Урус Дервиш

1. ХВАЛЫНСКОЕ МОРЕ

1921 год. Персия. Провинция Гилян. На берегу Хвалынского моря сидел Велимир Хлебников. Русский поэт-футурист.

Иглой дикобраза Хлебников вычерчивал на песке формулы, толи математические, толи каббалистические. Вычислял Закон Времени.

Много лет Хлебников бился над решением задачи: найти принцип, по которому время станет таким же доступным для освоения, как и пространство. Не прерывал вычислений Хлебников ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге, ни в Баку, ни здесь, в Персии. Если формулы сойдутся, то люди смогут предугадывать все катаклизмы будущего, избегать мировых войн и стихийных бедствий. Время развернется, как иллюстрированная книга. Люди начнут путешествовать в прошлое так же свободно, как московский трамвай скользит по рельсам.

И много раз Хлебникову казалось, что Закон Времени открыт, ну или, почти открыт. Все уравнения решены, и так же очевидны, как таблица умножения. Но в стройные математические выкладки всегда закрадывалась какая-нибудь неточность, порожденная, как казалось Хлебникову, не столько ошибкой в вычислениях, сколько робостью и сомнениями в пророческой миссии.

Хлебников бубнил себе под нос что-то невнятное, и похихикивал своим догадкам. Почерневшее от солнца тело прикрывали рваные тряпки. На голове, как тиара у первосвященника, возвышался чехол от пишущей машинки «Underwood». Выгоревшие волосы ниспадали на плечи, делая вид футуриста еще более диким и ветхозаветным.

На песке валялась винтовка и залатанный мешок. По берегу моря бродила, и тихо поскуливала тощая собака без одного уха.

Хлебников на четвереньках отполз от вычислений, развязал мешок, и достал из него севрюгу. Вспорол рыбину иглой дикобраза, и выдавил на ладонь липкую кашицу. Угостил одноухого пса икрой.

Затем Хлебников вытащил измятый клочок бумаги, и, макая иглу в рыбье брюхо, начал что-то записывать красными закорючками.

Где-то вдалеке на волнах покачивалась рыбацкая лодка. Машуф, как называлась такая лодка у персов. При каждом выдохе сонной стихии машуф приподнимался над пенными барашками. Хвалынь была похожа на восточную красавицу, уснувшую под прозрачным шифоном.

Местные народы называли Хвалынское море по-разному: кто Каспийским, кто Албанским, кто Хазарским, в память о великом каганате. Но для людей русских море всегда было Хвалынским, и где-то над его спящими водами возвышался Остров Русов, такой же баснословный, как затонувший внутри России невидимый Китеж-Град.

Русские витязи подплывали к острову на расписных ладьях, и находили отдохновение от бесконечных морских походов. И казачки, ведомые Степаном Разиным, спускались к острову по Волге-Матушке, и прятали на нем добытые в набегах сокровища. По преданию, была у Разина пушка, отлитая из чистого золота, с золотыми ядрами, которая так и сгинула неизвестно где после гибели атамана: не на Острове ли Русов была схоронена та пушка Стенькой Разиным и его побратимами, вместе с другим ценным скарбом?

Хлебников спрятал бумагу и стило обратно в мешок, обглоданную севрюгу швырнул собаке. Смахнул с головы чехол от «Underwood», и, скинув с плеч лохмотья, вбежал в Хвалынское море в одних кальсонах. Глотнул воздуха, и нырнул под воду.

2. БЕЛЫЙ ДЭВ

В лодке сидело два рыбака: старик Мустафа, и его внук Араш. За спиной Мустафы вздувался горб. Широкую рубашку опоясывала веревка. Голова горбуна была покрыта выцветшей повязкой.

Родителей у Араша не было, и воспитывался он Мустафой. Это был смуглолицый мальчишка с грустными глазами. Мать Араша умерла при родах. Местные знахарки окуривание роженицу травами гармалы, от «дурного глаза», поливали водой из святого источника. Но ничего не помогло, ни кунжутное масло, ни черный тмин, ни отвары из шафрана, ни суры из Корана. Айше было всего шестнадцать лет.

А через несколько лет попал в шторм, и не вернулся с промысла отец Араша, тридцатипятилетний сын Мустафы. Его звали Зия. Машуф Зии разбился о скалы, а самого рыбака так и не нашли. Араш плохо помнил своего отца, только его колючую бороду, и жилистые руки.

И еще то, как однажды отец ему подарил деревянную свистульку в форме птицы, вырезанную из абрикосового дерева. Эту свистульку Араш берег, и всегда носил с собой в память об отце.

Мустафа понимал, что и его век недолог, и торопился обучить внука всему, что знал и умел сам. Араш был паренек смышленый, к десяти годам он рыбачил не хуже самого Мустафы. Араш легко овладевал ремеслами, охотился на зайцев и кашкалдаков, плел из тростника и мастерил мозаичные изделия из мелких кусочков дерева и кости. Такие поделки в Персии называются хатамтари.

Одному лишь Мустафа не мог обучить внука – грамоте, потому что и сам не умел ни читать, ни писать, как и большинство людей в их деревне. Но зато старик знал много сказок и стихов, и каждый день рассказывал Арашу новую побасенку, которую либо выдумал сам, либо слышал когда-то от других рыбаков.

- А, что было дальше, дедушка? Что случилось с богатырем?, - Араш от нетерпения дернул деда за рукав, и лодка качнулась, как подвешенная колыбель-гахваре под порывистым дуновением ветра.

Мустафа вытягивал невод, и не спешил с ответом. Запутавшуюся в сетях рыбу он глушил веслом. Добычи на этот раз было не много. Продать на рынке ничего не удастся, но на сытный ужин ему с внуком хватит. А о чем еще могут мечтать бедные люди?

Араш сгребал добычу в ведро, и со смехом ловил самых прытких рыб, норовивших выпрыгнуть из лодки за борт. Нескольким из них удалось выскользнуть из рук мальчика, и вернуться в море. Араша это только развеселило, но Мустафа недовольно покачал головой, и прикрыл ведро деревянной крышкой.

- Что было дальше?, - Мустафа втянул сети в лодку, и принялся их ловко сворачивать: - А вот слушай…

Араш затаил дыхание, раскрыл рот, как запутавшаяся в неводе рыбка. Мустафа продолжил рассказ, его хрипловатый голос перенес мальчишку в мир сказочных богатырей и луноликих дев.

- Схватил Рустама белый дэв Акван за ногу, и подбросил высоко в небо, к далеким звездам. Залетел Рустам в небо так высоко, что распугал всех гурий в райском саду. Ох, как и заголосили они! Но самой красивой гурии Рустам понравился. А там, на небесах, время совсем по-другому течет. Не как у нас тут, на земле. Так что, успел Рустам и встретить гурию, и жениться на ней. Родился у них сын. Назвали его Джехан, это значит – Царь Мира. Но вот пришло Рустаму время падать обратно на землю. Как не горевала об этом небесная гурия, а делать нечего. Тянет Рустама земля, и ждет его внизу дэв Акван, чтобы убить. Подарила гурия Рустаму волшебный кинжал. Упал Рустам в наше море, и продолжил битву с дэвом!

Мустафа уселся на скамейку, и, взявшись за весла, погреб к берегу. По его морщинистому лбу побежала капелька пота. Седая борода шевелилась от дуновений ветра, а горбатая спина рыбака, под полинявшей рубашкой, напрягалась при каждом гребке весел.

Битва между богатырем Рустамом и белым дэвом Акваном была в самом разгаре. Арашу хотелось поскорее узнать, чем этот поединок закончится. Но Мустафа надолго замолчал, толи, вспоминая сказку, толи, выдумывая ее под мерный плеск волн. Старик знал, что Добро сражается со Злом, Свет сражается с Тьмой, эта война вечна, она никогда не закончится, а потому и спешить ему было некуда. Так учил Заратуштра, пророк огнепоклонников.

Внезапно лодку круто качнуло, из толщи воды с шумом вынырнуло огромное чудище, лохматое, с вытаращенными голубыми глазами.

- Дедушка! Белый дэв! Акван!, - Араш испуганно вскрикнул, отскочил от страшной рыбины, и обнял деда.

Машуф накренило на бок, и Мустафа с внуком едва не вывалились в море. Хлебников, шумно дыша и отплевываясь, уцепился за борт лодки, его длинные волосы и борода были облеплены водорослями.

Мустафа схватил ружье, лежавшее на дне машуфа, прицелился в Хлебникова, и, зажмурившись, нажал на курок. Старый туфанг дал осечку. Старик чертыхается, передернул капризный затвор, и в эту секунду раздался выстрел: пуля пробила дно лодки, из занозистой дыры хлынула струя.

- Не стреляй!, - глотая соленую воду, и отплевываясь, крикнул Хлебников: - Мне нужно на Ашур-Ада! На остров! Не стреляй!

Мустафа взмахами ружья показал незнакомцу, чтобы тот плыл к берегу. Передал туфанг внуку, а сам взялся за весла.

- Что он говорит, дедушка?, - испуганно тараща глаза, спросил Араш, направляя ружье на деда. Мустафа отвел от себя ствол.

- Наверное, колдует! Шайтан! Целься в него! Не в меня! Если что – стреляй!, - Мустафа нацелил туфанг на барахтавшегося за бортом Хлебникова.

Старик суетливо погреб к берегу. Лодка наполнялась водой. Рыбы вывалились из ведра, и бились внутри машуфа. Араш, не обращая на них внимания, держал незнакомца «на мушке». Хлебников размашисто плыл к берегу рядом с лодкой.

3. ДЖЕНГЕЛИЙЦЫ

Мустафа подогнал машуф к берегу. Спрыгнул в воду, и втащил лодку на песок. Следом за Мустафой через борт выпрыгнул и Араш.

Мальчик усердно направлял винтовку на незнакомца, но позабыл, что указательный палец лучше держать на спусковом крючке.

Хлебников неторопливо вышел на берег, поправил налипшие на тело кальсоны, и, выгнув длинную шею, начал скакать на одной ноге. Вытряхивая из ушей воду, Хлебником улыбался, и подмигивал то Арашу, то Мустафе. Спокойствие незнакомца озадачило рыбаков.

В нескольких шагах от кромки моря стоял привязанный к дереву осел Мустафы. Что-то напугало животное, и осел громко прокричал высоким голосом муэдзина, потрясая головой, и пытаясь отвязаться от низкорослого деревца. Мустафа крикнул на осла, и погрозил ему кулаком. Осел умолк.

В это мгновение из-за скал появилась группа вооруженных всадников, возглавляемая Али-Беком. По некоторым признакам в них можно было узнать повстанцев Мирзы Кучек-Хана. Их называли «дженгелийцами» потому, что укрывались они в труднодоступных горных лесах, в джунглях.

Мирза Кучек-Хан был лидером революционного движения, поднятого в провинции Гилян в 1915 году, и все это время он и его соратники сражались за независимость Гилянской Республики. Опереться повстанцам было не на кого, и поэтому Мирза Кучек-Хан воевал против всякой силы, встречавшейся на его пути: и против английских колонизаторов, и против русских, и против иранского Шаха. Не случайно кто-то из революционеров назвал Мирзу Кучек-Хана «иранским Махно».

Но ситуация изменилась осенью 1917 года, с приходом Великой Октябрьской Социалистической Революции. В мае 1920 года Советская Власть провела успешную операцию по возвращению морского флота Царской России, интернированного британскими войсками в иранском порту Энзели. Мирза Кучек-Хан вступил в переговоры с Советской Россией, предлагая свою помощь в ответ на признание независимости Гилянской Республики.

Эта новость не могла не обрадовать большевиков, окруженных врагами, и искавших союзников везде, где это было возможно. Из Баку на помощь Мирзе Кучек-Хану была отправлена военная помощь. Около года «иранский Махно» возглавлял временное правительство Гилянской Республики, но менять феодальный уклад жизни своего народа он не собирался, социальные преобразования его не интересовали, что, конечно же, вызывало неодобрение у Кремля.

Из Баку, для укрепления Советской Власти, в Гилянскую Республику был направлен экспедиционный военный корпус. В руководстве заметную роль стал играть Эхсанулла-Хан Дустдар. Как это часто бывает, два лидера не поделили власть. Мирза Кучек-Хан понял, что его жизни угрожает опасность, и вместе с верными сторонниками вновь спрятался в горах. Но в прямое военное противостояние с большевиками Мирза Кучек-Хан не вступал, хотя и видел в Эхсанулле своего заклятого врага.

- Бог в помощь, Мустафа!, - поприветствовал Али-Бек рыбака, приближаясь на коне к простреленной лодке: - Кто стрелял? Что за шум?

- Я! Я стрелял!, - Мустафа приблизился к внуку, и взял из его рук винтовку: - Вернее, оно само выстрелило! Это старое ружье! Будь оно неладно!

- Ты теперь и на рыбалку с ружьем ходишь, старик?, - незлобно пошутил Али-Бек: - По рыбкам палишь?

- Времена, сам знаешь, какие, Али-Бек!, - попытался отшутиться Мустафа: - Без винтовки теперь и по нужде не сбегать!

- А, ты только скажи, старик! Мы тебе сопровождающих дадим!, - не растерялся Али-Бек: - Будешь под охраной по нужде ходить, как настоящий шах! Хотя, скоро мы и шаха в нужнике утопим! Мало ему осталось! Доберемся и до него!

Всадников шутка их вожака рассмешила, но сам Али-Бек все это время не сводил холодного взгляда с Хлебникова. Тот, прочищая уши, беспечно прыгал на песке, и, казалось, не замечал появления «дженгелийцев».

- А это что за карася ты выловил?, - Али-Бек кнутом указал на Хлебникова: - Англичанин? Чудной какой-то!

- Это белый дэв! Он со дна морского вынырнул!, - Араш хотя и знал, что вступать в разговор взрослых категорически запрещено, но ничего не смог с собой поделать, уж больно удивительным казался ему это облепленный водорослями незнакомец в кальсонах.

- Собери рыбу, оболтус!, - Мустафа сверкнул на Араша недовольным взглядом: - Иди домой!

Мальчик виновато опустил глаза. Начал бросать рыбу в ведро.

- Выходит, это его тряпье мы нашли на берегу!, - Али-Бек подал знак одному из всадников, и тот бросил на землю забытые лохмотья: - Мешок с мусором! И винтовка, стало быть, тоже его?

Хлебников подбежал к вещам, ловко влез в рваную мешковину. На голову он привычным жестом натянул чехол от пишущей машинки, что рассмешило повстанцев, смотревших на чужака, как на юродивого.

Араш сгреб рыбу в ведро, и замер возле лошади Али-Бека.

- Нет, это не англичанин!, - решил Али-Бек: - Скорее, русский! Из шайки Эхсануллы! Там таких чудаков много!

Али-Бек кивком головы подал знак, и самый смешливый всадник спрыгнул с коня. Не прекращая смеяться, он взял Хлебникова за шиворот, и, хохоча, повел к скалам. «Дженгелиец» весело поставил Хлебникова у камней, с улыбкой передернул затвор, вскинул ружье, и прицелился.

- Нет! Не надо! Не стреляй!, - Араш толкнул повстанца за локоть, сполз к его коленям, обхватил их, и разразился громким ревом. Мустафа подбежал к внуку, отрядил Арашу увесистый подзатыльник, и поднял мальчишку на ноги.

Хлебников, будто не понимая, что происходит, возвел глаза к небу, и что-то беззвучно пробормотал. Поправил на голове мятый чехол, и улыбнулся голубыми глазами голубому небу.

- Пошел отсюда!, - прокричал Мустафа, отталкивая внука: - Что уши развесил! Быстрее! Пошел вон!

Араш, расплескивая рыб из ведра, побежал прочь от берега, и смеющихся «дженгелийцев». На обочине дороги он заметил мешок Хлебникова, схватил его, и стремительно понесся в сторону села.

Хлебников проводил мальчика затуманенным взглядом, задумчиво посмотрел на бьющуюся в песке рыбу, и еще раз беззвучно пошевелил губами. Слов его никто не расслышал, и не понял.

- Мне на остров надо! На Ашур-Ада!

К Али-Беку подскакал один из его бойцов, и, прогнувшись над гривой лошади, что-то прошептал вожаку на ухо. Али-Бек посмотрел на повстанца непроницаемым взглядом, и незаметно кивнул головой.

- Не стреляй!, - тихо приказал Али-Бек: - Этот гяур поедет с нами!

Подтолкнув коня пятками, Али-Бек подскакал к скале, у которой стоял Хлебников. Смешливый «дженгелиец» опустил винтовку, и так же весело запрыгнул на своего пегого коня. Али-Бек с интересом посмотрел на Хлебникова. Тот кротко стоял в тени пористой глыбы.

Их взгляды встретились, и Хлебников по-детски доверчиво улыбнулся Али-Беку. Взгляд повстанца перестал быть непроницаемым и ледяным.

4. МИРЗА КУЧЕК-ХАН

В деревню Хлебников въезжал на вислоухом осле Мустафы, подобно библейскому проповеднику, входившем в Иерусалим. Только встречали его не пальмовыми ветками: « - Урус дервиш! Урус дервиш!», - кричали дети, осыпая чужеземца колючками и комками глины. Хлебников поправлял венчавший его голову чехол от машинки «Underwood», и величественно смахивал с лохмотьев налипавшие колючки.

Мустафа вел осла под уздцы. Шикал на озорных босяков. Али-Бек с винтовкой через плечо скакал во главе «дженгелийцев». Люди приветствовали воинов радостными криками, уважительно кланялись.

В глухом закоулке, за деревьями прятался Араш. Рыбачек развязал мешок Хлебникова, но нашел в нем лишь непригодный мусор, и клочки бумаги с неразборчивыми заклинаниями. Мимо него, поднимая пыль, проскакали повстанцы.

Араш вбежал в толпу, чтобы вернуть Хлебникову мешок, но не успел этого сделать. Конный отряд остановился перед богатым домом. Али-Бек спрыгнул с красавца-коня, передал уздечку одному из всадников, и взмахом ресниц дал Хлебникову понять, чтобы тот спустился с осла, и шел к нему. Хлебников неуклюже сполз с осла.

Али-Бек пропустил пленника в резную калитку, и сам последовал за ним. Хлебников вошел в пышный сад. Перед ним до рези в глазах запестрело множество цветущих экзотических деревьев и кустов.

Посреди сада тянулся наполненный яствами стол. За столом сидели люди. Во главе непомерной софре восседал Мирза Кучек-Хан, лидер повстанцев. Это был крепкий мужчина сорока лет, с длинными волосами до плеч, и густо отросшей бородой. По правую руку от Кучек-Хана неусидчиво ерзал Насир-Хан, хозяин дома. Стол делили ближайшие сподвижники Кучек-Хана и богатые гости Насир-Хана. Разговор шел о денежной поддержке «дженгелийцев», и потому не клеился.

Под деревом на пестром ковре сидели музыканты. В саду звучала приятная восточная музыка. Рядом с музыкантами суетился факир, демонстрируя гостям невероятные фокусы и трюки. Он выплевывал изо рта огонь, глотал кинжалы, прокалывал себя острыми спицами. Десятилетний сын Насир-Хана, с наслаждением факиру помогал, всячески пытаясь усугубить его страдания. Мальчика звали Парвиз.

Араш наблюдал за происходящим в саду через дыру в заборе. Он видел, как его дед Мустафа понуро побрел к дому, потягивая за уздечку осла, но спрятался за деревом, и дал деду пройти мимо. Домой идти Арашу не хотелось, гораздо интереснее было то, что происходило сейчас здесь, за забором, в доме Насир-Хана.

Возле собачьей конуры в траве улегся юродивый Ялчин. Одет он был в лохмотья, как и Хлебников, но его лохмотья были немного чище, чем у уруса. На Ялчине звенящими гроздьями были навешаны цепи и амулеты от сглаза. «Дженгелийцы» бросали юродивому куски мяса, но Ялчин отдавал мясо лохматой собаке, а сам давил у нее в шерсти блох, и хватал в воздухе назойливых мух и пчел. Одна из мух залетела Ялчину в беззубый рот, от чего юродивый испуганно вытаращил глаза, и громко закричал.

Заметив Хлебникова, Ялчин отошел от собачьей конуры, и присел рядом с музыкантами.

- О, Али-Бек! Проходи!, - раскинул руки Насир-Хан: - Кого это ты привел? Садись за стол, отобедай с нами!

Али-Бек подвел Хлебникова к Кучек-Хану. Насир-Хан радушно встретил «дженгелийца», и пригласил сесть за стол неподалеку от Мирзы Кучек-Хана. На Хлебникова хозяин дома удивленно покосился, но как быть с этим причудливым гостем пока не решил.

- Вот! Задержали на берегу! Русский!, - Али-Бек раскланялся с сидевшими за столом людьми, и присел на предложенное ему место, рядом с Мирзой Кучек-Ханом.

Ялчин подошел к Хлебникову, встал у него за спиной, и начал принюхиваться, как пес обнюхивает незнакомца. Взволнованно забормотал несвязный бред на несуществующем языке. Хлебников с интересом выслушал юродивого, и вежливо ответил ему певучей тарабарщиной. Ялчин восхищенно выпучил глаза, и закивал головой.

Мирза Кучек-Хан пристально посмотрел на незнакомца, потом на безумного Ялчина. Они мало чем отличались друг от друга, и, казалось, говорили на каком-то им одним ведомом языке. Разве что Ялчин был цвета смоли, а урус дервиш пшеничного цвета. Кто-то из повстанцев отпустил на этот счет шутку, от чего все гости за столом громко засмеялись. Мирза Кучек-Хан повернулся к Али-Беку:

- Поприличнее никого не нашел?, - и, не дожидаясь ответа, обратился к Насир-Хану: - Спроси у него… кто он?

- Ты кто такой?, - спросил Насир-Хан Хлебникова на плохом русском языке: - Урус?

- Я – русский!, - тихо промолвил Хлебников, скорее, юродивому Ялчину, чем хозяину дома: - Мне бы на Ашур-Ада!

- Да, это русский!, - Насир-Хан мягкой походкой подошел к Мирзе Кучек-Хану: - Говорит, что ему надо на остров Ашур-Ада! Все понятно! Большевик! Хочет примкнуть к Эхсанулле!

Кучек-Хан медленно отодвинул от себя блюдо, с которого ел, неторопливо дожевал оставшийся во рту кусок мяса, и зычным голосом проговорил, окидывая взглядом всех, сидящих за столом:

- Для того, чтобы окончательно прогнать англичан с нашей земли, нам необходима помощь Москвы. Мы не сможем получить независимость ни от колонизаторов, ни от деспотии Шаха, если нам не поможет Кремль. Но поведение некоторых красноармейцев наносит большой вред делу Революции в Персии. Пока Москва поддерживает таких авантюристов, как Эхсанулла, Революция в Персии не победит! Нам же остается укрываться в лесах, и воевать против всех угнетателей нашего народа, кто бы они ни были!

«Дженгелийцы» за столом одобрительно загудели, и закивали словам Мирзы Кучек-Хана. Гости Насир-Хана попрятали глаза.

- Спроси… он грамотный?, - повелел хозяину дома Мирза Кучек-Хан.

Насир-Хан опять вкрадчиво приблизился к Хлебникову, и заговорил по-русски:

- Читать умеешь?

- Умею.

- Писать умеешь?

- Умею.

- Он – грамотный!, - с заискивающей улыбкой доложил Насир-Хан атаману повстанцев.

- Принеси бумагу!, - приказал Кучек-Хан.

Насир-Хан подозвал слугу Карима, и что-то коротко ему шепнул на ухо. Карим почтительно склонил голову, и убежал.

Мирза Кучек-Хан властным жестом показал Хлебникову, чтобы тот сел рядом с ним. Пододвинул к нему миску с едой. Юродивый Ялчин отбежал к конуре, собрал с земли обглоданные собачьи кости, и разложил их перед Хлебниковым. Гости за столом так громыхнули смехом, что распугали полусонных птиц, сидевших на ветках деревьев.

Хлебников надломил горбушку тандира. Понюхал теплый хлеб, и закрыл глаза. Зашептал:

- Мне мало надо.

Краюху хлеба

И каплю молока.

Да это небо,

Да эти облака.

- Что он там бормочет?, - недовольно спросил Мирза Кучек-Хан.

- Наверное, молится!, - угодливо объяснил Насир-Хан.

- Молится? Это хорошо! Значит, не «красный»!, - вступил в разговор Али-Бек, разгрызая баранью косточку.

Мирза Кучек-Хан протянул Хлебникову персик, отерев его о свой китель, но Хлебников вдруг побледнел, и затрясся, как от укуса змеи. Резким ударом Хлебников выбил персик из рук Мирзы Кучек-Хана.

Персик упал в траву, и покатился. Юродивый Ялчин подбежал к персику, надкусил его, и начал плакать, как на похоронах родной матери. По подбородку безумного потекла розовая струя. Хлебников закрыл лицо руками. Режущий свет ударил по глазам. В сознании вспыхнула отвратительная сцена…

…отрубленная голова Мирзы Кучек-Хана кубарем катится по замерзшей земле, чьи-то руки поднимают голову, и накалывают ее на заостренный шест… -

В саду Насир-Хана начался переполох. Музыканты перестали играть, и замерли в неподвижных позах. Факир едва не поперхнулся огненным комом. Гости вскочили из-за столов. Начали кричать, достали оружие. Глаза Мирзы Кучек-Хана налились кровью. Он вынул из кобуры маузер, и приставил его к голове Хлебникова.

- Ты что, собачий сын! Одурел?, - Мирза Кучек-Хан был готов прострелить гяуру голову, ткнул Хлебников в лоб длинным стволом маузера.

Хлебников спрятал лицо в ладонях, начал что-то нашептывать, закрыл глаза, прячась от ослепивших его видений. Ялчин отбросил персик в траву, и с истошным воплем побежал вглубь сада. За ним с лаем, повиливая хвостом, и принимая все происходящее за игру, помчалась собака. Парвиз швырнул в нее поднятый с земли персик Кучек-Хана, и с улыбкой наблюдал за происходящей драмой.

Ялчин взобрался на дерево, и начал оттуда громко взвизгивать и кричать, причитающими воплями он оплакивал русского собрата по юродству.

Лицо Араша исчезло в узкой щелочке, он затих, прислонившись к забору, заткнул уши, ожидая выстрела. Араш был уверен, что незнакомца сейчас прикончат.

Но Насир-Хан вовремя подбежал к Кучек-Хану, и умоляюще заголосил:

- Прошу тебя, Кучек-Хан, сохрани жизнь этому гяуру! Не оскверняй мой дом убийством! Видишь, это юродивый! Клянусь Аллахом, он и сам не ведает, что творит! Пусть живет! Я оставлю его в своем доме! Он будет учить моих детей русскому языку!

Просьбу Насир-Хану поддержал и Али-Бек:

- Урус поможет нам телеграфировать Советам!

Насир-Хан умоляюще посмотрел на Мирзу Кучек-Хана, и, улучив момент, аккуратно опустил вниз его руку с маузером. Кучек-Хан окатил Хлебникова презрительным взглядом, надул ноздри.

- Чтобормочет этот сумасшедший?, - произнес Кучек-Хан, не сводя глаз с Хлебникова, в нем все еще кипели сомнения, стоит ли оставлять этого ничтожного безумца в живых.

Насир-Хан склонился к Хлебникову, прислушался к скомканной мешанине слов. Хлебникова все еще трясло, он исступленно шепчет:

- Сегодня сидишь

Во главе стола,

А завтра, глядишь,

Слетит голова.

Насир-Хан отшатнулся от Хлебникова. Смекнув, что не стоит доносить смысл этого бормотания до Кучек-Хана, он благоразумно изобразил на лице недоумение:

- Не могу разобрать! Несчастный бредит!

- Правильно говорят, «урус дервиш»!, - спокойный голос Али-Бека смягчил гнев Кучек-Хана: - Он и в самом деле блаженный!

- Вижу, что «блаженный»!, - натужно улыбнулся Кучек-Хан: - Мы юродивых не обижаем! Живи! Человек божий! Пусть этот русский и плешивый Ялчин вместе гоняются за воробьями! Ха-ха!

Шутка Мирзы Кучек-Хана развеселила сотрапезников. Гости снова рассаживаются по своим местам. Кучек-Хан, самодовольно улыбаясь, спрятал маузер в кобуру.

К столу вернулся отосланный Насир-Ханом слуга. Карим положил на стол перо, чернильницу, и листок бумаги.

- Переводи!, - скомандовал Кучек-Хан: - Гилянская Республика! Москва, Ленину!

Насир-Хан, елейно улыбаясь, пододвинул чернильницу и перо к Хлебникову. Ласково попросил:

- Пиши: « - Гилянская Республика! Москва! Ленину!...»

Хлебников неуверенно взял в руки перо. Посмотрел нам него, как на невиданную диковинку. Повертел в руках. Задумался. Потом макнул перо в чернильницу, и начал что-то царапать на бумаге.

5. ПИСЬМО ЛЕНИНУ

Владимир Ильич Ленин проводил в Кремле партийное заседание с товарищами. За столом сидело несколько человек. Говорил, в основном, Ильич. Здоровье Ленина в последнее время ухудшилось, но мысль оставалась предельно ясной и чеканной. Вступать в полемику с Вождем Мирового Пролетариата партийцы избегали.

Сталин курил трубку, слезящимися глазами поглядывал на товарищей. Поглаживал пышные усы. На нем был белый китель и сапоги. Напротив Кобы сидели Анатолий Луначарский и Вячеслав Молотов. Речь шла о необходимости расширения полномочий военного коммунизма.

В комнату невесомыми шажками вошла секретарша. Передала Сталину стопку телеграмм, так же невесомо выплыла из помещения.

Сталин отложил трубку, и развернул депеши.

- Пишет Серго!, - объявил Коба: - «В Персии никакой Революции нет. Мы должны ее либо оккупировать, либо уйти!» Это все.

Иосиф Виссарионович постучал трубкой по ребру бронзовой пепельницы. Вычистил отгоревший табак из стаммеля. Засыпанную пеплом емкость пепельницы украшала фигурка богини правосудия Фемиды.

В ватной тишине комнаты зазвенел надтреснутый голос Ленина:

- У нас на данный момент нет сил для решительных действий в Персии. Гад лезет повсюду. Ситуация все еще не однозначная, как в Грузии, так и в Армении, и в Азербайджане! Все очень шатко. Но главное для нас на Кавказе – это бакинская нефть!

- Тут еще одна телеграмма!, - неторопливо сообщил Сталин, уже прочистив трубку, и наполняя ее новым табаком: - От Кучек-Хана!

- Ему нельзя верить! Как и всем этим южным царькам!, - Ленин встал из-за стола, и начал кружить по комнате: - Хочет нашими руками вытащить каштаны из огня! Что он пишет?

Сталин невозмутимо зачитал содержание телеграммы:

- «Сегодня я в гостях у моря.

Скатерть широка песчаная.

Собака поодаль.

Ищем. Грызем.

Смотрим друг на друга.

Обедал икрою и мелкой рыбешкой.

Хорошо! Хуже в гостях у людей!

Из-за забора: «Урус дервиш, урус дервиш!»,

Десятки раз крикнул мне мальчик».

На мгновение в комнате повисла ватная тишина, нарушаемая лишь сонным тиканьем барочных часиков на камине. Под Луначарским заскрипел стул. Молотов сдержанно откашлялся.

- Чушь какая-то! Что он курит?, - Сталин с улыбкой втянул в себя ароматное облако табака. Передал телеграмму Ленину.

Ильич внимательно ее перечитал. Поднял взгляд на товарищей.

- Это какой-то декадентский экзерсис!, - вспылил Луначарский.

- Может быть, это шифровка?, - допустил Молотов.

- Шифровка без «ключа»? Не похоже!, - Сталин встал из-за стола, и заговорил, медленно передвигая слова, как бусинки на четках: - Неразборчивое якшание с такой политической швалью, как Кучек-Хан и Эхсанулла, только дискредитирует дело Революции, как в самой Персии, так и на Востоке в целом. Поступают сведения, что Батырбек Абуков ведет себя, как маленький азиатский тиран, ставя свои личные интересы выше интересов Революции. Большая проблема с дисциплиной. Военморы «расслабились» в связи с победой над белогвардейцами и англичанами. Разрозненные деклассированные банды выдают себя за большевиков, и грабят мирное население, от чего у людей складывается впечатление, что коммунистическая идея несет в себе отрицание религии, грабеж и убийства. Пребывание в Гиляне подобного «коммунистического правительства» нанесло такой удар по коммунистическому движению, что на данный момент Революция в Персии становится невозможной.

Владимир Ильич Ленин на мгновение задумался. Привычным жестом заложил пальцы за жилетку. Походил по комнате, и вернулся к соратникам, утомленно поставил обе руки кулаками на стол:

- Телеграфируйте Орджоникидзе о немедленном выходе наших войск из Ирана!

Сидящие за столом партийцы переглянулись. Луначарский снял с носа пенсне, и протер круглые стеклышки платком. Молотов что-то торопливо записал в блокнот. Сталин одобрительно кивнул головой. Погладил усы. Выпустил из трубки кольцо дыма.

6. ЗЕРКАЛЬНЫЙ ПОТОЛОК

Изогнутое кольцо дыма медленно поднималось вдоль мозаичной стены, разрисованной затейливым персидским орнаментом. Посреди комнаты, на роскошных цветных подушках возлежал Надир-Хан, он курил кальян, и выпускал из ноздрей струи дыма. Вынув из вазы белую розу, перс понюхал ее, и мечтательно закатил глаза.

Перед ним, запрокинув голову к потолку, стоял Хлебников. Поэт был зачарован небывалым зрелищем. Зеркальный потолок отражал бассейн, расположившийся в центре комнаты, и внутри бассейна плавно плавали стайки золотых рыбок. Красные рыбки будто парили над головой у Хлебникова.

- Красиво, правда?, - не без гордости спросил Насир-Хан на ломаном русском языке: - Стоило мне целого состояния! Но я не жалею! Моя дочь очень любит рыбок, любит все красивое, а мне для детей ничего не жалко! Я люблю посидеть тут один, помечтать! У меня доброе сердце!

В углу комнаты Парвиз, сын Насир-Хана, играл со слугой Гамидом. Мальчик со смехом бил слугу в лицо ногой. Гамид ловко увертывался от пинков шалуна, и тоже заливисто смеялся, делая вид, что ему очень нравится эта невинная игра.

Насир-Хан предложил Хлебникову присесть, и поэт примостился на краю бассейна. Опустил руку в воду. Посмотрел на рыбок, и улыбнулся. Эту улыбку приметил Насир-Хан.

- Ты кто такой? Откуда? И что тебя так веселит?

- Я – поэт? Я пришел с Красной Армией!, - сдавленным голосом прошептал Хлебников: - Мне нужно на Ашур-Ада!

Насир-Хан заерзал на подушках, повернулся к окну, выходящему в сад, где недавно проходило пиршество «дженгелийцев». За окном был виден отряд Мирзы Кучек-Хана. Конница повстанцев скакала по пыльным улицам. Детвора провожала своих героев под крики, свист и улюлюканье.

- Наконец-то я избавился от этих разбойников! Всю траву мне в саду помяли, бандиты! Если встретишь Эхсануллу, расскажи ему, как меня мучили эти проклятые «дженгелийцы». Расскажи ему, что это я спас тебя от смерти! Помнишь? Кучек-Хану ничего не стоило прострелить твою голову, как тыкву!

Рассеянный взгляд Хлебникова блуждал по комнате. Он ничего не ответил персу, и не до конца понял, о чем тот говорит.

В саду прислуга Насир-Хана расторопно собирала со стола посуду и объедки. Очистив стол, слуги удалились в дом.

Внезапно над забором появилась взъерошенная голова Араша. Мальчик перелез через стену, и бесшумно спрыгнул в сад. Араш, озираясь по сторонам, начал красться среди кустов. В руках он держал найденный на берегу мешок Хлебникова.

Под деревом чинары дремал Ялчин. Безумец был утомлен бурными переживаниями, и не мог найти успокоения даже во сне. Араш разбудил Ялчина легким прикосновением, но и оно всполошило юродивого. Увидев мальчика, Ялчин осовело выдвинул глаза, на четвереньках отполз от него в сторону.

- Не бойся! Не бойся!, - зашептал Араш, оглядываясь на дом Насир-Хана, и ведущую к нему тропинку: - Мне нужна твоя помощь! Скажи: может ли Белый Дэв принять облик человека?

Ялчин почесал ухо, сковырнул нагноившийся волдырь на руке, и приложил к нему травинку. Затем безумец разгладил ощипанную бородку, и заговорил неожиданным, детским голосом:

- Дэвы – это мерцающие ветры! Ветры – это души умерших! Человек слеплен Всевышним! А глупые дети не вырастают!

От этих слов Арашу стало не по себе.

- Я видел, ты говорил с Белым Дэвом!, - не отставал Араш: - Это я выловил его из моря! Он – мой! Если ты мне поможешь, у нас будет много денег! Здесь, в мешке, его заклинания! Пусть он достанет мне сокровища затонувших городов! Попроси его! Он тебе не откажет!

Ялчин удивленно посмотрел на Араша, сочувственно потрепал мальчика по голове, но ответить ему он не успел. Из-за деревьев выскочила собака, ее на веревке с трудом удерживал Карим. Собака с лаем накинулась на Араша, и тот, выронив мешок, испуганно прижался к забору.

- Ах ты, воришка! Попался! Вот, кто ворует фрукты из нашего сада!, - озверело вопил Карим, и страшно вертел глазами. Его клинообразная борода рассекала воздух перед лицом Араша, как кинжал ассасина. Казалось, что если не собака, то он сам сейчас разорвет бедного мальчишку на кусочки.

- Это не я! Не я!, - Араш готов был разреветься, но пока держался.

- Что ты делаешь в саду? Признавайся, пока я не спустил на тебя Паланга!, - Карим ослабил веревку, и пятнистая собака с яростью ринулась на перепуганного мальчишку.

- Я пришел к Ялчину! Просто поговорить! Он учит меня Корану Отпустите меня!, - взмолился Араш.

- «К Ялчину»! «Просто поговорить»!, - передразнил его Карим: - С таким же успехом ты мог бы поговорить с этим деревом! Или с петухами в курятнике! Врешь! Ты – вор!

Араш не выдержал, и разревелся. Ялчин на карачках подполз к Кариму, и что-то визгливо залепетал. Паланг перестал лаять, и жалобно заскулил. Карим оттащил собаку от мальчика, и привязал ее к чинаре, под которой еще недавно так тревожно спал Ялчин.

- Еще и мешок с собой прихватил, воришка!, - Карим схватил Араша за шкирку, и потащил к дому Насир-Хана: - Пойдем! Я отведу тебя к хозяину! Он сам решит, что с тобой сделать!

Ялчин проводил Араша тоскливым взглядом, погладил Паланга, отвязал собаку от дерева, и, вскочив на ноги, побежал к дому Насир-Хана. Паланг помчался следом за ним.

А Насир-Хан и Хлебников тем временем продолжали мирно беседовать у бассейна с золотыми рыбками. Теперь уже и Хлебников сидел рядом с Насир-Ханом на мягких подушках. Пил из пиалы вино, рассматривал рыбок, отражавшихся в зеркальном потолке. И перс, и русский поэт были пьяны, и общались, как старые знакомые.

- Поэт, говоришь? А пришел с пушками!, - благодушно посмеивался Насир-Хан, но тут же с грустью вздохнул: - Хотя… наш Пророк (мир ему!) тоже шел во главе войска! Но ты ведь не пророк! Хе-хе! Урус дервиш!

- Мы пришли помочь угнетенному Ирану!, - тоже с грустью ответил Хлебников, и заел кисловатое вино кубиком сахарной халвы: - А я пришел за песнями! Ведь Персия – это страна поэтов!

- Знаю, слышал!, - отмахнулся Насир-Хан: - Вы, русские, всегда хотите всем помочь! Даже, когда вас об этом никто не просит! Кучек-Хан разочарован! В Москве не понимают наших проблем! Вы сделали ставку на Эхсануллу, а это не самый лучший выбор! Еще немного, и Кучек-Хан начнет воевать с большевиками так же, как с англичанами! Ваши начальники думают, что если с женщины сорвать чадру, вместе с этим изменятся и вековые устои народа! Это возможно в России, но не в Иране! Да и снимать чадру наши женщины не хотят!

- А их об этом кто-нибудь спрашивал?, - опрометчиво съязвил Хлебников.

- Ты дерзишь, гяур!, - Насир-Хан сдвинул брови, и уперся в Хлебникова пьяными глазами, но получилось не страшно, а, скорее, смешно: - Мне не просто было отговорить Кучек-Хана, чтобы он не пристрелил тебя, как собаку! Но у меня свои интересы! Будешь обучать моего сына русскому языку! Толстой – хорошо! Достоевский – хорошо! Если Кучек-Хан сможет договориться с Лениным, нам тут понадобятся люди, знающие русский язык! В новом правительстве не многие будут владеть русским языком! И не забывай, я спас тебе жизнь! Обучать будешь только моего сына Парвиза! Моя дочь Наргиз немного понимает по-русски! У нее был учитель, но его убил Махмуд! Ее ревнивый жених! Так что, и ты будь осторожен!

В саду раздаются крики. Карим, держа мальчика за ухо, втащил Араша в комнату. Араш кричал, но вырваться не пытался, чтобы не остаться без уха. Следом за ними вбежал Ялчин, а потом и собака.

Юродивый заскакал возле бассейна, и издавая душераздирающие звуки. Паланг прыгал рядом с ним, и тоскливо ему подвывал. Карим бросил под ноги Насир-Хана отобранный у Араша мешок.

- Что такое?, - Насир-Хан брезгливо оттолкнул от себя мешок ногой, обутой в остроносые чарыхи: - Что вы тут устроили?

- Вот, хозяин!, - страстно проревел Карим, приподнимая Араша за ухо: - Поймал этого разбойника! Он прятался в твоем саду! Он шпионил! Хуже того, он воровал твои яблоки!

Насир-Хан отбросил розу. В гневе подошел к Арашу, и схватил мальчика за второе ухо:

- Что ты делал в моем саду, злодей? Кто тебя подослал?,- Насир-Хан скомкал ухо Араша, как мясистое манту: - Признавайся! Иначе я велю, чтобы тебе отрезали твою пустую голову!

- Я не шпион! И не вор! Я нашел вот этот мешок! И хотел его вернуть!, - Араш привстал на цыпочки, чтобы сохранить уши, и размазал сопли по грязному лицу.

Насир-Хан протянул руку, и Карим передал хозяину мешок. Раскрыв мешок, Насир-Хан достал из него измятый клочок бумаги.

- Что это?, - спросил Насир-Хан, недоуменно потрясая бумажкой в воздухе: - Что это такое? Джаду? Колдовство?

- Это мои стихи!, - Хлебников встал с подушек, и, пошатываясь, подошел к Насир-Хану: - Это мой мешок!

- Стихи?, - удивился Насир-Хан: - Ах, да, ты же говорил, что ты – поэт! Ну-ка! Прочитай!

Хлебников взял из рук Насир-Хана огрызок бумаги, и без всякого выражения стал читать:

- Тиран без Тэ.

«Реис туман донья», -

Али

В Председатели земного шара

Посвящается за стаканом джи-джи.

Страна, где все люди Адамы,

Корни наружу небесного рая!

Где деньги – «пуль»,

И в горном ущелье,

Над водопадом гремучим

В белом белье ходят ханы

Тянуть лососей

Длинною сеткой на шесте.

И все на «ша»: шах, шай, шира.

Где молчаливому месяцу

Дано самое звонкое имя –

Ай.

В этой стране я!

Насир-Хан добродушно рассмеялся. Бросил мешок Хлебникову.

- Ничего не понял! Похоже на стрельбу из пушек по воробьям! Хотя некоторые слова я узнал! Ай, Адам, шай, пуль! Ха-ха! Главное – пуль, деньги! Это ты быстро выучил! Правильно! Без денег ты в Персии не человек!

Насир-Хан совсем оттаял, и подобрел, забыл и про Араша, и про Карима. Подошел к окну, и прикрыл украшенные пестрыми стеклами-шебеке створки окна. На его лицо прыгнули разноцветные пятна.

- Вот, послушай, как должна звучать поэзия!

В комнате зазвучала певучая музыка фарси:

- Все, что видим мы, - видимость только одна.

Далеко от поверхности мира до дна.

Полагай несущественным явное в мире,

Ибо тайная сущность вещей не видна.

Все в комнате притихли. Даже Араш перестал шмыгать носом, и замер. Карим восхищенно выдохнул, и отпустил пунцовое ухо Араша. Ялчин, как водится, расплакался, и выбежал из комнаты обратно в сад. Паланг, поскуливая и виляя хвостом, побежал за юродивым.

- Это Омар Хайям?, - тихим голосом спросил Хлебников, как бы опасаясь нарушить еще витавшую под зеркальным потолком гармонию прозвучавшего стихотворения.

- Как ты догадался?, - поднял брови Насир-Хан: - Ты что, и в самом деле пророк?

- Я был когда-то Хайямом, я был Пушкиным, я был Данте! А сейчас я заперт в этом сутулом мешке! И вместе с Красной Армией защищаю угнетенных людей! В Персии не будет ни бедняков, ни богачей! У всех будут равные права, даже у женщин! Этот мальчик спас меня! И мои стихи! Я стану обучать твоего сына, но при условии, что этот бедняк тоже будет учиться русскому языку!

Насир-Хан со смехом подошел к Хлебникову:

- Ха-ха! Ты еще больший мечтатель, чем я! Вы, русские, все такие! Вы живете либо в далеком будущем, либо в далеком прошлом! Но только не в настоящем! Хорошо! Пусть этот воришка учится, если захочет!

Насир-Хан подмигнул Кариму, и добавил на-фарси:

- Если мой Парвиз не будет знать урока, ты будешь бить палками этого бродягу!

Карим почтительно склонил голову. И уже заранее, на всякий случай, залепил Арашу обидный подзатыльник.

- Но предупреждаю тебя, гяур!, - Насир-Хан внезапно протрезвел: - К дочке моей не приближайся! Не женское это дело – учеба! Да и жених ее Махмуд тебя не пожалеет, если увидит вас вместе! Убьет! У нас тут был один учитель, из «белых»! Но Махмуд посадил его в мешок, и куда-то унес! Больше мы этого несчастного не видели! Все! Завтра и начнешь свои уроки! А сегодня отдыхай, урус дервиш! Я велю, чтобы тебя накормили, отвели в хамам, помыли и переодели! Не хочу видеть в доме грязного оборванца! Мне достаточно одного Ялчина! Прощай!

Насир-Хан еще раз грозно посмотрел на Араша, и велел Кариму вывести мальчишку из комнаты. Хлебников последовал за ними.

7. ПЕРСИДСКИЙ ХАМАМ

Стены хамама украшала пестрая мозаика. Помещение бани было наполнено липким паром, в густых клубах которого деловито ходили волосатые мужчины в набедренных повязках.

Хлебников лежал на каменной плите, а Карим усердно тер его шершавой варежкой. Поливал водой из медной чашки. Люди удивленно косились на белеющие в пару ребра незнакомца. Отпускали какие-то шуточки на счет тощего уруса. Карим им что-то бойко отвечал.

На соседней полке толстопузый терщик выворачивал руки и ноги полуживому агсаккалу. Наконец, оставив старичка в бездыханном состоянии, терщик приблизился к Хлебникову. Карим встретил его злорадной улыбкой, и что-то наставительно терщику буркнул.

Терщик кивнул, поправил пышные усы, схватил Хлебникова за плечи, и, безжалостно заломив худые конечности, выгнул уруса, как тростинку. Хлебников панически выкатывал глаза, издал скорбный звук, но не сопротивлялся. Взгляд его помутнел, толи от боли, толи от пестроты мозаичных сводов.

На ветку дерева, едва различимую в узком окошке под потолком, села маленькая птичка. Начала сладкозвучно чирикать в лучах всепроникающего солнца.

8. УРОК РУССКОГО

В саду Насир-Хана в лучах солнца говорливые птички перелетали с ветки на ветку. Вели о чем-то спор. Хлебников сидел под деревом, и смотрел на птиц, но в спор не вступал. Веселые стайки щебетали в тенистой кроне. Хлебников закрыл глаза, вслушиваясь в их радостное пение. Ему слышалась музыка «птичьего языка», на котором еще не спеты былины ни о Древней Руси, ни о Персии.

Наконец, освоившись с птичьим наречием, и приучив к нему ухо, Хлебников ответил юрким говорунам своими строфами. Между ним и птицами завязался веселый разговор. Теперь птицы поддразнивали поэта многоголосым чириканьем.

Память птичья коротка, как и век их недолог, но свои сказания птицы передают из клюва в клюв, звонким щебетом. Так же, как в старину это делали и люди, перенося песни из уст в уста, пока не научились высекать клинописные знаки на камнях, закручивать пергаменты, и печатать толстые книги.

Под соседним деревом спал плешивый Ялчин. Озорник Парвиз обмазал спину и зад Ялчина смолой, и осыпал юродивого перьями и сухой травой. Такие проказы Ялчин любил, он втянул в свою забаву и маленького рыбака. Но Араш помогал Парвизу без всякого рвения.

- Значит, говоришь, он Белый Дэв?, - любопытствовал Парвиз, поглядывая на Хлебникова: - А по-моему обыкновенный кафир! Неверный, только и всего! Таких много!

- Это Белый Дэв!, - упорствовал Араш: - Я его вытянул с морского дна! Он может достать для нас все сокровища со дна морского!

- А зачем они тебе?, - дразнил бедняка Парвиз: - Подай-ка листья! Нет, не эти, вон те, сухие!

- Как зачем?, - кипятился Араш, передавая Парвизу листья: - Не буду больше работать! Буду учиться! Помогу семье!

- Все равно эти сокровища тебе не достанутся!, - Парвиз рассмеялся, показывая неровно растущий из верхней десны клык: - Мы их заберем! Мы, те, у кого и так есть деньги! А ты так и будешь нищим до конца дней! И никакой Белый Дэв тебе не поможет! Ха-Ха!

Хлебников не обращал внимания на возню подростков, иногда прерывал беседу с птицами, и делал какие-то пометки на обрывке бумаги. Увлеченно размышлял в присутствии учеников, которые, впрочем, его не слушали, и не понимали.

- Стихии – по-гречески «буквы». Вселенная слагается из стихий, как из букв – человеческое слово! И кто расскажет об этих стихиях лучше, чем птицы! Кто знает, может быть, птицы говорят на своем, не ведомом нам «птичьем языке»! Этому языку обучают их ангелы! Если мы выучим «язык птиц», мы сможем понять песни звезд и музыку небесных светил! А если записать птичьи трели на граммофон, и потом прокрутить иглу в обратном направлении, мы сможем услышать тайную речь ангелов! И, наконец-то, что-то поймем об этом мире, в который нас забросила судьба и злой рок!

На веранде незаметно появилась дочь Насир-Хана, красавица Наргиз. Она невзначай услышала странное бормотание учителя, и слова уруса привлекли внимание девушки. Наргиз решила с Хлебниковым поговорить, и спустилась с веранды в сад. Ее русский язык был вполне сносным, а очарование девушки, и ее нежный голос и вовсе заставляли не замечать этот легкий восточный акцент.

- Учитель, это правда?, - поинтересовалась Наргиз: - Ты думаешь, это возможно? Ты хочешь понять язык птиц?

Хлебников поднялся на ноги, и смущенно опустил голову, не решаясь встретиться с красавицей взглядом. Все его красноречие куда-то вмиг улетучилось, и язык в горле отяжелел, как клепало внутри расколотого колокола. Заметив смущение уруса, Наргиз улыбнулась, и сделала шаг вперед.

- Это не исключено!, - голос Хлебникова теперь звучал не так уверенно, как только что, когда поэт размышлял в одиночестве, но он ничего не мог с этим поделать: - Человеку доступны тайны Вселенной! Надо только настроить сердце на правильные волны!

- У нашего отца есть граммофон! Мы можем это проверить!, - оживилась Наргиз, и сразу же крикнула младшему брату: - Ну-ка, оболтус, неси сюда отцовский граммофон! Да поскорее!

Парвиз и Араш побежали к дому, и вскоре вернулись, неся граммофон с громоздким раструбом. Граненый золотистый лепесток трубы сверкал под лучами солнца, и изламывал в гранях веселые лица мальчишек. Араш поставил граммофон под деревом, а смышленый на каверзы Парвиз, догадавшись о том, что затевает его сестра, нарочно развернул раструб под ухо спящего Ялчина.

Наргиз подала сорванцам знак, чтобы те не шумели, и не распугивали птиц. Парвиз накрыл голову Ялчин мешком Хлебникова, наполненным стихами, и храп юродивого перестал быть слышен.

В саду повисла библейская тишина. Слышны были только шелест листьев, щебет птиц и скрип иглы, царапающей пластинку.

Хлебников, вращая ручку граммофона, записал пение птиц, затем провел иглу в обратном направлении. Из раструба граммофона вылетели необычные звуки, в которых Наргиз послышались строки Хафиза Ширази, а Хлебников услышал в них стихи Пушкина.

- Слышишь?, - взволнованно спросил Хлебников у Наргиз:

- «…Не смею требовать любви.

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Все может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!

Я сам обманываться рад!...»

- Это Пушкин!, - с благоговение выдохнул Хлебников, и впервые открыто посмотрел в глаза Наргиз. Девушку удивило и немного испугало, как вмиг переменился сутулый урус. Странное чувство кольнуло под сердцем. Чтобы скрыть смущение, Наргиз теперь сама опустила взгляд. На щеках персиянки вспыхнул вишневый румянец.

Лучи солнца, проникая сквозь трепещущую листву, играли на лицах молодых людей светлыми пятнами. Птицы на ветках притихли.

Наргиз ответила Хлебникову стихами на фарси:

- «Тело вышло из праха земного…

Дух – с эфира, с небесного вздоха.

Что ж боишься ты смерти, мой кроха?

Прах – ко праху, а дух в мир иного!»

- Это Хафиз Ширази!, - пояснила Наргиз, не поднимая глаз.

Хлебников вздрогнул. Грубая волна ударила в грудь, и сердце выбило из-под ребер, как бильярдный шар, загнанный в лузу. Наслаждение музыкой персидского стиха оборвалось. Воображение, или, возможно, визионерское озарение перенесло Хлебникова в ХIХ век, к месту дуэли Пушкина, на левый берег Черной Речки.

…Александр Сергеевич Пушкин целился ослабевшей рукой в Жоржа Дантеса. Второй рукой Пушкин упирался в землю. Капли крови из раны поэта падали на снег. К Пушкину подбежали секунданты.

- Я в силах стрелять!, - остановил их Пушкин.

Александр Сергеевич прицелился, и выстрелил из пистолета. Пуля рикошетом ударила в металлическую пуговицу мундира Дантеса, высекая искру…

В это мгновение игла граммофона со скрипом сорвалась с колеи, раздался скрежещущий звук, а следом за ним мощно грянул голос Шаляпина: « - Эх, дубинушка, ухнем!» Перепуганные птицы вспорхнули с веток. В сад Насир-Хана ворвался бурлацкий бас.

Плешивый Ялчин спросонок вскочил, ударившись головой о низкую ветку дерева, и перепугано смахнув с головы мешок, начал визгливо метаться по саду. С лохмотьев юродивого во все стороны посыпались налепленные на него Парвизом листья и перья.

Хлебников вспомнил Папагено из «Волшебной флейты» Моцарта, и хотел было улыбнуться, но не успел. В сад с криками вбежал Махмуд, ревнивый жених Наргиз. Его лицо с остренькими усиками было перекошено от ярости. Махмуд пнул ногой собаку, и оттолкнул липкого Ялчина, отер руки об остолбеневшего Араша. Паланг от обиды оскалился. Наргиз испуганно вскрикнула, и вся в слезах побежала в дом.

Махмуд набросил Хлебникову на голову его мешок со стихами, перекинул уруса через плечо, и вместе с ним выбежал из сада. За воротами Махмуда дожидались друзья, Реза и Фахри. Оба сидели на породистых скакунах. Фахри держал уздечку белого иноходца.

Махмуд зашвырнул Хлебникова на коня, запрыгнул в седло сам, и троица джигитов куда-то стремительно помчалась во весь опор.

Всадники лихо проскакали по пыльным улочкам села, направляясь в сторону леса. Хлебников беспомощно висел на загривке иноходца, и сквозь расползшиеся нитки мешка на голове видел деревенских детей, бежавших за наездниками. Их крики заглушал топот копыт.

Наконец, Махмуд прискакал на заброшенный пустырь, сорвал с головы Хлебникова мешок, и что-то истерично заорал по-персидски. Хлебникову и без перевода стало понятно, что речь шла о Наргиз, дочери Насир-Хана, с которой он недавно познакомился в саду.

Все происходило около высохшего колодца, заросшего колючками и травой. Махмуд и его приятели оторвали Хлебникова от земли, перевернули вниз головой, и бросили в шахту колодца. Вслед за ним полетел мешок со стихами, из которого посыпалась бумага.

Махмуд что-то крикнул кунакам, и, заглянув в колодец, плюнул в темноту. Персы весело вернулись к лошадям. Где-то над землей послышался удаляющийся цокот копыт.

При падении Хлебников стукнулся головой о камень, и медленно терял сознание. Последнее, что разглядел поэт внутри колодца, это падающие на него, подобно российскому снегу, клочки и комки стихотворений.

9. ПРОДРОГШИЕ БУДЕТЛЯНЕ

Санкт-Петербург. Таврическая улица. Зима. 1912 год. В небе холодным моноклем светила луна. Плавно, не меняясь, точно под воздействием театральной машинерии, плыли ночные облака.

Хлебников стоял под газовым фонарем, и смотрел на падающие хлопья снега. Ловил снежинки на язык, и по-детски смеялся. Рядом на морозе топтались его друзья-футуристы: Давил Бурлюк, Владимир Маяковский, и Алексей Крученых. У Маяковского из-под пальто торчал желтый бант, лицо Бурлюка было разрисовано синей краской, на голове высился викторианский цилиндр, Крученых был в меховой шапке с пушистыми ушами.

- Виктор, ну вы идете? Холодно ведь!, - возмущался Бурлюк: - Вам не удастся полакомиться всеми снежинками сразу! К тому же у Иванова мы найдем что-то более уместное в такую холодину!

- Хлебников тебя не слышит!, - пояснил Крученых: - Теперь он откликается только на имя «Велимир»! Так его окрестил Вячеслав Иванов! И надо сказать, это имя ему подходит!

- «Ночь, улица, фонарь, аптека…»!, - крикнул вдруг Хлебников: - А согласитесь, друзья, что это чудные строки у Блока! Интересно, он будет сегодня на «Башне»?

- Нашему лунному Пьеро надо было бы перечислись еще и содержимое полок самой этой аптеки! Аспирин, скавулин, бром, камфорный спирт!, - злословил Маяковский: -Наверняка на них оказался бы и кокаин! Вот тогда было бы весело! А так скучно!

По Таврической улице проходили редкие в ночное время прохожие. Люди испуганно косились на футуристов, и торопились поскорее пройти мимо них. Особенно людей смущали желтый бант Маяковского и синее лицо Бурлюка под шелковым цилиндром.

На противоположной стороне дороги стоял извозчик. Его тощие лошади оледенело переминались с ноги на ногу. Из ноздрей их шел пар. Извозчик что-то пьяно бормотал замершим лошадям.

Из Таврического сада вышла проститутка. Маяковский заметил девушку, и присвистнул. Облизнулся.

- Эх, мать чесная! Вот это везение!, - пробасил Маяковский: - А теперь, ну вас, с вашей «Башней», с вашим Ивановым, и его символистами! Начнут опять нудить про Вечную Женственность, и прочую ерунду! А Вечная Женственность – вот она! Идет по снегу, и мерзнет в дешевой шубейке!

Маяковский показал на проститутку, будто почувствовавшую, что говорят про нее, и замедлившую шаг. Ее темный силуэт одиноко чернел на фоне обеленных снегом деревьев сада.

- Лучше я часочек с этой девкой проведу! Согрею ее! Да и сам согреюсь! Адьес, мушкетеры!, - потряс рукой Маяковский.

Давид Бурлюк с грустью посмотрел на отбегающего к проститутке Маяковского.

- Если что и погубит нашего Володьку, так это бабы!, - сочувственно проговорил Бурлюк, и крикнул вдогонку: - Прощай! Сердцеед! Не перегрейся!

Маяковский догнал проститутку, что-то развязно шепнул ей на ухо. Девушка кокетливо засмеялась. Маяковский взял проститутку под локоток, и вместе с ней взобрался в коляску к извозчику. Выкрикнул адрес. Извозчик хлестнул плеткой измученных лошадей, и его коляска со скрипом проехала мимо футуристов. Бурлюк и Крученых свистом и улюлюканьем проводили друга, покатившего по брусчатке в тьму разврата. Маяковский погрозил им кулаком.

Взгляд Хлебникова, как в воронку, затянуло во вращающееся колесо повозки, и острая горечь кольнула под ребрами. Хлебникова втянуло в ледяную полынью времени.

…вращается барабан револьвера. Маяковский посмотрел на приоткрытую дверь комнаты. Поднес к сердцу револьвер, и спустил крючок. Из раны хлынула струя крови. Маяковский упал на пол. В повисшем над телом дыму от выстрела было видно, как в комнату вбежала актриса Вероника Полонская…

- Идемте, Виктор! Идемте!, - Бурлюк обхватил Хлебникова за плечи, и повел к дому №25 на Таврической улице: - Этого Приапа нам не спасти!

10. БАШНЯ ИВАНОВА

Вячеслав Иванов и Михаил Кузьмин стояли у промерзшего окна, покуривали, и смотрели на освещенную фонарями улицу. Голубой сигаретный дым растекался по стеклу, как бы размывая грани между полумраком комнаты, и заоконной темнотой ночи.

На улице, под газовым фонарем, виднелись потешные фигуры футуристов. В коляске отъезжал Маяковский. В подъезд дома на углу Таврической №25 и Тверской№1 заходили Хлебников, Бурлюк и Крученых.

- Вот, пожаловал ваш любимчик!, - сказал Кузьмин не без зависти: - Да еще в компании своих башибузуков! Давненько их не было слышно! Сейчас начнут бедокурить!

- Хлебников – это экзотическая птица, случайно впорхнувшая в нашу клетку!, - голосом оракула промолвил Иванов: - Эту красивую птицу невозможно приручить, и петь она будет только на свободе!

- Но ваша красивая птичка летает с футуристами! И неплохо вместе с ними чирикает!, - насмешливо скаламбурил Кузьмин.

- Это не она летает с ними! А они с ней!, - Иванов затушил сигарету в маленькой пепельнице-ракушке: - А вы знали, что в юности Хлебников интересовался орнитологией? И весьма усердно! Ездил в экспедиции в Дагестан, на Северный Урал! Открыл какой-то новый вид кукушки! Удивительный человек!

- Нет, я этого не знал о нем!, - улыбнулся Кузьмин: - Не вполне увязывается с его отрешенным образом!

- Так вот, мне кажется, что и на нас, поэтов, Хлебников смотрит, как ученый-орнитолог!, - продолжил свою мысль Иванов: - Прислушивается к нашим голосам, и изучает поэтов, как птиц, чтобы потом создать что-то вроде научного требника, таблицы, классифицирующей все наши вдохновенные образы! Мы ему интересны не более, чем кукушки и воробьи!

Внутри комнаты было накурено. В призрачном освещении ламп чинно прохаживались литераторы. В центре помещения был расстелен персидский ковер. По четырем углам ковра пылали в канделябрах свечи. Звучала восточная музыка.

На ковре разыгрывалась мистерия. Девушки в греческих тогах ходили мерным шагом, рассыпая вокруг себя цветы. Им прислуживали белозубые дети-арапчата, чьи лица были обмазаны черной ваксой.

В центре импровизированной сцены, в подражание Нижинскому, в образе фавна танцевал некий юноша, в широких шароварах и с голым торсом. Музыканты в пестрых халатах и чалмах аккомпанировали этому действу на причудливых инструментах.

Среди присутствующих можно было узнать Ивана Бунина, Николая Бердяева, Льва Шестова, Федора Сологуба, Андрея Белого, Корнея Чуковского, и многих других писателей. В компании знаменитостей стояли офицеры Андрей Арсентьев и Виталий Онучев. Гости пили вино, курили, перекидывались шуточками, флиртовали с девушками.

В темном углу под абажуром сидел Александр Блок, и тоже пил терпкое вино. Напротив Блока сидела прекрасная незнакомка.

К Вячеславу Иванову, широко виляя кружевными юбками, подошла корпулентная дама. Ее глаза были подозрительно расширены, и как-то странно мерцали, как у египетской кошки. Дама достала из сумочки табакерку, и ловко употребила из нее белый порошок.

Иванов и Кузьмин лукаво переглянулись, но никак эту понюшку не прокомментировали. Кончик носа у богемной дамы задергался.

- О, светоносный Эль-Руми, вы решили возобновить у себя Вечера Гафиза?, - проверещала дама, подходя к Иванову вплотную, и пышным бюстом преграждая ему пути к отступлению.

- Ну, что вы, дорогая!, - попятился Иванов, прижимаясь к окну: - Прошлого не вернуть! После смерти Лидии все потеряло смысл! Это всего лишь пластические шутки Мейерхольда! А как вам нравится эта пародия на Вацлава Нижинского?

Из темноты зала к танцору выбежал Всеволод Мейерхольд. Он кинулся демонстрировать странные танцевальные позиции в манере биомеханики. Конвульсивно изгибался и приседал. Юноша попытался эти позы повторить, чем привел Мейерхольда в бешенство. Движения танцовщика, по мнению режиссера, были излишне грациозны. Гостей развеселили и пафосные телодвижения Мейерхольда, и их неумелое воспроизведение танцовщиком. Со всех сторон посыпались ироничные и колкие замечания.

- Боюсь, что Мейерхольд не шутит!, - с неизменным сарказмом в голосе предупредил Кузьмин: - Но Нижинский был великолепен! (Кузьмин вздохнул) Дягилев околдовал им всю Европу!

- О, да! Я видела его «Синего бога» в Париже!, - подхватила корпулентная дама: - Красивый мужчина! От такого хочется родить ребенка! Но мне нужен гений! Понимаете, ге-ний!

Дама надвинулась на Вячеслава Иванова, и еще плотнее приперла его к оледенелому окну:

- Я знаю, с этой просьбой к вам уже приставала полоумная Надежда Санжарь, она просила вас состряпать ей ребенка! Но тогда этому воспрепятствовала ваша жена Лидия Дмитриевна! Не так ли?

- Да, Лютер швырнул в дьявола чернильницу!, - улыбнулся Иванов: - Моя Лидочка запустила в Санжарь керосиновую лампу! Мне до сих пор мерещится в комнатах запах керосина!

- Упокой Господь душу Лидии Дмитриевны!, - дама молитвенно сложила на пышной груди пухленькие пальчики в бриллиантовых кольцах: - Но теперь этому никто не может помешать!

- Если вы действительно хотите заполучить ребенка от гения, то через пару минут сюда явится один молодой человек! Вот кто - настоящий гений!, - заговорщически прошептал Вячеслав Иванов, поднеся руку к губам, и как бы скрывая свои слова от посторонних ушей: - Это Хлебников! Советую вам к нему приглядеться!

- Хлебников?, - сморщила носик кокаинистка, и сделала шаг назад, предоставляя Иванову немного простора: - Не слышала про такого! Отлыниваете, светоносный Эль-Руми! Ну, что же, посмотрим на вашего ге-ния! Надеюсь, он не очень безобразен?

- Вполне даже мил!, - приободрился Иванов: - Уверяю вас!

- И к тому же весьма редкий человек!, - поддержал ментора Кузьмин: - Как раз то, что вы ищете!

- Михаил Алексеевич! К вам я с такой чепухой не обращаюсь!, - спохватилась кокаинистка, будто только сейчас заметив рядом с собой Кузьмина: - Знаю, вы, как и Нижинский, не по этой части!

- Ценю вашу деликатность!, - аристократично, но несколько театрально поклонился Кузьмин: - А вот и наш гений! Хлебников! И парочка его буйных оруженосцев!

В комнату вломились Хлебников, Бурлюк и Крученых. Их шумное появление вызвало у гостей «Башни» неодобрительный ропот.

Бурлюк, ни с кем не поздоровавшись, подошел к столу, налил в бокал красное вино, и залпом его выпил. Крученых поприветствовал знакомых обольстительниц. Хлебников решительно шагнул к Иванову.

- Хочу вам предложить, - начинал Хлебников без обиняков, - стать одним из 317 управителей Земного Шара!

- Разумеется, я согласен!, - не смутившись, в тон Хлебникову, без раздумий согласился Иванов: - Но при условии, что вы станете Председателем! Нет, лучше Повелителем! Повелитель мира! Велимир Хлебников! Ве-ли-мир!

- А почему именно 317?, - с обидой в голосе поинтересовался Кузьмин: - Неужели не найдется и для меня одного местечка в Правлении? Пусть будет 318! Не скупись, Повелитель!

- Нет-нет!,- замахал руками Хлебников: - Этого никак нельзя! Рушит мои вычисления! Все интервалы между великими историческими событиями кратны 317! Наполеоновские законы появились через 317х4 после открытия законов Юстиниана в 533-м году! Именно так! Германия и Римская Империя основаны через 317х6 друг после друга! Русско-японская война в 1905 состоялась через 317 лет после войны британцев с испанцами в 1588 году! И так далее! Этот интервал не приложен, как год, сутки солнца и земли! Именно 317! Именно так, и никак иначе!

- Убедил! Разбил! Смиряюсь!, - Кузьмин, капитулируя, поднял руки, и подмигнул притихшей кокаинистке.

- Это пока еще только планы, и многое следует обдумать! Еще не все до конца исчислено, не все готово!, - виновато промямлил Хлебников, меняясь в голосе, и теряя интерес к теме разговора: - Но, Михаил Алексеевич, я и про вас не забыл! Конечно, вы включены в список!

- Велилир Хлебников!, - всплеснула руками дама: - Грандиозно! Это ни на что не похоже! Я просто очарована!

- Короновать нашего Повелителя!, - Михаил Кузьмин вынул из рукава сюртука накрахмаленную манжету, и водрузил ее на голову Хлебникова. Вячеслав Иванов рыцарски склонился.

- Браво!, - дама восхищенно захлопала в ладоши.

- Как это чудесно, что вы меня поняли!, - с блаженной улыбкой обратился Хлебников к Иванову, не обращая внимания на шутовскую корону: - Я был уверен, что мы друг друга поймем! А эти вот дикари надо мною смеются!

Хлебников кивнул в сторону Бурлюка и Крученых.

- Судьба избранников быть осмеянными толпою! Привыкайте, Велимир!, - по-отечески утешил Вячеслав Иванов.

Друзья-футуристы разгуливали среди гостей «Башни», выискивая повод для очередной эскапады. Разрисованное синей краской лицо Бурлюка провоцировало насмешки литераторов. « - Дыр бул щыл!», - повторял Крученых, кланяясь всем знакомым и незнакомым ему людям, всякий раз издевательски меняя интонацию. Так футуристы подобралась к траурному роялю, возле которого стояли Николай Гумилев, Анна Ахматова, Осип Мандельштам и Сергей Городецкий.

Футуристы и акмеисты обменялись нелюбезными взглядами.

- Анна, я здесь только ради тебя!, - шепнул Гумилев своей подруге: - Ты знаешь, наши пути с Ивановым давно разошлись! Мы создадим новое поэтическое направление! Акмеизм! Эти господа только пародируют реальный мир! А мы будем воспевать мир во всей его предметности и трагизме! Окажись эти люди в Африке, в дикой природе, они не просуществовали бы там и одного дня!

- Николай, Россия иной раз бывает страшнее Африки!, - картаво вплел Мандельштам: - Особенно по части каннибализма! Людей здесь поедают не хуже, чем в Эфиопии!

- Коля, где ты, там и я! Лишь бы было весело!, - Ахматова посмотрела на Гумилева озорным взглядом: - Акмеизм, так акмеизм!

Ахматова передала Городецкому бокал с вином, достала из сумочки сигарету, и выбежала на ковер. Гибко перегнувшись назад, Анна Ахматова прикурила от стоящего на полу канделябра. Гости энергично зааплодировали. Раскланиваясь овациям, гибкая поэтесса вернулась к роялю. Приняла обратно свой недопитый бокал.

- Вот, как надо!, - подняла бокал Ахматова: - А вам слабо?

- Браво!, - выкрикнул Иванов: - И сама Соломея не смогла бы так извернуться! Изящество! Восторг!

В это мгновение в комнату с грохотом ворвался Маяковский. По-собачьи отряхнувшись от снега, он согнал со стула кого-то из публицистов, и сам уселся к камину отогревать руки.

- Что так быстро, Володя?, - с подвохом спросил Бурлюк: - На тебя это не похоже! Не приголубила красавица-то?

- У девки сифилис!, - без церемоний пробасил Маяковский, потирая над огнем озябшие руки: - По счастью, вовремя заметил! Отвез ее в доходный дом Брюна, и вернулся с тем же извозчиком!

- Вот вам и Вечная Женственность!, - развел руками Бурлюк.

- Володя! Ты пропустил самое интересное!, - крикнул Крученых: - Хлебникова возвели в Председатели Земного Шара!

По залу прошелестел презрительный смешок. Гумилев и Ахматова многозначительно переглянулись. У Осипа Мандельштама «коронация» Хлебникова вызвала кривую ухмылку. Посыпались едкие остроты.

Онучев подошел к Ахматовой, как-бы случайно задев Хлебникова плечом, от чего у Председателя Земного Шара с головы чуть было не слетела царственная манжета. Повеяло надвигающимся скандалом.

- Полегче, ваше благородие!, - вступился за друга Маяковский: - Не обожгитесь о солнце русской поэзии! Погончики ошпарите!

- Солнцем был Пушкин!, - не растерялся Онучев: - А вы – всего лишь резвые недоросли у его ног! Не более того!

Онучев прикурил от сигареты Ахматовой, перемолвился двумя-тремя фразами с Гумилевым, и вернулся к ротмистру Арсентьеву. Офицеры возобновили разговор с дамами. Красавицы поглядывали на взъерошенных футуристов, и тихонько посмеивались.

- А, смеетесь?, - Маяковский, как штормовая волна, поднялся со стула: - Зря смеетесь, гос-по-да! Вы вот все танцуете! Заседаете! Прозаседавшиеся! Скоро новый мир сметет вас поганой метлой! Мы всех вас сбросим с парохода современности! Вместе с вашим Пушкиным!

Маяковский расхаживал по комнате, и громыхал громовым басом. Никто из присутствующих не дерзнул ему возразить. Многие были смущены демаршем бунтаря, кто-то прятал свое замешательство за кислой ухмылкой.

- Отныне мы, футуристы, нет, не футуристы, а «будетляне», как нарек нас Председатель Земного Шара Хлебников, мы будем в первых рядах!, - Маяковский ударил кулаком по роялю, от чего по комнате разнесся нестройный струнный гул: - Мы будем вершить Историю!

- Футуризм должен быть исследован до последнего волоска на голове Хлебникова!, - поставил жирную точку Бурлюк. Хлебников обвел взглядом собравшихся в «Башне» литераторов. Многие из них негодовали от выходки Маяковского, кто-то брезгливо улыбался.

Гумилев попытался ввязаться в драку с Маяковским, но Ахматова вывела его из комнаты. За ними, иронично стряхивая пылинки со своего пиджака, последовал и Осип Мандельштам.

- Футуристы – это гиены, идущие за львами!, - выкрикнул напоследок Николай Гумилев.

Хлебников столкнулся взглядом с Гумилевым, и внезапно его опалило страшное наитие. Перед его внутренним взором разверзлась воронка времени. Одна кровавая картина стала сменяться другой.

…темноту ночи разрезает свет фар АМО Ф-15. Николай Гумилев в группе арестантов стоит у кирпичной стены. Из-за слепящих лучей громыхают выстрелы. Николай Гумилев с простреленным лицом падает на землю…

Черный водоворот оглушил и раскрылся еще одной бездной.

…Осип Мандельштам склоняется над распахнутым окном, чтобы выпрыгнуть из больничной палаты. Супруга хватает Мандельштама за плечики пиджака, но обезумевший поэт выворачивается из рукавов, и падает за окно. Пиджак остается в руках у рыдающей Надежды Мандельштам…

Следующее пугающее видение провоцирует бледное лицо Всеволода Мейерхольда, манерно прикрывавшего глаза длинными пальцами.

…Мейерхольд закрывает окровавленное лицо руками, защищаясь от хлестких ударов дубинками в тюремной камере. Режиссер кричит нечеловеческим голосом. Катается по полу, залитому кипятком…

Неизвестно, куда еще закинул бы Хлебникова этот визионерский приступ, не наткнись он на упругий взгляд ротмистра Арсентьева.

В это мгновение Вячеслав Иванов коснулся его локтя, и вернул Председателя в реальность «Башни». Хлебников вздрогнул, как бы выходя из оцепенения, и пробуждаясь от кошмарного сна. Посмотрел по сторонам невидящим взглядом.

- Прошу вас, уведите Маяковского отсюда!, - Вячеслав Иванов потряс Хлебникова за плечи: - Он пьян, и случится скандал!

- Нет-нет, Володя не пьян, он всегда такой!, - ответил Хлебников, все еще приходя в себя от шокирующих видений: - Но вы правы, нам лучше уйти! Прощайте, Вячеслав Иванович!

Хлебников снял с головы манжету, вернул ее Михаилу Кузьмину, и неуверенным шагом направился к двери. За ним с громкими возгласами и со свистом последовали его друзья-футуристы.

- Мы скоро выпустим наш манифест!, - прокричал в дверях Бурлюк, возвращая на голову цилиндр: - И это будет настоящая пощечина общественному вкусу! Вот тогда посмеетесь!

Бурлюк высунул из синего лица ярко-красный язык, и хлопнул дверью. Корпулентная дама, демонстрируя невероятную для ее веса воздушность, выпорхнула следом за футуристами.

- Как вам это нравится!, - негодовал Кузьмин: - Нет, каковы! «Пощечина общественному вкусу!» До чего додумались!

- От Хлебникова пахнет святостью!, - задумчиво промолвил Вячеслав Иванов, опять превращаясь в оракула: - Но в чем-то эти буяны-«будетляне» правы! Мир меняется! И наша высокая башня в скором времени вывернется наизнанку, как рукав у сюртука, уйдет под землю, и станет высохшим колодцем!

Вячеслав Иванов посмотрел в окно. Из-за театрально плывущего облака выглянула чреватая луна.

11. ПОБЕГ ИЗ КОЛОДЦА

Из-за облака выплыла луна, и лучи ее проникли в яму колодца. Хлебников сидел на камне, и потирал ушибленный затылок. Поднял голову, и посмотрел на луну. Рядом валялся мешок и высыпанная из него бумага. Хлебников начал неторопливо собирать стихи в торбу. На четвереньках ползал по яме, выискивая ощупью измятые комочки.

В темноте ему попадались разные предметы: персидская купюра, разбитые очки, картуз с порванным козырьком, и измятая манжета, гильзы от револьвера, дырявый башмак, томик «Одиссеи» в издании Девриена с картинками Преллера.

Хлебников приподнял камень, на котором сидел, и в испуге отпрянул в сторону. Под камнем копошился клубок змей. Хлебников прижался к стене, и закрылся от змей «Одиссеей». Луна вбросила в темноту ямы россыпь бледных лепестков. Теперь ему было видно, что змеями наполнен весь колодец.

Но вдруг в шахте снова стало темно. Чьи-то тени перекрыли лунный свет. Хлебников поднял голову, и увидел над собой два силуэта. Над колодцем склонились Араш и юродивый Ялчин.

- Вот он, здесь!, - сказал Араш по-персидски: - Я так и знал, что он будет здесь! Первого учителя Махмуд тоже сюда бросил!

Только сейчас Хлебников узнал маленького рыбака, и блаженного дурачка из дома Насир-Хана. Помахал им рукой.

Араш спустил вниз веревочную лестницу. Второй конец лестницы он привязал к высохшему дереву. Ялчин от нетерпения бегал вокруг колодца, бормотал несвязные заклинания, и возносил руки к небу.

- Эй, урус!, - снова по-персидски крикнул Араш: - Поднимайся!

Хлебников бросил в мешок купюру, «Одиссею», и, закусив мешок зубами, схватился за веревку. Уперся ногами в стенку, и начал подниматься наверх. Араш и Ялчин помогли ему выбраться из ямы.

На черном дне колодца за ними невозмутимо наблюдала змея.

12. СУФИЙСКИЙ ЗИКР

В полутемном помещении проходило мистическое радение. Зикр, так суфии называют молитвенное «поминание Аллаха». Несколько человек кружились в экстатическом танце. Сидевшие в углу комнаты музыканты исполняли проникающий в сердце мугам.

Один из музыкантов играл на таре, второй на кеманче, третий пел высоким голосом и постукивал в бубен. По углам сакли сидели люди: курили кальян, некоторые пили вино, бормотали строки из Руми, Аттара, Хафиза и других суфийских поэтов. Это напоминало поэтический турнир.

В комнату вошел Хлебников. Следом за ним показались Араш и Ялчин. К Хлебникову подошел Шейх Саид, сухощавый мужчина в пестром халате и зеленой чалме. Шейх Саид пропустил Хлебникова и плешивого Ялчина внутрь сакли, но преградил путь Арашу.

- Нечего тебе тут делать!, - пробурчал Шейх, разворачивая Араша за плечи: - Мал еще! Кого это ты привел? Что за чужак?

- Это Урус Дервиш!, - стал торопливо объяснять Араш: - Мы его с дедом выловили в море! Я думал, что это Белый Дэв, но он всего лишь поэт! Махмуд бросил этого уруса в колодец на пустыре, а мы с Ялчином вытащили его оттуда!

- «Всего лишь поэт»!, - передразнил Шейх Саид мальчишку, и презрительно скривил лицо: - Поэты – это птенцы Всевышнего! Ты хорошо поступил, малыш, что спас божьего человека! А теперь иди домой, иначе твой дед Мустафа будет волноваться! Ну, прощай же! Прощай!

Шейх выставил Араша за дверь, что-то шепнул на ухо Фердовси, розовощекому юноше, обслуживавшему гостей. Тот исчез в темноте, и возвратился с подносом, наполненным едой и фруктами. Шейх жестом предложил Хлебникову присесть на ковер, расстеленный на полу сакли. Фердовси поставил перед ним поднос, и снова исчез, растворившись в многослойной темноте комнаты.

Хлебников опустился на ковер. Ялчин сел рядом с Хлебниковым, и без стеснений накинулся на еду. Шейх Саид достал из кармана кисет, и неспешно забил травой трубку, украшенную перламутровой головой чертика. Потом он долго молча рассматривал Хлебникова, посапывая, и выпуская из ноздрей струи дыма.

Хлебников не сразу заметил пристальный взгляд иранца. Не переставая рвать зубами мясо, он развязал мешок, и высыпал из него клочки бумаги. Вместе с бумагой на ковер выпал и томик «Одиссеи». Хлебников нашел среди мусора подобранную в колодце шахскую купюру, и протянул ее Шейху.

Шейх Саид поднял с пола иглу дикобраза. Начал внимательно ее рассматривать. Юродивый Ялчин перестал грызть кость, и с испугом переводил взгляд то на Хлебникова, то на Шейха Саида. Игла в руках у суфия его явно напугала.

- А это что у тебя?, - спросил Шейх по-персидски так просто, как будто был уверен, что урус его без труда поймет. Хлебников и в самом деле легко догадался, о чем спрашивает иранец, и ответил Шейху Саиду на его родном языке.

- Шеир! Шеир!, - Хлебников взял из рук Шейха иглу дикобраза, и поводил ей по воздуху: - Стихи!, - пояснил он по-русски: - Я этим пишу! Вот, смотри!

Хлебников макнул иглу дикобраза в пиалу со специями, что-то нацарапал на клочке бумаге.

Шейх Саид добродушно рассмеялся:

- О, стихи! Читай! Читай!

Хлебников угадал просьбу Шейха, и поднял с ковра измятый огрызок.

- Ночи запах – эти звезды

В ноздри буйные вдыхая,

Где вода легла на гвозди,

Говор пеной колыхая,

Ты пройдешь в чалме зеленой

Из засохнувшего сена –

Мой учитель опаленный,

Черный, как костра полено.

А другой придет на встречу,

Он устал, как весь Восток,

И в руке его замечу

Красный сорванный цветок.

Пока Хлебников читал стихи, Шейх Саид задумчиво перелистывал «Одиссею», с любопытством рассматривал иллюстрации. Иногда, когда Хлебникова совсем переставало быть слышно, Шейх Саид поднимал на него глаза под кустистыми бровями, и беззвучно шевелил губами. Когда урус закончил, Шейх Саид вложил денежную купюру между страниц книги, и вернул «Одиссею» Хлебникову.

- Для нас, мусульман, существует только одна книга – Коран! Но мы тут, в Иране, ценим поэзию, и уважаем поэтов! И я хочу преподнести подарок своему брату!

Шейх Саид снова подозвал Фердовси, что-то долго шептал ему на ухо, и юноша принес из соседней комнаты еще один поднос с ценными дарами: светло-голубую рубашку, штаны, пестрый халат, цветастые шерстяные носки с узорами, и войлочную шапку, похожую на православную митру. Фердовси помог Хлебникову переодеться.

Но и этого Шейху показалось мало, он снял с пальца перстень с голубым камнем, и протянул его Хлебникову. В довершение всего – протянул урусу трубку с головой чертика. Мечтательно запел суру из Корана «Идущий ночью»:

- Клянусь небом, и идущим ночью!

А что даст тебе знать,

Что такое идущий ночью?

Звезда пронизывающая.

Поистине, над всякой душой

Есть хранитель… -

Плешивый Ялчин начал вдруг безутешно плакать. Хлебников молча слушал пение Шейха, и кивал головой, как будто ему был понятен смысл коранической суры. Он надел на палец перстень, сделал несколько затяжек из трубки, и в глазах его мгновенно помутнело.

Внутри сакли кружились гибкие тени дервишей. Хлебников встал с ковра, и включился в тягучий мистический танец. Густые тени суфиев прыгали по стенам и по потолку, изламывались, и уводили Хлебникова вглубь завораживающего пространства памяти.

13. ВИЗИТ ИМАЖИНИСТОВ

Харьков. 1920 год. Весна. Мастерская художников, заваленная пыльными картинами и скульптурами. На белой стене танцуют тени растущих за окном деревьев. Хлебников сидел на грязном матрасе, и чинил сапог. На стене появились еще две вытянутые тени. В мастерскую вошли двое: Сергей Есенин и Анатолий Мариегоф. Есенин в меховой куртке, Мариенгоф в шикарном английском пальто.

- Нет, как вам это нравится?, - всплеснул руками Мариенгоф: - Сидит! Он сидит! Вот он наш Председатель Земного Шара! Все его почитатели собрались, дожидаются, томятся в городском театре, а наш Председатель сидит на матрасе, и беседует с клопами!

Хлебников поднялся с матраса, подошел к гостям, и протянул им руку с штиблетой. Мариенгоф энергично пожал дырявую подошву. Есенин ограничился приветственным взмахом руки.

- Стыд и срам, Велимир!, - согласился Есенин: - А ну, быстро собирайся! Все тебя заждались!

- Собираться?, - с испугом спросил Хлебников: - Куда?

- По пути все поймешь! Быстрее!, - Мариенгоф легко подтолкнул Хлебникова к двери.

- Не могу! Мне надо закончить кое-какие подсчеты! Никак не сходятся временные интервалы!, - взмолился Хлебников, пятясь назад, к матрасу, но наткнулся на неумолимого Есенина.

- Все передовые люди города собрались в театре, на церемонию коронации Председателя Земного Шара! А ты? Сидишь тут сычом… мух считаешь!, - Есенин шутливо вскинул на Хлебникова крестьянский кулак.

- Я не мух… Я… Закон Времени!, - попытался оправдаться Хлебников: - И потом, меня уже назначали… у Иванова! На Башне!

- Слышали! То была шутка!, - взвился Мариенгоф, размахивая руками: - Манжета Кузьмина! А теперь все по-настоящему! Да пошли уже! Ну, выметайся!

Мариенгоф схватил висящую на незаконченной скульптуре Ленина холщевую рясу. Вытолкнул Хлебникова из мастерской. Следом за ними широким шагом вышел Есенин.

14. КОЛЬЦО ПРЕДСЕДАТЕЛЯ

За кулисами Городского театра кипела привычная суета. Повсюду сновали артисты в восточных нарядах, размалеванные лубочным гримом, и по большей части пьяные. На головах у некоторых громоздились разноцветные тюрбаны. Хлебников, Есенин и Мариегоф в этой цветастой толпе смотрелись неуместно, как серые бревна в палисаднике. На литераторов никто не обращал внимания.

Мариенгоф поздоровался с артистом Борисом Глубоковским, и что-то украдкой шепнул ему на ухо. Артист улыбнулся, нырнул в гущу лицедеев, и через мгновение вынырнул из нее, держа в руках бутафорскую корону. Мариенгоф заметил на руке у Глубоковского перстень с круглым камнем:

- Бориска, одолжи перстенек!, - распорядился Мариенгоф, ухватывая Глубоковского за запястье: - Для эффекта!

- Это подарок одной барышни!, - артист безуспешно попытался выдернуть руку из цепких пальцев Мариенгофа: - Я не могу, Толя! Поймите!

- Да на время!, - обезоруживающе улыбался Мариенгоф, продолжая выкручивать артисту запястье: - Не жмись ты, куркуль!

Глубоковский неохотно снял с пальца перстень, и отдал его имажинисту. Мариенгоф лукаво подмигнул, и кивнул на Хлебникова, который все это время с испугом слушал выступление человека на сцене. Молодой поэт Иван Бездомный выкрикивал производственные стихи. В кулаке Бездомный сжимал картуз, и яростно потряхивал им над оцепеневшей публикой. Закончил поэт громогласным аккордом:

- Пусть выльется мира поллюция!

Да здравствует Революция!

Зал взорвался бешеными аплодисментами, хотя слово «поллюция» многими было услышано впервые. Над рядами хлопающих зрителей проплыло облако табачного дыма.

- Это что же, местные поэты?, - удивленно спросил Хлебников.

- Да это так, мелюзга!, - отмахнулся Есенин: - Чем-то же надо было занять трудящихся! Все ждали тебя!

- Ты лучше иди, Виктор, переоденься!, - предложил Мариенгоф: - Все должно быть впечатляюще! Грандиозно!

Мариенгоф увел Хлебникова в реквизиторскую комнату, а поэт Иван Бездомный, с достоинством поклонившись залу, удалился за кулисы. На сцене появился Глубоковский. Размахивая руками, он призвал зрителей к тишине, которая так и не наступила.

- А сейчас, товарищи, наконец, состоится то, ради чего мы все здесь собрались!, - торжественно объявил Глубоковский: - Сегодня будет избран Председатель Земного Шара! Собственно, кандидатура у нас только одна, другой и быть не может! Велимир Хлебников! Проведем формальное голосование! Прошу понять руки, товарищи! Кто «за»? Ну же, активнее, товарищи!

Над залом поднялась щетина рук. Заколосились оттопыренные пятерни. Доносились фривольные реплики, но на них никто внимания не обращал. Мариенгоф и Есенин за кулисами давились от смеха.

- Единогласно!, - рявкнул Глубоковский, как аукционист без молоточка: - Встречайте! Председатель Земного Шара! Хлебников!

На сцену под нестройное туше оркестрика, в холщевой рясе и босиком, вышел Хлебников. За ним почтенно последовали Есенин и Мариенгоф. Зал неистово зааплодировал знаменитым поэтам. Из дальних рядов раздался протяжный босяцкий свист.

- Веруешь ли ты, что человечество должно объединиться, и построить справедливое общество, без угнетателей и угнетенных?, - загробным голосом изрек Мариенгоф, вознося руки кверху.

- Верую!, - прошептал Хлебников, и опустил глаза долу.

- Виктор, говорите громче!, - сквозь зубы процедил Есенин: - Публика ни черта не слышит!

- Веруешь ли ты, что поэзия и труд приведут человечество к справедливости? Раз и навсегда избавят мир от невежества и рабства?, - церковно-певуче простонал Мариенгоф.

- Верую!, - еще тише, почти не размыкая губ, ответил Хлебников.

Мариенгоф водрузил на голову Хлебникова картонную корону, и преподнес ему перстень Глубоковского, как символ Земного Шара.

Хлебников надел перстень на палец, и поправил корону.

Борис Глубоковский с досадой посмотрел на амурный перстенек, и взмахнул руками:

- А сейчас Председатель Земного Шара прочитает нам свои стихи!, - объявил артист, приглашая Хлебникова на авансцену.

- Я ничего не буду читать после этих «поллюций»!, - с испугом произнес Хлебников, и попятился назад, ища выход за кулисы.

- Велимир, публика нас не поймет!, - попытался исправить положение Мариенгоф: - Вы без пяти минут Председатель ЗемШара, а уже капризничаете, как шансонетка! Нехорошо получается!

- Виктор, почитай!, - дружелюбно попросил Есенин: - Могут ведь и морду набить! Тут народ простой!

Хлебников категорически качнул головой, и шагнул к кулисам.

Внезапно на сцену вновь впорхнул Иван Бездомный. Глаза его искрились игривым азартом, молодой поэт налетел на Хлебникова:

- Нет, с коронами и царями мы покончили раз и навсегда!, - поэт сорвал с головы Хлебникова фальшивую корону, и отшвырнул ее в сторону: - Держи, Председатель! От сердца! От пролетарского сердца! Носи!

Иван Бездомный натянул на голову Председателя ЗемШара свой засаленный картуз, смачно поцеловал Хлебникова в губы, и так его обхватил объятиями, что у футуриста хрустнули позвонки.

Зал громыхнул братскими аплодисментами.

- Антракт!, - воспользовался удачным моментом Глубоковский: - Товарищи! Во втором отделении мы покажем театральную фантазию на поэму Пушкина «Золотой петушок»! Революционное прочтение избитой классики! Не расходитесь!

Занавес не без усилий закрылась под свист и овации публики. Бездомный метнулся за молоденькой актрисой. Глубоковский, утирая платком взмокший лоб, подобрался к Хлебникову.

- Велимир, снимай кольцо!, - артист раскрыл перед Хлебниковым ладонь с неопрятным платком.

Хлебников недоуменно посмотрел на Глубоковского, на Есенина, на Мариенгофа, и даже на поэта Ивана Бездомного, обольщавшего неопытную комедиантку, и спрятал окольцованную руку за спиной.

- Это… это… шар… символ шара… я… вот… меня… Есенин… в Председатели…

- Хватит дурачка из себя корчить! Отдай кольцо!, - насупился Глубоковский: - Ты что, не понял? Это все розыгрыш!

- Ну, брось, Виктор! Что с тобой?, - Есенин приобнял Хлебникова за плечи: - Мы ведь просто пошутили, брат! Что ты, в самом деле?

Хлебников невидящим взглядом посмотрел на Есенина. Его глаза наполнились слезами. Лицо Есенина растеклось в мутных пятнах…

…25 декабря 1925 года. Ленинград. Гостиница «Англетер». Сергей Есенин дописывает кровью последнее стихотворение, затем обрывает телефонный кабель, и перекидывает шнур через трубу отопления. Встает на чемодан, завязывает вокруг шеи петлю, и вешается. Из чемодана на пол высыпаются вещи…

Хлебников сел среди театрального реквизита, и заплакал.

Есенина куда—то проворно увел Мариенгоф.

Вокруг Хлебникова, не замечая плачущего поэта, суетились артисты в восточных одеяниях. Глубоковский выдернул с пальца Хлебникова кольцо, и этим втянул его в реальность из мира грез.

15. ЗВЕРСТВА БРИТАНЦЕВ

Хлебников медленно приходил в сознание после суфийского танца и выкуренного гашиша. В голове гудело и приплясывало эхо пережитого зикра. Обмякшее тело наполнялось кровью, и это причиняло острую боль. В голове гудело, как внутри отзвонившего колокола. В окно падали лучи утреннего солнца, заполняя комнату не столько светом, сколько пылью. Где-то вдалеке были слышны выстрелы и крики людей.

Над собою Хлебников увидел смуглое лицо сипая. Чалма на голове и экзотический наряд индуса поначалу навели его на мысль, что он все еще находится за кулисами театра, и над ним склонился артист харьковской труппы.

Индус стягивал с руки Хлебникова перстень, подаренный Шейхом Саидом, и что-то весело бормотал. К нему подбежали еще два сипая. Вместе они игриво сняли с Хлебникова халат, штаны и туфли, подаренные Шейхом. Хлебников снова остался в лохмотьях.

Внутри сакли Шейха Саида солдаты британской индийской армии переворачивали все верх дном. Одного из суфиев, попытавшегося оказать сопротивление, британцы застрелили, после чего кто-то из солдат саблей отсек мужчине голову.

Хлебникова выволокли нам улицу. Здесь происходил расстрел местных крестьян. Сипаи, раздевшие Хлебникова, присоединились к колонне солдат, выходивших из деревни. Кто-то прикладом толкнул Хлебникова к группе пленников, приговоренных к казни. Голосящие женщины и седобородые старики пытались отбить у колонизаторов своих родственников, но солдаты теснили людей штыками.

На холме стояла пушка, к стволу которой был привязан Шейх Саид. Перед пушкой с саблей наголо расхаживал британский офицер, и хриплым криком отдавал команды подчиненным сипаям.

Из толпы пленников к пушке вырвался плешивый Ялчин. Юродивый взвизгнул, и плюнул офицеру в лицо. Англичанин взмахнул саблей, но нанести удар ему помешал Фердовси. Ялчин с криками убежал за дома, и затерялся в переулках деревни. Офицер взмахнул саблей еще раз, и тело Фердовски с рассеченной головой упало к колесам лафета. Еще один взмах кавалерийской сабли, и пушка громыхнула глухим выстрелом. Хлебников отвернулся, чтобы не видеть казнь, но было уже поздно. Кровавые ошметки суфия разлетелись в разные стороны.

Толпа раийятов заголосила и застонала еще громче. За этими зверствами из-за повалившегося плетня наблюдал Араш. Мальчик беззвучно рыдал, кусая руку, чтобы не издать стон, вместе со всеми.

Внезапно в рядах британских солдат началась паника. Вдалеке послышались дробные пулеметные выстрелы. На пыльную улицу лихо выкатилась тачанка красноармейцев. За ней, вздымая копытами пыль, пронесся конный отряд. Англичане попытались вступить в перестрелку с большевиками, но их сопротивление было быстро подавлено. Разрозненные группки сипаев спасались бегством, но их настигали сверкающие казачьи шашки.

Персидские пленники, воспользовавшись моментом, разметались в разные стороны. Мюриды Шейха Саида ползали под пулями по земле, собирая куски разорванного тела своего учителя.

Хлебников спрятался от выстрелов внутри печки-тендыра. Накрыл себя сверху круглой деревянной крышкой.

К тендыру на гнедом коне подскакал красноармеец Омельченко.

- А ну, вылазь!, - весело приказал Омельченко: - Вылазь! Пока не запекли! Ты чей будешь?

Хлебников приподнял крышку. Выглянул из тендыра. Каракулевую кубанку на голове казака пересекала красная ленточка.

На лице Хлебникова растянулась счастливая улыбка.

16. ЭХСАНУЛЛА-ХАН

В накуренной комнате сидело несколько человек. Среди них Абдул Джабар, Эхсанулла-Хан Дустдар, Хайдар-Хан Аму-оглы и Саад-эд-Доуле. А также несколько русских боевых командиров ПерсАрмии. Стол был покрыт красной скатертью, за столом сидел телеграфист, и дробно щелкал телеграфным ключом на аппарате Морзе. Над аппаратом крутился рулон бумажной ленты.

Эхсанулла расхаживал по комнате, заложив руки за спину, и тихо наговаривал текст телеграммы. В кулаке он держал папиросу, и серый дым хвостиком тянулся за ним, и растворялся в воздухе.

- Товарищу Орджоникидзе!, - внушительно начал Эхсанулла: - Шахсевар наш! Точка! Потери незначительные! Враг разбит! Идем на Тегеран! Верим в нашу победу! Точка!

На мгновение он замолчал:

- И победу коммунизма во всей Персии!, - добавил комиссар после короткого раздумья: - Точка!

Эхсанулла затушил папиросу в пепельнице, вырезанной из панциря черепахи, и продолжил с прежней внушительностью:

- В кассе нет ни одного рубля! Точка! Мало людей! Точка! Срочно окажите помощь людьми, деньгами, медикаментами! Точка! Немедленно телеграфируйте ответ! Точка! Подпись – Эхсанулла!

Члены собрания одобрительно зашептались. Ответное послание вернулось почти мгновенно. Проскрежетал аппарат. Телеграфист оторвал ленточку с текстом, и заелозил глазками по буквам.

В комнате повисла напряженная тишина. Эхсанулла нетерпеливым жестом приказал телеграфисту читать вслух:

- Телеграмму приняли!, - сиплым голосом зачитал телеграфист: - Ответ: помощь оказать не можем! Из Москвы пришел приказ о срочном выводе ПерсАрмии! Поход на Тегеран Москвой не одобрен! Ревком требует возвращения в Решт! Разрешаем принять крайние меры! Орджоникидзе!

Эхсанулла раздраженно отпихнул стул. Выругался. В комнате поднялся гвалт. Почти все присутствующие были недовольны ответом Орджоникидзе. Но были и такие, кто понимающе отмалчивался.

- Теперь, после взятия Шахсевара, у нас только одна дорога – на Тегеран!, - Эхсанулла метался из угла в угол: - Как в Москве этого не понимают? Тут либо близорукость, либо предательство!

- Для наступления у нас недостаточно сил!, - возразил Абдул Джабар: - И ты не Искендер, чтобы с горсткой македонцев идти покорять Индию! Успокойся!

- Нужно брать Тегеран во что бы то ни стало!, - произнес Саад-эд-Доуле, все это время молчавший, и отстраненно сидевший на углу стола: - Возьмем Тегеран, убедим в своей силе народ!

Эхсанулла отошел в угол комнаты, достал из кармана небольшую склянку с порошком, высыпал порошок на внешнюю сторону ладони, и шумно втянул его в ноздри. Присутствующие на собрании командиры РККА неодобрительно переглянулись. Эхсанулла продолжил:

- Из Баку нам на помощь прибыло триста красноармейцев! Из Энзели пришли боеприпасы! В нашем распоряжении сейчас около трех тысяч человек! По пути к нам примкнет угнетенное крестьянство! Я верю не в силу оружия! Я верю в мудрость народа, и в силу победоносных идей Карла Маркса и Владимира Ильича Ленина!

Пламенную речь Эхсануллы прервал стук в дверь, которая сразу распахнулась. На пороге стоял Хлебников. Легко подталкивая пленника вперед себя, в комнату вошел казак Омельченко.

- Вот, задержан какой-то подозрительный тип!, - с доброй улыбкой доложил казак: - Говорит, из наших! Проверить бы!

- Не сейчас!, - отмахнулся Хайдар-Хан Аму-оглы, делавший какие-то записи в блокноте: - Ждите, товарищ!

Омельченко понимающе кивнул, сел на стул возле дверей. Поставил винтовку, прислонив ее к стене. Вытащил из галифе кисет с табаком, поискал глазами, нет ли в комнате ненужной бумаги. Хлебников встал рядом с казаком. Достал из кармана скомканный клочок со стихами, протянул его конвоиру.

- Благодарствую, братишка!, - Омельченко развернул бумагу, и нашел на ней кривые каракули. Прищуриваясь, прочитал:

- В ле-сах зо-ло-тых За-ра-тус-тры,

Где зе-лень ле-сов зла-то-ус-та!

Омельченко плюнул, и взялся мастерить самокрутку:

- Тьфу-ты, чертовщина! Тарабарщина!

Казак неторопливо разложил на смятой бумаге щепотку табака, свернул листок в трубочку, послюнявил, и закурил. Омельченко протянул цигарку Хлебникову, но тот отказался.

Жаркая дискуссия Абдул Джабара и Эхсануллы вспыхнула с новой силой. Саад-эд-Доуле внимательно слушал, но в споре участия не принимал. И не понятно было, о чем он думает, и чьей стороны придерживается.

- Я договорился с Кучек-Ханом! Он готов сотрудничать с Ревкомом!, - выдержанно приводил свои доводы Абдул Джабар: - Но о совместном движении на Тегеран не хочет и слышать!

- И ты ему веришь?, - выкрикивал Эхсанулла: - Кучек-Хан далек от революционных идеалов! Единственное, что его интересует, это его личная власть! Его нельзя оставлять в нашем тылу!

- Я видел!, - тихим голосом, лунатически вымолвил Хлебников: - Я видел его! Красивый человек!

В комнате вновь наступила тишина, на этот раз еще более тревожная. Эхсанулла впервые обратил внимание на доставленного арестанта, и подошел к Хлебникову. Омельченко поднялся со стула, спрятал за спиной дымящийся окурок.

- Кучек-Хана? Видел? Где?, - спросил Эхсанулла: - Он что, опять выбрался из своих лесов?

- Здесь, недалеко!, - Хлебников кивнул в сторону стола, накрытого красной скатертью: - Я помог написать письмо Ленину!

На лбу Эхсануллы вздулась вена. Рука потянулась к кобуре.

- Что? Ты помог этому бандиту написать Ленину?, - взревел Эхсанулла: - Идиот! Какие еще нужны доказательства?

Эхсануклла дерганными шагами вернулся к столу:

- Кучек-Хан ведет переговоры за нашей спиной!, - яростно взревел Эхсанулла: - Я говорил, что он – враг! Враг Революции!

- И все же до поры до времени с ним лучше ладить!, - Абдул Джабар погладил щетинистый подбородок: - Если Кучек-Хан выступит против нас сейчас, нам придется туго!

- Что было в письме?, - вкрадчиво спросил Саад-эд-Доуле.

Красноармейцы посмотрели на Хлебникова, но пленник не сразу понял, что от него ждут ответа. Казалось, он был занят какими-то своими мыслями. Казаку пришлось ткнуть арестованного в плечо.

- Это… собственно… было не письмо… скорее, телеграмма…

- Хватит!, - рявкнул Эхсанулла, и ударил кулаком по столу: - Мне все ясно! Это из-за тебя остановлен поход на Тегеран!

Эхсанулла резко повернулся к Омельченко, и отдал приказ:

- В расход! За пособничество контрреволюционерам!

- Пошли, братишка! Чего тянуть?, - казак спрятал цигарку в кулак. Взял в руку винтовку, и вывел Хлебникова из комнаты.

17. РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТРИБУНАЛ

Омельченко повел Хлебникова по дымящемуся полю. Повсюду были видны следы недавней перестрелки. Горящие телеги. В кислом дыму валялись трупы людей и лошадей. Омельченко посмотрел на сутулую спину Хлебникова, покорно идущего перед ним на расстрел, и вздохнул. Сплюнул. Докурил и выбросил цигарку.

- Ты не обессудь, браток!, - извинился Омельченко: - Приказ есть приказ! Сам понимаешь! Революционный трибунал!

Хлебников не ответил. Лишь еще глубже втянул шею в плечи.

Омельченко подвел Хлебникова к дымящейся телеге. Спрыгнул с боевого коня. Снял с плеча винтовку, и передернул затвор. Указал Хлебникову взмахом ствола, куда встать для удобства. Хлебников встал на указанное место.

В нескольких шагах от них порывом ветра рассеяло дым, и в черных клубах проявилась тонкая фигура. Посреди поля, усеянного трупами, стоял длинноволосый человек, и зарисовывал на ватмане, как красноармейцы и иранские крестьяне собирают изуродованные тела расстрелянных суфиев.

- Вот ведь, еще художник!, - криво улыбнулся Омельченко: - Нашел, что рисовать!

Хлебников повернулся в сторону, куда смотрел казак, и увидел своего приятеля по «Окнам РОСТа» Мечислава Доброковского. Вместе с Доброковским, 14 апреля 1921 года, на военном корабле «Курск», они прибыли в Персию из советского Баку.

- Мечислав!, - Хлебников взмахнул рукой: - Худога!

Доброковский обернулся на окрик, увидел Хлебникова, и побежал к нему мимо распластанных по земле человеческих тел.

- Велимир!, - крикнул Худога: - Куда ты пропал? Я всюду тебя искал!

- Мне нужно было попасть на остров Ашур-Ада!, - оправдывался Хлебников: - Это очень важно! Там будет моя резиденция!

Доброковский подбежал к другу, хотел его обнять, но казак Омельченко остановил художника штыком.

- Не балуй!, - предупредил казак: - Назад!

- А что здесь происходит?, - осекся Доброковский.

- Да так, расстреливают меня!, - спокойно объяснил Хлебников.

- Это штатный агитатор Политотдела!, - Доброковский попытался придать голосу медные нотки: - Прибыл из Баку для важной работы!

На Омельченко строгий тон Доброковского не произвел никакого впечатления:

- А ты кто такой будешь, мил человек?, - казак обмерил насмешливым взглядом тощую фигуру рисовальщика.

- Я – художник!, - с достоинством ответил Доброковский: - Лектор Персармии! Мечислав Доброковский!

- То-то я и вижу, что - художник!, - казак сплюнул сквозь широкую прорезь между зубами: - Много вас развелось, художников! Ничего не знаю, у меня приказ! Революционный трибунал! А если лектор, то должен понимать!

Омельченко штыком отогнал Доброковского в сторону. Вскинул винтовку.

На пыльную дорогу под крякающие сигналы клаксона выехал «Laurin-Klement». Внутри автомобиля сидел одетый в кожанку человек. На водителе, управляющем авто, красовался облегающий шлем и массивные очки против пыли. Доброковский метнулся под колеса автомобиля.

- Яков! Выручай!, - всплеснул руками Доброковский: - Блюмкин! Якуб-заде! Хлебникова расстреливают!

Яков Блюмкин хлопнул водителя по плечу, и тот остановил «Laurin-Klement»-а на обочине дороги. Военный комиссар быстро понял, в чем тут дело, и слабым голосом отдал приказ прекратить расстрел. На лице его были видны следы недавно перенесенной болезни тифом.

- Отставить! Расстрел отменяю! Это Хлебников! Это наш!, - для строгости Блюмкин привстал с сиденья, но долго так стоять сил у него не оказалось, и он снова рухнул на дно автомобиля.

Омельченко опустил винтовку, и перекрестился:

- Слава Тебе Господи! Ну и славно! Я ничего! Я и сам вижу, что «наш»!, - казак перебросил винтовку через плечо, сел на коня, и лениво поскакал в сторону деревни.

Яков Блюмкин взял у Доброковского рисунки, внимательно их изучил, и вернул художнику. Хлебников неподвижным взглядом смотрел на тела расстрелянных суфиев и крестьян.

- Хлебников!, - окликнул его Блюмкин: - А мы думали, что ты сгинул в этих райских кущах! Ты где шлялся?

- А что, разве британцы еще не убрались из Персии?, - задумчиво спросил Хлебников.

- Убрались!, - ответил Блюмкин, потирая лоб: - Вышвырнули мы их! Это какие-то черти заблудшие!

- За что они их?, - Хлебников кивнул на обезображенный труп старика с простреленной головой.

- За пособничество повстанцам! Те помогали Кучек-Хану!, - объяснил Блюмкин: - А попросту говоря – мародерствуют бриты!

- Методы англичан не меняются! Будь то Индия, Персия, или Афганистан!, - произнес Доброковский, убирая рисунки в потертую сумку: - А мы думали, брешет Верещагин! Думали, преувеличивает!

Яков Блюмкин еще раз хлопнул водителя по плечу, и тот завел рявкающий мотор автомобиля:

- Ну, садись, богема!, - махнул рукой комиссар: - Пока вас тут кто-нибудь не шлепнул за милую душу! Подвезу!

Хлебников и Доброковский уселись в автомобиль, и «Laurin-Klement» с рокотом унес их от места казни.

18. «ИНТЕРНАЦИОНАЛ»

В саду Насир-Хана происходило очередное застолье. Во главе стола, на месте, где некогда сидел Кучек-Хан, теперь восседал Эхсанулла. Рядом с ним сидел Саад-эд-Доуле, командующий армией.

Насир-Хан располагался по правую руку от почетного гостя. Стол делили командиры отрядов, красноармейцы Смирнов, Елисеев, Дублинский, Шахтахтинский, и местные жители, среди которых был заметен и Махмуд, зять Насир-Хана.

Яков Блюмкин, Доброковский и Хлебников сидели в ряду боевых товарищей. На Хлебникове была форма бойца РККА. Ему выдали винтовку Мосина. Не изменился лишь блуждающий взгляд поэта.

Под деревом, на пестром ковре, были усажены музыканты. В саду звучала приятная музыка. Домашний факир показывал гостям свои трюки: выплевывал изо рта огонь, глотал кинжалы, прокалывал себя насквозь острыми спицами. Сын Насир-Хана по обыкновению исполнял роль ассистента, всячески усиливая страдания фокусника, что очень веселило и его отца, и всех охмелевших гостей.

Возле собачьей конуры в траве улегся юродивый Ялчин. На нем красовалась остроносая буденовка с красной звездой и тельняшка, поверх которой были навешены цепи и амулеты от сглаза. Ялчин сидел в обнимку с собакой, давил у нее в шерсти блох, и хватал в воздухе назойливых мух и пчел. Поймав одну пчелу, Ялчин подошел к Хлебникову, и подарил ему свой драгоценный трофей.

Хлебников поднес к уху сомкнутые ладони Ялчина, прислушался к жужжанию в них пчелы, затем разжал ладони юродивого, и выпустил пчелку на свободу. На себе Хлебников встретил недобрый взгляд Махмуда, и простодушно улыбнулся ревнивцу. У Махмуда задергались брови и кадык, он прожигал русского испепеляющим взглядом.

- Наконец-то, дорогие гости!, - Насир-Хан размахивал рукой с кубком, в котором плескалось вино: - Мы вас так ждали! Этот бандит Кучек-Хан хотел всех убивать! Вот этого уруса я спас!

Насир-Хан указал на Хлебникова. Эхсанулла посмотрел на Насир-Хана, затем передвинул взгляд на Хлебникова. Достал из кармана табакерку с белым порошком. Высыпал порошок на тыльную сторону ладони, и втянул в ноздрю небольшую белую щепотку.

- У товарища поэта семь жизней!, - Эхсанулла вытер ноздри пальцами: - Мы его тоже чуть было не укокошили! Везунчик!

Гости за столом загоготали. Начали весело переговариваться, кивая на Хлебникова. Не улыбался лишь один ревнивый Махмуд.

Хлебников посмотрел на Эхсануллу. На лице комиссара играли тени от листьев деревьев. В сознании Хлебникова вспыхнули сцены из недалекого будущего командующего Персидской Красной Армии.

…15 октября 1938 года. На лице комиссара играют тени от подвешенной к потолку лампы в жестяном раструбе. В тусклом свете появляется обезображенное лицо Эхсануллы. Но теперь на нем нет улыбки. Лицо комиссара искорежено страхом и ожиданием выстрела. В замкнутом помещении раздается оглушительный хлопок…

- Это правда?, - Доброковский толкнул Хлебникова локтем: - Где ты видел Кучек-Хана? Это же персидский Махно!

В эту минуту факир прицепил к соскам пудовые гири, и плавно покачивал туловищем. Пярвиз ухватился за цепи, на которых эти гири были подвешены, и начал их весело тянуть, что только добавляло жути смертельному номеру.

- Мы встретились с Кучек-Ханом в этом саду!, - рассказывал Хлебников другу: - Чем-то я его разозлил! И правда, он меня едва не пристрелил! Насир-Хан взял меня на работу учителем, а потом меня бросили в колодец! Ха-ха! Вот этот персидский Отелло!

Хлебников указал на Махмуда. Ревнивый зять Насир-Хана холодно наблюдал за факиром, и его опасными выкрутасами с гирями.

- Понятно!, - сказал Доброковский, и посмотрел на Махмуда.

- А разве Кучек-Хан не наш союзник?, - спросил Хлебников.

- Теперь нет!, - ответил Доброковский: - Они перегрызлись с Эхсануллой! Пока что Кучек-Хан держит нейтралитет! Но доверия к нему нет! Как и к Эхсанулле! А этот вот, видишь, хмурый сидит: Саад-эд-Доуле! Тоже себе на уме! Явно что-то замышляет!

Доброковский показал на человека, отрешенно сидевшего за столом. Его клинообразную бородку и виски прочерчивала седина.

Факир закончил выступление, и, кланяясь, отошел к музыкантам. Красноармейцы проводили его радушными аплодисментами. Бойцы РККА пребывали в хорошем настроении. Дорвавшиеся после изнурительных походов до отменной еды, красноармейцы шумно разговаривали, шутили, и неумеренно выпивали. Эхсануллла постучал ложкой по серебряному подносу с едой, и дождался, пока все умолкнут:

- Товарищи!, - начал Эхсанулла с революционным пафосом: - Скоро всем притеснителям трудового народа наступит конец! В Тегеране мы поставим Резе-Хану, который мечтает стать шахом – сокрушительный мат! За товарища Ленина! Ура!

- Ура!, - грянули гости. Выпили. Общее веселье прервал Яков Блюмкин:

- Москва категорически против похода на Тегеран!, - медленно проговорил Блюмкин: - Соотношение сил несоизмеримо! А помощи прислать мы не можем! Слишком много дел у РККА на Западе, и на Дальнем Востоке! Ситуация крайне тревожная!

- Я возьму Тегеран, чего бы мне это ни стоило!, - Эхсанулла ударил кулаком по столу: - С Москвой, или без Москвы!

- Опасный авантюризм!, - спокойно ответил Блюмкин: - Завтра я отбываю в Баку! Буду говорить с Орджоникидзе!

Эхсанулла побледнел, попытался улыбнуться, и дрожащей рукой поднял кубок с вином:

- Не стоит нам, большевикам, спорить из-за какого-то шаха!, - Эхсанулла дробно хохотнул: - В конце концов, цель у нас у всех одна – мировой коммунизм! Споемте, товарищи!

И Эхсанулла затянул неожиданно-высоким голосом:

- Вставай, проклятьем заклейменный!

Весь мир, голодных и рабов…

Все красноармейцы поднялись со своих мест. В персидском саду грозным хором загремел «Интернационал». Музыканты принялись подыгрывать красноармейцам в восточной манере.

Хлебников встретился взглядом с Яковом Блюмкиным. Блюмкин в хоре бойцов Красной Армии пел революционный гимн. Перед глазами Хлебникова снова вспыхнуло мерцающее облако предзнаменований.

…1929 год. Декабрь. Яков Блюмкин стоит на коленях перед выщербленной стеной. На его голове грязная повязка. Блюмкин срывает повязку. Медленно поднимается на ноги. Кровавым ртом выкрикивает команду расстрельной тройке:

- По революции, пли! Приказываю! Пли!, - командует Блюмкин, и начинает петь сдавленным голосом «Интернационал»: - Вставай… проклятьем… заклейменный… Весь мир… голодных… и рабов…

Песню обрывают выстрелы расстрельной бригады…

Внезапно в саду Насир-Хана случился переполох. Доброковский заметил, что Махмуд во время исполнения гимна сидит, и презрительно оглядывает поющих бойцов. Доброковский схватил со стола арбуз, и изо всех сил расколол его о голову ревнивого зятя Насир-Хана.

- Всем стоять, когда звучит «Интернационал»!, - не своим голосом заорал интеллигентный Доброковский: - Секир башка!

Махмуд взялся было за кобуру, но к нему подлетел Насир-Хан, одернул обезумевшего зятя за руку, и попытался перевести все в шутку:

- Урус пьян!, - натужно осклабился хозяин застолья: - Зачем обижаться? Урус немного выпил!

Махмуд сверкал глазами. Его голова и кафтан были забрызганы арбузной мякотью. Насир-Хан увел зятя в дом. Гости Насир-Хана начали расходиться с хмурыми лицами. Красноармейцы гоготали на все голоса. Хлебников оттащил Доброковского к воротам сада.

Эхсанулла и бойцы РККА отошли от стола, и, переговариваясь, направились к лошадям. Блюмкин пошел к авто. Юродивый Ялчин, подбрасывая вверх буденовку, проводил его до «Laurin-Klement»-а, и на прощание протянул комиссару засохшую ласточку. От такого щедрого подарка Якову Блюмкину пришлось отказаться.

Отряд красноармейцев поскакал прочь от дома Насир-Хана.

- Это ему за колодец!, - Доброковский подмигнул Хлебникову: - Не станет впредь обижать русских поэтов!

В окне ханского дома Хлебников заметил красавицу Наргиз. Его взгляд в последний раз встретился со взглядом персиянки.

19. КАК ПО РЕЧКЕ ПО ИРАНУ

Хлебников и Доброковский шли вдоль реки Сефидрут. В зеленой воде плескалась рыба, суетливо барахталась в отраженных облаках.

Хлебников подошел к кромке берега. Долго смотрел на бьющихся рыб, и шевелил пересохшими губами. Поток медленно уносил мириады мелких икринок.

- Судаки икру мечут! Смотри!, - подозвал он Доброковского.

- А вот мы их сейчас почешем!, - Доброковский скинул с плеча винтовку, прицелился в кишащий в воде нерест, и выстрелил.

Пуля рикошетом отлетела от скользкого камня.

- Нет, так их не достать!, - Хлебников сел на прибрежный валун, снял с ног армейские обмотки, и вошел в воду.

Прицелился в рыбу из винтовки, и выстрелил.

- Ноги себе не прострели!, - засмеялся Доброковский, следуя примеру друга, он тоже разулся, и вошел в реку.

Хлебников запел тихим голосом:

- Как по речке по Ирану,

По его зеленым струям,

По его глубоким сваям,

Сладкой около воды,

Ходят двое чудаков,

Да стреляют судаков.

Они целят рыбе в лоб,

Стой, голубушка, стоп!

Друзья отдалились от оставленных на берегу обмоток. Стреляли в рыбу, и смеялись. В небе над ними с ревом пролетел аэроплан.

- Смотри! Откуда он здесь?, - Доброковский показал винтовкой на воздушный аппарат.

Из аэроплана посыпались глухие хлопки пулеметных выстрелов. Рядом с Хлебниковым воду прорезала полоса от пуль.

- Бежим! Это враг!, - Доброковский схватил Хлебникова за руку, и потащил к берегу.

Хлебников и Доброковский выбежали из реки, и спрятались за деревьями. Аэроплан пролетел над ними в сторону гор. Обмотки красноармейцев смыло волной, и унесло вниз по реке.

20. БАЙРАМ ТРУДА

На улицах Решта были вывешены транспаранты. На красном кумаче змеились надписи на русском и на фарси. На плакатах в стиле «ОКОН РОСТ»-а был изображен герой иранского эпоса Кавэ-Кузнец, разбивающий молотом оковы феодализма. Внизу плаката размашисто кривилась надпись «Байрам Труда». Так в Реште отмечали первый советский Новруз Байрам, зороастрийский праздник прихода весны.

Бойцы Персармии вышли на демонстрацию, встречаемые радостными криками крестьян. На улицах, освещенных цветными фонариками и кострами, пели и танцевали под визгливую музыку толпы персов. Им вторили песни и пляски матросов под гармошку. Дети с криками прыгали через костры. В широких ханских дворцах на вертелах крутились массивные туши быков. Все желающие дехкане подходили к прожаренным тушам, и получали свой кусок мяса.

Все чайханы и лавки были распахнуты. Повсюду разливалось шумное народное гуляние.

Хлебников и Доброковский сидели в уличной чайхане, пили из грушевидных стаканов чай, и курили гашиш. Доброковский рисовал иранцев, и те расплачивались с ним мелкими монетками. Все деньги Доброковский отдавал чайханщику да гашиш, крепкий чай, еду и водку.

Мимо чайханы двигался поток демонстрантов. Над головами людей развивались красные флаги.

Хлебников вдохновенно импровизировал:

- Адам за Адамом!

Проходят толпой

На праздник Байрама

Словесной игрой!

Несут виденье алое

Вдоль улицы знаменщики,

Воспряньте, все усталые!

- Эхсанулла собирается идти на Тегеран!, - покуривая трубку, перебил его Доброковский: - Полное безумие, но красиво! В какое интересное время мы живем! Повсюду безумие и красота!

- А я бы пошел с Красной Армией и к Гангу!, - признался Хлебников: - Хочется дойти до медных небес, до которых Александр Македонский дошел у Кузьмина!

- Нет, это не для меня!, - Доброковский хлебнул горячего чая из армуды, и поморщился, обожгло язык: - Хочу в Россию! Что это за праздник? Ни одной женщины на улице! Одни бородачи!

- Древние умели высекать огонь из магических чисел и букв!, - вздохнул Хлебников: - Любовь их была – воистину дар небес! А современный человек открыл электричество, радио, полетел по воздуху, а любовь утерял! Время интересное, ты прав, в нем много идей, много безумия, много красоты, но мало любви!

Из толпы демонстрантов, размахивал мешком со стихами, выбежал Араш. Мальчик подбежал к чайхане, и бросил мешок перед поэтом:

- Урус Дервиш! Вот твой мешок с заклинаниями!, - выпалил Араш на фарси: - Ты оставил его в доме Шейха Саида! Я его сберег!

Хлебников развязал мешок, вытащил из него ворох измятых кусочков бумаги. Среди обрывков со стихами оказалась и шахская купюра, подобранная им в колодце. Хлебников отдал купюру Арашу.

Доброковский усадил мальчишку на топчан перед собой, и начал рисовать. Араш замер в неподвижной позе, как перед фотокамерой. Быстро закончив портрет, Доброковский протянул мальчику рисунок, и угостил его лепешкой с маком. Араш рванулся за отдаляющейся колонной демонстрантов, в которой шел и его дед Мустафа.

- Дедушка! Это деньги!, - Араш отдал старику шахскую купюру, и половину лепешки: - Мне дал их Урус Дервиш! А это – я!

- Слава Аллаху! Теперь мы починим нашу лодку!, - Мустафа посмотрел на портрет, нарисованный Доброковским, нашел глазами Хлебникова, и с благодарностью кивнул ему седой головой.

Толпа с транспарантами сворачивала за угол мечети.

- А у тебя повсюду друзья!, - улыбнулся Доброковский: - Славный мальчуган! А это кто, его дедушка?

- Это рыбаки!, - ответил Хлебников: - Я хотел плыть с ними на остров Ашур-Ада! Но вместо этого оказался в саду у Насир-Хана!

На топчан перед Доброковским уселся разносчик щербета. Рябой перс величаво насупился для рисунка. В качестве оплаты дехканин отдал Доброковскому добрую головку терьяка.

Доброковский размял терьяк в трубке, раскурил ее, и передал Хлебникову. Хлебников начал со свистом, посапывая, посасывать тонкую трубку с терьяком. Выпустил из носа кольцо дыма.

- А для чего ты потащился на этот треклятый остров?, - спросил Доброковский, набрасывая на ватмане покрытое оспинами лицо перса: - Что там, зарыты сокровища капитана Флинта?

- Нет, все свои сокровища я ношу с собой!, - Хлебников погладил грязный мешок: - Тут больше сокровищ, чем у Флинта! Все мои записи, все мои заметки! Все здесь, все цело! Спасибо этому мальчишке!

Хлебников вытащил из мешка клочки бумаги, испещренные какими-то вычислениями. Показал свои черновики Доброковскому:

- Я вычислил координаты пересечения медиан двух треугольников, обозначающих дельты великих рек!, - с энтузиазмом разъяснял Хлебников: - Происходит замена центров Запада на центры Востока! Наступает новый виток различных цивилизаций! В моих вычислениях дельта Нила переходит в дельту Волги! Москва переносится в окрестности Мекки, Рим совпадает с Кабулом, а остров Ашур-Ада приводит нас к берегам Пелопоннеса! Это идеальное место для моей будущей резиденции, как Председателя Земного Шара!

- Ну, теперь все понятно!, - развел руками Доброковский: - Почему ты мне раньше не объяснил? Ну, и как ты собираешься преобразовывать этот мир, товарищ Председатель ЗемШара?

Доброковский отдал разносчику щербета рисунок, лицо дехканина расплылось в улыбке. Иранец налил в стаканы Доброковскому и Хлебникову розовый напиток, и отошел от чайханы, показывая свой портрет всем встречным людям. Его обступила группа единоверцев.

- Мировую войну нужно закончить совместным полетом на луну!, - горячился Хлебников: - Нужно учредить общий письменный язык! Я создал звездную азбуку, и цветную речь! Нужно ввести обезьян в семью человека! Дать им некоторые гражданские права! Чистые законы Времени найдены мною в Баку, в стране огней, в 20-м году! Я нашел ключ к Часам Человечества, и стал его Часовщиком! Я изобрел формулу, как предугадывать будущее Человечества! Мир отныне не будет прежним!

Хлебников еще раз затянулся из трубки. Внутри стакана бликами от факелов играл щербет. В стакан залетела пчела. Увязла тонкими лапками, пытаясь оторваться от липкой поверхности, и снова взлететь, но от этого пчела еще больше вязла в розовой влаге.

Хлебников потянулся к пчеле, чтобы ее освободить, но внезапно опрокинулся в вязкое пространство воспоминаний.

21. СОЮЗ ДИОНИСА И АППОЛОНА

Баку. 1920 год. Внутри стакана барахталась пчела. Вахтерша Баба Нюра суховатыми пальцами вытащила пчелу из стакана, и отшвырнула ее в сторону. Вытерла пальцы о заляпанный фартук.

Строгая вахтерша сидела в застекленной будке (напоминавшей стакан) на входе в Университет, и проверяла пропуска у всех подозрительных лиц. Для Бабы Нюры все лица были подозрительны. Мимо проносились студенты, степенно проходили профессора, все они покорно показывали Бабе Нюре «корочки», и только после этого поднимались по лестнице к аудиториям. Без документов Баба Нюра никого в Университет не пропускала. Таков был ее принцип.

Внезапно среди студентов показалось еще одно «подозрительное лицо». Принадлежало оно Хлебникову.

- Куды, куды, милок?, - взметнулась Баба Нюра, колючим кустом вырастая на пути у Хлебникова: - Здесь не богадельня! Пропуск!

- Мне к Вячеславу Иванову!, - попытался оправдаться Хлебников: - Я его ученик! Я – поэт! Моя фамилия Хлебников!

Но фамилия Председателя Земного Шара ни о чем Бабе Нюре не говорила, а его внешний вид, безумный взгляд и отсутствие «корочки» вызывали подозрение, - вахтерша усилила оборону:

- Ничего не знаю!, - отрезала вахтерша, и надавила на Хлебникова упругим плечом: - Без «корочки» не пропущу! Порядок!

По счастью этот разговор услышала веснушчатая девушка, шедшая на занятия вместе с подругами. Студентка подлетела к Хлебникову, и взяла его за руку, от чего уши и щеки поэта покрылись пунцовой краской.

- Вы Хлебников? Правда? Тот самый? Футурист?, - защебетала студентка: - Вячеслав Иванович нам много рассказывал о поэтах, посещавших «Башню» на Таврической! Вас вспоминал не единожды, Блока, многих! Здесь был Маяковский! Читал нам стихи! Может быть, и вы нам что-нибудь прочитаете? Из нового!

Девушка подвела Хлебникова к стеклянному стакану, из которого строго надзирала неумолимая вахтерша.

- Бабанька Нюра!, - ласково обратилась к Церберу студентка: - Что вы человека обижаете? Это друг профессора Вячеслава Иванова, из Петербурга! Поэт! Известная личность! Футурист!

- Ну, ежели так, - неохотно оттаяла Баба Нюра, испугавшись незнакомого слова: - Пущай идеть, голубчик! Нешто мы не люди, нешто мы не понимаем? Поэт! То-то и выглядит как бродяга!

Веснушчатая девушка и Хлебников вошли в здание Университета, начали подниматься вверх по широкой лестнице. Мимо них шумными группками спешили кто-вверх-кто-вниз взъерошенные студенты.

- Меня Анна зовут!, - девушка протянула Хлебникову руку.

- Велимир!, - неуверенно отозвался Хлебников.

- Я знаю!, - засмеялась Анна: - А вот и профессор!

Хлебников и Анна Арсентьева подошли к аудитории. По длинному коридору им навстречу, рассеянно здороваясь со студентами, шел Вячеслав Иванов. Трескуче зазвенел звонок на занятия.

Заметив Хлебникова, и не сразу его узнав, Иванов изменился в лице. Широкая улыбка расплылась по лицу «мистагога русского символизма», «Вячеслава Великолепного», «светоносного Эль-Руми».

- Вячеслав Иванович, к вам гость из Петрограда!, - Анна подвела Хлебникова к профессору.

- Хлебников!, - всплеснул руками Иванов: - Какими судьбами? Как давно вы в Баку?

- Несколько дней, как прибыл!, - в ответ улыбнулся Хлебников: - Работаю агитатором в «РОСТЕ»!

- Вам в Баку понравится!, - заключил Иванов: - В Баку все дышит поэзией! Я здесь благодаря Луначарскому! И не жалею! Здесь идет живая культурная жизнь, нужная для России! И к тому же вкусные фрукты! Пишу небольшой этюд: «Дионис и Предионисийство»! Возможно, это станет темой моей диссертации! А вы? Что пишете, чем дышите? Все так же, в трещине времен?

- Пишу что-то!, - смутился Хлебников: - Но больше всего, вы правы, меня интересует Закон Времени! Над ним сейчас и бьюсь! Открытие Закона Времени изменит ход Истории! Мир изменится!

- Помню, помню ваши предсказания!, - Вячеслав Иванов приобнял Хлебникова за плечи: - Странным образом все сбывается! Вы меня иногда пугаете, Хлебников! Вы ведь и Революцию предрекли!

- Вячеслав Иванович, позвольте поприсутствовать на лекции!, - попросил Хлебников, уходя от начатого разговора.

- Безусловно!, - воодушевился профессор: - Сегодня и тема вам близкая! «Дионисийское начало поэзии»! Вы ведь у нас тоже шаман и авгур, хотя и работаете агитатором в «РОСТЕ»! Проходите!

Иванов, Хлебников и Анна вошли в аудиторию. Студенты при их появлении встали из-за парт. Профессор попросил класс садиться, положил на стол портфель, вынул из него ворох бумаг. Затем из графина налил себе в стакан воды. Выпил.

- Товарищи!, - высоким голосом объявил Иванов: - Позвольте представить вам известного поэта, друга Маяковского, футуриста, или как он сам себя называет «будетлянина», Велимира Хлебникова!

Сегодня товарищ Хлебников будет нашим гостем!

Раздались громкие аплодисменты. Хлебников неловко поклонился, сел рядом с Анной за переднюю парту. Вячеслав Иванов начал читать лекцию о «Дионисийском начале поэзии»:

- Фридрих Ницше полагал, что возрождение культуры, заявленное Эпохой Ренессанса, но до конца ею не осуществленное, может быть достигнуто новейшим романтизмом путем союза Диониса и Аполлона, хаоса искусства и ясности науки, скепсиса и страсти… -

Анна искоса посмотрела на соседа по парте. Нечаянно коснулась руки Хлебникова своей рукой. Хлебников отвернулся к окну.

За окном по булыжной мостовой проезжал фаэтон.

22. ОБЕЗЬЯНИЙ ХЛЕБ

По Николаевской улице, названной так в честь императора Николая Первого, катился фаэтон. За ним бежали чумазые продавцы газет. Размахивая измятыми передовицами, голосистые мальчишки выкрикивали заголовки статей.

- В Александрополе намечается подписание мирного договора между Турцией и Арменией! Войска Врангеля выбиты из Крыма! «Черный барон» разбит!, - оповещали звонкие голоса босяков.

Из фаэтона высунулся человек в национальной одежде, с четками в руках, и каракулевой папахой на голове. Подозвав одного из подростков, бек всучил ему несколько монет, и, забрав газету, скрылся за откидным навесом фаэтона. Мальчишки побежали дальше.

Хлебников и Анна шли под балконами, заросшими виноградником и плющом. В одном окне звучало пианино, кто-то разучивал гаммы.

- Ах, как мне надоело это смутное время, эта бесконечная политика!, - вздохнула Анна: - Под британцами здесь было просто отвратительно! Первое, что сделали англичане, оказавшись в Баку, это открыли бордели, игорные дома, и поставили две виселицы на центральной площади города. Пьяные английские офицеры веселились тем, что, под смех проституток, с балконов стреляли по прохожим.

Хлебников шел молча, иногда касаясь Анны плечом. Мимо прошла старушка в черной парандже. Ветер трепал ее траурный покров. За старухой шла веселая компания людей разных национальностей.

- А при их уходе дошло до фарса!, - продолжала Анна: - Бриты тут массово переженились на местных красавицах, и при отъезде посадили всех своих временных жен в отдельный вагон, который не был прицеплен к основному составу! Так поезд с английскими мужьями и ушел восвояси! На глазах у родственников, провожавших этих несчастных обманутых женщин! Генерал Томсон с местными не церемонился!

По покатой улице бодрым шагом прошла колонна красноармейцев. Проскакал отряд всадников в буденовках, и с красными звездами на лбу. Тощий конь протащил трехдюймовую пушку на лафете.

- Про вас ходят странные слухи!, - сменила вдруг тему Анна: - Это правда, что вы стрелялись с Мандельштамом?

- До выстрелов дело не дошло!, - с улыбкой ответил Хлебников: - Никто из нас не захотел стать вторым Дантесом! Я удивлен, что здесь, в Баку, так хорошо знакомы со столичными сплетнями!

- Ну, мы в Баку всего полгода!, - Анна пнула ногой валявшийся на земле круглый экзотический плод, завезенный в Баку из Индии, который местные прозвали «обезьяним хлебом»: - Отец нашел место инженера на нефтяных промыслах! Ну, мы и перебрались в Баку! Здесь теплее, и сытнее, чем в нашей Северной Пальмире! Мой брат был знаком с Ивановым, частенько посещал его знаменитую «Башню»! Он знает много баек о наших поэтах!

- А откуда вы знаете, что творили английские оккупанты?, - Хлебников поднял с земли зеленый шар, повертел его в руках, принюхался к липкому запаху, и отбросил экзотический плод в сторону.

- У меня много подруг среди татарок, они все видели своими глазами!, - Анна взглянула на Хлебникова с легкой укоризной. Но обида длилась не долго, Анна улыбнулась, и взяла поэта под руку.

Хлебников и Анна прошли под крепостными воротами, и оказались в Ичери Шехер. Узкие кривые улочки Старого Города разбегались во все стороны, как перепуганные газели. Голые по пояс люди варили кир в черных котлах. На стенах домов и на земле сушились пестрые апшеронские ковры. Шумная детвора носилась по пыльным закоулкам, швыряя камнями в облезлых собак. С покосившегося минарета кричал голосистый муэдзин. Из каждого закутка поблескивали пристальные взгляды татар. Все это напоминало далекий мираж, выплывший из средневековья.

Пропетляв по азиатскому лабиринту, Хлебников и Анна прошли несколько кварталов, пока не вышли к зданиям европейского типа.

- Ну, вот мы и пришли!, - Анна остановилась около дома с вензелем над дверью: - А ведь у меня сегодня День Рождения! Зайдемте? Будут только самые близкие люди!

Хлебников смущенно замялся, но Анна, не дав ему опомниться, уверенно ввела поэта в прохладный парадный подъезд. За дверями Анна резко развернулась к Хлебникову, и поцеловала его в губы. Отбежала от остолбеневшего футуриста вверх по парадной лестнице.

Хлебников обреченно побрел за ней следом.

23. БЕЛОГВАРДЕЙЦЫ

Анна взбежала на второй этаж, и остановилась перед дверью с резными филенками. С недоумением оглянулась на Хлебникова. Дверь была приоткрыта, из-за нее доносились голоса, и был слышен плач матери.

Анна вошла в квартиру, прошла мимо гостиной, в которой стоял уставленный посудой и бутылками праздничный стол. В соседней комнате ее мать, Прасковья Мироновна, и отец, Никифор Иванович Арсентьев, сидели кровати. Мать плакала, утирала платком слезы, супруг обнимал ее за плечи, пытаясь успокоить. В углу комнаты за ширмой переодевались два офицера. Их сын Андрей Арсентьев, и его приятель Виталий Онучев.

- Крым пал! Врангель разбит!, - возбужденно рассказывал Андрей: - Чудовищные потери! Нам с трудом удалось выбраться из этого ада! Но Петр Николаевич не оставит борьбу с большевиками! Нас он отправил с посланием в Тегеран! Вы тоже немедленно бегите! Мы встретимся в Константинополе!

Андрей снял белогвардейский китель, сменил запачканную кровью рубашку. Заправляя рубашку в брюки, вышел из-за ширмы, и подошел к родителям. Мать громко всхлипнула.

- Что это, сынок? Ты ранен?, - Прасковья Мироновна заметила перебинтованную руку сына: - Позволь я поменяю повязку!

- Оставьте маменька! Это царапина!, - Андрей надел поверх рубашки замшевый пиджак: - Вам никак нельзя здесь оставаться! Отправляйтесь в Константинополь, вся белая гвардия сейчас там!

Андрей приблизился к матери, и поцеловал ей руку.

- Но я только что получил новое место!, - негодовал Никифор Иванович: - Впервые за долгое время мы перестали голодать! Анна поступила в Университет! Неужели нам опять нужно скитаться?

Из-за ширмы вышел Виталий Онучев. На его лице темнел шрам. Офицер накинул китель, спрятал за ремнем револьвер. При виде оружия Прасковья Мироновна громко всхлипнула еще раз, и прикрыла глаза платком. Никифор Иванович крепче прижал к себе супругу.

- Рано или поздно станет известно, что ваш сын воевал на стороне Белого Движения, и большевики вам этого не простят!, - деловито предупредил Онучев, и закурил: - Вам надо бежать в Турцию, в Иран! Куда угодно! И оттуда переберетесь в Европу!

- Подумайте об Анне! Отец! Что ждет ее при Советах?, - Андрей положил руку на плечо Никифора Ивановича. Отец вздрогнул.

В этот момент, прерывая разговор брата с родителями, вбежала в комнату Анна. Накинулась на Андрея в слезах:

- Андрюша! Ты приехал! Слава Богу! Живой!, - Анна прижалась к брату, и стала целовать его руки, лицо. Андрей обнял сестру.

Внезапно взгляд офицера наткнулся на сутуловатую фигуру в дверях. Андрей приблизил руку к спрятанному револьверу.

- Это Хлебников! Поэт!, - пояснила Анна, заметив изменившийся взгляд брата: - Виктор Владимирович проводил меня домой из Университета! Что с тобой?

- Как же, как же, помню!, - Андрей отстранил сестру, шагнул в сторону Хлебникова: - Юродивый! Виделись в «Башне» Иванова! Не припоминаете?

- Вот эти горлопаны и довели Россию до краха! Все зло от них!, - Виталий Онучев с ненавистью посмотрел на Хлебникова: - Замарали русский язык своей ересью! Фу-ту-рис-ты!

- Вон отсюда! Хам!, - истерично закричал Андрей, и набросился на Хлебникова с кулаками: - Пристрелю! Гадина!

- Андрюша – нет!, - вскрикнула Анна, пытаясь удержать брата за руку. Но Андрей одернул руку, схватил гостя за воротник, и грубо выпихнул из комнаты. К нему присоединился Онучев. Вместе они доволокли Хлебникова до входной двери, и пинками спустили с лестницы. Поэт кубарем покатился по ступенькам.

Оказавшись на нижней площадке подъезда, Хлебников поднялся на ноги. Потирая ушибленные бока, вышел на улицу.

- Он все слышал, этот юродивый!, - сквозь зубы прошептал Виталий Онучев: - Его нельзя отпускать живым!

Белогвардеец достал револьвер, и сбежал с лестницы следом за поэтом. Анна, стоявшая в дверях, услышала его последние слова, и начала сдавленно плакать. Андрей обнял сестру за плечи, и завел в квартиру. Оглянулся на лестничный пролет. Бесшумно прикрыл за собою дверь с резными филенками.