Уровень воды. Книга 2

Глава 1

Вода была нашей тюрьмой. Пустыня станет нашим чистилищем.

Спуск начался на рассвете. Андрей стоял у края провала и смотрел вниз. Кяризы — так назвала их старейшина чародеев. Древние водоводы, построенные ещё до Катаклизма, когда мир был целым, а люди не прятались на атоллах.

— Страшно? — спросил Серёга, останавливаясь рядом.

Андрей не ответил. Он глубоко вдохнул воздух , будто пробуя его на вкус. Ему показалось, что он почувствовал запах ржавчины. Той самой ржавчины, которой пахли нижние палубы «Совета», когда насосы не справлялись и уровень воды поднимался.

— Нет, — сказал он наконец. — Не страшно. Просто как то странно.

— Что именно?

— Там, — Андрей кивнул в темноту, — пахнет как дома.

Серёга хмыкнул, но ничего не ответил.

Андрей вдруг замер, прислушиваясь к собственным словам: «Как дома». Он сказал это и только потом осознал смысл. Дом, тот самый «Совет», который он проклинал, из которого он хотел убежать, от которого уплыл на восток, прочь, к суше.

Он усмехнулся про себя. Суша не стала ему домом. Она была надеждой, путём, испытанием — но не домом. А домом навсегда осталась коробка ржавого ледокола, застрявшего в каменных рифах. И это было странно, почти стыдно — признаться себе в этом сейчас, когда «Совет» сгорел.

— Ты чего? — спросил Серёга, заметив его взгляд.

— Ничего, — ответил Андрей. — Просто понял кое-что.

— Что именно?

— Что я скучаю по «Совету».

Серёга долго молчал, а потом кивнул — без слов, понимая. Он стоял, опираясь на палку — нога после ранения ещё давала о себе знать, хотя чародеи и поставили его на ноги своими мазями и отварами.

Павел стоял чуть поодаль, держа за руку Мальчика. Тот, как всегда, молчал, но глаза его были устремлены в провал, и в них не было ни страха, ни любопытства. Только сосредоточенное, почти взрослое внимание.

Старейшина чародеев, пришедшая проводить их, стояла рядом с ними, у самого края, опираясь на посох с синим кристаллом. Свет от него падал на её лицо, делая морщины ещё глубже, а глаза старше.

— Кяризы примут вас, — сказала она негромко. — Но запомните: в темноте не смотрите в воду, что течёт внизу. В ней живут забытые сны. И не шумите. Звук в этих ходах живёт своей жизнью — он может уйти вперёд и разбудить то, что спит.

— Что там может спать? — спросил Серёга. — Под землёй, на такой глубине?

Старейшина посмотрела на него строгим взглядом.

— То, что старше Катаклизма, — ответила она. — То, что люди построили, но не смогли контролировать. А теперь идите. Отшельник ждёт. Если он ещё жив.

Она отступила, давая дорогу. Андрей первым шагнул к колодцу.

Ствол уходил вниз почти вертикально. В стенах были выбиты узкие ступени — не для ног, скорее для рук, чтобы цепляться. Где-то далеко внизу, на невообразимой глубине, мерцал слабый, едва уловимый свет — может, отражение подземного озера, может, а что-то ещё.

— Я первый, — сказал Андрей. — За мной Мальчик. Потом Павел. Серёга — замыкаешь.

— Почему я последний? — в голосе Серёги послышалась обида.

— Потому что у тебя нога. Если сорвёшься — мы тебя поймаем.

Андрей взял Мальчика за руку и подвёл к краю.

— Не боишься?

Тот посмотрел на него снизу вверх и покачал головой. Потом высвободил руку и первым шагнул на ступень. Ловко, по-звериному, он ухватился за выступы и начал спускаться — быстро, уверенно, будто делал это сотни раз.

— Вот же... — выдохнул Павел. — Он как рыба в воде.

— Или как крот в земле, — усмехнулся Серёга. — Ладно, полезли.

Спуск был долгим и мучительным. Ступени, выбитые в камне, крошились под ногами, приходилось искать опору руками, прижиматься к стене всем телом. Дышать становилось тяжелее.

Андрей спускался медленно, нащупывая каждый выступ, каждую трещину. Пальцы быстро занемели от холода, но он не останавливался. Где-то внизу, в темноте, уже скрылся Мальчик — только иногда снизу доносился лёгкий шорох, указывающий, что ребёнок всё ещё движется.

Сзади тяжело дышал Павел. Ещё дальше, с паузами, спускался Серёга — было слышно, как он матерится сквозь зубы, когда больная нога соскальзывала.

Андрей вдруг поймал себя на мысли, что ему здесь... спокойно.

Это было странное чувство. Там, наверху, в лесах, в степях, в горах, он постоянно ощущал себя чужим. Слишком много неба, слишком много открытого пространства. Он, выросший в тесных коридорах «Совета», в ржавых трюмах и затопленных отсеках, привык к тому, что мир ограничен стенами. Что над головой — металл, а не облака.

А здесь, в кяризах, было как дома. Узко, темно и сыро.

Он закрыл на мгновение глаза, продолжая спускаться на ощупь, и вдруг провалился в воспоминание.

*«Совет», год 185-й от Катаклизма. Андрею семнадцать. Он стоит на краю пролома на нижней палубе и смотрит в чёрную воду.*

— Ныряй, чего замер? — голос Серёги, тогда ещё молодого, весёлого, без седины в волосах и без шрама на щеке.

— Холодно, — ответил Андрей.

— А ты думал, там баня? Ныряй говорю. Или боишься?

Андрей молчал. Он действительно в этот раз боялся нырять. Где-то там, внизу, в затопленном отсеке, лежат бочки с топливом. Если он их найдёт — получит паёк на неделю вперёд.

— Не дрейфь, — Серёга положил ему руку на плечо. — Я с тобой. Дыши ровно. И не смотри вниз. Смотри только на меня.

Андрей кивнул, надел маску и шагнул в воду.

Ледяная вода казалось сжала его тело в кулак так, что было тяжело дышать. Но сквозь мутную воду он увидел луч фонаря Серёги. И страх начал отступать, он понял, что пока этот свет рядом — он не один.

— Андрей! — голос Павла вырвал его из воспоминания. — Ты чего замер?

Андрей открыл глаза. Он стоял на узком карнизе, вцепившись пальцами в камень. Внизу, метрах в пяти, уже виднелось дно — неровный пол пещеры, усыпанный щебнем.

— Ничего, — ответил он. — Вспомнил кое-что.

Он спрыгнул вниз, приземлился на корточки и огляделся. Пещера была небольшой, с низким сводом, с которого свисали корни каких-то растений, проникших с поверхности. В центре чернел провал — вход в следующий уровень кяризов. Рядом стоял Мальчик.

Павел спустился следом и помог Серёге.

— Ну и местечко, — выдохнул тот, оглядываясь. — Прямо курорт.

— Мне кажется, дальше будет получше, — усмехнулся Андрей.

Он подошёл к Мальчику, присел рядом. Тот стоял у стены, прижавшись к ней ухом, и слушал. Глаза его были закрыты, лицо сосредоточенное.

— Что ты слышишь? — тихо спросил Андрей.

Мальчик не ответил, только поднял руку и приложил палец к губам. Потом показал вниз, в провал, и провёл ладонью по воздуху — жест, который Андрей уже видел раньше. Это означало: «Там что-то есть. Что-то живое».

— Отшельник? — предположил Павел.

Мальчик покачал головой. Потом снова приложил ухо к стене и замер.

Андрей прислушался. Сначала — ничего. Только собственное дыхание да шорох капель, срывающихся с потолка. Но потом, на самой границе слышимости, он уловил что-то ещё — низкий, едва различимый гул. Казалось это чьё то дыхание.

— Там что-то есть, — прошептал он. — Внизу.

— Что? — Серёга подошёл ближе, тоже прислушался. — Ничего не слышу.

— И не услышишь, — Андрей выпрямился. — Оно слишком глубоко. Но Мальчик слышит.

Он посмотрел на ребёнка. Тот уже открыл глаза и смотрел в провал — спокойно, без страха, как смотрят на что-то знакомое.

— Он знает дорогу, — сказал Андрей. — Пойдём за ним.

Мальчик кивнул и первым шагнул в темноту следующего спуска.

Павел сплюнул и поправил нож на поясе.

— Ну, с богом, — сказал он. — Или с чёртом. Кто там внизу живёт.

Они двинулись следом за Мальчиком, уходя всё глубже в землю, в древние водоводы, где не было ни света, ни времени, ни надежды — только путь вперёд, который вёл в неизвестность.

И где-то далеко внизу, на глубине, которую не измерить, продолжало дышать то, что спало в кяризах со времён, когда мир ещё не знал воды.

Глава 2

Они шли уже несколько часов после спуска, когда впереди, в дрожащем свете фонаря, показался первый грот. Это была не пещера в привычном смысле — скорее пузырь в теле земли, вымытый древней водой, с гладкими, отшлифованными стенами и ровным, как стол, каменным полом. Потолок терялся в темноте, но снизу, от пола, поднималось слабое, едва уловимое тепло — где-то глубоко под ними, в недрах, ещё жило древнее дыхание земли.

— Привал, — сказал Андрей, опуская мешок на пол. — Дальше идти нельзя. Темно, и все вымотаны.

Серёга не ответил. Он опустился на камень, вытянул больную ногу и принялся разматывать повязку.

Павел помог Мальчику устроиться на свёрнутом плаще, достал флягу с водой и протянул ему. Тот взял, отпил ровно два глотка — ни больше, ни меньше, — и вернул флягу обратно. Экономия. Все теперь понимали это слово без объяснений.

— Свет, — сказал Андрей. — Фонарь выключаем. Зажигаем только одну свечу.

— На всех? — удивился Павел.

— На всех. Кто знает, сколько нам ещё идти. Батареи не вечные.

Серёга, не поднимая головы, хмыкнул. В этом хмыке было всё сразу: и не согласие, и раздражение, и усталость.

Андрей достал из мешка огарок свечи, закрепил его в трещине пола и зажёг. Жёлтый, живой огонёк заплясал в темноте, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени на стены грота. Стало почти уютно — если можно говорить об уюте под километрами камня и земли.

Некоторое время все молчали. Слышно было только, как где-то далеко, в глубине кяризов, капает вода.

Павел сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел на Мальчика. Тот, свернувшись калачиком, лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту — не в потолок, а именно в темноту, в ту сторону, куда им предстояло идти.

— Знаешь, — вдруг негромко заговорил Павел, — Лысый рассказывал мне одну сказку. Старую, ещё с атоллов. Хочешь, расскажу?

Мальчик не повернул головы, но его глаза чуть сместились — он слушал.

— Это про рыбу, которая хотела увидеть небо, — продолжил Павел. — Жила она в самой глубокой впадине, где темно и холодно, и никогда не видела света. А другие рыбы говорили ей: «Не плыви наверх, там смерть. Там вода кончается, и начинается пустота». А она всё равно плыла. День, два, неделю. Чем выше она поднималась, тем светлее становилось, и тем страшнее ей было. А когда она вынырнула на поверхность и увидела небо... знаешь, что она сделала?

Павел сделал паузу. Мальчик чуть приподнял голову.

— Она засмеялась. Потому что небо было огромным и синим, и в нём плыли белые облака, похожие на медуз. А потом она нырнула обратно, к своим, и рассказала им про небо. Но ей никто не поверил. Потому что как можно поверить в то, чего никогда не видел?

Павел замолчал. Потом добавил — тише, обращаясь уже не только к Мальчику, но и ко всем:

— Я к чему это. Мы ведь, как та самая рыба. Только мы видели сушу. И мы должны рассказать. Тем, кто остался там, на воде.

— Если вернёмся, — буркнул Серёга, не отрываясь от повязки.

— Вернёмся, — сказал Андрей. — Мы за этим шли.

Серёга ничего не ответил. Он размотал тряпицу до конца и теперь осматривал рану. В свете свечи было видно, как блестит воспалённая кожа вокруг шва, как сочится сукровица.

— Чёрт, — выдохнул он. — Не заживает. Уже сколько дней прошло, а всё гноится.

— Дай гляну, — Андрей подсел ближе.

Он осмотрел рану, стараясь не морщиться. Дело было плохо. Не смертельно, но плохо. Края раны разошлись, и в глубине виднелось что-то жёлтое, нехорошее. Чародейские мази помогли, но подземная сырость и долгий переход сделали своё дело.

— Надо промыть, — сказал Андрей. — И менять повязку чаще.

— Чем промыть? — Серёга усмехнулся. — Воды в обрез.

— У меня ещё есть, — подал голос Павел.

— Сиди, — отрезал Серёга. — Свою воду оставь Мальчику.

Он достал из мешка чистую тряпицу, смочил её остатками из своей фляги и принялся осторожно протирать рану. Движения его были точными и привычными — видно было, что за годы на «Совете» он научился обрабатывать травмы.

— Ты ворчишь, — сказал Андрей. — Всегда ворчишь, когда больно.

— А ты всегда лезешь, когда не просят, — огрызнулся Серёга. — Иди лучше карту посмотри.

— Карта подождёт.

Серёга затянул повязку, поморщился от боли и поднял взгляд на Андрея.

— Знаешь, что меня бесит? — спросил он негромко.

— Что?

— Ты тащишь его вперёд. Как будто там, в конце, нас ждёт что-то хорошее.

Андрей нахмурился.

— О ком ты?

— О Мальчике. Ты ведёшь его к Песчаным, потому что веришь, что там его дом. Что там его ждут. Что там безопасно. А что, если нет? Что, если его просто запрут в какой-нибудь башне и будут использовать этот чёртов ключ у него на спине? Что, если мы ведём его не к свободе, а в новую клетку?

— Мы не знаем, что будет, — спокойно ответил Андрей.

— Вот именно! — Серёга подался вперёд, понижая голос. — Мы не знаем. Но ты всё равно идёшь. Ты всегда идёшь вперёд, не оглядываясь. Как тогда, на «Совете», когда ты брал самые опасные погружения и говорил: «Я справлюсь». Как тогда, когда ты поверил умирающему курьеру с «Молла» и потащил всех за горизонт. Ты не думаешь, ты просто делаешь. И все идут за тобой. И гибнут.

Андрей долго молчал. Где-то в темноте капала вода.

— Ты про кого? — тихо спросил он.

— Про Вею, — голос Серёги дрогнул. — Она легла под пули, чтобы мы успели добежать до заставы. Про всех, кого мы потеряли. И я смотрю на тебя и думаю: а что, если ты ошибаешься? Что, если ты ведёшь нас всех на смерть?

— Может, и веду, — сказал Андрей. Голос его был спокойный, но Серёга знал этот тон — так Андрей говорил, когда внутри у него всё кипело. — Может, я ошибаюсь. Может, мы все погибнем. Но я знаю одно: если мы остановимся — мы уже проиграли. Если мы не попытаемся — мы никогда не узнаем. А я хочу знать, Серёга. Я хочу дойти и увидеть. Увидеть, ради чего мы прошли через всё это.

— А если там ничего нет? — спросил Серёга. — Что, если нет ни дома, ни спасения, ни смысла? Что, если есть только песок и смерть?

— Тогда мы умрём, зная, что попытались, — ответил Андрей. — И этого достаточно.

— Мне не достаточно! — Серёга ударил кулаком по камню. Звук разнёсся по гроту, и все вздрогнули. — Я не хочу умирать за идею! Я не хочу, чтобы Мальчик умер за идею! Я хочу, чтобы он жил. Просто жил. Без всяких карт на спине и проклятых арсеналов.

— Ты думаешь, я не хочу? — Андрей подался вперёд. — Думаешь, мне легко? Каждую ночь я вижу лица тех, кто не дошёл. Но другого пути нет, Серёга. Если мы не пойдём — за ним придут. Ковчег уже знает о нём. Дикари знают. Все, кто хочет власти, знают. Если мы не доведём его до Песчаных, его найдут и используют. И тогда погибнут не только те, кто с нами. Погибнут тысячи.

Они смотрели друг на друга в дрожащем свете свечи — два старых друга, прошедших вместе воду и сушу.

— Я не Адмирал, — тихо сказал Андрей. — Я не веду вас на смерть ради своей власти. Я веду, потому что больше некому. И если ты знаешь другой путь — скажи. Я послушаю.

Серёга опустил голову. Долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, с хрипом.

— Я не знаю другого пути, — сказал он. — В этом-то и дело. Я не знаю. Я просто... устал. Устал терять. Я не шёл с тобой через Ржавый лес. Я не видел, как умирал Баржа. Я не знаю, через что ты прошёл, пока я сидел в Старогородской республике. Но я знаю, что такое терять. Я потерял «Совет». Потерял всё, во что верил. А теперь боюсь потерять ещё и тебя.

Андрей ничего не ответил. Он просто положил руку Серёге на плечо.

— Я тоже боюсь, — сказал он. — Но пока мы держимся друг за друга — мы идём. Ты помнишь? «Совет», нижняя палуба, затопленный отсек. Ты сказал мне тогда: «Дыши ровно и смотри только на меня». Я смотрел. И мы выбрались. Так было тогда. Так будет и сейчас.

Серёга поднял голову. В его глазах появились слёзы.

— Ты помнишь, — сказал он.

— Я всё помню, — ответил Андрей.

Они посидели молча ещё несколько минут. Павел, всё это время молча слушавший, подбросил в свечу крошку воска — фитиль зашипел, выпрямился, и пламя стало ярче.

— Знаете, что я думаю, — сказал он негромко. — Когда мы вышли на берег, я думал: всё, мы дошли. Конец пути. А оказалось — это только начало. И чем дальше мы идём, тем больше я понимаю: дело не в том, чтобы дойти. Дело в том, чтобы идти вместе.

Серёга усмехнулся.

— Философы, — буркнул он. — Один другого краше.

Но в его голосе уже не было злобы. Только усталая, выстраданная теплота.

Андрей погасил свечу и остался сидеть в темноте, прислушиваясь к дыханию друзей и далёкому, бесконечному плеску подземной воды. Конфликт не был исчерпан — он ушёл вглубь, как вода уходит в щели между камнями, — но теперь они снова могли идти. И это было главное.

Глава 3

Они шли ещё около суток — или около того, что можно было назвать сутками в месте, где нет ни солнца, ни звёзд, ни смены дня и ночи. Андрей вёл счёт времени по внутренним часам, которые за годы на «Совете» выработались у него до автоматизма: он просто знал, когда наступает утро, когда полдень, когда пора спать.

Тоннель то сужался до размеров трубы, в которую приходилось протискиваться боком, то расширялся, превращаясь в просторные залы с высокими сводами, терявшимися в темноте. Стены здесь были покрыты странными наростами, похожими на застывшую пену. Под ногами хрустел щебень, иногда попадались лужи с мутной, маслянистой водой, которую они обходили стороной.

Серёга всю дорогу молчал. Он шёл позади, хромая сильнее обычного, но не просил остановиться и не жаловался на усталость и боль. Павел несколько раз пытался заговорить с ним, но тот только отмахивался. Андрей не лез — знал, что после ссоры напарнику нужно время, чтобы успокоится.

Мальчик вёл. Иногда он останавливался, прикладывал ладонь к стене, закрывал глаза и стоял так несколько секунд. Потом открывал глаза и шёл дальше. Андрей не спрашивал, что он чувствует. Он просто доверял ему.

Воздух постепенно менялся. К привычному запаху сырой глины и камня примешивалось что-то новое, напоминающее запах гниющих водорослей на атоллах. Андрей сначала не придал этому значения, но потом он заметил, что стены стали светиться.

Сначала — редкие точки, бледно-зелёные, едва различимые в темноте. Потом их становилось всё больше, они сливались в линии, в узоры, и вскоре тоннель осветился — не ярко, но достаточно, чтобы видеть друг друга без фонаря.

— Что это? — прошептал Павел, оглядываясь.

— Грибы, — ответил Андрей.

Это были действительно грибы. Огромные, выше человеческого роста, они росли из стен, из пола, с потолка — везде, где только можно было зацепиться за камень. Их шляпки светились ровным, зеленоватым светом, похожим на свет гнилушек в мокром лесу. Ножки были толстыми, пористыми, покрытыми сетью светящихся прожилок. А от шляпок тянулись вниз тонкие, почти прозрачные нити, колышущиеся в неподвижном воздухе.

— Красиво, — выдохнул Серёга. Впервые за долгое время в его голосе не было ни злобы, ни усталости — только удивление.

— Красиво, — согласился Андрей. — И опасно.

— Почему опасно?

— Чувствуешь запах? Сладкий?

Серёга принюхался.

— Да.

— Это споры. Если их слишком много...

Он не договорил. Впрочем, объяснять было не нужно. Там, наверху, в лесах, они уже сталкивались с подобным — чародеи предупреждали, что подземные испарения могут быть ядовиты.

— Дышите через ткань, — скомандовал Андрей. — И не останавливаемся. Проходим этот зал насквозь, быстро.

Они двинулись вперёд, прижимая ко рту рукава и воротники. Но воздух был густым, споры висели в нём, как взвесь в мутной воде, и от них не было спасения.

Павел начал отставать. Сначала Андрей подумал, что у него просто сбилось дыхание — всё-таки он периодически тащил на себе мальчика, когда тот уставал. Но потом он заметил, что Павел идёт странно — медленно, покачиваясь, глядя не под ноги, а куда-то в сторону, вглубь грибного леса.

— Павел! — окликнул он.

Тот не ответил. Он стоял, замерев, и смотрел в одну точку. Глаза его были широко открыты, а лицо — белым, как мел.

— Павел! — Андрей рванул к нему, схватил за плечо.

Павел вздрогнул, обернулся. В его глазах застыл ужас.

— Они горят, — прошептал Павел. — Ты видишь? Они все горят...

— Кто горит? О чём ты?

— Там... — Павел показал в глубину грибного леса. — Баржи. Караван. «Королева»... Я вижу огонь. Я вижу Веру, она жива. Она стоит на палубе и смотрит на меня. Она что-то говорит, но я не слышу...

— Это галлюцинации, — Андрей тряхнул его за плечи. — Слышишь? Это грибные испарения. Здесь нет никакого каравана. Мы под землёй.

Павел заморгал, перевёл взгляд на Андрея. Ужас в его глазах начал отступать, сменяясь растерянностью.

— Я... я видел так ясно... — пробормотал он. — Вера... она сказал: «Ты привёл мальчика к Ковчегу». Она смотрел на меня и повторяла: «Ты привёл его»...

— Вера мертва, — жёстко сказал Андрей. — А то, что ты видел — это твой страх. Ты боишься, что привёл мальчика к Ковчегу. Но это не так. Ты слышишь? Это не так.

Павел кивнул, но в глазах всё ещё стоял страх, от увиденного.

— Идите, — сказал он хрипло. — Я догоню.

Андрей хотел возразить, но тут Мальчик дёрнул его за рукав и показал вперёд, туда, где грибной лес становился гуще и светился ярче.

— Что там? — спросил Андрей.

Мальчик показал на ухо, потом на голову — жест, который Андрей уже знал: «Слушайте. Опасно».

И в тот же миг Андрей почувствовал, как воздух вокруг изменился. Сладковатый запах стал гуще и тяжелее, он давил на виски, заставлял сердце биться быстрее. Звуки начали искажаться: шаги отдавались эхом, дробились, множились; голоса доносились будто сквозь толщу воды.

— Держитесь друг друга, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — И что бы вы ни увидели — помните: это неправда. Это только грибные испарения.

Он пошёл вперёд, ведя за собой Павла и Мальчика. Серёга двигался последним, прикрывая спину.

А потом наступила тишина.

Такая глубокая, такая всепоглощающая, какой Андрей не слышал никогда в жизни. Даже на дне океана, даже в самых глубоких трюмах, всегда что-то звучало: плеск воды, скрип металла, далёкий стук насосов. Здесь не было ничего. Тишина, от которой закладывало уши и начинало звенеть в голове.

Андрей остановился. Оглянулся.

Позади никого не было.

— Серёга? Павел?

Тишина. Только грибы светились, переливаясь зеленоватым светом.

Он шагнул назад — и замер.

Перед ним, метрах в десяти, стояла Лиза.

Она была точно такой же, как в тот день, когда они спускались к Глубоким: белые волосы, развевающиеся в невидимом течении, бледное лицо, огромные глаза, которые теперь светились тем самым синим светом, что и кристаллы чародеев. Она стояла в чёрной воде — не в подземном озере, а именно в той, маслянистой, тяжёлой воде, в которую Андрей нырял когда-то у затопленного танкера.

— Ты звал меня, — сказала она.

Андрей молчал. Он знал, что это галлюцинации. Он знал, что Лиза сейчас далеко, в глубине океана, среди Глубоких, в своём новом доме. Но сердце колотилось так, будто она была настоящей.

— Ты звал меня, — повторила Лиза. — Каждую ночь. Я слышала. Я пришла.

Она протянула руку. Вода вокруг неё начала подниматься, заливая пол пещеры, и в этой воде отражались звёзды — те самые, которые Андрей видел над морем, когда они плыли на восток.

— Пойдём, — сказала она. — Там, внизу, покой. Ты устал, Андрей. Ты так долго шёл. Ты заслужил отдых.

Она шагнула к нему. Вода поднялась уже до её колен, хотя пол пещеры был сухим. И звёзды в этой воде качались, манили, обещали то, чего он не знал никогда — настоящий, вечный покой.

Андрей сделал шаг. Потом ещё один.

— Андрей! — голос Павла донёсся откуда-то издалека.

— Ты помнишь, как мы сидели на корме? — спросила Лиза. — Как я слушала море, а ты смотрел на звёзды? Ты сказал тогда: «Мы доплывём». И ты доплыл. Теперь можно остановиться. Ты сделал достаточно.

Андрей сделал ещё шаг. Пальцы Лизы почти коснулись его лица.

И в этот момент чья-то рука — маленькая, холодная, но невероятно сильная — вцепилась в его запястье.

Он обернулся.

Мальчик стоял рядом, вцепившись в него обеими руками. Его синие глаза смотрели прямо на Андрея — без страха, без упрёка, но с той особенной, недетской требовательностью, которая появлялась у него в самые важные моменты.

Лиза замерла. Потом улыбнулась — грустно и понимающе.

— Песчаные ждут тебя, Андрей. Там, наверху, Иди.

И исчезла. Звёзды, вода, Лиза — всё исчезло. Андрей снова стоял в грибном лесу, утопая по щиколотку в сухом щебне.

Он тяжело дышал, чувствуя, как по лицу стекает пот. Рука Мальчика всё ещё сжимала его запястье.

— Спасибо, — выдохнул он.

Мальчик кивнул и разжал пальцы.

Они нашли остальных в нескольких десятках метров впереди. Павел сидел на камне, обхватив голову руками, и тяжело дышал. Серёга стоял рядом, опираясь на стену.

— Ты как? — спросил Андрей, подходя.

Павел поднял голову. Лицо его было мокрым — то ли от пота, то ли от слёз.

— Я видел её, — сказал Павел. — Веру. Она стояла на палубе, среди огня, и смотрела на меня. И сказала: «Ты привёл его обратно. Мальчика. Ты привёл его туда, откуда его спрятали».

Он замолчал, сглотнул.

— Я не мог ответить. Потому что… это правда. Я думал, что спасаю его, что здесь, на суше, его дом. А получается… я привёл его прямо в руки Ковчега. Своими руками.

— Если бы ты этого не сделал, — сказал Андрей, опускаясь рядом, — мы бы ничего не узнали. Ни про арсенал, ни про Ковчег, ни про то, что союз ещё можно собрать. Ты не виноват в том, чего не знал.

Павел замолчал. Потом медленно покачал головой.

— Думаешь, он простит меня? Когда вырастет и всё поймёт?

— Он уже простил, — сказал Андрей. — И он здесь. С нами.

Андрей посмотрел на Серёгу. Тот стоял молча, глядя в светящуюся глубину леса.

— А ты? — спросил Андрей. — Ты что видел?

Серёга долго не отвечал. Потом усмехнулся — криво, одними губами.

— Я видел море, — сказал он. — Просто море. Чистое, спокойное, бескрайнее. Без ржавчины, без атоллов, без «Дымовых». Я стоял по колено в воде и смотрел на горизонт. И мне было... спокойно.

— Это не похоже на кошмар.

— Не похоже, — согласился Серёга. — Странно, да? Все видят свои страхи, а я — покой.

Он помолчал.

— Я только здесь понял, — сказал он тише, — как сильно скучаю по морю. Не по «Совету». Не по атоллам. А просто по воде. По запаху соли. По шуму волн. По тому, как солнце уходит за водный горизонт.

Он поднял глаза на Андрея.

— Знаешь… когда всё закончится, я хочу обратно. К воде. Нырять в темноту и вытаскивать на свет то, что лежит на дне уже много лет.

Андрей ничего не ответил. Он просто подошёл и встал рядом.

— Надо идти, — сказал он наконец. — Этот грибной лес красивый конечно, но он опасен.

— Идём, — кивнул Серёга. — На выход.

Они двинулись дальше, оставляя позади светящийся лес, его красоту и его ужасы. Мальчик снова шёл первым, указывая путь. Павел держался сзади, всё ещё бледный, но уже спокойный. Серёга замыкал, прихрамывая больше обычного, но теперь в его молчании не было злобы — только задумчивость.

Андрей шёл и думал о Лизе. О том, как она протянула руку. О том, как вода поднималась, обещая покой. О том, что часть его — та самая, уставшая, израненная, — до сих пор хотела остаться там, с ней, в прохладной глубине.

Но Мальчик удержал его. И пока эта маленькая рука держит его — он будет идти.

Глава 4

Кяризы тянулись бесконечным лабиринтом. Местами свод уходил высоко вверх, и шаги отдавались гулким эхом, местами проход сужался так, что приходилось протискиваться боком, цепляясь одеждой за острые края древней кладки. Воздух был спёртым, густым от подземных испарений, и каждый вдох давался с усилием.

После случая с Павлом Андрей старался держаться ближе к мальчику. Тот шёл молча, как всегда, но иногда останавливался и прикладывал ладонь к стене, будто слушал что-то, недоступное остальным.

— Далеко ещё? — спросил Серёга. Он по-прежнему прихрамывал, но двигался уже увереннее.

— Не знаю, — ответил Андрей. — Воздух свежее. Чувствуешь? Серёга принюхался.

— Меньше гнили.

— Значит, где-то рядом источник.

Андрей оказался прав.

Через час туннель вывел их в просторную пещеру. Потолок терялся в темноте, но в центре, из пролома в камне, падал столб тусклого света.

Здесь бил родник. Вода поднималась из трещины в скале, собиралась в небольшое озерцо и уходила дальше, в боковой туннель. Вокруг источника, росли деревья — низкорослые, искривлённые, с тёмной корой. Их стволы тянулись вверх, к далёкому пролому в потолке, но ветви были голыми, без единого листка, и заканчивались острыми, скрюченными отростками, похожими на старческие пальцы. От деревьев исходило слабое зеленоватое свечение — не от коры, а из глубоких трещин в ней, — и в этом свете всё вокруг казалось призрачным.

Корни этих деревьев оплетали каждый камень, каждую трещину в полу. Толстые и узловатые, они переплетались между собой, образуя сплошную сетку, и уходили к самому источнику.

И среди этих корней стоял человек.

Вернее, то, что когда-то было человеком.

Он был высокий, иссохший, похожий на мумию. Его серая кожа была потрескавшаяся и напоминала кору старого дерева. Ноги по щиколотку уходили в камень, опутанные толстыми узловатыми корнями. Вены на руках и шее вздулись зеленоватыми жгутами, и в них, казалось, текла не кровь, а сок. Глаза — белые, без зрачков, как у Лизы, — смотрели на пришельцев не мигая.

— Смотритель… — выдохнул Павел.

— Мы пришли с миром. Нас послала старейшина чародеев. Она помнит тебя.

Отшельник вздрогнул. Корни, державшие его, заскрипели, натянулись — и он шагнул вперёд, впервые за долгие годы сдвинувшись с места.

— Помнит… — прошептал он. — Ты лжёшь. Никто не помнит.

— Она помнит, — повторил Андрей. — И просила передать тебе: «Песок помнит. Источник ждёт»

Отшельник замер. Его лицо, иссушенное годами одиночества, исказилось — то ли болью, то ли надеждой. Андрей не мог понять.

— Зачем вы здесь? — проскрежетал он. — Зачем пришли в мою темноту?

— Нам нужно к Песчаным, — сказал Андрей. — Мы ищем дорогу через кяризы. Ты — единственный, кто знает путь.

— К Песчаным, — повторил Отшельник. — К Песчаным… — он покачал головой. — Они не примут вас. Они никого не принимают.

— Примут, — тихо сказал Павел.

Отшельник перевёл взгляд на него, потом на Серёгу и, наконец, на мальчика, который всё это время стоял за спиной Андрея, прижимаясь к его боку.

И вдруг замер.

— Подойди, — сказал он. Голос его дрогнул, и скрежет исчез — теперь он звучал почти по-человечески. — Подойди ко мне, дитя.

Мальчик не двинулся. Не потому что боялся — он смотрел на Отшельника своими огромными синими глазами и, казалось он ждал чего-то.

И вдруг мальчик запел.

Это была тихая мелодия — настолько тихая, что сначала Андрей принял её за шум воды в источнике. Но вода журчала ровно, а звук, который издавал мальчик, дрожал и вибрировал, как натянутая струна.

Мальчик пел без слов. Его голос — тонкий, ещё детский — взбирался по невидимым ступеням всё выше, замирал на мгновение, а потом опускался, мягко и бережно. Это была не песня в привычном понимании. Скорее — дыхание, облечённое в звук. Древний язык, который не нуждался в переводе.

Серёга замер первым. Он стоял чуть позади, опираясь на больную ногу.

Павел стоял ближе всех к мальчику. Он слушал, и лицо его менялось — уходило напряжение последних дней, разглаживались морщины у глаз, губы чуть приоткрылись, будто он хотел подпеть, но не знал слов.

Андрей чувствовал, как мелодия проникает под кожу. Он вспомнил «Совет» — не пожар, не смерть, а запах мазута в машинном отделении и смех Серёги. Вспомнил Лизу — её белые волосы на ветру, её тихий голос: «Я слышу их. Они ждут». Вспомнил Краба, который учил его завязывать узлы. Баржу, который таскал канистры и никогда не жаловался.

Горло сдавило. Он не пытался сдерживаться — слёзы потекли сами собой и он не вытирал их, потому что это было бы неправильно. Как будто смыть их значило бы предать что-то важное, что происходило сейчас в пещере.

Затем, стало казаться, что мелодия начала отражаться от стен и поёт её не один мальчик, а десятки голосов — где-то глубоко под землёй, в тёмных ответвлениях кяризов, в самой толще камня. Зеленоватое свечение деревьев стало ярче — или Андрею это только почудилось? Свет пульсировал в такт песне, будто сам подземный лес слушал и отзывался.

Отшельник стоял неподвижно. Он не дышал. Его белые глаза были широко открыты, и в них, впервые за долгие годы, отражался не только свет, но и что-то живое — боль, надежда, память.

А потом он заплакал.

Это были не слёзы человека, который просто расчувствовался. Это были слёзы человека, который разучился плакать много лет назад и теперь заново учился этому.

— Я знаю эту мелодию… — прошептал он, и голос его сломался. — Её пела твоя мама, когда ты родился.

Мальчик допел. Последняя нота повисла в воздухе и медленно растаяла, как утренний туман. И наступила тишина.

А потом Отшельник рухнул на колени и протянул руки к мальчику.

Мальчик замолчал. Он стоял неподвижно, глядя на Отшельника.

— Ты вернулся, — сказал Отшельник. — Я думал, ты погиб. Думал, Ковчег добрался до тебя. А ты здесь. Живой. И поёшь ту же песню, что пела твоя мать, когда впервые взяла тебя на руки.

Он закрыл лицо ладонями и разрыдался ещё сильнее — глухо, беззвучно, всем своим иссохшим телом.

Мальчик подошёл. Опустился рядом на корточки и положил руку ему на голову — так же, как делал это с Павлом, с Андреем. Отшельник вздрогнул от этого прикосновения он затих.

— Я не смог уберечь тебя… — прошептал он сквозь слёзы. — Прости меня… Прости…

Мальчик не ответил. Но руку не убрал.

Андрей смотрел на них и молчал. Серёга отвернулся, пряча лицо. Павел стоял неподвижно, и только желваки ходили на его скулах.

Наконец Отшельник поднял голову. Лицо его, всё ещё мокрое, изменилось — исчезла вековая усталость, и в белых глазах зажёгся слабый, но живой огонь.

— Есть надежда, — сказал он. — Раз ты здесь, значит, ещё не всё потеряно.

— Мы идём к Песчаным, — повторил Андрей. — Нам нужно доставить мальчика в пустыню. Только они могут защитить его от Ковчега.

Отшельник медленно кивнул.

— Я проведу вас. Здесь, в кяризах, я знаю каждый камень. Я выведу вас к Пескам.

Он попытался встать, но пошатнулся.

— Тебе нужно поесть и отдохнуть, — сказал Павел.

— Да… — Отшельник опустился обратно на камни. — Давно я не ел обычной еды. Здесь только грибы и вода.

Андрей достал из мешка остатки лепёшки, флягу. Отшельник взял еду дрожащими руками, посмотрел на неё так, будто не сразу вспомнил, что с ней делают. Потом откусил кусочек и закрыл глаза.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не благодари, — ответил Андрей. — Просто помоги нам дойти.

— Хорошо, — сказал Отшельник. — Я помогу вам.

Глава 5

Они сидели у источника. Отшельник, всё ещё вздрагивая, привалился спиной к стене. Мальчик сидел рядом с ним.

— Меня зовут Кай, — начал Отшельник. Голос его окреп, перестал скрежетать, и теперь в нём слышалась только глубокая, старческая усталость. — Когда-то я был старейшиной Песчаных. Самым молодым. Самым глупым.

Он замолчал, глядя в темноту за пределами света.

— Песчаные — древний народ, — продолжил он. — Мы жили в пустыне ещё до Катаклизма. Охотились, кочевали, растили детей. И хранили арсенал — тот, что остался от Старого мира. Не потому что хотели власти над другими. Потому что знали: если оружие попадёт в плохие руки, мир погибнет.

— Ковчег, — сказал Серёга.

— Ковчег, — кивнул Отшельник. — Они пришли, когда я был ещё молод. Сначала торговали, обещали дружбу. Потом начали требовать. Мы отказали. Тогда они стали охотиться на нас. Убивали наших разведчиков, похищали детей, пытали, чтобы узнать дорогу к арсеналу. Мы держались. Но однажды…

Он опустил голову.

— Десять лет назад у нас родился ребёнок. Мальчик. С меткой на спине.

Андрей и Павел переглянулись. Серёга шумно выдохнул, но ничего не сказал.

— Такое бывало и раньше, — продолжал Отшельник. — Раз в столетие, не чаще. Метка — это карта. Ключ. Тот, кто носит её, может открыть арсенал. Для нас это был не дар, — он горько усмехнулся. — Для нас это было проклятие. Потому что если Ковчег узнает, что родился носитель, они не остановятся ни перед чем.

Он посмотрел на мальчика, и в его белых глазах отразилась такая боль, что Андрею стало не по себе.

— Старейшины собрали совет, — тихо сказал Отшельник. — Я был среди них. Мы спорили три дня и три ночи. Я кричал, что мы должны защищать ребёнка, что мы не имеем права прятать его, отрывать от матери, от народа. Что это трусость. Меня не послушали. Большинство решило: мальчика нужно отправить на воду. Туда, где его никто не найдёт. Туда, куда Ковчег не сунется.

Он закрыл глаза.

— Я помню, как его увозили. Мать стояла на песке и смотрела вслед. Она плакала и я чувствовал, как разрывается её сердце. И моё — тоже.

— А потом ты ушёл, — сказал Павел. — Сюда.

— Я сам ушёл, — кивнул Отшельник. — От стыда. От ярости. От того, что не смог защитить тебя. — Он повернулся к мальчику. — Я думал, что предал свой народ. Думал, что нет мне прощения. И ушёл в кяризы — подальше от солнца, от песка, от людей. Здесь я и остался.

Он посмотрел на свои руки, на вздувшиеся вены, на корни, что ещё недавно держали его ноги.

— Ты стал частью этого места, — тихо сказал Андрей.

— Грибы питают меня, а я — их, — ответил Отшельник. — Я не чувствую голода. Не чувствую холода. Не чувствую времени. Но я помню всё. Каждый день. Каждое лицо. Каждую песню.

Он повернулся к мальчику.

— Ты пел старую колыбельную, которую знают только песчаные. Эту колыбельную, пели и мне в детстве. И сейчас, когда ты запел, я понял: ты избранный!

Мальчик сидел неподвижно. Потом медленно протянул руку и коснулся щеки Отшельника — так же, как касался щеки Андрея, Павла, всех, кого считал своими.

Отшельник заплакал снова — тихо, беззвучно.

— Я не смог уберечь тебя, — прошептал он. — Прости меня.

Мальчик не ответил. Но руку не убрал.

— Мы идём к Песчаным, — сказал Андрей после долгой паузы. — Нам нужно добраться до пустыни. Только они могут защитить его сейчас.

Отшельник вытер слёзы и кивнул.

— Я проведу вас. Кяризы тянутся под всей пустыней. Я знаю, где выход. Но дорога займёт несколько дней. И там, ближе к поверхности, есть опасности — обвалы, ядовитые газы… и ещё старые твари.

— Старые твари? — переспросил Серёга.

— Да, — ответил Отшельник. — Они жили здесь до Катаклизма. Ковчег иногда загоняет их в кяризы, когда испытывает оружие. Лучше с ними не встречаться.

— А если встретимся? — спросил Павел.

— Тогда молитесь, — просто сказал Отшельник. — Или бегите.

Он поднялся — на этот раз увереннее, — и отряхнул со своих тощих бёдер остатки корней.

— Отдыхайте, — сказал он. — Вода здесь чистая, грибы съедобные. Завтра на рассвете выходим.

Андрей посмотрел на него. Что-то изменилось в этом иссохшем, измученном человеке — будто где-то глубоко внутри, под корой и корнями, зажглась искра.

— Ты голодал и мучился здесь совсем один… Зачем? — спросил он.

Отшельник помолчал, глядя на мальчика, который уже прикорнул рядом с Павлом.

— Я ждал, — сказал он наконец. — Сам не зная, чего. А оказалось, я ждал его.

Он повернулся и медленно, всё ещё пошатываясь, побрёл к источнику. Андрей смотрел ему вслед и думал о том, сколько ещё таких судеб похоронено под землёй и водой в этом мире.