Усадьба леди Анны

Глава 1

-- Анна Владимировна, список учебников готов?

-- Да, Любочка, – закивала головой невзрачная сухонькая женщина. – Вот, детка, возьми, – она протянула секретарю директора, хорошенькой и ласковой, но чуть легкомысленной Любочке стопку распечатанных бумаг.

Как всегда, дверь за собой закрыть Любочка забыла. Анна Владимировна послушала затихающий в пустых коридорах цокот каблучков, вздохнула, оглядела скучные ряды книг и стала собираться домой. Сегодня особенно тянуло сердце, пожалуй, стоит отложить домашнюю работу и полежать…

Была она невысока ростом, с совершенно невыразительной, даже какой-то тоскливой внешностью. Трудно было сказать, сколько ей лет сейчас. Могло быть и сорок, могло быть и шестьдесят. Узкое лицо с мелкими морщинками пряталось за очками с массивными линзами, отчего глаза казались совсем крошечными. Волосы, серо-седые, без грамма краски, скручены в небрежную дульку. Болотного цвета юбка, бежевая унылая водолазка, а сверху, полностью завершая образ, тусклая теплая кофта из породы тех, что очень любили наши бабушки: Анна часто мерзла.

Если бы сейчас кто-то из старых знакомых или сослуживцев увидел Анну Владимировну, он бы ее просто не узнал. Много лет назад это была яркая и веселая женщина со смоляными тугими кудрями, любимая мужем и законно гордящаяся умницей дочерью. Маринка-мандаринка, так звала малышку Анна, была похожа на красавицу-маму, тягой к точным наукам пошла в отца и являлась гордостью 2 “А” класса.

Сама Аннушка, как ласково называл ее муж, была, что называется, закройщицей от бога и работала в весьма престижном ателье, одевающем элиту эстрады. Так что количество всевозможных концертов, которые они с мужем посетили, не поддавалось исчислению: благодарные клиенты частенько дарили мелкие сувениры, контрамарки и билеты.

Муж Саша работал в айти-сфере, в которой сама Анна не понимала ровным счетом ничего, но зарплату приносил домой более чем достойную. Так что без особой натуги молодая семья «понаехавших» давно уже выплатила ипотеку за огромную двушку чуть ли не в центре столицы, обзавелась ребенком, и собиралась жить долго и счастливо.

Аннушка успевала все – прекрасно готовить, заниматься с дочерью, придумывать различные новинки для клиентов на работе, одевать свою малышку, как маленькую принцессу, бегать на всевозможные маникюры и уделять время мужу. Благо, что Саша и сам не был совсем уж безруким. А дважды в неделю приходила тетя Оля, крепкая пенсионерка, и наводила в доме идеальный порядок.

Аннушка недавно отпраздновала тридцатилетие и, с удовольствием глядя на себя в зеркало, понимала – она счастлива! Счастлива здесь и сейчас! Улыбаясь, вспоминала подарок мужа на юбилей – кроме дорогущего сапфирового гарнитура он преподнес ей еще огромнейшую связку рвущихся в небо алых шариков в форме сердечек. Целых тридцать штук! Как радостно верещала Маринка, нетерпеливо подпрыгивая за ними от переполнявшего ее восторга. Шарики долго еще летали под потолком квартиры, вызывая тепло в груди одним своим ярким видом.

Несмотря на повседневную суету, она частенько вырывала час-другой, чтобы посидеть с книгой – читать любила всегда. Любила стихи и исторические романы, искрометный юмор Чехова и романтику Грина. Последнее время ее завораживала французская классика. Стендаль и Мопассан, Дюма и Бальзак. И обязательно многословный Эмиль Золя. Это были совершенно удивительные миры, наполненные приключениями и интригами, борьбой за власть или кусок хлеба. Насыщенные, плотные, реалистичные тексты, погружающие её в чужие жизни, в быт и сплетения страстей.

Москвичами они с мужем были уже одиннадцатый год и совсем недавно поменяли машину на новенькую, прямо из салона Ауди, когда в один солнечный осенний день, вся эта теплая сказка была вдребезги разбита пьяным водителем.

Очнулась Анна в больнице и долго не могла поверить в то, что объяснял ей врач. Ее накачали успокоительными, но, кажется, сделали это зря – верить она все равно отказывалась.

Похороны прошли без нее – на двух сломанных ногах ходить было невозможно, а окончательно погибла она, когда через два месяца первый раз попала в квартиру.

В доме побывали чужие, и это было очень заметно: не там стояли чисто вымытые чашки, пустой мусорный пакет отличался цветом от тех, что покупала она сама, плед не висел на кресле, а был аккуратно сложен в стопку, детские игрушки чинно расставлены по полкам. Анна бездумно прошлась по комнатам, машинально отметив, что те, кто устраивал похороны и поминки, кто-то с ее работы или с работы Саши, обошлись с квартирой деликатно – даже поливали цветы. Но без Маринки и мужа все это уютное гнездышко стало бессмысленным и ненужным.

Ходила она еще плохо, сильно прихрамывая: левая нога срасталась не слишком удачно. Тяжело опираясь на трость, добралась до кухни, открыла холодильник, тупо посмотрела на яркие, праздничные этикетки детских йогуртов и творожков, которые так любила дочка, и достала едва початую бутылку водки, застрявшую там с лета, с того самого ее тридцатилетия…

Приятельницы с работы первое время пытались навещать ее – она не открывала дверь. Однажды пришел какой-то лысоватый одышливый мужик с работы Саши, кажется, его бывший начальник. Он что-то такое бубнил, часто повторяя: «… ну нельзя же так!». Оставил толстый конверт с деньгами.

Анна не слышала. Все эти люди были где-то там, за стеклянной стеной, в своем теплом и ласковом мире. А она здесь. В мире, где существует только боль, тоска и беспросветность.

Незнакомые женщины из службы социальной защиты помогли ей оформить пенсию по инвалидности, а потом и они, и все остальные люди куда-то окончательно пропали.

Анна пила. Продала квартиру, лишь бы не видеть сочувственные лица соседей. Сама она уже осиротела к этому времени, а родители Саши, приехавшие из своего городка, только увезли с собой положенную им по закону часть стоимости квартиры – наследство после сына. Анне было все равно: она пила.

Вывела ее из этого состояния чернокудрая малышка лет четырех-пяти, которая брезгливо морща носик, на весь магазин спросила:

-- Мама, почему от тети так плохо пахнет? Она больная?

Девочка была пухленькая, хорошенькая, в ярком летнем сарафанчике. К нежной детской ручке прямо на запястье был привязан рвущийся к слепящим магазинным лампам яркий алый шарик в форме сердечка. Покрасневшая молодая мама сердито покосилась на Анну и, прихватив дочку за плечико, повела ее к кассам.

Анна вздрогнула и оглянулась. Она стояла в огромном сияющем зале магазина, у роскошной колбасной витрины. В ее корзинке побрякивали три бутылки водки и несколько банок каких-то невзрачных рыбных консервов. Нельзя сказать, что стена, отделяющая ее от мира, разбилась, но все же это было похоже на то, как если бы промыли грязное окно в старом доме.

Как-то неуверенно, не слишком понимая, правильно ли это, она отнесла водку назад, поколебавшись, выложила консервы, а в корзинку сложила свежий батон, подложку куриной грудки и небольшую сетку картошки. Растерянно потопталась и добавила пару луковиц и пакет моркови. Она просто не помнила, что нужно покупать в продуктовых магазинах.

Несколько дней она болела, периодически испытывая большое желание плюнуть на все и сбегать в ночной ларек, но почему-то так и не сбегала. Жила она в это время уже в однокомнатной хрущобе провинциального городка средней полосы. Как она здесь оказалась, кто помог ей купить эту квартиру, Анна не помнила совершенно.

Потихоньку, не особо надрываясь, она вычистила свое жилье, отмыла дощатые полы, вынесла и выкинула накопившиеся бутылки и еще огромную кучу какого-то невнятного тряпья: похоже, вещи прежних владельцев квартиры. Туда же, на помойку, отправились сломанный стул, колченогий столик и кухонный шкафчик с выдранной дверцей. На полноценный ремонт ее запала не хватило, но мастера она вызвала. И стиральная машинка в ванной снова начала работать.

С момента смерти семьи прошло уже девять лет…

Глава 2

На удивление, в квартире обнаружилась сберкнижка, на которой осталась еще не такая уж и маленькая для провинции сумма. Соседи по дому были поражены, когда тихая одинокая алкоголичка, к которой они относились достаточно хорошо именно за то, что она никогда не собирала у себя компании и вообще не терпела гостей, начала здороваться с ними. Впрочем, они быстро привыкли к новым реалиям и вежливо кивали в ответ.

Анна съездила в Москву и нашла заброшенные могилы. В душе у нее ничего не екнуло – это были просто два прогнивших креста, но она все же оплатила кладбищенской фирме все услуги и заключила договоры на смену памятников и уход на ближайшие пять лет. Сумма за присмотр была не так и велика.

Вернувшись домой, она еще несколько недель по инерции бродила по пустой квартире, не слишком понимая, что она должна делать дальше. Крошечной пенсии ей почти хватало, только хорошо бы поменять старый продавленный диван – от него спина болит. И, может быть, стоит купить новые сапоги? Старые уже разваливаются.

Возможно, эти благие начинания так бы и угасли, но, возвращаясь очередной раз из магазина с продуктами, она присела на скамейку у подъезда передохнуть. Она по-прежнему сильно хромала, а квартира находилась на третьем этаже.

Именно там одна из соседок, пожилая представительная дама с лаковым начесом на голове и разговорилась с ней. Дама оказалась завучем в местной школе, и через три недели Анна уже осваивалась на новом рабочем месте – в школьной библиотеке.

Для работы пришлось купить телефон. Та самая дама с начесом, Нинэль Андреевна, отправила с ней в магазин своего младшего сына – тихого очкастого ботаника, который, как выяснилось, обладал поистине ангельским терпением. Мальчишка долго и подробно объяснял растерянной Анне, как именно пользоваться этой штукой.

-- Вот тут, смотрите, Анна Владимировна, всякие игрушки есть. Если захотите, можно играть бесплатно. А вот тут, -- он снова потыкал в яркий экран, – можно читать. Про приключения, про космос, – он окинул Анну Владимировну внимательным взглядом, вздохнул и проницательно добавил: -- Ну и про любовь тоже можно. Вот смотрите, этот значок нажмете – и можно читать сколько угодно.

Звали его обычным именем Виктор, но ничего от «победителя» в нем не было. Зато были душевное тепло, доброта и внимание к людям. Не сказать, что соседка ему была сильно интересна, но иногда она помогала ему писать сочинения по литературе, а он навещал ее раз в неделю, молча брал список продуктов и добросовестно выносил мусор: ходила она не слишком хорошо.

Именно она, Анна Владимировна, подсказывала Вите, что стоит почитать, чтобы лучше понимать сверстников, да и вообще людей. Иногда ему нравились книги, иногда он презрительно морщил нос и коротко говорил:

-- Туфта!

Анна Владимировна не убеждала и не спорила, просто называла следующую книгу.

Зарплата у нее была крошечная, даже меньше пенсии, но она купила с рук старенькую швейную машинку и постепенно соседи этого небогатого дома привыкли, что подшить длинное платье, подрубить новые шторы или укоротить джинсы гораздо проще и дешевле можно у Аннушки.

Работа была скучная и однообразная, дети шумными и далеко не всегда вежливыми, но что-то еще поменять в своей жизни она так и не рискнула. Все, чем она занималась раньше, больше не интересовало ее. Ни концерты знаменитостей, ни новые веяния моды, ни дети. Даже цветы на подоконнике теперь казались ей ненужным излишеством.

Постепенно, сама не заметив как, она пристрастилась к чтению любовных романов про всевозможных попаданок. Девицы участвовали в отборах невест, плели интриги, учились в магических академиях, влюблялись и отбивали женихов у местных нахалок. Это был пестрый и немного однообразный мир, в который Анна погружалась в свободное время на работе. А времени такого было немало.

Дома она готовила для себя только самое простое, иногда часть вечера отнимала подработка – замена молнии на куртке или что-то вроде. Читать в своем жилище про попаданок она не могла, слишком уж не вязался серый ее быт с плакатной яркостью этих книг.

Зато пристрастилась к чтению стихов на бесчисленных сайтах, копаясь среди словесного мусора и искренне радуясь, когда получалось найти там жемчужину. Пусть и нечасто, но это удавалось. Ритмы и рифмы привлекали ее, даря, пусть и временно, покой душе. Или, наоборот, пробуждая странное, какое-то тлеющее беспокойство. Умение уместить в пару десятков строк бурю эмоций и картин, философские мысли и кусочки жизни завораживали.

Так тянулись годы…

Невысказанные собственные слова и чувства бурлили. И однажды настал тот день, когда, закончив домашние дела, Анна села на кухне, подвинула поближе к себе специально купленную тетрадь и вывела слова, что давно жгли душу:

Всё ненавистней было утерпеть

Смиренья, послушания прививок;

Но быть собой, урезанным на треть --

Неправдой жить… И затрещал загривок:

Ударам счёта не было, спина --

Сплошой рубец, и крыл не уберёг.

Но так была уверенность дана:

На непокорных отдыхает бог.

Я потрясал обрубками оплечь

И как безумец жутко хохотал:

Пускай мне крыльев не пришлось сберечь

Зато я на колени не упал!

Анна плакала над черными неровными строчками…

Это было прекрасно!

Это было ярко и правильно!

Это была ложь чистой воды, и сейчас она отчетливо ощущала в себе ту самую ложь.

Она хотела бы, очень хотела, чтобы в ее жизни все случилось именно так! Чтобы эти строки были про нее, про ее, Анны, падение и борьбу. Чтобы это она не упала на колени! Если бы можно было вернуть все назад! Но – нет…

Она сдалась, она не жила, а существовала, растворившись в своей боли, пропустив все возможности, что дарил ей мир. Двенадцать лет сидения в пыльной школьной библиотеке, двенадцать лет слитых в никуда…

Кому стало хоть на каплю легче от этого?!

Зато там, в стихах, она смогла выплеснуть сомнения и боязнь, стать лучше, умнее, смелее. Сейчас, в этот миг, в ее душе возникла найденная через муки некая точка равновесия…

***

Разговор, который не мог услышать никто из людей. Разговор, который велся не словами, а смыслами. Разговор, о котором можно только догадаться.

-- Ты видишь? Видишь?! Если не сейчас, то она снова потухнет…

-- Ты прав. Ей пора в путь…

***

Похоронами занималась Нинэль Андреевна. Все прошло очень скромно – покойная ни с кем особо не общалась, так и оставшись для людей тихой непонятной соседкой. Только вот тетрадь с кухонного стола, в которой нашли такое яркое стихотворение, слегка нарушала образ.

Тетрадь Нинэль Андреевна отдала младшему сыну, который, неожиданно для всех, оказался наследником Анны Владимировны. Все невеликие свои богатства она завещала именно ему. Только он, будучи убежденным атеистом, раз в год ходил в храм и ставил свечку в память ней.

Именно ее странное стихотворение заставило его в свое время переругаться с матерью и пойти учится не на юриста, а туда, куда он хотел.

Многими годами позже, уже будучи на вершине своей карьеры, он однажды произнес на собственном юбилее странный тост:

-- Я хочу выпить за человека, который научил меня быть собой. Земля вам пухом, Анна Владимировна. _________________________________ Стихотворение Леонида Чернышова

Глава 3

Сон Анны Владимировны был какой-то странный – темный тоннель, черный и жутковатый, который всасывал ее, как болото свою жертву. Непроглядная темнота неожиданно сменилась просто скучным серым дымком.

Пространство вокруг светлело, а она все падала непонятно куда…

Или летела…

А потом впереди вспыхнул яркий свет…

Видение началось резко и грубо и, открыв глаза, она не поняла, где находится. Какие-то люди куда-то ее тащили. Ночь вокруг была бы совсем черной, если бы не пара горящих и воняющих факелов. Слышался невнятный отрывистый разговор, смысл которого доходил до нее не сразу, а спустя какое-то время:

-- Аккуратнее, аккуратнее… Не дай бог, хуже сделаем!

-- Подожди, здесь платье зацепилось…

-- Бертен, поддерживай ей голову.

Кто-то натужно сопел над ухом. А она сама совсем не могла пошевелиться, только ощущала, как ее положили на огромный кусок ткани и сквозь ресницы наблюдала, как ее несли несколько совершенно чужих мужчин. Факел грубо выхватывал из темноты бородатые суровые лица, какую-то диковинную одежду и, что самое странное, несколько всадников на настоящих конях по краям этого шествия. Шли молча, и мерное покачивание очень быстро заставило ее уснуть снова.

Следующее воспоминание было не менее странным. Анна Владимировна очнулась в совершенно незнакомом месте, лежа в огромной кровати и люди, которые стояли и разговаривали рядом, вызвали просто какое-то странное оцепенение. «Удивительный сегодня сон, непонятный, и все никак не кончится…»

-- Тереса, у нас нет выбора!

Говоривший это мужчина был невысок ростом, довольно жирен и одет в нелепый театральный костюм. Черные колготки, обтягивающие толстенькие, чуть кривоватые ноги, и короткие штаны-буфы. Дальше сложная куртка из атласа и бархата, с отделкой золотым галуном, и такие же буфы-фонарики на плечах.

Поверх жакета /или это такой пиджак?/ висела длинная трехрядная золотистая цепь, удерживающая на груди мужчины нелепо-огромный медальон с какой-то картинкой. У медальона была широкая золотая рамка. Прямо блюдце с картинкой, а не кулон. Венчал костюм грандиозный воротник-жернов, отчего круглая голова толстяка казалась лежащей в центре пустого блюда.

Женщина, к которой мужчина обращался, была высока ростом – он едва доставал ей лысоватой макушкой до крупной серьги в мочке уха, дородна и носила очень похожее на его нелепый костюм платье, с такими же рукавами-буфами и юбкой на кринолине. Вместо золотого медальона на груди у нее в пять рядов шли нити огромных перламутровых бусин. Тавие же бусы вились по высокому парику. Сзади и чуть сбоку стоял третий персонаж этой пьесы абсурда. И молча, высоко подняв, держал в руке подсвечник с пятью горящими свечами.

Но самым странным была даже не эта театральная группа в старинных костюмах. Странным был язык, на котором они говорили, и который прекрасно понимала Анна Владимировна. Певучий, чуть даже текущий, совершенно незнакомый.

Она робко потянула на себя одеяло, чувствуя неловкость оттого, что лежит расхристанная, в ночной рубахе перед непонятными чужими людьми. Заметив шевеление, женщина чуть сдвинулась к ней, и Анна с удивлением рассмотрела яркий грим на ее лице.

Физиономия женщины напоминала маску из-за того, что была покрыта толстенным слоем мелово-белой краски. Брови были ярко вычернены высокими дугами, глаза обведены толстыми стрелками сверху и снизу, но самым странным образом были выкрашены губы – три округлых пурпурно-красных мазка совершенно однозначно напомнили грим Красной Королевы из фильма про Алису в стране чудес. Кроме этих трех красных мазков помады, остальная часть губ была покрыта тем же белым тоном, что и все лицо.

-- Очнулась?

Поняв, что это спрашивают ее, Анна Владимировна испытала какой-то завораживающий ужас. Казалось, внутри все сжалось от страха и перехватило дыхание. Особенно пугающим было то, что когда женщина говорила, она очень старалась не двигать лицом – от малейшего движения меловая маска на лице ее начинала трескаться и крошиться.

Женщина повернулась лицом к мужчине и все так же, старательно избегая малейших проявлений мимики, одними губами произнесла:

-- Мы опозорим семью, Фернандес. Жаба даже не способна оценить свалившееся на нее счастье.

Мужчина раздраженно махнул пухлой рукой, украшенной крупными разноцветными перстнями и произнес:

-- Смирись, Тересия, этот путь указал нам Господь.

Женщина покорно склонила голову. После этого странная компания совершенно деревянно развернулась, как плохо сделанные куклы-роботы, и медленно выплыла из комнаты, оставив Анну Владимировну в темноте.

Впрочем, через несколько минут она заметила, что темнота не была абсолютно полной. В центре комнаты, на другой стене от ее постели, что-то мерцало красноватым отблеском у самого пола. Анна Владимировна села на кровати, откинув одеяло и пережидая головокружение. Немного болела голова, но ей хотелось, чтобы этот театр абсурда немедленно кончился, и она оказалась дома, а для этого нужно одеться и уйти. Слезть с кровати она, слава богу, не успела.

Дверь снова распахнулась, и в комнату вошла женщина средних лет в черном глухом платье до самого пола, белоснежном фартуке и плотно накрахмаленном чепце с отогнутыми ушками. Чем-то она напоминала средневековую монахиню. В левой руке она легко несла поднос, на котором горели две свечи и стоял довольно большой стеклянный бокал с очень короткой толстой ножкой, свитой как раковина. За бокалом в стеклянном графине колыхалась какая-то темная жидкость.

Поднявшись по нескольким достаточно высоким ступеням, женщина поставила поднос прямо на одеяло в ногах кровати.

Только сейчас Анна Владимировна поняла, почему так отчетливо, во весь рост, она видела предыдущую троицу – кровать стояла на возвышении и к ней вели три достаточно высоких и широких ступеньки. Значит, она просто смотрела на них сверху вниз.

«Слава богу, что я не попыталась слезть сама. Убилась бы в темноте. Впрочем, этот сон настолько необычный, что я, наверное, хотела бы его досмотреть».

Тем временем женщина низко и как-то деревянно поклонилась, изобразив нечто вроде реверанса. Аккуратно налила в бокал напиток из графина и протянула со словами:

-- Донна Анна, доктор велел выпить.

Боясь пить что-то в этом незнакомом сумасшедшем доме, Анна отрицательно потрясла головой. Женщина, почему-то боязливо оглянувшись на дверь, быстро заговорила:

-- Пейте, донна Анна, пейте. Это просто успокоительный сбор, я лично его заваривала. Не дай бог, герцогине кто-нибудь доложит… -- от этого ужасного предположения она даже положила руку на грудь.

Какой-то странный инстинкт самосохранения внутри Анны подсказал, что женщине можно доверять. Она протянула руку, взяла бокал за неудобную витую ножку и, чуть пригубив, попробовала на вкус темный напиток. Мята, лимон, мед, что-то еще, незнакомо травянистое, но больше всего в напитке чувствовался вкус обыкновенной валерианки. Решив не спорить, она покорно допила все, что было в бокале. Женщина одобрительно кивнула головой, подхватила поднос и на том же самом довольно музыкальном языке сказала:

-- А теперь вам лучше поспать.

-- Нет-нет! – понимая, что сейчас она унесет единственный источник света, Анна возразила совершенно машинально. Собственный голос немного насторожил ее, он был непривычно высокий. Но думать об этом было некогда, нужно было убедить женщину оставить свечи.

-- Пожалуйста, оставьте мне поднос, позже я выпью еще лекарства.

Кажется, женщина сильно удивилась, и даже хотела что-то сказать, но в последний момент передумала, так же замысловато поклонилась и ушла.

Подождав, пока стихнут за дверями шаги, Анна слезла с неудобно высокой кровати, подхватила начищенный подсвечник и медленно, боясь споткнуться, спустилась по ступенькам.

Деревянный роскошный паркет, тускло отблескивающий в пламени свечей, был выложен каким-то сложным замысловатым узором из цветов и листьев. Большая часть огромной комнаты тонула в темноте. Анна оглянулась – кровать напоминала собой довольно большой детский домик.

«Балдахин, эта штука называется балдахин» -- она с любопытством смотрела на торжественные симметричные складки подхваченных золотыми шнурами занавесок, на столь же симметрично свисающий от потолка ламбрекен и поражалась – зачем столько городить ради одного спального места?

Медленно двинулась по завораживающей темноте комнаты, с удовольствием оглядывая выхваченные неярким светом детали – толстый, с выпуклым рисунком гобелен, обтягивающий стены, изящную позолоченную резьбу двойных дверей, через которые ушли ее посетители. Секунду подержалась за изогнутую вычурную ручку, но почему-то так и не решилась открыть створку, а двинулась дальше, по комнате.

Ноги утонули в удивительно пушистом ковре, в центре его располагался тяжелый стол на четырех массивных «львиных лапах», вырезанных из темного полированного дерева. И вокруг шесть тяжелых солидных стульев, обтянутых плотным бордовым атласом.

То самое, слабо светящееся красноватым пятно – огромный зев камина, отделанного темно-серым мрамором. Угли почти потухли, но рядом, в кованой подставке для дров, Анна взяла полено и сунула его в самый центр. Наклоняясь, она почувствовала жар и легкий запах горелого дерева. Мысль о странной реалистичности сна появилась вновь. Разгибаясь, она заметила какое-то движение в углу комнаты и повернулась туда, повыше поднимая свечи.

Фигура в углу комнаты шевельнулась ей навстречу. Шаг… Другой… Она шла туда, подгоняемая любопытством и страхом, уже понимая, что в углу находится огромное зеркало.

Наверное, лимит волнений на сегодня был просто исчерпан, потому что совершенно спокойно Анна Владимировна оглядывала отраженную в стекле молодую девушку в длинной, до самого пола ночной рубахе, обильно украшенной широкими кружевными воланами. Темные волосы, каштановые, а не черные. Миловидное лицо с большими глазами и аккуратным носиком. Что-то странное с бровями, но с одной свечой толком не рассмотреть. Несколько широковатый рот совсем не портил внешность – губы были красиво очерчены и чуть пухловаты. Пожалуй, за такие губы любая современная модница продала бы душу.

Кто знает, сколько времени ушло бы у нее на то, чтобы принять очевидный факт, но тут рука с подсвечником чуть дрогнула и на босую узенькую ступню упало несколько капель горячего воска. Анна Владимировна вздрогнула, не столько от боли, сколько от неожиданности, и очень спокойно констатировала про себя: «Похоже, это никакой и не сон...»

Впрочем, слово «попаданка» она не рискнула произнести даже про себя.

Глава 4

В этом странном свихнувшемся мире Анна находилась уже несколько дней. За все время она едва ли произнесла больше пары десятков слов. Окруженная роскошью, фрейлинами и прислугой она покорно и безмолвно лежала в кровати, изображая больную и позволяя себе подняться и походить только ночью, но это не получалось сделать часто. Даже во время пользования такой интимной вещью как горшок, рядом с ней обязательно кто-нибудь находился.

Тогда, в самую первую ночь, после того как она забралась в постель с целью подумать и оценить обстановку, дверь вновь распахнулась и впустила невысокую худенькую женщину, загримированную так же, как и предыдущие персонажи, но одетую значительно менее роскошно. Покроем платье не отличалось от одежды той самой Тересии, но не было ни массивных украшений из жемчуга, ни такого изобилия золотой вышивки, да и кружева на рафе* были всего лишь узкой скромной каймой.

Следом за дамой вошла горничная, которая уже поила Анну лекарством, и лакей, который нес шандал с пятью свечами.

Дама сделала полноценный реверанс и громким, совсем неподходящим к ее маленькому росточку голосом объявила:

-- По приказу его светлости герцога Фернандеса де Веласко эту ночь я проведу в вашей спальне, донна Анна, на случай, если вам понадобятся мои услуги.

Лакей перетащил ближе к кровати один из стульев, куда дама, элегантным жестом подобрав кольца кринолина, ловко уселась. В руках она держала короткую нитку крупных черных бусин и, застыв в кресле, начала медленно перебирать их, бубня под нос что-то похожее на молитву. Лакей ушел, горничная застыла у дверей совершенно неподвижно на низенькой банкетке.

Горели, чуть потрескивая, свечи. Дама все также монотонно продолжала бубнить. Горничная по-прежнему сидела у двери. В сердце Анны закрадывался страх разоблачения, настолько непонятно ей было поведение этих людей.

«Воротник-раф – это эпоха Возрождения. Ну, плюс-минус немножко, по крайней мере, там, где я родилась, было так. Только вот все местные совсем не похожи на портреты Рубенса. Не было такого безумного макияжа ни в одной стране! Это же не лица, а маски получаются. И парики с рафами не носили – так просто неудобно! Впрочем, похоже, здесь мало заботятся об удобствах. Совершенно непонятно, куда меня занесло…»

Уснула она незаметно для себя, а проснувшись, застала ровно ту же картину: замершую горничную и бубнящую тетку. Впрочем, в какой-то момент горничная отмерла и двинулась к занавешенным окнам.

С помощью длинного шеста она раздвинула плотные тяжелые занавеси на всех трех высоких окнах, потом ненадолго выпала из поля зрения Анны и вернулась, неся на подносе кувшин с водой, пустую фарфоровую миску, расписанную позолотой и цветами, и небольшую белую салфетку. Этой салфеткой, намочив ее в холодной воде, она ловко протерла Анне лицо, кусочек груди в вырезе сорочки и руки, перебирая пальцы по одному.

Анна хотела было встать, но горничная, внимательно глянув ей в глаза, отрицательно помотала головой, взбила пару подушек и подсунула их так, чтобы Анна могла сидеть. Затем женщина ловко натянула на нее тяжелую бархатную кофту или блузу, застегнув ее под горло, сверху добавила крепящийся отдельно воротник из нескольких слоев плоеного** кружева, но все же помягче и поудобнее, чем местные «жернова» на шеях, и подтянула одеяло. Со стороны, наверное, казалось, что девушка лежит полностью одетая.

Женщина в кресле продолжала бормотать себе под нос, но гораздо медленнее – похоже, ее утомила бессонная ночь. Горничная принесла и поставила у изголовья кровати небольшой складной столик, затем вышла и через несколько минут двойные створки дверей распахнулись полностью. Лакей, Анна так и не поняла, тот же самый, что был ночью, или уже другой, громко оповестил:

-- Куафер и мастер красоты к вашей светлости.

Зашли два довольно необычных персонажа – невысокий смазливый юнец, несколько слащавой внешности, с тщательно завитыми золотистыми кудрями и накрашенными губами; второй был старше, массивнее, со сложным макияжем на лице и забавными треугольными бровями ярко-черного цвета. Этот грим напоминал трагическую маску Пьеро, которая на широком, даже мясистом, мужском лице выглядело совсем уж абсурдно. Оба низко кланялись и что-то говорили, перебивая друг друга.

Дама в кресле щелкнула пальцами и наступила тишина. Выждав паузу, она скомандовала:

-- Поправьте прическу ее светлости!

Блондин ринулся к Анне, таща с собой совсем немаленький плетеный короб и приговаривая:

-- Это немедленно, просто немедленно нужно поправить!

Распахнув сундук, он вынул оттуда то, что сперва показалось Анне человеческой головой. Она чуть не вскрикнула от ужаса, но через секунду сообразила, что эта довольно грубо раскрашенная болванка в черном парике. Молодой человек поставил болванку на столик и снял парик. Прическа была очень сложная, высокая, двухъярусная, со свисающими на шею, свитыми в спираль локонами, украшенная несколькими нитями жемчужных бус.

Блондин довольно ловко надавил Анне на шею так, что она чуть склонила голову и, подхватив ее рассыпающиеся волосы, начал быстро собирать их в один пучок. Анна сидела не дыша и не понимая, можно ли сказать, что ей неудобно, или нужно терпеть. Не рискнула заговорить и смирилась, понимая, что ее может выдать каждое слово.

Впрочем, долго он ее не мучил – волосы были плотно сбиты шпильками и сверху он ловко натянул шапочку парика. Закрепил его на волосах Анны крупными заколками так, что теперь эта тяжеленная конструкция могла бы оторваться только вместе с ее скальпом, аккуратно расположил свисающие локоны по обе стороны от ее шеи, чтобы завитые концы свисали на грудь, распрямился, встал в позу художника: скрестил руки на груди и вопросительно, сомневающимся взглядом окинул свое творение. Как-то очень вычурно взмахнул рукой, привлекая внимание дамы на стуле, и спросил:

-- Донна Эстендара, вы не находите, что здесь чего-то не хватает? Какого-то завершающего штриха?

Дама резко встала, поднялась по ступенькам и посмотрела на замершую Анну. Потом произнесла только одно слово:

-- Эгрет!*** – после чего молча вернулась на свое место. Молодой человек рассыпался в благодарностях и славословиях, превознося ее тонкий вкус и бесконечно повторяя:

-- Ну, конечно! Только и исключительно – эгрет! Идеальный и совершенный выбор!

Из своего сундука, чуть порывшись, он достал огромную длинную шкатулку, распахнул ее и сунул Анне под нос. Там, посверкивая всеми цветами радуги, лежали непонятные украшения. Как будто к брошке прикрепили длиннющую иглу или спицу, а сверху воткнули пучок перьев. Понимая, что ей предлагают выбор, Анна ткнула в ту блестяшку, где перья были самыми маленькими – просто небольшой султанчик. Лицо молодого человека исказилось, будто-то бы от ужаса и он трагически прошептал:

-- Донна Анна! О, донна Анна! Но у вас же траур!

Анна окончательно растерялась, она не понимала, чем одна побрякушка отличается от другой – на них на всех были перья, жемчужины и стразы. Или не стразы? Мелькнула мысль: «Неужели эти камни все настоящие?! С ума сойти!», но что ответить – не понимала. Положение спасла фрейлина. Не вставая со стула, она вновь сухо щелкнула пальцами, так что все в комнате вздрогнули и повернулись к ней. Выждав секундную паузу, она приказала:

-- На ваш выбор, Андреус.

Пару минут он кланялся в ее сторону и произносил бессмысленные речи, но очередной щелчок пальцами заставил его вернуться к шкатулке и выбрать украшение. Он воткнул его в макушку парика, и Анна с каким-то ужасом подумала, что острый конец не впился ей в череп просто по случайности. В комнату тихо скользнула горничная, что-то подала с поклоном даме и вновь застыла, но теперь не у дверей, а у изголовья Анны.

Следующим испытанием стал мастер красоты. При себе у него был короб не меньшего размера, чем у куафера.

Сперва он протер Анне лицо не слишком свежей тряпкой, пропитанной водой или чем-то похожим, с тяжелым и назойливым сладким запахом. Затем -- нанес довольно плотный слой то ли жира, то ли воска, ловко растирая массу плоской деревянной лопаточкой так, чтобы она попала во все складочки губ и крыльев носа.

После наступила очередь белого порошка. На шею ей он нацепил что-то вроде кожаного детского слюнявчика на жестком каркасе и огромного размера. Горничная подошла и придерживала сооружение рукой на весу, чтобы оно было параллельно кровати. Мастер красоты достал серую от грязи пуховку и начал щедро посыпать все, что он заранее измазал. Остатки ссыпались на слюнявчик.

Анна чувствовала, как лицо берется какой-то коркой – пудра впитывала в себя жир и застывала на лице маской. Брови по местной моде рисовали дугами, и значительно выше, чем те, которые были у нее от природы. Со стрелками он возиться не стал -- довольно широкой жесткой кистью полностью закрасил верхнее веко черной краской, несколько удлинив к вискам.

Завершающим штрихом стала бордово-алая помада, которую он набирал из фарфоровой баночки прямо средним пальцем. Три мазка легли на губы: два на верхнюю, напоминая по форме сердечко, и один, чуть побольше, на середину нижней. Он отошел на шаг, полюбовался на свое творение и, достав зеркальце в тяжелой резной оправе с длинной ручкой, протянул его Анне, шепотом добавив:

-- Донна Анна, вы давно не брили брови.

“Не брила брови?! Что он имеет в виду? В каком смысле не брила? Их что, нужно полностью сбривать?” – она невольно подняла руку к лицу, пытаясь ощупать, но “мастер красоты” ловко поймал ее кисть сделал “страшные” глаза и укоризненно покачал головой. Руку свою, впрочем, он тут же отдернул, потом украдкой оглянулся на бубнящую донну Эстендару, проверяя, не заметила ли она его вольности.

Анна невольно бросила взгляд туда же. Глаза дамы были закрыты и черненые веки казались провалами во тьму на белой маске лица. Жуть какая! Впрочем, донна не уснула, а лишь на некоторое время прикрыла глаза от усталости. Мастер взглядом указал Анне на зеркало, уже вложенное в ее руку.

Анна смотрела в отражение и понимала, да, брови давно не бриты, они уже даже начали отрастать, топорщась сквозь краску. Все эти манипуляции вызвали у нее состояние, близкое к истерике. Но боясь разоблачения, она несколько раз глубоко вздохнула и кивнула головой, показывая, что согласна с мастером красоты.

-- Тогда я нанесу вам визит вечером? -- мастер почтительно склонил голову.

Положение снова спасла женщина в кресле:

-- Через неделю, Элидос. Врач велел донне Анне лежать неделю.

Дверь вновь распахнулась, и тот же самый лакей торжественно провозгласил:

-- Компаньонка вашей светлости, донна Мариэтта! Фрейлины вашей светлости, донна Каранда и донна Анхелита!

Он отступил в сторону, и в комнату прошли две женщины в уже почти привычных платьях с воротниками-рафами, с «роскошным» местным макияжем на лицах и в высоких париках. С абсолютно безучастными лицами они синхронно поклонились то ли Анне, то ли ее кровати. Дона Эстендара встала и также механически все они поклонились друг другу.

Ночная фрейлина покинула спальню Анны, а за ней торопливо убрались из комнаты и куафер, и мастер красоты и горничная. Впрочем, через минуту в комнату скользнула другая. Лакей пододвинул к кровати второй стул. Дамы уселись, и наступила тишина.

_______________________

*раф – горген, «мельничный жернов». Огромный крахмальный воротник, уложенный складками. Очень дорогая деталь одежды знати эпохи Ренессанса. Часто встречается на старинных портретах.

**плоеное/кружево, полотно/ -- уложенное с помощью горячей металлической плойки крахмальное или кружевное полотно. Так добивались необходимой формы изделия – ровных крупных складок, плиссе или гофре.

***эгрет – эгретка. Украшение для прически в форме броши, часто с пером или султаном. Могло использоваться и для украшения шляпы.

Глава 5

Длилась тишина недолго, в распахнувшуюся дверь вплыла полная, даже массивная женщина, с чудовищно перетянутой талией. Её парик имел два яруса и был украшен ниткой крупных янтарных бусин. Подойдя к кровати, она отвесила церемонный поклон, а потом, поднявшись по ступеням, заговорила:

-- Донна Анна, святой отец Мигелио желает нанести вам визит, дабы в душеспасительном разговоре смягчить тяжесть утраты.

Мысли Анны заметались, она почти паниковала, совершенно не понимая, что происходит вокруг, что нужно отвечать и кто эта женщина. Почему-то ее совсем не тянуло сообщать, что у нее проблемы с памятью: это казалось небезопасным. Идея, которая пришла ей в голову, оказалась тем более хороша, что дама, уже потерявшая терпение дожидаясь ответа, вновь заговорила:

-- Прошу великодушно простить меня, донна Анна, но я не поняла, желаете ли вы принять утешение падре Мигелио?

Глядя ей в глаза, Анна подняла руку к горлу, чуть оттянула кружевной воротник, легко похлопала себя по шее и сделала резкий жест в сторону, как бы объясняя, что не может говорить. Дама несколько мгновений безмолвно смотрела на нее выпуклыми яркими глазами, потом осторожно спросила:

-- Ваша светлость, вы не можете говорить? Но лекарь не предупреждал… Впрочем, если вы хотите видеть падре Мигелио, будьте добры хлопнуть два раза в ладоши.

Никакого падре Анна видеть не хотела совершенно точно, но, судя по интонациям дамы, отказ вызовет только новые вопросы, поэтому она аккуратно хлопнула дважды, после чего в комнате началось некое движение.

Женщины в креслах синхронно встали и застыли, горничная, подскочившая с банкетки вместе с ними, открыла дверь и что-то тихо произнесла. Вошел лакей, который подхватил одно из кресел и вернул его к столу, обе дамы уселись там, довольно далеко от кровати. А оставшееся кресло придвинули к ступенькам вплотную. Величественная толстуха вновь поклонилась Анне, что-то скомандовала лакею, таскавщему кресло, и направилась к двум скучающим дамам.

Одна из них перебирала четки, вторая вынула из каких-то непонятных складок платья небольшой толстенький томик и принялась читать, а толстуха и вовсе поразила Анну своим фокусом. Она вынула из кармана платья не маленькую книжечку, а солидных размеров атласный ярко-синий мешок. Из него достала пяльцы размером с альбомный лист и несколько клубков разноцветных ниток. Выбрав место поближе к окну, дама принялась за вышивку.

«Господи, боже мой, что же там за карман на платье, что такой объем влезает?» -- поразилась Анна. Впрочем, особо рассматривать «своих» придворных Анне было некогда – в дверях вновь воздвигся лакей, провозгласивший:

-- Святой отец Мигелио к ее светлости маркизе дель Боргетто!

Невысокий сухощавый мужчина в черной сутане, спадающей до самого пола и играющей на свету богатыми атласными переливами, вошел в комнату и на секунду замер на пороге, широким жестом перекрестив воздух перед собой. Дамы синхронно встали, также одновременно поклонились и вернулись к своим делам. А сухонький падре легко взбежал по ступеням, отдельно перекрестил Анну, пробормотав что-то на непонятном языке, и ткнул ей в лицо руку с крупным золотым перстнем, на котором вместо камня была укреплена крошечная фигурка человека на кресте.

Жест был настолько привычный и повелительный, а кольцо поднесено к губам Анны настолько недвусмысленно, что ей ничего не оставалось делать, как коснуться его губами. Падре еще раз перекрестил ее и уселся в кресло.

-- Дочь моя, мне сообщили, что ужасная трагедия плохо сказалась на твоем здоровье, и ты испытала столь большое горе, что лишилась возможности говорить. Помни, дитя мое, что матерь наша, Святая Церковь, никогда не бросит страждущую душу без утешения. Скажи мне, дитя, не посещали ли тебя тягостные мысли и желание уйти из этого мира?

Анна напряженно думала, что он имеет ввиду под «уйти из мира»? Самоубийство или монастырь? Она продолжала молча лежать и рассматривать святого отца. Морщинки покрывали его умное, немного обезьянье лицо, а карие, опушенные длинными роскошными ресницами глаза были по-настоящему красивы. В то же время они были внимательны и холодны, Анна это чувствовала. Падре, поняв, что не дождется ответа, заговорил снова, в этот раз несколько менее торжественно:

-- Дочь моя, я понимаю, как больно тебе было узнать, что сестра твоя, донна Изабель, погибла в том страшном крушении. Я оплакиваю ее вместе с тобой, и буду молиться, чтобы Господь простил ей прегрешения и принял в свое лоно. Завтра состоятся похороны, и тело бедной Изабель будет упокоено в фамильной усыпальнице. Как жаль, дитя мое, что доктор запретил тебе вставать, и ты не сможешь отдать сестре последний христианский долг.

«Я помню, как меня несли… Похоже, эта самая Изабель тогда и погибла. Значит, у «меня» в этом мире была сестра. А я сама, получается, маркиза. Маркиза Анна дель Боргетто. Хоть бы запомнить это все и ничего не перепутать…»

Анна молчала и продолжала внимательно смотреть на священника. Он, казалось, был несколько недоволен полным отсутствием ее реакции.

-- Твой дядя, почтенный герцог де Веласко, просил меня поговорить с тобой о замужестве. Нам, скромным служителям церкви… -- тут он набожно перекрестился, и Анна в точности повторила его жест, просто на всякий случай. – Нам приходится оказывать помощь возлюбленным детям нашим даже в мирских делах. Ты, безусловно, знаешь, что брак твоей старшей сестры был условлен и обговорен, и разрешение от нашего добрейшего короля было получено вместе с благословением папы Клемента. Сейчас же, когда траур по сестре твоей погрузит нас в пучину печали, возникнет проблема, которая потребует незамедлительного решения.

В этом словоблудии Анна почти потерялась, но это был первый разговор, который давал ей хоть какую-то информацию о мире, и она продиралась сквозь словесные дебри, вычленяя для себя главное: «Значит у сестры намечалась свадьба. Ее брак благословили все на свете, начиная от короля и кончая папой римским. Теперь бы еще понять, что хочет от меня этот скользкий господин.»

-- Через два дня будет заседать совет грандов, дитя мое, и герцог де Веласко собирается выдвинуть твою кандидатуру. Мой скромный опыт позволяет мне думать, что брак твой с франкийским герцогом – дело решенное. Мы все знаем, сколь привержена ты делу нашей матери-Церкви. И мне ведомы мысли твои и мечты о тихой жизни в святой обители кармелиток. Мужайся и помни, что Господь в своей неизмеримой милости иногда посылает нам тяжкие испытания. Этот брак, дитя мое, и есть тот самый крест, который ты, овечка божья, должна нести по жизни, смиренно уподобляясь великим мученикам.

«У «сестры» был договорной брак. Значит, сейчас меня постараются впихнуть на ее место. Может быть, это даже и к лучшему? Франкия - это где, интересно? Главное, что точно не здесь. Здесь, в этом доме, каждая собака знает донну Анну, а франкийский герцог – это шанс, что меня будут окружать новые люди. Скорее всего, они и не заподозрят подмены. Радости, конечно, маловато – жить с незнакомым мужиком, но и бежать мне, пока я ничего не знаю об этом мире, совсем уж глупо.»

Анна закрыла глаза, молитвенно сложила руки на груди и начала пошевеливать губами, размышляя: «Кто его знает, почему вместо родственника мне об этом говорит церковник. Но если эта Анна был такой уж набожной, то сделать вид, что я молюсь – это хорошая идея.»

Когда она открыла глаза, то заметила, что взгляд священника слегка изменился. Пожалуй, в нем скользило удивление.

-- Ты хорошо меня поняла, дитя мое? Волею высших сил ты не отправишься в этом месяце жить в святую обитель, а через полгода, сразу после окончания траура, вступишь в брак с франкийцем, – он продолжал испытующе смотреть на Анну и, кажется, удивлялся все больше. Но, похоже, удивлялся приятно. Кто знает, может быть, та, прежняя Анна, начала бы скандалить или бы плакала, проклиная свою судьбу? То, как среагировала нынешняя Анна на его слова, священника радовало.

Еще некоторое время порассуждав об обязанностях своей духовной дочери и похвалив ее смирение, священник, наконец-то, благословил ее, еще раз сунул в лицо для целования перстень и удалился.

Почти сразу после него в комнату зашли три высоких, как будто клонированных одна с другой, девушки в темных хламидах в пол, белых чепцах и передниках горничных. Ступали они неслышно, и каждая из них несла перед собой тяжело нагруженный поднос. Анна уловила запах съестного и чуть не захлебнулась слюной, в желудке предательски заурчало.

К сожалению, даже такая простая вещь, как завтрак в этом мире, не обходилась без ритуалов. Девушки накрывали стол для придворных дам, а горничная,до этого сидевшая на банкетке у входа, собирала что-то на большой поднос с коротенькими ножками. Этот поднос она водрузила перед Анной и застыла рядом.

Дамы стояли у накрытого стола, молитвенно сложив ладони и та, что привела с собой падре Мигелио, пучеглазая толстуха, отчетливо начала читать вслух молитву.

Понимая, что лучше не выделяться, Анна снова сложила руки на груди и даже слегка пошевелила губами, чувствуя, как при каждом движении маска на лице трескается и слегка осыпается.

Кроме того, ее мучало любопытство – она совершенно не понимала, как эти дамы собираются есть. Воротники-жернова не позволят им откусить хлеб или поднести к лицу чашку чая. Впрочем, никакого чая на подносе и не было.

По окончании молитвы дамы уселись, а Анна медлила приступать к еде, желая посмотреть, как это будут делать они. За спиной каждой из фрейлин молчаливой тенью воздвиглась служанка. Вот толстуха взяла со стола двузубую вилку с очень длинной ручкой, вилка была взята в левую руку за середину черенка тремя пальцами. Примерно так держат дротик, желая его метнуть. Дама ткнула в тарелку, привычным жестом правой руки ухватила вилку с кусочком мяса за кончик ручки и элегантным движением поднесла мясо ко рту, не дотронувшись до воротника.

«Господи, боже мой! Зачем же нужны такие безумные сложности?!»

Две ее соседки действовали точно также и довольно шустро. Анна, глядя на них, все еще не рисковала начать завтрак – ей казалось, что у нее не получится так ловко. Зато она только сейчас заметила, что вся еда на ее подносе состоит из маленьких кусочков. Не было привычной каши на завтрак или, допустим, творога. Более того, и хлеб, и мясо были порезаны кубиками, кроме того на тарелочках лежали кружки вареной моркови, два яйца вкрутую, поделенных на четвертинки, и бокал с напитком.

Нарезанное мясо – это, скорее всего, для того, чтобы не открывать рот широко, иначе осыплется косметика – сообразила Анна. Ее занимал еще один вопрос – как же они собираются пить?

Тем временем, прожевав очередной кусочек мяса, толстуха этой же вилкой слегка постучала по массивному стеклянному бокалу с золотистым напитком. Стоящая за ее спиной горничная достала нечто похожее на веер, ловко развернула его и, подсунув даме под подбородок, поднесла бокал к ее губам.

«Чистой воды сумасшествие! Зачем? Зачем эта немыслимая одежда и чудовищный макияж?!»

Анна с трудом задавила в себе закипающие злые слезы, взяла вилку и решительно ткнула в разрезанное на части вареное яйцо. Ей нужно привыкать к этим дурацким обрядам и правилам, хотя бы для того, чтобы выжить.

Глава 6

Очень странно проходил визит некоего синьора Альфонсо. Лакей объявил его так:

-- Лекарь его сиятельства Фернандеса де Веласко синьор Альфонсо Суарес к донне Анне!

В дверь вошел пухлощекий, жирненький, но очень подвижный мужчина. Его воротник был поменьше, чем у фрейлин, костюм – точной копией всех местных костюмов, зато полностью отсутствовал грим, как и у падре Мигелио. Благодаря реденьким светлым волосам лоб его казался непомерно высоким и выпуклым, а лицо неприлично голым, как попка младенца.

Он был несколько суетлив и говорлив, дал массу советов, основная мысль которых сводилась к тому, что больной нужен покой. Самым странным было то, что он даже не попытался осмотреть Анну. Ну, хотя бы посчитать пульс, заглянуть в горло или сделать нечто подобное.

Во-первых к постели донны Анны он подошел только в сопровождении толстухи. Во-вторых он не разговаривал с самой больной, а все свои слова обращал исключительно к этой даме. Звучало это примерно так:

-- Донна Мариэтта, я вижу, что ее сиятельству несколько лучше!

-- Дон Альфонсо, ее сиятельство ела с аппетитом, но при этом она не может говорить!

-- Тонкая натура благородной донны не могла перенести такое ужасное событие без последствий! Разлитие слизей в ее организме, увы, нарушено. Кроме того, наблюдается избыток черной желчи. Если ее светлость будет следовать всем моим советам, то исцеление наступит достаточно скоро. Я по-прежнему настоятельно рекомендую исключить из меню ее светлости все молочные продукты, ибо они способствуют излишнему разлитию слизей. А чтобы уравновесить избыток черной желчи, мясо следует подавать с кровью, а также непременно три раза в день пить лекарство, которое я нынче вновь пришлю госпоже.

-- Скажите, дон Альфонсо, можно ли разрешить больной визиты друзей дома?

Лекарь завернул весьма витиеватую фразу, из которой становилось понятно, что визиты разрешить можно, но лучше их ограничить.

Все время этой болтовни лекарь достаточно сильно жестикулировал, но даже не посмотрел в сторону лежащей Анны. Этот бессмысленный диалог у ее кровати убедил Анну только в одном: никакие лекарства здесь пить нельзя.

После визита синьора Суареса наступил час молитвы. Теперь Анна по крайней мере знала, кто из дам донна Мариэтта, ее собственная компаньонка. Вот она и читала вслух довольно толстую книгу в роскошном кожаном переплете. Анна с удовольствием бы взяла книгу и рассмотрела ее поближе – так необычайно хороша была обложка. Золоченые уголки, какое-то сложное тиснение на коже, отделка мелкими алыми камушками. Самым интересным в этом моменте было то, что язык молитв отличался от языка, на котором разговаривали, но Анна все равно понимала каждое слово.

«В моем мире, если подумать, такое тоже бывает. Говорят себе люди спокойно на французском, а молитвы им читают на латыни. Вот только я сомневаюсь, что многие понимают латынь. Похоже, настоящую донну Анну учили языкам».

Молитва была почти стандартная, обращенная к матери Иисуса и просящая дать здоровье. Анна поняла так, что именно ради нее выбрали эту молитву. Только повторили ее четыре раза подряд. После донна Мариэтта прочитала уже на обычном языке еще какой-то длинный жутковатый текст о казни некоего святого Фернандеса. Бедолагу жутко пытали перед смертью, а потом скормили зверям. Почему-то львам и крокодилам.

У Анны совершенно затекло тело, и она резко сел, откинув одеяло. Три женщины в комнате моментально отвернулись, зато к ней сразу же кинулась горничная, которая и отвела ее в туалетную комнату.

Обед был такой же, как и завтрак, только мясо подали совсем плохо прожаренное. После обеда Анна заснула, очевидно, от скуки, но проснулась ровно в той же позе, полусидя. Даже во сне она боялась шевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание.

На ужин кроме мяса подали нарезанные кубиками фрукты. Анна узнала персик и грушу. Потом все дамы, поклонившись, удалились, и снова пришла та, что сидела прошлой ночью. Горничная отвела донну Анну в ванную комнату и помогла смыть грим.

На следующий день, точь-в-точь повторивший первый, она чувствовала, что сходит с ума. Постоянное вынужденное безделье, невозможность расслабиться даже во сне и почти полное отсутствие информации.

На третий день Анна решила заговорить. Она выбрала время до визита мастера красоты.

-- Донна… Мариэтта… -- Анна говорила нарочито сдавленным голосом, делая огромные паузы между словами, как будто ей было невообразимо тяжело. – Прошу… после… завтрака… дать… мне… молитвенник…

Донна Мариэтта не выразила восторга от такого нарушения правил. В ее громком голосе прорезались нотки удивления:

-- Донна Анна, если вы хотите послушать душеспасительное чтение, то в обязанности донны Каранды как раз это и входит. Что желаете послушать? «Мучения святого Альфонса среди язычников», «Свет Иисуса в моем сердце» пера падре Винсенте или, может быть, «Как еретики приняли святое причастие» падре Моралеса?

Выбор был далеко не так роскошен, как хотелось бы Анне, но отвечать что-то было необходимо, и она тихим шепотом произнесла:

-- Еретики…

Поэтому время после визита лекаря и до самого обеда было потрачено на совершенно жуткую повесть о том, как мучили и пытали несколько сотен каких-то чернокожих где-то на южных островах, а потом, принудительно окрестив, устроили братское аутодафе. Особенно отвратительны были подробности сожжения.

Анна чувствовала себя с каждым днем все хуже и хуже. Постоянно болела голова от вечного страха сказать или сделать что-то не то, мышцы тела были напряжены, даже когда она лежала. Ныла поясница от неподвижности, к вечеру все тело затекало так, что даже сходить в туалетную комнату в сопровождении горничной было тяжело.

Избавление пришло, откуда не ждала. На пятый день, до завтрака, сразу после мастера красоты и куафера, ей нанесли визит его светлость герцог Фернандес Мари Луис Альфонсио де Веласко и ее светлость Тересия Эстебана Ауриция де Веласко, урожденная де Гонсалес. Именно так - громко и торжественно их объявил лакей. Если Анна все правильно поняла, в этом мире герцог и герцогиня были ее дядей и тетей.

В комнату торжественно вплыла та самая пара, которую она видела в первую ночь – жирный коротышка и высокая крепкая женщина.

Анна посмотрела на «дядю» почти с завистью. Морда у него, конечно, размалевана, но в отличие от женщин, он не носит парика – уже легче. К ее кровати придвинули два стула, на которые торжественно и уселась эта парочка. Донна Мариэтта, донна Каранда, та, которая чтица, и третья донна Анхелита выстроились с левой стороны от сидящих. С правой стороны встала свита, сопровождающая герцога и герцогиню – целых шесть человек, из которых двое были женщинами, а четверо мужчинами.

Ей было торжественно объявлено, что Совет Грандов утвердил проект ее бракосочетания с франкийским герцогом дель каким-то.

Напуганная всей этой суматохой, Анна так и не смогла запомнить имя собственного жениха.

Потом герцогская пара с каменными лицами выслушала новость о том, что их племянница чувствует себя лучше, идет на поправку и даже уже немного разговаривает, и удалилась.

Из хорошего случилось то, что когда фрейлины и компаньонка удалились, худощавая молящаяся дама не пришла им на смену. Сегодня Анне предстояло провести ночь в гордом одиночестве, если не считать той самой горничной, что поила ее успокоительным сбором.

Выждав для верности минут тридцать-сорок и окончательно убедившись, что больше никто не припрется в спальню, Анна села на кровати. Горничная немедленно подбежала к ней и встала, опустив глаза.

-- Ваша светлость желает пить? Посетить туалетную комнату? – голос у нее был тихий и глубокий, очень женский. Да и сама она не производила впечатление безмозглой болтушки.

Анна немного поколебалась, рассматривая ее. Лет тридцать пять-сорок не больше. Не худая, не толстая. Обычное лицо, с довольно мягкими чертами. Впрочем, выбора все равно не было, и Анна рискнула:

-- Как тебя зовут?

Горничная удивленно вскинула на Анну глаза и ответила:

-- Бертина, ваша светлость.

Глава 7

Страна – Франкия

Столица – Парижель

Малая гостиная отеля де Шефрез герцога Максимилиана Жана-Филиппа Виктуара де Ангуленского и де Шефрез

У камина сидели двое. Наследник престола, дофин Луи-Филипп де Бурбэнт и его единокровный брат. Конечно, полный титул принца занял бы пару страниц, но дофин не слишком любил выслушивать официальное титулование. Да и встреча была дружеской, а не протокольной.

С младшим братом Максимилианом дофин дружил с детства. И последнее время повадился сбегать из дворца ради таких вот дружеских посиделок: малые вечерние приемы отца становились все более тоскливыми. Тем более что сегодня у Луи-Филиппа была очень важная тема для беседы с Максом.

Они отличались внешностью друг от друга как день и ночь. Дофин, который был старше бастарда на три года, пошел внешностью в отца. Блондин среднего роста, крепкого, даже плотного сложения, с глазами чуть навыкате, аккуратной бородкой и очень рассудительный по характеру.

Герцог же Ангуленский был вспыльчив, хотя и отходчив, внешностью пошел в мать, вдовствующую графиню Аржентальскую. Высокий шатен, широкоплечий красавец с яркими голубыми глазами и бархатистой смугловатой кожей, от которого млели придворные дамы и которому спешили услужить лакеи. Дамы ценили красоту и мужскую силу, лакеи – щедрость. Впрочем, большинство дам подарками также не пренебрегали и становились только ласковее.

Последнее время, вот уже пять месяцев герцог был потерян для придворных прелестниц. Вдовствующая графиня-мать познакомила его с очаровательной вдовой, маркизой де Беноржи. И герцог, говоря придворным языком, «рухнул к ее ногам». В свете даже начали сплетничать о скором браке.

Сам герцог о браке пока не думал, но чувства к прекрасной и ласковой Антуанетте заставляли его отвергать различные «сладкие» предложения. Графиня-мать загадочно молчала, никак не комментируя этот бурный роман. Она начала появляться при дворе все чаще, и многие заметили, что у нее прекрасные отношения с постоянной любовницей принца, леди Анжеликой Сайвонской.

-- Макс, ты зря злишься на его величество, – голос принца был чуть утомленным. Он любил брата, но иногда его выводило из себя ослиное упрямство младшего. – Отец дал тебе очень много, Макс. Ты получил герцогский титул и земли. Ты получил от отца в апанаж* второе герцогство. Это большие деньги и власть, малыш.

-- Оставь, Луи! Нет смысла меня уговаривать, я давно уже не малыш!

-- Черт побери, Макс! В конце концов, ты – единственный признанный бастард отца, если не считать мадам Малинуан. Но она, как ты знаешь, появилась на свет сто лет назад, еще до брака родителей и сейчас уже наслаждается ролью бабушки. Ты часть королевской семьи и должен вести себя достойно!

Принц отхлебнул из кубка горячего глинтвейна и чуть сдвинул кресло к камину: вечер был прохладный, по дому гуляли сквозняки и не слишком помогали даже шторы тяжелого бархата на окнах. Его высочество помолчал, давая брату время одуматься.

Принц очень ценил верность своего брата. Он прекрасно знал, что дважды на Максимилиана выходили заговорщики. Один раз прямо во время Семилетней войны. Макс был тогда совсем еще мальчишка, и смутьянам казалось, что вот сейчас – наилучшее время для небольшого аккуратного дворцового переворота.

Разумеется, никто и не собирался сажать бастарда на трон – хватало и других претендентов. Но вот получать от него свежую и необходимую информацию мечтали многие. Бунтовщики пытались действовать и лаской, и подарками, и уговорами, и угрозами. Но даже в семнадцать лет Макс не был наивным ребенком. И оба раза вел себя весьма порядочно. Соблазн власти и короны никогда не мучил его, потому оба заговора аккуратно зачистили.

Далеко не все в королевской семье вели себя столь достойно. Самый старший из двоюродных братьев короля до сих пор сидит в Бастильерии, в самом глубоком подвале королевской темницы. И, скорее всего, там и умрет: казнить его, как было бы нужно, его величество Филипп XI отказался.

-- Макс, не стоит гневить отца. Близость к короне не только привилегии, но и ответственность. Ты обязан послать ей подарки и… -- договорить принц не успел.

-- Ты видел её портрет?! Ты предлагаешь мне ложиться в постель с этим… с этим чучелом?! – Максимилиан взорвался: -- Что ее сестрица была уродина, что эта… -- Макс вскочил и, расхаживая по комнате с такой скоростью, что принц невольно поморщился, продолжал выговаривать: -- Ты помнишь, что случилось с браком графа Эгле?! Когда с нее смыли краску, она оказалась не просто горбатой образиной, черт бы с ним, это еще можно было пережить… Она оказалась религиозной дурой, которая отказалась выполнять супружеский долг! А я, черт возьми, не его королевское величество! Мои бастарды останутся только нетитулованными дворянами!

-- Сядь! – приказ был короток и резок. Максимилиан еще некоторое время постоял, раздувая от злости ноздри и пытаясь сдержаться, но потом махнул рукой и, со стоном-рычанием сквозь зубы, рухнул в кресло.

Теперь встал уже принц, повернулся лицом к брату и размеренно заговорил:

-- Ты ведешь себя как идиот. Ты мог бы узнать, что именно сделал граф Эгле, но ты злишься, как мальчишка, и не хочешь думать. Особой тайны из этого и не делали. А граф просто тихо отослал жену в дальнее поместье, под надзор к своей матери. Если в течении семи лет она не родит ребенка, он имеет право на развод. И святая наша Матерь-Церковь даст ему этот развод! В таком случае считается, что этот союз неугоден господу. Кто мешает тебе поступить так же?! Не ссориться с отцом, не выводить его из себя, не становиться посмешищем при дворе… Ты уже не мальчишка, Макс. Отец дал согласие на этот брак, нам необходимы эти рудники и мир с Эспанией, – жестко договорил принц: -- Ты можешь, конечно, порвать отношения с его величеством и сам уехать в дальнее поместье, но не будет ли это неблагодарностью?! Начинай уже думать!

-- Моя мать, как ты прекрасно понимаешь, не поедет в дальнее поместье следить за этой…

Принц успокоенно сел: это уже были вполне себе обычные вопросы, и решить их можно совсем спокойно.

-- Макс, послушай меня. Свадебный обряд будет проходить в Эспании. Так оговорено в бумагах и отец согласился на это. Ты знаешь, какое влияние там имеет церковь, спорить по этому вопросу изначально было бессмысленно. Ты скажешься больным за неделю до отправки судов. Назначат преемника. Скорее всего, как раз графа Эгле. Он будет представлять тебя на бракосочетании в храме и привезет твою жену сюда. Ты увидишься с нею один единственный раз: днем, представляя ее королю. Все! Понимаешь? Все оставшиеся дни и ночи до ее отъезда ты проведешь в моем кабинете, не выходя. В случае, если она вдруг загуляет и родит там ребенка, ты получишь развод еще быстрее. Я лично, понимаешь?.. лично засвидетельствую в храме, что у тебя не было возможности зачать дитя. А вот в случае такого развода рудники отойдут нам, а твоя жена покинет Франкию навсегда. Ну, а если она окажется порядочной… Что ж, значит, семь лет ты будешь свободно развлекаться при дворе и изредка ездить по моим поручениям.

После небольшой паузы последовал вопрос:

-- Я остолоп? – Максимилиан улыбался, и принц понял, что победил. Он улыбнулся брату в ответ:

-- Немного есть, господин герцог! Подумай сейчас, Макс, куда ты отправишь жену, как организовать переезд и прочее. Ей необходимо выделить сопровождение и некий пенсион на проживание. Заметь, тебе не нужно будет тратиться на драгоценности и придворные туалеты! А это совсем немаленькие суммы. Денежное довольствие тоже может быть вполне скромным.

-- Это хорошо. Мама последнее время несколько расточительна…

Принц поморщился: он недолюбливал вдовствующую графиню. Были несколько мелких моментов, когда он замечал за дамой излишнее властолюбие, жадность и жесткость, переходящую в жестокость. Благо, что его величество после рождения Макса остыл к графине, и им с братом не пришлось расти под ее руководством. Отец очень тщательно подбирал для них гувернеров, учителей и воспитателей.

Впрочем, внешне его высочество всегда был с этой дамой вежлив, так же, как и сам король-отец. И слава Всевышнему, что после смерти родами королевы-матери, Филипп XI не решился и на повторный брак, и не наплодил бастардов.

Две старшие сестры наследного принца давно были замужем, и прямых претендентов на трон больше не существовало. Это, конечно, большое удобство для Луи-Филиппа, но и большой риск: отравить его уже пытались. Именно поэтому принц сделал все возможное, чтобы Максимилиан не наглупил. Верные друзья нужны даже будущим королям.

Сегодняшним вечером его высочество был доволен. Макс далеко не глуп, просто еще слишком молод и горяч. Принц очень надеялся, что со временем это пройдет – брата он искренне любил.

_____________________________

*апанаж -- круп­ное зе­млевла­де­ние или денежное со­дер­жа­ние, пре­дос­тав­ляв­шее­ся во Фран­ции и других мо­нар­хи­ях не­ко­ро­но­ван­ным чле­нам ко­ро­лев­ской се­мьи по­жиз­нен­но. Апанаж возвращался в королевскую казну только если отсутствовали наследники мужского пола, и эта ветвь рода увядала окончательно.

Глава 8

Помощь Бертины невозможно было переоценить, хотя сам разговор дался не так и просто. Разумеется, правду сказать Анна не могла и потому ссылалась на потерю памяти, как и положено приличной попаданке. Первое время Бертина держала себя очень настороженно, старалась не смотреть в глаза и отвечала весьма формально. Чуть позднее, поняв, что с юной донной действительно что-то не так, испугалась и предложила пригласить лекаря.

Разумеется, никакой местный лекарь Анне был не нужен. Немного подумав, она произнесла фразу, которая и стала поворотной в беседе.

-- Мне нужна личная горничная, Бертина. Твоя сменщица не так и плоха, но я предпочла бы иметь рядом одного человека. Конечно, если ты не хочешь…

Бертина хотела, даже очень. Поняв это по ее лицу, Анна продолжила:

-- Я даже не знаю, к кому обратится, чтобы добиться твоего назначения. Конечно, мне должна будет помочь моя личная горничная, но если нет… Что ж, я обращусь за помощью к своей компаньонке, донне Мариэтте. Думаю, она не откажет мне в советах.

В общем, разговор наладился, и за эту ночь Анна узнала столько, сколько смогла запомнить. Конечно, сведения были обрывочные, но каждое из них добавляло к картине мира небольшой, но плотный штришок.

Обращаться по поводу смены прислуги, да и вообще по любому бытовому поводу действительно стоило к донне Мариэтте. Именно у этой почтенной донны находился кошелек, где хранились деньги самой Анны. Оттуда из кошелька оплачивались туалеты и драгоценности. Оттуда брали деньги для раздачи милостыни и на прочую благотворительность.

А вот проживание во дворце было бесплатным. Отопление и еду поставлял герцог. Ему же пришлось содержать фрейлин, мастера красоты и куафера. Да, Альфонсио де Веласко был богат, так как после смерти отца Анны получил и герцогский титул, и майоратные земли. А также в нагрузку ко всему этому двух племянниц с закрепленным приданым. Дядюшка был этим крайне недоволен, но этикета ради отказать двум осиротевшим девушкам не мог: это вызвало бы дурные толки при дворе. Новый герцог был довольно скуп и выше всего в мире чтил этикет и Святую Церковь.

Анна быстро сообразила, что толстячок из тех людей, для кого самое важное в жизни это знаменитое: «что люди скажут!».

Старшую сестру, донну Изабеллу, планировали отдать за франкийского герцога. Теперь туда же отдадут Анну, вручив приданое покойной сестры: богатые серебряные рудники на спорных территориях.

«В общем-то, это я и так уже знаю. Интересно, а кроме рудников хоть что-то полагается мне лично?»

К сожалению, этого Бертина не знала. Зато довольно много рассказала о дворцовых нравах и правилах. Анна, переосмысливая информацию, все больше начинала паниковать.

Существовал очень четкий распорядок дня, которого обязаны были придерживаться все живущие здесь: как господа, так и слуги. Святая святых – некая табель о рангах. Таковая существовала даже среди прислуги, и придерживались ее очень строго.

Прислугу кормили по-разному и даже в разных помещениях. Старшие: экономка, дворецкий, мажордом, старший кухмистер и личная горничная герцогини вместе с личным лакеем герцога питались отдельно в специальной комнате. У всех у них были собственные слуги.

Те, кто рангом пониже: простые горничные, старший конюх, швеи и лакеи, питались на кухне. Для них накрывали общий большой стол, и их обслуживал кто-то из учеников, недавно принятых на работу, или, что бывало чаще, самая провинившаяся горничная, которая потом перекусывала остатками где-то в углу.

Повара питались отдельно от всех, чаще всего небольшими группами, и, хотя их не обслуживали за столом, ели зачастую не хуже господ. Служителей конюшни, всяких там конюхов-грумов в дом и вовсе не пускали. Таким выносили еду на улицу. Там же вместе с ними перекусывал и садовник с помощниками.

Ели строго по часам. Если опоздать к обеду, можно и вовсе было остаться голодной.

-- Ежели кто из господ задержит, например, то и все… Тут уж как экономка решит.

-- Ты часто голодной остаешься?

-- Господь миловал… -- Бертина снова перекрестилась. -- Ну, бывает раз или два в месяц. Но я старательная! А ежели вы меня в личные горничные возьмете…

Сама Бертина уже шесть лет служит в штате герцогини. Ну, то есть два последних года в штате герцогини, а раньше-то госпожа Тересия была просто маркизой. И вот тут Анна выяснила, чем же так привлекла Бертину служба во дворце.

-- … и как ее Святая Инквизиция забрала, так только на костре ее потом и увидели… Она сама уже и ходить не могла, ее два помощника палача с телеги волоком сняли… -- горничная вытирала слезы, а у Анны мурашки бежали по коже. Это ведь все реальность, а не сказка. Здесь людей сжигают…

-- А почему решили, что ведьма она, эта Кармэла?

-- Кто же знает, донна Анна? Может, кто просто со зла донос написал, а может деньгам позавидовали: муж-то ее небедный был и болел сильно. Сказывают, после-то священник к нему каждый день ходил, так он и подписал дарственную на все имущество. Потом в монастырь его увезли, вроде как вступить захотел. А более ничего и не знаю. А их дочка, Крузита, подружка моя, пошла замуж за селянина какого-то безродного да и уехала быстренько. Без приданого-то на ней купец какой путний не женился бы. Сказывали, родами умерла…

Помолчали, Бертина перекрестилась и продолжила:

-- Ну, вот, тогда меня матушка и отдала замуж второй раз быстренько, от греха… Это мне уже около тридцати было. Забоялась, что и меня так… я ж у них в доме бывала… Муж мой после венчания сюда и привез нас с ней. Сам-то он не сильно богат был, но все же жили. Потом он, как водится, пить начал и поколачивать меня: детей-то Бог так и не дал. А потом и вовсе помер. А матушка за два года до него. И вот как одной прожить? Наследства от мужа такое, что и не справиться. Пробовала приходящей прислугой, так не заплатили. А и заступиться некому. Пошла на кухню к маркизу наниматься, а меня и взяли! Сперва посудомойкой, конечно. Потом перевели в прислуги. Это когда мор был и повымерло во дворце много народу. А потом уж сюда, во дворец перебрались.

Она еще чуть повздыхала и стала пояснять:

-- Вот как гонг пробьет, все встают сразу же, слуги-то, конечно, пораньше… Потом к вам мастер красоты приходит и этот, блондин который. Они вам лицо наводят, а потом сразу же вы с фрейлинами в церковь домашнюю идете. И там и молитесь. Ежели день воскресения Господня, так не в домашней церкви моления, а в храме на площади. Там у вас на первой скамье места. Ну и ежели аутодафе или казнят кого, завсегда ездите смотреть, как положено. Герцог-то наш сильно набожный, никогда не пропускает.

Потом только завтрак, и чтица вам читает разное душеспасительное. Потом гостей вы принимаете или с донной Мариэттой куда-то катаетесь. Иногда к вам падре Мигелио приходит и рассуждает о всяком. Вы все больше склонялись, чтобы в монастырь пойти.

К обеду вам еще туалет требуется переменить перед едой. В большой трапезной все собираются и там кушают. Это подолгу всегда. Там лакеи вас обслуживают, а мне туда ходу нет.

А уж после у вас вроде как свободное время: вышиваете вы напрестольное облачение в подарок монастырю. Потом перед ужином прогулка у вас в саду, ежели, скажем, погода хорошая. Лакей над вами тогда зонтик несет, чтобы солнцем кожу не опалило, и вы по главной аллее прогуливаетесь себе.

-- А что делают в это время мои фрейлины?

-- А все за вами следом и делают, госпожа маркиза. Ну, разве что вы одну из них с поручением куда-то отошлете.

-- Хорошо, я поняла. А потом что?

-- Ужинаете вы чаще всего в своей комнате, и они все с вами. Ежели дядя ваш гостей не ждет. А ежели гости, то герцогиня вам всегда велит быть на приеме. Очень вы эти приемы не любите.

-- Почему?

Берта немного помялась, робко всматриваясь в глаза Анны, потом махнула рукой и ответила:

-- Оно, конечно, сплетничать грех… Только ведь все знают, что она вас недолюбливает и Жабой кличет.

-- Почему Жабой-то? – искренне удивилась Анна.

-- Так рот у вас такой вот… неправильный. Герцогиня говорит, что прямо неприлично дворянке высокородной такой рот пухлый иметь. Вы не думайте, ваша светлость, – всполошилась горничная, – что это я так говорю. Да упаси Бог! Очень, по моему мнению, вы даже миленькая. Ну, а под краской-то этой и непонятно ничего, – махнула она рукой. – Только герцогиня вам разное говорит, обидное, а вы и ответить не можете. Леди Изабелла-то побойчее вас была. Упокой господи… -- она снова перекрестилась. -- Её частенько на хлеб и воду сажали. Так уж вы, ваша светлость, готовы будьте, ежели что…

Разговаривали почти до полуночи. Потом уж Анна устыдилась, что так и не дала горничной отдохнуть. Та сперва прямо опешила от предложения, даже головой отрицательно замотала, повторяя:

-- Что вы, что вы, ваша светлость! Да за эдакое ведь выгонят меня! Да вы не думайте, ежели ночное дежурство есть, утром на три часа позднее к работе вызовут. Там же старшая экономка всегда на часы смотрит и распоряжается, кого и когда поднимать.

-- На двери есть защелка?

-- Защелка?! – Бертина растерялась и пошла проверить. – Есть, ваша светлость.

-- Запри дверь.

-- Да как же можно-то?!

-- Бертина, запри дверь и ложись на кушетку спать. Я скажу донне Мариэтте, что ее распахивало сквозняком, и это я тебе приказала.

Глава 9

День ото дня выносить этот мир было все тяжелее. К середине третьей недели пребывания Анна решилась встать с постели. Говорила по-прежнему мало, ссылаясь на непонятное недомогание. Впрочем, ее мнение никого особо и не интересовало. Всем рулила компаньонка, донна Мариэтта.

Разумеется, она вежливо спрашивала у подопечной, чего та желает, но вопросы эти были лишь пустой формальностью:

-- Донна Анна, сегодня Господь послал нам прекрасную погоду. Вы желаете прогуляться по аллеям, или же время прогулки мы проведем в ротонде?

Ротондой компаньонка называла монументальную круглую беседку из мрамора, где по периметру были расположены скамьи. Там полагалось чинно высиживать время прогулки, иногда, из вежливост говоря что-то типа:

-- Сколь хороша сегодня погода, сеньоры. Думаю, стоит вечером поблагодарить Господа нашего за эту милость.

Если же Анна выбирала прогулку по саду то, располагаясь в трех-четырех шагах друг за другом, дамы, попарно, медленно скользили по песчаным аллеям сада, разговаривая о том же самом. Сама Анна всегда шла в паре с донной Мариэттой, молчаливой и торжественной, как королевский фрегат. По бокам от женских пар шли слуги, неся над гуляющими что-то вроде прямоугольных балдахинов. Над фрейлинами – простые, парусиновые, над Анной и компаньонкой – из плотного атласа с отделкой яркими фестонами. При любом раскладе на кожу не попадало ни одного солнечного луча.

В таком случае кто-то из прислуги таскал с собой мешочек с зерном – полагалось кормить птиц, содержащихся в просторных клетках в самом конце аллеи. Пожилой павлин с ощипанным хвостом иногда орал на них мерзким голосом. Больше всего Анна жалела двух лебедей: большое корыто с мутной водой не могло заменить им свободы. Крылья лебедям подрезали. В остальных клетках, в тесноте, содержались разные мелкие птицы.

Еще в так называемом зверинце обитало несколько животных: три тонконогие косули, камышовый кот в ужасном состоянии, пиренейская серна, больше похожая на козу, и небольшой бурый медведь. Чуть в стороне от всех загон с волчьей стаей. Равнодушный ко всему самец и две волчицы. Животные иногда сильно выли по ночам. У зверей загоны и вольеры были чуть посвободнее, чем у лебедей.

Условия содержания у живности были отвратительные, но зверинец говорил о статусе хозяина. Донна Мариэтта наставительным тоном заявила однажды, что лучше он только у его королевского величества.

Анна чаще выбирала ротонду. И не потому, что ей нравилось сидеть и пялиться на своих дам, а потому, что жалела слуг: тащить такую тяжесть, как тканевые пологи на массивных деревянных рамах, держа на весу больше часа, издевательство над людьми.

День был расписан по минутам, и Анна затруднилась бы ответить, какую часть она ненавидит больше.

Утро теперь начиналось с одевания. Сам по себе процесс был ужасен и проходил в строгом распорядке. Командовала парадом донна Мариэтта:

-- Сорочку донне Анне! Донья Эстендара, не эту!

-- Корсет донне Анне! Туже, еще туже!

-- Донна Каранда, подайте фартингейл*…

-- Нижние юбки, донна Эстендара…

-- Платье… Стомак**…

И наконец-то звучало заключающее:

-- Бертина! Подайте мне горген***.

Воротник донна Мариэтта всегда одевала на Анну сама, никому не доверяя столь важное действо. Потом традиционный визит куафера с его париками и мастера красоты. Однажды вечером он пришел и сбрил Анне брови, как и собирался ранее.

Больше всего маркиза де Боргетто боялась, что до замужества ее успеют уморить этими безумными церемониями. Общий вес одежды зашкаливал. Точно больше десяти килограмм. В течение дня невозможно было прилечь и хоть немного передохнуть. Процесс смены одежды, даже если все торопились, занимал не менее получаса. Это если не поправлять макияж и не менять парик. К вечеру спина гудела и иногда отекали ноги.

Молитвы в домашнем храме были еще терпимы, но еженедельные визиты в церковь казались просто наказанием: приходилось сидеть не шелохнувшись, а еще по окончании церемонии приходилось принимать так называемое «святое причастие» -- становиться на колени на плоскую подушку, открывать рот и глотать крошечную сухую лепешечку, запивая из золотой чашечки крепким вином.

Священник сам лично вкладывал это причастие во рты прихожан и давал глотнуть вина. Делалось это в порядке важности персоны. Первым шел дядюшка, потом его жена, и только потом – маркиза дель Боргетто. А уж затем из той же посудины поили всех, кто был ниже чином. Анну корежило от брезгливости – на чашечке зачастую были видны следы помады герцогини. А руки падре, хоть и благоухали ладаном и еще чем-то одеколоновым, вовсе не казались чистыми. Приходилось еще и целовать кольцо на пальце…

После богослужения в храме наступала череда томительного завтрака. Первые дни Анна выходила голодной. У нее не было навыка пользования приборами, еда иногда срывалась с вилки, и герцогиня Тересия ни разу не оставила такой косяк без внимания. Звучным голосом произносилось что-то вроде:

-- Пошли, Господи, мне терпения и милосердия, дабы не гневалась я на этот позор семьи. Не зря Всевышний отметил вашу внешность этим жабьим ртом, маркиза.

После завтрака -- прогулка по расписанию. Затем или визиты падре Мигелио, или приезд «знакомых» дам и кавалеров: пустословных, нудных, бессмысленных. За все время Анна не встретила ни одного приятного собеседника. Кроме того, молодые девицы, чьи матери тащили их на прием к герцогине, отличались каким-то особым ханжеством. Разговоры велись даже не о кавалерах, хотя Анна и подозревала, что эта тема единственная, которая их волнует. Темой бесед чаще всего были сплетни о королевском дворце.

Кто позволил себе лишнее на прошлом балу, сколько мгновений пробыла наедине с кавалером донна Эринда – теперь ее доброе имя погублено навеки! Ведь пару на прогулке не видели целых сорок два мгновения! Они скрылись за деревьями и там…! Произнести, что же именно произошло «там», ни одна из молодых девиц не решилась, но глазки их горели осуждением. Почти каждая находила нужным привести такой довод:

-- Донна Имакулада сама считала!

Эти сорок два мгновения просто добили Анну. Она почти перестала сопротивляться идиотизму жизни, просто плывя по течению и ожидая отъезда. Послушной куклой двигалась от моления к завтраку, от прогулки к приему в герцогском дворце. Равнодушной тенью согласно кивала на гадостные замечания тетушки.

И только внутри тлел огонек сопротивления: «Если там, в пресловутой Франкии, будет так же, просто сбегу. Не нужен мне этот паноптикум безумный. Я жить хочу!»

Единственное, что ее поддерживало, человеческие отношения с Бертиной. Перевести женщину в личные горничные оказалось совсем несложно. Личной прислуге должны платить из кошелька Анны, и донна Мариээтта просто предупредила маркизу о лишнем расходе. Тетушка же герцогиня, напротив, была довольна сохранению в собственном кошельке этих крох и даже несколько дней благосклонно молчала, не донимая маркизу.

Бертина не казалась слишком уж умной. Она многого боялась и была несколько трусовата, это Анна давно поняла. Впрочем, осуждать служанку Анна не могла: страх попасть под взор Святой Инквизиции силен был во всех. Священников боялись. Это бросалось в глаза. Даже те немногие святые отцы, которых встречала Анна, вели себя так, что каждый ощущал за ними силу и власть. Более того, ее собственный дядя, могущественный герцог де Веласко, первым почтительно приветствовал служителей храма. Что уж говорить о простых смертных? Этот страх витал в воздухе и лип к лицу и мыслям.

Кругозор горничной был сильно ограничен, но в ней остались человеческие тепло и мягкость. Это позволяло Анне каждый вечер получать немного свежих сил от бесед с Бертиной. Новоиспеченная маркиза считала дни до момента, когда сможет покинуть дворец дяди и иногда со страхом и надеждой думала о новой стране, но до того момента ей оставалось еще более трех месяцев.

Посещение королевского бала стало для нее еще одним испытанием. Готовиться к событию начали за пять недель: пришел портной, который привел с собой шесть женщин, одетых в одинаковые серые платья с маленькими белыми воротниками.

И фрейлины, и донна Мариэтта с наслаждением обсуждали какие-то мелкие детали туалета, щупали тяжелые роскошные ткани, которые прислуга навалила прямо на стол, спорили о достоинствах лионского и орнейского шелка. Анне было все равно, потому она сказала:

-- Донна Эстендара, я целиком полагаюсь на ваш тонкий вкус и чувство меры, – и устранилась от обсуждения и общей суматохи.

Какая разница, что на нее напялят? Как во сне она пережила часовую суету, когда из комнаты изгнали портного и его женщины приступили к замерам. Анну поставили на специальную табуреточку, раздели до тонкой сорочки и пары нижних юбок. Одна из швей начала командовать, а донна Каранда обмерять маркизу. Шли какие-то бесконечные споры об эстадо и варах****, их делили пополам, умножали, путались…

Слава всем богам, что больше примерок просто не было. За шесть дней до бала ей принесли готовое платье и новый воротник-раф с широкой кружевной полосой. Парик тоже изготовили новый: как водится, тяжелый, двухъярусный, с перьями и бусинами.

За все то время, что Анна провела в этом мире, ее собственный дядя, герцог Альфонсио де Веласко ни разу с ней не разговаривал, если исключить момент объявления о решении Совета Грандов и предстоящей свадьбе. Потому очень странным было то, что за два дня до бала маркизу вызвали в кабинет к его светлости. Сопровождать Анну отправилась донна Мариэтта.

Нельзя сказать, что в этот раз дядя поговорил с ней. Нет. Сидя в кресле, спинка которого возвышалась над его макушкой чуть не на полметра, толстяк объявил:

-- На балу по приглашению его королевского величества будет присутствовать посол Франкии с дочерью, вдовствующей графиней де Линье. Надеюсь, маркиза дель Боргетто, вы не уроните честь дома де Веласкесов! – он многозначительно помолчал, дождавшись покорного кивка Анны и величественно произнес: -- Ступайте, маркиза. Я отпускаю вас.

Анне иногда казалось, что этот фарс вокруг нее никогда не закончится.

______________________

* фартингейл, вертюгаль, вертюгад или фартингаль – плоская, жесткая, тарелкообразная накладка на талии. Придавала юбке определенную форму. Могла иметь и форму набитого шерстью валика.

** стомак – декоративная вставка на корсаже. В нее добавляли по центру металлическую планку, и осанка дам всегда была прекрасной. Согнуться в такой одежде было просто невозможно.

***горген – жесткая основа, чаще всего – проволочная, под воротник, помогающая удерживать крахмальную ткань. Потом, когда ворот уменьшился, так стали называть сам воротник.

****эстадо и вара – старинные испанские меры длины. Эстадо около 2 метров, вара – чуть более 80 см.

Глава 10

«Улыбаемся и машем!». Эту фразу, как заклинание, Анна повторяла себе весь вечер. Разумеется, ни о каких улыбках речь даже не шла: грим мгновенно трескался от малейшего движения. Скорее, этим «лозунгом» она просто подбадривала себя.

Его величество Фердинанд XII Воинственный оказался очень высоким и худощавым стариком, чьи морщины полностью не спрятала даже краска. Возле трона на ступеньках стояло кресло наследника престола, инфанта Карлоса Астарийского.

Сам наследник был высок ростом, как и отец, довольно жирен и, кажется, не слишком трезв. Обрюзгшее лицо, выбритые щеки, маленькие глазки и смешная бородка-клочок. В руках инфант держал кубок и постоянно отпивал из него.

Разодетый в фиолетовое с золотом герольд, громко бухая об пол цветным посохом, громогласно выкрикивал имена и звучные фамилии приглашенных. По длиннющей ковровой дорожке в центре зала вереницей следовали разодетые гранды. Шли семьями или супружескими парами, кланяясь с фантастической синхронностью, и равномерно отходили от трона в стороны: одна семья влево, другая вправо, строго соблюдая очередность.

С правой стороны находились все окна зала, оттуда едва тянуло сквознячком. Там, у окон, как заметила Анна, беседовали, встав в кружок, несколько служителей церкви. Это показалось ей странным, но потом она вспомнила Ришелье, посещавшего балы. Рассмотреть что-то еще она просто не успела. Герольд выкрикнул:

-- Герцог Фернандес Мари Луис Альфонсио де Веласко с женой герцогиней Тересией Эстебаной Аурицией де Веласко и племянницей маркизой Анной Марией дель Боргетто!

Двинулись. Впереди шел герцог с женой. Следом, отстав на положенные этикетом три шага, скользила маркиза.

За спинкой золоченого трона стояли двое мужчин, одетых роскошно и, как все в этом зале, несколько нелепо. Штаны-буфы и обтянутые белыми чулками кривоватые тощие ноги одного из них казались карикатурой на короткие и жирные другого. Вместе они живо напомнили Анне рассказ Чехова «Толстый и тонкий». С ними король и беседовал, не слишком внимательно глядя, кто там и как ему кланяется.

Впрочем, на семью герцога Альфонсио де Веласко его величество посмотрел с любопытством и даже, прервав беседу, задержал их у трона:

-- Это она, Альфонсио? -- Да, ваше величество! – герцог был необычайно почтителен. Тересия, стоявшая рядом с мужем, кланялась вместе с ним, хотя при этом ее никто ни о чем не спрашивал. -- Подвинься, я хочу рассмотреть…

Повинуясь жесту королевской руки, герцог с женой чуть разошлись в стороны, и их племянница предстала перед Фердинандом XII. Анна ощутила пронзительный, какой-то едкий взгляд короля и потупилась. А он, внимательно разглядев ее, произнес, обращаясь к мужчинам за троном:

-- Ну, франкийцы должны быть довольны. Она молода и сможет родить наследников, да и рудники делают ее просто красавицей, – и гулко заухал-засмеялся собственной шутке.

Вместе с ним почтительно засмеялись и остальные, только инфант слегка нахмурился и тоном эстета произнес:

-- Она вовсе не так уродлива, как вы говорили, герцогиня! Мы могли бы подыскать ей мужа и в нашей стране. А сейчас рудники отойдут… -- Карлос, все уже решено! – недовольно перебил сына король и взмахом руки отпустил семью.

За массивными каменными колоннами бродили люди, собираясь в группы, кланяясь друг другу, беседуя, споря или надменно проходя мимо низших. Бесшумно скользили лакеи в фиолетовых ливреях, разнося подносы с бокалами.

Здесь было довольно душно: под потолком и на стенах горели сотни больших белых свечей. В зале отчетливо пахло потом, едкими духами, горящим воском. Анна безмолвной тенью следовала за родственниками, стараясь кланяться синхронно с ними всем, кого они находили нужным поприветствовать.

Тяжелый, массивный веер из черных перьев, которым герцогиня почти непрерывно обмахивалась, почему-то напоминал Анне ворону. Да и сама герцогиня в черном с золотом платье, в гигантском воротнике и с беленым лицом казалась ожившей восковой статуей, сбежавшей из музея. Таких статуй вокруг было множество. В целом обстановка живо напоминала некий готический фильм ужасов с зомби и нежитью.

Анна рассматривала людей и поражалась: фиолетовые и черные, темно-синие и коричневые, болотные и стального цвета костюмы и платья. Ни одного светлого! Только огромные воротники резали глаза нелепостью и белизной. Даже полоски кружев на платьях были черного или густо-красного цвета.

«Эта мода слишком безумна и неудобна, чтобы нравится хоть кому-то.» -- Анна прислушивалась к разговорам и сожалела, что возможности остаться дома у нее не было.

Беседы женщины вели о браках, о том, сколько получил приданого за женой какой-то маркиз, и сколько выделил за дочерью некий жадный граф. Если собеседником семьи оказывался солидный вельможа, женщины молчали. Тут в разговор вступал герцог и обсуждал с лордом цены на древесину, договор с Франкией о мире и прочие важные вещи.

Через некоторое время Анна поняла, что все разговоры идут по кругу. У герцога и герцогини были устоявшиеся мнения по каждому вопросу, и они, лишь чуть меняя слова, говорили одно и то же весь вечер.

Выглядело это, примерно так:

-- Договор с Франкией – хорошо, оттуда идут товары, но франки коварны и, кроме того, их нельзя считать истинными католиками! Да, сеньор Пельдо, вы совершенно правы!

Следующий диалог герцога звучал так:

-- Его величество мудр! Этот мирный договор с Франкией принесет нам процветание, герцог Энрикес. Но все же франков нельзя считать истинными сынами Матери Церкви!

Анна была почти счастлива, когда на пути ее семейки попался, наконец, тот самый посол Франкии.

-- Герцог де Рогерд! Счастлив приветствовать вас, – дядя кланялся, а Анна, стараясь не слишком пялиться, внимательно рассматривала одежду франкийцев.

Сам посол, немолодой уже, но достаточно крепкий еще мужчина, был одет в светло-серый атласный костюм. Его воротник был совсем не велик и форму имел такую, что позволял видеть даже кусочек шеи. Штаны были весьма свободного кроя, длиной до колена и собраны на узком манжете. Они – мягкие и удобные, в отличии от жестких коротких буфов принятых в Эспании. Белые чулки и черные туфли с золочеными пряжками.

Лицо бритое, чуть надменное, узкие губы поджаты. Тонкие усы сбриты в одну нитку и кончики сильно подкручены. Смотрелось даже стильно, а не просто забавно. На нем не было парика, не было косметики, даже шляпа с перьями, которую он держал в руке, отличалась узкими полями и совсем скромным плюмажем. Завершал ансамбль короткий атласный плащ .

Его дочь была одета в светлое платье из плотного шелка. Да, корсет имелся и на ней, но женщина не выглядела такой «закованной», как остальные. Более того, ее шея была открыта и скромный, узкий вырез отделан голубым кружевом. Немного пудры на лице, розовая помада и кокетливая мушка над верхней губой. Волосы уложены в гладкую прическу и только вдоль лица завиты небольшие аккуратные букли.

Только рассмотрев одежду, Анна обратила внимание на лицо: не слишком молодое, с задорным, чуть курносым носом и уютными ямочками, которые возникали от улыбки. Пожалуй, это и было главным отличием от эспанских дворян – женщина улыбалась.

На фоне темных фигур королевских гостей она смотрелась легкой и невесомой, даже чуть легкомысленной, хотя ей было явно хорошо больше тридцати, да и худышкой графиня де Линье вовсе не была. В другой обстановке она выглядела бы весьма солидной и элегантной дамой.

Разговор вел герцог де Веласко. Анна не вслушивалась. Звучали все те же слова о мире между странами и выгодах торговли.

-- Маркиза дель Боргетто, вы не откажетесь составить мне компанию?

Предложение от графини де Линье прозвучало столь неожиданно, что, кажется, растерялись все. Однако герцог, хоть и нахмурился недовольно, неохотно кивнул головой. Судя по всему, он не мог просто так запретить дочери посла маленькую прихоть.

Графиня медленно двинулась вдоль огромных колонн, прихватив с подноса лакея бокал темного, почти черного вина. Она шла неторопливо, и встречные как-то ловко расступались перед ней, давая дорогу.

-- Пройдем к окнам, здесь душно…

Анна шла молча, не понимая, что нужно говорить. Герцог и герцогиня отставали от них на несколько шагов, но стоило графине чуть приостановится, встали рядом. Весьма заметно поморщившись, дама вновь двинулась в путь.

Между тем, поток гостей иссякал, слуги ловко скрутили и унесли дорожку, откуда-то сверху зазвучала торжественная и медленная музыка.

-- Донна Анна, вы будете танцевать?

Анну прошиб пот: местных танцев она не знала, но надо было что-то отвечать:

-- Нет, леди де Линье. Думаю, что недопустимо веселиться на балу без моего жениха.

Графиня резко оглянулась, чуть прищурившись, как будто у нее было не слишком хорошее зрение, оглядела Анну и одобрительно кивнула головой:

-- О, милая донна Анна! Я счастлива найти в вас столь хорошо воспитанную особу! Я ведь состою в дальнем родстве с семьей вашего будущего мужа Максимилиана Ангуленского. Он очень строго относится к вопросам воспитания и морали! -- Я рада, что наши взгляды совпадают, – вежливо ответила Анна, не слишком понимая, что именно хочет ей сказать графиня.

Между тем в центре зала собралось что-то вроде двух колец из мужчин и женщин. Кольца двигались, мужчины, стоящие в центре, оказывались напротив новых партнерш. Они кланялись, слегка приседали и делали пару танцевальных па, а потом круги снова сдвигались в сторону. Танец был неспешный, напоминал какой-то обряд, и никто не смел притронуться к партнеру руками. Эти люди существовали отдельно друг от друга, и даже музыка не способна была сблизить их хоть на мгновение.

-- Во Франкии танцы совсем не такие, донна Анна. Боюсь, что вам они не понравятся. -- Я не любительница таких развлечений, леди де Линье, – равнодушно ответила Анна.

Графиня сказала еще несколько ничего не значащих, пустых фраз. Анна отвечала также сдержанно и искренне не понимала ни смысла «прогулки», ни смысла беседы. Герцог начал выражать нетерпение, и графиня, извинившись за задержку, отпустила Анну, отправившись танцевать в круг с каким-то усатым кавалером.

Танцев было несколько, но все довольно однотипные, прихотливые и какие-то излишне вычурные. Все больше Анне казалось, что она попала в кукольное царство. К концу бала от духоты грим у некоторых потек, и гости стали больше напоминали зомби, чем живых людей.

После бала Анне снились кошмары, где стая нежити медленно тащилась за ней, а у нее не хватало сил убежать. Утро было обычным, таким же тошнотным, как и прежние, но после завтрака пожаловал падре Мигелио и торжественно заявил:

-- Дитя мое, я хочу уберечь вас от скверны!

Глава 11

Дорогие мои читательницы! Поздравляю Вас с восьмым марта. Желаю здоровья и счастья Вам, и всем вашим близким. Пусть в семьях Вы найдете тепло, уважение мужчин и любовь. Мирного всем неба над головой! С любовью -- Полина Ром)

По словам падре Мигелио, скверной было всё, что относилось к супружескому долгу.

-- Помни, дитя, если хочешь сберечь душу, не допускай нечистого в собственное тело!

Анна слушала и покорно кивала, соглашаясь с тем, что мужа в постель можно пускать единожды между двумя лунными циклами, и только в том случае, если перед этим не удалось зачать ребенка.

-- Потакая греховным привычкам мужа, ты погубишь свою бессмертную душу! Только на тебе будет лежать вина за это. Так что оберегай себя, дитя, и помни об адских муках, уготованных сластолюбцам. Кроме того, Анна, волею политики и его величества мужем твоим станет… -- тут падре допустил многозначительную паузу, подняв указательный палец к потолку и добившись внимательного взгляда слушательницы, и продолжил: -- Святая наша Мать Церковь не считает франкийцев еретиками, нет… Но некие спорные моменты в их вере все же присутствуют, – после слова «спорные» падре поджал губы так, что было понятно: он считает франкийцев грязными еретиками. И будь его воля, смел бы с лица земли. -- Ты должна приложить все возможные усилия, дочь моя, чтобы излечить душу своего мужа. У меня был длинный разговор с твоим дядей, Анна. Если ты сможешь уговорить герцога Ангуленского прильнуть к груди истинной веры, то вы вместе сможете вернуться сюда, в благословенную Эспанию. И герцог де Веласко окажет вам при дворе всяческую поддержку.

«Боже мой, как они еще не вымерли-то всем миром?! Скорее всего, никто особо не прислушивается к мнению святых отцов в этом вопросе. Иначе дети рождались бы далеко не в каждой семье. Хотя понять настойчивость церкви в этом вопросе сложновато… Или же это делается для того, чтобы каждый, кто спит с супругом больше раза в месяц, чувствовал свою вину за нарушение предписаний?

Да, а потом каялся на исповеди и получал наказание. То есть, изначально ставятся невыполнимые условия, а потом священник милостиво «прощает» виновного, назначив небольшую епитимью и подсунув под нос кружку для пожертвований.

Удобный бизнес на «грехах», что уж там.

Да, и еще…

В приданое мое входят какие-то там рудники серебряные. Если мы с мужем переедем сюда, значит, они вернуться под контроль Эспании? Даже здесь все упирается в деньги и власть.»

Все время беседы Анна согласно, как китайский болванчик, кивала головой, изредка широко открытыми глазами «честно» заглядывая в лицо падре. За эти месяцы, проведенные в мире Эспании, она научилась держать лицо неподвижным и бесстрастным. Толстенная маска косметики помогала в этом просто отлично.

Напоследок падре Мигелио сообщил:

-- Думаю, будет лучше, если последние дни до свадебной церемонии ты проведешь в монастыре, дочь моя. Так решила герцогиня де Веласко. Там покой снизойдет на твою встревоженную душу. Там одна из святых сестер сможет обновить твое знание франкийского. Монахини приведут в порядок твои одежды и подготовят тебя к церемонии. Решением Совета Грандов бракосочетание пройдет в монастырской церкви, и прямо оттуда ты ступишь на корабль, увозящий тебя в новую страну.

Не забудь поблагодарить перед отъездом за приют и надзор добрейшую герцогиню и своего дядю. Через два дня за тобой прибудет карета.

К этому времени Анна с таким трудом сдерживала себя, соблюдая ежедневные ритуалы, что мысль о переезде куда-то в другое место, пусть даже и в монастырь, показалась ей благом.

При сборах она с удивлением узнала, что ей разрешат взять с собой личную горничную – это считается правильным. Но, кроме того, все фрейлины вместе с компаньонкой так же будут сопровождать ее и в святой обители, и на судне, и во Франкии.

-- Это уж, ваше сиятельство, как муж ваш порешит. Захочет, оставит при вас фрейлин. А может, и новых вам наберет, если эти ему не по нраву будут, – Бертина расчесывала волосы Анны и попутно рассказывала все, о чем трепались слуги в свободные минутки. – Говорят, франкийцы не больно-то любят эспанцев. Вроде как в вере какие-то разногласия есть, да и после войны обид много больно. Но раз короли между собой так порешили, то и женят, не спрашивая. Ежели невеста от нас, то жених всенепременно оттудова.

***

Спальня в доме маркизы де Беноржи, очаровательной Адель, поражала роскошью и излишествами. Воздух казался плотным от столь обожаемых маркизой духов с ароматом белой акации. Надушено было все вокруг: и бархат балдахина, и атласные подушечки на прелестной кушетке, и пеньюар самой красавицы. Да что там пеньюар! Даже ее туфли пахли проклятой белой акацией! Даже Бижу, крошечная визгливая собачонка, которую всюду таскала за собой Адель, благоухала этим знойным ароматом.

Герцог Ангуленский недовольно поморщился и попросил:

-- Адель, убери эту истеричную шавку…

-- Как ты можешь быть так груб с Бижу?!

Белоснежная Бижу тем временем повизгивала от злости, не имея больше желания лаять, переступая на тонких, вечно зябнущих лапках, размышляла, стоит ли еще поскандалить или можно пойти валяться на подушках? Она-то прекрасно знала, на кого можно лаять, а к кому лучше ластится. Пусть она и была мала размерами, но прошла прекрасный курс дрессировки и могла отнести записочку кому угодно, не вызывая подозрения. Главное было – дать ей перед заданием понюхать вещь, принадлежавшую адресату.

Леди де Беноржи чрезвычайно ценила ее таланты и умело использовала их. Про особые способности собаки знали только несколько человек во дворце. Сейчас маркиза устроилась на атласном пуфе, кружевной пеньюар распахнулся ровно настолько, чтобы почти обнажить розовый сосок. Почти…

Адель знала толк в любовных игрищах и с удовольствием наблюдала, как взгляд Максимилиана скользит по ее шее в вырез, отделанный тонким белоснежным кружевом; как голодным блеском вспыхивают глаза, как недовольно он хмурится, когда она «успевает» подхватить изящными пальчиками скользкий шелк и рассеянно поправить его так небрежно, чтобы через несколько минут он снова начал сползать…

-- Максимилиан, я узнала то, что ты хотел. Вчера пришло письмо от графини де Линье. Она видела твою супругу на балу, – маркиза рассмеялась и потянулась с грацией кошки, позволив правой груди на мгновение мелькнуть в вырезе.

Легко вздохнула и с улыбкой протянула герцогу плотный лист бумаги:

-- Можешь прочитать сам: все именно так, как ты и опасался! Я думаю, за эту услугу я заслужила небольшой подарок?! – она игриво отдернула руку с письмом и дождалась, что герцог, резко рванувшись вперед, схватил ее и жадно сжал в объятиях.

Письмо выпало из ее рук, а леди, подставляя грудь под жадные поцелуи любовника, думала: «Главное, правильно использовать слово «подарок»… Просить что-то вещественное и дорогое заведомо глупо! Никто не любит попрошаек. А вот после… После я обязательно поблагодарю его за страсть и скажу, что именно об этом подарке и мечтала… Мужчины так глупы и похотливы! Разумеется, волшебное слово сыграет свою роль – через день-два можно будет ждать новое украшение. Надеюсь, это будут сапфиры. Он же знает, как я их люблю…»

Маркиза умело изгибалась в руках любовника, вовремя стонала и задыхалась и, когда дождалась окончания акта, томно раскинулась на постели, позволяя Максимилиану любоваться своим роскошным телом: мужчина любит глазами. Это прекрасная Адель знала наверняка.

Забытый лист письма валялся на ковре, небрежно свернутый и никому ненужный. От сгиба бумаги можно было прочесть: «…так же нелепа, как и все местные дамы. Она не любит танцевать и своей серьезностью может убить любое веселье. Волосы маркиза дель Боргетто прячет под огромным париком. Не удивлюсь, если там нет ничего достойного. О лице ее, милая Адель, сказать и вовсе не могу, ибо то количество белил и пудры, что используют здесь все, даже мужчины, прячет их не хуже восточной паранджи. Единственное, черты лица у нее благородные…» -- остаток текста был за следующим сгибом.

Надо сказать, что до утра письмо так никому и не понадобилось, а после завтрака, вспомнив, зачем именно он пришел, Максимилиан равнодушно пробежал глазами по строчкам, пожал плечами и сказал:

-- Нечто такое я и подозревал.

-- Надеюсь, милый, твоя женитьба не скажется на нашей любви? Ты же знаешь, я не смогу без тебя жить! – сейчас, вскинув брови домиком и трогательно прижимая белоснежную кисть к груди, к тому месту, где билось сердце, Адель выглядела такой беззащитной и хрупкой, что герцог, сглотнув комок в горле, виновато ответил:

-- Никогда, Адель! Скажи, милая, что ты хочешь в подарок?

Маркиза ребячливо захлопала в ладоши:

-- О, дорогой! Я обожаю тебя! Ты так меня балуешь!

Уважаемые читатели, я возвращаюсь к регулярным выкладкам глав. Условно -- понедельник, среда, пятница. Если вдруг, в какой-то из дней главы не будет -- значит в следующий раз их будет две.

Глава 12

Путь до монастыря святой мученицы Бенедектины затянулся на весь день. К месту прибыли совсем уже поздно. И больше всего Анну радовало то, что в ее свите сейчас отсутствовали и мастер красоты, и куафер.

Помнится, разговор перед отъездом из палаццо вызвал недовольство не только у маркизы дель Боргетто, но и у донны Мариэтты.

-- Донна Анна! – судя по интонации, компаньонка была просто шокирована таким предположением: -- Разумеется, мужчинам туда путь запрещен! Это женский монастырь. Да и потом… В святой обители неприлично думать о мирском. Достаточно будет носить плотную вуаль.

-- Вы хотите сказать, донна Мариэтта, что теперь я должна буду обходиться без их услуг? – вопрос Анна задала максимально нейтральным, скорее даже, смиренным, тоном, стараясь не показывать свою радость.

-- Андреус и мастер Элидас состоят в свите герцогини де Веласко. Вам, донна Анна, придется нанять своих мастеров. Я позабочусь об этом.

-- Нет-нет, донна Мариэтта! Не стоит торопиться.

Компаньонка вздохнула и, как неразумному ребенку, пояснила:

-- Донна Анна, ваша свита и охрана отправятся во Франкию вместе с вами, – почтенная донна явно ждала, что подопечная как-то среагирует на ее слова.

Анна помолчала и, совершенно не понимая, что сказать, уточнила:

-- Сколько всего человек?

Похоже, она задала неправильный вопрос. Донна Мариэтта, конечно, хмуриться не стала, но удивление в ее голосе читалось весьма отчетливо:

-- Вас будет охранять отряд королевских гвардейцев, это такая честь! Двадцать два человека и капитан. Кроме того, я и пять ваших фрейлин, ваша личная камеристка Бертина, четыре горничных, которые нас будут обслуживать и несколько лакеев, – донна Мариэтта помолчала, но так и не дождавшись ответа от Анны, строго продолжила:

-- Вы обязаны оплачивать нам не только горничных, донна Анна, но и прочую необходимую прислугу. В конце концов, все ваши фрейлины – дворянки! Это прописано в наших контрактах! – кажется, донна заподозрила, что Анна собирается сэкономить на обслуге и ущемить их в бонусах, положенных фрейлинам по правилам.

-- Донна Мариэтта, вы хотите сказать, что в моей свите мастера должны быть обязательно?

-- Ну разумеется! Кроме того, маркиза дель Боргетто, вам просто неприлично путешествовать без личной швеи, повара и лекаря! У вас есть собственные упряжки и к ним нужны конюхи. Одна прачка не справится с работой, требуется минимум две. Не волнуйтесь. К нашему отъезду я соберу полный штат.

До Анны стало доходить. Если раньше за всю эту мишуру платил герцог де Веласко, ее родной дядя, то теперь она сама должна будет содержать этих людей. Невольно возникал вопрос: а достаточно ли у нее личных средств?!

Именно этот вопрос она и выясняла всю дорогу, неторопливо и планомерно. Надо сказать, что ответ был весьма неутешителен. С каким-то даже извращенным удовольствием донна Мариэтта перечислила ее личные средства, весьма нескромные, начиная с серебряных рудников, которые давали возможность прокормить небольшой городок, и заканчивая перечислением даже не количества платьев и белья, а просто общим счетом сундуков с одеждой – тридцать восемь. Зато серебряные изделия она назвала поштучно, указав полный вес каждой вазы и вилки. Серебра набиралось не так и мало. А потом донна мягко сообщила, что после бракосочетания все личные средства маркизы становятся собственностью мужа:

-- Вам следует покорно принять его власть, донна Анна. Но помните: о душе забывать непозволительно! Впрочем, настоятельница мать Аннабель объяснит вам это лучше.

-- А если отношения с мужем не сложатся?

-- У вас есть довольно много личных драгоценностей, маркиза, – тон компаньонки стал сух и категоричен.

-- Вы хотите сказать, что я буду продавать свои драгоценности и содержать на эти деньги своих фрейлин и весь штат?!

Возможно, вопрос был несколько резок и уж точно бестактен. У донны Мариэтты раздулись крылья носа, и с них осыпалось несколько чешуек пудровой маски. Она ответила вопросом на вопрос:

-- Разве вы не боитесь остаться в чужой еретической стране одна, без какой-либо духовной поддержки?! Или вы надеетесь, что иноверцы будут служить вам преданнее, чем мы?!

И Анна отступила, чувствуя, что сейчас не время.

-- Конечно, боюсь, донна Мариэтта. Мне просто хотелось бы лучше знать, к чему стоит готовиться. Вы же понимаете… -- голос ее звучал почти жалобно, но мысли были очень далеки от смирения.

Больше всего Анну угнетало вот это самое вынужденное ожидание и бессмысленность. Ей, много лет заливавшей водкой свои боль и страх, теперь казалось совершенно ужасным, что приходится так бездарно тратить время. Ей было безумно жаль каждый потерянный день. Хотелось жить, а не влачить жалкое существование под надзором повернутых на этикете теток, не тратить время, не тратить моральные и физические силы на бессмысленные ритуалы и ношение маски.

Монастырь встретил их почти полной темнотой и заунывным звуком далекого хорового воя – сестры молились. Горбатая старуха-привратница отворила калитку и высокая женщина в бурой хламиде в пол подняла факел, освещая булыжный двор.

-- Заезжайте!

Две кареты и несколько телег с вещами и женской обслугой возчикам даже не позволили провезти в ворота. Мужчины остались ждать транспортные средства за высокой каменной стеной. Горничным пришлось брать коней под уздцы и вести их самостоятельно. Кроме Бертины в поездку позволили взять еще трех служанок.

Правда, их Анна знала только в лицо – общаться почти не доводилось. Она нетерпеливо выглядывала из кареты и дождалась, когда женщина с факелом распахнет дверцу. Та оглядела сидящих в карете, безошибочно выбрала взглядом донну Мариэтту, поклонилась и сообщила:

-- Мир вам, овечки божьи.

-- И вам благости, сестра, – ответила компаньонка. – Где же мать Аннабель? Здорова ли она?

-- Аббатиса примет вас после вечерней молитвы, ждите, – распорядилась монашка с факелом, решительно захлопнула дверцу кареты и покинула двор, исчезнув где-то в одной из бесчисленных пристроек.

После взгляда на факел казалось, что вокруг кромешная тьма. Но через несколько минут глаза Анны привыкли к мраку. На улице было чуть светлее, чем в глубине кареты, и Анна так же решительно открыла дверцу.

-- Бертина! Бертина! – позвала она, вызвав неодобрительное замечание донны Мариэтты.

-- Пристойнее подождать приглашения, донна Анна! Торопливость – удел простонародья.

Камеристка некоторое время возилась и, наконец, откинула металлическую лесенку. Анна, не слушая больше наставлений компаньонки, сошла во двор и огляделась.

Громада монастыря тянулась к завешенному тучами небу. Сероватый цвет каменных стен как бы растворялся в сумраке ночи. Вдоль каменной стены ограждения шли бесчисленные пристройки и навесы с прилавками. Чем-то монастырский двор напоминал центральную площадь сельского рынка.

Ждать пришлось довольно долго, так что даже компаньонка не выдержала и спустилась, сочтя нужным пояснить:

-- Пожалуй, стоит немного размять усталое тело.

Выглянула луна и почти одновременно стих далекий гул молитвы. Прошло еще минут пятнадцать, которые Анна провела, тупо расхаживая по двору в сопровождении донны Мариэтты. Остальные фрейлины просто сидели во мраке своей кареты, даже не распахнув дверь. Наконец в тишине послышался негромкий разговор, и к путницам вышли две женщины в сопровождении небольшой кучки монахинь.

Та, что встретила их с факелом, сейчас отставала на полшага от невысокой, щуплой и быстрой фигурки в чуть развевающихся одеяниях, с высоким посохом в руках, на который она даже не опиралась.

Полная луна светила все ярче, и Анна ясно видела умное, несколько обезьянье лицо настоятельницы, которая небрежным жестом благословила присевшую в почтительном реверансе донну Мариэтту. Анна все повторила за компаньонкой, не забывая разглядывать дорогую ткань одеяния матери Аннабель.

Одежда той монашки, что сопровождала настоятельницу, резко контрастировала с костюмом аббатиссы. На помощнице – буро-коричневая грубая хламида, только белоснежная налобная повязка смотрится чуть лучше, но и ее почти полностью скрывает темный плат. Вместо пояса обычная веревка и крупный медный крест, оттягивающий льняной шнурок с парой небрежных узелков.

На владычице монастыря атласно отливающее одеяние, белоснежный шелк плата обрамляет худенькое морщинистое лицо. Играет цветными каменьями тяжелый золотой крест на плоской груди. Даже кольцо на руке, протянутое для целования сперва Анне, а потом и компаньонке, как бы не роскошнее перстня отца Мигелио. Голос у женщины оказался властный, глубокий и звучный, совершенно не соответствующий общей субтильности:

-- Приветствую вас в нашей мирной обители, овечки божьи. Здесь вы обретете покой и благодать. Сестры во Христе помогут вам.

Аббатиса, ловко прижав посох локтем, звонко хлопнула в ладоши, и стайка монашек, почтительно застывшая в отдалении, поспешила навстречу уставшим гостям.

Глава 13

От прислуги и фрейлин ее отсекли почти сразу. Молчаливая сестра Аресина, массивная, обрюзгшая и, вот диво-то, в круглых очках* на картофелеобразном носу, обладала крайне неприятным характером. Казалось, ей доставляло удовольствие отвечать непонятно и кратко. Так, чтобы возникали новые вопросы, и потом, надменно задрав брови над нелепой железной оправой, укоризненно качать головой, как бы поражаясь скудоумию Анны. Сестра освещала себе путь кривоватой свечкой так, чтобы идущая за ней маркиза не видела вообще ничего, кроме огненного пятна над массивным плечом монашки. Все остальное тонуло в глубоком мраке.

-- Распорядок у нас строгий. Подъем в четыре после полуночи, на умывание время не тратим: сперва утренняя молитва. Потом завтрак, потом старшая назначает работу на день. До полудня придет отец Амбросио и проведет службу. Потом снова работа, потом вечерняя молитва, затем доделываем все, что не успели за день, ночная молитва или бдение ночное - это уж как скажут. Потом и спать можно.

-- А обед и ужин?

-- Обедов здесь не бывает, – с удовольствием ответила сестра, даже приостановившись, чтобы посмотреть в лицо Анне. – А ужин - только если заработала за день! Это уж мать настоятельница решать будет.

Анна только вздохнула, продолжая шагать по не слишком ровным каменным плитам коридора за своей проводницей. Потом вспомнила о довольно важных вещах:

-- А где туалет?

-- Там, – небрежный взмах в сторону широкого коридора, от которого идет несколько ответвлений. Куда идти, вообще не понятно.

-- Сестра Аресина, сегодня был жаркий день, очень пить хочется.

-- Здесь нет прислуги, маркиза дель Боргетто, – насмешливо буркнула сестра. – Это вас в монастыре святой Этерии набаловали, а у нас тут все строже. Пришли. Это ваша келья, – она ткнула рукой в массивную низкую дверь, одну из десятков в этом узком коридоре, и скомандовала: -- Переодевайтесь, я жду!

Днем, из разговора с донной Мариэттой, Анна уже выяснила, что монастырь, куда они сейчас едут, вовсе не та обитель сестер-кармелиток, где любила бывать прежняя маркиза. Так что раз уж сестра Аресина знала, где раньше часто бывала маркиза, значит, она знала об Анне и многое другое. В частности, что здесь, в обители святой Бенедектины, маркиза не представляет, где найти кухню и туалет. Анна вдохнула-выдохнула, чтобы не сорваться на мерзкую тетку и спокойно заявила:

-- Я не смогу раздеться без горничной. А это платье стоит дороже, чем ограда вашего монастыря. Как и парик, и украшения на мне. Прикажете ножом разрезать одежду? У вас есть нож?

Толстенные каменные стены, старая растрескавшаяся побелка, узкий деревянный топчан и под самым потолком крошечное окошко. Так увидела свою келью, где ей предстояло жить до свадьбы, маркиза Анна дель Боргетто. Она в своем платье с обручами прошла в помещение с трудом. Для сестры здесь уже просто не было места: широкие юбки, шуршащие шелком и парчовой отделкой, заняли все пустое пространство.

У изголовья кровати стоял грубый деревянный столик с каплями воска на шершавой столешнице, под столом колченогая табуретка. На плоской подушке лежала небрежно свернутая холстинковая хламида, сверху – длинный кусок веревки и белый плат.

Немного подумав, Анна уселась на жесткий тюфяк, прикрытый тонким грубым одеялом, из которого местами вылезла шерсть, обнажая густое переплетение толстых ниток основы. Еще раз тихо и демонстративно-покорно вздохнула и приготовилась ждать.

Сестра Аресина молча стояла в дверях, наливаясь дурной кровью:

-- Я не буду стоять здесь до утра, маркиза! Поторопитесь!

-- Маркиза дель Боргетто, – с ласковой улыбкой поправила ее Анна. – Ко мне следует обращаться именно так. Я не монахиня вашего монастыря, сестра Аресина… -- и вновь замолчала.

Сестра постояла еще минуту, как бы ожидая возмущения, ругани или просьб, потом резко развернулась, хлопнула дверью, снаружи брякнула щеколда. Ощущения Анны сложно было передать.

Это и тоска от бессмысленного противостояния, и раздражение от чужой и нелепой озлобленности, и страх замкнутого пространства, который раньше никогда не проявлялся. Ждать пришлось долго, но всему бывает конец, и маркиза уловила торопливые шаги нескольких человек.

Дверь распахнулась и на клочок свободного пола шагнула аббатиса. За ее плечом высилась сопровождающая, высоко держа трехрогий подсвечник. Анна прищурилась: после кромешной тьмы глаза заслезились от ярких огоньков.

-- Не плачь, дитя моё! Я понимаю, что наш монастырский устав может показаться тебе излишне строгим, но ведь ты даже не послушница, – Мать Аннабель была серьезна и почти ласкова. – Я думаю, некоторые послабления для нашей гостьи вполне допустимы…

Анна, страшась промокнуть глаза, чувствовала, как по меловой маске сбегают слезы. Слушала внимательно и покорно, стараясь не смотреть на огонь свечи. Аббатиса сочла это добрым знаком:

-- Сейчас приведут твою горничную, нет греха в том, чтобы первое время она помогала тебе. И завтра можешь не вставать на утреннюю молитву. Отдохни с дороги, дитя. А днем я приглашу тебя к себе, и мы спокойно поговорим.

Аббатиса со свитой ушла, дверь больше не запирали, и через некоторое время в клетушку с трудом протиснулась Бертина с толстой свечой в руках. Пристроив глиняный стаканчик на стол, принялась помогать и болтать. Настроение у служанки было гораздо радужнее, чем у госпожи:

-- .. кашу на ужин дали. Не очень вкусную, но досыта, так что жить тута можно. Спросили, кто шить умеет. Я отозвалась, направили в мастерскую. Сказали, завтра с утра и приступлю простыни подрубать и белье разное чинить. Ну, зато не на огороде пластаться! – Бертина, уже переодетая в серую хламиду, ловко раздевала маркизу и торопливо рассказывала все, что успела узнать: -- Еще, сказывают, скотный двор тут у них знатный, а в воскресный день торги во дворе производят. Сюда крестьяне, как на ярмарку съезжаются. Ежли договориться с сестрами, разрешат за денежку и своим добром поторговать…

Она ненадолго удалилась, унося одежду, вернулась с коробкой, куда бережно упаковала парик и снова убежала. Анна вздохнула с облегчением: пусть хламида из полотна и была грубовата, зато без корсета и многослойных юбок она чувствовала себя заново рожденной. Смущал только странный кусок редкой и очень жесткой ткани, оставшийся на подушке.

Бертина принесла большой кувшин теплой воды и мастерски помогла смыть макияж. Стало совсем легко. Да и уединение кельи вовсе не казалось Анне наказанием. Напротив, это было то, чего ей сильно не хватало во дворце дяди.

-- Бертина, а вот это – что такое? – Анна указала на грубую странную ткань.

Служанка покрутила ее в руках и со вздохом ответила:

-- Ой-ой… Это, госпожа, вуаль из конского волоса. Лицо прикрывать. От такой, сказывают, болячки на коже бывают: больно она грубая, кожу натирает. Это ее днем под плат нужно пристроить и так ходить. Ну, вместо краски, чтобы никто лицо обнаженным не увидел. Я этакую и видела только два раза в жизни, еще когда с мужем жила. Район-то не из богатых у нас был, – пояснила служанка. – Высокородные-то не часто там появлялись. Приезжая какая-то дама в нашем храме молилась вот в этакой вот штуке. Три дня, сказывают, появлялась. Я на второй и третий день бегала посмотреть, а потом она больше не приходила. Тетки наши долго шушукались и обсуждали. Видать, нагрешила сильно, что ей такая епитимья вышла. Раз запретил ей священник ейный лицо красить, значится, сильно нагрешила, – уверенно закончила горничная.

Воды ей Бертина раздобыла и даже принесла кусок мягкого серого хлеба, довольно пояснив:

-- У сестры в трапезной выпросила. Вы кушайте, кушайте, госпожа. Силы-то понадобятся обязательно. Странно только, что и не покормили вас. Фрейлинам-то вон даже мясо сделали на ужин.

-- Откуда ты знаешь?

-- Так я Талине помогала одежду убирать. И вашу туда снесла, припрятала. Комната ихняя очень большая, светлая. Там в половине ваши вещи сложены и ихнее добро всякое, и сундуки с приданым. Там и стол для еды стоит. На кухне сказывали, что им велено как матери аббатисе готовить. С её стола и будут кормить.

Укладываясь на жесткий тюфяк Анна думала о том, как же ей повезло с Бертиной.

__________________

* В Италии, в конце 13 века, были изобретены первые очки. Солнцезащитные, разумеется, гораздо древнее, да и очки с различными кристаллами вместо стекол хоть и крайне редко, но встречались раньше.

Однако, из архивов доминиканского ордена известно, что первые очки со стеклом для дальнозорких в Европе были изготовлены примерно в 1286—1287 годах неизвестным мастером в г. Пизе. Первые пару веков их использовали, в основном, для чтения и письма. Потом стали изготовлять и очки для близоруких.

Глава 14

Утром, проснувшись довольно рано, Анна размышляла обо всем, что произошло вчера. Разумеется, что такое «злой и добрый полицейский» она прекрасно знала. Более того, понимала, что без разрешения матери аббатисы сестра Аресина не посмела бы вести себя с маркизой столь непочтительно.

Аресина показала, что жизнь в монастыре вполне возможно превратить в ад. Значит, сегодня настоятельница в красках распишет ей местный рай. И обозначит цену. Судя по всему, цена будет велика, иначе аббатиса не устроила бы это показательное выступление. Анна была уверена, что без разрешения этой старухи в монастыре даже муха не пролетит. Оставалось только ждать приглашения.

Прибежала запыхавшаяся Бертина, принесла теплую воду, проводила до туалета, отвела в трапезную. Там, чуть помявшись, спросила:

-- Госпожа маркиза, а дозвольте, пойду я уже работать?

-- Тебя же отпустили помочь мне?

-- Да вроде бы как и отпустили. Только работы на день выложили гору целую. А сестра старшая сказала, что кто до вечернего звона не поспеет, тот без ужина останется.

-- Понятно. Ступай, Бертина.

-- Ой, дай вам бог здоровья и счастья, госпожа!

Горничная торопливо ушла, а Анна осталась лениво ковырять вязкую холодную кашу в трапезной. Низкий сводчатый потолок, отсутствие окон, у окна раздачи стопки чистых глиняных мисок и деревянные ложки торчат из горшка со сколом. Длинные столы совсем не казались чистыми. Чем-то напоминало старую школьную столовую из ее детства.

С десяток молчаливых женщин, каждая из которых молча смотрела в тарелку, шустро работали ложками. Овсяная каша и простая вода в грубой кружке.

Анна усмехнулась: видать, очень мать настоятельница заинтересована в том, чтобы согнуть маркизу. После завтрака вернулась в свою келью и еще подремала. Проснулась от густого медного звона, ворвавшегося в каждый уголок монастыря.

«Наверное, зовут на молитву, – Сообразила она. – Как там говорила Аресина: «До полудня придет отец Амбросио и проведет службу.» Пожалуй, стоит сходить.»

Белый плат она аккуратно надела, плотно пристегнув края булавкой, а вуаль, чуть подержав в руках, бросила на стол. Ткань как наждачка. Носить такое – сама себя изуродуешь.

По коридору торопливо шуршали длинными одеяниями сестры. Молодые и старые, красивые и не очень, но все молчаливые, глазами долу. Ничего не спрашивая, Анна последовала за этим плотным ручейком.

Коридор, еще один, поворот и две широкие ступени вверх, к распахнутым дверям.

Там, внутри, царила потрясающая красота, необыкновенная гармония света и цвета, резко контрастирующая с монотонным однообразием коридоров и убогостью кельи.

Центральный купол молельни, расписанный удивительными по сочности фресками, в центре имел огромное витражное окно. Сквозь цветные стекла столбом лился солнечный свет, окрашивая все вокруг. Густой мужской голос речитативом начал молитву и десятки монахинь синхронно опустились на колени, как бы подчеркивая свое смирение, свое преклонение перед этим царством света и красок.

У роскошных икон в широких золоченых окладах горели десятки тоненьких свечей. Пахло ладаном и воском. Этот яркий искусственный мир казался островком покоя и счастья, некой неведомой радости, которую надо заслужить.

«Хороший прием. Там, в монастыре, скудная еда, серая тоскливая одежда, труд и унылость. А здесь, так сказать, поближе к богу – сплошная красота и благолепие. Думаю, на некоторых это должно производить сильное впечатление. Ага… Да еще и единственный мужик здесь стоит, как идол в золоте и каменьях. Этакий личный представитель господа на земле. Он стоит, а ты перед ним на коленях, показывая, что недостойна счастья, осознаешь свое убожество и прочее… Бедные женщины… И ведь, возможно, многие искренне верят, что так и надо.»

Молитва была незнакома Анне, но она давно уже наловчилась креститься тогда, когда это делают местные. Так и здесь, краем глаза вылавливая начало общего движения рук, она продолжала рассматривать отца Амбросио.

Величественный дяденька. Ростом не меньше метра восьмидесяти, крупный, басистый. Раззолоченный, как языческий идол. Чем больше Анна видела местных представителей церкви, тем больше они вызывали у нее неприязнь. И эту неприязнь приходилось тщательно прятать…

По окончании молитвы она опять ушла в свою келью, понимая, что вот так сидеть, ничего не делая, слишком уж тоскливо. Часа через два, когда скука и раздражение окончательно одолели ее, дверь распахнулась и молоденькая девушка в рясе, потупив глаза, певуче произнесла:

-- Мать Аннабель просит пожаловать к ней.

Покои, куда привела Анну монашка, были чем-то похожи на церковь: и качественными фресками, и роскошными иконами. И очень дорогой меблировкой. В центре комнаты раскинулся богато накрытый стол, за которым обедали аббатиса, отец Амбросио и еще две монахини. Одну Анна даже помнила – та, что вчера бегала с факелом. Вторая была помоложе, с узким неприятным, почти безгубым лицом, изъеденным оспой.

-- Садись, дочь моя, – ласково улыбнулась аббатиса.

-- Благодарю, мать Аннабель, – маркиза была сама любезность и благонравие.

Анна села, благочестиво сложила руки, прикрыла глаза и зашевелила губами, якобы прося господа благословить пищу. Молилась она долго, с удовольствием наблюдая сквозь полуопущенные ресницы, что все остальные вынуждены прервать трапезу и тоже бормотать молитву. Испытывала она при этом странное злорадство: «С вами, дорогие мои, пожалуй, только так и нужно. Если меня кормят холодной кашей, то почему бы и вам не съесть холодный обед?! Остальным вон и вообще есть не даете…».

Наконец отец Амбросио гулко откашлялся и недовольно возвестил:

-- Приступим, сестры, к еде, что послал нам господь.

Обед господь послал очень даже приличный: с румяной жареной курочкой, отварной репой и морковью, с холодной мясной нарезкой и легким розовым вином. Радовало Анну то, что здесь не было этих чудовищных воротников и столовые приборы были самые обычные.

Первым начал разговор падре Амбросио. Это чуть удивило Анну. В любом обществе тему беседы задает старший по званию. Получается, он здесь главный, а не аббатиса?

-- Как ты устроилась под крышей святой обители, дочь моя?

-- Благодарствую, святой отец, сестры внимательны к моим нуждам и снисходительны к нерасторопности.

Мать Аннабель мелко рассмеялась и вмешалась:

-- Конечно, милая маркиза не привыкла к нашему строгому уставу, падре Амбросио. Но смирением своим она покорила сестер. Ей охотно помогут освоиться!

Беседа приобретала интересное направление. Получается, что аббатиса оправдывается?! Значит, мужик все же здесь главный! Может быть, ему не слишком понравится, что…

А что, собственно, Анна могла предъявить? Нелюбезность сестры Аресины? Вроде как, маловато для серьезного обвинения. А настоятельница, напротив, была сама любезность. Как докажешь, что любезность фальшивая?! Поныть, что ужин маркизе не дали, хотя фрейлин покормили? Как-то мелко. Нет уж…

Начинать с жалоб глупо. Нужно дождаться беседы наедине с начальницей, выяснить, чего тетка добивается, а потом уже думать, что и как делать.

-- Святой отец, как часто вы бываете здесь? Признаться, ваша молитва так тронула душу…

Мужчина глянул на гостью внимательно, потом перевел взгляд на аббатису. Взгляд Анна заметила и оценила:

«Вряд ли он тупой, раз в чинах. Хотя, конечно, все может быть. Но взгляд у него тяжелый. С таким лучше не враждовать. Это не мелкие женские пакости будут, а что-то посерьезнее.»

-- Я прихожу вести полуденную службу каждое воскресенье, дочь моя. Надеюсь, в следующий раз мать Аннабель вновь пригласит тебя на трапезу. К тому времени ты освоишься здесь, а я рад буду принять твою исповедь.

К исповеди Анна уже ходила не раз и знала: надо придумать какую-то мелкую вину, желательно не одну. Например, попенять, что позавидовала чужому платью, или съела слишком много сладкого. Главное, не говорить, что ничем не грешна.

Если такое сказать, душу вытрясут дурными вопросами. А так, ну послушание минимальное назначат. Может, молитву лишнюю, а может, десерт не велят есть. Это – сущая мелочь.

Помощницы аббатисы за всю трапезу не проронили ни слова. Разговаривали в основном падре Амбросио и настоятельница. Обсуждали разные хозяйственные проблемы монастыря. Весьма деловой разговор, очень далекий от благости.

Глава 15

Второй раз к аббатисе пригласили уже совсем поздно, после ужина. Анна, озверевшая от сидения в келье и скуки, была даже рада выслушать, наконец, требования настоятельницы.

Маркизу не могло не радовать отсутствие косметики и корсета, парика и фрейлин. Она чувствовала себя особенно живой, и потому безделье раздражало сильнее обычного. Пусть Анна и не была интриганкой, и никогда не жила в мире, где приходилось думать над каждым шагом и следить за собственными словами неустанно, но все же, как человек, много читавший за свою жизнь, она понимала: все, что здесь происходит, имеет свою цель. Скорее всего, банальная жадность одолела мать Аннабель, желание урвать что-то сверх и так приличной оплаты, назначенной дядей-герцогом. Ну что ж, посмотрим, поторгуемся…

На ужин ее так и не позвали. И сейчас в богатых покоях настоятельницы маркиза с удовольствием приняла приглашение к позднему чаю. Чаю с булочками и пирогами, медом и заморским сахаром, прозрачным душистым вареньем и пирожными. С некоторым удивлением Анна заметила, что любезная мать Аннабель, хоть и потчует гостью, сама почти ничего не ест. Сыта? Или волнуется перед разговором?

Кроме них двоих на чаепитии никто не присутствовал, что прямо говорило о том, что выводы её о предстоящей беседе абсолютно верны. Потому, когда аббатиса откашлялась, и приступила к беседе, маркиза сперва слушала внимательно.

-- Дочь моя, я счастлива, что Господь послал тебя под крышу нашего скромного монастыря. Здесь, отдохнув душой и укрепившись помыслами, ты обретешь силы, дабы в дальнейшем нести крест, возложенный на тебя Всевышним… -- речь настоятельницы лилась и лилась, абсолютно бессодержательная и пустая. Она даже прикрыла глаза, впадая, как казалось Анна, в некий транс.

Минуту, вторую… пятую…

-- Мать Аннабель, не лучше ли перейти к делу? – похоже, ждать, пока аббатиса наговорится или у нее хотя бы пересохнет во рту, было бесполезно.

Казалось, такой простой вопрос поставил аббатису в ступор. Она чуть нахмурилась, пожевала тонкими губами, внимательно и напряженно глядя на сидящую перед ней девушку, и осторожно спросила:

-- Почему, дочь моя, ты решила, что у меня есть к тебе дело?

Анна искренне удивилась: «Неужели тетка считает, что можно ничего не понять?! Как бы ответить-то повежливее? Или пусть сама выкручивается?»

-- Мне так показалось, мать Аннабель. – скромно ответила она и потупилась.

Настоятельница чуть поморщилась и, приторно улыбнувшись, признала:

-- Да, дочь моя. У меня есть к тебе просьба великая, – Еще с минуту подождав, и так и не дождавшись от гостьи обещания выполнить любую просьбу, аббатиса продолжила: -- Я хотела бы, чтобы ты взяла в свою свиту еще одну придворную даму.

Это было довольно странно. Анна предполагала, что попросят, пусть и не прямо, деньги. Ну, или пожертвовать монастырю несколько украшений, или прямо сразу денежный вклад. Но еще одна фрейлина – зачем? Продолжая молчать, она вынудила аббатису говорить дальше:

-- Дама эта древнего и хорошего рода, но, увы, не слишком богата. Служба у вас, маркиза, поможет ей жить достойно, в соответствии с её титулом.

-- Мать Аннабель, давайте на чистоту. Я не возьму себе на службу кота в мешке. Почему вы не найдете этой даме место в монастыре или место компаньонки здесь, в Эспании?

Аббатиса рассердилась от этого простого вопроса. Кто знает, чего она ожидала? Возможно, безоговорочного согласия, возможно, слабых возражений, но выражение маркизы: «кот в мешке» ей сильно не понравилось. Слишком неожиданным и метким оно было. Слишком неприличным для молодой невинной девицы, чья обязанность – покорно кивать головой и не более того.

На какой-то момент настоятельнице даже захотелось загнать нахалку в келью и приморить постом и молитвами, дабы понимала, в чьей власти находится! Но, будучи натурой деспотичной, дурой аббатиса не была. На таких постах, как у нее, глупые не правят годами, а она, высокородная дворянка, держала этот монастырь в ежовых рукавицах уже почти двадцать лет! Конечно, какое-то время душу свою она сможет потешить, но последствия могут быть слишком серьезные. Потому, устало вздохнув, монахиня укоризненно покачала головой, но принялась объяснять:

-- Дочь моя, в этой жизни бывают обстоятельства, которые нам, простым смертным, не подвластны. Оказав эту незначительную услугу, ты получишь благодарность от некоего высокопоставленного лица. Лица, поставленного над людьми самим Господом, – значительно произнесла она. – Кто знает, дитя мое, когда тебе потребуется помощь…

-- Вы хотите сказать, мать Аннабель, что сам король…

-- Что за глупости, дитя моё! Ничего подобного я не говорила!

Казалось, что подобное предположение напугало аббатису, она хмурилась и отказывалась что-либо уточнить, продолжая говорить-говорить-говорить. Она льстила и угрожала, но так, что ни одно ее слово не было конкретным. Мать-настоятельница была опытна и скользка, как угорь…

В какой-то момент Анна поняла, что просто тонет в потоке разговора и, уже сдаваясь, желая оттянуть решение, процедила:

-- Я подумаю…

Мать Аннабель удвоила усилия, но тут уж маркиза уперлась насмерть. Недовольной настоятельнице пришлось отпустить девицу. Раздражение аббатиса испытывала нешуточное, но ей обязательно требовалось уладить дело миром. Немного подумав, она решила зайти с другой стороны. В конце концов, эта девица не так и много может решить даже в собственной жизни…

Морить ее работой, значит, вызвать скандал и порицание вышестоящих. Но ведь можно действовать аккуратно, не прямо, а окольными путями. Аббатиса усмехнулась: «Если бы глупая девица знала, сколь много их, этих окольных путей!»

Всю неделю после этого Анну будили в четыре утра, таскали на бесконечные молитвы, питалась она на кухне с прочими монашками. Порции ей не ограничивали, но еда была столь постной, что девушка постоянно ощущала голод.

Работы ей никакой не давали, и келью покидать запрещали. Каждый раз после молитвы снаружи щелкал замок, и открывали его только к следующей молитве. Ни Бертину, ни даже своих фрейлин она больше не видела. Правда, ей положили на стол в келье старую потрепанную рукописную библию.

Хотелось нормальной еды, чистой одежды, минимальных удобств. Ведь даже в туалет она могла сходить только после молитвы, в остальное время, сколько бы Анна ни стучала в дверь, никто не подходил. Мелочно и отвратительно аббатиса мстила ей за отказ, подталкивая к нужному ей решению.

Анна уперлась. Ничего не просила. Ни с кем не разговаривала, хотя каждый вечер, после ночной молитвы, провожающая ее сестра ласково спрашивала:

-- Нет ли у вас просьб к матери-настоятельнице?

Анна молча заходила в келью и закрывала дверь.

Воскресного обеда с падре Амбросио она ждала как праздника. Прибыл он в монастырь не один. Сразу после службы, когда Анна, утомленная стоянием на коленях, прилегла отдохнуть, за ней пришли и пригласили на беседу. Монашка отвела ее в ухоженный сад на заднем дворе, где падре Амбросио прогуливался в сопровождении какого-то невысокого священника.

Анна присмотрелась: среднего роста, непримечательной наружности, одет без особой роскоши. Лет сорок, не больше. Узкие губы сжаты на несколько обрюзгшем, полноватом лице. Нос картошкой и густые черные брови, почти сросшиеся на переносице. Лицо простоватое, но взгляд тяжелый, рентгеновский, неприятный.

-- Дочь моя, я рад тебя видеть в здравии!

Анна вздохнула и поняла, что к обеду ее не пригласят. Это было большое разочарование, но приходилось терпеть.

-- Знакомься, дитя. Это – святой отец Силино. Он назначен твоим личным духовником.

Анна чуть не застонала от раздражения. Зачем?! Зачем ей этот святой отец?!

-- Падре Амбросио! Я так рада видеть вас и счастлива, что смогла послушать вашу проповедь! И с вами, святой отец, мне приятно познакомиться! – искренняя улыбка на лице девушки говорила только о ее удовольствии.

Правда, ее дальнейшие вопросы несколько насторожили падре Амбросио.

– Святой отец, я знаю, что во Франкии вера отличается от истинной. И хотя бракосочетание произойдет здесь, но ведь там, когда мы с мужем приплывем в Парижель, там будет проведен другой обряд. Или я неправильно поняла?

-- Ты все поняла правильно, дочь моя, – осторожно ответил её личный духовник.

-- А входит ли в мой брачный контракт личный духовник?

-- К сожалению, дитя мое, -- вмешался падре Амбросио, – тут мы были бессильны. Дела мирские, Анна, иногда требуют от нас принятия таких тяжелых решений… -- он перекрестился и продолжил: -- Надеюсь, ты употребишь все влияние на своего мужа на благое дело и сможешь отстоять присутствие в твоей свите падре Силино.

-- Церковь допускает этот брак, но… Вдруг будет возражать мой будущий муж? Я так боюсь погубить свою душу, и меня страшит неизвестность. Падре Силино, я счастлива буду, если герцог позволит вам остаться со мной! Но… что делать, если он откажет мне?! – голос ее удачно дрогнул, Анна даже заломила руки, безнадежно пытаясь выжать из себя слезу.

Падре Амбросио нахмурился и сообщил:

-- Дитя мое, скоро ты узнаешь, в чем состоит для женщины суть брака, и поймешь свою власть над мужем… Пока же, поверь мне, беспокоиться рано. Ты умна и молода, у тебя есть все шансы на удачное решение этого вопроса в пользу отца Силино.

Сам же отец Силино все это время внимательно разглядывал свою новую духовную дочь, и взгляд этот Анне очень не нравился. Было в нем что-то мрачное и фанатичное.

«Первое, о чем попрошу мужа, выгнать священника к чертям!» - Анна даже сама не заметила, как начала думать о герцоге, как об избавителе от всей этой житейской накипи.

-- А сейчас, дочь моя, расскажи, как тебе гостится под кровом монастыря…

Глава 16

-- Я недоволен вами, аббатиса! Крайне недоволен! – ноздри падре Мигелио раздувались от злости, но слова он выбирал тщательно и аккуратно.

Настоятельница монастыря святой мученицы Бенедиктины, мать Аннабель, хмурилась, но молчала. А падре продолжал давить на неё:

-- Мало того, что брак этот благословлен лично папой Климентом, мало того, что его величество доволен этой небольшой уступкой, что оказала ему святая наша Матерь Церковь, и обещал за это хорошие преференции, так еще и кардинал Ангольстерио заинтересован лично! Вы, сестра Аннабель, ухитрились вызвать гнев не только мой! Что за игрища устраиваете вы за спиной кардинала?!

-- Падре Мигелио, только боязнь дать пропасть душе этой юной девы, позволить погрязнуть ей в грехах и…

Слушать благоглупости падре не собирался, так разговаривать о грехах и попечении слабых мира сего он прекрасно умел и сам. Сейчас аббатиса, желая выкружить из ситуации кое-что для себя лично, переступила порог дозволенного. Падре Мигелио давно подозревал, что бенедектинки слишком уж заботятся о глубине своего кошелька, иногда – во вред некоторым политическим решениям. Лично для него, для падре Мигелио этот брак обещал следующую ступеньку в церковной иерархии. Падре собирался сменить обычную сутану на епископскую дзимарру*. А что сейчас?!

«Старуха,– он зло покосился на аббатису, – совсем заморила девицу! До бракосочетания осталось чуть больше двадцати дней, а та валяется с непонятно болезнью, и даже лекаря к ней не допускают… Устав монастыря этим дурам не велит… прости, Господи, раба своего за гнев! Дней через десять прибудет герцог, что мы ему предъявим? Больную невесту? Не дай Бог, конечно, но если маркиза не встанет совсем?!» Приговор падре был быстр и суров:

-- Внебрачная дочь епископа Терского не такая важная персона, чтобы служить при особе будущей герцогини.

-- Падре! – мать настоятельница вскинула взор на святого отца, собираясь возражать, но замолкла на полуслове – страшно стало. Падре был бледен от злости и раздражения. Лучше уж подождать и пристроить даму в другое место. Кроме того, аббатиса не понимала, откуда падре известны детали, и сочла за благо затихнуть на время. Кто знает, которая из сестер доносит ему во время исповеди?

-- Вы думали, мать Аннабель, что ваши мелкие интриги неведомы мне? В моей власти сослать вас на покаяние так далеко…

Аббатисса побледнела и перекрестилась. Пусть не сам лично он сможет это, но падре Мигелио состоял при особе кардинала Ангольстерио и в реальности обладал большой властью.

Уезжая из монастыря, падре был почти доволен: маркизу перевели в гостевую комнату, большие окна которой выходили в солнечный сад. Ей вернули горничную, и мать настоятельница побожилась, что отныне сама будет проверять блюда, которые ставят гостье на стол:

-- Если вы считает это разумным, святой отец, все будет по воле вашей!

-- И пусть с ней занимается франкийским сестра Ренельда.

Мать настоятельница замялась:

-- Я готова выполнить ваш приказ, падре Мигелио, но не забыли ли вы, что сестра Ренельда, прежде, чем попасть сюда…

-- Что? – несколько ехидно спросил падре. – Не забыл ли я, что эта великосветская шлюха, да простит меня Господь, – тут же благочестиво перекрестился он, -- попала сюда волей дофина? Нет, не забыл.

-- Как скажете, падре Мигелио, – аббатиса смиренно потупилась, и падре, смягченный ее покорностью, немного пояснил:

-- Маркизе предстоит жить с герцогом, так что уроки сестры Ренельды лишними не будут. Пусть духовный наставник твердит, о плотских грехах, а молодой муж требует своё. Чем меньше мира в таких семьях, тем лучше для нас, сестра Аннабель. Мы вынуждены допускать такие браки по соображениям политики, но духовная жизнь этих пар не должна выходить из-под нашего контроля.

Сообщать аббатисе, что падре Амбросио за самоуправство отправлен служить на окраину Эспании, а вести воскресные службы будет теперь ставленник кардинала Ангольстерио, святой отец не стал. Он собирался лично навестить маркизу через неделю и познакомить ее с новым духовным отцом, назначенным его преосвященством. Сейчас, покинув монастырь и отправляясь с докладом, сидя в карете самого кардинала, отец Мигелио испытывал удовлетворение: внутри церкви существовали различные течения, и в данной истории его партия одержала блистательную победу.

***

Анна стояла на борту огромного судна в окружении фрейлин и сопровождавших её солдат из личной охраны самого короля, всеми силами стараясь говорить со скорбью в голосе:

-- Ваше сиятельство, я так благодарна вам за заботу обо мне, но сейчас, с вашего позволения, я хотела бы отправиться в каюту – расставание с Эспанией разрывает мое сердце на части.

-- Конечно-конечно, госпожа герцогиня! Разумеется, вам следует пойти и отдохнуть, – Граф Эгле, сухощавый, невысокий, несколько вертлявый мужчина, заменивший на бракосочетании её настоящего мужа, поклонился довольно грациозно. – Мы отплываем только утром, у вас еще будет время немного отдохнуть, ваша светлость.

Теперь все к ней обращались именно так – «Ваша светлость». Герцогиня с тоской взглянула на море, отвесила глубокий поклон и двинулась в предоставленную ей довольно роскошную каюту.

Там, среди полированной мебели, позолоты и зеркал она, наконец-то, скинула с себя вуаль под недовольное замечание донны Мариэтты:

-- Госпожа герцогиня! Для таких целей у вас есть камеристка! Что подумает о ваших манерах ваш муж, герцог Максимилиан, если вы будете себя вести подобно купчихе?!

Анна злобно зыркнула на компаньонку, но промолчала. Если возразить, Мариэтта начнет зудить и спорить, выклюет весь мозг, и все это будет сопровождаться одобрительными кивками остальных фрейлин.

Донна Мариэтта очень серьезно относилась к своим обязанностям. За время пребывания в обители святой Бенедектины она успела послать нарочного к хорошей знакомой, и теперь свиту герцогини украшали, кроме необходимых швей, повара, горничных и лакеев, еще и личный мастер красоты, и куафер, и даже лекарь – жирный старик со слезящимися нездоровыми глазами.

У всех у них были прекрасные рекомендательные письма, и все возражения Анны разбивались о слова донны Мариэтты:

-- Это совершенно неприлично и невозможно! Ваша свита должна быть полной.

Толпа народу, встречавшая ее за воротами монастыря, кланялась при знакомстве и лепетала поздравления. За каретой, везущей ее на корабль, следовал целый обоз из других карет, телег, солдат и кучи обслуги.

Проведя день с компаньонкой, герцогиня просто мечтала остаться одна хоть ненадолго. Единственное, что могло ей помочь…

-- Бертина! – она кивнула подскочившей горничной и сообщила фрейлинам: -- Я плохо себя чувствую и собираюсь провести день в постели. Бертина, помоги мне раздеться и умыться.

На ее лице опять была ненавистная маска из косметики, тело сковано корсетом и платьем так, что даже откинуться на спинку стула было невозможно, но она все еще не считала себя проигравшей: некоторая доля везения не оставляла ее в этом мире...

Когда через месяц с лишним после прибытия в монастырь от дурной пищи, бесконечных молитв и рваного сна, недостатка движения и свежего воздуха Анна начала болеть, то у нее мелькнула было мысль согласиться с аббатисой хотя бы на время. Не сдаться, но – отступить…

Тут и проявилось ее везение. На счастье маркизы, монастырь посетил падре Мигелио. Немного побеседовав с ней, он пообещал помощь. И выполнил свое обещание очень быстро. Кто знает, что за расклады были в этом гадюшнике, однако жизнь Анны изменилась мгновенно.

Во-первых, ее в тот же день перевели в большую и солнечную комнату, где для Бертины была поставлена специальная кровать. Еда тоже разительно поменялась, да и во время ночных молитв никто больше не барабанил к ней в дверь. Ей даже позволили гулять в саду, если и сколько она пожелает.

Во-вторых, к ней допустили фрейлин, которых она часто удаляла под предлогом слабости. Анна и в самом деле чувствовала себя отвратительно, но не настолько, чтобы позволить им торчать у себя с утра до вечера. Так что днем она в сопровождении дам немного занималась шитьем, потом были уроки франкийского с одной из сестер, а вечера проходили в обществе Бертины -- Анна ссылалась на необходимость помолиться в тишине.

В-третьих, и, пожалуй, это было главное, ласковый падре Амбросио и неприятный отец Силино исчезли из ее жизни. Прекратились разговоры о «скромном пожертвовании на нужды Матери Церкви», а это уже было прекрасно.

Конечно, совсем без личного духовника отпустить ее не могли, но сейчас ей, как сообщила ласково улыбающаяся мать настоятельница, назначили другого:

-- Падре Амбросио перевели в другой приход, дитя мое. А вот святой отец Силино, увы, заболел. Помолись, дитя, за его здоровье. Твой новый духовный наставник обязательно прибудет к свадьбе.

Со свадьбой, кстати, тоже все было несколько странно. Вместо герцога Максимилиана де Ангуленского прибыл граф Эгле, ставший её мужем по доверенности.

-- Увы, сударыня, ко времени отъезда герцог Ангуленский слег с сильной простудой, и Его Величество назначил меня исполнить его обязанности. Все знают, донна Анна, как Его Величество любит герцога. Поверьте, вам удивительно повезло с мужем!

Предсвадебная исповедь новому духовнику, который странным образом не слишком вынимал ей душу. Скромная церемония в монастыре, где она была так закутана в тяжелый бархат и плотный шелк вуали, что еле достояла до конца. Священнику даже пришлось переспрашивать, согласна ли она: так глушила плотная ткань покрывала все ее слова. Поздравление аббатисы и монашек. И вот она уже не маркиза дель Боргетто, а герцогиня де Ангуленская и де Шефрез, жена герцога Максимилиана, которого не видела ни разу в жизни.

____________________________

дзимарра* -- облачение католического епископа, сутана с накидкой. Дзимарра может быть только черного цвета и отличается от кардинальской цветом окантовки и пояса. У кардинала цвет красный, а у епископа – малиновый или, как вариант, фиолетовый.

Уважаемые читатели, выкладка глав, условно -- понедельник-среда-пятница. Если в какой-то из дней главы нет, значит, она будет на следующий день. В любом варианте, в неделю -- три главы. Спасибо всем, кто меня читает и поддерживает.)