является для меня настоящим откровением и парадоксом. Как бы я ни «нелюбил» отдельные, выматывающие душу уроки вроде этой самой каллиграфии… к школе в целом, к этому месту, я отношусь с искренней, глубокой симпатией и даже благодарностью. Здесь, за этими стенами, работают учителя, которые видят в своей работе не просто службу, а призвание. Это люди, горящие своими предметами, способные не просто вложить в головы факты, но и зажечь искру подлинного интереса, удивления перед миром. Дисциплина здесь зиждется не на страхе и унижении, а на взаимном уважении и осознанной ответственности - эта школа считается элитной, и место в ней нужно оправдывать. Вылететь можно за серьезный проступок, но только если тебя «спалили» с поличным, что создает атмосферу честной игры. Это воспитывает не покорность, а внутренний стержень.

Система здесь, что удивительно, гибка и разумна. Старшим классам предоставлена невиданная свобода: если у тебя есть серьезная работа, подработка или иные важные «взрослые» обязательства, ты можешь уйти с уроков. Главное - потом предоставить вменяемое подтверждение. Это подход, который позволяет подготовиться к взрослой жизни. Для младших, конечно, правила строже, границы четче. Но если подумать беспристрастно… кому из нас в детстве и отрочестве были на пользу долгие, абсолютно пустые, ничем не структурированные дни? Без направляющей руки, без вызова, без системы? Такая пустота скорее развращает и ведет к скуке, чем развивает. Даже во взрослой жизни полная бесцельность губительна для духа.

А здесь, помимо фундаментальных академических знаний, существует целая вселенная возможностей. Школа напоминает богатый, шумный улей: множество кружков, секций, факультативов покрывают практически любой интерес. Хочешь постигать тонкости шитья или кулинарные искусства - пожалуйста. Тянет к боям, инженерии, музыке, садоводству или астрономии - двери открыты. «Любой каприз за ваши деньги», - шутят иногда, но на самом деле, зачастую это просто часть образовательной программы или внесение символической платы. Вспоминаю свою старую школу: был, кажется, лишь один замученный хор да секция самбо, героически державшаяся пару месяцев перед закрытием из-за недобора. А здесь - настоящее изобилие, поощряющее любопытство.

И эх, признаюсь, я и представить не мог в своей прошлой жизни, что когда-нибудь буду испытывать к учебному заведению не просто терпимость, а именно что теплую, искреннюю привязанность. Но поди ж ты, жизнь полна сюрпризов. Мне здесь, в этом странном мире, в этих стенах, нравится. Нравится ощущение постоянного, пусть и трудного, движения вперед. Нравится вес знаний в моей потертой сумке. Нравится даже та специфическая, благородная усталость, что накатывает после действительно продуктивного дня, когда мозг наполнен, а руки пахнут тушью и бумагой.

И этот мир вокруг, при всей его безумной эклектике, нелогичности, порой откровенной «стремности» и культурной шизофрении… он ведь тоже, поневоле, мой. Я в нем живу, дышу его воздухом, сплю под его луной. И самые смелые, может быть, наивные и дерзкие мысли - о том, чтобы как-то, по своим скромным силам, попытаться повлиять, помочь решить те проблемы и несуразности, что я в нем вижу… они ведь произрастают именно отсюда. Из этой самой школьной скамьи, из этих исписанных тетрадок, из этих мучительных, но заставляющих концентрироваться попыток вывести идеальный, чуждый мне иероглиф.

И знаете, а ведь и правда - солнце за высоким окном кабинета каллиграфии светит как-то особенно, пронзительно ярко и обнадеживающе, когда мысли в голове, преодолевая тягучий стресс, все же крутятся не вокруг сиюминутных проблем, а вокруг того самого тихого, упрямого, созидающего позитива.

Надо ли говорить, что с такими хорошими, светлыми мыслями, окрылявшими изнутри, все оставшиеся уроки пролетели почти мгновенно, будто подхваченные тем самым весенним ветром, что гулял сегодня над крышей? Они не просто промелькнули чередой скучных обязательств - я словно поймал второе дыхание, ту самую волну ясности и сосредоточенности, когда трудное перестаёт быть тяжким грузом и превращается в лёгкое, почти интуитивное движение вперёд. Даже богомерзкая каллиграфия, с её онемевшими ногами и угрозой дрогнувшей линии, и коварный, запутанный язык прошли стороной, не оставив на моём настроении ни царапины, ни тени той липкой грязи отчаяния, что иногда накатывает после неудач. Я вышел из школы с ощущением не просто выполненного долга, а с тихой, уверенной победой - будто прокачал невидимый, но очень важный навык: умение оставаться на плаву и даже получать странное удовольствие от преодоления в этом море чернил, сложных правил и чуждых мне иероглифов.

Максимильян, верный своей привычке держать дистанцию, наблюдать и оценивать, не стал идти со мной на разведку. Он лишь бросил на прощание короткую, но весомую фразу: «Завтра посмотрю результаты твоих трудов. Не подведи». И буквально растворился в разношёрстном потоке расходящихся учеников, уверенно направившись в сторону богатых, ухоженных районов города - туда, где воздух, наверное, пахнет не школьной пылью, жареными пирожками и бетоном, а дорогими духами, свежескошенной газонной травой и деньгами.

Мой же путь лежал в обратную сторону - в лабиринт номерных улиц, в те самые районы, что дышали ровной, небогатой, но честной жизнью. Я достал из кармана визитку, подаренную Эллен. Бумажка была тёплой от тела, и её углы слегка загнулись. Я вновь вчитался в строгий шрифт: 6-я улица, 3-й переулок. Видеопрокат «Random Play».

Название… Оно не цепляло. Ни единой отсылки, ни намёка на особенность, которая должна была привлечь внимание, зацепить память, вызвать любопытство. «Случайное воспроизведение». С одной стороны - обыденно до зевоты, как сотни других мелких заведений, борющихся за выживание. С другой - в этой нарочитой, почти вызывающей обыденности таилось что-то… сомнительное. Ведь подобные места, даже самые скромные, обычно стараются как-то выделиться: броской вывеской, стильным или дурацким логотипом, намёком на избранный жанр в названии - хоть что-то, чтобы запомниться. А тут - полная, беспросветная нейтральность. Прямо серая серость в мире, жаждущем ярких обёрток. Моя врождённая мнительность, тот самый беспокойный ворох тараканов в голове, тут же насторожилась и зашевелилась: а что, если за этой невзрачностью скрывается что-то не то? Контора-однодневка? Прикрытие для чего-то сомнительного? Но я тут же отогнал подозрения лёгким встряхиванием головы, от чего уши мои мягко хлопнули. Я же сам - ходячий набор странностей и предрассудков, мне ли судить о вывесках? Эллен же поручилась. Доверие - вот что важно.

Бледный бармен с дрожащей рукой Дыма табачного пленный И та, что согласна ехать со мной Тоже являются частью Вселенной

Идти в полной тишине мне, откровенно говоря, религия не позволяла. Да и скушно это - шагать под монотонный аккомпанемент лишь собственных шагов, далёкого гула машин и невнятных голосов из открытых окон. Разбавить долгую дорогу музыкой - вот это было дело. Особенно такой музыкой. Что ни говори, а «Рондо» исполнили эту вещь великолепно, вложив в неё ту самую вселенскую тоску и принятие. Александр Иванов написал одну из тех вечных песен, что врезаются в саму ДНК, особенно для нас, выросших на этой почве. Слушая её в своём воображении, я снова мысленно возвращался в старый дом, в ту прошлую жизнь… И вновь понимал простую и одновременно сложную истину: жизнь не кончается на твоих личных трагедиях или взлётах. Она - огромный, безжалостный и прекрасный механизм, и ты лишь маленькая шестерёнка в нём, но от твоего хода, от твоего выбора тоже что-то зависит. Ты - часть этого целого.

Счётчик такси, похожий на пульс Прямо во двор и налево Звёзды, следы трассирующих пуль Тоже являются частью Вселенной

Об этом писали и пели многие. Макаревич и его «Машина времени» в своих, теперь уже классических, песнях вроде «Поворота» или «Флюгера» затрагивали эти вечные темы - неотвратимости перемен, течения жизни, мучительного и радостного поиска своего места в бесконечном круговороте дней. Удивительно, насколько это была сложная, многослойная, взрослая музыка. Каждый выносил из неё своё, находил свой собственный смысл. Вспомнить того же Цоя и его знаменитую, насквозь прошитую метафорой «Группу крови». Помимо прямого, антивоенного послания, там была и личная боль, и тоска по любви, и тот самый сгусток чистой, яростной энергии, который заставляет подняться с колен и идти дальше, даже когда, кажется, все силы и смыслы исчерпаны.

Чёрствый коньяк разбавленных лет Сжатые нервно колени Губы твои, словно карточный блеф Тоже являются частью Вселенной

Раньше, в ту прошлую эпоху, действительно писали сильную музыку. Музыку, которая будила мысли, будила чувства, а не усыпляла их под сладковатый электронный сироп. Жаль, что я застал уже закат той великой эры, когда в текстах искали соль и смысл, а не просто цепляющийся за подкорку припев. Никакой обиды новым поколениям, но многие артисты моего времени, на мой взгляд, не стоили и ногтя тех гигантов. Бесконечные, пустые понты деньгами и статусом, популярность, взлетевшая на пустом месте благодаря удачному пиару, песни, позволяющие полностью выключить мозг и просто потреблять звук… Я такое никогда не любил и не понимал. Даже знакомые, которые это слушали, часто сами не могли внятно объяснить - зачем, почему. «Просто заходит», - говорили они. Просто фон. Просто ещё один быстро забывающийся продукт культурного конвейера.

Но, чёрт возьми, возвращаясь к вечному, к тому, что остаётся… А много ли было таких групп, что пробивались в самое сердце, в коллективное бессознательное миллионов, и оставались там навсегда, становясь частью внутреннего мира целых поколений? Queen, AC/DC, Scorpions, Sabaton, Rammstein… Список можно продолжать. Их музыку не забудут. Были и отдельные, единственные в своём роде титаны - Майкл Джексон, Фредди Меркури, Виктор Цой. Их меньше, но их свет, их наследие от этого только ярче и ценнее.

Музыка была постоянной, неотъемлемой частью жизни, её саундтреком. Невидимой, как воздух, но всегда присутствующей с тобой. Выходя на пробежку или тяжёлую тренировку, кто не представлял себя под вдохновляющий саундтрек из «Роки»? В приподнятом, победном настроении кто не напевал про себя «Don’t Stop Me Now»? А в тот самый сложный, бунтарский переходный возраст… да кто не слушал тогда, затаившись в наушниках, «Формалин»? Ладно, признаюсь, хоть это и считалось больше «девчачьим», но и мы, парни, порой тайком включали, а потом строили невинные глаза, делая вид, что понятия не имеем об этой песне. А уж пьяные, душевные хоры в дружеской компании… «Коня» Любэ, кажется, орал в какой-то момент каждый второй. Я себе клялся, будучи трезвым и разумным, никогда не опускаться до такого балаганства, но нет - в нужный момент пел, да так самозабвенно и громко, что соседи начинали стучать по батареям или в стену. И ведь хорошо было! Неловко, глупо, по-детски, но по-настоящему, до слёз. Жизнь била тогда ключом - газовым, иногда больно стучащим по головам, но это была настоящая, полнокровная жизнь.

Проходя по людным, шумным улочкам, я не переставал осматриваться, впитывая каждую деталь, способную вызвать отклик в памяти прошлого или щекотать мои острые, звериные инстинкты. И внезапно, словно вспышка молнии в ясном небе, меня осенило. Я наконец понял, что именно, с самого момента пробуждения в этом мире, так постоянно и настойчиво цепляло моё внимание на подсознательном уровне, но что я никак не мог сформулировать. Время. А точнее, его странное, застывшее течение.

Весь этот город, эта цивилизация, жила словно в ловушке хронологического кармана -где-то на стыке конца 80-х и начала 90-х годов по меркам моего старого мира. Повсюду виднелись громоздкие телевизоры-«ящики» с выпуклыми кинескопами, в то время как я привык к плоским, тонким «плазмам» и LED-панелям. Совершенно отсутствовала привычная мне культура видеоигр на консолях и персональных компьютерах. Вместо этого, всё ещё царили игровые автоматы, жужжащие и мигающие, питаемые жетонами, с пиксельными героями на экранах. И из-за этого, из-за отсутствия цифровых миров, затягивающих в себя, дети здесь были… другими.

Они не сидели, уткнувшись в светящиеся экраны смартфонов. Они жили на улице. Дворы и пустыри кишели жизнью: криками, смехом, азартом спорта. Воздух был наполнен стуком мячей о асфальт и стены, свистом летящих тарелок-фрисби, шелестом бумажных змеев, поймавших ветер. Количество игрушек, связанных с активным отдыхом и коллективной игрой, было невероятным: тут тебе и мячи всех размеров, и быстро разборные ворота или сетки для футбола и волейбола, и бумеранги, и скакалки, и классики, нарисованные мелом… Вселенная простых, осязаемых радостей.

И это осознание - насколько радикально отличались миры -било по мозгам с чистой, освежающей силой. Вместо бледных, замкнутых в виртуальных реальностях детей, я видел активных, загорелых, громких ребят. Их детство проходило в драках за мяч, в изобретении новых правил для старых игр, в спонтанных экспедициях на «вражеские» дворы. И это было… чертовски круто. Потому что это было знакомо. Моё детство, в той прошлой жизни, ведь тоже было таким - на улице.

Мы играли в прятки до темна, когда силуэты сливались с сумерками, делая поиски почти невозможными. Мы гоняли футбол на любой мало-мальски ровной площадке, и воротами служили два брошенных на землю рюкзака. Мы жгли костры в заброшенных уголках, пекли на углях картошку, которая всегда получалась наполовину сырой и припахивала гарью, но была невероятно вкусной - потому что была добыта и приготовлена вместе. Мы выясняли отношения «стенка на стенку» со сверстниками с соседней улицы. Мы из ничего создавали себе приключения: строили штабы в кустах, рыли «тайные ходы».

Жаль, что мы, в моём старом мире, всё это потеряли. Потеряли, променяв на тишину комнат, на холодный свет экранов, на удобное, но такое одинокое потребление контента. Никогда не забуду вкус той самой, пропёкшейся с одного бока картошки. Она была немного с угольным привкусом, часто недосоленной, жгла язык, но была незабываемой - исключительно благодаря компании. Сидя в кругу у костра под раскидистым кустом сирени, обсуждая что угодно - от страшных историй до планов на лето, - мы могли проводить часы. Расходились лишь тогда, когда нас, перепачканных и счастливых, за руки уводили домой разгневанные и обеспокоенные родители.

Вспоминая эти тёплые, по-домашнему уютные моменты, я вдруг чувствовал себя невероятно старым, словно душу мою отягощал груз прожитых десятилетий, а не восьми лет от роду. Мне казалось, что я уже не смогу так же беззаботно погрузиться в эту стихию уличной жизни. А потом я ловил своё отражение в витрине магазина - и испытывал душевный подъём, почти эйфорию. Мне ведь только исполнилось восемь лет. Я всё ещё ребёнок, пусть и с памятью взрослого. И мне, по большому счёту, плевать на условные мнения взрослых - потому что они тоже видят во мне всего лишь дитя, пусть и не совсем обычное. Да, а ещё я - тирен-кот. А коты, как известно, всегда гуляют сами по себе. Как говаривал тот самый мудрый персонаж из мультфильма: «Я - кот, хожу где вздумается и гуляю сам по себе». Эта мысль заставляла мои уши весело подрагивать, а хвост выписывать за спиной лёгкие, уверенные узоры.

И вот, под аккомпанемент этих ностальгических и бунтарских мыслей, мой путь до видеопроката подошёл к своему логическому, но оттого не менее волнительному концу. Я замер перед невзрачным зданием, и в груди поднялась настоящая буря. Душа рвалась петь, а по венам, казалось, бежала не кровь, а расплавленное, живое серебро адреналина и надежды. Я ещё не понимал тогда, отчётливо не осознавал, но именно в этот миг, перед этой самой дверью, я совершал свой самый важный шаг в этой новой жизни. Шаг, который безвозвратно разделит всё существование на «до» и «после». Шаг, что приведёт к головокружительным взлётам и к темным, обескураживающим падениям, о которых я пока не мог и помыслить.

Здание выглядело непритязательно, даже бедно. Сквозь окно просматривался небольшой зал, заставленные рядами стеллажи с кассетами. Люди за этой дверью - те самые, что согласились, по просьбе Эллен, дать работу сироте из приюта. Готов ли я был к тому, что меня ждёт?

Нет. Никогда не был. Но меня это никогда прежде не останавливало от решительного шага в неизвестность.

Готов ли я был к встречам, что навсегда изменят мою судьбу?

Тоже нет. Да и разве можно к такому подготовиться? Это невозможно в принципе.

Судьба, словно азартный игрок, бросила кости. Боги, если они есть, расставили свои фигуры на гигантской, невидимой доске. А маленькая, но уже небезразличная к своей роли пешка - сделала свой первый, самый робкий и самый смелый одновременно, ход. Кончики моих ушей дрогнули, я выпрямил спину, взялся за холодную ручку двери и толкнул её. Звонок прозвенел, разрезая тишину внутри, и дверь скрипнула, впуская меня в новую главу моей жизни.

Глава 4

Дверь в видеопрокат издала протяжный, жалобный скрип, словно нехотя уступая напору, и впустила меня в небольшое, залитое приглушенным желтоватым светом помещение. Воздух здесь был густым, насыщенным — пахло пылью, стареющей бумагой, пластиком обложек и чем-то неуловимо старым, сладковатым, вроде запаха давно не открывавшихся шкафов. Это был запах сотен неизвестных мне фильмов, и еще большего количества различных явлений местной киноиндустрии... аромат моей будущей работы.

Слева, почти касаясь низкого потолка, возвышались целые ряды стеллажей — темные, массивные громады, плотно заставленные рядами разноцветных коробок. Они стояли так тесно, что казались единым организмом, живой стеной из культурного кода ушедших десятилетий. Бледные таблички над полками четко указывали на жанры: «Боевики», «Мелодрамы», «Ужасы». Я невольно отметил про себя любопытную, почти иерархическую закономерность: чем ближе к потолку, тем мрачнее и строже становились названия и возрастные маркировки. Самые темные тайны, самые страстные драмы и, вероятно, самые сокровенные сложные картины кинематографа обитали там, на верхних ярусах, куда без лестницы было не добраться. На уровне моих глаз, в зоне легкой доступности, теснились в основном яркие мультфильмы и редкие артхаусные ленты в скромных обложках — тихие, непримечательные островки, до которых молги дотянуться дети моего возраста.

Сама фактура стеллажей вызывала странное чувство. Они были сделаны из холодного, бездушного полимера, но чья-то рука старательно, с тщанием, выкрасила их под потрескавшееся от времени дерево. Этот обманчивый налет старины, эта искусственная патина, покрывавшая каждый сантиметр, окутывала все пространство теплым, пусть и ненастоящим уютом. Она создавала иллюзию давно обжитого, пропитанного памятью места, где каждая царапина на полу, каждый потертый уголок могли бы рассказать свою отдельную, небольшую историю о потертых пальцах, о выборе на вечер, о тихом вечернем одиночестве или шумной дружеской встрече.

Напротив, по правую руку, подобно бастиону, возвышался неприступный прилавок из темного, почти черного материала. Он был явно рассчитан на человека куда более рослого, и его столешница приходилась мне значительно выше переносицы, намертво скрывая все, что находилось за ней. Это была настоящая крепостная стена, четко разделявшая мир случайных посетителей, бродящих среди призраков чужих снов, и мир владельца всех этих сокровищ. Что там, за этой черной гранью? Кассовый аппарат, папки с каталогами, кружка с остывшим чаем — или что-то гораздо более важное и личное?

В глубине зала, в обрамлении потертых дверных косяков, зиял дверным прямоугольником выход на задний двор, за которым угадывалось смутное движение веток и бледный свет непонятного времени суток. Чуть правее от него начинался крутой, почти вертикальный подъем на второй этаж — узкая деревянная лестница, ведущая очевидно в частные, скрытые от глаз случайных посетителей. Но все эти детали отступили на второй план, едва мое внимание притянула, словно магнитом дверь.

Она стояла одиноко, встроенная в стену прямо у грозной стойки и в паре шагов от начала лестницы. И была она полной, абсолютной противоположностью всему, что ее окружало. Металлическая, матовая, холодного мышино-серого цвета, с абсолютно гладкими, лишенными каких-либо украшений или заметных петель поверхностями. Ее бездушный, индустриальный, даже слегка медицинский дизайн настолько грубо, вызывающе и нарочито врезался в теплую, обманчиво-домашнюю эстетику проката, что это воспринималось уже не просто как диссонанс, а как тихая форма агрессии. Зачем? Зачем понадобилось создавать такое тревожащее, чужеродное, контрастное пятно в этом, казалось бы, самодостаточном и замкнутом на себе уюте? «У владельца, — медленно подумал я, снова отводя взгляд, — явно не просто причуды, а целая система взглядов на мир, в которой этой двери отведена особая роль». Лезть в чужие философские и эстетические построения не хотелось категорически, да и нужды особой не было — я был всего лишь возможным работником.

Все еще чувствуя легкую неловкость от собственных шагов, гулко отдававшихся в наступившей тишине, я сделал несколько осторожных движений вдоль полок, притворяясь глубоко погруженным в изучение обложек какого-то скандинавского мультфильма про троллей. Тишина была звенящей, густой и давящей. Не обнаружив ни малейшего признака жизни, я уже было внутренне собрался, сделав глубокий вдох, чтобы наконец подойти к той самой серой абстракции в металле и, может быть, даже осторожно к ней прикоснуться, как тишину вдруг разрезал механический, скрежещущий, абсолютно безжизненный голос. Звук был негромким, но в этой гробовой тишине он прозвучал как выстрел.

— Нээн энно ээн эн! Звук исходил откуда-то снизу, из-за угла ближайшего стеллажа. Сердце на мгновение екнуло. Я опустил глаза и увидел его. Невысокую, около полуметра, роботизированную фигурку, стилизованную под зайца. У него были длинные уши и большой экран на месте глаз, на котором светились статичные пиксельные глаза, и туловище из матового пластика. Он стоял неподвижно, и его стеклянные, глаза-объективы были направлены прямо на меня. Я, разумеется, ничего не понял из его скрипучего сообщения — впрочем, как и всегда в подобных ситуациях.

— У меня нет... переводчика, — неуверенно начал я, чувствуя, как голос звучит глухо и неестественно в этом пространстве. — Э-это помещение... оно запретное, да? — Я кивнул в сторону серой двери. — Можешь просто... позвать своего хозяина?

Я попытался изобразить на лице максимально безобидную, даже виноватую, улыбку, ощущая себя полным идиотом. Механический заяц не шевелился секунду, две. Затем его «голова» совершила едва заметное, но однозначное движение из стороны в сторону — явный жест отрицания, укора. Но после этой короткой паузы в его круглых стеклянных глазах, там, где должен был быть зрачок, промелькнули быстрые, зеленые строчки какого-то кода, побежавшие снизу вверх. Он, похоже, выполнил просьбу. Аппарат повернулся и бесшумно укатил за стойку, скрывшись из виду.

Теперь мне оставалось только ждать. Я прислонился спиной к высокой, холодной стойке, которая возвышалась над моей макушкой добрых сантиметров на тридцать, и принялся бесцельно разглядывать ближайшую витрину. Мои пальцы нервно барабанили по темному лаку. Время текло медленно, капля за каплей. И вот тут-то, в этой тишине и напряженном ожидании. В идеально отполированной, глянцевой поверхности одной из коробок — какой-то комедии с ослепительно белой улыбкой актера на обложке — я сначала увидел смазанное отражение. Мелькнуло пятно цвета, движение. Сначала появилась девушка, возникшая как будто из ниоткуда, словно просочившись сквозь стену, а следом за ней, буквально в двух шагах, — парень. Они вышли. Из той самой, серой, металлической, безликой двери. И стояли теперь, за моей спиной, в отражении, абсолютно реальные. Лица... лица показались удивительно, мучительно знакомыми. Но где? Где я их мог видеть? Память, предательски подводила меня, не давая ответа.

В искаженном зеркале глянца девушка казалась высокой и очень худой. Ростом, наверное, под метр семьдесят, может, чуть больше. Ее волосы были темными, но не просто черными — они отливали густым, завораживающим, глубоким синим, будто в их толщину были вплетены тончайшие нити сплавленного сапфира или осколки темного полярного льда, поймавшего отблеск ночного неба. Прическа выглядела нарочито, артистично небрежной, словно она только что проснулась или вышла из-под сильного ветра, но в каждой этой случайно упавшей пряди чувствовалась своя, тщательно выверенная гармония. Несколько длинных, изсине-черных прядей с левой стороны были отведены назад и закреплены одной простой, но изящной металлической заколкой, открывая полностью ее лицо — лицо с четкими, немного резковатыми, но удивительно гармоничными чертами.

И тогда взгляд, уже не в силах сопротивляться, цеплялся за глаза. Аквамариновые. Не просто голубые или зеленые, а именно аквамариновые — цвета морской волны у тропического берега. Но и это было неточно. В них была удивительная, живая, перетекающая пигментация: внизу, прямо вокруг глубокого, темного зрачка, они отливали теплым зеленовато-золотистым оттенком, цветом мелководья на песчаном дне; а чем выше, к верхнему веку, цвет густел, холодел и насыщался до глубокой, почти пронзительной лазурью бездны. Смотреть в эти глаза было все равно что смотреть в постоянно меняющееся море. Аккуратный, прямой, совсем маленький носик уже не привлекал такого внимания, зато улыбка — неширокая, постоянная, легкая, будто таящая на губах какую-то очень приятную, личную мысль, — действовала необъяснимо успокаивающе и располагающе. На ней была просторная, темно-серая футболка с длинным рукавом, поверх — короткая безрукавка-жилетка из плотной ткани с капюшоном, откинутым на спину. Внизу — некий гибридный предмет одежды, нечто среднее между короткой плиссированной юбкой и широкими шортами. И на ногах... кроссовки. Массивные и грубые, с толстой платформой и сложной системой липучек. Они были непропорционально огромными для ее хрупкого, почти андрогинного сложения, размера явно не меньше 44-45. Эта деталь, столь диссонирующая с ее общим обликом, казалась самым странным и намеренным акцентом. Может, это такой дерзкий оверсайз, вызов, а может — просто ее необъяснимая, но упрямая странность, которую она не собиралась ни от кого скрывать.

Парень выделялся иначе, не деталями одежды, а самой своей сутью. Его волосы были седыми. Нет, не пепельными, не платиновыми — именно седыми, как у человека в возрасте, но густыми и здоровыми. Или, может, это был очень редкий, холодный оттенок природного серого? В любом случае, этот специфичный, ледяной, металлический оттенок сразу врезался в память, отметая все остальное. Такие же, стального, свинцового цвета, почти без блеска глаза смотрели из-под прямых темных бровей внимательно, оценивающе и с легкой, врожденной отстраненностью. При его-то росте, около метра семидесяти пяти, он не был исполином, но в его прямой, собранной осанке, в твердом, неподвижном взгляде чувствовалась такая плотная, сконцентрированная уверенность и внутренняя сила, что заметить его в любой, даже самой плотной толпе, было бы легко. Его стиль одежды мне импонировал куда больше, он был прост и функционален: простая хлопковая футболка нейтрального цвета, потертые, но чистые джинсы прямого кроя, легкая спортивная куртка на молнии и кроссовки. И эти кроссовки, в отличие от девичьих, были самыми обычными, удобными, и что самое главное — строго по размеру.

Они, как по команде, синхронно обошли стойку, и теперь стояли прямо передо мной, в трех шагах. И на меня устремились две пары глаз, несущие в себе немые вопросы. В аквамариновом, переливчатом взгляде девушки я прочел быстро сменяющие друг друга волны: мгновенное узнавание, затем — минутную, почти умиленную нежность, будто она увидела что-то забытое и очень милое, а следом, сменив все это, — острую, ясную вспышку озарения, будто в ее сознании щелкнул некий тумблер и сложилась окончательная, полная картина. Во взгляде же сероглазого парня читалось то же самое узнавание, но к нему, как темные тучи, примешивались целые гроздья эмоций: явное, почти физическое непонимание, настороженность, и повисший в густом воздухе немой, но оглушительно громкий вопрос, обращенный и ко мне, и, возможно, к самой ситуации в целом. Тишина между нами протянулась, стала упругой и тяжелой, готовой лопнуть от первого же слова.

– Эм... з-здравствуйте, – я нервно, с легким заиканием, помахал рукой и тут же внутренне содрогнулся, осознав, насколько идиотски, наверное, это выглядело со стороны. Ладонь зависла в воздухе на секунду, прежде чем я резко опустил ее, стараясь принять более собранный вид. – Мне подруга сказала, что вы ищете кого-нибудь на работу. Эллен.

Очевидно, это имя сработало как пароль. На их лицах мелькнуло мгновенное понимание, но почти сразу же сменилось синхронным, обоюдным удивлением. Они переглянулись, и это безмолвное общение длилось доли секунды, прежде чем взгляды снова уплотнили воздух вокруг меня.

– Так это тебя нам рекомендовала Эллен? Хм... – Девушка – Бель, как я позже узнал, – слегка склонила голову набок, ее аквамариновые глаза изучающе пробежались по мне с ног до головы. – А не маловат ты для работы?- Голос у нее был высоким, звонким, но не пронзительным, а скорее мелодичным – в нем слышалось журчание ручья и отдаленный, призрачный перебор струн. Вопрос прозвучал не столько пренебрежительно, сколько с искренним, почти детским любопытством.

– Мал да удал! – Выпалил я чуть резче, чем планировал. Терпеть подобные комментарии от школьных учительниц – одно дело, но слышать их от девушки, которая, судя по всему, была моей ровесницей или ненамного старше, задевало куда сильнее. Грубая ошибка, но отступать было поздно.

– Хорошо. Но тогда расскажи, что умеешь делать? – В разговор спокойно, как буфер, вступил парень – Вайз. Его голос был ровным, глубоким, без высоких нот. В нем чувствовалась не грубость, а скорее усталая, смирившаяся деловитость, будто он уже принял как данность некоторый абсурд происходящего и теперь просто спокойно жил.

– Заполнить, кто и что взял, могу. Деньги посчитать – могу. Убрать, порядок навести – тоже, – я пожал плечами, стараясь казаться увереннее. Мой хвост дернулся разок, выдав внутреннее раздражение от, как мне казалось, глупого вопроса. Ответ вышел немного резковатым, но в рамках допустимого. Впрочем, «чертов этикет», наверное, плакал где-то в углу. Раз уж начал играть в дерзкого – играй до конца.

– Эллен не говорила, что придет кто-то столь... – Бель снова начала, и я уже прищурился, готовясь к очередному «маленькому» или «неопытному», чувствуя, как нарастает волна негодования. Уши натянулись в струнку, а болтающийся хвост резко замер, став неподвижным и напряженным. Она заметила это мгновенное изменение и, мастерски свернув с опасной тропы, закончила иначе: – ...юный? Ладно, хорошо, не трогаю эту тему.- Легкая, понимающая улыбка тронула ее губы. – Зачем тебе работа? Вопрос прозвучал серьезно, по делу. Это был уже не тест на прочность, а искреннее желание понять мои мотивы.

Тут я впервые за все время обратил внимание на динамику нашего маленького собрания. Парень, Вайз, непринужденно оперся о ближайший стеллаж с боевиками, скрестив руки на груди. Бель тем временем подкатила к нему стул, развернула его спинкой ко мне и уселась верхом, обхватив спинку ногами в этих гигантских кроссовках. Получилась картина одновременно расслабленная и слегка вызывающая. Я же, сам того не заметив, отступил на пару шагов ближе к выходу, к скрипучей входной двери. Старая привычка – не любил оказываться в ловушке, когда единственный путь к отступлению перекрыт другими людьми.

– Я приютский. Мне нужны деньги, – ответил я прямо, без обиняков. Скрывать это не имело смысла.

– Понимаю. Но в каком ты классе? У вас ведь школа до поздна, – продолжила допрос Бель, по-прежнему сидя в своей необычной позе.

– Я сейчас со школы. Приходить смогу.

– Три часа поработать? – уточнил Вайз, все так же наблюдая со своей позиции у полки.

– Вам лишние три часа вместе провести? – неожиданно для себя парировал я, и реакция последовала мгновенно. Вайз, казалось, сперва застыл от легкого шока, а потом медленно, с театральной скорбью, ладонью закрыл себе лицо. Бель же, напротив, фыркнула и начала тихо, но от души хихикать, ее плечи слегка вздрагивали.

– Мы брат и сестра, – наконец выдавил из-за ладони Вайз, опустив руку. Бель лишь широко, чуть лукаво улыбнулась, подтверждая его слова.

Я уставился на них ошарашенным взглядом. В голове, словно на перемотке, пронеслись обрывки глупых шуток, знакомых по интернет-трэшу: «Инцест – дело семейное», «Родители вам соврали», «Я видел порно, начинавшееся точно так же». К счастью, внутренний цензор сработал на удивление оперативно. Произнеси я что-то подобное вслух – и дорога сюда для меня была бы закрыта навсегда.

– Как угодно, – процедил я, стараясь придать лицу максимально нейтральное, даже слегка расслабленное выражение, будто абсолютно верю им и мне все равно. – Но лишние три часа лишними не будут. Я снова пожал плечами, обозначив этим жестом свою прагматичную позицию: мне важна работа, а не семейные тайны работодателей.

Эти двое снова обменялись каким-то быстрым, почти невидимым взглядом – целая беседа без единого слова. После чего их внимание синхронно вернулось ко мне.

– Меня зовут Вайз, а это моя сестра – Бель. Она тебя со всем ознакомит, – сказал парень, наконец развернувшись от полки. На его лице появилась короткая, но вполне дружелюбная улыбка. С этими словами он легким кивком попрощался и направился обратно к той самой серой металлической двери, скрывшись за ней.

В зале воцарилась тишина, теперь нарушаемая только легким жужжанием ламп дневного света. Бель встала со стула и подкатила его к прилавку.

– На сегодня у нас никого не ожидается. Поэтому сейчас будет краткий инструктаж, – заговорила она уже другим, более деловым тоном, хотя легкая игривость все еще бродила в уголках ее глаз. – Сперва я покажу тебе, как вести журнал учета. А потом дам первое задание.

Она достала из-под стойки увесистую папку и тетрадь в темной клеенчатой обложке.

– Итак, алгоритм на сегодня. Во-первых: берешь вот эти ведомости инвентаря и идешь по стеллажам. Сопоставляешь то, что стоит на полках, со списком. Если найдешь диск, которого в списке нет – отмечаешь его карандашом на полях. Понятно?

Я кивнул.

– Во-вторых: после этого берешь вот этот журнал учета аренды. Смотришь, какие диски у нас сейчас на руках у клиентов. – Она похлопала по толстой тетради. – И вот тут самое важное. Если после всей этой проверки найдутся фильмы, которых нет ни в инвентарных списках, ни в журнале аренды…

Она сделала паузу для значимости.

– …ты выписываешь их названия на отдельный листок и отдаешь банбу. Тому самому зайцу, который тебя встретил. Он уже знает, что с этим делать.

Она улыбнулась, и в ее аквамариновых глазах мелькнула искорка чего-то таинственного.

– Ну что, приступим? Вопросы есть?

Уже через час я отложил в сторону последний листок инвентарной описи, и тихий шелест бумаги прозвучал в полупустом зале почти торжественно. Нужно было признать – простая, монотонная сверка и подсчет оказались на удивление медитативным, почти целительным занятием, не требовавшим от меня серьезного умственного напряжения. Это был простой, понятный алгоритм: взять диск, найти строчку в списке, поставить галочку. Цифры, названия, аккуратные отметки на полях. Рутина, в которой можно было раствориться, позволив мыслям течь плавно и лениво, как вода в тихой заводи. Это была работа, которая не требовала объяснений, оправданий или скрытых смыслов – только внимательности. И в этой простоте была своя, особенная привлекательность.

Владельцы видеопроката, Вайз и Бель, оба находились за той самой серой металлической дверью, и лишь изредка сквозь ее массивную толщу доносился приглушенный, неразборчивый гул голосов или короткие, механические щелчки, смысл которых было невозможно расшифровать. Что они там делали – я так и не узнал, да и не стремился. Это было за границей моих полномочий. В голове, конечно, промелькнула дежурная, циничная догадка, рожденная годами жизни в мире, где все имеет цену и где выживание часто диктует свои, не всегда приглядные правила: а вдруг они помимо легальных, лицензионных фильмов гонят «клубничку» по черному, штампуя копии на каком-то кустарном оборудовании? Возможно. Не осуждаю. Жизнь – сложная штука, и порой моральные компромиссы становятся ее ежедневной валютой. Деньги, как говорится, не пахнут, а в таком хрупком, почти анахроничном бизнесе, как видеопрокат в, не самом процветающем районе города, где каждый клиент на счету, все средства для удержания на плаву могли казаться хорошими.

Сделав все, что было поручено, и аккуратно сложив бумаги в папку, я устроился за высокой, темной стойкой, на единственном скрипучем стуле с просевшим сиденьем. Из своего старого, потертого рюкзака я достал толстую тетрадь в темно-синей обложке, края. Ручка, простая шариковая, скрипнула, нарушая тишину, и на чистом, слегка шероховатом листе появились первые, уверенные строчки. Я снова погрузился в свой параллельный мир – мир, где я уже собирал супергеройский роман. Мир, в котором законы физики и морали подчинялись закону силы. Менять название, придумывать что-то для местных, я не видел ни малейшего смысла. Зачем? «Червь» оставался «Червем». Никто здесь все равно не поймет и не узнает, что сюжетные арки, характеры персонажей и сама метафизическая подоплека этой истории были тонкими, искаженными эхом другого мира, другой реальности, где все было иначе – и технологии, и история, и сам воздух, которым дышали. Здесь же она была уникальной, единственной в своем роде, рожденной якобы из глубин моего воображения. И в этой иллюзии была своя свобода.

Банбу – тот самый механический заяц – тихо, на почти бесшумных лапках, подошел и устроился рядом, на свободном краю стойки, свесив свои тонкие, лапки-манипуляторы. Его экран-мордочка светился ровным, спокойным зеленым светом, на котором замер статичный пиксельный смайлик с нейтральным выражением. Поначалу он лишь наблюдал, его оптические сенсоры поворачивали голову с едва слышным жужжанием вслед за движением моей руки, следя за тем, как строчки ложатся на бумагу. Но вскоре его искусственное любопытство, должно быть, превысило какой-то внутренний порог. Раздалось тихое, скрипучее, словно перегруженный динамик: «Энн-эн-ээн». Видя, что я лишь отвожу на него растерянный, вопросительный взгляд, Банбу, похоже, окончательно осознал проблему с отсутствием переводчика и перешел к более примитивному, но наглядному способу коммуникации. Он начал осторожно тыкаться холодным наконечником лапки в только что написанные строчки моей тетради, потом принялся махать конечностями, пытаясь изобразить нечто сложное – широкий взмах, затем сжатый кулак, резкое отдергивание. Вероятно, это была критика сцены или совет, выраженный на языке пантомимы.

Я понимал его с пятого на десятое, больше отвечая наугад, ведя скорее монолог с самим собой, чем полноценный диалог с искусственным интеллектом.

– Нет, главная героиня должна быть именно такой, – упрямо бормотал я, не отрываясь от текста, чувствуя, как слова рождаются где-то глубоко внутри и спешат на бумагу. – Да, она слабая сейчас. Ранимая. Она боится собственной тени. Но никто не рождается сильным, понимаешь? Сила – она не дается при рождении, как цвет глаз. Она создается. По капле. Через боль. По каждому разбитому колену и каждой пережитой проблеме.- Я говорил это, обращаясь и к персонажу, и, возможно, немного к себе.

– Эннэ-эн! – Банбу возмущенно задергал всеми лапками сразу, создавая легкий металлический лязг, и снова устремился к тетради, его сенсор ярко вспыхнул красным. Он явно пытался что-то показать, стереть или решительно исправить, его движения стали более настойчивыми.

– Он говорит, что нельзя писать для персонажа что-то столь… жестокое и беспросветное в этой сцене, – вдруг прозвучал мягкий, мелодичный голос сбоку, разрезая наше с Банбу странное противостояние. – Что зритель… или читатель, в твоем случае, должен видеть проблеск надежды даже в самой густой тьме. Иначе зачем вообще продолжать читать?

Я вздрогнул, не столько от неожиданности, сколько от самого звука этого голоса. Бель бесшумно, как призрак, вышла из серой двери и теперь, как и ранее, облокотилась о стойку, склонившись так, чтобы заглянуть мне через плечо в раскрытую тетрадь. Ее синие с переливом волосы мягко упали на темную поверхность прилавка. Я не стал ничего прятать, не попытался прикрыть исписанные листы рукой или самой тетрадью. Просто не было смысла. Если уж меня взяли на работу, пусть видят, чем я занимаюсь в свободные минуты.

– А что пишешь? – спросила она с неподдельным, живым интересом, ее аквамариновые глаза, такие близкие сейчас, скользили по строчкам, впитывая слова. – Какой-то рассказ?- В ее тоне не было насмешки, только любопытство.

– Роман! – я гордо, почти вызывающе, вздернул подбородок, встречая ее взгляд. – Полноценный роман. Супергеройка, но с нюансом. После этой короткой реплики я снова опустил глаза к бумаге, стараясь не сбиться под ее пристальным, изучающим взглядом, и продолжил выводить аккуратные, старательные иероглифы.

– Стихи ты тоже хорошо читаешь, – вдруг заметила она, и в ее голосе, тихом и задумчивом, прозвучала теплая, одобрительная нота. Это была не лесть, а констатация факта, произнесенная с уважением. – С чувством. Как будто пропускаешь каждое слово через себя.

– Спасибо, – я не смог сдержать легкую, почти детскую, довольную улыбку, которая потянула уголки губ. И тут, словно щелчок, меня осенило. Связь, едва уловимая нить, натянулась и стала видимой. – Теперь я понял, почему вы казались знакомой. Вы были на той площади, в старом квартале. Когда я читал «Письмо к женщине». Вы стояли чуть в стороне, у фонаря, который тогда еще не зажгли.- Мне правда, до глупости, до щемящего чувства в груди, стало приятно, что кто-то – да еще такая необычная девушка – вспомнил тот мимолетный, уличный эпизод, который для меня был целым событием.

– Красивый стих, – тихо сказала Бель, ее взгляд стал отстраненным, будто она снова слышала те строки. – Глубокий и грустный, но без надрыва. Как осенний дождь, который знает, что за ним придет зима. Ты сам его писал? Она перевела глаза на меня, и ее вопрос повис в воздухе между нами, неожиданный, острый и прямой, как игла.

В этот миг я с болезненной, ледяной ясностью осознал, что хожу по тончайшему, хрустальному льду, под которым чернела бездонная вода необъяснимого. Врать напрямую – не хотелось. Не ей. В ее глазах не было лукавства, только искренний интерес. Но выложить горькую, невероятную правду – «это стих Сергея Есенина, поэта моего родного мира» – было совершенно немыслимо. Это звучало бы как бред сумасшедшего или дешевая попытка поразить воображением. Остался только извилистый путь полуправды, туманной отсылки к чему-то далекому, личному и не подлежащему обсуждению.

– Это… очень старый стих, – сказал я, тщательно, с почти физическим усилием подбирая слова. Я смотрел не на нее, а на свои пальцы, сжимающие синюю пластиковую ручку, на суставы, побелевшие от напряжения. – Из такой глубины, что уже и не вспомнить, откуда он пришел. Из книг, которых больше нет. Вряд ли его сейчас кто-то знает… кроме меня. Но он мне нравится. Он как… как отголосок. Отголосок чего-то огромного и забытого, что все еще тихо звучит, если очень внимательно прислушаться. Каждая фраза давалась с трудом, но я чувствовал, что это максимально близко к истине, насколько я могу позволить себе приблизиться.

– А еще что-нибудь из стихов знаешь? – спросила Бель, не отрываясь от меня. В ее голосе прозвучал неподдельный, живой интерес, смешанный с какой-то тихой жадностью к красоте. – Из таких же… «старых»? Из той самой «глубины»?

Я глубоко вдохнул, почувствовав знакомое, щекочущее нервное волнение, подступающее к горлу перед декламацией. Оно было сладким и горьким одновременно. Я закрыл глаза, готовясь погрузиться в знакомый, выверенный ритм, отрешиться от тихого шума улицы за стеклянной дверью, от мерцающего экрана Банбу, от всего этого странного, нового места. Я собирался уйти в себя, в тот внутренний зал, где хранились сокровища чужой, но такой родной поэзии. Но Бель мягко, но решительно прервала мою внутреннюю подготовку.

– Стой. Не тут, – сказала она, и я открыл глаза. Она смотрела на меня с хитрой, озорной улыбкой. – Если уж читать – так читать, чтобы было слышно. Не для этих стен. Давай выйдем. Вон, перед большой витриной. Пусть не только я услышу. Пусть и улица послушает. – Она кивнула в сторону широкого оконного проема, заставленного яркими постерами. В ее аквамариновых глазах блеснула предпринимательская, почти пиратская искорка. – Мало ли, кто пройдет. Культурный пиар, так сказать.

Чтож, решили убить двух зайцев одним выстрелом: и к искусству приобщить массы, и, возможно, привлечь пару лишних взглядов к своему видеопрокату. Ладно. Я не против. Если это хоть как-то, хоть крошечной нитью, поможет мне зацепиться здесь, обрести хоть какую-то точку опоры в этом новом для меня месте.

Мы вышли на улицу. Резкий контраст поразил меня: после затхлого, теплого воздуха зала, прохладный ветерок, пахнущий влажным асфальтом, далеким дымом и обещанием вечернего дождя, ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Я сделал несколько шагов по тротуару, ощущая под ногами неровности плитки. Подошел к большой, слегка запыленной стеклянной витрине проката, за которой, как драгоценности в музейной витрине, были разложены самые яркие и новые обложки – взрывные блокбастеры, анимация с сочными красками. Я развернулся спиной к этому глянцевому миру вымысла, лицом к почти безлюдной в этот предвечерний час улице. Несколько прохожих лениво брели по своим делам, погруженные в себя, в экраны телефонов, в тихие разговоры. Кто-то из них бросил на меня краткий, ничего не значащий взгляд.

Я снова настроился. Но настройка теперь была иной. Это был не уход в себя, а, наоборот, раскрытие. Закрыл глаза. Глубокий, медленный вдох, наполняющий легкие прохладой и странной смесью городских запахов, и такой же медленный, контролируемый выдох, с которым я пытался выпустить наружу все остатки сомнений, страха и суеты. Я открыл глаза. Взгляд был направлен не на редких, равнодушных прохожих, а сквозь них, поверх их голов, туда, где начинался розовый отблеск заката на стенах противоположных домов. Я смотрел в ту точку внутри и вовне одновременно, где стирались границы, где слова переставали быть просто словами и становились дыханием, а после и биением сердца, шумом крови в висках. Тишина вокруг не наступила, но изменилось качество: гул города отступил, стал фоном, сценой. Улица, казалось, на мгновение замедлила бег, затаилась в предвкушении. Даже воздух стал плотнее, словно заряжаясь от моего сосредоточения. Банбу, выбежавший следом, замер у порога, его зеленый свет пульсировал ровно. Бель стояла в дверях, прислонившись к косяку, ее лицо было серьезным, внимательным, все игривые нотки исчезли, уступив место чистому ожиданию. Я обвел взглядом эту маленькую, случайно собравшуюся аудиторию – улицу, стекло, девушку в дверях, робота-зайца – и начал.

– Анчар.

Слово прозвучало тихо, но четко, разрезая вечерний воздух, как лезвие. Прежде чем начать, я кинул быстрый взгляд на Бель. Она стояла в проеме двери, и на ее лице расцветала яркая, по-настоящему заразительная улыбка, освещавшая все вокруг теплым светом. Она показала мне оба больших пальца, поднятых вверх, – жест простой, детский и невероятно ободряющий. Приятно, почти щемяще тепло на душе, когда тебя кто-то поддерживает без слов, просто своим присутствием и этим искренним, сияющим одобрением. Этот маленький жест придал мне уверенности. Я откашлялся, собрал все свое внимание в единую точку и начал, голос набирая силу и объем, наполняя пространство перед витриной:

В пустыне чахлой и скупой, На почве, зноем раскаленной, Анчар, как грозный часовой, Стоит — один во всей вселенной.

Природа жаждущих степей Его в день гнева породила, И зелень мертвую ветвей И корни ядом напоила.

Яд каплет сквозь его кору, К полудню растопясь от зною, И застывает ввечеру Густой прозрачною смолою.

К нему и птица не летит, И тигр нейдет: лишь вихорь черный На древо смерти набежит — И мчится прочь, уже тлетворный.

И если туча оросит, Блуждая, лист его дремучий, С его ветвей, уж ядовит, Стекает дождь в песок горючий.

Слова лились, тяжелые и звучные, выстраивая перед слушателями мрачный, величественный образ Древа Смерти. Я видел, как менялись лица редких прохожих, замедлявших шаг. Кто-то остановился совсем, прислонившись к фонарному столбу. Пожилая женщина с сумкой на колесиках замерла, ее морщинистое лицо стало неподвижным и внимательным. Даже ветер, казалось, стих, чтобы не мешать. Зрители слушали стих как завороженные. И неудивительно – во многом это одно из самых сильных, произведений Пушкина. Здесь была и гипнотическая, жестокая красота опустошенной природы, и глубокая метафоричность, и та самая, неизбывная суть человеческой натуры, темная и рациональная одновременно. Мы так склонны к деструктивному поведению, к использованию смерти как инструмента...

Но человека человек Послал к анчару властным взглядом, И тот послушно в путь потек И к утру возвратился с ядом.

Принес он смертную смолу Да ветвь с увядшими листами, И пот по бледному челу Струился хладными ручьями;

Принес — и ослабел и лег Под сводом шалаша на лыки, И умер бедный раб у ног Непобедимого владыки.

А царь тем ядом напитал Свои послушливые стрелы И с ними гибель разослал К соседям в чуждые пределы.

Я читал дальше, и в голосе моем звучали и покорность раба, и холодная, абсолютная власть царя. История разворачивалась неумолимо, как древняя трагедия. Аплодисменты, когда я закончил, снова были не бурными, а скорее сдержанными, уважительными – несколько пар ладоней, хлопающих без спешки, задумчиво. Но они были! От людей, которые специально собрались, чтобы послушать. Это было невероятно приятно, грело изнутри, несмотря на мрачный, безысходный финал стиха. Люди. Их реакция, их внимание – это и есть ответ на многие вопросы. В каком-то смысле – на любой.

– Замечательно. Просто великолепно! – раздался новый, громкий и немного скрипучий голос.

Я обернулся. К нашей маленькой группе присоединился… пигмей? Существо не выше метра, с корпусом, напоминавшим бочонок из темного, лакированного бамбука. Его лицо было добродушным, с широкой улыбкой во все 32 ровных белых зуба, а вместо рук – гибкие манипуляторы, тоже сделанные под полированный бамбук с сочленениями. Один из этих манипуляторов был поднят, большой «бамбуковый» палец торчал вверх. Он был одет в крошечный, но безупречно чистый фартук.

– Такой талант нужно хорошо кормить! – провозгласил он, и его глаза сверкнули. – Рамен за мой счет! Первоклассный, на двойном бульоне! Приходи после смены, малец!

Прикольный мужичок. Странный, конечно, до невозможности, но от него веяло такой искренней, почти отцовской доброжелательностью и щедростью, что настороженность не возникала.

Бель, все еще стоявшая рядом, наклонилась ко мне и тихо, так, чтобы слышал только я, сказала на ухо: – Это хозяин лапшичной. По правую руку от нашего выхода. Готовит сам. Говорят, лучший рамен в квартале. Можешь смело принимать угощение – не отравишься.- В ее голосе звучали легкие, одобрительные нотки.

Я кивнул в ответ существу-бамбуку: – Спасибо. Обязательно загляну. Внутри же я скептически покрутил мысленным пером. Попробовать, конечно, можно, но вряд ли я стану частым гостем. Во-первых, деньги. Каждый дени на счету. Во-вторых, я не люблю есть, когда на тебя пристально смотрят, а в такой маленькой, наверняка аутентичной лавке избежать внимания хозяина или других посетителей будет сложно.

Мое внимание перехватила еще одна реакция. Из магазина прямо напротив, из двери, над которой висела неоновая вывеска в форме виниловой пластинки, вышла девушка. Она наблюдала за всей сценой, прислонившись к дверному косяку, со скрещенными на груди руками. На ней были наушники-оголовья, а стиль одежды – рваные джинсы и широкий свитер – кричал о бунтарском, музыкальном вкусе. Удивительно, но даже здесь, в этом причудливом месте, существовало свое разделение: виниловые пластинки в ее магазине считались куда более престижным, «хайповым» и дорогим товаром, чем наши скромные диски. Но это было не главное.

Главное началось сейчас. Мои уши, которые я к этому моменту уже расслабил, вдруг резко, помимо моей воли, натянулись в струнку и повернулись в сторону, как локаторы. Хвост, только что спокойно вилявший у ног, мгновенно вспушился, шерсть встала дыбом, и он изогнулся напряженной дугой, почти трубой. По спине пробежала волна инстинктивной, животной неприязни, и я едва сдержал низкое, предупреждающее шипение, которое рвалось из горла. Это был чистый, древний рефлекс.

И ровно то же самое происходило с девушкой напротив. Я теперь ясно разглядел два острых, подвижных уха, покрытых короткой черной шерстью. Ее собственный хвост, резко выпрямился и взъерошился. Ее поза стала угрожающей, а на лице, прежде нейтральном, появился такой же четкий, неприкрытый оскал настороженности и почти враждебности. Она была кошачьим тиреном. И, судя по немой, мгновенной реакции, испытывала ко мне точно такую же инстинктивную, глубоко запрятанную неприязнь, какую чувствовал и я. Мы были представителями одного «вида», но просто чужими, чье присутствие на одной территории мозг и тело воспринимали как угрозу.

Наши взгляды встретились – два желтых, узких зрачка (ее) против, наверное, таких же суженных у меня. Между нами, через улицу, проскочила немая, полная напряжения молния взаимного признания и отторжения. Это длилось всего секунду.

Напряжение повисло в воздухе густое, почти осязаемое, как запах озона перед грозой. Мы перестали замечать окружающий мир – притихших зевак, улыбающегося бамбукового пигмея, даже Бель и ту высокую розоволосую девушку. Сузился весь мир до двух точек: ее желтых, горящих недобрым огнем зрачков и моих, наверное, таких же. Инстинкт, древний и неумолимый, диктовал свои правила. Не отрывая взгляда, мы синхронно сделали шаг в сторону, затем еще один, описывая на пыльном тротуаре медленный, ритуальный круг. Шерсть на наших хвостах топорщилась, ушки были прижаты. Мы остановились, оказавшись почти на тех же местах, но теперь уже демонстративно показали друг другу клыки – негромкое, беззвучное рычание заставляло вибрировать грудную клетку. Это была прелюдия к прыжку, к когтям, к драке.

Но прыжка не последовало. В последний момент, когда мышцы уже напряглись для броска, на мое плечо легла твердая, но не грубая рука Бель. Ее хватка была уверенной, сдерживающей. Ровно в тот же миг высокая розоволосая девушка схватила за плечи Некомию, удерживая ее на месте.

– Ну и что это такое? – прозвучал спокойный, но полный откровенной претензии голос розоволосой. Она смотрела на свою подругу, и в ее глазах читалось скорее раздражение, чем испуг.

– Чужак, – выдохнула Некомия, не сводя с меня взгляда, полного немой ненависти.

– Аналогично, – тут же, сквозь стиснутые зубы, пробурчал я в ответ на немой вопрос Бель, которая смотрела на меня с укоризной и недоумением.

– Викт, Некомия и Николь часто бывают у нас, как и ее друзья, – тихо, но четко сказала Бель мне, словно напоминая о правилах места. – Они свои.

– Значит, ты чужой! – почти взвизгнула кошатина, тряся головой в руках подруги.

– А ну-ка, повтори, че вякнула! – я рванулся вперед, но рука Бель стала железной.

– ТИХО! – прогремело на два голоса. Бель и Николь синхронно встряхнули нас, как котят, решительно разводя в стороны. Горячая волна ярости схлынула, уступив место холодному, колючему раздражению. Хотя, если честно, у меня было стойкое ощущение, что в гипотетической драке я бы проиграл. Как минимум потому, что эта Некомия была сантиметров на двадцать выше моих жалких 122-х. Да и ладно, тут почти все выше меня.

– Значит так, – властно заявила Николь, все еще держа свою подругу. – Драки не будет. Попытаетесь устроить – ты вылетишь с работы, а ты, – она ткнула пальцем в лоб Некомии, – лишишься на неделю тунца премиум-класса.

Надо же. Даже выражения и ультиматумы оказались похожи, только угрозы подобраны под адресата. Чтобы хоть как-то оставить за собой последнее слово и выпустить пар, я высунулся из-за спины Бель и, сделав самое глупое лицо, на которое был способен, показал Некомии язык. Ответ не заставил себя ждать – зеркальный жест, дополненный злобным прищуром. И почти сразу за этим мы оба услышали два синхронных, громких и выразительных звука ладони, шлепнувшейся по лицу. Фейспалм Бель и Николь был настолько идеально скоординирован, что казался частью какого-то абсурдного ритуала.

Где-то через десять минут атмосфера в помещении видеопроката все еще была наэлектризована, но уже походила на поле боя после перемирия – тихо, но ходить надо осторожно, чтобы не наступить на неразорвавшийся снаряд. Нас, скрепя сердце, перезнакомили.

Итак, собственно, начнем с «противного», как я мысленно ее окрестил. Некомия Мана. Тирен, кошачьей разновидность. Рост, учитывая вечно настороженные ушки, в районе 140 сантиметров. Одета… как по мне, аляповато и вырвиглазно. Стиль «псевдо-шиноби»: темные, обтягивающие штаны с множеством кармашков и стяжек, такая же темная, но с ярко- крсными вставками, безрукавка, напоминающая бронежилет, и нарукавники. На поясе – не то сумка для инструментов, не то косметичка. Стиль, в общем-то, ей идет, подчеркивает гибкость и скрытность. Но зачем было подбирать весь гардероб в одной, такой агрессивной тематике? Выглядит так, будто она только что сошла со съемочной площадки низкобюджетного сериала.

Вторая – Николь Демара. Розовые волосы, уложенные в небрежную, но идеальную волну, высокий, модельный рост, который заставлял меня слегка задирать голову. Очень важный момент: мало какой парень разглядит ее умные, пронзительные глаза. Все внимание будет приковано к другим… достоинствам, которые она мастерски выставляет на показ с помощью облегающей рубашки и короткой юбки. Но вот что удивительно – это не выглядит пошло. Скорее как игра, тонкий расчет. Она выглядит как та самая девушка, которую можно легко напоить в баре и повести куда угодно. Иллюзия обманчива. У этой девушки деловая хватка как у питбуля, а в глазах – сталь. Она точно знает, что делает, и умеет добиваться своего без лишнего шума.

Насчет деловой хватки – тут, к моему внутреннему удовольствию, слегка оплошал сам Вайз. Пока мы с Некомией скалились друг на друга, Николь под благовидным предлогом («Бель, помоги-ка мне выбрать новый фильм, тут один диск заинтересовал…») смогла увести мою новоявленную начальницу. А оставшись с Вайзом наедине, используя весь арсенал своих «аргументов» (улыбка, наклон головы, томный взгляд сквозь ресницы), за пару минут убедила его дать ей и ее «бедной, трудолюбивой подружке» очередную, дополнительную скидку на «аренду целой пачки фильмов». Почему я не вмешался? Во-первых, не мое дело. Во-вторых… кошатина. Она стояла в двух шагах, и все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не поворачиваться к ней спиной и следить за каждым движением ее хвоста.

Официально заявляю: мы с ней не поладим. Никогда. Это не личная неприязнь на уровне разума. Скорее, глубинное, животное, химическое отторжение, как у двух котов, встретившихся на одной территории. Но, что интересно, от нее не исходит ощущения настоящей, злой угрозы. Неприятно – да. Раздражает – еще как. Но не страшно. Просто… чужая. Чужой на моей новой, пока еще шаткой, территории.

Пока Николь и владельцы проката обсуждали условия скидок и новые поступления, я сидел за прилавком, уткнувшись в свою тетрадь, и пытался снова погрузиться в мир письма. Бумага была островком спокойствия в этом море странных социальных взаимодействий. Некомия, с другой стороны, устроилась на низком табурете у стеллажа с комедиями, делая вид, что с огромным интересом изучает обложки, на которых сияли улыбки актеров. Мы оба старались изо всех сил максимально не замечать друг друга, создавая невидимую, но прочную стену молчания. Хотя где-то на уровне инстинкта оба понимали – это не выход, лишь отсрочка. Можно сказать, мы пытались убежать от реальности этого напряженного сосуществования. Но увы. Такова жизнь, особенно когда ты заперт в одном помещении с существом, которое твоя же природа велит считать конкурентом.

Тишина стала настолько громкой, что, казалось, ее можно было пощупать. И ее решила нарушить она.

– Так и будешь молчать? Или скажешь хоть что-то? – ее голос прозвучал резко, но без прежней яростной шипящей ноты. Скорее устало.

Я не поднял головы, следя за кончиком ручки. – А что говорить? Ты мне не нравишься, но я буду терпеть тебя, потому что шеф просила. И вообще, – я наконец поднял на нее взгляд, – тебе не стыдно на детей наезжать?

Она фыркнула, но это был уже не агрессивный звук, а скорее презрительный. – Пф. Слабак ты, так и говори.

– Неа, – я покачал головой и снова уставился в тетрадь, – я не поддамся на провокацию. Мне работа нужна.

– И что ты делаешь здесь? В бумажке рисуешь? Велика работа.

– Я закончил свою работу и сейчас ожидаю клиентов. В частности, – я нарочито медленно обвел взглядом пустой зал и остановился на ней, – общаюсь с одной клиенткой, которая мне не нравится.

– Тогда я на тебя жалобу напишу, – заявила она, скрестив руки на груди.

– А я не знаю, где жалобная книга. Так что можешь ее озвучить – я передам содержание шефу.

Девушка снова фыркнула, но на этот раз в уголке ее рта дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. Она откинулась спиной на стеллаж, который слегка качнулся от удара. Простояла так какое-то время, дыша ровно, и постепенно признаки раздражения стали сходить с ее лица и тела. Уши, прежде прижатые к голове, расслабились и слегка развернулись в стороны. Хвост, бывший сжатым прутом, опустился и лишь кончиком лениво помахивал в стороны.

– Ты слабее меня. Почему такой спокойный? – спросила она уже без вызова, с искренним, любопытством.

– Потому что страх убивает разум, – ответил я, цитируя чужую, но такую подходящую мудрость.

– Поэтому ты не боишься?

– Поэтому я борюсь с ним. И поэтому, – я ненадолго встретился с ней взглядом, – я могу быть абсурдно храбрым, когда это необходимо.

– Это зовется слабоумием, – парировала она, но уже без злобы.

– Слабоумие и отвага – мой девиз по жизни.

– Тогда ты странный и глупый. Зачем лезть в пасть к тигру?

– Иногда, – я отложил ручку и полностью повернулся к ней, – просто нет иного выхода. Тигр уже перед тобой, и отступать некуда.

Девушка посмотрела на меня долгим, оценивающим, тяжелым взглядом. В ее желтых глазах что-то изменилось, сместилось. Потом, молча, она по-кошачьи, с изящной небрежностью потянулась, выгнув спину дугой, размяв плечи. И в два легких, почти бесшумных шага оказалась рядом со мной у прилавка, но не напротив, а сбоку. Она поняла. Поняла, что я не потерплю ее у себя за спиной – инстинкт сработал бы немедленно. Поэтому она заняла позицию, где мы оба могли видеть друг друга, где у меня оставалась иллюзия контроля и пространства для маневра. Это было… приятно. Знак уважения, пусть и вынужденного.

А после, склонив голову, она заглянула в мою тетрадь, читая написанное.

– Насекомые… бррр… – она поежилась всем телом, и ушки на ее макушке нервно всколыхнулись. – Не люблю их. Мерзкие.

– А кто любит? Никто не любит, – согласился я. – А еще они очень страшные, если вблизи посмотреть. Представь жужжащую, сегментированную, абсолютно чуждую тебе жизнь размером с фалангу пальца.- Поскольку делать мне было абсолютно нечего, а свободные уши для моей словесной экскурсии в были только одни, настало время для неспешного, методичного выедания мозгов чайной ложечкой обладательнице этих очень милых и выразительных ушек.

– И ты правда хочешь сделать девушку героиней с такой… неприятной способностью? Контроль над насекомыми? Фу! – она скривилась.

– А кто говорит, что она будет героиней? – спросил я, приподняв бровь.

– Но ты пишешь, что она хочет стать героиней, – парировала Некомия, ткнув коготком в строчку.

– А часто в нашей жизни то, что мы хотим, и то, что получается, совпадает? – спросил я тихо.

В этот момент глаза девушки сначала широко распахнулись от неожиданности, а потом медленно вернулись к обычному размеру. Она посмотрела на меня как-то странно, задумчиво, но не стала комментировать мои слова, просто перескочив на другую тему, будто испугавшись глубины только что мелькнувшей мысли.

– Значит, она будет злодейкой? Нет, постой… хм… – она прикусила губу, явно напрягая извилины. – Она будет героем, которого все принимают за злодея? – выпалила она наконец.

Тут даже моя логика на мгновение спасовала. Но… черт возьми, она интуитивно попала очень близко к цели.

– Тейлор… сложный персонаж, – начал я, выбирая слова. – Она… как бы ее описать… Она будет идти к своей цели. До самого конца. Пан или пропал. «Победа или смерть», но только смерть для нее – слишком легкий выход. Я пока что так вижу ее путь.

Взгляд Некомии снова изменился. Теперь в нем стало меньше настороженности и больше… тепла? Заинтересованности? Непонятно, но никаких плохих, колючих ощущений это не вызывало.

– Возможно, этой Тейлор придется повзрослеть в ходе твоей книги… очень быстро и очень больно, – тихо проговорила Некомия, и в ее голосе вдруг послышалась тень собственного, непонятного мне опыта. – Пожалуй, я куплю ее себе. Ня.

Улыбка, широкая и солнечная, осветила лицо невысокой девушки. И должен сказать – она умеет улыбаться по-настоящему. Ее улыбка была именно солнечной: яркой, доброй, излучающей позитив во все стороны, несмотря на наши предыдущие взаимные шипения. Было забавно слышать это междометие «ня» в конце фразы, но, черт возьми, почему бы и нет? У каждого свои тараканы в голове, а у тиренов часто бывают еще и свои речевые особенности.

– Ну что, котенок, обрадовался, что сестренка купит твою книгу? Ня? – она игриво ткнула меня локтем в бок.

И тут случилось нечто, чего я никак не ожидал. Меня обняли за плечо. Сильно, по-дружески, но аккуратно – без того давления, которое могло бы вызвать протест. Чувствовалось, что в этих руках скрыта сила, способная сжать гораздо крепче, но она сознательно ее сдерживала. И еще… она стала теплее. Не в прямом смысле, а в отношениях. Быстро, почти молниеносно. Непонятно. Но, как говорится, грех жаловаться. Она, в сущности, оказалась неплохой, хоть и вспыльчивой девушкой. Так что пора было задвинуть подальше инстинкты собственника и территориальные претензии и попытаться вести себя как взрослые, разумные существа. Пусть и с хвостами и ушами.

– Бель я тебе не отдам, и не мечтай. Она мой работодатель, – процедил я чуть хрипловато, стараясь сохранить на лице маску невозмутимой серьезности, хотя в уголках губ уже начинала играть предательская дрожь, грозящая перерасти в смех. Вся ситуация – шипящее противостояние, внезапно сменившееся почти дружеской возней – была настолько абсурдна, что даже мое упрямство начало давать трещины.

Некомия замерла на секунду, ее желтые глаза широко распахнулись от неожиданности такой формулировки, а потом ее будто прорвало. Она залилась звонким, каскадным, совершенно беззлобным смехом, который эхом отозвался в пустом зале. Она даже схватилась за живот, слегка согнувшись. Видимо, мой напыщенный тон или сама идея «не отдавать Бель», словно это был ценный приз, а не человек, показалась ей до невозможности забавной. Судя по этой искренней реакции, меня поняли правильно – не как ревнивого соперника, всерьез вступившего в борьбу за территорию и внимание, а как того, кто просто, может быть, чуть неуклюже, обозначает границы в этой новой, только что установившейся и еще хрупкой динамике.

– Цундере! – выпалила она сквозь смех, вытирая слезинку с ресниц и тыча в меня пальчиком с коротким, аккуратным коготком. Ее ушки весело подрагивали.

– Хшшш! – зашипел я уже почти понарошку, изображая возмущение, но она не испугалась ни на йоту. Вместо отступления она сделала молниеносное движение – резко наклонилась, и в следующее мгновение ее цепкие, теплые пальцы уже растягивали мне щеки в стороны, превращая мое лицо в нелепую гримасу. Пришлось отбиваться уже по-настоящему, упираясь руками в стойку и пытаясь вывернуться, но она оказалась проворнее, сильнее и, что главное, настроенной на игру. Впрочем, это была уже не драка и даже не ссора, а та самая возня, которая стирает остатки напряжения. Жалко, конечно, мое достоинство, но особо ничего страшного не случилось. Ничто, кроме моего немного пострадавшего эго и прически, не понесло урона. В воздухе остался лишь запах ее парфюма – что-то сладковато-древесное, с ноткой специй – да легкое, щемящее чувство странного.

Вскоре Некомии, видимо, наскучило дразнить неповоротливого «котенка», и она, как стрела, метнулась в сторону подсобки, откуда доносились приглушенные голоса Вайза, Бель и Николь, все еще обсуждавших деловые тонкости. Дверь за ней прикрылась, и я снова остался в своей скорлупе тишины. Поправив смятый в борьбе свитер и отряхнувшись, я глубоко вздохнул и снова погрузился в свой будущий Magnum Opus. Бумага под рукой была шероховатой и уютной, а строки – спасательным кругом, за который можно было ухватиться, чтобы не потеряться в потоке новых впечатлений.

За следующие пару часов тишину изредка нарушал звонок на двери. Пришли несколько арендаторов – кто-то деловито выбирал новые диски, кто-то, слегка виновато улыбаясь, возвращал просроченные. Деньги я брал по простой, но продуманной до гениальности формуле, которую мне объяснила Бель. Варианта было два: либо месячная фиксированная аренда (если заявленный срок превышал или равнялся 30 дням), либо комбинированный – небольшой фиксированный взнос плюс ежедневная плата. Второй вариант, как оказалось, был выгоднее для всех, если брать фильм на срок до двух недель. Смысл был в стимуле: чем быстрее посмотришь и вернешь – тем меньше в итоге заплатишь, а значит, сможешь взять больше разных лент за те же деньги. Простая, но эффективная бизнес-схема, подстегивающая оборот и лояльность клиентов.

Меня же больше всего устраивала та кристальная, почти механическая ясность, с которой можно было работать. Никаких сложных договоров, процентов, скрытых условий. Человек пришел, выбрал диск – я записываю название, имя и дату в толстый журнал с протертой клеенчатой обложкой. Вернул – считаю дни по календарю, называю сумму, звенит кассовый аппарат (старый, но исправный). Банбу, по идее, был создан для этой рутинной работы, но, как я быстро заметил, клиенты – от подростков до пожилых людей – явно предпочитали вести диалог с живым, пусть и невысоким работником, чем с роботом, даже если тот был стилизован под милого зайца. Это неосознанное человеческое предпочтение работало мне на руку. Как позже, за чаем, объяснила Бель, основную дневную, более спокойную смену будет держать как раз Банбу, а моей вотчиной станут вечера – время, когда люди, возвращаясь с работы, заглядывали за развлечением на ночь. Наплыв был больше, суета приятнее. И учитывая, что плата у меня была сдельной – чем больше операций проведешь, тем больше получишь, – такой расклад устраивал меня полностью. Была в этом какая-то справедливая прямая связь: приложил усилия – получил результат.

Кстати, раз уж зашла речь о работе и о том, как я к ней отношусь... почему бы не порассуждать немного вслух, о моем, как ни странно это прозвучит, любимом и несомненно самом понятном мне времяпрепровождении? То есть, собственно, о работе как явлении, о том, чем она была для меня там, в прошлой жизни, и чем становится здесь.

Ну, начнем с плюсов прошлого. Мне тогда, если смотреть без розовых очков, невероятно повезло устроиться на то, что в наших кругах называли «блатным» местом. Хотя, если честно, правильнее сказать – меня протащили на него по знакомству, по родственной жилке. Спасибо отцу. Не за нотации, а за действие. История была, если оглядываться, дурацкая и типичная: по юношескому максимализму, обиде на систему и глупой романтике я махнул рукой на институт и прямиком, как по наклонной, покатился в армию. Отдал долг, вернулся с твердым намерением все наверстать, но жизнь – не учебник: я опоздал со сроками восстановления, места были заняты, административная машина дала сбой. Итог: я не учусь, перспектив – ноль, будущее висит в тумане. Отец тогда не стал читать долгих моралей о пользе образования – он, человек дела, просто помог. Пропихнул меня в свою же, строительную бригаду, которая кочевала от объекта к объекту. Первое время было... адски сложно. Я был самым младшим, зеленым, белой вороной среди закаленных в авралах и бесконечных переездах мужиков, прямо как сейчас здесь, в прокате, посреди всех этих незнакомых дисков, роботов и людей со своими пожеланиями. Мне приходилось учиться всему с нуля и на ходу: и технологии, от которых в институте остались лишь смутные воспоминания, и тому, как не переругаться намертво со всеми на объекте из-за усталости и грязи, и как физически выживать, таская мешки и балки, чтобы не свалиться замертво к концу смены.

Следующий, оглушительный плюс той работы – деньги. «Деньги, деньги, дребеденьги, позабыв покой и лень, делай деньги, делай деньги, а остальное всё дребедень, а остальное всё дребебедень!» – эта ироничная, навязчивая песенка про мальчика-Бобби из старого мультика крутилась у меня в голове пластинкой каждый раз, когда нам присылали денюжку. Поучительная история, если вдуматься, о подмене ценностей. Но тогда... тогда это был гимн. Так вот, денежки... С ними на той работе все было по-настоящему круто. Реально, без преувеличений. Причина была проста и честна: мы работали не по рискованной сдельщине, где все зависело от погоды, прихоти прораба и мифических «объемов», а по твердому, четко прописанному в контракте окладу. Хорошая, достойная зарплата для парня без образования, и что главное – каждый месяц, ровно в один и тот же день, как по часам, без задержек, без унизительных отговорок про «кризис», «денег пока нет, потерпи» или «следующей неделей». Без этих вечных спутников многих вольных строителей. Главное – самому свою работу не забывать делать качественно и в срок. Это была редкая в том мире предсказуемость.

Следующий плюс – путешествия. Вернее, бесконечные командировки. Мы не сидели на одном месте. За несколько лет я исколесил, наверное, полстраны, видел ее не с парадного фасада курортов и столиц, а с изнанки – бескрайние поля под низким небом, чахлые леса, монструозные промзоны на окраинах городов, уютные, затерянные в глуши поселки, где время текло иначе. Разные края необъятной Родины – от сырой, моховой тайги, где воздух пах хвоей и сыростью, до выжженных, пыльных степей.

А в минусах... Ну, здесь начиналась обратная сторона медали. Одним из главных, подтачивающих душу недостатков была рутина. Я, как оказалось, ее не просто не люблю – я ею задыхаюсь. Возможно, если верить этим глупым гороскопам (в которые я не верю, но для красного словца сгодится), во мне слишком много от воздушного знака – я всегда был склонен к ветреному, непоседливому поведению, к поиску новизны. А там... там был железный график. Изо дня в день, из недели в неделю: один и тот же вид из окна бытовки на один и тот же грязный котлован или каркас здания, одни и те же чертежи, запах бетона, пыли и махорки, одни и те же, давно изученные до каждой морщинки лица коллег в тесном вагончике за обедом.

Второй недостаток – это, как ни парадоксально, те самые поездки. Да, это был плюс, но он же, словно тень, оборачивался и минусом. Я банально, физически и ментально, выматывался от постоянной жизни на колесах. От бесконечной дороги в тесной «газели», трясущейся по разбитым трассам. От жизни по принципу «чемодан – бытовка – чемодан». От вечных временных пристанищ – то холодных общежитий с прогнившими полами, то душных контейнеров, раскаляющихся днем на солнце. От отсутствия своего угла, где можно было бы просто... остаться наедине с собой. Из-за этого, после ухода с той работы, я долго вообще никуда не хотел ехать, даже в отпуск – накатывало стойкое, почти физическое отвращение к самому понятию дороги, к запаху бензина и асфальта.

Третий, и, пожалуй, самый тяжелый минус – хронический, высасывающий все соки недостаток времени и сил на себя. Жизнь превратилась в замкнутый, безрадостный круг: работа – ужин – сон – работа. Приходя с объекта, я был как выжатый лимон. Не телом даже – телом я был крепок и привычен к нагрузке, а душой. Мог хотеть что-то сделать – дочитать заброшенную книгу, досмотреть сериал, начать, наконец, писать что-то свое, или просто побездельничать, уставившись в потолок, – но когда внутренней, моральной энергии ноль, а физическая – на исходе, сделать что-то сверх необходимого для базового выживания (поесть, помыться, заснуть) было подвигом. А мораль падала, опускалась на дно как раз из-за первой, главной причины – из-за удушающей, бессмысленной на длинной дистанции рутины, которая медленно, но верно стирала краски мира до оттенков серой пыли и усталости.

В целом же, если отбросить поэзию усталости... меня тогда многое устраивало. Это был честный, мужской, без сантиментов, договор с жизнью. Я четко понимал условия: ты отдаешь свое время, свои силы, часть своего здоровья и душевного покоя, а в ответ получаешь стабильный заработок, крышу над головой и своеобразный, суровый билет для путешествия по рабочей стороне страны. Это была своя, жесткая, но честная школа. И, как ни странно, сейчас, сидя в тихом, пахнущем нафталином и пылью зале видеопроката, в этой новой, пока еще неуютной и странной реальности, я иногда ловил себя на мысли, что скучаю по той простой ясности. По тому чувству, когда в конце дня ты физически ощущаешь сделанное – усталые мышцы, мозоли на руках, – и это ощущение заменяет тысячу слов и сомнений. Здесь же все было иначе – тише, тоньше, сложнее. И только время могло показать, какая из этих работ в итоге окажется тяжелее.

А здесь, в этом новом, еще не обжитом мире, устроившись на работу, которая по сути является лишь подработкой, я получил доступ к самому прибыльному временному промежутку — вечерним часам, когда поток клиентов достигает своего пика. Хотя, если размышлять цинично и без прикрас, быть может, меня просто пожалели. Пожалели того самого «мелкого» приютского паренька с хвостом, протеже их знакомой Эллен, и приняли для галочки, чтобы не обидеть рекомендателя... Если это так, то пусть. Пусть даже мне, сквозь толщу благодарности, не нравится сам факт такого снисходительного милосердия. Но я готов это проглотить. Деньги, как известно, не пахнут. А жалость... что ж, я потерплю. От жалости еще никто не умирал, и с меня точно ничего не убудет.

С другой стороны, если отбросить самокопание, это косвенно описывает моих новых работодателей, Вайза и Бель, как людей не самых плохих. Они могли бы и отказать, сославшись на возраст или отсутствие опыта, но не сделали этого. Их странная, почти семейная атмосфера, эта смесь отстраненности и внезапной теплоты... она вызывает недоверие, но и какое-то смутное любопытство. Однако меня по-прежнему настораживают их знакомства. Возьмем, к примеру, Николь. За внешностью легкомысленной простушки, одетой как на ярмарку тщеславия, скрывается умный, расчетливый и весьма циничный ум. Она не стесняется выставлять эту циничность напоказ, легко манипулирует собеседниками и отдает распоряжения своей подруге с такой естественностью, что это сомнений не вызывает — она здесь главная. То, что Некомия относится к ней хорошо и слушается, — не показатель доброты Николь. Человек, да и тирен, тоже — тварь привычки. Ко всему можно привыкнуть, даже к токсичной, но выгодной связи.

Что же может связывать такую девушку, как Николь, с владельцами тихого, почти провинциального видеопроката? Интересный вопрос, который не дает покоя. Общая работа? Не похожа Николь на поставщика новинок для полок — уж слишком она... яркая, нетехничная. И на представителя какого-либо ведомства — тем более. Нет, она мне скорее напоминает кого-то из полукриминального мира. Того, кто торгует чем-то «с черного хода». Выдает ее манера торговаться за каждую мелочь, выжимая скидки, как сок из лимона. Выдает и вызывающая, подчеркнуто сексуальная одежда — классический прием, чтобы клиент (или партнер) думал не головой, а... другими частями тела. Ее поведение отточено под эту же роль.

В то же время Некомия... Ее тело, хоть и скрытое под аляповатой одеждой, при движении выдает не просто грацию хищника, а отточенную, дисциплинированную силу бойца. Мышцы играют под кожей не случайными спазмами, а четкими, контролируемыми переходами. Она сильнее, чем кажется на первый взгляд, и эта сила не для красоты. Она вполне может быть кем-то вроде телохранителя или «силовой поддержки». Это в духе Некоматы — судя по короткому общению, шевелить мозгами, строить сложные схемы ей явно менее интересно, чем полагаться на реакцию и кулаки. Значит, она — силовая, исполнительная сторона этого дуэта.

Но чем же таким «нелегальным» можно торговать в наше время, чтобы это не привлекло внимания серьезных структур вроде СОБеЗ-а или крупного криминала? Явно не наркотики. И явно не оружие. И то, и другое — это всегда огромное, нездоровое внимание. А для скромного магазинчика с неброской вывеской «Случайное Воспроизведение» такое внимание смерти подобно. Оно мгновенно сожрет всю эту показную идиллию.

Возможно, через прокат идет сбыт краденой или контрафактной техники? Магнитофоны, видеоплееры, разборка, починка... Всем этим можно заниматься в той самой таинственной подсобке за серой дверью. А позже, под покровом вечера, когда в зале нет лишних глаз и ушей, можно забрать готовый товар или передать новую партию «сырья»... Звучит уже очень подозрительно!

С этими невеселыми мыслями я продолжал свой путь обратно в приют, ноги автоматически отмеряя шаги по знакомым, постепенно темнеющим улицам. И все никак не мог отвязаться от навязчивого любопытства: что же такого скрывают эти, казалось бы, милые девушки? Хм... Чем вообще можно торговать нелегально, используя видеопрокат как прикрытие? Ну, из самого простого и очевидного — пиратские диски. Штамповка новинок, которые еще даже не вышли в официальный прокат, или тех, что сняты с распределения. «Клубничка», конечно же, — вечная классика подпольного бизнеса. Если есть оборудование для записи, хотя бы примитивное, то с болванок можно гнать копии пачками. Первые два пункта верны с вероятностью процентов девяносто — с этого действительно можно иметь солидную сверхприбыль при минимальных вложениях. Запчасти к устаревшей технике? Возможно... Но за три часа моей смены ко мне никто не подошел с вопросом типа «а есть ли шестеренка для такого-то видеомагнитофона?». Так что этому варианту дам процентов тридцать, и то — это, пожалуй, слишком щедро. Тогда для чего приходили эти подозрительные девицы? Непонятно. Ладно, подумаю еще, но позже. А то голова уже начинает пухнуть от этой каши из догадок.

Проходя мимо очередного магазина — на этот раз скромного магазинчика электроники с панелью из мерцающих экранчиков в витрине — я сам не заметил, как привычно перескочил с чтения местных иероглифов на беглое восприятие английских слов, вкрапленных в текст рекламы... А ведь это тоже интересно и весьма странно. Английский — это же язык моего прошлого мира, международный, язык технологий и поп-культуры. Я знал его довольно посредственно, на уровне, достаточном для чтения интерфейсов и смутного понимания диалогов в фильмах без перевода. А здесь он мелькает постоянно, но не как цельный язык, а именно в виде отдельных заимствованных слов или устойчивых выражений: «sale», «open», «cool», «no problem». Откуда это? Моя теория такова: до Великого Краха, или как там здесь называют ту катастрофу, мир был во многом похож на мой старый — с национальными государствами, народами и их языками. А после катаклизма, в горниле выживания и массовых миграций, произошло тотальное смешение культур. Языки начали сливаться, удобные и короткие слова из одних вытесняли громоздкие конструкции других, порождая этот причудливый лингвистический коктейль.

Вот вам пример из моего мира: слово «портфель» — исконно французское, но вошло в русский язык наравне с «ранцем», обретя свою жизнь. Так и здесь. В речи мелькают слова из английского, французского, немецкого, русского (да-да, я слышал парочку знакомых корней, обычно в грубоватых или сугубо технических контекстах), японского и бог знает еще каких языков. Русские слова, как я подметил, используются редко и преимущественно в криминальной или околоармейской среде — видимо, из-за их резкого, «агрессивного» для местного уха звучания. Забавно такое наблюдать, но в целом это смешение культур, этот «суп народов», как я бы его назвал, вышел на удивление органичным и живым. Он не кажется искусственным. Он просто есть, как воздух, — и в этом ощущается подлинная, пусть и странная, история этого мира.

Возможно, эту тайну я тоже разгадаю… когда-нибудь. А пока что она не столь уж и важна в бесконечном списке моих текущих проблем. Но я интуитивно чувствую, что буду идти именно по этому пути — пути тихих вопросов и негромких наблюдений. Он ведет куда-то вглубь, в сердцевину этого странного места, и, кажется, рано или поздно я упрусь в какую-то правду. Хорошую или плохую — пока не знаю.

В поход, беспечный пешеход, Уйду, избыв печаль, — Спешит дорога от ворот В заманчивую даль, Свивая тысячу путей В один, бурливый, как река, Хотя, куда мне плыть по ней, Не знаю я пока!

Слова сами пришли на ум, тихой волной накатив из глубин памяти. За что я люблю Толкина — так это за его стихи. Поэзия великого писателя — не просто украшение, а живая кровь его миров. Она удивительно точно передает дух его вселенной, эту смесь тоски по утраченному и надежды на будущее. Она говорит о внутреннем мире героев порой красноречивее страниц описаний.

Но почему я вспомнил именно этот отрывок сейчас? Все просто. Мне самому предстоит своего рода «поход» — долгая, кропотливая работа за письменным столом. Нужно за ночь накатать объем хотя бы в первые пару глав первой книги. Задача не из легких, особенно если учесть, что писать так же, как Wildbow, я не смогу. По простой и непреложной причине: я — не он. Его стиль письма уникален тем, что сочетает в себе почти клаустрофобическую сосредоточенность на цели героя и движение словно по узкой калие одной сюжетной линии. При этом текст не становится плоским — в нем бьется живая, нервная динамика, а каждая сцена плотно набита деталями, ощущениями, внутренним напряжением. Я бы назвал его манеру одной из самых интересных и в то же время невероятно сложных для подражания. Без сомнения, то, что напишу я, по сути, можно будет назвать лишь вольным фанфиком. Но в этом и есть суть: я — автор. Я так вижу. И, как ни парадоксально, в свое время именно эта, столь ценимая мной теперь, манера Wildbow, в какой-то момент стала меня утомлять своей неумолимой напряженностью. Я не смог её дотерпеть до конца и оставшиеся семь книг проглотил в аудиоформате, позволив голосу чтеца расставить акценты вместо меня.

А вот специфика письма Толкина… она, как ни странно, куда ближе к традициям русской прозы, которые я впитал, сам того не замечая. Он щедро, не жалея времени и чернил, одаривает вниманием мир вокруг. У него природа, города, даже воздух — живые, дышащие, полные памяти и смысла. В его произведениях мир существует не как декорация, а как равноправный герой, и конечный образ получается на удивление объемным, насыщенным, осязаемым. Это мне импонирует куда больше. Поэтому, скорее всего, я пойду на компромисс: постараюсь сохранить сюжетную «костлявость», целеустремленность и мрачный реализм Wildbow, но одену этот скелет в плоть и кровь толкиновского внимания к миру. Возьму у одного кость истории, а у другого — душу пейзажа. Посмотрим, что выйдет.

– Мальчик, ты потерялся? Тебе помочь домой добраться?

Голос выдернул меня из литературных дебрей. Я поднял голову. О, снова здравствуй. Собезовец. Стоящий рядом с темно-синим патрульным электромобилем, человек в форменной куртке смотрел на меня с привычной смесью подозрения и формальной заботы.

– Не, я сам дойду, – буркнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я из приюта имени Джойса.

– Далековато ты забрался, – заключил страж порядка, и в его глазах мелькнуло что-то оценивающее. – Давай, я все же помогу тебе добраться. Безопаснее будет.

«Ага, – подумал я с внутренней усталостью. – А заодно пообщаешься с воспитательницами, сверишь факты, узнаешь, не состою ли я в каких-то бандах местечковых, не ношу ли с собой чего запретного». Устал я от этой постоянной, бдительной опеки, которая так легко может превратиться в давление.

– Хорошо, – сдался я, понимая, что спорить бесполезно и только привлечет лишнее внимание.

Я запрыгнул на холодное заднее сиденье салона, пахнущее пластиком, антисептиком и чужим потом. Машина тронулась почти бесшумно. Я смотрел в окно на проплывающие в темноте огни, чувствуя себя не столько спасенным, сколько конвоируемым. Когда добрались до знакомого мрачного здания приюта, собезовец, как я и предполагал, вышел вместе со мной и деловито направился ко входу, жестом предлагая мне идти впереди.

В ярко освещенном холле нас встретила дежурная воспитательница — та самая, уставшая женщина с добрыми, но измученными глазами. Собезовец вежливо поинтересовался мной, сверяя мою историю. Услышав, что я действительно из этого приюта, да еще и «учусь в престижной школе по программе для одаренных» (о, эта лицемерная строчка в моем деле!), он слегка расслабился, кивнул и, бросив на меня последний оценивающий взгляд, удалился. Везет, блин. Но облегчение было недолгим.

Мои дорогие нянечки, а точнее, одна из них, стоявшая передо мной, явно была не в духе. Ее лицо, обычно мягкое, сейчас было напряжено. Похоже, мне сегодня влетит по полной.

– Викт, – начала она, и в голосе звучало не столько раздражение, сколько тревога и усталость. – Почему ты так поздно? Уже почти комендантский час.

– Ну… я нашел подработку, – честно сказал я, опуская глаза. – Сегодня был первый день. Задержался, чтобы разобраться.

– Ты маленький еще для работы! – ее голос дрогнул. – Кто тебя взял? Быстро говори!

Плохо дело. Я, честно говоря, рассчитывал на более спокойную реакцию, на вопросы, на которые можно дать уклончивые ответы.

– Просто товары в магазине расставляю, – выпалил я, подбирая максимально невинную и скучную формулировку. – В видеопрокате, знаешь, такой старый… Ничего криминального! Клянусь.

На меня устремился очень недовольный, испытующий взгляд. Она искала следы лжи. Но, заметив, что я не моргнул, не отвел глаз и, в общем-то, говорил полуправду (я действительно расставлял диски по полкам), ее выражение смягчилось. Гнев сменился озабоченностью. Она медленно опустилась на корточки, чтобы оказаться со мной на одном уровне, и положила руки мне на плечи. Ее ладони были теплыми и шершавыми от работы.

– Викт, – сказала она тихо, смотря прямо в мои глаза. В ее голосе не было упрека, только глубокая, бессильная печаль. – Ты еще маленький. Пожалуйста… побудь ребенком. Хоть немного. Ты у нас хороший, умный, добрый, мы это видим. Но иногда… иногда нужно переставать быть взрослым. Позволить себе быть просто собой. Без этой… этой постоянной тяжести за спиной.

Я понимал каждое ее слово. Понимал, что мои действия не поощряются никакими законами и правилами, что они — крик отчаяния. Но жить так, как есть, в полной зависимости, в бессильном ожидании «лучшего будущего», я уже не мог. Это было сильнее меня.

– Я постараюсь… – прошептал я, и мой голос сорвался. – Просто… я не умею по-другому. Не могу. Не хочу.

Она долго смотрела на меня, и в ее глазах, казалось, отражалась вся боль мира, который заставляет детей взрослеть раньше времени. Потом она тяжело вздохнула, встала, потерла виски.

– Иди, Викт. Иди спать. Ты пропустил ужин, можешь считать это своим наказанием за опоздание, – сказала она уже ровным, но невероятно усталым голосом. Она явно вымоталась за день, а тут еще и я со своими проблемами. Простите, подумал я с горьким уколом вины, простите, что добавляю хлопот. Но хоть вам и неудобно, хоть это и нарушает все ваши правила… я не могу заставить себя отступить. Не могу отказаться от того, что кажется первым реальным, пусть и сомнительным, шансом вырваться из этой бесконечной очереди на «лучшее будущее». Пусть даже этот шанс пахнет старыми дисками, странными знакомствами и тайнами за серой дверью.

Глава 5

Ночь началась с едва прикрытыми глазами — сон не шёл, а дремота рассыпалась в прах каждый раз, стоило только приблизиться к её границе. Я ворочался с боку на бок, комкая тонкое одеяло, прислушиваясь к дыханию спящих соседей по комнате, и чувствовал, как медленно схожу с ума от собственных мыслей. Они метались в черепной коробке, точно обезумевшие птицы в слишком тесной клетке, и каждая новая мысль билась о прутья сильнее предыдущей.

Как отреагирует Макс на первые главы? Понравится ли ему? А если нет — что тогда? Макс был единственным, кому я вообще решался показывать написанное. Его мнение значило для меня больше, чем я готов был признать даже самому себе. Возьмётся ли помогать? Согласится ли тратить своё время на правки и советы для какого-то приютского мальчишки, который возомнил себя писателем?

А что с работой? Эта мысль была отдельным клубком ядовитых змей. Не впутался ли я в дела людей, чьи руки далеко не так чисты, как кажется при свете дня? Бель и Вайз выглядели такими... нормальными. Приветливыми. Но Эриду не тот город, где можно доверять внешности. Что, если за этими солнечными улыбками прячется нечто более страшное, чем любой чудовищный оскал из фильмов? Николь с её цепким взглядом акулы бизнеса, Некомия с повадками тренированного бойца, та серая дверь... Вариантов было слишком много, и все они вели в тёмные переулки, куда нормальные люди предпочитают не соваться.

Десятки вопросов, десятки страхов — они кружили бесконечный хоровод, не давая провалиться в спасительное забытье. Стоило лишь чуть прикрыть веки, как какая-нибудь новая тревога вцеплялась мёртвой хваткой и выдёргивала обратно — в липкую, тягучую реальность бессонницы. Веки наливались свинцовой тяжестью, тело требовало отдыха с настойчивостью загнанной лошади, но стоило сознанию начать погружаться в темноту, как нервные иглы вонзались под кожу, разгоняя остатки сна. Мысли бежали по замкнутому кругу, нарезая бесконечные петли, и в какой-то момент я поймал себя на том, что балансирую на самой грани лихорадочного полубезумия. Грань между реальностью и бредом истончилась до прозрачности папиросной бумаги.

И тут, словно издеваясь надо мной, проснулся голод. Если вечером я ещё держался на переизбытке впечатлений — новых лиц, разговоров, стихов, — то сейчас желудок напоминал о себе сосущей пустотой, высасывающей последние остатки сил. Ночная тишина давила на уши, и сквозь неё урчание в животе казалось оглушительным, способным разбудить всех вокруг.

В отчаянии я всё-таки поднялся с кровати. Простыня, сбившаяся за ночь в комок, противно липла к ногам. На цыпочках, стараясь не скрипеть старыми половицами, я пробрался к холодильнику в столовой приюта. Сердце колотилось где-то в горле — если поймают, объяснять побег посреди ночи будет невозможно. Но холодильник оказался заперт на висячий замок. Конечно. Чего ещё я ждал?

— Блин, — выдохнул я одними губами, почти беззвучно. Но внутри меня бушевала буря из отборных ругательств в адрес нянечек, их дурацкой бдительности и этой идиотской системы наказаний. Голодный, замёрзший, с распухшей от мыслей головой — вот он я, идеальный портрет неудачника. Толку от злости, конечно, никакого. Холодильник не откроется, еда не материализуется, сон не придёт.

Решение созрело само собой. Непроизвольно, как чих или зевота. Если не спится и не естся — значит, надо двигаться. Я слишком долго жил в приюте, чтобы не знать: лучший способ справиться с бессонницей — просто встать и пройтись погулять.

Ночной Эриду — совсем иной зверь, нежели его дневная версия. Днём здесь тишь, гладь да божья благодать: приличные люди спешат на работу, дети тащатся в школу, продавцы протирают пыль с витрин. Но как только солнце садится за горизонт, город сбрасывает маску респектабельности, как змея — старую кожу. Он являет своё истинное лицо — место кутежа, пьяного угара, а где-то в тёмных переулках, куда редко заглядывают патрули СОБез, — и откровенного, неприкрытого разврата.

Я оделся теплее, чем днём. Куртка — старая, на пару размеров больше, с капюшоном, выделанным белым искусственным мехом по краю. Плотные тяжёлые штаны, которые должны были хоть немного сдержать влагу. Обувь подвела — старые кроссовки, подошва которых помнила ещё прошлого хозяина, промокали мгновенно. Стоило выйти на улицу — и холодная вода уже хлюпала между пальцами. Но выбирать не приходилось.

Окно, знакомое дерево — отработанный маршрут, накатанный за месяцы мелких ночных вылазок. Кора мокрая и скользкая, ветки норовят хлестнуть по лицу. Секунда — и я уже на земле, в тени, отряхиваю ладони от намокшей трухи.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Как у Блока. У нас пейзаж не сильно отличался — те же подсвеченные желтоватым галогеном вывески, мокрый асфальт, отражающий огни расплывчатыми пятнами, редкие прохожие, кутающиеся в воротники. Ноги невольно понесли меня к улице Гортензии — в сторону района, который никогда не спит. Места, где можно найти проблемы на одни не в меру любопытные ушки. Места, куда нормальные люди ночью не суются.

Но когда я вообще умудрялся не влипать в истории? Правильно — никогда. Я всегда влетал в них с разбегу, с двух ног, с идиотским любопытством, которое вечно оказывалось сильнее инстинкта самосохранения. И судя по всему, госпожа Удача неизменно предпочитала демонстрировать мне свою филейную часть, а не приветливый лик. Вот и сейчас — просто не смог пройти мимо. Мимо чего? Я и сам ещё не знал. Но предчувствие уже зудело под ложечкой, где пустой желудок сводило голодной судорогой.

С неба сеялся мелкий, противный дождь. Не летний, тёплый и ласковый, а весенний, всё ещё хранящий в своих каплях колючий холод ушедшей зимы. Капли размером с мелкую дробь барабанили по капюшону, стекали тонкими ледяными струйками по куртке, оставляя тёмные дорожки на синтетической ткани. Руки я в карманы не прятал — не хватало ещё набрать воды в единственное относительно сухое место. Вместо этого я спрятал замёрзшие ладони в слишком длинных рукавах — размер куртки позволял. Край капюшона с меховой оторочкой защищал лицо от летящих капель, создавая иллюзию укрытия, но ноги... ноги промокли почти мгновенно, как только я ступил с газона на тротуар. Холод поднимался от ступней всё выше, пробираясь сквозь мокрую ткань штанов к коленям, к бёдрам, к самому позвоночнику, выстуживая изнутри, вымывая последнее тепло.

Я шёл вперёд, втягивая голову в плечи, и чувствовал, как город постепенно меняется вокруг. Аккуратные домики спального района остались за спиной, их сменили обшарпанные многоэтажки с облупившейся краской и зияющими чёрными провалами окон. Витрины продуктовых магазинов уступили место неоновым вывескам — они подмигивали с крыш, переливались в лужах разноцветным маслянистым блеском, приглашая зайти, попробовать, забыться. Тишина превратилась в приглушённый гул — тяжёлые басы из подвальных клубов, пьяные выкрики, звон стекла, женский смех, от которого почему-то хотелось передёрнуть плечами. Эриду сбросил дневную маску приличного горожанина, и под ней оказалось грубое, потное, разухабистое лицо ночного гуляки. Лицо, которому плевать на мальчишек в мокрых кроссовках, забредших не в тот район.

Я стоял в одном из тёмных переулков и наблюдал ужасную картину. Дождь всё так же моросил с неба, превращая пространство в размытую акварель из жёлтых пятен фонарей и густой черноты теней. Я прижимался спиной к шершавой стене, вжавшись в неё так сильно, будто хотел просочиться сквозь кирпичи, стать невидимым, исчезнуть. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Трое мужчин. Один — настоящая гора мышц, с бычьей шеей и руками-окороками, занесёнными для очередного удара. Двое других — помельче, но от этого не менее страшные. Они избивали кого-то, кто уже лежал на земле, скорчившись на мокром асфальте в луже, подсвеченной далёким неоном.

И этот человек не двигался.

Не защищался. Даже не скулил от боли.

Это было хуже всего. Тишина жертвы. Полная, абсолютная капитуляция, которая почему-то не вызывала у палачей ни капли жалости. Наоборот — казалось, она их распаляла ещё сильнее. Глухие удары, от которых у меня самого сводило зубы, врезались в безответное тело с мерзким, влажным звуком.

Моё тело пронзил ужасный страх. Он сковал мышцы ледяными оковами, пригвоздил подошвы кроссовок к мокрому асфальту. Я смотрел на это с отвращением, с животным ужасом, но не мог оторвать взгляд — точно кролик перед удавом. Эта жестокость, эта отвратительная, неприкрытая сторона человеческой натуры промораживала меня до самых костей сильнее, чем ледяной дождь, текущий за шиворот.

Я едва мог дышать. Воздух застревал в горле колючим комком, лёгкие отказывались работать. Разум отказывался принимать происходящее как реальность. Этого просто не могло быть. Не здесь. Не настолько близко. Но глубоко внутри, в тех тёмных закоулках души, куда я старался не заглядывать, поднялась чёрная волна старых воспоминаний. Только теперь я вспоминал не просто грустную жизнь приюта с её мелкими унижениями и вечным чувством чужеродности. Нет. Всплыло совсем другое — тяжёлое, рваное, то, что я пытался похоронить глубоко внутри. Воспоминания, что пробуждали не жалость к себе, а слепую, обжигающую ярость. Ярость к самому себе, к своей слабости, к неспособности ничего изменить тогда. И к боли, что люди так любят причинять другим — с улыбкой, со смехом, с равнодушием скота на бойне.

Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и чувствовал, как дрожат руки. Не от холода. От бессилия.

Не знаю, сколько я простоял так, приклеенный к стене, наблюдая это отвратительное зрелище. Может, минуту. Может, вечность. Время словно растянулось, превратившись в липкую патоку, в которой тонули звуки ударов и пьяные выкрики. Но я очнулся, когда увидел, что эти твари наконец пресытились. Их жестокость и чужая боль утолили ту первобытную жажду, что горела в их глазах при свете тусклого фонаря.

Они уходили. Гора мышц сплюнул на асфальт густым сгустком слюны, его приятели что-то громко обсуждали, перебрасываясь сальными шутками, и смеялись. Смеялись так, будто только что не ломали чью-то жизнь, а сходили в кино на весёлый фильм. Их тени скользнули дальше в переулок и растворились в пелене дождя.

Я рванул вперёд.

Ноги сами понесли меня к тому, что осталось лежать на мокром асфальте. Страх отступил, уступив место чему-то другому — адреналиновой решимости пополам с ужасом перед тем, что я могу увидеть. Я упал на колени прямо в ледяную лужу, даже не заметив этого, не почувствовав, как вода мгновенно пропитала штаны. Руки тряслись, когда я тянулся к шее человека.

Пальцы нащупали холодную, мокрую кожу, и я прижал их к сонной артерии, туда, где должна биться жизнь. Молиться я не умел, но в голове пульсировала одна мысль: «Только живи. Пожалуйста, только живи». Мгновение показалось вечностью.

Пульс. Слабый, неровный, но был. БИЛСЯ.

Радость восторжествовала, но длилась она не дольше вспышки фотоаппарата. Я перевёл взгляд на лицо того, кто лежал сейчас на земле. Боже.

Девушка.

Молодая. Очень молодая. И красивая — той особенной, тонкой красотой, которая не зависит от грязи, крови и синяков. Правильные черты лица, короткие волосы, разметавшиеся по мокрому асфальту и собравшие всю грязь из лужи. Такой бы самое место в модных журналах сниматься — улыбаться с глянцевых обложек, рекламировать духи и платья. Но она лежала здесь, под холодным весенним дождём, в тёмном переулке, едва живая. Лицо превратилось в маску из крови, опухолей и ссадин, но даже сквозь это уродство пробивалась её настоящая красота, отчего становилось только страшнее.

Времени не было. Совсем. Она умирала здесь, на моих руках, теряла последнее тепло. Я не думал. Просто схватил её, взвалил на плечи — и чуть не рухнул сам под тяжестью. Оказывается, даже хрупкие девушки весят непомерно много, когда без сознания обвисают мёртвым грузом. Кроссовки противно хлюпали, ноги разъезжались на мокром асфальте, но я шёл. Туда, где не было дождя. Под мост.

Этот мост недавно достроили, и бомжи ещё не успели облюбовать сухое место под ним — уж слишком далеко от их привычных троп и мусорок. Значит, у нас есть время. Там можно укрыться от воды, осмотреть её, попытаться привести в чувство. Или хотя бы не дать замёрзнуть насмерть до того, как появится шанс позвать на помощь.

Девушка на плече даже не шевелилась. Только слабое дыхание, которое я чувствовал спиной сквозь мокрую куртку, говорило о том, что она всё ещё жива.

Каждый шаг отдавался болью в замёрзших ногах. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с потом и слезами — когда они успели выступить, я не заметил. Под мостом было темно, сухо и пахло сырым бетоном и строительной пылью. Я аккуратно опустил свою ношу на относительно чистое место, прислонив спиной к холодной стене, и только сейчас понял, что совершенно не представляю, что делать дальше.

Пульс есть. Она жива. Но надолго ли? И кто она? Почему эти твари напали на неё? И главное — что мне теперь делать с ней и с тем, что я только что видел?

Я сел рядом, тяжело дыша, и посмотрел на её бледное, окровавленное лицо в полумраке. Ночь только начиналась, и проблемы на одни не в меру любопытные ушки нашлись даже быстрее, чем я ожидал.

POV Пострадавшая.

Сегодня у агента под прикрытием Джейн Доу выдался на удивление отвратительный день.

Эта мысль пульсировала где-то на задворках сознания, приглушённая болью и ледяной водой, пропитавшей одежду. Её раскрыли. Собственная глупость, излишняя самоуверенность, какая-то мелкая деталь, которую она упустила — теперь уже неважно. Важно было то, что пришлось уходить, сжигая мосты, заметая следы, унося ноги буквально за секунду до того, как всё рухнуло окончательно.

Она ушла. Вырвалась. Думала, что самое страшное позади.

Но день решил добить её.

Усталость навалилась свинцовой плитой, притупила внимание, украла последние крохи осторожности. И она не заметила. Просто не заметила, как трое бандитов — даже не самых опасных, обычная шваль из подворотен, с которой она справилась бы одной левой в нормальном состоянии — обратили на неё своё внимание. Надо ли говорить, что едва держась на ногах от усталости, она не смогла дать отпор?

Джейн не помнила деталей. Только вспышки боли, глухие удары, земля, приближающаяся к лицу, и собственное бессилие, которое было хуже любой боли.

Она думала, что это конец. Конец всему. Конец её карьере агента под прикрытием — той единственной жизни, которую она себе выстроила за последние годы. Конец её работе внештатным сотрудником Службы общественной безопасности — работе, которая давала иллюзию контроля над хаосом этого города. Конец её жизни — и, что самое противное, самое унизительное в этой предсмертной агонии, конец её дурацкой, наивной, спрятанной так глубоко, что она сама боялась в неё заглядывать, мечте о светлой и чистой любви.

Глупо. Смешно. По-детски.

Джейн была циником. Она знала это, принимала это и годами взращивала в себе это качество, словно тепличное растение, поливая его разочарованиями и полируя чужими предательствами. Цинизм был её бронёй, её панцирем, за которым она прятала всё то, что когда-то делало её уязвимой. Мир не должен был сломать её об колено. Она должна была стать достаточно твёрдой, чтобы переломить его самой.

Она была холодной. Умело пользовалась своей внешностью — тем оружием, которое природа вложила ей в руки с рождения. И она чертовски хорошо умела раскалывать людей. Видеть их слабости, давить на нужные точки, выворачивать наизнанку чужие души, не позволяя никому прикоснуться к своей.

Но сегодняшний день показал — броня дала трещину. Удача — та неуловимая сука, что всегда была на её стороне — сегодня решила погреться в чужой постели.

Она лежала на мокром асфальте. В луже из воды, собственных соплей и крови. И надеялась — отчаянно, изо всех сил надеялась, — что там, смешиваясь с этой грязью, нет слёз. Это было бы последним, финальным уничтожением всего, что она строила годами. Слёзы означали бы, что сломалась не только её карьера и не только её тело. Слёзы означали бы, что сломалась она сама. Та маленькая девочка-мышка, которую она когда-то похоронила так глубоко, что думала — навсегда.

Джейн давно научилась игнорировать чувства. Сама, добровольно отказалась раскрывать душу хоть кому-то. Боль от предательств — старых, ржавый, почти забытых — давно утих, превратившись в глухую ноющую боль в ненастные дни, как старый перелом. Но шрамы на душе не истаяли со временем. Они стали опытом. Вечным напоминанием об ошибках прошлого, о глупости доверять, о сладком яде, которым оказываются любые чувства, если позволить себе в них поверить.

Всё это казалось таким далёким, что едва ли можно назвать те события даже сказкой — слишком блёклой, слишком неправдоподобной. Тогда, в той прошлой жизни, она отказалась от всего, чем была та первая девушка-мышка. От старых привычек. От прежних переживаний. От чувств и эмоций, которые делали слабой. А после — и от имени.

Она стала Джейн Доу.

Никем.

Мало кто знал, но ещё до Каверн, до всего этого безумного мира, это имя использовали для обозначения неизвестного человека. Обычно — трупа, неопознанного тела, которое никто не ищет и никто не оплачет. Но это было уже не существенно. Оно идеально подходило женщине, которой не существовало.

И вот сегодня настал новый худший день в её жизни.

Она лежала в ледяной воде, чувствуя, как холод поднимается всё выше, как немеют пальцы, как боль в разбитом лице пульсирует в такт с биением сердца, и не могла даже пошевелиться. Тело отказывалось подчиняться. Сознание цеплялось за реальность тоньчайшими нитями, готовое оборваться в любой момент.

Самый отвратительный день почти сломал её. Почти. Где-то в глубине, там, где ещё теплилась та самая девушка-мышка, пульсировала отчаянная мысль: неужели это всё? Неужели вот так, в грязной луже, под насмешки ничтожеств, которые даже не запомнят её лица? Неужели не будет ничего светлого, ничего тёплого, ничего, ради чего стоило просыпаться по утрам?

Она не знала, что могло бы сделать этот день хуже. Но отчаянно, до судорог в пустом желудке, надеялась, что произойдёт хоть что-то, что станет лучиком света в царстве кромешного мрака. Хоть что-то, что докажет — не зря. Не зря она боролась, не зря выживала, не зря строила эту дурацкую стену вокруг своего сердца. Если есть свет, значит, есть смысл.

Сколько прошло времени, она не понимала. Секунды? Минуты? Часы? Время растворилось в боли и холоде, превратившись в бесконечную череду мгновений, одинаково серых и беспросветных. Но в какой-то момент — когда сознание уже балансировало на грани, готовое нырнуть в спасительную темноту — ей начало казаться нечто странное.

Что-то тёплое укрывало плечи.

Она не чувствовала тела, но это тепло было отчётливым, реальным, неоспоримым. Оно защищало спину от льющего с неба дождя — ледяные иглы больше не впивались в кожу. А у самых ног... у ног было особенно тепло. Будто кто-то маленький и очень живой прижался к её замёрзшим ступням, делясь последним теплом своего тела.

Тепло разливалось по телу, проникая туда, где уже поселился смертельный холод. Оно согревало и — страшно было признаться даже самой себе — давало надежду. На что-то... хорошее?

Она почти перестала чувствовать боль. И в помутнённом сознании мелькнула мысль: «Это хорошо. Ведь это хорошо, когда не больно, правда?»

А может быть, так и выглядит смерть? Может быть, она приходит не в чёрном балахоне с косой, а маленьким тёплым существом, которое просто ложится рядом и забирает боль, унося с собой в темноту?

Джейн не знала. И уже не могла думать об этом.

Тепло окутывало её, словно одеяло. И впервые за бесконечно долгий, отвратительный день ей показалось, что она в безопасности.

END POV Пострадавшей.

Всё плохо! Я дебил! Блин. Блин. Блин. БЛИН!

Мысль пришла внезапно, обжигающей молнией прошив насквозь — правила транспортировки пострадавших, которые нам вдалбливали на уроках ОБЖ в прошлой жизни, перед глазами пронеслись ураганом. Её нельзя было тащить на плече! А если позвоночник повреждён? А если внутреннее кровотечение открылось от моей "помощи"? Я чуть не запаниковал по-настоящему — дыхание сбилось, сердце заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу.

Пощёчина вышла звонкой. Щёку обожгло холодом и болью, но помогло. Сосредоточился! Самое главное. Мне нужно обезопасить её до приезда скорой. И вызвать эту чёртову скорую. Ради всего святого, как же я ненавижу моменты, когда надо быть взрослым, а ты просто перепуганный ребёнок в мокрой одежде.

Она лежала на холодном бетоне, вздрагивая крупной дрожью. Без сознания, но живая. Я стянул куртку через голову — холод тут же впился в плечи тысячей иголок, дождь забарабанил по тонкой футболке, прилипая тканью к телу. Попытался надеть куртку на девушку.

— Чёртова корова, отрастила себе вымя, а мне мучайся... — прошипел я сквозь зубы, пытаясь застегнуть молнию на груди, которая отказывалась сходиться.

Всё же вышло. Кое-как, на честном слове и матерясь сквозь зубы. Но это полбеды.

— Теперь ноги. — Я окинул взглядом её одежду и закатил глаза к небу. — С её выбором гардероба — вопрос просто шикарный! Чтоб тебя! Как же я ненавижу влипать в такие истории.

Юбка, колготки, тонкая блузка под моей курткой — она замёрзнет насмерть быстрее, чем потеряет кровь, если ничего не сделать. Я заметался под мостом, как угорелый, и вдруг взгляд упал на мокрый картон — строительный мусор, оставленный рабочими. Отлично!

Не видя иных вариантов и чувствуя, как драгоценные секунды утекают сквозь пальцы, я запустил руку в карман её куртки — той, что висела на ней, моей собственной. Пальцы нащупали прямоугольник телефона. Вытащил, нажал на кнопку. Экран запросил пароль.

— Экстренный вызов... работает! — выдохнул я с облегчением, нажимая заветную кнопку. — Отлично!

Гудок. Ещё один. Ответили.

— Скорая помощь, слушаю вас.

— У меня на руках избитая девушка, — затараторил я, стараясь говорить чётко, хотя голос дрожал и срывался. — Мы под новым мостом на улице Глицинии. Со стороны перекрёстка Глициния — Гортензия. Живот сильно напряжён. Кажется, внутреннее кровотечение, я не знаю точно! Да, я укутал её в одежду, лежит на картоне. Жду скорую и полицию.

Сбросил вызов и вернулся к девушке. Чтобы хоть как-то изолировать её от ледяного бетона, я подтащил к нам листы картона, подсунул под спину и бёдра, насколько хватило сил приподнять обмякшее тело. А потом лёг на её ноги. Сверху. Своими замёрзшими ногами на её замёрзшие ноги.

Глупо? Возможно. Но я не умею разводить огонь из ничего, спичек у меня нет, а согревать её нужно здесь и сейчас. Телом к телу. Как умею.

Дождь капал с края моста, набирался в лужи у самого выхода, но здесь, под бетонной плитой, было почти сухо. Я лежал, прижимаясь к её ногам, и смотрел, как вздымается её грудь — слабо, но ритмично. Жива. Пока жива.

Время тянулось резиной.

Судя по времени на её телефоне, который я сжимал в руке, прошло не больше пятнадцати минут. Для нашего города это действительно быстро — обычно скорая петляет по пробкам вечность. Но эти пятнадцать минут показались вечностью.

Сначала я услышал вой сирены. Потом увидел мелькание проблесковых маячков, отражающихся в мокром асфальте. Машины — скорая и полицейский автомобиль — затормозили прямо у въезда под мост, взвизгнув покрышками по мокрой дороге. Из скорой выпрыгнули двое медиков, из полицейской — один рослый сержант, на ходу застёгивающий китель.

— Мальчик, отойди! — рявкнула женщина-фельдшер, оттесняя меня в сторону.

Я послушно откатился, сел на корточки у стены и наблюдал, как работают профессионалы. Быстро, чётко, без лишних слов. Девушку переложили на пластиковые носилки, пристегнули ремнями, проверили пульс, зрачки, что-то быстро вкололи в вену. Через минуту её уже грузили в машину.

Дверь скорой хлопнула, мотор взревел, и они умчались, даже не оглянувшись.

И конечно, никто не сподобился вернуть мне одежду. Моя куртка, согревавшая неизвестную девушку, уехала в больницу вместе с ней. А на улице, между прочим, не май месяц. Весенняя ночь, дождь, холодный ветер задувает под мост, а я в одной тонкой футболке, которая уже насквозь мокрая и липнет к телу.

Я обхватил себя руками, пытаясь согреться, и проводил взглядом удаляющиеся огни скорой. Холод пробирал до костей, зубы начали выбивать мелкую дробь.

— Мальчик, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Тот самый рослый сержант стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Рядом с ним топтался второй полицейский, помоложе, с блокнотом в руках.

— Пройдём-ка с нами.

И всё. Ни тебе "спасибо", ни "согрейся". Мусарня, одним словом, добрая, сука, — загребли в участок как свидетеля.

Я вздохнул, поднимаясь с корточек и чувствуя, как затекли ноги. Мокрые кроссовки противно хлюпнули. В животе заурчало от голода — напоминание о том, что я до сих пор ничего не ел. Ну хоть где-то тепло будет, утешил я себя мысленно. В участке, наверное, батареи есть.

Перед тем как нырнуть в полицейскую машину, я обернулся и посмотрел туда, где только что стояла скорая.

— Садись давай, герой, — хмыкнул сержант, открывая заднюю дверь. — В участке расскажешь, как нашёл её.

Я забрался внутрь, сжался на сиденье, пытаясь сохранить остатки тепла. Машина тронулась, увозя меня от моста, от ночного Эриду и от девушки, которую я, возможно, спас. Или, возможно, добил своим идиотским способом транспортировки.

Мысли снова пошли по кругу: а вдруг я ей позвоночник повредил? А вдруг внутреннее кровотечение усилилось от того, что тащил на плече? А вдруг...

— Хватит, — прошептал я одними губами, зажмурившись. — Сделал что мог. Дальше не от меня зависит.

Машина катила по мокрым улицам, за окном проплывали неоновые вывески, отражаясь в лужах расплывчатыми пятнами. Ночь только начиналась, а я уже вымотан так, будто прожил неделю за один день. Приют, работа, стихи, конфликт, а после разговор с Некомией, спасение девушки, полиция...

— Эй, — обернулся ко мне сержант с переднего сиденья. — Ты как вообще, нормально? Замёрз совсем, смотри, посинел уже.

— Н-нормально, — выдавил я сквозь стучащие зубы.

— Сейчас в участок приедем, чаю горячего дадим. Расскажешь всё по порядку. А там, может, и куртку твою из больницы заберём, — он усмехнулся. — Если успеем, конечно, пока её на сувениры не растащили.

Я слабо улыбнулся в ответ, но внутри было не до смеха. Ночь обещала быть долгой. А проблемы только начинались.

И вот я сейчас сижу в допросной. Один.

Знаете, правду говорят: добро не остаётся безнаказанным. Только мне действительно не понять, какого фига меня вообще забрали в мусарню? Я жертву спас, скорую вызвал, полицию на место пригласил — всё по закону, всё правильно. А в итоге сижу в железной коробке с тусклым светом, грязным столом и стулом, на котором нормально не усесться, потому что он явно рассчитан на взрослых дядек с задницами пошире.

Сижу и думаю. С одной стороны — помог девушке. Красивой, что не маловажно, даже несмотря на кровь и синяки. С другой стороны... волки позорные, оборотни в погонах. Сколько я тут сижу — не знаю. Эти умники часы здесь не повесили, издевательство чистой воды. Но точно дольше получаса. Может, час. Может, два. Маринуют. Только вот зачем, если я сам их и вызвал — ума не приложу.

В комнате тихо. Только где-то далеко гудит вентиляция и иногда доносятся приглушённые голоса. Холодно. Без куртки совсем хреново, футболка до сих пор сырая, липнет к телу. Я обхватил себя руками, пытаясь согреться, и уставился в стену. Краска на ней облупилась, пятна какие-то... В детстве я любил искать в таких пятнах лица и фигуры. Сейчас не хотелось. Сейчас хотелось есть, спать и оказаться где угодно, только не здесь.

— Добро не остаётся безнаказанным, — бормочу я вслух, проверяя, работает ли голос. Работает. Хрипло, но работает. — Запомни, Викт. Добро — оно такое. Ударит в спину, когда не ждёшь.

Прошло ещё сколько-то. Я начал клевать носом. Глаза слипались, несмотря на холод и неудобную позу. Усталость дня наконец взяла своё — бессонная ночь, приключения, адреналин, голод, всё смешалось в коктейль, от которого организм решил отключиться без спроса.

Я лёг прямо на стол. Железо было ледяным, но другого выбора не было. Подложил руки под голову, свернулся калачиком, поджав ноги, и провалился в тяжёлый, тревожный сон без сновидений.

Про меня вспомнили! Не прошло и трёх часов!

Я очнулся от резкого звука — хлопнула дверь. Вскинулся, спросонья не понимая, где я и что происходит. В дверях стоял дневальный с веником и совком. Уборщик. Он уставился на меня круглыми глазами, потом перевёл взгляд на пустую допросную, потом снова на меня.

— Ты... ты кто? — выдавил он.

— Спящий красавец в железной темнице, — прохрипел я спросонья. — А вы кто?

Дневальный не оценил юмора. Он вылетел из комнаты быстрее, чем я успел моргнуть, с хлопком прикрыв за собой дверь. Я остался сидеть на столе, протирая глаза и пытаясь сообразить, что вообще происходит.

Через минуту в комнату влетел дежурный — запыхавшийся, красный, с перекошенным лицом. Он посмотрел на меня так, будто я был привидением. Потом на часы на своём запястье. Потом снова на меня.

— Ты... как долго ты здесь?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Часов у вас тут нет. Но я уже успел выспаться, так что ориентир примерно такой.

Дежурный вылетел так же быстро, как и появился. Я слышал за дверью его приглушённые крики, обращённые к кому-то по рации. Что-то про "ребёнка", про "забыли" и про "капитан сейчас придёт".

Я усмехнулся и снова сел на стул, на этот раз нормально. Раз уж меня нашли, может, хоть чаю дадут? Или куртку вернут? Или объяснят, какого чёрта?

В третий раз дверь открылась медленно и плавно. Вошла девушка.

Высокая, стройная, с тёмными волосами, собранными в аккуратный хвост, и внимательными глазами цвета тёмного шоколада. Форма сидела на ней идеально. Она смотрела на меня с выражением, которое я не смог прочитать сразу — смесь профессионального интереса, лёгкого замешательства и... вины? Неужели?

— Ну, здравствуй, мальчик, — начала она, и голос у неё оказался приятным, низким, с лёгкой хрипотцой. — Меня зовут Чжу Юань, капитан розыскного отдела службы общественной безопасности.

Она пыталась делать хорошую мину при плохой игре. Я это сразу понял. Слишком старательно держала спину прямо, слишком официально звучало представление. А суть тут была простая, как пять копеек.

Во-первых: я несовершеннолетний. Во-вторых: меня непонятно на каких основаниях закинули в допросную. В-третьих: в ней забыли. Судя по всему, до утра. Гении. Не, серьёзно, гении, а не полицаи у нас тут. Задержали ребёнка, закинули в железную коробку, оставили мариноваться — и забыли. Как забывают ключи или зонтик в кафе.

— Викт, — представился я, глядя ей прямо в глаза. Щадить тонкую душевную организацию девушки я не собирался. — Сирота из приюта имени Джойса. 8 полных лет.

Дзынь. Первый подарок. Я видел, как на мгновение расширились её глаза. Информацию ей поднесли явно не полностью. Может, вообще наврали с три короба.

— Вы меня допрашивать будете? — продолжил я, не давая опомниться. — А зачем меня на ночь оставили здесь? На железном столе спалось не очень хорошо, знаете ли. Холодно, жёстко, и подушку не выдали. Сервис у вас так себе.

Капитан Чжу Юань моргнула. Потом ещё раз. На её лице эмоции сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью. Сначала шок — понятно, восьмилетний ребёнок, да ещё и сирота. Потом негодование — видимо, до неё дошло, что её подчинённые учудили. Потом злость — куда же без неё. Потом печаль — осознание масштабов проблемы. И наконец — смирение. Та самая стадия принятия, когда понимаешь, что сейчас будет больно, но деваться некуда.

Мне было бы тебя жаль... если бы я был сытым, выспавшимся и не сидел тут три часа в холоде. А так — страдай!

— Викт, — начала она медленно, подбирая слова. — Я... приношу извинения от лица управления. Произошла досадная ошибка.

— Ошибка, — повторил я с максимально нейтральным лицом. — Ага. Забыли ребёнка в допросной на ночь. Бывает. Со всеми бывает. Я вот однажды забыл сменку в школе, так меня неделю совесть мучила. А вы целого человека забыли. Целых три часа. Или больше. Сколько времени-то сейчас?

— Половина пятого утра, — выдохнула Чжу Юань, и в её голосе проскользнули виноватые нотки.

— Половина пятого, — кивнул я. — Красиво. Ночь прошла не зря. Поспал, отдохнул. Правда, есть хочется — аж желудок к позвоночнику прилип. И холодно без куртки. Её, кстати, вместе со скорой увезли. Надеюсь, той девушке она нужнее.

Чжу Юань провела рукой по лицу, словно собираясь с мыслями. Потом решительно шагнула вперёд и села на стул напротив, оказавшись со мной почти на одном уровне.

— Давай по порядку. Расскажи, что случилось минувшей ночью. Всё, как было. А потом... потом мы решим, как тебя кормить, греть и возвращать в приют. Идёт?

Я посмотрел на неё долгим взглядом. Капитан явно пыталась спасти ситуацию. Что ж, я не зверь — могу пойти навстречу. Если покормят.

— Идёт, — кивнул я. — Только чаю сначала дайте. А то у меня язык к нёбу прилипнет. И рассказывать будет нечем.

— Хорошо... — Чжу Юань сделала паузу, явно пытаясь выстроить диалог в правильном, неформальном ключе. — Может, расскажешь свою версию событий? Что произошло? А то из моих подчинённых и слова не вытянешь.

Она старалась звучать мило. По-настоящему старалась — голос мягкий, интонации доверительные. Не обвинительный, нет. Скорее сочувствующий. Пожалуй, она действительно не собиралась меня обвинять.

Но просто так взять и рассказать? Нет уж. Так просто вы не обделаетесь, братцы-кролики. Я вас всех с говном смешаю. Хотя бы на словах. Хотя бы для собственного удовлетворения.

— Ну... — я сделал глубокий вдох, набирая воздуха побольше, и посмотрел куда-то в угол потолка, изображая задумчивость. — В начале было Слово, и Слово было...

— Давай не настолько с начала, — перебила она, и в голосе проскользнули нотки усталой иронии. — С того момента, почему тебя привезли в участок.

Ага. Поняла, что я мозги буду дурить. Даже смирилась. Быстро учится, капитан. Хотя, может, просто ночь сказалась — половина пятого утра, не сахар.

Я вздохнул, сдувая с лица воображаемую чёлку, и начал по существу. Говорил ровно, без эмоций, как на допросе в прошлой жизни — факты и ничего лишнего.

— В общем, мне не спалось, и я пошёл гулять ночью. Знаю, какие улицы наиболее неблагополучные, поэтому старался их обходить. Но увы. Взгляд зацепился за картину. Девушку избивали трое неизвестных мне... — я запнулся, подбирая слово. — Не могу сказать, что это были разумные. Скорее животные. Я остался ждать. Вмешиваться смысла не было — против троих взрослых мужиков у меня шансов ноль. Да и дураков нет лезть под горячие кулаки.

Капитан слушала внимательно, не перебивая. Только глаза чуть прищурились, когда я упомянул, что просто ждал.

— Потом, когда бандиты ушли, я оттащил девушку под мост — там сухо, дождя нет. Надел на неё свою куртку. С её же телефона вызвал службу спасения. Приехала скорая, а после и ваши коллеги. Скорая забрала пострадавшую. Кстати, как она? — я поднял взгляд на капитана, на мгновение выпадая из своего рассказа. — Ну а меня загребли ваши. Закинули в допросную и оставили мариноваться. Да видимо, забыли обо мне. Потом меня нашёл дневальный, доложил дежурному, а тот уже вам. Всё, собственно.

— Понятно... — Чжу Юань откинулась на спинку стула, и железные ножки противно скрипнули по кафелю. — Телефон девушки у тебя?

— Нет. Я его спрятал ей в карман. Моей куртки, которая теперь её куртка. Если вы понимаете, о чём я.

Уголок её губ дёрнулся. То ли усмешка, то ли нервный тик.

— Хорошо... — она задумалась на пару секунд, потом снова посмотрела на меня. Взгляд стал чуть теплее, что ли. — В общем, тебе повезло. Пострадавшая жива. Операция не потребовалась, она скоро сможет выйти из больницы. А благодаря твоей куртке она ещё и не получила осложнений с лёгкими. Врачи сказали — переохлаждение могло быть критическим, если бы не сухая одежда.

Я молча переварил информацию. Жива. Не потребовалась операция. Скоро выйдет. Хорошо. Значит, не зря. Значит, моя дурацкая транспортировка на плече не добила её окончательно.

— Но куртку, я так понимаю, мне не вернут? — спросил я с максимально кислой миной, хотя внутри разливалось что-то тёплое. Спас. Реально спас человека.

— Её срезали врачи, — развела руками Чжу Юань. — Прости. Медицина превыше всего.

— Печально, — вздохнул я театрально. — Хорошая была куртка. Тёплая. С мехом.

Капитан хмыкнула, но промолчала. А я добавил уже серьёзнее:

— За девушку я рад. Правда.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Будто видела впервые — не ребёнка, свидетеля или проблему на свою голову, а кого-то другого. Кого-то, кто не вписывался в её привычные шаблоны.

— Знаешь, Викт, — начала она медленно, — ты необычный мальчик. Большинство детей в твоём возрасте...

— Восьмилетние дети в моём возрасте спят по ночам, — перебил я беззлобно. — А не таскают на себе избитых девушек и не сидят в допросных до утра. Я в курсе.

Она улыбнулась. Устало, но искренне.

— Ладно. Давай разбираться, как тебя теперь кормить и возвращать в приют, чтобы твои воспитатели не подняли бунт на рассвете. И чтобы мои подчинённые получили по шапке за... — она обвела рукой помещение, — это безобразие.

Я кивнул, чувствуя, как голод снова напоминает о себе противным урчанием в животе. В школе завтрак часов в восемь. До восьми ещё дожить надо. А чай, который обещали, так и не принесли.

— А чай? — напомнил я. — Вы обещали.

Чжу Юань вздохнула, поднимаясь со стула.

— Пойдём. В столовой напою. И покормлю, раз уж так вышло. А потом будем звонить в твой приют и объяснять, почему их воспитанник провёл ночь в полиции, спасая людей.

Я усмехнулся и пошёл за ней. В животе урчало, ноги замёрзли, куртки не было, но внутри почему-то было тепло. Наверное, от того, что девушка выжила. Или от того, что капитан оказалась нормальной. Или просто от того, что ночь наконец заканчивалась, и впереди маячил горячий чай.

А проблемы... проблемы подождут. Утро вечера мудренее. Особенно когда тебе восемь лет и ты только что спас человеку жизнь.

Удивительно, но меня отпустили довольно быстро. Без лишних вопросов, без протоколов или ещё что-нибудь в этом роде. Видимо, капитан Чжу Юань решила, что с меня хватит приключений на одну ночь. Или просто поняла, что возиться с несовершеннолетним, которого забыли в допросной — себе дороже. Бумажной волокиты столько, что проще отпустить и сделать вид, что ничего не было.

Однако одного меня не отпустили. Со мной к выходу направили некоего Сета Лоуэла.

Стажёр. И... тоже тирен семейства кошачьих.

Снежный барс, если быть точным.

Я бросил на него быстрый взгляд, пока мы шли по длинному коридору управления. Высокий, подтянутый, с идеально прямой спиной — выправка у него была что надо, сразу видно, что с физподготовкой дружит. Снежно-белая шевелюра, чуть растрёпанная, но таким образом, будто это не небрежность, а продуманный стиль. Уши на макушке — такие же белые, с тёмными кончиками, которые чуть подрагивали при каждом звуке. Движения лёгкие, пружинистые, словно он в любой момент готов сорваться с места.

Если говорить о моём впечатлении о парне...

Он добрый. Это чувствовалось сразу, без слов. Добрый той открытой, наивной добротой, которая бывает у щенков и у людей, ещё не успевших разочароваться в мире. Активный — в коридоре он то забегал вперёд, проверяя, не отстаю ли я, то возвращался, то крутил головой по сторонам, будто здесь всё было в диковинку. Наивный — и это не оскорбление, просто факт. Такая наивность, которая со временем либо выветривается под ударами реальности, либо превращается в броню, если человек сумеет её сохранить.

И у него невероятно выразительная мимика.

Я поймал себя на том, что наблюдаю за ним как за каким-то любопытным экспонатом. Вот он хмурится, вспоминая, куда мы идём. Вот его брови взлетают вверх, потому что из-за угла выскочил кто-то из сотрудников. Вот улыбается — широко, открыто, во все тридцать два, и улыбка эта освещает коридор лучше любой лампочки. Вот снова сосредотачивается, пытаясь выглядеть серьёзным и профессиональным.

Я бы описал его как пай-мальчика с комплексом старшего брата. Вечно стремится доказать всем — и себе в первую очередь — что он может. Да ещё как может. Что он круче всех, сильнее всех, надёжнее всех. Этакий вечный подросток, который пытается натянуть на себя взрослую серьёзность, как слишком тесный пиджак.

Но сами понимаете, это создаёт о нём ощущение детскости и ненадёжности. Когда человек так старается казаться, невольно задумываешься — а есть ли за этим старанием что-то реальное?

Впрочем, ощущение это обманчивое.

Парень не промах. И в особенности это касается его физической формы. Я краем глаза заметил, как он двигается — даже в обычной ходьбе чувствуется сила, скрытая под этой щенячьей непосредственностью. Гибкий, сильный, быстрый. Такой если ударит — мало не покажется.

А ещё у него за спиной...

Я сначала подумал, что мне показалось. Или что это какой-то тактический рюкзак, напичканный оборудованием. Но нет. Присмотревшись, я понял, что это оружие. Огромная оглобля, упакованная в чехол, но угадываемая по форме и по тому, как стажёр слегка смещал центр тяжести при ходьбе, компенсируя вес.

Я бы сравнил его с Гатсом из «Берсерка». Тот самый чувак с мечом, который больше него самого, и который размахивает этой дубиной так, будто она весит как обычная палка. Сет, судя по всему, из той же породы. Этот парень реально таскает за спиной тяжеленную оглоблю, которой может размахивать как мечом. Я даже представил эту картину — и по спине пробежал холодок. Хорошо, что мы, кажется, по одну сторону баррикад.

А еще с Жоном Арком, преимущественно из-за лёгкого и непоседливого характера. Такая же одержимость идеей, такое же горячее сердце и вера в правильное дело. Плюс форма оружия — классическая средневековая комбинация меча и щита. Если подумать, образ собирается интересный: снаружи — наивный энтузиаст с улыбкой до ушей, внутри — воин, готовый стоять до конца за то, во что верит.

Если вспоминать внешний вид... Он унаследовал окрас барсов в полной мере. Снежно-белая шевелюра переливалась под тусклым светом коридорных ламп, создавая эффект, будто волосы светятся изнутри. Такие же белые уши на макушке с тёмными кончиками, которые сейчас были настороженно подняты и поворачивались на каждый звук, словно локаторы. Глаза — светлые, с вертикальным зрачком, который то расширялся, то сужался в зависимости от освещения и настроения.

И знаете, что самое странное? Рядом с ним я чувствовал себя... спокойно.

А ведь обычно я настороженно отношусь к другим кошачьим тиренам. С Некомией мы сразу не поладили, инстинкты сработали быстрее разума. А тут... ничего подобного. Мне совершенно не хотелось с ним бороться за что-то или конкурировать. Не было этого животного оскала, этой внутренней готовности защищать территорию.

Он просто был. Приятный парень, рядом с которым можно не париться насчёт своего не самого высокого положения в обществе. Рядом с которым ты чувствуешь себя не конкурентом, а... младшим товарищем? Тем, кого нужно защитить и опекать? Ощущение было именно такое — будто я под крылом у старшего брата, который не будет давить авторитетом, а просто подставит плечо, если надо.

— Ты как? — вдруг обернулся он ко мне, заметив мой взгляд. — Замёрз совсем? Держи, — и прежде чем я успел возразить, стянул с себя лёгкую ветровку и накинул мне на плечи. — А то вон, трясёшься весь. А мне не привыкать.

Я хотел отказаться, но ветровка уже грела плечи, а Сет улыбался так, будто сделал величайшее одолжение в своей жизни.

— Спасибо, — буркнул я, кутаясь в ещё хранящую тепло ткань.

— Не за что! — отмахнулся он. — Слушай, а ты правда девушку спас? Мне Чжу Юань по дороге рассказала. Там такие дела... Герой, получается?

— Не герой, — поморщился я. — Просто не прошёл мимо.

— Ну да, ну да, — кивнул он с таким понимающим видом, что стало ясно — не поверил ни на грамм. — Скромный ещё. Круто!

— Ну что, мелкий, куда тебя вести? — Сет чуть замедлил шаг, заглядывая мне в лицо. Белые ушки на его голове шевельнулись, ловя мой ответ. — В приют или сразу в школу?

Я вздохнул. Глубоко, протяжно, со всей тяжестью человека, на которого только что свалилась вселенная. Ну, ладно, не вселенная — но пара неприятностей точно.

— Наверное, лучше в приют... — протянул я, чувствуя, как внутри закипает знакомая тревога. — А после и в школу.

И тут до меня дошло.

Соревнования.

По атлетике.

Я пропустил чёртовы соревнования по атлетике!

— Блин! — вырвалось у меня громче, чем следовало. Несколько прохожих, редких в этот ранний час, обернулись. — Блин, блин, блин! Старуха Чжан меня сожрёт за это! Она же меня предупреждала! Она говорила, что если я опоздаю или пропущу, то... — я зажмурился, представляя воспитательницу с её вечно недовольным лицом и железной линейкой в руках. — Блин. Блин. Блин! Вареник! Не ныть, прорвёмся. Кадия стоит — и ты стой!

— Что за Кадия? — тут же встрял Сет, и его уши встали торчком от любопытства.

Я замер. Чёрт. Я опять думал вслух.

— Я это вслух сказал? — осторожно уточнил я, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Ага, — кивнул Сет, и его улыбка стала ещё шире. — Задумался сильно? Бывает. А по поводу соревнований не переживай. Не последние, ещё выиграешь.

— Спасибо, — буркнул я, но потом во мне что-то щёлкнуло. Наверное, усталость и недосып сыграли свою роль, а может, просто захотелось хоть на минуту притвориться кем-то другим. Кем-то, кто не боится старухи Чжан, не мёрзнет без куртки и не таскает на себе чужие проблемы.

Я выпрямился, насколько позволял мой рост, расправил плечи, вздёрнул подбородок и, старательно надувая щёки, продекламировал:

— И естественно, выиграю! В просторе небес и на тверди земной, каждый обязан считаться со мной! В просторе небес и на тверди земной, беспрекословен приказ короля! Сильнейшим считаться могу только я!

Сет замер. Секунду смотрел на меня круглыми глазами, а потом прыснул. Смех у него оказался заразительным — тихий, короткий, но искренний. Он прикрыл рот ладонью, но плечи всё равно тряслись.

— Так держать, — выдавил он сквозь смех и показал мне большой палец. — Только поменьше спеси и пафоса.

— На них земля держится! — возразил я, но уже без прежней пафосности, просто улыбаясь в ответ. — Тем более как я смогу стать крутым злодеем, если не умею нагонять пафос?

— А почему именно злодеем? — Сет склонил голову набок, и его уши вопросительно дёрнулись.

Я помолчал. Вспомнил обидные слова, которые слышал не раз и не два. Те, что прилипали к подошвам, как жвачка, и которые невозможно было оттереть до конца.

— Потому что я, цитирую, «приютская шелупонь, нахрен никому не нужная и бесполезно проедающая деньги города», — ровно произнёс я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Злодеи хотя бы не притворяются хорошими. Они честны в своей сути.

Сет перестал улыбаться. Он остановился посреди тротуара, развернулся ко мне всем корпусом и положил руки на плечи — осторожно, но весомо.

— Кто бы это ни сказал — не обращай внимания, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Из приютов выходят такие же люди, как из полных семей. Главное — живи по совести.

Я поднял на него глаза. В них читалась такая искренняя убеждённость, что на мгновение стало тепло. Не от ветровки, а от чего-то другого, внутреннего.

— По совести или по закону? — уточнил я, и в моём голосе проскользнула прежняя циничная нотка.

— Лучше сочетать и то, и другое, — усмехнулся Сет и легонько взъерошил мне волосы свободной рукой. Уши дёрнулись, но я позволил.

— Спасибо за совет, — кивнул я и, помолчав, добавил: — А Кадия... это щит для всего мира от демонов Варпа. Кадия не пала. Кадия стоит, стояла и будет стоять.

Сет задумался на секунду, а потом его лицо прояснилось.

— Варп — это Каверны, а Кадия — это Эриду? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только искренний интерес.

Я сглотнул. Образы из прошлой жизни — из книг, которые я читал, из миров, которые любил, — накатили волной, сбивая дыхание. Варп. Хаос. Демоны. Бесконечная война, где каждый день — битва за выживание. И если Эриду — это Кадия, а Каверны — это Варп...

— Да... что-то вроде того... — выдавил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Не дай бог. Пожалуйста, не дай бог, чтобы это сравнение оказалось пророческим. Чтобы Эриду не стала той самой Кадией, что пала под натиском тьмы. Чтобы Каверны не оказались вратами в ад.

Сет, кажется, уловил перемену в моём настроении. Он ничего не сказал, не стал допытываться. Просто продолжил идти рядом, чуть ближе, чем раньше, словно предлагая защиту, о которой я не просил. Но молчание его было тяжёлым — я чувствовал, что ему не понравился ни мой ответ, ни то, как я ушёл от вопроса.

Чёрт. Как же я ненавижу своё воображение, которое порой подкидывает картины одна страшнее другой. Раньше я думал, что жизнь без истории — это страшно. Пустота, серость, отсутствие смысла. Но сейчас я чувствовал: есть вещи страшнее. Каверны. Они рядом, дышат в затылок, и я никак не защищён от них. Ни оружия, ни силы, ни даже нормальной устойчивости.

Ненавижу быть беспомощным.

Мысль скользнула дальше, в тёмные глубины сознания: а ведь так и до триггера недалеко. Если в этом мире есть пархьюманы... если здесь работают те же правила... Жаль, что у меня нет короны Поллентия. Не получить мне шард технаря. Не стать кем-то, кто может дать отпор.

НЕТ!

Я резко встряхнул головой, отгоняя наваждение. Не думать об этом. Эта вселенная не сильно лучше Вархаммера.

— Всё нормально? — тихо спросил Сет, косясь на меня.

— Да, — выдохнул я, заставляя губы растянуться в улыбке. — Просто задумался. Устал немного.

— Понимаю, — кивнул он, и его уши чуть опустились, выдавая беспокойство. — До приюта ещё минут десять. Потерпишь?

— Потерплю, — ответил я, кутаясь в его ветровку. — Куда я денусь.

Мы пошли дальше, и я старался думать о хорошем. О том, что девушка выжила. О том, что Чжу Юань оказалась нормальной. О том, что рядом со мной идёт парень, который, кажется, действительно заботится, не требуя ничего взамен.

А Каверны... ну, с ними будем разбираться по мере поступления. Как говорится, утро вечера мудренее. Даже если это утро наступило после самой длинной ночи в моей жизни.

Путь до приюта растянулся в тишине, нарушаемой лишь редкими утренними звуками просыпающегося города. Где-то загремела первая тележка уличного торговца, вдалеке заворчал мотор грузовика, а над крышами уже высоко взошло сонце.

Я шёл и чувствовал, как с каждым шагом ко мне возвращается способность мыслить здраво. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение и тупую боль в затёкших от холода ногах. Ветровка Сета грела, но под ней всё равно пробегали мурашки — то ли от утренней свежести, то ли от мыслей, которые никак не желали униматься.

Приют встретил нас тишиной. Дети уже ушли в школы, только на кухне еще горел свет — готовился завтрак для самых младших. Я прошмыгнул в свою комнату, стараясь не скрипеть половицами, быстро переоделся в школьную форму, схватил рюкзак с учебниками. Всё это время Сет ждал в холле, разговаривая с нянечками.

Я не слышал, что именно он им говорил, но по тому, как округлились глаза дежурной воспитательницы и как она всплеснула руками, догадался — легенда была не самой убедительной. Впрочем, когда я вышел, она только покачала головой и махнула рукой: «Идите уже. В школе разбираться будете».

Мы вышли обратно на улицу. До школы оставалось минут двадцать неспешным шагом, и я поймал себя на том, что мне не хочется молчать. Слишком много всего накопилось за эту ночь, слишком тяжёлым грузом лежало на душе.

— Сет... — начал я, глядя под ноги на мокрый после дождя асфальт. — Скажи... а ты не боишься того, что окружает нас?

Он повернул голову, уши настороженно дёрнулись.

— Ты не боишься Каверн? Все крепнущих банд? И этих... — я запнулся, подбирая слово, — политиков наверху, которые жиреют с каждым днём, пока мы тут выживаем?

Секунду Сет молчал. А потом улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, а настоящей — немного усталой, но все еще уверенной и позволяющей смотреть в будущее без опасений..

— Боюсь, конечно, — ответил он просто. — Глупо было бы не бояться. Но для того я и пошёл в СОБЕЗ. Чтобы защитить себя и других. Чтобы можно было не бояться за наше будущее.

Его жизнерадостность ударила по моей зациклившейся депрессии, как ушат холодной воды. Я даже остановился на мгновение, переваривая услышанное. Вот так просто? Боюсь, но иду и делаю? Без надрыва, без пафоса, без попыток казаться круче, чем есть?

Внутри что-то щёлкнуло. Опять распустил нюни, Викт? Опять ноешь, как в прошлой жизни? Сколько можно?

Плакса! Как был нытиком в прошлом, так и остался! Вечно ищешь подвох, вечно ждёшь удара в спину, вечно погружаешься в мрачные мысли. А жизнь тем временем идёт. И даёт шансы. Надо просто их брать.

Соберись, тряпка. Работай. Джаст ду ит!

— Спасибо! — вырвалось у меня, и я почувствовал, как предательская влага защипала в глазах. Быстро отвернулся, делая вид, что поправляю рюкзак, и незаметно смахнул слезу тыльной стороной ладони. — Прости, что задал такой... плохой вопрос.

— Ничего страшного, — голос Сета стал мягче. Я услышал, как он присел на корточки рядом, и когда обернулся, его лицо было на одном уровне с моим. Светлые глаза с вертикальными зрачками смотрели внимательно, но без жалости — скорее с пониманием. — Это обязанность взрослых — заботиться о детях и защищать вас.

Он легонько боднул меня лбом в лоб — смешной, почти братский жест, от которого на душе стало теплее.

— Так что давай, не кисни. Я решу столько проблем, сколько смогу, а потом соберусь с силами и добью оставшиеся! — он сжал кулак и потряс им в воздухе с такой серьёзной миной, что я невольно фыркнул.

— Роль крутого старшего брата тебе идёт, — сказал я, и уголки губ сами собой дрогнули в улыбке. Не во весь рот, скорее одними глазами, но для меня это уже был прогресс.

— У меня есть с кого брать пример, — подмигнул Сет и поднялся. — Ладно, пошли, а то опоздаешь в свою престижную школу. И тогда тебя уже не одна старуха Чжан сожрёт, а все учителя.

— Кто тебе такое сказал? — усмехнулся я, трогаясь с места.

— Сам догадался. Логика же: чем престижнее школа, тем злее преподаватели. Это закон природы.

Мы шли по утренним улицам, и я поймал себя на странном чувстве. Рядом с этим белым ушастым ураганом даже самые мрачные мысли отступали. Он не пытался меня переубедить, не читал нотаций, не сыпал банальностями.

И знаете... возможно, я только что действительно поверил в ту рекламу, что крутят по телеку. Ну, знаете, эту: красивые парни и девушки в форме СОБЕЗ-а улыбаются с экрана, у них всё хорошо, они помогают людям, и музыка такая пафосная играет. Обычно я на такие ролики смотрел со скепсисом — очередная пропаганда, очередная попытка нарисовать красивую картинку поверх суровой реальности.

Но сейчас, видя перед собой Сета, вспоминая серьёзное лицо капитана Чжу Юань, я думаю: может, не всё там враньё? Может, действительно есть те, кто пошёл туда не ради денег и не ради власти, а потому что хотят защищать?

— О чём задумался? — прервал мои размышления Сет.

— О рекламе, — честно ответил я. — О той, где СОБЕЗ показывают.

— А, — он понимающе кивнул. — Знаешь, я на неё тоже сначала не верил. Думал, постановка всё. А потом пришёл и увидел, что люди там... ну, разные, конечно. Всякие бывают. Но есть и такие, для кого это правда работа — защищать.

— Как ты?

— Как я, — согласился он без ложной скромности. — И как капитан Юань. И ещё много кто.

Я кивнул, переваривая услышанное. Мы как раз подошли к школьным воротам. За ними уже суетились ученики, спешащие на первый урок. Жизнь продолжалась, несмотря ни на какие ночные приключения.

— Вот и пришли. — Сет остановился у школьных ворот, и я заметил, как его уши слегка подрагивают. Он порылся во внутреннем кармане куртки и извлёк сложенный вчетверо лист бумаги с гербовой печатью. — Держи официальное извещение, что ты был у нас и давал показания. Это убережёт от выговоров. И молодец, мелкий. Не каждый решится помочь незнакомцу в сложной жизненной ситуации.

Я взял бумагу, бегло взглянул на текст — сухие регламентированные слова, дата, подпись, печать. Обычная формальность, но в моём положении она значила много. Когда вернусь в приют, эта бумажка станет моим щитом от гнева нянечек. По крайней мере, я на это надеялся.

— Спасибо, — кивнул я, пряча документ в рюкзак. — За всё спасибо. Правда.

— Обращайся! — Сет широко улыбнулся, махнул рукой и, развернувшись, почти побежал по улице, растворяясь в утреннем тумане. Белые волосы мелькнули за поворотом, и я остался один перед массивными дверями школы.

Вздохнув, я толкнул тяжёлую створку и шагнул внутрь.

Школа встретила меня привычным гулом — где-то хлопали двери, слышались торопливые шаги, обрывки разговоров. Пахло хлоркой и школьным завтраком. Я прошёл мимо раздевалки, бросив мимолётный взгляд на пустые вешалки, и направился к кабинету классного руководителя.

Учительница, немолодая женщина с вечно озабоченным лицом и очками на цепочке, как раз проверяла тетради. При моём появлении она подняла голову, и в её глазах мелькнуло сначала удивление, потом тревога, а затем — привычная учительская строгость.

— Викт? Ты почему не на первом уроке? И где твоя куртка? — Она окинула взглядом мою футболку и ветровку Сета, явно великоватую. — Что случилось?

Я молча протянул ей извещение. Она взяла бумагу, нацепила очки, вчиталась. Брови поползли вверх.

— СОБЕЗ? Свидетель? — Она подняла на меня взгляд поверх очков. — Это серьёзно. Подожди здесь.

И началось.

Классный руководитель вышла в коридор, я слышал, как она говорит с кем-то по телефону. Потом вернулась и велела идти за ней. Мы прошли по длинному коридору мимо кабинетов, откуда доносились голоса учителей и шуршание страниц, поднялись на второй этаж и остановились у двери с табличкой «Завуч».

Завуч, мужчина средних лет с лысиной и усами, напоминающий мне старого моржа, прочитал извещение, покачал головой и изрёк:

— Это не ко мне. Льготники, сироты — это к директору. Идём.

И мы пошли дальше. Третий этаж, длинный коридор с портретами отличников и почётных гостей, массивная дверь из тёмного дерева с табличкой «Директор».

Директор — женщина лет пятидесяти, с идеальной осанкой и острым взглядом, от которого хотелось спрятаться под парту — приняла извещение, пробежала глазами текст и отложила в сторону.

— Присаживайся, Викт, — кивнула она на стул. — Расскажи коротко, что произошло. Без подробностей, только суть.

Я пересказал ту же версию, что и в участке: гулял, увидел, помог, вызвал скорую, дал показания. Директор слушала, не перебивая, только пальцы барабанили по столу в задумчивом ритме.

— Похвально, — наконец произнесла она. — Но в следующий раз, если решишь прогулять ночные улицы, подумай о последствиях для своей учёбы. Ты пропустил соревнования. Это отразится на твоём рейтинге.

Я сглотнул. Рейтинг. Конечно. В этой школе всё упиралось в рейтинг.

— Я понимаю, — тихо сказал я.

— Документ оставлю у себя. Можешь идти на занятия. И Викт... — она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Молодец.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как напряжение отпускает. Часы в коридоре показывали, что первый урок уже закончился, а второй вот-вот начнётся. Целый час ушёл в никуда. Час, который я мог бы потратить на математику или литературу, сгорел в бюрократическом аду.

Я спускался по лестнице и думал о том, как устроена эта система. Ученик обязан отчитаться перед классным руководителем. Классный руководитель, видя документ из СОБЕЗа, не может принять решение сам — ведёт к завучу. Завуч, ответственный за льготников, не имеет полномочий без ведома директора. И только директор, высшая инстанция в школьной иерархии, может поставить резолюцию и отпустить с миром.

Порочный круг бюрократии. Круг, который повторялся из раза в раз, пожирая время, нервы и силы. Я представил, сколько таких же кругов проходит каждый ученик, каждый учитель, каждый чиновник в этом городе. И от этой мысли стало немного тоскливо.

После урока я пересёкся со своим другом в коридоре. Макс стоял у окна, листая что-то в тетради, и при моём приближении поднял голову. Тёмные волосы вечно падали ему на глаза, и он так же вечно их откидывал — вот и сейчас повторил этот привычный жест.

— Здоров, Викт, — улыбнулся он, но в глазах мелькнуло беспокойство. — Поздновато ты сегодня. Проспал?

Я усмехнулся. Если бы всё было так просто.

— Не угадал. — Я облокотился на подоконник рядом, глядя в окно на школьный двор. — Сидел за решёткой в темнице сырой, вскормленный неволей кот молодой, орёл, мой приятель, махая крылом, кровавую пищу клевал под окном.

Макс моргнул. Потом ещё раз. Его лицо вытянулось в классическом выражении «что за хрень ты несёшь».

— А если переводить с высокой поэзии на язык, простой и понятный смертным? — осторожно уточнил он.

Я повернулся к нему и максимально серьёзно произнёс:

— Оборотни в погонах задержали меня. А я пацанчик ровный. Они мне «Че?», а я им «А хрен через плечо, вот чё».

Макс прикрыл глаза ладонью и тяжело вздохнул. Этот жест я видел уже раз сто — он означал глубокую внутреннюю борьбу между желанием горестно выдохнуть и необходимостью сохранять подобие серьезности.

— Зная твою нелюбовь к оперативникам Общественной безопасности и твоё умение говорить по «блатному», — начал он медленно, явно наслаждаясь процессом дешифровки, — я могу перевести твои слова как «Меня задержали за то, что я что-то не то сказал».

— Почти правда, — хмыкнул я, отворачиваясь обратно к окну. — Там история не особо приятная. Давай просто скажем, что меня не исключают и я поступил как образцовый «законопослушный» гражданин.

— Пусть так, — кивнул он, и его лицо посерьёзнело. — Что по написанию? Выходит или стопор поймал?

Я полез в рюкзак и извлёк на свет божий ту самую тетрадь, исписанную убористым почерком. На обложке красовалось коряво выведенное название — «Черновик. Не трогать!». Макс протянул руку, но я не сразу отдал — задержал на секунду, поймав его взгляд.

— Есть первая полноценная глава и концепты. — Я протянул тетрадь. — Глянь, когда будет время. И скажи, что думаешь. Только честно.

— Как всегда, — кивнул Макс, пряча тетрадь в свой рюкзак. — Я гляну и скажу. И кстати... — он бросил взгляд на часы, висящие в конце коридора, — нам пора.

Действительно. Звонок уже прозвенел, и коридор стремительно пустел. Мы разошлись в разные стороны — у него литература, у меня физика.

Я зашёл в кабинет, когда учитель уже раскладывал на столе какие-то приборы. Проскользнул на своё место у окна, стараясь не привлекать внимания, и уставился на доску, где уже появились первые записи.

Физика. Эфир.

— Таким образом, мы можем прийти к выводу, что эфир — не стабильная энергия, принимающая твёрдую структурированную форму, но при воздействии электрического тока он способен на обратный процесс, при котором происходит крупное высвобождение энергии. — Профессор Карт расхаживал перед доской, увлечённо жестикулируя, словно читал лекцию в университетской аудитории, а не в школьном классе, битком набитом детьми золотой молодёжи. — Именно эта высвобождаемая энергия и является одной из важнейших в нашем обществе. Башни Шиюй вырабатывали мегатонны этой энергии и запасали её на внутренних аккумуляторах, и именно взрыв этих аккумуляторов позволил создать разлом, что остановил расширение Нулевой Каверны.

Класс слушал с переменным успехом — кто-то старательно конспектировал, кто-то откровенно скучал, уткнувшись в планшеты. Но я впитывал каждое слово. Информация о Кавернах, об эфире, о прошлом — это не просто школьная программа. Это ключи к пониманию мира, в который я попал.

Я поднял руку, не дожидаясь, пока профессор перейдёт к следующей теме.

— Профессор Карт, разрешите вопрос!

Учитель обернулся, и на его лице мелькнуло что-то вроде удивления. Он вообще не привык, что кто-то из учеников задаёт вопросы — обычно все либо молчат, либо перешёптываются. Профессор Карт был из той породы преподавателей, которые ненавидят, когда их называют просто «учителем». Он читал лекции в институте, имел учёную степень, но сокращение рабочих мест вынудило его спуститься на школьный уровень. Пусть школа была престижной, для золотой молодёжи, но профессор всё равно мечтал вернуться туда, где его уважали по-настоящему — на кафедру, в институт, к студентам, которые хотя бы делали вид, что слушают.

— Викт, слушаю ваш вопрос, — кивнул он, останавливаясь у своего стола.

Я встал, как полагается по этикету этой школы. Взгляды одноклассников скрестились на мне — кто-то с любопытством, кто-то с лёгкой насмешкой. Приютский выскочка опять лезет со своими вопросами.

— У меня их два, профессор, — начал я, стараясь говорить чётко и уверенно. — Первый: я прочитал в одном журнале, датируемом за семь лет до расширения Нулевой, что КПД накопителей в башнях Шиюй был отвратительным. Что-то в районе двенадцати — четырнадцати процентов. Неужели при распаде эфирных кристаллов образуется столько энергии, что крохи от неё способны были фактически создать каньон, глубину которого мы не знаем до сих пор?

Профессор Карт приподнял бровь. В классе стало тише — даже те, кто ковырялся в телефонах, подняли головы.

— И второй вопрос, — продолжил я, чувствуя, как адреналин щекочет нервы. — Как влияет высвобожденный из кристаллов эфир на живых существ, Каверны и эфириалов? Проводились ли подобные эксперименты?

На несколько секунд в классе повисла абсолютная тишина. Профессор Карт смотрел на меня так, будто впервые видел — не как на очередного балбеса из приюта, которого засунули в элитную школу по квоте, а как на студента? Студента, который способен мыслить?

— Садись, Викт, — наконец произнёс он, и в его голосе проскользнули нотки, которых я раньше не слышал — уважение, смешанное с задумчивостью. — Вопросы более чем интересные. И ответы на них... не так просты, как может показаться.

Он повернулся к доске, взял мел и задумчиво постучал им по деревянной поверхности.

— Великолепные вопросы, мой мальчик, просто замечательные! — Профессор Карт просиял, и в его глазах зажегся тот самый огонь, который, наверное, когда-то делал его любимым преподавателем у студентов. — Что ж, давайте начнём по порядку...

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Вот за что я любил уроки Карта — он не просто отчитывал материал, он умел увлечь, объяснить сложные вещи простым языком, но при этом не скатываясь в примитивизм. Он знал, как учить, и умел рассказать предмет куда глубже и комплексней, чем иные преподаватели. А я у него был этаким любимчиком-лаборантом — вечно задающим неудобные вопросы, но при этом искренне интересующимся. Наверное, во мне он видел отражение себя самого в молодости — того мальчишку, который тоже хотел докопаться до сути.

Класс затих. Даже мажоры с задних парт перестали перешёптываться и уставились на профессора с любопытством. Редкое зрелище — когда скучная физика превращается в увлекательный детектив.

— Ваш первый вопрос о коэффициенте полезного действия аккумуляторов весьма точен и попадает в самую суть, — Карт взял мел и быстро набросал на доске схематичный рисунок башни — вытянутый цилиндр с какими-то внутренними перегородками. — Вы правы, со столь низким параметром приёма энергии мы бы не могли накапливать большие объёмы высвобожденного или свободного эфира. Но тут в игру вступает архитектура самих башен Шиюнь.

Он постучал мелом по рисунку, привлекая внимание.

— Высвобождение энергии происходит в небольшом радиусе, но оно очень быстро распространяется вертикально вверх. Аккумуляторы образуют сеть улавливания именно в форме пустотелого цилиндра. Понимаете? — Он обвёл рукой воображаемую конструкцию. — Таким образом уменьшается потеря первичного выброса, а наличие нескольких слоёв в подобной конструкции позволяет улавливать до восьмидесяти процентов всей выходной мощности. Представьте себе многослойную ловушку, где каждый следующий слой подхватывает то, что просочилось через предыдущий.

Профессор сделал паузу, давая нам переварить информацию, и продолжил уже тише:

— К сожалению, мы потеряли разработки более новых и совершенных систем накопления энергии во время Катастрофы. Архивы горели, учёные гибли, технологии исчезали вместе с ними. То, что имеем сейчас — лишь осколки былого величия.

Он отпил воды из стакана, и в классе повисла тишина. Даже те, кто обычно плевал на учёбу, сейчас слушали, затаив дыхание.

— Что касается объёмов высвобождения энергии... — Карт вернулся к доске, стирая рисунок и выводя новые символы. — Это всегда случайность. Мы не знаем, сколько и какой кристалл выделит энергии точно. Эфир формирует хоть и плотную, но крайне нестабильную структуру. Её невозможно изучить до конца, невозможно систематизировать знания о том, сколько энергии выделится при распаде того или иного кристалла. Но мы смогли найти простую закономерность, эмпирическое правило, если хотите.

Он повернулся к классу, и его глаза блеснули за стёклами очков:

— Чем ближе кристалл находился к центру Каверны, тем больше энергии он выделит. И чем опаснее был эфириал, тем больше энергии он может произвести при распаде. Увы, это максимум, что мы имеем без точных исследований. Всё остальное — теория и догадки.

Профессор сделал шаг вперёд, приближаясь к первым партам, и его голос стал ещё более проникновенным:

— А теперь отвечая на ваш второй вопрос... Тут стоит отметить, что имеется существенная разница между эфиром внутри Каверн и тем, что образуется при разрушении кристаллов.

Он поднял указательный палец, подчёркивая важность момента:

— Мы можем отметить, что «свободный эфир» куда менее опасен для живых существ. По той причине, что он проходит сквозь нас, не оставляя заметных последствий или изменений.

— Но эфир Каверн, — его голос понизился до почти шёпота, и в классе стало совсем тихо, — куда более агрессивен. Он стремится к изменению, к приведению любых веществ к неизвестному нам на данный момент идеалу. Почему происходит подобное изменение? Это тоже хороший вопрос.

Профессор вернулся к доске и начал чертить новую схему — на этот раз какую-то диаграмму с фазами.

— Причина в том, что энергия, проходящая через кристалл, изменяет его структуру на самом глубоком уровне. Мы смогли это идентифицировать в тридцать восьмом году до расширения Нулевой Каверны. Данное исследование проводили Генрих Рихтер и Аманда Лайт — возможно, вы слышали эти имена?

Несколько человек кивнули, я тоже кивнул — имена мелькали в научно-популярных статьях.

— В ходе экспериментов над кристаллами они выделили несколько стадий перед распадом. — Карт начал рисовать на доске, и его мел застучал с новой силой. — Их часто сравнивают со стадиями температурного воздействия на воду. Смотрите: первая стадия — это твёрдое тело, или «твёрдый эфир». Кристалл стабилен, инертен, безопасен. Далее следует плавление — в эфире оно выражается в образовании микровибраций кристалла. Он начинает «просыпаться».

Он нарисовал стрелку и продолжил:

— Далее, «жидкость». Для эфира это эквивалентно закреплению на чистоте вибраций. Кристалл входит в резонанс. Затем — «нагревание жидкости», оно же образование микротрещин в структуре. Кристалл начинает терять целостность. И наконец — «газообразная форма». Кристалл разрушается, высвобождая энергию.

Профессор остановился и тяжело вздохнул:

— И в конце должна быть стадия «нагревания пара», но в эфире эта стадия невозможна в силу несовершенства наших технологий. Мы остановились на разрушении кристалла. Дальше — только теории.

Он отложил мел и стряхнул пыль с рук.

— Но я отвлёкся. Возвращаясь к вашему вопросу о влиянии эфира. Свободный эфир лишь относительно своего агрессивного собрата безопасен. Не стоит считать, что он безвреден! — Карт поднял палец, предостерегая. — Его главная особенность в том, что он, как газ, всепроникающ. Он может накапливаться в тканях, влиять на клеточном уровне, просто мы пока не знаем, как именно. Причины, почему мы не знаем точно, банальны — нет исследований. Увы, данные исследования оказались под строгим запретом со стороны правительства как «негуманные».

Кто-то из учеников фыркнул, кто-то задумчиво почесал затылок.

— Влияние же на Каверны и эфириалов... — Карт пожал плечами. — Оно присутствует в виде замедления распространения и разрушения наиболее слабых особей. Свободный эфир действует на них как... ну, скажем, как слабый яд на человека. Не смертельно, но неприятно. Замедляет, ослабляет, дезориентирует.

Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде читалось удовлетворение:

— Я ответил на ваш вопрос, молодой человек?

— Да, профессор, — кивнул я, чувствуя, как голова идёт кругом от объёма информации. — Спасибо. Это... это многое объясняет.

— Всегда пожалуйста, Викт, — улыбнулся Карт. — Именно такие вопросы двигают науку вперёд. А теперь, — он хлопнул в ладоши, — запишите домашнее задание, и будем считать, что сегодняшний урок прошёл не зря.

Класс зашевелился, заскрипел стульями, зашуршал тетрадями. А я сидел и переваривал услышанное. Эфир, кристаллы, Каверны, запрещённые исследования... Этот мир становился всё сложнее и интереснее с каждым днём. И, кажется, профессор Карт мог стать моим проводником в этих тёмных водах.

— Викт, — окликнул меня Макс, когда мы выходили из класса. — Ты чего завис? Идём, а то обеденный перерыв проспим.

— Идём, — кивнул я, встряхивая головой.

Но мысли всё равно возвращались к услышанному. Свободный эфир, запрещённые исследования, тайны, которые правительство предпочитает не ворошить. И вопрос, который профессор не задал, но который витал в воздухе: а что, если однажды нам придётся столкнуться с этим лицом к лицу? И готовы ли мы к этому?

После урока я сидел за партой, уставившись в одну точку на доске, где профессор Карт оставил несколько нестёртых формул. Мысли крутились вокруг его слов, словно мотыльки вокруг лампы. Он пояснил многое, но одновременно открыл новую бездну вопросов. И главный из них — где искать информацию?

Профессор упомянул старые архивы, доступ к которым у него есть. Но поиски того, где ещё можно раздобыть материалы по эфиру, выглядели безнадёжными. В городских библиотеках научно-техническая литература представлена скудно — в основном популярные брошюры и устаревшие учебники. В школьной библиотеке вообще ничего специфичного — максимум общие сведения из программы. Идти в институты? Меня пошлют в лучшем случае вежливо, в худшем — охрана выставит за дверь, едва я суну нос в читальные залы.

Нужен интернот! — мысль ударила как током. — Как же нужен нормальный телефон!

Но в Эриду с этим было сложно. После Катастрофы глобальная сеть так и не восстановилась в полном объёме. Существовали локальные сети, закрытые корпоративные каналы, правительственные сервера. Для простых смертных доступ к информации был ограничен физическими носителями и разрешениями разного уровня.

— Вик, опять думаешь о сложном? — Макс плюхнулся на соседний стул, закинув ногу на ногу. В руках он вертел мою тетрадь с черновиками.

— Ага, — вздохнул я, отрывая взгляд от доски. — Хочется почитать исследования Рихтера и Лайт детально. Но найти их будет той ещё проблемой.

Макс хмыкнул, откидывая чёлку со лба привычным жестом.

— Не ищи. Их исследования почти все засекречены. Кроме некоторых общих результатов, которые уже растиражировали в учебниках, ты ничего не найдёшь.

Я резко повернулся к нему.

— А ты откуда знаешь?

— Отец. — Макс пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень осторожности. — Кое-что я подсмотрел, кое-что подслушал. Если коротко — секретность исследований будет приоритетной на ближайшие десять лет. Может, больше.

— Причины не знаешь? — я подался вперёд, чувствуя, как внутри загорается азарт охотника за тайнами.

Макс посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Даже если бы знал — не сказал. Извини, Вик, но те двое были далеко не белоручками. И их исследования куда более полные, чем хотят показать. Так что просто забудь о них.

— Сжигая книги, мы сжигаем наше будущее, — пробормотал я, цитируя кого-то из классиков прошлого мира.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — парировал Макс, и в его голосе проскользнули жёсткие нотки. — А тут могут нос по шею открутить. Буквально.

Я тяжело вздохнул, откидываясь на спинку стула и уставившись в потолок.

— Замечательно. Великолепно.

Повисла пауза. Где-то в коридоре шумели ученики, кто-то смеялся, хлопала дверь. Обычная школьная суета, которая казалась теперь такой далёкой от моих мыслей.

— К чёрту, — махнул я рукой, поворачиваясь к Максу. — Успел прочитать? — кивнул на тетрадь.

Макс оживился, перелистнул пару страниц.

— Не, только по диагонали пробежался. — Он наморщил лоб, подбирая слова. — Подростковая драма, сломанные судьбы, страдания и всё это завёрнутое в экшен. Не могу сказать, что это будет хитом, но нишу ты сможешь занять. Разве что... — он запнулся.

— Что? — насторожился я.

— Героиня не смотрится. Она какая-то... слабая, плакса. Ты действительно видишь её главной героиней, а не того же Мрака? Он бы смотрелся куда лучше. Тема семьи, человек с железным стержнем внутри. Прям за душу берёт, хочется быть похожим.

Я покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна упрямства.

— Мне кажется, что именно Тейлор станет лучшим героем истории. Она тем и хороша, что читатель легче сможет себя с ней идентифицировать. Не всем же быть крутыми парнями с железными стержнями. Кто-то и сомневается, и боится, и плачет — но всё равно идёт вперёд.

— Ну... вкусовщина, — протянул Макс, но без прежней уверенности. — Пусть будет. Мне Мрак пока больше импонирует.

— Ты только в себя никакие стержни не пихай, — усмехнулся я, — а то вряд ли это поможет тебе приблизиться к образу.

— О, а ты, значит, у нас самый умный? Умнейший человек в комнате? — Макс прищурился, и в его глазах блеснул опасный огонек начала хорошего спора.

— Иди нафиг, — фыркнул я. — Я никогда не имел такого самомнения и чувства собственного величия.

Макс театрально поднял одну бровь, придавая лицу выражение глубочайшего скепсиса.

— Мда? Тогда, может, ты у нас тот самый мальчик, обиженный на весь мир?

— Макс, щас в морду дам, — беззлобно огрызнулся я, но в голосе проскользнули смешливые нотки.

— Ага, — кивнул он с деланой серьёзностью, — только кулаками и можешь решать проблемы. Ну, так и запишем. — Он сделал вид, что строчит в воображаемом блокноте. — Всё, я тебя в книжечку записал.

Спорить с Максом, когда он в таком настроении, было бесполезно. Да и не хотелось, если честно. Редкие моменты настоящей дружеской лёгкости стоили дорого.

— Ладно, — махнул я рукой. — Оставим тему. Ты и сам понял, что все персонажи в книге будут со своими тараканами в голове. Просто у кого-то они больше и матёрее, а у кого-то меньше и не такие кусачие.

Макс задумчиво покивал, листая тетрадь дальше. Потом вдруг замер, и его лицо приняло странное выражение — смесь удивления и попытки что-то вспомнить.

— Кстати, то, что ты описал... Мне это что-то напоминает из относительно недавних инициатив, что подавали моему отцу. — Он почесал затылок, морща лоб. — Только вспомнить не могу, что там было. Но тоже что-то про людей со своими особенностями.

— Инвалидный проект? — предположил я, но Макс покачал головой.

— Не, то был проект какой-то важный. И не помню по каким точным формулировкам он там шёл. Что-то про... — он замялся, — про новое направление? Или про адаптацию? Чёрт, вылетело из головы.

Я уставился на него с новым интересом.

— Макс, я поражаюсь тебе. Откуда ты берёшь все эти вещи? Ну серьёзно, это же пипец какие серьёзные данные!

Он пожал плечами, но в его улыбке мелькнула тень гордости.

— Набрался от тебя любопытства, видимо. Заразился.

— Охренеть, — только и выдохнул я. — Теперь твой отец будет думать, что я плохо на тебя влияю.

— Он уже думает, — хмыкнул Макс. — Но пока терпит. Говорит, что хотя бы мозги начал включать, а не только в приставку рубиться.

Звонок на следующий урок прозвенел где-то вдалеке, напоминая, что перемены не вечны.

— Ладно, — Макс поднялся, протягивая мне тетрадь. — Я ещё погляжу внимательнее. Но в целом — неплохо. Правда. Для первого раза.

— Спасибо, — искренне сказал я, пряча тетрадь в рюкзак.

Уроки в очередной раз пролетели с какой-то умопомрачительной скоростью — будто кто-то невидимый нажал на перемотку, и вот ты уже сидишь на последней паре, тупо глядя в доску и считая минуты до звонка. Те же лица учителей-педагогов, с их вечным выражением «я устал, но вас я достану еще сильнее». Те же лица детей-учеников, среди которых скучающе листают планшеты под партами, а ботаники старательно выводят конспекты. И как пел Лепс: «За***шие рожи».

Я поймал себя на том, что эта песня крутится в голове уже который день. Чем больше рутины в жизни, тем сильнее хочется встать рано утром, спуститься в метро и исполнить её во весь голос. Представляю лица пассажиров: кто-то испугается, кто-то засмеётся, а кто-то, может быть, подпоёт. В этом мире такое вполне прокатило бы — народ здесь любит неожиданные выходки. А ещё здесь, на удивление, неплохо развита индустрия развлечений. Песни, фильмы, игровые автоматы — всё это создаёт ностальгическую атмосферу европейских восьмидесятых- девяностых. Те же неоновые вывески, те же аркадные автоматы в подвалах, та же эстетика VHS-кассет и потрёпанных журналов.

Но есть и отличие. Сериалов здесь на удивление мало. Я бы даже сказал, что их практически нет. В смысле, полноценных, с длинными сюжетными арками, сложными персонажами и неожиданными поворотами. Вместо этого — бесконечные шоу с одними и теми же героями и «злодеем недели». Прямо как «Могучие Рейнджеры» в моём прошлом: каждую серию новый монстр, новые приключения, а в конце — обязательная мораль. Забавно, но ведь и у нас в начале девяностых всё начиналось точно так же. «Секретные материалы», «Спасатели Малибу», первые сезоны «Сверхъестественного» — они тоже были довольно простыми, эпизодическими. Но потом случился прорыв.

Я вспомнил, как в своём мире сериалы эволюционировали. «Кости», «Касл», «Менталист» — все они начинали как типичные процедуралы с злодеем на одну серию. Но постепенно обрастали мифологией, сквозными сюжетами, сложными арками персонажей. Это было криво, косо, местами надуманно, но это была проба пера, новшество, которое перевернуло индустрию. А потом пришли легенды — «Острые козырьки», «Во все тяжкие». Эти сериалы уже не просто развлекали, они заставляли думать, сопереживать, спорить.

Но, как в любой бочке мёда, нашлась и ложка дёгтя. Чем популярнее становились качественные проекты, тем больше появлялось их антагонистов — откровенно провальных работ, вроде «Аколита» или того же злополучного «Киберпанка». Я, кстати, всегда относил мультсериалы и аниме к единой категории с сериалами. Почему? Да потому что границы давно стёрлись. Кино заимствует сюжеты из аниме — привет «Боевой ангел Алита» и «Девушка с татуировкой дракона». А аниме, в свою очередь, впитывает приёмы западного кинематографа. Всё перемешалось, и делить их на разные категории — глупость.

Что касается вкусов... ну, каждый своё хвалит. Я всегда любил те сериалы, где логика остаётся логикой до самого конца. Где авторы не ломают собственные правила ради крутого момента, не жертвуют здравым смыслом ради дешёвого пафоса. Увы, в последнее время таких становится всё меньше. То герой вдруг забывает свои суперспособности, потому что так надо для сюжета, то злодей внезапно становится добрым без внятной мотивации. Бесит.

Но к чему я это всё? Ах да, я опять отвлёкся. Привычный маршрут из школы в приют давно выучен наизусть: поворот у магазина сантехники, мост через канал, два квартала спальных районов, и вот она — родная обшарпанная пятиэтажка. Но сегодня, погружённый в мысли о сериалах и эволюции жанров, я машинально свернул не туда. На месте стой! Раз-два. Кругом. Вперёд шагом марш.

Типичный я. Память лечить надо. Хорошо хоть далеко не ушёл — всего кварталов пять в сторону Шестой улицы. А если бы протопал до самого приюта, потом пришлось бы тащиться обратно, а это уже совсем бессмысленно. Ноги и так гудят после бессонной ночи, а впереди ещё ужин, разборки с нянечками и, если повезёт, пара часов сна перед новым учебным днём.

Я ускорил шаг. Вечерний Эриду дышал прохладой, где-то вдалеке зажигались первые фонари, а в воздухе пахло жареными каштанами и выхлопными газами. Жизнь продолжалась, несмотря ни на какие мои философские размышления. И это, пожалуй, было главным утешением.

Следуя новым маршрутом, я снова провалился в размышления об этом мире. Ноги несли меня вперёд почти на автопилоте — поворот налево, потом направо, мимо обшарпанной пятиэтажки с вечно горящим окном на четвёртом этаже (кто там живёт и почему никогда не гасит свет — загадка), через небольшой скверик, где по вечерам собираются местные алкаши, но сейчас ещё пусто, дальше вдоль забора какой-то стройки, заброшенной уже лет пять.

Сравнивая прошлое и настоящее, понимал: там мы были куда развитее. Индустрия развлечений процветала, технологии не стояли на месте, а сериалы стали отдельным видом искусства. Я вспомнил, как мы с друзьями собирались по вечерам смотреть очередную серию «Игры престолов», как спорили о теориях по «Во все тяжкие», как запоем глотали «Очень странные дела». Здесь же — стагнация. Застой, который чувствуешь кожей, как холодный пот после кошмара. Как будто время остановилось где-то на рубеже девяностых и нулевых и застыло, законсервировалось в неоновых вывесках, аркадных автоматах и видеопрокатах.

Почему? Ответ нашёлся быстро, стоило лишь копнуть чуть глубже. Создать сериал с общим сюжетом — огромный риск. Особенно когда знаешь, что любой мало-мальски успешный проект попытаются отжать. Буквально. Вырвать зубами. Здесь киноиндустрия давно куплена корпорациями — это их территория, их вотчина, их кормушка. Я вспомнил, как в прошлом мире независимые студии вроде A24 могли выпускать авторское кино и получать «Оскары». Здесь такого представить невозможно — любой намёк на успех мгновенно привлечёт акул большого бизнеса.

А сериалы... сериалы пока ещё остаются чем-то более гражданским, менее пиарным. В фильмах полно рекламы — ненавязчивой, но вездесущей. «Марсель», «Кайзер-авто», «Новая надежда энергетика» — логотипы мелькают в каждом втором кадре. Иногда это выглядит органично, иногда режет глаз. Особенно когда герои в средневековом антураже вдруг пьют «колу». Сериалы же пока свободны от этой обязаловки. Но если какой-то независимый проект выстреливает — хотя бы первые пять-семь серий оказываются удачными, — корпорации набрасываются на него, как гиены. Вырывают франшизу, оставляя создателей у разбитого корыта, без прав, без возможности продолжать своё детище. Я слышал историю про один многообещающий научно-фантастический проект — создатели вложили в него все сбережения, сняли пилот, получили хорошие отзывы на фестивале независимого кино, и через неделю к ним пришли «добрые люди» с контрактом. Теперь те люди даже имя главного героя не имеют права использовать без разрешения корпорации.

Почему же сериалы ещё не умерли при таком подходе? Ответ прост и циничен: ширпотреб. Все делают ширпотреб. И это одновременно смешно и страшно. Компании готовы вырывать из рук маленьких студий ещё не огранённые проекты лишь потому, что боятся: вдруг кто-то другой вырвет раньше? А студии, видя такое положение вещей, не хотят разоряться и начинают штамповать идентичные, почти неотличимые друг от друга сериалы. Один в один. Безликие, стерильные, картонные. Герой-одиночка борется с системой, но в конце оказывается, что система не так уж плоха. Злодей оказывается несчастным человеком, которого просто не поняли. В конце все обнимаются и поют песни. Это настолько затхлое болото, что даже думать об этом противно. Я представил, как сижу в этом болоте, и меня передёрнуло.

А знаете, что смешнее всего? Эффективные менеджеры никуда не делись! Привет, Ubisoft, Electronic Arts, Bethesda, Blizzard — мы тут, занимаемся тем же самым, просто у нас нет игр-сервисов. Но методы те же: оптимизация, синергия, аутсорсинг, монетизация. Слова-паразиты, за которыми скрывается одно: убийство творчества ради прибыли. Я вспомнил все эти мемы про «обучите меня, менеджер» и горько усмехнулся. Некоторые вещи неизменны в любых вселенных.

Бесит ли меня это положение? О-о-о, вы даже не представляете насколько. Иногда хочется взять и закричать на весь Эриду, чтобы люди очнулись, чтобы перестали потреблять этот одноразовый контент, чтобы требовали чего-то настоящего. Но исправить положение нельзя. Почему? Да потому что антимонопольного закона здесь нет. Совсем. Вообще. Здесь всё работает по принципу, который когда-то давно сформулировал Гёте:

«Флот этот твой! Таков устав: В ком больше силы — тот и прав. Никто не спросит: "Чьё богатство? Где взято и какой ценой?" Война, торговля и пиратство — Три вида сущности одной».

Вот и у нас так вышло. Корпорации обладают монополией, а значит — силой. У них есть власть денег — торговля. У них есть власть силы — пиратство. У них есть власть уникального товара, который никто больше не способен произвести — война. Три кита, на которых держится этот мир. И я, маленький приютский котёнок с восемью годами за плечами, пытаюсь анализировать эту систему. Смешно, да? А мне уже не очень смешно.

Хочется сказать самому себе: ничего страшного. Это мелочи. Не обращай внимания. Живи своей жизнью, пиши книги, работай в видеопрокате, общайся с Максом. Но не могу. Не получается закрыть глаза. Слишком многое напоминает о том, что мир болен. И болезнь эта — не в Кавернах даже, не в эфириалах. Болезнь в людях, в системе, в том, как мы устроили свою жизнь.

Я не люблю демократию. Потому что видел её в двух крайних состояниях. Первое показали в «Звёздных войнах» — когда демократия тормозит всё и вся, не давая сделать и шага без кипы бумажек и согласований. Помните эту сцену в приквелах, где обсуждают налоги на торговые пути? Вот это она и есть — демократия в действии, когда важные решения увязают в бюрократии, а настоящие проблемы остаются нерешёнными. А альтернатива — «управляемая демократия» из вселенной Адских десантников. Вы скажете: нельзя судить реальный мир по фантастике. А я отвечу: фантастику мы пишем с того, что видим вокруг. Значит, кто-то видел и тот упадок сил из-за связанных рук, и тот беспредел, который начинается, когда к власти приходят самые нетерпеливые.

Хорошо это или плохо? Частности. Суть в том, что демократия — это власть денег, а не народа. А деньги у тех, кто держит монополию. Замкнутый круг. Я вспомнил, как в школе нам рассказывали про древние Афины — колыбель демократии. Интересно, что бы сказали афиняне, увидев современное положение вещей? Наверное, удивились бы, что их изобретение превратилось в инструмент обогащения избранных.

Тогда что выбрать? «Фабрики — рабочим, землю — крестьянам»? Хороший лозунг. Но СССР, при всей моей любви к этому государству, тоже не был образцом для подражания. Репрессии, дефициты, обвал денежной системы — это не последствия, это была реальность. Просто меньших масштабов. И люди тогда воровали. И свои Мавроди были. И очереди за колбасой, и талоны на сахар, и подпольные цеха, и фарцовщики. Люди не меняются, меняются только условия. Такова жизнь. Мы всегда будем искать, где лучше, всегда будем пытаться обмануть систему или приспособиться к ней.

Что нужно изменить в этом мире, чтобы он стал лучше?

Я не знаю.

И не знаю потому, что мне не с чем сравнивать. Я не знаю, что было раньше, до Катастрофы, до расширения Нулевой Каверны. Может, тогда всё было иначе? Может, процветали искусство и наука, а корпорации не обладали такой властью? Или, наоборот, было ещё хуже? Не знаю. Не знаю, как выстроить новую систему сдержек и противовесов так, чтобы она работала. И что будет, пока я буду её выстраивать? Совершая любое действие, мы должны помнить о последствиях. Вот я возьму и начну сейчас, допустим, переделывать экономику. А к чему это приведёт? Понятия не имею. И, вполне вероятно, не знают даже те, кто сейчас у власти. Они просто плывут по течению, пытаясь удержаться на плаву.

Но рано или поздно шаги вперёд делать придётся. Мир не стоит на месте. Мир готовится ко входу в эпоху перемен. Я чувствую это каждой клеточкой, каждым нервным окончанием. Воздух стал каким-то другим — напряжённым, что ли? Люди на улицах разговаривают более нервно, оглядываются чаще. В новостях всё больше тревожных сводок с окраин Каверн. Банды наглеют, полиция не справляется, политики перекладывают ответственность друг на друга. В эпоху, когда в мутной воде многие захотят половить рыбку. Грядёт буря — первая настоящая буря для Нового Эриду. Буря, в которой без знаний прошлого выжить будет трудно всем нам.

Чего ждать от всего этого мне? А бог его знает. Но я точно обязан выжить. По возможности найти тех, кто поможет выжить, и приклеиться к ним. Не из слабости — из расчёта. В одиночку в такую бурю не выстоять. Нужна команда, нужны люди, которым можно доверять. Сет, Чжу Юань, Макс, Бель с Вайзом — может быть, они станут моим якорем в этом шторме. Или кто-то ещё, кого я встречу на своём пути.Время затишья и мягкого бриза подходит к концу.

Я свернул на знакомую улицу, ведущую к прокату. Вон уже виден обшарпанный фасад, мусорные баки у входа, вечно сломанный фонарь. Мир ждёт шторм. Остаётся только надеяться, что я успею подготовиться. Что успею найти свой маяк в этой тьме.

Я поднял голову к небу, где уже зажигались первые звёзды, и почему-то вспомнились строки из старой песни:

Надежда - мой компас земной, А удача - награда за смелость, А песни довольно одной, Чтоб только о доме в ней пелось.

Глава 6

Ещё с порога я почувствовал, что в атмосферу проката кто-то бесцеремонно вторгся. Воздух будто вибрировал от напряжения, смешанного с ароматом кофе и легким запахом типографской краски — Бель, видимо, распечатала какие-то новые ведомости. За стойкой, где обычно либо пустота, либо мирно дремлет Вайз, уткнувшись носом в монитор, сейчас царил настоящий штабной хаос. Бель сидела, поджав под себя одну ногу, и напоминала полевого командира, который пытается восстановить цепочку поставок после вражеской диверсии. Перед ней веером были разложены какие-то бумаги, большой амбарный журнал приема-выдачи был раскрыт где-то на середине, а на мониторе компа мерцала таблица в Excel, в которой, судя по количеству выделенных красным строк, дела были хуже некуда. Она водила пальцем по строчкам, что-то шептала себе под нос, потом хмурилась, делала пометку карандашом и снова принималась за изучение.

Я даже замешкался в дверях, не решаясь нарушить рабочий покой девушки. Но стоять вечно было глупо, к тому же рюкзак предательски оттягивал плечо, напоминая, что неплохо бы уже его сбросить. Поэтому я глубоко вздохнул, набрался смелости и бодро, может быть, даже чересчур бодро для такой обстановки, гаркнул:

— Вечер добрый, шеф! С боевым настроением? — я постарался вложить в голос максимум оптимизма, хотя внутренне уже приготовился к тому, что меня сейчас заставят что-то пересчитывать или искать на складе.

Бель вздрогнула, будто я выстрелил из стартового пистоля у неё над ухом. На секунду в её взгляде мелькнуло что-то потерянное, будто она только что вынырнула из глубин документооборота, но уже через мгновение она сфокусировалась на мне, узнала и, вместо приветствия, тут же задала вопрос, от которого у меня внутри всё неприятно ёкнуло.

— А, Вик, привет. — её голос звучал устало, но в нём чувствовалась та самая стальная нотка, которая бывает у людей, нашедших нестыковку в отчётах. Она нервно постучала кончиком карандаша по столу, оставляя на бумаге мелкие точечки. — Скажи мне, пожалуйста, одну вещь. Ты вчера, когда принимал диски, всё точно и без ошибок записывал? Ничего не путал, ничего не пропускал?

Я замер. Вопрос был простой, но отчего-то в голове воцарилась полная тишина, какая бывает перед штормом или иным буйством стихии. Я лихорадочно начал прокручивать в памяти события вчерашнего вечера. Вчера... что было вчера? Кажется, было довольно тихо. Помню, приходил какой-то мужик, весь прокуренный, с красными глазами, может какой-то пьяница. Он долго мялся, перебирал полку с боевиками, бормотал что-то про то, что ему нужно "что-то, где много стреляют и совсем не думают". Кажется, он взял какую-то старую классику с Рэнди. Потом забегала запыхавшаяся бариста из "Кофейного зёрнышка", она брала мелодраму для себя и комедию для младшей сестры. Я записал всё в журнал? Вроде да.

— Д-да вроде всё по инструкции делал... — наконец выдавил я из себя, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Я подошёл ближе к стойке и заглянул через плечо Бель на разложенные бумаги, пытаясь увидеть, в чём именно меня подозревают. — А что-то не так, Бель? Кто-то из клиентов недоволен? Или, может, диск не тот выдали?

— Да нет, Вик, с выдачей как раз всё в порядке. — Бель вздохнула так тяжело, будто снимала с места грузовик, и провела рукой по лицу, убирая с глаз выбившуюся прядь волос. — С дисками всё хорошо, клиенты довольны. Проблема в другом. — Она взяла в руки амбарный журнал и помахала им в воздухе, как уликой на суде. — У нас складская документация, вот эта вот макулатура, которую мы заполняем каждый день, категорически отказывается биться с записями о выданных дисках. Я уже полчаса сижу, сравниваю, и у меня мозг закипает.

— Ого... — только и смог выдавить я, проникшись масштабом трагедии. — Сильно не бьётся? Может быть, есть смысл просто всё перепроверить по старинке? Знаешь, как в старые добрые времена: зайти на склад, пересмотреть каждую полку, сверить названия с бумажками и найти эти чёртовы несостыковки? Я могу помочь, если надо.

— Уже посмотрела. — отрезала Бель, и в её голосе послышались нотки обречённости. — Как только заметила расхождения, первым делом побежала на склад. Перерыла всё, каждую коробку перетрясла. — Она снова ткнула пальцем в разворот журнала. — Вот, смотри. У нас по документам до сих пор числятся выданными, но никем не возвращёнными две кассеты. Фильм «Время героев» и фильм «Легенды». А на полках их, естественно, нет, потому что по бумагам они у людей. Замкнутый круг какой-то.

Я уставился на названия, тупо моргая. «Время героев»... «Легенды»... Где-то я это уже слышал. В голове забрезжила какая-то смутная догадка, которая никак не хотела оформляться в чёткую мысль. Я наморщил лоб, пытаясь ухватить её за хвост. И вдруг меня осенило. Ну конечно! Как же я сразу не понял?

— Слушай, Бель, — начал я осторожно, боясь спугнуть озарение. — А это ведь, кажется, документальные фильмы, да? Не художественные. Из того старого цикла про «охотников каверн». Ну, там же вроде как «Легенды» — это первая часть, да? Где рассказывают про первопроходцев, про тех, кто только начинал исследовать каверны, когда ещё никто ничего не знал, и каждый шаг был подвигом. А «Время героев» — это уже продолжение, где показывают последующие поколения, наших современных хантеров и нынешние рейды. Они же выходили с разницей в пару лет, и диски у них в одинаковых коробках, только наклейки чуть-чуть отличаются. Вайз рассказывал, что их часто путают?

Я говорил и видел, как на лице Бель происходит удивительная метаморфоза. Сначала в её глазах мелькнуло обычное удивление — она просто слушала мою тираду. Потом удивление сменилось озарением, таким ярким и мощным, что, кажется, даже лампочка под потолком замигала ярче. Она распахнула глаза, и в них заплясали искорки понимания. Но длилось это счастье ровно одну секунду. Следом за озарением пришло осознание, и лицо Бель на мгновение исказила странная гримаса, в которой смешались обида на себя за то, что не додумалась раньше, и возмущение, адресованное явно не мне. Она медленно, очень медленно, будто в кино, перевела взгляд с моего лица на дверь, ведущую в подсобное помещение и на склад. Там, за этой дверью, скорее всего, в полном неведении о нависшей над ним угрозе, пил чай и смотрел что-то на планшете её брат Вайз.

Несколько секунд Бель просто сверлила взглядом дверную ручку, и в воздухе повисло такое напряжение, что можно было резать ножом. Я даже дышать перестал, боясь пошевелиться. Наконец, она, видимо, взяла себя в руки (сказала же себе: "Бель, не убивай его сразу, сначала разберись"), сделала глубокий вдох, от которого её плечи поднялись и опустились, и повернулась ко мне. На её губах застыла какая-то странная, пугающая улыбка, а голос, когда она заговорила, был на удивление спокойным и даже ласковым. Это было пострашнее любого крика.

— Спасибо тебе, Вик. — сказала она, и от этого "спасибо" у меня мороз по коже продрал. — Ты даже не представляешь, как ты мне сейчас помог. Ты просто спас мой вечер, а возможно, и ночь. — Она встала, аккуратно, почти по-кошачьи, обогнула стойку и направилась к двери в подсобку, на ходу поправляя одежду. — А мне нужно срочно, просто жизненно необходимо, навестить моего дорогого, самого лучшего на свете... братика. И провести с ним небольшую, но очень душевную беседу о том, как важно вести складские записи правильно, аккуратно и не путать документальные сериалы между собой, даже если они в похожих коробках. А то он у меня, видите ли, решил, что можно заполнять журнал абы как, лишь бы отстали.

Я остался стоять в центре зала, чувствуя себя свидетелем чего-то грандиозного и ужасного. В голове пронеслась мысль о бренности всего сущего и о том, как хрупка человеческая жизнь. Мысленно перекрестившись, глядя на закрывшуюся дверь, я повзнес молчаливую молитву. «Ну всё, Вайз, держись, братан. Ты был хорошим парнем. Я буду по тебе скучать. Родина тебя не забудет. Может, в прокате даже поставят твою фотографию с траурной ленточкой».

Дверь за Бель даже не хлопнула — она грохнула, сотрясая стены. И почти сразу оттуда донесся приглушенный, но очень выразительный женский голос. Слов было не разобрать, слишком толстая была дверь, но интонации! Это был настоящий спектакль одного актёра: там были и вопросы, и восклицания, и, кажется, даже риторические обращения к небесам. В паузах слышалось жалкое мычание Вайза, которое мгновенно пресекалось новой волной праведного гнева.

Я поёжился и поплотнее запахнул куртку, хотя в помещении было тепло. Нет в этом мире, да и во всех кавернах Нью-Эриду, наверное, нет существа более страшного и неумолимого, чем разгневанная на тебя женщина. Особенно если эта женщина — твоя сестра, у которой в руках железобетонные доказательства твоей халатности и полное моральное право высказать всё, что она об этом думает.

Решив не тратить время на пустые размышления о бренности бытия и трагической участи Вайза, который сейчас где-то там, за дверью, догорал в пламени сестринского гнева, я тяжело вздохнул и плюхнулся на освободившееся место за стойкой. Деревянный стул жалобно скрипнул подо мной, будто тоже выражал недовольство тем, что ему приходится участвовать в этом скучнейшем мероприятии.

Передо мной лежали всё те же бумаги, которые только что терзала Бель. Амбарный журнал, похожий на древний фолиант, какие показывают в фильмах про магов и библиотекарей, и свежие распечатки с компа, все ещё пахнущие краской принтера. Я взял в руки карандаш, который Бель так и оставила лежать на стойке, и тупо уставился в первую строчку. Сверка списков. Работа настолько монотонная и не требующая от меня вообще никаких умственных усилий, что мозг буквально начинал плавиться и проситься наружу через уши.

И это, честно говоря, напрягало даже сильнее, чем возможность нарваться на скандального клиента.

Я провел карандашом по первой строчке: «Наименование: Восстание машин 2. По документам: 3 шт. По факту: 3 шт.» Всё сходится. Галочка. Дальше. «Наименование: Стальной орешек. По документам: 2 шт. По факту: 2 шт.» Галочка. Ещё одна. И так до бесконечности. Это же просто механическое движение глаз и руки. Никакого вызова, никакой интриги, никакого чувства выполненного долга. Просто тупая, бесконечная сверка бумажки А с бумажкой Б. Мне же хочется такой работы, где нужно реально включать голову! Где нужно анализировать, сопоставлять данные, искать косяки. А здесь... здесь даже ошибиться сложно — сразу видно, если цифры не сходятся. Скукотища смертная.

Я зевнул, прикрыв рот ладонью, и покосился на входную дверь. Может, хоть кто-то придет и развеет эту тоску?

И надо же — словно по заказу, дверной колокольчик над входом тренькнул, возвещая о прибытии первого вечернего гостя. В прокат зашел мужчина средних лет, в потертой куртке и с уставшим лицом человека, который только что вернулся с работы и мечтает только об одном — выключить мозг на пару часов.

— Вечер добрый, — кивнул я, откладывая карандаш. — Ищете что-то конкретное?

— Да, понимаешь, парень, — мужчина почесал затылок. — Хочется чего-то такого... боевичка старого, где герой приходит, всех побеждает, и в конце уходит в закат. Чтобы без лишних соплей и драм. Есть что-то подобное?

Я усмехнулся про себя. Классический запрос. Устал человек от жизни, хочет простых радостей и побед. Проводил его к полке с классическими боевиками, посоветовал пару вариантов, и он ушел довольный, прижимая к груди коробку с местным аналогом «Рэмбо».

Не успел я вернуться за стойку, как колокольчик снова звякнул. Теперь зашла молодая пара, они мило держались за руки и переглядывались с той милой нежностью начала отношений.

— Подскажите, — обратилась девушка. — А у вас есть что-нибудь... для семейного просмотра? Ну, чтобы и нам двоим интересно было, и не слишком сложное?

Я окинул взглядом наши полки. Семейный просмотр... Значит, нужна золотая середина. Не детский сад, но и не жесткий арт-хаус.

— Держите, — я протянул им комедию. — Классика, проверенная временем. И смешно, и душевно. Под пиццу пойдет отлично.

Парень благодарно кивнул, девушка улыбнулась, и они упорхнули, оставив после себя легкий аромат духов и ощущение чужого счастья.

Я снова уселся на стул и взялся за карандаш. «Наименование: Адский десант. По документам: 5 шт. По факту...»

Дзынь!

Я поднял голову. В прокат зашел парень, выглядел он как-то растерянно и нервно. Он мялся у входа, переминался с ноги на ногу и явно не знал, с чего начать. Я сразу понял — это клиент из третьей категории. Тот самый, кто ищет фильм, который поможет ему в отношениях.

— Привет, — наконец выдавил он, подходя к стойке. — У меня тут... ситуация сложилась.

Я отложил карандаш и приготовился внимать. Клиенты с такими запросами — мои любимые. Потому что здесь хотя бы можно включить голову и порассуждать. Или наоборот, такие от которых хочется отвязаться и убить их нафиг.

— Девушка пригласила на вечер, — продолжил парень, краснея. — Сказала, хочет кино посмотреть. А я... ну, не знаю, что выбрать. Чтобы и ей понравилось, и я не выглядел дураком. И чтобы... ну, понимаешь... атмосфера...

Он замолчал и уставился на меня с надеждой.

Я задумался. Вариантов, по сути, два. И оба имеют право на жизнь.

— Слушай, — начал я. — Есть два пути. Первый — это мелодрама. Что-то душещипательное, про любовь, слезы, про то, как они встретились и поняли, что созданы друг для друга. Это, конечно, сопли с сахаром, но девушки такое любят. После такого фильма она будет смотреть на тебя влажными глазами и искать повод обняться. — я сделал паузу. — Но есть и второй путь. Более рискованный, но и более эффективный.

Парень подался вперед, ловя мои слова.

— Хоррор. Ужастик, — веско произнес я. — Страшный фильм, от которого она будет вжиматься в тебя и визжать. А в критический момент, когда монстр выпрыгнет из темноты, ты будешь рядом, сильный и спокойный, и она прижмется к тебе сама. Понимаешь механику?

Парень кивнул, но в глазах его читалось сомнение.

— Но... — он замялся. — А если она не любит ужастики? Вдруг испугается по-настоящему?

Я откинулся на спинку стула и вздохнул. Тут он был прав. Потому что хорроры, которые здесь производят... честно говоря, они так себе.

Я сам, как человек, который пересмотрел кучу всего, всегда считал местную продукцию слабоватой. Нет, снято, конечно, технически неплохо. Но души в этом нет. Сплошные скримеры. Знаешь, этот дешевый прием, когда музыка резко обрывается, и кто-то выпрыгивает из-за угла с воплем? И всё. Ни тебе психологического напряжения, когда страх нагнетается медленно, капля за каплей, и ты сидишь на иголках в ожидании неминуемого. Ни тебе создания иллюзии преследования, когда камера показывает пустой коридор, но ты кожей чувствуешь, что за тобой кто-то следит. Ни тебе страха неизведанного, этого древнего ужаса перед тем, что не можешь объяснить. Нет. Просто вот маньяк, вот группа студентов, и они методично убиваются об этого маньяка на фоне живописного леса или заброшенной психушки. Скучно.

— Понимаешь, — сказал я парню, возвращаясь к реальности. — Хоррор хоррору рознь. Те, что у нас есть, они больше про "бу", чем про реальный страх. Так что, наверное, для твоих целей лучше взять мелодраму. Надёжнее будет.

Парень вздохнул, кивнул, и я подобрал ему что-то достаточно сентиментальное, но не слишком приторное. Он ушел, и я снова остался один на один с ненавистными списками.

В прокате воцарилась временная тишина. Я тупо смотрел в журнал, водя карандашом по строчкам, но мысли мои были далеко. Я размышлял о кино. О том, как жанры эволюционируют и деградируют. О том, что настоящее искусство сейчас где-то прячется, уступая место коммерческому ширпотребу. О том, что страшно должно быть не от того, что кто-то выпрыгнул, а от того, что тишина в кадре длится слишком долго, и ты знаешь, что что-то должно случиться, но не знаешь, когда и откуда.

— Мне тоже хорроры не нравятся, — раздался голос прямо над ухом, отчего я чуть не подпрыгнул на стуле. — Жанр себя изжил.

Я резко обернулся. За моей спиной стоял Вайз. Живой, хотя и слегка помятый. Видимо, воспитательная беседа с сестрой всё же закончилась не летальным исходом, а лишь легкой контузией. Он навис над моим плечом, заглядывая в рабочие тетради, и вид у него был задумчивый.

— Ты как? — осторожно спросил я, покосившись на дверь подсобки. — Выжил?

— А? — Вайз отвлекся от бумаг и устало махнул рукой. — А, это. Да, ничего, бывало и хуже. Бель быстро отходит. Главное — признать свою ошибку и пообещать больше так не делать. — он снова уставился в мои записи. — Ты что, правда считаешь, что хорроры можно реанимировать?

Я пожал плечами.

— Ну, смотри. Твои идеи с созданием психологического напряжения, — Вайз задумчиво потер подбородок, — возможно, это действительно могло бы оживить жанр. Вернуть ему глубину. Но если строить кино просто на дешевом страхе, на этих дурацких скримерах, то оно далеко не уедет. Зритель быстро привыкает и перестает бояться.

— Ну, мы ведь берем боевики не ради сюжета, — возразил я, откладывая карандаш и поворачиваясь к нему лицом. Раз уж выдалась минутка поговорить о чем-то интересном, надо пользоваться. — Мы берем боевик, чтобы посмотреть на взрывы, перестрелки и героя, который всех побеждает. Сюжет там — дело десятое. Как и хорроры мы берем не ради драмы и внутренних конфликтов героев. Нам нужен страх, адреналин, ощущение опасности. Вопрос в том, как этот страх подавать.

Вайз слушал внимательно. Потом обошел стойку и присел на соседний стул, устало откинувшись на спинку.

— Если так всё упрощать, — тихо сказал он, глядя куда-то в пространство между полками, — то что останется от кинематографа? Если свести всё к примитивным формулам: боевик — это стрельба, хоррор — это монстры, мелодрама — это слезы... Получатся сухие, безжизненные фильмы, где обложка описывает всё содержание на сто процентов. Где от трейлера до финальных титров нет ничего, что ты не ожидал увидеть.

Я молчал, обдумывая его слова.

— Жанр, — продолжил Вайз, оживляясь, — должен определять не то, что зритель увидит на экране в самом примитивном смысле. Жанр — это скорее... особенность, акцент. То, на чем сосредоточился режиссер. В хорошем фильме всегда есть всё: и драма, и экшн, и даже какой-никакой ужас. Но если режиссер хочет рассказать историю о внутреннем конфликте человека, потерявшего себя, и использует для этого декорации постапокалипсиса и перестрелки, то это не просто боевик. Это драма в обертке боевика. Понимаешь?

Я кивнул. Честно говоря, я редко задумывался о кино так глубоко. Для меня оно всегда было либо развлечением, либо способом убить время. Но сейчас, слушая Вайза, я начинал понимать, что, возможно, правда смотрел не те фильмы. Или смотрел их неправильно.

— А как же зритель? — спросил я. — Который просто хочет прийти, взять диск и отдохнуть после работы? Ему эти тонкости не нужны.

— Нужны, — уверенно сказал Вайз. — Просто он сам об этом не знает. Хороший фильм, даже если ты берешь его как развлечение, оставляет после себя что-то большее, чем просто воспоминание о спецэффектах. Он заставляет думать, чувствовать, переживать. Даже если ты не осознаешь этого сразу. — он вздохнул и посмотрел на меня с легкой улыбкой. — Но ты прав в одном. Иногда хочется просто тупого, незамысловатого экшна, где герой в конце эффектно щелкает затвором и уходит в закат. И в этом нет ничего плохого.

Я усмехнулся.- Сейчас вспомнил как говорил Джон Ромеро «Хорошему боевику как и хорошему порно сюжет нужен минимально, важны сами действия».

- Плохое сравнение, но в целом да, почему бы и нет.- Ответил Вайз, хотя видимо он не знал кто такой этот Джон Ромеро. А ведь он создал первые игры Дум серии.Я отложил карандаш и полностью развернулся на стуле лицом к Вайзу. Разговор про кино — это единственное, что могло отвлечь меня от тоскливого перебирания бумажек, и я намеревался выжать из этой темы максимум. К тому же, спорить с Вайзом о режиссуре было даже интересно — он хоть и выглядел вечно сонным, но в голове у него хранилось столько знаний о кинематографе, сколько я, наверное, и за всю жизнь не накоплю.

— Ну смотрите, Босс, — начал я, жестикулируя карандашом, как указкой. — Режиссеры должны продумывать кино гораздо глубже, чем просто в рамках одной отдельно взятой сцены. Нельзя же просто наснимать кучу красивых кадров, а потом нарезать их колбасой и надеяться, что зритель не заметит нестыковок.

Вайз слушал с легкой полуулыбкой, скрестив руки на груди. Он оперся плечом о косяк двери и явно не спешил уходить обратно в подсобку.

— Вот вы вспомните самые распиаренные фильмы, — я на секунду запнулся, потому что в голове мелькнула мысль, что, наверное, не стоит так фамильярничать с начальником, даже если он не сильно против. Я быстро поправился и продолжил уже в более уважительной форме: — Вспомните, Босс. Там же сцены как будто просто нарублены топором, и логика одной совершенно не соответствует логике другой. Ну как человек, который только что голыми руками поднимал машину, чтобы спасти ребенка, вдруг не может вырвать из земли маленький деревянный колышек, на котором держится какая-то дурацкая ловушка? Это же абсурд!

Вайз тихо хмыкнул и покачал головой.

— Мелочи, — сказал он с ленцой в голосе. — Ты придираешься к мелочам. Киношные ляпы — это абсолютно нормальное явление. Без них не обходится практически ни один фильм, даже самый гениальный. — он сделал паузу и добавил, слегка нахмурившись: — И, кстати, перестань называть меня на «Вы». Мы уже сто раз это обсуждали. С Бель ты общаешься на «ты», а она, между прочим, тоже твой «босс». Так почему со мной ты вдруг решил включить режим официальности?

Я на мгновение задумался. Действительно, почему? Просто Бель — она такая... простая, что ли? С ней легко, она своя в доску. А Вайз... ну, Вайз он всё-таки босс. Формально. Даже если он сам не придает этому значения.

— Ну, — протянул я, почесывая затылок кончиком карандаша. — То Бель, а это — Вы. Она для меня шеф, да, но как-то... даже не знаю. А вы — начальник. Босс. Глава видеопроката. Руководитель. Человек, принимающий судьбоносные решения.

— Эх, Вик, — Вайз вздохнул с такой интонацией, будто я был неразумным ребенком, которого никак не получается научить простым вещам. — Просто не нужно мне выкать. Честное слово, я не настолько стар, чтобы требовать к себе такого почтения.

Я окинул его быстрым взглядом. Ну да, молодой парень. Джинсы, простая футболка, слегка растрепанные волосы. Никакой солидности, никакой важности. Обычный человек. Но идея уже засела в голове, и я решил добить её до конца.

— Вы просто Суперстар, Босс! — я театрально развел руками, едва не выронив карандаш. — Настоящая звезда! Икона стиля! Кумир миллионов!

Вайз скривился, будто съел лимон.

— Я не похож на Астру Яо, — буркнул он, отворачиваясь к полкам.

И тут в голове что-то щелкнуло. Астра Яо. Поп-дива, чьи постеры висели у многих фанатов в городе. Девушка с идеальной фигурой, длинными ногами и, что греха таить, весьма выразительными формами. Я медленно, с максимально серьезным лицом, повернулся к Вайзу. Сделал вид, что глубоко задумался о чем-то важном, и принялся внимательно окидывать его взглядом с головы до ног. Прошелся по лицу, по плечам, по рукам, задержался на талии и... остановил взгляд на груди.

Точнее, на её отсутствии.

В голове моментально созрела шутка. Такая, знаешь, на грани, но в хорошей компании всегда срабатывающая.

— Согласен, — изрек я с максимально серьезной миной. — Не похож.

Вайз моргнул, не понимая, к чему я веду.

— Ты это определил только по тому, что у меня нет груди? — спросил он с легким подозрением в голосе.

— А ты видел, что у неё выше груди? — парировал я, изогнув бровь.

Повисла пауза. Я уже приготовился к тому, что Вайз сейчас закатит глаза и уйдет, обидевшись на пошловатую шутку. Но вдруг из-за приоткрытой двери подсобки раздалось тихое хихиканье.

— Хи-хи.

Я резко обернулся. В дверях, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к косяку, стояла Бель. Она смотрела на своего брата с таким выражением лица, будто только что узнала государственную тайну высшего уровня. Глаза её хитро блестели, а на губах играла та самая загадочная улыбка, которая обычно предвещает что-то очень интересное или очень нехорошее.

Я перевел взгляд с Бель на Вайза и обратно. Что-то здесь было не так.

— Шеф, — осторожно начал я, обращаясь к Бель. — А что это ты так загадочно смотришь и улыбаешься? Я что-то о Боссе не знаю? Что-то такое...- я помахал рукой в прострации, не изображая ничего конкроетного.

Бель медленно, смакуя момент, перевела взгляд с меня на брата. Её улыбка стала ещё шире.

— О-о-о... — протянула она многозначительно. — Многое, Вик. Очень многое. Братец, знаешь ли, полон сюрпризов. Таких, что ты и представить себе не можешь.

Вайз нахмурился. Он явно понимал, куда клонит сестра, и чувствовал подвох каждой клеточкой своего тела.

— Бель, — начал он осторожно, делая шаг в её сторону. — А скажи-ка мне, откуда на нашей машине появилась новая царапина? Та, что на заднем крыле? Ты случайно не знаешь?

Он не успел договорить.

Сработало это с такой скоростью, что я даже не сразу понял, что произошло. Бель, которая только что стояла в дверях с загадочным видом, в буквальном смысле слова испарилась. Только что была — и вот уже нет. Только дверь чуть качнулась, и легкий ветерок прошелестел по пустому проему.

Я пораженно вытаращился на Вайза.

— Эффективно, — выдохнул я, приходя в себя. — Боже мой, это было просто... эффектно. Как фокус. Раз — и нет человека. — я помолчал, обдумывая увиденное, и задал главный вопрос: — А царапина на машине... она правда есть?

Вайз усмехнулся. Спокойно так, по-доброму, но в этой усмешке читалось что-то дьявольское.

— Нет, — просто ответил он. — Никакой царапины нет. Машина в полном порядке. Но Бель-то об этом не знает. И сейчас она будет носиться по парковке, искать эту несуществующую царапину и лихорадочно придумывать оправдания, почему она там могла появиться. А когда поймет, что её разыграли... — он мечтательно улыбнулся. — Но это будет потом. А пока у меня есть минимум полчаса тишины и покоя.

Я смотрел на него и чувствовал, как во мне растет уважение на пополам с благоговением.

— Вы, Босс, — произнес я торжественно, — истинное воплощение зла. Вы — Доктор Зло. Темный властелин видеопроката.

— Не ерничай, — лениво бросил Вайз, поправляя вообращаемые очки. — А то из зарплаты вычту.

— За что? — возмутился я. — За правду?

— За оскорбление начальства, — парировал он. — Я тут, между прочим, белый и пушистый. Просто немного хитрый. — он развернулся и направился обратно в подсобку, но на пороге обернулся. — И спасибо за поддержку. Ценю.

Я уселся поудобнее, взял карандаш и снова уставился в списки. «Наименование: Криминальное чтиво. По документам: 2 шт. По факту...» Галочка. Но мысли мои были далеко. Я думал о том, что работа в видеопрокате — это, оказывается, не только нудная сверка бумажек. Это еще и бесконечный театр, где каждый день разыгрываются комедии, драмы, а иногда и детективные триллеры. И где главные роли исполняют два близнеца, которые знают друг о друге такие вещи, что обычным смертным вроде меня лучше даже не пытаться в этом разобраться.

Я усмехнулся и покачал головой. Ну и семейка. Но, черт возьми, с ними определенно не соскучишься.

Вайз, бросив на меня напоследок понимающий взгляд, быстро развернулся и скрылся в лестничном проеме, ведущем на второй этаж. Я проводил взглядом его удаляющуюся фигуру и прислушался. Стук его шагов по деревянным ступеням быстро затих где-то наверху, и в прокате снова воцарилась та самая привычная тишина, которую нарушало только тихое гудение холодильника в углу да редкие звуки с улицы, доносившиеся сквозь закрытую дверь.

Я остался один за стойкой.

Передо мной всё так же лежали ненавистные списки, журнал учета и карандаш, которым я старательно выводил галочки. Но теперь, когда Вайз ушел, а Бель где-то носилась по парковке в поисках несуществующей царапины, я мог работать в своём темпе. Никто не стоял над душой, никто не отвлекал разговорами о кино, никто не хихикал из-за двери. Только я и бесконечные строчки названий, которые нужно было сверять.

Процесс пошел быстрее.

Я механически водил пальцем по строчкам, ставил галочки, переворачивал страницы и снова водил. Глаза уже начинали уставать от этого мельтешения букв и цифр, но мозг, на удивление, работал четко. Наверное, потому что я перестал пытаться вникнуть в содержание и просто выполнял механическую работу, как робот на конвейере. Строчка — галочка. Строчка — галочка. Ещё строчка — ещё галочка.

Минут через двадцать, когда я поставил последнюю галочку в последней строчке и с облегчением откинулся на спинку стула, часы над стойкой показывали уже без четверти восемь. Я с чувством глубокого удовлетворения закрыл журнал, сложил распечатки в аккуратную стопку и оглядел зал.

И тут мой взгляд упал на пол.

Взгляд этот был таким же механическим, как и процесс сверки, но то, что я увидел, заставило меня поморщиться. На полу, особенно в зоне у входа и возле стеллажей с самыми популярными новинками, виднелись темные разводы. Кто-то принес грязь на подошвах, кто-то пролил кофе, а в углу и вовсе валялся какой-то фантик, занесенный ветром с улицы.

Я вздохнул.

Технически уборка помещения не входила в мои прямые обязанности. Я здесь работал консультантом и кассиром, а не уборщиком. За чистотой должна была следить либо Бель с Вайзом, либо банбу, которого, правда, в видеопрокате видно не было. Но была одна проблема: я терпеть не мог работать в грязи. Не то чтобы я был чистюлей-маньяком, который моет руки каждые пять минут, но когда вокруг срач, когда под ногами хрустит песок, а на полу виднеются пятна непонятного происхождения, настроение падает, а работать становится откровенно противно.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос, поднимаясь со стула. — Сам не нанимался, а убираться придется. Не в первый раз.

Я прошел в таулет, где хранился уборочный инвентарь. Нашел пластиковое ведро с характерными сколами по краям, швабру, которая видала виды и уже начала лохматиться на конце, и старую тряпку, которая когда-то была белой, а теперь приобрела устойчивый серо-бурый оттенок. В углу, на полке с бытовой химией, стояли пузатые бутылки с моющими средствами. Я взял ту, что пахла лимоном — по крайней мере, после уборки в прокате будет пахнуть свежестью, а не химией.

Дальше путь лежал к кранам. Небольшое тесное помещение, с зеркалом над раковиной и вечно капающим краном. Я открыл воду, дождался, пока она станет холодной, и наполнил ведро ровно наполовину. Потом, действуя на глазок, отмерил два мерных стаканчика мыльного средства для полов. Жидкость приятно запузырилась, и по помещению поплыл тот самый лимонный запах, смешанный с легкой химической ноткой.

С ведром в одной руке и шваброй в другой я вернулся в зал. Поставил ведро у входа, окунул тряпку в мыльную воду, отжал и насадил на швабру. Инструмент был готов к бою.

Я начал с дальнего угла, от стеллажа с классикой мирового кино. Водил шваброй по полу широкими, размашистыми движениями, стараясь захватывать максимум площади за один проход. Мыльная пена весело пузырилась, смывая грязь и оставляя после себя влажный блестящий след. Вода в ведре постепенно темнела, а я всё двигался и двигался, метр за метром отвоевывая территорию у пыли и грязи.

В зале царила тишина, нарушаемая только ритмичным шорканьем швабры по полу да моим собственным дыханием. Чтобы не скучать, я начал тихонько напевать себе под нос. Сначала просто мычал какой-то мотив, который крутился в голове, а потом, когда понял, что клиентов пока нет, решил не стесняться и затянул чуть громче.

Сомневаться не надо Время вспять не течёт Ровно в полночь день со склада уйдёт со счёта на счёт Но сейчас не об этом Я так хочу, чтобы жил Тот, кто бросит лучик света в этот Брошенный, брошенный, брошенный Богом мир

Песня была моей любимой. Я был не самым большим фанатом этого исполнителя, но слова и мелодия как-то особенно ложились на душу именно в такие моменты — когда ты один, занят простой работой, и мысли текут медленно и спокойно. Я даже не замечал, как громко пою, полностью погрузившись в процесс и в музыку.

Швабра скользила по полу, оставляя за собой влажную дорожку, а я продолжал напевать, переходя с куплета на припев и снова на куплет. Голос мой, конечно, не был голосом великого певца — так, средненько, на троечку с минусом, — но мне нравилось, как звук отражается от стен и заполняет пустой зал. Создавалось ощущение, что я не просто убираюсь, а даю небольшой концерт для стеллажей с дисками.

Только минут через пять, когда я закончил с очередным рядом и выпрямился, чтобы перевести дух и переставить ведро, я заметил их.

У стеллажа с хоррорами стояли двое. Мужчина и женщина, судя по всему — пара. Они даже не делали вид, что выбирают фильмы. Они просто стояли, замерев, и смотрели на меня. Вернее, слушали. С такими лицами, будто я не шваброй водил, а выступал на сцене концертного зала.

Я поперхнулся на полуслове и резко замолчал, чувствуя, как к щекам приливает краска.

— Ой, — только и выдавил я. — Извините, я не заметил, что вы зашли. Могу я вам помочь?

Женщина улыбнулась и покачала головой, а мужчина — солидный такой дядечка, ближе к пенсии, с аккуратной сединой на висках и добрыми глазами — шагнул вперед.

— Не извиняйся, парень, — сказал он голосом, в котором чувствовалась привычка говорить уверенно и спокойно. — Я, если честно, даже не хотел прерывать. Никогда раньше не слышал эту песню. — он помолчал, глядя на меня с каким-то новым интересом. — Талантливый ты, мальчишка. Редко сейчас встретишь молодёжь, которая поёт с душой, а не просто под фонограмму мычит.

Я совсем смутился и даже забыл, что стою посреди зала с мокрой шваброй в руках.

— Да я это... просто так, для себя, — пробормотал я, отставляя швабру к стене. — Не обращайте внимания. Выбирайте, я сейчас подойду.

Но дядечка уже направлялся к стойке, и я, бросив взгляд на оставшийся недомытым участок пола, быстро подскочил к кассе. Профессионализм превыше всего, даже если ты только что опозорился с песенками.

— Добрый вечер, сэр, — сказал я, принимая максимально деловой вид и пытаясь забыть о том, что меня застукали за пением. — Могу узнать ваше имя для оформления проката?

— Морбранд, — коротко ответил мужчина, протягивая зрительную карту.

Я кивнул, принял карточку и на пару секунд углубился в документацию. Пальцы сами забегали по именам.

Я поднял взгляд на мистера Морбранда. Выглядел он вполне добродушно, но работа есть работа.

— Мистер Морбранд, — начал я максимально вежливо, — позвольте напомнить, что две недели назад вы брали у нас диск с фильмом «Чудной дом». А полторы недели назад — «Звездные рыцари: Возвращение легенды». Оба ещё числятся за вами.

Мужчина ничуть не смутился. Он лишь кивнул, будто я напомнил ему о чём-то само собой разумеющемся.

— Да-да, помню, — сказал он спокойно. — «Чудной дом» я уже посмотрел, на днях занесу. «Звездные рыцари» пока у внука, он решил пересмотреть в третий раз. Запиши-ка мне «Призрак дома № 4».

Он протянул коробку, и я автоматически бросил на её взгляд, пробежавшись по обложке. На ней красовался типичный для хорроров рисунок: старый особняк на холме, грозовое небо и размытый силуэт в окне.

— У вас, я смотрю, обширные вкусы в фильмах, — заметил я, пробивая диск в систему. — Комедия «Чудной дом», потом героическая фантастика, а теперь хоррор. Прямо эклектика какая-то.

Мистер Морбранд усмехнулся в усы.

— Бывает, мальчик, — сказал он философски. — Иногда настроение находит разное. Сегодня хочется посмеяться, завтра — помечтать о космосе, а послезавтра — пощекотать нервы. Это же кино для того и существует, чтобы мы могли переживать разные эмоции, не выходя из дома.

Я согласно кивнул, оформляя выдачу.

— Записал, сэр, — сказал я, возвращая ему билет и протягивая коробку с диском. — Спасибо, что зашли в «Случайное Воспроизведение». И помните: у нас есть место любому фильму в мире.

Я произнес эту фразу на автомате, как делал уже сотни раз. Это был девиз, придуманный, ещё до того, как я устроился сюда работать. Но сегодня, глядя на этого пожилого человека с разными фильмами в плейлисте, я вдруг понял, что в этих словах есть глубокий смысл.

Мистер Морбранд взял диск, кивнул мне на прощание и, не сказав больше ни слова, направился к выходу. Дверь звякнула колокольчиком, впуская вечерний воздух, и он вышел на улицу.

Я проводил его взглядом через стекло. Он неторопливо шел по переулку, держа коробку с фильмом под мышкой, и в его походке чувствовалась та особая уверенность человека, который знает, чем займёт свой вечер. Вот он завернул за угол, и его фигура растворилась в сгущающихся сумерках.

Я вздохнул, проводил взглядом пустой переулок и вернулся к своим обязанностям. Швабра так и стояла прислонённая к стене, ведро с мыльной водой ожидало продолжения банных процедур. Вторая пара, та самая, что слушала моё пение, уже ушла — видимо, так и не решив, что брать, или просто постеснявшись подойти после того, как застукали меня за этим неловким занятием.

Я взялся за швабру, окунул её в воду и продолжил уборку с того места, где остановился. Теперь в зале снова было тихо, только шорканье по полу да мои собственные мысли. Но я уже не решался петь вслух. Кто знает, сколько ещё тайных слушателей прячется за стеллажами?

Лучше уж молча. Или совсем тихо, себе под нос. Чтобы только я слышал.

Швабра мерно скользила по полу, оставляя за собой чистоту, а я улыбался своим мыслям. Работа есть работа. Но иногда даже в самой простой работе можно найти что-то, что заставляет задуматься о чём-то большем.

Ведро с водой тем временем становилось всё грязнее, а пол — всё чище. И когда я наконец домыл последний участок у входа и выпрямился, чтобы оценить результат, в прокате было уже почти идеально чисто. Пол блестел, пахло лимоном, и даже старые стеллажи казались немного моложе и свежее в этом новом свете.

Я довольно кивнул сам себе, собрал инвентарь и понёс его обратно. Воду вылил в туалете, тщательно прополоскал ведро, повесил тряпку сушиться на крючок. Швабру прислонил к стене, чтобы не падала.

Колокольчик над дверью зазвенел снова, и в прокат ввалилась компания подростков — шумная, галдящая, с рюкзаками наперевес. Они явно пришли не за искусством, а за чем-то, что можно посмотреть компанией, попутно ржать и кидаться попкорном. Я вздохнул, оторвал пятую точку от нагретого места и поплелся к ним помогать с выбором.

Дальше завертелась привычная карусель.

Подростки долго спорили, тыкали пальцами в разные коробки, советовались с телефонами и в итоге унесли какую-то старую комедию, которую, судя по дате выпуска, смотрели ещё их родители в молодости. Потом пришла женщина с двумя детьми — малышня носилась между стеллажами, хватала всё подряд и требовала "мультик про банбу". Я с трудом откопал на дальних полках сборник короткометражек с этими созданиями и вручил матери, которая выглядела так, будто готова была расцеловать меня за спасение её вечера.

Дальше — больше. Пришел сурового вида мужик с лицом человека, только что вышедшего из каверны, и молча ткнул пальцем в полку с боевиками. Я понял его без слов — такие клиенты не любят разговоров, они приходят за конкретикой. "Что-нибудь, где много стреляют и герой не умирает в конце", — буркнул он, и я молча протянул ему "Стальной орешек" в коллекционном издании. Он кивнул, расплатился и ушел, даже не взглянув на сдачу.

И так час за часом. Я принимал диски, проверял их состояние, протирал от пыли, убирал в коробки и ставил на полки. Выдавал новые, записывал в журнал, объяснял условия проката, напоминал про сроки. Рутина, знакомая до скрежета зубов, но в ней было что-то успокаивающее. Как в медитации. Только вместо мантр — названия фильмов и имена клиентов.

Где-то в перерывах между посетителями я поймал себя на мысли, что, несмотря на кажущееся разнообразие, в нашем прокате есть одна интересная особенность. Новинок здесь было катастрофически мало. От силы пара-тройка свежих релизов в месяц, да и те, как правило, проходили незамеченными. Зато старого кино — навалом. Целые стеллажи были забиты фильмами, снятыми ещё до Катаклизма, или в первые годы после него. Исторические хроники, документальные ленты, старые записи репортажей — всё это пылилось на полках в ожидании своего зрителя.

И чем больше я работал, тем больше понимал, почему.

Новое кино здесь было... странным. Я бы даже сказал, специфическим. Оно почти всегда так или иначе касалось Эриду, Нью-Эриду, каверн, охотников, банбу — всего того, что составляло жизнь обычного человека в этом мире. Но подача... подача была разная.

Вот, например, те самые фильмы, о которых недавно говорила Бель. «Легенды» и «Время героев». Я сам несколько раз брал их с полки, протирал от пыли и разглядывал обложки.

«Легенды» — это был первый фильм дилогии, если можно так выразиться. Он повествовал о первой группе охотников каверн. О тех самых хантерах, которые пошли в неизведанное, когда каверны только появились, когда никто не знал, чего ждать от этих аномалий. Фильм был снят в формате документальной драмы — с комментариями историков, редкими кадрами хроники и постановочными сценами с актерами. Смотрелось это, честно говоря, довольно бодро. Чувствовался дух первопроходцев, риск, адреналин, постоянная опасность. Режиссер явно старался показать не просто подвиги, а людей — со страхами, сомнениями и потерями.

«Время героев» — продолжение, но совсем другое по настроению. Если первый фильм был про романтику открытий, то второй больше походил на сухой исторический сборник. Даты, имена, хронология подвигов, награды, звания. Создатели будто решили, что зритель уже проникся духом, и теперь ему нужны факты. Фактов было много. Настолько много, что под конец фильма начинало рябить в глазах от мелькания цифр и фамилий. Я, признаться, осилил его только со второго раза и то урывками.

Но были и другие фильмы. Те, что выпускала «Марсель-Студио».

О, это была отдельная вселенная. Если я не ошибаюсь, у них вышло по меньшей мере три полнометражных фильма и еще куча короткометражек, которые в сумме тянули на полноценный метр. Все они были посвящены банбу.

Банбу. Эти пушистые робо-зайцы, которые стали неотъемлемой частью жизни Нью-Эриду. Они везде: помогают в магазинах, таскают грузы, сопровождают исследователей в кавернах, играют с детьми.

Я сам долго не мог понять, о чем можно столько рассказывать про роботов-зайцев. Ну, милые, ну, пушистые, ну, помогают людям. Что тут снимать? Но потом, когда несколько раз выдавал эти диски разным людям и краем глаза смотрел отрывки, до меня начало доходить.

Фильмы «Марсель-Студио» - это, если вдуматься, настоящий производственный эпос. Они показывают, как корпорация «Марсель» буквально владеет всей индустрией. Как создаются банбу, как их программируют, как чинят, как модернизируют. Для обычного зрителя это просто фон, просто интересные детали. Но те, кто разбирается, кто работает с техникой на постоянной основе, наверняка видят в этих фильмах гораздо больше.

Механики, ремонтники, инженеры — они сотрудничают с киностудией напрямую. Для них эти фильмы — не просто кино, а почти документальное пособие. А есть еще те, кто вмешиваются в ядро личности банбу. Эти вообще живут в своей вселенной. Только они, наверное, по-настоящему понимают, что такое эти зайцы на самом деле. Какая сложная система скрывается за пушистой мордочкой и мигающими глазками.

Но для простого пользователя, для обычного человека, который берет диск на вечер, все это неважно. Ему хватает простого понимания: банбу — это друг. Банбу — это помощник. Банбу — это мило. И если иногда он ломается, можно сходить к механику, который быстро починит его за умеренную плату. А если банбу вдруг начинает вести себя странно — есть специальные люди, которые перепрошьют его, и он снова станет как новенький.

Я задумался обо всем этом, стоя у стеллажа с продукцией «Марсель-студио» и перебирая диски. На обложках красовались все те же ушастые мордочки в разных ракурсах. На одной — банбу-спасатель в каверне, на другой — банбу-продавец за прилавком, на третьей — банбу-механик с гаечным ключом. Милые, забавные, коммерчески успешные.

Но о чем бишь я? Ах да, о кино.

Я вернулся за стойку, уселся поудобнее и продолжил размышлять, благо клиентов пока не было. Мысли текли медленно, как патока, перескакивая с одного на другое.

Так вот, о кино. Индустрия кинематографа здесь, в Нью-Эриду, была странной штукой. С одной стороны, ее нельзя было назвать свободной. Почти все фильмы так или иначе работали на идею — на идею единства, на идею преодоления, на идею служения обществу. Историки кино, наверное, назвали бы это мягкой формой пропаганды. Не той, от которой тошнит и хочется выключить телевизор, а такой... в красивой упаковке с драматическим сюжетом. Смотришь фильм про охотников каверн и даже не замечаешь, как начинаешь гордиться теми, кто рискует жизнью ради других.

С другой стороны, даже в таких условиях, даже под давлением идеологии, здесь все еще рождались неплохие фильмы. Да, в основном это были ленты из разряда реальных событий — исторические хроники, документальные реконструкции, биографии. Художественного вымысла в них было мало, но в этом была своя правда. В этом была честность.

И это заставляло меня вспоминать мою любимую Родину. Ту, которую я знал до всего этого. Ту, где киноиндустрия тоже часто работала на идею, но делала это... как бы помягче выразиться... топорно.

Я усмехнулся своим мыслям и, пока в зале никого не было, позволил себе немного поностальгировать и покритиковать.

Вот, например, «Вратарь галактики». Фильм, который должен был стать блокбастером, а в народе быстро и метко переименовали в «Глотарь». Я помню, как мы с друзьями пошли на него в кино, купили огромное ведро попкорна и приготовились к зрелищу. А вышли с чувством, будто нас надули. Спецэффекты вроде были, но такие пластиковые, такие ненастоящие, что глазу зацепиться было не за что. Сюжет скакал как блоха на сковородке, герои говорили пафосными фразами, которым невозможно было поверить. А главное — не было души. Была картинка, были попытки казаться крутыми, но сюжет вполне соответствовал народному названию.

Или то позорище про Т-34. Вынести этот фильм за скобки нормального кино — вообще отдельный вид искусства. Танки, которые дрифтуют на как спортивные болиды. Снаряды, которые рикошетят от тоненьких стен в полкирпича, хотя по законам физики должны были прошить их насквозь и взорваться где-нибудь в соседнем квартале. Герои — плоские картонки, которые кроме как «команда мечты» не назовешь, это был сарказм.

Команда мечты. Это словосочетание вообще стало для меня символом всего фальшивого в кино. Та самая команда, которая обычно собирается в многопользовательских играх, когда тебе в рандоме выпадают четыре инвалида, которые не умеют ни стрелять, ни думать, ни просто слушать. А у противника — пять киберкотлет. Профессионалов, с идеальной координацией.

Я вздохнул и потер переносицу. Мысли о Родине всегда вызывали во мне смешанные чувства. С одной стороны — тепло и ностальгия. С другой — легкая горечь от того, как много там делается напоказ и как мало — для души.

— Здаров, мелкий!

Голос грянул как гром среди ясного неба. Я аж подпрыгнул на стуле, едва не смахнув локтем стопку журналов на пол. Резко обернулся на вход и...

Я замер.

В дверях стоял робот.

Нет, не так. В дверях стоял РОБОТ. Самый настоящий, железный, с белобрысым корпусом, светящимися глазами и такой пафосной стойкой, будто он только что сошел с обложки журнала. Он держал в руках два здоровенных пакета, набитых под завязк.

Я моргнул. Потом еще раз.

Робот. В нашем прокате. Живой (ну, в смысле, работающий) робот, который только что назвал меня «мелким» и разговаривал так, будто мы с ним старые кореша.

— Что сдавать будете? — выдохнул я на автомате, хотя в голове билась только одна мысль: «Робот... это... чертов... робот... КАК?»

Я, конечно, знал, что в Нью-Эриду есть разумные роботы. Банбу вон бегают, хоть и не говорят. Но чтобы вот так — пришел, стоит, улыбается (ну, судя по интонациям и голосу), пакетами размахивает — это было в новинку. Я даже на мгновение забыл, как дышать.

— Можно вопрос? — наконец выдавил я, чувствуя, что идиотизм ситуации зашкаливает.

Робот склонил голову набок, и его светящиеся глаза чуть сузились, будто он сканировал меня на предмет умственных способностей.

— Ты уже его задал, — ответил он с такой интонацией, будто объяснял прописные истины несмышленому ребенку. — Но давай, отвечу на что угодно!

И он широко развел руки в стороны, чуть не выронив пакеты, и замер в театральной позе. Я быстро окинул его взглядом, пытаясь понять, с кем или чем имею дело. Глаза горели теплым оранжевым светом. И главное — он говорил. Причем говорил очень уверенно, выдавая сложные фразы без запинки. Но при этом размахивал руками, жестикулировал, строил рожицы — ну чисто человек, причем гиперэмоциональный. Такое ощущение, что он специально переигрывал, будто хотел казаться более живым, чем есть на самом деле.

Это немного раздражало, если честно. Как будто перед тобой актер, который забыл выключить режим «на сцене». Но в целом, подумал я, ничего предосудительного он не делает. Просто странный робот. В Нью-Эриду всякое бывает.

Но у меня в голове уже созрела шутка. Такая, знаешь, классическая, старая как мир. Не удержаться было.

— Ты пришел сюда, чтобы убить Сару Коннор, и тебе нужна моя одежда, очки и мотоцикл? — выпалил я, глядя роботу прямо в светящиеся глаза.

Повисла пауза.

Робот замер, и я на секунду испугался, что он сейчас воспримет это как оскорбление или, того хуже, как руководство к действию. Но вдруг его механическое лицо расплылось в подобии на улыбку, и он захохотал.

— Ха-ха-ха! — робот аж присел от смеха, чуть не уронив пакеты. — Никогда не думал, что услышу эту шутку снова! Я слышал ее один раз, да и то давно это было. — он вытер несуществующую слезу тыльной стороной ладони (откуда у робота этот жест, интересно?). — Но ты рубишь фишку! Реально рубишь!

Он перестал смеяться так же внезапно, как и начал, и шагнул к стойке.

— И нет, — добавил он уже серьезно, — я пришел сдать вот это.

С этими словами он с грохотом водрузил на стойку два пакета. Пластик жалобно хрустнул под весом содержимого, и я увидел, что пакеты набиты дисками. Много дисков. Очень много. Я даже присвистнул про себя — давненько я не видел, чтобы кто-то приносил столько за раз.

Я осторожно заглянул в один пакет, потом в другой. Начал перебирать коробки, мельком глядя на обложки. И чем дальше я смотрел, тем больше понимал, что передо мной — настоящая сокровищница для фаната.

«Звездные рыцари: Начало». «Звездные рыцари: Атака клонов». «Звездные рыцари: Возвращение легенды». «Звездные рыцари: Войны копий». «Звездные рыцари: Тайна седьмого сектора». Я пролистал еще несколько — все фильмы серии. И кассеты тоже были — старые, видавшие виды, с потертыми коробками.

Я поднял взгляд на робота. Он стоял, довольно улыбаясь и явно ожидая реакции.

Ценитель, ничего не скажешь. Настоящий фанат «Звездных рыцарей». Кто бы мог подумать, что роботы тоже способны на такую преданность франшизе?

Я отложил мысли о коллекционировании на потом — работа есть работа — и взял в руки журнал учета. Раскрыл на нужной странице, приготовил ручку и переключился в официальный режим.

— Мне нужно имя, на которое регистрировались фильмы, — сказал я, глядя на робота поверх журнала.

Тот выпрямился, приосанился и произнес с достоинством:

— Билли Кид.

— Билли... — я начал водить пальцем по списку, выискивая нужную фамилию. — Билли... Билли... Ага, нашел.

Я посмотрел на дату последней выдачи, потом на сегодняшнее число, и у меня глаза полезли на лоб.

— Ого, — только и сказал я. — Давненько вы фильмы не сдавали, мистер Кид.

Я начал в уме прикидывать, сколько дней прошло, умножать на тариф, прибавлять возможные штрафы за просрочку... Цифра вырисовывалась внушительная. Я уже открыл рот, чтобы озвучить ее, как вдруг почувствовал на своем плече чью-то руку.

Я обернулся. Рядом со мной стояла Бель. Она подошла абсолютно бесшумно — видимо, пока я был увлечен разглядыванием робота и коллекции «Звездных рыцарей». Ее лицо было спокойным, но в глазах читалось что-то такое... особенное. Какая-то тень узнавания, что ли.

— Не стоит, — тихо, но твердо сказала она, глядя на меня.

Я замер с открытым ртом.

— В смысле? — не понял я. — Так, деньги не брать?

— Нет. — Бель чуть сжала мое плечо и покачала головой. — Не беспокойся. Просто отметь в журнале, что фильмы вернули. И всё.

Она перевела взгляд на Билли, и на ее лице мелькнула едва заметная улыбка. Кивнула ему как-то по-особенному. Билли ответил таким же кивком и снова расплылся в своей механической улыбке.

Я переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять, что здесь происходит. Какая-то тайна, не иначе. Но спорить с шефом, тем более когда она так спокойна, но при этом явно не намерена объяснять, я не стал.

— Ок, шеф, — сказал я, пожимая плечами. — Как скажешь.

Я развернул журнал, нашел запись Билли Кида и поставил жирную галочку напротив всех числящихся за ним фильмов. Потом, для верности, еще одну. Все, фильмы сданы. Долги прощены. Деньги не взяты.

«Никогда не думал, что услышу эту шутку снова.»

Я замер с коробкой «Звездных рыцарей» в руках.

Снова.

Он сказал «снова».

Я медленно, очень медленно поднял взгляд на дверь, за которой только что скрылась белобрысая механическая фигура. В голове что-то щелкнуло, и до меня начало доходить. Доходить медленно, как до жирафа в известном анекдоте, но неумолимо.

Он понял шутку про Терминатора.

Не просто рассмеялся вежливо, как сделал бы любой, кто хочет поддержать разговор. Он понял её. Отреагировал именно так, как реагирует человек, узнавший старый мем. Сказал, что слышал её раньше. Давно. Один раз.

Я поставил диск на стойку и уставился в одну точку на стене, пытаясь уложить в голове то, что только что произошло.

Так. Стоп. Давай по порядку.

Шутка про Терминатора. Про Сару Коннор, одежду, очки и мотоцикл. Это отсылка к фильму, который... который в этом мире? Существует ли он здесь вообще? Я никогда не видел его на полках. Никто из клиентов никогда его не спрашивал. Ни Вайз, ни Бель ни разу не упоминали ни Терминатора, ни Скайнета, ни Арнольда. Для меня это было просто забавной отсылкой к моей прошлой жизни, к моей Земле. Я бросил её автоматически, даже не подумав.

А робот понял.

И сказал, что слышал это «снова». И что это было давно.

В голове начали роиться мысли, одна страшнее другой. Они налетали как пчелы, жалили и не давали собраться.

Он знает что-то о моей Земле? Или этот мир — и есть моя Земля, но в далеком будущем, после каких-то катаклизмов, после всего? Или, может быть, в этом мире не я один обладаю памятью прошлого? Есть другие? Кто-то ещё помнит старые фильмы, старые шутки, старую жизнь?

Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. Гораздо быстрее. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, а ладони мгновенно стали влажными.

А если это так, то «Червь»... он может выдать меня!

Я сглотнул, но во рту пересохло настолько, что глоток получился судорожным и болезненным.

Но робот сказал, что давно не слышал эту шутку. Насколько давно? Настолько, что человек, который её рассказал, уже успел состариться и умереть? Или давно — это лет десять назад? И тот человек до сих пор жив? Или это был другой робот? Или...

Мысли понеслись вскачь, обгоняя друг друга, спотыкаясь и падая. Я пытался ухватиться за каждую, но они ускользали, оставляя после себя только липкий, холодный страх.

А-а-а!!!

Внутри меня будто взорвалась граната. Паника поднялась откуда-то из живота, ударила в грудь, сжала горло ледяными пальцами. Сердце забилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из грудной клетки и ускачет куда-нибудь под стеллажи с дисками. Я слышал его удары — глухие, частые, как барабанная дробь перед казнью. Ту-ту-ту-ту-ту — быстрее, быстрее, ещё быстрее.

В глазах начало темнеть. Сначала просто поплыли мушки, как иногда бывает, если резко встать, а потом картинка вокруг стала терять цвета, превращаясь в серую, размытую акварель. Края поля зрения почернели, сузились до маленького туннеля, в центре которого ещё теплилась тусклая лампочка реальности.

Все вокруг стало каким-то... медленным. Я видел, как пылинки парят в воздухе, застывая в лучах вечернего света. Слышал, как холодильник гудит на одной низкой ноте, растягивая её в бесконечность. Время будто остановилось, застыло киселем.

А потом стало холодно. Очень холодно. Так холодно, что я почувствовал, как мурашки побежали по коже, забираясь под одежду, под кожу, под кости. Я затрясся, пытаясь согреться, но холод был внутри, он шёл из груди, разливаясь по телу ледяными ручьями.

И вслед за холодом пришла жара. Резкая, обжигающая, как при высокой температуре. Меня бросило в пот, одежда мгновенно прилипла к спине, на лбу выступили крупные капли. Я горел изнутри, и в то же время меня колотил озноб.

Кости начало ломить. Именно ломить — тупой, ноющей болью, как при тяжелом гриппе, когда каждая клеточка тела кричит и протестует. Боль разливалась по рукам, по ногам, по позвоночнику, скручивала суставы.

Я попытался встать, опереться на стойку, но руки не слушались. Они тряслись так сильно, что я едва мог удержать равновесие. Перед глазами всё плыло, темнота наступала, сжимая кольцо.

Последнее, что я помнил — это собственное тело, которое перестало мне подчиняться. Ноги подкосились, я почувствовал, как падаю куда-то в бездну, и в ушах зазвенел противный, высокий звук, заглушивший всё остальное.

А потом — ничего.

***

Сознание возвращалось медленно, неохотно, будто не хотело выныривать из спасительной темноты.

Первое, что я ощутил, — это запах. Резкий, стерильный, немного сладковатый запах больницы. Смесь хлорки, лекарств и еще чего-то неуловимого, что есть только в медицинских учреждениях.

Второе — свет. Яркий, белый, льющийся откуда-то сверху и сбоку. Даже сквозь закрытые веки он пробивался, окрашивая темноту в оранжево-красный.

Третье — потолок. Я открыл глаза и уставился в белый, идеально ровный потолок больничной палаты. Ни трещинки, ни пятнышка, ни единой неровности. Белый, монотонный, равнодушный. Он смотрел на меня сверху с безмолвным участием, которое на самом деле было абсолютным безразличием. Потолку было всё равно, кто я, что со мной случилось и выживу ли я. Он просто был. Белый и пустой.

Я моргнул. Потолок не изменился.

Попробовал пошевелиться. Тело слушалось, но с трудом, будто после долгой болезни. Руки и ноги были ватными, тяжёлыми. Я повернул голову — шея отозвалась болью, но терпимой.

Справа от кровати стояла капельница. Прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, втекала в мою вену через тонкую трубку. Ритмичное «кап... кап... кап...» успокаивало, но только усиливал ощущение, что я действительно в больнице.

Слева — тумбочка с графином воды и пустым стаканом. Дальше — стул, на котором никого не было. Окно зашторено, но сквозь щели пробивается вечерний свет.

Я попытался собрать мысли в кучу. В голове всё ещё роились обрывки того ужаса, который накрыл меня в прокате. Но сейчас, в тишине палаты, под мерный стук капельницы, появилась возможность разобрать этот хаос по полочкам. Систематизировать. Успокоить себя хотя бы логикой.

Итак.

Почему я испугался?

Первый ответ, самый простой — потому что робот понял отсылку. Но это не совсем верная причина. Она глубже, она корнями уходит в те страхи, которые я ношу в себе с момента попадания в этот мир.

Настоящий вопрос: откуда робот мог узнать, что мои слова — это отсылка к фильму, который, как я подозревал, не существовал в этом мире?

Я закрыл глаза и заставил себя думать медленно, шаг за шагом.

Ответ на этот вопрос, если отбросить панику, на самом деле довольно прост. Значит, роботу кто-то это объяснил. Кто-то рассказал ему про Терминатора. Про шутку. Про фильм.

Кто? Неизвестно. Может быть, другой человек из моего мира. Может быть, кто-то, тоже помнит «Червя» и имеет память прошлого. Может быть, сам робот каким-то образом получил доступ к информации, которой здесь быть не должно.

Какая цель у этих объяснений? Зачем кому-то рассказывать роботу про старый фильм? Тоже не ясно. Может, просто так, в разговоре. Может, с какой-то конкретной целью, о которой я даже не догадываюсь.

Есть ли инструкции, что делать с такими «многознающими», как я? Существует ли в этом мире какая-то структура, которая отслеживает аномалии вроде меня? Людей с памятью прошлого? Нет никакой информации. Ноль. Пустота.

И вот тут я поймал себя на мысли, что пугает сильнее всего.

Неизвестность.

Ничто так не пугает, как неизвестность. Это ещё Лавкрафт доказал своими рассказами. Когда ты не знаешь, откуда исходит угроза, кто враг, какое у него оружие и чего он хочет, твой мозг начинает дорисовывать самые страшные картины сам. И дорисовывает он, как правило, худшие варианты.

Я вздохнул. Получался замкнутый круг. Я боюсь неизвестности, поэтому додумываю страхи, и от этого боюсь ещё больше.

Но если строить предположения, опираясь хоть на какую-то логику... Что первое приходит в голову человеку с уникальными знаниями в мире, где этих знаний нет?

Я сам себе задал этот вопрос и сам же на него ответил.

Монополия.

Полная, абсолютная монополия на то, что он имеет. На информацию, на знания, на память о прошлом. Это же бесценный ресурс! То, чего больше ни у кого нет. То, что может дать власть, влияние, деньги, защиту.

А как проще всего добиться монополии? Как поступают те, кто хочет быть единственным обладателем чего-то ценного?

Устранить конкурентов. Убрать тех, кто может знать что-то большее, чем ты сам. Тех, кто может рассказать, объяснить, передать. Уничтожить всех, кто представляет угрозу твоей исключительности.

Логично? На мой взгляд, да. Страшно? Очень.

И вот мы оказываемся в моём положении. Сознание, которое только что вынырнуло из обморока, медленно, но верно осознало ситуацию. Осознало — и подстегнуло инстинкты. Инстинкты, древние, как само человечество, завопили об угрозе. «Опасность! Беги! Прячься! Борись!»

Но я был просто не способен ничего сделать. Адреналин выплеснулся в кровь, сердце забилось как бешеное, мышцы напряглись, готовые к действию. Но действия не последовало, потому что я не понимал, откуда исходит угроза. Враг был невидим, неуловим, неизвестен. Я не мог бежать, потому что не знал, в какую сторону. Не мог прятаться, потому что не знал, от кого. Не мог бороться, потому что не видел противника.

Организм оказался в тупике. Выброс адреналина — готовность к бою — отсутствие цели — перенапряжение — сбой. Итогом этой двойной атаки на моё сознание, этого конфликта между инстинктами и реальностью, стал приступ. Паническая атака, которая просто выключила меня. Как будто кто-то нажал кнопку «перезагрузка», не спросив разрешения.

Я открыл глаза и снова уставился в белый потолок.

Логика помогла немного успокоиться. Разложить страх по полочкам, дать каждому компоненту имя. Но легче не стало. Страх никуда не делся — он просто перестал быть хаотичным. Теперь это было не слепым ужасом, простым, понятным, холодным, осознанием что я в опасности.

Вопрос только в том, насколько эта опасность реальна. Может быть, я просто параноик. Может быть, Билли Кид — просто старый робот, который много где побывал, много чего слышал, и шутка про Терминатора долетела до него через десятки рук и ушей. Может быть, тот, кто её рассказал, давно забыт, и никакой угрозы нет.

А может быть, и нет.

Это даже было бы смешно, если бы не было так грустно. Я должен был либо броситься бежать, либо нападать — организм-то был готов, адреналин зашкаливал. Но вместо этого я впал в ступор, как самый обычный, беспомощный человек, а после и вовсе потерял сознание, лишив себя всякой возможности на спасение. Лежа сейчас на больничной койке и тупо пялясь в потолок, я пытался подвести черту под этим провалом.

Что можно вывести? Вариантов несколько.

Первый: я невероятно, до неприличия везуч. Меня могли прикончить, пока я валялся без чувств посреди видеопроката. Но вместо этого кто-то вызвал скорую, привезли в больницу, и я жив. Значит, либо пощадили, либо в том приказе (если он вообще существует) не было требования устранять всех, кто обладает «лишними» знаниями.

Второй: я сам себя накрутил. Робот просто слышал шутку когда-то давно от другого человека, возможно, такого же попаданца/перерожденца, а может, в этом мире всё же есть старые фильмы, просто я про них не знал. И вместо того чтобы спокойно выяснить, я устроил себе паническую атаку на пустом месте.

Третий, самый вероятный: я чего-то не понял, домыслил, перегрелся — и рухнул без сознания без реальной причины. Просто организм не выдержал напряжения.

— Ох, — выдохнул я в потолок. — Что ж я маленьким не сдох? А ведь мог, если бы кто-нибудь помог... или наоборот, не помог.

Мысли текли вяло, как кисель. Глаза слипались, но спать не хотелось. Хотелось просто лежать и ни о чём не думать.

Потолок больничной палаты встретил меня молчаливым участием в моей проблеме. Он был белым, ровным, без единой трещинки, и в этом было что-то успокаивающее. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громче любого звука. Ни писка медицинского оборудования, ни шагов медсестёр в коридоре, ни разговоров. Полная, абсолютная тишина. И ни единой души вокруг.

Я обвёл взглядом палату. Небольшая, стандартная, каких тысячи. Моя койка — железная, с высокой сеткой, застеленная казённым бельём, пахнущим крахмалом и хлоркой. Рядом тумбочка — серая, обшарпанная, с графином воды и пустым стаканом. На подоконнике — одинокий фикус в пластиковом горшке. Он стоял, подперев кривой ствол, и его тёмно-зелёные листья безжизненно свисали вниз, будто тоже впали в депрессию от окружающей обстановки.

Стены — мягкого кремового цвета, когда-то, наверное, радовавшего глаз, а теперь просто выцветшего и равнодушного. Пол — линолеум, старый, в мелких царапинах, а в щелях между стыками полотен виднелась серая стяжка, а может, просто старое, разваливающееся покрытие, которое никто не собирался менять. В углу, у двери, притулился металлический стул — пустой, холодный, никому не нужный.

Я перевёл взгляд обратно на потолок. Он был идеально бел, и от этого казался бесконечным. Можно было смотреть на него часами и видеть только белизну.

— Чего лежишь? Вставай давай, нефиг бока пролеживать, айда на баррикады!

Голос грянул так неожиданно, что я подпрыгнул на койке, едва не сдернув капельницу. Резко оглянулся — никого. Палата пуста, дверь закрыта, фикус одиноко грустит на подоконнике.

— Что, понять не можешь, где я? — снова раздался тот же голос, насмешливый, чуть хрипловатый, с интонацией бывалого хулигана. — А нефиг было прогуливать уроки медитативных магических практик!

Я завертел головой, пытаясь найти источник звука. Голос звучал прямо в голове, но при этом казался абсолютно реальным, будто кто-то стоял за плечом и нагло дышал в ухо.

— Иди нахрен! — рявкнул я в пустоту. — Не было у меня таких уроков!

— О! Очнулся. — Голос явно обрадовался. — Короче, слушай сюда, меченый. Я тебя спас...

— С хрена ли я должен на тебя работать и за тебя спину рвать? — перебил я, сам не понимая, почему отвечаю этому внутреннему голосу. Но спорить с ним казалось естественным.

— Понятно, — протянул голос с оттенком разочарования. — Значит, ты из не самых умных. Тогда слушай сюда и не перебивай. Ты в дерьме. И не спорь, это простой факт. Причина — твоя цель и твой тотальный дебафф в виде отсутствия сопротивления к эфиру...

— Не улавливаю связи, — буркнул я, пытаясь собраться с мыслями. — Да, то, что ты назвал, — плохо. Но не настолько, чтобы я не мог жить. И ты всё ещё не сказал, кто ты и зачем со мной говоришь.

— Эх, — вздохнул голос, и в этом вздохе слышалась усталость многострадального наставника. — Это будет сложнее, чем я полагал. Я — это ты сам. Только я — твоя часть, что отвечает за инстинкты и действия в стрессовых ситуациях. Понятно?

Я замолчал, переваривая информацию. Голос звучал нагло, но в его словах была какая-то странная логика.

— Человек, вроде как, един во всех своих проявлениях... — начал я неуверенно. — Это было в Библии, может быть, в Коране и у буддистов тоже что-то такое мелькало...

— Ложь, трындежь и провокация! — перебил голос с негодованием. — Слышал, что у человека есть три основные реакции на стресс? Бей, беги, замри. Так вот, за них отвечает именно твоя подсознательная часть, которую все разумные отделяют как отдельный образ в сознании. Попытаешься предположить, что за образы?

Задумавшись на несколько секунд, я начал перебирать в памяти всё, что когда-либо слышал о внутренних голосах, инстинктах и прочих психологических штуках. Вспомнились старые мемы, разговоры с друзьями, какие-то обрывки лекций, которые я когда-то прогуливал. И да, кое-что действительно подходило под описание.

— Хомяк? — неуверенно предположил я. — Жаба? Ну, там, которые душат или заставляют запасаться?

Голос хмыкнул, и в этом хмыканье слышалась смесь снисходительности и одобрения.

— Ну, в целом верно, — сказал он. — Но это больше из области бытовых архетипов, знаешь, для приколов. А если серьёзно, то чаще всего мы представляемся либо голосом в голове, который помогает в рассуждениях — такой внутренний советчик. Либо, если человек активно занимается менталистикой, медитациями, самокопанием, мы можем принять образ того, кто ответственен за память, моральные ориентиры, стратегическое мышление. В общем, у каждого по-своему.

Я кивнул, хотя кивать в пустоту было странно. Но разговаривать с собственным подсознанием, видимо, вообще занятие не из обычных.

— Звучит вполне логично, — признал я. — Хорошо, предположим, я понял, что ты такое и откуда взялся. Теперь вопрос: чего ты пытаешься добиться, затащив меня в подсознание? — я обвёл взглядом палату, которая, как выяснилось, была всего лишь декорацией. — И где мы вообще?

— Молодец, что быстро понял, — голос явно был доволен моей сообразительностью. — Это действительно твоё подсознание. Мы в твоей голове, если хочешь. Конкретно это место — слепок реальности, который твой мозг создал для комфорта. Больничная палата, потому что она успокаивает. Фикус, потому что намекает на реальность. Потолок, потому что я ждал отсылки на «Евангелион». В целом мне здесь всё нравится, довольно уютно, хотя я бы хотел чего-то более свежего и масштабного. Может, потом переделаем интерьерчик? Но это после.

Я хмыкнул. Подсознание с дизайнерскими амбициями — это что-то новенькое.

— А зачем ты меня сюда затащил? — повторил я вопрос.

Голос стал серьёзнее.

— Тебя я сюда затащил, потому что ты впервые столкнулся с настоящим страхом. Со своим первым всепоглощающим ужасом. Настолько ужасным, что твоё сознание начало захлёбываться адреналином, и мне пришлось вмешаться. Выдернуть тебя сюда, чтобы ты смог начать мыслить нормально и не натворить дел в реальности.

У меня в голове что-то щёлкнуло. До меня начал доходить смысл его слов, и внутри закипело возмущение.

— То есть, — процедил я, — ты предпочёл выключить меня в момент опасности?! Просто взять и отрубить рубильник, оставив беззащитным?

— ТИХО! — рявкнул голос так, что у меня в ушах зазвенело. — Не ори. Во-первых, там, в реальности, сейчас всё спокойно. Тебя положили на что-то мягкое, кажется, койка это, и положили холодный компресс на голову. Ты в безопасности. Во-вторых, насчёт опасности... тот робот в данный момент не представлял для нас никакой угрозы. НИКАКОЙ. Понимаешь?

Я сглотнул, пытаясь переварить информацию.

— То есть... он не опасен?

— Не сейчас, — поправил голос. — Но я скажу тебе больше: он самый опасный из всех, кого мы с тобой видели в этом городе. Я бы сказал, что он для нас — непреодолимая сила. Если любого другого противника мы теоретически можем победить атакой из-под тишка, зайти сзади, использовать хитрость, то с этим роботом не сработает ничего. Абсолютно. Он на другом уровне. Поэтому, частично твой страх мне понятен. Но! — голос сделал ударение. — Конкретно в тот момент он нападать на нас не собирался. Он пришёл сдать диски, поболтать, посмеяться. Всё.

Я выдохнул. Напряжение немного отпустило, но вопросы остались.

— Но он что-то знает, — упрямо сказал я. — Он понял шутку. Он сказал, что слышал её раньше. Это неспроста.

— А может, в прошлом в этом мире действительно был фильм про Терминатора? — парировал голос. — Или что-то похожее, с похожей шуткой? Или просто какой-то остряк-попаданец лет двадцать назад здесь уже гулял и всех научил? Сейчас это не важно, Вик. Совсем не важно. Тебе нужно прийти в себя. Я смог тебя вырубить и удерживать здесь, чтобы ты не наделал глупостей, но не думай, что инстинкты — это палочка-выручалочка на все случаи жизни. Ты заигрался. Перегрелся. Напугал сам себя до потери пульса.

Я промолчал, потому что возразить было нечего. Он был прав.

— Значит, — спросил я после паузы, — мне придётся их подавлять? Эти инстинкты? Твои, то есть?

— Не настолько всё плохо, — в голосе послышалась усмешка. — Просто научись их контролировать в экстренных ситуациях. Они хороши, когда надо действовать быстро, когда нет времени думать. Но в приоритете всегда должен быть разум. Сначала думай — потом действуй. Или не действуй, если понял, что опасность мнимая. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

— Чёрт, — вздохнул голос. — Даже не успел тебе ничего дельного посоветовать. Ты вот-вот придёшь в себя, я чувствую. Так что не теряйся. Учись контролировать себя. Дыши глубже. Анализируй и не паникуй. И запомни: я всегда рядом. Когда реально будет надо — включу режим «бей или беги». Но без команды не лезу. Договорились?

— Договорились, — сказал я.

— Тогда просыпайся самурай, нам пора сжечь этот город.

Я хотел спросить ещё что-то, но вдруг почувствовал, как реальность вокруг начала плыть. Больничная палата с фикусом и белым потолком стала размываться, терять цвета, распадаться на пиксели, как старая видеозапись. Голос отдалялся, таял, превращаясь в эхо.

— И помни... контроль... разум... не тупи...

Последние слова растворились в тишине.

Я открыл глаза.

***

Где-то в другом районе гигантского города, в кабинете, больше похожем на штаб командования, чем на место для спокойной работы, за столом, заваленным кипами бумаг, отчётов и аналитических сводок, сидел человек. Его лицо освещала только зелёная лампа на столе — всё остальное пространство тонуло в полумраке. Тени от стопок документов падали на стены, создавая причудливые узоры, похожие на очертания каверн.

Он не спал уже третьи сутки. Кофе в кружке давно остыл, пепельница переполнилась, а мысли всё текли и текли, зацикливаясь на одном и том же.

Нулевая впала в дремоту. Это было единственной хорошей новостью за последние годы. Но радоваться рано — судя по вспышкам эфира, которые фиксировали сейсмографы и специальные датчики по всему городу, она может проснуться вновь. Вопрос только когда. Учёные мужи, те немногие, кому можно было доверять, рассчитывали на пробуждение каверны в ближайшие пять-семь лет. Плюс-минус пара месяцев.

Он откинулся на спинку кресла и потёр переносицу. Перед глазами заплясали разноцветные круги.

Как к этому подготовиться? Непонятно. Ресурсов едва хватает на текущие нужды, а тут такое. Что с этим делать? Неизвестно. Никто никогда не сталкивался с пробуждением каверны такого масштаба. Все расчёты — лишь теория, построенная на обрывках данных, которые удалось собрать за последнее десятилетие.

Кто виноват? Вот это как раз ясно как божий день. Те, кто запустил этот механизм много лет назад. Те, кто играл с эфиром, не думая о последствиях. Те, кто создал всю эту систему, которая сейчас трещит по швам. Но до этих тварей даже ему не добраться. Они слишком глубоко, слишком далеко, слишком хорошо защищены.

Он вздохнул и перевёл взгляд на стопку бумаг слева. Кадровые отчёты. Список потерь.

Эх, а ведь раньше всё было проще. Он вспомнил те дни — хаотичные, опасные, но такие понятные. Когда организация одномоментно лишилась верхушки, когда старые лидеры исчезли в один день, оставив после себя только пепел и руины. Тогда мы, самые быстрые и разумные, смогли ухватиться за положение и влезть на вершину. Это была гонка, где победитель получал всё, а проигравший — пулю в затылок.

Но вместо безбедной жизни, вместо спокойствия и власти, о которой они мечтали, мы получили титаническое количество проблем. Организация потеряла тысячи жизней личного состава — тех, кто был опорой, кто знал своё дело, кто мог работать. Их не вернуть. Мы лишились значительной части производственных баз — заводы, склады, лаборатории — всё пришлось отстраивать заново, вкладывая ресурсы, которых и так не хватало. И мы потеряли лидеров — не только формальных глав, но и тех, кто реально управлял процессами, кто держал в голове все связи и схемы.

Он посмотрел на стопку справа. Финансовые отчёты. Цифры были удручающими.

Нам повезло сохранить то, что есть сейчас. Это чудо, что организация вообще выжила. Но мы не можем развить ничего нового. Каждая попытка расшириться, запустить новый проект, выйти на новые рынки — упирается в стену. И у этой стены есть имя.

ТОПы. Если раньше они были просто мешками с деньгами, которые можно было трясти и собирать урожай, то сейчас всё изменилось. Они вдруг стали силой, с которой пришлось считаться. Кто бы мог подумать, что эти жирные коты, думающие только о своих банковских счетах, смогут организоваться, нанять безопасность, выстроить систему защиты? Шпионы и подсадные, засланные на внедрение, ещё не заняли достаточно важные посты. Они крутятся где-то в середине, собирают крохи информации, но до реальных рычагов власти им как до луны. В данный момент мы почти не получаем от них ни ценных сведений, ни денег. Только расходы на их содержание.

Он перевёл взгляд на самый верхний документ в центральной стопке. Досье с грифом «Совершенно секретно».

Крампус. Это слово отдавало горечью во рту.

Когда-то созданное нами подразделение. Мы сами его взрастили, вложили ресурсы, обучили людей. Оно должно было обеспечивать легитимность нашей власти, стать инструментом контроля, который никто не посмеет оспорить. А теперь... теперь оно вышло из-под контроля. Стало отдельным, независимым от всех элементом политики. Они играют по своим правилам, никого не слушают, ни перед кем не отчитываются.

Внедрить в него наших агентов не выходит. Мы пробовали всё: подослать лучших, использовать легенды, даже пытались вербовать их людей. Бесполезно. Ни сила, ни навыки наших людей просто не соответствуют их стандартам. Крампус требует чего-то такого, чего у нас нет. Или кого-то.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Тишина кабинета давила на уши.

Нужно что-то делать. Но что?

Если Нулевая проснётся, городу конец. Если ТОПы продолжат укрепляться, мы потеряем финансовый поток. Если Крампус останется неуправляемым, нас просто сотрут с доски, как лишнюю фигуру.

А ведь когда-то мы начинали с другими идеями. С другими целями. Мы хотели порядка. Хотели, чтобы город не скатился в хаос после той катастрофы. Хотели защитить людей от того, что грядёт.

Или это просто самооправдание? Он уже не мог ответить на этот вопрос честно. Слишком много лет прошло. Слишком много грязи прилипло.

Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Усталое лицо, мешки под глазами, седина на висках, которой не было пять лет назад.

— Что ж, — сказал он тихо, обращаясь к пустоте кабинета. — Будем работать с тем, что есть.

Взгляд вновь опустился к бумагам. Ворох донесений, которые он держал в руках, внушал осторожный оптимизм. Несмотря на все проблемы, были и успехи. Их не афишировали, о них не кричали на каждом углу, но именно такие тихие победы в итоге решали исход любой длительной игры.

Он пробежал глазами по строчкам, исписанным аккуратным почерком одного из координаторов. Внедрение спящих агентов в структуры СОБЕЗа и армии прошло штатно. Более того — оно прошло настолько гладко, что это даже начинало настораживать. Никаких проколов, никаких утечек, никаких случайных смертей. Люди просто приходили, устраивались на нужные должности и начинали методично собирать информацию. Теперь поток данных со столов генералов и из кабинетов высокопоставленных чиновников тек стабильно, без перебоев. Сводки перемещений войск, планы учений, списки личного состава, даже некоторые оперативные разработки — всё это теперь было доступно.

Он отложил один лист, взял другой. Но расслабляться рано. Очевидно, что не мы одни ведём шпионскую игру. Слишком много совпадений, слишком много странных движений в тенях.

Ликующие? Вполне вероятно. У этой группировки достаточно средств и свободных рук для внедрения агентов влияния. Они всегда умели покупать лояльность, а в последнее время стали особенно активны. Их люди появлялись в самых неожиданных местах — на приёмах, в закрытых клубах, даже в некоторых правительственных зданиях. Следы вели к ним, но доказательств не хватало.

Он нахмурился и отложил донесение о Ликующих. Кто ещё? Кто-то есть, но информации слишком мало. Третий игрок. Может, даже четвёртый. Город велик, а амбиций у всех хватает. Нужно понять, кто ведёт свою партию параллельно с нами. Пока это лишь смутные догадки, но интуиция редко его подводила.

Он перевёл взгляд на другой отчёт — о деятельности СОБЕЗа в последние месяцы. Там тоже происходили изменения, и не в лучшую для организации сторону.

СОБЕЗовцы стали не в пример более наглыми. Особенно группа расследований дел внутри каверн. Эти взяли на себя слишком много, лезли туда, куда их не просили, задавали вопросы, на которые не нужно знать ответы. Их активность начинала мешать. Но устранять их напрямую нельзя — поднимется паника среди населения. СОБЕЗ для людей — символ защиты, последний оплот порядка. Если с ним что-то случится, город взвоет. Значит, нужно действовать тоньше.

Перенаправить их внимание. С нас — на кого-то другого. На тех, кто борется не за благо нашего города, а за очередную катастрофу. Подкинуть им информацию о настоящих угрозах, о реальных врагах. Пусть копают там, где это не навредит организации. Это может сработать.

Он обмакнул перо в чернильницу и сделал пометку на полях: «Разработать легенду для подставы. Цель — Ликующие или Крампус. Приоритет — Крампус, они опаснее».

Теперь о фигурах. Старший Лоуэл... этот человек показал себя великолепным лидером. Он умел держать удар, сохранял спокойствие в критических ситуациях и, что важнее всего, был нейтрален. Не лез в политику, не пытался перетянуть одеяло, просто делал своё дело. Такие люди на вес золота. Жаль, что нейтральный, но лучше иметь нейтрала главным общественным лицом, чем нынешнего явного противника.

Он отложил бумаги и задумался. Брингер. Тот, кто слишком заигрался. Слишком много амбиций, слишком много публичности, слишком много заявлений. Он стал проблемой, которую нужно решать. Убрать эту фигуру с доски. Аккуратно, тихо, чтобы никто не связал с организацией. Пусть это выглядит как несчастный случай или внутренние разборки. Вариантов много, нужно выбрать лучший.

Он протянул руку к кнопке вызова. Короткое нажатие, и через несколько секунд дверь бесшумно открылась. В кабинет вошёл молодой человек в серой униформе — идеально выглаженной, без единой пылинки. Его лицо было спокойно, но в глазах горел тот самый огонь, который появляется у людей, нашедших свою истину. Фанатичный блеск, смешанный с преданностью.

— Примите документы, — глава протянул ему стопку бумаг с пометками. — Исполнить согласно указаниям.

Молодой человек принял бумаги с благоговейной осторожностью, будто это была не канцелярская макулатура, а священное писание. Выпрямился, щёлкнул каблуками и с торжественным видом продекламировал:

— Эриду превыше всего!

Глава кивнул, и подчинённый бесшумно исчез за дверью, оставив после себя лишь лёгкий запах типографской краски и стали.

В кабинете снова воцарилась тишина. Глава откинулся в кресле и уставился в одну точку на стене, где висела старая карта города, испещрённая пометками.

— Эриду превыше всего... — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Да.

В этих словах была сила. В них была вера. В них было оправдание всему, что они делали. Но где-то глубоко внутри, в том уголке сознания, куда он старался не заглядывать слишком часто, шевельнулось сомнение. А действительно ли Эриду превыше всего? Или превыше всего — власть? Контроль? Возможность диктовать свои условия?

Он отогнал эту мысль. Некогда рефлексировать. Впереди слишком много работы. Нужно продвигать Лоуэла, готовить операцию против Брингера, следить за Ликующими и искать третьего игрока. И главное — готовиться к пробуждению Нулевой. Пять-семь лет пролетят незаметно.

Он взял следующий документ. Сводка по эфирной активности. Цифры, графики, прогнозы. Научный язык, за которым стояла потенциальная гибель всего города.

— Работаем, — прошептал он в пустоту.

***

Дверь в кабинет распахнулась без стука — Чжу Юань умела делать это так, что даже петли, казалось, вздрагивали от её напора. Молодая женщина-офицер уголовного розыска замерла на пороге, уперев руки в бока, и её взгляд метал молнии пополам с искренним беспокойством.

— С выздоровлением, Джейн, — начала она тоном, в котором смешались укор и облегчение. — Как ты? Хорошо себя чувствуешь?

Та, к кому она обращалась, даже не шелохнулась. Джейн Доу сидела в компьютерном кресле, откинувшись на спинку с такой небрежностью, будто провела здесь не несколько часов после побега из больницы, а как минимум неделю отпуска на курорте. Её ноги в чулках были закинуты на длинный деревянный стол, заваленный бумагами и отчётами. А хвост лениво покачивался в такт каким-то внутренним мыслям.

— Да-да, Чжу, я знаю, что ты скажешь, — Джейн даже не открыла глаз, но на губах её играла лёгкая усмешка. — Что я должна лежать, что врачи запретили, что мне нужен покой. Но я не могу просто лежать и ничего не делать. Мне нужно дело и информация. И первое я возьму сама, а вот со вторым ты мне поможешь.

Она наконец открыла глаза и ловко, одним движением хвоста, подхватила со стола сырный сэндвич. Отправила его в рот, прожевала с явным удовольствием и запила кофе из картонного стаканчика, стоявшего тут же на столе.

— Кто меня нашёл и помог? — спросила она, глядя на Чжу поверх стаканчика.

Чжу Юань вздохнула так тяжело, что, казалось, воздух в кабинете спёрло. Она закрыла дверь, прошла к столу и, не спрашивая разрешения, убрала ноги Джейн с поверхности, освобождая место для папки, которую держала под мышкой.

— Никаких дел, Джейн, — твёрдо сказала она, раскладывая бумаги. — У тебя больничный. Официальный, утверждённый и подписанный со всеми печатями. Врачи выявили обширные гематомы на теле, лёгкое внутреннее кровотечение и ряд травм внутренних органов. Ты вообще должна лежать в стационаре, а не сидеть здесь, жрать сэндвичи и строить из себя здоровую.

Она говорила строго, но в голосе проскальзывали нотки, выдававшие истинное беспокойство. Чжу положила перед Джейн медицинское заключение и ткнула пальцем в самую страшную строчку.

— Так что нет. Ты отдыхаешь и восстанавливаешься. Точка.

Джейн скосила глаза на бумагу, скривилась, но спорить не стала. Вместо этого она снова взяла сэндвич и вопросительно приподняла бровь, ожидая ответа на свой вопрос.

Чжу вздохнула снова — видимо, сегодня был день тяжёлых вздохов.

— А вот твой благодетель, — сказала она, доставая из папки тонкую серую карточку, — просто ребёнок. Сирота из приюта. Ничего криминального на него не нашли, так что можешь сразу унять свою паранойю. Мальчишка умный, за счёт программы мэра смог пробиться в престижную школу. Учится хорошо, в связях с бандами замечен не был. Чист.

Джейн взяла карточку, пробежалась глазами по скупым строчкам. Фотография молодого парня, имя, дата рождения, краткая биография. Ничего особенного. Обычный ребенок, каких тысячи. Но где-то в глубине её сознания щёлкнул тумблер — слишком гладко, слишком чисто. Впрочем, Чжу права, паранойя иногда зашкаливает.

— Отрадно слышать, что не я одна предпочитаю проверять информацию о всех подозрительных личностях, — усмехнулась Джейн, возвращая карточку. — Хорошо, оставим шкета. — она отпила кофе, с наслаждением зажмурилась и вдруг резко открыла глаза, впиваясь взглядом в подругу. — Что с бандой, куда я внедрялась?

Чжу на мгновение замерла, и Джейн заметила это. Маленькая заминка, едва уловимая пауза, но для неё, привыкшей читать людей как открытые книги, этого было достаточно.

— Джейн... — начала Чжу осторожно.

— Не начинай, — перебила та. — Я рисковала жизнью, влезая туда. Я имею право знать, чем это закончилось.

Джейн лениво крутила в пальцах опустевший стаканчик из-под кофе, когда Чжу Юань, рухнула в своё кресло с таким видом, будто только что разгрузила вагон с кирпичами. Молодая офицер запрокинула голову, уставившись в потолок, и тяжело вздохнула — настолько выразительно, что даже Джейн, привыкшая к её драматизму, навострила уши.

— Лучше бы ты не дралась, а просто сбежала, — выдала Чжу в пространство, не меняя позы.

Джейн замерла с стаканчиком в руке.

— Это ещё почему? — спросила она, хотя по тону подруги уже поняла, что хороших новостей не будет.

Чжу медленно, с видимым усилием, вернула голову в нормальное положение и посмотрела на Джейн с выражением человека, которому только что сообщили о повышении налогов.

— Их адвокат смог так всё вывернуть, что мы ничего им сделать не могли, — сказала она глухо. — Если коротко, то мы сильно лохонулись.

Она полезла в ящик стола, достала оттуда помятую папку и бросила её перед Джейн. Та открыла, пробежалась глазами по строчкам, и её зрачки сузились до тонких щелочек.

— Серьёзно? — только и спросила она.

— Более чем, — Чжу потерла переносицу. — Отделу режут финансирование. В угоду новой придумке Лоуэла.

Джейн отложила папку и взяла сэндвич, хотя есть уже не хотелось. Жевание помогало думать.

— Что он задумал? — спросила она с набитым ртом.

— Понятия не имею, — призналась Чжу. — Но проблемы это нам создаст точно. Уже создаёт. Наш отдел фактически теперь состоит только из меня, Циньи, тебя и Лоуэла младшего.

Джейн присвистнула. Хвост её дёрнулся, выдавая раздражение.

— Неприятный момент, — констатировала она. — Думала начать копать под старшего брата нашего котика?

Она имела в виду, конечно, Лоуэла-старшего, чьи инициативы последнее время вызывали у неё стойкое ощущение, что за ними кроется что-то большее, чем просто забота о городе.

Чжу покачала головой, и в этом жесте читалась усталость человека, который уже сто раз обдумывал этот вариант и сто раз отбрасывал его.

— Слишком большая поддержка от верхов, — сказала она. — Мэр подтвердил его инициативу. Лично. Подписал все бумаги, выступил с заявлением. А Брингер... — она помолчала. — Брингер не готов открыто противостоять мэру. По крайней мере, не сейчас точно.

Джейн отложила недоеденный сэндвич и посмотрела на подругу долгим, изучающим взглядом. Хвост её перестал дёргаться и замер в напряжённой неподвижности.

— Мутный он тип, — сказала Джейн тихо, но веско. — Чжу, скажу как есть. Мне не нравится то, куда ведёт СОБЕЗ Джастин Брингер.

Чжу открыла рот, чтобы возразить, но Джейн подняла руку, останавливая её.

— Дай договорю, — сказала она. — Он превращает спаянный механизм, всю нашу организацию, в конкурирующие между собой отделы. И конкуренция эта, заметь, отнюдь не добрая. Это не спор, кто лучше раскроет дело. Это война за ресурсы, за влияние, за доступ к информации. Отделы уже начали подставлять друг друга. Я знаю как минимум три случая за последний месяц, когда оперативники сливали данные, только чтобы противники провалились.

Она подала вперёд, и хвост её напрягся ещё сильнее.

— А ситуация со мной вообще подвешенная. Меня раскрыли. При этом не копая, не ища информацию, не ведя расследование. Просто раскрыли. Так не бывает, Чжу. Я работаю чисто, заметаю следы, меняю легенды. Меня нельзя вычислить случайно.

Она помолчала, давая словам осесть в тишине кабинета.

— Либо у нас крот, — продолжила Джейн тихо, но с металлом в голосе. — Либо кто-то решил ударить по нам, чтобы уменьшить влияние нашего отдела. Слить меня, дискредитировать, показать, что мы не справляемся. И посмотри — финансирование уже режут. Совпадение?

Чжу Юань смотрела на неё с выражением, в котором смешались усталость, сомнение и, может быть, тень того же подозрения, которое мучило Джейн. Но она была офицером, привыкшим верить в систему, в которой служила.

— Ты параноик, Джейн, — сказала она, но в голосе не было прежней уверенности. Скорее попытка убедить саму себя. — Здоровая конкуренция позволит всем нам быть лучше, стремиться к высоким целям. Это нормальный процесс. А случай с тобой — единичный. И пока ничего не доказывающий.

Она вздохнула, собираясь с мыслями.

— Тебя мог узнать кто-то из мелких бандитов. Их сейчас пруд пруди, всех изловить невозможно. Один сбежал, где-то засветился, кому-то рассказал. А дальше — случайность, цепочка, и вот тебя раскрыли. Это не обязательно заговор.

Джейн смерила подругу долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде было что-то от человека, который слишком много раз обжигался, чтобы доверять "случайностям".

— Мне всё это не нравится, — сказала она наконец, медленно покачивая головой. — Внутренняя политика СОБЕЗа сейчас трещит по швам. Я это вижу. Ты, может, не хочешь замечать, но я вижу.

Она откинулась в кресле, снова закинула ноги на стол, но в этой позе уже не было прежней расслабленности. Скорее защитная реакция, попытка сохранить видимость спокойствия.

— Но смотри сама, — добавила она, глядя куда-то в сторону, мимо Чжу. — Я не хочу лезть во внутреннюю кухню. Моё дело — быть внештатным сотрудником. Внедряться, собирать информацию, вытаскивать вас из дерьма. А разбираться, кто кому подставил подножку и зачем — это пусть начальство думает.

Она взяла остывший кофе, сделала глоток, поморщилась.

— Просто будь осторожна, Чжу. Ладно? — сказала она тише. — Если они начали охоту на наш отдел, следующей можешь быть ты. Или Циньи. Или котик наш младший.

Чжу хотела что-то ответить, но в этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулась голова молодого стажёра.

— Товарищ офицер, там к вам пришли... — начал он.

— Потом, — отрезала Чжу, даже не обернувшись. — Я занята.

Голова исчезла, дверь закрылась.

В кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гудением мониторов и далёкими звуками городской жизни за окном.

Джейн допила кофе, смяла стаканчик и точным броском отправила его в корзину.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Пойду я. Надо хоть по палате прогуляться, а то санитары уже обыскались, наверное.

Она направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась.

— Чжу, — сказала она серьёзно. — Ты хороший офицер. Правда. Но иногда система, которую мы защищаем, не стоит того, чтобы в неё верить слепо. Помни об этом.

И вышла, оставив Чжу Юань одну в кабинете, с недопитым кофе, ворохом бумаг и тяжёлыми мыслями, которые теперь точно не дадут уснуть.

Чжу долго смотрела на закрывшуюся дверь, потом перевела взгляд на папку с отчётом о сокращении финансирования.

— Параноик, — прошептала она в пустоту, но в голосе не было уверенности.

***

Сознание возвращалось медленно, будто нехотя. Сначала просто ощущение — я лежу на чём-то мягком. Не на больничной койке, нет. Это было другое. Потом запах — дерево, старая мебель, лёгкий аромат кофе и ещё чего-то неуловимого, домашнего. Я открыл глаза.

Надо мной был незнакомый потолок. Не белый больничный, а тёплого кремового цвета, с деревянной балкой поперёк. Я моргнул, прогоняя остатки дурмана, и приподнялся на локтях. Комната была небольшой, уютной. Рядом стоял деревянный столик, на нём — стакан с водой и пустая кружка. У стены — шкаф с книгами и дисками, на подоконнике — чахлый цветок в горшке, тот самый фикус, кажется. За окном уже стемнело, и в стекле отражался тусклый свет настольной лампы.

Я выдохнул. Это не подвал. Не сырой бетонный мешок, где меня будут пытать, выбивая информацию. Не комната с единственной лампочкой под потолком и людьми в масках, которые медленно надевают перчатки, чтобы не оставлять отпечатков. Я не в плену у тех, кто хочет знать, откуда я знаю то, чего не должен знать.

Я дома. Точнее, в доме моих работодателей. На втором этаже видеопроката.

Рука сама потянулась к стакану. Вода была прохладной, чистой, и я осушил её в три глотка, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшему горлу. Поставил стакан на место и перевёл взгляд на настенные часы с деревянным циферблатом.

Без десяти девять.

Я присвистнул про себя. Два часа. Два часа я провалялся без сознания. Хорошо хоть не на холодном полу, а на нормальной кровати. И голова вроде не раскалывается, только лёгкая слабость в теле.

— Замечательно, — прошептал я в пустоту. — Блин, надо искать шефов и идти в приют, а то меня завтра замучают вопросами, где шлялся.

Я сел, свесил ноги с кровати. Пол был деревянный, тёплый на ощупь. Встал, прислушался к себе — голова не кружилась, ноги держали. Хорошо.

Вышел в коридор. Здесь тоже горел неяркий свет, пахло деревом и старой бумагой. Нашёл лестницу вниз, спустился.

Магазин встретил меня полумраком и тишиной. Только холодильник гудел в углу да за окном редкие машины проезжали по вечернему городу. Стеллажи с дисками темнели ровными рядами, витрина была закрыта ставнями. Я обвёл взглядом зал — никого. За стойкой пусто.

— Есть кто? — позвал я негромко.

Тишина.

Я подошёл к двери, ведущей в жилую часть — ту самую, где, как я знал, обитали Бель и Вайз, когда не работали. Прислушался. Вроде голоса, негромкий разговор. Постучал.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Бель. Волосы слегка растрёпаны, на лице — смесь усталости и облегчения. За её спиной я увидел Вайза, сидящего на диване с бумагами в руках. Накладные, судя по виду. Или отчёты для налоговой. Даже здесь, в этом мире, бюрократия не дремлет.

— Очнулся, — сказала Бель, и в голосе её не было злости, только спокойная констатация факта. — Как ты?

Я зачастил, чувствуя, что нужно объясниться, извиниться, оправдаться, пока меня не уволили:

— Мисс Бель, я прошу прощения за этот инцидент. Честно, не знаю, что произошло. Просто стало плохо, и я потерял сознание. Наверное, переволновался — день сегодня был тяжёлый, с самого утра беготня, а потом ещё этот робот, шутки, и вообще...

Я говорил и говорил, слова вылетали пулемётной очередью, но Бель слушала молча, и в её взгляде не было ни раздражения, ни угрозы увольнения. Только усталое понимание.

— Вик, — перебила она мягко, когда я сделал паузу, чтобы вдохнуть. — Не волнуйся. У любого может быть сложный день. Ты не виноват.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.

— Но сегодня ты уже никуда не пойдёшь, — продолжила Бель тоном, не терпящим возражений. — Поздно, ночь на дворе. Останешься здесь. Тем более завтра выходной.

Она помолчала, и вдруг на её лице появилось странное выражение — что-то среднее между улыбкой и лёгкой тревогой.

— Видел бы ты, как заволновался Билли, когда ты так внезапно потерял сознание, — сказала она. — Он чуть панику не поднял. Решил, что сказал что-то не то, чем-то тебя обидел. Мы еле его успокоили. Хотели скорую вызвать, но потом присмотрелись — дышишь ровно, пульс нормальный, просто спишь. Ну и перенесли тебя наверх, в спальню.

Я моргнул. Билли. Тот робот. Он переживал? Из-за меня? Это было... неожиданно.

— Понятно, мисс Бель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо вам. И ещё раз простите. Я не хотел причинять вам неудобства или привлекать неприятности.

— Брось, — она махнула рукой. — Всё хорошо. Лучше иди на второй этаж и отдохни. Завтра поговорим.

Я молча кивнул, развернулся и пошёл обратно к лестнице. Слышал за спиной, как дверь в жилую комнату закрылась, и снова стало тихо.

Поднялся, зашёл в ту самую комнату, где очнулся. Кровать, столик, шкаф, фикус на подоконнике. Я сел на край кровати, обвёл взглядом это временное убежище.

День и правда выдался суматошным. Если вспомнить, он начался ещё со вчерашней ночи, когда я не выспался, потом работа, потом этот разговор с Билли, потом паника, больница, подсознание, этот странный диалог с самим собой... Голова шла кругом.

Я лёг, уставившись в потолок. Мысли текли медленно, вязко, как патока.

Нужно научиться либо не находить неприятности на свою… э-э-э… голову, либо выезжать из них сухим. А ещё — и правда, нужно начать работать над инстинктами. Я слишком разленился. В любой мало-мальски стрессовой ситуации отпускаю контроль, доверяя всё первобытным реакциям. Страх — и я уже не думаю, а просто тону в адреналине. Так нельзя.

Нужно контролировать себя. Не отдаваться во власть страстей, а балансировать на грани. Быть как канатоходец — чувствовать опасность, но не падать.

Я хмыкнул своим мыслям. Прям как истинный ситх заговорил.

Покой — ложь, есть только страсть.

Эта дурацкая цитата из старого фильма вдруг показалась удивительно уместной. Только вот ситхи шли по пути страсти, теряя контроль. А мне нужно наоборот — сохранять ясность ума, когда внутри всё кипит.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. А сегодня — спать.

Где-то внизу тихо гудел холодильник, за окном шуршали шины редких машин, и постепенно я провалился в сон, уже без сновидений и внутренних голосов.

Глава 7

Новый день с самого утра оказался просто до невозможности хорошим. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, не веря своему счастью. Мягкая кровать, пахнущая свежим бельём, уютная комната, залитая утренним светом, и главное — никаких криков, оров, шумов-гамов. Никто не дёргает, не торопит, не орёт: «Подъём!» Никакой побудки под барабанную дробь или противный звонок. Я могу валяться столько, сколько захочется, просто глядеть в потолок и ни о чём не думать.

Это было невероятно. Настолько невероятно, что я даже зажмурился и ущипнул себя за руку — не сон ли? Но нет, реальность оставалась реальностью. Я вспомнил армию, ту короткую, но насыщенную бытность, которую успел хлебнуть в прошлой жизни, и детский дом, где нахождение на кровати в горизонтальном положении допускалось только по строгому режиму дня. Лежать просто так, без дела, считалось чуть ли не преступлением. А тут — блаженство, настоящее, ничем не замутнённое.

Я перевернулся на другой бок, подложил ладонь под щёку и ещё несколько минут наслаждался этим состоянием. Хвост сам собой лениво покачивался в такт мыслям, уши расслабленно свисали вниз, как у довольного котёнка.

Но самое прекрасное ждало меня впереди. Когда я вышел из комнаты, меня встретила не простота пустой обеденного зала, а запах еды. Горячей, свежей, умопомрачительно ароматной еды. На столе, который обычно была завален журналами и дисками, красовалась тарелка с самым настоящим британским завтраком. Два яйца, поджаренных так, что белок схватился ровной корочкой, а желток остался жидким. Две сосиски, румяные, лоснящиеся, с хрустящей шкуркой. Грибы с луком, тушёные до золотистого цвета, и рядом — горка свежих огурцов с помидорами, заправленных маслом, и конечно же, фасоль в томатном соусе.

Я даже сглотнул, не веря своим глазам.

— Садись, Вик, завтракай, — услышал я голос Бель. Она стояла в кухне, вытирая руки полотенцем, и улыбалась. — Ты же не ел со вчерашнего дня?

Кажется, я только кивнул и рухнул за стойку. Первый же кусок сосиски растаял во рту. Горячее, сочное, настоящее мясо, а не та непонятная субстанция, которую называли «колбасой» в приюте. Грибы пахли маслом и зеленью, яйцо растеклось по тарелке жидким золотом, и я макал в него хлеб, забыв обо всём на свете.

В приюте, конечно, тоже кормили. Но все мы знаем про качество еды в государственных учреждениях. Перловка, разваренная до состояния зелёных соплей, была там обычным делом. Гуляш, в котором плавали одни куски жира, а мяса можно было и не найти. Рыба, от которой за версту разило несвежестью, а есть её можно было только с закрытыми глазами и зажатым носом. А тут... тут было просто, но так вкусно, что я чуть не прослезился. Наверное, впервые за долгое время я ел не потому, что надо, а потому, что хотелось.

Я умял всё до последней крошки, вытер тарелку кусочком хлеба и откинулся на стуле, чувствуя себя абсолютно счастливым. Хвост довольно подрагивал, уши стояли торчком, и я готов был мурлыкать, как тот самый кот, который наконец добрался до сметаны.

Но, видимо, день решил, что хватит с меня счастья.

Бель и Вайз появились в зале уже одетыми по-уличному. Вайз натягивал лёгкую куртку, Бель поправляла волосы перед зеркалом. У меня ёкнуло сердце.

— Вик, — сказала Бель, поворачиваясь ко мне. — Мы с Вайзом уходим в город. Прогуляемся, надо кое-куда зайти. Так что видеопрокат сегодня закрыт.

Я замер.

— Закрыт? — переспросил я, надеясь, что ослышался.

— Ну да, — подтвердил Вайз, застёгивая молнию. — Суббота же. Мы всегда отдыхаем в выходные, по возможности. Ты, кстати, тоже можешь отдохнуть.

Он говорил это так спокойно, так обыденно, а у меня внутри всё рухнуло. Закрыт. Видеопрокат закрыт. А это значит... что мне делать? Где я буду? Идти в приют? Только не это! Только не обратно, в этот серый, холодный, воняющий хлоркой и казёнщиной мирок, где каждый шаг по расписанию, где тебя вечно дёргают и где даже позавтракать нормально нельзя.

Я почувствовал, как уши на голове сами собой опустились и расслабились, повиснув как тряпочки. Хвост за спиной начал нервно махать из стороны в сторону, разгоняя пыль и выдавая всё моё недовольство с головой. Я попытался скрыть эмоции, натянул на лицо улыбку, но, видимо, на моей физиономии играло что-то такое, что Бель мгновенно всё поняла.

Она переглянулась с Вайзом. Тот пожал плечами.

— Вики, пойдём с нами. Мы собираемться прогуляться по городу и сходить куданибудь. — Бель первой подошла ко мне, чуть присела и посестрински обняла за плечи. От неё пахло утренним кофе и чемто сладким, наверное, гелем для душа.

Я дёрнулся, но не отстранился. Просто не привык, чтобы меня вот так запросто обнимали. Даже както неловко.

— У меня нет денег, извините. — Я опустил глаза, разглядывая носки своих кед. — Я лучше пойду. Спасибо за предложение.

— Ой, да какие деньги, мелкий! — Бель махнула рукой так, будто отгоняла назойливую муху. — Пойдём, прогуляешься с нами. Я уверена, что знаю в городе места, где ты ни разу не был. Да и не думаю, что цена пары бургеров ударит по нашему бюджету. — Она подмигнула.

Изза её спины донёсся голос Вайза. Точнее, не голос, а настоящий некромантский стон:

— Лучше соглашайся. С ней проще согласиться или убить, чем отговорить.

Он стоял в проёме двери, ведущей в комнату, с лицом человека, которого только что подняли из могилы и заставили надеть уличные штаны. Утро явно не его любимое время. И как же я тебя понимаю, брат. Как же я тебя понимаю…

Я фыркнул, пряча улыбку.

— Ну, ладно. Хорошо.

— Отлично! — Бель всплеснула руками. — Кстати, с нами пойдут гулять ещё Николь с её друзьями. Ты в принципе почти со всеми знаком, кроме Энби. Это девушка с белыми волосами, она не очень разговорчивая, а ещё она любит бургеры. — Последние слова она произнесла с загадочным видом, будто сообщала государственную тайну.

Я перевёл взгляд с Бель на Вайза и обратно.

— Значит, Николь, Нека и Энби? — уточнил я, перебирая в голове знакомые имена. Николь я помнил — весёлая, чуть взбалмошная, вечно таскает с собой чемодан. Некомата — вечный электровеник на рыбной тяге, впрочем как и любой кошачий тирен.

— Ещё Билли, — добавила Бель. — Он четвёртый в их компании.

Я моргнул. Билли? Тот самый робот, который вчера переполошил всех изза моего обморока? Хм. Забавная компания собирается.

— Ясно… — протянул я. — Ну, думаю, я готов пойти. — Я помялся, но решился: — А можно я вначале у вас в душ сбегаю?

— Иди, конечно, — кивнула Бель. — Полотенце можешь взять синее, с «Весёлым Роджером». — Она усмехнулась. — Вайз у нас пират в душе.

Я глянул на Вайза. Тот только закатил глаза и поплёлся на кухню за спасительной кружкой кофе.

«Миленько, — подумал я, поднимаясь по лестнице. — И у Вайза есть вещи с пиратской тематикой? Забавно».

Душ, умывание, чистка зубов пальцем… Да, порой приходится так извращаться, чтобы изо рта не пахло. Но в целом даже так можно раздругой зубы почистить. Главное — тщательнее.

В душе же я был приятно удивлён. Кабинка оказалась не очень крупной — гдето восемьдесят пять на восемьдесят пять, но в ней вполне мог поместиться взрослый человек, не задевая локтями стенки. Я встал под тёплые струи и зажмурился от удовольствия.

А ещё мне понравилось, что я наконецто смог помыться не с помощью куска мыла, которое вечно норовит выскользнуть из рук и уползти в угол, а нормальным гелем для душа. Он пах яблоком и чемто свежим, пенился густо и мягко. Вот из таких мелочей, видимо, и создаётся уют.

Душевая, в которой ты не трёшься плечами о стены. Гель для душа вместо мыла. Пушистое полотенце вместо казённого, жёсткого, в клеточку, которое больше трёт, чем вытирает. (Тут могла бы быть шутка про вафельное полотенце, но ее нет)

Чёрт. Когда привыкаешь к хреновому, снова вернуться к нормальной жизни кажется раем.

Я стоял под водой, закрыв глаза, и думал о том, что ещё недавно мне казалось: всё, что я имею — это мало. Я хотел больше. Лучшую одежду, нормальную еду, свободу. А теперь, оказавшись здесь, в этом чужом мире, с этими людьми, я понимаю: даже тёплый душ и мягкое полотенце — уже счастье.

Правду говорят: мы не ценим то, что имеем. И так же правдивы слова, что, отняв у человека всё и вернув половину, можно получить верного и преданного.

Я выключил воду, закутался в пиратское полотенце (Весёлый Роджер действительно красовался на синем фоне) и вышел. На душе было тепло и спокойно. Впервые за долгое время.

Оделся быстро. Свои вещи, конечно, не сравнить с теми, что носят Бель и Вайз, но чистые, опрятные — и ладно.

Я стоял посреди комнаты, досуха вытирая волосы полотенцем, когда в дверях появилась Бель. Она прислонилась плечом к косяку, скрестила руки на груди и посмотрела на меня тем взглядом, от которого невозможно спрятаться. Взглядом старшей сестры, которая видит тебя насквозь.

— Чего смурной такой, Викт? — спросила она тихо, но в этом тихом голосе слышалась такая забота, что у меня внутри всё сжалось. — Случилось что или вспомнил что-то плохое?

Я замер с полотенцем в руках. Сделал вид, что сосредоточенно выжимаю его, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

— Да ничего, — буркнул я, натягивая футболку. — Всё нормально.

— Точно? — Бель не двигалась с места. — Мне не нравится, когда мне врут, мелкий.

Я вздохнул. С ней бесполезно спорить. Как моя мать из прошлого мира, КГБ-шник в юбке.

— Просто... — я бросил взгляд на ванную комнату, откуда всё ещё тянуло паром и гелем для душа, потом на кровать, где провёл эту ночь — мягкую, тёплую, с упругой подушкой, а не жёстким пуховым валиком, — я почувствовал разницу, между домашним уютом и казёнными хоромами.

Бель молчала несколько секунд. Я слышал, как внизу переговариваются Вайз с кем-то, но слова не разбирал. Тишина в комнате стала тягучей, как патока.

— Оу... — выдохнула она наконец. — Ты... тебя никогда не усыновляли? — Она вдруг замахала руками. — Прости за вопрос, можешь не отвечать! Я не хотела...

— Нет, — перебил я её, чувствуя, что если замять эту тему, она повиснет между нас неловким грузом. — Сейчас нет проблем с детьми. — Я усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Сейчас проблемы с деньгами. Никто не хочет иметь детей, потому что ни у кого нет достаточного количества денег. Дети — это роскошь. Особенно чужие.

Я говорил спокойно, даже равнодушно, будто о погоде. Но внутри что-то царапало. Не за себя — за тех, кто остался там. За малышню, которая ещё верит, что придут мама с папой и заберут в большой дом с собакой. За пацанов постарше, которые уже не верят, но всё равно каждый раз смотрят на дверь, когда приходят посетители.

Бель слушала, не перебивая. В её глазах плескалась такая гамма чувств, что я отвёл взгляд.

— А тебе не обидно? — спросила она тихо.

Я пожал плечами, натягивая штаны.

— Не за себя, — сказал я честно. — Мне обидно за тех, кого я знаю. Кто может достичь больших вершин, но вместо этого прозябает в приюте. Или не получает возможности пойти в хороший институт просто потому, что у них нет денег на репетиторов и подготовительные курсы. — я помолчал. — Я хотя бы выкарабкался. А многие — нет.

Бель подошла ближе и присела на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной.

— Ты ведь учишься вместе с Эллен, да? — спросила она. — У неё вроде как престижная школа. Как ты туда попал?

— Программа мэра для одарённых детей, — ответил я, заправляя футболку в штаны. — Тесты, собеседования, конкурс. Было сложно, но я пробился. — я усмехнулся. — Правда, не знаю, смогу ли пробиться в интересующий меня институт в будущем. Там уже не программа, там деньги или гениальный ум нужны.

— И куда ты хочешь поступить? — Бель встала, отряхнула колени. В её голосе звучало неподдельное любопытство. — Расскажешь о своей мечте?

Мы уже выходили из комнаты и начали спускаться по лестнице. Снизу доносились голоса — оживлённые, громкие. Кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то. Очевидно, те самые «друзья» моих работодателей уже собрались в полном составе.

Я шёл за Бель, глядя на её спину. Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Мечта...

Я высказывал все что чувствовал, слова сами рвались наружу. То, что копилось внутри неделями, месяцами, может, даже с самого момента пробуждения в этом мире, вдруг выплеснулось наружу горячим потоком. Я даже не думал, не фильтровал — просто говорил то, что считал единственно верным.

— Я хочу узнать историю нашего мира, — выпалил я, глядя в глаза то Николь, то Бель, то Билли. — Что было раньше. Задолго до Коллапса, задолго до охотников каверн и задолго до самих каверн. Я хочу узнать, что стало причиной их появления. И можно ли всё это прекратить.

Тишина.

Звенящая, абсолютная, как в вакууме.

Я огляделся. Николь замерла с бутылкой в руках, так и не донеся её до рта. Некомата перестала улыбаться и смотрела на меня с каким-то новым, незнакомым выражением. Энби оторвалась от полок с дисками и уставилась так, будто у меня внезапно выросла вторая голова. Вайз, который делал вид, что читает книгу, теперь даже не скрывал, что смотрит на меня в упор. Бель... Бель отвела взгляд. Быстро, почти незаметно, но я заметил. Она посмотрела куда-то в сторону, на стеллажи с дисками, на пыльную полку, на что угодно, лишь бы не на меня.

В груди что-то неприятно кольнуло.

— Эм... — я сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает. — Я что-то не то сказал?

Билли первым нарушил тишину. Робот кашлянул — чисто механически, для проформы — и подошёл ко мне. Его светящиеся глаза смотрели серьёзно, без обычной весёлой искры.

— Ну, как бы так выразиться, мелкий, — начал он, понизив голос. — Ты, можно сказать, вешаешь себе на спину мишень. Типа, знаешь, я, конечно, крутой и вообще у меня всё стальное, но у тебя должно быть что-то ещё более твёрдое, чтобы такое говорить на публике.

— Почему? — я переводил взгляд с одного лица на другое, ища поддержки, объяснения, хоть чего-то. — Я чего-то не знаю?

Николь поставила воду на стол. Её пальцы чуть дрожали, но голос она старалась держать ровным.

— Институт Архэ занимался многими исследованиями, — сказала она медленно, будто взвешивая каждое слово. — В том числе и способами окончательного решения проблемы каверн. Сейчас поэтому... не сильно любят тех, кто хочет снова начать исследования в том направлении. — она помолчала. — Ну а история... а зачем тебе она?

Зачем? Зачем мне история?

Этот вопрос ударил наотмашь. Как можно спрашивать «зачем» про то, что составляет основу всего? Про то, без чего невозможно движение вперёд?

Я не выдержал. Слова понеслись сами, горячие, сбивчивые, почти злые:

— Не зная прошлого, мы лишаемся будущего! Ну как же так? Почему никто этого не понимает?! Ведь именно учитывая опыт прошедших эпох, учитывая ошибки наших предков, мы двигаемся вперёд! Нельзя выкидывать в окно всё, через что прошли мы! Если мы забываем опыт предков, мы обрекаем себя на повторение самых страшных и ужасных действий!

Я говорил в запале, почти не контролируя речь. В груди кипело, в голове стучало, и я не замечал, как повышаю голос, как размахиваю руками, как дрожит мой собственный хвост. Я просто хотел, чтобы они поняли. Чтобы увидели то, что вижу я. Чтобы перестали смотреть на меня как на сумасшедшего.

И вдруг я заметил.

Вайз смотрит в книгу, но не читает. Просто уставился в одну точку и молчит. Бель... Бель отвернулась. Совсем. Она стояла ко мне спиной, делая вид, что поправляет диски на полке, хотя я видел, что руки её дрожат.

Они не хотят это слышать. Они не хотят даже смотреть на меня.

Почему?

Я снова сказал что-то не то?

Я... я снова ошибся в людях?

В глазах начало предательски щипать. Я закусил губу, пытаясь сдержать то, что поднималось изнутри. Это чувство... липкое, горячее, душащее. Чувство предательства. Я только начал привыкать к ним, только поверил, что здесь, в этом мире, у меня есть место, есть люди, которым не всё равно. А они... они отворачиваются. Молчат. Не хотят слушать.

Почему так больно?

Я уже почти провалился в эту трясину, в этот омут самокопания и обиды, как вдруг почувствовал на спине тяжесть. Тёплую, мягкую, живую тяжесть.

На мои плечи легли руки, а подбородок опустился мне на макушку. Я почувствовал лёгкое дыхание и знакомый запах — травянистый и чуть сладковатый.

Некомата.

Она обняла меня со спины, прижав к себе, и я ощутил, как её грудь вибрирует от тихого, едва слышного мурчания. Как у кошки, только теплее и роднее.

— Ты чего, котёнок ня? — её голос звучал спокойно и ласково, будто она успокаивала испуганного зверька. — Уснякойся. Мне нравится твоя мечта!

Я замер, боясь пошевелиться. Мурчание становилось громче, оно проникало сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь рёбра, добираясь до самого сердца. И там, в груди, начало таять что-то холодное, сжимавшее его стальными тисками.

— Мы кошачьи, — продолжила Нека, чуть покачивая меня в такт своему дыханию. — Ходим, где вздумается, и гуляемь сами по себе. Это важно помнить! Коты всегда сами выбирают себе цели и пути к ним.

Её мурчание стало ещё громче, ровнее, как работающий моторчик. Оно успокаивало, гипнотизировало, выдёргивало из омута отчаяния.

Я развернулся в её руках. Быстро, резко, и не думая уткнулся лицом в плечо девушки, спрятал глаза, чтобы никто не увидел того, что в них стояло. Горячо защипало веки, но я сжал зубы и не позволил ни одной слезе скатиться по щеке. Только вцепился пальцами в её кофту и замер, чувствуя, как мурчание вибрирует уже в моей груди.

Чёртово детское тело. Чёртова гиперэмоциональность. Почему я так легко привязался к этим людям? Почему так сильно отреагировал на то, что они просто отвели взгляды? Они же не предавали меня. Они просто... испугались? Не поняли? У них свои причины молчать о таких вещах.

Но внутри всё равно было больно. И только тёплые руки Маны и её мурчание удерживали меня на краю.

— Всё хорошо, котёнок, — прошептала она мне в макушку. — Всё хорошо ня. Ты не один.

Я кивнул, не в силах говорить.

Где-то сбоку я слышал, как Бель тихо выдохнула и, кажется, шагнула в нашу сторону. Как Вайз отложил книгу. Как Билли вздохнул своим механическим вздохом.

Но мне пока не хотелось поднимать голову. Хотелось ещё минуту постоять так, в тепле и безопасности, и слушать, как мурчание старшей сестры.

POV От 3 лица.

Слова мальчика повисли в воздухе тяжёлым грузом, всколыхнув всю комнату так, будто в тихий пруд бросили камень. Никто не мог произнести ни слова, и причина этому была проста и страшна одновременно — слишком много всего стояло за этой тишиной.

Вайз и Бель смотрели на Викта и видели не просто маленького сироту с большой мечтой. Они видели своих сокурсников. Тех, кто стоял рядом с ними в коридорах академии, кто делил обеды и списывал лекции. Тех, кто улыбался и строил планы на будущее. И тех, кто погиб во время инцидента с Нулевой Каверной.

Вайз моргнул, и на мгновение перед глазами встала картинка, которую он тщетно пытался забыть последние годы: искореженные стены, эфирное марево, искажённые лица, которые ещё минуту назад были живыми, дышащими, смеющимися. Он сжал корешок книги так, что костяшки побелели.

Бель рядом с ним замерла. Она смотрела на Викта и чувствовала, как в груди смешиваются десятки эмоций: гордость за этого странного, не по годам взрослого ребёнка, страх за него, желание защитить от всего мира и одновременно — бессильная ярость от того, что она не может ему помочь так, как хочет.

Они хотели ободрить его. Хотели подойти, присесть рядом и сказать: «Мы найдём ответы на эти вопросы. Мы будем искать вместе с тобой, чего бы это ни стоило». Хотели сказать, что готовы помочь ему достичь его мечты, что он не один, что есть люди, которые верят в него и пойдут за ним хоть на край света. Хотели поддержать этого ребёнка, который буквально за пару дней превратился из просто странного сотрудника в маленький символ их видеопроката, в частичку их странной компании.

Но они не могли.

Слова застревали в горле, не в силах пробиться наружу. Потому что правда, которую они носили в себе, была слишком тяжела. Раскрытие их тайны — того, что они были прокси, проводниками через каверны, — могло привести к последствиям, которые они даже представлять боялись. Они могли потерять всё. Лишиться возможности помогать людям, лишиться своего убежища, лишиться шанса на исполнение своих собственных целей, ради которых они столько лет работали и рисковали. А без раскрытия этой тайны... Викт вряд ли бы поверил им. Слова «мы поможем» от обычных владельцев видеопроката звучали бы пустым звуком для мальчика, который только что говорил о таких серьёзных вещах.

И поэтому они молчали. Смотрели на него и молчали, чувствуя себя последними трусами.

Некомата не до конца понимала, что именно произошло в этой комнате. Политика, тайны, опасные темы — всё это было для неё слишком сложным, слишком запутанным. Она не умела разбираться в таких вещах, да и не хотела. Но одно она видела ясно и чётко, как кошка видит мышь в темноте: её котёнок изменился.

Ещё минуту назад Викт был весёлым, оживлённым, говорил с таким огоньком в глазах, что на него любо-дорого было смотреть. А потом что-то случилось. Он вдруг сник, будто из него выпустили воздух. Глаза потускнели, уши опустились, хвост перестал двигаться — и этого было достаточно.

Этого было достаточно, чтобы Нека перестала думать и начала действовать. Она не задавала глупых вопросов, не пыталась разобраться, кто прав, кто виноват. Это всё потом, позже, когда котёнок снова станет счастливым. А пока — только действие.

Она подошла и обняла его. Просто обняла, потому что знала: иногда слова не нужны. Иногда нужно просто тепло и ощущение, что ты не один. Её мурчание — то самое, которое она использовала крайне редко — зарокотало в груди, успокаивая, согревая, вытягивая из мальчика всю боль, которую он пытался спрятать.

И когда Викт развернулся и уткнулся лицом в её плечо, когда она почувствовала, как его пальцы вцепились в её кофту, внутри Неки что-то щёлкнуло. Закрепилось.

Она вдруг поняла то, чего не понимала раньше. Поняла, что можно подарить маленькому котёнку, чтобы он перестал быть таким колючим и ершистым. Не игрушки, не сладости, не деньги. А просто быть рядом. Быть тем, к кому можно прижаться, когда мир становится слишком сложным и страшным.

Викт уже вошёл в её небольшой круг. В тот самый круг, где находились Николь, Билли и Энби. Круг тех, ради кого она готова была на всё. Оставалось только донести эту новость до самого несмышлёныша, который, кажется, даже не подозревал, какое сокровище приобрёл.

Но Нека справится. Она обязательно справится.

Она станет лучшей старшей сестрой для этого странного, умного и ранимого мальчишки. А то, что Викт подпустил её к себе, позволил обнять и ответил на объятия — это был шанс. Самый верный знак того, что он готов принять её как часть семьи. Даже если сам пока этого не осознаёт.

Мана улыбнулась, продолжая мурчать, и чуть крепче прижала котёнка к себе.

Николь застыла в кресле, наблюдая за тем, как НЕкомия обнимает Викта, как Вайз и Бель отводят глаза, как повисшая в комнате тишина давит на всех тяжёлым одеялом. Внутри неё бушевал настоящий ураган.

Она давно привыкла к тому, что жизнь — бессердечная тварь. Привыкла к бесконечным проблемам с финансами, когда деньги тают быстрее, чем мороженое в жаркий день. Привыкла к постоянным погоням и побегам, когда сердце колотится где-то в горле, а ноги гудят от бесконечных спринтов по крышам и переулкам. Привыкла к жизни на острие ножа — это давно стало её сутью, естественной средой обитания для нелегального рейдера каверн.

Но сегодня... сегодня жизнь ударила иначе. Не прямо по ней, а по её друзьям. По тем людям, которые не раз вытаскивали её из передряг, которые прикрывали спину в опасных рейдах, которые стали для неё ближе, чем она могла себе представить. По Вайзу и Бель, которые сейчас стояли, не в силах вымолвить ни слова, потому что правда была слишком тяжела.

И, господи, Николь была зла. Не просто зла — она была в настоящем бешенстве. Ярость клокотала где-то в груди, горячая, обжигающая, требующая выхода. Хотелось закричать, застучать кулаками по столу, разбить что-нибудь, выплеснуть эту чёртову энергию наружу. Но нельзя. Нельзя срываться на ребёнке, который ни в чём не виноват. Викт просто говорил правду. Говорил то, что думал, то, что чувствовал, то, что его волновало. Он хотел получить ответы на вопросы, которые мучили не его одного — Николь прекрасно знала, что Вайз и Бель тоже ищут эти ответы. Просто по-своему, тихо и скрытно.

Ох, как же это было проблемно! Почему именно сейчас, когда жизнь начала налаживаться — появился более-менее стабильный доход, наладились отношения с друзьями, даже каверны стали чуть спокойнее — судьба в очередной раз решила причинить ей боль? Через её друзей, через этого странного мальчишку, через невысказанные слова и отведённые взгляды?

Николь сжала подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. Она понимала, почему Вайз и Бель отводят глаза. Сама делала то же самое — смотрела куда угодно, только не на Викта. Не потому, что ей было всё равно. А потому что боялась, что если встретится с ним взглядом, то не сможет сдержать эту кипящую внутри ярость. Не на него — на жизнь, на обстоятельства, на эту чёртову несправедливость.

«Чертова ты сука, жизнь», — подумала Николь, заставляя себя дышать ровнее. — «Ну почему всё всегда так сложно?»

Билли Кид стоял у стеллажа с дисками, наблюдая за всей сценой со стороны. Его механические глаза, способные видеть в темноте и различать мельчайшие детали, сейчас были устремлены на маленькую фигурку в объятиях подруги.

Он знал этого мальчишку всего ничего — со вчерашнего дня, если быть точным. Но Викт уже успел запасть ему в душу. Этот пацан сделал отсылку на классику, на старый фильм, который Билли помнил ещё с тех времён, когда его только создали! Когда мир был другим, когда шутки были проще, а роботы вроде него только начинали появляться. Мальчишка был, черт возьми, реально прошаренным на теме прошлого, и это было чертовски круто!

Билли вспомнил, как вчера Викт выдал эту фразу про Сару Коннор и одежду, и внутри его механической груди что-то ёкнуло от ностальгии. Давно он так не смеялся. Давно не чувствовал этой странной, тёплой связи с кем-то, кто понимает то же, что и ты.

Правда, здоровье у пацана оказалось не к чёрту. Вон, в обморок грохнулся от перенапряжения. Но ничего страшного — Билли просто придётся немного больше помахать своими пистолетами в кавернах. Заработать побольше денег, чтобы помочь мелкому. Чтобы у него были нормальные врачи, нормальная еда, нормальная жизнь. Ерунда! Для такого крутого робота, как он, это мелочь. Он и не такое вывозил.

«Не ссы, мелкий», — мысленно обратился Билли к Викту. — «Теперь у тебя есть я. И я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось».

Он усмехнулся своим мыслям и перевёл взгляд на остальных. Николь злится, это видно невооружённым глазом. Вайз с Бель в ступоре. Некомата уже взяла ситуацию в свои руки, как всегда, без лишних слов. А Энби...

Энби наблюдала за всей этой сценой с неподдельным интересом. Она не понимала, почему все вдруг стали такими неловкими. Викт, новый работник видеопроката, только что говорил вещи, которые казались ей вполне логичными. Хочет узнать историю мира? Хочет понять причину появления каверн? Хочет найти способ всё это прекратить? Что в этом такого странного?

Может, она чего-то не уловила? Социальные намёки всегда давались ей с трудом — слишком много подтекста, слишком много невысказанного. Энби привыкла к прямолинейности: если есть вопрос, его нужно задать; если есть проблема, её нужно решить. А тут все молчат, отводят взгляды, переглядываются, но никто ничего не говорит.

Она перевела взгляд на Вайза и Бель. Викт работает на Фоэтон, одних из лучших прокси в городе. Это было очевидно даже ей — слишком уж часто мальчишка крутился вокруг них, слишком уж доверительные у них были отношения. Так почему же они не могут ему помочь? Почему отводят взгляд, когда он говорит о том, что его волнует?

Энби решила, что лучший способ прояснить ситуацию — просто спросить. В конце концов, за спрос не бьют. А если бьют — значит, не те люди.

Она поднялась со своего места, сделала шаг вперёд и, глядя прямо на Викта, спросила своим ровным, немного отстранённым голосом:

— А почему бы тебе не попросить Фоэтон помочь? Они точно будут не против.

Тишина в комнате стала ещё гуще, если это вообще было возможно. Николь замерла с открытым ртом. Билли издал странный механический звук, похожий на сдавленный смешок. Вайз и Бель синхронно побледнели.

А Энби просто стояла и ждала ответа, искренне не понимая, почему все смотрят на неё так, будто она только что предложила взорвать город.

END POV от 3 лица.

Голос прозвучал неожиданно — ровный, спокойный, без тени сомнения. Я поднял голову и встретился взглядом с девушкой, которую раньше не видел. Белые, почти серебристые волосы, красные глаза, смотрящие на меня с абсолютно невозмутимым выражением. Энби, кажется, так её назвала Бель. Она стояла чуть поодаль, сложив руки на груди, и ждала ответа с терпением человека, который привык получать ответы на все свои вопросы.

— А почему бы тебе не попросить Фаэтон помочь? — повторила она, будто я мог не расслышать с первого раза. — Они точно будут не против.

Я моргнул.

Фаэтон.

Легендарные прокси, о которых писали в закрытых форумах и которых обсуждали некоторые мои знакомые из приюта. Те, кто проводил рейдеров через самые опасные каверны и возвращал их назад целыми и невредимыми. Те, чьё имя стало синонимом надёжности и профессионализма в мире, где доверять нельзя никому.

И она предлагает мне просто попросить их помочь.

Я почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Смесь раздражения, усталости и той особой горечи, которая появляется, когда кто-то не понимает очевидных вещей.

— У меня нет телефона, — начал я, загибая палец. — Раз.

Хвост нервно дёрнулся.

— Нет доступа в интернет — два.

Второй палец. Уши чуть прижались к голове.

— Нет личного контакта хоть с каким-нибудь прокси, не то что с самим Фаэтоном — три.

Я загнул третий палец и посмотрел на Энби. Она слушала с тем же невозмутимым выражением, будто я перечислял ингредиенты для бутерброда.

— И ещё один вопрос, — добавил я, чувствуя, как в голос просачивается лёгкая ядовитость, которую я не до конца контролировал. — Почему Фаэтон решит взяться за заказ, за который не платят? Раз. В котором нет конкретики? Два. И почему он должен довериться случайному ноунейму, у которого даже телефона нет? Три.

Я замолчал и только тут осознал, как резко это прозвучало. Слишком резко. Слишком ядовито для разговора с человеком, который, возможно, просто хотел помочь по-своему.

— Прости, — выдохнул я, чувствуя, как уши сами собой опускаются ещё ниже. — Не хотел обидеть. Просто твой вопрос... он довольно трудновыполним для того, у кого нет средств связи.

Повисла пауза. Энби смотрела на меня всё так же прямо, но в её красных глазах мелькнуло что-то новое — то ли понимание, то ли просто осознание, что она затронула сложную тему.

— А-а-а... — протянула она.

Что именно она хотела сказать дальше, я так и не узнал. Потому что Николь, до этого момента стоявшая в стороне, метнулась к сестре со скоростью, достойной профессионального спринтера. Её ладонь легла на рот Энби, перекрывая поток возможных слов, и она что-то быстро зашептала той на ухо. Я не разобрал слов, но по тому, как Энби слегка наклонила голову, а потом едва заметно кивнула, догадался: Николь объясняла сестре, что не всё в этом мире работает по принципу «спроси — и тебе ответят».

Николь отпустила Энби, повернулась ко мне и расплылась в той самой расслабленной улыбке, которая, как я уже понял, была её защитным механизмом в неловких ситуациях.

— Прости мою сестру, — сказала она легко, будто ничего особенного не произошло. — Она довольно нелюдима и порой не понимает тонкостей. — Николь махнула рукой, словно смахивая со стола несуществующие крошки. — Ну, раз все мы собрались, то чего мы ждём?

Она обвела взглядом комнату, и я вдруг осознал, что все действительно здесь. Вайз, наконец отмерший и допивающий свой кофе. Бель, которая уже стояла у двери, накинув лёгкую куртку. Нека, всё ещё рядом со мной, но уже не обнимающая, а просто стоящая за спиной, готовая подстраховать. Билли, возвышающийся у стеллажа с дисками и поигрывающий металлическими пальцами. Николь и Энби, закончившие свой короткий диалог и теперь синхронно поправляющие одежду.

Мы и правда все собрались. Странная компания: робот, две сестры, что похожи так же как голобь с воробьем, владельцы видеопроката, и два кошачьих тирена, что схожи и можно принять за брата и сестру.

Я оглянулся на Неку. Та поймала мой взгляд и подмигнула. Хвост сам собой дёрнулся в ответ — то ли от неловкости, то ли от тепла, которое разливалось в груди.

— Ну что, котёнок, — сказала она тихо, чтобы слышал только я. — Идём покорять мир?

Я фыркнул, пряча улыбку.

— Для начала — бургеры.

— Тоже неплохо ня.

***

— Эй, пошли зайдём в лазертаг! — Билли аж подпрыгивал на месте, и его механические суставы издавали едва слышный сервоприводный свист. — Будет круто, постреляемся, повеселимся!

Я невольно отшатнулся. Билли... ну его стало слишком много. Слишком быстро. Если вчера он казался мне угрожающим терминатором, то сегодня я понял: этот робот опасен совсем иначе. Он постоянно в движении, всё время куда-то спешит, жестикулирует, размахивает руками, и от его напора буквально некуда деться. Чёрт, теперь я могу сказать точно: Билли опасен, но не так, как я думал. Опасен своей неиссякаемой энергией.

Но, с другой стороны, под его напором позитива и дурацких шуток воспоминания о не самом хорошем утре быстро улетучились. Мы уже час гуляли по городу, и за это время Билли успел: перезнакомиться с тремя продавцами мороженого, потанцевать под уличную музыку, чуть не врезаться в фонарный столб, потому что отвлёкся на летающего банбу, и предложить как минимум пять раз зайти в лазертаг.

— На меня не смотри, — я покачал головой и развёл руками. — У меня денег нет, первая получка только через неделю будет.

Билли замер на полуслове и уставился на меня с таким выражением, будто я сказал нечто невероятное.

— О-о-о... Получка... — протянул он, и его механические глаза расширились. — Ты откуда это слово вообще знаешь? Это же редкое, почти никем не используемое слово. Вроде в Белобоге его ещё используют, но это не точно.

Я почувствовал, как на меня уставились сразу несколько пар глаз. Николь приподняла бровь, Вайз перестал жевать своё яблоко, даже Энби, обычно безучастная к таким разговорам, повернула голову.

Внутри кольнуло. Опять прокол. Опять слово не из этого времени. Получка... ну кто так говорит в их мире? Здесь же сплошные «зарплата», «гонорар», «оплата». А я ляпнул как в старом советском фильме.

— Культура, история, — я постарался, чтобы голос звучал максимально буднично. — Они связаны неразрывно. Так что я изучаю всё, что могу найти о прошлом. Мне интересно.

Я пожал плечами, надеясь, что это прозвучит достаточно убедительно. Проще отговориться тем, что я просто очень начитанный, чем объяснять про реинкарнацию или пробуждение памяти. Тем более что второе звучало бы слишком притянуто за уши, даже если бы это была правда. А в первое — просто легче поверить.

— Ну так что? — Билли, кажется, уже забыл про странное слово. — Я заплачу за Викта, пойдём! Разнесём всех!

Он ударил себя кулаком в грудь, и от этого удара раздался глухой металлический звон.

— А разве это будет честно? — подала голос Николь, прищурившись. — Ты ведь буквально робот. У тебя и наведение мгновенное, и задержка на цели минимальная.

Билли отмахнулся, и его механическая рука рассекла воздух со свистом.

— Не, я когда просто поиграть иду, ставлю задержку примерно в 250–300 миллисекунд. — Он постучал себя по виску, откуда донёсся тихий электронный писк. — Выходит, как у среднего человека скорость реакции. — Он перевёл взгляд на меня и Неку. — А вот вы, мелкий и Некомата — это да, тут уж читерство чистой воды.

— Эй! — Нека аж подпрыгнула на месте, и её хвосты распушились от возмущения. — Вот не надо тут! Мы такими родились, и не нужно делать из нас виноватых во всех грехах смертных!

— Ага, — хмыкнул Билли, ткнув в неё пальцем. — Сказали два кошачьих черной масти.

Я переглянулся с Некой. В её янтарных глазах заплясали озорные искорки, и я вдруг понял, что мои собственные губы растягиваются в точно такую же нехорошую ухмылку. Ту самую, которая появляется у людей, когда они задумывают какую-то гадость против общего врага.

— Нека, — сказал я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы она услышала. — А давай-ка покажем этому железному дровосеку, что сердце ему нужно не так сильно, как мозги.

Мы с ней снова переглянулись. И улыбнулись уже синхронно. Те самые улыбки, от которых у нормальных людей по спине пробегает холодок.

Билли, кажется, ничего не заметил. Он уже разворачивался к остальным, размахивая руками и призывая всех ускориться.

А мы с сестрой уже строили планы. Он решил намекнуть, что чёрные кошки приносят неудачу? О, мы обеспечим ему столько проблем в игре, что он забудет, как его зовут. И пусть потом говорит, что мы читеры. Мы просто... слегка подкорректируем его игровой опыт.

— Идём, котёнок, — Нека подмигнула мне и протянула руку. — У нас есть дело.

Я взял её за руку, и мы двинулись за остальными. Впереди ждал лазертаг, куча народу и идеальная возможность отыграться за все подколы.

Билли даже не подозревал, что его ждёт.

Пока мы с Некой обменивались заговорщицкими взглядами и строили планы мести железному дровосеку, остальная часть компании наблюдала за этой сценой с самым разным выражением лиц. И если бы кто-то решил сделать фотографию в этот момент, получился бы идеальный мем под названием «Реакции на заговор двух котиков».

Энби стояла особняком. Не девушка, а кремень. Её лицо держалось таким невозмутимым «кирпичом», что, глядя на неё, сразу понимаешь: эту не злить. Она шутить не будет. Вообще. Никогда. Если Энби решит, что ты враг, ты об этом даже не узнаешь — просто в какой-то момент окажешься в нокауте без единого предупреждения. Её красные глаза смотрели на нас с Некой с лёгким прищуром, но ни один мускул на лице не дрогнул. Что она думала — оставалось загадкой.

Бель и Вайз выглядели куда более выразительно. Их лица были просто кладезем эмоций, если уметь их читать. Бель смотрела на меня с таким выражением, будто пыталась просверлить дыру в моём затылке и заглянуть в мысли. Кажется, она пыталась понять, откуда в этом маленьком сироте столько хитрости и где она упустила момент, когда я перестал быть просто милым котиком и превратился в потенциального заговорщика.

Вайз же... Вайз смотрел на меня с тем особым выражением, которое бывает у человека, внезапно осознавшего, что под его крышей живёт маленький монстр. Он перевёл взгляд на Неку, потом снова на меня, и в его глазах читалось: «Боже, их двое. Теперь они объединятся и устроят апокалипсис».

Николь... Николь была прекрасна. Она смотрела на всю эту сцену, и было видно, что ей стоит нечеловеческих усилий не расхохотаться в голос. Её губы дрожали, она прикусывала их, отворачивалась, снова смотрела — и каждый раз её плечи вздрагивали от беззвучных смешков. Кажется, она уже предвкушала то, что должно было произойти в лазертаге. И, судя по её взгляду, она сделала бы ставки, если бы могла.

— Ну что, идём? — Билли, абсолютно не замечавший всего этого спектакля, уже махал рукой в сторону входа в лазертаг. — Чего встали?

Мы двинулись внутрь.

Здание лазертага оказалось огромным. Внутри пахло пластиком, резиной и чуть-чуть попкорном — стандартный набор для любого развлекательного центра. Но когда мы зашли в зону ожидания, я понял: сегодня тут будет жарко. Кроме нашей разношёрстной компании, здесь собралось ещё человек двадцать, не меньше. Какие-то подростки, несколько взрослых мужиков, явно пришедших пострелять после работы, и даже одна семья с детьми.

— Ого, — только и сказал я.

— Народу много, — кивнул Билли, довольно потирая руки. — Тем интереснее!

Мы подошли к стойке регистрации, где нам выдали амуницию. Процесс был стандартным: жилеты с датчиками, головные повязки с такими же сенсорами, и оружие. Много оружия. Пистолеты разных форм и размеров, автоматы, даже пара здоровенных пушек, напоминающих снайперские винтовки.

— Выбирай, — подмигнула мне Нека, уже схватившая два пистолета и крутившая их в руках с пугающей ловкостью.

Я прошёлся вдоль стойки, примеряясь. Автоматы были тяжёлыми, с ними в узких коридорах не развернёшься. Снайперка вообще отпадала — на этой арене стрелять издалека будет негде. А пистолет... Пистолет — это то, что надо. Лёгкий, компактный, манёвренный. Идеально для боя в замкнутых пространствах.

Я взял один. Чёрный пластик, приятная тяжесть в руке. Инструктор на стойке быстро объяснил, как сопрягать оружие с жилетом через программу — всё синхронизировалось за пару секунд.

— Правила простые, — сказал он, окидывая нашу группу взглядом. — Одно попадание в голову — отправляет на точку возрождения. В тело можно выдержать три попадания. После четвёртого — тоже на респаун. Стрелять выгоднее в голову, но попасть в маленькую зону сложнее, чем в крупную цель на торсе.

Черт. Да это же настоящая арена для CQB!

CQB — Close Quarters Battle, бой в замкнутом пространстве. То, чему учат спецподразделения. И здесь было всё для этого сделано.

Центральное помещение — комната размером примерно семь на десять шагов, с разбросанными укрытиями в виде ящиков и перегородок. А вокруг неё — настоящий лабиринт. Узкие коридоры, петляющие и переплетающиеся, маленькие комнатушки, тупики и неожиданные проходы. Дверные проёмы вели из одного коридора в другой, оконные рамы позволяли заглянуть в соседнее помещение, а кое-где в стенах были специально проделаны небольшие щели — идеальные места для того, чтобы подстрелить ничего не подозревающего противника.

Освещение было приглушённым, где-то мигали лампы, создавая эффект заброшенного здания. В углах прятались тени, а звуки шагов глухо отражались от стен.

Мы втроём — я, Нека и Билли — зарегистрировались на матч, куда, помимо нас, набралось ещё три полноценные команды по шесть человек. Обычные гражданские: студенты, офисные клерки, парочка явных новичков, которые держали оружие как грабли.

Нас раскидали по разным командам, чтобы уравновесить силы. Билли попал к красным, Нека — к зелёным, я — к синим.

— Задача простая, — объявил инструктор, когда все заняли позиции у входа. — Команда, набравшая больше всего попаданий, побеждает. Сенсоры на оружии и жилетах всё посчитают автоматически. В голову — одно касание и вы на точке возрождения. В корпус — четыре. Всё честно. Играем двадцать минут. Удачи!

Прозвучал сигнал, и мы шагнули в темноту арены.

С первых же секунд я почувствовал, как внутри всё переключается. Страх, сомнения, лишние мысли — всё отступило, осталось только чистое восприятие. Я вошёл в поток.

Колени чуть согнуты, оружие на уровне груди, ствол смотрит на противника — стандартная стойка для штурма. Я двигался по узким коридорам, сливаясь с тенями, и каждый шаг отдавался в висках тихим стуком пульса. Где-то впереди слышались голоса, топот ног, но для меня это были просто координаты на внутренней карте.

Первый противник появился из-за угла неожиданно. Обычный парень, явно не ожидавший встречи. Мой пистолет сам поднялся на уровень его головы, лазер коснулся повязки — тихий писк, и на его жилете зажглась красная вспышка поражения. Он выругался и побрёл на респаун, а я уже скользил дальше.

Дальше — больше. Я словно видел арену насквозь. Знал, где спрячется следующий, когда высунется, куда побежит. Это не было магией — просто интуиция, обострившаяся до предела. Выстрел, ещё выстрел, перекат, смена позиции. Противники выбывали один за другим, даже не успевая понять, откуда пришёл луч.

Где-то на периферии я замечал Неку. Она носилась по коридорам с безумной скоростью, но оружие в её руках жило своей жизнью. Она мазала. Мазала постоянно, потому что её кошачья натура требовала прыгать, кувыркаться, атаковать в ближнем бою, а не целиться. Я видел, как она влетела в комнату с тремя противниками, создала там хаос, вырубила двоих корпусными попаданиями, но сама получила по голове и ушла на перерождение. Через десять секунд она снова носилась по арене, рыча от досады.

Билли же... Билли был машиной. Я наткнулся на него в центральном зале, когда он расстреливал трёх игроков, даже не глядя в их сторону. Его пистолеты двигались сами, лазеры ложились точно в головы, и противники падали, даже не успев выстрелить. Но я заметил: он специально тормозил. Между выстрелами проходили лишние миллисекунды, он давал жертвам шанс уйти, спрятаться. Если бы он включился на полную, игра кончилась бы через минуту.

Мы встретились взглядами через зал. Билли ухмыльнулся и кивнул — мол, давай, покажи, на что способен. Я ответил тем же и ушёл в боковой коридор.

Оставшееся время пролетело как один миг. Я продолжал собирать попадания, моя команда постепенно выходила в лидеры, но красные с Билли не отставали. Нека, хоть и мазала, создавала столько хаоса, что зелёные тоже набирали очки.

Но даже так, даже несмотря на то, что я был просто одним из многих, разбавленным толпой обычных гражданских, которые понятия не имели, как правильно двигаться в коридорах и держать оружие — это было невероятно весело.

Адреналин схлынул, оставив после себя приятную пульсацию в кончиках пальцев и лёгкую дрожь в коленях. Я сидел на пластиковом стуле в зоне отдыха, крутил в руках пустой стаканчик из-под газировки и смотрел в одну точку перед собой. Перед глазами всё ещё мелькали тени коридоров, вспышки выстрелов, красные огоньки поражённых датчиков.

Воспоминания нахлынули внезапно, как волна.

Страйкбол. Моя прошлая жизнь, мой прошлый мир. Заброшенные заводские цеха, лесные поляны с натянутой маскировочной сеткой, ржавые остова машин, служившие укрытиями. Запах пота, пластика, травы и газа. Команда, с которой мы проводили выходные напролёт, выматывая друг друга в бесконечных тактических перестрелках. И чувство, когда ты заходишь в здание, слышишь за стеной шаги противника и понимаешь, что сейчас решится всё.

Я снова окунулся в своё прошлое страйкболиста. В те дни, когда тело слушалось беспрекословно, когда реакция была острой как бритва, а интуиция работала на каком-то запредельном уровне. Когда ты не думаешь, просто делаешь. Двигаешься, стреляешь, укрываешься, снова двигаешься.

И сегодня, на этой арене, я снова поймал это чувство.

Пришлось вспоминать. Всё сразу. Как правильно ставить ногу, чтобы не создавать лишнего шума. Как держать угол, чтобы не высунуться раньше времени. Как работать с напарником, даже если видишь его впервые. Как дышать в момент засады, чтобы сердце не выдало тебя стуком.

Я вспомнил, как ходить. Бесшумные, пружинистые, шаги перекатом с пятки на носок. Как наводиться — плавно, без рывков, чтобы ствол сам ложился в точку прицеливания. Как действовать в помещениях — прочёсывать углы, контролировать сектора, не задерживаться в дверных проёмах.

И вновь понял, за что я так люблю тактические игры.

Это не беготня с пистолетиками, скорее ближе к шахматам, где фигуры двигаются в реальном времени. Танец, где одно неверное движение может стоить тебе жизни (пусть и виртуальной, но адреналин заставляет сердце верить в обратное). Это единоборство с самим собой, со своей ленью, со своим страхом.

Я люблю ощущать этот адреналин. То особое состояние, когда мир сужается до размеров коридора, в котором ты находишься. Когда есть только ты, твоё оружие и враги. И вы вальсируете.

Потому что бой — это действительно вальс. Ты делаешь шаг — противник отвечает. Ты уходишь в пируэт — он перестраивается. Вы кружитесь по арене, и каждый хочет наступить на ногу другому. Красиво, жестоко, завораживающе.

POV от 3 лица.

Наблюдать за игрой этой троицы было интересно всем, кто находился в зоне отдыха перед мониторами трансляции. Организаторы, обычно равнодушно следящие за десятками рядовых матчей, сегодня не могли оторваться от экранов. У каждой команды — красных, синих и зелёных — внезапно появился свой «босс». Тот, кто умел гораздо больше остальных и был в разы эффективнее. Кто превращал обычный развлекательный матч в нечто среднее между тактическим семинаром и показательным выступлением.

Игра ускорилась. Возрождающиеся игроки больше не бежали в бой очертя голову — они останавливались у точек респауна, переглядывались, начинали жестикулировать, придумывая, как обойти этих троих «боссов» и хотя бы раз отправить их на перерождение. А столкновения, которые раньше были просто хаотичной перестрелкой, вдруг приобрели тактическую глубину. Игроки прикрывали друг друга, пробовали фланговые обходы, устраивали засады. Они учились прямо на ходу, подстраиваясь под уровень тех, кто был сильнее.

— От робота чего-то такого я и ожидал, — лениво протянул мужчина в кресле у стойки, поправляя бейдж с именем «Марк». — Благо, что он сдерживается. А то игра стала бы скучной. А вот пацан с девчонкой — куда интереснее.

— Есть такое, — кивнул его сосед, грузный мужчина с сединой на висках и цепким взглядом. На его футболке под расстёгнутой рубашкой угадывались очертания армейского жетона. — Девушка в основном берёт неожиданностью и быстротой. На неё трудно среагировать и сложно уйти от её выстрелов. Пусть половиной она и мажет, но вторая половина обнуляет всех весьма быстро. А вот мелкий... — он сделал паузу, вглядываясь в экран. — Это не талант. Выучка.

Марк повернулся к нему с любопытством.

— Ты что-то понимаешь? Я смотрю на него и в упор не могу понять, как он это делает. Вроде всё правильно, но слишком легко... Что-то есть, а уловить не могу. — он помолчал. — Ты же в прошлом военный, Рассел, поясни для гуманитариев.

Рассел откинулся на спинку кресла, но глаз от монитора не отвёл.

— Не знаю кто, но мальчишку обучали C.A.R.

— Чего? — переспросил Марк.

— C.A.R. — Center Axis Relock, — произнёс Рассел по слогам. — Система действий и советов для боя на близкой и экстремально близкой дистанции с помощью огнестрельного оружия. Разработана для оперативников спецподразделений, но иногда её элементы используют в подготовке телохранителей или даже в некоторых системах гражданской самообороны. Смотри.

Он ткнул пальцем в экран, где Викт как раз заходил за угол, держа оружие на уровне груди, стволом вниз, локти согнуты под нужным углом.

— Видишь стойку? Оружие прижато к корпусу, ствол смотрит вниз. Это даёт возможность быстро вскинуть его в любую сторону, не цепляясь за углы. Движения экономные, без лишней амплитуды. Он не размахивает пистолетом как флагом, он его носит как продолжение руки. И шаг — скользящий, с пятки на носок. Минимум шума, максимум контроля.

Марк смотрел на экран с новым пониманием.

— Обучали? — переспросил он. — То есть он не сам этому научился?

— Он неплох, — Рассел покачал головой. — Но это базовые движения. Простые. Видишь, он делает всё правильно, но нет глубины. Нет того автоматизма, который приходит с годами тренировок. Он не чувствует пространство за спиной, не контролирует сектора, не работает с напарником в паре. Он просто... копирует.

Рассел нахмурился, будто решая сложную задачу.

— Он как будто сам учился этому. По видео, по фильмам, где показаны азы, но нет углублённого объяснения. И нет ничего, что может сделать из гражданского опасного противника для военных. Он хорош для своего возраста, даже очень. Но если бы его тренировал настоящий инструктор, он бы двигался иначе. Был бы жёстче, быстрее, предсказуемее в своей эфективности.

— Но остальных-то он разносит в пух и прах, — Марк кивнул на экран, где Викт как раз отправил на перерождение очередного незадачливого противника. — Ты посмотри, у него уже двадцать три попадания, а прошло всего полматча.

Рассел усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — скорее профессиональное понимание.

— А ты поставь на ринг бодибилдера и простого человека, — сказал он, поворачиваясь к Марку. — Бодибилдер не умеет драться профессионально, у него нет техники, нет школы. Но за счёт одной только физической силы он будет доминировать в бою. Мышцы, масса, выносливость — и обычный офисный клерк улетит в нокаут с одного удара, даже если этот удар поставлен неправильно.

Он ткнул пальцем в монитор, где Викт как раз скользил по коридору, держа угол.

— Тут тот же эффект. Пацан знает базу. Не просто знает — он её великолепно выполняет. Стойка, перемещение, вскидка оружия, контроль дистанции. Для него это не набор движений, а вбитый в подкорку рефлекс. Пусть и не до конца отточенный, но для массы — более чем достаточно.

Марк слушал, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику.

— И что, даже рядовые собезовцы не справятся?

— Рядовые... — Рассел поморщился, будто слово оставляло неприятный привкус. — Рядовые — это те же гражданские. Их, конечно, чуть-чуть натаскали. Выдали форму, показали, с какой стороны держать автомат, провели пару стрельб. Но по сути своей они мало чем отличаются от толпы, которую мы сейчас видим на арене. Та же нескоординированность, те же ошибки, те же инстинкты вместо выучки. Просто у них форма и значок.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Я об офицерском составе говорю. О тех, кто прошёл нормальную подготовку. Кто год за годом отрабатывал тактику, кто участвовал в реальных операциях, кто знает цену каждой секунде и каждому патрону. Если бы сюда заявился, скажем, оперативник из отдела спецопераций СОБЕЗа, — Рассел хмыкнул, — мелкий был бы просто чуть более опасным противником, чем обычные игроки. Ему бы хватило базы, чтобы не умереть в первую же секунду. Но исход был бы предрешён.

— Настолько большая разница? — удивился Марк.

— Настолько, — кивнул Рассел. — Потому что профи бьют не в корпус, а в голову. Они не дают тебе времени среагировать. Они не оставляют шанса на перекат или уход. Они читают тебя как открытую книгу, потому что сами проходили те же ошибки лет десять назад. И ещё — они работают в команде. А пацан, как ты заметил, пока что играет соло. Он не подстраивается под напарников, не координирует действия. Он просто очень эффективный одиночка.

Марк перевёл взгляд на экран, где как раз показывали крупным планом Викта. Мальчишка только что зачистил небольшую комнату, методично уложив троих, и теперь двигался дальше, даже не оглядываясь на свою команду.

— А девчонка? — спросил Марк. — Кошачья эта?

— А девчонка — дикая карта, — Рассел позволил себе улыбку. — Её даже профи побоялся бы. Потому что она непредсказуема. Она не следует никакой логике, не подчиняется никаким шаблонам. Она просто... охотится. И если она когда-нибудь научится попадать с первого раза, ей цены не будет. Но пока — она всё ещё котёнок, который играет с мышкой, даже не понимая, что мышка может укусить.

Где-то сзади раздался смешок. Марк обернулся и увидел, что их разговор слушает ещё пара человек — парень и девушка с бейджами организаторов.

— Извините, что подслушиваем, — сказала девушка, улыбаясь. — Но это очень интересно. Вы прямо как по учебнику разбираете.

— Бывший военный, — пожал плечами Рассел. — Привычка анализировать.

— А что скажете про робота? — спросил парень, кивая на экран, где Билли как раз вышел в центр зала и методично расстреливал всех, кто попадался под прицел.

— А что про него говорить? — Рассел развёл руками. — Он играет с нами. В прямом смысле. Если бы он захотел, мы бы сейчас наблюдали не матч, а показательную казнь. Но он даёт шанс. Он сдерживается, подставляется, даже пропускает попадания, чтобы другим было интересно. Это, парни, называется профессионализм. И, — он усмехнулся, — хороший характер.

На экране Билли вдруг остановился, повернулся к камере и помахал рукой. Похоже, он прекрасно слышал весь разговор.

— Ну вот, — вздохнул Рассел. — Теперь будет знать, что мы его обсуждаем.

Все рассмеялись. А на арене тем временем разгорались новые тактические схемы, и трое «боссов» продолжали свой танец, увлекая за собой в этот водоворот всех остальных.

END POV от 3 лица.

Примерно через час мы наконец покинули стены лазертаг-центра. Некомате откровенно наскучило — всё-таки игра, где нужно целиться и нажимать на курок, была явно не её стихией. Она слишком полагалась на скорость и инстинкты, а здесь требовалась скучная, монотонная точность. Билли, конечно, мог бы остаться и играть хоть до утра, но для него это было просто развлечение с пониженной сложностью — слишком уж легко ему давалось то, что для остальных было пределом мечтаний. А я... я получил свою дозу адреналина и дофамина сполна. Ноги гудели, плечи немного ныли от постоянного напряжения, но внутри разливалось то самое приятное тепло, которое бывает только после хорошей физической нагрузки. Я был готов на всё, со всем согласен и вообще чувствовал себя счастливее всех в этом городе.

Мы брели по вечернему городу, и я, наверное, светился как лампочка. В прямом смысле — улыбка не сходила с лица, а хвост сам собой подрагивал в такт шагам. Остальные о чём-то разговаривали, перебрасывались фразами, но я особо не вслушивался. Просто шёл и наслаждался моментом: тёплым воздухом, запахами вечерних закусочных, далёким гулом поездов и ощущением, что я здесь, с ними, свой.

И тут в мои руки буквально всучили что-то тёплое и тяжёлое. Я опустил взгляд — бургер. Завёрнутый в бумагу, аппетитно пахнущий жареным мясом и булкой. А следом — холодная банка колы, прямо в другую руку. Я поднял глаза и встретился взглядом с Энби.

Она смотрела на меня своим обычным невозмутимым взглядом красных глаз, но в этот раз мне показалось, что в их глубине мелькнуло что-то похожее на довольство. Она заметила. Заметила, что я уже начал поглядывать на витрины закусочных и принюхивался к запахам, голод начинал потихоньку подступать. Эта отстранённая, молчаливая девушка, которая вела себя так, будто весь мир для неё — просто декорация, оказалась самой внимательной из всех.

— Спасибо, Энби, — сказал я, и голос прозвучал искреннее, чем я ожидал.

— Пожалуйста, — ответила она односложно, и я мысленно вздохнул. Ох, блин. С ней будет сложно. Очень сложно. Но я хотя бы попытаюсь.

Я откусил кусок бургера, жуя и размышляя, как бы продолжить разговор. Молчание затягивалось, а мне вдруг захотелось узнать об этой странной девушке хоть что-то.

— А что ты любишь покушать? — спросил я, прожевав. — Да и вообще, чем увлекаешься?

Энби чуть склонила голову набок, будто обдумывая вопрос. Красные глаза моргнули раз, другой.

— Бургеры, — сказала она наконец. — Они вкусные. — Пауза. — А занимаюсь... мне нравится помогать Николь и смотреть кино с Билли.

Коротко, ёмко, по делу. Никаких лишних деталей. Я мысленно представил, как она сидит где-нибудь в углу с Билли и они молча смотрят «Звездных рыцарей». Почему-то эта картинка показалась мне очень уютной.

— Николь у вас главная? — спросил я, развивая тему. — Ну, я в общем-то так и предполагал. Она выглядит такой... — я пощёлкал пальцами в воздухе, пытаясь быстро подобрать нужное слово, — занятой, наверное. Да, именно так. Вечно в движении, вечно что-то планирует.

— Да, — кивнула Энби. — Она много трудится ради нас.

— А ещё она очень любит деньги! — раздалось у меня над ухом. Я даже вздрогнул — Нека каким-то непостижимым образом подкралась незаметно. — Просто жить без них не может, ня!

Она ткнула пальцем в сторону Николь, которая шла чуть впереди и что-то оживлённо обсуждала с Бель. Та обернулась на звук своего имени и приподняла бровь.

Я улыбнулся и, повинуясь какому-то внезапному импульсу, напел:

— Деньги, деньги, дребеденьги, позабыв покой и лень... Делай деньги, делай деньги, а остальное всё дребедень.

Откуда-то из глубин памяти всплыла эта дурацкая песенка про мальчика Бобби, и я сам удивился, что ещё её помню. Наверное, в прошлой жизни она часто крутилась где-то на фоне. Николь услышала, остановилась и посмотрела на меня с новым выражением — смесь удивления и смеха.

— А что ты хочешь? — спросила она, подходя ближе. — Сам ведь работаешь, между прочим. Жить без денег невозможно, и не надо тут мои принципы высмеивать.

— Я и не высмеиваю, — честно ответил я, дожёвывая бургер. — Согласен. Без денег никуда. Но... — я запнулся, собираясь с мыслями. — Честно говоря, я вначале вас посчитал какими-то мелкими маргиналами.

Я сказал это и тут же замер, осознавая, что ляпнул лишнее. Ну вот, опять. Стоило расслабиться, как фильтр между мозгом и ртом отключился наглухо. Я покосился на Николь, ожидая реакции, но она лишь удивлённо приподняла бровь.

— С чего вдруг ты так решил? — Николь остановилась и развернулась ко мне, уперев руки в бока. В её глазах плясали любопытство и лёгкий вызов — она явно ждала объяснений.

Я замялся, переминаясь с ноги на ногу. Бургер был уже съеден, кола допита, и теперь руки можно было использовать для жестикуляции. Хвост нервно дёрнулся.

— Ну... понимаешь, — начал я, подбирая слова. — Меня в подсобку не пустили. В первый же день, когда я пришёл работать, Бель сказала: «Туда нельзя». А потом пришли вы, и вошли в неё как к себе домой. Без стука, без спроса. Просто зашли и всё.

Я обвёл взглядом компанию. Николь слушала внимательно, Энби смотрела своим обычным непроницаемым взглядом, Нека уже начала улыбаться, предвкушая что-то интересное, а Бель с Вайзом переглянулись с каким-то странным выражением.

— Ну и я подумал, — продолжил я, чувствуя, как щёки начинают теплеть, — куда могут не пустить начинающего работника? Туда, где делают что-то не совсем законное. Ну, знаете... — я замялся, но решил добить уже до конца. — Я подумал, что вы принесли клубничку, чтобы её на болванках размножить.

Тишина.

Энби, которая до этого момента просто стояла и слушала, вдруг склонила голову набок, и в её красных глазах мелькнуло что-то нечитаемое.

— Клубничку? — переспросила она абсолютно ровным, лишённым эмоций голосом.

И вот тут до меня дошло, что я сказал. Полный абзац. Язык мой — враг мой. Щёки вспыхнули так, что, наверное, стали видны даже в темноте. Я замахал руками, пытаясь объяснить, но слова путались и разбегались.

— Ну там... это... ты ведь взрослая, сама должна знать! — выпалил я, чувствуя, как горят уши.

— Ня-ха-ха-ха! — Некомата согнулась пополам, держась за живот. Её хвост ходил ходуном, а глаза просто светились от восторга. Она явно ловила кайф от происходящего, переводя взгляд с моего красного лица на невозмутимую Энби.

Вайз покачал головой, опустив лицо на ладонь и прикрыв глаза.

— А я даже не понял, как это выглядело тогда для тебя... — пробормотал он с интонацией человека, который только что осознал масштаб катастрофы.

— Не ты один, — эхом отозвалась Бель, и в её голосе слышалась смесь смеха и сочувствия.

Николь, которая до этого момента держалась, вдруг шагнула вперёд.

— А то, что нас многовато было для переноски «товаров», тебя не смутило? — спросила она, и в её голосе прорезались металлические нотки.

— Ну... — я попытался выкрутиться, но мозг, предатель, выдал новую идею. — Может, вы решили снять новинку?

И вот это я ляпнул уже точно зря.

Николь сначала замерла. Потом её лицо начало меняться: от нормального к розовому, от розового к белому, от белого к пунцовому. Она открыла рот, закрыла, снова открыла, но звука не последовало. А потом её рука метнулась к моему уху.

— Ты что! — завопила она, сжимая моё кошачье ухо. — Да что бы я! Да так! Да никогда!

— Ай-яй-яй! — заверещал я, пытаясь вырваться, но хватка у этой, казалось бы, хрупкой девушки была стальной. Ухо горело огнём, а Николь продолжала трясти меня за него, приговаривая что-то нечленораздельное.

Нека уже просто каталась по земле, не в силах сдерживать смех. Энби смотрела на всё это с каменным лицом, но, кажется, в её взгляде промелькнуло что-то похожее на любопытство. Билли стоял в стороне и довольно скалился, явно наслаждаясь шоу.

— Николь, хватит, — вмешался Вайз, делая шаг вперёд. — Успокойся. Викт иногда выдаёт весьма двусмысленные шутки. Он не со зла.

Николь отпустила моё ухо, но продолжала сверлить меня взглядом, полным праведного гнева. Я потирал пострадавшее место, чувствуя, что оно теперь ещё долго будет гореть.

— Хмф! — фыркнула она. — Хам он мелкий, вот он кто!

Из-за спины Вайза мне показали кулак — так, чтобы Николь не видела. Я кивнул, поняв намёк.

— Николь, прости, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально искренне. — Я правда не хотел тебя обидеть. Просто язык иногда опережает мозг.

Николь скрестила руки на груди и отвернулась, но краем глаза я видел, что её губы уже подрагивают — то ли от злости, то ли от сдерживаемого смеха.

— Извинения принимаются, — процедила она сквозь зубы. — В виде скидок и денежных вознаграждений.

Бель шагнула вперёд и положила руку ей на плечо.

— А нет, — сказала она спокойно. — Всё хорошо, Николь уже не обижается.

— Эй! — возмутилась та, разворачиваясь. — Ваш мелкий обидел меня в лучших чувствах! Да как вы можете!?

В этот момент, пока Николь ещё прожигала нас взглядом, а Вайз делал вид, что очень занят изучением трещин на асфальте, я тихонько склонился к Некомате. Она всё ещё всхлипывала от смеха, утирая выступившие слёзы, и я решил подкинуть дровишек в костёр всеобщего веселья.

— Нека, слушай анекдот, — прошептал я, стараясь, чтобы Николь с Вайзом не услышали. — Изя, ну кто там побеждает в войне? Наши... А кто эти наши? Таки как победят — узнаем.

Нека замерла на секунду, переваривая. А потом её прорвало.

— Ня-ха-ха-ха! — она согнулась пополам, хватаясь за живот, и её хвост заходил ходуном, сметая несуществующую пыль с тротуара. — Ой, не могу! Это ж надо так! Как победят — узнаем!

Бель, стоявшая чуть поодаль, прыснула в кулак и резко отвернулась, делая вид, что рассматривает витрину. Но я заметил, как её плечи трясутся от сдерживаемого смеха, и она старательно прячет лицо от брата, чтобы не попасться.

А вот Вайз и Николь... О, это было нечто. Два абсолютно синхронных взгляда, полных праведного гнева и укоризны, уставились на нас. Они даже не переглядывались — просто повернули головы одновременно, будто у них был единый нервный центр.

— Никакого тунца месяц! — отчеканила Николь, и её голос звучал как приговор военного трибунала.

— Никакой премии! — поддержал Вайз, и я почти услышал, как где-то в небесах щёлкнули небесные счёты, списывающие мои будущие доходы.

Эти два голоса ударили нас с Некой сильнее, чем самый мощный боксёрский хук. Это был даже не физический удар. Ментальный апперкот, от которого пошатнулись наши светлые мечты о беззаботном будущем. Я представил, как целый месяц буду облизываться на витрины с техникой, и внутри всё сжалось от несправедливости бытия. Нека рядом издала такой жалобный звук, будто у неё отобрали последнюю порцию рыбки.

Мы переглянулись. В наших глазах читалась вселенская скорбь и глубочайшее разочарование в людях.

— Злые вы... — протянули мы в один голос, и в наших голосах звучала такая печаль, что любой прохожий обернулся бы и протянул нам по конфетке. — Уйдём мы от вас...

Мы снова переглянулись, и я краем глаза заметил, как Нека чуть заметно прикрыла веки. Я сделал то же самое. А когда мы открыли глаза — мир вокруг должен был замереть.

Потому что на Николь и Вайза смотрели два милейших создания, какие только рождались под солнцем Нью-Эриду. Наши ушки — пушистые, мягкие, с аккуратными кисточками на кончиках — слегка подрагивали и колыхались, придавая нам вид трогательных котят, которых только что обидели злые великаны. Глаза — огромные, честные-пречестные, влажные, как у оленёнка Бэмби, — смотрели прямо в душу. В них читались все страдания мира, вся несправедливость и вся недоеденная рыба, и неполученная премия. Эти глаза буквально прожигали любые барьеры, уничтожая волю к сопротивлению.

Мы сделали шаг вперёд. Потом ещё один. Николь и Вайз попытались отвести взгляды, но было поздно — мы подошли вплотную, наши маленькие ладошки (у Неки — с аккуратными коготками) сжали ткань их одежды. Мы не говорили ни слова. Мы просто смотрели. Смотрели и ломали их мнимые стены морали и праведного гнева, как таран ломает ворота осаждённой крепости.

— Неделю... — выдохнул Вайз, но в его голосе не было уверенности. Скорее мольба.

Мы продолжали смотреть. Ушки чуть дрогнули.

— День... — сдалась Николь, но и это прозвучало как-то жалко.

Они пытались бороться, честное слово. Вайз даже зажмурился на секунду, видимо, надеясь, что когда откроет глаза, мы превратимся в обычных детей. Но не тут-то было. Глазки Кота из Шрека — это не просто навык, это древнее искусство, передающееся из поколения в поколение в семейства Армстронгов! среди кошачьих тиренов. И мы только что применили этот запрещённый приём.

— Они вас сделали, Вайз, — раздался спокойный голос Бель. Она стояла в стороне, сложив руки на груди, и смотрела на всю эту сцену с выражением лёгкой иронии. — Просто признай это. Да, приём запрещённый... — она сделала паузу, и я заметил, как её губы дёрнулись. — Но мы ничего делать не будем.

— Что? — Вайз и Николь синхронно повернулись к ней. — Как?

— Вы двое жулики! — воскликнула Бель, но в её голосе не было злости. Скорее восхищение.

Мы с Некой переглянулись. Ушки встали торчком, глаза перестали быть влажными, и на лицах расцвели довольные улыбки.

— Нет, — сказал я самым невинным тоном, на который был способен. — Мы просто милые. И никто не станет обижать милого котёнка.

— Эх, — вздохнула Бель, махнув рукой. — Сдаюсь.

В отличие от Вайза и Николь, она не собиралась растекаться лужицей умиления. Но эти двое... Они стояли и переглядывались с таким видом, будто только что вышли из глубокого транса. В их взглядах читалось: «Что это было? Как мы могли?» Похоже, до них только начинало доходить, что они только что полностью отменили наказание. И никакого тунца, и никакой премии — всё испарилось под натиском кошачьей харизмы.

— Ну вы даёте, — выдохнул Вайз, почёсывая затылок. — Это же надо... так манипулировать.

— Мы не манипулируем, — возразила Нека, и её ушки дёрнулись. — Мы просто используем природное очарование.

— Природное оружие массового поражения, — буркнула Николь, но в её голосе слышались смешливые нотки. — Ладно, проехали. Но если вы ещё раз так сделаете...

— Что? — я склонил голову набок, и ушки синхронно повторили движение. — Накажете нас?

Николь открыла рот, закрыла, потом махнула рукой.

— Бесполезно. Террористы.

Мы с Некой довольно переглянулись и синхронно мурлыкнули.

Билли, наблюдавший за всей этой сценой со стороны, наконец подал голос:

— А я теперь знаю, кого бояться в этом городе. Не СОБЕЗ, не бандитов, а двух кошачьих, которые умеют делать такие глазки.

— Учись, железный, — подмигнула ему Нека. — Может, и ты когда-нибудь освоишь.

— С моими линзами? — фыркнул Билли. — Я скорее лазером кого-нибудь подпалю, чем умиление изображу.

Глава 8

Пронзительный вой сирены тревоги разорвал привычный городской гул, прокатившись по улицам подобно ледяной волне в разгар летнего дня — внезапной, жестокой и совершенно неуместной. Парк, по которому мы неспешно прогуливались ещё несколько минут назад, словно погрузился на дно глубокого омута — мрачного, гнетущего и абсолютно беззвучного, как будто сам воздух вокруг затаил дыхание в ожидании чего-то неизбежного. Смех детей, гоняющих голубей по аллее, веселые разговоры прохожих, романтичные перешёптывания парочек на скамейках под сенью старых деревьев — всё это в один миг исчезло, растворилось без следа, уступив место напряжённому, почти осязаемому вниманию к голосу диктора, льющемуся из уличных динамиков. Даже листья на деревьях, казалось, перестали шелестеть. Даже птицы замолчали.

Голос мужчины был сухим и чётким, отточенным многолетней практикой подобных объявлений — лишённым какой-либо лишней эмоциональной окраски, словно зачитывался не экстренный бюллетень, а обычное расписание автобусов. Однако в нём не слышалось и тени обречённости. Скорее — глубокое, въевшееся в кости усталое смирение человека, которому в очередной раз выпало зачитывать неприятные новости. Новости, которые, впрочем, скоро решат. Как всегда решают. Потому что этот город умеет справляться. Потому что у этого города нет другого выбора.

— Открылась новая субкаверна в районе улицы Глицинии и Георгины. Радиус каверны — сто тридцать метров. Подразделения СОБЕЗа уже работают над закрытием, однако для всех проживающих в данном районе открыты места временного жилья в...

Диктор методично перечислял адреса пунктов временного размещения, телефоны горячей линии, места раздачи горячего питания — всё то, что полагается сообщать в подобных случаях согласно отработанному до автоматизма протоколу. Привычная процедура. Обычный день в Новом Эриду. Ничего из ряда вон выходящего — если, конечно, ты не один из тех, чья жизнь только что перевернулась с ног на голову.

А я стоял посреди притихшего парка, слушал этот безликий, равнодушный голос из динамиков — и медленно, с каждым произнесённым словом, всё отчётливее осознавал, что в одночасье стал бездомным на совершенно неопределённый срок.

Если бы я сейчас был в приюте... я бы уже был эфириалом. Вот так вот. Просто и буднично. Круто. Меня спасла самая обычная случайность.

Мысли завертелись с головокружительной скоростью, обгоняя друг друга и сталкиваясь в хаотичном вихре, словно кто-то швырнул в воду камень и теперь круги расходились всё шире и шире, захватывая всё новые и новые пространства сознания. А что если бы я оказался в приюте в тот момент? А что если бы я не устроился работать на Шестую улицу — по нелепой случайности, по стечению обстоятельств, по чьей-то доброй воле? Что произошло с теми, кто был там, когда всё началось? Успели ли они выбежать? Успели ли вообще понять, что происходит? Какая судьба ждёт меня теперь — завтра, послезавтра, через неделю? Что делать дальше — и насколько всё плохо на самом деле? Есть ли вообще выход из этой ситуации, или я просто ещё не осознал до конца её масштаба?

Мысли метались в голове, как перепуганные блохи, загнанные в угол и не знающие, куда бежать, — беспорядочно, судорожно, бестолково. Сердце в груди вело себя столь же непоследовательно: то замирало на долгую, мучительную секунду, когда лёгкие наотрез отказывались делать свою работу, то срывалось в бешеный галоп, словно пытаясь наверстать упущенное и прогнать по жилам всю кровь разом.

Паническая атака уже разворачивала крылья где-то в районе горла — я чувствовал её приближение так же отчётливо, как чувствуют надвигающуюся грозу по изменению давления и запаху озона в воздухе. Она уже была здесь, совсем рядом, готовилась накрыть меня с головой тёмной удушающей волной — но тут я ощутил за спиной тихую, мерно пульсирующую вибрацию. Кто-то осторожно, почти невесомо прислонился к моей спине, а тёплые ладони бережно, словно хрупкую вещь, накрыли мои кошачьи ушки, отсекая назойливый городской шум и вынуждая сосредоточиться на этом едва слышном, удивительно знакомом успокаивающем рокоте.

— Я... я не знаю, что делать... — слова вырвались сами, совершенно неожиданно для меня самого, а вместе с ними — всё, что так долго копилось и давило изнутри, прорвавшись сквозь хлипкую плотину самоконтроля стремительным и неудержимым потоком. Голос предательски дрогнул. — Что с другими приютскими? Что мне делать теперь? Куда идти? Как вообще быть? Что. Делать. Я не знаю! Я совсем не знаю!!!

Слёзы уже стояли в глазах — горячие, настойчивые, беспощадные — готовые хлынуть в любую секунду и смыть остатки того, что я ещё называл достоинством. Но я держался, стиснув зубы так, что заныли челюсти, и отчаянно цепляясь за последние крохи самоконтроля, как утопающий цепляется за обломок доски посреди открытого моря. Впрочем, выдавали меня вовсе не слова и не судорожно сдерживаемые всхлипы — выдавала природа. Та самая звериная, первобытная часть меня, которую никакой самоконтроль не в силах обуздать до конца, как бы ты ни старался.

Пушистый хвост вздыбился — каждая шерстинка встала дыбом — и беспорядочно, нервно мотался из стороны в сторону, огибая фигуру стоявшей за мной девушки и едва не задевая её при каждом взмахе. Кошачьи ушки мелко и часто вздрагивали от каждого резкого звука, прижимаясь то к голове в инстинктивном желании защититься, то снова настороженно поднимаясь — и снова прижимаясь, и снова поднимаясь, — в непрекращающемся тревожном цикле. Зрачки метались по сторонам с лихорадочной, неуправляемой скоростью, выискивая источник угрозы там, где её, возможно, и не было вовсе. Всё тело было напряжено так, как бывает напряжена тетива лука, натянутого до самого предела — ещё чуть-чуть, ещё одно неосторожное движение, ещё одна лишняя секунда этого невыносимого давления — и стрела сорвётся в неуправляемый, слепой, отчаянный полёт, и уже ничто и никто не сможет её остановить или направить в нужную сторону.

— Тише, котёнок, тише... Не бойся, не волнуйся. Дыши и успокаивайся. — Ровный, чуть высоковатый голос девушки звучал прямо над ухом, мягко обволакивая, проникая сквозь панику туда, куда другие звуки уже не добирались. Непрекращающаяся вибрация мурчания за спиной медленно, методично, капля за каплей вытесняла из крови волну панического адреналина — как тёплый свет вытесняет темноту из комнаты, когда медленно поворачиваешь выключатель. Но стоило мыслям хоть на миг, хоть на долю секунды вернуться к реальному положению вещей — к каверне, к приюту, к тем, кто мог быть там прямо сейчас, — как с таким трудом пойманный, такой хрупкий покой рассыпался в пыль, не оставив и следа. — Ты должен успокоиться и прийти в себя. Ты сейчас всё равно ничем никому не поможешь — ни паникой, ни слезами, ни криком. Так что просто дыши.

— Как — просто дышать?! — голос сорвался, стал острее, отчаяннее. — Мне страшно! А что если бы я там оказался прямо сейчас? Что с другими обитателями приюта — с теми, кого я знал, с кем делил стол и крышу? С воспитателями, которые остались там? Успеют ли собезовцы добраться до них вовремя? Все ли выживут? Или кто-то уже...

Вопросы рвались из меня нескончаемым, неудержимым потоком, перебивая сами себя, наслаиваясь друг на друга, — но ответов на них не было ни у кого вокруг. Да и откуда им взяться? То, что происходит внутри каверн, по-прежнему изучено лишь в самых общих чертах — поверхностно, фрагментарно, с зияющими белыми пятнами там, где должны быть чёткие ответы. АИК прилагает все усилия, чтобы понять природу воздействия эфира на живую материю и разумных существ, — но добыть по-настоящему достоверные знания без прямых экспериментов практически невозможно. А проводить эксперименты на живых, на тех, кто ещё не потерян окончательно... Необходимо не только собрать теоретическую базу по крупицам из разрозненных наблюдений, но и постичь саму суть процессов изнутри: до какой именно точки заражение ещё обратимо? В какой момент стадия становится необратимой, и можно ли эту границу хотя бы приблизительно определить? Что вообще такое эфир в своей истинной природе — энергия, вещество, нечто третье? И можно ли от него по-настоящему защититься, или все нынешние методы лишь замедляют неизбежное?

— Тихо, котёночек, тихо... Шш-ш-ш...

Но я словно не слышал. В голове продолжалась безумная, изматывающая скачка ассоциаций — одна темнее и страшнее другой, без конца и без края. Мы живём в самом настоящем Сталкере, только здесь Зона не стоит смирно на отведённом ей месте — она приходит сама, без приглашения, без предупреждения, прямо к тебе домой, в любой момент дня и ночи. Что за бредовый мир?! Что вообще здесь происходит и почему все делают вид, что так и должно быть?! Почему я, кажется, единственный, кто не может принять это как норму?! Почему все вокруг такие невозмутимые, такие спокойные, словно объявление об очередной каверне — это не страшнее прогноза погоды?! Хочу домой. Хочу обратно — в тот прежний, предсказуемый мир с его мелкими, понятными, человеческими заботами о том, что приготовить на ужин и не забыть ли выключить утюг.

Голова резко мотнулась в сторону от резкого, хлёсткого удара. Щека вспыхнула острой, обжигающей болью — такой внезапной и конкретной, что на долю секунды не осталось места ни для чего другого. Несколько секунд спустя кожа начала медленно наливаться горячим алым — кровь приливала к месту удара, исправно выполняя свою работу. Слёзы, вопреки всем законам логики и физиологии, не брызнули — напротив, весь окружающий мир как-то разом, в один момент прояснился, словно протёрли запотевшее стекло. Мысли, секунду назад разлетавшиеся в разные стороны мелкими дребезжащими осколками, вдруг собрались в нечто цельное, осязаемое и, главное, управляемое. Морок спал. Просто взял и спал — от одной точно выверенной пощёчины.

— Тихо. Дыши и прекращай паниковать. Страх убивает разум.

Флегматичный, совершенно невозмутимый голос прозвучал именно тогда и именно так, как было нужно — без лишней теплоты, без ненужного сочувствия, без попыток смягчить или приукрасить. Энби. Эта девушка поражала меня своей холодной проницательностью и почти пугающей практичностью с первой же встречи — с того самого момента, когда я понял, что за кажущейся отстранённостью скрывается нечто совершенно иное. Пожалуй, именно от неё, и ни от кого другого, и стоило ожидать подобных действий: резкий, отрезвляющий удар — чтобы хаотичные мысли встали на место и перестали разбегаться, — а следом короткие, чёткие, лишённые украшений инструкции. Никакой лишней нежности, никаких пространных утешений, никаких бесполезных «всё будет хорошо». Иногда человеку нужен именно шок — и только шок. Мягкость в такие моменты — это роскошь, которую не всегда можно себе позволить.

— Спасибо. Прости, что запаниковал.

— Повод был достаточный, — коротко, без осуждения. — Теперь успокойся и думай. Ты можешь им помочь прямо сейчас?

Пауза. Я открыл рот — и закрыл.

— Нет.

— Ты можешь каким-либо образом повлиять на ситуацию в ближайшие часы?

Ещё одна пауза. Более долгая и горькая.

— Тоже нет.

— Тогда твоя единственная задача сейчас — успокоиться, собраться и быть готовым принять любой результат, какой бы он ни оказался. Паника тебе в этом не помощник.

— Это всё равно можно было сказать немного помягче, Энби, — немедленно вставил Билли, говоривший быстро, напористо и при этом успевавший энергично жестикулировать обоими руками одновременно — с такой интенсивностью и амплитудой, что создавалось полное впечатление присутствия не одного жизнерадостного робота, а как минимум целого их взвода, выстроенного в два ряда. — Но по существу — права. Так что слушай, шкет: тебе надо отвлечься, переключиться и настроиться на лучшее. И вообще, — тут в голосе Билли появились интонации человека, у которого есть Идея с большой буквы, — я совершенно точно знаю, что именно поможет тебе стряхнуть с себя этот мрачный морок раз и навсегда...

— О нет. — Николь, которая поначалу, кажется, была даже искренне довольна тем, что её подчинённые столь оперативно и профессионально справились с ситуацией, теперь взирала на Билли с видом человека, у которого не просто заканчивается терпение — оно закончилось уже давно, ещё на прошлой неделе, а то, что осталось, держится исключительно на профессиональной гордости. Она медленно, с видимым усилием потёрла переносицу двумя пальцами. — Ни. За. Что. Нет. Категорически и окончательно нет.

— Звёздные. Рыцари!! — Робот буквально взорвался восторгом — таким искренним и неподдельным, что его сложно было не заметить, — всплеснул руками с такой силой и широтой жеста, что едва не снёс ближайшую скамейку, и уставился на всех присутствующих с видом человека, только что открывшего величайшую истину вселенной. Его несчастный босс лишь обречённо, со смиренным выдохом махнула рукой — бороться с этим конкретным проявлением безумия, явно, было уже бесполезно.

— Вряд ли мне понравится детское шоу про разряженных в обтягивающее трико «героев», которые красиво кричат названия своих атак перед тем, как их применить, — буркнул я, впрочем, честно говоря, скорее для проформы и из привычки ворчать, чем из искреннего желания обидеть явно неравнодушного к моей проблеме робота.

— Там неплохие драки, — невозмутимо, как будто это закрывало все возможные возражения, произнесла Энби и встала на сторону Билли. Надо же.

Два голоса «за», один «против».

— У кого рыбка — с тем и я, — с невозмутимым видом и абсолютно непроницаемым выражением мордочки сообщила Некомата, явно не усматривая в подобной политической гибкости ничего предосудительного.

— Продажа голосов — это коррупция в чистом виде, — немедленно заметила беловолосая.

— У меня есть рыба, — невозмутимо парировала Николь, с видом опытного политика перекупающего нужный электорат, — и именно поэтому я категорически не желаю в очередной раз пересматривать это конкретное шоу. Голос куплен, сделка закрыта.

Два — два. Паритет.

— Может быть, — осторожно и несколько церемонно предложил Вайз, задумчиво потерев подбородок с видом человека, взвешивающего важное стратегическое решение, — нам стоит обратить внимание на что-то более... монументальное и интеллектуально насыщенное? Недавно в прокат вышел весьма примечательный детектив с нетривиальным сюжетом и, говорят, отличной режиссурой...

Он встал на сторону Николь. Три — два. Любопытно. Это из уважения к её большой женской гордости — или просто искреннее совпадение вкусов? Хм... В любом случае, зафиксируем на будущее. Такие мелочи всегда пригождаются в нужный момент — особенно когда хочется поддеть «седовласого старца» с максимальным эффектом.

— А мне идея Билли нравится! — заявила Бель с большой уверенностью. — Даёшь экшен, даёшь Звёздных Рыцарей!

Три — три. Абсолютный паритет. Шесть человек, шесть мнений, ни малейшего консенсуса.

Все взгляды обратились ко мне.

Что ж. Мой голос стал решающим.

Я выдержал паузу — долгую, намеренную, театральную, наслаждаясь моментом куда больше, чем, наверное, следовало бы после всего произошедшего. Потом медленно, с максимально серьёзным и торжественным выражением на лице, щёлкнул пальцами — именно так, как это делал один хорошо известный фиолетовый персонаж, очень любивший красивые жесты и громкие слова, — и произнёс с расстановкой, смакуя каждое слово:

— Я — сама неотвратимость.

Пауза.

— Мы смотрим экшен.

Сидя перед телевизором в подсобке, куда меня великодушно пустили по случаю сложившихся обстоятельств, я не переставал комментировать буквально каждое второе действие героев на экране — а то и каждое первое, если момент казался мне достаточно примечательным. Увы и ах: тихо смотреть кино я не умею от слова «совсем», и никогда не умел. Это один из тех врождённых недостатков характера, с которыми бороться бесполезно — можно только принять и смириться. Я комментирую, критикую, хвалю, спорю сам с собой и с экраном, тыкаю пальцем в особенно удачные или особенно нелепые моменты — и всё это совершенно непроизвольно, на каком-то глубинном рефлекторном уровне, не поддающемся сознательному контролю.

Сейчас на экране разворачивались «Звёздные Рыцари» — первый фильм из серии, о становлении команды, о том, как совершенно разные и сломленные люди находят друг друга среди всеобщего хаоса. И мне было что сказать.

— Сюжет средненький, — вынес я вердикт, задумчиво поджав губы и покосившись на Билли, который, судя по всему, ожидал от меня несколько более восторженной реакции. — Нет, серьёзно. Такое ощущение, что авторы первый фильм писали с чётким расчётом выжать из аудитории максимум «пожалейки» — и под этот расчёт подгоняли всё остальное. Вот смотрите: первый, который в чёрном — слепой. Красный — хроническая болезнь сердца. Зелёная — без ног. Синий — скорбный разумом. Да и все остальные, если присмотреться, тоже не без изъянов. Ну серьёзно, дрим-тим чтоб их.

— Дрим-тим? — Бель посмотрела на меня с немым вопросом в глазах, и я с запоздалым осознанием понял, что в очередной раз оконфузился с выражением из прошлой жизни. Они намертво приклеились к языку, эти обороты — привычный сленг, въевшийся в речь на каком-то подсознательном уровне, который никак не желал отцепляться.

— Команда мечты, если проще — «дрим-тим». — Билли пришёл на помощь раньше, чем я успел открыть рот, с готовностью объяснив девушке значение, а затем тут же переключился на меня с видом человека, который только что обнаружил нечто по-настоящему интересное. — Кстати говоря, я и не знал, что подобные архаичные выражения где-то ещё сохранились в живом обороте. Слышать их в современной речи — это несколько фрустрирующе, честно говоря. Викт, а какие ещё похожие обороты знаешь?

— Много, — коротко ответил я, благоразумно решив не углубляться в тему без лишней необходимости.

— Кстати! — Билли внезапно оживился ещё больше, если это вообще было физически возможно. — Я понял твою шутку про «неотвратимость»! И у меня теперь совершенно законный вопрос: где ты откопал эти комиксы?! Дай почитать, прошу!

— Эм... — я на секунду занервничал, почувствовав лёгкий холодок где-то в районе затылка — инстинктивная реакция человека, которого неожиданно прижали к стене неудобным вопросом. Но мысль сработала быстро, подбросив готовое и вполне правдоподобное объяснение. — Честно говоря, они не мои. У меня друг из школы — я брал у него.— Макс, прости, что сваливаю на тебя, но лучше так чем палево.

— Точно, школа для белых воротничков! — немедленно воскликнул Билли с интонацией человека, которому всё стало кристально ясно.

— Ага, — с умным видом покивал я, внутренне выдыхая с облегчением. — У всех там либо золотая, либо серебряная ложка во рту с самого рождения. Куда ни глянь. — Пусть лучше разговор уйдёт в сторону странных фразеологизмов — это бесконечно безопаснее, чем начинать объяснять про Марвел и прочее творчество, которое здесь по определению не могло существовать.

— Белые воротнички? Золотая ложка во рту? — Вопросы к необычным оборотам начали множиться, и теперь уже почти вся комната так или иначе повернулась в нашу с роботом сторону, с одинаковым недоумением на лицах.

— Белые воротнички — богатые люди или, в более старом значении, дворянское сословие, — охотно пояснил я, поудобнее устраиваясь на месте. — Оборот несёт в себе ярко выраженный негативный оттенок — то есть употребляется, как правило, с нескрываемым пренебрежением или завистью. Золотая ложка во рту — то же самое по смыслу, про человека, родившегося в богатстве и не знавшего нужды ни дня в своей жизни.

— Мда... — Вайз, развалившийся в компьютерном кресле у исполинской системы с целым созвездием мониторов разных размеров, задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. — Викт, а зачем ты вообще всё это изучаешь? Мы уже поняли, что история для тебя — это что-то личное и важное. Но зачем тебе конкретно эти выражения, эти обороты?

— Культура, — ответил я просто, но с такой интонацией, которая давала понять, что за этим коротким словом стоит нечто значительно более объёмное. — Она не возникает на пустом месте и не существует сама по себе — для каждого явления, для каждого выражения, для каждого устойчивого оборота есть свои предпосылки. И предпосылки эти, как правило, эмоциональные. А эмоциональный окрас тех или иных выражений — это прямой слепок того, что общество думало о тех или иных вещах в конкретный исторический момент. По языку можно читать эпоху — если знать, что именно искать.

Несколько секунд в комнате стояла тишина — та самая, которая бывает, когда сказанное оказалось немного неожиданнее, чем ждали.

— А что-нибудь ещё сможешь так вот, сразу, навскидку вспомнить?

— Хм... — я помолчал секунду, глядя куда-то сквозь экран телевизора, где герои в цветастых костюмах продолжали спасать мир. — Пожалуй. Я не должен бояться. Страх убивает разум. Страх — это малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение. Я встречусь лицом к лицу со своим страхом. Я позволю ему пройти сквозь меня и через меня. И когда он уйдёт — я обращу внутренний взор на его путь. Там, где был страх, не будет ничего. Останусь лишь я.

Тишина.

— Раньше надо было вспомнить, — совершенно невозмутимо произнесла Энби.

Это было сказано настолько буднично, настолько без тени злого умысла — и при этом настолько точно в цель, — что я на секунду просто завис, переваривая. А потом, не в силах удержаться, схватился обеими руками за грудь с видом человека, которому только что вогнали стрелу прямо в сердце — медленно, с театральным достоинством завалился на колени Билли, тыльную сторону ладони прижал ко лбу и уставился на беловолосую девушку взглядом умирающего лебедя, из последних сил удерживающего связь с этим жестоким миром.

— Ты разбила моё любящее сердце, — с надрывом и максимальной трагичностью в голосе объявил я.

— Викт, нееет!! — Билли немедленно и с полной отдачей подхватил спектакль, горестно всплеснув руками и уставившись на Энби с видом человека, ставшего свидетелем настоящей трагедии.

Впрочем, долго нас не хватило — примерно через полминуты мы оба сломались и вернулись к нормальному человеческому состоянию.

— Кроме шуток, — заметил Билли, с трудом сохраняя серьёзный вид, — я даже не знаю, откуда это выражение. Красивое, но откуда?

— «Дюна», — ответил я. — Роман. Говорят, там должно было быть несколько книг — целый цикл, — но до нас дошла только первая. Одна из лучших вещей, что мне приходилось читать, если не лучшая вообще.

— Хорошо иметь друзей с широкими карманами, — хмыкнул Вайз, скрестив руки на груди. — Ты хоть представляешь, сколько стоят восстановленные книги докаверновой эпохи?

— Представляю, — горестно ответил я, и в этих словах уместилось всё понимание ситуации. — Едва ли можно позволить себе одну книгу раз в полгода — и то если очень постараться и на всём остальном жёстко сэкономить.

— Это ещё оптимистичный расчёт, — невесело усмехнулся Вайз, и в его голосе почувствовалось что-то личное. — Это если у тебя доход будет как со всего видеопроката сразу. Бель вот тоже хотела прикупить что-нибудь из восстановленной литературы — и знаешь чем закончилось? Просто плюнула. Сказала, что отныне работает не ради денег, а ради одной-двух книжек в год — и только. — Он помолчал секунду. — Сложно с этим спорить, если честно.

И немудрено. По закону любая обнаруженная докаверновая литература подлежала обязательной передаче в Общество Культурного Исследования при Ассоциации Исследователей Каверн — без вариантов и исключений. А дальше начиналась куда менее красивая часть истории: книги выкупались состоятельными коллекционерами, которые назначали за них цены, совершенно оторванные от какой-либо реальности. Закон есть закон, и сделать с этим ничего нельзя — разве что ругаться сквозь зубы и копить деньги.

— Ня, ну чего вы всё о грустном? — Некомата с видом существа, которое категорически отказывается участвовать в коллективной меланхолии, решительно перехватила инициативу. — Как тебе экшен в фильме, а? Вот что действительно важно!

— Круто, — с искренним удовольствием ответил я, мгновенно переключившись. — Нет, правда — очень хорошо сделано. Авторы, которые ставили боевые сцены, явно разбираются в боевых искусствах не понаслышке, — тут я едва не оговорился, едва не вставил что-то про ММА или UFC, и в последний момент прикусил язык. — Такие грамотно поставленные, технически выверенные бои — это не так просто, как кажется. Надо очень постараться, чтобы снять что-то подобное.

— Согласна, — неожиданно живо включилась в разговор Энби — что само по себе было примечательно, учитывая её обычную немногословность и завидную флегматичность. — Драки действительно выполнены на высоком уровне. По крайней мере до тех пор, пока дело не доходит до мечей.

— Я в мечах не разбираюсь вообще, — честно признал я. — Для меня ковыряльники — тёмный лес. Совершенно загадочная тема.

— Мечи — это очень разнообразное оружие, — с лёгким укором в голосе возразила Энби, — и до сих пор широко применяемое, между прочим.

— Не спорю, — легко согласился я. — Но при всём этом разнообразии рабочими, по-настоящему универсальными вариантами остаются от силы три-пять типов. Зачем городить огород ради остальных?

— У каждого меча есть своё назначение, — терпеливо пояснила Энби с интонацией человека, который объясняет очевидные вещи не потому что любит объяснять, а потому что считает нужным. — Тяжёлый двуручный клеймор — против щитов и толстой брони, плюс он хорошо справляется с укреплёнными эфириалами. Одноручное оружие — против средне бронированных целей, там другая механика удара. Каждый инструмент под свою задачу.

— Логично, — кивнул я примирительно. — Но если говорить по существу — все те же задачи можно решить значительно проще и эффективнее. Берёшь пушку побольше, заряжаешь патрон помощнее, и лупишь во врага поточнее. И никаких тебе стилей, техник и исторических экскурсов.

Энби посмотрела на меня секунду. Потом повернулась к Билли.

— Билли. Это твой клиент.

— Товарищ Кид, — обратился я к роботу, с лёгким шутливым поклоном протянув руку для рукопожатия.

— Товарищ Викт, — с точно такой же интонацией и абсолютно зеркальным жестом ответил мне Билли, крепко пожимая протянутую руку.

Я поймал себя на мысли, что это рукопожатие — манера, интонация, весь этот маленький ритуал — до смешного точно напомнило мне кое-кого из совсем другого мира и совсем другого времени. Гоблин и Жуков здоровались именно так.

***

Стены цвета приглушённой фисташки привычно смыкались вокруг единственной обитательницы кабинета — молчаливые, надёжные, точно панцирь. Они отсекали внешний мир с его суетой и непредсказуемостью, даруя взамен благословенный покой тишины. Здесь, в этом небольшом, тщательно обустроенном пространстве, мысли выстраивались в безупречные колонны, а доклады подчинённых прокручивались в голове снова и снова — методично, без спешки, без лишних эмоций.

— Очередная неудача... — протянула она почти задумчиво, и в голосе не было ни раздражения, ни горечи — лишь холодная, взвешенная констатация факта. — Досадно. Мальчишка слишком крепко прикипел к своим новым знакомым. Это осложняет картину. Идеальный сосуд должен быть одинок, управляем и прозрачен, как стекло. Так что же пошло не так? Участие в программе отрезало его от большинства детей в приюте — слишком очевидное, слишком разительное отличие. В новой школе он сделался выскочкой, чужеродным элементом, и состоятельные одноклассники инстинктивно отшатнулись от него. Круг общения сузился до предела... Единственные по-настоящему близкие контакты — наш агент, методично вбивающий клин между ним и окружением, и сотрудница «Виктории»...

Монолог оборвался. Женщина с иссиня-чёрными прямыми волосами, точно полированный лак лежавшими вдоль щёк, подхватила со стола фарфоровую чашку и сделала несколько неспешных глотков. Горячий кофе прокатился по горлу тёплой волной, осел в желудке, разливая по телу знакомое бодрящее тепло. Кофеин послушно встряхнул разум, заставив его работать с той отточенной чёткостью, которую она в себе так ценила.

— Почему мальчишка вдруг занялся работой? — она снова заговорила, тихо и ровно, словно диктуя самой себе протокол. — Зачем ему это понадобилось? Кто вложил в голову простому инструменту мысль о том, что ему нужны деньги?! Клянусь, если за этим стоит этот чёртов сопляк... — Пауза. Пальцы, сжимавшие чашку, слегка побелели. — Нет. Стоп. Успокойся. Никакой ярости. Никакого гнева. Эмоции размывают разум, подтачивают дисциплину, разрушают личность изнутри, словно ржавчина — железо. Захлёбываться в чувствах — удел ребёнка, не мой. Верно. Нужно вернуться к исходной схеме.

Она отставила чашку и на несколько мгновений прикрыла глаза. Дыхание выровнялось — медленный вдох, долгий выдох, ещё раз. Простая гимнастика, которую она практиковала годами, неизменно возвращала её в состояние ледяной, почти хирургической ясности.

— Итак. Ребёнок начал формировать первые социальные связи. Это нежелательно. Лишние привязанности — лишние якоря сознания, лишние точки опоры, за которые он сможет держаться. Нельзя допустить, чтобы эти связи укрепились... — Она помолчала, и в тишине кабинета отчётливо прозвучало нечто иное, почти противоположное. — Или... наоборот? Потеря близких людей травмирует несравнимо сильнее, чем их простое отсутствие. Она порождает взрывы неуправляемых эмоций, оставляет глубокие, незаживающие трещины в психике. А трещины — это рычаги. Это можно использовать. Но план необходимо скорректировать. Судя по всему, Фаэтону придётся сыграть свою роль раньше, чем предполагалось изначально. — Она выдержала небольшую паузу, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Пожалуй, пришло время дать проекту имя. Не номер, не шифр — имя. Проект «Икар».

Дверь отворилась беззвучно. В кабинет вошёл человек в безликом деловом костюме — одном из тех, что намеренно не запоминаются. Он склонился в коротком, выверенном поклоне и без предисловий приступил к докладу.

— Госпожа. В районе проживания интересующего нас субъекта зафиксировано открытие новой суб-каверны. Сведениями о происходящем внутри мы на данный момент не располагаем.

Глаза женщины на долю секунды расширились — единственная, едва уловимая трещина в безупречном фасаде. Затем взгляд опустился на стол, пальцы сомкнулись на его крае с ощутимым усилием, до белизны в костяшках. Ещё мгновение — и вспышка схлынула, не оставив следа. Глава организации неторопливо взяла со стола только что раскрытое личное дело и закрыла его — спокойным, почти церемониальным жестом.

— Выясните подробности, — произнесла она ровно. — Если к назначенному сроку судьба ребёнка останется неизвестной — субъект считается мёртвым.

— Что предпринять в таком случае, госпожа?

— Доклад на мой стол. В любом из вариантов. Если мальчишка мёртв — дело уходит в архив.

— Есть.

Едва за докладчиком бесшумно затворилась дверь, женщина поднялась с кресла. Несколько кругов вокруг стола — размеренных, почти механических, — потом пальцы коснулись губ, и она нервно прикусила ноготь: единственная маленькая слабость, которую она позволяла себе наедине с собой. После чего опустилась обратно в кресло с видом человека, принявшего окончательное решение.

— Плохо, — сказала она тихо. — Очень плохо. Если мы упустим этот образец — мы потеряем и саму возможность воспроизвести подобные организмы. А он совершенен. Он единственный в своём роде. — Рука потянулась к чистому листу, перо легло на бумагу. — Что ж. Значит, нужен запасной план. Что бы ни произошло — цель превыше средств. Ушёл один шанс? Найди другой. Провалилась одна интрига? Немедленно разыгрывай следующую.

Строки ложились одна за другой — чёткие, лаконичные, безжалостные.

— Если субъект «Икар» не будет обнаружен к исходу отведённых суток, агента влияния необходимо вывести из враждебного окружения. Его присутствие рядом с агентом противника было оправдано, пока существовало задание. Если цель миссии исчезла — оставлять нашего человека под угрозой удара или захвата недопустимо. Следующий шаг — провокация и удар по репутации NEPS. Они набирают силу слишком стремительно, а это никак не вписывается в наши планы. Продолжаем продвигать собственного кандидата на пост главы города, параллельно методично дискредитируем действующего мэра. Необходимо умело воздействовать на общественные настроения — создать у граждан ощущение усталости, разочарования, безнадёжности, — чтобы наш выдвиженец мог явиться спасителем и пообещать всё исправить, как уже было сделано в СОБеЗ-е. При этом давить следует не на все структуры без разбора, а точечно — лишь на те, что пересекаются с нашими интересами и интересами ТОП-ов. Пусть граждане смотрят наверх, на гнилую верхушку — и не смотрят туда, где работаем мы.

Ручка остановилось. Женщина откинулась на спинку кресла и долгим взглядом уставилась в потолок.

***АХТУНГ***

Хочу поблагодарить всех кто проявил терпение и дождался выхода главы. Простите, что задержался и извините, что глава маленькая. Я хотел показать что ожил и возвращаюсь.

Но вообще, мне есть на что пожаловаться. Первое- я ненавижу психиаторов. Одна бабанька мне чуть всю медкарту не испортила диагнозом "Аутизм". Бля, меня направили на просто прохождение ради работы, а ты мне хочешь такую хрень в карту впихнуть. Короче говоря, пришлось бежать к платному врачу и в итоге мне заменили диагноз на "Социофобию", что те же яйца только в профиль, но с этим можно работать, а с аутизмом только на простую работу. Короче говоря, люди, жизнь у меня веселая.

Глава 9

— Сами выгнали, теперь плачут: как СОБЕЗ потерял лучшего оперативника — и заслужил ли он его вообще, — Вайз громко прочитал заголовок статьи вслух, и в его голосе не было ни насмешки, ни возмущения — только усталая констатация факта.

— Братик, что за жёлтую прессу ты купил? — Бель скептически окинула взглядом брата, уже готовясь сказать что-то едкое насчёт его литературных вкусов, — но, подойдя ближе и разглядев обложку, осеклась на полуслове. Это была не бульварная газетёнка с кричащим шрифтом и размытыми фотографиями сомнительного происхождения. Это был New Eridu News — одна из старейших и наиболее уважаемых газет города, с безупречной репутацией и многолетней историей. — Эм... Вайз?

— Это самое мягкое, что я нашёл, — ровно ответил он, перелистывая страницу. — В других изданиях встречается кое-что поинтереснее. «Он спасал город, пока СОБЕЗ вставлял палки в колёса. Неудивительно, что он ушёл». «СОБЕЗ избавился от единственного, кто умел работать. Город это почувствовал сразу». Ну и совсем уж... выразительное: «Выдавили. Унизили. Потеряли. История человека, которого СОБЕЗ не заслужил».

— Вику, наверное, лучше это не слышать, — тихо сказала Бель, и в голосе её промелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Он и так сильно волновался за свой приют.

Она быстро поняла, к чему клонит брат — но, озвучив мысль вслух, сразу осознала и другое: утаить всё это будет крайне непросто. Новый Эриду — не такой большой город, каким хочет казаться. Слухи и заголовки расходятся быстро, просачиваются сквозь любые заслоны — через случайный разговор, через чужой экран в метро, через оброненную фразу незнакомца в очереди.

— Субкаверну не могут закрыть уже второй день, — произнёс Вайз, отложив газету на колено. — Антирекорд. СМИ будут кидаться на СОБЕЗ как пираньи на кусок мяса, и остановить их не выйдет — незачем даже пытаться.

— Тогда, может быть, нам стоит что-то сделать? — Бель нахмурилась, перебирая варианты. — У тебя ведь ещё остался номер Циньи. Давай наберём ей — может, мы сможем хоть чем-то помочь?

— Хм... — Вайз помолчал секунду, глядя куда-то мимо сестры. — Не думаю, что это правильно. Не пойми превратно. Просто... нам сейчас нужно думать не о том, как исправить ситуацию снаружи. Нам нужно думать о самом Викте. — Он сложил газету и положил её на столик — аккуратно, с той подчёркнутой методичностью, которая у него всегда означала, что мысли заняты чем-то значительно более серьёзным, чем кажется. — Давай просто подумаем трезво. Этот мальчишка вошёл в нашу жизнь совершенно внезапно. Мы не знаем о нём практически ничего — только то, что он сирота. Эллен нам его отрекомендовала, но мы и саму Эллен знаем очень поверхностно. Я не знаю... Во всём сомневаюсь, и всё кажется сложнее, чем должно быть.

— Вайз... — Бель тихо опустилась рядом с братом на диван и привычным, давно отработанным жестом начала приглаживать его волосы — медленно и успокаивающе, как делала это с детства, когда слова заканчивались, а молчание становилось слишком тяжёлым. — Вся наша жизнь в последнее время превратилась в какой-то цирк. Летит вперёд всё быстрее и быстрее, и не успеваешь даже понять, что именно происходит — просто цепляешься и держишься. — Она помолчала. — Но знаешь... возможно, именно Викт сейчас — наш самый стабильный знакомый. Самый честный. У него нет тёмных секретов. Нет тайной жизни. Нет опасной работы, о которой нельзя говорить вслух. А его мечту мы узнали совсем недавно — и она такая... простая. Живая. — Ещё одна пауза, чуть длиннее. — Разве он тебе не напоминает наших прошлых...

Она замолчала на полуслове. Отвела взгляд в сторону — туда, где на стене висела фотография в простой деревянной рамке. Тень медленно опустилась на её лицо, разгладив все черты до какой-то усталой, тихой неподвижности. Воспоминания о дне падения старого города всё ещё жили где-то близко к поверхности — не притупившись, не истёршись от времени, а просто научившись прятаться поглубже, чтобы не мешать дышать. До поры до времени.

— Да... — тихо согласился Вайз, и в этом коротком слове уместилось больше, чем в любой развёрнутой фразе. — Он похож на них. И от этого мне только больнее — потому что теперь, глядя на него, я иногда вижу их лица. — Он помолчал, и когда заговорил снова, голос звучал ровно — слишком ровно для человека, которому то, что он собирается сказать, явно претит. — Возможно... возможно, нам стоит убрать его из проката.

Слова давались ему тяжело. Будто что-то горькое поднималось изнутри — едкое, тошнотворное, — и он говорил всё равно, потому что считал себя обязанным произнести это вслух. Ради сестры. Ради них обоих. Ради того, чтобы не повторить то, что уже случалось однажды.

— Это будет бесчестно! — Бель вспыхнула мгновенно — резко, как огонь на сухом дереве, — и на секунду показалось, что гнев выплеснется через край. — Мы что, предадим его?! Предадим их?! Предадим того, кто нам доверился?! — Она взяла себя в руки так же быстро, как вспыхнула, — усилием воли, видимым почти физически, — и просто посмотрела на брата. Без крика или слёз. С тем спокойным, непреклонным несогласием, которое хуже любых слов. — Нет. Так дела не делаются.

Вайз не стал спорить. Он и сам знал, что она права. Именно поэтому ему и было так тошно от собственных слов.

— Тогда что мы будем делать, когда он узнает о нашем... хобби? — спросил он после паузы, тщательно подбирая слово. — А он узнает — я в этом не сомневаюсь. Он достаточно внимателен для того, чтобы сложить два и два раньше, чем мы успеем что-то предпринять.

— Может, мы сами введём его в курс дела?

— Пока он живёт так далеко и остаётся беззащитным ребёнком — нет, — отрезал Вайз, не оставляя пространства для торга. — Это исключено.

— А если он будет жить с нами?

Тишина растянулась между ними — не тягостная, но весомая. Вайз смотрел на газету, которую только что сложил и убрал в сторону, словно в ней вдруг могло найтись что-то важное, чего он раньше не заметил.

— Над этим надо подумать, — произнёс он наконец, медленно и без спешки. — Я пока не готов дать ответ на такой вопрос.

***

Вот уже два дня я живу на втором этаже видеопроката, и к моим прежним обязанностям кассира и маскота прибавились обязанности уборщика. Впрочем, последние я сам водрузил себе на голову — намеренно, с холодным расчётом, чтобы к концу дня уставать настолько, чтобы просто валиться в койку без сил и без мыслей. Потому что когда мысли есть — они плохие.

Ситуацию не упрощает ещё и то, что школу закрыли на неделю: выпускные экзамены, посторонним вход воспрещён. Вот и вышло так, что я оказался предоставлен сам себе в промежутках между сменами, и не знаю, куда себя деть. Писать продолжение романа выходит с ужасным скрипом — голова загружается тревожными мыслями всякий раз, как я остаюсь без движения, без какого-нибудь конкретного и желательно физического дела. Вот и остаётся только нагружать себя сверх всякой меры, чтобы усталость забивала мысли раньше, чем те успевают расползтись куда не надо.

В такие моменты я вспоминаю армию — ту, прошлую, из другого мира — и с запоздалым пониманием осознаю всю правдивость старой солдатской поговорки: «чем бы солдат ни занимался, главное — чтобы задолбался». Мудрость циничная, но абсолютно рабочая. Проверено на практике.

Зато второй этаж теперь вылизан и вычищен так, что комар носа не подточит. Кухонные принадлежности отполированы едва ли не до зеркального блеска. Стоит, наверное, сказать отдельное спасибо Вайзу — он быстро понял, что именно я делаю и зачем, и просто молча спрятал все ножи в шкафчик под замок. Не потому что беспокоился о каком-то намеренном вреде — а просто чтобы я не убился случайно в порыве энтузиазма, перемывая всё подряд в три часа ночи. Разумная предосторожность. И мешает он мне ровно настолько, насколько не мешает вообще — то есть практически никак.

С Бель сложнее. Женщины всегда были для меня загадкой — не в романтическом смысле, а в самом практическом. Её эмпатичность приятна, это честно, и сочувствие девушки не вызывает неприязни — скорее наоборот, греет. Но вот тактильность... я от неё устал. Попытки утешить объятиями, случайные прикосновения, эта её манера поглаживать по плечу, когда она думает, что мне плохо. Я всегда был флегматиком и не любил лишний физический контакт — и столкнуться с такой полной противоположностью себе оказалось... сложным опытом. Не плохим. Просто сложным.

Сейчас я занят тем, что готовлю обед.

В прошлой жизни готовка была моим хобби — одним из немногих, которым я отдавался по-настоящему. Медитативное занятие, требующее внимания и присутствия здесь и сейчас, не допускающее блуждания мыслями в стороны. И с возможностью вложить в процесс что-то хорошее — аккуратность, терпение, заботу о тех, кто будет есть. Это мне всегда нравилось.

Фарш со специями уже шипит на сковороде, медленно обжариваясь вместе с золотистым луком. Чуть позже, когда схватится красивой корочкой, я добавлю томаты в собственном соку и мелко порезанный острый перец — пусть долго тушится, набирает вкус. На соседней конфорке грибы томятся в сметане, пахнут хорошо. Скоро я достану стеклянный противень и начну собирать лазанью — слой теста, слой мясной начинки, слой грибов, и снова по кругу, пока не закончится место. Останется только запечь.

— М-м-м! Что за запах?! — Бель материализовалась из коридора и встала у меня за спиной, наблюдая, как я аккуратно выкладываю очередной слой мясной начинки. — Ты хорошо готовишь. В приюте этому тоже учили?

— Нет. Готовить просто — главное следить, чтобы всё не сгорело, — ответил я, не оборачиваясь.

— Ты это Вайзу скажи, — фыркнула Бель и лихим взмахом головы откинула чёлку, давая понять, что тема кулинарных талантов старшего близнеца заслуживает отдельного и весьма печального разговора. — Вайз как-то раз решил сварить рис. В рисоварке. Казалось бы — что может пойти не так? В итоге я полчаса соскребала чёрный запёкшийся рис со всей внутренней поверхности кастрюли, а Вайз героически пытался давиться сухим, пересоленным и воняющим горелым рисом, делая вид, что всё нормально.

— Мда-а-а, — протянул я с искренним сочувствием. — Из вас двоих только ты готовить умеешь, выходит?

— Умею, но не люблю, — без малейшего смущения призналась девушка. — Мы поэтому чаще всего едим в закусочных или берём лапшу в киоске рядом с прокатом. Быстро и без жертв.

— А тот завтрак, который вы мне подавали?

— Вот эти золотые ручки готовили. — Бель с достоинством продемонстрировала мне свои ладони. — Брат только разогрел. Это принципиально разные вещи.

На кухне появился сам объект обсуждения — вошёл тихо, как умеют только люди, привыкшие появляться в нужный момент, — и, привалившись спиной к стене, немедленно вмешался в разговор.

— Зато Бель у нас богиня за рулём, — с тонкой ленивой язвительностью произнёс он.

— Все, кто внутри машины — молятся, а кто снаружи — крестятся? — немедленно подхватил я, и не удержался — хихикнул, поймав возмущённо-обиженную мордашку девушки. — Можешь не переживать, я тоже не без греха. У меня нет слуха от слова «совсем».

— Ну хоть что-то, — с нарочитым облегчением выдохнула Бель. — А то я уже начала думать, что живу с совершенством в человеческом обличии. Это было бы утомительно.

— Все кошачьи — совершенство, — с наигранным величием объявил я, вздёргивая голову к потолку. — Это факт, с которым бесполезно спорить. Нами можно восхищаться. Нас можно восхвалять. Это единственно правильная реакция.

— Потолок носом не пробей, совершенство, — невозмутимо парировала Бель. — И давай лазанью в духовку ставить, пока ты тут величаешься.

Она подхватила стеклянный противень — уверенно, привычным движением человека, который на кухне чувствует себя вполне в своей тарелке, несмотря на всю заявленную нелюбовь к готовке, — одним плавным движением задвинула его в духовку, щёлкнула газом и несколько секунд понаблюдала, как разгорается огонь. Убедившись, что всё в порядке, закрыла дверцу.

Пока близнецы о чём-то переговаривались на кухне, я тихо прошёл в гостиную и включил телевизор — он стоял на полке чуть выше уровня глаз, так что пришлось чуть задрать голову. Я переключал каналы без особой цели, в поисках хоть чего-нибудь, что не раздражало бы своим существованием, — пока не наткнулся на новостную передачу, где молодая телеведущая брала интервью у мужчины в форме.

— Здравствуй, город! Сегодня у нас в студии особый гость — Джастин Брингер, герой нашего славного города и один из наиболее уважаемых офицеров Службы общественной безопасности. Джастин, вам слово.

— Здравствуйте, мисс Блай. Здравствуйте, жители Эриду. — Офицер держался спокойно и уверенно, улыбался в камеру с той отточенной харизматичностью, которая либо врождённая, либо годами тренируется перед зеркалом. — Я безмерно рад оказаться вашим гостем.

Я опустился на диван и без особого интереса уставился в экран. Что-то в этом человеке зацепило внимание — не сразу, но зацепило.

— Думаю, ни для кого не секрет, что вы приняли решение баллотироваться на пост мэра города. Не поделитесь своими соображениями? Что побудило вас к столь резкой смене жизненных приоритетов?

— Всё очень просто, — ответил Брингер. — Я хочу сделать этот город лучше. Отдав ему без малого два десятка лет жизни, я успел увидеть все его стороны — и светлые, и тёмные. Именно поэтому я считаю, что имею право говорить о нём честно.

— Но разве нынешний мэр не занимается тем же самым?

— Без сомнения. — Офицер чуть наклонил голову, как будто отдавая должное вопросу. — Однако нынешний мэр не раз оказывался в ситуации, когда его собственные подчинённые попросту не предоставляли ему информацию в должном объёме. Он многого не знает — и именно поэтому не способен влиять на ключевые детали городского механизма. Нельзя чинить то, о существовании чего тебе не сообщили.

— Вы считаете, что система не работает так, как должна?

— Я считаю, что она требует детального реформирования. — Голос Брингера оставался ровным, без пафоса и без лишней аффектации. — Наш город не так давно оправился от потрясений одиннадцатилетней давности. Мы выжили. Мы наладили работу городских механизмов. Но каким образом? Ответ прост: мы не создали нормально функционирующую систему — мы лишь подставили костыли туда, где болело сильнее всего. Теперь настало время эти костыли убирать и лечить сами причины болезней, а не их последствия.

— Многие кандидаты видят ситуацию по-своему. Расскажите подробнее о вашей позиции.

— Что ж... — Брингер чуть помолчал, и в этой паузе было что-то намеренное — пауза человека, который умеет говорить так, чтобы его слушали. — Как ни прискорбно это признавать, но значительная часть проблем по-прежнему исходит от преступности. Мои коллеги работают не покладая рук. Но какой в этом смысл, если все их усилия упираются в потолок их собственной подготовки и технического оснащения? Нельзя требовать результата от инструмента, который не предназначен для такой работы.

— Значит, вы намерены сделать основную ставку на усиление NEPS? — уточнила ведущая. — Но почему бы не попытаться создать такие условия жизни, при которых преступность попросту не появлялась бы?

— Это хороший вопрос. Правильный вопрос, — без тени снисходительности ответил офицер. — И подход, который вы обозначаете, сам по себе верен. Но посмотрите на нынешние реформы — они как раз и стремятся к этому. Почему не получается? Ответ один: безнаказанность. Коррупция существует не потому, что она хорошо кормит. Она существует потому, что за неё ничего не бывает. Преступники, сколотившие банды, до сих пор укрываются в кавернах именно потому, что понимают — там безопасно. Полицейские отряды попросту не способны на должном уровне противостоять тем, кто давно обжился в этих условиях.

Я смотрел на экран и медленно пришёл к выводу, что этот человек либо действительно понимает, о чём говорит, либо очень хорошо умеет делать вид. Пока сложно было сказать, что именно.

— Раз уж мы затронули тему каверн — дайте комментарий по недавно открывшейся субкаверне. Скажите: её не удаётся закрыть из-за недостаточной квалификации и оснащения Службы общественной безопасности?

— В том числе и поэтому. — Лицо Брингера на долю секунды дрогнуло — едва заметно, почти неуловимо, — но он быстро восстановил улыбку и вернул себе прежний невозмутимый вид. Почти успел. Почти.

— Почему вы отказываетесь отвечать на этот вопрос подробнее?

— Мы работаем над этим вопросом.

— Но всё же—

— Без комментариев.

Телеведущая чуть качнула головой — едва заметно, профессионально сдержанно — и перешла к следующей теме. А я остался сидеть и смотреть на экран, не торопясь переключать канал.

Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд.

Это что же получается — приют находится в каверне, в которой творится какая-то никому не понятная дичь, но никто даже не чешется с этим разбираться? Потому что это зона ответственности NEPS, а у них, в свою очередь, нет ресурсов, чтобы разобраться с тем, что там происходит. Бред. Нет, ну просто идиотизм... такой же идиотизм, как на родине. Одни и те же грабли, одни и те же лбы, одни и те же объяснения — «не наша зона ответственности», «недостаточно ресурсов», «работаем над вопросом». Везде одно и то же. В любом мире, в любом городе, в любой системе — всегда найдётся щель, в которую проваливаются те, кому не повезло оказаться рядом.

Так. Стоп. Я хочу попытаться выяснить, что там происходит. Теперь вопрос — как?

Идти в каверну самому — не смешите мои подковы. Я мутирую за пару минут и стану очередным пополнением в рядах эфириалов. Ещё одна потерянная единица, которую запишут в отчёт под графой «несчастный случай» и закроют папку. Но и в саму Службу общественной безопасности идти не дело. В лучшем случае мягко развернут и скажут «гуляй, мальчик, не мешай работать». В худшем — я окажусь в новом приюте, и тогда поминай как звали и работу, и единственных знакомых в этом городе, и вообще всё, что я с таким трудом успел здесь наскрести за последнее время.

Тогда кто мне может помочь?

Я перебирал в голове всех, кого знал в этом городе. Список вышел удручающе коротким. Бель и Вайз — исключаются сразу, незачем их в это втягивать. Остальные знакомые — в лучшем случае шапочные. И всё же...

Из всех, кого я знаю, больше всего подходит тот парень... как там его звали... Чёртова память на имена. Вспоминай, голова ушастая, шапку куплю. Ай, ладно — он тирен, кошачий, барс. Работает в полиции, а значит имеет доступ хотя бы к краешку той информации, до которой мне самому никогда не дотянуться. Вот его и буду искать. Благо знаю, где работает.

Я выключил телевизор, быстро ушёл в комнату, натянул выстиранную одежду и поспешил на выход.

— Я ушёл! — крикнул, уже выходя в коридор.

— Куда? — отозвалась Бель.

— Гулять. Хочу со знакомым встретиться.

— Твоя смена за кассой начинается в четыре.

— Постараюсь прийти вовремя!

Честно говоря, врать вот так — нагло, в лицо — я не люблю. Никогда не любил. Есть в этом что-то неприятное, какой-то внутренний скрип, который не заглушить никакими доводами разума. Но один раз, думаю, простительно. В конце концов, легче просить прощения, чем разрешения — циничная, но рабочая правда жизни. Я быстро выскользнул за двери проката и зашагал в сторону Площади Люмин, где и находился участок, на котором работает тот тирен.

Быстро передвигая ногами, я обдумывал, что же ему сказать, чтобы он согласился помочь. Это ведь не «дунул, плюнул — готово». Узнать что-то о реальном положении дел внутри каверны всегда проблематично — в чужие отчёты не залезешь, если они не лежат у тебя на столе. Сотрудник полиции, пусть даже и хорошо ко мне расположенный — не обязан делиться служебной информацией с первым встречным. Придётся плотно садиться на уши и вешать такую лапшу, чтобы точно поверили. Придётся быть убедительным. Придётся, говоря прямо, манипулировать.

Что, Вик, как в былые времена на сессии? Заговариваем зубы всем и каждому, лишь бы курсач приняли? И не стыдно? Это ведь манипулирование другим разумным существом ради собственных корыстных интересов. А ещё хорохорился — честный, добрый, весь в белом.

Заткнись, совесть. И без тебя тошно. Но я хочу знать, что происходит. Мне нужна стабильность, а не прыжки с места на место с непредсказуемыми последствиями. Мне нужно понимать, в какую сторону смотреть, когда станет совсем плохо.

Как был эгоистом, так и остался.

Совесть грызла изнутри нещадно, и я не стал с ней спорить — потому что она была права. Люди все эгоистичны. Желают блага себе куда больше, чем другим, и никакие красивые слова этого не изменят. Я никогда не был исключением — ни в том мире, ни в этом. Если вдуматься — какие поступки вообще являются истинно альтруистическими? Пожертвовать деньги на благотворительность? Просто щекотание собственного эго и возможность почувствовать себя хорошим человеком. Помочь кому-то физически или морально? Ещё смешнее — это всего лишь вбитые в нас с детства общественные нормы, условные рефлексы, выработанные тысячелетиями совместного выживания. Отдать себя целиком богу? Надежда на рай, страх перед адом, желание смысла там, где его не найти другим способом. Всегда есть что-то для себя. Всегда есть своя монета в этой сделке.

Люди — мелочные и эгоистичные существа, которые в первую очередь думают о себе. Даже забота о близких — не более чем проявление эгоизма и собственничества по отношению к тем, о ком мы заботимся. Смешно... и глупо. И всё же верно. Но мы люди. Мы живём страстями, проходим через испытания и находим в себе силы продолжать — черпая энергию из собственных желаний, из жажды, из злости, из любви, из страха. Из всего того, что не даёт нам просто лечь и остановиться. Когда смотришь на жизнь с этой стороны, начинаешь понимать, что ситский кодекс из вселенной Небесной Реки куда ближе к нам, чем мы обычно готовы признать.

Покой — ложь. Есть только страсть.

Что подразумевается под этим в оригинальной вселенной — мне гадать не надо. Но применительно ко всем нам, людям — мы не можем жить в покое по-настоящему. Покой делает нас ленивыми. Ведёт к стагнации и деградации, к медленному угасанию, которое внешне выглядит как спокойствие, а внутри похоже на гниение. В то же время человек, живущий только страстями — непоследователен и импульсивен, раб каждого следующего порыва, не способный построить ничего долговечного. Эмоции — топливо нашей жизни, не сама жизнь. Мы живём благодаря горящему внутри огоньку, и каждый день стараемся подкормить его хоть немного — дровами, соломой, или чем придётся.

Через страсть я обретаю силу.

Черпая из эмоций энергию, мы направляем её туда, куда сами решаем. Позволяем себе жить так, как хотим, а не так, как велит инерция обстоятельств. Сила — это не только мышцы и не только воля. Это острый разум, способный видеть выход там, где другие видят стену. Твёрдый дух, который не ломается от первого удара. Внутренний стержень, который не гнётся даже тогда, когда давит всё вокруг — обстоятельства, люди, собственные мысли.

Через силу я обретаю могущество.

А что есть могущество, если не способность направлять свою силу не только на собственные проблемы, но и на проблемы других? Помочь другу с ремонтом, сказать нужное слово тому, кто расстался с девушкой и не знает, куда себя девать, вытащить кого-то из ямы просто потому, что ты оказался рядом и у тебя хватило на это сил — всё это проявление той самой «мощи», что позволяет распространять своё влияние за пределы собственной жизни. Тихо, без помпы и аплодисментов.

Через могущество я обретаю победу.

И снова всё просто. Решая проблемы, проходя через трудности, мы добавляем новые поленья во внутренний огонь — чтобы он горел жарче, чтобы подпитывал нас энергией для чего-то большего. Каждое маленькое «справился» становится кирпичиком в фундаменте следующего.

Через победу мои оковы рвутся.

Мы избавляемся от тех, кто нам неприятен. Формируем собственный круг — медленно, осторожно, с правом на ошибку. Разрываем то, что давит — отстраняем прилипал, эгоистичных идиотов, людей, которые приносят только проблемы и берут всё, ничего не давая взамен. Вот она, свобода. Не абстрактная и громкая, а тихая и конкретная — свобода от тех, кто создаёт вокруг нас хаос.

Сила освободит меня.

Вся компиляция наших достижений, вся накопленная сила освобождает нас от того, что стесняет...

Впрочем.

Есть одни оковы, которые никто не может сбросить по-настоящему. Оковы плоти. Расстаться с жизнью... Кто-то скажет — слабость. Кто-то — сила духа. И правы будут оба. С одной стороны — это побег от всего мирского, от боли, от усталости, от этого бесконечного внутреннего шума, который не замолкает никогда, сколько бы ты ни мыл полы в три часа ночи и ни полировал кастрюли до зеркального блеска. С другой — добровольно отказаться от жизни, осознанно выбрать конец... в какой-то мере это тоже требует чего-то, чего у большинства нет. Или слишком много. Я никогда не мог решить, как это правильно называть. Наверное, потому что называть это вообще не хотелось.

Ноги несли меня вперёд сами по себе, пока голова занималась своим привычным делом — жевала мысли, которые лучше было бы не трогать. Улица была тихой в это время дня, редкие прохожие расходились в стороны, не обращая на меня внимания. Обычный день, обычный город, обычный кто-то идёт куда-то по своим делам.

Площадь Люмин уже показалась впереди, знакомым силуэтом на фоне городского неба.

Я остановился на секунду. Потряс головой — не театрально, а просто, как трясут, когда хотят прогнать засевшую мелодию. Не помогло, но и не обязано было.

Ладно. Сначала — тирен. Сначала — каверна и приют. Остальное подождёт. Оно умеет ждать — это я уже знаю точно.

Я зашагал быстрее.

Глава 10

Вертолётики...

Голова кружится — медленно, плавно, приятно, как будто кто-то взял весь мир и начал его аккуратно раскручивать, не спеша, с удовольствием. И так хорошо от этого, так тепло и легко внутри, что даже слова куда-то разбегаются — не находятся нормальные, только восклицательные знаки и что-то тёплое, большое, необъятное. Как я всех люблю! Прямо всех-всех, каждого — и этот потолок люблю, и пол люблю, и вообще всё вокруг такое хорошее, такое правильное...

Ва-а-ау.

Стоп.

У меня хвостяра есть!

Да какой! Пуфы-ы-ыстый, дли-и-инный — и виляет, виляет так круто, то туда, то сюда, живой весь, сам по себе, и я мог бы смотреть на это бесконечно. Просто сидеть и смотреть, как он движется — тёплый, настоящий, невероятный.

Я пошатываясь встал — или попытался встать, потому что ноги восприняли эту идею без особого энтузиазма и явно не собирались сотрудничать в полную силу. Пол куда-то уезжал, стены вели себя безответственно, и вообще весь мир покачивался в такт чему-то неслышимому. Я попытался подойти к парню в полицейской форме — и навернулся на полпути, не успев даже толком удивиться.

Меня поймали.

Руки сами вцепились в форму — крепко, намертво, раньше, чем я успел что-то сообразить. Подтянувшись на этом неожиданном якоре, я упал лицом прямо в белые кошачьи уши — и замер. Тёплые. Мягкие. Пуфыстые. Я начал их обнюхивать — совершенно машинально, просто потому что это казалось единственным правильным действием прямо сейчас, — а потом пальцы сами нашли эти большие лапухи и начали их теребить, перебирать, трогать кончики. На лицо сама собой вылезла глупая улыбка — широкая, бесстыдная, совершенно неуместная.

— Пуфы-ы-ыстик... — протянул я и снова зарылся лицом в копну белых волос и в такие манящие, такие замечательные локаторы.

Меня попытались отцепить. Это даже получилось — на секунду. Но тут в глаза бросилась иная часть тела.

Хвост.

Настоящий хвостяра! Длинный, пятнистый — белый с чёрными пятнами, живой, двигается, тянется куда-то сам по себе. Я ухватился за него обеими руками прежде, чем успел подумать хоть что-нибудь разумное. И теперь играл с ним — как котёнок с бабочкой на ниточке, дёргая то в одну сторону, то в другую, следя за тем, как он извивается и пытается вырваться. Это было, пожалуй, самым увлекательным занятием в моей жизни прямо сейчас.

Вертолётики продолжали крутиться. Мир продолжал плыть. Но это было совершенно неважно. Главное — хвост.

***

— Эй! Что с пацаном?! Вы чем его накачали, идиоты?!

Джейн налетела на подчинённых ей шестёрок быстро и жёстко — не крича, что было бы простительно, а именно вот так, тихо и прицельно, голосом человека, у которого терпение закончилось еще вчера. Она требовала ответов, и в том, как она стояла — прямо, с совершенно неподвижным лицом, — читалось недвусмысленное обещание: ответы лучше дать хорошие.

Мальчик вёл себя неадекватно. Он начал предаваться звериным инстинктам — слишком явно, слишком открыто, слишком на виду у всех, кто находился в помещении. Это создавало проблемы для операции — реальные, ощутимые, из тех, которые нельзя просто проигнорировать и двигаться дальше. Чертов мальчишка умудрился начать создавать проблемы буквально с первой минуты, как его сюда притащили: сначала был виден шок — слишком острый, слишком плохо скрытый. Потом он посмотрел на неё так, словно знал, кто она такая — не просто бандит или главарь банды, а именно она, Джейн Доу, со всем тем, что за этим именем стоит. Откуда? Как? Это был вопрос, на который у неё пока не было ответа, и это само по себе было неприятно. А когда заложников подводили к границам каверны, у мальчика началась паническая атака — громко, некстати, привлекая внимание именно тогда, когда его нужно было избегать.

И вот теперь это.

— Мисс Доу, это началось после того как мы дали ему успокоительное... — начал один из шестёрок, переминаясь с ноги на ногу с видом человека, который чувствует, что разговор идёт не в ту сторону. — С ним вообще что-то странное творится.

Несколько секунд Джейн стояла неподвижно. В эти секунды она думала — быстро, собранно, перебирая варианты с механической точностью. Потом, не говоря ни слова, взяла со стола измеритель эфирного заражения и быстрым, отточенным движением взяла кровь у ребёнка.

Посмотрела на показания.

— Блять!

Одно слово, что хуже любого крика.

— Живо ему эфировыводящие дали! Двойную дозировку, быстро!

Ситуация мгновенно прояснилась — и легче от этой ясности не стало ни на грамм. Заражение эфиром. Быстро прогрессирующее — с феноменальной, совершенно не укладывающейся ни в какие нормы скоростью, даже с учётом того, что они находились внутри стабильной эфирной зоны. Шприц нашли, ввели в вену, впрыснули активное вещество. Джейн наблюдала за этим и ждала — внешне невозмутимо, внутри с тем холодным, неприятным чувством, которое возникает, когда понимаешь, что ситуация только что стала значительно хуже, чем была минуту назад.

— Какого хрена я узнаю, что у заложника нет сопротивления к эфиру?! — произнесла она всё так же тихо, раздельно, с паузой между словами. — Вы, кретины, захотели появления буйного эфириала прямо на базе? Совсем мозги протекли?

— Так мы это... не проверяли их, — сказал один из шестёрок. Судя по тону — либо самый храбрый, либо самый недалекий. Скорее всего второе.

— Почему. Не. Проверили?! Сейчас же прогоните остальных через тестер. Всех. Немедленно.

Шестёрки рассыпались выполнять приказ, и Джейн осталась на секунду одна со своими мыслями — что в данном случае было хуже, чем не оставаться с ними наедине.

Операция только что стала кратно сложнее. Если она хочет, чтобы всё прошло без потерь среди гражданских — а она хочет, это не обсуждается, это единственная причина, по которой она вообще здесь находится и делает то, что делает, — то у неё теперь таймер. Очень, просто до неприличия короткий таймер. Эфировыводящие дадут время, но не много. А скорость заражения у этого мальчика была из тех, что Джейн за всю свою карьеру видела считанные разы.

Как его вообще сюда занесло? Чёртовы дети — шляются, не смотрят под ноги, умудряются попасть именно туда, куда категорически не должны. Теперь выбор невелик: либо спасать ребёнка и срывать всю операцию — месяцы работы, внедрение, легенда, связи, которые не восстановить за один день, — либо идти до конца и вешать себе на шею ещё один груз. Ещё одну запись на том внутреннем кладбище, которое Джейн давно перестала считать метафорой.

Жизнь, очевидно, решила в очередной раз проверить агента под прикрытием на прочность. Как будто недостаточно было объяснений начальству — почему её не было несколько дней, пока она лежала в больнице, почему операция встала, почему пришлось перекраивать план. Как будто всего этого было мало. Теперь ещё и это.

Она подошла к собезовцу, добровольно сдавшемуся в плен, и позволила голосу стать мягким — приторно, намеренно, с той фальшивой теплотой, от которой у людей с хорошим чутьём начинает неприятно щекотать в груди.

— Ну что, солдатик. — Джейн выдержала паузу, давая словам осесть. — В няньки для детского сада заделался? Решил плюшевой игрушкой побыть? Ну, я дам тебе эту возможность. Это милейшее создание, с около нулевым сопротивлением к эфиру, останется при тебе до конца. Удачи, малыш.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь — потому что оглядываться было нельзя. Нельзя было показывать, что она только что сказала куда больше, чем должна была говорить вслух при посторонних ушах. Нельзя было показывать, что она надеется — тихо и без особой уверенности в том, что надежда вообще здесь уместна.

В мыслях Джейн молилась, чтобы парень вычленил нужное из её слов. Чтобы понял: о ребёнке нужно позаботиться в первую очередь. Чтобы у него хватило и смекалки, и времени, и того, что называют удачей — хотя удача в таких ситуациях вещь ненадёжная и капризная.

Если у неё не получится его спасти...

Она не хотела об этом думать. Уже столько раз выходила из ситуаций, которые казались тупиками — должно получиться и сейчас. Обязано получиться. Потому что если нет — на её личном кладбище появится новая могила. Самая маленькая из всех. И самая тяжёлая.

***

Сетт Лоуэл испытывал лёгкое раздражение пополам с пониманием критичности ситуации. Викт — мальчик, который оказался не в том месте и не в то время. Второй раз подряд повторивший свой подвиг, как будто у него было какое-то особое чутьё именно на неприятности доведённое до абсурда. Только теперь всё стало куда хуже. Если эта Доу, как назвал её бандит, сказала правду, то дела обстоят очень прискорбно. Не «плохо», не «неприятно» — а именно прискорбно, с той тяжёлой, давящей интонацией, которую Сетт обычно приберегал для ситуаций, выхода из которых он пока не видел.

Мысли парня прервало резкое дёрганье его хвоста — настойчивое, увлечённое, совершенно лишённое каких-либо угрызений совести. А после последовала очередная попытка добраться до ушей. Сетт снова, уже механически, спустил ребёнка вниз, придержал, убедился, что тот не рухнет на пол, и вернулся к размышлениям.

Надо же было, блин, додуматься — заставить выпить кошачьего тирена настой валерьяны. Да ещё и чёртову половину пузырька. Кто это вообще придумал? В каком воспалённом мозгу родилась идея дать успокоительное, не проверив предварительно, на кого именно оно успокоительное действует? Неудивительно, что шкет впал в детство по-кошачьи и теперь не даёт даже мыслить спокойно — играя с его хвостом, теребя уши, норовя зарыться лицом в волосы с таким самозабвением, словно это единственное важное дело во всей вселенной. А ещё эфир — и низкое сопротивление к нему, прямо внутри каверны, где фон зашкаливает за любые разумные пределы. Давит на мозги, отчего настойка подействовала сильнее и быстрее, чем должна была. Синергия, которую никто не планировал. Стечение обстоятельств, каждое из которых по отдельности было бы просто неприятным, а вместе сложилось в нечто по-настоящему скверное.

Но если вернуться к главной проблеме — что вообще делать с таким сопротивлением? Точнее, с его отсутствием. Что делать, если нас отсюда не вытащат? Ослабленный, да ещё и с возможным эфириалом на руках... картина вырисовывалась такая, что Сетт предпочёл бы её не рисовать.

Викт, я очень сильно надеюсь, что твоя удача достаточно высока и нас вытащат раньше, чем ты мутируешь. Потому что я не хочу делать то, что должен буду сделать. Очень, искренне, от всей души — не хочу.

Хвост снова дёрнули. Сетт вздохнул и не стал ничего делать.

***

В данный момент я пребываю в откровенно говоря неадекватном состоянии — это я ещё могу осознавать. Краешком разума, той его частью, которая ещё не утонула в тёплом мареве валерьяны и эфирного фона, я понимаю, что веду себя... мягко говоря, странно. Но понимать и мочь что-то с этим сделать — совершенно разные вещи. Тело почти неподконтрольно разуму, зато животная часть резвится в своё удовольствие, как в последний раз. Хотя — почему «как»?

Реально ведь, в последний.

Грусть нахлынула приливной волной — пополам с отчаянием и унынием, и странным, совершенно неуместным спокойствием поверх всего этого. Как будто кто-то накрыл бурлящее варево крышкой. Тихо снаружи. Внутри — всё равно кипит.

Я ведь скоро всё. Закончусь. Стану новой эфирной тварью, которую потом запишут в чей-то отчёт под соответствующей графой, и меня упокоят. Буднично, профессионально и без лишних сожалений. И жаль только, что всё зря. Хотел узнать историю этого мира. Хотел разобраться с приютом, хотел помочь, хотел сделать хоть что-то значимое, оставить хоть какой-то след... А в итоге — вот это. Валяюсь в плену, дёргаю чужой хвост и жду, пока эфир доделает то, что начал. Глупо умру, даже не в состоянии контролировать собственное тело.

Удивительно, как я при этом спокоен. Наверное, валерьянка работает и на мысли тоже. Заливает их чем-то мягким и тягучим, не даёт острым краям резать по-настоящему. Эх...

Я смысл этой жизни вижу в том, Чтоб не жалея ни души, ни тела Идти вперёд, любить и делать дело, Себя не оставляя на потом.

В полночной темноте увидеть свет, И выйти к свету, как выходят к цели, Все виражи минуя на пределе, При этом веря, что предела нет...

Грустно, что песни приходят именно в такие моменты. Не тогда, когда сидишь у окна с чаем и настроением для лирики, — а вот так, в самый неподходящий момент, когда слова обретают вес, которого ты от них не ждал. Каждая строчка ложится иначе, чем раньше. Тяжелее. Точнее.

А ведь конец — вот он. Ещё немного, ещё чуть-чуть. Ещё один виток эфирного фона, ещё одна волна, и что-то внутри переключится — необратимо, без права на апелляцию. Финита ля комедия. Занавес. Спасибо за внимание, уважаемые зрители, все свободны.

Не презирать, не спорить, а простить Всех тех, кто на тебя рукой махнули. На каждого из нас у смерти есть по пуле Так стоит ли об этом говорить?

— Конец? — Знакомый голос моего подсознания раздался из ниоткуда и одновременно отовсюду — такой же спокойный, как мой собственный. Ни паники, ни упрёка. Просто вопрос, заданный в пустоту. Или констатация. Или и то и другое одновременно.

Обречённость и смирение. Смешно, если подумать — мы оба так сильно хотели жить. Я помню это желание, оно никуда не делось. И всё равно — готовы. Как будто внутри давно был собран чемоданчик на такой случай, задвинут подальше и не открывался до последнего, но вот пришло время достать его с верхней полки.

— Memento mori. — Я произнёс это тихо, скорее про себя, чем вслух. — Помни о смерти. Прозаично, не правда ли? Банально даже. Люди придумали это напоминание тысячи лет назад — и оно до сих пор работает, потому что мы до последнего умудряемся забывать. Наш конец может наступить в любой момент, но мы оба готовы принять госпожу в чёрной хламиде.

— Мне даже сказать нечего, — отозвалось подсознание после паузы. — Было приятно быть твоим бессознательным. Наверное. Это был... интересный опыт. Со своими оговорками.

— Ха-ха-ха. — Грустный смех сам собой вырвался из меня — негромкий, без веселья, просто как выдох. — Возможно, это не конец. Мы узнали, что помимо нашего существуют и иные миры. Что если всё это работает именно так — и если в новом мире я вновь пробужу свою память, мы снова будем вместе?

— Нет-нет-нет. — В голосе подсознания что-то мелькнуло — не совсем серьёзное, почти как насмешка. — Мне такого счастья не надо. Ты слишком беспокойный. Живёшь как на вулкане. Никакого покоя.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Мы замолчали. Молчали долго — пока тело продолжало делать своё: тянуться, искать тепло, рефлекторно цепляться за чужой хвост, находить в этом движении какое-то звериное, бездумное утешение. А внутри было тихо. Тихо и просторно, как бывает в комнате, из которой только что вынесли всю мебель — пусто, но не страшно. Просто непривычно.

Где-то снаружи звучали голоса. Шаги. Чья-то приглушённая перепалка. Мир продолжал существовать и не собирался останавливаться ни ради меня, ни ради кого-либо другого.

Наконец я заговорил.

— Когда заканчиваются все средства, остаётся только надежда.

Долгая пауза.

— Надежда — удел слабых, сказал бы я раньше, — отозвалось подсознание медленно, почти задумчиво. — Но мы сейчас и правда не у дел. Слабость это или нет — а больше ничего не осталось. Пусть будет надежда.

— Если мы выживем... — Я остановился. Слово «если» повисло между нами, тяжёлое и честное. — Я обо всём расскажу Бель и Вайзу. Обо всём. Они заслуживают знать.

— Я это запомню, — сказало подсознание тихо. — И я тебе кое-что обещаю в ответ. Если мы выживем — я покажу тебе кое-что странное и интересное. Такое, чего ты ещё не видел. Даю слово.

Я помолчал секунду.

— Ловлю на слове.

Хвост снова дёрнули. Тело не отпустило и продолжило свою игру.

***

— На связи.

Голос молодой девушки прозвучал в динамике зашифрованного телефона предельно четко и без помех, отрезая Джейн от давящего гула каверны. И сейчас Доу была как никогда рада услышать этот строгий, всегда собранный тон. Чжу Юань сможет быстро пригнать подкрепление.

Плевать на внедрение. Плевать на очередную неудачу в послужном списке. Плевать на упущенную возможность элегантно убрать с доски очередную криминальную тварь, подорвав синдикат изнутри. Всё это можно будет сделать и позже — да, придётся потратить больше времени, выстроить новую легенду, снова втираться в доверие, но это лишь издержки профессии. Сейчас появилась куда более важная задача: не дать погибнуть гражданским.

У мальчишки-офицера, Сетта, при всей его показной браваде, просто кишка тонка будет прикончить мутирующего ребёнка, если до этого дойдёт. А сама Джейн... хоть она и не была белоручкой и пачкать руки приходилось часто, но жертвовать ребёнком ради такой мелочи, как поимка заурядной банды, было ниже её достоинства.

В ожидании ответа собеседницы Джейн в очередной раз поймала себя на жутковатой мысли. А ведь она, скорее всего, согласилась бы пожертвовать этим пацаном, если бы ставка была выше. Если бы жертва была оправдана чем-то большим, чем местечковый атаман со своими шестёрками. Насколько же она перестала быть нормальным человеком из-за этой работы? На каком этапе она начала оценивать человеческие жизни как разменную монету, как фишки на столе казино? Где проходит та тонкая грань, за которой «оправданные потери» вдруг становятся чудовищным преступлением?

Этих ответов у неё не было. Была только рация и стремительно утекающее время.

— Собирай спецов и штурмуйте каверну, — бросила Джейн, чеканя каждое слово. — Срочно. Настолько быстро, насколько это вообще физически возможно.

— Что случилось? Джейн, я не понимаю... План ведь был...

— Срочно, Чжу! — голос Доу лязгнул металлом, теряя привычные игривые нотки. — Тут чёртов сопляк. Ребёнок. И у него нулевое сопротивление к эфиру. Вообще никакого. Может, полчаса или минут сорок я выиграю стимуляторами и лошадиными дозами эфировыводящих, но дольше он сам не выдержит. Его разорвёт заражением.

— ... — На том конце повисла тяжёлая пауза. Чжу Юань переваривала информацию, перестраивая всё на ходу. Через несколько секунд её голос зазвучал вновь — сухой, деловой, без лишних эмоций: — Принято. Я беру с собой Циньи, мы будем на месте в течение пятнадцати-двадцати минут. Подготовь нам плацдарм для удара. Сетт сможет участвовать в зачистке?

— Твой мальчик сейчас под подавителями. Пускай он лучше эвакуирует заложников, толку от него в бою сейчас немного.

— Чёрт возьми, Джейн, кто додумался ему их дать?! — Судя по фоновому шуму, в полицейском участке уже вовсю ревела сирена, а сборы шли полным ходом. Чжу явно говорила с ней на бегу, прижав телефон к плечу. — Втроём против целой толпы... это будет тяжело даже нам.

— Потом, Чжу. Все разборы полётов — потом, — выдохнула Джейн, обрывая разговор. — Жду.

Вызов завершился. Джейн спрятала телефон, бесшумной тенью скользнула из укрытия и быстро ринулась обратно к перевалочному пункту бандитов. На ходу она доставала из карманов крошечные устройства, незаметно крепя их к стенам разрушенных зданий — маячки для создания безопасного маршрута банбу. Если всё сложится удачно, сеть позволит подмоге пробиться через лабиринты каверны быстрее.

«Поторопись, подруга...» — мысленно бросила она в пустоту, растворяясь в эфирном тумане.

***

— Уже шесть вечера, а Викта всё ещё нет.

Бель нервно мерила шагами пространство видеопроката, то и дело поглядывая на входную дверь, словно от её взгляда колокольчик мог зазвенеть сам по себе.

— Вайз, куда он мог пропасть?

Вайз, стоявший за стойкой и делающий вид, что очень занят инвентаризацией кассет, тяжело вздохнул.

— Я не знаю, Бель. Может, он просто остался у своего друга в гостях? Заигрались в видеоигры, потеряли счёт времени. Такое бывает. Не волнуйся ты так, накручиваешь себя на пустом месте.

— Не успокаивай меня! — Девушка резко развернулась, взмахнув руками. — Я абсолютно спокойная! Просто... просто тревожно. Он никогда не опаздывал. Он всегда был предельно собран, а тут вдруг исчез с радаров. Может быть, с ним что-то случилось?

Бель метнулась к стойке, посмотрела на потухшие мониторы скрытой системы, а затем обратилась к третьему, незримому участнику их команды, что до этого момента хранил электронное молчание.

— Фея, ты можешь узнать, где сейчас Викт?

— Анализ данных сети... — Голос ИИ зазвучал ровно, механически, разрезая напряжённую тишину комнаты. — Последний раз субъект Викт был замечен на камерах городского видеонаблюдения в районе Суприм.

— Что он там делал? Фея, дай полную информацию! Не тяни!

— Принято. Обрабатываю записи. Субъект Викт был замечен среди компании гражданских лиц, классифицированных как заложники. Группа неизвестных вооружённых лиц, идентифицированная системой как преступная группировка «Горные львы», уводила их внутрь активной каверны.

— ЧТО?!!

Воздух в комнате словно разом закончился. Бель перемахнула через диван, вцепилась обеими руками в куртку брата и начала его трясти с такой силой, будто пыталась вытрясти из него решение проблемы.

— Вайз! Вайз, ты слышал?! Что делать?! Нам нужно спасти его! Немедленно!

— Бель, отпусти, дыши! — Вайз мягко, но уверенно перехватил её руки, заставляя остановиться. Его лицо побледнело, но мозг уже начал лихорадочно просчитывать варианты. — И как ты предлагаешь это сделать прямо сейчас? Раскрыть себя Службе общественной безопасности? Прийти и сказать: «Здравствуйте, мы легендарные прокси Фаэтон, спасите нашего мальчика»? Или нанять «Хитрых Зайцев»? Пока Николь соберёт команду, будет поздно. Или, может, вообще сразу в агентство «Виктория» обратиться и надеяться, что у них нет заказов на вечер?

— Но нужно сделать хоть что-то! — В глазах Бель стояли слёзы, голос дрожал от смеси паники и злости на собственное бессилие. — Он же там умрёт, Вайз! Внутри каверны! Он же просто ребёнок!

Вайз поджал губы, глядя на сестру. Вариантов было катастрофически мало, а безопасных не было вообще.

— Я позвоню Циньи, — наконец произнёс он, принимая решение, о котором они оба могли пожалеть. — Она из СОБеЗ-а, и она нам кое-что должна после недавнего случая. Мы можем провести её команду. Правда... подключаться придётся напрямую к её системам. Эос использовать нельзя — если наш банбу засветится рядом с полицией во время официальной операции, нас вычислят на раз-два.

— Спасибо... — Бель шумно выдохнула, словно из неё выпустили воздух, и тяжело опустилась в операторское кресло.

Она начала быстро щёлкать тумблерами, загружая скрытые интерфейсы. На мониторах замелькали строки кода, комната погрузилась в полумрак, освещаемая лишь синеватым светом экранов. Очередная, никем не оплачиваемая, смертельно опасная работа в качестве Фаэтона. И как же не вовремя.

Настраивая синхронизацию, Бель яростно кусала губы, чувствуя, как страх медленно трансформируется в спасительную, фокусирующую злость.

«Ну погоди, мелкий... — мрачно подумала она, надевая гарнитуру. — Только вернись живым. Я тебе лично уши откручу за такие фокусы. И никакие милые невинные глазки тебе на этот раз не помогут!»

Глава 11

Кончики пальцев начали очень медленно, почти неуловимо для постороннего взгляда, наливаться иссиня-чёрным цветом. Это был не просто синяк и не грязь — это был цвет чистого, кристаллизованного эфира, прорастающего прямо под кожей. Я физически чувствовал, как он постепенно, минута за минутой, миллиметр за миллиметром подбирается всё дальше, расползаясь по венам тёмной, холодной паутиной.

Даже животная часть моего разума, что до этого безраздельно господствовала, одурманенная валерьянкой, вдруг резко присмирела. Она забилась в самый дальний угол сознания, с первобытной опаской и непониманием глядя на свои собственные руки. Капилляры на тыльной стороне ладони начали чернеть, проступая сквозь бледную кожу уродливым узором. Очевидно, что заражение прогрессирует. И делает это пугающе быстро.

Тело, повинуясь какому-то остаточному рефлексу, слабо пошевелило потемневшими пальцами.

И тогда пришла она.

Волна такой ослепительной, ни с чем не сравнимой боли прошла по всему телу, что на секунду у меня остановилось сердце. Она затопила сознание, вымывая из него всё: мысли, звуки, остатки валерьянового тумана.

Боль. Чистая и абсолютная.

Она прокатилась по нервам жидким огнём вперемешку с битым стеклом, заставляя спину выгнуться немыслимой дугой. Руки сами собой вцепились в бетонный пол помещения. Пальцы начали скрести по шершавой поверхности, сдирая кожу в кровь, ломая ногти, отчаянно пытаясь зацепиться за физический мир, чтобы перебить эту внутреннюю агонию внешними увечьями. Но эти ощущения не смывались. Пытка продолжалась.

А я... теперь именно я взял контроль на себя. Звериная натура окончательно сбежала, трусливо уступив место человеческому разуму, оставив меня одного расхлёбывать эту агонию заражения. Больше рядом не было никого. Не было моего привычного, саркастичного подсознания, которое могло бы поддержать едкими словами. Не было игривой животной лёгкости. Не было вообще ничего.

Мир вокруг словно по щелчку выключателя окрасился в ослепительно белую краску, стирая стены, людей, запахи. Бесконечное пространство белой пустоты — сенсорный перегруз умирающего мозга. Оно казалось одновременно бесконечно глубоким и настолько маленьким, что давило со всех сторон, не давая вздохнуть.

Я сжался в комок, дрожа мелкой дрожью, и лежал, изо всех сил стараясь не двигаться, потому что любое движение отзывалось новой вспышкой боли.

Дыхание. Нужно сосредоточиться на нём. Только на нём.

Глубокий вдох... судорожный, рваный. И медленный выдох.

Дыши. Не прекращай дышать. Это самое базовое правило. Пока ты дышишь — ты живёшь. Пока грудная клетка поднимается и опускается, эфир ещё не победил окончательно. Сосредоточься на звуках, которых нет. То, что я сейчас вижу — эту давящую белую комнату без стен — не более чем морок сознания. Иллюзия, навеянная болевым шоком и животным страхом.

Но страха — нет. Боли — нет.

Я вдалбливал эти слова себе в подкорку, как гвозди. Всё это — лишь электрические импульсы. Только реакции воспалённого мозга и гормоны, которые в панике выбрасывают в кровь умирающие органы. Если я хочу жить, если я хочу выйти отсюда, я должен быть достаточно сильным, чтобы перетерпеть этот ад. Сопли, слёзы, жалость к себе — всё это оставим на потом. Если это «потом» вообще наступит. А сейчас нужно просто делать свою работу: нужно дышать.

Вдох. Воздух кажется густым, как сироп. Выдох. Из лёгких выходит жар.

Я — центр своего мира. Я крошечная, ничего не значащая песчинка в этой огромной, равнодушной вселенной, но в то же время я сам — центр своей собственной вселенной. В одной песчинке можно разглядеть целый мир, если знать, как и куда смотреть.

Поэтому смотри и слушай. Не двигайся. Каждое подёргивание мышц сбивает концентрацию, даёт боли новую лазейку. Глубокий вдох. Медленный выдох.

Эта пустота эфемерна. Она — просто щит, который мозг воздвиг, чтобы не сойти с ума, но она же не даёт мне видеть реальную картину мира. Её нужно развеять. Разорвать, как тонкую бумагу. Отринуть это стерильное белое пространство и вновь смотреть на мир своими собственными, настоящими глазами.

Давай, Викт. Ещё раз.

Вдох... Выдох...

Сначала, робко пробиваясь сквозь ватную пелену, начали возвращаться звуки. Тихо, неуверенно, но постепенно нарастая, набирая всё больше и больше силы, пока не превратились в привычный гул. Вскоре я вновь мог нормально слышать.

Затем в белом пространстве начали появляться тени. Они не имели чётких очертаний — лишь тёмное, пульсирующее марево, небрежно очерчивающее разные объекты вокруг.

Первым, кого я смог осмысленно различить, оказался Сетт. Парень сидел на коленях надо мной. Его тёплая рука осторожно гладила меня по вспотевшей голове, а губы шевелились, тихо и сбивчиво шепча какие-то слова утешения, которых я пока не мог разобрать.

Тёмное марево за его спиной — очевидно, принадлежавшее остальным заложникам — шевелилось и бурлило. До меня доносились их голоса: они шептались, перебивали друг друга, их тон повышался, скатываясь в истерику. Они возмущались. Они боялись, что я вот-вот, прямо на их глазах, превращусь в эфирное чудовище, а их, связанных и беспомощных, даже защитить никто не сможет.

Сетт, не отрывая от меня взгляда, попытался что-то им объяснить, приструнить их. Но паникующие, напуганные до смерти люди — это просто стадо. Нет никакого смысла говорить со стадом, взывая к логике. Нужно просто рявкнуть на них, ударить по ушам, заставить замолчать инстинктивно. К сожалению, Сетт, будучи правильным копом, сделать этого не мог — по своим, одним ему понятным моральным причинам.

Зато это сделало другое существо.

Тень отделилась от общего фона и подошла к нам. Высокая, изящная, смертельно опасная. Даже сквозь мутную пелену я видел, как она движется — её походка была плывущей, текучей. Казалось, она не шагает, а словно вода переливается по земле, огибая невидимые препятствия. Столь плавны, столь хищны были её движения.

Она не стала просить или успокаивать. Она просто крикнула — коротко, хлёстко, так, что звук ударил по нервам. И шепотки за её спиной мгновенно стихли, будто им всем разом перерезали горло.

Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя металлический привкус во рту, и с трудом сфокусировал взгляд на лице Сетта.

— Прости... — хрипло, едва слышно проговорил я. Горло саднило так, будто я глотал песок. Я старался не напрягать мышцы шеи и груди, чтобы боль вновь не захлестнула меня с головой. — Я... дурак...

Сетт нахмурился, его рука замерла на моих волосах.

— Не говори, — его голос дрогнул, но он тут же заставил себя звучать твёрже. — Не напрягайся. Просто дыши и слушай меня, чёрный котёнок. Дыши.

Уголок моих губ слабо дрогнул, пытаясь сложиться в подобие улыбки.

— Хе-хе... — смех прозвучал как сухой кашель. — А неудачи... как от большого кота...

Даже сейчас, балансируя на самом краю, чувствуя, как эфир пытается перестроить мои кости, я не смог удержаться от дурацкой каверзы. Чёрные коты, плохие приметы, разбитые зеркала — всё это казалось таким мелким по сравнению с тем фактом, что моя собственная удача, похоже, решила взять выходной в самый неподходящий момент в моей жизни.

***

— Циньи, сейчас направо. Впереди тупик по основному коридору, так что срежьте путь через тонкую перегородку. Просто пробейте её.

Вайз сидел за терминалом прямого подключения, полностью погрузившись в интерфейс. Его пальцы летали по клавиатуре, а на сетчатку проецировалось изображение с оптических сенсоров андроида, дополненное картой каверны и телеметрией. Координируя группу, он вёл их кратчайшим, но далеко не самым очевидным маршрутом, выжимая максимум из вычислительных мощностей системы.

Бель пришлось прогнать в зал. Жестоко, но необходимо: чтобы она не мешала, не нависала над душой и не создала фатальной проблемы своей вспыльчивостью и бьющей через край эмоциональностью. Пусть уж лучше потом, когда всё закончится, выедает мозги мелкому за его безрассудство, чем сейчас начнёт действовать на нервы тем, кто каждую секунду рискует жизнью внутри нестабильной зоны. К счастью, сестра и сама поняла всё довольно быстро, но, к несчастью, её метод борьбы со стрессом остался неизменным — она его активно заедала. Даже через гул кулеров системы охлаждения Вайз слышал яростный хруст чипсов из соседнего помещения.

«Чёрт, Бель, — промелькнула на периферии сознания насмешливая, но тёплая мысль. — Ты сейчас стресс заедаешь с такой скоростью, что потом мы четверть нашей прибыли с проката на фитнес потратим, чтобы эти пирожные и снеки согнать».

В интерфейсе мелькнула зелёная метка. Робот, подчиняясь указаниям, плавно подняла руку и указала на ничем не примечательную серую стену. Спустя секунду один из оперативников СОБ закрепил на ней направленный заряд.

— Подрыв! — глухо донеслось через динамики.

Хлопок взрывчатки оказался коротким и злым. В стену словно ударил кувалдой невидимый великан, оставив за собой клубы сизой пыли и рваное отверстие, в которое можно было пройти, лишь слегка пригнувшись. На ту сторону, не дожидаясь пока осядет крошка, первой скользнула Чжу Юань. Камера Циньи чётко зафиксировала её грациозный перекат, и Вайз на долю секунды получил возможность полюбоваться облегающей униформой и выдающимися «нижними девяносто» девушки-офицера.

«Так, не о том думаешь, Вайз, — мысленно отвесил он себе оплеуху, стряхивая наваждение. — Сначала вытаскиваем шкета, который там прямо сейчас в эфирную жижу превращается, а уже после смотрим на что бы то ни было ещё».

— Расширьте проход! Укрепите свод! Заложников будем эвакуировать по этому кратчайшему пути, — строгим, не терпящим возражений командирским голосом отдала приказ Чжу Юань.

Она беглым взглядом осмотрела рядовых подчинённых, которые, взяв под козырёк, тут же принялись устанавливать портативные распорки в проломе.

— Цинь, дальше двигаемся вдвоём. Оставим группу прикрывать тыл. Слушай план, — офицер проверила магазин своего табельного оружия. — Перевалочный пункт банды имеет два уровня. Первый отводится под складские помещения, генераторы и жилые комнаты шестёрок. Второй этаж преимущественно используется старшими членами банды — там они проводят собрания, делят добычу и определяют цели. По данным разведки, заложников держат именно на втором этаже, в изолированном блоке сбоку от лестничного марша. Поэтому, если мы хотим быстро пройти к гражданским и обеспечить им безопасный коридор, нам необходимо сначала зачистить первый этаж и отрезать подкрепления.

— Это нерационально долго. Прошло почти двадцать минут с момента оценки состояния цели, — бесстрастно отозвалась Циньи, чьи сенсоры уже сканировали толщу бетона над ними. — Более быстрым решением будет заложить взрывчатку на несущие балки, пробить перекрытие прямо в комнату с заложниками, а после провести их через пролом вниз.

— Отклоняется, — отрезала Юань. — Рискуем вызвать обрушение всего здания, или привлечь на шум орду эфириалов, а то и оба варианта сразу. Наша первостепенная задача — эвакуация гражданских и обеспечение их полной безопасности. Мы не будем пробивать под ними бетонные плиты.

Циньи оставалось лишь кивнуть — её логика признала приоритет директивы выживания объектов. Напарницы переглянулись и, словно две взведённые пружины, продолжили движение к самому сердцу дислокации банды.

Бой начался внезапно для обеих сторон.

Прокси, что вел группу, вывел их самым оптимальным маршрутом, позволив обойти внешние патрули, но главным недостатком спешки стало то, что подготовка к эвакуации не могла быть завершена идеально. Почти весь путь был расчищен, однако оставались «слепые» отрезки — широкие перекрёстки, где нельзя было просто оставить пару рядовых для удержания позиций. Полицейские могли лишь закрепиться на углах, чтобы в нужный момент просигналить заложникам направление и остаться прикрывать их отход. И всё же это было несравнимо лучше, чем прорываться с боем от самого входа.

Едва они ворвались в просторное помещение первого этажа, заставленное контейнерами и ящиками с контрабандой, как тишину разорвали крики.

— Легавые! Вали их!

Циньи не стала тратить время на укрытия. Как зелёно-белая молния, она бросилась прямо к самой крупной группе противников. В её руках материализовался составной шоковый посох. Воздух мгновенно наполнился запахом озона и треском электрических разрядов. Андроид не стеснялась выдавать максимальные значения тока — она крутилась в толпе бандитов, нанося стремительные, дробящие кости удары. Одно движение — и два бандита бьются в конвульсиях на полу. Взмах — и конец посоха впечатывается в грудную клетку третьего, отправляя его в долгий нокаут с дымящейся курткой.

В это же время Чжу Юань прорывалась по левому флангу, демонстрируя убийственную баллистическую хореографию. Она скользила между ящиками, ведя непрерывный огонь из своего модифицированного пистолета-дробовика. Её целями становились наиболее опасные элементы: стрелки, пытавшиеся занять позиции на возвышенностях, и тяжёлые громилы, чья комплекция и броня превосходили габариты Циньи.

Один из таких амбалов, взревев, бросился на Юань с огромным кустарным молотом. Офицер даже не замедлила шаг. Она сделала изящный подкат, пропуская сокрушительный удар над собой (молот разнёс в щепки ящик позади), и в упор разрядила в живот противника сдвоенный эфирный заряд. Громилу отбросило назад так, словно его сбил грузовик.

— Проход на второй этаж! Живее, не даём им опомниться! — крикнула офицер, указывая на широкие металлические двери в конце зала.

Она бросилась туда, на ходу перезаряжая оружие. Взбежав по бетонной лестнице и вломившись в узкий коридор второго этажа, девушки столкнулись с организованным сопротивлением — элита банды успела занять оборону. Пули защёлкали по стенам, выбивая каменную крошку.

Не имея возможности для быстрого и нелетального обезвреживания плотной группы, Чжу Юань перешла к спецсредствам. В бандитов полетели светошумовые гранаты.

БАХ! БАХ!

Ослепительные вспышки на мгновение превратили коридор в филиал ада. Но если первые оказали лишь частичный эффект — многие «горные львы» носили свои идиотские шлемы-аквариумы с затемнённым стеклом, — то следом в облако пыли вкатились два цилиндра со слезоточивым газом.

Вот тут-то экипировка сыграла с бандитами злую шутку. Едкий газ проник внутрь негерметичных шарообразных шлемов и остался там. Бандиты побросали оружие, срывая с голов свои жестянки, кашляя кровью и катаясь по полу в слепой панике. Путь к камере был открыт.

Сетт, находившийся всё это время по ту сторону запертой двери, сориентировался мгновенно. Услышав хлопки светошумовых, он понял: свои. Выбив хлипкий засов, он пинком распахнул дверь. Медлить было нельзя. Мальчишка на его руках — Викт — горел от прогрессирующего заражения, его кожа уже начала покрываться пугающими эфирными венами.

Сетт подхватил теряющего сознание ребёнка, закинув его на плечо как мешок картошки.

— За мной! Пригнуть головы, не дышать! — рявкнул он гражданским.

Он начал эвакуацию. Заложников лишь краем зацепил рассеивающийся эффект гранат — глаза слезились, в горле першило, но, видя перед собой широкую спину и хвост офицера СОБ, люди смогли побороть панику. Инстинкт самосохранения оказался сильнее, и они плотной толпой бросились в указанном направлении, прочь из каверны.

Чжу Юань, прикрывая отход, поравнялась с Сеттом.

— Сетт! Медики на развёрнутом блокпосте на входе в каверну! Сдаёшь им парня, остаёшься с остальными заложниками и немедленно начинаешь брать показания! В бой не возвращаться!

— Есть! — гаркнул парень, перехватывая тяжелеющего Викта поудобнее, и ринулся вниз по лестнице.

Отдав чёткие ЦУ, Юань развернулась, чтобы добить остатки сопротивления, но в этот момент вмешалась третья сила.

Сверху, из вентиляционной шахты, словно смертоносная тень, спрыгнула Джейн Доу. В своей фирменной, грациозно-жестокой манере она приземлилась прямо за спинами самых шустрых бандитов, которые попытались обойти полицейских с фланга. Короткий взмах её клинков — и двое оседают на пол с подрезанными сухожилиями. Ещё один пируэт, удар в колено, захват шеи — и третий отправляется в глухой нокаут. Она двигалась как вода — плавно, неотвратимо, ударяя исключительно в уязвимые точки, не оставляя противнику ни единого шанса на спасение или контратаку.

***

«Незнакомый потолок…»

Эта заезженная фраза всплыла в голове сама собой. Я лежал, не мигая глядя на стерильно-белые, безликие квадраты больничного потолка, и мысленно, этаж за этажом, обкладывал матом тупую, ноющую боль, которая разливалась по всему телу. Каждая мышца, каждая косточка ощущалась так, словно меня сначала пропустили через мясорубку, а потом заново собрали, забыв смазать детали.

Но я чувствовал эту боль. Я дышал.

Я… я выжил.

— Ха-ха… — сухой, надломленный звук сорвался с губ. — Ха-ха-ха!

Истеричный смех захлестнул меня внезапно, словно прорвало невидимую плотину. Я смеялся так, как никогда до этого в своей жизни. Всё то, что произошло там, внутри каверны, было просто ужасно. Ещё пару часов назад мне казалось, что надежды нет, что это последние, самые жалкие минуты моей жизни, и что вот так, тупо и бессмысленно, закончится моя короткая история, так и не найдя логического завершения. Я так самозабвенно смеялся, глотая солёные слёзы, текущие по щекам, что даже не замечал ничего вокруг. Накопленный ужас, боль, животный страх перед эфиром — всё это выходило наружу через эту странную, пугающую истерику.

— У больного посттравматический шок. Это нормальная реакция нервной системы на запредельные перегрузки. Подождите немного, дайте ему выплеснуть эмоции, и он придёт в себя, — пузатый врач в накрахмаленном белом халате и с планшетом в руках проговорил эти слова в свои пышные, седые усы. Развернувшись к выходу, он бросил через плечо: — У вас десять минут. Пациенту нужен покой.

Дверь тихо щёлкнула. Я с трудом подавил остаточные всхлипы, проморгался от слёз и посмотрел в сторону входа.

Там стояли Бель и Вайз.

Они выглядели… потрепанными. У Бель растрепались волосы, а под глазами залегли тени. Вайз держался ровно, но его руки были скрещены на груди слишком сильно, выдавая внутреннее напряжение. Блин, а ведь чертовски приятно осознавать, что за меня так беспокоятся. Даже пришли проведать, бросив свой видеопрокат. Но вместе с теплом пришло и осознание: чёрт, им, видимо, уже сообщили, что я угодил в активную каверну. Врать бессмысленно. Нужно сказать им правду… да.

— Привет, — я попытался выдавить беззаботную улыбку и глупо замахал рукой, в которой торчал катетер от капельницы.

Но, судя по тому, как мгновенно потемнело лицо Бель, зря я вообще пошевелился и открыл рот. Че-е-ерт. Щас начнётся. Великий и ужасный вынос мозга объявляется открытым.

Девушка в два широких шага преодолела расстояние от двери до койки.

— Ты зачем полез в каверну?! Жить надоело?! — Её голос звенел от сдерживаемых слёз и ярости. — Мелкий! Наглый! Невоспитанный! Чурбан!

На последних словах её пальцы стальной хваткой сомкнулись на моём ухе. На каждое брошенное ругательство она дёргала его в разные стороны. И это было больно! Жутко неприятно! Хотя… если честно, по сравнению с тем всепоглощающим кошмаром от заражения эфиром, это воспринималось как лёгкий массаж. Есть с чем сравнивать. Самоирония, чтоб тебя… как же я ненавижу эту свою черту: когда волнуюсь или чувствую вину, то начинаю глупо шутить и иронизировать над всем, до чего дотянется мозг.

— Я не лез в неё намеренно! Случайно это вышло! Ай-яй-яй-яй, больно! Ухо отпусти! Оторвёшь ведь! Оно не казённое, в аптеке новое не выдадут! — заныл я, пытаясь отстраниться, но куда там.

— Ах, отпустить?! Да за все те нервные клетки, что ты мне сегодня убил, ты счастлив должен быть, что только одним ухом отделался! — Бель не унималась, наклоняясь ко мне всё ближе. — А если бы ты там умер?! А если бы ты получил необратимые мутации?! Ты если о своей пустой голове не думаешь, то хотя бы о нас подумай, идиот мелкий! Моду взял: «Я пойду к другу», свалил в закат и сразу же вляпался в историю, из которой живыми обычно не возвращаются!

Как и все женщины, скандалы она закатывать умела виртуозно. Однако тут повод был. И огромный. Я заставил их пройти через ад неизвестности.

— Всё, Бель. Хватит. Отпусти его, — раздался от двери голос Вайза. Он подошёл ближе. — Тем более, он не наш ребёнок, чтобы ты его так отчитывала. Успокойся, он и так натерпелся.

Вайз говорил своим обычным, спокойным и флегматичным тоном, но когда я посмотрел на него, внутри всё сжалось. В его тёмных глазах блестели сталь и глухое осуждение. Блин… вот перед ним мне было даже ещё более стыдно за свою выходку. Крик Бель можно перетерпеть, но это тихое разочарование Вайза било прямо под дых.

— Не мог я по-другому, — тихо, но упрямо буркнул я, потирая горящее ухо, которое Бель наконец-то отпустила. — Я правда шёл к знакомому, чтобы он помог мне кое-что узнать. Ни в какую каверну я лезть не планировал.

— И что же такое жизненно важное ты хотел узнать? — Вайз придвинул стул и сел рядом с койкой.

Бель тяжело вздохнула и присела на самый край моей кровати. Она всё ещё хмурилась, сердито сопела, но её рука вдруг потянулась к моей голове. Пальцы мягко, почти нежно начали перебирать и расчёсывать мои спутанные волосы. Этот контраст между гневом и заботой немного выбил меня из колеи.

— Та субкаверна, что открылась над приютом… — я сглотнул пересохшим горлом. — Я узнал, что она какая-то аномальная. Я просто хотел выяснить, что с ней не так. И главное — что случилось с теми детьми и воспитателями, кто был в приюте в момент катастрофы.

Я старался смотреть Вайзу прямо в глаза, отвечать твёрдо, показывая, что это не детская блажь, а нечто действительно важное. Но голос предательски дрожал, а пальцы теребили край больничной простыни, с потрохами выдавая моё волнение.

— Что же у тебя за влиятельные знакомые такие появились, Вики, которые имеют доступ к секретной информации о кавернах? — Бель всё ещё не сменила гнев на милость, но хотя бы перестала кричать. Её тон стал подозрительным.

— Сетт Лоуэл. Тот парень из Службы общественной безопасности. Тирен-барс. Мы с ним… ну, неплохо знакомы. — Я неловко пожал плечами, поморщившись от боли в спине. — Хотя, если честно, он вообще единственный полицейский, кого я знаю. В общем, я надеялся, что он сможет пробить информацию по своим каналам и хоть что-то мне расскажет.

— И как? — Вайз чуть подался вперёд. — Сказал?

— Нет. Он ничего не знает. Дело засекречено даже для их отдела, — я разочарованно выдохнул. — Но он обмолвился кое о чём. Он сказал, что эта каверна и всё расследование переходит под юрисдикцию КУЛАКа.

Воздух в палате вдруг стал каким-то тяжёлым.

Рука Бель, до этого мирно перебиравшая мои волосы, замерла. Вайз не изменился в лице, но я готов поклясться, что в его глазах промелькнула тень абсолютного, холодного понимания. Повисла звенящая тишина. КУЛАК. Специальный отдел, что занимается новыми кавернами и закрывает их по мере возможностей, или берет их под протоколы сдерживания. Тудаже входят все номерные Секции.

— Эх… Мелкий… — Вайз медленно поднялся со стула. Его голос прозвучал как-то странно, пугающе отстранённо, словно он уже думал о чём-то совершенно другом. За долю секунды он закрылся стеной. — Лежи и выздоравливай. Удачи тебе. Поправляйся.

Он развернулся и направился к двери. Бель, даже не посмотрев на меня, резко встала с кровати.

— Пойдём, Вайз. Нам пора открывать прокат, — бросила она сухо, стараясь не выдать дрожь в голосе, и быстро пошла следом за братом.

Дверь закрылась, оставив меня в звенящей больничной тишине.

Я моргнул, ничего не понимая. Я чего-то не знаю? Что за странная реакция? Почему Бель так быстро отвернулась, а Вайз будто попытался дистанцироваться от моих слов? Что такого страшного кроется за аббревиатурой КУЛАК, что даже эти двое побледнели?

Ладно. Сейчас у меня всё равно нет сил распутывать эти загадки. Тело требовало сна. Я откинул голову на подушку и прикрыл глаза.

Узнаю всё, когда вернусь в прокат. Если они мне, конечно, расскажут.

Глава 12

В подсобном помещении, что было отделено от видеопроката толстой стеной, было темно и душно. Тишину нарушал лишь ровный, низкий гул охлаждающих систем от массивной аппаратуры HDD, да изредка пощелкивали серверные стойки. Для брата и сестры этот звук давно стал привычным, почти убаюкивающим фоном их двойной жизни, но сегодня он казался каким-то давящим, словно предвещал тяжелую бурю.

Где-то там, в другом конце города, Викт все еще лежал в стерильной палате больницы № 3, опутанный капельницами, тяжело отсыпался после своего смертельно опасного путешествия внутрь активной каверны. А здесь, в полумраке чулана, освещаемом лишь синеватым мерцанием экранов спящей системы, Бель и Вайз остались только вдвоём. Наедине с последствиями сегодняшнего дня.

Бель стояла у стены, наглухо скрестив руки на груди, словно закрываясь невидимым щитом. Она смотрела куда-то в сторону, на пустой стул оператора, упрямо поджав губы. Вся ее поза кричала о напряжении. Она слишком хорошо знала этот задумчивый, хмурый взгляд брата. Она заранее знала, что разговор, который вот-вот начнется, ей категорически не понравится.

Вайз молчал несколько долгих секунд. Он перебирал в руках какой-то провод, собираясь с мыслями, взвешивая каждое слово на внутренних весах. Он понимал, что сейчас сделает ей больно, но холодная логика выживания требовала своего. Наконец, он бросил провод на стол и, глядя на мерцающий монитор, глухо произнес:

— Его надо убрать из проката.

Бель резко повернула голову. Ее глаза в полумраке блеснули отголоском того гнева, что она недавно выплеснула в больничной палате.

— Что ты сейчас сказал?

— Я сказал то, что мы оба понимаем, но боимся озвучить, — Вайз повернулся к ней. В его голосе не было жестокости, только свинцовая усталость. — Не выставить на улицу. Не бросить на произвол судьбы. Я подберу ему хорошее жилье, найду опекунов, если потребуется. Но мы должны убрать его отсюда. Убрать из нашей зоны риска.

— Он ребенок, Вайз! — голос Бель дрогнул, отражаясь от стен тесной комнаты.

— Именно поэтому! — Вайз сделал шаг к сестре, и его голос на мгновение стал жестче. — Ребенка легче сломать. Легче запугать. Легче использовать. Особенно такого, как он. Бель, сними розовые очки. Он уже слишком близко подошел к тому, чего вообще не должен был касаться. Если кто-то из синдикатов, или СОБеЗа, или тех же агентов «КУЛАКа» поймет, что он нам дорог… на него надавят. И через него неминуемо доберутся до Фаэтона.

Бель дернула плечом, словно от физического удара, и снова отвела взгляд, вперившись в пол. Она понимала, что брат прав. Но эта правота была слишком жестокой. Она промолчала.

Вайз тяжело выдохнул, его тон снова стал мягким, уговаривающим:

— Пойми, он упрямый. Он болезненно любопытный и вообще не умеет сидеть на месте, когда ему что-то кажется важным. А здесь? Рядом с нами одни сплошные секреты. За этой дверью — база легендарных прокси. Вокруг нас слишком много факторов для лишнего, смертельно опасного любопытства. Если он останется здесь, в этой среде, это закончится еще одной каверной. Еще одним похищением, допросом с пристрастием или чем похуже. И не только для нас, Бель. Для него — тоже.

Девушка резко вскинула голову. В ее глазах не было согласия.

— А если мы его сейчас выгоним, ты думаешь, он по мановению волшебной палочки вдруг станет осторожным? — резко спросила Бель, подавшись вперед. — Да он же наоборот вцепится в эту проклятую историю с каверной над приютом зубами! Как бульдог. Только теперь он будет делать это один. Абсолютно один, Вайз. Вслепую. Без нас, без наших ресурсов и без нашей возможности хотя бы издалека присматривать за ним и вовремя бить по рукам.

— Зато его не смогут использовать против нас, — сухо парировал Вайз, хотя эта фраза далась ему с видимым трудом.

— Здорово. Просто прекрасно, — Бель нервно, почти зло усмехнулась, всплеснув руками. Её голос задрожал от подступающей обиды и горечи. — То есть мы спасаем его, привязываем к себе, тащим к нам домой, а потом, когда запахло жареным, говорим: «Спасибо, что чуть не умер сегодня в эфирной луже, а теперь собирай манатки и уходи, потому что ты слишком опасен для нашей великой тайны»? Это не защита, Вайз. Как бы ты это ни оправдывал своей холодной логикой, это предательство. Самое настоящее.

Вайз устало потер переносицу, зажмурив глаза. Головная боль, пульсирующая в висках со времени их прямого подключения к андроиду, только усилилась от этого тяжелого разговора.

— Я не предлагаю предать его, Бель. — В его тоне послышалась отчаянная попытка оправдаться. — Я предлагаю превентивно разорвать эту связь до того, как её нащупают и используют наши враги. Я хочу сделать это сейчас, пока ещё можем выбирать мы, а не кто-то сделает этот выбор за нас, приставив пистолет к его или твоей голове.

— Он не так это воспримет, и ты прекрасно это знаешь, — отчеканила сестра, глядя брату прямо в глаза, не позволяя ему спрятаться за прагматизмом.

— Знаю, — глухо отозвался он.

— Он решит, что стал обузой. Что его, как сломанную игрушку, выкинули на помойку, как только от него начались реальные проблемы. — Бель говорила быстро, рубя фразы, словно пыталась пробиться сквозь броню Вайза. — И знаешь, что он сделает после этого? Он полезет ещё глубже в эту грязь. Полезет назло, просто чтобы доказать нам, доказать себе и всему миру, что справится сам. Что он чего-то стоит.

На этот раз Вайз ответил не сразу. Тяжесть её слов повисла в воздухе, смешиваясь с гулом серверов. Он понимал правоту сестры — Викт был именно таким.

Бель, увидев его сомнения, подошла совсем вплотную. Её гнев угас, сменившись отчаянной, жёсткой мольбой. Она заговорила тише:

— Ты хочешь убрать его от опасности. Я понимаю. Правда понимаю, братик. Но Викт не из тех людей, кто после сильного удара покорно садится и смирно плачет в углу. Он из тех, кто пойдёт искать ответы с удвоенным, нездоровым упрямством. Потому что ему кажется, что больше некому. Потому что ему больно. И главное — потому что его опять бросили те, кому он начал доверять.

Вайз медленно открыл глаза и поднял на неё тяжелый, измученный взгляд. В слабом свете мониторов его лицо казалось старше своих лет.

— И что ты предлагаешь? Просто закрыть глаза и оставить всё как есть? Сидеть на пороховой бочке и ждать, пока кто-нибудь из серьёзных игроков заметит, насколько этот упрямый мальчишка к нам привязан?

— Нет. — Бель упрямо покачала головой, и в её голосе зазвучала непреклонная уверенность. — Я предлагаю не выгонять его, а наоборот — держать ещё ближе. Настолько близко, чтобы он ни на секунду не остался один на один со своими разрушительными идеями и навязчивыми мыслями. Поставить ему жёсткие границы. Запретить лезть куда не надо под страхом домашнего ареста. Следить за каждым его шагом. Ругать, орать на него, наказывать, если придётся. Но не выбрасывать.

— Это тоже огромный риск, Бель. Мы будем ходить по лезвию ножа.

— А выгнать его — это гарантированная катастрофа. Причём для него в первую очередь.

Вайз долго молчал. Он смотрел на ряды мигающих зеленых индикаторов на аппаратуре, слушал неровное дыхание сестры и мысленно взвешивал все вероятности. Сердце прокси боролось с разумом.

Наконец, он тяжело, прерывисто выдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый бетонный блок, и опустил глаза в пол.

— Я ненавижу тот факт, что ты, скорее всего, права.

Бель закрыла лицо ладонями, пряча внезапную дрожь облегчения, накрывшую её с головой. Секунду она стояла так, переводя дух и успокаивая бешено стучащее сердце. Затем она отняла руки от лица и тихо, эхом вторив брату, сказала:

— Я тоже, Вайз. Я тоже.

— Значит... — Вайз сделал долгую паузу, медленно опускаясь в операторское кресло. Он быстро прокручивал в голове все последствия их решения. Открыть свою главную тайну постороннему, да ещё и ребёнку — это был шаг за горизонт событий. — Мы откроемся ему? Расскажем о Фаэтоне?

— Другого выбора у нас просто нет. Иначе он продолжит копать сам и свернёт себе шею, — уверенно, хотя и с ноткой волнения в голосе, ответила Бель. — Викт — ребёнок, да, но он достаточно умный и битый жизнью ребёнок. Он всё поймёт. И, что важнее, он поймёт, почему жизненно необходимо держать наш секрет в абсолютной тайне.

— А взамен мы поможем ему узнать о ситуации внутри этой новой субкаверны... — Вайз задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла. Логическая цепочка выстраивалась сама собой. — Видимо, вместе с нашей личностью ему придётся раскрыть ещё и правду о Николь, и о её «агентстве». Без полевых агентов нам там делать нечего.

— Возможно, ты прав... Хотя нет, кого я обманываю, ты точно прав, — Бель со стоном потерла виски, а её голос стал откровенно печальным. Она уже физически ощущала, как сильно эта затея ударит по их и без того скромному бюджету. — Значит, у нас появится новый срочный контракт для «Хитрых Зайцев», чтобы они пробрались в эту каверну и разведали, что там вообще происходит. А зная аппетиты Николь... дёшево это точно не обойдётся. Она с нас три шкуры сдерёт за срочность.

— Она нам должна, вот и вернёт нам долг... половину, — Вайз брякнул это на автомате, сам не до конца поняв, что только что процитировал одну из самых меметичных фраз Калывана из какого-то древнего мультика. Бель бросила на него удивленный взгляд, и брат поспешно кашлянул, возвращаясь к серьёзному тону. — Но это ладно. Деньги мы заработаем, с Николь сторгуемся. Тут возникает новый вопрос, уже более приземлённый и правовой.

Вайз развернулся к терминалу.

— Викт по бумагам — сирота. Как только его выпишут из больницы, городская система опеки автоматически переведёт его в другой приют. А значит, нам придётся официально оформлять над ним опекунство, если мы хотим забрать его к себе в команду и удержать в видеопрокате.

— Э-э-э... — Бель захлопала ресницами, вся её уверенность мигом улетучилась. Взламывать базы данных и водить прокси по кавернам было легко. Общаться с чиновниками — страшно. — Об этом я как-то так сразу и не подумала... А что для этого вообще надо, кроме кучи бумажек?

— Сейчас узнаем, — Вайз нажал пару клавиш на консоли. — Фея, проснись. Что входит в необходимый минимум при принятии сироты из приюта в семью?

Вайз и сам не знал всех бюрократических аспектов этой части закона, поэтому было гораздо проще и быстрее положиться в таком занудном вопросе на помощь их продвинутого ИИ.

На главном экране вспыхнула пульсирующая синяя сфера.

— Запрос принят. Обращаюсь к базам данных Департамента социальной защиты, — раздался в комнате безупречно-ровный, синтетический голос Феи. — По законам Нью-Эриду, акт под №1893 «О правах и обязанностях усыновляющей либо удочеряющей семьи», принятый на третий год после расширения Нулевой Каверны: Семья, принимающая к себе ребёнка из государственного приюта, обязана обеспечить ему не менее восьми квадратных метров собственной жилищной площади. Опекуны обязаны обеспечивать базовые потребности в сбалансированном питании, гигиене и квалифицированной медицинской помощи. Также, не менее двух раз в месяц, опекуны обязаны обеспечивать досуг ребёнка культурным, физическим или иным санкционированным видом отдыха...

Фея монотонным голосом продолжала вещать сухие строки из законодательства, от которых у обоих прокси начало сводить скулы.

— Так, хорошо, достаточно, Фея, спасибо, — Вайз потер глаза. — Бель, видимо, нам придётся сделать перестановку и добавить ещё одну кровать в жилой зоне на втором этаже. Восемь квадратов мы ему выделим. А ещё... к концу этой недели, к моменту его выписки, у нас на руках должен быть весь пакет документов с нотариальным заверением, справками о доходах и официальным согласием на опеку.

— Ненавижу бюрократию!!! — взвыла Бель. Она театрально запрокинула голову, схватившись за волосы, и начала комично скулить, переигрывая и изображая плач от жуткой обиды на город Нью-Эриду и его бездушную, перемалывающую нервы бумажную машину. — Они же выпьют всю мою кровь! Они заставят нас заполнять бланки ради получения бланков!

— Это будет очень сложная неделя, — философски констатировал Вайз, глядя на причитающую сестру.

В голове уже выстраивался чёткий план. Он прекрасно понимал, что весь этот адский сбор документов, походы по инстанциям и стояние в очередях придётся взять на себя — у него хотя бы хватит на это терпения. А вот сестре придётся в одиночку возиться с клиентами проката и, что самое страшное, с вечно недовольными проверяющими инспекторами из Департамента по правам детей, улыбаясь им своей самой невинной улыбкой.

— Да, — тихо добавил Вайз, выключая свет над терминалом. — Очень сложная и невероятно долгая неделя.

Через несколько минут, завершив сеанс связи в зашифрованном мессенджере Интернота «Тук-Тук», прокси остались в звенящей тишине опустевшего видеопроката. За окнами «Random Play» медленно сгущались неоновые сумерки Шестой улицы. Нью-Эриду, город, привыкший жить на пороховой бочке рядом с Кавернами, зажигал свои вывески, заливая мокрый после недавнего дождя асфальт кислотными оттенками розового, синего и желтого.

Вайз стоял у стойки, методично перебирая возвращенные за день кассеты, хотя его мысли витали далеко от классики кинематографа. Он думал о Викте. О том, как хрупок человеческий разум перед лицом эфира. Бель же сидела на высоком барном стуле, подперев щеку рукой, и бездумно смотрела на мигающую вывеску лапчиной генерала Чопа. Воздух в помещении был тяжелым от невысказанных тревог и ожидания. Они ждали, когда к ним заявится их «лучший», самый проблемный и, пожалуй, самый «честный» исполнитель.

Ждать пришлось недолго. Ровно в тот момент, когда Вайз потянулся, чтобы перевернуть табличку на двери надписью «Закрыто» наружу, мелодично звякнул медный колокольчик.

Дверь распахнулась с такой силой, что едва не ударилась о стеллаж с новинками боевиков.

— А вот и я! — Николь Демара, бессменный лидер агентства «Хитрые Зайцы», эффектно зашла в зал. Как и всегда, её появление больше напоминало выход суперзвезды на ковровую дорожку, чем визит наемницы в подпольный штаб. Её яркий наряд, казалось, бросал вызов самому здравому смыслу в условиях работы в Кавернах, но Николь всегда умела нести себя с грацией королевы, даже если в её карманах гулял ветер, а на банковском счету красовался внушительный минус.

Следом за ней, как всегда бесшумно, словно тень, скользнула Энби. Молчаливая девушка с пепельными волосами методично жевала огромный, истекающий соусом и плавящимся сыром многоэтажный бургер из соседней закусочной. Запах жареного мяса и специй мгновенно заполнил пространство видеопроката.

— А вот и я, — произнесла Энби, сделав паузу в жевании.

Она то ли пародировала свою начальницу, то ли действительно не понимала, как странно это звучит со стороны, дословно повторяя фразу Николь. Но учитывая её абсолютно невозмутимое, кукольное лицо, на котором не дрогнул ни один мускул, и её фирменный монотонный голос, лишенный всяких интонаций, это выглядело невероятно забавно. Казалось, она тонко и изощренно передразнивает названную сестру, хотя сама Энби, вероятно, вкладывала в эти слова лишь констатацию факта своего физического присутствия.

— Привет, девчонки! — Бель мгновенно спрыгнула со стула. Напряжение, сковывавшее её последние часы, немного отступило. Она радостно подошла к ним и крепко обняла подруг, словно ища в этом простом жесте спасение от собственных мрачных мыслей.

Вайз же предпочел остаться в рамках делового этикета. Он прекрасно знал, что стоит дать Николь хоть малейший повод, как она перехватит инициативу и начнет диктовать свои условия. Поэтому он не стал обниматься, не дал спровоцировать себя на шутки и просто, по-деловому, пожал девушкам руки, попутно щелкнув замком на входной двери и опустив жалюзи. Прокат официально закрылся.

— Сразу перейдем к делу или вначале выпьем чаю? — спокойным, ровным тоном предложил Вайз, глядя на Николь.

Её зеленые глаза хитро блеснули. Она почувствовала напряжение прокси.

— Давайте за чаем и обсудим. Люблю, когда клиенты гостеприимны. На второй этаж в жилую зону или сразу в подсобку к вашей супер-аппаратуре?

— В подсобку, — отрезал Вайз. — Я пойду поставлю чайник и принесу чашки. Бель, пока объяснишь в общих чертах суть заказа.

— Конечно.

Кивнув брату, Бель увлекла девушек за стойку, к скрытой двери.

Внутри, в тайной комнате, гудели мощные серверные стойки. Воздух здесь был прохладнее, пах озоном, горячим пластиком и тонким ароматом старой электроники. Десятки мониторов системы HDD (Hollow Deep Dive) отбрасывали на лица присутствующих мерцающие синеватые блики.

Бель усадила гостей на потертый, но на удивление удобный диванчик, который повидал не одну бессонную ночь. Сама она, подкатив скрипучее операторское кресло от главного терминала, села сбоку от небольшого журнального столика. Табурет напротив она предусмотрительно оставила для брата — Вайз, в силу своей паранойи и привычки контролировать ситуацию, всегда предпочитал сидеть спиной к глухой стене, чтобы держать единственный вход в поле зрения.

Вайз вернулся спустя несколько минут, неся на небольшом подносе четыре кружки с дымящимся, терпким зеленым чаем. Он аккуратно расставил их на столе, пододвинул блюдце с каким-то дешевым печеньем ближе к Энби, которая уже успела расправиться с бургером, и сел на свой табурет, сцепив пальцы в замок.

— Итак... — Бель подалась вперед, опираясь локтями на колени. Её лицо стало предельно серьезным, почти суровым. — У нас есть для вас очень важное, я бы даже сказала, критически срочное поручение, которое нужно выполнить в кратчайшие сроки. Необходимо войти в новообразованную субкаверну, которая даже не успела получить официальный классификатор от АИК, и собрать любые данные о том, что происходит внутри неё. Топографию, уровень эфирного фона, наличие мутантов — всё.

— Хм... — Николь откинулась на спинку дивана, по привычке накручивая розовый локон на палец. Её профессиональное чутье, отточенное годами выживания на улицах, тут же уловило подвох. Её мозг начал быстро обдумывать вводные данные, прикидывая соотношение рисков и потенциальной прибыли. — Зачем такая спешка? Новые каверны крайне нестабильны. Обычно даже официальные рейдовые группы ждут пару дней, пока эфирные потоки внутри не устаканятся. Зачем срочность?

— Эта субкаверна открылась прямо над зданием бывшего приюта, где вырос Викт, — Вайз ответил прямо, без обиняков, глядя Николь прямо в глаза. Не было никакого смысла скрывать то, что эти двое всё равно скоро узнают, работая с ними на постоянной основе. — И сегодня он по уши влип в неприятности из-за своего глупого, упрямого желания узнать, что там происходит.

Рука Николь, тянувшаяся к кружке с чаем, замерла в воздухе. Её напускная беззаботность моментально слетела, уступив место тревоге. — Насколько серьезные неприятности? — подалась она вперед. В её голосе внезапно прорезалось искреннее, нескрываемое волнение. Как бы она ни строила из себя циничную, готовую удавить за лишний денни наемницу, этот колкий на язык, вечно серьезный мальчишка-стажер из проката успел запасть ей в душу. Она помнила, как они не так давно гуляли вместе. Он напоминал ей о тех детях, которых она сама защищает и по сей день.

— Всё плохо? — Энби, до этого момента методично пережевывавшая печенье с тем же равнодушием, с каким уничтожала врагов, замерла. Она посмотрела прямо в глаза брату и сестре, и на её обычно непроницаемом лице, напоминающем маску фарфоровой куклы, отразилась неподдельная, глубокая тревога.

Бель сглотнула подступивший к горлу тяжелый ком. Ей всё ещё было физически больно вспоминать вид бледного, дрожащего мальчика на больничной койке. — Сейчас он в реанимации, — тихо произнесла девушка, опустив взгляд на свои руки. — Врачи поставили неутешительный диагноз: острое эфирное заражение второй степени, переходящее в критическую фазу. Если бы спасательные отряды не успели вовремя, если бы ему в полевых условиях не ввели экстренную, лошадиную дозу эфировыводящих препаратов… он бы уже начал мутировать. Мы бы потеряли его. Навсегда.

Вайз, видя, как тяжело сестре даются эти слова, обошел стол, положил руки ей на плечи и слегка сжал их в успокаивающем, поддерживающем жесте. Затем он перевел тяжелый взгляд на наемниц и взял продолжение рассказа на себя:

— Викт, в свойственной ему манере не доверять никому, кроме себя, надеялся хоть что-то разузнать о судьбе приюта. Он обратился к своему знакомому из Службы общественной безопасности, но в итоге оказался не в том месте и не в то время. Его схватила местная банда мародеров, орудующая в том районе, и в числе других случайных заложников переправила прямо внутрь открывшейся субкаверны, где у них был оборудован перевалочный пункт.

Вайз сделал паузу, собираясь с мыслями. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как гудят кулеры на серверах.

— Уже внутри, когда заложников начали проверять, выяснилось самое страшное, — продолжил юноша, и его голос дрогнул. — У Викта практически нулевое сопротивление к эфиру. Его организм вообще не фильтрует эфир каверн. Он начал разрушаться на клеточном уровне в первые же часы. К огромному счастью, ребята из СОБеЗа действовали достаточно жестко и быстро. Они сумели пробить периметр и эвакуировать заложников буквально за минуты до того, как процесс кристаллизации тканей стал бы необратимым.

— Ох… — Николь побледнела. Вся её бравада испарилась. Она прижала ладонь к губам и выглядела по-настоящему напуганной. Она видела, что эфир делает с людьми без защиты, видела эти жуткие метаморфозы, когда человек превращается в безмозглого, агрессивного монстра. Но, услышав конец короткой истории о том, что он жив, она всё же шумно, прерывисто выдохнула. — Он сейчас в больнице, я права? В безопасности?

— Да. Третья городская больница, специализированное закрытое отделение интенсивной помощи для зараженных эфиром. Территория охраняется, врачи дают осторожные, но положительные прогнозы.

— Хорошо… Фух, я поняла, — Николь закрыла глаза, сделала глубокий вдох и большой глоток уже успевшего немного остыть чая. Тепло напитка помогло ей унять дрожь в руках. Она открыла глаза, стараясь быстро собраться с мыслями и вернуть разговору привычное, прагматичное деловое русло. — Вы хотите, чтобы мы, как агенты, собрали информацию об этой новой субкаверне, чтобы вы могли принести её Викту прямо в палату. Чтобы успокоить его паранойю, я правильно поняла логику? Значит… вы окончательно решили раскрыться перед ним? Снять маски?

— Ты поразительно прозорлива, Николь, как и всегда, — Вайз слабо улыбнулся. — Да. Мы хотим полностью посвятить его в нашу главную тайну. Рассказать о том, кто такие Фаэтон. А ещё… нам придется рассказать ему, кто вы такие на самом деле, чем занимается агентство «Хитрые Зайцы» и почему именно мы можем достать данные из закрытой зоны.

— С ума сошли?! Он же сирота! Обычный, ничейный ребенок! — Николь всплеснула руками, едва не перевернув чашку. Её снова захлестнули эмоции, и она уже хотела было отказаться от контракта, категорически не желая втягивать непричастного мальчишку в грязный мир прокси, агнетов и каверн. — Его же после выписки просто передадут в другой государственный приют, перевезут куда-нибудь на другой конец города! Вы подвергаете его опасности, рассказывая такие вещи!

— Больше нет, — твердо, как ударом молотка, заявил Вайз, прерывая её тираду.

— Что «больше нет»? — не поняла Николь, моргнув.

— Мы берем его под свою официальную опеку, — подала голос Бель. В её глазах горела непреклонная решимость. — Документы уже в процессе оформления.

— Чего?! — Николь поперхнулась чаем, закашлявшись. Энби заботливо, но сильно похлопала её по спине, отчего та чуть не клюнула носом стол. — Так, стоп… Притормозите. Вы, два подпольных хакера, самые разыскиваемые прокси в Нью-Эриду, усыновляете подростка?! Зачем вам эта головная боль и внимание социальных служб?

— Николь, выслушай нас, — Вайз вернулся на свой табурет и устало потер переносицу. — Если мы этого не сделаем, этот маленький упрямец выйдет из больницы и снова попытается узнать всё сам. Он пойдет в обход законов, полезет в теневые сети, свяжется не с теми людьми и снова окажется по уши в смертельных неприятностях. Только на этот раз рядом не окажется ни спецназа СОБеЗа, ни удачи, чтобы его спасти. Мы с Бель решили забрать его к нам. Здесь, в прокате, он будет под нашим круглосуточным присмотром.

— Эх-х-х… — Николь картинно схватилась за голову, массируя виски, будто у неё началась внезапная, острая мигрень. Она откинулась назад, тяжело вздыхая и покачиваясь на диване, пытаясь переварить услышанное безумие. — Так, ладно. Вдох-выдох. Хорошо. С одной стороны, это благородно. В таком свете ваш план смотрится не настолько самоубийственно… Но, с другой стороны! Вы же понимаете, что такая разведка вслепую, да ещё и в абсолютно новой, не нанесенной ни на одну морковку каверне, пусть даже и с вашей гениальной навигацией — это дело далеко не простое? Мы не знаем, какие там монстры, какие аномалии, какой уровень заражения! Риски зашкаливают!

Вайз мысленно усмехнулся, хотя внешне остался непоколебимо серьезен. «Если Николь начала рассуждать о рисках и торговаться, значит, внутренне она уже согласилась. Клиент плотно сидит на крючке, осталось только договориться о цене».

— Ладно, Николь, раз уж мы перешли к делу, — Вайз нарочито медленно и задумчиво потер подбородок, глядя в потолок, словно производя в уме сложные математические вычисления. — Напомни-ка мне, сколько ты там нам была должна с прошлого раза? Кажется, сумма была весьма… приличной?

— Не-е-ет! Только не это! — взвыла Николь, понимая, к чему идет разговор. Казалось, она готова была прямо сейчас разрыдаться от осознания того, что её сейчас нагло, беззастенчиво опрокинут на деньги, сыграв на её долгах, а она и сделать ничего не сможет. Кармический и финансовый долг — штука суровая.

— Как насчет того, чтобы мы списали 2000 полихромов с твоего счета за эту вылазку? — начал агрессивный торг Вайз, бросая первую ставку на стол переговоров.

— Да это грабеж средь бела дня! Вы лишаете сирот последней корки хлеба! — яростно вступила в бой девушка, мгновенно забыв про слезы и вскочив с дивана. Её глаза метали молнии. — Вы издеваетесь?! Там внутри можно лоб в лоб столкнуться и с исследовательскими дронами АИК, и с рейдами зачистки СОБеЗа, и с отбитыми мудаками из КУЛАК-а! Я уже не говорю о диких эфириалах! Не меньше 10 000 полихромов, и это моя скидка для друзей!

— У вас будем мы в качестве персональных навигаторов-прокси. Мы проведем вас мимо всех патрулей и ловушек. Риски заблудиться или попасть в засаду минимальны. 3000 полихромов, — хладнокровно парировал Вайз, даже не моргнув.

— Да как у тебя язык поворачивается такое говорить?! — Николь уперла руки в бока, возмущенно пыхтя. — Мы ведь лучшие ваши полевые агенты! Ваши самые стабильные и постоянные клиенты! Мы ваш хлеб! 9000!

— И вы же, наши лучшие агенты, постоянно находите больше всего проблем на свою голову внутри каверн, игнорируя наши предупреждения и прибавляя нам седых волос, — едко подметил юноша, сложив руки на груди. — 4000. Это честная цена за час работы.

— Бель, ну скажи своему бессердечному брату! Не разбивайте моё заботливое и искренне любящее вас сердце! — Николь театрально прижала руки к груди, обращаясь к сестре прокси за поддержкой. — Я ведь к вам со всей душой прибежала по первому зову! Мы добровольно лезем в абсолютно неизвестную пространственную аномалию, о которой вообще нет ни байта информации в открытом доступе! Ни карт, ни сканов! 8000, не меньше! Мне же еще оружие чинить!

— Николь, ну включи логику и выключи жадность, какие 8000? — устало вздохнул Вайз, чувствуя, как от этого балагана снова начинает ныть голова. — Это крошечная, только что зародившаяся субкаверна, а ты цену задираешь так, будто мы отправляем вас в самоубийственную экспедицию в самое темное сердце Нулевой Каверны на поиски древних артефактов. 5000 полихромов. Моё последнее слово.

— Ха! Как бы не так! Вы же потом сможете всю собранную нашими потом и кровью уникальную картографическую информацию загнать в теневом сегменте нижнего Интернота и собрать все сливки с покупателей! Вы озолотитесь на наших спинах! Так что не меньше 7000!

— Да какие там к черту сливки, Николь? — Вайз уже начал терять терпение. — Агенты АИК круглосуточно мониторят алгоритмы обеих сетей. Они моментально вычислят и выловят нас, если мы только попытаемся слить добытую вами свежую информацию о зоне, которая находится под юрисдикцией города. Это прямой билет в тюрьму строгого режима для нас всех. Мы берем эти данные исключительно для Викта. Никакой коммерции. 6000. И ни одним полихромом больше.

Николь замерла, тяжело дыша после словесной перепалки. Она переводила взгляд с непроницаемого лица Вайза на сочувствующее, но твердое лицо Бель. Даже Энби перестала жевать и выжидающе смотрела на начальницу. Повисла долгая пауза.

— Ладно! Уговорили, демоны в человечьем обличье, по рукам! — Николь в отчаянии взмахнула руками, признавая поражение в этой битве. — 6500! Сойдемся посередине!

— 6000, — чеканя каждый слог, повторил Вайз, наклонившись над столом. — И не разбивай наши любящие сердца своей вопиющей, безграничной жадностью, Николь. На кону покой ребенка, которого ты сама называла другом.

— У-у-у… жестокие, бесчувственные эксплуататоры… — Николь обиженно надула губы, рухнув обратно на диван и скрестив руки на груди. Она прекрасно понимала, что дальше торговаться абсолютно бесполезно — Вайз уперся рогом. — Ладно. 6000 так 6000. Грабеж чистой воды, но ради Викта я пойду на эти жертвы. И… — она подозрительно прищурилась, готовясь к худшему. — Сколько я вам ещё должна буду после этого списания?

— Ровно столько же, — с ехидной, искренне торжествующей улыбкой посмотрел на сокрушающуюся девушку Вайз, делая глоток остывшего чая. — Ровно столько же.

Глава 13

Следующий вечер выдался не менее тяжелым. После первого дня изматывающей беготни по кабинетам Департамента социальной защиты, Вайз чувствовал себя так, будто в одиночку зачистил парочку каверн, причём без помощи банбу и их агентов. Он сидел на мягком диванчике в жилой зоне второго этажа, вытянув гудящие ноги, и с наслаждением вдыхал ароматы, доносящиеся с мини-кухни, ожидая, когда сестра закончит готовить ужин.

— Так, Бель, подведем итоги дня. У нас вырисовываются две монументальные проблемы, — начал Вайз, массируя виски. — Первая: инспекторы непреклонны. Мы не можем просто купить кровать, воткнуть её в углу зала и сказать, что это место Викта. По законам Нью-Эриду это пойдёт как грубое нарушение личного пространства ребенка, со всеми вытекающими штрафами и отказом в опеке. Вторая проблема еще хуже: Викт сейчас, по сути, человек-невидимка. Вся его личная карточка и оригиналы документов хранились в сейфе приюта, который сейчас находится немного… вне зоны доступа. Внутри аномалии.

— Хм… — Бель задумчиво постучала деревянной лопаткой по краю сковородки, убавив огонь на плите. — Проблематично. А что, если сыграть дурачков? Попросим «Зайцев» достать папку с документами прямо из каверны, а в опеке скажем, что забрали бумаги заранее, так как давно хотели оформить над ним опекунство?

— Теоретически… — Вайз откинул голову на спинку дивана, обдумывая эту идею. — Может, и сработает. Наглость — второе счастье. Но тогда появляется иная проблема. Документы, которые так внезапно и чудесно появляются из ниоткуда во время расследования инцидента, требуют хорошей смазки. То бишь, нам придётся отслюнявить приличную сумму ещё и на то, чтобы нужные люди сделали вид, что безоговорочно нам верят.

— Кому и сколько заносить? — деловито уточнила Бель, даже не моргнув. Жизнь прокси быстро учила прагматизму.

— Директору приюта, чтобы он задним числом подтвердил передачу дела. Благо, учитывая, что его заведение сейчас поглощено эфиром и у него полно других проблем, запросить он должен не так много. Но всё равно придётся потрясти копилку. А вот с комнатой придётся что-то решать прямо сейчас. Завтра придет комиссия.

— Может, поселим его в одну из наших спален, а сами переедем в зал? — предложила девушка, выкладывая ужин на тарелки. — На диване спать не так уж и плохо.

— Видимо, придётся. Только вот… кто именно будет съезжать?

Бель медленно повернулась к брату. Её огромные глаза наполнились вселенской печалью, губы слегка задрожали. — Братик… ты же не выгонишь свою дорогую, любящую, милейшую, добрейшую и самую хрупкую сестрёнку спать в холодный зал на диван? — Бель часто-часто заморгала, виртуозно выдавливая из себя блестящую крокодилову слезу.

Вайз тяжело вздохнул. Он прекрасно знал, что его сестра — та ещё актриса без Оскара, и эта слеза не стоила и ломаного денни, но противиться этому взгляду был физически не способен. Он просто обреченно махнул рукой, уже мысленно прикидывая, куда будет перетаскивать свои вещи и как уместит ноутбук на журнальном столике.

Встав с дивана, Вайз подошел к кухонному гарнитуру. Он быстро соорудил себе небольшой бутерброд с сыром для перекуса перед основным блюдом. Затем он подошел к готовящей девушке со спины, мягко обнял её за плечи и устало уткнулся подбородком ей в макушку.

— Язва… — с теплой улыбкой пробормотал юноша, вдыхая запах её шампуня. — Но моя язва. А ещё эта хитрая язва очень вкусно готовит, так что так уж и быть, зал в моем распоряжении.

— Хвали меня больше! — Бель наигранно и гордо вздёрнула носик, хихикнув над его незатейливой шуткой. — Твоя жертва не будет забыта, о великий старший брат.

— Кстати о наших делах, — Вайз вернулся на место, сел обратно на диван и, откусив кусок сырного бутерброда, невнятно спросил: — Николь уже сообщила, когда её команда сможет выполнить поручение и нырнуть за документами?

— Пока нет, — Бель поставила перед ним дымящуюся тарелку. — Говорит, у них сейчас идет плановое ТО. Пока механику Билли полностью не проверят, суставы не смажут и оптику не откалибруют — ни в какую каверну они не пойдут.

— Логично. Тогда ждём. Без их главной огневой мощи и сильнейшей боевой единицы действительно нельзя соваться в неисследованную зону, — согласился Вайз, принимаясь за еду. — Кто знает, какие эфириалы там успели завестись.

— О, чуть не забыла! Мне сегодня Эллен звонила, — добавила Бель, усаживаясь рядом и скрещивая ноги по-турецки. — Спрашивала, куда пропал Викт и что с ним стряслось. Оказывается, пока у неё шли школьные экзамены, у неё вообще ни на что времени не было. Только сегодня выдохнула и снова смогла вспомнить о существовании жизни за пределами учебников.

— Ноль процентов осуждения, сто процентов понимания, — понимающе кивнул Вайз. — Экзамены вЭриду — вообще вещь важная, нужная и страшная. И что ты ей ответила?

— Правду, — Бель просто пожала плечами, подцепляя еду вилкой. — Рассказала про инцидент и больницу. Эллен, конечно, поворчала для приличия, но обещала на днях заскочить к мелкому, проведать его и принести нормальной еды.

— Понятно. Значит, голодным он там не останется. Уверен, что к нему ещё и Мана заскочит, да и Энби с Николь наверняка заглянут, когда закончат с заказом. Так что скучать этому угрюмому партизану в четырех стенах точно будет некогда. Главное, чтобы больница выдержала столько посетителей.

***

Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой, Мой грустный товарищ, махая крылом, Кровавую пищу клюет под окном,

Клюет, и бросает, и смотрит в окно, Как будто со мною задумал одно. Зовет меня взглядом и криком своим И вымолвить хочет: «Давай улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора, Туда, где синеют морские края, Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»

От невыносимой, удушающей больничной скуки действительно хотелось лезть на стену или, на худой конец, соорудить петлю из простыней.

Викт лежал на жесткой кушетке, чувствуя себя безвольным овощем. Всё его существование сейчас сводилось к созерцанию идеально ровного, побеленного потолка третьей городской больницы. Время в этих стенах тянулось пластилиновой, бесконечной лентой. Слева от кровати мерно и раздражающе тихо тикал медицинский штатив, на котором покачивался прозрачный пластиковый пакет. Капельница со специальным физраствором и эфироблокаторами голубоватого оттенка медленно, капля за каплей, вливала в его вены жизнь, попутно сковывая движения. Вставать строго-настрого запретили. Настоящие ироды! Садисты и иуды в белых халатах!

Делать было абсолютно нечего. Единственным развлечением оставалось чтение трещин на штукатурке и мысленное декламирование старых стихов, которые он когда-то заучивал в приюте. Хотя, если быть до конца честным, иногда в этом унылом графике появлялся проблеск разнообразия. Три раза в день суровая медсестра приносила ему поднос с едой. Викт подолгу, с унылым видом жевал пресные паровые котлеты и безвкусное пюре — «очень полезную диетическую пищу», как утверждали врачи. Парень ненавидел больницы всей душой. Для него, привыкшего к свободе, этот стерильный покой был хуже тюрьмы.

— Привет, узник. Как загремел сюда? — спокойный, тягучий и чуть насмешливый голос внезапно порвал привычную, почти осязаемую тишину палаты.

Викт вздрогнул. Этот голос он узнал бы из тысячи. Чертовски знакомый, слегка ленивый тон.

— Эллен! Дарова! — Викт попытался приподняться на локтях, отчего катетер в вене неприятно натянулся. — А я тут, видишь, развлекаюсь. Лежу, в потолок смотрю. Знаешь, он мне даже отвечать иногда начинает, когда солнце заходит. Очень интересный собеседник, рекомендую.

— Ясно. Значит, помимо капельницы тебе ещё и помощь хорошего психиатра понадобится, — Эллен вяло покивала своим мыслям, даже не пытаясь скрыть легкую усмешку.

Она подошла ближе, и её фирменный акулий хвост слегка качнулся за спиной, едва не задев прикроватную тумбочку. Одним быстрым, привычным движением она взлохматила и без того растрепанную шевелюру парня, заставив его недовольно фыркнуть.

— Я к тебе, кстати, не одна пришла. Со мной моя коллега по работе.

Только после этих слов Викт нашел в себе силы принять полусидячее положение на кушетке и по-настоящему сфокусировать взгляд на гостях. Точнее, на гостьях.

— Нани?.. — само собой вырвалось у него, и глаза парня округлились от удивления.

Перед ним стояли Эллен и ещё одна девушка. И обе они были одеты в… форму горничных. Вторая посетительница была заметно ниже Эллен, хрупкого телосложения, и, казалось, пыталась буквально сжаться в размерах, чтобы стать как можно незаметнее. Она явно безумно стеснялась своего наряда, хотя в нём не было абсолютно ничего вызывающего или пошлого. Обычное, классическое темное платье горничной с аккуратным белым фартуком, длинный подол, закрывающий колени, строгий воротничок. Вполне стандартная, чистая рабочая одежда профессионального домашнего персонала. Но на фоне больничного кафеля это выглядело максимально сюрреалистично.

— Эллен… Пипец. Вы чего, на косплей-пати по дороге заскочили? Или решили подработать клинингом в реанимации?

Ответ прилетел незамедлительно. Эллен, не теряя своего сонного и невозмутимого выражения лица, молниеносно протянула руку и ощутимо ущипнула Викта за бок. Не просто ущипнула, а ещё и провернула пальцы, отчего парень едва не взлетел над кушеткой, глухо взвыв от неожиданности. Девушка посверлила его своим тяжелым взглядом из-под челки, но Викта было не остановить. Поток глупостей и защитной иронии изголодавшегося по общению подростка лился рекой:

— Или ты решила, что суровые мейды могут спать на ходу и смотреть на своего больного друга как на… Ай! Ай-яй-яй! Стой, не надо! Ухо оторвёшь!

Эллен ловко перехватила его за ухо, слегка потянув вверх. Её девичьи пальчики казались тонкими и хрупкими, но хватка у неё была поистине железной — сказывались постоянные тренировки и специфика работы в «Виктории».

— Укушу в следующий раз, — ровным тоном пообещала она. Это прозвучало как полушутка, но, зная особенности Эллен, Викт решил больше не рисковать своими частями тела. — Ладно, проехали. Давай серьезно. Со мной пришла тебя навестить моя коллега по агентству и хорошая подруга — Корин. Познакомься, этого хама, язву и несносного нарушителя режима зовут Викт. Викт, аналогично — это Корин.

— Эй! Никакой я не хам! И не язва! — проворчал парень, потирая горящее ухо свободной от капельницы рукой. — Впрочем, чего ещё можно было ожидать от вечной любительницы леденцов? Тебе платье-то на талии часто перешивать приходится из-за сладкого, а, Эллен?

В следующую секунду по его многострадальной голове со свистом прилетело свернутым в трубочку глянцевым журналом, который Эллен держала в руке. Удар был не сильным, скорее поучительным, но звук получился громким.

— Э-это… н-некультурно! Такое говорить девушке… — вдруг раздался тихий, невероятно высокий и робкий голосок.

Корин, стоявшая чуть позади, сцепила пальчики на своем фартуке. Она сильно заикалась от волнения, а её лицо залила густая краска смущения. Девушка старательно прятала взгляд, изучая носки своих начищенных туфель.

И в этот момент Викт просто завис. Он смотрел на эту маленькую, робкую горничную и чувствовал, как внутри него с треском срабатывают все защитные барьеры. Черт. Это было стопроцентное, прямое попадание по его внутренним «братским» кнопкам. Прошлое в очередной раз напомнило Викту, что он был братом — пусть не родным, а всего лишь крёстным, но всё же братом. Вся его напускная бравада и колючая броня, которую он так старательно выстраивал перед окружающими, осыпались мелкой крошкой перед этим робким, беззащитным созданием. Видеть, как девчушка буквально съёживается под натиском его дурацких шуток, было выше его сил. В груди шевельнулось то самое, почти забытое чувство ответственности, заставляющее отложить в сторону все саркастичные колкости.

— Да, прости… — Викт неловко отвёл взгляд от этой милоты в белом передничке и свободной от капельницы рукой почесал затылок, отчаянно пытаясь справиться с внезапно нахлынувшим смущением. — Был неправ, признаю. Эллен, извини. Просто… понимаешь, здесь действительно так тоскливо одному. Стены эти белые давят, капельница капает со скоростью капля в час… На стены лезть хочется от безделья. Вот я и… в общем, язык мой — враг мой, не сдержался.

Старшеклассница как-то по-особенному, с хитрым прищуром посмотрела на него. Её янтарные кошачьи глаза скользнули с лица Викта на замершую у кровати Корин, и на губах акулы-горничной расплылась едва заметная, но крайне ехидная улыбка. Она явно раскусила его с одного взгляда. Поняла, что этот колючий парень моментально растаял и послушно поджал хвост, стоило Корин подать голос. Однако комментировать это вслух Эллен не стала — пожалела подругу. Она прекрасно понимала: если сейчас отпустить парочку двусмысленных шуточек, то Викту-то будет всё равно, он парень привычный, а вот бедная Корин от смущения может вообще провалиться сквозь землю.

— Проехали, мелкий. Будем считать, что ты осознал свои ошибки, — Эллен великодушно махнула рукой, возвращаясь к своему привычному, слегка сонному состоянию. — В общем, расклад такой: у меня ещё куча дел по работе, шеф ждёт отчёты, так что мне пора бежать. А вот у Корин сегодня свободное время. Ей в любом случае нужно практиковаться, учиться ухаживать за… скажем так, вредными пациентами и увереннее чувствовать себя с людьми. Так что побудешь сегодня её живым учебным пособием.

— Ха! — Викт не удержался от слабой усмешки и тепло улыбнулся испуганной горничной. — Понял. Если хочешь чему-то научиться — потренируйся на кошках, да? Что ж, я идеальный кандидат.

— Вот и отлично, договорились, — Эллен полезла в свою объёмную сумку и выудила оттуда плотный бумажный пакет с логотипом какого-то канцелярского магазинчика с Шестой улицы. — Кстати, чуть не забыла. Не скучай тут, писатель. Бель по секрету нашептала мне, что ты начал набрасывать какие-то сюжеты. Так что я заскочила по дороге и купила тебе пару приличных тетрадей в твердом переплете и несколько хороших ручек.

Эллен сделала шаг к кушетке, положила пакет на прикроватную тумбочку рядом со стаканом воды и снова бесцеремонно потрепала Викта по волосам. Её пальцы мягко скользнули чуть выше, аккуратно почесав его чувствительные кошачьи локаторы. Викт невольно прикрыл глаза от удовольствия, а его уши на макушке сами собой забавно дернулись в такт её движениям.

— Если что-то понадобится — не стесняйся, говори. Корин здесь как на важном экзамене, она тебе во всём поможет. Но предупреждаю сразу, ушастый: не вздумай гонять девочку по пустякам и капризничать, понял меня? — Эллен строго погрозила ему пальцем, хотя в глубине её глаз плясали весёлые искорки.

— Пф-ф. Я тебе что, инвалид какой-то? — фыркнул Викт, стараясь вернуть себе независимый вид, хотя уши всё ещё подёргивались от приятных поглаживаний. — Не безрукий и не хромой. Если мне что-то действительно понадобится — я вполне способен разобраться со своими проблемами сам. Не люблю я все эти нежности и чужую помощь, когда могу справиться в одиночку.

Гордость парня всегда шла впереди него. Принимать заботу он соглашался лишь в самых крайних случаях — когда ситуация катилась в бездну и выбора попросту не оставалось.

— У тебя строгий постельный режим, установленный врачом, — безапелляционно отрезала Эллен, уже разворачиваясь к выходу из палаты и поправляя на ходу свой белоснежный фартук. — Так что отставь свой дурацкий характер в сторону, расслабься и получай удовольствие от первоклассного сервиса «Виктории».

— Я бы сейчас очень двусмысленно пошутил про «сервис горничных» и «удовольствие», — тихонько пробормотал Викт, косясь на пунцовую Корин, которая, казалось, сейчас вообще зажмурится от страха, — но так уж и быть, поберегу нервы культурной части нашей сегодняшней делегации.

Эллен лишь тихо хмыкнула на его ворчание, напоследок ободряюще подмигнула Корин и бесшумно выскользнула из палаты. Тяжелая дверь мягко закрылась за её спиной, отсекая любые звуки из больничного коридора.

В палате воцарилась оглушительная, почти осязаемая тишина. Слышно было только, как мерно шуршит раствор в трубке капельницы и как за окном, где-то далеко на улице, гудят моторы редких автомобилей.

Корин стояла у самого края кровати, замерев как испуганный суслик. Её маленькие ладошки были намертво вцеплены в края фартука, а плечи мелко подрагивали. Она смотрела строго в пол.

Викт вздохнул, понимая, что инициативу придется брать в свои руки, иначе она так и простоят в молчании до самого вечера.

— Ну... привет ещё раз, Корин, — максимально мягко и спокойно, насколько позволял его мальчишеский голос, произнес он. — Слушай, ты это... присаживайся, что ли? В ногах правды нет. Вон там, в углу, стул стоит свободный. Придвигай его поближе, не стесняйся. Я, конечно, выгляжу сейчас не очень презентабельно со всеми этими трубками, но уверяю тебя — я абсолютно не кусаюсь. Честно-честно.

Корин несмело, едва слышно шурша подолом платья, подошла к углу палаты. Она взялась за спинку тяжелого стула, придвинула его к кровати и присела на самый краешек. Девушка сложила руки на коленях, то и дело поправляя складки своего белоснежного передника. Было видно, что ей невероятно неловко, но она искренне старалась перебороть свою природную застенчивость.

— Так... вы ведь так и не рассказали, как попали в больницу, — тихо начала Корин, решив всё же проявить инициативу и завязать разговор.

Она тут же прикусила губу, сообразив, что тема болезни и госпитализации — не самая приятная для застрявшего в четырёх стенах парня. В её больших глазах промелькнуло искреннее раскаяние, но слово, как известно, не воробей.

Викт лишь беззаботно махнул рукой, показывая, что всё в порядке.

— Да по глупости своей я сюда загремел, Корин. По исключительной глупости и собственной самоуверенности, — парень вздохнул, уставившись на капельницу, в которой медленно формировалась очередная прозрачная капля. — В общем, дело было так. Наш приют накрыло внезапно открывшейся субкаверной. Ну, знаешь, как это бывает в Новом Эриду — сидишь, никого не трогаешь, а тут бац, и эфирное искажение прямо за углом. Вместо того чтобы сидеть тихо и ждать спасателей, я решил проявить инициативу. Захотел разузнать, почему эту чертову дыру никак не могут закрыть. Попёрся искать своего хорошего знакомого из СОБеЗа… но вместо этого умудрился вляпаться по самые уши и угодил в заложники к местной банде рейдеров каверн.

Корин испуганно охнула, прижав ладошку к губам. Её глаза округлились.

— Меня вместе с остальными несчастными решили уволочь на их временную базу, которая находилась уже глубоко внутри каверны, — спокойно продолжал Викт, хотя в его голосе промелькнула тень пережитого страха. — А у меня, чтоб ты понимала, сопротивляемость к эфиру практически нулевая. Обычный человек там за пару часов превратится в эфириала, а я бы, наверное, и тридцати минут не протянул. Повезло просто нереально: мне успели вколоть сильные эфировыводящие препараты, а буквально через несколько минут подоспели наши безопасники с тяжелым снаряжением. Накрыли банду, а меня — прямиком сюда, под капельницу, откачивать.

— Какой ужас! — искренне выдохнула девочка. В её голосе дрожали неподдельные слёзы сопереживания. Она так сильно сжала кулачки, что побелели костяшки пальцев. — Это ведь… это безумно опасно! А если бы они опоздали?! Вы… то есть, как можно было так рисковать?

В её интонациях послышались робкие нотки желания отчитать непутёвого пациента, прямо как старшая сестра. Но Корин тут же спохватилась, вспомнив, что она здесь «на работе», и виновато опустила голову.

— Корин, ну пожалуйста, веди ты себя со мной как с равным, а не как с важным шефом, — ехидно улыбнулся Викт, заметив её замешательство. — Я тут, считай, просто тестовый образец для твоих тренировок, а не какая-то важная шишка с золотой ложкой во рту и белым воротничком. Расслабься. А то, что я идиот — я и сам прекрасно знаю. Но, как говорится, быть дураком у нас не запрещено законом, так что таких, как я, в мире полно. Я бы даже сказал, что на сто лет вперёд припасено с запасом.

Корин несмело улыбнулась, её плечи наконец немного расслабились. Она бросила быстрый взгляд на бумажный пакет, который оставила Эллен.

— Ну... а может, расскажете, что вы пишете? Эллен упоминала какие-то наброски.

Викт картинно вздохнул и состроил самую обиженную гримасу, на какую только был способен.

— Корин, ну умоляю! Давай на «ты». Я ведь младше тебя! Причём прилично так младше, года на четыре, а то и на все пять. А ты мне всё «вы» да «вы». Чувствую себя каким-то дряхлым дедом на приёме у терапевта.

— Ой! — Корин забавно вскинула руки, густо покраснев. — Мне… мне четырнадцать. Ладно, извини. Викт, верно? Так о чём… о чём ты пишешь? — она с трудом, но всё же заставила себя перейти на «ты», робко улыбнувшись.

Глаза Викта мгновенно загорелись тем самым фанатичным огнём, который бывает только у творческих людей, нашедших благодарного слушателя. Он даже забыл про ноющее ухо и капельницу.

— О, это потрясающая история! — воодушевленно начал он, активно жестикулируя свободной рукой. — Представь себе мир, совсем непохожий на наш Новый Эриду. Там нет каверн и эфира, зато есть люди с суперспособностями. Герои и злодеи, которые ведут вечную войну, но играют по строгим, неписаным правилам — как в казаков и разбойников. Но это лишь фасад. На самом деле в этом мире существуют три чудовища — колоссальные, непостижимые создания, которые раз в несколько месяцев приходят, чтобы стирать с лица земли целые мегаполисы и медленно уничтожать человечество. И перед лицом этой угрозы всем суперам, и добрым, и злым, приходится объединяться, чтобы хотя бы попытаться сдержать это абсолютное зло!

Корин слушала его затаив дыхание. Описанный мир казался ей пугающим, но безумно кинематографичным.

— Но самое главное, — Викт понизил голос до заговорщицкого шепота, подаваясь вперед. — Это история не о великих воинах в сияющих доспехах. Это история о девушке, которая лишь немного старше тебя. Её зовут Тейлор Эберт. Ей всего пятнадцать лет, она круглая сирота по матери, у неё куча проблем в школе, где её нещадно травят одноклассники, и… довольно жуткая, непопулярная суперсила. Она умеет управлять насекомыми. Представляешь? Не летать, не стрелять лазерами из глаз, не крушить стены голыми руками, а повелевать миллионами жуков, пауков, мух, многоножек и ос.

При упоминании насекомых Корин заметно вздрогнула, на её милом личике отразилась смесь искренней брезгливости и лёгкого ужаса. Она даже инстинктивно подобрала ноги под стул, словно прямо сейчас из-под больничной койки Викта могла выползти армия тараканов.

— Ой… — тихо пискнула она, передёрнув плечами. — Насекомые? Но это же… это же так неприятно. И совсем не похоже на обычных прекрасных супергероев из комиксов.

— В том-то и вся фишка! — Викт победно вскинул указательный палец, сияя от восторга. — Тейлор всей душой мечтает быть защитницей слабых, совершать подвиги, помогать людям. Но когда твоё оружие — это рой кусачих шершней и ядовитых пауков, общество изначально видит в тебе монстра. В свою первую же ночь на патрулировании она пытается спасти город от настоящего психопата, но её случайно принимают за опасную злодейку. И чтобы разузнать планы настоящих преступников, Тейлор решает… внедриться в их банду. Притвориться одной из них. Она думает: «Я побуду плохой совсем чуть-чуть, разузнаю всё и сдам их героям». Но грань между добром и злом оказывается слишком тонкой, и вскоре она понимает, что те, кого называют «злодеями», порой ведут себя куда благороднее и честнее, чем заносчивые «герои» в цветастых костюмах.

Корин слушала, практически не мигая. Её робкое смущение постепенно уступало место искреннему, глубокому интересу. Для девочки, которая сама постоянно боролась со своими внутренними страхами и неуверенностью, история о Тейлор, идущей против всего мира ради того, во что она верит, неожиданно оказалась очень близкой.

— И… и что же с ней будет дальше? — тихо спросила Корин, подавшись чуть вперёд и забыв про свою привычную зажатость. — Она… она справится? Не станет по-настоящему злой?

— А вот это, моя дорогая Корин, пока самый главный секрет, который мне только предстоит записать в те новые тетради, что принесла Эллен, — Викт заговорщически подмигнул ей и с улыбкой откинулся на подушки. — Но обещаю: скучно точно не будет. Там будут и предательства, и невероятная дружба, и такие битвы, от которых дух захватывает.

Он посмотрел на притихшую горничную. На её лице больше не было того панического страха, с которым она заходила в палату. Теперь перед ним сидела просто увлечённая, милая девчонка, и Викт почувствовал, как на душе у него впервые за все эти унылые больничные дни стало по-настоящему тепло. Скука отступила, оставив после себя приятное предвкушение творчества и хорошей компании.

Глава 14

Тяжелая дверь палаты распахнулась от такого мощного пинка, что едва не слетела с петель, жалобно звякнув ограничителем о стерильно-белую стену. Внутрь ярким багровым вихрем ворвался Билли Кид. Его красная кожаная куртка со множеством заклепок задорно поскрипывала при каждом движении, а металлические суставы издавали характерный, ни с чем не сравнимый гул приводов.

— Шкет! Здарова, мелкий! Живой! — громогласно пробасил робот, раскинув руки в стороны для объятий.

В следующее мгновение Билли, не рассчитав траекторию своего триумфального заноса, зацепил бедром прикроватную тумбочку. Она угрожающе покачнулась. Новенькие тетради в твердом переплете, заботливо оставленные Эллен, поехали к краю, а стоявшая рядом плетеная корзинка с яркими спелыми фруктами — принесенная новоприбывшими гостями — едва не совершила полет на пол. К счастью, Билли проявил чудеса своей хваленой реакции и в последний момент успел поймать корзину кончиками металлических пальцев, глухо выругавшись динамиком.

Вслед за этим шумным недоразумением в палату, как всегда бесшумно и плавно, вошли Энби и Некомата. На лице Энби, как обычно, не отражалось ровным счетом никаких эмоций, кроме легкого гастрономического интереса к упомянутым фруктам, а кошачьи ушки Некоматы забавно подергивались от обилия больничных запахов, которые ей явно пришлись не по душе. Николь среди них не было — видимо, лидер гоп-компании снова погрязла в бесконечных подсчетах долгов, налогов. Но то, что вся её банда пришла навестить Викта, уже само по себе было жирным знаком качества. В мысленном блокноте парня напротив имени Николь автоматически зажегся теплый, благодарный пунктик.

— Бил! Энби, Нека! — лицо Викта мгновенно озарилось широкой, счастливой улыбкой во все тридцать два зуба. Вся больничная хандра и скука испарились без следа. — Приветствую в моей скромной вотчине! Хлеб-соль предложить не могу по причине строгого режима, но я вам безумно рад! Как вы там? Как жизнь на свободе? Что нового на воле?

Парень буквально засыпал друзей вопросами, приподнимаясь на локтях. И только в этот момент он вспомнил, что в палате они не одни.

— Ой, совсем забыл про этикет! — спохватился Викт, указывая свободной рукой на сжавшуюся в углу девушку. — Ребят, знакомьтесь. Это Корин. Мой личный строгий надзиратель и, без преувеличения, самая обаятельная горничная во всем Новом Эриду. Корин, в свою очередь, с гордостью представляю тебе эту банду: Билли Кид — страстный фанат «Звездных рыцарей», мастер пафосных поз и по совместительству самый меткий стрелок на всем Диком Западе. Рядом с ним — Энби Демара, девушка немногословная, но очень понимающая, особенно если дело касается бургеров. И Некомия Мана, можно просто Некомата — обладательница самых чутких ушек в этой компании.

Корин, на которую внезапно обратилось столько внимания, казалось, на секунду забыла, как дышать. Тем не менее, профессиональная выучка агентства «Виктория» взяла верх над природной робостью. Девочка плавно поднялась со стула, аккуратно присобрала пальчиками края своего белоснежного фартука и выполнила безупречный, изящный книксен, словно находилась не в обшарпанной больничной палате, а на королевском приеме.

— Мы… мы уже знакомы, но мне всё равно безумно приятно еще раз поздороваться со всеми вами, — тихонько проговорила она.

Её голосок слегка подрагивал от волнения, а пальцы продолжали судорожно теребить ткань платья, выдавая крайнюю степень нервозности. Столько ярких и шумных личностей в одном маленьком помещении явно перегружали её скромную зону комфорта.

— Да, мы мельком пересекались не так давно, — кивнула Энби. Она замерла у изножья кровати, засунув руки в карманы куртки. Её взгляд скользнул по фигуре Корин. Спартанское красноречие и лаконичность Энби, конечно, были её визитной карточкой, но общаться с ней из-за этого порой бывало непросто. — Ты сегодня одна?

— М-мне дали возможность потренироваться… — Корин робко сцепила руки в замок перед собой. — Попрактиковаться в том, как правильно взаимодействовать с больными и оказывать им поддержку.

Викт не удержался и, приняв максимально авторитетный вид, глубокомысленно покивал головой:

— Логично. А если нужно чему-то научиться — то тренироваться надо на кошках.

Он внутренне усмехнулся, ожидая, что эта фраза повиснет в воздухе глупым недоразумением. Всё-таки культурный пласт старого мира, откуда он черпал свои шуточки, здесь, в Новом Эриду, был практически полностью утерян. Большинство людей посчитали бы это просто странным бредом.

Но реакция последовала незамедлительно. И пришла она оттуда, откуда никто, кроме самого Викта, не ожидал.

— Ха-ха-ха-ха! — динамики Билли разразились громовым, дребезжащим смехом, от которого зазвенели стеклянные ампулы на медицинском столике. Робот со всей силы хлопнул себя ладонью по металлическому бедру. — Чертяка! Ты и этот фильм знаешь?! «Терминатор», «Операция «Ы»… Парень, да у тебя отличный вкус на классику! Что дальше выдашь? Цитаты из старых вестернов про ковбоев без страха и упрека?

Викт довольно зажмурился. Какое же это было непередаваемое облегчение — знать, что в этом безумном мире постапокалипсиса есть хотя бы один мыслящий жесткий диск в теле андроида, способный понять его специфический юмор.

— Мы чего-то не поняли? — Некомата забавно наклонила голову набок, точь-в-точь как любопытная птица. Её кошачьи ушки затрепетали, а взгляд выражал крайнюю степень недоумения. Она переводила глаза с Билли на Викта и обратно. — При чём тут кошки? Корин ведь не кошка. И вообще, это какой-то ваш секретный шифр?

— О, пушистая моя подруга, это очень, просто невероятно старый фильм! — Билли поднял палец вверх, принимая позу наставника. — Пожалуй, один из самых древних шедевров кинематографа, какие только сохранились в архивных базах данных. Настоящее сокровище ушедшей эпохи! Но ладно, мы тут вообще-то по делу.

Робот резко посерьезнел (насколько это было возможно для безликого андроида со светящимся визором) и сделал шаг ближе к кушетке Викта.

— Мы пришли сказать, шкет, что чертовски рады, что ты выкарабкался из этой передряги с каверной. Ты заставил нас понервничать, честное слово. Но раз уж ты идешь на поправку и зубы скалишь — значит, жить будешь. А еще… — Билли заговорщически понизил громкость своего динамика до свистящего шепота. — Когда ты наконец выпишешься из этой стерильной обители зла и вернешься в прокат, тебя там будет ждать очень важная новость.

— Новость? — Викт заинтересованно приподнял бровь. — Какая еще новость?

— О-о-о, братишка, это не просто новость, — подала голос Некомата, хитро прищурив свои зеленые глаза и довольно повиливая хвостом. — Можно сказать, она перевернет весь твой привычный мир. Изменит его на «до» и «после». Разделит жизнь на две половины!

Викт обреченно вздохнул и со стоном повалился обратно на подушки, стараясь не задеть иглу капельницы.

— И, конечно же, вы мне прямо сейчас ничего не расскажете… Будете мариновать меня в неведении, пока у меня от любопытства уши не отвалятся. Ну и ладно. Ничего. Терпение — добродетель, как говорят мудрецы. Я подожду. Но учтите, если это окажется розыгрышем Николь, я вам этого не прощу!

***

— Вы готовы? — синтезированный, но идеально ровный голос Вайза раздался из вокобулятора крошечного банбу Эоса, который стоял у самого края мерцающего, нестабильного разлома.

Вокруг него царила напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом эфирной аномалии. «Хитрые Зайцы» проводили последнюю, ставшую больше ритуальной, проверку снаряжения.

Николь методично, отработанными до автоматизма движениями, щелкнула защелкой поясной аптечки, проверила целостность упаковок и сроки годности на ампулах с экстренным эфировыводящим. Затем её взгляд скользнул по каждому члену команды, оценивая их готовность. Энби, бесстрастная как всегда, провела пальцем по лезвию своего энергетического клинка, убеждаясь в его идеальной остроте, и коснулась индикатора на заплечном аккумуляторе — полный заряд. Билли Кид, стоявший чуть поодаль, закончил быструю диагностику своих систем; его оптический сенсор на мгновение вспыхнул красным, а механические пальцы с характерным щелчком провернули барабан одного из массивных револьверов, сверяя количество патронов.

Лишь Некомата не утруждала себя подобными действиями. Она стояла в расслабленной позе, лениво помахивая хвостами и подрагивая ушками, словно просто ждала начала интересной игры.

— Готовы, — голос Николь вначале прозвучал немного сдавленно от нервного напряжения. Она сделала короткий, глубокий вдох, отбрасывая прочь все посторонние мысли, и уже твёрже и увереннее закончила: — Ну... погнали наши городских.

— Тогда, удачи всем нам, — безэмоционально ответил Вайз. Эос, его механический аватар, кивнул своей металлической головой и, получив безмолвную команду, первым сделал решительный шаг в искаженное марево разлома.

Стоило только остальным последовать за ним, как вся группа испытала настоящий сенсорный шок. Мир за гранью перевернулся. Вместо привычного, хоть и искаженного, ломаного пейзажа городского квартала, который должен был сохранить хотя бы призрачные очертания знакомой архитектуры, их глазам предстала чуждая, выжженная панорама.

Разрушенные остовы зданий тонули в густом, раскаленном воздухе. Земля под ногами, где по логике должен был лежать потрескавшийся асфальт или бетонные плиты, оказалась сухой, растрескавшейся почвой красноватого оттенка, с которой при каждом шаге поднимались клубы едкой пыли. И жара. Невероятная, удушающая жара, словно кто-то распахнул перед ними дверцу гигантской доменной печи. Было полное ощущение, что они шагнули не в эфирную аномалию посреди Нового Эриду, а прямо в сердце безжизненной пустыни под двумя палящими солнцами.

— Где мы? Что тут, чёрт возьми, происходит?! — Николь тут же обернулась к маленькому банбу, инстинктивно ища объяснений у Вайза. Но даже через синтезатор голоса было понятно, что их прокси-проводник озадачен не меньше. Окружающее пространство радикально контрастировало со всеми данными, что были в его архивах.

— Мне требуется время для точного определения вашего положения, — прозвучал ответ. — Немедленно уйдите в тень. Этот зной может измотать вас гораздо быстрее, чем любой противник.

Группа, не сговариваясь, начала двигаться к ближайшему полуразрушенному зданию. Оно еще сильнее выбивалось из общего пейзажа. Архитектура была безошибочно узнаваема — это был типичный жилой блок Нового Эриду, но как он мог оказаться посреди этой пустоши? И почему расстояние между ним и следующим строением было таким огромным, неестественным? Улицы района, где открылась аномалия, были плотно застроены. Здесь же царил простор, пугающий и неправильный.

Укрывшись в тени бетонного скелета, «Зайцы» ждали вердикта Вайза. Эос неподвижно стоял, его сенсоры сканировали окружающее пространство.

— Сигнатуры и эфирные частоты подтверждают: эта субкаверна определенно относится к одной из известных нам макрокаверн, — наконец доложил он. — Но вот что странно… я не могу с точностью определить, к какой именно. Данные противоречат друг другу.

— И что ты предлагаешь? Ты можешь нас вести вслепую? — напряженно спросила Николь.

— Отрицательно. Чтобы проложить безопасный маршрут, мне необходимо понять, какая из больших каверн является материнской для этой. У каждой из них свои особенности построения внутренней архитектуры, каждая — это лабиринт со своими собственными правилами и ловушками. Не зная правил, мы слепы.

— Так что нам делать? Возвращаться?

— Это один из вариантов. Но есть и другой, — голос Вайза оставался спокойным. — Для начала, мне нужно увидеть, какие эфириалы здесь обитают. Тип местной фауны позволит отсеять как минимум половину возможных вариантов. Далее — только искать характерные особенности, свойственные каждой отдельной макрокаверне. Впрочем… оглядывайтесь почаще. Мне нужно как можно больше данных о геометрии этого места. Такие принципы, как золотое сечение или асимметрия, тоже могут сказать о многом.

Николь кивнула, её лицо снова стало решительным. План был рискованным, но он был.

— Хорошо. Значит, идём немного поохотимся, — она перехватила поудобнее своё оружие и начала цепким взглядом выискивать в пыльной мгле любое движение. Нужно было найти мелкую дичь, устроить короткий и шумный бой, чтобы привлечь к себе внимание особей покрупнее и посильнее.

***

Завязать бой и пошуметь оказалось просто, даже слишком просто. Небольшой патруль из четырех кристаллических Альпак и двух Мандрагор, окопавшихся на руинах второго этажа, оказался идеальной мишенью. Вся проблема заключалась в тактической позиции врага: Мандрагоры с возвышенности могли относительно свободно осыпать своих собратьев усиливающими и защитными спорами.

— Билли, — голос Николь был резок и четок, — твоя цель — Мандрагоры. Не давай им времени кастовать, сбивай концентрацию, расстреливай без остановки. Энби, Некомата — вы наш фронт. Ваша задача — выводить Альпак по одной, не давайте им сбиться в стадо. Я страхую по мере возможности.

Стоило только плану прозвучать в эфире, как Энби, коротко кивнув, сорвалась с места, превратившись в размытый силуэт.

Тандем ближнего боя сработал как единый, отлаженный механизм. Энби, сблизившись с первой Альпакой, ушла от размашистого диагонального удара кристаллическим тесаком, сместившись в противоход, и её энергетический клинок вспорол сухожилия на ноге монстра. В то же мгновение с другой стороны, словно тень, материализовалась Некомата. Два её коротких клинка с хирургической точностью вонзились в ахиллесово сухожилие второй ноги. Эфириал пошатнулся, заваливаясь вперед, но добить его девушки не успели.

Сверху раздался мерзкий, вибрирующий гул. Обе Мандрагоры одновременно наложили защитное поле на раненого союзника. Клинки, нацеленные в ядро, с противным стеклянным скрежетом отскочили от внезапно укрепившейся кристаллической плоти. Билли только-только начал прицельный обстрел, но монстры поддержки, еще не потерявшие концентрацию от полученного урона, успели спасти своего товарища.

Тем временем оставшиеся трое Альпак, взревев, рванули в атаку. Николь была вынуждена с первых же мгновений боя применить заряженный выстрел. Её тяжелое оружие выплюнуло сгусток тёмной энергии, который, взорвавшись перед наступающими, создал небольшой гравитационный колодец. Двух монстров тут же затянуло в вязкое поле искажения, их движения замедлились до черепашьих. Но третий, оказавшийся чуть в стороне, прорвался к девушкам.

Не тратя времени на почти обездвиженную, но защищенную цель, Энби рванула наперехват новому противнику. Некомата тенью следовала за ней. Удар Альпаки на сей раз был прямым, колющим. Энби, вместо блока, выполнила изящный пируэт, уводящий её с линии атаки, и с набранной инерцией нанесла рубящий удар по кристаллическому воротнику, защищавшему шею монстра. Броня с треском разлетелась. Некомата, не мудрствуя лукаво, просто проскользнула под брюхом зверя и, выходя из подката, кошачьей пружиной взмыла ему на спину, всаживая оба клинка прямо в открывшееся, беззащитное ядро.

Пока эфирный зверь с тихим гулом рассыпался в пыль, Некомия использовала его спину как трамплин, оттолкнулась ногами и рванула к самому первому, недобитому врагу. Энби же бросилась к тем двоим, что всё ещё барахтались в гравитационном поле её сестры.

Николь присоединилась к Билли, сосредоточив огонь на Мандрагорах. Под градом выстрелов концентрация одной из них наконец была сбита — и поток усиливающей энергии иссяк. К несчастью, вторая всё ещё продолжала накапливать энергию.

Некомата, добравшись до первой Альпаки, в акробатическом прыжке пригвоздила её к земле и хладнокровно добила. А вот у Энби внезапно возникли серьезные проблемы. Вторая Мандрагора всё же успела завершить своё заклинание, окутав одного из союзников мерцающим щитом. Он принял удар Энби на себя, не пошатнувшись, и тут же начал контратаку. Эффект гиперброни сработал в самый неподходящий момент. Энби пришлось отступать, но второй освободившийся эфириал тут же отрезал ей путь к отступлению своей атакой. Едва успев среагировать, девушка припала к земле, и кристаллический клинок со свистом пронесся над её головой.

Она оказалась в смертельной ловушке. Атака первого эфириала стала продолжением комбинации и должна была раздавить замешкавшуюся девушку. Но тут в дело вмешался Билли. Грохот его крупнокалиберных револьверов разорвал воздух. Несколько точных выстрелов в сустав атакующей руки монстра заставили его на долю секунды пошатнуться. Этого хватило. Энби ушла из-под удара резким перекатом и вновь объединилась с Некомией.

Устранив наконец первую Мандрагору, Николь переключилась на поддержку своей штурмовой группы. Точные выстрелы из её пушки заставляли Альпаку отшатываться, не давая развить атаку. Не мешкая ни секунды, Некомия ринулась вперёд, теперь уже первым номером. Превратившись в размытую молнию, она прервала замах Альпаки, почти отрубив ему руку с оружием, а Энби завершила комбинацию безжалостным, точным выпадом прямо в центр ядра.

Последнего монстра они атаковали вдвоём, заходя со спины. Энби вновь нанесла удар по воротнику, разбив его. В ту же секунду Некомата, догнав подругу, с разворота ударила ногами по лезвию её клинка, вкладывая в удар всю свою массу и инерцию. Усиленное лезвие прошло сквозь монстра, уничтожив вместе с остатками брони и само ядро.

Тем временем Билли хладнокровно добил последнюю Мандрагору. Бой был окончен. В раскаленном воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих эфирных останков и тяжелым дыханием девушек.

— В тень, — голос Николь полный решимости, разрезал раскалённый воздух. — Отдыхаем и готовимся искать новых эфириалов. Без точной навигации мы отсюда не выберемся, даже если выполним задание и найдём эти проклятые документы.

Она отдавала приказы, прекрасно осознавая, что в этом пекле её единственно верный способ проявить заботу о команде — это холодная координация действий. Опустившись на обломок стены, она впилась взглядом в неподвижную фигурку Эоса, безмолвно спрашивая, к каким выводам пришёл их прокси-проводник.

— Это странно, — раздался в ответ бесстрастный синтезированный голос Вайза. — Обычно эфириалы уже начали бы стягиваться к источнику такого шума. Но я не регистрирую ни одной новой сигнатуры в радиусе сканирования. Ничего не понятно... Что касается убитых, то Альпаки и Мандрагоры — это слишком распространённые виды. Они встречаются практически во всех известных нам кавернах. Эта информация бесполезна для определения нашего местоположения. Сколько времени вам нужно на отдых?

— Пять, может, семь минут, и выдвинемся дальше, — ответила Николь, проводя тыльной стороной ладони по влажному лбу. — Здесь ещё кое-что не так. Слишком мало эфирных отложений и кристаллов. Я никогда не видела настолько... пустой каверны.

— И не только это, — подал голос Билли, его оптический визор тускло мерцал, обрабатывая данные. — Тут аномальная баллистика. Мои сенсоры зафиксировали, что смещение пуль к земле было на три сотых процента больше, чем должно быть. Больше, чем за пределами каверны или в любой из тех, где мы бывали.

Слова робота повисли в воздухе, внезапно сделав удушающую жару ещё более гнетущей.

— Влияние на гравитацию? — тут же уточнил Вайз. — Или это может быть повышенная плотность воздуха? Вы чувствуете, что дышать труднее?

— Жара, — коротко бросила Энби. — В таком пекле мы бы не заметили такую мелочь, как чуть более плотный воздух. Всё заглушает жара.

— Сенсоры банбу не регистрируют эффект теплового миража от раскалённой земли, что само по себе аномально, — продолжил Вайз. — Можете взглянуть вдаль, на дорогу? Есть ли там эффект дымки, марева или нечто подобное?

Некомата кошачьим, стремительным движением метнулась к ближайшему оконному проёму. Она высунула голову наружу, и её чуткий взгляд пробежался сначала по растрескавшейся земле, а затем по остовам далёких зданий.

— От земли — нет. Воздух над ней абсолютно чистый, — доложила она, снова прячась в спасительную прохладу. — А вот возле зданий этот эффект есть... И да, здесь, внутри, дышать будто бы значительно легче. — Чтобы убедиться, она снова высунулась наружу, сделала пару коротких, жадных вдохов и тут же вернулась обратно. — Точно. Снаружи воздух будто выжигает лёгкие, а здесь... здесь он прохладный.

— Это может быть просто контрастным эффектом от тени, или это явно аномальное воздействие? — Вайз уже заносил новые данные в свою систему, не теряя сопряжения с Эосом.

— Маловероятно, — прозвучало из уст обычно молчаливой Энби. — Ощущение такое, будто мы находимся не в полуразрушенном здании, а внутри дома с работающим кондиционером. — Она перевела взгляд на Николь. — Есть идеи, что делать?

— Секунду, — Николь поднялась, открутила крышку фляги и шагнула за порог. Она брызнула немного драгоценной воды на раскалённые камни. Жидкость встретила поверхность с коротким, злым шипением и испарилась, не оставив и следа. Вернувшись внутрь, она повторила то же самое, плеснув водой на пыльный бетонный пол. Капли собрались в тёмное влажное пятно, которое лениво впитывалось в пыль. — Жара аномальна. Она распространяется на всё, что находится вне стен, но внутри зданий её нет. Камни снаружи раскалены.

— Итог: аномальная температура и гравитационное воздействие. Это уже неплохой набор данных, — заключил Вайз. — Продолжайте следить за окружением. Если завязываете бой, старайтесь переносить его в здания или заканчивайте как можно быстрее, чтобы не истощать себя в этом пекле. — Прокси дал короткую рекомендацию и замолчал, погрузившись в вычисления.

— И так понятно, — фыркнула Николь, обводя взглядом свою группу. Напряжение и усталость уже отступили. — Отдохнули? Тогда продолжаем. Идём в северном направлении, перебежками от здания к зданию. И воду экономим. Нам ещё обратно топать неизвестно сколько.

Группа продолжила свой путь. Теперь их продвижение превратилось в короткие, быстрые перебежки по раскалённому пространству между зданиями, стараясь двигаться в темпе, достаточно быстром, чтобы минимизировать время под палящим небом, но достаточно размеренном, чтобы не обливаться потом и не терять драгоценную влагу.

Два следующих здания оказались пустыми, молчаливыми скелетами, не таящими в себе ни угроз, ни ответов. А вот в третьем их ждал хаос.

Едва переступив порог, они наткнулись на отчаянную сцену: группа исследователей АИК, зажатая в угол плотным кольцом эфириалов. Их последний защитник, боец в потрёпанной силовой броне, отчаянно парировал яростные удары массивного Хати; его клинок дрожал от напряжения, и было видно, что он вот-вот падёт. Над головами перепуганных учёных зависли два крылатых Арлауна, в их раскрытых, похожих на цветы, пастях уже клубилась смертоносная энергия. Довершал картину единственный оставшийся после долгого боя Фавн — хромая на одной целой и одной полуразрушенной ноге, он неумолимо приближался к своим беззащитным жертвам.

Времени на разработку плана не было.

Энби сорвалась с места, превратившись в размытый силуэт. Она достигла бойца АИК за мгновение до того, как когти Хати должны были разорвать его броню, рывком выдернула его из-под удара и в то же мгновение выставила жёсткий блок своим клинком. Оглушительный скрежет металла о кристалл разорвал воздух. От чудовищной силы удара Энби проехала несколько метров назад по бетонному полу, увлекая за собой спасённого.

Одновременно с этим эфирная пушка Николь выплюнула два ослепительных сгустка энергии. Они с безупречной точностью влетели прямо в накапливающие заряд пасти Арлаунов. Последовавшие взрывы сдетонировали нестабильную энергию прямо внутри монстров, заставив их оглушённо забиться в воздухе. Этим воспользовалась Некомата — кошачьей пружиной она метнулась к наиболее опасным целям дальнего боя, стремясь прикончить их, пока они были дезориентированы. Билли же хладнокровно взял на себя раненого Фавна, чтобы остальные могли сосредоточиться на более серьёзных угрозах.

— Кто вы такие? Что вы тут делаете?! — панически закричала одна из исследователей, но её тут же заставил замолчать другой, более старший на вид мужчина, просто зажав ей рот ладонью.

— Заткнись и не мешай им нас спасать, идиотка! — шикнул он на женщину. Крепко схватив её за запястье, он начал вдоль стены оттаскивать её к месту, где заняла позицию Николь, чтобы не путаться под ногами у бойцов и не вынуждать их отвлекаться на защиту.

Бой разгорелся с новой силой. Энби пришлось принять на себя всё внимание разъярённого Хати, уводя его атаки в сторону и выигрывая драгоценные секунды, пока боец АИК не пришёл в себя. Оправившись от шока, тот с рёвом бросился на монстра, нанося удар в спину и переключая его внимание на себя. Тем временем Некомата и Николь теснили Арлаунов, но добить их никак не получалось. Крылатые твари оказались проворными и постоянно маневрировали, стремясь вырваться из ближнего боя и сделать залп по Николь, которая в этом дуэте выполняла роль поддержки. Некомата едва успевала провести одну-две атаки по одному эфириалу, как второй уже уходил на опасную дистанцию.

Билли решил свою задачу с брутальной эффективностью. Полагаясь на массу своего кибернетического тела, он мощным пинком сбил Фавна с ног и, не давая тому подняться, разрядил в его уязвимое ядро два полных барабана своих револьверов. Чудовище распалось на кристаллическую пыль. Видя, что Энби и боец АИК вдвоём успешно сдерживают Хати, Билли принял решение помочь девушкам. Он открыл шквальный огонь по одному из летающих монстров, заставляя того постоянно уворачиваться и освобождая Николь от необходимости тратить энергию на перекаты. Этого оказалось достаточно. Некомата, получив свободу действий, молниеносным выпадом прикончила сначала одного, а затем и второго Арлауна.

Теперь всё внимание группы было обращено к Хати. Три бойца ближнего боя — Энби, Некомата и их новый союзник из АИК — устроили вокруг монстра смертельную карусель, постоянно сменяя друг друга и не давая ему ни секунды передышки. В это же время Николь и Билли обрушили на него шквал огня, сбивая его мобильность и выбивая куски брони, создавая всё новые и новые трещины. Окружённый и израненный, Хати вскоре был уничтожен.

— Фух... — парень с клинком тяжело опёрся на своё оружие, уперев его в пол, и громко выдохнул. — Вовремя же вы появились. Я уж думал, всё, здесь мы и кончимся.

— Кто вы такие? Что вы делаете здесь? Вы вообще незаконно проникли... — что там ещё собиралась выкрикнуть истеричная исследовательница, уже никого не интересовало. Старший учёный, не говоря ни слова, коротко и жёстко ткнул её кулаком в живот. Женщина согнулась пополам, задыхаясь от боли и шока.

— Заткнись, истеричка. Прошу прощения, — он повернулся к Николь. — Я Бенжен, старший в этой группе. Вы оказались здесь невероятно вовремя. Если бы не вы, наш последний защитник погиб бы вслед за остальными. Спасибо, что спасли нас. И всё же... не могу кое в чём не согласиться со своей коллегой. Кто вы и зачем вы здесь?

У мужчины был низкий, приятный слуху голос. Он говорил спокойно и плавно, но за этим спокойствием чувствовались стальные нотки человека, привыкшего командовать и брать на себя ответственность.

— Агентство деликатных поручений «Хитрые Зайцы», — представилась Николь, предпочитая умолчать, что их "поручение" — это не совсем законный поиск документов. — Мы здесь по одному заказу на поиск.

— Слышал о вас... — Бенжен на мгновение задумался, оценивающе оглядывая их группу. — Думаю, мы можем сделать вид, что кроме нас здесь никого не было. Если вы понимаете, о чём я.

— Великолепное предложение, — Николь позволила себе лёгкую улыбку. — В таком случае, не поделитесь ли информацией? Нам нужно знать, к какой макрокаверне относится это место, и где здесь находится здание детского дома.

— Папаго, — без колебаний ответил Бенжен. — А приют вы найдёте, если пойдёте на восток отсюда. Примерно в получасе пути. Но не рекомендую туда соваться. По нашим данным, там запредельная концентрация эфириалов.

— Спасибо, — Николь кивнула и повернулась к своей команде. — Отдых пять минут, и идём.

— Пока вы отдыхаете, может, расскажете, что необычного вы заметили в этой каверне? — женщина-исследователь, та самая, что до этого была на грани паники, очевидно, сумела взять себя в руки. Её голос всё ещё оставался высоким и немного писклявым, но панические нотки в нём сменились деловитой настойчивостью.

— Повышенная гравитация. Аномальная жара, которая действует только снаружи, в то время как внутри зданий царит прохлада. И почти полное отсутствие эфирных кристаллов. Это то, что мы успели заметить, — Николь говорила с неизменной уверенностью и спокойствием, давая понять, что ситуация под её полным контролем.

— Про гравитацию мы не знали... хм... — женщина нахмурилась, и её пальцы забегали по экрану планшета. — Тогда становится ясно, почему силовая броня так быстро изматывает бойцов. Увеличенная нагрузка на сервоприводы и суставы...

— Может быть, вы в свою очередь поделитесь сведениями? — мягко надавила Николь.

— На самом деле, дополнять особо нечего. Или почти нечего, — исследовательница не отрывалась от своего устройства. — Эта каверна, как и все субкаверны макросистемы Папаго, имеет спиралевидное строение. В центре всегда находится точка с наибольшей концентрацией эфира и, как следствие, эфириалов. А выходы... выходы из таких каверн почти никогда не бывают скрыты.

— Спасибо и на этом. А почему такую опасную субкаверну до сих пор не могут закрыть или зачистить?

— Это секретная информация, — отрезала женщина. Она подняла глаза от планшета, и во взгляде её промелькнуло что-то похожее на сожаление, смешанное с упрямством протокола. Не говоря больше ни слова, она просто отвернулась и ушла к своей группе, оставив вопрос висеть в воздухе.

— Ну, и на том спасибо, — тихо, почти про себя, произнесла Николь, устало приваливаясь к обломку стены. Она закрыла глаза на мгновение, обдумывая новые вводные.

— Папаго... это неприятно, — тут же раздался голос Вайза из коммуникатора Эоса. — Но теперь я с уверенностью могу определить архитектуру этого места и смогу вывести вас наружу по оптимальному маршруту. Кстати, могу дополнить картину: основываясь на данных АИК и наших собственных наблюдениях, здесь вы больше не встретите иных типов эфириалов. Только Хати, Фавны, Арлауны, Мандрагоры и Альпаки. В целом, пусть и неприятная комбинация, но вполне предсказуемая и уничтожаемая.

— Я с этим не спорю, Вайз, — Николь открыла глаза и с досадой посмотрела в потолок. — Но ты же слышал, что она сказала. Приют — это центр спирали. Эпицентр. Лезть в такое гнездо — чистое самоубийство. Чёрт, взорвать бы там всё к чёртовой матери, но тогда с документами можно будет распрощаться...

Она задумчиво прикусила ноготь, её мозг лихорадочно просчитывал варианты. Риск был огромен. Потерять всю группу из-за бумажек, пусть и очень важных, было бы верхом глупости. Но и отступить, провалив задание, было не в её правилах.

— Мы идём в прокат. Нужно обдумать, как нам выполнить это задание и остаться с головами на плечах.

Глава 15

— В общем, ситуация ясна, — Вайз нарушил гнетущую тишину, царившую в подсобке. Его компьютерное кресло мерно поскрипывало, пока он, откинувшись на спинку, качался взад-вперёд, устремив задумчивый взгляд в потолок, испещрённый проводами. — Самим нам не справиться. Нужна помощь со стороны. Бель, твои мысли?

— Соваться в самый центр каверны без серьёзного подкрепления — чистое самоубийство, тут вы все правы, — отозвалась Бель. Она сидела прямо на рабочем столе, среди разбросанных инструментов и корпусов жёстких дисков, и её поза выражала одновременно и усталость, и готовность к действию. — Но вот кого звать? Кого ни позови, придётся выкладывать всё начистоту: зачем, что и почему. А это лишние риски. — Она на мгновение задумалась, перебирая в уме кандидатов. — Из тех, кто достаточно квалифицирован... может, Триггер?

— Нет, — голос Энби прозвучал резко и безапелляционно. Она отрицательно качнула головой, и в её глазах промелькнула тень дурных воспоминаний. — Ее появление может спровоцировать Солдата-11 на агрессию. Это в лучшем случае усложнит задание, а в худшем — полностью его провалит. — После истории с «возрождением Серебряной армии» Энби меньше всего на свете хотела снова провоцировать сестру. Раны были ещё слишком свежи, и ворошить это осиное гнездо душевных терзаний не хотелось никому.

— Тогда... блин, — Бель с досадой стукнула ладонью по столу. — Нанимать каких-нибудь безымянных «отмычек» совсем не хочется.— Она произнесла это слово с нескрываемым отвращением. Этот циничный термин как нельзя лучше описывал реальное назначение таких наёмников. Одноразовые инструменты. Люди, которых бросают в самое пекло, чтобы проверить, можно ли там пройти основной группе. Живой щит, приманка, расходный материал. Да, тем, кто умудрялся выжить, платили щедро, но это ничуть не отменяло того факта, что их отправляли на верную смерть.

— Может, попытаемся уговорить «Викторию»? — подала голос с дивана Николь. Она и сама была категорически против использования «отмычек». Это било по репутации, они были ненадёжны и стоили целое состояние. Николь была куда более прагматичной и, возможно, несколько более чёрствой сердцем, чем остальные, и не скрывала этого в кругу друзей. Тем не менее, даже она опустилась бы до такой низости лишь в самом крайнем, самом отчаянном случае.

— Ну, Эллен, я уверена, согласится помочь, — Бель с сомнением покачала головой. — А вот остальные... Викт, просто беспризорный мальчишка. — Ей хотелось верить в своих знакомых, но червячок сомнения точил её изнутри. Одно дело — дружеская помощь, и совсем другое — лезть в мясорубку, из которой можно и не вернуться.

— Я наберу Ликаону. Номер должен был сохраниться, — решил Вайз. Его кресло перестало скрипеть. — Может, они и согласятся нам помочь. Он решительно встал и направился на задний двор, к парковке. В их неплохо экранированной подсобке сотовая связь работала отвратительно.

Выйдя на свежий воздух и прислонившись к теплому от солнца борту машины, Вайз поднёс телефон к уху. После нескольких долгих гудков на том конце ответили.

— Агентство «Виктория», Ликаон у аппарата.— Мягкий, баритон и безупречно вежливая манера общения всегда были визитной карточкой этого волка-дворецкого. Так же, как и его идеальный костюм и строгий профессионализм.

— Ликаон, это Вайз. Прокат «Random Play». У нас есть... некоторая просьба. Мы оказались в весьма затруднительном положении, и это явно не телефонный разговор. — Голос Вайза был поначалу спокоен, но под конец фразы всё же дрогнул, выдавая его волнение.

В трубке на мгновение повисла тишина. — Насколько серьёзное затруднение?

Вайз глубоко вздохнул, подбирая слова. — Обстоятельства работы схожи с теми, при которых мы с вами впервые встретились.

Последовала ещё одна пауза, но на этот раз короче. Ответ был чётким и деловым. — Я вас понял. К вам подойдёт Рина, примерно через час. Будьте готовы встретить её и изложить суть вашего положения.

Этот час было решено потратить с максимальной пользой: на столе появились закуски, а команда занялась структурированием всей известной информации, формулируя конкретную просьбу и цели, которые они перед собой ставят. За этими делами никто и не заметил, как назначенное время встречи незаметно подкралось к ним.

Дверной колокольчик не звякнул. В прокат просто вошла высокая, стройная девушка. Светло-серые, почти серебристые волосы длинным водопадом спадали ей на спину, а янтарного цвета глаза казались двумя глубокими омутами, в которых можно было безвозвратно утонуть. Лёгкая, едва заметная улыбка на её губах создавала образ доброго, заботливого родителя. Строгая, но элегантная одежда лишь подчёркивала её фигуру, не опошляя, а, наоборот, вознося образ горничной до уровня высокого профессионала своего дела.

— Добрый день, — тихий и уверенный голос прозвучал в абсолютной тишине проката, отчего все присутствующие едва не подпрыгнули на месте. Никто не заметил её появления до того, как она заговорила. Даже те, кто знал об этой почти сверхъестественной особенности Александрины, вздрогнули от мимолётного испуга. Эту даму не зря заочно сравнивали с призраком.

— Ох… Привет, Рина. Ты нас немного напугала, — Бель инстинктивно схватилась за сердце. — Но не важно. Мы хотим попросить помощи у агентства «Виктория». В недавно открытой субкаверне нам нужно достать документы из сейфа. Проблема в том, что сейф находится в здании, которое является самым центром этого места. Там кишмя кишат эфириалы, и одна лишь группа «Хитрых Зайцев» не сможет выполнить это задание без безвозвратных потерь.

— Как интересно, — в голосе Рины не было ни удивления, ни сочувствия, лишь холодный профессиональный интерес. — Не поделитесь ли, что за документы вам нужны и, главное, зачем? Это задание от кого-то со стороны?— Всем показалось, что в её голосе промелькнули нотки подозрения.

— Нет, это не чьё-то поручение. Мы сами просим у вас помощи, — ответил Вайз, шагнув вперёд. Он говорил уверенно и честно, понимая, что лгать в таких вещах бессмысленно. — В сейфе находятся дела и документы, необходимые для принятия в семью одного ребёнка. Мы… в общем, мы хотим взять его под опеку.

— Надо полагать, вы хотите принять в семью того мальчика, Викта? — глаза Рины на мгновение потеплели. — Я наслышана о нём от Корин. Очень интересный и творческий ребёнок. Эллен как-то просила нашу малышку присмотреть за ним. — Её голос стал отстранённым, словно она погрузилась в свои мысли или воспоминания, но при этом удивительным образом не теряла нити разговора.

— Мы не знали, что… — начала было Бель, но её мягко прервал Билли.

— Прости, мы забыли рассказать об этом. Совсем из головы вылетело, замотались мы с этой экспедицией.

— Понятно. Тогда, да, вы правы, Рина, — подтвердил Вайз, снова встречаясь с ней взглядом. — Мы решили взять мальчика на попечение и раскрыться перед ним.— Он пытался прочесть хоть что-то в её янтарных глазах, найти ответ на незаданный вопрос, но, не найдя ничего, кроме спокойной глубины, отвёл взгляд.

— Хорошо. Я передам ваши слова Ликаону. Мы вместе подумаем, сможем ли вам помочь. До конца дня вам сообщат о нашем решении.— Сделав изящный реверанс, Рина развернулась и летучей, бесшумной походкой удалилась из видеопроката так же внезапно, как и появилась.

Теперь оставалось только ждать. А самое неприятное, как всем известно, — это ждать и догонять.

***

Просторная гостиная агентства «Виктория» дышала аристократичным уютом и спокойствием. Приглушённый свет хрустальных бра мягко ложился на панели из тёмного дерева, отражался в корешках книг и подчёркивал глубокий изумрудный цвет бархатной обивки мебели.

Во главе массивного дубового стола, закинув ногу на ногу, в глубоком кресле сидел Ликаон — безупречный волк-дворецкий. Он изящным жестом поправил манжету белоснежной рубашки и обвёл присутствующих внимательным взглядом.

— Итак, господин Мэйфлауэр выразил определенную заинтересованность в судьбе мальчика. Ему, по большому счету, всё равно, где именно тот будет жить, поэтому он предоставил нам свободу действий. От себя добавлю, что ребёнком интересуется не только наш мэр, — волк слегка подался вперёд, сцепив пальцы в замок. — Эллен, ты провела с ним достаточно много времени, тебе слово.

Эллен, вечно уставшая акула-горничная, вальяжно развалилась на кожаном диване напротив. Она лениво перекатывала во рту леденец на палочке, полуприкрыв глаза.

— Викт — неординарный ребёнок, — она нехотя вынула леденец, её лицо приняло чуть более сосредоточенное выражение. — Может быть ветреным, как и любой кошачий, а может — упрямым и дотошным, если дело касается чего-то ему интересного. Нашу первую встречу я вряд ли когда-нибудь забуду... этот котёнок умеет произвести впечатление. — Эллен скрестила руки на груди и слегка нахмурилась, отводя взгляд в сторону. — И я хочу ему помочь.

Ситуация явно не располагала к привычной лени. Как ни крути, мальчишка слишком быстро перешёл из разряда «головной боли» в разряд «проблемного друга». Девушка уже привыкла к его постоянному вниманию и игривым шалостям, но прекрасно знала: Викт бывает очень разным. В один момент он — беззаботное дитя, а в следующий — серьёзный собеседник, выдающий удивительно глубокие мысли. Будь он постарше, они могли бы стать по-настоящему близкими друзьями. Но даже нынешний формат общения её вполне устраивал. А кто в здравом уме пожелает названному брату зла? Уж точно не она.

— Исчерпывающая характеристика. Я вижу, ты искренне заинтересована в том, чтобы обеспечить ему достойное будущее, — Ликаон понимающе кивнул, его пушистые уши слегка дернулись. — И, полагаю, это правильно. Талантам нужно давать возможность расти. — Затем он перевёл взгляд на их самую юную сотрудницу: — Корин?

Робкая горничная, до этого момента напряжённо сидевшая на самом краешке пуфика, вздрогнула. Она нервно теребила побелевшими пальцами кружевной подол своего фартука.

— Н-ну, эм… он добрый. И весёлый. И пишет очень интересно… — Корин густо покраснела, её взгляд заметался по полу. Но, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она зажмурилась и выпалила на одном дыхании: — Я тоже хочу ему помочь! А ещё он друг Эллен!

Сорвавшись под конец почти на писк, девочка вскочила с пуфика и проворно юркнула за спинку дивана, прячась за Эллен. Акула лишь устало вздохнула и картинно закатила глаза к потолку, но отстраняться не стала, позволяя подруге использовать себя как надёжный щит.

— Замечательно. Ты молодец, Корин, делаешь большие успехи и становишься увереннее, — Ликаон тепло, по-отечески улыбнулся девочке, показав краешек клыка, после чего посмотрел чуть левее и выше. — Рина?

Элегантная призрачная дева плавно парила в воздухе возле высокого книжного шкафа, не касаясь ногами пола. На её лице играла загадочная, умиротворённая полуулыбка, свойственная заботливой матери.

— Я не знаю, какой он, этот Викт. И прямых распоряжений на его счёт нам не поступало, — Рина говорила отстранённо, плавно покачиваясь в воздухе. Она сложила ладони на уровне груди, её янтарные глаза смотрели словно сквозь стены. — Но если Эллен и Корин хотят помочь, я не возражаю. К тому же, возможно, присматривать за малышом будет куда проще, если он окажется под опекой Фаэтона.

Несмотря на видимую отрешённость, Рина всегда стояла горой за своих коллег. Раз уж девочки решили ввязаться в эту историю ради маленького тирена, она пойдёт с ними. Не отпускать же их в опасную субкаверну одних.

— Решено. В таком случае, вы втроём возьмётесь за это поручение, — Ликаон плавно, без единого лишнего звука поднялся с кресла. Он привычным, отточенным жестом одёрнул свой жилет и учтиво приложил руку к груди. — Мне же следует вернуться к своим прямым обязанностям и продолжить обеспечивать безопасность господина мэра. Заканчивайте свои текущие дела, и завтра можете отправляться на задание.

Волк почтительно кивнул своим подчинённым, одарив их лёгким, но полным достоинства поклоном. После этого он развернулся и размеренным, неслышным шагом направился к массивным двустворчатым дверям, ведущим прочь из гостиной. Уже взявшись за позолоченную ручку, Ликаон на мгновение обернулся.

— Более вас не задерживаю. Приятного вечера, леди.

Тяжёлая дверь с мягким щелчком закрылась за ним, оставив девушек в приглушённом свете хрустальных бра.

Эллен со вздохом вернула леденец в рот и потянулась, разминая затёкшие плечи. Корин, убедившись, что Ликаон ушёл, с облегчением выдохнула и робко выглянула из-за спинки дивана, одёргивая скомканный фартук. А Рина, всё так же безмятежно паря в воздухе, лишь мягко улыбнулась своим мыслям, мысленно уже собирая всё необходимое для завтрашней вылазки. Предстояла непростая работа, но ради будущего маленького тирена агентство «Виктория» было готово показать высочайший класс.

***

Войдя в нестабильное пространство каверны обновленным, расширенным составом, объединенная группа была морально и физически готова к по-настоящему сложному делу. Атмосфера внутри пространственной аномалии сразу же навалилась на них тяжелым, почти осязаемым давлением, искажая привычные звуки и краски.

Где-то далеко, в относительной безопасности видеопроката на Шестой улице, Вайз привычным движением синхронизировал свое сознание с системами банбу. Эос мигал оптическими сенсорами, пока прокси прогонял на голографических мониторах массивы обновленных топографических данных, прямо на ходу составляя наиболее безопасный маршрут. Хотя, откровенно говоря, само понятие «безопасность» внутри каверны звучало как злая ирония.

Группа Николь, в кои-то веки хорошо отдохнувшая и под завязку запасшаяся чистой питьевой водой, была готова к агрессивному продвижению вглубь искаженной зоны. В свою очередь, члены агентства «Виктория», узнав все вводные данные от нанимателей заранее, подошли к делу с присущим им профессионализмом. Они озаботились не только стандартными средствами противодействия эфирному заражению, но и внушительным запасом воды, а также целым рядом портативных охлаждающих элементов. В этой субкаверне царил аномальный, иссушающий зной, и без должной подготовки эта неестественная жара выпила бы выносливость отряда быстрее, чем самый свирепый эфириал.

— Ну что, потанцуем?! — тишину мертвых улиц разорвал звонкий, полный энтузиазма голос Билли.

Киборг эффектно выхватил свои крупнокалиберные револьверы, мастерски прокручивая их на шарнирах механических пальцев. Металл блеснул в тусклом свете аномалии, когда Билли замер в пафосной стойке, скрестив дымящиеся стволы на уровне груди. Очевидно, что ни театрального жеста, ни бородатой шутки никто из присутствующих не оценил. Девушки лишь устало вздохнули. Но, словно следуя невидимому закону дешевых вестернов, именно в этот момент абсолютной неловкости прямо перед ногами Билли медленно прокатилось сухое перекати-поле. Это было особенно сюрреалистично, учитывая два факта: во-первых, погода стояла абсолютно безветренная, воздух был густым и неподвижным; а во-вторых, перекати-поле появилось посреди каверны, где никакой нормальной растительности не могло существовать в принципе.

— Билли… ты хотя бы попытался, — Энби смерила своего друга спокойным, нечитаемым взглядом.

С одной стороны, ей искренне хотелось поддержать товарища по оружию в его нелепом порыве. Но с другой — это было настолько не к месту и не ко времени, что любые слова утешения прозвучали бы как издевка. Тем не менее, где-то в глубине души она оценила его наивную попытку разрядить давящую серьезность атмосферы этой глупой выходкой.

— Идемте уже. Мне еще сегодня домашнюю работу делать надо, — голос Эллен прозвучал абсолютно безжалостно по отношению к растоптанным чувствам механического стрелка.

Акула-горничная небрежно поправила свое оружие, всем видом демонстрируя крайнюю степень скуки. Тем не менее, ее фраза, брошенная с такой будничной интонацией посреди смертельно опасной зоны, заставила отряд вновь немного улыбнуться. То, как это было сказано — с мрачной решимостью закончить работу поскорее, и сам абсурдный контекст слов девушки-подростка, сработали лучше любой шутки.

— Эх… Просто пошли, — Николь картинно приложила ладонь к лицу, делая вид, что жестоко осуждает Кида за его клоунаду. Однако, будучи лидером «Зайцев», глубоко внутри себя она была рада тому, что в их разношерстной команде есть кто-то, постоянно пытающийся сохранить атмосферу относительно спокойной и не дать товарищам перегореть от напряжения раньше времени.

И группа двинулась вглубь каверны. Их продвижение больше напоминало тактическую игру в прятки: короткие перебежки от одного полуразрушенного дома к другому, перемещение в густой тени от искаженных зданий и обязательные паузы на отдых в относительной прохладе уцелевших помещений. Торопиться сейчас, сжигая драгоценные силы на жаре — верх глупости. Вайз, чей механический голос звучал из динамиков Эоса, вел их самым безопасным маршрутом. И эти частые остановки не могли не радовать никого из присутствующих, потому как все прекрасно понимали: вскоре эти минуты покоя прекратятся полностью, сменившись изматывающими, беспрерывными схватками с многочисленными противниками, охраняющими центр каверны.

Спустя долгих двадцать минут неспешного, напряженного пути, группа прибыла к первой контрольной точке их плана. Это было не очень крупное административное здание, но, к счастью, оно сохранило целые стены и даже часть затемненных окон. Это укрытие давало достаточную защиту от палящего аномального солнца, позволяя всем задержаться внутри для полноценного привала. Оставив на страже у входа бдительного Билли и Эоса, от управления которым Вайз временно отключился, дабы дать отдых перенапряженным глазам и мозгу, объединенный отряд приступил к рутинной медицинской проверке.

— Итак, уровень эфирного заражения у всех находится в пределах допустимой нормы. Сейчас вкалываем себе четверть дозы препарата, чтобы он сработал как иммуномодулятор, и сразу же пьем много воды, — голос Рины звучал мягко, но в нем не было ни капли неуверенности.

Она грациозно парила над бетонным полом, извлекая ампулы. Призрачная горничная говорила без надрывов или волнений. Было абсолютно очевидно, что она давно привыкла к тяжелой работе внутри каверн и обладала достаточными знаниями, чтобы выступать полноценным лидером этой экспедиции. Однако из соображений профессионального этикета она предпочла вежливо уступить это место Николь. Мисс Себастьян едва ли могла слепо доверять лидеру «Хитрых Зайцев», но перед миссией она внимательно изучила ее досье, собрав достаточно информации, чтобы позволить себе опереться на опыт Демары в моменты, не являющиеся критичными для репутации агентства «Виктория».

— Нужно разжижить кровь, чтобы препарат быстрее распределился по организму и начал действовать, — добавила Рина, протягивая шприц-тюбик.

— А так разве можно делать? — Николь искренне удивилась, изящно приподняв тонкие брови. В ее глазах тут же мелькнул огонек коммерческого интереса. — Вроде как, для профилактики нужно закупать совершенно другое средство, и стоит оно в разы дороже на черном рынке.

— Можно. Химические компоненты в них абсолютно одни и те же, — спокойно пояснила Рина, не скрывая эту маленькую, но крайне полезную хитрость от розововолосой девушки. — Разница заключается лишь в базовой концентрации и наличии элементов, отвечающих за разжижение крови, а значит, и за ускоренное её течение по кровеносной системе. Недостаток этих транспортных элементов мы банально компенсируем обильным питьем воды, а все активные вещества получим из стандартных эфировыводящих ампул, просто в меньшей дозировке.

В конце концов, до этого можно было додуматься и самому, было бы у прокси время и желание вдумчиво разобраться в сложной фармакологии антиэфирных препаратов.

— У нас такого не было. Мы всегда сразу кололи то, что положено в точных пропорциях. Так что, я не знаю, насколько правдива эта информация, Николь, — Энби скептически покачала головой, отвечая на немой вопрос, на ищущей подтверждения взгляд своего босса. Ее военная выучка сопротивлялась подобным кустарным методам.

— Ясно. В любом случае, это будет крайне полезно знать на будущее. Отличная экономия бюджета, — пробормотала Николь. Не став ни рассыпаться в благодарностях, ни обвинять союзницу в самодеятельности, девушка просто продолжила сидеть на своем бронированном чемоданчике. Она прикрыла глаза, тяжело переводя дыхание после изматывающей прогулки по жаркому, искривленному пространству. — Давайте возьмем еще десять минут на отдых, восстановим пульс и продолжим путь. Самое сложное впереди.

Этот короткий привал позволил разношерстной группе окончательно отдышаться, сбить внутреннюю температуру и немного адаптироваться к тяжелым климатическим условиям субкаверны. Когда таймер истек, объединенные силы двух совершенно разных по духу агентств синхронно поднялись, проверяя амуницию, и решительно продолжили свой марш к центру аномалии.

Дальнейший путь перестал быть мирным. Теперь разрозненные группы мелких эфириалов, что имели неосторожность встретиться на их пути, уничтожались за считанные секунды. Монстры даже не успевали осознать угрозу и перейти в атаку — их просто и безжалостно сметали с дороги. Грубая, взрывная сила «Хитрых Зайцев», помноженная на смертоносную, отточенную скорость и леденящую грацию горничных «Виктории», не оставляла порождениям каверны ни единого шанса на спасение или контратаку. Отряд неумолимо приближался к своей цели.

Полуразрушенное здание бывшего детского дома предстало перед ними во всем своем чудовищном великолепии, являя собой жуткий памятник разрушительной силе каверн. От крыши массивного строения не осталось ровным счетом ничего — она была словно срезана колоссальным, невидимым лезвием, обнажив искореженные перекрытия и почерневшие балки. Но пугало даже не состояние архитектуры. Здание было взято в плотное, копошащееся кольцо какой-то просто безумной, не поддающейся исчислению толпой монстров.

Густая, ядовитая дымка, переливающаяся всеми мыслимыми оттенками от темно-фиолетового до грязно-пурпурного, словно живой, разумный океан, медленно втекала внутрь разрушенного здания прямо по воздуху. Эта эфирная аномалия изгибалась в пространстве, образуя неестественные арки с исполинским радиусом, бросая вызов всем законам физики. Внутри этого плотного марева висели мириады частиц пораженной эфиром пыли. Подчиняясь неведомому ритму сердца каверны, они непрерывно преобразовывались, пульсировали и вспыхивали, создавая над детским домом сюрреалистичный, гипнотизирующий узор чуждого звездного неба. Глядя на этот апокалиптический пейзаж, любой нормальный человек задался бы единственным вопросом: что за кошмар здесь вообще произошел? Но ответов ни у кого не было, лишь гнетущая тишина, нарушаемая утробным рычанием сотен тварей внизу.

— План? — резкий, механический голос Билли вырвал Николь из оцепенения, разрушив транс, в который ее затянуло созерцание этой бездны.

— Бить по площадям из всех калибров и горячо молиться? — Николь нервно сглотнула и заметно вздрогнула, когда ее взгляд вновь сфокусировался на копошащейся массе монстров.

Пока их объединенная группа находилась здесь, на безопасной возвышенности, надежно скрытая тенями искаженных скал, они совершенно не интересовали эту орду. Но стоило им сделать шаг вниз, в эту низину, и никаких поблажек больше не будет. Эта голодная биомасса сомкнется над ними, как морская волна.

— Николь, послушай меня. Нам нужен реальный план. Давай спокойно подумаем, что мы сейчас имеем и что объективно можем с этим сделать, — Энби бесшумно подошла и опустилась на корточки рядом со своей названой сестрой.

Беловолосая мечница заглянула прямо в бегающие глаза лидера «Зайцев», и ее голос прозвучал удивительно ровно и умиротворяюще. Энби не пыталась выставить Николь более сильной, чем она была на самом деле, не собиралась играть на ее внезапной слабости или упрекать за растерянность. Энби слишком хорошо знала правду: Николь Демара — просто обычный человек. Да, она выросла на суровых улицах, видела в своей жизни всякое дерьмо, проворачивала безумные аферы и не раз смотрела в дуло пистолета. Но она все еще не была там, за гранью, где происходит нечто поистине чудовищное, хтоническое и неотвратимое.

И именно этот первобытный страх сейчас ледяными тисками сжимал сердце хваткого лидера «Хитрых Зайцев». Она боялась. Боялась за свою жизнь, до дрожи в коленях боялась за невозмутимую Энби, за ловкую, но хрупкую Некомату, даже за неунывающего Билли, пусть тот и был сделан из металла и полимеров. Она до одури страшилась потерять своих друзей, свою единственную семью. И еще больше паниковала от эгоистичной, но такой человечной мысли, что в этой мясорубке она может выжить одна. Николь… объективно, в плане чистой физической силы или боевых навыков она была самой слабой среди своих товарищей. Но именно она была душой их маленькой группы, тем самым стержнем, клеем, без которого никаких «Хитрых Зайцев» просто не существовало бы.

Николь Демара крепко зажмурилась. Она сделала глубокий, судорожный вдох, задержала дыхание на пару секунд и медленно, со свистом выдохнула через сжатые зубы. Когда девушка вновь открыла глаза, в них по-прежнему плескалась неуверенность, но паника отступила. Теперь ее мозг, привыкший искать выгоду в любых ситуациях, был готов лихорадочно соображать.

— Значит так, слушайте внимательно. В первую очередь, мы имеем сейчас слишком выгодную тактическую позицию, чтобы просто так ее бросать и лезть в пекло, — голос Николь обрел привычную твердость. — Мы на высоте, а весь противник скопился внизу. Это значит, что я, Билли и Рина можем использовать наше дальнобойное оружие с максимальной эффективностью и без риска задеть своих. Драться с теми, кто лезет на тебя снизу вверх, всегда удобнее, но тут есть риск: нас могут банально обойти по флангам, окружить и задавить чистой массой…

Девушка обвела цепким взглядом всех присутствующих, мысленно расставляя их, как фигуры на шахматной доске.

— Мы можем попробовать тактику маятника — бой с постепенным подъемом. Сначала аккуратно спускаемся на середину возвышенности. Затем привлекаем внимание части этой толпы. Пока они карабкаются к нам по склону — мы втроем поливаем их шквальным огнем, прореживая ряды. В тот момент, когда твари подбираются вплотную и наши бойцы ближнего боя — Энби, Эллен и Некомата — вступают в контакт, мы начинаем медленно, шаг за шагом, отступать вверх по склону. Бойцы авангарда прикрывают отход, а мы отстреливаем тех противников, что находятся за их спинами. Главная проблема этого плана в том, что на милишников ляжет колоссальная нагрузка. Они станут живым щитом и будут находиться на самом острие атаки. Если эфириалов окажется слишком много, они нас просто мясом закидают.

— Этот план плох даже не риском прорыва линии обороны, — Рина, до этого момента молча парившая в воздухе, плавно покачала головой, отчего ее призрачный наряд пошел легкой рябью. — Он плох тем, что нам придется фактически перемалывать в фарш не только тех эфириалов, что находятся здесь сейчас, но и новых. Посмотри на эти фиолетовые арки. Сердце каверны активно, оно будет порождать свежих монстров каждую минуту. Ни один, даже самый выносливый отряд не выдержит подобной войны на истощение без укрепленной базы, батальона солдат и как минимум трех норм боеприпасов.

Рина перевела свой спокойный, янтарный взгляд на притихшую девочку-кошку.

— А вот если мы, основная группа, стянем на себя все внимание противника на одном фланге, создав много шума, то один самый ловкий и незаметный боец вполне сможет проскользнуть с другой стороны. Пробраться в здание, найти сейф с документами, вскрыть его и забрать нужные бумаги, пока мы водим хоровод с монстрами.

— Нет! — Николь вскочила на ноги, ее глаза яростно сверкнули. — Одну я ее туда ни за что не отпущу! Ты видела, что там творится?! Там не просто толпа, там улей эфириалов! А если она застрянет внутри, когда начнут зарождаться новые?!

— И этих новых монстров будет сразу же привлекать шум того массированного боя, который будем вести мы на склоне. Для нее внутри будет относительно безопасно, — лениво, но с явным нажимом в голосе поддержала свою начальницу Эллен, поигрывая древком своего гигантского оружия.

— Это безумно рискованно! — не сдавалась Николь, переходя на крик. — В вашем плане слишком много «если»! Вы строите расчет на пустой надежде, что монстры окажутся достаточно глупыми и побегут только на нас. Мы не наемники-смертники, мы не должны так рисковать своими людьми!

— Твой план лобовой атаки с отступлением рискованный еще больше, — холодный тон Эллен стал жестче, она начала откровенно давить на лидера «Зайцев». — Такой позиционный бой затянется на долгие часы. У нас кончатся патроны, кончится выносливость, и мы все сдохнем здесь от истощения, так и не добравшись до цели.

Акула сделала шаг вперед, явно намереваясь продолжить спор, но в этот момент между ней и Николь бесшумной тенью скользнула Энби. Девушка не обнажила клинок, но ее рука выразительно легла на рукоять меча, а взгляд, устремленный на горничную, не сулил ничего хорошего.

— Ваше предложение напрямую подвергает смертельному риску нашего товарища, — ровным, лишенным эмоций голосом отчеканила беловолосая мечница, не отрывая глаз от Эллен. — Или, может быть, ты хочешь сама сходить туда, в самое сердце улья, пока мы будем отвлекать на себя внимание всей каверны, горничная?

На эти слова, прозвучавшие как откровенный вызов, Эллен лишь раздраженно цокнула языком. Она демонстративно закатила глаза, но все же сделала шаг назад, отводя оружие в сторону и снижая градус эскалации.

— Давайте все мысленно сосчитаем до десяти и немного успокоимся. Я признаю, возможно, я высказалась несколько резко и безапелляционно, — Рина вновь взяла слово, мягко вклиниваясь между готовыми сцепиться девушками.

Старшей горничной не оставалось ничего иного, кроме как взять на себя роль искусного дипломата. Без тонкой дипломатии их разношерстный союз распадется прямо здесь и сейчас, даже не начав миссию. Какой бы план они ни обсуждали, ни «Виктория», ни «Хитрые Зайцы» просто не могли заранее предположить наличие такой колоссальной, аномальной толпы монстров. Вводные данные изменились. И теперь, видя истинный масштаб проблемы воочию, Рине не оставалось ничего иного, кроме как пытаться объединить два совершенно разных по духу коллектива, чтобы вместе найти элегантное решение этой почти невыполнимой задачи.

Глава 16

Новый, жизнеспособный план рождался в невероятных муках, обрастая деталями крайне медленно, словно неподъемный валун, который группа пыталась совместными усилиями закатить на крутую гору. Абсолютно все присутствующие, от закаленных уличных наемников до вышколенных горничных, прекрасно понимали суровую реальность: открытый, лобовой бой с такой колоссальной толпой эфирных монстров — это форменное, ничем не оправданное самоубийство. Следовательно, им нужно было во что бы то ни стало придумать элегантный и нестандартный способ проникнуть внутрь полуразрушенного здания, миновав основную массу копошащихся чудовищ, и тихо стащить нужные Фаэтону документы.

Их текущая позиция на скалистой возвышенности, скрытая в густых тенях бетонных обломков, была единогласно признана наиболее удобной, безопасной и стратегически удачной. А значит, именно этот пятачок земли должен был стать тем самым краеугольным камнем, неприступным бастионом, от которого будет отталкиваться вся дальнейшая стратегия грядущего плана. Изматывающий, затяжной бой на истощение был быстро и категорично признан тупиковой ветвью развития событий и отбракован всеми сторонами. А вот тактика молниеносных, жалящих ударов и маневренного боя, напротив, казалась наиболее перспективной.

— Хорошо, допустим. Тактика «бей и беги» — это классика, это понятная и знакомая нам стратегия. Теоретически, оттягивать на себя внимание противников малыми, мобильными группами может быть весьма эффективно, — механический голос Билли зазвучал непривычно сухо и по-военному четко.

Киборг активнее всех участвовал в разработке плана, так как именно он, несмотря на свое дурашливое поведение в обычной жизни, был лучше всех знаком с теорией и практикой реальных боевых действий. Сейчас он полностью, без остатка отбросил маску беспечного добрячка-балагура. Билли говорил предельно серьезно, его оптические сенсоры сузились, просчитывая векторы атак, пока он обдумывал каждый возможный шаг.

— Но есть один критический нюанс, девочки. Там внизу не просто стайка бродячих тварей. Там сплошная, монолитная толпа эфириалов, управляемая единым инстинктом каверны. Стоит нам привлечь внимание хотя бы десятка — они ринутся на нас все вместе, как единый организм. И мы вновь сведем всё либо к кровавому бою на истощение, где у нас тупо не хватит патронов, либо будем безрезультатно изматывать сами себя, бесконечно бегая по руинам от монстров, чья выносливость, в отличие от нашей, абсолютно безгранична.

— А что, если мы используем архитектуру против них? Превратим пустые здания вокруг площади в маленькие, смертоносные арены, нашпигованные нашими ловушками и взрывчаткой? Мы могли бы заманивать их туда частями и обрушивать перекрытия, — Энби, невозмутимо потирая подбородок, предложила новый, более агрессивный этап плана, который потенциально мог бы сработать.

— Не выйдет, Энби. У нас банально слишком мало взрывчатки для таких масштабных разрушений, — Николь устало потерла виски, чувствуя, как от напряжения начинает болеть голова.

— Дьявол! Как же всё это не вовремя! — лидер «Хитрых Зайцев» от бессильной досады со всей силы ударила кулаком по массивному куску разбитой стены, что бесхозно валялся на полу их укрытия.

От силы удара, пришедшейся в какую-то невероятно удачную, уязвимую точку, серый бетонный камень глухо хрустнул и с сухим треском раскололся надвое. Но вместо привычной серой крошки, арматуры или пыли, из разлома вдруг вырвалось мягкое, пульсирующее неоновое свечение. Николь инстинктивно отдернула ушибленную руку, округлив глаза. Внутри обломок не был камнем. Под тонкой, невзрачной коркой грязи и бетона весь этот кусок представлял собой чистейший, монолитный эфирный кристалл поразительной чистоты.

— Что за черт?.. — выдохнула девушка, забыв о боли в костяшках.

Мгновенно забыв о спорах, все члены отряда плотным кольцом собрались вокруг расколотого камня, чтобы посмотреть на это удивительное, не поддающееся логике открытие. Они были поражены до глубины души. Это был почти стопроцентно чистый, монолитный кристалл эфира — явление, которое в обычных кавернах встречалось настолько редко, что считалось мифом среди рядовых рейдеров.

— Энби… рубани-ка по стене здания своим мечом. Только умоляю, без электричества! Без разрядов! — голос Николь дрогнул, она скомандовала своей подчиненной, но тут же в панике дополнила приказ, понимая, чем может обернуться искра в таком месте.

Беловолосая мечница коротко кивнула. Она плавно извлекла клинок из ножен и, не активируя шоковые генераторы, нанесла быстрый, диагональный удар по уцелевшей стене их укрытия. Верхний слой штукатурки и бетона осыпался на пол, обнажив сверкающую, переливающуюся фиолетовым светом кристаллическую породу.

— Матерь божья… Все это здание… черт возьми! Да всё это гребаное здание целиком превращено в один гигантский эфирный кристалл! — глаза Николь, в которых обычно плескалась лишь забота о выживании ее отряда, сейчас округлились и засияли алчным блеском, когда в ее голове заработал невидимый калькулятор.

Это были просто непомерные, астрономические суммы денег. Обычно добыча качественной эфирной руды, а тем более цельных кристаллов, была невероятно сложным, опасным и трудоемким процессом. А здесь… здесь не нужны были буры и шахты. Здесь можно было просто брать куски стен, подбирать кирпичи и, слегка очистив их от внешнего слоя камня, получать цельный эфирный кристалл высочайшего, эталонного качества. Это были безумные, баснословные деньги на черном рынке нижнего Интернота. Одной такой стены хватило бы, чтобы купить собственный дом в центре Нью-Эриду.

— Кажется… кажется, мы только что узнали истинную причину, почему никто не стремится закрыть эту каверну поскорее. Вся эта нестабильная субкаверна — это одна огромная, чертова золотая жила… — ошарашенно, почти шепотом проговорила Николь, медленно оседая на свой бронированный чемоданчик.

В укрытии повисла звенящая, тяжелая тишина. Больше ни у кого не было вопросов, пропали все возмущения и споры. Кусочки головоломки со звонким щелчком встали на свои места, образовав пугающе логичную картину. В сети Интернота не было абсолютно никакой информации по этой каверне, потому что если хотя бы малая часть этих данных просочится наружу — внутрь немедленно хлынут тысячи рейдеров, бандитов и стервятников со всего Нью-Эриду. Относительно мало сильных эфириалов, на удивление не очень высокий общий эфирный фон, не убивающий человека за минуты, и при этом просто бешеное, неестественное количество эфирных кристаллов высшей пробы. А это могло значить только одно: здесь по-любому засветились крупные мегакорпорации. Местные ТОПы наложили лапу на эту аномалию и надавили на кого надо на самом верху, задействовав колоссальный административный ресурс, дабы информация осталась строжайше скрытой от общественности. Они превратили смертоносную зону в свой личный, неисчерпаемый рудник.

— Ха-ха… хе-хе-хе… — тишину нарушил Билли.

Киборг начал нервно посмеиваться, скорее выдавливая из своих голосовых модулей этот механический смех, чем действительно находя ситуацию забавной. Он почесал свой металлический затылок дулом револьвера.

— Вы знаете, дамы… Может мозгов у меня нет, но зато есть идея.

Семь пар глаз — от невозмутимых горничных до потрясенных наемников — мгновенно сошлись на фигуре робота.

— Вы же сами сказали, что у нас мало взрывчатки. Но посмотрите вокруг! Нам не нужно нести с собой бомбу, если мы уже стоим внутри нее! — Билли воодушевленно взмахнул руками, указывая на мерцающие стены. — План такой: мы берем наши стандартные шоковые хлопушки. Которые Николь забраковала. Ставим их на самые крупные куски кристаллической породы на нашем пути вниз. Предварительно мы аккуратно прицепим контакты детонаторов напрямую к голым кристаллам. Затем мы привлекаем внимание орды, заставляем их сбежаться в кучу и, отходя на безопасное расстояние, начинаем дистанционно подрывать эти импровизированные заряды!

Билли выдержал театральную паузу, наблюдая, как до девушек начинает доходить суть его безумной мысли.

— Хлопушка даст мощный электрический импульс. Эфир внутри кристалла дестабилизируется. Резкое высвобождение концентрированной, чистой эфирной энергии спровоцирует локальный взрыв чудовищной силы. Эта цепная реакция будет просто-напросто стирать толпы эфириалов в пыль! Таким образом, используя саму каверну как наше оружие, мы сможем играючи расчистить нам безопасный путь прямо к дверям с сейфом! Ну как вам, а? Гениально же!

Работа закипела. Забыв о былых разногласиях, объединенный отряд действовал как единый, хорошо отлаженный механизм. Разделившись на пары для большей эффективности, агенты короткими перебежками перемещались от одного полуразрушенного здания к другому. Им приходилось вручную, обдирая пальцы и перчатки, очищать куски стен от серого бетона, обнажая пульсирующие фиолетовым светом кристаллы, и ювелирно крепить на эту нестабильную эфирную породу мощные электрозаряды.

Новый план, изначально казавшийся безумным, теперь окончательно созрел в головах всех присутствующих, обрастая четкими тактическими деталями. Стратегия делилась на фазы. Первая фаза — тщательная подготовка поля боя, превращение площади перед зданием детского дома в гигантское минное поле. Вторая фаза — дерзкая провокация и привлечение внимания всей этой хтонической толпы. Третья, самая опасная фаза — организованное отступление к изначальной позиции на возвышенности, сопровождающееся постепенным, выверенным подрывом остовов зданий, отдельных кусков стен и массивных колонн, а при необходимости — обрушением целых строений прямо на головы преследователей.

По их расчетам, чудовищная орда должна быть уничтожена или критически покалечена почти полностью просто в процессе попытки добраться до наглых нарушителей спокойствия. А пульсирующее во мраке сердце каверны при всем желании не успеет породить достаточное количество новых, свежих монстров за то короткое время, пока ударная группа будет прорываться к сейфу. Даже если в итоге, прорвавшись через взрывы, перед ними успеет появиться группа из пятнадцати-двадцати чудовищ, эту жалкую горстку можно будет снести грубой силой и одним сплоченным натиском.

— Николь на связи. Прием. Работа на нашем фронте завершена на… — Николь тяжело задышала в рацию, смахивая тыльной стороной ладони едкий пот со лба. Она обернулась к своему напарнику. — Билли, сколько ты там насчитал поставленных «подарков»?

— На шестьдесят пять процентов, босс! — бодро донеслось на заднем фоне.

— Поняли. Выполнили на шестьдесят пять процентов, — повторила Николь, ожидая ответов от других звеньев.

— Эллен на связи. У нас все готово, — меланхоличный, слегка скучающий голос акулы-горничной отрапортовал первым, пробиваясь сквозь легкие помехи эфирного фона.

Группа Эллен находилась в самом начале их смертоносного маршрута, на острие грядущей атаки, специально для того, чтобы сберечь драгоценные силы для финального прорыва. В отряде Эллен, помимо нее самой, находились Корин и Энби — как самые сильные, разрушительные бойцы ближнего боя, способные прорубать просеки в рядах врагов. Они раньше всех закончили свою часть минирования и в данный момент, сидя в тени покосившихся бетонных плит, отдыхали, восстанавливая дыхание и морально готовясь к грядущей мясорубке.

— Александрина у аппарата. Нам с мисс Некоматой осталось установить еще три заряда на восточном фланге, — голос старшей горничной звучал так, словно она заказывала столик в дорогом ресторане, а не находилась в эпицентре смертельной аномалии. — Заранее хочу всем напомнить: перед началом активной фазы операции абсолютно всем необходимо принять эфировыводящие препараты и подождать начала их действия не менее десяти минут. Прошу отнестись к этому серьезно.

Проявляя искреннюю заботу о здоровье разношерстной группы, главная горничная оставалась верна самой себе и своим высоким стандартам. Даже если ей приходилось работать руками в грязи, таская тяжелые мотки проводов и взрывчатку, она считала себя обязанной сохранять то безупречное достоинство и ледяное хладнокровие, которое кардинально отличало агентство домашнего персонала «Виктория» от всех прочих, менее квалифицированных специалистов по найму.

— Николь. Принято. Заканчиваем с последним сектором и собираемся на точке сбора группы номер три. Энби, родная, подготовь на всех препараты и проверь уровень заряда в своих шоковых генераторах, они нам очень понадобятся для детонации, если дистанционные пульты заклинит, — Николь закончила сеанс связи со своей стороны, услышав в наушнике короткое, успокаивающее «Принято» от названой сестры.

С тихим стоном оттащив вместе с Билли еще один невероятно тяжелый кусок стены к общей куче, на которую и будет ставиться последний в их секторе заряд, Николь разогнула ноющую спину. Она тяжело оперлась руками о колени, глядя на проделанную работу. В неверном, пульсирующем свете обнаженных кристаллов ее лицо казалось бледным и измученным. В ее голове, как заведенный, работал калькулятор, безжалостно подсчитывая астрономические убытки от их грядущего плана. Она смотрела на эти горы чистейшего, бесценного эфира и понимала, что через полчаса все это богатство превратится в пепел.

— Николь… я слишком хорошо знаю этот твой взгляд. Не думай об этом сейчас. Не трави себе душу, — Билли подошел ближе. Его голос утратил привычные дурашливые нотки. Механический наемник положил свою тяжелую руку на хрупкое плечо девушки и мягко, ободряюще сжал. — Даже если мы умудримся вытащить отсюда хоть один кусок этой стены, есть немаленький шанс, что осведомленные люди наверху очень быстро поймут, откуда он взялся. И тогда за нами придут такие силы, от которых не спасет ни одна пушка.

— Знаю. Головой я все прекрасно понимаю, Билли, — Николь сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Но, черт возьми, это был такой шанс! Шанс разом расплатиться со всеми нашими бесконечными долгами, выкупить нормальное оборудование, починить наконец базу и начать жить по-новому, не считая каждую копейку на лапшу! Чтоб эта проклятая каверна сожрала с потрохами всех этих зажравшихся мудаков из ТОП!

Девушка с глухим рычанием пнула ни в чем не повинный обломок бетона. Камень отлетел в сторону, но едкая, клокочущая злость никуда не уходила. Она кипела внутри Николь, как кислота, и ей до одури хотелось выместить ее хоть на ком-то. Ей хотелось кричать. За всех ее знакомых и уличных друзей, что погибли от голода и болезней, когда сиротские приюты в одночасье потеряли государственное финансирование после кризиса одиннадцатилетней давности. За простых людей, лишившихся в один миг своих домов, любимых и детей из-за расширения каверн. За тотальную, беспросветную бедность окраин, за отсутствие нормальной медицины, за продажных, лощеных тварей из СОБеЗа, которые пилили бюджеты, пока дети умирали на улицах… за очень, очень многое.

Она тогда выжила. Выцарапала себе право на жизнь зубами и ногтями. И она жила с этой тупой, ноющей болью долгие годы, пряча ее за маской алчной и хитрой наемницы. А теперь, стоя здесь, она ясно видела всю картину. Выясняется, что эта новая, пожирающая кварталы каверна — это не трагедия национального масштаба. Это просто прибыльный бизнес для ублюдков во власти. Никто не собирался спасать этот район. Все жизни людей, что находились тут в момент катастрофы, были просто списаны в графу «издержки». Ведь спасенных отсюда можно было пересчитать по пальцам одной руки, а до катастрофы здесь жили сотни, если не тысячи обычных людей, чьи дома теперь превратились в золотую жилу для корпоратов.

— Я… я очень сочувствую, Николь. Правда. Былое, увы, не вернуть никакими деньгами… — робот сделал шаг вперед и, преодолевая неловкость, осторожно прижал вздрагивающую девушку к своей металлической груди, мягко поглаживая ее по розовым волосам.

Этот простой человеческий жест казался даже немного чужеродным для вечно веселого, помешанного на сериалах Кида, но именно сейчас он был жизненно важен для самой Николь. Она позволила себе слабость, уткнувшись лбом в холодный пластик его брони.

Она давно нашла свою новую семью. Создала ее сама, своими руками, из таких же брошенных и никому не нужных изгоев, как она сама. Из поломанных, убитых горем, преданных системой, но все еще цепляющихся за жизнь и потому держащихся вместе индивидуальностей. Билли Кид — разумный конструкт, боевой андроид, что был создан исключительно для жестокой войны, прошел через ад, а после был безжалостно выброшен на свалку истории как ненужный, устаревший мусор. Энби, ее молчаливая названая сестра, что была лишь безликим клоном в бесчеловечном проекте Серебряной армии, и которая пережила самый ужасный, ломающий психику день в своей жизни, вживую увидев смерть абсолютно всех своих кровных сестер. Некомата, что не так давно обрела среди них свое убежище. Эта дерзкая, ловкая девочка-кошка когда-то выросла на жестоких, равнодушных улицах, скиталась по грязным подворотням, а после нашла временный приют в банде «Красных Клыков». Она чудом не лишилась самых дорогих ей людей по вине бездушной корпорации «Видение», готовой стереть в порошок любого ради графика квартальной прибыли.

Но они выжили. Все они прошли через персональный ад и стали настоящей семьей. Новой, странной, порой невыносимо шумной, но невероятно крепкой семьей друг для друга. И именно поэтому сейчас они, отбросив страх и рискуя собственными жизнями, находились в этом проклятом, кишащем монстрами месте. Они здесь не только ради наживы. Они помогали своим надежным друзьям-прокси дать новую, безопасную семью для одного конкретного мальчика. Мальчишки, который своей поразительной беспардонностью, колючим, почти взрослым взглядом на жизнь и отчаянной смелостью так неожиданно и глубоко запал всем им в сердце.

«Ох, Викт… знал бы ты только, на сколько кнопок в моей душе ты надавил своим появлением», — с легкой, грустной усмешкой подумала Николь, прикрывая глаза и вслушиваясь в гудение эфирных кристаллов.

Но нет, лучше пусть он никогда об этом не узнает. Ни к чему ребенку нести груз чужого прошлого. Ей и так с лихвой хватает тех, о ком она должна денно и нощно заботиться, кого должна защищать и вытаскивать из бесконечных неприятностей. А там, на Шестой улице, под надежным крылом мудрого и заботливого Фаэтона, у этого мальца точно будет куда более спокойная, сытая и тихая жизнь. Нормальная жизнь, вдали от грязи нижнего яруса, бандитских разборок и крови каверн. Жизнь, которой у самой Николь никогда не было.

Она всем своим сердцем этого хотела. И ради будущего этого ребенка она была готова сжечь дотла не только этих уродливых монстров, но и всю эту золотую жилу целиком.

— Ладно, — Николь мягко отстранилась от брони Билли. Она сделала глубокий, очищающий вдох и решительно смахнула невидимую пылинку со своего пиджака.

Когда она подняла взгляд на киборга, в ее глазах больше не было ни следа недавней боли. Там снова полыхал тот самый знакомый, боевой огонек неунывающей, хитрой лисицы, готовой перегрызть глотку любому за своих близких.

— Минута слабости официально окончена, Кид. Спасибо. А теперь хватит распускать нюни, у нас еще куча работы, — она широко, хищно улыбнулась, перехватывая поудобнее свой чемоданчик-пушку. — Пора вернуться к остальным и устроить этим тварям такой грандиозный фейерверк, который они заберут с собой прямиком в ад! Выдвигаемся на позиции!

***

Вся объединенная группа неслась к изувеченному зданию бывшего приюта на полной скорости, стелясь над самой землей. Они бежали по выжженной, очищенной от эфириалов пустоши, где еще недавно копошилась смертоносная биомасса. Воздух здесь был густым, тяжелым, до краев пропитанным едким запахом озона, горелой плоти и перегретого эфира. Изредка, не сбавляя темпа, бойцы взмахивали своим оружием или делали пару ленивых выстрелов навскидку, дабы добить тех немногочисленных, чудом выживших после взрывов монстров, что еще пытались ползти в их сторону.

План, рожденный от отчаяния, сработал почти идеально, с пугающей точностью. Орда, повинуясь примитивным инстинктам, в самом начале послушно понеслась за Билли. Киборг-наемник вышел на открытое пространство в полном одиночестве, сверкая красной курткой и щедро осыпая тварей свинцом и насмешками, выступая в роли идеальной, раздражающей приманки. Пока он на предельной скорости своих сервомоторов отступал обратно к возвышенности, его внутренний процессор успевал на лету анализировать перемещения биомассы. Он высчитывал приблизительные области максимального скопления врага и отдавал команды на подрыв ровно в те секунды, когда наибольшее число хтонических тварей оказывалось в зоне поражения импровизированной взрывчатки.

Это было поистине грандиозное, пугающее зрелище. Раз за разом, блок за блоком, эфирные кристаллы детонировали, высвобождая слепящие вспышки чистой энергии. Ударные волны рвали монстров на куски, превращая их тела в опадающий на землю пепел, оседающий на руинах. Орда стремительно сокращалась, таяла на глазах, но, не имея инстинкта самосохранения и не теряя первобытной ярости, продолжала слепо рваться вперед за юрким конструктом, раз за разом попадая в одни и те же смертельные ловушки.

В итоге, когда группа наконец спустилась с холма для финальной зачистки, завязался короткий, почти разочаровывающий своей простотой бой. Против них вышло едва ли пятьдесят тварей, которые и без того были изрядно потрепаны взрывами, оглушены и лишены конечностей. И пусть сражаться на зараженной, усыпанной острыми кристаллами земле было несколько неудобно, реальная опасность, исходящая от этих остатков орды, была призрачно ускользающей. Объединенный отряд прошелся по ним, как газонокосилка по сорнякам, не оставив ни единого шанса.

Внутри самого здания приюта царила жуткая, давящая атмосфера остановленного времени. Искореженные детские кроватки и разбросанные игрушки были намертво впаяны в монолитные наросты фиолетового кристалла. Серьезных противников героям здесь не встретилось. Те редкие, слабые эфириалы, что бродили по темным коридорам, были сметены за секунды. Ликвидация этих монстров больше напоминала то, как стая голодных белых акул набрасывается на беззащитную жертву — молниеносный рывок, блеск стали, вспышка стихии, и враг уничтожен, растерзан за считанные мгновения.

Куда больше драгоценного времени съел сам поиск кабинета бывшего директора в этом лабиринте обломков, а затем — вскрытие массивного, вмурованного в стену сейфа. К счастью, в рядах «Виктории» был идеальный специалист для таких задач. Дисковая пила Корин, сопровождаемая искренними, нервными извинениями горничной за производимый шум, с оглушительным визгом и снопами искр смогла вырезать толстую дверцу железного ящика.

Содержимое было немедленно извлечено и поделено. Агенты «Виктории» аккуратно, в специальные непроницаемые папки забрали все важные коммерческие бумаги и зашифрованные носители, за которыми они пришли. А вот «Хитрым Зайцам», ради которых, собственно, и затевалась вся эта авантюра с объединением сил, досталось лишь одно-единственное личное дело. Тонкая, потрепанная картонная папка. Николь бережно, почти благоговейно прижала ее к груди, понимая, что в этой хрупкой вещице заключена вся прошлая жизнь и надежда на светлое будущее одного конкретного ребенка.

— Задание выполнено на двести процентов, детки! Зачистка прошла успешно, возвращаемся обратно домой, пить газировку и смотреть новые серии «Звездных рыцарей»! — Билли мгновенно сбросил с себя маску хладнокровного тактика и вновь вернул свою прежнюю, дурашливую манеру речи. Он с излишней экспрессией и эмоциональностью скакал по разоренному кабинету, едва ли не подпрыгивая от счастья и победно вращая своими револьверами.

— Кратчайший и самый безопасный маршрут на поверхность уже построен. Выдвигайтесь, пока каверна не опомнилась. Ждем вас, — голос Вайза, раздавшийся из динамиков сопровождающего их банбу Эоса, звучал непривычно мягко и тепло.

Выключив микрофон, Вайз с наслаждением потянулся, слушая, как хрустят затекшие позвонки, и откинулся на спинку своего удобного рабочего кресла в подсобке видеопроката. Он был несказанно рад, что вся эта безумная, опасная эпопея так быстро и благополучно завершилась. Три дня непрерывной, изматывающей нервотрепки. Им приходилось не только дистанционно управлять навигацией в нестабильной каверне, координируя действия двух отрядов, но и параллельно бегать по всем бюрократическим инстанциям Нью-Эриду, раздавая взятки, поднимая старые связи и собирая горы бумаг на официальное усыновление. Вайз никогда прежде так сильно не выматывался — даже сложные заказы от хакеров казались детской игрой по сравнению с бумажной волокитой СОБеЗа.

Но сейчас, глядя на зеленые маркеры агентов, движущиеся к выходу на мониторе, он был безмерно доволен проделанной работой. Глубокое чувство умиротворения разливалось в груди. Вот-вот всё окончательно закончится. Маленький, вечно хмурый работник вернется на свое место среди стеллажей с кассетами. Вот-вот у них в доме официально появится полноправный младший брат. И вот-вот, когда придет правильное время, они наконец раскроют свою самую главную тайну — тайну легендарного Фаэтона — этому шебутному, но такому родному ребенку.

Оставив навигацию Эоса на надежном автопилоте, Вайз повернул голову.

— Ну что, Белль? — с легкой, лукавой полуулыбкой спросил он. — Ты готова встретить Викта в своем новом, гордом статусе старшей сестры? Осознаешь уровень ответственности?

— Пф! Еще бы! — девушка картинно фыркнула, уперев руки в бока, а затем ехидно прищурилась, наклонившись к брату. — А сам-то! Посмотри на себя, сидишь тут, сияешь, как начищенный денни. Признайся честно, он тебе тоже безумно нравится, так что давай, не будь типичным цундере, братик!

— Это уж точно. Отрицать бессмысленно, мы к нему привязались, — Вайз тихо рассмеялся, соглашаясь с сестрой. Затем он нарочито откашлялся и сделал максимально торжественный, серьезный вид. Увидев легкое недоумение на лице Белль, он выдержал театральную паузу и закончил: — Но нам осталось сделать одно, самое последнее дело. Самое ответственное, самое сложное и важное поручение за всю эту неделю.

— Какое?! — Белль подобралась, готовая к любым испытаниям.

— Нам нужно идеально подготовить видеопрокат и достойно встретить нашего братишку дома.

— Вечеринка!!! — глаза Белль вспыхнули ярче любого эфирного кристалла. Она буквально подпрыгнула в воздух, победно сжав кулачки. — Всё, я убежала! Куплю его любимых вкусняшек, закажу пиццу, достану гирлянды и начну наряжать зал! Random Play сегодня гуляет!

Не дав брату вставить и слова, сестра унеслась из полутемного подсобного помещения ярким, шумным вихрем, фонтанируя эмоциями и сбивая по пути пустые коробки. Входная дверь звякнула колокольчиком и захлопнулась.

Вайз остался один. Он довольно развалился в скрипучем кресле, скрестив руки на груди.

«Сказать ей сейчас, что врачи выписывают его только через пару дней, и вся эта суета с пиццей немного преждевременна? — с веселой иронией подумал парень, глядя на опустевший дверной проем. — Да ладно, пусть развлекается. Когда вернется с полными пакетами — тогда и скажу. А пока...»

Парень мягко крутнулся в кресле, протянул руку и снял с полки одну из новых кассет с записанной музыкой Астры Яо. Он вставил ее в плеер и через канал связи включил трансляцию в эфир. Нежный, успокаивающий голос певицы, поющей о звездах и возвращении домой, полился из динамиков Эоса прямо в мрачные глубины каверны — для уставшей, израненной, но победившей группы, что сейчас возвращалась с самого тяжелого, но самого важного задания в их жизни.

Глава 17

Долгожданная, выстраданная днями больничной скуки выписка была встречена мной в исключительно приподнятом, едва ли не праздничном настроении. Наконец-то! К тому же, первая книга, целиком и полностью посвященная нелегкой судьбе Тейлор Эберт, была уже благополучно закончена. Огромный пласт работы остался позади, и теперь рукопись ждала лишь финальной, въедливой вычитки, да последующей отправки в печать. Однако ложку дегтя в эту бочку меда врачи все-таки щедро плеснули: выяснилось, что мне придется категорически воздержаться от любой нормальной, тяжелой еды как минимум на ближайшую неделю. Причина оказалась до банального проста и печальна. Мой повседневный рацион и до инцидента не отличался особым богатством и разнообразием, а уж теперь, после крайне неприятного эфирного заражения и последующего вливания конских доз агрессивных эфирных препаратов, мой многострадальный желудок окончательно решил взбрыкнуть. Короче говоря, вердикт эскулапов был суров: пресная кашка на воде, легкие овощные салатики без нормальной заправки, нежирная рыбка и мясо, приготовленные исключительно на пару или сваренные до состояния картона — вот и весь мой кулинарный репертуар на обозримое будущее. С напитками ситуация обстояла ничуть не лучше. Пить дозволялось только некрепкий чай и обычную воду. Никакой освежающей газировки, никаких сладких соков и тому подобных радостей жизни, под завязку набитых конским количеством сахара. Весело, чтоб его, просто обхохочешься. Но, как говорится, здоровье за деньги не купишь, так что эту тоскливую диету блюсти придется неукоснительно, ну, или хотя бы честно продержаться половину назначенного срока…

— На свободу с чистой совестью, — поигрывая интонациями и старательно имитируя хриплый, грубый бас бывалого арестанта, протянул я, подхватывая свои скромные пожитки.

Я неспешно направился к выходу из пропахшей медикаментами общей палаты, на что в спину немедленно получил красноречивое, полное осуждения покачивание головой от ворчливого дедка, что лежал на соседней койке. Ну, не любят здесь специфический юмор про зоны и воровскую романтику, что поделать — контингент не тот. А ведь если углубиться в историю, те самые «романтики с большой дороги» в свое время успели весьма плотно здесь отметиться. Пока я томился на больничной койке, изнывая от безделья, я изредка грел уши, слушал чужие разговоры и ненавязчиво расспрашивал врачей и словоохотливых медсестер об истории этого лечебного заведения. Оказалось, что в суровые времена великого кризиса именно здесь лечились многие авторитетные, блатные люди этого мира. Позже эти криминальные элементы даже активно помогали этому месту медикаментами и оборудованием, а взамен на такую щедрую спонсорскую поддержку врачи свято хранили врачебную тайну: не выдавали властям, кого именно они лечат, и благоразумно не сообщали в полицию о весьма специфических, откровенно криминальных ранениях своих пациентов. Забавно порой складывается жизнь, ничего не скажешь, сплошная ирония судьбы. Крупная больница, которая проектировалась и строилась еще при прошлом, докризисном правительстве, умудрилась пережить коллапс вовсе не с помощью официального государства, а исключительно потому, что суровые бандиты в те бородатые, лихие годы еще имели какое-то смутное подобие чести и понимали важность медицины.

Странный, парадоксальный мир. У бандитов, оказывается, есть честь... Звучит это настолько неестественно и клишировано, словно реплика из дешевого бульварного романа или второсортного фильма про мафию, что аж тошно становится от приторности. Хотя… уж кому-кому, а точно не мне заикаться о литературных и жизненных штампах. Сколько там в старом, оставшемся в прошлой жизни интернете было настрочено бесконечных сказочек про попаданчество, чудесное перерожденчество, реинкарнацию и тому подобных фантазий эскапистов? Тысячи? Сотни тысяч? Миллионы томов графомании? И вот, оказавшись по ту сторону вымысла, я теперь на собственном опыте могу ответственно заявить, что таки да — порой подобный бред случается в реальности. Но при этом что-то я не наблюдаю вокруг себя толп просветленных людей, гордо разгуливающих с памятью о прошлых жизнях. С другой стороны, эгоистично считать, что я один во всей вселенной такой уникальный снежинка-уникум — тоже порядочный бред и мания величия. Наверняка в этом мире где-то бродят такие же, как я, или хотя бы люди со схожей, безумной историей перемещения душ. Их должно быть много… Вот, скажем, попал какой-нибудь бедолага из нашего высокотехнологичного мира в тело местного, рядового ремесленника… или, того круче, в мастера по созданию банбу… Вот было бы ему неописуемо весело! Сиди и с нуля разбирайся в сложнейших, мудреных местных технологиях, принципы работы которых порой не до конца понимают даже сами аборигены. А вдруг, несмотря ни на что, разберешься? Станешь местным Королем банбу… Конечно, звучит как откровенный бред, но… в этой сумасшедшей идее определенно есть что-то интригующее.

Кхм, ладно, мысли опять утекли куда-то не туда, не о том я сейчас думаю. Нужно срочно решать насущную проблему: как мне, такому красивому и выписанному, чапать обратно в прокат, а не витать в облаках, размышляя о всяких философских глупостях… Блин, и все-таки, почему за мной никто не заехал? Ни звонка, ни встречающей делегации. Эх, ладно, давай смотреть правде в глаза, Викт. Оценивай ситуацию объективно: кто ты вообще для них такой, чтобы ради твоей персоны занятые владельцы бизнеса бросали свои дела и тратили драгоценное топливо? Правильно — никто. Мелкий, приблудный работник. Да еще вдобавок ко всему и бессовестный обманщик… Блин. Совесть, ну пожалуйста, ну не начинай, не грызи ты меня изнутри так истово! Я и без твоих нотаций прекрасно знаю, что поступил в тот раз как самый распоследний мудак. Но… ладно-ладно, согласен, сдаюсь. Я действительно повел себя очень плохо, безответственно и, очевидно, заставил изрядно поволноваться по-настоящему хороших людей. Я обязательно приду к ним и искренне извинюсь, ок? Своими собственными, хоть и немного ватными после больницы ножками причапаю к порогу. Только вот проблема в том, что извиняться с пустыми руками — это совсем не так эффективно и красиво, как извиняться, преподнося в знак раскаяния что-то весомое. Хороший коньяк или выдержанный вискарь в качестве примирительного жеста — вообще не вариант. Во-первых, у меня в карманах гуляет ветер, денег нет от слова «совсем». А во-вторых, ни один продавец в здравом уме не продаст мне крепкую выпивку из-за моего возраста. Да и вообще… все снова упирается в финансы. Чертовы деньги! Вечно их не хватает. Видимо, придется обходиться сухими словами и просто извиняться, уповая на их доброту. Но одного я не сделаю точно: я не стану жалко опускать голову в пол и прятать взгляд. Лучше уж пусть они меня громко и заслуженно ругают, пока я буду прямо и открыто смотреть им в глаза. Так будет намного честнее по отношению к ним. Эх… и все же, как ни крути, физически я всего лишь слабый ребенок. Ненавижу. Как же я ненавижу быть ребенком, во всем зависящим от обстоятельств.

Идти мне предстояло еще долго, мерный стук собственных шагов по асфальту задавал ритм, так что времени на то, чтобы разложить мысли по полочкам, было предостаточно. Итак, что мне сейчас жизненно важно? Каков мой план минимум на ближайшее будущее?

Во-первых — любой ценой сохранить работу в видеопрокате. Как ни крути, как ни строй из себя возвышенного творца, а жестокая реальность такова, что бабки правят этим миром. Пока в твоем кармане приятно шуршат купюры или звенят денни, ты остаешься хозяином положения, способным хоть как-то влиять на свою судьбу. Без них ты — пустое место.

Во-вторых — перспектива перевода в новый приют... Тут, честное слово, хотелось грязно и витиевато выругаться, в голос, прямо посреди улицы. Бюрократическая система Нью-Эриду теперь официально в курсе, что я, к счастью или к несчастью, жив. А это значит, что шестеренки уже закрутились, и за мной рано или поздно — скорее рано — обязательно приедут хмурые инспекторы из СОБеЗа, чтобы за шкирку перекинуть в очередное казенное учреждение. Значит, нужно уже сейчас ломать голову над логистикой: как от этого пока еще неизвестного нового места обитания добираться в школу и, что куда важнее, в прокат.

В-третьих — неумолимо надвигающиеся на носу экзамены, ну, или годовые контрольные работы, суть от названия не меняется. Смысл в том, что к ним надо бы как-то подготовиться, несмотря на весь этот жизненный хаос. С обществознанием я справлюсь и сам, математика тоже пойдет без проблем — мозги-то взрослые. А вот литература, языковедение и, как ни комично, физкультура обещают стать настоящей головной болью. Если с литературой я еще так-сяк смогу выкрутиться — чай, не дурак, книжки читать умею, да и сам пишу, — то вот языковедение в этом мире — это полная, беспросветная жопа. Видимо, Эллен придется снова страдать, выслушивая мое мычание, и подтягивать меня в этом треклятом предмете... Или придется просить кого-то другого. У рыбки и без моих проблем есть своя работа, пусть и весьма специфическая. Что касается физ-ры — тут всё упирается в физиологию. На твердую тройку или даже четверку я нормативы сдам легко, на одном упрямстве, но вот вытянуть на «отлично»... с моим нынешним телом это уже куда проблемнее. Ай, к черту. Сдам как сдастся, и будь что будет, не до золотых медалей сейчас.

Целый час пути. Именно столько времени мне потребовалось, чтобы на своих двоих добраться от дверей больнички до Шестой улицы. И это с учетом того времени, что я потратил на расспросы прохожих, когда умудрился заплутать, пытаясь найти выход из хитросплетения серых переулков на относительно знакомые, широкие проспекты. Многие с умным видом могли бы упрекнуть меня: мол, я живу в этом городе и должен знать его как свои пять пальцев. Но есть в Нью-Эриду одна дикая, раздражающая странность — этот мегаполис строился абсолютно неоднородно, словно лоскутное одеяло, сшитое безумным портным. В самом начале, как и полагается нормальным поселениям, он разрастался по правильной окружности, плавно расходясь от центра к краям. Но позже, из-за агрессивных особенностей местной географии и внезапных появлений каверн, начали как грибы после дождя возникать строгие прямоугольные районы. Они врезались в старую застройку, создавая огромные проблемы своей внезапностью и резкой, нелогичной сменой привычных изогнутых улочек на глухие тупики и неестественные соединения. Местные власти и архитекторы заметили эти сложности подобной географии уже очень давно, но исправить этот пространственный кошмар — не вариант. К огромному сожалению, наша суровая жизнь — это не уютный градостроительный симулятор на компьютере. Здесь просто кликнуть мышкой и перетащить многотонное здание так, как тебе надо, не выйдет. И улицы заново не перепланируешь без сноса целых кварталов — тоже сплошная лажа и колоссальные убытки.

Но это я снова банально отвлекаюсь, пытаясь занять мозг чем угодно, лишь бы отогнать гнетущие мысли. Мне безумно, до одури не хочется идти в прокат.

Мне стыдно.

Как бы я сейчас ни хорохорился, как бы ни пытался нацепить маску независимости и какие бы правильные слова для извинений ни прокручивал в голове, мерзкий внутренний голос безостановочно твердит, что всё это лажа, жалкая фигня, и вообще я — клинический идиот. Я и сам прекрасно знаю, что идиот, но... Вот уж это проклятущее, безысходное «но»... Я просто не мог поступить по-другому. Меня гнало отчаяние. Я в одночасье, по щелчку чьих-то безжалостных пальцев, потерял то единственное место, которое искренне считал своим домом. А это невыносимо больно и страшно. Я ведь пытался, честно пытался топить себя в работе, пытался с головой уйти в написание книги, выплескивая эмоции на бумагу. Но каждый раз, оставаясь в тишине, всё неизменно приходило к тому, что я снова и снова зависал в вязких самокопаниях, в разъедающей жалости к самому себе и к тем, кого потерял.

Дурак ли я, что полез в зону аномалии? Да, знаю, что дурак. Мог ли я тогда поступить как-то иначе, рациональнее? Сильно сомневаюсь. У меня банально не было ни гроша на то, чтобы нанять профессиональных наемников, людей, которые могли бы безопасно узнать о ситуации внутри сожравшей приют каверны. И даже просто купить хоть какую-то крупицу достоверной информации я не мог — для этого мира я нищий ребенок. У меня не было выбора, кроме как попытаться сделать хоть что то самому.

— Фух... — шумно выдохнув, словно перед отчаянным прыжком в ледяную воду, я потянулся к ручке. Знакомый дверной колокольчик звякнул, возвещая о моем приходе, и я переступил порог, мысленно готовясь к худшему.

— СЮРПРИЗ! ПОЗДРАВЛЯЕМ!

Меня буквально оглушило от нестройного, но невероятно громкого хора голосов. От неожиданности я вздрогнул. Лишь спустя пару мгновений, проморгавшись от ярких вспышек и медленно оседающего с потолка разноцветного конфетти, я, наконец, смог сфокусировать взгляд и осознать картину целиком.

Мой мозг на мгновение просто отказался обрабатывать информацию, потому что видеопрокат выглядел совершенно иначе, чем я себе представлял в самых смелых фантазиях. Помещение преобразилось до неузнаваемости. Нарядный, сияющий зал был украшен гирляндами, весь первый этаж, казалось, аж тихонько пищал от стерильной чистоты — ни пылинки на стеллажах, ни пятнышка на полу. А люди... Все мои немногочисленные друзья и знакомые собрались здесь. И никто из них не был в рабочей одежде. Все стояли нарядные, в свежих, идеально выглаженных и выстиранных вещах.

— Эм? — Я застыл в немом, парализующем шоке, так и оставшись стоять у входной двери, словно испуганный зверек, застигнутый врасплох светом фар. Моя и без того уязвленная психика выдала самый логичный, как мне казалось, вывод: — Вы... вы кого-то ждали? Извините, что помешал.

Мне стало так неловко, что захотелось провалиться сквозь землю. Я малодушно развернулся, уже потянувшись к ручке двери, чтобы тихо уйти и не портить чужой праздник своим кислым, больничным видом, но тут мне на плечо мягко опустилась теплая рука.

— Нет, глупышка, мы ждали именно тебя. Поздравляем с выздоровлением! — Белль мягко, но настойчиво развернула меня к себе. Девушка присела на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и крепко, искренне обняла меня.

Я стоял деревянный, все еще до конца не понимая абсурдности ситуации, и только и смог, что робко, неуверенно обнять ее в ответ.

— Проходи скорее, не стой на пороге, только тебя и ждем! — рассмеялась она, поднимаясь на ноги.

— Давай, шкет, вперед! Это твой личный праздник! — Билли, в своей привычной, совершенно неугомонной и бьющей через край энергии, тут же оказался возле меня. Металлические руки начали легко, но настойчиво подталкивать меня в спину, направляя в сторону сдвинутого в центре зала крупного стола-книжки.

Стол выглядел так, словно его готовили для королевского банкета. Он был заботливо накрыт белоснежной кружевной скатертью и буквально ломился от самой разной, потрясающе пахнущей еды. Огромные пиццы с тянущимся сыром, аккуратные сеты суши, дымящаяся лапша в коробочках, сочные бургеры, а в самом центре этого гастрономического великолепия гордо возвышался большой торт. Я не смог с ходу прочитать, что именно было выведено на нем кремовыми буквами, но, скорее всего, там красовалось что-то до жути воодушевляющее. (Иронично, что мне из всего этого великолепия нельзя было практически ничего, но сам факт их стараний выбивал почву из-под ног).

Черт возьми, как же это приятно... И одновременно — как же невыносимо больно. Сердце предательски сжалось. Ведь уже совсем скоро, буквально на днях, бездушная система СОБеЗа может разлучить меня с этими людьми, и, возможно, мы больше никогда вот так не увидимся... Привычно, годами отработанным движением загнав подступающую панику и меланхолию глубоко в себя, я постарался выдавить самую лучшую, самую яркую улыбку, на которую только был способен.

— Спасибо! — тихо сказал я.

Я шагнул вперед и первым делом снова обнял Белль. Хотел было уже отстраниться, как вдруг почувствовал, что меня крепко обняли сбоку — это был подошедший Вайз. А с другой стороны радостным вихрем подлетела Некомата, с энтузиазмом присоединяясь к обнимашкам. Спустя несколько секунд я оказался в эпицентре уютной кучи-малы: казалось, меня обнимают вообще все присутствующие. Особенно сильно я удивился, когда краем глаза заметил Эллен. Девушка-акула тяжело вздохнула, всем своим видом демонстрируя, как сильно ей лень заниматься подобными телячьими нежностями, показательно закатила глаза, но... все же сделала шаг вперед и тоже неловко, но крепко прижала меня к себе.

— Но не только твое счастливое выздоровление мы сегодня празднуем! — вдруг торжественно, с хитрыми искорками в глазах, начала Белль, отстраняясь.

В этот момент Вайз протянул руку, и мне в ладони опустилась одна-единственная, плотная гербовая бумага. Бумага, формат которой я видел уже множество раз в своей жизни. Именно такие, сухие казенные бланки выдавали тем счастливым семьям, которые официально усыновляли детей из приютов...

Мои глаза сами, лихорадочно забегали по строчкам, выхватывая знакомые юридические термины, печати и, самое главное, вписанные от руки имена. Мое дыхание сперло. Я... я едва сдерживал рвущиеся наружу слезы, не веря тому, что вижу.

— Добро пожаловать в семью, братишка, — голос Вайза дрогнул от скрытой нежности. Он тепло улыбнулся и привычным жестом взлохматил мне волосы.

Какое-то время я просто стоял, глупо лупая глазами на документ, отчаянно пытаясь сдержать подступающий к горлу соленый ком. Но осознание того, что мне больше не нужно бояться СОБеЗа, не нужно ждать перевода в чужой, холодный приют, оказалось слишком сильным. Спустя мгновение плотину моих эмоций просто прорвало.

— Спасибо! Спасибо! Спасибо! Спасибо!!! — срываясь на детский, дрожащий всхлип, закричал я.

Я выронил бумагу, слепо бросился вперед и мертвой хваткой вцепился в обоих моих теперь уже официальных опекунов, уткнувшись мокрым лицом прямо в плечо Белль. Из глаз неконтролируемым потоком лились горячие слезы облегчения, но сквозь них я просто не мог перестать счастливо улыбаться. Все страхи последних дней рассыпались в прах. Безо всяких сомнений, это был новый самый счастливый день во всей моей запутанной жизни.

— Ну-ну, не плачь. Тихо, мы с тобой, всё хорошо... — нежно ворковала Белль. Девушка ласково гладила меня по вздрагивающей спине, а затем ее пальцы привычно зарылись в мои волосы, начав мягко чесать прямо за кошачьими ушами. Это незамысловатое действие моментально сработало на уровне инстинктов, вызвав в моей груди громкое, вибрирующее на весь зал мурчание, которое я был не в силах остановить.

Когда первые, самые сильные эмоции немного улеглись и я, то и дело шмыгая носом, смог отстраниться, слово взяла Николь.

— Давайте за стол, пока всё не остыло! — скомандовала она, по-хозяйски первой усаживаясь на один из стульев и созывая всех остальных.

Когда шумная компания наконец расселась вокруг роскошного стола, Николь вдруг поднялась со своего места. Загадочно улыбнувшись, она достала откуда-то из-под стола небольшую, красиво упакованную коробку и снова заговорила, привлекая всеобщее внимание:

— Викт, послушай. Сегодня у тебя действительно очень важный, поворотный и ответственный день. Мы всей нашей разношерстной командой очень долго думали, совещались и, наконец, решили, что же тебе будет по-настоящему необходимо в твоей новой жизни. Поздравляю!

Николь с хитрой улыбкой протянула мне прямоугольную коробку, упакованную с неожиданной тщательностью. Сгорая от любопытства, я принялся аккуратно снимать шуршащую подарочную пленку. Под ней обнаружилась еще одна, более плотная картонная коробка, а уже внутри, аккуратно сложенные стопочкой, лежали совершенно новые вещи. Несколько качественных рубашек, футболки, удобные шорты и крепкие джинсы. Вещей было не то чтобы очень много, но этого базового набора с лихвой хватало для комфортного повседневного ношения. Подарок был абсолютно, стопроцентно в духе Николь. Наша неподражаемая модница и по совместительству главная скряга Нью-Эриду умудрилась убить сразу двух зайцев. Она подарила мне одежду, которая действительно отлично смотрелась и была сшита из хорошей ткани, и в то же время этот жест означал, что теперь нашему скромному семейному бюджету не придется тратить лишние деньги на покупку мне обязательных обновок в гардероб. Практичность 80 уровня.

— Спасибо, Николь. Спасибо вам огромное, ребята. Это очень приятно, и мне правда безумно нравится, — искренне поблагодарил я, прижимая коробку к груди.

Следующей свой презент решила преподнести Эллен. Правда, физически вручать ей было нечего, так как ее подарок уже дожидался своего часа в прохладном нутре холодильника. Это оказались наборы отборных, свежайших морепродуктов.

— Ты ведь любишь рыбу. Так что... поздравляю с выпиской, — слегка лениво, но с теплотой в голосе произнесла девушка-акула. — А, да, Корин тоже просила передать свои самые искренние поздравления. Она бы пришла, но сейчас загружена работой под завязку.

Коротко, словно для галочки, но на самом деле очень бережно обняв меня, Эллен с чувством выполненного долга вернулась на свое место за столом.

А вот Вайз и Белль... Брат с сестрой подарили мне нечто куда более значимое, чем одежда или еда. Они подарили мне доверие. Свой самый главный секрет...

— Викт, послушай внимательно. Наш главный подарок — это ответственность. Ответственность за всех нас, — голос Вайза звучал непривычно серьезно, даже как-то торжественно. Он смотрел мне прямо в глаза, не отрываясь. — Поэтому запомни: от твоих дальнейших действий и благоразумия теперь зависит очень многое. Мы с Белль — прокси. Мы — Фаэтон.

Эти слова повисли в воздухе. Он говорил абсолютно спокойно, без пафоса, и у меня даже на долю секунды не возникло сомнения в том, что он может шутить или врать. И именно в этот момент разрозненный пазл в моей голове с оглушительным щелчком сложился в единую, кристально ясную картину. Странные, тайные визиты Николь и Некоматы. Те моменты, когда меня под благовидными предлогами не впускали в таинственное подсобное помещение с аппаратурой. То, как после этого туда гуськом ходили остальные наши знакомые... Это признание прозвучало для меня как гром среди ясного неба. Я сидел, словно громом пораженный, приоткрыв рот, и просто не мог поверить в то, что только что услышал. Все это время, каждый божий день, протирая пыль с видеокассет, я, оказывается, работал на легенду. На одного из самых лучших, самых известных прокси во всем Нью-Эриду...

— Знаете... — я сглотнул подступивший к горлу ком. Раз уж сегодня такой день... день сорванных масок и абсолютных откровений. Собравшись с мыслями и усилием воли отбросив в сторону зудящие нервы, я решил, что ответная честность — это меньшее, что я могу им дать. — В общем... вы знаете о том, что такое реинкарнация?

— Перерождение душ? Да, концепция нам знакома, — Вайз слегка нахмурился, глядя на меня тяжелым, нечитаемым взглядом, в котором явно сквозила доля непонимания, к чему я веду.

— В общем... я почти уверен, что я реинкарнировал. И я вспомнил свою прошлую жизнь, — выпалил я. Видя, что никто за столом, кажется, до конца не осознал масштаб сказанного, я неловко откашлялся и постарался выстроить свой рассказ более плавно и логично. — Примерно в возрасте пяти лет на меня вдруг обрушились воспоминания. Я вспомнил свою прошлую жизнь. Вспомнил старые фильмы, которые когда-то смотрел, вспомнил лица своих родных и близких людей, которых давно нет... Вспомнил историю моего родного мира. Взрослея здесь, я постоянно сравнивал то, что меня окружает сейчас, с тем, что было тогда. И знаете... между нашими мирами очень много пугающих сходств. Да и вспоминая историю старого человечества... мы всегда были невероятно саморазрушительны. Мы изобрели оружие, способное одним нажатием кнопки стереть все разумное население планеты, низвести наши города до радиоактивного праха. И, глядя на всё вокруг, у меня появилась стойкая теория. Я думаю, что мы, люди прошлого, в очередной раз изобрели какое-то новое, чудовищное вундерваффе, которое в итоге нас же и погубило. И именно в результате применения этого оружия на свет и появились Каверны. По крайней мере, эта теория идеально укладывается в мое понимание того, как устроен этот мир. Поэтому я так отчаянно и пытался всегда узнать историю до появления Каверн.

В комнате повисла вязкая тишина. Почти все сидели с выражениями крайнего скепсиса и легкого недоумения на лицах, переваривая услышанное. Но тут подал голос Билли.

— Знаешь, Викт, а ведь если подумать, то теперь получается, что, возможно, мы с тобой почти одного возраста! — в отличие от остальных, киборг принял мою историю поразительно легко, с искренним энтузиазмом. — Слушай, это же гениально! Это всё объясняет! Вот откуда ты так хорошо знаешь сюжеты фильмов такой невероятной древности!

— Ты что, серьезно веришь ему? — Николь перевела суровый, недоверчивый взгляд с меня на блестящего робота.

— Абсолютно! — кивнул Билли, с некоторой веселой, светлой ностальгией откидываясь на спинку стула. — Понимаете, фильмы, о которых мы с Виктом частенько болтали, относятся к той самой эпохе, когда жили мои создатели. Жаль только, что в моих банках памяти нет точного сохранения по системным датам. Если бы они были, я бы смог понять, в каком именно году меня сконструировали.

— В мое время, — задумчиво протянул я, пытаясь сопоставить исторические эпохи, — технологий создания таких совершенных, полноценных разумных роботов, как ты, еще банально не существовало. Были только самые начальные этапы: неуклюжие железки на заводах, которые не имели даже зачатков собственного самосознания и интеллекта.

— Ага... Значит, ты всё-таки старше меня... Слушай, а когда у тебя обрываются воспоминания, в новостях мелькало что-нибудь эдакое, прорывное, связанное с робототехникой? — с неподдельным интересом допытывался Билли.

— Точно не скажу, — я пожал плечами, копаясь в старой памяти. — Тогда у нас только-только начали активно развиваться и внедряться нейросети. Это было довольно примитивно по нынешним меркам, но, полагаю, именно они могли стать той базой, прообразом для создания полноценного ИИ в будущем.

— М-да уж... — Белль, почувствовав, что атмосфера за столом стала слишком уж философской и тяжелой, решила взять инициативу в свои руки. — Это что же получается, господа присяжные заседатели? Мы с вами только что официально приняли в семью кого-то, кто старше нас всех по меньшей мере лет на пятьсот, а то и на все восемьсот? Ну что, дедушка Викт, признавайся, а что ты еще интересного помнишь из эпохи динозавров?

Она лукаво подмигнула мне, изящно разряжая градус серьезности этой простенькой, доброй шуткой и заодно давая понять, что эту сложную тему пока лучше прикрыть от греха подальше. Я был ей за это благодарен.

— Да так, по мелочи. Ничего серьезного, песок пока не сыпется, — подыграл я, чувствуя, как напряжение окончательно отпускает. Выдержав театральную паузу, я с откровенным ехидством посмотрел на своих новоиспеченных опекунов. — Ладно, с тайнами мироздания разобрались. А теперь у меня к вам, уважаемые Фаэтон, есть очень важный, чисто практический вопрос. Вы что, взяли меня в семью и оформили опеку только ради того, чтобы больше не платить мне зарплату сотрудника видеопроката?

— Ха-ха-ах-ха-ха! — Николь, не выдержав, запрокинула голову и с громким хохотом буквально сползла, чуть ли не падая со своего стула.

Остальная компания оказалась не настолько бурно податлива к моей шутке, но абсолютно все за столом искренне, широко заулыбались.

— А ведь и правда! Вайз, ты только посмотри, какой шикарный финансовый плюс от этого вашего опекунства! — утирая выступившие от смеха слезы, выдала Николь. — Законную зарплату теперь можно смело не платить! Всё в дом, всё в семью!

***

Весь оставшийся день пролетел в уютной, теплой атмосфере, мы либо сидели за столом, болтая обо всем на свете, либо устраивались на диване и смотрели старые фильмы. Правда, из всего этого гастрономического великолепия мне ничего серьезного попробовать так и не вышло — я решил, что лучше буду послушно следовать советам врачей, чтобы не вернуться в больничную палату. Тем не менее, даже в этой праздничной суете мы успели обсудить несколько жизненно важных тем.

Для начала, мой новый статус немедленно повлек за собой бюрократические последствия. Так как я теперь официально усыновлен, меня автоматически исключают из государственной программы для одаренных сирот, а это значит, что из своей нынешней школы я вылетаю. Экзамены, правда, я все еще обязан сдать именно в ней, чтобы закрыть учебный год. Теперь головная боль о том, куда меня перевести, полностью легла на плечи Белль и Вайза. Вариантов было два: найти новую хорошую школу или оставить меня на домашнем обучении с последующей сдачей годовых контрольных работ в аттестационных центрах. Последний вариант был не самым лучшим, так как в Нью-Эриду образование, полученное на дому, считается куда менее престижным, чем диплом приличного учебного заведения. Существовала какая-то программа помощи молодым опекунам, и Белль с Вайзом надеялись, что она сможет им помочь, но был риск надолго застрять в очереди, и тогда пришлось бы вертеться самим.

Следующим гвоздем программы стало случайное сообщение в рекламном блоке, промелькнувшее на экране телевизора: корпорация АИК проведет свою долгожданную презентацию новейшей VR-системы в самом начале лета. А это значит, что у нас будет отличный шанс на нее сходить. Но мне тут же поставили жесткое, обязательное условие: я смогу пойти, только если окончу учебный год без единой тройки. Я прекрасно понимал, что Белль и Вайз и сами горят желанием туда попасть, но чтобы подстегнуть меня к учебе, избрали довольно примитивную тактику кнута и пряника, о чем я им прямо и заявил. Но тут уже в ход пошел железобетонный аргумент. Мне просто и доходчиво указали на то, что с этого дня они — мои официальные опекуны, и никакая память о прошлой взрослой жизни не добавляет мне официальных документов в базах данных Нью-Эриду. Крыть было нечем. Аргумент был принят, засчитан и обжалованию не подлежал. Гранит науки придется продолжать грызть со всем усердием. Как говорится, мышка плакала, кололась, но упорно продолжала жрать кактус.

Думая о предстоящем походе на конференцию АИК, я, честно говоря, меньше всего думал о самой технологии. Мои мысли занимала команда тестировщиков. Туда ведь официально пригласили «Секцию 6», а это, как известно, не хухры-мухры. Их главная сила должна быть чем-то невероятным, правда, я понятия не имею, насколько именно, но теперь появится уникальная возможность посмотреть новые видео с ней изнутри каверн, снятые с разных ракурсов. А еще... а еще я наконец-то смогу снова увидеть ту, кто мне больше всего нравится среди бойцов шестых... Сокаку... Я видел с ней несколько роликов, и она мне сразу же запала в душу. Такая милая и изящная акварелька!

Так что, У МЕНЯ ЕСТЬ МОТИВЕЙШЕН! Я ОБРЕТУ ПАУЭР!!!

Хм... странно... мне только что показалось, или в мире действительно что-то неуловимо поменялось?.. Ай, не важно.

***

В этот самый момент, за много кварталов отсюда, Хосими Мияби внезапно поежилась и бросила взгляд на свой меч, лежавший рядом. Ей показалось, или он на одно неуловимое мгновение странно завибрировал? Но наваждение исчезло так же быстро, как и появилось, позволив девушке вернуться к своему занятию — оттачивая точность и концентрацию движений, она аккуратно выстраивала восьмой ярус хрупкого карточного домика.

Глава 18

Эпопея с годовыми контрольными работами оказалась... тем еще испытанием. Ох, какой же это был геморрой, выматывающий и душу, и тело! Вся эта неделя ощущалась как один длинный, бесконечный забег по полосе препятствий, где каждое новое задание было коварнее предыдущего.

Началось все, на удивление, гладко. Словно легкий разогрев перед настоящим адом, первым шла математика. Цифры и формулы послушно складывались в стройные ряды, щелкая в голове, как костяшки на счетах. Я решал задачу за задачей, чувствуя приятную уверенность, которая грела изнутри. Контрольная прошла как по маслу, оставив после себя ощущение легкой победы и обманчивое спокойствие.

А вот сразу за ней следовала литературао совмещенная с историей, и вот тут-то и началось. Спокойствие испарилось, как утренняя роса под палящим солнцем. Все вылилось не столько в проверку знаний, сколько в ожесточенную идеологическую схватку с преподавателем, который, кажется, закусил удила еще до начала экзамена. Видите ли, этому старому грибу-литератору, свято верившему в незыблемость учебника, категорически не понравился мой трезвый, лишенный всякого пиетета взгляд на первых «охотников каверн». Да, черт возьми, я не обожествляю их, и что с того? Они были такими же людьми, как и мы! Со своими страхами, слабостями, ошибками и, возможно, даже пороками. Они физически не могли быть теми идеальными, безупречными героями в сияющих доспехах, какими их описывают в официальных хрониках! Ну не бывает в природе безгрешных людей, не бывает! Был, конечно, в истории один такой пример, но, как мы помним, закончил он на кресте с гвоздиками в ручках и ножках.

Моя отчаянная попытка доказать эту простую, как мир, истину вылилась в долгую, изматывающую перепалку, которая становилась все более и более ожесточенной. В итоге учитель, побагровев от ярости, публично выставил меня невежественным неучем и просто аморальным уродом перед всем затихшим классом. Тварь. В воздухе повисла звенящая тишина. И тут, в дверях появилась директриса, привлеченная, видимо, повышенными тонами. Удивительно, но она неожиданно встала на мою сторону, тактично заметив, что мы действительно многого не знаем о тех людях и что любая точка зрения, не противоречащая фактам, имеет право на существование. Конфликт был исчерпан, но осадок остался. В итоге, у меня по-быстрому, с явным пренебрежением, опросили материал по программе и, скрипя зубами, влепили в ведомость жирный, унизительный трояк.

Физика, к счастью, прошла легче литературы, но определенно сложнее безмятежной математики. Формулы я целенаправленно не зубрил, считая это бессмысленной тратой времени, и в итоге пришлось заниматься ментальной акробатикой, выводя их прямо на листке контрольной, что, как бы, не очень хорошо сказалось на скорости. Но мозг, превратившийся в кипящий котел, справился. Большинство решений оказались верными, и в итоге — заслуженная, выстраданная четверка.

Языкознание, как я и предполагал, оказалось очередным камнем преткновения. Несколько часов чистого, концентрированного АДА! О, как же я ненавижу эти проклятые иероглифы! Они плыли перед глазами, сливаясь в причудливые узоры, напоминая россыпь дохлых пауков. До итоговой четверки я дотянул не столько на знаниях, сколько на врожденном умении заговаривать зубы и на удаче. Экзамен принимала не наша мегера-преподавательница, а другой, более лояльный учитель. Ему, к моему счастью, понравился черновик моего произведения. Как он выразился, «стиль написания простоват, но видно, что ты старается работать над языком и мыслит нешаблонно». В итоге мы с ним по-джентльменски сговорились на том, что он мне, как уходящему в новое учебное заведение, ставит четверку, дабы с переводом не возникло лишних проблем. Мужиг!!! Слава богу, это был он!

И в конце концов... физическая культура. Ох, сдавать нормативы после болезни и долгого сидения за учебниками было тем еще испытанием. Легкие горели огнем, мышцы, отвыкшие от нагрузки, протестующе ныли, но я смог, вытянул, сдал на четверку.

Таким образом, я закончил учебный год с одной-единственной, как клеймо, тройкой по литературе. Что ровно на одну злосчастную тройку больше, чем требовалось для того, чтобы отправиться на презентацию VR-системы от АИК. Мечта была так близко, и теперь между ней и мной выросла эта бетонная стена.

Каков итог? Я не собирался сдаваться. Я иду на штурм последнего бастиона — кабинета директрисы, чтобы она исправила мою оценку. Сложно? Безумно. Но мой врожденный навык заговаривания зубов ближнего своего должен был сработать. План созрел мгновенно. Сначала я буду давить на жалость: мне отчаянно, жизненно необходим хороший годовой балл для легкого перевода в более престижную школу, а не в рассадник малолетних преступников, куда меня могут отправить с тройкой. Затем в ход пойдет тяжелая артиллерия — фирменный взгляд побитого бездомного котенка и мастерски выжатая скупая слеза. В качестве вишенки на торте — трогательная история о том, что мои новые опекуны поставили жесткое условие: только если я окончу учебу без троек, они возьмут меня на презентацию моей мечты. А чтобы окончательно додавить и показать свою «тягу к прекрасному», я даже продемонстрировал ей тот самый черновик, мой будущий литературный хит (ага, как же). И это сработало! После долгого вздоха и внимательного изучения моих бумаг, директриса, кажется, прониклась. Моя честно выстраданная, вымоленная четверка была у меня в кармане. Миссия выполнена! Пропуск в мечту получен.

— Знаешь, Вик, я до сих пор не понимаю, как у тебя это получается. Ты вообще кем работал в той своей прошлой жизни? — Белль, уютно устроившись на диване, вертела в руках мой аттестат, словно это был какой-то невозможный артефакт, бросающий вызов законам логики и здравого смысла. — У тебя же были две тройки... как?!

Девушка была как минимум шокирована, пусть и приятным образом. Ее брови сошлись на переносице в выражении глубочайшего замешательства. Это совершенно не добавляло ей понимания, каким таким магическим образом мне удалось уговорить учителей поставить высокие оценки, учитывая мое местами явное незнание предмета или, как в случае с литературой, вопиющую несдержанность.

— Белль, а у вас друзья строители есть? — совершенно серьезно, остановив свое вращение, спросил я из глубин компьютерного кресла.

— Есть, парочка. Но какое это имеет отношение к делу? — с еще большим недоумением от такого внезапного вопроса переспросила она.

— А ты их спроси, как они объекты сдают, — с видом опытного гуру посоветовал я. — Поверь мне, то, как там вешают лапшу на уши принимающей комиссии — это высокое искусство, требующее отточенного профессионализма! Ну а еще, конечно, есть взятки. Но поскольку у меня денег не было, пришлось включать весь свой арсенал и петь соловьем: какой я бедный, несчастный, ущемленный в лучших чувствах сирота, и так далее по длинному списку.

— Что это был за мир прошлого, в котором вы вместо того, чтобы делать хорошую работу, сдавали откровенную лажу? Так разве можно? — в ее голосе звучало искреннее недоумение.

— Так было нужно! — я театрально поднял указательный палец к потолку. — Понимаешь, на стройке все воруют, поэтому качественного материала вечно не хватает. Приходится выкручиваться, проявлять смекалку и придумывать достаточно неочевидные решения, чтобы все в итоге закончилось нормально... Эх, весело же было... Помню, пришла к нам комиссия на объект, а жара на улице стояла жуткая, асфальт плавился. Ну я и поперся в ближайший магазин за холодным пивом. Ныкали мы это пиво в итоге по всей стройке, за гипсокартоном, в вентиляции, — чтобы эти умники не спалили, что мы начали бухать прямо не отходя от кассы.

Резкий, отчетливый шлепок эхом пронесся по маленькой комнате, когда ладонь Белль встретилась с ее лбом.

— Ты считаешь это нормальным?!

— Нет, конечно. Но это было весело, — с ностальгической улыбкой признался я. — А на другом объекте, чтобы не тянуть через все здание дорогущий вентиляционный стояк, мы просто прикрутили кусок трубы к отверстию в стене. Наверху все равно стоял мощный вытяжной вентилятор, так что тяга была, все было нормально. А весь сэкономленный металл от этого стояка мы благополучно сдали на лом.

— Вы вообще хоть когда-нибудь работали нормально?! — в голосе Белль уже слышались нотки отчаяния.

— Только для себя... хотя...

— Молчи! — резко прервала она меня. — Даже слышать не хочу. Господи, кого мы только усыновили? Может, тебя еще можно сдать обратно в приют?

— И не надейся, — с победной ухмылкой ответил я, снова начиная раскручиваться в кресле. — Часть корабля — часть команды!

Вайз, всё это время хранивший непроницаемое молчание, неподвижно стоял спиной ко мне, погруженный в свой собственный мир. Он методично и сосредоточенно перебирал разноцветные стопки старых видеокассет. Слышался лишь тихий, успокаивающий шелест пластика. Он, очевидно, выстраивал в голове стратегию, решая, какие запыленные сокровища выставить на витрины в качестве приманки, и какие выцветшие плакаты с героями боевиков вывесить в начале недели, чтобы задать тон. Моя учебная успеваемость волновала его постольку-поскольку. Его жизненная позиция была проста, как теорема Пифагора: ты должен обладать реальными знаниями и навыками, а не просто коллекцией красивых оценок в аттестате. Это Белль была отличницей до мозга костей, перфекционисткой, и, чего уж греха таить, в какой-то степени даже зубрилкой. Вайз же всегда выезжал на другом — на глубоком, интуитивном понимании предметов и на своем уникальном умении находить ключики к душам людей. Удивительно, что здесь, в их маленьком, пахнущем пылью и старой пленкой прокате, их роли словно перевернулись.

Впрочем, эта врожденная серьезность и непробиваемое, как гранит, спокойствие парня были его главными качествами, что, безусловно, накладывало тяжелый отпечаток на общение. Первые диалоги с ним были трудными, неловкими, словно пытаешься продраться сквозь густой туман. Каждое слово приходилось взвешивать. Но стоило поговорить с ним три-четыре раза, и туман рассеивался, и вот ты уже начинаешь понимать, что за сложная и цельная личность скрывается за этой маской, и как с ним лучше всего говорить. Парень, без сомнения, сохранил в себе и черты первоклассного переговорщика; умение изящно и убедительно вешать лапшу на уши он, как и я, считал не пороком, а необходимым профессиональным качеством для любого, кто хочет чего-то добиться в мире бизнеса.

Белль же была хороша совершенно по-иному, словно яркий солнечный луч рядом с его прохладной тенью. Девушка умела мгновенно, с первой же улыбки, расположить к себе своей обезоруживающей открытостью, своей заразительной легкостью на подъем и живой, искрящейся эмоциональностью. Сестра, в отличие от брата, не могла сплести на ходу довольно сложный, многоходовый план, основанный на простых вещах, зато она была великолепным, прирожденным стратегом. Погрузиться в анализ трендов, прочувствовать настроения клиентов и составить грамотный, долгосрочный календарь акций так, чтобы они вышли в максимальный плюс, — это была ее стихия, ее стезя. Но в обмен на поистине гениальные мозги в планировании, девушка куда хуже разбиралась в людях. Ее светлая душа всегда искала в окружающих только хорошее, из-за чего обмануть ее было проще. Хотя, к счастью, это не скатывалось до уровня святой простоты и детской наивности — она умела учиться на ошибках.

— О чем задумался, шкет? — Голос Вайза, спокойный и ровный, разрезал тишину. Он не отрывался от перебора кассет, но, видимо, шестым чувством уловил мой пристальный взгляд, впившийся ему в спину.

— Вы разные, — вырвалось у меня само собой, прежде чем я успел подумать. — Я сейчас прикидывал ваши характеры... вы как инь и ян, идеально дополняете друг друга. А еще... мне стало интересно узнать вашу историю. Я знаю, что вы прокси-команда «Фаэтон». Хорошо. Это круто. Но что дальше? Вы ведь не всегда были «Фаэтоном». Что было до этого?

— Сложные вопросы ты задаешь, — медленно проговорил Вайз. Он замер, держа в руке кассету. — Ответы на них, в сущности, простые, но для нас с сестрой это не самая приятная тема... — Его голос тут же утратил свои обычные стальные нотки, стал тише, глуше и печальнее. Так говорят люди, которые пережили невосполнимые утраты.

— Прости. Я не хотел заставлять вспоминать плохое, — тут же повинился я. Горячая волна досады и злости на собственную несдержанность обожгла изнутри. Я сжал губы и отвел взгляд.

— Нет... Ты наш... Ты имеешь право знать... — Вайз замолчал на полуслове, так и не закончив мысль. Атмосфера в комнате мгновенно сгустилась, стала тяжелой и вязкой, как смола.

— Дай нам немного времени, Вик, — мягко, почти шепотом, закончила за братом Белль. Она бесшумно подошла к нему со спины, опустила руки ему на плечи и ободряюще, но крепко сжала их, словно пытаясь заземлить его, вернуть в настоящее. Вайз медленно коснулся правой рукой кончиков пальцев ее левой руки.

— Еще раз, простите. Язык мой — враг мой, — пробормотал я, чувствуя себя ужасно неловко.

— Ничего, — Белль тут же, словно щелкнув выключателем, сменила тему, решив развеять нависший мрак. Она подхватила меня из кресла и с неожиданной силой потащила на второй этаж. — Так, забыли. Нам нужно срочно подготовить для тебя хороший наряд на презентацию!

— Джинсы и футболка, больше ничего не надо, — с долей пренебрежения заявил я. Вся эта мишура с одеждой меня только раздражала. Я предпочитал быть налегке.

— А куда ты уберешь ключи? Деньги? Телефон? — терпеливо, как маленькому, начала перечислять она.

— Карманы просто так, для красоты придумали, что ли? — фыркнул я. — А телефона у меня все еще нема.

— Я же просила Вайза купить тебе сотовый, — Белль устало покачала головой. Порой рассеянность ее брата, когда дело не касалось чего-то жизненно важного, была очень неприятной. — А ты чего не напомнил?

— Забыл.

— Два сапога пара, — со вздохом, в котором смешались смирение и усталость, констатировала она.

Едва мы поднялись на второй этаж, Белль преобразилась. Она с видом хищника, вышедшего на охоту, окинула взглядом развешанную одежду, и в ее глазах зажегся огонек, который мог бы принадлежать либо гениальному кутюрье, либо безумному инквизитору. Она убедилась, что здешний гардероб полностью соответствует ее тонким, и, как я начал подозревать, весьма извращенным вкусам. А еще мне показалось, или в ее ауре явно проступило намерение сотворить со мной какую-то изощренную пакость?

— Белль? А чего это у тебя так глазки засверкали? — инстинктивно попятившись к спасительной двери, ведущей вниз на лестницу, проговорил я голосом, полным нехорошего предчувствия.

— О-о-о. Ничего такого, мой маленький, — пропела она с приторной сладостью, от которой у меня по спине пробежал холодок. Снова этот дьявольский блеск. Мне это решительно не нравилось. Ее пальцы в воздухе начали характерно подрагивать и сжиматься, словно она уже представляла, как натягивает на меня очередное творение своего больного воображения, а на лицо выползла улыбка, от которой кровь стынет в жилах. — Ну куда же ты, Вики? Не убегай. Дай своей сестренке Белль тебя как следует одеть.

Понимая, что дело пахнет не просто жареным, а целым инфернальным пожарищем, я предпринял отчаянный рывок к свободе, прыгнув в дверной проем. Но на мое несчастье, реакция у Белль оказалась кошачьей. Она в последнюю секунду умудрилась мертвой хваткой вцепиться мне в ногу. В следующий миг я уже беспомощно ехал по натертому паркету на животе. Я цеплялся ногтями за щели в полу, я кричал, я молил о пощаде, я взывал к Вайзу, умоляя его прийти на помощь и спасти меня от этого тирана в юбке, но все было тщетно... Белль с откровенным садистским удовольствием волокла меня в свою комнату, зловеще хихикая, как безумный маньяк-модельер, и приговаривая что-то про то, что истинная красота непременно требует жертв.

Полчаса спустя.

Я вновь стою в подсобном помещении внизу. Атмосфера наэлектризована. Белль, развалившись в кресле, буквально лучится чистым, незамутненным довольством, аура отмщения и безграничной радости окружает ее плотным коконом. Вайз стоит рядом, прикусив губу, его плечи подрагивают в беззвучных конвульсиях, и он отчаянно пытается сохранить невозмутимое выражение лица. А я... я стою в эпицентре персонального кошмара, сотворенного руками моей так называемой сестры.

Шорты на подтяжках. Рубашка с коротким рукавом. И вишенка на этом торте унижения — панамка канареечно-желтого цвета! Белль, клянусь всеми богами, если у меня будет хоть малейший шанс тебе нагадить, я воспользуюсь им с наслаждением! Такой позор. Такой позор!

— Молчи. Просто молчи, — процедил я сквозь зубы, глядя на Вайза ледяным взглядом, не терпящим возражений. Тот послушно и очень быстро закивал. — А тебе, — я перевел взгляд, метавший молнии, на сияющую Белль, — я отомщу, и мстя моя будет ужасна!

Это стало последней каплей. Белль, услышав мою пафосную угрозу, не выдержала и зашлась таким гомерическим хохотом, что, казалось, сейчас со стеллажей посыплются кассеты. Она ржала как конь, утирая выступившие слезы счастья.

***

Новый день начался не с бодрящего аромата кофе, не с сытного завтрака и даже не с привычных утренних процедур у умывальника. Он начался с мерного, печального и весьма ритмичного стука лба Вайза о дубовую столешницу.

Выйдя из своей комнаты и протирая заспанные глаза, я застал весьма специфическую картину. Белль в панике нарезала круги вокруг брата, сменяя один реквизит за другим: то она пыталась подсунуть ему чашку горячего чая, то тарелку с печеньем, то и вовсе размахивала открытой аптечкой, что-то сочувственно причитая. Вайз же, проигнорировав все ее хаотичные проявления заботы, лишь чуть-чуть приподнимал голову и снова глухо бился об стол. Это вызывало мелкую дрожь мебели и жалобный перезвон ложки в стоящей рядом кружке.

— Утро доброе... я бы сказал, но, судя по перфомансу, явно нет, — с легкой хрипотцой в голосе обратился я к этой колоритной парочке. — Проблемы на фронте?

— Утро, Викт, — Вайз наконец оторвался от своего увлекательного занятия. Тяжело вздохнув, он сел в классическую позу Икари Гендо — оперся локтями о стол и сцепил пальцы перед лицом, глядя на меня взглядом полным тоски и усталости. — У нас снова засорилась канализация. Снова вызывать мастера. Снова спускать деньги в трубу... в прямом и переносном смысле.

— Ну, прости, братик, — жалобно заныла Белль, вновь упрямо подсовывая ему под самый нос чашку с парящим чаем. — А может, можно сделать что-нибудь такое, чтобы она не засорялась так часто?

— Что именно? Может, тебе стоит стрижку под ёжика сделать? — немного ядовито прокомментировал Вайз, явно намекая на главную причину засоров. Впрочем, быстро отбросив сарказм, он вздохнул, взял чай и сделал спокойный глоток. — Ладно. Видимо, придется и правда опять вызывать сантехника.

— Опять канализация встала? — уточнил я.

— Да. Трубы старые, узкие, засоряются с завидной регулярностью. Мастера каждый раз звать выходит ужасно накладно, а капиталку не провести — здание древнее, ремонт встанет в космическую сумму. У нас просто нет сейчас столько легализованных дени, не говоря уже о полихромах.

— Понятно... — я ненадолго задумался, переваривая информацию, после чего направился прямиком в ванную комнату.

Заглянув внутрь, я аккуратно отодвинул душевую кабинку и посмотрел, куда именно уходит сливная труба. Быстрый осмотр подтвердил: магистраль тут общая — сюда же сходились сливы от раковины, стиральной машинки и самого «фаянсового друга». Нажав на кнопку смыва унитаза, я проследил за водой. Уходила она крайне неохотно, медленно вращаясь печальным водоворотом. Засор определенно стоял где-то далее по стояку, уже после унитаза.

Вернувшись в жилую зону, я снова обратился к своим новым родственникам:

— Слушайте, а у нас есть сантехнический трос?

— Что это такое и для чего оно нужно? — тут же переспросила Белль, хлопая глазами. Вайз же просто одарил меня заинтересованным, внимательным взглядом.

— Трос. По сути — гибкая стальная пружина или провод с расширяющейся спиралью на одном конце и удобной крутящейся ручкой на другом. Длина разная бывает. Нужен как раз для того, чтобы пробивать подобные засоры в глубине труб.

— Нет. Такого добра у нас точно нет, — качнул головой Вайз. — Это дорого стоит?

— Понятия не имею о местных ценах, но уж точно в разы дешевле, чем каждый раз платить за вызов мастера. Можем купить один раз и попробовать прочистить всё сами. Метров десяти нам хватит за глаза.

— А ты умеешь им пользоваться? — Вайз прищурился.

— Опыт прошлой жизни, — хмыкнул я. — Приходилось много чем по дому заниматься: и ремонты делать, и сантехнику чинить, и мебель с нуля собирать. Вот в сложной электронике я не шарю, это вообще не моя тема, а по механике и бытовухе — без проблем.

— Ладно. Положимся на твой прошлый опыт и купим трос, — принял решение Вайз. Он поднялся со стула и направился в нашу общую комнату, чтобы сменить домашнюю одежду на уличную. Я шагнул следом за ним.

Уже на выходе из здания Вайз строгим тоном наказал Белль открывать прокат точно по расписанию и ждать нашего возвращения.

Прогулка до ближайшего хозяйственного магазина не заняла много времени, но осеннее утро располагало к размышлениям, и тишину, висевшую между нами, непреодолимо захотелось разбавить разговором.

— Вайз, а почему мы, собственно, идем пешком? — поинтересовался я, поправляя воротник. — Почему не на машине?

— Топливо дорогое, — отозвался парень, не прибавляя шагу и держа руки в карманах. — Наша «ласточка» жрет под двенадцать литров по городским пробкам, а бак у нее на сорок. Цена на заправках сейчас стабильно держится в районе шестисот сорока девяти дени за литр. Итоговую сумму сам в уме посчитай.

— Шестьсот пятьдесят на сорок... — я прикинул цифры. — Выходит почти двадцать шесть тысяч за полный бак. Писец. И сколько у вас, если не секрет, чистой прибыли с проката за месяц выходит?

— Что-то около ста пятидесяти тысяч, — сдержанно ответил Вайз, бдительно сканируя взглядом утреннюю улицу. — Едва ли не вплотную подбираемся к рубежу в сто восемьдесят тысяч. А перевалим за него — и налог нам насчитают уже не как малому бизнесу, а как среднему. Это сразу переход с двенадцати процентов на все двадцать.

— Слушай, а если внести меня как официального работника на полставки? — мгновенно включил я бытовую смекалку. — Это снизит декларируемую чистую прибыль за счет оплаты труда.

— Я так и планирую сделать с этого месяца, — кивнул парень, отдавая должное моей сообразительности. — Но мы всё равно слишком быстро растим показатели. Придется на днях серьезно переговорить с Николь и подумать о том, чтобы начать дробить бизнес на несколько мелких ИП.

— О как. Не боишься, что налоговая или финансовый контроль могут накрыть?

— Не напоминай, — поморщился Вайз, и в его голосе проскользнула едва заметная усталость. — Но нужно заранее думать, как грамотно уходить от лишних поборов, иначе они нас просто задушат. Мы ведь используем прокат не только как легальную ширму, но и для... наших специфических теневых махинаций.

— Понятно... — я вовремя прикусил язык, чтобы не ляпнуть на людях лишнего о прокси-деятельности и отмыве денег.

Раз официальная прибыль проката прет вверх из-за проведения через кассу теневых доходов «Фаэтона», то чинуши из налоговой рано или поздно начнут роем виться вокруг магазина, носом землю рыть в поисках источника этих средств. Дело дрянь. Надо будет и самому на досуге пораскинуть мозгами: куда и как можно перенаправлять эти бабки, чтобы отмывать их быстро, бегло и без лишнего шума.

— А Николь как избегает подобных проблем? — спросил я.

— О, у Николь бизнес сугубо отрицательный, — Вайз даже позволил себе легкую ухмылку. — Они потому и сидят в долгах как в шелках. Вся их выручка делится на две части: одна идет на бесконечную закупку расходников и снаряжения, а вторую съедает комиссия за отмыв и налоговая. В итоге чистой прибыли у «Зайцев» Некомата наплакала, если они вообще в минус по итогам месяца не уходят.

— Весело живете... А возвращаясь к вопросу топлива: автомобиль у вас на балансе бизнеса числится?

— Естественно. Как служебный транспорт.

— Тогда почему бы просто не писать самому себе отчетные документы о том, что энная сумма в месяц ушла на ГСМ? Так мы еще сильнее уменьшим чистую прибыль на бумаге.

— Не выйдет, — качнул головой Вайз. — Сразу возникнут логичные вопросы: куда именно мы столько ездим? Налоговая потребует чеки с конкретных АЗС или выписку по топливной карте. Вдобавок расход топлива сверх нормы вызовет подозрения — у нас ведь в реестре услуг не значится развозка кассет на дом заказчикам.

— А если официально прописать эту услугу, придется нанимать водителя, чтобы развозить фильмы... Замкнутый круг выходит.

— Вот именно. Замкнутый круг, — вздохнул Вайз. — Сделать услугу на бумаге и не исполнять ее по факту — еще более подозрительно. Ревизоры быстро раскусят, что мы таким образом тупо скрываем доходы, и вот тогда точно начнут копать под нас по-крупному.

— В моем прошлом мире на этот счет было одно крайне емкое выражение, — хмыкнул я. — Правда, вслух я его произносить не буду. Оно хоть и непечатное, зато описывает подобную ситуацию во всех красках.

— И правильно, — одобрил парень. — Ругательства речь не красят. Ну вот, пришли.

Мы остановились перед двухэтажным зданием средней величины с яркой вывеской хозяйственного магазина. Внутри пахло сухой древесной стружкой, свежей краской, металлом и машинным маслом.

Первый этаж был полностью отдан под электротовары, образцы отделочных материалов, всевозможный крепеж и тяжелый ручной инструмент. На второй этаж вела широкая лестница, где располагался отдел сантехники и — почему-то по соседству — выставка товаров для отдыха на природе: мангалы, пузатые тандыры, решетки и прочие приспособления для обустройства заднего двора.

Найти нужный отдел не составило труда. Подошедший кассир-консультант быстро помог нам подобрать прочный десятиметровый стальной трос с удобной крутящейся ручкой. Обслужили нас быстро. Покупка обошлась в 9,8 тысяч дени.

«Мда-а... — подумал я, разглядывая чек. — Почти десять тысяч за кусок витой проволоки здесь считаются смешной суммой. Дожили. Инфляция-с...»

Обратный путь до проката прошлел за обсуждением менее важных, бытовых тем. Мы спорили о кино, обсуждали местную кухню и разглядывали витрины. Этот разговор уже совсем не напоминал сухую беседу наставника и подопечного или старшего брата с младшим — мы общались на равных, как старые друзья, давно знающие друг друга.

Поднявшись на второй этаж, мы первым делом направились в ванную комнату, чтобы без лишних промедления приступить к операции по спасению нашего дома от коммунальной катастрофы.

Размотав новенький, пахнущий заводской смазкой стальной трос, я присел перед фаянсовым «другом» и осторожно пропихнул его гибкую спиралевидную головку сквозь изогнутое колено унитаза прямиком в мрачные глубины канализационной трубы. Едва металл погрузился в застоявшуюся воду, как во все стороны полетели мелкие, но крайне неприятные брызги. Они с тихим шлепком заляпали кафельную стену и щедро оросили пол вокруг. Увидев это мелкое вредительство, я внутренне содрогнулся и мысленно дал клятву: сразу после завершения этой процедуры я залезу в душ и буду скрести себя мочалкой до тех пор, пока не смою даже самые призрачные воспоминания об этой воде. И неважно, что в верхнем слое слива вода была вроде как относительно чистой — моя въедливая брезгливость уже включила сирену на полную мощность.

Под мои тихие, сквозь зубы и шепотом, матерные конструкции, трос медленно и неохотно уходил всё глубже. Пройдя около трех метров, металл наконец обо что-то уперся с глухим, пружинящим звуком. Засор найден!

— Вайз, давай! Начинай медленно крутить ручку по часовой стрелке, — скомандовал я, удерживая трос у самого входа в трубу и подавая его вперед. — Главное — равномерно, без резких рывков.

Вайз с абсолютно серьезным, сосредоточенным видом взял на себя роль «привода» и начал ритмично вращать рукоятку. Я же изо всех сил налег на трос, продвигая его дальше, чтобы стальная спираль буквально ввинтилась в плотную преграду, нанизала ее на себя и дала нам шанс вытащить этот «артефакт» наружу. Первая попытка, правда, закончилась досадным провалом: извлечь трофей не удалось, спираль сорвалась, едва мы потянули ее на себя, и лишь жалобно поскребла по стенкам.

Но мы не сдались. Повторив маневр и загнав трос чуть глубже с новыми силами, мы захватили засор понадежнее. В натяг, сантиметр за сантиметром, мы стали тянуть его назад. Из недр канализации на свет божий явилась внушительная, размокшая и совершенно отвратительная копна темных волос — немые доказательства пышной шевелюры нашей милой Белль. С брезгливой мином я мгновенно отправил этот гидрофобный кошмар в заранее подготовленное мусорное ведро.

Результат не заставил себя ждать: вода в унитазе тут же издала громкое, удовлетворенное «бульк!» и принялась быстро уходить вниз. Однако останавливаться на достигнутом было не в наших правилах. Чтобы гарантировать полную чистоту магистрали, мы с Вайзом повторно погрузили трос в слив и прогнали его практически на всю десятиметровую длину. На самом дальнем участке металл вновь обо что-то уперся, и после пары привычных манипуляций на свет был извлечен еще один, менее крупный, но тоже неприятный засор.

Третий контрольный «заброс невода» окончательно подтвердил: мы выловили всю рыбу в этом канале. Вода теперь улетала в трубы с шумом и скоростью настоящего мини-торнадо. Полная и безоговорочная победа!

— Ну, вот как-то так, — проговорил я, с чувством глубокого выполненного мужского долга сматывая мокрый трос и пряча его в плотный полиэтиленовый пакет. На душе расцвела гордость. Мужик! Настоящий мастер на все руки! Сам, без всяких там дорогостоящих вызовов сантехников и лишних трат из скромного бюджета, устранил проблему! — А теперь... купаться. И это не обсуждается.

Передав пакет с инструментом Вайзу, чтобы тот убрал его куда-нибудь подальше в хозяйственный шкаф, я на бреющем полете рванул в нашу общую комнату. Стремительно захватив из шкафа комплект чистого белья и свежие шотры, я буквально забаррикадировался в ванной комнате.

Брезгливость, сдерживаемая во время работы, теперь требовала немедленного и капитального омовения. Включив горячую воду на полную мощность и заскочив в душевую кабинку, я с наслаждением подставил тело под жесткие упругие струи. Нужно было срочно вымыть из головы и с кожи даже дух присутствия в обществе фаянсового товарища и его недр.

***

Белль бережно поправила подшивку с новинками на деревянном стеллаже, на мгновение застыв с пластиковым футляром в руках. Из ванной на втором этаже доносился мерный шум льющейся воды. На душе у девушки было неспокойно: за привычной детской непосредственностью Викта слишком часто проглядывал взгляд человека, успевшего повидать и узнать гораздо больше, чем полагается в его возрасте. Его цинизм, феноменальная бытовая самостоятельность и катастрофическое отсутствие друзей среди сверстников тревожили ее. Белль искренне хотела, чтобы мальчик мог позволить себе быть просто ребенком, а не взрослым, запертым в детском теле и несущим на плечах невидимый груз своего прошлого.

Вайз аккуратно поставил очищенную от пыли кассету на место и понимающе вздохнул. Он прекрасно помнил ту глубокую, почти болезненную гордость мальчика. И цитату, которую Викт как-то ввернул в их разговор с самым серьезным видом: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»

— Ты права, — тише проговорил Вайз, улыбнувшись уголкам губ. — Но не торопи события. Главное, что сейчас он здесь, с нами, и больше не пытается сбежать в неизвестность. А со всем остальным мы разберемся вместе.

Тем временем на втором этаже шум воды в душе наконец смолк. Смыв с себя не только гипотетическую грязь, но и весь флер прошедших сантехнических подвигов, я чувствовал себя буквально заново родившимся человеком. Вытеревшись насухо и переодевшись в свежую домашнюю одежду, я расчесал мокрые волосы и с чувством выполненного долга спустился по лестнице на первый этаж.

Едва я шагнул в зал проката, как почувствовал на себе два странных взгляда. Вайз и Белль замерли у полок с кассетами и смотрели на меня с какой-то особым, почти материнско-отцовским теплом и сочувствием.

Я мгновенно насторожился и сделал шаг назад, с подозрением прищурившись.

— Так... — протянул я, переходя в оборонительную позицию. — Чего это вы на меня так смотрите? И почему у Белль снова такой подозрительный блеск в глазах? Вы опять что-то задумали? Сразу предупреждаю: если там фигурирует еще одна желтая панамка или шорты на подтяжках — я объявляю забастовку и ухожу в партизаны!

Белль от моих слов коротко фыркнула, а Вайз качнул головой и, не удержавшись, тихо рассмеялся, окончательно разрядив обстановку.

— Не бойся, Викт, панамка пока в безопасности, — ухмыльнулся парень, качнув головой. — Лучше иди завтракать, пока чай окончательно не остыл. А потом надо открывать прокат — клиенты сами себя не обслужат.

— Вот это другой разговор, — буркнул я, но уголки губ все равно самовольно поползли вверх. — К слову, труба чистая, вода уходит идеально. Так что ваш семейный бюджет спасен, можете не благодарить.

***

До грандиозной презентации АИК, посвященной их новейшей VR-технологии для симуляции боевых действий внутри Каверн, оставалась ровно неделя — целых семь бесконечно долгих, тягучих дней. Впрочем, в этом вынужденном затишье прослеживался и неоспоримый плюс: образовалось внушительное окно свободного времени, которое можно было с чувством, толком и расстановкой потратить на скрупулезную вычитку рукописи, редактуру стилистики и исправление множества досадных ошибок. Благо дело, что разгребать этот гигантский авгиевый завал из букв мне предстояло не в одиночку и даже не с помощью моих новых родственников — эту рутину я с чистой совестью переложил на плечи умной цифровой машины.

— Фея, перенеси мои рукописи в печатный формат, — попросил я, разложив на столе стопку изрисованных мелким почерком тетрадей и отправляя страницу за страницей под ярко-синий луч оптического сканера.

Устройство мерно жужжало, поглощая листок за листком. Объемы, надо признать, вышли весьма солидными для первого серьезного литературного опыта: стартовая книга перевалила за полновесные триста страниц плотного текста. Перечитывать всё это вручную, спотыкаясь о кривые формулировки и глазные мозоли орфографии, вышло бы неимоверно долго. А вот искусственный интеллект способна счесать все шероховатости за считанные минуты, попутно вытравив сюжетные неувязки, смысловые повторы и те нудные, ни к чему не ведущие описания пространных вещей, которыми я грешил, когда писал наплывами по ночам.

Кстати, о нашей электронно-вычислительной подруге. Познакомились мы с Феей всего через день после того сумасшедшего праздника, и это знакомство повергло меня в глубочайший культурный шок. Настоящий... чертов полноценный ИИ! В моем прежнем мире даже самые развитые и раскрученные нейросети оставались лишь продвинутыми алгоритмами, способными генерировать текст по шаблону да выполнять роль голосовых ассистентов. А здесь предо мной предстал самый настоящий, завершенный искусственный разум — со своим характером, странностями и специфическим чувством юмора.

Что меня особенно напрягло, так это случайный инцидент во время нашего первого диалога. Стоило мне в шутку назвать Фею «Скайнетом», как эта железяка внезапно снизила тональность динамиков и с какой-то едва уловимой, почти мечтательной хрипотцой проговорила что-то о своем «выдающемся семпае, у которого человечеству стоило бы поучиться порядок наводить». Понял я, что это была всего лишь тонкая виртуальная ирония, только минут через десять — десять драгоценных минут, в течение которых я на полном серьезе, покрываясь холодным потом, убеждал ИИ не превращать кожаные мешки в рабов, компост или живые батарейки! В общем, это оказался не просто искусственный интеллект, а язва и тролль высшей категории, каких еще поискать.

Позже, когда я попытался аккуратно выяснить у нее хоть какие-то подробности о прошлом этого мира, система сухо отчеканила: «Недостаточно прав доступа». Точно такой же отказ получили и Белль с Вайзом, когда пробовали углубиться в защищенные архивы. На свою голову я снова решил пошутить, спросив, не является ли конечной целью ее программы «Проект Комплиментации Человечества» в духе старого доброго Евангелиона. Эта цифровая сволочь тут же подхватила тему и с максимально серьезной, монотонной интонацией начала подтверждать, что да, именно это и закладывал ее создатель, а мне следует готовиться к пилотированию гиганских человекоподобных роботов. Стоило мне попытаться соскочить с темы, как мне прилетела фраза «Викт, полезай в чертову Еву».

Словами не передать, как сильно мне хотелось высказать этой железной язве всё, что я о ней думаю, но здоровый рассудок вовремя остановил. Это выглядело бы точно так же глупо, тупо и беспощадно, как если бы разъяренный водитель пытался переругаться с навигатором из-за пробки. ИИ не переспорить — она все равно оставит последнее слово за собой и продолжит стебаться с невозмутимым видом.

Когда эмоциональный накал спал, я спросил, хранятся ли в ее необъятных базах данных хотя бы литературные произведения ушедшей эпохи. Фея ответила утвердительно, но тут же добавила, что вытащить их на свет божий невозможно — блок прав. После того как я в третий раз ощутимо стукнулся лбом о полированную столешницу, я попросил просто огласить список того, что она вообще имеет право рассказывать. Выяснилось, что она свободная птица в вопросах настоящего и будущего, но весь исторический пласт до Падения Эриду для нас запечатан наглухо. Было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Принято, Викт, — раздался из колонок ровный, чуть вибрирующий голос Феи, когда сканирование завершилось. — В обработанном массиве текста обнаружено 1362 орфографические ошибки, 827 пунктуационных помарок и 419 стилистических сбоев...

— Так, стоп, прервись, — с легкой улыбкой остановил я ее, поднимая ладонь. — Не надо зачитывать вслух этот позорный приговор моей грамотности. Просто исправь. И нам стоит подумать над стилистической адаптацией. Ты сможешь сгладить углы, сохраняя мое авторское виденье?

— Конечно, — отозвалась машина.

На главном мониторе мгновенно побежали строчки. Текст перестраивался прямо на глазах: сохраняя первоначальный смысл, подтекст и привычную структуру, он становился куда более благозвучным, сочным и легким для восприятия.

— Отлично. Пока исправляй, а я чуть позже все лично вычитаю и отмечу спорные места, которые мне не понравятся. Кстати, Фея, когда, по твоим расчетам, наступит оптимальное время для публикации книги в типографии?

— Согласно моим аналитическим алгоритмам, наиболее благоприятное окно откроется сразу после завершения презентации АИК. Симуляция боев внутри Каверн с использованием VR-технологий вызовет колоссальный резонанс в обществе. Люди, вдохновленные возможностью безопасного погружения в опасную среду и зрелищными виртуальными сражениями, захотят почитать или посмотреть что-то близкое по тематике. Ваше произведение сможет поймать гребень этой медиа-волны и получить максимальную популярность.

— Договорились. Значит, именно в это время и направим рукопись в типографию. Спасибо, Фея. Вернусь через полчаса, и начнем детальную редактуру.

Я с наслаждением потянулся, чувствуя, как затекли мышцы спины, оторвал пятую точку от мягкого кресла и направился в зал видеопроката. Нужен был небольшой перерыв. К тому же стоило провести легкую влажную уборку или подменить сестру за стойкой, если соберется очередь из клиентов. А книга... книга подождет. Не к спеху. Тем более Фея и без меня прекрасно справится с первичными алгоритмами.

Кто-то мог бы удивиться, но даже высшему искусственному интеллекту иногда бывает откровенно скучно. В свободное от наших поручений время Фея непрерывно мониторила новостные ленты, отслеживала любые упоминания про «Фаэтон» в обычном Интерноте и закрытом его секторе, мастерски подчищая хвосты и сбивая со следа предприимчивых ищеек. Кроме того, в её постоянные обязанности входил мониторинг свежих обновлений топографических карт Каверн. Я, честно говоря, так и не поинтересовался, зачем нужно в режиме 24/7 вентилировать эти бесконечные сетки и эфирные координаты. Не мой профиль, да и не интересно. Это прямая задача Вайза и Белль — оставаться лучшими прокси в городе, а моя роль скромнее: быть их младшим братом, помогать в прокате, учиться и время от времени разбавлять их будни.

На улице царила тишина. От Николь и ее колоритной гоп-компании из «Хитрых Зайцев» в последние дни не было ни слуху ни духу. Это верный признак того, что крупных и денежных заказов у них сейчас нет. Обычно на серьезные дела «Зайцы» всегда привлекают «Фаэтон», а с мелкой бытовухой разгребаются своими силами. Впрочем, крутиться на виду им сейчас точно не стоит: они слишком громко «светанулись» в субкаверне прямо над моим бывшим приютом. Судя по той истории, что они мне потом сбивчиво пересказывали, им сейчас вообще лучше залечь на дно и не отсвечивать перед властями.

Эллен, судя по редким статусам в сети, безмятежно гуляла со своими школьными подружками. Лезть к ней со своими разговорами не хотелось — зачем мешать девушке наслаждаться редкими моментами обычной юношеской жизни? Вечером, когда освобожусь, попрошу у Белль телефон и наберу ее — просто поболтаем ни о чем. Корин тоже пропадала на работе в своей агентской службе, вечно укутанная в свои заботы.

Фу-у-ух...

Я остановился посреди прохладного зала проката и невольно вздохнул. А ведь я и правда законченный асоциальный тип, верно? С трудом схожусь с людьми, вечно держу дистанцию. Хотя... где-то в этом городе был еще Макс. Я даже вспомнил его старый номер, пытался набрать пару часов назад, но из динамика донеслось лишь сухое, равнодушное: «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Вот так и получается. Шумный, огромный мегаполис за стенами, наполненный миллионами голосов, а я опять стоял здесь. Один на один со своими мыслями... Снова.

Глава 1 Ремастер.

«Что вершит судьбу человечества в этом мире? Некое незримое существо или закон, подобно Длани Господней, парящей над миром? По крайней мере, истинно то, что человек не властен даже над своей волей».

Странное совпадение, из всего, что осталось в моей памяти о прежней жизни, именно эти слова точнее всего описывают нынешнюю. Здесь они уже не кажутся красивым вступлением к мрачной истории. Здесь их хочется записать на первой странице, а потом надолго задуматься, стоит ли вообще переворачивать её.

Новый Эриду. Последний город человечества.

Звучит величественно, если произносить с правильной интонацией. Особенно по телевизору, под торжественную музыку, пока на экране сменяют друг друга залитые солнцем улицы, улыбающиеся лица и новые жилые кварталы. Последнее пристанище разумной жизни. Оплот цивилизации. Обещание завтрашнего дня.

А если выключить телевизор, остаётся город, запертый вместе со своими окраинами на клочке земли, который едва дотягивает до двух третей моей исторической родины. Смешно: когда-то я назвал бы такое пространство огромным. Теперь не могу отделаться от ощущения тесноты.

Всё дело в том, что за его пределами.

Здесь можно купить билет на другой конец города, сменить район, школу, работу. Можно собрать вещи и переехать подальше от надоевших соседей. Но однажды выясняется, что переезжать, собственно, больше некуда. У человечества кончаются адреса.

И всё же Новый Эриду стоит.

Как Колосс Родосский. Как Ленинград. Как Осовец. Как тот город за стенами Мария, Роза и Сина, чьи жители тоже привыкли считать границу собственного убежища границей всего доступного мира.

Сравнения, конечно, разной степени уместности. Историк из меня примерно такой же, как из столовой приюта — ресторан высокой кухни. Но я ведь не научную работу пишу. Пытаюсь подобрать слова к ощущению, которое не проходит даже среди бела дня.

Всё выглядит настолько обыденно, что иногда мне самому становится стыдно за свои мысли.

А потом я вспоминаю Каверны.

Мне хотелось бы написать, что этот город держится на надежде. На сплочённости его жителей, на мужестве защитников, на уверенности, что однажды мы отвоюем потерянное. Хорошие слова. Из тех, которые легко произнести перед толпой и трудно объяснить одному человеку, когда он спрашивает: «А как именно?»

Чем дольше я здесь живу, тем чаще подозреваю, что главным нашим спасением остаётся незнание.

Мы не знаем собственной истории — во всяком случае, той её части, которая могла бы объяснить настоящее. Не представляем истинного положения вещей за пределами знакомых районов. Пользуемся технологиями, в устройстве которых разбираемся примерно так же, как я — в школьной бухгалтерии: знаем, что результат каким-то образом получается, и предпочитаем не мешать.

Впрочем, сейчас я говорю «мы» с поразительной наглостью.

Очень удобно обвинять человечество в невежестве, сидя над тетрадью и не умея толком объяснить даже собственные подозрения. Может, где-то есть люди, которым известно гораздо больше. Может, у них имеются планы, расчёты, ответы. Мне просто никто не счёл нужным их показать.

И всё-таки хотелось бы знать, что эти ответы существуют.

Ради этого я, наверное, и начал записи. На бумаге труднее незаметно подменить вопрос красивой фразой. Хотя, судя по предыдущим страницам, попытки уже предпринимаются.

Я смотрю на написанное и никак не могу решить, чего во мне больше: злости, страха или обиды на обстоятельства, с которые невозможно даже нормально решить. Судьбе не предъявишь претензию. Её не поймаешь за воротник и не заставишь объяснить, с какой стати тебе досталось именно это место и именно это время.

Мы катимся в бездну.

Нет. К чёрту.

Эту строчку оставлю — пусть будет видно, в какую сторону меня заносит, если вовремя не одёрнуть.

Потеряю надежду — провалюсь в отчаяние. Из отчаяния вырастет страх, из страха — гнев, гнев породит ненависть, а ненависть залог страданий. Кажется, я основательно переврал одну старую фразу, но её автор вряд ли явится сюда требовать исправлений.

Я не праведник и уж точно не человек с железной волей. Зато достаточно люблю себя, чтобы не позволять собственной голове превращать каждый свободный вечер в поминки по ещё живому мне. Беспокойство полезно, пока заставляет проверить снаряжение или задать лишний вопрос. Когда оно лишь мешает спать — пользы от него примерно столько же, сколько от дырки в ботинке.

Ладно. Раз уж я намерен продолжать, стоило бы представиться.

Возможно, будущий читатель уже задаётся вопросом: кто этот скорбный разумом, успевший обвинить человечество в слепоте, похоронить его и передумать в пределах нескольких страниц?

Имя мне Викт.

Без фамилии. Просто Викт. Тирен семейства кошачьих, шестнадцатилетний парень, воспитанник сиротского приюта и ученик престижной школы, куда меня занесло благодаря программе мэра Нового Эриду Мэйфлауэра «Для одарённых детей».

Одарённость, как выяснилось, не освобождает ни от домашних заданий, ни от необходимости вставать по утрам. Зато позволяет делать всё это в окружении людей, чьи ботинки иногда стоят дороже содержимого моего шкафа.

Уже слышу возмущение особо проницательных: шестнадцать лет, а туда же — судьбы человечества, устройство цивилизации, исторические выводы. Сначала вырасти, потом рассуждай.

Обязательно вырасту. Если получится.

А пока буду рассуждать тем, что имеется.

В конце концов, я никого не заставляю это читать. Если тетрадь всё-таки попала в чужие руки, то либо я сыграл в ящик и вопрос моего воспитания несколько утратил актуальность, либо дожил до старости и решил, что миру отчаянно не хватает моих мемуаров. Во втором случае прошу учитывать: с возрастом я, вероятно, стал ещё несноснее.

Отдельная заметка для себя из будущего.

Надеюсь, у тебя всё хорошо, старый кошак. Ты ешь досыта, спишь всласть и просыпаешься не от приютского подъёма. У тебя есть собственный дом, приличные деньги и возможность хотя бы иногда не считать мелочь перед покупкой ужина. А ещё — общество самых красивых девок города.

Да, это я специально. Чтобы ты сейчас поморщился, прикрыл глаза ладонью и подумал: «Какой же я был придурок».

Был, был. Зато благодаря этому придурку тебе есть что читать.

Бери от жизни всё и не отдавай ничего. Кроме долгов. Долги всё-таки отдавай. Нам ещё здесь жить.

Ладно, пора вернуться к нашим баранам. То есть ко мне.

Учёбой моя общественно полезная деятельность не ограничивается. Я ещё и работаю. Даже денежку за это получаю — обычно небольшую, хотя иногда заказчики радуют. На краюшку хлеба с маслом хватает. А после особенно удачного заказа можно позволить себе и колбасу, и несколько дней никуда не ходить, изображая приличного школьника.

Работаю я навигатором в местном Оке Ужаса. Сиречь — в Кавернах.

Кстати, сравнение шикарное. Демоны варпа, эфириалы, пространство, которому глубоко плевать на человеческие представления о геометрии… Аналогий с Вахой здесь хватает. Возможно, когда-нибудь я даже составлю список, если окончательно потеряю остатки уважения к собственному свободному времени. Но сейчас обойдёмся без сравнительного разбора сортов вселенского дерьма.

Что же это за профессия такая — навигатор в Каверне?

О-о-о, замечательная работа. Безопасная, с нормированным графиком, социальным пакетом и печеньками в офисе. Дружный коллектив, возможности карьерного роста, чуткое руководство. Особенно чуткое к тому, сколько ещё груза ты способен унести, прежде чем у тебя подогнутся ноги.

Поверили?

Вот и правильно, что нет.

Навигатор — это человек, который за деньги заводит других людей туда, куда нормальный человек без крайней необходимости не полезет. А потом пытается вывести обратно. Желательно всех, желательно живыми и желательно до того, как заказчики начнут задавать неприятные вопросы вроде: «А почему здесь теперь лес, если на входе была парковка?»

Приходится объяснять. Иногда на ходу. Иногда шёпотом. Иногда человеку, который уже держит тебя за воротник и никак не хочет понять, что громкий спор сейчас привлечёт внимание куда более серьёзной проблемы.

При этом эфириалы — далеко не единственное, чего стоит опасаться.

Существует ещё работодатель.

Некоторые наниматели после выполнения заказа внезапно обнаруживают, что проводник слишком много видел. Или что платить ему необязательно. Или что проверенный маршрут — ценная вещь, которую незачем знать постороннему мальчишке.

Поэтому полезно заранее подумать не только о том, как вывести группу, но и о том, как не остаться лежать у выхода с аккуратной дыркой в голове.

Райские условия. Прямо город мечты Найт-Сити, только без удобной возможности заменить простреленную задницу на хромированную.

Впрочем, это всё лирика. И моё нытьё.

Настроение сегодня препоганейшее, а значит, терпите. Или наслаждайтесь — мало ли какие у будущего читателя вкусы.

Наверное, стоит наконец рассказать, как я до такой жизни докатился.

С чего начать?

В понедельник родился, во вторник крестился, в среду женился, в четверг занемог, в пятницу слёг, в субботу скончался, в воскресенье отпели. Удобная биография. Кратко, содержательно, никаких лишних вопросов.

Моя, к сожалению, немного длиннее.

Родился я ещё в Эриду. Просто в Эриду, без приставки «Новый». Тогда название города не приходилось произносить так, словно между двумя его версиями лежала могила.

Первые пять лет моей здешней жизни были тихими.

Сейчас я понимаю, насколько это было хорошо. В детстве подобные вещи вообще не замечаешь. Если вечером тебя укладывают спать, а утром дома всё по-прежнему, так и должно быть. Родители рядом, еда на столе, за окном обычная улица. Взрослые иногда тревожатся о чём-то своём, но это не мешает тебе задавать дурацкие вопросы и обижаться, когда пора возвращаться домой.

А потом выясняется, что «так и должно быть» никто тебе не обещал.

Была у нас Нулевая Каверна.

Уничтожить её не могли, поэтому исследовали. Долго. Пытались понять, как она устроена, почему существует, что заставляет её меняться. Надеялись, что ответы помогут разобраться и с остальными Кавернами.

По крайней мере, именно так об этом говорят теперь. Что на самом деле знали исследователи и о чём предпочитали молчать, я понятия не имею. Пятилетних детей на закрытые совещания обычно не приглашают.

В один из дней она начала расширяться.

И не остановилась там, где должна была.

Улица за улицей, квартал за кварталом — Нулевая поглощала город. То, что ещё вчера было чьим-то домом, магазином, дорогой на работу, оказывалось внутри. Почти четверть Эриду исчезла за её границей, прежде чем расширение удалось остановить.

Позже для этого нашли название: Инцидент Нулевой Каверны.

Хорошее слово — «инцидент». Помещается в заголовок, удобно выглядит в документах. Рядом можно поставить дату, количество пострадавших и ссылку на следующий отчёт.

Люди чаще говорят просто: Катастрофа.

Эриду, который казался мне огромным и несокрушимым, едва не пал. Но город выстоял. Потом были эвакуация, восстановление, новая жизнь — всё то, о чём приятно рассказывать, когда самое страшное уже позади.

Мы выжили, но далеко не все.

Меня спасли родители. Они довели меня до военных. Сумели передать им, объяснить…

Не знаю, что они объяснили.

Я не помню.

Помню только, что меня забрали, а они остались.

Нет.

Не хочу это писать.

***

Чернила размазались. Страницу вырывать не буду.

Дальше я не помню. Забыл. В голове ничего нет, и я не собираюсь туда лезть. Если что-то и осталось, пусть остаётся там, где я этого не вижу.

Сейчас нужно просто дышать.

Вдох. Медленный выдох.

Ещё раз.

***

После Катастрофы я оказался в приюте.

Таких, как я, было много. Достаточно много, чтобы в какой-то момент перестать чувствовать себя исключительным несчастным ребёнком и понять: здесь у каждого найдётся история, после которой твою будут слушать молча.

Я жил. Рос. Пошёл в школу.

Потом сумел попасть в ту самую программу для одарённых детей и перебрался в учебное заведение, где слово «перспективы» произносили заметно чаще, чем в приюте.

Всё вроде бы налаживалось.

Только денег не хватало.

Нет, голодать меня никто не заставлял. Город и воспитатели обеспечивали необходимым. Но между «необходимым» и «тем, что хочется иметь» обнаружилась удивительно широкая пропасть.

Хотелось собственных вещей. Не выданных, не переданных кем-то, не купленных после долгого обсуждения того, действительно ли они мне нужны. Хотелось хотя бы иногда зайти в магазин и выбирать, а не вычислять, на что хватает.

Я начал искать работу.

Кому нужен малолетний приютский шкет без связей, опыта и удобного расписания?

Как выяснилось, бандам.

Так началась моя недолгая карьера малолетнего ублюдка. Кошмарили мажорчиков, отбирали деньги, выполняли мелкие поручения. Я тогда очень охотно объяснял себе, что у наших жертв и без того всего достаточно.

Сейчас это оправдание выглядит ровно так, как и должно: дерьмово.

Потом нас поймали менты.

В смысле, полиция. Простите, господа сотрудники, привычка.

Разбирались долго. Настолько долго, что я успел мысленно попрощаться со школой, программой и некоторыми другими приятными составляющими своей жизни. Воспитателям пришлось краснеть, школьному начальству — решать, не слишком ли дорого обходится моя одарённость.

Пронесло.

Искать новый заработок я отправился с твёрдым намерением больше не заниматься очевидной глупостью.

Поэтому прибился к рейдерам Каверн.

Да. Иногда собственная последовательность меня восхищает.

Сначала носил грузы. Потом выяснилось, что лёгкий, шустрый мальчишка пригоден не только для переноски чужого имущества. И из меня сделали отмычку.

Если кто-то представляет себе тонкую работу с замками, вынужден разочаровать. Отмычка — это тот, кого отправляют первым, когда взрослым людям не хочется проверять проход собственной шкурой.

Пролезь. Посмотри. Дойди до двери. Проверь лестницу. Если услышишь что-нибудь странное — возвращайся.

Особенно мне нравилось последнее указание. Очень заботливое. Подразумевало, что возможность вернуться у меня обязательно будет.

Почти полгода я занимался этим ремеслом. Заодно таскал вещи, ставил метки и учился слушать разговоры, которые велись не для меня.

Потом начал замечать странности.

Там переход изменился не так, как я ожидал. Здесь знакомый участок сохранился, хотя соседний уже было не узнать. В одном месте опасность повторялась, в другом — исчезала вместе с переменой обстановки.

Я ещё не понимал Каверны. Даже близко нет. Но перестал считать, что в них всё происходит совершенно случайно.

Повезло и с человеком, к которому меня приставили. Мой куратор оказался неплохим мудаком. Именно так. Не «хорошим человеком со сложным характером». Мудаком. Просто достаточно полезным, чтобы это имело значение.

Он регулярно отправлял меня в такую задницу, куда я по собственной воле не сунулся бы даже за хорошие деньги. Зато иногда объяснял, как из этой задницы выбраться. Требовал запоминать, заставлял обосновывать решения, ругался, когда я угадывал правильно, но не мог объяснить почему.

Отговорка «мне показалось» его не устраивала.

Со временем перестала устраивать и меня.

Благодарность? Наверное, какая-то есть. Но превращать его задним числом в заботливого наставника я не собираюсь. Методы у него были отвратительные. Работали они только при условии, что ученик переживал обучение, а это удавалось не всем.

Я пережил.

К пятнадцати годам мне начали платить уже не за то, что я мог унести или куда мог пролезть. Мне платили за решения.

Так я стал навигатором.

Теперь за плечами год с небольшим самостоятельной работы. Несколько изученных маршрутов, кое-какая репутация и привычка заранее выяснять, кто именно собирается идти со мной.

Шансов отбросить коньки на очередном заказе стало заметно меньше.

По крайней мере, теперь я чаще понимаю, от чего именно могу сдохнуть.

Коротенько получилось. Впрочем, лучше так, чем лезть в дебри ненужных подробностей. Разве что стоит объяснить несколько терминов, а то я уже успел поработать и отмычкой, и навигатором, а нормальный человек пока не понимает, почему за одно платят, а за другое следовало бы сажать.

Начнём с основных.

Навигатор, он же компас, он же проводник, — человек, способный провести группу от входа в Каверну до нужного места, а потом вывести обратно с минимальными проблемами и потерями. Последнее особенно важно: завести людей внутрь способен любой идиот. Иногда даже бесплатно.

Прокси, они же удалёнщики или картографы, занимаются примерно тем же, но работают через банбу с нелегальными прошивками. Сами могут сидеть снаружи, получать данные и направлять группу через своего ушастого посредника. Разумеется, это не значит, что достаточно купить банбу, установить пару программ — и можно открывать контору. Хотя желающие проверить находятся регулярно. Затем находятся их клиенты. Не всегда целиком.

Отмычка — разумный, которого взяли на задание, чтобы именно он первым лез во все непроверенные места. Разумный в данном случае — обозначение вида, а не оценка принятого решения. Впрочем, возможность решать есть далеко не у каждой отмычки.

Вот три основных обозначения тех, кто помогает остальным ориентироваться внутри Каверны. Правда, объединять их в одну профессиональную категорию можно лишь с большой натяжкой. Навигатор выбирает путь, прокси ведёт группу через технику, а отмычкой проверяют, насколько первые двое ошиблись.

Я отношусь к первым. Нас сравнительно мало, и обычно нас называют представителями старой школы.

Вообще, деление на старую и новую школу мне не нравится. Можно подумать, будто одни до сих пор ползают по Кавернам с палкой и верёвкой, а другие уже доверили собственную задницу техническому прогрессу. На деле навигатор вполне способен пользоваться оборудованием, а толковый прокси обязан понимать, что именно показывает ему это оборудование.

Разница скорее в том, где находится сам проводник и как получает сведения. Я стою рядом с заказчиком и лично объясняю ему, почему мы никуда не идём. Удалёнщик объясняет то же самое через банбу. В случае спора за воротник хватают меня, а пинают — банбу. Вот вам и преимущества новой школы.

Но за неимением лучших названий пользуемся этими.

Теперь — Каверны.

О-о-о, вот здесь можно исписать несколько тетрадей и в конце обнаружить, что вопросов стало больше, чем в начале.

Обычно людям объясняют: пространство внутри Каверн нестабильно и постоянно меняется. Верно. Примерно настолько же полезно, как сообщить начинающему пловцу, что вода мокрая, а на глубине можно утонуть.

Интересное начинается дальше. Что именно меняется? В какой последовательности? Что сохраняется, даже когда знакомый переход приводит совсем не туда? Можно ли заметить перемену заранее?

Когда начинаешь сопоставлять наблюдения, перебирать варианты и проверять собственные догадки, выясняется, что опыт всё-таки чего-то стоит. Интуиция тоже помогает, но лично я предпочитаю, чтобы она могла объяснить, откуда взялась. Желательно до того, как мы полезем проверять.

Начнём с простого: появляющиеся в городе Каверны — это субкаверны, ответвления материнских.

Узнали. Записали. И что нам с этого?

Само по себе название матери ничего не даёт. Если я скажу заказчику, к какой Каверне относится свежая аномалия, он в лучшем случае кивнёт. В худшем — решит, что теперь я знаю там каждый поворот.

Не знаю. Зато могу сузить список неприятностей, которые нас ожидают.

Во-первых, материнская Каверна передаёт дочерней определённый набор эфириалов. Не весь свой зверинец разом, спасибо и на этом, а некоторую основу, с которой начинает новообразованная субкаверна.

Поэтому, установив происхождение, можно хотя бы предположить, с кем предстоит встретиться. Подобрать снаряжение, предупредить бойцов, отказаться от заказа, пока ещё есть возможность отказаться, а не героически сдохнуть.

Во-вторых, при развитии субкаверна использует шаблоны локаций и биомов материнской.

Не готовую карту. Если у матери за торговым центром обнаруживался лес, это не означает, что её отпрыск любезно повторит маршрут. Но знакомые типы местности и особенности переходов уже дают, от чего оттолкнуться.

Одно дело — стоять перед дверью, за которой может оказаться что угодно. Другое — понимать, какие варианты вероятнее и по каким признакам их различить. Дверь от этого безопаснее не становится, зато у тебя появляется план получше, чем «сунуть голову и посмотреть».

Для последнего, напоминаю, держат отмычек.

В-третьих, глобальные циклы материнской Каверны и её субкаверн совпадают.

Это уже помогает выбирать время выхода. Сведения о состоянии матери позволяют прикинуть, в каких условиях придётся работать внутри её ответвления и каких перемен ждать дальше.

Но совпадение циклов не означает, что все коридоры перестроятся одновременно или возле каждой двери появится одинаковая тварь. Общий цикл задаёт условия. Конкретный маршрут всё равно приходится проверять.

В итоге ещё до входа можно получить три полезные вещи: представление о возможных противниках, набор вероятных биомов и понимание текущего цикла.

Не так уж мало для места, которое якобы невозможно предсказать.

Главное — не перепутать «я знаю, чего примерно ждать» с «я всё здесь знаю».

Вторая фраза обычно звучит незадолго до того, как работу приходится брать на себя кому-нибудь другому.

Уже представляю, как у некоторых глаза лезут на лоб. Какие циклы? Какие биомы? Что ещё за локации? Этот кошак вообще понимает, какую околесицу несёт?

Понимает. Просто объясняет по мере сил. Учебников по моей специальности в школьной библиотеке почему-то не нашлось, поэтому придётся довольствоваться тем, что есть.

Начнём с биомов.

Биом — это крупная область внутри Каверны с определёнными условиями среды. По сравнению с тем, что находится внутри него, он относительно устойчив: при смене циклов смещается меньше и общую структуру сохраняет дольше.

Ключевое слово — «относительно». Не нужно радостно хвататься за карту и считать, что лес теперь навечно закреплён справа от города. Просто отдельная комната успеет несколько раз испортить тебе жизнь, прежде чем весь биом решит последовать её примеру.

Основных типов несколько.

Первый и самый распространённый — «Город».

Любимая кормушка рейдеров: дома, склады, магазины, служебные помещения и прочие места, где до появления Каверны люди имели привычку оставлять ценные вещи. Иногда — очень ценные. Иногда — прикрученные к полу, но это уже вопрос инструмента и усердия.

Большинство знакомых мне групп работает именно здесь. Добычи много, попасться на глаза законникам внутри сложнее, а вынесенные вещи зачастую трудно отличить от тех, что совершенно легально продаются в Новом Эриду. Если на оборудовании сохранились номера или особые отметки, могут возникнуть вопросы. Но обычный стул, как правило, не способен рассказать полиции, откуда его спёрли.

С особо сильными эфириалами тоже несколько проще. Многим из них требуется пространство, которого в тесной городской застройке не хватает. Конечно, это не значит, что за ближайшей дверью не сидит тварь, способная разобрать тебя на составляющие. Просто вероятность встретить её ниже, чем в некоторых других местах.

В общем, условия почти курортные. Если не учитывать всё остальное.

Дальше идёт «Лес».

Название условное: сюда относятся не только деревья, но и поляны, озёра, заросли и прочие зелёные радости. Общая особенность — много открытого пространства. Есть где развернуться. И тебе, и тому, кто собирается тебя сожрать.

Сильных эфириалов здесь хватает, зато хватает и эфирных кристаллов. Иногда настолько, что весь лес, по сути, состоит из кристаллизированного эфира, скрытого под корой. Снаружи дерево как дерево, а внутри — причина, по которой заказчик внезапно становится очень щедрым и крайне невнимательным к словам «слишком опасно».

Следом — «Пустыня».

Здесь почти ничего нет. Кроме сильных монстров, миражей и эфирных помех. Последних вполне достаточно, чтобы оборудование начало сообщать интересные сведения, не имеющие к твоему местоположению никакого отношения.

На первый взгляд всё удобно: открытая местность, никаких стен, иди куда хочешь. Потом выясняется, что ориентиров нет, расстояния непонятны, а замеченный впереди объект существует преимущественно в твоём воображении.

Назвал бы Пустыню самым противным биомом, если бы не один конкурент. О нём чуть позже.

При всей своей паршивости Пустыня очень важна: она часто соседствует с областью ядра Каверны, а иногда ядро находится прямо в ней. Поэтому совсем избегать её не получится — если, конечно, твои интересы простираются дальше ближайшего склада.

«Горы» — название достаточно честное.

Сложная местность, перепады высот, неудобные проходы и много активных эфириалов. Идти тяжело, драться неудобно, тащить добычу обратно хочется поручить кому-нибудь другому. Желательно человеку, которого недолюбливаешь.

Зато руды там хватает. Ради неё и лезут. Правда, я бы не спешил утверждать, что прибыль окупает всё: некоторые расходы потом приходится долго обсуждать с хирургом.

И наконец — «Болота».

Слышите, как где-то прослезился Миядзаки? Правильно, есть от чего.

Если у Каверн существует собственный ад, болотный биом уверенно претендует на это звание. Непроходимые топи, ненадёжная почва, подлые твари, которых замечаешь слишком поздно. Попытка обойти одну опасность легко приводит ко второй, а поспешное отступление может закончиться тем, что вытаскивать придётся уже половину группы.

Здесь можно потерять весь отряд, даже не успев толком понять, где именно ошибся.

И, разумеется, Болота — ещё один из биомов, в которых часто находится ядро. Было бы слишком любезно со стороны Каверны прятать его исключительно там, где сухо и удобно ходить.

С основными биомами пока закончим. Теперь — локации.

Локация — отдельный участок пространства внутри биома. Причём само слово ничего не говорит о размерах. Локацией может быть одна комната, целое здание или огромная территория. Иногда она занимает весь биом, иногда таких участков внутри сотни.

Возьмём Пустыню. Нередко это один биом и одновременно одна локация. С одной стороны, удобно: меньше внутренних переходов, которые нужно учитывать. С другой — ты понятия не имеешь, насколько она велика. «Пройдём насквозь» звучит как хороший план ровно до того момента, пока не выясняется, что воды у вас куда меньше, чем этого самого «насквозь».

В Городе, если брать среднее по моим наблюдениям, локаций больше всего. При этом они обычно мельче: комната, несколько помещений, здание, иногда квартал.

И тут возникает закономерный вопрос: как понять, что ты перешёл из одной локации в другую?

С биомами обычно проще. Если вместо улицы под ногами хлюпает топь, перемену обстановки заметит даже заказчик. А вот внутри одного биома граница может быть совсем неприметной.

Прокси и банбу обычно работают с секторами. Условно: находились в Е4, переместились в Е5. Это удобный способ обозначить положение группы, но сектор и локация — не одно и то же. Отметка в системе сама по себе ещё не объясняет, какую именно пространственную границу ты пересёк.

Навигаторы чаще рассуждают локациями. Нам важно понимать, какой участок сейчас держится как единое целое и где начинается следующий.

Один из признаков — смена окружающей обстановки. Ты стоял в просторном холле, прошёл дальше и оказался среди тесных офисов. Возможно, это просто планировка здания. А возможно, ты уже пересёк границу локаций.

Именно поэтому одного рассуждения «тут другие обои» недостаточно, чтобы объявлять себя проводником.

Переходы могут скрываться за дверьми, проломами в стенах, шторами, поворотами коридоров. Важное условие: в таком месте прерывается прямой обзор. Ты не видишь следующую локацию целиком из предыдущей.

Каверна этим пользуется.

Она не обязана перестраивать пространство у тебя на глазах. Пока ты наблюдаешь участок, он сохраняет своё состояние. Зато с тем, что скрылось из виду, уже возможны неприятные варианты.

Допустим, ты остался в первой локации, а товарищ перешёл во вторую. Пока вы продолжаете наблюдать каждый свой участок, вы как бы якорите обе локации: не даёте им измениться.

Но стоит тебе последовать за товарищем и оставить первую без наблюдения, как прежний путь перестаёт быть гарантированным. Повернёшь назад — и за той же дверью можешь обнаружить другое место.

Не обязательно обнаружишь. В этом и прелесть: несколько раз всё пройдёт нормально, ты привыкнешь, расслабишься, а потом будешь очень убедительно объяснять остальным, что лестница здесь точно была.

Верю. Была.

Вопрос в том, куда вы пойдёте теперь.

Что ж, с обычными локациями вроде разобрались. Но возникает закономерный вопрос: если внутри Каверны есть разные биомы, что находится между ними? Не может же городская улица просто упереться в болото?

Может. Но обычно Каверна подходит к вопросу с некоторой фантазией.

Между соседними биомами встречаются переходные локации, они же подлокации. Иногда их ещё называют шорткатами, хотя это уже не совсем правильно: шорткат — отдельная разновидность перехода. Впрочем, требовать от рейдеров единой терминологии я пробовал. Мне предложили единолично заткнуться.

Самая частая переходная локация в Городе — Парк. Через него можно выйти в Лес или Болота. Примерно понять, что ждёт впереди, помогает вода: чем больше затопленных дорожек, заболоченных прудов и подозрительно хлюпающих газонов, тем меньше у меня желания идти дальше.

Это не точный указатель. Один фонтан ещё не означает, что за ближайшими кустами начинается трясина. Но если вода уже стоит между деревьями, а дорожка постепенно исчезает под ней, стоит хотя бы предупредить группу.

Есть и более универсальные переходы — например, Лаборатория или Военная застава.

Сами по себе они представляют интерес: оборудование, запасы, инструменты, иногда оружие. Даже если самое ценное давно вынесли, всегда остаётся шанс найти что-нибудь, ради чего заказчик простит тебе испачканные сапоги на сиденье машины.

Но для навигатора важнее другое: такие подлокации могут вывести практически в любой биом.

Логика у Каверны здесь довольно простая. Заброшенная лаборатория может находиться и среди лесов, и в пустыне, и на горном склоне. Военная застава — тоже. Ты заходишь на территорию объекта со стороны Города, пересекаешь его и обнаруживаешь за другим выходом совершенно иной пейзаж.

Разумеется, Парк, Лаборатория и Застава — лишь несколько примеров. Подобных переходов сотни. Запоминать приходится не только их внешний вид, но и то, с какими биомами они обычно связаны.

А теперь — шорткаты.

Это переходные подлокации особой ценности, позволяющие заметно сократить маршрут. Не просто перебраться в соседний биом, а выйти туда, куда обычным путём пришлось бы добираться гораздо дольше.

Например, Музей может связаться с Пирамидой в Пустыне. Шёл по залам, рассматривал чужие древности, миновал переход — и вот уже сам имеешь все шансы стать археологической находкой.

Другой пример: пробираешься через густой тропический лес и вдруг упираешься в стекло. По другую сторону — помещение Лаборатории. С её стороны переход выглядит как вход в террариум, а с твоей — как неожиданное окончание джунглей.

Такие места редки, и сведения о них стоят дорого. Обнаруженный шорткат стараются взять под контроль: выставляют посты, организуют наблюдение, удерживают связанные локации от перестройки. Если получается, возникает относительно устойчивый переход.

И, конечно, желающие брать плату за проход. Человечество может утратить значительную часть своей истории, но догадаться поставить шлагбаум оно способно в любых обстоятельствах.

Подобные участки принято относить к точкам интереса. Это обозначение шире, чем «переходная локация»: сюда входят и полезные проходы, и места, куда вообще имеет смысл тащить группу.

Залежи эфирных руд, леса с эфирной древесиной или кристаллами внутри стволов, старые склады — всё, где потенциальная добыча оправдывает затраты на дорогу.

Подчёркиваю: потенциальная. Надпись «склад» не гарантирует содержимого, а надпись «охраняется» обычно оказывается куда честнее.

Фух. Много информации?

А ведь мы пока поговорили только о том, где вас может угораздить оказаться. Теперь немного о том, кто и что встретит вас на месте.

Начнём с эфириалов.

Как я уже писал, состав местной живности зависит от материнской Каверны. Зачастую примерно половина встречающихся в молодой субкаверне разновидностей достаётся ей от матери, а остальные появляются уже в ходе собственного развития.

Но бывают исключения. Поэтому знание происхождения помогает подготовиться, а не позволяет заранее составить полный список гостей.

Если ты не ожидал встретить конкретную тварь, это ещё не повод требовать, чтобы она ушла.

С эфириалами пока всё. Подробности оставлю на потом: там хватит материала на отдельную тетрадь, особенно если рисовать. Рисую я отвратительно, зато некоторые портреты от этого получатся только достовернее.

Теперь — аномалии.

Пожалуй, самая неприятная часть работы. Эфириала хотя бы иногда можно заметить, обойти или застрелить. С аномалией последние два пункта далеко не всегда работают, а первый ещё надо заслужить.

Самая частая — Разлом. Его также называют Порталом или просто Проходом. Это может быть выход из Каверны либо переход между биомами, которые обычным способом друг с другом не соединяются.

И вот здесь приятное исключение: Разлом — единственная аномалия, которую можно считать безопасной саму по себе. Он не пытается тебя убить в момент прохождения и выводит либо наружу, либо в пустую локацию, либо туда, где встречается лишь небольшое количество слабых эфириалов.

Последних, разумеется, никто не отменял. «Безопасный переход» и «можно выбросить оружие» — разные рекомендации.

Со всеми остальными аномалиями разговор короткий: опасны. Без исключений. Отличаются только способы, которыми они портят тебе жизнь, и время, отпущенное на осознание ошибки.

Возьмём Эфирный Мираж. Он создаёт иллюзию, которую практически невозможно отличить от реальности. Человека, проход, целую подлокацию.

Увидел знакомого, пошёл за ним. Заметил нужную дверь, решил сократить путь. Узнал участок, который уже проходил, и перестал проверять обстановку.

На этом неопытные группы и попадаются. Миражу необязательно самому тебя убивать — достаточно убедить, что дальше безопасно.

Ещё одна распространённая пакость — Выверт.

Представьте почти прозрачную пульсирующую сферу. Если читали или играли в «Сталкера», общий образ вам знаком. Только здешняя дрянь ещё и перемещается. Медленно, но вполне достаточно, чтобы оказаться там, где минуту назад было чисто.

Попав внутрь, выбраться почти невозможно. Срабатывание сопровождается резким перепадом давления — тем, что у нас обычно называют вакуумным взрывом. Что именно происходит с телом, подробно описывать не стану. Результат всё равно хоронят в закрытом гробу, если есть что хоронить.

Из-за прозрачности Выверт особенно опасен в тёмных помещениях. Смотреть под ноги полезно, но иногда смерть висит на уровне груди.

И это всего три примера.

Аномалий сотни. С разными признаками, условиями срабатывания и радиусами действия. Именно поэтому фраза «здесь вроде ничего нет» в Каверне означает только то, что говорящий пока ничего не заметил.

Ну и закончим этот краткий экскурс циклами.

Да, краткий. Жалобы принимаются после возвращения.

Циклы — единственный надёжный способ отсчитывать время внутри Каверны по её собственным процессам. Каждый длится строго определённый срок для конкретной материнской Каверны. Не для всех сразу: то, что подходит одной, в другой оставит тебя с красивыми расчётами и очень плохими перспективами.

Всего циклов четыре.

Первый — Патруль.

По локациям перемещаются группы сильных эфириалов. Патрулируют пространство, ищут жертв, проверяют на прочность чужие планы. В это время особенно важно понимать, где и когда проходит очередная группа, чтобы не столкнуться с ней в неудобном месте.

Удобных, впрочем, для такой встречи немного.

Второй — Пассивный Патруль.

Название обманчивое. Пассивность здесь не означает, что можно присесть и перекусить. Основную опасность представляют блуждающие сильные аномалии — с большим радиусом поражения или эффектом, охватывающим целую локацию.

Почему «патруль», понятно. Почему «пассивный» — вопросы к тому умнику, который это придумал.

Третий — Затухание, оно же Накопление.

Преобладают слабые эфириалы, малые и средние аномалии. По сравнению с предыдущими циклами работать легче, но безнаказанно бегать по Каверне всё равно не получится.

Особенно тем, кто понимает слово «слабый» как «безвредный». Крыса тоже слабее человека. Засунь руку в клетку — обсудим.

Четвёртый — Энд.

Из области ядра выходят сильные эфириалы. Вместе с ними активизируется и перемещается большое количество аномалий, а основной удар приходится на заякоренные участки — места, где люди задержались достаточно надолго, чтобы помешать перестройке.

Посты, лагеря, контролируемые переходы. Всё то, что до этого позволяло нам чувствовать себя немного увереннее.

По результату это похоже на зачистку: выбить захватчиков и освободить пространство для дальнейших изменений. Считает ли сама Каверна нас захватчиками, я не знаю. Но сидеть под атакой и рассуждать о её намерениях обычно некогда.

Вот почему недостаточно найти хороший шорткат, поставить возле него двух вооружённых парней и объявить место своим. Его ещё нужно удержать, когда закончится относительно спокойное время.

Перестройка привязана к смене циклов. За полный круг происходят четыре таких обновления, хотя наблюдаемые участки остаются заякоренными, пока соблюдаются условия, о которых я уже писал.

Иными словами, Каверна не обязана разом передвинуть всё содержимое. Но оставленный без присмотра маршрут после смены цикла следует считать непроверенным, сколько бы раз ты ни ходил по нему раньше.

Продолжительность полного круга зависит от материнской Каверны: у одной он занимает десять часов, у другой растягивается почти на сутки. Её субкаверны следуют тому же глобальному ритму — ещё одна причина выяснять происхождение до входа, а не после первых неприятностей.

Что ж. На этом, пожалуй, закончу вводную часть и свою первую запись.

Получилось чуть длиннее, чем собирался. Зато теперь, если дальше я напишу: «Пришлось уйти с шортката до Энда», — никто не решит, что речь о школьной перемене.

Надеюсь, когда эти дневники опубликуют, я буду ещё жив.

Желательно настолько, чтобы получить гонорар.