Усадьба Ульвен

Глава 1

Стеклянные шары взлетали к небу, наполняясь закатным светом, как крохотные солнца. Они сияли насквозь, вспыхивали в лучах. Валь видел, как у жонглёра озябли и покраснели пальцы, но он продолжал все так же быстро подбрасывать шары в воздух, пока те не слились в широкую огненную дугу. Какой-то ребёнок восторженно ахнул, засмеялась женщина рядом с Валем и тут же прикрыла рот краем толстого коричневого платка. На платке сияли крупицы инея; она стояла так близко, что Валь мог рассмотреть каждую снежинку, и по-своему они были так же хороши, как представление.

Дуга рассыпалась на отдельные шары, один за другим упавшие в подставленную ладонь. Они тут же исчезали, как по волшебству. Женщина в коричневом платке вытянула шею, пытаясь разобрать, куда жонглёр их прячет.

Исчез последний шар, и жонглёр, смеясь, поклонился, развёл в стороны пустые руки. Тоненькая девушка в первых рядах первой захлопала в ладоши — первой ей и протянула шапку девочка из бродячих комедиантов, которая уже ринулась обходить толпу. Звенели монетки — мелкие, в основном…, но нет — толстый бородатый торговец, в котором вовсе нельзя было заподозрить такой любви к представлениям, бросил туда толстую серебряную монету, она тяжело брякнула об остальные. Женщина в коричневом платке задела Валя локтем, стягивая рукавицу. Сунула туда руку, как в мешочек, и достала монетку.

Девочка подбежала к Валю, сунула ему под нос шапку, у которой уже тяжело оттягивало дно. Он помедлил мгновение и уронил в неё несколько золотых, тёплых от того, как он сжимал их в ладони все представление.

Девочка замерла и вместо того, чтобы обрадоваться, попятилась.

— Господин ошибся! — предположила она голосом чистым, как стеклянный звон. Должно быть, и пары лет не пройдёт, как она будет распевать перед толпой, подумал Валь.

Шапку она держала на вытянутых руках, словно предлагая ему забрать, что бросил.

— Нет, я дал верно, — сказал он вслух. — Это не только за представление, ещё за разговор. Позови вашего жонглёра.

Девочка вздёрнула острый нос, красный от мороза.

— Он только представляет, прошу господина простить. Господин ошибся, — она старательно присела и едва не ткнула шапку ему в грудь. — Пожалуйста, господин, заберите ваши деньги.

Валь едва не рассмеялся — и ведь не поверит никогда, что он не имел в виду ничего дурного. Что ж…

На них оглядывались. Жонглёр, уже собиравшийся забраться в тёплый, ярко расписанный фургон, приостановился, опершись рукой на дверцу, слушая их разговор. Он еле заметно хмурился.

— Господин Истомии! — окликнул Валь громко. — Вы позволите?

Жонглёр отпустил дверцу и пошёл прямиком к ним. Девочка качнулась, словно норовила стать между ним и Валем, но тот положил ей на плечо озябшую руку.

— Иди, Тини, я поговорю с господином, — сказал он.

Девочка заглянула ему в лицо снизу вверх.

— Дезире…

— Ничего, иди, — жонглёр улыбнулся. — Все хорошо, господин хочет только поговорить.

Тини потопталась рядом, но все-таки отошла к фургону, то и дело оглядываясь. Из фургона высунулась рыжая веснушчатая девушка, вся круглая, как пышка, испечённая к Долгой ночи. Круглым было её лицо, круглыми — удивлённые глаза, и приоткрытый рот, и кольца тугих кудряшек. Она что-то спросила у Тини, и та зашептала в ответ, то и дело оглядываясь на Валя и Дезире. Через минуту к ним присоединился лохматый парень, почёсывающий в затылке. Валь видел его до представления Дезире — он показывал препотешную сценку про жреца, который норовил всем Пятерым служить, и Валь даже прыснул раз или два, хотя последние дни ему было невесело. Теперь шептались уже все трое.

— На той стороне площади мой экипаж, — сказал Валь. — Там горит жаровня, и…

— Благодарю, это лишнее. Мои товарищи и так тревожатся, не будем их пугать ещё больше, — жонглёр жестом простолюдина сунул кисти в рукава, чуть склонил голову набок, глядя на него. Он был гораздо выше Валя, хоть тот никогда не жаловался на рост. Из-под шапки выбивались вьющиеся чёрные волосы, и губы у него совсем побелели — должно быть, сильно замёрз. На щеках тоже белели пятна.

Валь кивнул.

— Господин…

— На севере я предпочитаю просто Дезире.

— Даже и не Дезайер? — помедлив, спросил Валь.

Жонглёр пожал плечами.

— «Дезайер» здесь мало кто выговаривает. «Дезире» меня вполне устраивает.

— Как вам будет угодно. И… согрейте щеки, вы их отморозили, вам будет больно, — помедлив, прибавил Валь.

Дезире со смешком прижал ладони к лицу.

— Мне говорили, нужно растереть снегом… — он огляделся, словно в поисках чистого снега на истоптанной площади.

— Нет, снегом нельзя, будет болеть ещё хуже. Просто погрейте.

Дезире покладисто кивнул.

— Это ужасно, — пожаловался он, улыбаясь. — Я решительно не понимаю, как вы здесь живете, все вы. Знаете, Тини ходит босиком, даже когда первый лёд встаёт на лужах!

— Возможно, потому что обувь дорога, а собственная кожа ничего не стоит? — предположил Валь.

Дезире чуть нахмурился.

— Разумеется, и это тоже. Но все же… — он вздохнул. — Что ж, кто вы и чего хотите от меня?

— Я Валь Ульвен…

— О! Я слышал о смерти вашего отца. Мне очень жаль. Но вы ведь знаете, что я не воскрешаю мёртвых? Вы ведь не за этим искали меня, лорд Ульвен?

— Да, знаю. И нет, не за этим, хотя желание у меня есть. Прошу вас провести пять ночей под крышей моего дома.

Дезире взглянул куда-то поверх головы Валя. На его лице лежали красные лучи заходящего солнца.

— Я не люблю исполнять желания, это больно. Прошу лорда Ульвена быть милосердным к бедному фигляру.

— Я предлагаю людям, которые с вами, право всю зиму представлять во всем уделе Ульвен беспошлинно и право останавливаться на любом постоялом дворе за счёт лордства, — сказал Валь.

Он распахнул плащ и вынул из поясной сумки аккуратно сложенную бумагу. Развернул, придерживая так, чтобы её не трепал ветер.

Дезире склонился к ней. От него пахло чесноком и мясными пирожками, и Валь вспомнил, что сам не ел со вчерашнего дня. Он невольно сглотнул.

Дезире прочёл все, не прикасаясь, потом кивнул и протянул руку. Валь разжал пальцы безо всякого сопротивления.

— Подождите меня в экипаже, лорд Ульвен. Я предупрежу моих спутников и отдам им эту бумагу, — Дезире улыбнулся, складывая бумагу заново, очень тщательно и неторопливо, хотя ему, с его замёрзшими, почти не гнущимися пальцами, это, наверное, давалось нелегко. — И возьму вещи, разумеется. Все-таки мне нужно провести под вашей крышей пять ночей.

Валь кивнул, развернулся и пошёл через площадь к экипажу с гербом лорда Ульвена на дверцах. Они смотрели ему в спину — все они, от девочки до Дезире.

На миг Валь вяло полюбопытствовал, скажет ли им Дезире правду о том, зачем он едет в усадьбу Ульвен. Знают ли они вообще, с кем делят свой фургон. Валь подозревал, что нет — иначе они бы давно уже загадали свои желания. По меньшей мере владелец фургона. И уехал же Дезире с юга, где едва ли не каждый знал, что такое пустошники. Он сказал — желания выполнять больно. Пятеро видят, Валь не потребовал бы от него ничего, если бы думал, что может справиться сам.

После холодного свежего воздуха в экипаже ему показалось душно, но он не стал оставлять дверцу открытой, чтобы не выстудить все внутри. Дезире мёрз.

Валь сбросил плащ, откинулся на сиденье, обтянутом мехом, и смотрел, как мерцают красным угольки в жаровне. Как огонь переползает с одного кусочка на другой, оставляя за собой сероватую полоску пепла. Он поднёс к жаровне руку и почти сразу убрал — неприятно было окунаться в горячий воздух. Он бы с большим удовольствием поехал просто верхом.

Дверца экипажа приоткрылась.

Дезире легко скользнул внутрь, бросил на сиденье рядом с собой туго стянутый узел вещей, захлопнул за собой дверцу.

— Как у вас тут тепло! — воскликнул он с наслаждением, протянул обе руки к огню.

На его пальцах заиграли красные отсветы.

— Мы можем ехать? — спросил Валь.

— Да, лорд Ульвен, — Дезире уже склонялся к жаровне, подобрав длинные волосы, которые так и норовили просыпаться сквозь пальцы. Ему стоило бы начать плести их в косу по-северному, было бы много удобнее… и потом, сейчас он выглядел просто непристойно. И ничего нельзя было понять по распущенным волосам, если бы Валь не читал бумаги, собранные о нем, он сейчас не знал бы о Дезайере Истомии ничего, кроме имени.

— Я полагаю, будет уместно, если вы станете обращаться ко мне по имени, — заметил Валь, одновременно стукнул в стенку экипажа, приказывая кучеру трогать. Экипаж медленно качнулся, застучали по мостовой копыта, Валь увидел в окно, сквозь толстое стекло в мелких свинцовых ячейках, как проплыла мимо ратуша, скрываясь за поворотом. — Насколько мне известно, наше положение не слишком различается.

— Как сказать, лорд Ульвен, как сказать, — Дезире поднял на него глаза. — Вам хочется, чтобы я звал вас по имени?

— Нет, мне вообще неприятно, когда ко мне обращаются так чужие люди, — ответил Валь, не задумываясь, и тут же прикусил язык, поражённый сам своим ответом. — То есть, я не намеревался сказать…

Дезире расхохотался.

— Нет, вы именно это и намеревались сказать, — сказал он весело. — Видите ли, это побочное свойство того, что я есть.

— При вас нельзя лгать?

— Можно, но довольно трудно. Не беспокойтесь, я не злоупотребляю этим. Обычно эффект очень силён, если я задаю прямой вопрос, и становится ещё сильнее, если вы хотите произнести нечто прямо противоположное своим мыслям… то есть, вот именно то, что сегодня и произошло. В остальном — это просто неловкие мелочи, которые все сразу же забывают.

Очень пахло едой. Валь, пытаясь отвлечься и объясниться разом, сказал:

— Мне вообще неприятна всякая фамильярность от людей, которых я знаю недостаточно хорошо.

— А зачем же вы тогда мне это предложили?

— Потому что это правильно.

Дезире посмотрел на него.

— Если вам так будет легче, я очень долго выступал на улицах.

— Это не имеет никакого значения. Вы родились благородным человеком, им и умрёте, если ничем не опозорите своего положения, — сухо сказал Валь. — Выступления — занятие для простых людей, но позора в нем нет. Следовательно, либо мне должно говорить вам «господин Истомии», что неприятно вам, либо вам — «Валь», что неприятно мне.

— Вы занятный человек, — отозвался Дезире. — Есть ли необходимость так строго следовать правилам, если их соблюдение неприятно?

— Да.

Валь улыбнулся ему почти виновато и со вздохом сказал:

— Вы задали не тот вопрос. Дело не в правилах, правила — формальны, и ими можно пренебречь, если они неудобны. Дело в том, что правильно. Справедливо. Понимаете вы мою точку зрения?

— Да, пожалуй, понимаю. Хорошо, лорд Ульвен. Пусть будет «господин Истомии».

— Мне не хотелось бы доставлять вам неудобства.

— Я знаю.

Валь удивлённо поднял бровь. Дезире улыбнулся в ответ. Снег на его одежде растаял, и теперь к запаху пирожков примешивался ещё и запах сырой шерсти. Но, по крайней мере, он раскраснелся и белые пятна ушли с его щёк.

— Если вы знаете, кто я и что могу, то знаете, наверное, и что если бы вы произнесли ваше приглашение пять раз — по одному за каждую ночь — мне пришлось бы следовать за вами в любом случае?

— Да, конечно, — удивлённо отозвался Валь. — Но я не совсем понимаю…

— Вместо того чтобы сделать это, вы предложили поддержку моим людям и предоставили мне решить, хочу ли я согласиться на ваше предложение. Мне это приятно. Следовательно, и я не буду возражать против того, чтобы помочь вам в том, что будет правильно. И потом — я не использую своё имя только потому, что оно известно. Едва ли в вашей усадьбе с меня будет требовать желания каждый.

Валь помолчал.

— Вы думаете обо мне слишком хорошо, — сказал он. — Если бы вы отказались, я произнёс бы приглашение пять раз.

Дезире усмехнулся.

— Что вы хотите загадать, лорд Ульвен?

Валь помедлил.

— Мне необходимо назвать желание прямо сейчас?

— Нет. Мне просто любопытно было бы это узнать.

— Тогда простите, господин Истомии, я предпочёл бы оставить его при себе.

— Обычно так бывает, если желание настолько неприятно, что я могу отказаться его исполнить. Его говорят через пять ночей, чтобы у меня выбора не было, — заметил Дезире, снова склоняясь над жаровней. Однако и голос, и поза его были так безмятежны, что эти разговоры про неприятные желания казались шуткой.

— Вас оно никоим образом не затронет и не содержит в себе ничего отвратительного в общем, даю слово. Оно касается только меня и никого другого.

— Вот теперь стало ещё интереснее, — сказал Дезире серьёзно, но когда он глянул на Валя, его глаза смеялись.

— Я рад, что вас эта ситуация развлекает, — вежливо ответил Валь. И поймал себя на том, что улыбается в ответ.

— Так вы совсем ничего мне не расскажете, лорд Ульвен? — Дезире стащил шапку и откинулся на сиденье, распуская завязки куртки.

— Отчего же. Расскажу.

Валь переплёл пальцы, подцепил было заусенец на указательном и тут же, поморщившись, разжал руки. От этой привычки он пытался избавиться с детства, и вот же — вылезла снова. Ладони он опустил на колени.

— Восемнадцать дней назад умер мой отец, лорд Фастар Ульвен, — сказал он, глядя на рыжие сухие стебли, пробивающиеся сквозь снег по обочине дороги. — Это вам известно, так же как и известно, что усадьбу Ульвен и весь удел наследую я.

— Вы один? Мне кажется, у прежнего лорда Ульвена были ещё дети.

— Да, у меня есть брат и сестра. В моем брате нет волшебства, и он не имеет права и не стремится наследовать землю. Он капитан корабля, четыре сезона из пяти в море и любит своё дело. Моя сестра — волшебница и способна править уделом Ульвен. Он принадлежал бы ей, если бы она родилась первой, но я старше на восемь лет, — он бездумно пробежался пальцами по своей толстой косе, унизанной кольцами.

Валь знал наощупь их все, он вплетал их каждое утро — и, привычно миновав гладкое и узкое, означающее, что он ещё не женат, нашёл пальцами широкое, наполовину белое кольцо старшего сына. Зажал его в руке, чувствуя холодный металл под пальцами.

— Ваша сестра огорчена этим?

— Что? — удивлённо спросил Валь и рассмеялся. — Нет! Вы думаете, что Рунфрид… нет. Дело не в этом. Моя сестра охотно готова помочь мне с этой ношей, но не стремится взять её на себя. Все гораздо хуже ссор из-за наследства. Усадьба мне не подчиняется.

— Что, простите? — Дезире нахмурился. — Слуги с вами спорят?

— Нет, сама усадьба. Волшебство дома не признает меня хозяином. Я… вероятно, я не с того начал.

Валь заметил, что снова сцепил пальцы в замок, но не стал их разжимать.

— Мой отец был чудовищно силён, — сказал он. — Я не уверен, что во всей стране есть человек сильнее его, или хотя бы — равный ему. Я не унаследовал и десятой доли того, что он использовал свободно. Обычно это не становится преградой для того, чтобы приказывать усадьбе, она отвечает на силу нового владельца и не более того, но, видимо, отец слишком, — Валь криво улыбнулся, — избаловал её.

— Она совсем вас не слушается? — сочувственно спросил Дезире.

— Иногда слушается. Иногда нет. Порой я не могу заставить даже ворота открыться, это… Это очень скверно.

— Вы хотите, чтобы я дал вам силу, как у вашего отца?

Валь покачал головой.

— Нет.

— Тогда чтобы я заставил вашу усадьбу слушаться вас?

— Нет.

— Чтобы кто-то из ваших родных унаследовал все вместо вас?

— Нет.

— И не хотите, чтобы все было по-прежнему, а ваш отец не умирал?

— Нет.

Дезире вздохнул и замолчал.

— Вы можете предположить ещё что-нибудь, — предложил Валь, чуть улыбаясь.

Экипаж тряхнуло на ухабе, и коса соскользнула с его плеча, утонула в мехе сиденья.

— Признаться, я пока не знаю, что бы ещё это могло быть. Я понаблюдаю и подумаю.

Валь кивнул. В экипаже настала тишина, и он, помедлив, прислонился виском к стене у окна, глядя, как плывут мимо пустоши — рыжие под снегом, сплошь заросшие ржавью. Стекло искажало их, и казалось, что смотришь из-под воды.

Длинные, узкие листья ржави были такими острыми, что схватись — и будешь перевязывать руку. Летом ржавь набиралась глубокого красного цвета, покрывалась мелкими колючими семенами, темнеющими в синеву. Ветер разносил их вдоль дорог, семена ржави цеплялись к одежде и обуви, их вычёсывали из волос — и она расползалась все шире и шире. Росла так быстро и густо, что душила всякую иную траву.

Отец хотел расчистить пустоши вдоль главного тракта и по пути к Глинн-те. Не успел.

Валь знал, что не пройдёт и трёх лет, как тракт будет очищен. С Глинн-те было сложнее — фабричный городок, который стягивался к угольной шахте на самой границе их земли. Отец уверял, что он будет расти с каждым годом, но Валь, правду сказать, сомневался. Едва ли Глинн-те притянет к себе кого-то кроме рабочих. Уголь дорог, но жить там…

Отец услышал, что в столичных фабриках используют водяные колеса для станков, и собирался выписать специалиста и все устроить и на их землях. Валь отправил этим утром письмо, черновик которого нашёл в столе отца в тот первый день, когда вошёл в его кабинет, зная, что должен в этот стол заглянуть.

Он стоял перед ним, как ребёнок, он никогда, ни разу за всю жизнь не позволял себе заглянуть в стол отца, в письма отца, в комнаты отца — кроме тех случаев, когда тот сам его звал. Сейчас же, входя после похорон, Валь чувствовал себя вором. И разбирал бумаги отца, стоя, не смея сесть, вздрагивая на каждый шорох за дверью, словно ожидал, что тот сейчас войдёт, удивлённо поднимет бровь…

Отцу и говорить бы ничего не понадобилось.

Он войдёт, посмотрит, и Валь осознает, что это просто дурной сон, что отец жив, что он пришёл сюда, не проснувшись толком, и алый закат бесконечного тоскливого дня — на самом деле первый рассветный луч.

Отец не пришёл.

Валь стоял у его стола, потом — сел, потом — опустился на ковёр. Когда настоящий рассвет застал его, он сидел, упёршись лбом в ножку стола, стиснув её до белых пальцев, понимая, что смешон и жалок, что отец никогда не стал бы так вести себя, отец бы просто встал и сделал что должно…

А когда солнце встало совсем, Валь встал и отправился делать, что должно. Тогда он ещё не знал, как из рук вон плохо все получится.

Дезире молчал и, кажется, тоже смотрел в окно экипажа, придвинув к жаровне ноги. Молчание его было уютным — Валь, во всяком случае, не чувствовал себя обязанным развлекать его разговором в пути или что-то ещё объяснять. К тому же, он полагал, Дезире сам спросит все, что пожелает узнать.

— Я никогда не был раньше так далеко на севере, — сказал Дезире некоторое время спустя. Это было необязательное дружелюбное замечание, которое могло повиснуть в воздухе или начать новый разговор — как бы захотелось любому из них.

— Нравится вам здесь? — спросил Валь.

— Ещё не знаю. Люди здесь дружелюбные, но еда очень тяжёлая, и холод утомляет. Когда я приехал сюда, думал, что умру прямо на станции дилижанса, — Дезире хихикнул, как мальчишка. — Я вышел из него с одним саквояжем, в шёлковых туфлях и лёгкой накидке. И это была самая середина сезона близнецов… не смейтесь, прошу вас! — прибавил он живо, услышав, как хмыкнул Валь. — Я не понимал, что такое холод, пока не приехал сюда. Потом уже я узнал, что мне повезло — в те дни Анири присматривала за миром, и было теплее.

— Признаться, мне все равно странно, как вы выжили, — с лёгкой иронией отозвался Валь.

— С трудом, лорд Ульвен, с большим трудом! А потом я спросил, долго ли ждать тепла, и мне ответили… — голос Дезире трагически взлетел, — что тепла не будет до сезона Тайре!

Валь откровенно засмеялся.

— Южанин!

— Да, лорд Ульвен, и не вижу в этом ничего дурного!

Они переглянулись. Дезире широко улыбался.

— Так как же вы, в ваших шёлковых туфлях, оказались среди уличных артистов?

— Туфли я продал в тот же день и купил башмаки на крепкой подошве. Потом я узнал, что такую обувь носят рабочие на фабриках. Накидку я продал тоже, взамен мне досталась куртка, не эта, — Дезире потеребил ворот куртки, — другая. Вот у меня и не осталось шёлков. Денег у меня вообще было не так много, признаться, лорд Ульвен, я уезжал второпях. Один человек, чьё желание мне исполнять бы не хотелось, успел пригласить меня в свой дом трижды, и…

— Прошу прощения, но — что ему помешало довести дело до конца?

— Я выпрыгнул в окно, не дослушав, а через час уже сел в дилижанс на север, — Дезире вздохнул. — Признаться, у меня было не так много идей того, как я буду здесь жить. Прежде всего — я вообще не имел ни малейшего понятия о севере, и потом — здесь все так дорого.

— Но ваша семья, вероятно…

— Я справлялся сам, — ответил Дезире даже слишком быстро. — Я в любом случае понимал, что не могу оставаться на одном месте. Каждая пятая ночь под чужой крышей — и хозяин дома сможет потребовать с меня желание.

— Помилуйте, господин Истомии, едва ли кто-то знал бы, что от вас можно что-то потребовать.

— Уходить, не исполнив желания, ещё больнее, чем исполнять его. Вероятно, я в какой-то момент рассказал бы все сам. Поэтому когда я увидел уличных артистов, я подумал, что это может быть решением.

— Фургон не считается крышей?

— Нет. Я могу спать в фургонах, в коровниках, в свинарниках и сараях, на сеновалах, под телегами и под открытым небом, — Дезире усмехнулся. — И ничто из этого не принудит меня исполнять чужие желания. Вероятно, потому, что сами их хозяева не считают их настоящим домом.

Валь помолчал.

— Насколько это плохо? — спросил он. — Исполнять желания?

Дезире поднял брови.

— Возможно, настолько же плохо, как быть наследником усадьбы, которая не слушается.

Валь поджал губы и сел прямее.

— Я не пытался вас задеть, господин Истомии.

— А я не пытался задеть вас. Это очень неприятно, вот и все.

Замолчали оба.

Даже сквозь стук копыт, Валь услышал нарастающий издали рокот. Ветер стал сильнее, он гнул стебли к земле, и весь снег был покрыт изломанными листьями. Уже почти совсем стемнело, и на снегу рыжина казалась пятнами крови.

— Слышите, господин Истомии? Море сердится.

Дезире обернулся от окна. Валь едва мог разглядеть его лицо в чёрных резких тенях и алых отсветах от жаровни.

— Шторм бушует вот уже пятый день, и я не могу его остановить, — сказал он.

Море билось о скалы внизу, швыряя седые клоки пены, ревело и стонало, кричало, и снова с размаху всем телом кидалось на камни. Валю казалось — оно тоже оплакивает отца.

— Ваш отец мог?

— Мой отец мог все. Море лизало ему руки, как собака.

— Плохи же ваши дела, лорд Ульвен, — тихо сказал Дезире.

Валь криво улыбнулся.

— Я вижу, вы начинаете понимать, насколько.

Глава 2. Первая ночь

Они подъехали к воротам усадьбы, когда небо стало уже совсем синим и словно стеклянным от холода. Холодом дышали и окна, и сперва Дезире, а потом и Валь задёрнули занавеси и остались в темноте, которую рассеивал только тусклый свет жаровни. Валь мог бы поджечь светильник, но не хотел, а Дезире ни о чем не спросил.

Чем ближе они были к берегу, тем сильнее поднимался ветер. Он разметал снег, оголяя чёрные пятна камней и обледенелой дороги.

Валь услышал, как изменился звук лошадиных копыт. Ровный мерный стук по утоптанной и укатанной дороге, превратился в еле слышные хлопки, словно доносящиеся издалека. Лошади вот уже давно бежали не по рыхлеющему снегу, а по воздуху, уплотнённому магией — отец выписывал специалиста из столицы специально, чтобы тот зачаровал все экипажи. Сам ход из-за магии тоже стал ровнее, экипаж не так покачивался на ухабах, и теперь, в темноте, его начало клонить в сон, хотя он знал, что дремать нельзя — после этого он проснулся бы с тяжёлой головой, как пьяный, а работы предстояло ещё много.

Чем дальше они поднимались к утёсам, на которых стояла усадьба Ульвен, тем меньше вокруг становилось снега. Земля темнела из-под него клоками, но Валь знал, что по такой ехать без волшебства ничуть не легче — копыта коней скользили по ледяной корке.

Здесь он знал каждую тропу, каждый шаг, каждый поворот — и считал их, не замечая, что стискивает лежащие на коленях пальцы все сильнее и сильнее. Ещё три поворота — и ему придётся приказать воротам открыться, не зная, послушаются ли они его. Ещё два поворота.

Сейчас.

Экипаж остановился.

Валь знал, что лучше всего сейчас было бы позволить кучеру окликнуть охрану, велеть, чтобы перед ними распахнули двери. Он также знал, что отец этого не делал никогда. Отцу вообще не пришло бы в голову дожидаться, пока его впустят в его собственный дом.

Дезире, кажется, смотрел на него с интересом, хотя что он видел в темноте. Кучер, наверное, тоже ждал и прикидывал, получится или нет. С тех пор как умер отец, новости о том, насколько Валь слабее него, уже разошлись по всей усадьбе. Шептались слуги из дома, шептались конюшенные мальчишки, шептались рабочие с верфей. Валя подташнивало от унижения при мысли, что все знают, но он мог только высоко поднять голову, выпрямить спину — и делать своё дело.

Кучер, наверное, уже собирался орать.

Валь задержал дыхание и рывком разжал намертво стиснутые, сведённые пальцы. Велел: откройся.

Целый удар сердца казалось, что не произошло ничего. Потом он… не услышал — угадал, как слышишь вздох в темноте — как ворота медленно, неохотно двинулись. Но все же они открылись, и это было уже лучше, чем-то, чего боялся Валь.

Экипаж въехал во двор, и Валь задержал дыхание снова при виде того, какой тёмной была усадьба. При отце такое просто случиться не могло — всегда сияли все окна, и усадьба Ульвен ещё издалека казалась пылающим в темноте факелом.

Дезире, отодвинув занавеску, снова склонился к окну, но Валь понимал, что многого тот в темноте не разглядит.

— Очень жаль, — помедлив, сказал он, — что вы не застали усадьбу при отце. Зрелище было великолепное.

— Я уверен, что мне и так все понравится, — спокойно ответил Дезире, оборачиваясь к нему. — Не тревожьтесь так, лорд Ульвен. Вы ведь и пришли ко мне, потому что у вас затруднения.

Валь криво усмехнулся. Да уж, затруднения. Неплохо сказано.

Дверцу экипажа он открыл первым. Выбрался, с наслаждением подставил лицо морозному воздуху после душной, жаркой поездки. Под конец пути у него начало ломить в висках, но сейчас отпустило разом, стоило ему только вдохнуть холодный воздух, который смыл разом и сон, и усталость. Или, может быть, на Валя так подействовало возвращение домой. Он запрокинул голову, глядя в небо, где луна тускло виднелась сквозь тучи. Обычно небо над усадьбой сияло от звёзд, но даже и они сегодня не показывались.

Валь обернулся на выходящего следом Дезире. Тот, напротив, зябко поёжился, снова сунул руки в рукава.

— Какой ветер!

— Шторм, — просто сказал Валь. — Пойдёмте в дом.

Они направились к крыльцу бок о бок. Дезире с интересом озирался вокруг, но Валь не думал, что он сумеет что-то рассмотреть в темноте. Сам-то он без труда угадывал даже в этих бесформенных очертаниях — вот флигели, вот — конюшня, вот — кучерская, если свернуть — найдёшь амбары и кузницу, столярную мастерскую, коптильню, да мало ли что ещё… дальше — спуск к верфям.

У самого крыльца Дезире остановился.

— Что с вами?

— Просто удивляюсь, — сказал он. — Какие… причудливые создания.

Только теперь Валь понял, что тот смотрит на каменные статуи по сторонам крыльца. Хотя и тогда он сперва в толк не взял, что не так, и только потом понял, как видит их Дезире. Статуи громадные и злобные даже на вид, нависали над крыльцом зловещими тенями. Мастер, который их высекал, выдумал им гнущиеся не по-людски, в трёх местах сразу, длинные руки — когти с ладонь Валя — и тяжёлые перепончатые крылья. Они скалили зубы, и в темноте, для человека, непривычного к северу, должно быть, и правда могли показаться жутковатыми. Валь спал в объятьях этих громадных рук, когда был ребёнком, сворачивался в их каменных кольцах. Валь читал, прислонившись спиной к каменным крыльям. Валь ел яблоки, присев на длинные когтистые ступни.

Он любил своих чудовищ.

— Не беспокойтесь, господин Истомии. Они спят, — сказал он, машинально поглаживая изгиб локтя одного из них. Камень обжёг холодом кончики пальцев.

— О. Знаете, теперь я буду беспокоиться ещё больше, — со смешком сказал Дезире. — Они что же, могут и проснуться?

— Чтобы они проснулись, должно произойти нечто очень неприятное для хозяев дома. Они вмешиваются, когда вмешаться больше некому. Пока они спят — значит, все хорошо.

— А при вас просыпались хоть раз?

— Я видел однажды, как они просыпаются. Мне было семь лет, а Эйду три. Отец был внизу, на верфях, как раз шла постройка «Фиалки» — и Эйд сбежал от няни и выбрался на крышу. Вон там, на углу флигеля.

Валь поднял голову, и Дезире запрокинул голову следом.

— Такой маленький ребёнок смог выбраться на крышу?

— Дом тогда заканчивали строить, повсюду все было открыто. Стояли лестницы. Было легко выбраться. Словом, он упал — и тогда Леста ожила. Вот эта, — Валь нежно погладил плечо статуи. — Взлетела, поймала Эйда, уронила его в траву. Он потом ещё несколько лет бредил попыткой повторить это, его так восхитило, знаете…, но больше с него глаз не спускали.

— А что случилось с няней?

— Отец её уволил в тот же день. Что же ещё с ней могло случиться?

— Я не знаю. Мало ли как поступают в таких случаях на севере.

— А как поступают в таких случаях на юге?

— Я полагаю, так же. Я не убегал от няни, я был очень хорошим ребёнком.

Валь усмехнулся.

— Вы наверстали упущенное, когда выросли, — ответил он и первым ступил на крыльцо. — Пойдёмте, вы совсем замёрзли.

Дезире последовал за ним, тоже посмеиваясь.

Дверь открылась неожиданно легко — Валю даже не пришлось приказывать ей, как воротам, и он невольно удивился, но и обрадовался тоже. Быть может, усадьба начинала привыкать к нему понемногу. Разумеется, многие обходились слугой, встречающим гостей, и ничего стыдного в этом не было — но не для лорда моря же!

Вестибюль ярко освещало множество светильников, и Валь сощурился, шагнув из темноты.

— Как непохоже на наши дома, — сказал Дезире с интересом. Он тоже щурился, осматриваясь по сторонам.

— Что у вас иначе?

— Все гораздо светлее, и легче… и нет такой резьбы, зато очень много растений вьётся по стенам, и все эти огромные двери… куда они ведут, лорд Ульвен?

— В парадный зал, гостиную… этот коридор выводит к оранжереям, — Валь чуть нахмурился, вспомнив о них, потому что, если честно, вот только оранжерей им сейчас и не хватало. Они требовали тепла, растениям нужна была подкормка, полив, и только Пятерым известно, что ещё, а их садовник давно отвык от этой возни. В доме лорда моря все делает его сила, не слуги — иначе он слаб.

Кое-какие слуги здесь были, разумеется — но они служили больше тому, чтобы показать — усадьба Ульвен богата и в полной силе. Даже владея всей силой моря, она может позволить себе держать слуг просто так, без необходимости. Вот и теперь из глубины дома выглянула Дениза, присела при виде хозяев.

— Лорд Ульвен, — сказала она, опустив глаза. — Добро пожаловать домой.

Валь кивнул, глядя на безупречно накрахмаленный, сияющий белизной чепец экономки.

— Здравствуй, Дениза, — сказал он.

— Прикажете подготовить комнаты для вашего гостя?

— Да, господин Истомии задержится у нас на несколько дней. Прикажите, чтобы растопили огонь в Зелёных комнатах и перестелили постель.

— Постель я велю там перестилать так же часто, как прочие, лорд Ульвен, и пыли нет, — Дениза присела снова. — Я распоряжусь, чтобы там затопили. И сейчас же велю отнести вещи господина Истомии наверх.

Валь только сейчас заметил, что Дезире и в самом деле держит узел, с которым сел в экипаж. Это был женский платок с вытершейся вышивкой, раздувшийся от того, сколько вещей в него засунули. Но, если вдуматься, как бы сильно он ни был раздут, это все равно было… ровно то, что входило в женский платок.

Валь задержался, глядя на него, но Дениза, казалось, не замечала ничего неловкого, как и Дезире, тот благосклонно кивнул:

— Да, прошу вас.

Она растворилась в тенях почти бесшумно. Дениза всегда так ходила. Валь проводил её взглядом. В доме все же стало гораздо темнее после смерти отца — они даже и не заметили, как ушла, шаг за шагом, сила, спящая в стенах усадьбы. Теперь даже свечи, кажется, не горели так ярко.

— Зелёные комнаты и впрямь зелёные или это просто название? — спросил Дезире, улыбаясь.

— Там вся мебель обита зелёным сукном, — ответил Эйд, стоящий на лестнице. — Кто вы?

Пена кружев с его манжет стекала по перилам, как прибой; Валь собирался сделать все, чтобы брат и дальше мог носить столько кружев, сколько пожелает.

— Это господин Истомии, — сказал Валь. — У меня с ним деловая встреча, он проживёт в усадьбе несколько дней. Господин Истомии, позвольте представить вам моего брата — капитан Ульвен.

Эйд пошёл им навстречу. Его шаги на ступенях гулко разносились — брат, даже покинув палубу корабля, продолжал носить вместо туфель сапоги с красными каблуками. Косу он заплёл так небрежно, что она лежала у него на плече кое-как, отдельные рыжие кудри выбивались, текли по темно-синему, шитому золотом бархатному кафтану, кольца в волосах съехали и перепутались. Эйд весь был — море, даже здесь, на берегу.

— Неужели такие встречи не могли подождать, пока отец не уснёт совсем? — спросил он резко. — Не поймите меня неправильно, господин Истомии. Я не хочу быть невежливым, но это просто неуместно — звать гостей, когда наш отец умер меньше двадцати пяти дней назад! Валь, ты совсем с ума сошёл?

— Я в своём уме. И я, разумеется, не стал бы приглашать в дом партнёров, не будь это крайне необходимо.

— Фрид огорчится.

— Фрид поймёт.

Эйд поджал губы.

— Вы не похожи на делового партнёра, — сказал он, беззастенчиво оглядывая Дезире.

— Да? — вежливо спросил тот.

— Да! Что за дела у вас с братом?

— Я полагаю, если лорд Ульвен захочет, он расскажет вам.

— Я спрашиваю вас, а не брата!

— Я полагаю, если я захочу, я расскажу вам. Но мне пока что не хочется.

Эйд опешил, и Валь едва сдержал улыбку, глядя на брата. Ему вообще редко кто отказывал, он не привык к таким ответам. Сбоку к Дезире приблизился слуга, посланный Денизой, поклонился, не вмешиваясь в разговор, и тот, почти не глядя, протянул ему свой узел. Слуга с ещё одним поклоном исчез.

Эйд прищурился. Дезире смотрел на него безмятежно и ясно, и Эйд под этим взглядом усмехнулся и кивнул.

— Вы как раз к ужину, — сказал он. — Валь, и даже не пытайся ускользнуть — сестра ждёт тебя, и ты не можешь бросить своего партнёра на нас двоих. Мы ведь безнадёжны.

От одной мысли при ужине свело желудок. Валь кивнул:

— Разумеется. Я приведу себя в порядок и немедленно спущусь. И господин Истомии…

— Я провожу его в Зелёные комнаты, — перебил Эйд. — Незачем звать слуг.

Валь поколебался на мгновение.

— Я его не съем!

— Я не думаю, что тут есть, о чем беспокоиться, лорд Ульвен, — сказал Дезире и первым шагнул навстречу Эйду. — Я уверен, что за ужином вы найдёте меня таким же живым и здоровым, как и сейчас.

— Ну, живым-то оно да, а насчёт здоровым — я бы не ручался, — сказал Эйд, резким кивком указывая вверх по лестнице. — И я, заметим, вас пальцем не трону, сами окочуритесь. Холодно наверху.

— Холодно? — удивлённо переспросил Дезире. — Но лорд Ульвен только что приказал протопить мои комнаты?

Эйд шумно насмешливо фыркнул.

— А толку-то! Эти стены магией греют, а не углём! Мы и не закупали его на эту зиму столько, чтоб усадьбу греть до весны!

Валь стиснул зубы, поднимаясь по лестнице следом за братом и Дезире.

— Вот и выходит, — продолжал Эйд, — усадьба есть, выглядит богато, а мы в ней мёрзнем, как в конуре.

— Эйд, ты ведёшь себя вульгарно, — негромко сказал Валь.

— А что, если я буду улыбаться и говорить, как у нас все прекрасно, так сразу и потеплеет? — огрызнулся брат.

— Знаете, что во всем этом самое примечательное? — мягко спросил Дезире. — Вы, капитан Ульвен, с самого начала предположили, что я знаю, в каком скверном положении находится усадьба Ульвен после смерти вашего отца. Я это знаю, и ничего страшного не произошло. Но я мог и не знать — и тогда вы сейчас, рассуждая об этом при мне, подставили бы ногу своему лорду-брату, поскольку я, пользуясь вашим положением, мог бы выставлять свои условия, в том числе для вас неприятные.

Эйд словно с размаху ушёл под воду. Он втянул в себя воздух, ошеломлённо развернулся к Дезире.

— Но!..

— Вы не могли быть уверены, что я все знаю, — подсказал тот.

— Да Валь бы и не привёз вас!

Дезире кротко ему улыбнулся.

— Пожалуйста, проводите меня в Зелёные комнаты побыстрее. Я очень устал и хотел бы привести себя в порядок и спуститься к ужину.

Эйд отрывисто кивнул и зашагал наверх. Его каблуки резко стучали.

Глава 3. Первая ночь-2

В Зелёных комнатах и в самом деле было холодно. Не настолько, как в дощатом, продуваемом насквозь фургоне, где приходилось сбиваться в кучу, чтобы хоть немного согреться, но все же — слишком холодно для усадьбы лорда моря. Во всяком случае, Дезире так полагал — не то чтобы он прежде бывал хоть в одной из таких усадеб и знал хоть одного лорда. Их старательно осветили, но Эйд, хмурясь, буркнул:

— Темновато тут, верно?

Это было первое, что он сказал за все время, пока они сюда шли.

— Нет, отчего же.

Дезире прошёл в глубину комнаты следом за ним, на ходу снимая куртку. Её мигом подхватила служанка, которая возникла рядом как по волшебству. Впрочем, в этом-то как раз ничего таинственного не было, кроме хорошей выучки.

— Прикажете вычистить, господин? — почтительно спросила она.

— Выстирать и зашить подмышкой, — отозвался Дезире рассеянно. Он собирался сделать это сам после представления, но Валь Ульвен несколько нарушил его планы.

— Как? — опешила на миг девушка.

Стало быть, не бывало в этом доме гостей в дырявых куртках, раз она даже не сдержалась. Видела бы её сейчас экономка, та, в чепце — которая и своему лорду-то выговорила — она-де всегда следит за всеми комнатами, и готовить тут нечего. Еле слышно хмыкнул слуга, который разбирал вещи Дезире, развязав его узел, но тут же прикинулся, что просто кашлянул.

Дезире улыбнулся, но девушка, осознав свою ошибку, уже и сама приседала:

— Я прошу прощения, господин. Разумеется, я все сделаю!

Дезире кивнул, улыбаясь.

— Да, да. Ступай.

Девушка опрометью выскочила за дверь, прижав к себе его куртку. Эйд проводил её взглядом.

— А забавно, — сказал он. — Куртка, значит, рваная, а со слугами обращаться привычен. Ты кто, а? Откуда Валь тебя притащил?

Дезире обернулся к нему.

— Жонглёр, — сказал он, глядя Эйду в глаза. — А ещё пляшу на канате, пою неприличные куплеты, вытаскиваю предсказания, но только из корсажей хорошеньких девушек. Гадаю по руке, две монетки за человека. Тебе погадать?

Эйд захлопал на него глазами, потом рассмеялся.

— Что, у нас так плохо с деньгами, что пойдём по улицам гадать и плясать напоказ?

— Конечно, — Дезире улыбался. — А если будешь плохим учеником и мало заработаешь, то придётся тебе лишний час править нашим фургоном, чтоб хоть так принести пользу.

— Я умею на углях танцевать, — со смешком сообщил Эйд. — На востоке научился, когда мы туда ходили. Я много заработаю, не видел, чтоб здесь так плясали.

— Значит, научишь меня, все польза. А теперь иди сюда, полей мне. Я хочу умыться.

— Зачем тогда служанку отослал? — спросил Эйд, без возражений, впрочем, переходя к умывальному тазу и поднимая тяжёлый даже на вид, начищенный до блеска кувшин.

— Ты же здесь.

Эйд хохотнул. Дезире туго скрутил волосы жгутом — они дались не сразу, слишком обледенели и спутались после представления, а потом ещё и намокли в экипаже, оттаяв.

— Чего косу не заплетёшь? — спросил Эйд. — Морока с распущенными.

— Так привык. У меня дома люди… ммм… такие, как я, волос не собирают. Хотя, конечно, на холодном ветру сбиваются в такой колтун… — Дезире вздохнул.

— Ты откуда, с юга?

— С юга.

Эйд помолчал. Некоторое время слышался только звук льющейся из кувшина в таз воды, да плеск и фырканье Дезире. Вода оказалась не такой тёплой, как он ожидал — скорее, почти прохладной. У них мало угля, вспомнил Дезире. И экономят, должно быть, сейчас на всем, даже на таких мелочах.

— Отчего же вам не закупить столько угля, сколько нужно? — спросил он, вытирая лицо безукоризненно чистым полотенцем. — У меня сложилось впечатление, что об усадьбе Ульвен говорят как об очень богатом уделе.

— Да есть деньги, — неохотно сказал Эйд. Он стоял, прислонясь плечом к стене, и наблюдал за Дезире. — Стыдно же. Если уголь покупаем — значит, наш лорд не справляется.

— Но ведь вполне очевидно, что сразу после смерти вашего отца, когда твой брат только-только стал лордом, ему нужно некоторое время, чтобы вступить в права.

— Нет, почему. Это не у всех так бывает. Часто, если сын сильнее отца рождается, так усадьба ещё при жизни прежнего лорда больше слушает его. Все от магии зависит, как у вас, в старых семьях.

— Я не из старой семьи.

— Да ну? — Эйд склонил голову набок, разглядывая его. — В старых семьях маги волосы не заплетают на юге. Я туда ходил раз шесть, уж разобрался. Мне-то не врал бы.

Дезире тяжело вздохнул. Потянулся за своим гребнем, уже услужливо пристроенным под руку. Принялся прочёсывать волосы, перехватив их в кулак. Они громко трещали под зубьями гребня, и Дезире все время казалось, что сейчас на том останутся целые пряди. Но у него было не так много времени, чтобы терпеливо их прочёсывать.

— Я не маг, я не из старой семьи, и они — не единственные, кто не плетут волос на юге. И я был бы тебе очень признателен, если бы ты прекратил задавать мне вопросы, на которые я не хочу отвечать. Мне кажется, это не так трудно понять.

— Понять легко, но и ты меня пойми — отец в море как восемнадцать дней, а тут Валь тебя притаскивает, когда дома и так все хуже некуда. Мне что тут думать нужно?

— — Ты можешь думать все, что тебе угодно, — Дезире склонился к спутанному клоку волос, принялся его торопливо разбирать. — Но я ничего объяснять не буду без разрешения твоего брата, а он мне его не давал.

Эйд уселся на край стола, упёрся каблуком в угол яркого ковра с густым ворсом.

— Я не ребёнок.

— А что, только у детей бывают вещи, которых они не хотят рассказывать всему свету?

— Валь мой брат!

— В первую очередь он — твой лорд, если я ничего не путаю в том, как это устроено на севере, — отрезал Дезире. Заглянул в зеркало — настоящее стеклянное, а не полированный кусок меди (хотя и те стоили возмутительно дорого; у Дезире на юге было зеркало в человеческий рост, здесь такое, кажется, можно было найти только у короля). Убрал за ухо мокрую прядь.

— Переодеваться к ужину будешь? — ехидно спросил Эйд.

— А не во что, — безмятежно ответил Дезире. — У меня только белье чистое, остального по одной вещи, и они на мне. Ты будешь потрясён моим пренебрежением приличиями?

Эйд хохотнул.

— Валь будет потрясён.

— Едва ли. У меня сложилось впечатление, что у твоего брата довольно крепкие нервы.

— Можем идти, — Дезире отложил зеркальце.

Эйд мотнул головой:

— Я одолжу тебе мою одежду. За ужином будет наша сестра.

Дезире выпрямился во весь рост. Они с Эйдом были почти одинаково высоки, но Дезире — много худее и уже в кости. Одолженная одежда повисла бы на нем мешком. Ему больше подошли бы вещи Валя, но тот значительно уступал ему ростом. Честно говоря, обычно ему почти все уступали.

— Не получится, — признал Эйд, окинув его взглядом. — И все же, вид у тебя…

— Твои брат и сестра живут с тобой, а ты, я должен заметить, исключительно бесцеремонен.

Эйд неловко ухмыльнулся, запустил пальцы в свою косу.

— Я же капитан. На корабле не до поклонов, а в я в море…

— Четыре сезона из пяти.

— Да, именно так. Валь сказал?

— Кто же ещё мог мне сказать?

Эйд кивнул.

— Привыкаешь, конечно, держаться с людьми запросто. Но ты ведь не в обиде на меня?

— Нет, — Дезире улыбнулся.

Столовая оказалась такой же, как и весь остальной дом. Посуда сверкала, начищенная до великолепия, лебедиными крыльями падала к полу белоснежная скатерть — и все же, здесь было так же неуловимо прохладно, царил тот самый полумрак, который Дезире казался вполне пристойным освещением, но при виде которого морщились оба брата.

Их сестра уже ждала в столовой.

Рунфрид Ульвен оказалась очень юной, очень высокой, очень бледной, с удлинённым лицом, скорее суровым, чем миловидным. Из-за её светлой кожи, темно-рыжие, как у Валя, волосы выглядели почти чёрными, но вились они так же сильно, как у Эйда. Рунфрид носила темно-зелёное строгое платье, но она улыбнулась, стремительно пошла навстречу, натянулся подол от слишком широкого, по-мужски, шага — и Дезире понял, что она совсем не из тех девушек, кто к двадцати годам уходит в монастырь Пятерых. На первый взгляд она словно бы больше походила на Валя, но сияющую эту улыбку он видел на лице Эйда…

— Добрый вечер, господин Истомии, — мелодично сказала Рунфрид и подала ему узкую руку с тяжёлым мужским кольцом на пальце. На миг в камне отразился свет, наполнил его красным, трепещущим, живым. — Мы бесконечно рады, что вы согласились навестить нас в такое тяжёлое для семьи время.

Эйд шумно фыркнул, но она не обратила внимания, Дезире заметил только улыбку, которая на миг мелькнула на её губах и тут же исчезла.

— Я — Рунфрид Ульвен.

Дезире принял её руку, склонился навстречу, но вместо северного приветствия коснулся лбом прохладных пальцев, как принято было на юге. Её рука в ответ на непривычное движение не дрогнула, так же как и её улыбка.

— Счастлив оказаться в вашем доме, госпожа Ульвен.

Рунфрид кивнула.

— Я надеюсь, вы любите рыбу. Сегодня на ужин превосходная рыба под грибным соусом и суп с водорослями и плодами помро.

Дезире взглянул на её безмятежно-приветливое лицо и отчётливо понял: если он вдруг скажет, что не выносит рыбу и плоды помро, Рунфрид не дрогнет ни бровью. И организует ему отдельный — и безупречный — ужин за те минуты, что они будут рассаживаться за столом.

— Благодарю вас, я очень люблю рыбу, — сказал он послушно.

Хотя, правду сказать, Дезире предпочитал мясо, имея выбор.

— Я очень рада, — сказала Рунфрид. — Проводите меня к столу, господин Истомии.

— Охотно, — Дезире подставил ей руку.

Эйд, посмеиваясь, последовал за ними.

— И нравится тебе вытанцовывать, Фрид, — сказал он нежно. — Дезире — как я. Ему не нужно, чтобы вокруг него завивали кружева.

Рунфрид улыбнулась ему.

— Дождёмся Валя, милый Эйд, — сказала она.

Дезире не вполне понял, что именно должно дать появление Валя там, где они обсуждали манеры, но Эйд кивнул.

С рукой Рунфрид на локте он пересёк столовую и провёл её к высокому стулу по правую руку от места во главе стола. Эйд уселся слева. Перед местом хозяина дома стоял прибор. Ещё один — рядом с Рунфрид, и, стало быть, это было место для него. Дезире сел.

— Вот и Валь, — оживлённо сказала Рунфрид, и Дезире тоже услышал твёрдые шаги, подходящие к дверям в столовую.

Валь вошёл. Он успел переодеться; Дезире отметил, как похожи его с сестрой наряды — оба в темно-зелёном, оба в строгом, у одной — глухой вырез, у другого — жёсткий воротник под самое горло. Немного шитья было на одежде у них обоих, но гораздо меньше, чем у Эйда. Он стремительно пересёк столовую, с улыбкой кивнул им всем — и остановился.

— Фрид, я просил тебя, — сказал напряжённо и сдавленно, словно воротник вдруг врезался ему в шею.

— Когда-то же нужно начинать, — ответила Рунфрид. — Это становится нелепым.

— Это в рамках обычного траура!

— Их никто никогда не выдерживает, Валь! Никто не оставляет место отца пустовать, когда в доме есть лорд-наследник!

— Я прикажу перенести прибор.

— Я правильно понимаю суть спора, — спросил Дезире у Эйда, — лорд Ульвен не собирается занимать положенное ему место?

Его голос прозвучал негромко, но и Валь, и Рунфрид обернулись к нему.

— Ещё не прошли двадцать пять дней со смерти отца, — сказал Валь.

Дезире кивнул.

— Понимаю. Значит, вы отказываетесь занимать его место в глазах людей и усадьбы. Лорд Ульвен, после этого вы говорите, что усадьба не подчиняется вам?

Валь отшатнулся, словно Дезире ударил его по лицу. Рунфрид глубоко вздохнула.

— Дезире, ты тоже… Нельзя же так, — пробормотал Эйд.

— Почему? Это правда. Ты же предпочитаешь говорить людям правду в лицо, — Дезире откинулся на спинку стула. — Вы — лорд Ульвен. Так и займите место, подобающее лорду Ульвену.

На щеках Валя расцвели красные пятна.

— Мне кажется, я пригласил вас сюда не за этим, господин Истомии, — резко сказал он.

— Вы пригласили меня сюда, чтобы я сотворил для вас чудо, так не мешайте мне, лорд Ульвен! Займите ваше место!

— Отец в море всего восемнадцать дней!

— Он в море, и корабль его на всех парусах уходит от нашего берега!

Валь шумно выдохнул.

— Ты тоже так считаешь? — спросил он Эйда.

Тот пожал плечами.

— Мне, правду сказать, все равно, где ты сидишь, но только — ты же теперь и правда лорд вместо отца.

— Что ж, — мрачно сказал Валь.

Он прошёл к месту во главе стола — почти промаршировал, вколачивая каблуки в пол — и сел.

Рунфрид с облегчением улыбнулась.

— Спасибо вам! — шепнула она Дезире. Когда она склонилась к нему, рыжие локоны задели его щеку. От них пахло соснами и какой-то горьковатой травой — названия он не знал, но невольно глубоко вдохнул — но Рунфрид уже села прямо.

Ели в тишине. Впрочем, не то чтобы Дезире потерял аппетит от этой стычки — он успел перекусить перед представлением, но все равно был голоден и азартно расправлялся с рыбой, которая и в самом деле была недурна… хотя в прежние дни, когда он звался ещё господином Истомии, он заметил бы, что соус слегка водянистый, а рыба самую малость перестояла на огне. Интересно, распространялась ли и на неё тоже власть хозяина дома, или это кухарка была не в духе? Дезире бы охотно спросил, но не хотел смущать хозяев.

— Не знаю, господин Истомии, будет ли невежливым спросить о причине вашего визита? — Рунфрид неторопливо и очень искусно отделяла рыбные косточки.

— Меня пригласил ваш брат, — отозвался Дезире, прекрасно понимая, что отвечает вовсе не то, что от него требовалось. Но в конечном итоге это и была *причина* его приезда.

Рунфрид подняла на него глаза.

— Да, но могу ли я узнать, почему? — терпеливо сказала она, не выказав ни тени досады от этой увёртки.

Дезире подозревал, что она будет задавать этот вопрос столько, сколько понадобится.

— Да оставь его, Фрид, — неожиданно сказал Эйд. — Мне ничего не сказал, и тебе не скажет. У них с Валем тайны.

Рунфрид посмотрела на Дезире очень внимательно.

— Боюсь, — согласился тот, — я бы и в самом деле предпочёл не объясняться.

По её лицу видно было, что Рунфрид это все не нравится. Она посмотрела на Валя, но тот только поднял бровь в ответ:

— Фрид, вы сами настойчиво усаживаете меня на место лорда, поэтому, с вашей с Эйдом стороны было бы странно обижаться за то, что я принял решение, не посоветовавшись с вами.

— Раньше у тебя не было от нас тайн, по крайней мере.

— Всегда были, — сказал Валь серьёзно. — Прости, Фрид, но это правда. Просто сейчас они заметнее, потому что я в центре светового круга.

— Мне все это очень не нравится, — сказала Рунфрид, но настаивать больше не стала.

Вместо этого она завела с Дезире светский разговор, и он поймал себя на том, что впервые за многие годы рассказывает кому-то о Макиштере. Он слышал ребёнком, что когда-то его город тонул в песках — ещё до того, как пришёл Лес — но сам песок впервые увидел здесь, на севере, на холодных сероватых побережьях. Макиштер утопал в зелени, по каждой стене поднималась лиана, возле каждого дома цвёл сад, а по ночам в окно спальни Дезире заглядывали ветви огнь-дерева, мерцали и переливались, и он засыпал, глядя на них…

Эйд и Валь слушали его с вниманием. Валь — как диковинную сказку, Эйд — хмурился, хотя Дезире был осторожен в своих словах и не сказал лишнего. Быть может, именно это ему и не нравилось.

В Макиштер не приезжали учёные, ищущие следов тех, кто был до Леса — слишком сильна в нем оказалась зелень, пожрала все, что от них осталось. В Макиштере вообще редко бывали чужие, даже во времена войны с горцами его миновало стороной, как мало какой иной город. Впрочем, старых семей здесь было целых три… Дезире поймал вопросительный взгляд Рунфрид и пояснил: все равно что лорды моря, только силу они черпают в Лесу, а не у берегов.

Та улыбнулась, кивнула, и беседа потекла своим чередом дальше.

— Так прекрасно, должно быть! — вздохнула Рунфрид, когда Дезире закончил рассказывать про сливочно-белые громадные цветы, оплётшие молельню Пятерых возле его дома. — Но почему же вы уехали, господин Истомии?

— Причины были личными, госпожа Ульвен, — спокойно ответил Дезире.

Эйд отчётливо хмыкнул, и все взглянули на него.

— Да? — спросил Дезире.

Эйд мотнул головой.

— Так. Рассказывай дальше.

Допытываться, о чем он подумал, Дезире не стал. Он просто продолжил разговор, и тот был так мил, что Дезире пожалел, когда ужин закончился. Ему давно не приходилось вспоминать дом — признаться, все считали, что он сказки рассказывает, и такого вовсе не может быть. Здешние, привычные к лордам моря, взывающим к штормам и скалам, привычные к чахлым травинкам и бледным цветам, не понимали силы зарослей, не знали, что такое бушующий Лес. Не видели ярких бликов на листьях, не чувствовали запаха цветов, тонкого, как газовое покрывало, от которого словно воздух становится цветным и ярким, а Дезире никогда не мог объяснить это как следует — как слепому едва ли объяснишь, каков рассвет.

Из семьи Ульвен, по крайней мере, Эйд это знал — он бывал на юге со своим кораблём. Остальные двое понимали силу моря лучше, чем простые люди, и, быть может, могли представить себе, как это бывает.

После ужина Рунфрид поцеловала обоих братьев и наградила улыбкой Дезире.

— Благодарю вас, господин Истомии, — сказала она. — Это был прекрасный вечер.

К своему удивлению, Дезире обнаружил, что может сказать то же самое — хотя ожидал, что вечер по меньшей мере будет довольно неловким, а, быть может — и неприятным.