Урок тишины. Обратно в СССР

Пролог. Седьмое измерение

Жара висела над дачей тяжёлым, липким пологом. Я стояла посреди буйства крапивы и лопухов, сжимая в потных ладонях древние, ржавые грабли. Мне - Елене Викторовне Голиковой, пенсионерке, одинокой учительнице математики на покое - вдруг страстно захотелось навести порядок. Хотя бы здесь, на этих шести сотках родительского забытья. Может, это была последняя попытка доказать самой себе, что я ещё могу что-то изменить. Хоть что-то.

В голове гудело. Я сознавала, что перегрелась. Солнце било в макушку безжалостно, по-июньски. Но остановиться не получалось. Каждое вырванное корневище пырея казалось маленькой победой над всем миром, который давно перестал нуждаться в моих теоремах и доказательствах.

Ноги подкосились неожиданно. Я грузно опустилась на колени в горячую землю, упёрлась лбом в черенок грабель. В висках застучало, а перед глазами поплыли странные образы: не детство, нет. Классная доска с меловой пылью в воздухе, запах школьного коридора, дешёвой колбасы из буфета и… 1987 год. Откуда эта дата? В восемьдесят седьмом мне было двадцать два, я только начинала преподавать в техучилище. Жизнь была впереди.

Темнота нахлынула не чёрная, а багровая. Я падала в неё, и последней связной мыслью было: «Интересно, существует ли уравнение, описывающее всю нашу жизнь и куда же потом попадают бесполезные множители?»

***

Боль. Острая, как удар лезвием по виску. И голоса. Не вокруг, а внутри моей головы. Гул, гомон, шепот. Десятки, сотни странных мыслей, прорывающихся в сознание сквозь вату беспамятства, как радиопомехи сквозь глушилки.

- …что с ней это, до зарезу…

- …талонов не хватит, черт…

- …Леночка, ну очнись, что ты как маленькая…

Последний голос был ближе, резче, реальнее. Женский. С хрипотцой и раздражением, но я потянулась к нему, как утопающий.

Я заставила себя открыть глаза. Свет резанул: жёлтый, немигающий, от голой лампочки под потрёпанным тканевым колпаком. Потолок. Низкий, с трещиной, похожей на молнию. Чужой потолок, мой был глянцевый и навесной, а этот в побелке и трещинками, указывающий на долгое отсутствие ремонта.

Я лежала на узкой и твердой тахте. Тело было лёгким, каким-то… не моим. Я подняла руку — тонкую, с гладкой кожей и выступающей голубой веной на запястье. Рука молодой женщины, не, скорее девушки. Моё сердце, старое, изношенное, должно было уже разорваться от ужаса. Но оно билось часто и звонко, как птица в клетке.

- Ну вот, очнулась, — сказал тот же голос, и в поле зрения склонилось лицо.

Женщина. Лет сорока, не больше. Усталое, с морщинками у губ и серыми глазами, в которых плавало привычное, выгоревшее раздражение. я отметила любое отсутствие даже базовых салонных процедур.Не было ни уложенных бровей, ни намеку на прическу. Наоборот, в волосах женщины светилась седина, а сами они были заколоты в какой-то старомодный пучок. На ней был ситцевый халат, на руках были старенькие механические часики на кожаном браслете. Она смотрела на меня, и я — не просто видела её. Я слышала. Не ушами.

«Очень странный обморок. В больницу тащиться, отпрашиваться… И что я скажу на работе завтра? А уроки? Опять двойки натаскает, позор на всю улицу…»

Мысли текли от неё ко мне, как волны. Чёткие, недобрые, житейские.

- Мама?… — хрипло прошептала я, и мой собственный голос прозвучал как пощёчина, высокий, девичий, чужой.

- А кто же ещё? — она вздохнула, положила мне на лоб шершавую, прохладную ладонь. - Не горишь, и слава богу. В духоте, что-ли сидела, дурочка. Вставай, щи стынут. И за уроки, слышишь? Чертёж надо доделать, а у тебя там одни двойки, опять со собрании стыдить меня будут.

Она ушла, хлопнув дверью. Я осталась одна. Нет, не одна. В голове стоял гул. Шёпот из соседней комнаты: *«Картошка подгорает, стирку закончить надо... хотела, чтобы Лека дожарила…». Ропот из-за стены, от соседей: «Опять скандалят у Соколовых…». Далекий, смутный фон из открытого окна: детские крики, трамвайный скрежет, чьи-то обрывки телефонного разговора о дефицитных джинсах и завтрашней зарплате.

Это был кошмар. Хуже кошмара. Это была реальность. Я, Елена Викторовна, шестьдесят восемь лет, лежала в теле какой-то девочки по имени Лена и слышала, как думают другие люди.

Я закрыла глаза, вжалась в подушку, пахнущую стиральным порошком «Лотос». Паника, холодная и тошнотворная, подкатила к горлу. Я же математик! Я верила в логику, в причинно-следственные связи. Здесь не было ни логики, ни причин. Был абсурд. Чистейший, концентрированный абсурд.

Открыв снова глаза, я увидела календарь на стене. Отрывной. На листке крупно: «4 октября 1987 года. Воскресенье».

Восемьдесят седьмой год, значит. Я молода.Даже непозволительно юная. Я в СССР.

Я медленно поднялась. Комната была маленькой, бедной. Этажерка с книгами и посудой. Стол, застеленный зелёной клеёнкой. На стене — школьное расписание.Русский, Литература, Физика, химия, история КПСС. На тумбочке рядом с кроватью — раскрытый дневник. Я потянулась к нему дрожащей рукой.

«Соколова Е. 10 "Б"». Далее столбик оценок: математика - 2, русский - 3, черчение - 2, физкультура 2. Последняя запись учителя: «На уроке витала в облаках. Не готовится».

Кровь ударила в лицо. Во мне, опытном педагоге, вскипела праведная ярость. Как можно иметь «два» по математике? Как можно не готовиться? Потом ярость схлынула, сменившись леденящим пониманием. Это теперь мой дневник. Это теперь мои двойки. Я и есть эта самая Лена, витающая в облаках и неготовящая уроки.

Из кухни донёсся голос, подкреплённый мысленным раздражением: «И чего ты там копаешься? Всё остынет!»

- Иду! - крикнула я, и снова содрогнулась от звука собственного голоса.

Я встала, подошла к зеркалу висевшему на двери. Из него на меня смотрела девочка. Бледная, с большими серыми глазами, полными не детского, а какого-то старческого ужаса. В глаза бросилась неестественная бледность и скромное домашнее платье в мелкий цветочек. Незнакомка.

Но когда я присмотрелась… В глубине этого испуганного взгляда угадывалось что-то знакомое. Привычка щуриться, когда думаешь. Складка у рта, которая появлялась у меня, Елены Викторовны, когда я была чем-то недовольна. Мои манеры, мой внутренний ритм, наложенные на чужие черты. Два разных человека в одном теле, и старший из них был в панике, а младший… о младшем я ничего не знала. Только двойки в дневнике.

Я повернулась и вышла в коридор. Он был узким, тёмным, пахло старым деревом и жареным луком. Из-за двери на кухню лился свет и тот самый мысленный шум, который теперь был моим вечным спутником. Я сделала шаг, и вдруг вспомнила статью из одного сайта в интернете и осознала, что я могу попытаться его фильтровать. Не заглушить, но… отодвинуть. Сфокусироваться на чём-то одном, как настраиваешь приёмник на нужную волну.

Я попробовала. Сконцентрировалась только на кухне. На мыслях женщины, которая была теперь моей матерью. И остальное отступило, превратившись в смутный, фоновый гул. Это было маленькой, но важной победой. Контроль. Первая крупица контроля над безумием.

Я отворила дверь. На кухне, за столом с клетчатой клеёнкой, сидела Галина Петровна, так я внезапно узнала имя своей мамы. Перед ней дымилась тарелка щей. Рядом лежали ломти чёрного хлеба.

- Садись, - сказала она, не глядя. «Хоть бы поела нормально, а то как тростиночка…»

Я села. Взяла ложку. Запах щей, капуста, мясо, лавровый лист, ударил в нос, вызвав внезапную, острую волну ностальгии. Так пахло детством. Моим настоящим детством, в семидесятых. Это был запах дома, которого давно не было.

- Спасибо, — тихо сказала я и начала есть.

Еда была простой, сытной и необычайно вкусной. я уже и забыла, каким ароматным может быть простой черный хлеб. какая у него вкусная корочка. А в продуктах, наверное, ни одного нитрата. Я поела, и просто сидела, глядя в простую белую тарелку и голубым ободком, а в голове крутилась одна мысль, холодная и чёткая, как формула. Я здесь. Это не сон, не бред. Я в прошлом. В теле другого человека. Со способностью, которая больше похожа на проклятие. Что делать?

Вариант первый - медленно сойти с ума. Отказаться принять правила этой чудовищной игры. Вариант второй - попытаться выжить. Использовать то, что есть. Мой старый ум. Мои знания о будущем. И… этот дар. Или болезнь.

Я подняла глаза и посмотрела на Галину Петровну. Она доедала свой обед, думая о смене в универмаге, о том, что завтра надо зайти к соседке за солью, и о моих, Лениных, дурацких двойках. В её мыслях не было зла. Была усталость. Озабоченность. Раздражение жизнью, которая не задалась. Обычная советская женщина сорока с небольшим лет, с работой, дочкой-неудачницей и вечными проблемами.

И вдруг я поняла — я могу знать о людях больше, чем они хотят показывать. Я могу слышать их правду. Это страшная сила. И страшная ответственность.

- Мам, — сказала я, и голос мой звучал уже чуть твёрже. - Я… я сегодня чертёж доделаю. И за математику возьмусь.

Она посмотрела на меня с удивлением, и в её мыслях замелькало: «Что это с ней? Очнулась, что ли? Или опять что-то задумала?»

- Вот и правильно, - кивнула она вслух. - А то отец ругаться на нас будет. Отец. Вот и ещё одна неизвестная переменная в этом уравнении.

Я допила компот из сухофруктов, встала, отнесла тарелку к раковине. За окном темнело. Над панельными пятиэтажками зажигались жёлтые окна. Где-то далеко играла гитара, а ближе слышалась песня про Зурбаган. 1987 год. Застой догорал, ветер перестройки ещё только поднимался где-то в верхах, а здесь, на кухне хрущёвки, жизнь текла по своим, раз и навсегда заведённым правилам.

Я повернулась к матери. - Я пойду, позанимаюсь.

- Иди, - сказала она, уже моя посуду. «Посмотрим, надолго ли хватит, помою уж сегодня посуду сама, Ленка вон и так натерпелась…»

Я вышла в свою комнату, закрыла дверь. Тишина. Относительная тишина. Мыслительный шум за стеной теперь был как отдалённый прибой. Контролируемый.

Я села за стол, открыла учебник по геометрии. Стереометрия. Объёмы тел. Простые, элегантные задачи. Мой родной язык. Это отвлекало и странным образом успокаивало. Я посмотрела на старенький учебник опытным взглядом педагога, пролистала страницы. Я всегда всем говорила, что раньше учебники были составлены лучше, задачи были более наполненные и конкретные. решать их было одно удовольствие.

А вот и черчение. я Открыла альбом, и взяла карандаш. Моя рука — тонкая, девичья — вывела на листе первые построения. Чётко, уверенно, без единой ошибки. Так, сначала тонкие линии, потом более толстым карандашом, основные. Ум работал, как отлаженный механизм. Старый, опытный ум в новом, податливом мозгу.

И тогда я осознала ещё одну вещь. Да, я в ловушке. Да, это кошмар. Но это также и шанс. Шанс прожить другую жизнь. Не ту, что уже прошла, оставив после себя лишь давящую тишину пустой квартиры. Исправить ошибки. Понять то, что не поняла тогда. Может быть, даже помочь. Себе. Ей , этой несчастной Лене, чьё тело я заняла. Этой усталой женщине на кухне. Миру, который катился к великому и страшному перелому, я уже вряд ли помогу, но вот за близких я теперь в ответе.

Я отложила карандаш. За окном окончательно стемнело. В стекле отражалась бледная девичья фигура и твёрдый, не по годам взрослый взгляд.

Впереди была целая жизнь. Сложная, странная, непредсказуемая. Как задача с десятком неизвестных. Но я всегда любила решать задачи. Даже самые безнадёжные.

Я еще раз открыла дневник на страницу с завтрашней датой. В графе «Алгебра» та, еще прошлая Лена, написала: «№ 187–195».

Я улыбнулась. Впервые за этот бесконечный день. Потому что номер 195 был знаком. Это была сложная, олимпиадная задача на комбинаторику. Она не могла быть домашним заданием для всего десятого класса. Значит, учительница либо ошиблась. Или это просто задача со звездочкой для особо одаренных детей.

Но я-то знала решение. Я его помнила. Оно было элегантным и красивым.

Я взяла ручку. Пора было начинать. Первый шаг в этой новой, невероятной жизни. С самой простой вещи. С решения задачи, которую никто от тебя не ждёт.

А завтра… Завтра будет школа. Одноклассники. Учителя. Весь этот шумный, жестокий, ностальгически знакомый мир моей утраченной юности. Мир, в котором я теперь была чужой. И не чужой одновременно.

Я написала в тетради число с давно забытое сочетание свой - домашняя работа. И почувствовала, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Острому. Живому. Азарту.

Игра началась. Моя игра. р.s / Уважаемый читатель. Это первое мое произведение на данной платформе. Буду рада Вашим комментариям и добавлениям в библиотеку. Это важно для меня, как для начинающего автора ♥

Глава 1. Нулевые координаты

Сон не приходил. Я пролежала в темноте, уставившись в потолок, слушая тиканье будильника на тумбочке и отдалённый гул города за окном. Мысли кружились, как сухие листья в вихре: 1987 год, тело шестнадцатилетней девочки, эта комната, эти люди, этот… дар. Проклятый дар. Я пыталась заглушить его, сфокусироваться на чём-то внешнем. На звуке ветра в листьях тополя за окном. На храпе из-за стены , отец, должно быть. На собственном дыхании , таком лёгком, частом и совершенно незнакомом.

Перед рассветом я наконец провалилась в короткий, тревожный сон, где слились воедино классная доска и дачные грабли, цифра 1987 и голос Галины Петровны. Проснулась от резкого внутреннего толчка, будто кто-то крикнул в ухо: «Пора!»

В комнате было серо и холодно. Через занавеску пробивался тусклый свет раннего утра. Я лежала неподвижно несколько минут, прислушиваясь к дому. Тишина. Родители Лены спали.

Медленно, стараясь не скрипеть пружинами, я поднялась с кровати и босиком прошла в ванну комнату и подошла к зеркалу над умывальником. Вчера я видела в нём лишь испуганное незнакомое лицо. Теперь пришло время разглядеть его получше, ведь это теперь и мое лицо.

В полумраке отражалась девушка. Я прислонилась ладонями к холодной керамике раковины и вгляделась.

Лицо было довольно миловидным. Не лицо роковой красавицы, конечно, но приятным. Удивительно тонкие, почти хрупкие черты: острый подбородок, высокие скулы, прямой нос. Но главное — глаза. Большие, широко расставленные. Цвет их в сером свете было трудно определить, но я помнила вчерашний отсвет лампочки — яркий, чистый голубой. Цвет зимнего неба. В них сейчас стояло выражение, абсолютно им не свойственное: глубокая, усталая сосредоточенность взрослой женщины. Это был мой взгляд. Взгляд Елены Викторовны.

Я наклонилась ближе. Кожа бледная, почти прозрачная, с веснушками у переносицы и на щеках. Волосы… их было много, густых, цвета тёмного мёда с явным рыжеватым отсветом. Но состояние! Они висели безжизненными прядями, концы секлись, а у лица торчали короткие, неуклюжие вихры. Никакой укладки, даже намёка на заботу. Просто волосы, которые моют хозяйственным мылом и дают высохнуть как придётся.

Я потянулась и дотронулась до щеки. Кожа была мягкой, упругой. Совсем другой. Я прислушалась к телу. Оно было лёгким, податливым, без привычных болей в пояснице и скрипа в коленях. Дышалось легко. Это была юность. Чужая, незаслуженная, невероятная юность.

Я сняла теплую байковую ночную рубашку и осмотрела себя целиком. Тело худенькое, почти детское: узкие плечи, маленькая грудь, тонкая талия. Девичья угловатость, которую я в своё время так ненавидела, а теперь… а теперь видела себя со странной смесью ностальгии и отчуждения.

На веревке над ванной висело, судя по размеру, моё нижнее бельё. Я взяла его в руки. Простые хлопчатобумажные трусы и лифчик без косточек, сероватые от многочисленных стирок. Функциональность, лишённая даже намёка на эстетику. У семьи моей Лены, видимо, не было ни денег на что-то лучше, ни мысли, что это может быть важно для юной девочки.

Я вздохнула, надела ночнушку обратно и вернулась в свою комнату.Было начало седьмого, по моим расчетам уроки в школе должны начитаться в 8 часов.А мне еще предстояло найти эту школу.

На подписанной тетради я еще вчера увидела, что я учусь в школе №201. Это наталкивала на мысли, что я оказалась в крупном городе. ВЫглянув в окно, я увидела район, который летом должен быть достаточно зеленым. По всюду виднелись многоэтажки в перемешку с пятиэтажками. Я, в прошлом, москвичка, не узнавала этот район, поэтому и боялась, что меня могло закинуть куда угодно. Однако, произведя своей школьной сумки, я нашла скромный кожаный кошелечек на молнии, где лежали в основном пятачки, а также потертую карту московского метрополитена. я с ностальгией вгляделась в такое маленькое количество веток, пересекающих кольцо. В кармане пальто я также нашла билет на московский трамвай. Итак, я в Москве. Уже легче. Теперь главное найти свою школу.

Я скинула ночную рубашку, надела белье и подошла к шкафу. Школьная форма висела на вешалке отдельно. Синяя полушерстяная юбка в складку и такой же жакет с синими пуговицами. Я сняла их и примерила. Ткань была жёсткой, колючей, пахла нафталином и чем-то ещё, наверное затхлостью школьного гардероба. Юбка сидела мешковато, жакет висел, как на вешалке. Мне было не понятно, то ли я так похудела, или просто мне было все равно, как я выгляжу. Я посмотрела на себя в зеркало. Нелепое, серое существо в не по размеру форме. «Странненькая» , всплыло вдруг в моей голове, и теперь я понимала, откуда взялось это мое прозвище.

Но выбора не было. Я надела белую блузку с отложным воротничком (немного потрёпанным у края), затем форму. Обувь — тяжёлые чёрные сапоги на низком каблуке, потертые на носках. Пальто — серое, из грубой серой ткани. И наконец, шарф. Он лежал на тумбочке, длинный, широкий, цвета спелой вишни. Бордовый. Я обмотала его вокруг шеи и головы, оставив открытым только лицо. В отражении появился призрак советской школьницы конца восьмидесятых. Типичный, до слёз знакомый и одновременно абсолютно чужой.

Из недр своей школьной сумки я достала тетрадь в клетку. На обложке корявым подростковым почерком было выведено: «Соколова Елена. Школа № 201. 10 "Б"». Вот и всё. Ни адреса, ни направления. Я была уверена, что старая Лена, прожив здесь шестнадцать лет, знала дорогу наизусть. Но я-то не знала.

Я тихо выскользнула из комнаты, прикрыла дверь. было только семь часов утра, из родительской комнаты слышались зевки с возня пробуждения. Завтракать совершенно не хотелось. время терять тоже, уж лучше его потратить на поиски школы. Крикнув родителям, что мне нужно сегодня в школу пораньше, взяла сумку, набитую учебниками, и взвалила её на плечо, она оказалась удивительно тяжёлой, и вышла на лестничную площадку.

Оказалось, что я живу на восьмом этаже. Об этом мне сказала цифра, написанная коричневой краской прямо над дребезжащим лифтом. Пахло котлетами, хлоркой и старостью. Лифта никак не хотел ехать на мой этаж, поэтому я спустилась по скрипучим бетонным ступеням с облезлыми перилами, мимо дверей, за которыми слышался утренний гомон: звонок будильника, спор из-за ванной, детский плач. И всё это — на фоне тихого, но неумолимого гула чужих мыслей, слава Богу, что не уловимого. Я уже решила его воспринимать, скорее фоном, как старое радио, у которого сломалась ручка выключателя. Я сжав виски пальцами, пытаясь снова отодвинуть или приглушать этот шум, и сфокусироваться только на своём пути, прошла ряды почтовых ящиков, покосившихся, с вырванными дверцами.

Дверь во двор открылась с тяжёлым стуком. Я вышла и остановилась, поражённая.

Двор. Типичный московский двор конца восьмидесятых. Небо низкое, свинцовое, предвещающее дождь или даже мокрый снег. Вокруг серые, обшарпанные девятиэтажные панельные дома-коробки, как гигантские кубики, расставленные без фантазии. Окна в синих и зелёных отсветах телевизоров. На первом этаже одного из домов — продуктовый магазин с задернутым железным занавесом и табличкой «9:00–19:00, перерыв 13:00–14:00». Детская площадка с ржавыми качелями и горкой, облепленными инеем.

Воздух был холодным, влажным, пахнущим прелой неубранной листвой и выхлопом от редких машин. Где-то вдалеке гудел трамвай. Людей почти не было: только женщина в пуховом платке выходила из подъезда с авоськой и мужчина в куртке нараспашку колдовал над «Запорожцем», пытаясь его завести.

Я стояла, замерев. Это был не киношный образ. Это была реальность. Грубая, неуютная, серая. Моя новая реальность. И мне нужно было найти в ней московскую школу № 201.

Куда идти? Я огляделась. Улица была мне незнакома. Напротив, на стене дома, висела синяя табличка с названием: «Улица Космонавта Волкова». Не помню такой в Москве своего времени. Значит, район не на юге москвы и не центральный.

Я решила идти туда, где больше людей. На перекрёстке уже виднелось скопление людей, примерно человек десять, у остановки. Я направилась туда, стараясь идти не слишком быстро, но и не слишком медленно, пытаясь скопировать походку, которую, как мне казалось, должна была иметь шестнадцатилетняя Лена.

Толпа на остановке состояла в основном из рабочих в синих и коричневых куртках, с суровыми, невыспавшимися лицами. Несколько женщин тоже в одежде темных оттенков. И двое школьников в таких же, как у меня, синих костюмах, с портфелями. Я встала неподалёку, прислушиваясь — уже не только ушами.

Обрывки мыслей накатывали, как волны:

«…опоздаю, опять выговор…»

«…молока бы успеть купить после работы и главное, масла…»

«…чертовы уроки, хоть бы не спросили…»

А потом я поймала чёткую мысль одного из школьников, долговязого парня с веснушками:

«О, Соколова стоит? ну и пусть себе стоит, пока меня не заметила. Странненькая...»

Меня будто током ударило. Он подумал обо мне. Вернее, о Лене. Я невольно повернула голову. Парень посмотрел на меня, мельком, без интереса, и отвёл взгляд. Сделал вил, что меня не узнал. Вернее, узнал, но не придал значения. Я была частью пейзажа. Невидимой.

Трамвай номер 23 подъехал с лязгом и скрежетом. Народ ринулся вперёд. Я отступила, пропуская всех. Но мальчик, который меня знает так в трамвай и не сел. Я покрутила головой, но и на остановке его не увидела. Я поняла, что мне нужно было не ехать, а спросить дорогу. Но у кого? У этих суровых рабочих? У уставших уже с утра женщин?

Я увидела пожилого мужчину в форменной фуражке, с палкой. Он стоял в стороне, наблюдая за суетой. В его мыслях был спокойный, размеренный поток: «Погода портится. Надо будет все успеть до дождя. А школьники, гляжу, уже потянулись, что им надо в такую рань…»

Школа. Он думал о школе.

Я сделала шаг в его сторону, сглотнув комок нерешительности. Голос прозвучал тихо, нерешительно:-Простите… вы не подскажете, где школа номер двести один?

Мужчина медленно повернулся ко мне. Глаза умные, внимательные.

- Двести один? — переспросил он, и в его мыслях всплыл образ длинного кирпичного здания с колоннами у входа. — Это ж через сквер. Далеко, девочка. Ты что, новенькая?

- Я… я забыла, - соврала я, чувствуя, как краснею. - Голова болит.

Он покачал головой, но не удивился. Видимо, подростковая рассеянность была в порядке вещей.

- Иди прямо по Волкова, - он ткнул палкой в сторону,до кинотеатра «Восход». От него налево, на в переулок. Идешь мимо гастронома, потом хлебозавод увидишь — кирпичное, высокое, с трубой. Рядом с ним и школа. Минут пятнадцать быстрым шагом или пять на трамвае.

- Спасибо вам большое, - прошептала я и, кивнув, пошла в указанном направлении.

Дорога оказалась долгой. Я шла по улице , мимо всё тех же пятиэтажек и девятиэтажек, мимо детского сада с решетчатым заборам, мимо длинных очередей уже собравшихся у магазинов «Овощи-фрукты» и «Молоко». Воздух гудел от проезжающих и редких грузовиков. Люди шли быстро, озабоченно, не глядя по сторонам. Я чувствовала себя пришельцем, изучающим чужую планету. Каждая деталь бросалась в глаза: реклама «Беломорканала» на остановке, афиша фильма «Пираты XX века» на заборе, девушка в диковинных, по тем временам, ярко-розовых штанах-бананах и огромной куртке-«болонье».

Я дошла до кинотеатра «Восход» — унылого бетонного здания с потускневшей афишей. Повернула в переулок. Здесь уже было больше деревьев: голые ветки тополей, чахлые кусты в палисадниках двухэтажных сталинок. Пахло хлебом. Сильный, тягучий, волнующий запах свежей выпечки. Я шла на этот запах, как маяк.

И вот он, хлебозавод. Огромное кирпичное здание с высокой трубой, из которой валил густой белый дым. И рядом, через узкий проезд, школа. Я справилась, я дошла!

Здание было дореволюционной постройки, солидное, трёхэтажное, из красного кирпича, с белыми колоннами у парадного входа и высокими арочными окнами. Оно выглядело чужеродным среди панельной застройки, как забытый бастион другого времени. На чёрной доске у входа золотыми буквами: «Средняя общеобразовательная школа № 201 имени Зои и Александра Космодемьянских».

Я остановилась у чугунных ворот. Сердце билось гулко и тревожно. Здесь, за этими стенами, проходила жизнь Лены Соколовой. Её неудачи, её одиночество, её страхи. И теперь это была моя жизнь.

Ко мне подошла группа девочек из младших классов, в коричневых формах с фартучками, смеясь и толкаясь. Они проскочили мимо, не обратив на меня внимания. Потом появились старшеклассники. Парни в синих костюмах, некоторые уже с зачатками усов. Девушки — некоторые в той же унылой форме, а некоторые ухитрились её оживить: укоротили юбки, подняли воротнички блузок, на шеях — ниточки бус, у одной со стеклярусом у другой яркие кольца и браслеты. Они шли стайками, курили в сторонке, громко переговаривались. Их мысли били в меня обрывками тщеславия, тревог, влюблённостей, ненависти к урокам.

«…хоть бы Коля сегодня посмотрел!»

«…черт, контрольная по физике…»

«…родаки опять ругаются…»

«…хочу такие джинсы, как у Катьки из 10 "А"…»

Я закрыла глаза на секунду, пытаясь отгородиться. Мой старый ум лихорадочно работал, анализируя, сортируя, пытаясь найти опору в этом хаосе.

И вдруг я услышала чёткую, язвительную мысль, почти рядом:

«О, смотри-ка, Странненькая приперлась. зачем ей вообще школу заканчивать? Интересно, опять сегодня откажется к доске выходить?Какие все нежные...»*

Я открыла глаза. Мимо меня, не глядя, прошли три девушки. Старшеклассницы. Одна, высокая, с модной высокой причёской «Начес» и яркой помадой, бросила на меня свысока взгляд. Это была она. Автор мысли.

Я знала, что должна сделать. Я должна была опустить глаза, сжаться, пройти незаметно, как делала это старая Лена. Это было бы безопасно.

Но во мне что-то дрогнуло. Не ярость. Не обида. Холодное, стальное нежелание снова становиться невидимкой. После шестидесяти восьми лет жизни, после одиночества, после того как меня стёрли с доски собственной судьбы, я не хотела начинать новую жизнь с капитуляции.

Я подняла голову. Прямо посмотрела в глаза той девушке. Не вызывающе. Спокойно. Просто смотрю. Как смотрела бы на ученика, который позволил себе грубость.

Её глаза на мгновение расширились от удивления. Мысленный поток сменился на недоумение: «Что это? Она что, в глаза смотреть научилась?»

Я не отвела взгляда. Прошла мимо них, направляясь к входу. Спина была прямой, хотя под колючим жакетом всё дрожало.

Шаг за шагом. Через скрипучую дверь. В вестибюль, пахнущий мастикой, мокрыми тряпками и капустой из столовой. Шум голосов здесь был оглушительным, а гул мыслей — подобен рёву стадиона. Я едва не отшатнулась, наткнувшись на стену.

Нужно было найти свой класс. 10 «Б». Я подняла глаза. На стене висела старая деревянная доска, в на ней , нга кнопках было прикреплено расписание. Я провела пальцем, вдоль колонки 10 "Б" , Первым у нас значился русския язык, потом литература в кабинете 75, потом физика в кабинете 87, дальше я не стала запоминать, а вместо этого оглянулась и увидела над лестницей указатель: «Начальные классы — 1 этаж. 5–8 классы — 2 этаж. 9–10 классы — 3 этаж».

Третий этаж, значит. Я пошла по широкой лестнице, держась за холодную чугунную балюстраду. Мимо меня бежали, смеялись, спорили. Никто не обращал внимания. Я была частью фона.

На третьем этаже в конце коридора я увидела табличку: «75» и чуть ниже набпись, кабинет русского языка и литературы . Дверь в класс была приоткрыта. Оттуда доносился гул голосов.

Я остановилась на пороге. Последний рубеж. За этой дверью — всё: и прошлое Лены, и моё будущее. Её неудачи , мой вызов. Её одиночество — моя крепость, с которой придётся начинать всё сначала.

Я сделала глубокий вдох. Пахло мелом, старым деревом парт и молодой, неоформленной жизнью.

Я вошла. за моей спиной пронзительной трелью зазвенел звонок. Уважаемые читатели, просьба поддержать меня, как начинающего автора, добавлением данной книги в библиотеку ♥

Глава 2. Алгебра справедливости

Прошло три дня. Три дня, за которые я научилась прокладывать дорогу до школы, и выбрала самый наикратчайший путь. Три дня, в течение которых я пыталась найти баланс между молчаливой, съёжившейся Леной, которой все привыкли, и собой — Еленой Викторовной, для которой молчание в ответ на глупость было физически мучительно.

Школа поражала контрастами. Мой старый, отточенный ум, привыкший к структуре, логике и хотя бы видимости уважения, сталкивался с хаосом подросткового коллектива. Учителя здесь были не коллегами, а уставшими надзирателями. Лидия Петровна, преподаватель алгебры, вела урок с таким видом, будто отбывала последние годы каторги. Её мысли, которые я теперь, к своему ужасу, могла улавливать, крутились вокруг очереди за лекарствами во всех аптеках Москвы для больной матери и вечного желания, чтобы этот день поскорее кончился.

Самостоятельная работа по алгебре была примитивной , нахождение интегралов и второй производной. Для меня, тридцать лет преподававшей высшую математику, это было уровнем устного счёта. Я решила всё за десять минут, аккуратно оформила в тетради, используя чёткий, но еще детский почерк, к которому невольно вернулась, и сдала первой.

Лидия Петровна, проверяя работы на перемене, подозвала меня к столу. В её голове бушевал ураган из недоверия и раздражения.

- Соколова, - сказала она, тыча красной ручкой в мою тетрадь. — Это ты сама решала?

Я встретила её взгляд. В её мыслях плавало: «Списала. Обязательно списала. У неё всегда двойки были. Не могла так вдруг… И почерк какой-то другой что ли стал…»

- Сама, Лидия Петровна, - ответила я спокойно. Я стала заниматься с соседкой. Она профессор в Тимирязевке.

Ложь далась легко. Соседка-пенсионерка Валентина Ивановна действительно существовала, но думала только о ревматизме и ценах на колбасу. Но звучало все равно это правдоподобно.

Учительница ещё раз пристально посмотрела на меня, потом на безупречные решения. Внутренний монолог её был красноречив: «Поставить пять? Но тогда все подумают, что спустила. Да и неудобно как-то — Соколова вдруг пятёрку… Четыре — и всё. Пусть и за это благодарна будет.»

- Четыре, — буркнула она, выведя аккуратную цифру в журнал. — Вижу, что стараешься. Продолжай в том же духе, не растрачивай свое рвение на что-нибудь другое.

Первый успех. Хоть и мизерный, обесцененный подозрением, но успех. В классе на меня никто не обратил внимания — четвёрки были не в диковинку. Но для меня это был первый камень в фундамент нового «я».

Настоящее испытание ждало на литературе. Учительница, Анна Семёновна, женщина лет тридцати с добрыми, усталыми глазами, в тот день явно мучилась мигренью. Она говорила тихо, придерживаясь за край стола, и её мысли были сплошной белой болью, сквозь которую едва пробивались обрывки лекции о гражданской лирике Евтушенко.

Боль была такой яркой, такой навязчивой в общем мысленном фоне, что я не выдержала. Это было иррационально, инстинктивно. Я смотрела на неё и мысленно, очень тихо, как будто убавляя громкость радио, послала… не знаю, что именно. Ощущение прохладного ветерка? Лёгкости? Я просто очень сильно "захотела", чтобы ей стало легче.

Анна Семёновна вдруг замолчала на полуслове. Провела рукой по вискам. Глубоко вздохнула. В её мысленном потоке боль отступила, сменившись чистым, безмолвным удивлением. «Странно… прошло. Как будто рукой сняло.» Она новым, посветлевшим взглядом обвела класс, её взгляд на секунду задержался на мне. В её глазах стоял немой вопрос. Я опустила глаза, сконцентрировавшись на учебнике, чувствуя странную смесь смущения и удовлетворения.

Но школа — это не только уроки. Это социум в его самом жестоком, первобытном виде. И я быстро поняла, почему старая Лена была так замкнута.

Царицей нашего 10 «Б» была Мария Скачкова, но все звали её Машка. Высокая, статная, с модной химической завивкой и мастерским начесом , а также дорогим (по тем временам) болгарским костюмом синего цвета, который она умудрялась носить с вызывающей небрежностью. Она была дочерью заведующего райпищеторгом, и это давало ей доступ к дефицитным джинсам, импортной жвачке и чувству безнаказанности. Её мысли были потоком самолюбования, расчёта и холодной жестокости: «Посмотрю, как она покраснеет», «Скажу, что это он на неё посмотрел», «Отберу и выброшу — всё равно никто за неё не заступится».

И у неё была моя, вернее, Ленина, тайна. В первый же день, роясь ящиках старого письменного стола, я нашла потрёпанную тетрадь в клетку, испещрённую стихами. Наивными, немного корявыми, но искренними. И большая часть из них была посвящена Алексею.

Алексей был другим полюсом класса. Блондин с тщательно уложенной модельной стрижкой, с губами, которые девчонки нахально называли «чувственными», и с твёрдым, чуть выдающимся подбородком, выдававшим капризную волю. Он был «мажором» — отец его, ходили слухи, был каким-то большим начальником в комитете. Учителя с ним говорили мягко, почти заискивающе. Он вёл себя манерно, бросал портфель на парту, как будто делал всем одолжение своим присутствием, и снисходительно принимал знаки внимания. Его мысли были удивительно пусты: о новой куртке из ГДР, о новом фильме на видеокассете, о том, как бы улизнуть с тренировки по баскетболу, о тупых одноклассниках, которые его не стоят, и о пышных формах одноклассниц.

Любовь Лены к этому пустоголовому типу вызывала у меня, старой женщины, лишь тяжёлое недоумение. Но именно эта любовь давала Машке оружие. Она, как я выяснила из мыслей Машки, вытащила ту самую тетрадь со стихами из сумки лены во время урока физкультуры, и теперь методично травила Лену. Были и намёки прямо на уроке: «Ой, интересно, а есть ли у нас в классе поэты, точнее поэтессы! Леша, представь, что тебе посвятили целую поэму! Или на перемене вдруг резко крикнула Лене на ухо. - "Что сидишь молча? Что-то вдохновеньице не идёт?». Были и шепотки с подружками, после которых все оглядывались на меня и хихикали. Это было не просто издевательство. Это была система подавления, и Машка была в ней виртуозом. Наверное за эти несколько дней я не давала Машке той реакции, которую она от меня ждала, что несказанно разочаровывало ее, и наводило на мысли и какой -нибудь мерзкой пакости.

К слову, я была не одна такая. Присмотревшись, я увидела и других жертв. Тихий, пухлый Витя с потёртыми локтями на своем форменном пиджаке, над которым смеялись за его увлечение бабочками. Худенькая, бедно одетая Света из многодетной семьи, которую дразнили «крольчихой» за немного выступающие зубы. Игорь, тот самый, с которым я неожиданно начала осторожно общаться — умный, но нарочито грубоватый парень, сын военного, который презирал подхалимаж перед Алексеем и потому тоже был на периферии класса. Он ходил в простом вязанном черном свитере под горло и тяжёлых армейских ботинках, говорил мало, но метко, и в его мыслях была редкая для этого возраста честность и какая-то внутренняя опора.

Наблюдая эту мелкую, жестокую иерархию, во мне кипело возмущение педагога с тридцатилетним стажем. Где взрослые? Почему Анна Семёновна, видящая всё, лишь вздыхает? Почему классный руководитель ограничивается формальными нотациями о «дружбе коллектива» и о тотальном торжества коммунизма в 2000 году? Это была та самая ржавчина, которая разъедала не только школу, но и всё вокруг — пассивность, нежелание видеть, страх перед сильными и равнодушие к слабым.

Мне это мешало и раздражало, и я решила положить этому конец. Не геройством, оно мне не было нужно,а стратегией, и опытом прожитых лет. Именно по прошествии лет и понимаешь, как эти все школьные дрязги бессмысленны, но какой отпечаток это потом оставляет на всю жизнь. Ну подумаешь вскроется эта любовная лирика, и что???? Стоп, это как раз и натолкнуло меня на дельную мысль.

Дома я перерыла все ящики. Черновики нашлись — в старой папке, забитой под кровать. И там было не только про Алексея. Были язвительные, по-детски злые строчки про Машку: «Машка ходит, как коза, думает, скоро выплачет все глаза.» И были странные, сумбурные, но смелые строки о пионерских слётах, которые больше походили на муштру, и о «светлом будущем», которые почему-то отдавали лозунгами с трибун и тоской.

И вот снова урок литературы. Тема: «Современная поэзия. Гражданская позиция». Анна Семёновна, уже без головной боли, говорила о важности смелого слова. В классе царила скука. Машка перешёптывалась с подругой, бросая в мою сторону ядовитые взгляды. Я почувствовала её мысль, острую, как иголка: «Сейчас при всех спрошу про её стишки и про Лешку. Пусть полюбуется и повыкручивается, ах, как здорово то будет.»

И я подняла руку, и попросила слово.

В классе наступила тишина, полная изумления. Лена Соколова никогда добровольно не перебивала учителя и уже давно не выходила к доске.

- Да, Лена? - Анна Семёновна смотрела на меня с тем же удивлением, что и три дня назад, когда у неё прошла мигрень.

- Я… я хотела бы прочитать. Свои стихи. К современной теме. Если можно.

Шёпот пробежал по рядам. Машка замерла, её самодовольная улыбка сползла с лица, сменившись неподдельным шоком. «Она что, совсем спятила?»

- Прямо сейчас? Ну… конечно, — растерянно кивнула Анна Семёновна. — Выходи.

Я поднялась и прошла к доске. Не сутулясь, не шаркая ногами. Я почувствовала, как десятки глаз впились в меня. Включая широко раскрытые голубые глаза Алексея, в которых впервые появилось что-то кроме скуки.

Я встала вполоборота к классу, приняв позу, которую много раз видела по телевизору на выступлениях молодых поэтов - чуть откинув голову, положив одну руку на край учительского стола. Взяла свой черновик.

И начала читать. Не своим обычным тихим голосом, а чётко, с паузами, с актёрскими интонациями, на которые, как оказалось, было способно это новое тело.Для начала, я прочла любовные стихи. Там были и вздохи под луной, и рука в реке и про новый рассвет с любимым именем на устах. В конце я патетично вздохнув, томно указала на Алексея, заставивив его немного отодвинуться в бок и нервно заерзать. Если еще у котого и были сомнения о герое моих мечт, то теперь они точно у всех отпали. А дальше я продолжила с тех самых, язвительных — про Машку. Но не прямо, а под видом сатиры на «современную модницу, чьи мысли — лишь про наряды».

«Её душа — витрина "Берёзки",

Где мысли-безделушки лежат.

И блеск её — злые слезки,

Что от зависти к всему миру дрожат.»

В классе стояла гробовая тишина. Все смотрели то на меня, то на Машку, которая побагровела и, кажется, перестала дышать. Её мысли превратились в сплошную, бессвязную ярость.

Потом я переключилась на «гражданскую лирику». На те самые, неловкие строчки о пионерских линейках, которые я слегка отредактировала, придав им горьковатый привкус.

«Мы клялись быть верными, честными, смелыми,

Галстуки алые сжимая в горсти.

А ветер с окраин, пахнущий гарью и пылью,

Нёс нам шепотом: "Выучись чтобы расти".

Я закончила. Последняя строчка повисла в воздухе. в классе стояла гробовая тишина. Никто не знал, как на это реагировать. Я молча поклонилась и вернулась на свое место. Витя, Света, ещё несколько ребят, которые всегда сидели тихо, проводили меня глазами. Анна Семёновна смотрела на меня широко открытыми глазами, в которых читался восторг и лёгкая тревога.

Алексей смотрел на меня, будто видел впервые. В его пустых глазах появился интерес, почти азарт. «Ничего себе, а она оказывается… худая только... жаль»

Но главное — Машка. Она сидела, сжавшись, её царственная уверенность разлетелась в прах. Я не просто раскрыла её карты — я вывернула наизнанку само её оружие, превратило его в публичное посмешище. Шантаж стихами о любви потерял всякий смысл, когда автор сам, с гордостью, читает со сцены нечто куда более опасное и дерзкое.

Урок закончился и меня окружили, засыпали вопросами. «Ты давно пишешь?», «Почему молчала?». Я отмахивалась, чувствуя странную, головокружительную лёгкость. Это была победа. Маленькая, но важная.

Подошел ко мне и Алексей, и все сразу сделали вид, что слишком стали заняты. - ну это самое, Соколова, - тихо , но с плохо скрытым довольством, проговорил он, - Я , конечно, понимаю, что ты ко мне испытываешь, ну, это самое, Но, пойми ты, Соколова, ты не в моем вкусе.

Я ему ответила, что и не надеюсь на взаимность, я же все понимаю, но пусть он знает, но я обещаю его больше не тревожить своими чувствами. я же тоже все понимаю...

Как я и ожидала, уже на следующей перемене эта тема уже исчерпала себя, а через перемену нашлись другие тему для обсуждения. Вот и все, подумала я, делов то.

Но окончательная развязка наступила после уроков, в раздевалке. Я уже надела своё серое пальто и тот самый бордовый шарф, когда ко мне подошла Машка. Её лицо было искажено злобой, глаза блестели слезами унижения. За ней стояли две её верные подруги, глядящие волками.

- Ну что, поэтесса, — прошипела Машка, блокируя мне выход. — Умничать вздумала? Показала, какая ты смелая? Ты ещё пожалеешь.

Её мысли били в меня сплошной ненавистью, желанием раздавить, уничтожить. Рядом столпились ребята, одевающиеся. Все замерли, ожидая скандала. Игорь, уже одетый, стоял в дверях, его лицо было напряжённым.

Старая Лена наверняка бы расплакалась, сжалась, попыталась бы проскользнуть мимо. Но во мне было уже не только её страх. Во мне был гнев учителя, который видит, как травят ребёнка. И холодная решимость взрослой женщины, у которой за спиной — целая жизнь и нечего терять.

Я не отступила. Не опустила глаза. Наоборот, я сделала шаг навстречу, сократив дистанцию до полуметра. Я смотрела Машке прямо в лицо, и мой голос прозвучал негромко, но так, что слышали все в затихшей раздевалке.

- Мария, — сказала я, не используя уничижительное «Машка». — Отстань.

Она фыркнула, но в её взгляде промелькнула неуверенность. Мой тон был не подростковым вызовом, а приказом. Тоном, не терпящим возражений.

- Я тебе покажу «отстань»! — она выпалила, но уже без прежней мощи. — Ты ещё все твои стишки про…

- Про что? — я перебила её, и голос мой стал ледяным. — Про то, как ты воруешь чужие тетради прямо из сумки, и шантажируешь людей? Или про то, как твой папа из райпищеторга таскает домой дефицит, пока другие стоят в очередях? Хочешь, я напишу стихи и об этом? Или, может, пойдём вместе к директору и всё расскажем? Как ты травишь победителя районной олимпиады по биологии Виктора за бабочек? Как обзываешь Свету, у которой мать на доске почета висит?

Я говорила негромко, но каждое слово падало, как камень. Я перечисляла не только её прегрешения передо мной, а всё, что успела подметить за три дня. Я смотрела не только на неё, но и на её подруг, которые уже начали пятиться.

Лицо Машки стало белым. В её мыслях паника смешалась с животным страхом. Страхом разоблачения, страхом перед отцом, который мог узнать о её «подвигах». Страхом потерять свой трон, построенный на страхе других.

— Ты… ты не странненькая, нет, ты сумасшедшая, — выдавила она, но всем и так было понятно, что это уже была капитуляция.

— Возможно, — согласилась я спокойно. — Но сумасшедших лучше не злить. Они непредсказуемы. Теперь отойди. Я иду домой.

Я выждала паузу, давая словам осесть. Потом просто прошла мимо них и пошла к выходу. Толпа у дверей расступилась передо мной молча. Игорь пропустил меня, и в его глазах я прочитала не просто удивление, а глубочайшее уважение.

Я вышла на холодный воздух. Руки дрожали, но внутри бушевала не паника, а странная, ликующая ярость. Это был первый бой. И я его выиграла. Не силой, не хитростью, а просто перестав бояться.

Сзади донеслись обрывки мыслей из раздевалки: «Ничего себе, Соколова…», «А Машка то как обделалась…», «Круто она её, конечно…надо же»

Я закуталась в свой шарф и пошла. Предстояло ещё многое. Но сегодня я перестала быть жертвой. Сегодня я заявила о себе. И мир 10 «Б» уже никогда не будет прежним.

Глава 3. Новые вектора

Прошла неделя вторая и немного третьей. Семнадцать дней, которые медленно, но верно перекраивали реальность вокруг меня. Я больше не шарахалась от собственной тени в школьных коридорах. Не опускала глаза, когда на меня смотрели. Взгляд, который я теперь носила в этих голубых глазах, был уже не просто испуганным отражением старой учительницы — это был гибрид: осторожная мудрость Елены Викторовны и нарастающая, обретающая форму уверенность Лены.

Успехи в учёбе перестали быть сенсацией. Четвёрки и пятерки по алгебре и геометрии стали нормой. Постепенно стали подтягиваться и другие предметы. Учителя, сначала подозрительные, теперь кивали с одобрением: «Взялась за ум, Соколова». Анна Семёновна на литературе иногда ловила мой взгляд, и в её глазах читалось неподдельное любопытство и какая-то тихая догадка и благодарность , за тот странный приступ облегчения и за смелость на том уроке. Она стала задавать мне вопросы о мнении, и я отвечала, осторожно подбирая слова, соответствующие возрасту, но не лишённые глубины.

Дома царила непривычная атмосфера. Галина Петровна, моя новая-старая мать, сияла. Мои оценки в дневнике она рассматривала, как драгоценности. Она, кажется, впервые за долгое время увидела во мне не обузу, не «странную дурочку», а человека, способного на что-то. Её мысли, которые я старалась не слушать слишком часто, но которые всё равно пробивались, стали мягче, светлее: «Может, вытянем её… Может, в институт, что попроще, конечно, но все таки высшее образование…» В порыве этой новой гордости она совершила неслыханное — купила мне в «Детском мире» новую обувь. Не просто сапоги, а «дутики» — модные, на толстой белой подошве, тёплые и, как мне казалось, невероятно модные и красивые. Я приняла подарок с настоящей, не поддельной благодарностью. Впервые за эту новую жизнь я почувствовала не раздражение или отчуждение, а что-то похожее на дочернюю привязанность.

Я тоже не сидела сложа руки. Колючий синий пиджак был отправлен в дальний угол шкафа. Я отыскала в комоде старый, но добротный голубой свитер из мягкой шерсти, с широкими рукавами-«летучая мышь». Мама, к моему удивлению, только покачала головой: «Хоть не простудишься», и не запретила. Юбку я аккуратно ушила сама — навыки шитья из молодости, хоть и притупившиеся, вернулись. Теперь она сидела по фигуре, а не болталась мешком. Я смотрела в зеркало и видела не карикатуру на школьницу, а просто девочку. Строгую, без косметики и украшений, но уже с намёком на стиль. На свой, особенный.

А Машка… Машка отступила. Она не извинилась, не стала дружелюбной. Мы просто перестали существовать друг для друга. Она перестала кидать ядовитые взгляды, перестала шептаться обо мне с подружками. Она теперь правила своим маленьким царством, обходя меня стороной, как минное поле. Иногда я ловила её взгляд — в нём уже не было ненависти, лишь холодное, настороженное недоумение и, возможно, тень уважения, вырванного силой. Она поняла: связываться — себе дороже. И этого было достаточно.

А в классе понемногу менялась геометрия. Ко мне начали осторожно тянуться те, кого раньше я сама, в образе старой Лены, не замечала. Виктор, тот самый с бабочками, как-то робко показал мне свою новую книгу с иллюстрациями. Света спросила, как решить задачу. Игорь… Игорь просто иногда садился за соседнюю парту и молча что-то чертил в тетради, и его молчаливое присутствие было удивительно спокойным.

Однажды утром, когда я уже привычно шла по промёрзлому тротуару, сжимая в кармане пальто ключи от дома, сзади раздался знакомый тяжёлый топот.

- Соколова, — догнал меня Игорь. На нем была черная куртка, напоминающая армейский бушлат, вызванная шапка и все теде тяжелые армейские сапог. — Не угонишься за тобой.

Мы зашагали вместе. Молчание между нами было не неловким, а привычным. Потом он, не глядя на меня, достал из кармана куртки пачку «Мальборо» и зажигалку и ловко прикурил, прикрывшись ладонями от ветра Я наблюдала за этим ритуалом, и что-то дрогнуло в глубине памяти.

Дым, который он выдохнул, тонкой струйкой поплыл мне навстречу. И запах… Сладковатый, смолистый, острый. Не тот, что от дешёвых «Примы» или «Явы», которые курил мой папа. А именно «Мальборо». Запах моей молодости. Запах курилки в институте, запах долгих разговоров с коллегами после пар, запах первой, настоящей взрослости.

Внутри Елены Викторовны что-то ёкнуло. Тягучее, давно забытое желание. После того ковида в 2020-м, который едва не унес меня, врачи навсегда запретили даже думать о сигаретах. Лёгкие, изуродованные болезнью, больше не прощали такого предательства. И вот теперь, в этом юном, здоровом теле, где дышалось полной грудью даже на московском морозе, запах дыма вызвал не отвращение, а волну ностальгии такой силы, что у меня перехватило дыхание.

Я остановилась. Игорь посмотрел на меня, подняв бровь.

— Что? — спросил он хрипловато от дыма.

— Дай одну, — выпалила я, и сама удивилась своим словам.

Он снова удивлённо поднял бровь, но без осуждения. Просто достал пачку, потряс её, выдвинув одну белоснежную сигарету с золотым ободком. Я взяла её дрожащими от холода (и не только) пальцами. Он прикурил от своей, протянул мне сигарету. Я, неуверенно, поднесла сигарету к губам, втянула воздух.

И затянулась.

Первая затяжка обожгла горло знакомым, грубым ласканием. Я закашлялась — тело Лены не было привычно к курению. Но потом… Потом никотин ударил в кровь. Не той тяжёлой, отравляющей волной, как в старом, больном теле. А лёгкой, звонкой, почти эйфорической. Расслабление разлилось по мышцам, мир на секунду стал чётче, острее. Я закрыла глаза, выдыхая дым струйкой в морозный воздух. Это было давно забытое, почти детское удовольствие от маленького, запретного ритуала, до сих пор преследующего меня в предательских снах. Удовольствие, от которого меня отлучили навсегда, и которое теперь вернулось — как нелепый, чудесный подарок от этой абсурдной новой жизни.

Игорь наблюдал за мной молча. Потом кивнул, будто что-то поняв.

— Слабые, — сказал он о сигаретах. — Но с фильтром. Не такая дрянь, как многие другие.

С этого дня у нас появился ритуал. На большой перемене, после обеда в столовой, мы выходили не в шумную, вонючую курилку в подвале, где толпились остальные, а на задний двор школы, к глухой стене котельной. Стояли там, молча курили, наблюдая, как воробьи скачут по снегу. Иногда перебрасывались парой фраз об уроках, о музыке и нашей жизни. Он рассказывал об отце-офицере, я — выдуманные истории о «соседке-репетиторе». Это было странное, спокойное товарищество, основанное на взаимном признании чужой инаковости.

Именно там, у стены котельной, нас однажды и нашли.

К нам подошли двое из параллельного 10 «А». Не хулиганы, а те, кого называли «неформальными лидерами». Сергей, высокий, с внимательными глазами и модной, по тем временам, стрижкой «полубокс», и Миша, более коренастый, с хитрой улыбкой. Они курили «Кэмел» и для них это было нормой.

— Привет, Игорь, — кивнул Сергей. Потом его взгляд скользнул по мне, оценивающе, но без хамства. — Соколова, да?

Я кивнула, затягиваясь.

— Слушай, — сказал Миша, обращаясь больше ко мне, чем к Игорю. — В субботу тусовка. В «Гавани». Слышала?

Я покачала головой. Лена, конечно, не слышала.

— Это новая дискотека, — пояснил Сергей. — Только открылась, на Ленинградке. Первый этаж — обычная дискотека, музыка, танцы, всё как везде. Но там есть второй этаж. Эксклюзив.

Он произнёс это слово с особой интонацией, как пароль.

— На втором этаже — джаз, тихая музыка, бильярд, — продолжал Миша. — И бар. Не для всех. Для тех, кто… понимает. Кто устал от этой вот, — он махнул рукой в сторону школы, — дури.

Вообще, на второй этаж пускают не всех, но брат Мишки, там частенько бывает, и если повезет , то и нас туда с ним пустят, ну а если нет, то сходить на дискотряску тоже же неплохо, а?

Их мысли, которые я сейчас уже умела слегка улавливать без боли, были заняты не пошлым желанием «затащить» девочку на тусовку. В них была искренняя заинтересованность. Они видели во мне не «страненнькую», и не ту, над которой можно было бы посмеяться или развлечься, а того, кто прочёл на уроке дерзкие стихи, кто не боится Машки, кто курит «Мальборо» с сыном офицера у стены котельной. Я была для них интересным экземпляром. Возможно, своим чудаком.

— Приходи, — просто сказал Сергей. — С Игорем. Будет интересно.

Они кивнули и ушли, оставив нас в облаках табачного дыма и недоумения.

— «Гавань», — проговорил Игорь, потушив о стену окурок. — Говорят, там народ серьёзный собирается.все больше на машинах подъезжают. Не наши пацаны с района. Студенты, музыканты, бандиты… И цены, наверное, кусаются.

Я смотрела на тлеющий кончик своей сигареты. Дискотека. Для Лены это было бы чем-то из области фантастики. Для Елены Викторовны — скучным пережитком молодости. Но «второй этаж»… Бильярд. Джаз. Место, где предпочитают спокойный отдых. Это звучало иначе. Это звучало как возможность. Возможность увидеть другой срез этого времени, не школьный, не дворовый. Мир чуть более взрослых, чуть более свободных людей. Или тех, кто хочет такими казаться.

— Пойдём? — спросила я, глядя на Игоря, я без завтраков в школе и без поездок на трамвае два рубля скопила. на что-то нам там должно хватить.

Он пожал плечами, но в его глазах мелькнула та же любопытная искорка.

— А почему нет? — сказал он. — Посмотрим, что они там за эксклюзив такой придумали, и прекрати махать рублями у меня перед носом, не ты одна копить умеешь.

Я потушила сигарету, ощущая на языке горьковатый привкус табака и предвкушение чего-то нового. Школа, оценки, Машка — это был один уровень, поле боя, которое я медленно, но верно начинала контролировать. А «Гавань» с её вторым этажом, куда еще и попасть нужно… Это была уже другая игра. С неизвестными правилами.

И мне, старой женщине в теле девочки, внезапно захотелось в неё сыграть.

Глава 4. "Гавань". Первый этаж

Сборы были делом сложным. Школьный гардероб Лены по-прежнему напоминал каталог уныния, но я уже научилась в нём рыться с надеждой археолога. И нашла. В самом дальнем углу, под стопкой заношенных футболок, лежала чёрная кофточка. Не простая, трикотажная, а из какой-то смесовой ткани, с крупной вязкой «косы» и неожиданно широким, спадающим с плеча вырезом. Я примерила её перед зеркалом. Сидела она… странно. Не уютно-мешковато, как остальные вещи, а как-то нарочито, драматично. Именно так, как носили «неформалы» на фотографиях из журналов — с намёком на небрежность, которая на самом деле стоила часов у зеркала. Старой Лене это, видимо, казалось «неудобным» и «странным». Мне — безумно модным. Я надела её на тонкую белую водолазку, которую отыскала в маминых запасах — она была ей мала.

Главной проблемой были джинсы. У Лены имелись единственные, с фабрики «Тверь», купленные, судя по всему, на два размера больше «на вырост» или , что более вероятно, "оторвали" , то что было, не мало, и уже это большое дастижение. Они висели, как мешки, без намёка на посадку. Я вспомнила, как в своё время, в конце 80-х, мы с подругами сами ушивали брюки, чтобы добиться вожделенных «защипов». я долго решалась, перед так, как рискнула взяться за переделку. Первая попытка окончилась плачевно — я слишком сильно заузила одну штанину, и джинсы стали напоминать клоунские. Пришлось распарывать. Во второй раз действовала осторожнее, снимая по сантиметру с боковых швов и аккуратно формируя защипы утюгом через влажную марлю. Получилось. Не идеально, но джинсы теперь сидели на худющих бёдрах и икрах почти как надо. Я завершила образ разноцветными пластмассовыми браслетами, которые нашла в старой шкатулке — Лена, видимо, коллекционировала их когда-то, но стеснялась носить.

Глядя в зеркало, я не узнавала ни старую Лену, ни себя. В отражении стояла стройная девушка в чёрном, с рыжеватыми волосами, теперь аккуратно собранными в высокий хвост (секущиеся концы я подравняла ножницами), с бледным лицом и слишком взрослым, оценивающим взглядом. Это было опасно. Это было интересно.

Мы все договорились встретится у школы. Игорь пришёл первым. Он действительно выделялся. Под курткой на нём был простой, но плотный чёрный свитер с высоким воротом, чёрные брюки не клёш, а прямые, и тяжёлый, широкий армейский ремень с массивной стальной пряжкой. Никаких украшений, только часы на металлическом браслете. Он стоял, засунув руки в карманы, и его поза, прямая, немного отстранённая, говорила о внутренней дисциплине лучше любых слов. Сын офицера. Не мажор, не хулиган, а будто солдат в увольнении.

Подошли Сергей и Миша. Сергей оказался ещё выше, чем казался днём. Худощавый, с острыми чертами лица и коротко стриженными тёмными волосами. На нём была коричневая кожаная куртка не «болонья», в которой он обычно приходил в школу, а настоящая, потёртая, и джинсы-«бананы», которые сужались к щиколотке. Взгляд у него был спокойный, изучающий. Миша, его полная противоположность: коренастый, крепкий, с весёлыми, немного хитрыми глазами и такой же точно стрижкой, как у друга. Он был одет пёстро: клетчатая рубашка, жилетка поверх, и джинсы. Они оба курили, и от них пахло не только табаком, но и каким-то импортным одеколоном — резким, но не дорогим.

— Ну что, пошли, — сказал Сергей, кивнув мне в знак приветствия. Его взгляд скользнул по моей кофточке, видневшейся из полурасстегнутой куртки и джинсам, и в уголке его глаза мелькнуло одобрение.

«Гавань» оказалась занимала чать нового кирпичного здания на Ленинградке. Очередь была недлинной, но пёстрой. Парни в кожаных куртках и с нашивками групп на спине, девчонки в джинсах и бананах и юбках с воланом или просто коротеньких прямых, «мажоры» в кашемировых пальто. Пахло дешёвым пивом, сигаретами и «Клином» — самым доступным одеколоном.

Вход — 50 копеек. Деньги за всех отдал Миша, махнув рукой на мои попытки достать кошелёк. «Потом разберёмся».

Раздевалка повергла в лёгкий шок. Не само помещение — тесное, заставленное рядами вешалок, а её хранительница. Пожилая женщина лет шестидесяти, с седыми, жёстко уложенными волосами и лицом, на котором жизнь высекла все возможные морщины недовольства. В зубах у неё дымился «Беломор», пепел с которого она стряхивала прямо на пол. Она принимала одежду одним движением, швыряя номерки так, что те звенели о стойку, и изрекала что-то вроде: «Не нассьте тут» или «Пьяных вывожу мордой об асфальт». И странное дело — даже самые наглые, развязные парни, заходя внутрь, заметно притихали и говорили с ней почтительно: «МарьВанна, здравствуйте». В её мыслях клокотала вселенское раздражение и легкими норками зависти ко всему молодому и шумному, но сквозь неё пробивалось и что-то вроде усталого профессионализма и абсолютной уверенности в своей власти над этим подвальным царством. Её боялись. И, кажется, не без причины.

Пройдя через тяжёлую, обитую чёрным дерматином дверь, мы попали в небольшой холл. Здесь был настоящий гвалт. Грохот басов из-за следующей двери сливался с гулом десятков голосов, смехом, криками. Воздух был уже густым, тёплым, пропитанным потом, духами и дымом. Народу — битком. Кто-то пробирался к танцполу, кто-то стоял кучками, пряча неизвестно как пронесенные бутылки с горячительными напитками, кто-то целовался в углах. Освещение — тусклое, цветное: красные и синие лампочки.

— Сразу на второй этаж? — перекрикивая шум, спросил Сергей.

Мы протиснулись вдоль стены к узкой лестнице в глубине холла. Лестница состояла из двух пролетов, и в конце первого пролета была решетка, и наверх вела ещё одна дверь. Перед ней на стуле сидел человек. Не вышибала в классическом понимании, такие, как мы привыкли представлять из зарубежных фильмов, здоровенный детина в майке с кучей наколок и в темных очках. Нет. Это был мужчина лет тридцати, в тёмном, идеально сидящем костюме и белой рубашке без галстука. Лицо у него было неподвижным, как маска, глаза — маленькие, внимательные. Он просто сидел, скрестив ноги, и курил «Кент». И этого было достаточно, чтобы у лестницы не толпились.

— Наверх можно? — спросил Миша, стараясь звучать развязно.

Человек медленно перевёл на него взгляд.

— Приглашение есть? — голос у него был тихий, но каким-то образом пробивался сквозь шум.

— Мы с Пашей Кольцовым, — сказал Сергей, и показал на Мишу. — Его брат сказал…

— Паша Кольцов ещё не подходил, — отрезал человек, и в его голосе не было ни грубости, ни угрозы. Была констатация факта. Он снова уставился в пространство перед собой, показывая, что разговор окончен и им ничего не светит на втором этаже.

Парни замерли в нерешительности. Пререкаться с таким типом не хотелось даже им. В этот момент я почувствовала его мысленный поток. Он был скудным, как пустыня, но очень чётким: *«Пацанва. Школьники. Этот, в армейском ремне, может, ничего… И девчонка с ними… Не лохудра гулящая. Не кривляется, не ломится. Глаза умные, взрослые. Её бы и пропустил… Без этих придурков. Есть в ней что-то…. Интересно. Может из прибалтики приехала?»

Мысль была настолько неожиданной, что я вздрогнула. Он смотрел прямо перед собой, но его внутренний взор, казалось, сканировал меня. И нашёл что-то, что ему понравилось. Или хотя бы вызвало любопытство.

— Ладно, — вздохнул Миша, отступая. — Брат сказал, к десяти он точно подойдёт. Пойдём пока на первый, разогреемся.

Мы спустились обратно в гулкий холл, а оттуда — на сам танцпол. Дверь открылась, и на нас обрушилась стена звука. Музыка была не привычной советской эстрадой, а чем-то другим. Электронным, ритмичным, западным. мне показалось, что я узнала мотив — что-то вроде итало-диско. Свет здесь был ещё тусклее, мерцали только стробоскопы, выхватывая из темноты мелькающие тела. Люди танцевали, не парно, а каждый сам по себе, странными, угловатыми движениями, в общем, как могли. Воздух был раскалённым, липким. Пахло смесью разного парфюма, пота, выпивки и сигарет ещё и пылью, поднятой сотней ног.

Сергей и Миша сразу растворились в толпе, поймав знакомые лица. Мы с Игорем остались у стены. Он стоял, прислонившись к ней, руки в карманах, и смотрел на танцпол с тем же отстранённым выражением, что и у вышибалы наверху. Но без презрения. С наблюдением.

— Не твоё? — крикнула я ему на ухо, чтобы перекрыть грохот.

Он пожал плечами.

— Шумно. Душно. Можно и так отдохнуть для разнообразия.

Я кивнула. Гул дискотеки был физической субстанцией — он вибрировал в груди, отдавался в висках. Но когда зазвучали первые, узнаваемые синтезаторные пассажи «Музыки нас связала» «Миража», что-то внутри щёлкнуло. Это была не просто музыка. Это был звуковой код моей, Елены Викторовной, молодости. Правда, тогда, в начале восьмидесятых, мы слушали это с кассет в тесных квартирах, а не в полуподвале «Гавани». Но ритм, мелодия — они были прописаны где-то на уровне мышечной памяти.

Тело отреагировало раньше сознания. Ноги сами нашли устойчивую, пружинящую стойку. Плечи расслабились. Я не рванулась в самую гущу, не стала выделывать модные, угловатые па, как многие вокруг. Я просто начала двигаться. Плавно, почти лениво, в такт размеренному, гипнотическому биту. Руки описывали в воздухе мягкие, округлые линии, корпус изгибался, следуя мелодическим волнам. Это не был заученный танец. Это было абсолютно естественное, органичное движение, в котором странным образом сплелись два опыта: врождённая, неосознанная грация шестнадцатилетнего тела, ещё не успевшего закостенеть в привычках, и давно забытая, но живая память о том, как двигаться под эту музыку — без суеты, с лёгкой улыбкой и полуприкрытыми глазами, растворяясь в звуке.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему. Не той напряжённой, вымученной улыбкой, которую я носила последние дни, а лёгкой, почти бессознательной. Музыка забирала всё — и остаточный страх, и постоянный анализ, и давление чужих мыслей, которые в этом гуле тонули, становились просто частью фона. Я просто была. Была девушкой, которая танцует под «Мираж» на дискотеке в 1987-м. Это было невероятно просто и невероятно сложно одновременно. Я заметила, что вокруг меня образовалось небольшое пространство. Не то чтобы меня обходили стороной — просто мой стиль танца, плавный, уверенный, немного отстранённый, выделялся на фоне всеобщей, восторженной суеты. На меня посмотрели несколько парней — оценивающе, с интересом. Поймала обрывок чужой мысли: «Смотри, как она двигается… Классно…» Это не было похоже на привычные для Лены насмешки или жалость. Это было признание. Странное, смутное, но признание.

Песня сменилась другой,еще более быстрой и неизвестной мне, но я не остановилась. Тело, разбуженное музыкой, продолжало жить своей жизнью. Я уже не думала о позе, о том, как выгляжу. Я просто отдавалась потоку. И это было освобождением. Впервые за эту новую жизнь я чувствовала себя не узником в чужой шкуре, а её полноправным, радующимся обитателем.

И тут музыка резко сменилась. Грохочущий бит уступил место томным, тягучим аккордам. Заиграл медляк. Что-то знакомое, советское, сладковато-тоскливое. Свет стал ещё тусклее, синие и красные лампочки сменились на одну вращающуюся шар-зеркало, рассыпавшее по залу романтичные блики.

Танцпол мгновенно преобразился. Одиночки, включая меня, замерли. Пары потянулись друг к другу, обвиваясь руками. Воздух наполнился другим напряжением — не энергичным, а интимным, плотным.

Я автоматически оглянулась туда, где минуту назад стоял, прислонившись к стене, Игорь. Его не было. Пустое место у колонны, где он курил, наблюдая за всем этим. Я быстро просканировала взглядом периметр зала. Нет. Ни его чёрного свитера, ни прямой, солдатской стойки.Сергея и Миши тоже не было видно. Их пёстрые фигуры растворились в толпе, а теперь, когда все сбились в пары, стало очевидно — я одна.

Ощущение было странным. Словно тёплую, защитную воду, в которой я только что плавала, внезапно выключили, и я осталась стоять на холодном, скользком дне бассейна. Весь комфорт, вся лёгкость испарились. Я снова стала Леной Соколовой, неловкой девочкой на дискотеке, на которую никто не приглашает на медленный танец.

Но это было не просто подростковой обидой. Это был холодный укол трезвой реальности. Я была здесь чужим. Временным пассажиром. У моих случайных спутников, очевидно, нашлись свои дела, знакомые, интересы. А я… я была просто приложением на вечер. Интересным экспериментом, который теперь, когда началась «серьёзная» часть программы, стал не нужен.

Я отступила к стене, стараясь слиться с тенью. Медляк лился, пары медленно кружились, шептались, смеялись. Кто-то целовался в полумраке. Я стояла, скрестив руки на груди, и чувствовала, как по спине ползёт знакомый, противный холодок одиночества. Того самого одиночества, от которого я, казалось, сбежала, перепрыгнув через время. Оно настигло меня и здесь, в самом эпицентре молодости и веселья.

Мысли лезли неотвязные, ядовитые. «Куда они делись? На второй этаж, не дождавшись? Ушли совсем? Бросили? Даже Игорь?» Я пыталась уловить знакомые мыслительные потоки в общем гуле, но они терялись, тонули в море чужих эмоций: вожделения, нежности, смущения, пошлости.Мне стало душно. Липкий, пропитанный потом и духами воздух вдруг показался удушающим. Я протиснулась вдоль стены, направляясь к выходу с танцпола, в холл. Мне нужно было просто выйти, перевести дух, найти их глазами. Может, они у гардероба курят. Или ушли на улицу.

Но в глубине души копошилось другое, более взрослое и горькое чувство. Оно напоминало мне: ты здесь никому не нужна. Ты — ошибка системы. И даже в этом новом мире, с новым телом и странным даром, ты обречена стоять у стены, пока другие танцуют.

Я вышла в холл. Здесь было чуть просторнее, но не тише. Группа парней с бутылкой портвейна громко ржала над чем-то. Их взгляды скользнули по мне — один, самый развязный, даже присвистнул. Я отвернулась, делая вид, что ищу кого-то в толпе. Но их нигде не было. Я подошла к гардеробу. МарьВанна, не отрываясь от своего «Беломора», выдавала кому-то куртку. Рядом ни Игоря, ни остальных.

Остаться одной в этом месте было не просто неудобно. Это становилось небезопасно. Я чувствовала на себе взгляды. Оценки. Одинокая девчонка на дискотеке — это мишень. И я, со всей своей мудростью Елены Викторовны, прекрасно это понимала. Но что делать? Ждать? Или уйти самой, в ночь, в незнакомом мне районе?

Паника, которую я так старательно держала взаперти все эти дни, начала тихо, но неумолимо подниматься из глубины. Я снова была той самой старой женщиной в пустой квартире. Только теперь эта квартира была огромной, шумной и полной чужих, недружелюбных людей.

Это и правда было не моё. Ни для Елены Викторовны, ни, как я подозревала, для настоящей Лены. Это был хаос, бегство, попытка забыться в ритме и темноте. А мне… мне сейчас не хотелось забываться. Мне хотелось понять. Увидеть. И, может быть, найти тот самый «второй этаж», где, как обещали, можно было просто поговорить. Послушать джаз. Сыграть в бильярд. Побыть не подростком на дискотеке, а человеком в интересном месте.

Но пока я была здесь. На первом этаже «Гавани». Где билось сердце молодого, шумного, отчаянного 1987-го. И это тоже было частью новой жизни. Частью, которую нужно было принять. Хотя бы для того, чтобы дождаться десяти и увидеть, что же там, за той тихой дверью, охраняемой человеком с глазами-щёлочками, который почему-то счёл меня достойной туда пройти. А можно было и не ждать ребят, а пойти туда самой, и дождаться ребят там. В любом случае , делать мне на первом этаже решительно нечего.

Второй этаж манил своей неизвестностью, и я решительно взялась за перила и стала медленно подниматься на верх. Игра продолжалась

Глава 5. «Гавань». Второй этаж.

Мысль о том, чтобы остаться внизу одной, вызвала у меня физическое отвращение. Паника, холодная и липкая, уже подбиралась к горлу, но я сжала кулаки, вонзив ногти в ладони. Острая боль вернула ясность. «Не сейчас, — приказала я себе. — Соберись. Ты не старая Лена. И не беспомощная Елена Викторовна. Ты — обе. Действуй.»

Я снова подняла глаза к той двери в решетке, что вела на второй этаж. Дверь, человек в костюме. Он был точкой спокойствия в этом бушующем море. И его мысль о том, что я «не своя», была единственным знаком, что я могу быть там не совсем чужой.

Не раздумывая больше, я протиснулась через толпу к лестнице. Мрачный тип не изменил позы. Он курил, глядя поверх голов.

— Простите, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но без дрожи.

Он медленно перевёл на меня взгляд. Те самые маленькие, пронзительные глаза-щелочки. Он не сказал ни слова, просто ждал.

— Я… я с теми ребятами была. Мы хотели наверх. Но они куда-то пропали. Я решила подождать их там. Они говорили, что к десяти точно придут. Сейчас… — я мельком глянула на часы у него на запястье, — двадцать минут десятого. Я недолго. Можно?

Он не спеша затянулся, выпустил дым струйкой в сторону от моего лица.

— Зачем тебе туда? — спросил он. Голос был ровным, без эмоций. — Что ты там будешь делать? Одной. Девчонка.

Это был не отказ, а вопрос. Проверка. Его мыслительный поток был похож на тихое, холодное течение: «Школьница. Но глаза… не по годам. Не бегают, не врут нагло. Боится, но не того, чего должна бояться. Интересно, что скажет.»

Я собралась с мыслями. Нужно было сказать что-то, что он сочтёт адекватным.

— Я не хочу внизу одна оставаться, — сказала я честно. — Там… не очень. А тут, вы сказали, тихо. Я просто посижу, подожду. Мне там спокойнее. И… — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — мне кажется, вы не пустите тех, кто будет ко мне приставать.

В его взгляде что-то мелькнуло. Что-то вроде тени уважения. Я угадала. Он ценил прямоту и понимание правил.

— На гулящую не тянешь, — констатировал он вслух, почти про себя. — Хотя… бывают разные. Ладно. Проходи. Закажи себе кофе у стойки. Сиди тихо, ни к кому не лезь. Десять часов, и либо твои пацаны приходят, либо ты уходишь. Ясно?

— Ясно. Спасибо,- ответила я.

Он слегка кивнул и отодвинулся ровно настолько, чтобы я могла протиснуться мимо него к двери. Я толкнула тяжёлую, обиую тёмной кожей дверь и вошла.

Контраст был ошеломляющим.

Шум с первого этажа остался где-то далеко внизу, приглушённый, как шум моря за толстой стеной. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь приглушёнными джазовыми аккордами , что-то медленное, с саксофоном. Воздух был прохладным, пахло дорогим табаком, кожей, кофе и каким-то мужским одеколоном. Свет был тёплый, неяркий, от бра с абажурами и настенных светильников.

Второй этаж представлял собой единое пространство, стилизованное под не то кабинет джентльмена, не то под библиотеку. Стены были обшиты тёмным деревом, пол был паркетный, поскрипывающий под ногами. Вдоль одной стены тянулся длинный, полированный до блеска бар, за которым стоял бармен в белой рубашке и жилетке. По залу были расставлены низкие столики, глубокие кожаные кресла и диваны. В дальнем углу стояли бильярдные столы, под зелёными абажурами, за одним столом двое мужчин неспешно вели игру. Было человек десять-пятнадцать. Все взрослые. Мужчины в свитерах или рубашках, некоторые в пиджаках. Несколько женщин, элегантных, с дорогими, но сдержанными украшениями, в платьях или брючных костюмах, о цене которых можно было только догадываться. Никакой кричащей моды, никакой подростковой суеты. Здесь говорили тихо, курили, потягивали из бокалов что-то янтарное. Взгляды, скользнувшие по мне, были быстрыми, оценивающими, но не наглыми. Я была чужеродным элементом, но, видимо, охрана на входе служила достаточной гарантией, чтобы меня не трогали.

Я прошла к бару, почувствовав на себе любопытные взгляды. ПРисев на высокий стул с вздохнула с облегчением и поставила локти на отполированную поверхность стойки.

Бармен ,мужчина лет сорока с невозмутимым лицом приблизился ко мне.

— Молодой леди? - спросил он вежливо, но без подобострастия.

— Кофе, пожалуйста, — сказала я.

Он кивнул и принялся за работу. Я увидела, как он насыпает в чашку коричневый порошок из жестяной банки с иностранными буквами. «Nescafe Gold». Растворимый. жуткая диковинка и дефицит по тем временам.В моей памяти, памяти Елены Викторовны, всплыл горьковато-сладкий образ моей первой маленькой чашечки крепкого эспрессо из кофемашины, купленной вскладчину с коллегами уже в нулевые. Роскошь, доступная тогда. А здесь, в 1987-м, даже растворимый «Нескафе» был предметом некоторого шика.

Я достала из кармана джинсов свою пачку «Мальборо» и зажигалку, которые предусмотрительно взяла с собой. Неспешно, стараясь не дрожать, вытащила сигарету, прикурила. Дым горького, хорошего табака смешался с запахом кофе. Бармен поставил передо мной чашку с блюдцем, положил два кусочка рафинада в щипцах и маленький металлический молочник, из под стойки бара достал маленькую стеклянную пепельницу. Кофе был тёмным, с пенкой, но от него пахло именно химической растворимостью. Я добавила сахар, не трогая молоко, и сделала глоток. Да, бурда. Но тёплая. И ритуал, сигарета, кофе, тихая музыка как рни странно успокаивал и давал ощущения безопасности.

Я стала осматриваться, делая вид, что просто жду. На самом деле, мой старый аналитический ум работал на полную. Я изучала посетителей. Двое мужчин у бильярда — один, похожий на спортсмена, другой, с интеллигентным лицом в очках, явно не просто так проводили время. Женщина в углу с блокнотом что-то записывала, изредка поглядывая на вход. Пара за столиком вполголоса спорила о чём-то, связанном с валютой. Это было место встреч другого круга. Не криминального, наверное. Скорее, околоделового, полуинтеллигентского. Место, где можно было поговорить о чём-то серьёзном, не привлекая внимания.

Именно в этот момент я поймала мысль. Не обрывок, не фоновый шум. Чёткую, сконцентрированную, направленную мысль, окрашенную холодным раздражением.

«Чёрт. Девчонка за баром. Загораживает объект. Некстати. Объект должен быть устранен сегодня ночью. Придётся ждать, пока она уйдёт, или менять позицию. Неудобно.»

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я едва не поперхнулась кофе. «Устранен». Это слово не оставляло сомнений. Я невольно сжала чашку, чтобы руки не дрожали.

Я медленно, будто разглядывая интерьер, повернула голову, пытаясь вычислить источник. Мысль была мужской, жёсткой, профессиональной. Не эмоциональной, а рабочей — как у хирурга, которому мешают.

Мой взгляд скользнул по посетителям. У бильярда, нет, они были поглощены игрой. Мужчина у окна с газетой — слишком расслаблен. Бармен? Нет, он мыл бокал, его мысли были о том, что скоро кончится молоко.

И тогда я увидела его. Он сидел за небольшим столиком в тени, в дальнем углу, спиной к стене, с идеальным обзором на весь зал. Мужчина лет тридцати пяти. Одет неброско, но качественно: тёмно-синий свитер, такие же брюки. Волосы коротко стрижены. Лицо обычное, ничем не примечательное, такое, что сразу забудешь. Он пил минеральную воду и казался абсолютно спокойным. Но его поза была неестественно прямой, а взгляд, который он бросал на бар, был быстрым, цепким, как у хищника. Именно он. «Исполнитель». В его мыслях теперь плавала только одна холодная, методичная задача: наблюдение и ожидание удобного момента.

Теперь нужно было найти «объект». Кого он собирался «устранить»? Я проследила за его мысленным вектором. Он был направлен чуть левее меня, в сторону середины зала.

Там, за столиком побольше, сидели двое. Один — тот самый «объект». Молодой мужчина, лет двадцати восьми. Русые, чуть вьющиеся волосы, аккуратно уложенные. Лицо с правильными, даже красивыми чертами, трёхдневная щетина придавала ему лёгкую брутальность, не скрывая благородства линий. На нём был дорогой, мягко облегающий пиджак из тёмно-коричневой кожи, под ним — чёрная водолазка. На столе перед ним стоял бокал с янтарной жидкостью — виски, как мне подсказывало чутьё, и тарелка с закусками: сыр, что-то вроде ветчины. Он оживлённо о чём-то говорил со своим спутником, мужчиной его возраста, в очках и твидовом пиджаке. «Объект» жестикулировал, улыбался. Он излучал энергию, уверенность, лёгкий авантюризм. Казалось, весь мир у его ног.

И его должны были убить. Сегодня. Возможно, когда он выйдет отсюда.

Внутри меня всё сжалось. Я знала, как жизнь бывает быстротечна. Я видела, как она уходит — медленно, от болезни, или мгновенно, от несчастного случая. Но здесь, сейчас, я "знала". Я обладала информацией, которая могла спасти человека. Или погубить меня.

Что делать? Подойти к охраннику? Сказать: «Вон тот человек хочет убить вон того»? Меня сочтут сумасшедшей. Или хуже — связной. Подойти к самой жертве? А что сказать? «Здравствуйте, на вас готовится покушение, я это вычитала в мыслях киллера»? Меня либо проигнорируют, либо вышвырнут с позором.

Но я не могла просто сидеть и ждать. Я снова посмотрела на «объекта». Он смеялся, закинув голову. Он был жив. Полон сил. И у него не было и минуты, чтобы понять, что происходит.

Я потушила сигарету, сделала последний глоток кофе. Нужен был план. Ход. Я не могла предотвратить покушение силой. Но я могла его сорвать. Сделать так, чтобы оно не состоялось "здесь и сейчас".

Я вспомнила правило из старой жизни: чтобы сорвать любое дело, нужно привлечь к нему внимание. Много внимания.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с барменом.

— Скажите, пожалуйста, — спросила я тихо, но чётко, — у вас есть телефон? Мне нужно срочно позвонить.

Бармен покачал головой.

— Телефон только внизу, у администратора. Для посетителей не предусмотрен.

Я кивнула, как будто это было ожидаемо. Потом я посмотрела на «исполнителя». Он сидел неподвижно, но его внимание было приковано к выходу из-за бара, через который «объект», скорее всего, должен был уходить — в туалет или на выход.

И у меня появилась идея. Отчаянная, глупая, но единственная.

Я спрыгнула с табурета и, стараясь идти уверенно, направилась не к выходу, а вглубь зала. Прошла мимо столика с «объектом». Я чувствовала, как на меня смотрят. Его взгляд скользнул по мне на секунду — без интереса, просто отметив движение. Я прошла дальше, к бильярдному столу. Играющие посмотрели на меня с удивлением.

— Простите, — сказала я, обращаясь к тому, что был похож на спортсмена. — Вы не подскажете, где здесь туалет?

Мужчина указал кием в сторону небольшого коридорчика в противоположном от входа конце зала.

— Там, дверь направо.

— Спасибо, — улыбнулась я и пошла туда.

Я зашла в туалетную комнату — маленькую, чистую, с одним зеркалом. Я умылась холодной водой, глядя в глаза отражения. «Ты сошла с ума, — сказала я себе. — Но если не ты, то кто?»

Я вышла. Теперь я оказалась в дальнем конце зала, позади «объекта» и прямо на линии видимости «исполнителя». Я видела, как его глаза на мгновение задержались на мне, а затем вернулись к цели. Его мысли были спокойны: «Ничего. Просто по нужде сходила. Вернётся на место.»

Но я не вернулась. Вместо этого я обошла зал по периметру и снова подошла к бару, но с другой стороны. Я снова села на стул, теперь под другим углом. Бармен с удивлением поднял брови. Я сделала вид, что ничего не заметила.

Потом я встала и, сделав вид, что направляюсь к выходу, прошла прямо мимо столика «исполнителя». Я шла медленно, и, поравнявшись с ним, я специально зацепилась ногой за ножку его стула. Я не упала, но сделала неуклюжее движение, едва не опрокинув его столик с водой.

— Ой, простите! — воскликнула я громко, слишком громко для этого места.

Все головы повернулись к нам. В том числе «объекта» и его друга. «Исполнитель» вздрогнул. Его лицо на долю секунды исказила ярость, но он мгновенно взял себя в руки, встал, чтобы поправить стул. Его мысли вспыхнули яркой, сдержанной злобой: «Чёртова дура! Всё испортила! Внимание привлекла!»

— Всё в порядке? — спросил бармен, нахмурившись.

— Да, да, я просто… не заметила, — бормотала я, краснея, как и полагалось неловкой школьнице. — Извините ещё раз.

Я поспешно отошла обратно к бару, чувствуя, как горит лицо. Сцена привлекла внимание на несколько секунд, но сейчас все уже вернулись к своим делам. Однако тишина была нарушена. Спокойное, невидимое наблюдение «исполнителя» дало трещину. Теперь на него смотрели. Теперь он был замечен.

Я украдкой глянула на него. Он сидел снова, но его поза стала напряжённой. Он понимал, что его «чистота» скомпрометирована. Он больше не был невидимкой в углу. А самое главное — «объект» теперь тоже знал о его существовании. Молодой человек в кожаном пиджаке бросил на «исполнителя» короткий, оценивающий взгляд, и в его мыслях промелькнула лёгкая настороженность. Он был неглуп. Он почувствовал диссонанс.

Моя задача была выполнена наполовину. Покушение здесь, в «Гавани», было сорвано. «Исполнитель» не станет действовать, будучи на виду. Но что будет на улице?

Я посмотрела на часы. Без пяти десять. Мои «пацаны» сейчас должны были прийти. Или не прийти. Но у меня появилась новая, более важная цель — предупредить того парня.

Как? Я не могла просто подойти. Но я могла… передать сообщение. Через кого-то.

Дверь открылась, и в зал вошли мои пропавшие спутники. Игорь, Сергей и Миша выглядели оживлёнными, они заметили меня у бара и направились ко мне. от них пахло холодным воздухом и слабым перегаром.

— А, ты уже тут! — сказал Миша, размашисто жестикулируя. — Мы думали, ты домой смоталась. Внизу искали, потом брата ждали у входа. А он, оказывается еще раньше приехал, а мы и не заметили.

В этот момент от столика в центре поднялся мужчина в твидовом пиджаке, тот самый спутник «объекта». Это и был брат Миши, Павел. Он поманил их к себе, сдержанно улыбаясь.

— Миш, Серёг, идите сюда. Александр, знакомься, мой братишка и его друзья, — сказал Павел, представляя компанию.

«Объект» — Александр — кивнул, его взгляд скользнул по нам с лёгкой снисходительной вежливостью. Он явно считал эту встречу формальностью, которую нужно соблюсти из-за Павла. — Присаживайтесь, — сказал Александр, указывая на свободные стулья за своим столом.

Сергей и Миша сразу же уселись, заказали у подошедшего официанта пива. Игорь остался стоять рядом со мной, его поза выражала сомнение. Сидеть за столиком с такими людьми было явно не в его правилах. Но я приняла решение. Мне нужно было донести предупреждение, и этот случай был подарком судьбы. — Мы присядем, — сказала я твёрдо и, не дожидаясь приглашения, подошла к столу и села на свободный стул прямо рядом с Александром. Игорь, поморщившись, опустился на стул рядом со мной, сохраняя дистанцию.

Павел удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. Александр же повернулся ко мне, и в его глазах промелькнуло любопытство. Близкое рассмотрение подтвердило первое впечатление — он был красивым, с харизмой, которая шла не от денег или положения, а от какой-то внутренней уверенности и жизненной силы. Но сейчас под этой уверенностью я чувствовала скрытую напряжённость, постоянную бдительность. Этот человек жил с риском.

Завязался разговор. Павел и Александр обсуждали какие-то дела, связанные с «кооперативом и рынком». Миша и Сергей сидели молча, стараясь казаться взрослее. Игорь тоже молчал, пил пиво и наблюдал. Я сидела, прислушиваясь к разговору и к мысленному фону. Александр был начеку. Его мысли постоянно возвращались к мужчине в тени, тому самому «исполнителю». «Сидит, как приклеенный. Не пьёт, не курит. Не похож на посетителя. Слишком правильный. И подчеркнуто не смотрит…»

Я поняла, что время пришло. Наклонившись к Александру так, будто прошу закурить, я сказала тихо, но чётко, чтобы услышал только он: — На вас готовится покушение. Тот человек в углу, в синем свитере. Он исполнитель.

Александр не дрогнул. Он даже не повернул головы. Только его глаза на секунду сузились, а пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались. Он сделал вид, что поправляет зажигалку, и так же тихо ответил: — Откуда тебе знать, девочка? Его голос был спокойным, но в нём не было ни насмешки, ни паники. Была холодная констатация факта. — Иногда я чувствую такие вещи, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю серьёзность, на которую была способна. — Я не сумасшедшая. Он внимательно изучил моё лицо. Его мысли работали быстро, аналитически: «Не похожа на ненормальную. Не истерит. Говорит уверенно. И глаза… как у солдата глаза.»* — Я и не думал, что ты такая, — наконец сказал он вслух, чуть громче. — Я про экстрасенсов слышал. И даже верю. В нашем деле… приходится верить в разное. А этот тип в тени мне с самого начала не понравился. Слишком правильный, как робот.

Он отхлебнул виски, его лицо стало решительным. — Паша, — обратился он к своему другу. — Нам пора. Дела. Ребята, извините, закругляемся. Все за столом задвигались. Павел, поняв по тону, что дело серьёзное, тут же встал, доставая из кармана пачку купюр для расчёта. Сергей и Миша выглядели озадаченными. Александр встал, накинул кожаную куртку. — Ты, — он кивнул мне. — Пойдёшь с нами. Не оставлять же тебе здесь одну с такими мыслями. И тебя, — он посмотрел на Игоря, который уже встал, заняв защитную позицию рядом со мной. — Тоже.

Мы вышли из зала. Охранник у двери проводил нас своим непроницаемым взглядом. Я почувствовала, как мысль «исполнителя», всё ещё сидящего в углу, взметнулась яростью и досадой. Он видел, как его цель уходит, и не мог ничего поделать — мы были группой, внимание к нам было приковано. В гардеробе МарьВанна, не глядя, швырнула нам наши вещи. Мы быстро оделись и вывалились на холодную ночную улицу. У самого бордюра, нарушая все правила, стояла темно-красная «девятка» — ВАЗ-2109, тогда ещё диковинная, новая модель. Машина выглядела ухоженной, почти роскошной для того времени. — Садись, — коротко бросил Александр, открыв переднюю пассажирскую дверь для меня. Он сел за руль. Я двинулась к машине, но Игорь резко шагнул вперёд. — И я, — заявил он, и в его голосе не было просьбы, а было твёрдое решение. Он не собирался оставлять меня наедине с этим незнакомцем, которого уже мысленно записал в «бандиты».

Александр усмехнулся одними уголками губ. — Боишься за подружку? Правильно. Ладно, лезь на заднее сиденье. Паша, ты на такси доберёшься?

— Разберусь, — кивнул Павел, уже отходя к остановке. — Будь осторожен, Саня.

Игорь сел сзади, я — на переднее пассажирское сиденье. Александр резко тронулся с места, и «девятка» бесшумно понеслась по ночной, почти пустынной Ленинградке. В салоне пахло новой кожей, дорогим табаком и каким-то мужским одеколоном. Музыки не было. Только рокот двигателя и шум ветра за стеклом.

— Куда везешь? — спросил Игорь с заднего сиденья, его голос звучал напряжённо.

— Пока просто едем, — ответил Александр, не отрывая глаз от дороги. — Круга два сделаем, посмотрим, не пристроился ли кто хвостом. А потом отвезём девочку домой. Ты где живёшь?

Я назвала улицу. Он кивнул. — Так, чувствуешь, говоришь, — начал он, перестраиваясь. Ночной город проплывал за окном: редкие фары, тёмные витрины, силуэты сталинских высоток. — Это как работает? слышишь шепот в голове?

— Просто знаю, — уклонилась я от прямого ответа. — Иногда я чувствую… то, что люди не говорят вслух.

Он бросил на меня быстрый взгляд. В свете фонарей его лицо казалось резким, вырезанным из камня. — Полезный навык. Опасный. Тот тип в «Гавани» — профессионал. Не местный гопник. Значит, заказ серьёзный. И ты сорвала его игру. вряд ли он подумал, что ты раскрыла его планы, скорее всего отнесся как досадной помехе. В его словах не было упрёка. Была констатация. И предупреждение. — Я не могла просто сидеть и ничего не делать, — тихо сказала я. — Правильно, — неожиданно согласился он. — Жить так, чтобы потом не жалеть, — единственное правило, которое имеет смысл. Но теперь тебе надо быть осторожной. И тебе, — он кивнул в зеркало заднего вида на Игоря. — Вы сегодня вмешались не в свои дела.

— Её дела — это мои дела, — глухо сказал Игорь. В его тоне не было бравады, только простая констатация факта, которая прозвучала твёрже любой клятвы. Александр снова усмехнулся. — Верный пёс. Это хорошо. Держись её. А теперь скажи, девочка… как тебя? — Лена. — Лена. Ты можешь узнать, кто нанял? Или только исполнителей чувствуешь? Я покачала головой. — Только то, что близко. Сильные мысли. Эмоции. Планы, которые уже созрели.

Он задумчиво кивнул, свернул с шоссе на одну из тихих улочек в районе Белорусского вокзала и заглушил двигатель в тени высокого дома. — Здесь посидим. Посмотрим. Мы сидели в тишине несколько минут. Он наблюдал за зеркалами. Игорь смотрел в своё боковое окно. Я закрыла глаза, пытаясь уловить хоть что-то в окружающей ночи. Мысли прохожих были сонными, озабоченными бытом. Ничего угрожающего. — Чисто, кажется, — наконец сказал Александр. Он завёл машину. — Ладно, везу тебя, Лена. А ты, — снова в зеркало, — адрес. Игорь назвал мою улицу , словно она была по пути ему каждый день.

Мы ехали молча. Напряжение немного спало, сменившись усталостью. Я смотрела на ночную Москву — другую, более тёмную, более пустынную, чем та, что я помнила. Без рекламных билбордов, без неоновых вывесок. Город-крепость, спящий за своими стенами.

— Спасибо, — вдруг сказал Александр, уже подъезжая к моему дому. — За что? — удивилась я. — За сегодня. За предупреждение. Возможно, ты спасла мне жизнь. Я этого не забуду. — Он вытащил из внутреннего кармана пиджака тонкий, бледный визитник и достал оттуда не визитку, а просто кусок прямоугольной бумаги с номером телефона, написанным от руки. — Если что. Если почувствуешь опасность — свою или… чью-то ещё. Звони на этот номер. Спросишь Саню. Мне передадут.

Я взяла бумажку, кивнула. — Будьте осторожны.

— Осторожность — моя профессия, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то печальное. — Спокойной ночи, Лена. Верный пёс, слезай, проводи девушку до подъезда.

Игорь вышел, я за ним. «Девятка» тихо тронулась и растворилась в ночи.

Мы стояли у моего подъезда. Фонарь мигал, отбрасывая прыгающие тени. — Ты влипла, — без предисловий сказал Игорь. Его лицо было серьёзным. — Знаю. — Этот Саня… он не просто кооператор. У него дела темнее. — И всё равно он человек, — ответила я. — И у него не было шанса.

Игорь покачал головой, но не спорил. — Ладно. Иди. Встретимся в понедельник, в школе.

— Пока, — кивнула я.

Он развернулся и зашагал прочь, его фигура быстро исчезла в темноте.

Я поднялась в квартиру. Родители уже спали. Я тихо прошла в свою комнату, села на кровать, не включая свет. В руке я всё ещё сжимала тот клочок бумаги. Номер телефона. Связь с миром, который был гораздо больше и опаснее, чем школьные разборки и двойки по черчению.

Игра, в которую я вступила, перешагнула порог школы. Теперь в ней были настоящие ставки. И один из игроков, профессиональный убийца, теперь знал, что я существую. И, возможно, уже считал меня проблемой, которую нужно устранить.

Я спрятала бумажку в самую глубину учебника по алгебре. За окном завывал ветер. Москва 1987-го спала. А я бодрствовала, слушая тишину и думая о том, что следующая угроза может прийти не от Машки, а от мужчины в синем свитере с глазами-щелочками. И мне нужно быть готовой.

Глава 6. Тихий омут

Утро встретило меня тремя проблемами: ржавой водой из-под крана, на которую материлась мама на кухне; сломанным лифтом, из-за чего пришлось спускаться с восьмого этажа пешком по пахнущей кошачьей мочой лестнице; и всеобъемлющей очередью у гастронома «Рассвет», в хвост которой мне пришлось встать по дороге в школу ,что бы через время меня смогла сменить мама: «хотя бы макарон достать сегодня».

Очередь была живым, дышащим организмом, полным немого отчаяния и яростного азарта. Женщины в пуховых платках, зажатые между сумками-тележками, вели неторопливые, полные скрытой драмы разговоры:

— Мне три кило, я вчера с шести стояла…

— А говорят, сыр «Пошехонский» будет, но по одному куску в руки…

— У моего мужа опять с печенью…

В воздухе висел запах замерзшей картошки, дешёвых сигатет и безысходности. Я стояла, зарывшись носом в воротник пальто, и старалась не слушать. Не слушать ни вслух, ни мысленно. Этот постоянный гул житейских забот, тревог, мелких надежд («а вдруг сегодня масло?») был утомительнее любого урока. Когда подходила чья-то очередь, заветные пачки рожков или пачки сахара-рафинада в серой коробке вручались человеку с таким видом, будто он получал государственную премию. Люди запихивали покупки в сетки, авоськи или просто в сумки поверх сменной одежды, бумаг, конспектов и бежали дальше, чувствуя себя контрабандистами.

Школа №201 встретила привычным гамом. Но сегодня в этом гаме для меня была выделена особая, приглушенная частота, слухи. Они витали в коридорах, липли к стенам, перелетали из уст в уста. И центром этих слухов была я, видимо, за воскресенье Миша и Сергей уже успели поделиться впечатлениями с одноклассниками и друзьями.

Едва я переступила порог нашего 10 «Б», на меня набросились. Вернее, осторожно, но настойчиво окружили Сергей, Миша и несколько других ребят, чьё любопытство перевесило осторожность. Машка со своей свитой сидела в дальнем углу и демонстративно меня не замечала, но её уши, казалось, вытянулись на пол-кабинета.

— Ну, Ленка, давай, рассказывай! — Миша, всё ещё под впечатлением от позавчерашнего, тыкал в меня пальцем. — Что это вчера было? Как ты так втерлась в доверие к Саше Зигзагу?

«Саша Зигзаг». Кличка прозвучала как удар хлыстом. Так вот его звали в этом мире. Не Александр. Зигзаг. Может из-за едва заметной, старой травмы — шрама над бровью, который слегка приподнимал её, придавая взгляду вечную насмешку? Или из-за кривых, с точки зрения закона, дел?

— Я никуда не втиралась, — ответила я спокойно, поворачиваясь к окну, чтобы чуть чуть отгородится от любопытных взглядов. — Он сам позвал к столу твоего брата, Павла. Мы просто сели. А потом я ему кое-что сказала.

— Что такое можно сказать, чтобы Зигзаг на своей «девятке» тебя развозил? — вклинился Сергей. Его взгляд был не враждебным, а изучающим. — Ты понимаешь, кто это? Это не просто бандит. У него половина рынков на округе под крышей. Он кооперативам по пошиву джинсов кровь из носу выжимает, но зато их не трогают гопники и менты. У него руки валютой пахнут, говорят, через него еще и серебро польское привозят. К нему на «Гавань» на второй этаж не каждый попадает. А ты, Ленка Соколова, с ним на переднем сиденье каталась.

Все смотрели на меня, ожидая разгадки. Я понимала, что версия «я ему кое-что сказала» не катит. Нужно было что-то правдоподобное. Что-то, что не выдаст мою сущность, но удовлетворит любопытство и, возможно, даже прибавит веса.

Я сделала вид, что немного смущаюсь, опустила глаза, потом подняла их, собрав на лице выражение наивной, но проницательной девочки.

— Вы же все знаете, я… я раньше много одна была. Наблюдала. За людьми. На рынке, во дворе, в транспорте. И… я научилась кое-что видеть. Не гадать, нет. А… читать по лицам. По мелочам. Как человек сидит, как смотрит, как пальцы у него дрожат.

Я сделала паузу, давая этому утверждению осесть. Ребята переглянулись.

— Ну и? — не унимался Миша.

— И вчера, за тем столом, я увидела этого человека в углу. Того, в синем свитере. Он смотрел на вашего Сашу Зигзага не как все. Он смотрел… как хищник. Без эмоций. Только расчёт. И ещё — он пил воду, но держал стакан так, будто ему неудобно, будто он ждёт момента, чтобы вскочить. И он постоянно… трогал мочку уха. Беспричинно. Это признак сильного нервного напряжения, когда человек его скрывает.

Я немного припомнила факты из учебников по психологии и криминалистики, которые читала уже в своё, будущее время. Звучало убедительно.

— И я… испугалась. Не за себя. Просто поняла, что тому парню грозит опасность. Когда мы сели, я тихо ему об этом и сказала. Просто описала того типа. Он, Саша, сам сказал, что этот человек ему с самого начала не понравился, но он не придал значения. А я придала. Он мне поверил. Потому что… потому что я описала детали, которые со стороны не заметишь. И он решил, что я не вру. Вот и всё. Он просто отблагодарил, отвёз домой, чтобы со мной ничего не случилось после такого предупреждения.

Я закончила и пожала плечами, как бы говоря: «Что тут такого?». История была правдоподобной. Она делала меня не сумасшедшей или сверхъестественной, а просто очень наблюдательной. А «странненькая», которая днями сидит одна за портой и только смотрит, вполне могла развить в себе такую наблюдательность.

В классе повисла тишина. Потом Сергей медленно кивнул.

— Бывает, — сказал он. — У меня дяди в уголовном розыске служит, так он тоже по мелочам людей раскупает. Говорит, наука. на семейных праздниках все очень любят слушать его истории. Рассказывает так интересно, аж закачаешься....

Миша свистнул, уже с одобрением.

— Ну Ленка, ты даёшь! В тихом омуте, как говорится… А мы-то думали…

Он не договорил, что они думали, но было ясно — думали что-то романтически-пошлое. Моя версия была куда круче. Я из затюканной странной девочки превратилась в девушку с почти детективным чутьём, которая помогла самому Зигзагу. Мой статус в классе, и без того пошатнувшийся после истории со стихами, теперь и вовсе вырос до непонятных высот. На меня смотрели уже не с насмешкой, а с уважением, смешанным с опаской. Я была не своей. В хорошем смысле.

Машка, поймав мой взгляд, резко отвернулась. Её мысли были едкими, но уже не уверенными: «Вот повезло то, наверное. Господи, ну не рожи , ни кожи... Но Кривой-то её на машине… Лучше не связываться...»

Уроки шли своим чередом. На алгебре я получила законную пятёрку за решение у доски ,Лидия Петровна смотрела на меня уже без подозрения, а с деловым одобрением. На литературе Анна Семёновна задала мне вопрос о символизме в поэзии Блока, и я ответила, стараясь не уходить в дебри, но и не упрощать. В её мыслях сквозила растущая симпатия и интерес.

Но главное ждало меня после последнего звонка.

Игорь, как обычно, молча дождался, когда я соберусь, и мы вышли вместе. Он не задавал вопросов, не участвовал в утреннем допросе. Он просто шёл рядом, и его молчание было красноречивее любых слов.

Мы шли не торопясь, минуя всё те же дворы-колодцы, обшарпанные детские площадки. Над нами висело низкое, свинцовое небо, пахло первым снегом и жженым мусором. Возле помойки с вывернутыми ржавыми баками двое мужиков чинили «Москвич-412», один из них яростно матерился, у него «слизало» гайку. Это была фоновая музыка жизни.

— Ты врёшь, — наконец сказал Игорь, не глядя на меня. Мы как раз проходили мимо ларька «Союзпечать», где очередь выстроилась за свежими номерами «Огонька» и «Мурзилка».

— О чём? — спросила я, хотя знала.

— Про то, что по лицам читаешь. Ты не просто наблюдательная. Ты знала. Точно знала. Ты сказала: «на вас готовится покушение». Не «мне кажется, тот тип опасный». Ты сказала конкретно — покушение. Как?

Я вздохнула. Лёд тронулся. Я не могла врать ему. Не хотела. После той субботы, после того как он встал между мной и неведомой опасностью, сел в ту машину, он заслуживал правды. Или той её части, которую я могла открыть.

— А если я скажу, ты не поверишь. Или сбежишь, крича, что я сумасшедшая.

— Попробуй.

Мы свернули в скверик, вернее, в засыпанный жухлой листвой и окурками пустырь между домами, где стояли три сломанные скамейки. Здесь было тихо. Я села на холодный бетон скамьи, он остался стоять передо мной, засунув руки в карманы телогрейки.

— Я слышу мысли, Игорь, — сказала я прямо, глядя ему в глаза. — Не всегда, не всех подряд. Но иногда… особенно когда человек сильно что-то думает, волнуется, злится, планирует… это пробивается. Как радио на соседней волне. Вчера тот киллер… он думал об «устранении объекта». Я это услышала.

Он смотрел на меня, не моргая. Его лицо было каменным. В его мыслях бушевал ураган: «Бред. Шизофрения. Бедная Ленка, Но… вчера она была уверена. Как чертовски уверена. И она угадала с тем типом. И Зигзаг ей поверил…»*

— Докажи, — выдавил он. Голос был хриплым.

— Хорошо, — кивнула я. — Не думай ни о чём. Просто смотри на меня. А теперь… подумай о чём-то, о чём я не могу знать. О чём-то очень личном. Прямо сейчас.

Он нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным, внутренним. Он смотрел куда-то мимо меня, на облезлую стену дома. Я закрыла глаза на секунду, сфокусировалась только на нём. Отсекая фоновый шум из окон, от прохожих. Только он.

И поймала. Сначала обрывки образов: строгий отец в форме, что-то говорит с неодобрением… чувство досады и горечи… Затем — чёткую, яркую картинку: небольшой чёрный пистолет Макарова, лежащий на зелёном сукне. И цифры: 7, 62. И мысль, полную тоски и гордости одновременно: «Папин трофейный. С Афгана. Говорит, стрелять нельзя. А я чистил, смазывал… Наверное, будет серьезный разговор, если узнает, что я вчера в клубе с Зигзагом был…»

Я открыла глаза.

— Ты думаешь об отцовском пистолете. Макаров. Трофейный. Он лежит у вас дома, ты его чистил. Боишься, что отец узнает про вчерашнее и будет серьезный разговор его. Там ещё цифры… 7,62.

Игорь отшатнулся, как от удара током. Его лицо побелело. Глаза стали огромными, в них читался чистый, неподдельный ужас. Он сделал шаг назад.

— Как… — прошептал он. — Этого… никто не знает. Никто. Даже мама.

— Я знаю. Потому что ты только что об этом думал.

— Это… гипноз? — он попытался найти рациональное объяснение.

— Нет. Это просто факт. Я слышала твою мысль. Как если бы ты сказал её вслух, только тише.

Он молчал, переваривая. Его дыхание стало частым, неровным. Он отвернулся, прошёлся по скверу туда-сюда, сжимая и разжимая кулаки. Потом остановился, обернулся. В его взгляде уже не было страха. Было смятение, недоверие, но и какое-то дикое, подавленное любопытство. Он еще раз посмотрел на меня. Я глубоко вздохнула , вынул сигарету из пачки и закурила.

— И… давно? — спросил он.

— Не всегда. После одного… обморока дома. Проснулась — и всё изменилось.

— И… ты всех слышишь? Прямо сейчас?

— Нет. Это как шум. Если не сосредотачиваться, то просто гул. Но если кто-то рядом сильно что-то думает… или если я сама сфокусируюсь… Тогда да. Это… мучительно иногда.

Я присела на скамейку, и он сел, теперь рядом, но на почтительном расстоянии. Достал пачку «Мальборо», руки у него слегка дрожали. Он тоже прикурил, затянулся глубоко.

— Чёрт, — выдохнул он с дымом. — Вот это да. Вот это поворот.

— Теперь ты понимаешь, почему я такая… странная была и стала, — сказала я. — Представь, что у тебя в голове постоянно радио играет на всех частотах сразу, я только недавно научилась принимать это нормально.

Он кивнул, глядя куда-то вдаль.

— И вчера… этот человек…

— Он думал об «устранении». Очень чётко, холодно. Я не могла промолчать. Человеческая жизнь бесценна, любая

— И Зигзагу ты тоже не сказала правды, вы же о чем то говорили в машине?, - Я решали не говорить все Игорю, как есть, с него пока и так достаточно информации.

— Нет. Ему я сказала то, что сегодня ребятам. Про наблюдательность. Он и так поверил. Ему, думаю, всё равно, как я узнала. Ему был важен результат.

Мы сидели молча. Он докурил, раздавил окунок о бетон.

— И что теперь? — спросил он. — Ты с этим… жить будешь? Это навсегда?

— Не знаю, — честно ответила я. — Думаю, да. Надо учиться с этим жить. Контролировать.

— И… ты можешь прочитать, что я сейчас думаю? — в его голосе прозвучала нотка вызова.

Я посмотрела на него, сфокусировалась. Его мысли сейчас были хаотичными, как после взрыва: обрывки наших разговоров, образ пистолета, моё лицо, чувство полной потери опоры под ногами… и на самом дне — тихое, зарождающееся чувство ответственности. «Надо её беречь. Она… одна. И она в опасности из-за этого своего дара. Нельзя бросать.»

Я отвела взгляд.

— Ты думаешь, что я в опасности. И что тебе надо меня беречь. И что я одна.

Он не стал отрицать. Просто кивнул.

— В опасности — это мягко сказано. Ты вчера убийцу подставила. Он тебя запомнил. И этот Зигзаг… он тебе какую-то бумажку дал. Там что то было написано? Адрес? телефон? Ты теперь в его поле зрения. Ты влезла в игры, где ставки — жизни. И у тебя в голове… такое. Тебя сожрут, если узнают.

— Знаю, — тихо сказала я. — Поэтому я и сказала тебе. Потому что… я не хочу быть совсем одной с этим. И потому что я тебе доверяю. Но тот Александр сказал, что все еще может и обойтись, скорее всего тот человек решил, что это все досадная случайность.

Он долго смотрел на меня, а потом протянул руку — не для рукопожатия, а просто положил свою большую, тёплую ладонь поверх моей холодной руки на скамейке. Сжал на секунду. Это был жест простой, мужской, не предполагающий сантиментов. Жест союзника.

— Ладно, — сказал он. — Значит, так. Твоя тайна — моя тайна. Но смотри, если начнёшь в голове у меня шарить без спроса… — он не договорил, но в углу его глаза блеснула искорка.

— Не буду, — пообещала я. — Только если очень надо.

Мы поднялись и пошли дальше. Было уже темно. В окнах зажигались жёлтые квадраты. Из открытой форточки несло запахом жареного лука и звуками музыкальной программы по телевизору. из другого окна доносилось, как диктор вещал о перевыполнении плана в чёрной металлургии.

— Завтра вторник, — сказал Игорь, когда мы подошли к моему дому. — Днем я должен сходить в гараж с отцом. А днём… если хочешь, сходим куда. Только не в «Гавань». В кино, что ли. Или просто погулять. Без всей этой… мистики.

Я улыбнулась. Первое за сегодня нормальное, человеческое предложение.

— Давай. Только давай действительно без мистики.

Он кивнул и ушёл, растворившись в вечерних сумерках. Я поднялась домой. В квартире пахло тушёной капустой и счастьем — маме удалось «достать» курицу, и она теперь царствовала на кухне. Я прошла в комнату, села за стол. В рюкзаке, среди учебников и тетрадей была та самая бумажка с номером «Сани Загзага». А в моей голове теперь жила не только я, Елена Викторовна, и не только Лена, но и тайна, которую теперь разделял ещё один человек.

Мир вокруг был серым, бедным, полным очередей и сломанных лифтов. Но внутри него запутались нити таких событий и таких связей, о которых я и подумать не могла, глядя на него из своего одинокого будущего. И теперь мне предстояло в этом всём разобраться. Держа в одной руке — спасительную дружбу, а в другой — телефонный номер бандита, чью жизнь, кажется, я спасла. Игра продолжалась

Глава 7. Зигзаг реальности

Тимирязевский парк в конце ноября был местом удивительной, пронзительной тишины. Не той глухой тишиной безлюдья, а тишиной приостановленной жизни. Величественные лиственницы вдоль аллеи сбросили свою мягкую хвою, обнажив стройные, почти архитектурные скелеты. Их серые стволы тянулись к низкому, бельевому небу, по которому ползли размытые облака цвета мокрой ваты. Воздух был влажным, холодным и чистым, пахнущим прелой листвой, сырой корой и далёким, едва уловимым дымком костра откуда-то из-за прудов.

Мы шли с Игорем по Лиственничной аллее, и под ногами мягко хрустел старый асфальт, покрытый жёлто-коричневым ковром из опавшей хвои. Было воскресенье, людей почти не было. Только где-то вдалеке, у замёрзшей, покрытой первым ледком глади прудов, сидел с удочкой одинокий рыбак, воплощение терпения.

С тех пор как я открыла Игорю свою тайну, между нами установилось странное, но прочное перемирие. Он больше не смотрел на меня как на хрупкую странную девочку или как на опасную психоделическую загадку. Я была фактом. Аномалией, с которой приходилось считаться. И это, как ни странно, было очень комфортно.

— Значит, ты не слышишь всё подряд, — он констатировал, засовывая руки в карманы своей черной куртки. — А только если сосредоточишься или если мысль очень сильная.

— Да. Как радио, — подтвердила я. — Фоном всегда что-то есть, но это как шум в ушах. Научилась почти не замечать. Но если кто-то рядом боится, злится, сильно лжёт… это пробивается.

— И контролировать это можно?

— Учусь. Это как мышца. Сначала совсем не слушалась, теперь чуть лучше. Например, вот этот рыбак, — я кивнула в сторону прудов. — Он думает о том, что жена опять будет ругаться, что он ,мало того, что ничего не поймал, Но и что он выпил водочки, и о том, холодно ли червям на крючке.

Игорь фыркнул.

— Полезно. На контрольных можно узнать, кто списал.

— Не работает, — улыбнулась я. — Когда все думают об одном — о контрольной, — это сплошной белый шум паники. Ничего не разобрать.

Мы свернули на узкую тропинку, ведущую к воде. Лёд у берега был ещё тонким, прозрачным, под ним виднелись тёмные водоросли и пузырьки воздуха.

— А ты не думала, — начал Игорь осторожно, — откуда это? Не просто же так. Может, это… не только слышание? Может, ты и что-то ещё можешь?

Вопрос висел в воздухе. Я сама задавала его себе каждую ночь.

— Не знаю, — честно ответила я. — Иногда… иногда я чувствую, что могу не только услышать, но и… оттолкнуть чужую мысль. Или, наоборот, если очень постараться, успокоить. Вроде как если крикнуть «тихо!» в шумной комнате. Но это сложно. И страшно. Я не знаю, к чему это может привести. А еще я пробовала снимать головную боль.

— в научной фантастике экстрасенсы руками машут, — сказал Игорь без тени насмешки, просто констатируя факт. — Читал, что люди в обморок падают. А у тебя — тихо. Без эффектов.

— Мне и без эффектов хватает, — вздохнула я. — Представь, идешь по улице и слышишь, как мужчина думает о том, как ударить жену, если она не перестанет его пилить. Или как продавщица в гастрономе ненавидит всех в очереди. Или как твой одноклассник… — я запнулась.

— Как Машка думает, какая ты дура? — закончил он.

— Примерно. Только более художественно и зло.

Мы дошли до старой деревянной беседки, покосившейся и разрисованной циничными надписями вроде «Здесь был Васька» и «ЦСКА». Сесть было холодно, но мы прислонились к перилам. Отсюда был виден весь серый, спящий пейзаж парка. Было так тихо, что слышалось, как с ветки падает последняя сухая иголка.

— А если попробовать на кошке? — предложил Игорь с внезапной научной серьёзностью. — У них же тоже мысли есть?

— Не знаю, — рассмеялась я. — Я с кошками не пробовала. Но с собакой соседской — да. Она очень хотела колбасу. Это было несложно понять и без дара.

Он улыбнулся, и в этот момент что-то в его обычной суровой манере дрогнуло. Взгляд стал мягче. Он посмотрел на меня не как на чудо или проблему, а просто… как на человека. Может, даже как на девушку. Это был лёгкий, едва уловимый намёк, но он повис в холодном воздухе между нами, заставив меня почему-то смущённо отвести глаза.

— Ладно, — сказал он, отталкиваясь от перил. — Пойдём, замёрзнешь. Хочешь, в кино сходим? В «Иллюзионе» французский какой-то идёт, по абонементу маминому могу пройти.

— Давай, — согласилась я с облегчением, что разговор свернул в более безопасное русло.

Мы пошли обратно, и на душе стало как-то спокойнее. Мир, несмотря на всю свою абсурдность и мою странную роль в нём, казалось, обрёл хоть одну надёжную точку опоры. Одного человека, который знал и не убежал.

***

Но эта хрупкая передышка закончилась, как только небо над Москвой окончательно затянулось свинцовыми тучами и полил ноябрьский дождь. Не дождь, а бесконечная, тоскливая морось, которая длилась неделю. Она впитывалась в обшарпанные фасады домов, в потрёпанные пальто прохожих, в самое настроение города.

Та осень 1987-го в дождь была особенно беспросветной для людей. Лужи на асфальте смешивались с машинным маслом, образуя радужные, ядовитые разводы. В автобусах и троллейбусах было душно и влажно от мокрой одежды, пахло дешёвым портвейном, влажной тканью и отчаянием. Все куда-то бежали, ссутулившись, пряча лица под капюшонами, зонтами из хлипкого материала, который рвался при первом же порыве ветра.

Я шла в школу, из школы, в магазин — и везде видела одно и то же. Очереди под зонтами у винно-водочных отделов. Раздражённые лица продавщиц за прилавками, где лежали три вида консервов и бледная докторская колбаса. Грязь во дворах, которую дождь превращал в липкое месиво. И везде — этот всепроникающий мысленный гул: «опоздаю», «не хватит», «надоело», «когда же это кончится».

Именно в эту серую, дождливую череду дней я стала замечать тень. Сначала мельком. Тёмно-красная «девятка», припаркованная недалеко от моего дома, на другой улице. Я не придала значения. Потом — через пару дней — такую же машину я увидела утром возле школы. Не прямо у ворот, а в переулке, откуда был виден главный вход. мыслей в таком потоке не смогла уловить. Но ощущение ,то же самое.

Третья встреча случилась, когда я по заданию мамы пошла в дальний гастроном за гречкой, которую «выбросили» по словам соседки, ее осталось совсем мало. Возле магазина, в грязной луже, стоял тот же красный силуэт. Я замерла, прижимаясь к стене. Из машины вышел не Александр, а какой-то мужчина в спортивной куртке с пассажирского сидения и зашёл в магазин. Но мурашки по спине не исчезли.

Он искал меня. Саша Зигзаг. Он знал район, но не знал точного адреса. Слава Богу, в ту ночь я попросила высадить нас с Игорем не у моего подъезда, а на перекрёстке перед домами, сославшись на то, что «мама увидит машину и устроит скандал». Это было спонтанное решение, продиктованное старым, отточенным в еще прошлой жизни инстинктом конспирации. Оно сработало.

Но теперь он методично прочёсывал район. Я была для него не просто девочкой. Я была аномалией, фактором, спасшим ему жизнь. А такие факторы либо берут на карандаш, либо устраняют. И судя по тому, что машину я стала видеть очень часто, он выбрал первый вариант. Он хотел меня найти. Поговорить. Или что-то ещё. Но мне это было не нужно. я помнила к чему приводило хоть малейшая причастность к той или иной группировке. Я не хотела участвовать ни в одной разборке.

С этого момента моя жизнь превратилась в игру в прятки. Я стала использовать чёрные ходы. Выходила из школы не через главный вход, а через дверь в спортзал, ведущую в соседний двор. Домой возвращалась разными маршрутами, делая крюки через детские сады и промзону. Перестала ходить в ближайшие магазины. Я прислушивалась к мысленному фону на улице, выискивая знакомую, холодную, расчётливую волну. Пока её не было.

Я рассказала об этом Игорю. Его лицо стало мрачным.

— надо было бы давно догадаться, — проворчал он. — Такие люди просто так не отстают. Может, в милицию?

— И что я скажу? «Меня ищет некий Саша Зигзаг, потому что я ему спасла жизнь, прочитав мысли убийцы»?

Он понял абсурдность. Мы могли надеяться только на себя. Игорь стал меня сопровождать после школы, проводя до моего дома окольными путями. Его присутствие было грубым, но надёжным щитом. Вместе мы были менее уязвимы.

Но чувство постоянной слежки, это давление невидимого глаза, изматывало. Я спала плохо, просыпалась от каждого шума во дворе. Даже в школе, на уроке, я ловила себя на том, что взглядываю в окно, проверяя, не стоит ли там красная девятка.

Так прошла ещё одна неделя. Дождь наконец прекратился, сменившись колючим, сухим холодом. На земле появился жёсткий, скрипящий наст. Однажды после шестого урока, когда уже начали появляться легкие сумерки, я, как обычно, вместе с Игорем вышла через запасной выход. Мы быстро прошли по двору, свернули в знакомый переулок. Я уже почти расслабилась, рассказывая Игорю о дурацкой контрольной по химии.

И тут из-за угла, из-под голых, мёртвых ветвей старой липы, плавно выкатила и встала поперёк узкого тротуара тёмно-красная «девятка». Она была чистой, будто только что с мойки, и в свете единственного уцелевшего фонаря её краска отливала густым почти кровавым цветом.

Оба передних окна были опущены. Из водительского выглянуло знакомое лицо. Александр. Он был один. На нём была тёмная кожаная куртка, под ней — свитер. Лицо спокойное, даже усталое. Он смотрел прямо на меня.

— Лена, — позвал он. Голос был ровным, без угрозы, но и без вопроса. Он констатировал факт: нашёл.

Игорь мгновенно шагнул вперёд, заслонив меня собой. Его рука непроизвольно сжалась в кулак.

— Чего надо? — бросил он, и его голос прозвучал ниже, грубее обычного.

Александр даже бровью не повёл. Его взгляд скользнул по Игорю, оценивающе, и вернулся ко мне.

— Поговорить, — сказал он просто. — Без свидетелей. Твой телохранитель может подождать здесь. Или в машине, на заднем сиденье. На твой выбор. Но я бы не советовал ему лезть. Я один, и оружия при мне нет. Честное слово.

Он говорил тихо, но каждое слово падало на морозный воздух с весом стальной гирьки. Это было не предложение. Это был ультиматум, облечённый в вежливую форму.

Я положила руку на локоть Игоря, чувствуя, как напряглись его мышцы.

— Подожди здесь, — тихо сказала я. — Пожалуйста. Это… мне нужно.

— Лена… — в его голосе была немой протест.

— Он не сделает ничего при тебе. И не здесь. Он не дурак.

Я посмотрела на Александра. Он ждал, его лицо оставалось непроницаемым. Я сделала шаг вперёд, обошла Игоря, который замер на месте, словно вкопанный, и подошла к пассажирской двери. Она была не заперта. Я открыла её и села внутрь.

В салоне было тепло, пахло кожей, дорогим табаком и кофе. Музыки не было. Только тихий гул двигателя на холостых.

Александр поднял стекло со своей стороны, отрезав нас от внешнего мира. Через тонированное стекло Игорь был виден как тёмный, неясный силуэт, застывший на тротуаре. Сначала он стоял неподвижно, а потом переместился и встал у капоте, прямо напротив Александра.

— Успокой своего пса, — сказал Александр, не глядя на меня. — Скажи ему, что через пятнадцать минут ты выйдешь целая и невредимая. Или пусть запомнит номер.

Я обернулась, опустила стекло.

— Игорь, всё в порядке. Я скоро. Замёрзнешь, зайди в булочную, что напротив. — Мой голос звучал куда увереннее, чем я чувствовала.

Он кивнул, коротко, резко, но не ушёл. Он остался стоять на том же месте, как часовой.

Александр включил передачу, и машина плавно тронулась, объехав Игоря и выехав на пустынную улицу. Мы ехали медленно. Он молчал, давая мне освоиться, или просто собираясь с мыслями.

— Я тебя неделю искал, — наконец сказал он. — Хорошо прячешься. Почти , как профессионал.

— У меня были причины, — ответила я, глядя в боковое стекло на проплывающие тёмные дома.

— Боишься?

— Разумная осторожность — не трусость.

Он коротко усмехнулся.

— Умная. Я так и думал. Лена, мне нужно понять. Откуда ты знала про того человека в «Гавани»?

Вот он, главный вопрос. Я приготовилась к нему.

— Я уже говорила.А еще я наблюдательная. Видела детали.

— Не катит, — он отрезал, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Ты сказала не «он выглядел подозрительно». Ты сказала «готовится покушение». Это конкретный термин. Его используют профессионалы. Или очень наблюдательные девочки, которые читают не те книжки. Так откуда?

Он посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим. Он искал ложь.

— Я иногда… чувствую такие вещи, — начала я осторожно, повторяя версию для своих. — Это сложно объяснить…

— Попробуй, — он не дал закончить. — Я слушаю. И я умнее, чем кажусь.

Мы выехали на набережную Речного вокзала. Внизу текла тёмная, холодная Москва-река. Он припарковался в безлюдном месте, выключил двигатель. В тишине было слышно наше дыхание.

И я поняла, что врать бесполезно. Этот человек сломал своими зигзагами систему, он мыслит категориями, недоступными обычным людям. Он почувствовал во мне что-то своё, такое же ненормальное. И он не отстанет.

Я глубоко вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я слышу мысли, Александр. Не всегда. Но иногда, когда человек очень сильно что-то задумал, особенно что-то плохое… это до меня доходит. Как радиопомеха. Тот человек думал об «устранении». Очень чётко. Я это услышала.

Я ждала смеха, недоверия, чего угодно. Но он лишь медленно кивнул, как еще раз будто подтвердил свою догадку.

— Экстрасенсорика, — произнёс он без тени иронии. — Я тебе и тогда говорил, что слышал о таких и не удивлен. Думаю, что это бред. видел пару раз чудесные вещи.Но после случая с дядей Васей из Киева, который карты на столе видел сквозь рубашку… перестал удивляться. Значит, ты не просто наблюдательная. Ты — ресурс. Уникальный.

Это слово — «ресурс» — прозвучало холодно и страшно.

— Я не хочу быть ничьим ресурсом, — сказала я твёрдо.

— В этом мире всё — ресурс, — парировал он. — Твоя голова, мои схемы, нефть в земле, лояльность милиционера. Вопрос в том, кто и как этим ресурсом распорядится. Я могу им распорядиться хорошо. А могут найти другие. Те, что послали того человека в синем свитере. Или просто ушлые ребята из горкома, которые тоже много чиге видели. Ты представляешь, что с тобой сделают, если узнают? Лаборатории, опыты, психушки… или просто использование в тёмную, пока не сломаешься.

Он говорил правду. Ту самую правду, от которой я бежала все эти недели.

— Что вы хотите? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Во-первых, не «вы». Саша. Во-вторых, я хочу предложить тебе сделку. Не работу. Сотрудничество. Ты остаёшься школьницей. Живёшь своей жизнью. Но иногда… очень редко… если я попадаю в ситуацию, где не могу понять, кто друг, а кто враг, или что замышляет человек напротив… ты мне помогаешь. За одно такое «подслушивание» — хорошие деньги. И моя защита. Полная. Никто не будет тебя искать, кроме меня. И даже я — только в крайнем случае.

Он вытащил из бардачка конверт, положил его мне на колени.

— Это аванс. За прошлый раз. За спасённую жизнь. Без обязательств. Подумай. Мой номер у тебя есть. Когда будешь готова ответить — позвони. Или не звони. Но знай: моё предложение — это самый безопасный вариант для такой, как ты, в этом городе, в это время. Потому что я единственный, кто пока что знает, что ты есть. И я предпочитаю уникальные ресурсы не ломать, а беречь.

Он завёл машину, развернулся и поехал обратно. Я сидела, сжимая в руках толстый конверт. В нём не пахло деньгами. Пахло пропуском в другую реальность. Реальность, где я была уже не просто Леной Соколовой, а активом, за которым охотятся.Мы подъехали к тому же переулку. Игорь стоял на том же месте, согреваясь курением. Увидев машину, он резко выпрямился.

Александр остановился.

— Твой пёс верен. Цени это. И подумай над моими словами, Лена. Мир не делится на чёрное и белое. Он делится на умных и глупых. Выбирай, с кем ты.

Я вышла из машины. Дверь захлопнулась, и «девятка» бесшумно растворилась в вечерних сумерках.

Игорь подбежал.

— Всё нормально? Что он хотел?

— Всё нормально, — ответила я, суя конверт в глубину сумки. Мои пальцы дрожали. — Он просто… предложил работу. На удалёнке, - усмехнулась я

Игорь посмотрел на меня, понял, что это не вся правда, но не стал давить.

— Пошли домой, — сказал он просто. — Темнеет.

Мы пошли. А у меня в голове гудели его слова: «Уникальный ресурс». «Самый безопасный вариант». И где-то в глубине души, в той части, что принадлежала Елене Викторовне, холодный, аналитический ум уже начинал просчитывать варианты, взвешивать риски. Игра в прятки только что закончилась. Начиналась новая игра. И правила к ней диктовал мастер зигзагов.

Пока....

Глава 8. Золотой запас и тень зигзага

Конверт лежал на дне сумки, как раскалённый кирпич. Триста рублей. Я тихо пересчитала их, запершись в ванной, прислушиваясь, не идут ли родители. Три хрустящих сторублёвки с Лениным. Месячная зарплата рабочего-станочника. Полмесяца — инженера. Отец, слесарь 6-го разряда, получал около 180. Мама, сотрудник отдела кадров на хлебокомбинате — 110. Это был годовой запас «на чёрный день» для многих семей.

Легализовать эту сумму невозможно. Сказать, что нашла? Смешно. Подрабатывала? Где? В десятом классе, без связей и блата? Максимум, на что можно было рассчитывать — это 25-30 рублей за сбор макулатуры всем классом или временную подмену почтальона. Нет, эта бумажка с водяными знаками кричала о своём происхождении громче любого обвинения.

Мысли метались. Положить на книжку в сберкассу? Но мне ещё нет восемнадцати, нужны родители. Да и ненадёжно. Я помнила, как из моего будущего: инфляция, обвал рубля, когда накопления превратятся в пыль. Купить валюту? В 1987-м это путь прямиком в 70-ю статью «Валютные операции» и лагерный срок. Слишком опасно.

Но что ценилось всегда? Не бумага, не вера в систему. Ценности. Золото, драгоценные камни, антиквариат. Нечто маленькое, неброское, но обладающее внутренней, неоспоримой стоимостью. То, что можно спрятать в спичечный коробок и пронести через любые потрясения.

Я поделилась своей дилеммой с Игорем на следующей же перемене, у стены котельной. Он выслушал, покуривая, и кивнул.

— Логично. Золото — оно и в Африке золото. Но купить его тоже не просто. Нужен проба, чек, ни тебе , ни мне нет восемнадцати.

— Комиссионки, — сказала я. — Там спрашивают меньше. И можно найти старые вещи.

— Поедем в субботу, — решил он. — В центр. На Петровку, в «Алмаз». И по комиссионкам поглядим.

В субботу мы проделали целое путешествие. Сначала на метро до «Театральной», потом пешком по холодной, предновогодней Москве. Витрины магазинов пестрели дешёвой мишурой и унылыми подарками: наборы «Дружба» (мыло, помада, лосьон), баночки с болгарским джемом, чешское стекло. Очереди везде. Особенно длинная — у ювелирного магазина «Алмаз» на Петровке.

Внутри пахло нафталином, дешёвым одеколоном и человеческой жадностью. У прилавков, за толстыми стёклами, лежало то, что называлось «золотом»: тоненькие цепочки «позолота», кольца с крошечными синтетическими камушками, блёклые жемчужные бусы. Настоящего, добротного золота 585-й пробы было мало, и за ним шла настоящая охота. Продавщицы с каменными лицами выкрикивали: «Следующий! Что вам? Нет, этого нет! Спрашивайте что есть!»

Я чувствовала себя чужеземкой. Моя сумка с тремястами рублями казался мне воровской. Игорь, чувствуя мою неуверенность, взял инициативу.

— Давай посмотрим не здесь. Здесь только лом и очереди. Пойдём в комиссионный на Садовом, о котором ты мне рассказывала.

Комиссионный магазин на Садовой-Каретной был другим миром. О нем я знала еще из своей старой, прошлой жизни, мне его показала бабулька профессорша, у которой я писала свои аспирантскую диссертацию. найти Магазинчик оказалось не просто, пришлось поплутать по дворам и аркам.

Там пахло стариной, пылью и тайнами. В длинных витринах лежали странные артефакты исчезнувшей жизни: серебряные портсигары с вензелями, трофейные немецкие часы, иконы в потёртых окладах, столовое серебро. Цены были высокими, но можно было торговаться. И главное ,не было толкотни.

Я ходила вдоль витрин, прислушиваясь не только к советам Игоря, но и к мыслям пожилого оценщика за прилавком. Он скучал и думал о пенсии, но его профессиональный взгляд сразу выхватывал вещи с потенциалом.

В итоге, после недолгих раздумий и тихого торга, я стала обладательницей:

1. Пара тонких золотых серег-гвоздиков 585 пробы. Совсем маленьких, с малюсенькими бриллиантиками. Их можно было носить, не привлекая внимания, но это был настоящий, ликвидный металл.

2. Старинная золотая монета в пять рублей времен Николая II. Не коллекционная, потертая, но вес золота в ней был солидным. Оценщик пояснил, что это «червонец», и он всегда в цене.

3. Небольшой слиток серебра 999 проды, грамм на 100. Не такой ценный, как золото, но тоже вечный актив.

На всё, включая небольшую премию оценщику за «неформальный подход» , ушло 270 рублей. я сказала, что это наследство от бабушки, и никто больше не задавал никаких вопросов. У меня осталось 30 рублей — как раз та сумма, которую можно было объяснить случайным заработком. Я спрятала покупки во внутренний карман своей сумки, и камень с души будто свалился. Теперь у меня был не подозрительный бумажный капитал, а тихий, надёжный запас. Я чувствовала себя немножко Робинзоном, спрятавшим свои сокровища от дикарей и непогоды.

По пути домой мы зашли в кафе-мороженое, что было рядом с моим домом. Это было типичное советское заведение с липкими столиками, запахом жареных пирожков и разведённого какао. Мы сидели у окна, ели пломбир в вафельных стаканчиках, и я впервые за несколько дней позволила себе расслабиться. Игорь рассказывал про отца, про планы после школы , он метил в военное училище, если пройдет комиссию, или в МАИ, и в его обычной сдержанности пробивалась какая-то новая, тёплая нота.

Именно в этот момент, когда я уже почти забыла о напряжении последних недель, дверь кафе открылась, впустив струю холодного воздуха, и в проёме появился он.

Саша Зигзаг. В длинном, добротном драповом пальто, без головного убора. Он оглядел зал, его взгляд скользнул по нам и остановился. На его лице не было удивления. Было спокойное «нашел».

Он не стал подходить к нашему столику. Он просто поймал мой взгляд и едва заметно кивнул в сторону выхода. Потом развернулся и вышел на улицу, встав под вывеской, закуривая.

Всё внутри у меня похолодело. Мороженое во рту потеряло вкус. Игорь, увидев изменение в моём лице, обернулся. Увидев фигуру за стеклом, он резко выпрямился.

— Он? — спросил он глухо.

— Он.

— Чёрт. Что ему ещё надо?

— Дело, видимо, нашлось, — прошептала я, отодвигая стаканчик. Адреналин снова забил в висках. Та мирная передышка, которую подарили мне золотые серьги в кармане, закончилась. Зигзаг напоминал: ты в игре. И твоя очередь ходить.

— Не ходи, — сказал Игорь, хватая меня за руку. Его пальцы были твёрдыми и горячими. — Скажи, что занята. Пусть идёт куда шел.

— Он меня нашёл в кафе, куда мы зашли случайно, — тихо ответила я. — Это не случайность, он нас целенаправленно ждал. Если не выйду сейчас, он найдёт в другой раз. В менее удобном месте.

Я высвободила руку, встала. Ноги были ватными.

— Подожди здесь. Если я через десять минут не вернусь… позвони кому угодно. В милицию, хоть куда.

— Лена…

— Я должна, — перебила я его. Это было не геройство. Это была та самая холодная необходимость, которую я, как Елена Викторовна, научилась принимать. Когда отступать некуда.

Я надела пальто, намотала шарф и вышла на улицу. Холод ударил в лицо. Александр стоял, прислонившись к стене, курил. Он бросил окурок под ноги, раздавил его каблуком.

— Не помешаю? — спросил он.

— Уже помешали.

— Прости. Дело не терпит. Нужна твоя помощь. Одна консультация. Не долго. — Он посмотрел на меня оценивающе. — Ты выглядишь… собраннее. Чувствуется, что запас прочности появился.

Я не ответила. Молчала, глядя на него, пытаясь уловить его мысли. Но он думал только о том, что уже опаздывает. Только лёгкое, деловое нетерпение.

— Что за дело? — спросила я.

— Не здесь. Поедем. Твой верный пёс может сопровождать, если хочет. Но в процессе ему придётся подождать в машине.

Он кивнул в сторону тротуара, где у обочины стояла всё та же тёмно-красная «девятка».

У меня в груди всё сжалось. Снова эта машина. Снова эта неизвестность.

— А если я откажусь?

Он усмехнулся одними глазами.

— Не откажешься. Потому что тебе, как и мне, нужна ясность. Ты хочешь понять, с кем имеешь дело. И я дам тебе этот шанс. Увидишь изнанку. Решишь — хочешь ли туда возвращаться. Это честнее, чем игры в прятки и конверты в рюкзаке.

Он угадал. Он прочитал меня, как открытую книгу, даже без всякого дара. Он понимал моё любопытство, смешанное со страхом, моё желание контролировать ситуацию хотя бы через понимание.

— Дайте мне минутку, — сказала я и вернулась в кафе.

Игорь сидел, сжимая в руках ложечку, весь — сплошное напряжение.

— Он зовёт. На «дело». Говорит, можешь ехать, но ждать в машине.

Игорь вскочил.

— Я еду. И я не буду сидеть в машине. Я буду рядом.

— Он этого не допустит.

— Посмотрим.

Мы вышли вместе. Александр, увидев нас обоих, только пожал плечами, как бы говоря: «Как знаете». Он открыл переднюю пассажирскую дверь для меня. Игорь молча залез на заднее сиденье.

Машина тронулась. В салоне снова запахло кожей, табаком и опасностью. Я смотрела в боковое стекло на убегающие огни вечерней Москвы и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Страх был. Но сквозь страх пробивалось другое — острое, почти нездоровое любопытство. Куда он нас везёт? Кто станет объектом моего «прослушивания»? И что я увижу в изнанке мира Саши Зигзага? я прислушалась к чужим мыслям, мысли Игоря были заняты только тем, чтобы запоминать дорогу . А вот мысли Александра в этот раз лежали передо мной, как на ладони. Он вед машину и вспоминал свою жизнь.

Я пыталась сложить в голове образ этого Александра Кривина, которого все называли Зигзагом. Картинка складывалась не из слухов и страшилок, а из логики, как сложная теорема. И понимание, которое пришло, было куда страшнее любой бандитской легенды.

Этот человек не был обычным бандитом. Он был "теневым инженером". Он построил машину, которая работала не на страхе, а на взаимной выгоде, и питалась она не кровью, а дырами в самой системе.

Представьте. Все вокруг бьются в попытках обменять или купить валюту или дефицит, как мухи о стекло. Прямой путь ведёт либо в тюрьму, либо к пуле конкурентов. Зигзаг же мыслил зигзагами. Я слышала обрывки, доносившиеся из мыслей его партнёра Павла еще тогда, в Гаване, да и сам Александр мысленно просчитывал какие-то схемы, когда мы ехали в прошлый раз машине. И я сложила пазл.

Валюту он делал не из воздуха, а из бюрократии.Не таская чемоданы с долларами и не обменивая крупные суммы. Он запускал цепочку, где каждый шаг был легален или полулегален. Скупал не доллары, а какие-то польские злотые, чешские кроны — валюту второго сорта, за которой меньше следили. Потом эти деньги «инвестировались» в его же кооператив по пошиву джинсов — на закупку «импортной» фурнитуры у такой же его же фирмы-призрака в прибалтике. Бумаги — идеальные. А джинсы потом продавались в Грузии или Армении, где контингент менее требовательный, чем в столице не за рубли, а за какой-либо дефицитный товар, в Москве все расходилось частями,например за за те самые сертификаты «Берёзки», которые уже спокойно менялись на чистые рубли и так далее, схем у саши зигзага было полно. . След ломался на каждом этапе. Поймать такое было всё равно что пытаться удержать воду в решете.

Его «крыша» была не данью, а бизнес-пакетом, как это говорили в моем, уже старом мире. Он не просто забирал у кооперативщиков процент. Он продавал им спокойствие и возможности. За его проценты они получали гарантированные поставки ткани , иногда и заграничный дефицит от ведущих дизайнеров, защиту от всех проверок сразу и главное — каналы сбыта, о которых мелкие портные и мечтать не могли. Он был не рэкетиром, а партнёром, без которого их бизнес просто задыхался. Отказаться от него значило не просто рискнуть получить по голове. Это означало мгновенно лишиться всего: ткани, разрешений, покупателей. Он встроился в их дело так глубоко, что стал его кровеносной системой. Перерезать его — значило убить и себя.

Рынки он контролировал не кулаками, а связями. У него были свои люди в райисполкомах, распределявших заветные места под торговлю. Свой сантехник в ДЭЗе, который мог «обнаружить» аварию именно у того, кто переставал быть лояльным. Он был арбитром в торговых спорах, и его слово было законом не потому, что он самый сильный, а потому что он держал все нитки в руках. Он был менеджером этого хаотичного, вонючего, но невероятно прибыльного мира.

И самое главное — он выглядел и вёл себя соответственно. Не как карикатурный бандит в косухе и золотых цепях, а как… как молодой учёный или перспективный дипломат. Говорил тихо, одевался неброско, но дорого. Его «офисом» был не подвал, а тихий второй этаж «Гавани» или даже, как я позже выяснила, кабинет в каком-то НИИ, где он числился экономистом. Ирония: его диплом, говорят, был о математических моделях в плановой экономике. Он не взламывал систему. Он находил в ней изъяны и строил внутри неё свои идеально отлаженные схемы, используя её же правила против неё самой.

Вот почему он — Зигзаг. Прямой путь ,для дураков и смертников. Его путь ,это всегда обходное, элегантное решение. Он не ломился в запертую дверь. Он находил потайной ход или договаривался с тем, у кого есть ключ.

И эта мысль леденила душу сильнее, чем образ того наемного убийцы в баре. Потому что убийца — это конкретная, осязаемая угроза. Её можно увидеть, от неё можно убежать. А Зигзаг… Он был самой системой. Невидимой, вездесущей, разумной. С ним нельзя было бороться в лоб. Он был как гравитация: ты не видишь её, но она определяет правила игры. И я, по глупости или по наивности, теперь была в поле его зрения. Я вмешалась в работу его механизма, спася одну из его… деталей. Он был благодарен. Но что делает инженер с деталью, которая начинает вести себя непредсказуемо? Либо изучает её очень пристально. Либо заменяет на более надёжную. Либо отправляет в утиль. Я в машине, рядом с ним у окна и смотрела на мелькавшие тёмные дворы. Страх перед мужчиной в синем свитере ушёл на второй план. Его можно было как-то остерегаться. А как остерегаться целой, живой, мыслящей системы? Как остерегаться самого воздуха, которым дышишь?

Александр тоже молчал, сосредоточенно ведя машину. В зеркале заднего вида я видела лицо Игоря — твёрдое, решительное, с тенью тревоги в глазах. Мы были ввязаны в это вместе. И назад дороги уже не было.

Глава 9. Химкинские протоколы

Машина Саши Зигзага неслась по Ленинградскому шоссе, оставляя за собой жёлтые огни фонарей и тёмные массивы спальных районов. За окном промелькнул указатель «Химки». Мы свернули с широкой магистрали в лабиринт более узких, плохо освещённых улиц. Район был странным: двухэтажные сталинки с облупленной штукатуркой соседствовали с хрущёвками и гаражами. Пахло не городом, а промзоной — гарью, соляркой и чем-то химически-сладковатым.

В конце одной из таких улиц, у заросшего бурьяном пустыря, стояло здание. Одноэтажное, кирпичное, с черепичной крышей, когда-то, видимо, окрашенной в зелёный цвет, а теперь облезлой до серого бетона. Над входом тускло горела неоновая вывеска: «Ресторан «Берёзка». Буква «з» моргала, угрожая погаснуть. Перед входом, на утоптанном снегу, стояло несколько машин постарше и солиднее нашей «девятки»: чёрная «Волга» ГАЗ-24, пара «Жигулей» шестой модели. Это место не кричало о роскоши. Оно кричало о делах, которые не должны попадать на глаза случайным прохожим.

Александр заглушил двигатель.

— Ситуация, — начал он, не оборачиваясь, глядя на вход. Там нас ждёт Михаил, по кличке «Михась». Он держит Химкинский вещевой рынок. Место золотое, поток с севера, с областей. Мне нужно туда «вписаться» со своим товаром. Не просто поставить пару точек, а получить долю в управлении и гарантированные, лучшие места для моих кооперативов. Не за «откат», а за услугу.

— Какую? — спросила я.

— Я предлагаю ему наладить через свои каналы стабильный привоз импортной электроники, магнитофоны, кассеты, телевизоры. То, чего на рынке кот наплакал, и за что люди готовы платить втридорога. Но я хочу не просто процент с продаж. Я хочу десять процентов от общей выручки рынка за логистику и безопасность моих поставок. И право вето на новых крупных игроков.

Игорь присвистнул с заднего сиденья.

— С держателем рынка так разговаривать… Это ж не кооператив по пошиву трусов.

— Поэтому я и осторожничаю, — холодно отрезал Александр. — Михась старой закалки. Вырос из дворовых разборок. Уважает силу, но хитер как чёрт. И у него есть финансовый партнёр, «теневик» из бывших хозяйственников, который выходит на связь только через него. Мне нужно понять: во-первых, действительно ли Михась принимает решения, или он просто ширма. Во-вторых, согласен ли он на мои условия по-настоящему, или просто хочет выведать мои схемы и потом кинуть. В-третьих, не задумал ли он чего более радикального — отжать мои каналы силой, раз уж я такой наглый «мальчишка» сам к нему приехал. Вот где нужна твоя сверхточная разведка, Лена. Всё, что ты услышишь, любая ложь, пренебрежение, скрытый план, мне нужно знать. У меня будет пять минут на «подумать», после первых раундов. Ты за это время должна будешь мне всё выложить. Понятно?

— Понятно, - кивнула я, чувствуя, как желудок сжимается в комок. Это была не абстрактная опасность. Это была конкретная работа, где цена ошибки — возможно, наша безопасность.

— Идём, — сказал Александр и открыл дверь.

Мы вышли на холод. Игорь тоже вышел, хлопнув дверью.

— Ты куда? — обернулся к нему Александр.

— С вами.

— Сиди в машине. Грейся тут. Не отсвечивай. Здесь не школьная дискотека и не место для геройства.

— Она идёт — я иду, — ответил Игорь, не повышая голоса. Его лицо в тусклом свете неона было непроницаемым.

— Это не обсуждение, пацан, — голос Александра стал тише и опаснее. Там будут взрослые дяди разговаривать. Лишние глаза и уши им не нужны. Особенно глаза, которые так и горят желанием геройствовать.

— А если там «взрослые дяди» решат, что Лена, это слабое звено, и надавить нужно через неё? Кто её прикроет? Вы, занятый переговорами?

— Я обо всём позабочусь сам, да и Лена меня предупредит, если что.

— Я верю. Но я верю и своим глазам больше. Я не буду вякать. Буду сидеть, как пень. Но сидеть внутри. Не в машине.

Между ними повисло напряжённое молчание. Александр изучающе смотрел на Игоря, а тот выдерживал его взгляд, не отводя глаз. В мыслях Зигзага мелькало раздражение, но также и… уважительное удивление. «Упрямый чёрт. И не трус. Но лишняя переменная…»

— Ладно, — неожиданно сдался Александр. Но если скажу «молчать», ты не мычишь. Если скажу «ждать у выхода» — ты идёшь и ждёшь. Ты приложение к Лене и не больше. Мебель. Понял?

— Понял, — кивнул Игорь.

Мы вошли. Внутри «Берёзки» было немногим уютнее, чем снаружи. Небольшой вестибюль с гардеробом, где сидела мрачная тётка в пуховом платке. Запах — стойкий, въевшийся: жареного мяса, лука, старого паркета и табака «Ява». Было пустынно. Из-за закрытой двери доносился смутный гул — видимо, основной зал.

Нас уже ждали. Из-за угла вышел мужчина лет сорока пяти, дородный, в дорогом, но безвкусном спортивном костюме синего цвета, на молнии. Лицо круглое, с умными, но жёсткими глазами-щёлочками и короткой стрижкой «ёжиком». За ним, на полшага сзади, шёл второй — моложе, под тридцать, с таким же спортивным телосложением, в более тёмном костюме. Его лицо было каменной маской телохранителя.

— Александр, заходи, — сказал первый, не улыбаясь. Голос хрипловатый, от сигарет. — А это кто? — он кивнул на нас с Игорём.

— Со мной, Михаил, — ответил Саша, не представляя нас.

— Детский сад привёл? — в голосе Михася это был он прозвучала лёгкая, но ядовитая насмешка.

— так получилось, не было времени их скинуть. Не мешают.

Михась прищурился, оценивающе оглядел нас. Сначала меня, испуганную школьницу в старом пальто, и Игоря в своей неизменной черной куртке. Равнодушно пожал плечами.

— Ладно. Пусть тогда сидят за отдельным столиком. Жуют что-нибудь, не отсвечивают. Идём.

Нас провели не в основной зал, а в соседний, видимо, банкетный. Он был больше, пуст и зябко холоден. Посредине стоял большой круглый стол с белой, чуть пожелтевшей скатертью. на столе стояли бутылки с коньяком, боржоми и какой то нехитрой закуской .Михась и его молчаливый спутник сели по одну сторону. Александр сел напротив. Нам с Игорем указали на маленький столик у стены, в десяти шагах. Официантка, хмурая женщина в белом переднике, принесла нам по стакану бурого компота и положила две пирожка с капустой на тарелке. Игорь кивнул в знак благодарности. Я не могла даже смотреть на еду, но схватила обеими руками стакан.

Я закрыла глаза на секунду, сбрасывая панику. «Ты не девочка, ты инструмент. Сосредоточься. Только на том, кто говорит. Только на главном.» Я сфокусировалась на Михасе. Отсекла фоновый шум из кухни, ропот из другого зала, даже напряжённые мысли Игоря рядом. Только этот круглолицый мужчина в синем костюме.

Переговоры начались. Михась говорил размеренно, с пафосом хозяина положения.

— Места у меня, Александр, золотые. Каждый квадратный метр на счету. Твой товар… импортная электроника… это хорошо. Но рискованно. Таможня, блат… Головняк. Я не уверен, что твои десять процентов от всего пирога, это адекватно. Дай лучше пять, и мы попробуем. Твои три точки на месяц, посмотрим на выручку.

Голос его был уверенным, но я уже ловила первые обрывки мыслей. Они шли как бы в два потока. Первый — официальный, для переговоров: «Надо сбить цену. Мальчишка зазнался. Пять процентов , и то для него много.» Но под ним, глубже, текло другое: «Интересно, какие у него каналы? Если выведать, можно свой наладить. Этот Зигзаг слишком умно стелет. Хотя лучше с ним не связываться по-крупному. Отжать каналы через ребят с севера? Но там свои договорённости… Надо посоветоваться.»

И тут мысль упёрлась не в пустоту, а во второго человека. Не в самого Михася. В того, кто сидел молча. И я резко перенесла фокус на него.

Тишина. Глубокая, почти абсолютная. Как в библиотеке. Но не пустая. Это была тишина концентрации, холодного, безэмоционального анализа. И сквозь неё, как редкие, но яркие вспышки, проступали оценки: «Зигзаг предлагает системное решение. Выгодное. Но берёт слишком много контроля. Рискованно. Михась тянет, чтобы выведать детали. Глупо. Нужно либо соглашаться на его условия и интегрировать его схему в нашу, либо… устранить фактор неопределённости. Пока — наблюдать.»

Вот он. Главный в этих переговорах. Не Михась, этот громкий бульдог, руководит лишь грубой силой, своими гопниками. А этот молчаливый «телохранитель». Финансист. Мозг. Михась был его голосом и кулаком, но все основные и веские решения принимал тот, кто сидел в тени.

Я сидела и продолжала слушать. Саша парировал, говорил о стабильности поставок, о качестве, о том, что он приносит не просто товар, а систему. Михась качал головой, говорил о неоправданных рисках, что так можно подставить братву. А «мозг» анализировал: «Каналы через Прибалтику и Мурманск… вероятно, с привлечением военных. Рискованно, но надёжно. Его цифры по потенциальной выручке… близки к нашим расчётам. Он не блефует. Но очень амбициозен. Опасен как конкурент в долгосрочной перспективе. Лучший вариант , конечно, взять в долю, но ограничить его доступ к финансовым потокам. Пусть занимается логистикой, а деньги идут через нас.»*

Никакого прямого кидка, никакого плана физической расправы я так и не почувствовала. Было холодное, бизнес-решение: использовать, но контролировать. И главное , это было абсолютное неуважение к Саше как к равному. Для них он был талантливым, но амбициозным выскочкой, мальчишкой,которого нужно поставить на место в их иерархии.

Через двадцать минут Саша, как и договаривались, поднял руки.

— Михаил, дайте пять минут подумать. Пауза.

— Не вопрос, — кивнул тот с напускным великодушием. — Обсуди со своими «детским садом».

Мы вышли на улицу, в колючий предзимний воздух. Александр сразу закурил, прислонившись к стене.

— Ну? — спросил он, выпуская струйку дыма.

Я быстро, чётко, будто писала сводный финансовый отчет, опуская эмоции, выложила всё:

— Главный тут не Михась. Тот, молчаливый. Он думает. Михась — его голос. Они не хотят вас кидать прямо сейчас. Они хотят взять в долю, но под свой контроль. Вы для них полезный, но опасный выскочка. Они хотят, чтобы вы занимались логистикой и риском, а деньги шли через них. Им интересны ваши каналы. Прямой угрозы расправы нет, но неуважение полное. Считают вас мальчишкой, которому просто везёт.

Александр слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах вспыхивали удивленные и холодные искры.

— Мозг… Да, я о нём слышал. Фамилия Семин, бывший главбух завода. Значит, так… Спасибо, четко излагаешь, как наш профессор на кафедре, не ожидал,Лена.

Он докурил, раздавил окурок. Через плечо бросил Игорю:

— Ты хоть что-то полезное видел?

— Ничего определенного, все вроде спокойно было, официантка несколько раз заглядывала и все, — буркнул Игорь. — На случай чего.

Александр хмыкнул, но ничего не сказал. Мы вернулись внутрь.

Саша сел за стол и, глядя уже не на Михася, а прямо на молчаливого «телохранителя», начал говорить.

— Михаил, я подумал. Ваше предложение «попробовать» меня не устраивает. Но я понимаю вашу осторожность. Поэтому вношу встречное. Я создаю отдельный канал поставок для Химкинского рынка. Выделенная линия. Вы, Михаил, отвечаете за сбыт и безопасность на месте. Ваш коллега, — он кивнул на «мозга», может контролировать финансовые потоки от моих поставок. Но мои десять процентов от общей выручки рынка ,это плата не только за электронику. Это плата за то, что я не выйду со своей схемой и своим товаром на рынки в Мытищах и Долгопрудном, которые, как я знаю, вам тоже интересны. И за то, что через полгода я обеспечу вам такой же канал на дефицитные автозапчасти. Мы не работодатель и наёмник. Мы партнёры. Или конкуренты. Выбирайте.

В зале повисла тишина. Лицо Михася выражало полное изумление и злость от того, что его раскусили. А «мозг», Семин, впервые за весь вечер изменился в лице. Его каменная маска дрогнула. В его мыслях пролетела череда быстрых, пересчитывающих мыслей, и в конце — почти что уважение: «Он просчитал и опередил нас. Он не простой выскочка. Он уделал нас. И предлагает не сделки, а геополитику. Интересно. Очень интересно.»

Михась начал что-то бубнить, но Семин едва заметно положил руку ему на локоть под столом. Это был жест хозяина.

— Ваши условия… требуют обсуждения, Александр, — наконец сказал Семин своим первым за вечер тихим, безэмоциональным голосом. — Но подход… нестандартный. Мы свяжемся.

Переговоры были закончены. Прощались уже на других тонах — без панибратства, но с подспудным, настороженным уважением. Нас проводили до машины.

Обратно ехали молча. Напряжение медленно спадало, сменяясь глухой усталостью. В салоне пахло нашей общей, выдохшейся адреналиновой энергией.

У моего дома Александр остановился, достал из внутреннего кармана ещё один конверт, такой же, как и предыдущий.

— Двести. еще столько же, если переговоры повернут в мою сторону.

Я взяла конверт, открыла его, вынула одну сторублёвку и протянула Игорю.

- Это тебе, сказала я, без тебя я туда не поехала бы. Игорь осторожно взял деньги

— Это… я потрачу их на ремонт пистолета. Отцовского. я знаю человека, он сможет помочь.

Александр с удивлением посмотрел на меня, потом на Игоря на заднем сиденье. Тот сидел, глядя в окно, но его щеки, казалось, горели огнем.

— На оружейника? — уточнил Александр.

— Да. Отец говорил что, он гений. И он меня учил стрелять. Может, посмотрит. А то он… не в порядке.

Игорь медленно сложил купюру, положил её в карман.

— Удивительная пара, — сказал Зигзаг наконец, и в его голосе прозвучала не насмешка, а констатация. — Одна читает мысли, второй готов за неё в огонь и ещё оружием интересуется. Ладно. выходите. Он посмотрел в зеркало на Игоря.

— И да, пацан… ты сегодня не такой уж и бесполезный оказался. Сидел тихо. За Лену глаз не спускал. Это ценно. Оружием владеешь.

Игорь ничего не ответил, только кивнул.

Я вышла из машины. Игорь за мной. Мы стояли и смотрели, как красные задние огни «девятки» тают в ночи.

— Ну что, — выдохнул Игорь. — Поживём — увидим, было страшно, но интересно. Как ты думаешь есть будущее за такими вот личностями, как этот Михась или Саша Зигзаг? К чему это все ведет? Что будет с нами в будущем при таком раскладе?

— Поживем, Увидим, — согласилась я. У меня в кармане лежали 100 рублей и знание, что мы только что прошли первое боевое крещение в мире, где ставки были выше школьных двоек и девичьих сплетен. И, кажется, мы сдали этот экзамен. На троечку с плюсом. Но сдали. и еще было понимание, что это не последнее наше с Игорем задание от Александра, и там ставки будет уже покрупнее, может быть даже , ценой в жизнь или даже в несколько жизней.

Глава 10. Волны и камешки

Школа после истории с «Гаванью» и откровений с Игорем стала для меня странным местом. С одной стороны, привычные стены, запах мела и столовки, скучные голоса учителей. С другой ,я теперь видела все совсем иначе. Видела не просто класс, а сложную, пульсирующую сеть из отношений, обид, зависти и мелких амбиций. И я не просто видела. Я слышала. Фоновый гул мыслей на перемене был похож на рой разъярённых пчёл: «она дура», «он посмотрел», «не смог списать», «мама опять будет орать», «хочу такие джинсы, куртку, заколку, ботинки». Я научилась отстраняться, делать этот шум похожим на отдалённый шум дождя. Но иногда отдельные «капли» пробивались очень чётко.

Именно так я и узнала о сплетнях. Не потому что мне кто-то сказал. Потому что я их слышала.

Тот день, когда мы с Игорем уезжали от школы на машине Саши, не прошёл незамеченным. Машка со своей бандой как раз выходили из фойе, облизывая губы после лимонада «Буратино». на следующий день я почувствовала её взгляд, как укол булавки в спину, а потом поймала обрывок мысли, яркий и ядовитый: «Смотри-ка, на бандитской тачке укатила. Договорилась, видать, по полной программе.»

Потом пошли волны. Они расходились по классу, обрастая подробностями.

От парней я слышала разное..., Например, как коридоре, где стояли Миша, Сергей и ещё пара ребят, вёлся тихий, но оживлённый разговор. Мысли Миши были самыми громкими:

«Говорят, у Зигзага всегда такие были, чудноватые. Чудаки, которые его чем то притягивают. Вот и Ленку приспособил. Не зря она так резко поумнела.»

Это было одновременно и лестно, и страшно. Меня возводили в ранг какого-то странного атрибута бандита. Сергей мысленно с ним спорил, его внутренний голос звучал спокойнее и рациональнее:

«Бред. Скорее, через Игоря вышли. Игорь-то сын офицера. Может, чем и приглянулся именно он Зигзагу. А она просто рядом посидела, не отправлять же ее одну домой. Или просто подвезли. Но факт: она теперь типа блатная. Она в другой стае.»

«Блатная». Эти слова почему-то больно кольнули. Я и раньше не была «ихней», но теперь между мной и классом пролегла невидимая, но прочная стена из страха и непонимания. Витя, тот самый, с бабочками, тихо мечтал у окна: *«А может, он Саша Зигзаг ее просто любит? Она стала красивая…»* Его мысль была такой наивной и чистой на фоне всего этого цинизма, что мне стало почти жаль его разочаровывать.

От девочек шло другое, более липкое и ядовитое вещание. Машка была там главной радиостанцией.

«Продажная тварь. Сначала стишки похабные, теперь на машинах. Уж не знаю, что она там делает, но явно не уроками занимается. И глаза… мутные какие-то. Не иначе как не спит по ночам, а что она тогда там делает, и с кем....»

Её подруга Лариска поддакивала, но её мысли были полны жадного любопытства: «Зато, наверное, денег куры не клюют. И одежду дорогую напокупала. Вот бы хоть толику такой «удачи»… Хотя нет, лучше уж без этих бандитов. Страшно...»

И только тихая Света, та самая «крольчиха», думала что-то человеческое: «Бедная Лена… Она как будто испуганная всегда. Может, он её заставил? Шантажирует? Надо бы поговорить…» Но её мысль тонула в общем хоре злорадства и зависти.

Я делала вид, что ничего не замечаю. Ходила с высоко поднятой головой, отвечала на уроках, когда спрашивали. Но внутри всё кипело. Мне, взрослой женщине, было противно и смешно от этой подростковой возни. Но Лене, шестнадцатилетней Лене, которой я тоже отчасти была, было обидно и больно. Я не просила этого внимания. Я не хотела быть ни бандитской прорицательницей, ни, тем более, продажной девчонкой. Я просто хотела выжить и как-то устроиться в этом безумном мире.

А потом случилось с серёжками. Моя неосторожность. На уроке физики просто поправила волосы, заправляя их за ухо. И в тусклом свете класса камешек гвоздиков блеснул — не крикливо, но очень заметно. Особенно для таких профессионалов зависти, как Машка.

Я почувствовала её взгляд ещё до того, как она открыла рот. Ощущение было таким, будто на меня навели лазерный прицел.

— Ой, Леночка, — её голос прозвучал сладко-сиропно, заставив смолкнуть гул в нашем углу класса. — А серёжечки-то новые? Покажи-ка поближе. Где взяла? Неужто подарииили?

Всё внутри у меня сжалось. Игорь, сидевший через проход, резко выпрямился. Мысли вокруг нас замерли, все ждали спектакля.

Я повернулась к ней. Надо было что-то сказать. Быстро. Объяснение должно быть железным.

— Подарили, — буркнула я, стараясь звучать максимально безразлично, и попыталась отвернуться.

— Кто же это такой щедрый? — не отставала она, и её мысленный поток был полон ликования: «Попалась! Сейчас всем покажу, какая ты !» — Неужели наша скромность уже позволяет бриллиантики носить? Или это фианит?

«Бриллиантики». Она специально так сказала, чтобы унизить. И тогда в моей голове, в той части, где жила Елена Викторовна, холодно щёлкнуло. Нужен был миф. Красивый, законченный и неуязвимый. Я посмотрела Машке прямо в глаза, и мой голос прозвучал ровно и спокойно, как будто я объявляла тему урока:

— Наследство. От любимой двоюродной бабушки из Ленинграда. Она недавно умерла. Больше никого не было у нее, кроме нас. Вот и всё.

Тишина, которая воцарилась, была почти физической. «Наследство». «Бабушка из Ленинграда». Это было гениально. Это объясняло всё: и мою внезапную уверенность, и «дутики», и даже странности в поведении — горе-то, потеря. На лице Машки замелькала целая гамма эмоций: разочарование, что не удалось уличить, жадное любопытство «А что ещё она получила?», и, наконец, вымученное, неискреннее сочувствие.

— Ой, извини… не знала… — пробормотала она и отошла, проиграв битву.

Легенда прижилась мгновенно. Теперь я была не «странной Ленкой», а «Ленкой, которой подфартило с наследством». Ко мне потянулись с новым выражением лиц. Одни с подобострастием: «Лен, одолжи хоть рублик на неделю?». Другие с откровенной корыстью: «Слушай, а бабушка твоя не коллекционировала марки или пластинки?». Это было другое внимание, но оно утомляло не меньше. Я стала ещё больше ценить тишину и простое присутствие Игоря, который не лез с вопросами и не смотрел на меня как на кошелёк с ножками.

***

Тем временем Игорь занимался своим делом. Он рассказал мне про поход к другу отца, вечно пьяному афганцу по имени дядя Юра. Рассказывал скупо, но по деталям я могла представить картину.

— Он открыл дверь, — говорил Игорь, куря у нашей привычной стены котельной. — От него за версту портяжкой и махоркой несло. Глаза… пустые такие. Как у того вышибалы в «Гавани», только хуже. Я протянул пистолет и сотню. Сказал, что отец передал.

— И что?

— Он взял, посмотрел и сразу сказал: «Затворная задержка сломана. Стреляли, суки, не чистя. Кто?». Я соврал, что отец на соревнованиях. Он посмотрел на меня и просто сказал: «Брешешь, наверное».

Я представила этого сухого, исстрадавшегося человека, в чьих глазах навсегда остались афганские горы и смерть.

— И что дальше?

— Потом он схватил меня за плечо. Сильно. Рука у него, хоть и трясётся, но как тисками. И говорит… — Игорь замолчал, затянулся, выпустил дым струйкой. — Говорит: «Времена начинаются, пацан. Лихие. Лютые. Деньги будут пахнуть кровью. И этот ствол не поможет. Он только притянет беду. Лучше учись. Или иди в армию по-честному. А в это… не лезь. Там для таких, как ты, места нет. Только могила.»

От его слов по спине побежали мурашки. Дядя Юра видел насквозь. Видел не только пистолет, но и тень Саши Зигзага, и наше с Игорем вовлечение в эту взрослую, грязную игру.

— И что ты сказал?

— Что понял. Он сказал зайти через неделю. И деньги не взял. Сказал, что долг отдаёт отцу.

Мы помолчали. Слова афганца висели в холодном воздухе между нами, как пророчество. «Им обычно не позавидуешь». Да уж, не позавидуешь.

***

А в школе тем временем началась новая, тихая игра. Девочки, особенно те, что были подальше от Машкиной орбиты, стали осторожно зондировать почву для новых сплетен. Света, та самая, что сочувствовала, как-то на переменке, краснея, сказала:

— Лен, а Игорь-то тебя часто провожает. Он же раньше с девочками вообще не общался.

— Мы дружим, — отмахивалась я.

— Да-да, «дружат они», — подхватила Ольга, более бойкая. — А он на тебя как смотрит! Особенно когда ты у доски. Я замечаю.

Я пыталась не обращать внимания, но эти намёки делали своё дело. Теперь я сама стала ловить себя на том, что замечаю его взгляд. Раньше он был просто частью пейзажа — нейтральным, оценивающим. Теперь я искала в нём оттенки. И находила. Заботу, когда я, измотанная потоком чужих мыслей, сидела, закрыв глаза на перемене. Лёгкое раздражение, когда я нервничала из-за какой-нибудь ерунды. И что-то ещё, тёплое и необъяснимое, когда мы шли вместе после школы, и разговор на минуту прерывался, и в тишине было слышно только наш шаг по промёрзшему асфальту.

Я пыталась заглянуть в его мысли на этот счёт. Но наталкивалась на удивительно крепкий, почти железный барьер. Мри мне его внутренний монолог становился скупым, обрывистым, как военные команды: «Надо не опоздать», «Завтра контрольная», «Отец опять будет допрос устраивать». Чувства, если они и были, прятались где-то очень глубоко, под слоями мужской сдержанности, которую воспитал в нём отец-офицер, и под врождённым неумением говорить о таком.

И как-то само собой наша дружба стала тише, но… плотнее. Мы меньше говорили о моих способностях и опасностях, которые за ними следовали. Теперь мы могли просто молча идти от школы до метро, и это молчание было не неловким, а спокойным, обжитым. Иногда он покупал мне вафельный стаканчик с пломбиром в киоске у перехода. «На сдачу с тех ста рублей», — бурчал он, отворачиваясь. Иногда я помогала ему с сочинением по литературе, ненароком выдавая такие мысли о Блоке или Ахматовой, что он только качал головой: «Откуда в тебе это? Я в учебнике такого не читал». Я отшучивалась: «Бабушка из Ленинграда была начитанная».

Баланс был хрупким, но он держался. На взаимном уважении, на той самой, ещё не названной вслух привязанности и на ощущении, что мы в одной лодке, плывущей по очень бурному и незнакомому морю.

Именно в один из таких относительно спокойных дней всё и завертелось. Опять.

Мы вышли из школы, я уже почти расслабилась, слушая, как Игорь строит планы сходить в «Мелодию» — посмотреть, не завезли ли что интересное. День был серым, морозным, но безветренным. На душе, впервые за долгое время, было почти мирно.

И тут из-за угла, бесшумно, как призрак, выползла тёмно-красная «девятка».

Моё сердце провалилось куда-то в пятки. Машина остановилась прямо напротив нас. Оба передних стекла были опущены. За рулём сидел незнакомый мужик, коренастый, с лицом боксёра, вышедшего в тираж. А на пассажирском сиденье, сложив руки на рамку окна, сидел он. Саша Зигзаг. На нём была та же тёмная кожаная куртка, Он улыбался нам, но мысли его были не просто серьёзными — они было собранными, напряжёнными, как у хирурга перед сложной операцией. Ни тени прежней полуироничной вежливости.

Он посмотрел прямо на меня. Его взгляд постепенно стал тяжёлым, неумолимым.

— Лена, — позвал он, не повышая голоса, но так, что слово прозвучало чётко, как выстрел. — Садись. Срочно. Твой друг тоже, если хочет.

Это не было предложением. Это был приказ. Обжалованию не подлежал. По его лицу и по тону было ясно, на этот раз «дело» было не про переговоры в душном ресторане. Оно пахло чем-то другим. Чем-то острым, металлическим и очень, очень нехорошим.

Я замерла, чувствуя, как холодный пот выступает под мышками, несмотря на мороз. Игорь шагнул вперёд, встав между мной и машиной, но это был жест бессилия. Против этой машины, против этого человека, против того, что он нёс с собой, мы были беспомощны.

Игра в относительно спокойную школьную жизнь с наследством и первой любовью только что закончилась. Начиналось что-то новое.

И от этого в горле встал ком. Я сделала первый шаг к машине, ну что, попробую сыграть, хоть вничью.

Глава 11. Полежаевский протокол

Машина неслась по Ленинградскому шоссе, оставляя за собой вспышки фонарей и тёмные коробки спящих районов. В салоне стояла напряжённая тишина, нарушаемая только ровным гулом мотора. От Саши исходила волна холодной, сконцентрированной энергии. Он не смотрел на меня, уставившись вперёд, но его мысли были чёткими и жёсткими, как удары молота по наковальне.

— Ситуация такая, - начал он, не оборачиваясь. Его голос в темноте звучал глухо. Пропала партия. Не просто джинсы. Качественные копии западных моделей: кофты, куртки. Всё шло на юг, в Грузию, там свой рынок сбыта. Стоимость…, ты даже не представляешь, какая большая. И репутационная. Подозрение падает на одного человека. Женя. Координатор по логистике. Полезный был мужик, знал все тонкости, связи имел. Но вот все пропало,как в воду кануло. Мы не в первый раз его допрашиваем. Пару раз применили силу, и он стал путаться в показаниях, глаза бегают, но ушел в абсолютную несознанку, хоть я и всем нутром чувствую, его это рук дело, либо подельников. Можно было бы… проще. Тут Зигзаг сделал небольшую паузу, и в этой паузе висело несказанное. - Но я не люблю калечить ресурсы зря. Особенно если есть шанс, что это не он. Или если есть шанс всё вернуть без лишнего шума. Вот тут и нужна твоя сверхпроверка, Лена. Понять, врёт он или нет. Где слабина. Куда дел. И главное, что нужно узнать, один он это сделал или ещё кто-то стоит за ним.

Игорь с заднего сиденья тихо спросил:

— А если он?

— Тогда посмотрим, — ответил Саша коротко. В его тоне не было угрозы. Была простая констатация факта, как у прогноза погоды: «Завтра будет дождь, возьмите с собой зонт».

Мы свернули с широкой магистрали в лабиринт улиц у метро «Полежаевская». Типичный спальный район восьмидесятых: одинаковые пятиэтажные хрущёвки, похожие на поставленные на торец коробки из-под обуви. Грязный снег в дворовых проёмах, сломанные детские горки, заледенелые тропинки. Машина остановилась у одного из таких домов, ничем не примечательного, с облупившейся краской на подъезде.

— Пошли, - сказал Саша, выходя. Его водитель, тот самый коренастый мужчина, которого я мысленно окрестила «Боксёром», вышел следом. Мы с Игорем вышли за ними.

Подъезд пах кошачьей мочой, влажным бетоном и мусором. Лифта не было. Молча поднялись на четвёртый этаж. Саша постучал в дверь квартиры 34 определённым ритмом: три коротких, пауза, два длинных. Дверь открыл ещё один человек, такого же типа, что и Боксёр — с короткой стрижкой и внимательным, ничего не выражающим лицом. Он молча пропустил нас внутрь.

Первое, что бросилось в глаза то, что это квартира, где мужчина живет один. Бытовуха одинокого холостяка конца восьмидесятых, у которого есть какие-то деньги, но нет ни вкуса, ни желания обустраивать гнёздышко. Прихожая маленькая, на вешалке висело пальто и пара курток. На полу — потрёпанные тапочки. Из открытой двери на кухню лился свет и доносился запах вчерашней еды и дешёвого портвейна. В гостиной, куда мы прошли, стояла старая стенка с потрескавшейся полировкой и отбитыми краями , забитая книгами вперемешку с иностранными журналами и пачками сигарет. На столе была неубранная тарелка с подсохшей корочкой хлеба и окурками в блюдечке. Пыльный и потертый ковёр на стене. Всё говорило о временном, необжитом статусе. Человек здесь ночевал, но не жил.

Но в углу комнаты, на низком столике, стояло нечто, абсолютно не вписывающееся в этот унылый пейзаж. Телевизор. Но не наш, квадратный, с выпуклым экраном и двумя ручками переключения каналов. Этот был более выраженной прямоугольной формы, весь из матового черного пластика с лаконичной надписью «Sony» ниже экрана. И перед ним лежал пульт дистанционного управления. Этот предмет был почти мифический для советского человека 1987 года. Рядом на стопке каких-то старых журналов стоял видеомагнитофон «Panasonic» с мигающими лампочками, которые прямо указывали на то, что до нашего прихода , может быть даже только что, на нем смотрели какой-то фильм. Островки запретного, вожделенного западного мира посреди советских руин прямо указывали на то, что человек живет явно не трудовыми доходами.

В комнате, на старом диване с протёртой обивкой, сидело трое. Посередине тот самый Женя. Мужчина лет двадцати семи, блондин с жидкими, уже начинавшими редеть волосами, которые он в нервной привычке постоянно поправлял. Лицо бледное, с мелкой щетинкой, глаза голубые, очень испуганные, бегающие по комнате, как у загнанного зверька. На нём был недорогой свитер с вытянувшимися манжетами и поношенные брюки. Он сидел, сгорбившись, зажатый между двумя другими парнями.

Эти двое были его полной противоположностью. «Амбалы», как мысленно окрестил их потом Игорь. Мужики под тридцать, с накачанными, заполнявшими спортивные костюмы плечами и шеями. Лица каменные, с тупыми, жестокими чертами. Один щёлкал пальцами, другой просто смотрел в пространство, но в их позе читалась привычная, расслабленная готовность к насилию. Они не просто охраняли. Они были инструментом давления, молчаливым напоминанием о том, что ждёт Женю, если он не будет говорить.

Когда мы вошли, глаза Жени метнулись к Саше, и в них вспыхнул дикий, животный страх. Он знал, кто пришёл. И знал, зачем.

Саша встал посреди комнаты, лицом к дивану. Боксёр встал чуть сбоку и сзади, заняв позицию. Я инстинктивно прижалась за широкую спину Александра, используя его как щит от взглядов этих людей. Игорь встал рядом со мной, чуть позади, но готовый в любой момент рвануться вперед. Я встала так, чтобы мои глаза оказались рядом с ухом Саши, а его тело скрывало меня от сидящих.

— Ну что, Женя, - начал Зигзаг. Его голос прозвучал негромко, но в нём не было ни капли прежней вежливости. Это был голос следователя, холодный и отрывистый. - Давай ещё раз. Про партию. Которая ушла в Грузию и как-то там потерялась. Или не ушла. А тогда где же она?

Женя заерзал. Его губы задрожали.

— Саш… Александр, я ж говорил… Машину остановили где-то под Тулой, говорят, документы не в порядке… Я всё улаживаю…

— Какие документы? — Саша перебил его. Номер машины? Фамилия инспектора? Раньше для тебя это было не проблема узнать.

Я закрыла глаза на долю секунды, отсекая всё лишнее. Шум из соседней квартиры, где кто-то громко хлопнул дверцей шкафа. Напряжённое дыхание Игоря рядом. Даже собственный страх. Я сфокусировалась только на этом бледном, испуганном человеке на диване. И погрузилась в поток его мыслей.

Это был хаос. Хаос страха, вины и отчаянных попыток выкрутиться. Обрывки картинок: тёмный склад, он сам, в темноте, перекладывает коробки из одной машины в другую… знакомое ему лицо водителя, который кивает и получает деньги… обещание, данное самому себе: «Пронесёт, пронесёт, сдам в Питере у Черной речки, в три дорога…» И главное, стержневая мысль, которая крутилась, как заезженная пластинка: «Не знают, не докажут, не найдут концы, если буду держаться… Главное, чтоб Петровича не нашли…»

— Он врёт, - прошептала я едва слышно в ухо Саше. Машину не останавливали. Он сам перегрузил на другой транспорт. Водитель , это его сообщник, Петрович. Хочет сбыть в Ленинграде, у рынка на Черной речке.

Саша не дрогнул.

— Петрович, говоришь? А где сейчас Петрович, Женя? Может, его тоже «инспектора задержали»?

Лицо Жени стало абсолютно белым. Его мыслительная пластинка проскочила: «Откуда он знает про Петровича?!»

— Я… я не знаю никакого Петровича…

— Врёт, — снова шепнула я. — Боится, что Петрович уже схвачен. Товар ещё на складе, временном, в промзоне у Подольска. Ждёт, пока шум утихнет.

— Значит, товар ещё цел, - продолжил Саша, как будто читая его мысли сам. — И лежит, наверное, недалеко. Чтобы удобно было вывозить. Подольский район, промзона. Я прав?

Теперь Женя не просто испугался. Он был раздавлен. Его карточный домик из лжи рассыпался за секунды. Он понял, что его раскусили насквозь. И раскусили каким-то непостижимым, мистическим образом. Его взгляд, дикий, полный ужаса, метнулся за спину Саши и уставился на меня. Он увидел девчонку, которая что-то шепчет этому дьяволу на ухо. И в его голове, наконец, всё сложилось.

— Кто это?! — завопил он вдруг, срывающимся, истеричным голосом, тыча пальцем в мою сторону. — Что это за девка?! Что она тебе шепчет?! Это ведь она?! Ведьма какая-то! Шпионка!

Он попытался вскочить, но амбалы по бокам мгновенно, без усилия, вдавили его обратно в диван. Он бился, захлёбываясь криком:

— Откуда она знает?! Я ничего не говорил! Это нечестно! Саша, это все неправда, я не знаю куда все делось!

Саша не удостоил его истерику ответом. Он обернулся к Боксёру.

— Подольск, промзона, временные склады. Ищи Петровича. Товар должен быть цел. — Потом снова к Жене, который теперь рыдал, уткнувшись лицом в колени. — Всё, Женя. Игра окончена.

Мы вышли из комнаты. Дверь за нами закрылась, и почти сразу из-за неё громко, на всю громкость, заиграла музыка из того самого телевизора Sony. Какой-то западный поп, ритмичный и бездушный. Он должен был заглушить любые другие звуки. Я понимала это. И меня от этого понимания передёрнуло.

Мы молча спустились по лестнице, вышли на холод. Я дышала ртом, пытаясь вытолкнуть из лёгких спёртый, пропахший страхом воздух той квартиры. Когда машина тронулась и отъехала от дома, я не выдержала.

— Что с ним будет? — спросила я, и голос мой дрогнул.

Саша, сидящий впереди, вздохнул.

— Если товар вернётся целым и Петрович подтвердит, что действовали вдвоём — ничего. Посадят на поезд до Трускавца, откуда он приехал. С одним паспортом в кармане. Сунется ещё раз в Москву или в Ленинград , то пусть пеняет на себя. Руки-ноги целы будут, пусть радуется и на этом. Работать, правда, в этой сфере больше не сможет нигде. Слава Богу. Калечить ресурсы — последнее дело. Но и держать вора рядом — нельзя.

Он говорил это спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. В его мире это и было справедливостью. Менее суровой, чем могло бы быть.

— А если… не вернётся товар?

— Тогда будет хуже, — сказал он просто и выбросил окурок в приоткрытое окно.

Мы ехали в тишине. Адреналин постепенно отступал, сменяясь глухой, всепоглощающей усталостью. Я только что была инструментом в чужой разборке. Я видела настоящий, неприкрытый страх и подлость. И я помогла его разоблачить. Во мне не было торжества. Была пустота и лёгкая тошнота.

У моего дома Саша снова достал конверт. Толще предыдущих.

— Четыре сотни двадцатипятирублевками. Хорошая работа. Быстро и чисто. Вернем товар, я уверен. Спасибо.

Я взяла конверт, не глядя. Потом раскрыла его, вытащила восемь хрустящие бумажек и протянула их Игорю. Он смотрел на меня устало.

— На. Без тебя я бы не справилась. Или не пошла бы.

— Не надо, — буркнул он.

— Возьми. Половину. Как партнёры.

— Я не партнёр. Я… — он запнулся, не находя слова. — Я просто с тобой. Сто хватит. Остальное… тебе нужнее. На «наследство» потратишь, — он попытался улыбнуться, но получилось криво.

Я сунула ему одну сотню в карман куртки. Остальное оставила себе.

— Ладно. Тогда сто.

Он не стал сопротивляться.

— На что потратишь? — спросила я.

— На Яву копить буду, — сказал он, глядя в окно. — Мотоцикл. Мечта. А ты?

— Не знаю, — честно ответила я. — Положу к золоту. На чёрный день.

Мы вышли. Машина уехала. Мы стояли у подъезда, и морозный воздух постепенно очищал голову от кошмара той квартиры.

— Страшно было? — спросил Игорь.

— Ещё как. А тебе?

— Не особо. Больше противно. От этих рож. И от того, как он орал на тебя.

— Он просто испугался.

— Воровать не боялся, - отрезал Игорь. - Ладно. Иди, отогрейся. Завтра в школе увидимся.

Я кивнула и пошла домой. В кармане пальто лежали триста рублей и осадок от содеянного. Я помогла восстановить справедливость в каком-то извращённом понимании этого слова. Я спасла человека от расправы, но обрекла его на изгнание. Я была не судьёй, а детектором лжи. И этот детектор работал всё лучше.

И от этой мысли было так же страшно, как от криков Жени. Потому что я всё глубже погружалась в мир Саши Зигзага, утягивая за собой еще и Игоря. И обратного пути, похоже, уже не было.

Глава 12. День рождения Вити

Зима в Москве вступила в свои права окончательно. Декабрь 1987 года встретил нас не трескучими морозами, а промозглой, сырой слякотью, которая пропитывала всё насквозь: ботинки, настроение, и без того серые фасады домов. Но у нас был повод для маленького праздника — день рождения Вити. Того самого тихого Вити с бабочками, над которым когда-то смеялись.

Дружба с Витей, Светой и ещё несколькими ребятами из «тихого угла» класса стала для меня отдушиной. Здесь не было сплетен про Зигзага или завистливых взглядов на серёжки. Здесь говорили о книгах Стругацких, спорили о фильмах, которые все хотели, но не могли посмотреть, Обменивались книгами с фантастикой и зарубежной литературой. За этими книгами охотились, как за редкими деликатесами, они березно хранились на книжных полках, и читать их нужно было очень аккуратно. Это была другая реальность — камерная, безопасная, человеческая.

Купить подарок в Москве 1987 года было отдельной увлекательной игрой в догонялки. «Подарочные» наборы в виде мыла «Цветочное» и дешёвого лосьона в картонной коробке мы отвергли сразу. Нужно было что-то настоящее. Игорь предложил сходить в «Дом Книги» на Арбате.

Поход за подарком обернулся путешествием по аду советской торговли. Сначала мы зашли в гастроном «Рассвет» в надежде купить конфеты «Каракум» или «Белочку» , ведь с пустыми руками на день рождения было неловко. Очередь в кондитерский отдел растянулась от прилавка до дверей. Женщины в заношенных пальто с сетками или авоськами вели неторопливый, полный трагизма диалог:

— Шоколадных опять нету. Только ириски «Кис-кис».

— У меня у ребенка на «Кис-кис» аллергия. Придётся брать пастилу, если дадут.

— А помните, как к восьмому марта мармелад завезли, импортный, в коробочках…

— До восьмого марта мы уже смотреть не сможем на эту пастилу.

Мы отстояли полчаса и вынесли из этого сражения жалкий трофей — полкило леденцов «Дюшес» и плитку шоколада «Алёнка», завернутую в свою неповторимую обертку, — её «выбросили» пока мы стояли, и началась мелкая давка.

В «Доме Книги» на Арбате пахло бумажной пылью, типографской краской и надеждой. Люди шли сюда не только за книгами, но и за глотком иного мира. Очереди выстраивались у разных отделов. Самая длинная была у прилавка с детективами и фантастикой: ждали свежий тираж Дюма. У стола с зарубежной литературой народ жадно листал томики Ремарка. Мы пробились к отделу научно-популярной литературы.

— Вите что?, - спросил Игорь, оглядывая полки.

— Про бабочек?

— У него, наверное, всё есть, — ответила я. — Надо что-то, чтобы расширяло кругозор, но и было ему интересно.

Мы перебрали несколько вариантов. «Занимательная биохимия», показалось, что слишком скучно. «Тайны океанских глубин» ,с картинками, но Витя то сухопутный. Опять не то. Наконец, я нашла её. Книга в твёрдом переплёте с яркой обложкой: «Мифы и легенды звёздного неба. Астрономия для любознательных». Внутри — чёрно-белые, но удивительно красивые схемы созвездий, древнегреческие мифы и доступные объяснения. Это было идеально. Бабочки,на земле, а это про небо. Про что-то большее.

Игорь одобрил. Очередь на кассу двигалась медленно. Впереди нас мужчина с интеллигентным лицом покупал стопку книг по кибернетике и что-то бормотал себе под нос: «Всё упирается в дефицит иностранной литературы… а могли бы…». Его мысли были заняты какими-то сложными вычислениями. Я отключилась, наблюдая за людьми. Вот девушка с сияющими глазами держит только что купленный томик Цветаевой,переплетённый в тёмную кожу. Вот пожилая женщина с дрожащими руками считает мелочь на сборник нот для баяна, а рядом с ней стоял ее внук. Этот магазин был храмом. Храмом того, что не могли отнять, что пробивалось сквозь уныние и дефицит, это были мысли, мечты, знания целого поколения.

Вечером мы пришли к Вите. Он жил в такой же хрущёвке, как и я, но его комната была другим миром. Небольшая, заставленная этажерками и стеллажами, сделанными руками отца. На полках — не книги, а аккуратные коробки с коллекциями насекомых, засушенных растений в гербариях, лупы, пинцеты, микроскоп советского производства. Воздух пах специфически, но не протвино, а еще яблоками и чем-то уютным,домашней выпечкой и жаренной курочкой. На столе, застеленном чистой скатертью, уже стояли скромные угощения: салат «Оливье», ломтики дефицитной докторской колбасы, селёдка под шубой, солёные огурцы из своей закатки, бутерброды с баклажанной и кабачковой икрой и торт «Прага», купленный, скорее всего, по блату.

Собрались свои: Витя, сияющий и смущённый в новом,немного мешковатом,свитере; Света, принарядившаяся в скромное платье с кружевным воротничком; Сергей и Миша,они, оказывается, тоже хорошо относились к Вите, ценя его тихую, несуетную искренность, Ольга, которой оказывается очень нравился Миша, я и Игорь и ещё пара ребят из параллельных классов, увлечённых фотографией.

Праздник начался тихо, интеллигентно. Дарили подарки. Наша книга была встречена с восторгом ,Витя сразу уселся в уголок и начал листать, заворожённо рассматривая карты звёздного неба. Света подарила красивый блокнот для записей с ручной обложкой из засушенных цветов. Сергей и Миша — набор для выжигания по дереву,с намёком на то, что пора коллекционировать не только бабочек. Было тепло, просто, без пафоса.

Потом включили музыку. Не громкую дискотечную, а то, что любили. Пластинка с записью Модерн Токинг «Поговорим о любви», которую принес Сергей. Голоса солистов странные, будто из другого измерения, заполнили комнату. Пахло яблочным пирогом, который принесла мама Вити, и чаем с лимоном. Разговоры за столом потекли сами собой.

— Куда после школы? — спросил Сергей, разрезая пирог.

— Биофак МГУ мне аж сниться ночами, — мечтательно сказал Витя, не отрываясь от книги про звёзды. Или что-то связанное с биологией или экологией. Надо природу спасать, а не просто коллекционировать.

— Я хочу в архитектурный, — сказал Сергей.

— Надоели эти коробки. Хочу строить так, чтобы люди смотрели и радовались. Если, конечно, по блату пробьюсь.

— А я, наверное, в лётное, — сказал Игорь просто. Все посмотрели на него. — Отец настаивает. Да и самому интересно. Или в МАИ на авиаконструктора.

— А ты, Лена? — спросила Света. — Ты же так здорово разбираешься в литературе…

Все взоры обратились ко мне. Я чувствовала себя старой волчицей, забредшей в логово щенков. Куда я? Я уже отучилась. Я уже прожила жизнь. Но нужно было что-то сказать.

— Медицинский, наверное, хочу стать психологом — выдохнула я. Помогать людям. Это… всегда нужно.

Все закивали. Медицина была уважаемой, понятной и безопасной темой. Потом разговор свернул на будущее страны. Говорили осторожно, с оглядкой, но говорили.

— Говорят, кооперативы скоро всем разрешат, — сказал Миша.

— Можно своё дело открывать.

— Да, только власть душит, — парировал Сергей. — И бандиты тут как тут.

— А мне нравится, что музыку скоро вообще не будут глушить, — тихо сказала Света. — По «Юности» стали крутить нормальное.

Я слушала их и чувствовала странную смесь ностальгии и боли. Вот они, молодые, умные, полные надежд. Они не знают, что через пару лет рухнет всё, к чему они привыкли. Что биологи Вити будут выживать на нищенские гранты, архитекторы Сергеи ,строить коттеджи для новых русских, а мечты о своём деле обернутся диким капитализмом и теми самыми «лихими девяностыми», о которых говорил афганец дядя Юра. Но в этот момент, в этой тёплой комнате, их вера в будущее была такой искренней, такой хрупкой и такой прекрасной, что мне захотелось заплакать.

Потом на заиграла следующая песня. Что-то медленное, томное, не советское. Иностранное. Возможно, какая-то баллада. Музыка накрыла всех волной внезапной тишины и задумчивости.

Игорь, сидевший рядом, вдруг поднялся. Он выглядел неловким, но решительным. Подошёл ко мне, кивнул на свободное пространство посреди комнаты, где можно было встать.

— Потанцуем? — спросил он так тихо, что услышала только я.

Кровь ударила мне в лицо. Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Мы встали. Он положил одну руку мне на талию, другую взял мою руку. Его ладонь была большой, тёплой и немного шершавой. Мы замерли на секунду, подстраиваясь под ритм, которого почти не было — музыка была больше атмосферой, чем ритмом.

И мы начали двигаться. Очень медленно, почти на месте. Я чувствовала каждую мышцу его спины под тонкой рубашкой, каждое движение его руки. Он держал меня осторожно, как что-то хрупкое, но в этой осторожности была и сила. Наши тела находились так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Моя щека почти касалась его плеча. Дышать стало трудно. Вся комната, разговоры, смех, всё ушло куда-то далеко. Остался только этот полумрак, тихая музыка, его дыхание у моего виска и бешено колотящееся сердце, моё или его, я уже не могла отличить, Мои и чужие мысли куда то испарились в потоке волнения и какого то неведомого жара и предчувствия чего-то нового.

Это была неловкость. Но не та, подростковая, от неумения. А другая , чувственная, тревожная, сладкая. Обострённое осознание близости другого человека. Запах его одежды, простого мыла и чего-то мужского, своего. Шероховатость кожи на его скуле, когда я рискнула на секунду поднять глаза. Он смотрел куда-то поверх моей головы, но его челюсть была напряжена. Он тоже чувствовал это. Это электрическое напряжение между нами, которое мы месяцами игнорировали, притворяясь просто друзьями.

Танец длился, может, три минуты. Ха это время к нам присоединились и остальные ребята. Но когда музыка закончилась, и мы разъединились, мир вернулся с оглушительным грохотом. Витя смотрел на нас с доброй улыбкой. Я отступила на шаг, чувствуя, как пылают щёки. Игорь отвернулся, делая вид, что поправляет рукав.

— Ну что, — громко сказал Миша, ломая наступившую неловкость. — Может, ещё что-нибудь послушаем? У есть еще пластинки.

Мы сели обратно, и разговор потихоньку пошёл своим чередом. Но что-то изменилось. Между мной и Игорем теперь висело нечто невысказанное, но осязаемое. Иногда наши взгляды встречались, и мы тут же отводили глаза. Иногда его рука случайно касалась моей, когда он передавал чашку, и это касание било током.

Праздник закончился за полночь. Мы помогли убрать со стола, поблагодарили Витиных родителей,тихих, интеллигентных людей, похожих на сына и вышли в холодную февральскую ночь. На улице было тихо, только где-то далеко гудел поезд.

Мы с Игорем шли молча. То самое молчание, которое раньше было комфортным, теперь было наполнено невысказанным. Наконец, он сказал:

— Неплохо сегодня было, да?.

— Да, — кивнула я. — Хорошо.

— Витя парень нормальный.

— Очень.

Пауза. Фонарь впереди мигал, отбрасывая наши длинные, пляшущие тени.

— Лена…

— Да?

Он остановился, повернулся ко мне. Его лицо в полумраке было серьёзным.

— Ты… ты ведь не пойдёшь в медицинский. Правда?

Вопрос застал меня врасплох, я ведь серьезно подумывала, что быть психологом, это самое гуманное и полезное применение моих способностей.

— Почему?

— Потому что ты… другая. Ты не должна прятаться в больнице. Твой дар… — он запнулся, подбирая слова. — Он не для того, чтобы разговоры говорить. Ты видишь людей. Насквозь. Это… это мощно.

— Это и опасно, — тихо сказала я.

— Зато честно. Врач тоже может ошибиться. А ты… ты ошибиться не можешь, если правильно слушаешь.

Он говорил то, о чём я боялась думать. О том, что моё место, не в тихом кабинете, а где-то на передовой, в гуще событий, где мой дар может что-то менять. Но эта передовая уже пахла не больничными коридорами, а табаком Саши Зигзага и страхом таких, как Женя.

— Не знаю, Игорь. Не знаю.

— Ладно, — он сдался. — Подумай. А пока… пока давай просто будем. Как сегодня. Без всего этого.

Он снова взял меня за руку, на этот раз просто так, не для танца. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и это было так же естественно, как дыхание.

— Давай, — прошептала я.

Мы дошли до моего дома. Он, как всегда, остановился у подъезда.

— Завтра в школу.

— Завтра.

Я поднялась, обернулась перед дверью подъезда. Он всё ещё стоял внизу, высокий и прямой в своём новом драповом пальто, и смотрел на меня, потом он помахал рукой.

Поднявшись на лифте, я вошла в квартиру, где уже спали родители. Тишина. Я прислушалась. Никаких чужих мыслей. Только привычный бытовой гул дома. Я села на кровать и долго сидела, глядя в темноту, всё ещё чувствуя на своей талии тепло его руки, а на губах ,вкус яблочного пирога и надежды.

Этот вечер был подарком. Островком нормальной, человеческой жизни в бушующем море странностей и опасностей, в которое я попала. И я хотела верить, что таких островков будет больше.

Хотя бы пока.

Глава 13. Дмитровский рубеж. Смертельная опасность

Тревога начала подкрадываться в понедельник. Необъяснимое, сосущее чувство под ложечкой, как перед грозой, когда воздух становится густым и давит на виски. Я списывала это на усталость, на нервное напряжение последних недель. Но тревога не уходила. Она росла, как опухоль, с каждым днём. К четвергу я уже ловила себя на том, что вздрагиваю от громких звуков в школе и машинально сканирую мысленный фон на предмет угроз. Я улавливала обрывки: чьё-то раздражение из учительской, волнение Машки из-за проваленной контрольной, но ничего зловещего. Тревога была чистой, беспричинной,и от этого ещё более страшной.

В пятницу утром она материализовалась. Я шла по школьному двору, пробираясь сквозь слякоть оттепели к входу, как вдруг почувствовала знакомый взгляд. Обернулась. Игорь стоял у крыльца, но не шёл навстречу. Он ждал, и его лицо было странно неподвижным, как маска. Когда я подошла, он поздоровался. А потом просто сказал тихо, резко, будто выплюнул слова:

— Встретил Александра. Он тебя искал.

Ледяная игла вошла прямо в сердце.

— Когда? Где?

— Сегодня утром, возле гаража. Сказал, что это срочно. Очень. Чтобы сегодня в семь вечера мы были готовы. Он за нами заедет. — Игорь посмотрел на меня, и в его глазах я впервые за долгое время увидела немой страх. Не за себя. За меня. — Лена, не ходи.

Я засмеялась. Звук вышел коротким, хриплым и абсолютно невесёлым.

— Ты думаешь, он не знает, где мы живём? Не смеши меня ещё больше, Игорь. Или ты хочешь, чтобы он меня лично отпросил у мамы? С него станется. Приедет, скажет: «Галина Петровна, можно Леночку на пару часиков? Дело государственной важности». Он же может быть обходительным, вежливым и настойчивым. Думаешь мама ему откажет? Да она ему и квартиру нашу покажет, и чайку нальет, с бутербродом.

Игорь молча сглотнул. Он понимал, что я права. В мире Саши Зигзага наши «нет» ничего не значили. Он спрашивал из вежливости. Приказ звучал бы иначе, но суть была одна: выбора нет.

Весь день в школе прошёл как в тумане. Учителя бубнили что-то про логарифмы и творчество Маяковского, а я смотрела в окно на серое небо и считала часы. Тревога кристаллизовалась в холодный, тяжёлый ком в животе. Это «срочно» не сулило ничего хорошего. После истории с Женей я надеялась на более длительную передышку. Видимо, надеялась зря.

В семь вечера я вышла из подъезда. Игорь уже ждал, закутавшись в свое драповое пальто, руки глубоко в карманах. Он кивнул мне, и мы молча замерли у обочины, слушая, как где-то далеко воет ветер в проводах.

Он приехал точно. Тёмно-красная «девятка» вынырнула из вечерних сумерек бесшумно, как акула. За рулём в этот раз был сам Саша. Он выглядел сосредоточенным, даже суровым. Не было и намёка на привычную полуироничную улыбку. Он лишь откинул голову, дав знак садиться.

Мы молча устроились на своиз местах, я рядом с Зигзагом, а Игорь на заднем сиденье. Машина тронулась. В салоне пахло сигаретным дымом, кожей и каким-то металлическим, боевым напряжением. Саша не оборачивался, глядя в лобовое стекло.

— Куда? — тихо спросил Игорь.

— По Дмитровкепоедем. Пустырь за старым кирпичным заводом, — отчеканил Саша. Потом, после паузы, добавил, уже обращаясь ко мне:

— Твоя задача, это сидеть в машине и слушать. Мы будем на улице. Недалеко. Ты должна понять, кто эти люди, как настроены, что хотят на самом деле. Любая мелочь. Любая ложь. Мысли об угрозе. Поняла?

— Поняла, — выдавила я.

Мы ехали по Дмитровскому шоссе, мимо тёмных корпусов заводов, мимо бесконечных заборов и унылых пятиэтажек окраины. Фонарей становилось всё меньше. В какой-то момент Саша свернул с асфальта на разбитую грунтовку, ведущую в сторону тёмного массива, похожего на спящего зверя. Это и был бывший кирпичный завод. Огромные, полуразрушенные корпуса с пустыми глазницами окон, заросшие бурьяном терриконы глины, ржавые скелеты механизмов. Место, куда днём-то страшно зайти, не то что ночью.

Машина остановилась на краю обширного пустыря, утыканного кочками и промёрзшими колеями. Вдали, у стены одного из цехов, горели два огонька, скорее всего, сигареты. Рядом с ними смутно угадывались силуэты людей и тёмное пятно машины.

— Ждите, — сказал Саша и вышел. Он оставили ключи в замке зажигания. Посыл был ясен, если замерзните, то грейтесь.

Мы сидели в темноте, пригнувшись. Я закрыла глаза, изо всех сил настраиваясь. Отсекала стук собственного сердца, тяжёлое дыхание Игоря рядом. Фокусировалась на точке, где стоял Саша.

Вот он подошёл к группе людей. Их было трое. Нет, четверо. Один стоял чуть в стороне, в тени. Мысли первого, самого крупного, ударили в меня волной наглого, глумливого любопытства.

— Зигзаг! Наконец-то! А мы уж думали, интеллигент наш испугался грязи! — голос был хриплым, грубым. А мысленный поток: «Приехал один, с детьми какими то. Маменькин сынок. Сейчас мы его по земле катать будем.»

— А это кто у тебя в тачке? — спросил другой, тыча пальцем в нашу сторону. — Птенчики? Или свидетели?

Саша ответил ровно, без эмоций:

— Родственница. Тётя попросила отвезти в гости. Отказать не было возможности. Сидят, ждут.

В мыслях бандитов пролетело смешанное презрение и недоумение. «Тюфяк. Делами заниматься приехал, и тут же тёткины поручения выполняет. Слабак.» Они сразу поставили на нём крест, решив, что имеют дело с кабинетным стратегом, не способным на жёсткость.

И начались переговоры. Точнее, то, что они называли переговорами. Суть была проста и цинична. Ребята из Долгопрудного, окрепшие на рэкете с дачными кооперативами и перевозках стройматериалов, решили, что пришло время «собирать земли». Бизнес Саши с его джинсами, электроникой и налаженными каналами показался им лакомым куском. Они не предлагали партнёрство. Они требовали долю. Большую. А по сути, контроль. Добровольно-принудительно, как они мысленно формулировали.

Я ловила мысли Саши. Сначала , это было холодное, аналитическое удивление. Он не ждал такого. Его позвали для обсуждения совместных поставок лесоматериалов, был какой-то конфликт интересов, который он надеялся урегулировать. А ему прямо, в лоб, предложили «делиться». Его удивление быстро сменилось ледяной яростью. Но ярость была контролируемой. Он отказывал. Вежливо, но твёрдо. Говорил о своих правилах, о том, что не собирается ни с кем «делиться» тем, что строил годами, предлагал партнерство, но на взаимно выгодных условиях.

И тут в мыслях бандитов что-то перещелкнуло. Наглость сменилась раздражением, а затем — холодной, безэмоциональной решимостью. Мысли главного, того, что говорил, стали обрывистыми, как команды: «Не понимает по-хорошему. Ну и ладно. Делов-то. Вальнуть и всё. А машину с птенцами,тоже в расход, а потом в овраг. Свидетелей не оставлять. Жалко девку, симпатичная, но что поделать…».

У меня перехватило дыхание. Я открыла глаза в темноте салона. «Игорь, — прошептала я, хватая его за рукав. — Они… они хотят его убить. И нас тоже. Надо уезжать. Надо его предупредить. Сейчас.»

Игорь побледнел, как полотно, но кивнул. Я распахнула дверь. Холодный воздух ударил в лицо. Нужен был план. Выйти и крикнуть «Саша, беги!»? Нас тут же скрутят. Надо было отвлечь, создать суматоху.

И тогда во мне включилась Елена Викторовна, та самая, что тридцать лет управляла буйными подростками. Я сделала своё лицо наивным, испуганным, детским. И заговорила тоненьким, писклявым, но очень громким голосом, выходя из машины и делая несколько шагов в сторону мужчин.

— Сааааша! Ну сколько можно! Мне уже в туааалет хооочется! Мааам же говорила, чтобы ты долго не задерживался! Мальчики, ну можно вы уже поедем? Я замерзла совсем!

Мой голос прозвучал так нелепо и неуместно в этой леденящей душу обстановке, что все на секунду замерли. Бандиты обернулись. На их лицах я увидела смесь злости и глупого изумления. Один даже хохотнул, коротко и жёстко.

— О, птенчик запищал! — крикнул главный. — Не волнуйся, девочка, скоро всем тепло станет.

Но момент был выигран. Саша, услышав мой нытьё, понял всё без слов. Я никогда бы не влезла в его дела без смертельной причины. Он резко шагнул назад, в сторону машины.

— Разговор окончен, — бросил он. — Едем.

— Не-а, — растянул главный бандит, и его люди тут же расступились, отрезая Саше путь к отступлению.

— Разговор, брат, только начинается. Без твоей подписи на бумажке мы тебя не отпустим.

Они сдвинули кольцо. У Саши за спиной были только мы, у них не было шансов. В мыслях бандитов уже рисовалась развязка: быстрый удар, глухие выстрелы, и три трупа в овраге за кирпичным заводом, а тачку в гараж.

И тут из машины вышел Игорь.

Он вышел молча. Не спеша. Его движения были плавными, точными. Он встал рядом со мной, чуть впереди, заслоняя. И поднял руку. В его руке был пистолет. Тот самый, отцовский Макаров, отремонтированный дядей Юрой. Он не трясся. Ствол смотрел в сторону группы бандитов.

— И всё-таки мы поедем, — сказал Игорь. Его голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, неоспоримой твёрдостью, что у меня по спине побежали мурашки. Это был не голос мальчишки. Это был голос солдата, принявшего решение.

Бандиты остолбенели на секунду. Потом главный фыркнул, пытаясь вернуть себе уверенность.

— Опа, пацан с пукалкой! Брось игрушку, а то по попе получишь.

Игорь не ответил. Его лицо было каменным. Саша, воспользовавшись моментом, сделал ещё шаг к машине. Но путь всё ещё был перекрыт.

Тогда произошло то, чего не ожидал никто. Игорь, не глядя, почти не целясь, резко выстрелил. Резкий, оглушительный хлопок разорвал тишину пустыря. Пуля просвистела в сантиметрах от уха самого разговорчивого бандита.

— Следующая будет ближе, — сказал Игорь тем же ровным, деловым тоном. — Тогда я уже прицелюсь. Лена , садись.

Пока длилась эта пороховая пауза, я рванулась к машине. Не на пассажирское место. На водительское. Я влетела за руль, хлопнув дверью. Мои руки нашли ключ, повернули. Двигатель «девятки» заурчал. Перед глазами пронеслись воспоминания: моя верная хондочка, механика, на которой я ездила с конца десятых годов моего времени. Принципы те же. Сцепление, первая передача, газ.

«Устройство, конечно, примитивнее моей лапоньки, — пронеслось в голове, — но справлюсь».

Я увидела в зеркало, как Игорь, не опуская пистолета, пятясь, подошёл к машине и рванул заднюю дверь. Он еще раз выстрелил ещё раз,на этот раз в землю перед ногами наступающих бандитов, заставив их инстинктивно отпрыгнуть. Саша в это время уже прыгнул на пассажирское сидение. Его лицо было сосредоточенным.

— Газуй! — крикнул Саша.

Я выжала сцепление, толкнула рычаг, дала газ. Сзади уже раздались крики и звуки погони. Один из бандитов бросился к своей «шестерке».

— Спокойно, — рявкнул Зигзаг железным голосом. — Я более плавно переключила передачу.

Я вдохнула, выдохнула. Еще одна передача. На этот раз «девятка» рванула вперёд, подбрасывая нас на кочках. Фары выхватили из тьмы рваную паутину колеи. Я крутила руль, объезжая ямы, выжимая из машины всё, что могла. В зеркале мелькнули огни «шахи» — они начали преследование.

— Гони! — сказал Саша опять. В его голосе не было паники. Была та же холодная команда.

Я втопила педаль газа в пол. Двигатель взвыл. Мы неслись по убитому пустырю, подскакивая на кочках так, что голова Зигзага билась о потолок. Я молилась, чтобы не попасть в какую-нибудь яму, забуксовав или не проколоть колесо. «Шестерка» позади нас нагоняла уже. Мы петляли между грудой кирпича и ржавыми конструкциями, Саша четким голосов давал указания, и постепенно огни позади стали отставать, а потом и вовсе растворились в темноте.

Только когда мы вырвались на разбитую, но всё же дорогу, ведущую к шоссе, я позволила себе перевести дух. Руки тряслись так, что я едва удерживала руль. Сердце колотилось, как отбойный молоток.

В салоне повисла тяжёлая, давящая тишина. Потом Саша сказал:

— Останавливайся во дворах, дальше я сам.

Я съехала на обочину у какой-то однотипной пятиэтажки. Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием.

Первым заговорил Игорь. Он всё ещё сидел, сжимая в руке пистолет, белый как мел.

— Я… я в них не стрелял. Я только мимо… Я хотел, что бы они.... Лена сказала, что нас хотят убить...

— И правильно, — перебил его Саша. Он обернулся на заднее сиденье. Его лицо в свете луны, пробивавшейся сквозь облака, было усталым, но собранным. Если бы ты не выстрелил, было бы хуже. Возможно все кончилось бы для нас очень плохо. Ты сделал главное. Дал отпор. Дал время нам собраться. Это умно. Очень умно. Он посмотрел на Игоря долгим, оценивающим взглядом. Я больше не назову тебя никчёмным, пацан. Ты сегодня спас мне жизнь. И Лене. И себе. Всем нам.

Потом он повернулся ко мне. Его глаза в полумраке блестели.

— А ты, Лена… твой «туалет» был гениален. Отвлекли их ровно на столько, чтобы я понял, дело пахнет жареным. Спасибо.

Он потянулся, достал из внутреннего кармана конверт, протянул его мне через спинку кресла.

— Это. Как аванс.

Я машинально взяла его.

— Но это не всё, — добавил он тихо. Свою спасённую жизнь я ценю гораздо выше. Запомни. Теперь у меня перед тобой есть серьёзный долг. И я свои долги всегда возвращаю.

Он сказал это без пафоса. Как констатацию. Мы были теперь связаны не просто деловым соглашением. Мы были связаны кровью, точнее, её возможной пролившейся рекой, которую удалось остановить. Я спасла его. Он это признал. В его мире это значило больше любых контрактов.

— Что теперь будет? — спросила я, всё ещё не в силах остановить дрожь. - Можно мы больше не будем видеться с тобой, Саша?

— Теперь? — Саша вздохнул, достал сигарету, прикурил. Дым в темноте салона был похож на призрак. — Теперь война. Они показали зубы. Они вас видели. Теперь только я смогу вас защитить. - Со стороны тех ребят ведется нечистая игра. Значит, с ними надо разговаривать на их языке. Но это уже не только мои проблемы. Это уже наши общие дела с моими партнерами. Они наивные, и даже не представляют, какие люди стоят за мной в тени. Я сейчас уеду, а ваша задача,вернуться домой и сделать вид, что ничего не было. Игорь, спрячь эту железку так, чтобы никто, даже отец, не нашёл. Лена… будь начеку. Эти уроды теперь знают твоё лицо. И мою машину.

Мы поменялись местами. Обратная дорога прошла в молчании. Каждый был наедине со своими мыслями. Я сжимала в руках конверт и думала о том, что мы только что пересекли какую-то невидимую черту. Мы не просто помогали Саше. Мы стали частью его войны. И враг теперь был у нас общий.

Нас высадили в том же месте. Перед тем как выйти, Саша ещё раз посмотрел на нас.

— Завтра не беспокойтесь. Я всё улажу. А вы… берегите друг друга.

Мы вышли. Машина растворилась в ночи. Мы с Игорем стояли на пустынной улице, и только теперь до меня стало доходить, что произошло. Я чуть не стала причиной его смерти. Он чуть не погиб, защищая нас.

— Игорь… — начала я.

— Всё, — он перебил меня. Его голос был хриплым. — Не надо. Просто… иди домой. Спокойной ночи.

Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, понимая, что в его молчании, целая буря. Он только что впервые в жизни взял в руки оружие против людей. Стрелял. Ради меня. Ради нас.

Я поднялась в квартиру. Родители спали. Я прошла в свою комнату, села на кровать и только тогда разрыдалась. Тихими, бесшумными слезами, в подушку. От страха, от спасения, от ужаса перед тем, что могло случиться, и от невероятной, всепоглощающей благодарности к этому упрямому, молчаливому парню, который встал между мной и пулей. И к твёрдым рукам, которые не дали этому миру, миру Саши Зигзага, окончательно поглотить нас.

Война только началась. Но сегодня мы выжили. И у нас появился шанс.

Шанс стать не пешками, а союзниками в этой опасной игре. Пусть и очень, очень хрупкими.

Глава 14. Грань

Утро было свинцовым. Не в смысле погоды ,за окном был обычный хмурый февральский день. Свинцовой была тяжесть в груди, в ногах, в каждой мысли. Я проснулась от собственного кошмара: тёмный пустырь, лицо того бандита с наглой усмешкой, и его рука, тянущаяся ко мне, а я не могу пошевелиться, закричать, убежать.

Лежала с открытыми глазами, слушая, как за стеной возится мама на кухне. Обычные утренние звуки: звон посуды, скрип крана, её ворчание по поводу кончившейся соли. Эта бытовая нормальность казалась сейчас издевательством, тонкой плёнкой, натянутой над пропастью. Вчера эта плёнка едва не порвалась. Сегодня она снова на месте, но я уже знала, что под ней лишь пустота, холод и насилие.

Я боялась выйти из квартиры. Этот страх был иррациональным, животным. В голове прокручивались сценарии. Я выхожу из подъезда , а у стены стоит «Волга». Из неё выходят те двое. Улыбаются. «Здравствуй, девочка. Поехали, поговорим». И всё. Конец. Или: меня хватают по дороге в школу, в толпе у метро, запихивают в машину, никто даже не заметит. Или Игоря подстерегут. Его пистолет, который он теперь, наверное, носит с собой, как велел Саша, не спасёт от выстрела в спину.

Сердце колотилось так, что я слышала его стук в ушах. Ладони были влажными. Я представила лица мамы и папы, если меня не станет. Их замешательство, растерянное горе. Они так и не поймут, что случилось с их «странной» дочкой. В милиции разведут руками: «Пропала подросток. Может, сбежала?» А мы с Игорем будем гнить в каком-нибудь овраге за кирпичным заводом.

Я встала с кровати, подошла к окну. Двор был пуст. Никаких подозрительных машин. Никаких незнакомых мужчин. Только женщина с авоськой и дворник, лениво сгребáющий последний снег. Всё как всегда. Но эта «как всегда» теперь была обманкой.

«Не пойду, - решила я. Скажу, что заболела. У меня же есть температура? Нет. Но можно притвориться. Лечь, накрыться одеялом, закрыть глаза и не видеть этого мира.»

Но тогда страх заляжет здесь, в этой комнате, станет моим постоянным спутником. А если они придут сюда? К квартире? Саша сказал, они видели нас. Могли запомнить что-то еще. Рано или поздно…

Я сделала глубокий вдох. Страх превратился в холодную, злую решимость. «Нет. Не дам им себя загнать в угол. Не позволю этому страху править мной. Я уже не та Лена. И уж тем более не беспомощная Елена Викторовна. Я выжила вчера. Выживу и сегодня.»

Я медленно, как автомат, стала собираться. Оделась в свою обычную форму, надела пальто. Руки всё ещё дрожали, застегивая пуговицы. Я взяла сумку, налила в термос чаю. Мама, довольная, что я «взялась за ум» и собираюсь в школу, сунула мне бутерброд. Каждое движение давалось с усилием. Выйти из комнаты. Пройти по коридору. Сказать «Пока, мам» обычным голосом. Открыть дверь.

Лестничная клетка показалась туннелем, ведущим в неизвестность. Я спускалась, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце замерло, когда на площадке второго этажа скрипнула чужая дверь, но вышел просто сосед, старик с газетой.

И вот я, стоою в дверях подъезда. Последний рубеж. Я толкнула тяжёлую дверь, и холодный воздух ударил в лицо. Я зажмурилась, готовясь увидеть худшее.И увидела Игоря.

Он стоял у нашего подъезда, прислонившись к стене, в том же драповом пальто, руки в карманах. На его лице не было ни страха, ни паники. Была усталая, сосредоточенная серьёзность. Увидев меня, он оттолкнулся от стены.

— Думал, вообще не придёшь, — сказал он просто.

В его голосе не было упрёка. Было понимание. Огромное, всеобъемлющее понимание того, что творится у меня внутри. И в этот момент что-то внутри дрогнуло и сломалось. Не страх. Какая-то внутренняя перегородка, за которой я держала все свои эмоции. К горлу подступил ком, глаза наполнились слезами. Я молча подошла к нему и просто упёрлась лбом в его плечо. Не обнимая. Просто стояла так, закрыв глаза, чувствуя шершавую ткань его пальто и его неподвижность. Он не отстранился. Не погладил по голове. Просто дал мне постоять так минуту, будто понимал, что это мне нужно. Это просто точка опоры.

Потом я отступила, смахнула предательскую слезу и проговорила, глядя себе под ноги:

— Боялась выйти.

— Я знал. Поэтому и пришёл.

— Спасибо.

Мы пошли. Первые несколько минут шли молча, плечом к плечу, будто прикрывая друг друга. Школьный маршрут, который я прошла сотни раз, казался сегодня враждебной территорией. Я сканировала каждую машину у обочины, каждого прохожего мужчину в спортивной куртке. Игорь, видимо, делал то же самое.

— Он пистолет сказал носить, — тихо сказал Игорь на полпути.

— И ты взял?

— Да. — Он похлопал по карману бушлата. — Будто камень в кармане. Тяжело. Не по весу. По ощущению.

— Ты бы… смог? — спросила я, боясь ответа.

Он долго молчал.

— Вчера — да. Когда они к тебе полезли бы. Сегодня… не знаю. Не хочу думать.

Мы дошли до школы. Её стены, обычно давящие, сегодня казались крепостью. Здесь, внутри, была хоть какая-то иллюзия безопасности. Нас не тронут при всех.

Весь день я была как во сне. Уроки проходили мимо меня. Я сидела, уставившись в окно, но видела не двор, а тот пустырь, лицо бандита, вспышку выстрела Саши. Тело помнило страх лучше разума. На перемене Машка что-то язвительно сказала по поводу моих синяков под глазами . Я и правда почти не спала, но её слова долетели как из-за толстого стекла. Игорь молча сидел рядом, и его молчаливое присутствие было единственным, что меня держало.

После уроков мы не пошли сразу домой. Нас тянуло друг к другу, как двух раненых животных, ищущих тепла. Мы зашли в тот же сквер у дома, на ту же холодную скамейку. Сели. Тишина вокруг была оглушительной.

— Я не хочу такой жизни, Игорь, — сказала я наконец, глядя на свои покрасневшие от холода руки. Голос звучал тихо, но в нём не было нытья. Была констатация.

— Каждый день бояться. Ждать, что из-за угла выйдет кто-то с пушкой. Быть инструментом. Видеть… такое. Я не для этого вернулась. Не так я хотела бы прожить свою жизнь.

— Я устала. Я хочу просто учиться. Думать о будущем. О нормальном будущем. Не о том, в каком овраге меня закопают.

Он долго молчал, курил, выпуская дым струйками в морозный воздух.

— Уехать, — сказал он наконец.

— Куда?

— В Ленинград. Или в Куйбышев. В Сибирь, в конце концов. Подальше отсюда. От Москвы. От… него.

— Он найдёт.

— В Куйбышеве, может, и нет. Там свои порядки, свои пацаны. Чужого не любят. А в Ленинграде… большой город. Можно затеряться. Поступить в институт. Начать с нуля. Он не бог, чтобы по всей стране искать.

В его словах была отчаянная, детская надежда. Но и логика тоже. Зигзаг был силён здесь, в Москве, в своей вотчине. В другом городе, в другом университетском общежитии… может, и правда.

— А родители? — спросила я.

— Скажем, что в Ленинграде институт лучше. Престижнее. Стипендия. Общежитие. Они будут только рады. Мои то точно. Отец скажет: «Наконец-то взялся за ум, поехал от семьи на учёбу». Он попытался улыбнуться, но не получилось.

— А деньги? Дорога, общежитие, жизнь…

— У нас есть деньги, — тихо сказал он. — Те, что он давал. Мы почти не тратили. И у меня от деда немного осталось. На первое время хватит. Потом подработаем.

Он говорил так, будто уже всё решил. И в его решимости была такая притягательная сила , сила бегства, сила начала новой жизни, где не будет ни Зигзага, ни страха, ни необходимости слышать чужие грязные мысли. Где мы будем просто Леной и Игорем. Студентами.

— Подумаем, — сказала я, и в этих словах была первая за день крупица чего-то, похожего на надежду.

***

На следующий день, когда мы вышли из школы, наш ждала все таже тёмно-красная «девятка». И в этот раз Саша был за рулём один. Он увидел нас, вышел из машины и опёрся о дверцу. На нём была та же кожаная куртка, лицо было спокойным, но в глазах стояла усталость, как после долгой и грязной работы.

Мы подошли, не зная, чего ждать.

— Садитесь, — сказал он, не как приказ, а как приглашение.

Мы сели на заднее сиденье. Он завёл машину, отъехал от школы и остановился в тихом переулке. Достал два конверта, протянул нам через спинку кресла.

— Пятьсот. Каждому.

Я взяла конверт. Он был толстый, тяжёлый. Тысяча рублей на двоих. Неслыханная сумма. Год назад на такие деньги можно было бы жить несколько месяцев или хорошо отдохнуть на курорте.

— За что? — спросил Игорь, не беря.

— За вчера. За то, что живой. И за то, что проблема решена, — Саша обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то жёсткое, окончательное. — Эти уроды из Долгопрудного больше никому не навредят. Их бизнес… упразднён. Так что можете спать спокойно.

Он сказал это так просто, что по спине пробежал ледяной озноб. «Упразднён». Я не хотела знать, что это значит. Но понимала, угроза с той стороны миновала. Ценой, которую заплатил он.

— А ты… — начала я.

— Я в порядке, — отрезал он. — Но урок усвоил. Надёжность, вот прежде всего. Игорь, он посмотрел на него прямо, — с сегодняшнего дня ты берёшь с собой ствол. Всегда. Не для красоты. Для гарантии. Ты доказал, что умеешь им пользоваться в голове. Теперь носи его с собой. На всякий случай. Лена, его взгляд стал немного мягче, ты самый ценный актив. Тебя беречь надо. Поэтому Игорь с пистолетом это теперь и твоя охрана.

Он говорил, как менеджер, распределяющий обязанности после провального проекта. Холодно, эффективно.

— Мы… мы думали больше этим не заниматься, — вдруг выпалил Игорь, как будто слова вырвались у него сами.

Саша медленно повернул голову. Его взгляд стал изучающим, как у хирурга, рассматривающего интересный симптом.

— Почему?

— Хотим спокойно жить и учиться, — сказала я, поддерживая Игоря, хотя внутри всё сжалось от ужаса. Мы выдали наши планы.

Саша помолчал, закурил, выпустил дым в приоткрытое окно.

- не получится. Пока я жив, вы под моим крылом. И это самая надёжная крыша в Москве. После вчерашнего это должно быть понятно.

Он завёл машину.

— Всё. Отвезу вас.

Он отвёз нас до моего дома. Молча. Перед тем как выйти, он сказал, уже глядя вперёд:

— Деньги тратьте на жизнь. На хорошую еду, на одежду. На книги. Не тупите. И будьте на связи.

Мы вышли. Машина уехала. Я стояла с конвертом в пятьсот рублей в кармане и с ощущением, что нас только что поставили на цепь. Красивую, золотую, но цепь. Он спас нас от одних бандитов, чтобы навсегда привязать к себе. Мы были ему благодарны. Мы были ему должны. И мы были ему нужны.

Игорь стоял рядом, сжимая в кулаке свой конверт. Лицо его было мрачным.

— Он не отпустит, — сказал он глухо.

— Нет, — согласилась я. — Не отпустит.

Игорь ушёл. Я поднялась домой. В своей комнате я высыпала деньги на кровать. Пять сторублёвок. Целое состояние. И каждая из них пахла порохом, страхом и кровью. Я могла купить на них всё, что угодно. Новое пальто. Кучу книг. Даже начало того фонда, который помог бы нам сбежать. Но теперь бегство казалось невозможным. «Я вас найду, если захочу». И он бы нашёл. У него были ресурсы, связи, этот холодный, непреклонный ум.

Я сидела на кровати и смотрела на деньги. Ленинград, институт, новая жизнь, всё это отплывало, как мираж, в туманную даль. Мы были втянуты слишком глубоко. Мы видели слишком много. Мы стали частью его системы. И выйти из неё можно было только двумя путями: получив его благословение, что почти невероятно или став его врагом , что почти смертельно.

Я спрятала деньги в ту же тайную щель, где лежало золото. И легла на кровать, уставившись в потолок. В голове звучали слова Игоря: «Спокойно жить». И слова Саши: «Забудьте». И где-то между ними была я, старуха в теле девочки, у которой отняли даже призрачную надежду на простое, тихое будущее. Второй шанс обернулся ловушкой. И ключ от этой ловушки был в кармане у человека по прозвищу Зигзаг. И он не собирался его отдавать.

Глава 15. Виолетта и её кулон

В нашей серой школьной вселенной Виолетта была почти что инопланетянкой. Не потому что вела себя вызывающе, как раз наоборот. А потому что привезла с собой из Вильнюса, из своей прежней, очевидно, другой жизни, какую-то неуловимую ауру иного мира. Её папу, как шептались, перевели на какую-то ответственную должность в один из московских институтов, и это чувствовалось во всём ,не в спеси, а в деталях.

Виолетта всегда была безупречно одета. Не в дутые сапоги или кричащие лосины, а в стиле, который можно было назвать «европейским шиком в рамках устава». Её синяя школьная форма сидела на ней идеально, будто сшита на заказ. Блузки у неё были не из дешёвого материала, а из мягкого, благородного батиста, с тончайшей вышивкой или кружевными манжетами. На ногах ловко сидели не уродливые советские туфли на жесткой подошве, а изящные лодочки на небольшом каблучке, явно чешские или даже итальянские. И волосы, не химическая завивка, как у Машки, а густые, тёмно-каштановые, уложенные в сложную, но очень естественную волну, что явно намекало на помощь, если не мамы, то помощницы по хозяйству.

Но главным предметом всеобщих взглядов и сплетен были её украшения. В те времена, когда золото у школьницы было диковинкой и предметом обсуждения девочек не только из класса, но и из все параллели. Девочки в это время могли купить лишь общедоступные украшения и их максимум были серебряные серёжки «созвездие» из «Ювелирного», что напротив метро. Виолетта носила свои золотые украшения с непринуждённостью, с которой другие носили пионерский галстук. Тонкое золотое колечко с крошечным рубином на безымянном пальце правой руки. Маленькие золотые сережки с изумрудами в ушах. И главный объект вожделения и зависти почти всех девочек из старшей школы, это золотая цепочка с кулоном. Но это был не просто кулон. Это были миниатюрные, но настоящие механические часики, вмонтированные в круглый золотой медальон. Они закрывались на аккуратную, откидную красную крышечку, имитирующую рубин. Если нажать на крошечную выступ, крышечка отскакивала, открывая крохотный, безупречно чистый циферблат с римскими цифрами и тончайшими стрелками. Это была не просто безделушка. Это было произведение искусства, хоть и заводская, но тонкая работа. Виолетта часто использовала украшению по прямому назначению. Элегантно нажал на кнопочку, она смотрела на циферблат на уроках и переменах, вызывая у рядом стоящих девочек восхищенные вздохи.

Естественно, девочки из нашего и параллельного классов сгорали от зависти. Но открыто травить Виолетту не решались. Во-первых, она была беззлобной и тихой, училась средне, никому не перечила, и при этом не задирала нос. Во-вторых, её статус «дочки большого начальника» создавал невидимый защитный барьер. И в-третьих, Машка, наш местный тиран, неожиданно приняла Виолетту в свою свиту. Не как равную, конечно. Как живую, ходячую демонстрацию того, с какими крутыми людьми она, Машка, водится. Виолетта стала её своеобразным «трофеем», и этим трофеем нельзя было вредить, это бросало тень на саму Машку.

Так и жила Виолетта в своём золотом пузыре, вызывая тихое восхищение и жгучую, невысказанную зависть.

И вот этот пузырь лопнул.

Произошло это в среду, на третьем уроке , то есть на физкультуре. Девочки сдавали нормативы по лыжам на школьном стадионе. Как всегда, перед занятием они переодевались в спортивную форму в общей раздевалке. Замок на двери раздевалки не работал с начала года , его уже несколько раз обещали починить «к следующей четверти». Воровство среди советских школьников было явлением редким воровать-то, по большому счёту, было нечего: одинаковые формы, дешёвые портфели, учебники. Доверие было почти стопроцентным.

В тот день, Виолетта, как обычно, сняла с шеи драгоценный кулон и, не желая оставлять его в кармане пальто в общем гардеробе (там тоже царил хаос), положила его в карман своей синей юбки, висевшей на крючке в раздевалке. Потом все ушли на стадион.

Когда через полтора часа, промёрзшие и уставшие, они вернулись, Виолетта, переодевшись, полезла в карман. Карман был пуст.

Первые секунды она просто не верила. Перетрясла всю юбку, обшарила пол под крючком, заглянула в соседние карманы. Потом её лицо побелело. — Пропали мои часики, — сказала она тихо, и в её голосе впервые прозвучала не привычная мягкость, а ледяной ужас.

Начался переполох. Подняли крик. Прибежала учительница физкультуры, Анна Борисовна, мужеподобная женщина с громовым голосом. Осмотрели всё. Ничего. Раздевалка была общая, на уроке физкультуры в тот момент были только девочки 10 «Б» и 9 «А». Подозрение пало, естественно, на «наш» класс. Начался опрос. Все клялись и божились, что не брали. Машка, почуяв возможность укрепить свой авторитет, устроила собственный допрос с пристрастием среди своих одноклассниц, но тоже безрезультатно.

К концу следующего дня скандал достиг апогея. В школу приехала мама Виолетты, элегантная, холёная женщина в дорогом кашемировом пальто и с таким взглядом, от которого даже директор, Иван Петрович, слегка ёжился. Она говорила тихо, но каждое слово било, как молоток: «Кража. Дорогая семейная ценность. Вызову милицию. Проведут обыски. Узнают в ГОРОНО, В министерстве. Это позор для всей школы».

В воздухе запахло большой бедой. Угроза висела над всем классом. Даже те, кто не имел к краже никакого отношения, понимали, если приедут менты, начнутся допросы, пойдут справки «по месту работы родителей», об этом узнают все. Я сидела на своём месте и слушала этот нарастающий гул голосов, эмоций, мыслей. Хаос. В нём тонули отдельные голоса, но я уже научилась вычленять главное.

Страх. У большинства был просто животный страх перед милицией, перед скандалом, перед родителями. Злорадство. У большинства класса, как парней, так и девочек, «вот так им, зажравшимся». Паника у самой Виолетты: «Мама убьёт, это бабушкин подарок…». И где-то в самом низу, едва различимая, тоненькая, как паутинка, мысль, полная такого острого, режущего страха и раскаяния, что она пробилась сквозь общий шум: «Зачем я это сделала… Зачем… Она же добрая была… Я просто хотела подержать хоть разочек… Теперь всё… Всё пропало… Если найдут, выгонят из школы… Папа убьёт… Лучше бы я умерла…»

Я замерла, сфокусировавшись на этой мысли. Она шла из левого ряда, с парты у окна. От Кати. Тихой, незаметной Кати, которая всегда сидела одна, уткнувшись в книгу, с которой никто не дружил. Девочки из бедной семьи, отец грузчик-алкоголик, мать воспитательница в детском саду. Она одевалась в старые, перешитые вещи, носила очки в толстой роговой оправе и всегда, всегда смотрела на таких, как Машка и Виолетта, с каким-то немым, голодным восхищением. Я раньше ловила её мысли , это были сплошные фантазии о красивой одежде, о внимании мальчиков, как влюбится в нее Леша, о том, чтобы быть не серой мышкой, а яркой птицей. И в этих фантазиях всегда мелькали золотые блики.

Теперь в её мыслях был только ужас.

На большой перемене я подошла к Игорю. Он стоял у своего привычного места у стены, наблюдая за суетой.

— Это Катя, — тихо сказала я ему.

Он не удивился. Кивнул.

— Видел, как она в раздевалку заходила, когда мы все уже выходили. Сказала, что в туалет.

— Надо поговорить.

— Она не признается.

— Признается. Она уже на грани. Надо помочь ей это вернуть, чтобы не нашли у неё.

Мы подождали конца уроков. Проследили, когда Катя, сгорбившись, поплелась домой, и догнали её во дворе школы. Она увидела нас и попыталась ускорить шаг, но Игорь легко нагнал её, встав на пути.

— Кать, нужно поговорить.

— Мне некогда, — пробормотала она, не глядя.

— Это про кулон Виолетты, — тихо сказала я.

Она остановилась, как вкопанная. Лицо её стало абсолютно белым.

— Я… я не брала. Я ничего не знаю.

— Мы знаем, что это ты, — сказал Игорь. Не грубо. Просто констатировал. — Видел, как ты возвращалась в раздевалку. И Лена… Лена чувствует такие вещи, она видит вранье насквозь.

Катя посмотрела на меня, и в её глазах был уже не просто страх, а суеверный ужас. Слухи о моих «способностях» уже ходили по школе.

— Я… я просто посмотрела… — начала она, и губы её задрожали.

— Где он? — спросила я мягко. — Он у тебя?

Она кивнула, едва заметно, и крупные слёзы покатились по её щекам из-под толстых стёкол очков.

— В… в пенале. За подкладкой. Я не хотела продавать! Честно! Я просто… хотела иногда доставать и смотреть. Он такой красивый… Она даже не ценит! У неё таких много! А у меня… у меня ничего никогда не было красивого…

Она разрыдалась, прикрыв лицо руками. Мы увели её в сторону, под сень голых тополей, подальше от чужих глаз.

— Катя, — сказала я, положив ей руку на плечо. — Тебя сейчас могут посадить. Или выгнать из школы. Твою маму уволят с работы, если милиция придёт. Ты этого хочешь?

— Нет! — простонала она.

— Тогда его нужно вернуть. Так, чтобы никто не знал, что это ты.

— Но как? Все уже ищут! Если его найдут у меня…

— Его найдут не у тебя, — сказал Игорь. — Его найдут у Виолетты. Вернее, он «найдётся». Ты должна его подкинуть. Сегодня же. В её вещи. В карман того пальто, что висит в школьном гардеробе. Они с Машкой еще будут какое то время убираться в классе, сегодня их очередь дежурить, так что, тебе повезло. Ты успеешь.

Катя смотрела на нас, как на спасителей, посланных с неба.

— А если кто-то увидит?

— Никто не увидит. Все на уроках или уже разошлись. Иди. Сейчас. Мы тебя прикроем.

Она кивнула, вытерла слёзы кулаком и побежала обратно к школе, сутулясь и оглядываясь. Мы пошли за ней на почтительном расстоянии. Видели, как она, озираясь, юркнула в дверь. Через пять минут выбежала обратно, уже без слёз, но вся дрожащая.

— Всё? — спросил Игорь.

— Всё. В левый карман её синего пальто. Того, что с мехом на капюшоне.

— Иди домой, — сказала я. — И забудь. Как страшный сон. Никогда, слышишь, никогда так больше не делай. Зависть очень плохой советчик.

Она кивнула и почти бегом пустилась прочь, как будто за ней гнались призраки.

На следующий день в школе царило ликование. Вернее, всеобщее облегчение. Часики «чудесным образом» нашлись! Их обнаружила сама Виолетта, полезшая в карман за перчаткой. Радости её не было предела. Мама Виолетты, хоть и осталась при своём мнении о «распущенности и воровских наклонностях» в нашей школе, но милицию вызывать передумала. Директор отделался на срочной линейке общими фразами о «бдительности» и «сохранности личных вещей». Скандал замяли.

Волнение улеглось. Только я знала правду. И Игорь. Мы сидели на нашей скамейке после уроков, и он курил, глядя куда-то вдаль.

— Жалко её, Катю, — сказал он наконец.

— Да, — согласилась я. Но она получила урок. И мы ей помогли. Иногда помощь это не сделать за человека, а дать ему шанс исправить свою ошибку, пока не стало поздно.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое уважение, смешанное с грустью, затаенная тоска, настороженность.

— Ты странная, Лена. Иногда кажешься старше всех нас вместе взятых.

— Наверное, наследство бабушки из Ленинграда не только золотые серёжки включало, — пошутила я слабо.

Он фыркнул, но не стал допытываться. Мы сидели в тишине, наблюдая, как снежинки, еще декабрьского снега медленно кружатся в воздухе. Я думала о Кате. О её голодных глазах, смотрящих на чужое золото. О Виолетте, живущей в своём хрустальном замке, который она даже не ценила. И о том, как тонка грань между простым желанием и преступлением. И как легко можно сорваться в пропасть, если вовремя не остановиться. Нам с Игорем пока повезло, мы имели большие деньги, но не пустились во все тяжкие. И Катю мы остановили.

Это был маленький, тихий подвиг в нашей странной, полной опасностей жизни. Подвиг не с пистолетом в руках на пустыре, а с пониманием в сердце и решительностью в школьном дворе. И он принёс странное успокоение.

Мы были не только теми, кто выживает в мире Зигзага. Мы могли быть и теми, кто помогает выжить другим в их маленьких, но таких важных катастрофах. Это давало какую-то надежду. Надежду на то, что не всё ещё потеряно. Игра продолжалась....

Глава 16. Новый 1988 год

Конец декабря пришёл в Москву не снежной сказкой, а промозглой, тоскливой слякотью. Дождь, перемешанный с мокрым снегом, заливал асфальт, превращая дворы в грязевые ванны, а души в комки промокшей ваты. Воздух пропитался запахом сырой шерсти, гари из труб и вечной очереди за мандаринами, которые обещали выбросить к празднику. Но даже в этой серой, безнадёжной хмари по городу начинала бродить едва уловимая, но упрямая энергия ожидания. Новый год. Последний рывок перед праздником, когда даже советская действительность на время отступала, уступая место иллюзии тепла, изобилия и чуда.

Для меня, Лены-Елены Викторовны, этот праздник был двойным испытанием. С одной стороны, ностальгия по другой жизни, по запаху мандаринов и ёлки из детства, которое теперь было в будущем. С другой первая встреча Нового года в этом теле, в этой семье. И я решила сделать что-то, чтобы хоть как-то обозначить этот рубеж. Не только для себя.

За неделю до тридцать первого декабря, отстояв в бесконечной очереди за «Оливье» (огурцы, колбаса, яйца, зелёный горошек и всё по отдельности, потом дома смешать), я свернула в сторону от толпы, идущей с «Гастронома», и углубилась в лабиринт местного рынка. Это была не официальная ярмарка, а стихийное скопление «барахолки» у станции метро. Здесь, под мокрыми брезентовыми тентами и просто с расстеленных на земле клеёнок, шла своя, бойкая торговля всем, что не вписывалось в плановую экономику: самодельными свитерами, польской косметикой, старыми книгами, трофейными часами, разномастным хламом и иногда , если сильно повезет, настоящими сокровищами.

Воздух был густым от запахов влажной одежды, жареных семечек, дешёвого одеколона «Шипр» и человеческого пота. Я пробиралась между рядами, прислушиваясь к разговорам и мыслям: «…тридцать за свитер, последняя цена…», «…это ж настоящая японская батарейка, видишь, надписи…», «…увезти бы это всё и продать в области…». Фоновый гул был таким плотным, что мне приходилось сознательно отстраняться, чтобы не потеряться в нём.

И тут я увидела. На краю одного из прилавков, на потёртом бархатном лоскутке, лежал он. Брелок. Не советский унылый значок или пластмассовая безделушка. Это был миниатюрный, мастерски выполненный мотоцикл из полированного серебра. Каждая деталь была проработана с ювелирной точностью: изящный изгиб рамы, крошечные спицы колёс, даже сиденье с едва заметным рельефом. Он блестел тусклым, благородным светом даже под низким свинцовым небом. И на бензобаке была выгравирована чёткая, английская надпись: «Harley-Davidson».

Что-то ёкнуло у меня внутри. Не просто восхищение мастерством. В памяти всплыл образ: тёмно-красная «девятка», уверенно рассекающая ночные улицы, и человек Игорь, который говорил, что хочет накопить на свой собственный мотоцикл. Этот брелок был бы идеальным дополнением к связке его ключей. Неподдельным, личным, не похожим на стандартный подарок «от благодарного партнёра».

Я протянула руку, взяла брелок. Он был тяжёлым, холодным, приятным на ощупь. Продавец, мужик лет пятидесяти с хитрыми глазами и щетиной, тут же оживился.

– Глаз-алмаз, девица! – просипел он, пахну на меня перегаром и луком. – Вещь! Не наш, заграничный. Трофейный, можно сказать. Настоящий харлей, в масштабе. Серебро 925-й пробы. Коллекционная редкость.

– Сколько? – спросила я, уже чувствуя, как в кармане жмётся кошелёк с деньгами, оставшимися после покупки золотых серёг.

Он прищурился, оценивая мою скромную школьную форму и старенькое пальто.

– Для тебя… семьдесят рублей. Последняя цена.

Я чуть не поперхнулась. Семьдесят! Это больше двух недель маминой зарплаты. Нелепая, безумная сумма за безделушку. Но я уже не могла оторвать взгляд от миниатюрного мотоцикла. Он был совершенен. И он был для него.

– Дорого, – выдохнула я, стараясь звучать разочарованно. – двадцать.

– Шутишь? – фыркнул продавец. – Сам бы за двадцать не взял. Сорок пять. Моя совесть не позволяет меньше.

– Тридцать, – сказала я твёрже. – Больше нет.

Мы торговались ещё минут десять. В его мыслях я ловила жадное желание сбыть вещь, купленную, вероятно, за бесценок у какого-нибудь иностранца, и в то же время страх продешевить. В конце концов, мы сошлись на тридцати двух рублях. Неимоверных, сумасшедших деньгах. Я, краснея от собственной расточительности, отсчитала купюры – две по десять, одну по пять рублей мелочью два рубля. Он, довольно кивнув, завернул брелок в обрывок газеты «Правда» и сунул мне в руку.

– Носи на здоровье. Или дари. Такой подарок, на века.Я спрятала свёрток в самый глухой карман сумки, рядом с кошельком, где теперь оставалось жалких пять рублей. Сердце колотилось от смеси восторга и ужаса. Тридцать два рубля! На них можно было бы купить новые брюки или пару блузок. А я променяла их на серебряную безделушку для одноклассника, с которым у меня были деловые, опасные и крайне неоднозначные отношения.

Но, идя обратно к метро, сквозь толчею и дождь, я чувствовала странное, тёплое удовлетворение. Это был не просто подарок. Это был знак. Знак того, что я, застрявшая в этой эпохе, начинаю не только выживать, но и жить. Чувствовать, хотеть, делать нерациональные, чисто человеческие поступки. Дарить, а не только получать или защищаться.

***

Тридцать первого декабря в нашей квартире пахло праздником. Не тем показным, с шиком, который я помнила из своего будущего, а скромным, бедным, но оттого каким-то особенно трогательным. Пахло жареной курицей, это было почти настоящее чудо, добытое Галиной Петровной по блату, через подругу с птицефабрики, маринованными грибами, хреном, который отец сам натирал на тёрке,и, конечно, «Оливье» и Селедка под шубой. Я, вооружившись опытом нескольких десятков лет и скрываемым от мамы знанием о будущих кулинарных изысках, сделала этот салат почти идеально: не переборщила с майонезом из треугольного пакетика, идеально сварила яйца, картошку и морковь, мелко нарезала всё. Салат получился таким, каким его и задумывали когда-то во Франции – сытным, свежим, сбалансированным. Мама, попробовав, даже ахнула:

– Ленка, да ты прямо… поваром родилась! Откуда только научилась?

– В книжке прочитала, – соврала я, пряча глаза. – В библиотеке взяла «Домоводство».

Галина Петровна покачала головой, но в её мыслях было сияющее одобрение и гордость. Отец, Виктор Сергеевич, молчаливый, усталый мужчина с руками, вечно пахнущими машинным маслом, тоже крякнул одобрительно, поправляя пиджак, который надел поверх привычной застиранной водолазки. Он был рад. Рад тому, что дочь «взялась за ум», рад праздничному столу, рад тому, что в этой маленькой хрущёвке на восьмом этаже есть своё, хрупкое, но настоящее тепло.

Мы накрыли на стол. Скатерть – тоже праздничная, с вышитыми ещё бабушкой красными петушками по краям. На столе красовались: салат «Оливье» в фамильном салатнике с синими цветочками, тарелка с нарезанной тонкими ломтиками докторской колбасой, а это уже было достижение папы, селёдка под шубой, тоже мой личный, слегка усовершенствованный рецепт, маринованные огурцы и помидоры из своих заготовок, бутерброды с красной икрой,баночка, купленная по случаю, – целое состояние!, жареная курица с хрустящей кожей, ваза с мандаринами,их было всего шесть, по два на человека и, конечно, советское шампанское «Советское», полусладкое, с тремя звёздочками на этикетке. Для меня и родителей по бокалу. Главное украшение , конечно же,маленькая, пушистая ёлочка, украшенная старыми игрушками из картона и стекляруса, и дождик из фольги, который я аккуратно развесила, вспоминая, как это делала в детстве.

В восемь вечера включили телевизор «Рекорд». Шли какие-то концерты, весёлые артисты пели про снежинки и счастье. Мы сидели за столом, ели, пили шампанское. Я, к своему удивлению, обнаружила, что тело Лены воспринимает алкоголь очень легко – видимо, наследственность, говорили о пустяках. Отец рассказывал о том, как на работе готовились к годовому отчёту, мама о том, какие платья увидела в журнале «Работница». Я слушала, улыбалась, и внутри разливалась странная, двойная грусть-радость. Грусть по своему, потерянному миру, где новогодние праздники были другими более яркими, но более одинокими. И радость от этой простой, настоящей близости, которую я не чувствовала уже много лет.

И тут, без пяти минут девять, раздался звонок в дверь.

Галина Петровна нахмурилась:

– Кого это на праздники?..

Пошла открывать. Я уже знала, кто это. Чувствовала знакомую, твёрдую, немного напряжённую мысленную волну за дверью.

– Здравствуйте, – раздался низкий, сдержанный голос Игоря. – Можно Лену?

Я встала и подошла к прихожей. Игорь стоял на пороге, в своём чёрном свитере и тёплой куртке, с которой стряхивал мокрый снег. В руках он держал небольшую коробку, завёрнутую в праздничную бумагу с Дедом Морозом. Он выглядел немного неловко, но собранно.

– Игорь, заходи, что стоишь! – обрадовалась Галина Петровна, уже знавшая его как «того самого одноклассника, который помогает с уроками». – Раздевайся, у нас как раз стол накрыт. Поздравляю с наступающим!

Игорь переступил порог, снял ботинки, повесил куртку. В свете прихожей я увидела, что он постригся, волосы были аккуратно зачёсаны, и от него пахло не табаком, а каким-то простым, но свежим одеколоном.

– Простите, что без предупреждения, – сказал он, здороваясь с отцом, который поднялся из-за стола и с любопытством смотрел на гостя.

– Да брось, какое предупреждение, – махнул рукой Виктор Сергеевич. – В новогоднюю ночь все свои. Садись, места хватит.

Игоря усадили за стол. Мама тут же налила ему шампанского, положила курицы, салата. Он сидел прямо, немного скованно, но отвечал на вопросы родителей вежливо и уважительно. Галина Петровна расспрашивала о школе, о планах после выпуска. Услышав про военное училище или МАИ, одобрительно закивала:

– Дельное дело. Техника – это будущее. И дисциплина никогда не помешает.

Отец, узнав, что отец Игоря – офицер, оживился, заговорил о службе, о технике. Обнаружилось, что они оба разбираются в двигателях, и разговор пошёл на технические темы. Я сидела и смотрела на эту картину с лёгким изумлением. Мой суровый, немногословный союзник, сын офицера и будущий военный инженер, мирно беседует с моим отцом- о преимуществах карбюраторов. Мир переворачивался с ног на голову.

В десять часов, когда по телевизору начался «Голубой огонёк», Игорь тихо сказал мне:

– Мы же договаривались к Сергею. Если ты ещё хочешь…

Я посмотрела на родителей. Галина Петровна улыбнулась:

– Иди, иди. Только чтобы к трём дома была. И чтобы Игорь проводил.

– Обязательно, – кивнул он, и в его тоне была такая твёрдая уверенность, что сомневаться было нельзя.

Мы оделись и вышли на лестничную площадку. Лифт, по счастью, работал. Спускаясь, Игорь протянул мне коробку.

– Это тебе. С Новым годом.

Я развернула бумагу. Внутри лежала книга – сборник стихов Анны Ахматовой, издание 1976 года, в твёрдом переплёте, но в отличном состоянии. Это было неожиданно, тонко и очень точно.

– Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как комок подступает к горлу. – Это… идеально.

– Думал, тебе понравится, – он отвернулся, но я успела поймать в его мыслях вспышку смущения и надежды. – Ты же пишешь стихи.

Я кивнула, не в силах говорить. Положила книгу в сумку, рядом с завёрнутым в газету серебряным брелоком. Теперь была моя очередь, я вытащила свой подарок, уже без газеты. Я просто сложила его Игорю в руки! Он немного помолчал, проводя пальцем по миниатюрному рулю, и по едва мелкой надписи, а потом порывисто вздохнул. Я, уже знавшая его, поняла, Игорю Очень понравился мой подарок. Он еще раз вздохнул , а потом сказал: – Спасибо, – это самый крутой подарок, и самый крутой мотоцикл из всех тех, что я видел.

Сергей жил буквально в соседней пятиэтажке, в такой же хрущёвке, но его квартира оказалась просторнее нашей. Его родители уехали к родственникам в Подмосковье, оставив сыну квартиру на праздник. Когда мы вошли, нас встретил шум, музыка и смех.

В небольшой гостиной уже собралось человек десять-пятнадцать. Сергей, Миша, ещё несколько ребят и девушек из нашего и параллельных классов, которых я знала в лицо. Музыка играла негромко – что-то из «Машины времени», с лёгким шипением. Воздух был тёплым, пахло едой, сигаретами и каким-то фруктовым одеколоном.

На столе, застеленном клеёнкой, стояло настоящее пиршество по меркам наступающего 1988 года. КАждый из гостей, согласно нашей договоренности, принес с собой что то со своего стола. То есть это были не просто колбаса и сыр. Были и крабовый салат из банки, и шпроты, и ветчина, нарезанная тонкими ломтиками, и несколько видов сыра (советский «Российский», плавленый «Дружба» и какой-то твёрдый, явно прибалтийский), и даже тарелка с красной рыбой,горбуша, но всё равно, круто. В центре красовался торт «Прага», купленный, скорее всего, по большому блату. И, конечно, бутылки: советское шампанское, портвейн «777», лимонад «Буратино», и несколько литровых банок с красной жидкостью – домашнее вино, как тут же пояснил Сергей, привезённое его дядей из Молдавии.

Я поставила на стол своё «Оливье». Его тут же оценили, попробовали, стали хвалить. Миша, уже заметно развеселившийся, крикнул:

– Ленка, да ты не только поэт, но и кулинар! Браво!

Меня это почему-то не раздражало. Наоборот, было приятно. Я чувствовала себя частью этой компании, не чужой, не «странненькой». Здесь царила лёгкая, бесшабашная атмосфера молодости, которой не касались взрослые проблемы, бандиты и тени прошлого. Просто встреча Нового года.

Игорь сразу занял позицию у стены, наблюдая за всем со своей обычной, слегка отстранённой внимательностью. Но я видела, как он расслабился, как уголки его губ иногда трогала улыбка в ответ на шутки Сергея. Кто-то предложил сыграть в «фанты». Мы начали играть, смеялись, когда выпадали глупые задания. Девчонки, в том числе и те, что раньше надо мной посмеивались, теперь смотрели на меня с интересом и даже с некоторой робкой симпатией. «Наследство» и слухи о связях с загадочным Зигзагом сделали своё дело, я стала не изгоем, а загадочной, немного опасной, но своей.

Потом поставили музыку погромче – зазвучал «Мираж», что-то западное. Начали танцевать. Я сначала отнекивалась, но меня потянула за руку одна из девушек, Таня, из 10 «А». И я пошла. Тело помнило движения, ритм жил в крови. Я танцевала, закрыв глаза, чувствуя, как музыка смывает остатки напряжения, страха, тяжёлых мыслей. Я была просто Леной, шестнадцатилетней девочкой на вечеринке в канун Нового года.

И тут я открыла глаза и увидела, что Игорь смотрит на меня. Не так, как обычно, оценивающе или спокойно. Его взгляд был пристальным, тёплым, в нём было что-то новое, что заставило моё сердце сделать неправильный, громкий удар. Он стоял всё у той же стены, но теперь не как часовой, а просто как человек, который видит что-то очень важное.

Музыка сменилась на медленную. Что-то из репертуара Аллы Пугачёвой, томное, лиричное. Пары потянулись друг к другу. Я замерла, не зная, что делать. И тогда Игорь оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов ко мне. Он подошёл совсем близко. Не сказал ни слова. Просто взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, твёрдыми, чуть шершавыми. Я позволила ему обнять меня за талию, положила свободную руку ему на плечо.

Мы закружились. Плохо, неумело, потому что Игорь явно не умел танцевать медленные танцы. Но это было неважно. Важно было то, как он смотрел на меня. Как будто видел впервые. Как будто за строгой школьницей и загадочной прорицательницей вдруг увидел просто девушку. И в его мыслях, которые я не пыталась читать, но которые теперь пробивались сами, была не тревога, не расчёт, а чистая, почти болезненная нежность и какое-то глубинное удивление.

Мы кружились в полумраке комнаты, где мигали гирлянды, наклеенные на стену, и свет от торшера с абажуром отбрасывал мягкие тени. Говор, смех, музыка, всё это отодвинулось куда-то далеко, стало просто фоном. Существовал только он, его близость, его дыхание, смешанное с лёгким запахом одеколона и табака, и его рука на моей спине, твёрдая и надёжная.

Потом музыка стала ещё тише, почти шёпотом. Игорь остановился. Мы стояли посреди комнаты, всё ещё обнявшись, и смотрели друг другу в глаза. В его глазах плавала та самая тень, которая мелькала в парке ,тень чего-то большего, чем дружба или союзничество.

– Лена, – сказал он тихо, так тихо, что я скорее прочитала по губам. И больше ничего не сказал. Но этого было достаточно.

Он наклонился. Медленно, как бы давая мне время отстраниться. Но я не отстранилась. Я закрыла глаза.

Его губы коснулись моих. Сначала неуверенно, почти робко. Потом твёрже. Это был не страстный, нежный или требовательный поцелуй. Он был каким-то… бережным. Как будто он боялся разбить хрупкое стекло. В нём была вся та сдержанная сила, вся преданность и вся та тихая, ещё не осознанная нежность, которую он носил в себе. Это длилось всего несколько секунд. Но в эти секунды мир вокруг исчез. Не было ни Москвы 1988 года, ни Саши Зигзага, ни моего далёкого прошлого. Была только эта комната, эта музыка и этот парень, который целовал меня так, как будто я была самым драгоценным, что у него есть.

Он отстранился. Мы стояли, глядя друг на друга, оба немного ошеломлённые. На его щеках горел румянец, в глазах светилось что-то новое, смущённое и радостное одновременно.

– Прости, – прошептал он. – Я не…

– Не надо извиняться, – перебила я, и голос мой звучал странно, непривычно мягко. Я улыбнулась. И он улыбнулся в ответ – не своей обычной скупой усмешкой, а по-настоящему, широко, по-юношески.

В этот момент раздался крик Сергея:

– Ребята! Десять минут до нового года! Готовим бокалы!

Шарм внезапности лопнул. Мы разомкнули объятия, но наши руки нашли друг друга и сплелись пальцами. Так, держась за руки, мы подошли к столу, где уже разливали шампанское и то самое домашнее вино по пластиковым стаканчикам.

В считанные минуты до полуночи все сгрудились у телевизора, где показывали Кремль, куранты. Кто-то включил радио, и голос диктора слился с телевизионным. Все затихли, затаив дыхание.

Бооом… Бооом…

Удары курантов, тяжёлые, торжественные, разнеслись по квартире. С последним ударом все крикнули «Ура!», чокнулись стаканами, обнимались, целовались. Игорь и я тоже чокнулись. Наши взгляды встретились поверх бокалов, и в них было обещание. Обещание чего-то нового, что началось в эту самую секунду, под бой курантов 1988 года.

Потом были тосты, смех, песни под гитару, которую принёс Сергей. Домашнее вино оказалось крепким и сладким, от него в голове быстро зашумело приятной теплотой. Мы сидели на полу, прислонившись к дивану, Игорь и я, плечом к плечу, и слушали, как Сергей пытался играть «Изгиб гитары жёлтой». Миша рассказывал анекдоты про Штирлица. Кто-то пытался гадать на будущее по воску от свечи.

Я сидела, чувствуя тепло Игоря рядом, его твёрдое плечо под моей щекой, и смотрела на это всё – на смеющихся ребят, на мигающую гирлянду, на праздничный стол, заваленный остатками угощений. И думала о том, как странно устроена жизнь. Я, Елена Викторовна, пенсионерка и учительница, встречаю Новый год на полу в хрущёвке, в теле шестнадцатилетней девочки, держа за руку мальчишку, который стал для меня опорой в этом безумном мире. У меня в сумке лежит книга стихов от того, кто только что поцеловал меня. И я не знаю, что ждёт меня в этом наступившем 1988 году. Но впервые за всё время, с того самого дня, как я открыла глаза под потрескавшимся потолком, я чувствовала не только страх и ответственность. Я чувствовала надежду. И что-то очень похожее на счастье.

Под утро, когда гости начали расходиться, мы с Игорем тоже собрались. На прощание Сергей обнял нас обоих:

– С новым годом, странные вы мои. Берегите друг друга.

Мы вышли на улицу. Ночь была морозной, ясной. Снег, наконец, шёл по-настоящему, крупными, пушистыми хлопьями, которые тихо ложились на асфальт, на голые ветви деревьев, на плечи прохожих. Город, очищенный ночью и праздником, казался другим: чистым, спящим, полным тайны.

Мы шли медленно, не разнимая рук. Снег скрипел под ногами. Изредка в окнах мелькали огни , у кого-то праздник ещё продолжался.

– Спасибо, – тихо сказала я.

– За что? – он посмотрел на меня.

– За всё. За то, что был сегодня. За то, что… – я запнулась.

– Я тоже, – просто сказал он. И больше мы не говорили. Просто шли по засыпающему городу, держась за руки, и снег падал на нас, как благословение на всё, что было впереди.

Я знала, что скоро снова будет школа, будет необходимость думать о деньгах, о безопасности, о тёмных делах Саши Зигзага. Знала, что в моей сумке лежит подарок, и то, что произошло недавно может изменить наши и без того сложные отношения. Знала, что мир вокруг полон опасностей и неопределённости. Но в эту первую ночь нового, 1988 года, под тихим падающим снегом, рядом с Игорем, я позволяла себе просто быть счастливой. Хотя бы на это короткое время.

Глава 17. Метель чувств

Новогодние каникулы растянулись, как тягучий ирис, сладко, липко и с постоянным ощущением, что вот-вот застрянешь. После той ночи, после поцелуя под гирляндами и медленного танца, что-то между мной и Игорем сломалось. Или, наоборот, встало на место, но так непривычно, что мы оба не знали, как с этим жить.

В школе, увидевшись в первый день после праздников, мы оба сделали вид, что ничего не произошло. Он кивнул мне с привычной сдержанностью у раздевалки, я ответила лёгкой улыбкой. И всё. Но между нами повисла невидимая, плотная стена стеснения. Раньше мы могли молча курить у котельной, и это молчание было удобным, товарищеским. Теперь же в нём звенела та самая ночь, тот медляк, тепло его руки на моей спине и прикосновение губ. Каждый нечаянный взгляд, каждое случайное прикосновение в тесном школьном коридоре отзывалось внутри мелкой дрожью, похожей на разряд статического электричества.

Я, Елена Викторовна, с высоты своих прожитых лет и опыта, смотрела на эту ситуацию с горькой иронией. Внутри меня бушевал конфликт. Одна часть ,та самая старая учительница, снисходительно улыбалась: «Детские чувства, гормоны, первая влюблённость. Пройдёт. Надо сосредоточиться на главном , на выживании, на учёбе, на этой чудовищной аномалии, в которую ты попала». Другая часть, та, что была Леной, шестнадцатилетней, одинокой и жаждущей тепла, – трепетала от каждого его взгляда и мучилась вопросами: «А что он думает? Что это было? Ошибка? Миг слабости? Или…»

Именно эти «или» сводили с ума. Я, обладая даром подслушивать чужие мысли, была беспомощна перед его. После того поцелуя я сознательно отстранялась от попыток что-либо уловить. Это казалось святотатством. Как подсматривать в замочную скважину за чем-то чистым и хрупким. Да и я боялась. Боялась услышать сожаление, замешательство или, что хуже всего, равнодушие.

Игорь же вёл себя как солдат после нештатной ситуации ,собранно, но слегка отстранённо. Он продолжал провожать меня до дома, но шёл не так близко, и я это заметила. Закуривая у стены котельной, смотрел не на меня, а куда-то вдаль, на голые ветки тополей. Его мысли, которые иногда пробивались сквозь мою оборону, были похожи на клубящийся туман: обрывки образов, вот моё лицо, снег, музыка, и чувство глубочайшей растерянности, смешанное с какой-то новой, щемящей ответственностью.

Так продолжалось несколько дней, пока терпение не лопнуло. Это случилось после школы, когда мы, по старой привычке, свернули в наш скверик с поломанными скамейками. Было холодно, серо, с неба сыпалась мелкая, колючая крупа. Мы стояли, курили, и тишина между нами натянулась до такой степени, что вот-вот должна была лопнуть.

– Надоело, – наконец резко сказал Игорь, не глядя на меня, и бросил недокуренную сигарету, вдавив её в снег каблуком.

– Что надоело? – спросила я, хотя прекрасно понимала.

– Это. Ходить вокруг да около. Как два идиота.

Он повернулся ко мне. Его лицо было напряжённым, в глазах решимость, которая обычно появлялась перед чем-то опасным.

– Всё и так уже понятно, – сказал он, и его голос звучал глухо, без привычной хрипотцы. – И мне, и тебе. И всем вокруг, наверное, уже давно. Машка косо смотрит, Сергей ухмыляется. Так давай не будем делать вид, что ничего не было.

Я почувствовала, как кровь ударила в лицо. От его прямоты стало и страшно, и невероятно легко.

– А что было? – выдохнула я, больше чтобы выиграть время.

Он шагнул ко мне, сократив дистанцию до полуметра. Так близко, что я видела каждую ресницу, каждую мельчайшую трещинку на его обветренных губах.

– Было то, что было, – сказал он, не отводя взгляда. – И я об этом не жалею. Если ты жалеешь,то скажи прямо. И я отстану. Буду просто тем, кто тебя охраняет. Как раньше.

В его словах не было вызова, только усталая честность. Он выложил всё на стол, давая мне сделать ход. И в этот момент во мне вдруг перестала метаться старая учительница. Ушла паника, смущение, всё это подростковое кипение. Осталась только ясность. Ясность того, что этот парень, несмотря на свою молодость, грубоватость и армейские ботинки, стал самой твёрдой, самой реальной точкой в этом безумном калейдоскопе моей новой жизни. Он знал мою страшную тайну и не сбежал. Он встал между мной и опасностью. Он был рядом. И сейчас он спрашивал у меня разрешения быть не только телохранителем.

Я глубоко вдохнула ледяной воздух.

– Я не жалею, – сказала тихо, но чётко. – И делать вид, что ничего не было… мне тоже надоело.

Что-то в его лице дрогнуло. Не улыбка, а скорее, спад напряжения. Как будто он только что сдал тяжёлый, неизвестный экзамен и получил зачёт.

– Ладно, – просто сказал он. – Тогда и не будем. Договорились.

Он не бросился обнимать меня или целовать. Он просто взял мою руку, уже не как в новогоднюю ночь, а уверенно, твёрдо, и положил её себе в карман куртки, согревая своими пальцами. И мы пошли дальше. И стена рухнула. Осталось лишь странное, новое ощущение, мы были не просто союзниками по несчастью. Мы были парой. И это было одновременно пугающе и невероятно правильно.

***

После того разговора воздух очистился. Мы перестали стесняться. Теперь он держал меня за руку не только в тёмных переулках, но и на школьных переменах, вызывая взрывы шёпотов и удивлённые взгляды. Машка, увидев это, скривила губы в ядовитой усмешке, но в её мыслях теперь читалось не столько злорадство, сколько досадливое признание факта: «Пристроилась, вот уже и она нашла себе парня, а я до сих пор нет. Ну что ж, дуракам везёт».

А мы с Игорем начали говорить о будущем. Серьёзно, по-взрослому. Каникулы кончались, до выпускных экзаменов и поступления оставалось всего полгода.

– Отец говорит, если пройду по баллам – возьмут в МАИ без проблем, – как-то вечером сказал Игорь. Мы сидели у него дома в тот редкий момент, когда его родители были на работе. Квартира была типичной офицерской: чисто, строго, пахло полиролью и табаком. На стенах картины и фотографии в форменных фуражках. – Специальность очень интересная , авиастроение. Это… перспективно.

В его голосе звучала не просто уверенность, а какое-то внутреннее горение. Он видел себя не просто инженером, а частью чего-то большого, сильного, связанного с небом и скоростью. Я смотрела на него и понимала, что это его путь. Прямой, честный, связанный с дисциплиной и порядком, которых ему так не хватало в хаотичном мире вокруг.

– А ты? – спросил он, глядя на меня. – Куда?

У меня внутри всё сжалось. Я долго думала над этим вопросом. Мой старый ум, отточенный на логике и математике, рвался к чему-то системному, аналитическому. Я листала справочники для поступающих, и моё внимание раз за разом притягивало одно направление – юридическое. Специальность «Правоведение». А ещё лучше – следственный факультет. Мысли о том, чтобы стать следователем, вызывали во мне почти физический трепет. Это была бы возможность не просто выживать в этом мире, но и влиять на него. Раскладывать по полочкам хаос преступлений, искать причинно-следственные связи, восстанавливать справедливость, пусть и в рамках той изъеденной ржавчиной системы. Мой дар… он стал бы идеальным, невероятным инструментом. Я могла бы читать мысли подозреваемых, выявлять ложь, находить скрытые мотивы. Это была мечта, смесь ностальгии по структуре и логике моего прошлого мира и жгучего желания применить свои новые, пугающие способности во благо.

– Я думаю… о юридическом, – осторожно сказала я. – Может, даже о следственном деле.

Игорь, до этого спокойно попивавший чай, резко поставил кружку на стол. Звякнула ложка.

– Что? – его голос стал резким, почти как в ту ночь, когда он увидел красную «девятку». – Ты с ума сошла?

– Почему это? – я оторопела от его реакции.

– Потому что это безумие! – Он встал, прошёлся по комнате. – Лена, ты вообще представляешь, в каком мире мы начинаем вертеться? Ты уже в него влипла по уши! Саша Зигзаг, эти переговоры с Михасем, тот киллер в «Гавани»,отморозки на пустыре… Ты думаешь, это игра? Это реальность. Грязная, опасная. И если ты пойдёшь в следственный отдел, рано или поздно тропы пересекутся. Ты будешь обязана докладывать, рапортовать, расследовать. А как ты объяснишь, откуда знаешь то, что знаешь? И главное, ты станешь угрозой для таких, как Зигзаг. И для всех, с кем он связан. Ты думаешь, он позволит тебе, своему «уникальному ресурсу», пойти в органы? Он либо прижмёт тебя сразу, либо… устранит как риск. И даже если пронесёт… представь, ты на допросе. Перед тобой человек, связанный с тем же Михасем. Ты слышишь его мысли, знаешь, что он виновен, но доказательств нет. Что ты будешь делать? Использовать своё знание? А как ты его обоснуешь? Тебя либо признают ненормальной, либо заподозрят в связях с криминалом. Это путь в тупик. Или в гроб.

Он говорил горячо, почти яростно, и каждое его слово било точно в цель. Холодная логика, которой я так гордилась, была обращена против меня. Он был прав. Абсолютно, беспощадно прав. Моя романтическая мечта о фуражке и служении закону разбивалась о суровую реальность моего положения. Я была не просто абитуриенткой. Я была аномалией, встроившейся в криминальную схему. Любой шаг в сторону правоохранительных органов был бы расценен как предательство и смертельный риск.

Во мне боролись обида, досада и горькое признание истины. Елена Викторовна, с её жизненным опытом, понимала Игоря лучше, чем сама Лена. Она видела все подводные камни, все трагические развилки этого пути.

– Так куда же мне? – спросила я тихо, чувствуя, как мечта ускользает, оставляя после себя пустоту.

Игорь подошёл, присел передо мной на корточки, взяв мои руки в свои.

– Подумай. Ты слышишь, что у людей в голове. Ты чувствуешь их боль, страх, ложь. Ты можешь… успокоить, как ту учительницу. Ты разбираешься в мотивах, в скрытых пружинах. Разве это не про психологию. Ты же хотела быть психологом?

Слово повисло в воздухе. Психология. В моём прошлом, в 80-е, это была не самая престижная или развитая наука, больше связанная с педагогикой и идеологией. Но даже тогда я понимала её потенциал. А сейчас… Сейчас это была отдушина. Путь, который позволял использовать мой дар, не афишируя его, не влезая в смертельные игры с системой. Психолог. Можно было работать с подростками (и как я их теперь понимала!), с семьями, с людьми, пережившими травмы. Можно было помогать. По-тихому, без фанфар. И при этом иметь законное прикрытие для своей проницательности.

– Психолог, – повторила я, примеряя это слово к себе. Оно не вызывало того жгучего азарта, что «следователь». Но в нём была трезвость. И безопасность. И возможность жить. – В педагогический, что ли?

– Можно и в МГУ, на факультет психологии, – сказал Игорь. – Баллы нужны высокие. Но у тебя они будут. Ты же умная. Самая умная.

В его голосе прозвучала та самая нежность, которая заставляла сердце сжиматься. Он не просто отговаривал меня от опасного пути. Он предлагал альтернативу. Дорогу, на которой мы могли бы идти рядом, не разбегаясь по разные стороны баррикад.

Я вздохнула, смиряясь. Смиряясь не с поражением, а с реальностью. Учиться выживать, учиться понимать людей, учиться контролировать свой дар – и, возможно, однажды, когда-нибудь, использовать его по-настоящему, не прячась. Психология. Да. Это могло сработать.

– Ладно, – согласилась я. – Буду готовиться на психолога.

Игорь улыбнулся своей редкой, по-настоящему светлой улыбкой и потянулся, чтобы обнять меня. И в этот момент, в этой строгой офицерской квартире, среди картин и выцветших фотографий, мы заключили ещё один негласный договор, о нашем общем будущем. О будущем, которое мы будем строить вместе, обходя острые углы и минуя самые опасные мины.

***

Планы планами, но реальность, в лице Саши Зигзага, напоминала о себе с завидной регулярностью. Через неделю после окончания каникул, когда мы с Игорем вышли из школы, у ворот, в привычной позе, прислонившись к тёмно-красной «девятке», ждал он.

Александр был один. Одет неброско, но дорого: тёмное пальто из хорошей шерсти, замшевые перчатки. На лице – привычная маска спокойствия, но в глазах читалась деловая занятость. Увидев нас, он кивнул.

– Саша, – сказала я, останавливаясь. Игорь непроизвольно выдвинулся на полшага вперёд, принимая защитную стойку.

– Не кипятись, пацан, – Зигзаг усмехнулся одними глазами. – Задание мирное. Можно сказать, культурное.

Он огляделся по сторонам, ученики потоком выходили из школы, многие оглядывались на него с любопытством и страхом. Машка со своей компанией, проходя мимо, резко замолчала и замедлила шаг.

– Давайте отойдём, – предложил Александр и двинулся к машине. Мы последовали за ним.

– Всё просто, – начал он, когда мы встали в стороне от потока. – В субботу, в клубе «Метелица» – день рождения одного Товарища. Человек влиятельный, но… не из нашего круга. Сфера интересов – культурная, околоартистическая, ну и конечно же торговля. Меценат, любитель всего красивого и необычного. Доступ к нему сложный. Но я, за немалые деньги, достал три пригласительных. Задача,попасть внутрь, найти этого Товарища в толпе, и, Лена, твоя задача, это «пощупать» его. Узнать, что он любит, о чём мечтает, что его раздражает, какое у него настроение. В общем, составить психологический портрет. Мне нужно найти к нему подход, точки соприкосновения. Не для давления. Для… установления контакта. Лн мне очень нужен, для будущего сотрудничества.

Я перевела дух. Это звучало не так страшно, как переговоры с бандитами на химкинском рынке или на пустыре. Никаких пуль, никаких угроз. Просто светское мероприятие, наблюдение.

– «Метелица»? – переспросил Игорь. – Это что, то кафе на проспекте Калинина? Днём , простое кафе, а вечером…

– Вечером, особенно по субботам, это «Метла», – кивнул Саша. – Модное, тусовочное место. Туда пробиться сложнее, чем ко мне на второй этаж «Гавани». Народ там соответствующий – артисты, музыканты, иностранцы, золотая молодёжь. Дресс-код есть, но не строгий. Главное, выглядеть… соответственно. Не как школьники на дискотеке.

Он оценивающе оглядел наши скромные пальто и куртки.

– Вам нужно будет подготовиться. Одеться. Ведите себя естественно, но не выделяйтесь. Вы – молодые, модные ребята, которые каким-то чудом достали пригласительные. Ваша цель – повеселиться, а моя – получить информацию. Я буду там, но отдельно. Не подходите ко мне, не встречайтесь глазами. Как только ты, Лена, всё поймёшь, уходите. Всё остальное – моя забота.

Он протянул мне два плотных прямоугольника картона с тиснёным шрифтом – те самые пригласительные.

– В субботу, в десять вечера. Не опаздывайте. И, Лена… – он задержал взгляд на мне. – Это не игра. Этот «товарищ» может казаться безобидным эстетом, но связи у него серьёзные. Очень. Так что никакой самодеятельности. Только слушай и запоминай.

Я взяла пригласительные, кивнула. Сердце билось ровно, без паники. Это было похоже на полевое упражнение. На применение моего дара в контролируемых условиях.

– Понятно, – сказала я.

– Хорошо, – Зигзаг похлопал по крыше машины. – Готовьтесь. И… удачи.

Он сел в «девятку» и уехал, оставив нас стоять на морозе с картонками в руках, пахнущими дорогой типографской краской.

Мы переглянулись. В глазах Игоря читалось то же облегчение, что и у меня.

– Ну, что ж, – выдохнул он. – По сравнению с «Берёзкой» – курорт. Идём, будем думать, во что себя нарядить, чтобы в «Метлу» пустили.

И мы пошли домой, обсуждая предстоящее «культурное задание». На душе было странно спокойно. Это было не бегство от опасности, а движение навстречу чему-то новому, может быть, даже интересному. Мы готовились к походу в самую гущу московской богемы конца восьмидесятых. И, как ни парадоксально, после разговоров о вузах и будущем, это задание казалось ещё одним шагом в нашу общую, пусть и очень странную, взрослую жизнь. Жизнь, в которой было место и учебникам, и поцелуям под гирляндами, и тайным миссиям в модных клубах.

Глава 18. Новый гардероб.

Мысли о предстоящей вылазке в «Метлу» не оставляли нас ни на секунду. Это было не похоже на тягостное ожидание переговоров с Михасем или леденящий душу страх перед киллером в «Гавани». Это было другое волнение – предпраздничное, с оттенком азарта и детского любопытства. Задание казалось почти игровым: не стрелять и не торговаться, а просто слушать и смотреть, да ещё и в самом модном, почти мифическом месте Москвы, куда обычным школьникам вход был заказан. Даже Игорь, обычно сдержанный до суровости, в те дни ходил с чуть более оживлённым взглядом.

– Интересно, какая там музыка, – как-то размышлял он вслух, когда мы шли домой. – Говорят, дискжокеи настоящие, пластинки везут из-за бугра.

– И народ, наверное, весь как с картинки, – добавила я, листая в памяти обрывочные воспоминания Елены Викторовны о конце 80-х и начале 90-х: первые видеоклипы, яркие образы из журналов… но это было смутно. Теперь предстояло увидеть всё опять, своими, новыми глазами.

Главным камнем преткновения стал гардероб. Наш обычный, школьно-дворовый вид – синие пиджаки, мешковатые джинсы, грубые сапоги и мое старенькое пальто – для «Метлы» был, как метко выражалась Машка, «унылым смертным грехом». Мы оба понимали, что в чём есть, туда не пустят. Да и Саша Зигзаг прямо намекнул: «Выглядеть соответственно».

Первой мыслью были комиссионные магазины. В субботу мы отправились в наш уже проверенный на Садовой-Каретной и облазили ещё парочку в центре. Но то, что мы видели, повергло нас в уныние. Всё было либо старьём с явным налётом умерших бабушек (бархатные жакеты с гигантскими плечами, платья из кричащего полиэстера, мужские костюмы на три размера больше), либо большим на несколько размеров или все броское и аляповатое, Это даже на школьную дискотеку стыдно было надеть. Ящики с потрёпанными туфлями, груды бесформенных свитеров, пальто цвета грязи… Мы перерыли стеллажи, но ни одна вещь не вызывала ничего, кроме отторжения.

– Это всё не то, – с разочарованием констатировал Игорь, скидывая с вешалки очередной пиджак цвета болотной тины. – Тут либо старьё, либо рваньё, либо огромное. Нам нужно что-то… современное. Несоветское.

И тут в моей голове щёлкнуло. За последние недели, научившись частично фильтровать мысленный шум в классе, я иногда улавливала обрывки раздумий не от Машки или Лариски, а от тихой, скромной Виолетты, которая сидела у окна. Виолетта не была красавицей, но в её лице было что-то милое, а в мыслях, сплошная романтическая путаница, связанная с Алексеем. И среди этих мыслей иногда, как яркие заплатки, всплывали образы необычных нарядов: элегантное платье с запАхом, мягкие сапожки невиданного фасона, пуховик нежно-сиреневого цвета. И всегда в этих мыслях фигурировала одна и та же фраза: «Жорик привёз…», «У Жорика взяла…», «Мама у Жорика заказывала…». Сначала я не придавала значения, списав на фантазии. Но чем больше мы бродили по комиссионкам, тем очевиднее становилось: то, что искали мы, Виолетта и её мама уже нашли. Где-то.

Настал момент действовать. После одного из уроков, улучив момент, когда Машка с подружками отправилась в туалет «попудрить носик» (а на самом деле – покурить и посплетничать), я подошла к Виолетте, которая собирала учебники в портфель.

– Вита, можно на минутку? – спросила я тихо.

Она вздрогнула и посмотрела на меня большими, немного испуганными глазами. После всей истории с «наследством» и явной связи с Игорем, а также слухами о Зигзаге, ко мне в классе относились с опаской. Но не с презрением.

– Да… конечно, Лена.

Мы отошли к окну, подальше от посторонних ушей.

– Я слышала… – начала я осторожно, – что ты знаешь одного человека. Который привозит модные вещи. Жорика.

Лицо Виолетты мгновенно покрылось краской. В её мыслях вспыхнула паника: «Откуда она знает? Машка узнает – убьёт! Жорик только для своих!»

– Я… я не знаю, о чём ты, – пробормотала она, отводя взгляд.

– Вита, мне очень нужно, – сказала я, стараясь звучать максимально искренне. Не давя, а прося. – Мы с Игорем… нам нужно попасть в одно место. Очень модное. А одеваться не во что. Я готова заплатить. И я никому не скажу. Ни Машке, никому. Честное слово.

Я смотрела ей прямо в глаза, вкладывая в взгляд всю свою «профессиональную» убедительность , ту, что использовала, когда объясняла у доски сложную теорему. Виолетта колебалась. Страх перед Машкиным гневом боролся в ней с естественным желанием помочь и, как я почувствовала, с тайной гордостью за то, что она в курсе таких «взрослых» дел.

– Я не могу… – прошептала она. – Он… он только по знакомству. Мама его через подругу узнала.

Тогда я решила пойти ва-банк. Слегка наклонилась к ней.

– Вита, я же иду на психолога готовиться. Уже кое-что знаю. Вижу… что у тебя проблемы с Лешкой.

Она ахнула, и краска на её щеках стала пунцовой.

– Я… я не…

– Он тебя выделяет, – продолжала я мягко, но настойчиво. – Смотрит на тебя иначе, чем на других. Но он самолюбивый. Ждёт, что ты сделаешь первый шаг. А ты боишься. И из-за этого страха можешь его упустить.

Я говорила, основываясь на тех обрывках мыслей Лешки, что ловила раньше (равнодушных, но порой с проблесками интереса к тихой Виолетте), и на её собственных, полных тоски, фантазиях. Это была смесь правды, полуправды и чистого психологического блефа. Но он сработал.

Глаза Виолетты наполнились слезами. Не от обиды, а от того, что её тщательно скрываемую тайну наконец-то увидели и поняли.

– А ты… ты можешь помочь? – выдохнула она.

– Могу подсказать, – пообещала я. – Всего пара фраз, пара взглядов… Он сам к тебе подойдёт. Но для этого мне нужно встретиться с Жориком. Это обмен. Ты помогаешь мне с одеждой, я помогаю тебе с Лешкой. По-честному.

В её мыслях закипела борьба. Страх отступал перед надеждой. И ещё перед тем острым, почти детективным азартом, который вызвало моё предложение. Она чувствовала себя соучастницей какой-то тайной операции.

– Хорошо, – наконец кивнула она, озираясь по сторонам. – Но только если Игорь с тобой. И… и если вы никому. Мама к нему в воскресенье идет. Я скажу, что вы мои друзья из кружка… из театрального. Он в сталинке на Соколе живёт. Я вас сведу.

***

В воскресенье после обеда мы втроём :я, Игорь и взволнованная, но решительная Виолетта ,вышли тз трамвая на тихую, уютную улицу в районе Сокола. Сталинский дом, солидный, с высокими потолками и массивной дверью. Виолетта, дрожащей рукой, набрала потянула за ручку двери. Дверь неожиданно легко открылась. Мы поднялись на третий этаж по широкой лестнице с коваными перилами. Виолетта постучала в массивную дубовую дверь.

Ей открыл мужчина. Не дядя и не дедушка, как я почему-то ожидала. Ему было лет тридцать, не больше. И он был… произведением модного искусства. На нём были идеально сидящие, джинсы невероятного, почти белого цвета, лаковые туфли-оксфорды с длинными носами, и роскошный, струящийся кашемировый кардиган бежевого оттенка. На переносице красовались очки с тонкой металлической оправой, делая его похожим на интеллигента из зарубежного кино. Волосы его, густые, рыжеватые вихры, были уложены с небрежной, но очевидно дорогой точностью. От него пахло не привычным «Клином» или «Шипром», а чем-то сложным, древесным и пряным и явно импортным одеколоном.

– Витуль! – воскликнул он голосом, в котором бархатный баритон смешивался с лёгкой хрипотцой. – Заходи, солнышко! И гости твои, проходите, не стесняйтесь.

Это был Жорик. Он обнял Виолетту за плечи, ловко оценивающим взглядом окинул нас с Игорем, и в его глазах не было ни осуждения, ни высокомерия – только профессиональный интерес и какая-то весёлая любознательность.

– Ну-ка, ну-ка, какие ко мне птички залетели? – проворковал он, вводя нас в квартиру.

Квартира оказалась не просто жильём. Это была смесь квартиры-мастерской, склада и выставочного зала. В просторной гостиной, заставленной зеркалами в золочёных рамах, вдоль стен тянулись вешалки, ломящиеся от одежды. На этажерках громоздились коробки с обувью, аксессуары, шляпные болванки. Везде царил идеальный, почти музейный порядок. Пахло дорогой кожей, свежим текстилем и тем же одеколоном.

– Так, – Жорик протер очки, и его глаза оказались зелёными, очень внимательными. – Вита говорит, вам нужно «соответствовать». Куда собираетесь, если не секрет? В какой храм моды?

Игорь, немного опешивший от всей этой обстановки, ответил первым, стараясь звучать уверенно:

– В «Метлу». В субботу.

Жорик присвистнул, длинно и почтительно.

– О-го-го! Да вы, детки, крутые! «Метла» ,это вам не школьная дискотека. Там публика… с претензией. И с деньгами. Ладно, разберёмся. Девушка, – он повернулся ко мне, – рост стандартный, фигура… хрупкая. Будем искать элегантное, но не старящее. Юноша , спортивный тип, военная выправка. Классика с намёком на бунтарство. Пойдёмте, покажу, что есть.

И началось волшебство. Он не просто тыкал пальцем в вешалки. Он создавал образы. Для меня он вытащил сначала пару платьев , одно чёрное, облегающее, которое я тут же отвергла, слишком уж откровенно, другое , пёстрое, в стиле «хиппи», которое тоже не подошло. Потом его взгляд упал на отдельную вешалку.

– Ага, вот! – он снял костюм. Не советский пиджачный набор, а нечто удивительное. Брюки самого модного кроя, с защипами и короткий приталенный пиджак из плотной ткани цвета тёмного изумруда. Цвет был невероятно богатым, глубоким, благородным. – Италия, – с гордостью произнёс Жорик. – Шерсть с кашемиром. Сядет, как влитой. Примерь.

Я пошла за ширму. Костюм действительно сел идеально, подчёркивая талию, но не стесняя движений. Ткань была нежной и тёплой. Когда я вышла, Жорик одобрительно хлопнул в ладоши.

– Прелесть! Теперь блузка… не белую, слишком контрастно. Кремовую, шёлковую. Вот эту.

Блузка оказалась из искусственного шёлка, но такого качества, что его не отличить от настоящего. Мягкая, с небольшим отложным воротничком и тончайшими пуговицами-жемчужинами.

– И завершим… – Жорик порылся в ящике и извлёк длинные, многоярусные бусы из искусственного жемчуга с крупным, фальшивым, но очень красивым камнем-подвеской в центре. Чтобы не слишком строго. Пока я вертелась перед зеркалом, замирая от собственного отражения, осознавая, что я была не Ленкой Соколовой, а кем-то из журнала, Жорик занялся Игорем.

– Джинсы – только «Levi’s». У меня есть пара новых, – он протянул Игорю синие джинсы классического кроя, без лишних деталей. – Футболка… не поло, а именно футболку, простую, серую, хлопок. И пиджак… вельвет. Коричневый или серый? Думаю, серый. Мягкий, немаркий, Тебе пойдет, молодой человек.

Игорь, немного скованно, примерил предложенное. Джинсы сидели на нём как влитые, подчёркивая длину ног и узость бёдер. Простая серая футболка выглядела на его спортивном торсе необычайно стильно. А вельветовый пиджак придавал образу завершённость, ту самую «намёк на бунтарство» – интеллигентное, но не скучное.

– Обувь! – воскликнул Жорик, обведя нас довольным взглядом. Для меня он предложил несколько пар. Остановились на изящных лодочках черного цвета из мягкой кожи, на невысоком, устойчивом каблучке, с маленькими бантиками на носках. Они были невероятно удобными и элегантными одновременно. Игорь после недолгих колебаний выбрал ботинки из чёрной матовой кожи, на толстой подошве, похожие на челси, но с более агрессивным, молодежным дизайном.

Я уже мысленно подсчитывала, во что всё это влетит, когда Жорик, будто читая мои мысли, сказал:

– И теперь, главное. Верхняя одежда. Деточка, твоё пальто, с ним в «Метлу»… мягко говоря, неуместно. У меня есть болоньевые курточки, лёгкие, но тёплые. Вот, смотри.

Он достал с верхней полки короткую куртку из блестящей ткани черного цвета с нежно-сиреневыми вставками, с тонкой стёганой подкладкой и меховым (искусственным, но качественным) воротником. Она была лёгкой, яркой и невероятно модной.

– Берёшь. Обязательно. В гардеробе оставишь, а внутри ты уже в полной боевой готовности.

Мы стояли перед большим зеркалом в полный рост – я в изумрудном костюме, кремовой блузке, жемчужных бусах и с сиреневой курткой в руках, Игорь , в джинсах «Levi’s», серой футболке, вельветовом пиджаке и новых ботинках. Мы были неузнаваемы. Мы были теми самыми «модными, молодыми ребятами», которых без вопросов пустят в «Метлу». Даже Игорь, поймав своё отражение, не смог сдержать лёгкой, одобрительной ухмылки.

– Ну что, утверждаем? – спросил Жорик, потирая руки.

– Утверждаем, – в один голос сказали мы.

Ценник, конечно, оказался крутым. За весь комплект на двоих – костюм, блузку, бусы, джинсы, футболку, пиджак, две пары обуви и куртку – Жорик запросил сумму, которая заставила моё сердце ёкнуть. Но, подсчитав остатки от денег Зигзага и приплюсовав свои скудные накопления, я поняла ,мы потянем. Это была инвестиция. Инвестиция в наше «прикрытие», в выполнение задания и, откровенно говоря, в ощущение самих себя , не забитых жизнью школьников, а людей, которые могут позволить себе быть стильными и уверенными.

Мы расплатились, упаковали покупки в большие бумажные пакеты с логотипами западных брендов (видимо, тоже от Жорика) и, поблагодарив его и Виолетту, вышли на улицу.

На прощание Жорик сказал, подмигнув:

– В «Метле» есть один бармен, блондин, в таких же очках, как у меня. Скажите, что от Жорика с Сокола. Может, бесплатный коктейль нальёт.Мы засмеялись.

Воздух был морозным, но на душе , тепло и предвкушение. Теперь у нас была не только цель, но и оружие для её достижения , безупречные образы. Оставалось только дождаться заветной субботы. И пока мы несли свои драгоценные пакеты домой, я уже начала обдумывать, какие именно «психологические штучки» посоветовать Виолетте для завоевания Лешки. Одна услуга за другую. Так, по крупицам, строились связи в этом новом, сложном мире. Мире, где чтобы выжить и двигаться вперёд, нужно было уметь не только слушать чужие мысли, но и договариваться, находить общий язык и иногда, просто позволять себе быть модными и счастливыми в преддверии опасного, но захватывающего приключения.

Глава 19. в «Метле»

Субботний вечер выдался на редкость морозным и ясным. Звёзды над Москвой горели ледяными осколками, а воздух, казалось, звенел от холода, пронизывая до костей. Мы с Игорем, облачённые в наши новые «доспехи», вышли из метро «Горьковская» и направились к невзрачному с виду зданию, над входом которого светилась скромная неоновая вывеска «Метелица». Днём, неприметное кафе, но сейчас, в восемь вечера, здесь кипела другая жизнь.

Уже метров за пятьдесят до входа стало ясно, что попасть внутрь, задача не из лёгких. У дверей, кутаясь в куртки и шубы, толпилось человек пятнадцать. Это была пёстрая, нетерпеливая масса: молодые ребята в кожаных куртках с нашивками рок-групп, девушки в ярких, кричащих нарядах, пытающиеся казаться старше, пара явно иностранцев в дорогих пуховиках. Все они вполголоса спорили, уговаривали, предлагали что-то охранникам. От дыхания и сигаретного дыма над толпой висел густой, молочный пар.

Было холодно. Ледяной ветер гулял по улице, забираясь под полы пальто и шуб и заставляя людей притоптывать и ёжиться. Я почувствовала, как Игорь непроизвольно приобнял меня за плечи, стараясь согреть. Под моей новенькой болоньевой курткой мой изумрудный костюм казался тонкой защитой, но внутри я горела от волнения.

Охранников у двери было двое. Сразу вспомнилась наша поездка в «Гавань». Эти мужчины тоже были больше похожи на спортсменов или бывших военных: широкие плечи, короткие стрижки, лица, не выражающие ровным счётом ничего. Они методично, без эмоций, отказывали всем подряд.

– Вход по спискам и приглашениям. Закрытое мероприятие.

– Дядя, я же свои, мы с …

– Следующий.

В этой толпе, чуть в стороне, прислонившись к стене, стоял Саша Зигзаг. Он был один. На нём было длинное чёрное пальто из кашемира, под которым угадывался строгий костюм. В одной руке он держал большой, пышный букет гвоздик, завёрнутый в целлофан, в другой, объёмный, изящно упакованный сверток с бантом. Он выглядел абсолютно спокойным, будто ожидал такси, а не пытался прорваться на закрытую вечеринку. Его взгляд скользнул по толпе, нашёл нас и едва заметно, облегчением, кивнул.

Мы с Игорем, чуть сжимая в руках свои картонные пригласительные, начали пробираться к дверям. Нас толкали, осыпали завистливыми и оценивающими взглядами.

– О, детки припёрлись, – усмехнулся кто-то сзади. – Куда вам, в школу пора, или домой, к родителям.

Мы проигнорировали. Подойдя к охранникам, Игорь молча протянул два наших пригласительных. Один из охранников взял их, внимательно изучил под светом фонарика, сверил с каким-то списком. Его коллега тем временем оценивающе оглядел нас с ног до головы. В его мыслях мелькнуло: «Приодеты. Не пахнет самодеятельностью. Девчонка ,элегантно, пацан и мужик , стильно, но без пафоса, видно, что не пришлые и при деньгах. Свои».

Он кивнул. Первый охранник вернул нам пригласительные и отступил, давая пройти. В этот же момент Саша Зигзаг, не меняя выражения лица, плавно влился в образ «гостя с цветами и подарком» и шагнул вперёд. Охранник, увидев его, едва взглянул на приглашение , просто кивнул с тем же безразличным уважением, каким встречают постоянных и важных клиентов. Мне сразу стало понятно, что они встречались не раз в этом заведении.

Внутри нас ждал тёплый, пропитанный ароматами клубный вестибюль. Сразу отсеклась уличная суета и холод. Здесь пахло дорогим парфюмом, кожей и слабым запахом дорогого парфюма от только что пришедших перед нами гостей. Девушка в чёрном платье за стойкой приняла у нас верхнюю одежду, выдав номерки из лакированного дерева.

Зигзаг, сняв пальто, предстал в идеально сидящем тёмно-сером костюме и белой рубашке без галстука. Он оглядел нас и уголок его рта тронула одобрительная улыбка.

– Не подвели. Выглядите на все сто. Видно, к барыге какому заглядывали. Молодцы.

Его похвала, выданная скупо, прозвучала как высшая оценка. Он поправил сверток под мышкой.

– Теперь – действуем по плану. Не пересекаемся. Увижу нужный момент, подам знак. Удачи.

И он растворился в потоке гостей, поднимающихся по широкой лестнице на второй этаж, откуда доносилась приглушённая музыка и гул голосов.

Мы последовали за ним. Поднявшись, мы замерли на мгновение, поражённые. Зал «Метлы» был непохож ни на что, что мы видели раньше. Это было огромное, высокое пространство, бывшее, кафе- мороженное, но теперь преображённое до неузнаваемости. Стены были задрапированы тёмно-бордовым бархатом, на них проектировались абстрактные световые узоры. В центре, под низко висящем дискотечном шаром пульсирующем разноцветными огнями, была небольшая площадка для танцев. Но самое удивительное, здесь не было привычных рядов столов с гостями, сидящими на своих местах.

Гости ,человек сто, может даже и больше ,свободно перемещались по залу, образуя живые, постоянно меняющиеся группы. Они стояли, прогуливались, разговаривали, смеялись. Вдоль стен были расставлены высокие столики без стульев, где люди, опершись, держали в руках бокалы. И лишь по периметру, у самых стен, стояли небольшие диванчики и кресла, где можно было присесть.

И тут мы увидели «шведский стол». Он тянулся вдоль целой стены и был настоящим пиром для глаз в эпоху тотального дефицита. На многоярусных подставках и в серебряных ёмкостях лежали и стояли: нарезанные тончайшими ломтиками окорок и ветчина, несколько видов сыров ,включая тот самый загадочный «прибалтийский», салаты в стеклянных салатницах, не только «Оливье», но и что-то с креветками и авокадо!, фаршированные яйца и помидоры, канапе с красной икрой и сливочным маслом, тарталетки с паштетом, фрукты: виноград, апельсины, бананы (бананы в январе!). Отдельно, на возвышении, красовались блюда с рыбой слабосолёный лосось, копчёный угорь.

Выпивка тоже поражала разнообразием: не только привычное советское шампанское и портвейн, но и ряды бутылок с иностранными этикетками ,виски, бренди, джин. На отдельном столе стояли графины с соками и сиропами для коктейлей, а за стойкой, как настоящий волшебник, трудился бармен в бабочке, взбивая шейкер.

Но больше всего поражала слаженность, почти невидимая работа обслуживания. Официанты в белых рубашках и чёрных галстуках бесшумно двигались между гостями, собирая пустые бокалы и тарелки. Они появлялись как тени и исчезали так же быстро, не мешая беседам и танцам. Никаких очередей, никакого ажиотажа вокруг еды. Всё было устроено так, будто это норма , такое изобилие и такое обслуживание.

Первые полчаса-час атмосфера была относительно спокойной. На небольшой импровизированной сцене, где пока стоял лишь микрофон на стойке, играл саксофонист. Он выводил плавные, джазовые импровизации, создавая фоновую, интеллигентную музыку для общения. В это время гости в основном общались, поздравляли именинника, чокались бокалами, вели неспешную беседу, перетекая от одной компании к другой. Было сразу видно, что большинство людей знакомы друг с другом. На всякий случай, мы с Игорем решили вести себя осторожнее, и просто изображали из себя неразлучную парочку.

Именинника, того самого «Товарища», было нетрудно вычислить. Это был мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками, интеллигентным лицом и мягкими, доброжелательными манерами. На нём был не просто пиджак, а тёмно-синий бархатный пиджак, под которым виднелась рубашка с открытым воротом. Он принимал поздравления, улыбался, обнимался с друзьями. Рядом с ним то и дело появлялась элегантная женщина его лет ,очевидно, жена. А чуть поодаль, в компании молодёжи, крутилась яркая блондинка лет двадцати пяти в облегающем красном платье ,его самая последняя любовница, как я позже выяснила.

Мы с Игорем, стараясь выглядеть естественно, взяли по бокалу сока, потому что, алкоголь был сейчас ни к чему, и начали медленное движение по залу, приближаясь к эпицентру событий. Я прислушивалась к общему гулу мыслей, но он был похож на шум прибоя, радостный, праздничный, бессвязный. Но мне нужно было сфокусироваться на одном человеке.

Потом музыка сменилась. Саксофон умолк, и в зале нарастающее волнение пронеслось, как электрический разряд. На сцену вынесли аппаратуру, зазвучали первые, узнаваемые синтезаторные аккорды. И под восторженный взрыв аплодисментов и криков на сцену выпорхнула она.

Солистка «Миража». Маленькая, хрупкая, с взрывной энергией. В блестящем коротком платье, с огромными серёжками и мечущимися, как у птички, движениями. Она завела зал с первой же ноты. И понеслось. Зал взорвался. Даже солидные дяди и тёти пустились в пляс, пусть и более сдержанный, чем молодёжь. «Метла» превратилась в тот самый эпицентр моды и веселья, о котором все говорили.

Мы с Игорем тоже оказались на танцполе. Теперь это было нашим прикрытием. Под зажигательные, знакомые каждому хиты, мы танцевали, сливаясь с толпой. Я наблюдала за Игорем, он, обычно такой скованный, под эту музыку расслабился, его движения стали более свободными, на лице появилась улыбка. Мы ловили взгляды друг друга и смеялись, забыв на мгновение о задании.

Но вот время пришло. В ритме танца мы с Игорем, будто случайно, стали смещаться ближе к тому месту, где стоял именинник со своей свитой. Он тоже слегка пританцовывал, улыбался, обнимал жену за плечи, иногда перекидывался словом с подошедшими поздравить.

Я закрыла глаза на секунду, отсекая внешний шум, музыку, смех. Сфокусировалась на нём. Вошла в его мысленный поток.

Он был… удивительно простым. Сейчас, в разгар своего праздника, он думал вовсе не о высоких материях или бизнес-планах. Он думал о том, что его любимый пёс, ризеншнауцер по кличке Граф, наверное, скучает дома один. Потом мысль перескочила на шахматы, вчера здорово обыграл приятеля, жаль, тот сегодня не смог прийти, похвастаться некому. Потом теплое, немного усталое чувство к жене, стоящей рядом «Катя молодец, всё организовала». Проблеск раздражения и вины, когда взгляд скользнул по красному платью любовницы «Надо бы поаккуратнее, а то Катя что-то пристально смотрит». И потом, вспышка нежности и гордости. Его мысли обратились к дочери. Дочь! Я открыла глаза, ища её в толпе. Она стояла недалеко, в кругу своих друзей, таких же молодых, модных, лет двадцати с небольшим. Девушка с каштановыми волосами, стриженными каре, в элегантном бардовом платье. Она смеялась, но её взгляд блуждал по залу.

Я перенесла фокус на неё. Её мысли были быстрыми, лёгкими, полными праздничного возбуждения и… любопытства. «Классная тусовка, папа молодец… О, смотри, кто это?» – её внутренний взгляд остановился на ком-то. Я проследила за её мысленным лучом. Он упёрся в фигуру, стоящую у бара. В Сашу Зигзага. Он стоял, непринуждённо опершись о стойку, с бокалом в руке, и смотрел в стороне нее и ее отца. Он наблюдал за происходящим с лёгкой, отстранённой улыбкой.

Девушку звали Аней, как я выловила из её же мыслей, напряжённо думала: «Боже, где же я его видела? Он такой знакомый… Не из МГИМО ли? Кажется, он на курсы старше учился… Или на тех конференциях по экономике? Такой стильный… Интересно, что их связывает с папой, или он с кем то пришел?…»

Вот оно! Золотая жила. Не сам именинник, с его собаками и шахматами, а его дочь, заинтересованная нашим заказчиком. Это была куда более тонкая и перспективная ниточка для установления связи.

В этот момент я поймала взгляд Саши. Он был направлен на нас. Он едва заметно поднял бровь , как бы задавая вопрос. Я ответила коротким, уверенным кивком: «Есть что сказать». Он кивнул в сторону дальнего угла зала, где была дверь, обозначенная значком «Курилка».

Взяв Игоря за руку, мы, будто направляясь к выходу на воздух, стали пробираться к указанной двери. Курилка оказалась небольшим, но стильным помещением с мощной вытяжкой, мягкими креслами и низкими столиками для пепельниц. Здесь было несколько человек, но в углу, у открытого окна ,откуда врывалась струя ледяного воздуха, уже стоял Зигзаг, докуривая сигарету.

Мы подошли. Он потушил окурок в пепельницу.

– Ну?

Я быстро, тихо, выложила полученную информацию:

– Сам именинник, его сейчас мысли простые. Любит собаку, шахматы, жену. Имеет любовницу, вот в красном. Но ключ ,не он. Его дочь, Анна. Ей лет двадцать два. Она вас заметила. Думает, что вы, возможно, учились с ней в одном вузе, в МГИМО, на курс или даже старше. Она заинтересована. Ищет повод подойти.

На лице Саши промелькнула быстрая, едва уловимая игра эмоций: удивление, оценка, удовлетворение. Он медленно кивнул.

– Анна… Да, я слышал о ней. Учится на международных отношениях. Это… даже лучше, чем я рассчитывал. – Он посмотрел на нас. – Молодцы. Очень хорошо сработали. Этой информации более чем достаточно. Теперь можете… расслабиться. Отдохнуть. Деньги завезу при следующей встрече. Не привлекайте внимания.

Он развернулся и вышел из курилки, направляясь, как мне показалось, в сторону той самой Ани.

Мы с Игорем переглянулись. Задание выполнено. И выполнено блестяще. Давящая ответственность спала с плеч, сменившись эйфорией и лёгкостью. Мы были свободны. Свободны наслаждаться этим невероятным вечером.

Мы вернулись в зал. Музыка лилась нескончаемым потоком, «Мираж» сменила другая группа, не знаменитая, но певшая много знакомых песен. Мы снова растворились в танце, но теперь уже по-настоящему, отдаваясь музыке и ритму. Мы смеялись, кричали слова знакомых песен, ловили друг друга в объятия после быстрых поворотов. Мир сузился до размеров танцпола, до света прожекторов и до лица Игоря, смотрящего на меня с такой открытой нежностью и радостью, что дух захватывало.

И тут случилось чудо. К нам подошла одна из подруг Ани, та самая дочки именинника. Девушка с фотоаппаратом в руках. Но не обычным «Сменой» или «Зенитом». В её руках был диковинный, квадратный аппарат, который я узнала лишь благодаря памяти Елены Викторовны – «Polaroid». Игрушка для богатых и модных, мгновенная фотография.

– Ребята, вы так классно выглядите! – крикнула она нам, перекрывая музыку. – Хотите я вас сфоткаю? На память?

Мы, смущённые и польщённые, кивнули. Она отошла на пару шагов, прицелилась. Мы обнялись, прижались друг к другу щеками и заулыбались , широко, искренне, по-детски счастливо.

Вспышка ослепила на секунду. Девушка достала из аппарата прямоугольник, помахала им в воздухе.

– Готово через минуту!

И правда, через минуту она вручила нам два одинаковых, ещё тёплых квадратных снимка. На них мы ,Лена в изумрудном костюме и Игорь в вельветовом пиджаке и джинсах. Мы стоим в обнимку, на фоне размытых огней и танцующих людей, и смеёмся. Смеёмся так, как будто в мире нет никаких Зигзагов, никаких заданий, никаких страшных тайн. Только мы, эта музыка и этот миг, застывший на матовой поверхности глянцевых фотографий фотографии.

Мы поблагодарили девушку, и она скрылась в толпе. Мы же стояли, рассматривая свои двойные портреты, эти маленькие, материальные свидетельства нашего счастья.

– Сохраним? – тихо спросил Игорь.

– Обязательно, – прошептала я. – Навсегда.

Мы спрятали фото во внутренние карманы я в свой пиджак, а Игорь в свой. И снова пустились в пляс, теперь уже ничего не боясь и ни о чём не думая. Мы отрывались по полной, как и обещал Саша. Пили фруктовые коктейли, пробовали невиданные закуски, смеялись над шутками случайных соседей по танцполу. Мы были просто парнем и девушкой на самой крутой вечеринке города. И в этот вечер, под сводами «Метлы», среди музыки, смеха и дискотечных вспышек, граница между Леной и Еленой Викторовной окончательно стёрлась. Осталась просто я – счастливая, влюблённая и безумно живая.

Глава 20. После бала

Понедельник после «Метлы» наступил, как обухом по голове. Не столько из-за усталости, просто мы с Игорем отсыпались всё воскресенье, сколько из-за неизбежного шквала вопросов. Виолетта, сгорая от собственной значимости и получив накануне от меня краткий, но эффективный совет насчёт Лешки : «Заговори с ним о его новой куртке , он обожает, когда замечают его вещи, и сделай вид, что случайно уронила учебник ему под ноги, что бы все выглядело естественно», не смогла удержаться. Она не то чтобы специально разболтала, но в ответ на восхищённые вздохи подруг о её новом свитере, который она тоже принесла в тот жень от Жорика, обмолвилась: «А Ленка с Игорем у Жорика вообще шмотки для «Метлы» брали! вот там реально крутой костюм у Ленки, жаль, что размер не мой оказался.»

Этого было достаточно. Слух, подхваченный школьным «сарафанным радио», к утру понедельника мутировал в невероятные формы: «Ленка и Игорь были в «Метле» ! Как прошли, за какие заслуги, Это Ленка и Игорем же, или она еще и с бандитами путается, А Игорь тогда при чем? при каких делах?».

Как только мы с Игорем появились в школе, нас окружили. Не так агрессивно, как раньше, а с жадным, давящим любопытством. Центром притяжения стала, конечно, моя сиреневая болоньевая курточка, которую я, по глупости, надела в школу, не удержалась. Пальто мое, хоть и грело, но было старым, немодным и вообще бабкиным. Теперь она висела в школьном гардеробе, сверкая немыслимым для наших серых стен цветом, как трофей.

Первой подлетела, конечно, Машка, но уже не одна, а с полкласса в хвосте.

– Ну что, бандитская парочка, – начала она с фальшивой сладостью, оглядывая мою куртку. – Повеселились в своей «Метле»? Небось, шампанское литрами пили с артистами?

В её мыслях клокотала зависть, перемешанная с желанием уличить: «Врёт. Не могла она туда попасть. Наверное, где-то у входа постояла, всем рассказала, что пойдет… Но куртка… чёрт, она настоящая, болонья, странно все…»

– Веселились, как все, – спокойно ответил Игорь, даже не глядя на неё, а просто выкладывая учебник и тетрадь на парту. – Музыка хорошая была.

– А как вы туда попали-то? – вклинился Миша, его взгляд был не злым, а по-настоящему заинтересованным. – Туда же только по приглашениям.

– Попали, – буркнул Игорь, давая понять, что тема закрыта.

Но народ не унимался. Подошёл Сергей, более вдумчивый.

– Барыга, поговаривают, вас приодел? – понизил он голос. – Крутые теперь. Вещи то какие… из за бугра все. Вам Зигзаг, что ли, денег дал?

Это был опасный вопрос. Я почувствовала, как Игорь напрягся. Я решила взять инициативу.

– Мы копили, – сказала я, глядя Сергею прямо в глаза, вкладывая в голос максимум правдоподобия. – С Игорем. На макулатуре, на почте подрабатывал. Долго. Ну и у меня от наследства осталось немножко.Хотели разок в жизни побывать в таком месте. Ну и… одеться соответственно, чтобы не позориться.

История была на грани фола, но звучала убедительно. В мыслях Сергея замелькало: «На почте, газеты, письма таскать… да, Игорь мог и за двоих нести. Он крепкий. А Ленка… странная, могла загореться идеей.» Он кивнул, полуверя.

Но нашлись и скептики. Одна из сплетниц Машки, Лариска, фыркнула:

– Да ладно вам! Такие куртки только у фарцовщиков или в «Берёзке» за валюту. Какая макулатура?

Тут в разговор вступила Виолетта, красная от сознания своей причастности, но и от страха перед Машкой.

– Ну, они же… они у Жорика брали! Он иногда скидки делает, если вещь с маленьким браком или изъяном каким… – пролепетала она, пытаясь помочь, но лишь подливая масла в огонь.

– А Жорик кто такой? – тут же набросилась Оля, которая просто подошла послушать, было интересно, но ничего не понятно, и от этого становилось еще интереснее.

– Знакомый, – сухо отрезал Игорь, взяв меня под локоть. – Всё. Собрание окончено. Пора на урок.

Мы отошли в конец класса, к окну, оставляя за спиной гул обсуждений. Я поймала обрывки мыслей: «Врут, конечно, но курточка у ленки выглядит круто…», «Игорь-то стал какой-то важный…», «Боятся их теперь…».

Сильнее всего давило не школьное окружение, а дом. Вечером того же дня, когда я пришла домой и повесила на видное место свою сиреневую куртку, мама, Галина Петровна, замолчала на полуслове, увидев её.

– Лен… а это что такое? – спросила она, обводя куртку взглядом, в котором смешались восхищение, ужас и подозрение. – Это… это новое? Откуда?

Отец, дочитывавший газету, тоже поднял глаза и присвистнул:

– Импортная? Да это ж… целое состояние.

Я чувствовала, как подступает жар к лицу. Мы с Игорем, предвидя этот вопрос, кое-что обдумали.

– Это… гуманитарная помощь, – выпалила я, стараясь звучать максимально естественно. – Из ГДР. Через школу раздавали. Ну, там… детям из малообеспеченных семей. И нам с Игорем досталось. Ему куртку, мне – эту и костюм ещё.

Я заранее, ещё в воскресенье, аккуратно отпорола все бирки с вещей Жорика. Вещи тепреь выглядели не совсем, как новые, и без явных следов «заграницы».

– Гуманитарка? – мама недоверчиво прищурилась. – Из ГДР? А почему тогда не всем? И почему такие… модные?

– А кто их знает, – пожала я плечами, делая вид, что копаюсь в портфеле. – Может, остатки какие. Может, через райком комсомола. Учительница Ольга Петровна подозвала несколько ребят из нашего класса и отдала. Сказала, мол, вы теперь хорошо учитесь, выглядеть надо достойно. А Игорю, за то, что сын офицера.

Последняя фраза сработала как ключ. Упоминание «офицера» и «комсомола» слегка успокоило родителей. Их мысли закрутились в привычном русле: разнарядка, блат, негласное поощрение. Это было в рамках их понимания системы.

– Ну… раз через школу… – нерешительно сказала мама, поглаживая мягкую ткань куртки. – Только ты береги. Такая красивая… Смотри, не запачкай.

– Беречь – это точно, – проворчал отец, но в его голосе уже не было тревоги, а скорее отеческая озабоченность. – Теперь ходи, оглядывайся, завистников очень много, не снимут, так испортят.

У Игоря дома разговор прошёл по похожему сценарию, но был жёстче. Его отец, подполковник в отставке, сразу начал с допроса:

– Джинсы «Levi’s»? Вельветовый пиджак? Это на какие такие средства, Игорь? «Гуманитарная помощь» не катит. Я знаю, что это такое. Это или ворованное, или с фарцы.

Игорь, не моргнув глазом, выдал нашу согласованную легенду, но с военной прямотой:

– Пап, это не ворованное. Это через человека. Честно куплено на мои деньги. Я копил. С прошлого лета с гаражом мужикам помогал, деньги откладывал. А гуманитарка ,это чтоб в школе не докапывались. И чтоб у Лениных родителей лишних вопросов не было. Ей и так тяжело. И вообще, это ношенное все. Поэтому так и дешево.

Он не соврал , деньги были действительно его, от прошлых подработок. Он просто умолчал об их истинном источнике получения и о сумме. Отец, увидев в глазах сына твёрдую, взрослую решимость и не найдя следов вранья, так как Игорь был мастером сдержанности, отступил,тяжело вздохнув:

– Времена… Смотри, сынок, чтобы эти «честные» покупки тебя в честные неприятности не ввели. Одежда – одеждой, а голова на плечах должна быть.

– Она и есть, – твёрдо ответил Игорь.

Так мы и жили: в школе , объекты зависти и сплетен, дома, дети, «достойно поощрённые системой за хорошую учёбу». Эта легенда, хрупкая, как стекло, но пока работающая, стала нашим щитом. Каждый раз, приходя к маме на работу, я ловила на себе взгляды, слышала шёпот за спиной: «Гуманитарка из ГДР, слышала? Повезло…». Кто-то верил, кто-то ехидно ухмылялся, но открыто оспаривать не решался. В школе слишком еще более резко изменился наш статус, подкреплённый теперь не только слухами, но и материальными, очень крутыми доказательствами.

А я, застёгивая свою черно-сиреневую куртку по утрам, думала об иронии судьбы. В стране, где за продажу джинсы «Levi’s» могли посадить, мы прикрывались выдумкой о «гуманитарной помощи» из другого социалистического лагеря. Это был идеальный камуфляж ,настолько нелепый, что в него можно было поверить. И пока этот камуфляж держался, у нас было время.

Время готовиться к экзаменам, время думать о будущем и время гасить в себе тревогу, которая разгоралась каждый раз, когда я вспоминала о следующем задании от Зигзага, который, я чувствовала, всё это время наблюдал за нами из тени. «Гуманитарная помощь» кончится быстро. А вот ветер настоящих перемен, пахнущий базарной пылью, дефицитом и опасностью, только начинал набирать силу.

Глава 21. Эхо в туннеле

Деньги от Зигзага появились так же внезапно, как и он сам. Через пару дней после «разбора полетов» в школе, когда страсти по черно-сиреневой куртке немного улеглись, он снова ждал у ворот, но не в машине, а просто стоял, закутанный в свое кашемировое пальто.

– Лена, – кивнул он, увидев нас. Игорь автоматически сделал шаг вперед, но Саша лишь усмехнулся. – Не волнуйся, телохранитель. По делу.

Он достал из внутреннего кармана не конверт, а просто пачку денег, аккуратно перехваченную резинкой. Купюры были не хрустящими сторублевками, а десятками и двадцатками – выглядело скромнее, но сумма была ощутимой.

– Шестьсот, – коротко сказал он, протягивая мне. – За «Метлу». Обоим. Работа была чистая, информация ценная. Спасибо.

Я взяла деньги, чувствуя их вес. Шестьсот рублей. Годовой запас «на черный день» для многих семей, включая мою. В голове мгновенно защелкал счетовод: часть, на занятия, часть, спрятать в запас, часть, маме «на продукты», чтобы отвлечь от лишних вопросов.

– Свяжусь, когда нужно будет снова, – продолжил Зигзаг, его взгляд скользнул по нам, оценивая реакцию. – Не раньше чем через месяц. У вас учеба, поступление. Готовьтесь. Но будьте на связи.

Он развернулся и ушел, растворившись в вечернем потоке людей, шедших от метро. Мы стояли с пачкой денег в руках, и чувство было двойственным: облегчение от того, что задание закрыто и оценено, и тяжелое предчувствие, что «месяц» – это не свобода, а лишь передышка.

***

Эти деньги, как ни странно, пришлись кстати почти сразу. Моя мама, Галина Петровна, окрыленная моими успехами в школе и верой в мифическую «гуманитарную помощь», решила действовать на опережение. На работе, за обедом, она поведала коллегам из отдела кадров хлебокомбината о том, что ее Леночка «задумала великое» – поступать в МГУ, на психологический факультет.

– Представляете? – говорила она, и в ее голосе звенела та самая гордость, которой так долго не было. – В главный университет страны! Мы, конечно, скромные люди, но раз дочь тянется…

Одна из коллег, тетя Люда, женщина с вечными проблемами и племянницей-студенткой, оживилась.

– Ой, Галя, а моя племянница Катька как раз в прошлом году пролезла на биофак МГУ! Готовилась у одной профессорши, старенькой уже, но она, говорят, волшебница. Из-под ее палки даже самые бестолковые в вузы попадают. Контакты у меня где-то есть…

Так у меня в руках оказался номер телефона и имя: Анна Викторовна, профессор, биолог, живет недалеко от метро «Белорусская».

Первые звонки были обескураживающими. Анна Викторовна, сухо ответившая в трубку, сразу заявила:

– Мест нет. Группы укомплектованы до конца учебного года. И вообще, я беру только по серьезной рекомендации.

Я, вспомнив все свои навыки Елены Викторовны (которая сама когда-то была строгим преподавателем), не стала ныть или упрашивать. Спокойно, четко изложила свою ситуацию: десятый класс, цель – психфак МГУ, особый интерес к нейрофизиологии и высшей нервной деятельности (это прозвучало солидно), готова заниматься усердно.

– Дорого, – отрезала Анна Викторовна после паузы. – Индивидуальные занятия, если я все-таки найду для вас окно, стоят очень дорого. Пять рублей за полуторачасовое занятие. Два раза в неделю. Готовы?

Цена была заоблачной. Сорок рублей в месяц, это почти треть маминой месячной зарплаты. Но у меня в кармане лежали шестьсот рублей Зигзага. Деньги, добытые рискованным, сомнительным путем, должны были послужить чему-то светлому. Это была странная алхимия, но она казалась справедливой.

– Готова, – твердо сказала я.

Еще одна пауза. Потом сухое: «Хорошо. В среду в семь вечера. Адрес продиктую. Будьте точны.»

Так начался мой новый ритуал. Два раза в неделю, по средам и субботам, я ехала на «Белорусскую». Игорь в это время ходил на свои дополнительные занятия по черчению и физике в своем районе – его туда устроил отец через бывшего сослуживца. Математику мы проходили с ним сами, по вечерам. Я объясняла ему тонкости интегралов и теорем, а он, со своей прямой логикой, иногда находил такие нестандартные пути решения, что я, старая учительница, только диву давалась.

Анна Викторовна оказалась не просто «старенькой профессоршей». Это была живая легенда, сухая, острая, как скальпель, женщина лет семидесяти, с пронзительными глазами из-под густых бровей. Ее квартира на тихой улице у Белорусского вокзала была завалена книгами, журналами, гербариями и чучелами мелких животных. От нее пахло нафталином, старыми страницами и формалином. Занятия были адскими. Она не объясняла – она ставила задачи, сыпала вопросами, загоняла в тупик, а потом, когда я уже готова была сдаться, бросала одну-единственную подсказку, которая расставляла все по местам. Она готовила не к экзаменам, а к мышлению. И я, со своим старым умом и новым, жадным к знаниям мозгом, ловила каждое ее слово. Это было спасением. Здесь, среди схем метаболизма и законами Менделя, не было места ни Зигзагу, ни страху, ни дару. Была только чистая, жестокая и прекрасная наука.

***

И вот однажды, в среду, возвращаясь с занятия уже в восьмом часу вечера, это случилось.

Я спускалась в метро на «Белорусской». Вечерний час пик уже схлынул, народу в вагоне было немного. Я села у двери, достала конспект лекции Анны Викторовны и углубилась в чтение, автоматически отфильтровывая привычный фоновый гул мыслей пассажиров: усталость, мысли об ужине, планы на вечер.

Напротив меня сел мужчина. Я мельком взглянула на него, отмечая детали автоматически, как научилась за последние месяцы: лет тридцати с небольшим, в добротном сером пальто из хорошего драпа, темно-синий шарф, кожаный портфель старомодного фасона на коленях. Лицо усталое, интеллигентное, с четкими морщинками у глаз, будто от постоянного прищура. Ученый, инженер, врач. Безопасный.

Я снова уткнулась в конспект, повторяя про себя новые термины.

И вдруг… что-то щелкнуло.

Это было похоже не на то, как я обычно «слышала» мысли. Скорее, как если бы ты шел в полной темноте и внезапно наткнулся лбом на невидимое, идеально гладкое и холодное стекло. Препятствие. Совершенно чужое присутствие.

Я непроизвольно подняла глаза. Мужчина сидел, уставившись в пространство перед собой, его пальцы барабанили по портфелю. Но это было не просто рассеянное постукивание. Ритм был сложным, прерывистым, как будто он мысленно решал какую-то задачу, и пальцы выстукивали ее алгоритм.

Меня потянуло. Любопытство, смешанное с профессиональным рефлексом «психолога» – мне захотелось понять, о чем он думает с таким сосредоточенным видом. Я прикрыла глаза, сделала легкий, почти незаметный выдох и на секунду сфокусировалась на нем, позволив привычному каналу восприятия открыться.

И в этот самый момент я поняла, что он сделал то же самое.

Наши мысленная «щупальца» как бы столкнулись в пустом пространстве между нами.

Это не было похоже ни на что из того, что я испытывала раньше. Я не услышала его мыслей. Я почувствовала сам факт чужого внимания, направленного на меня. Это было похоже на луч фонарика, внезапно бьющий тебе прямо в лицо в темной комнате, где ты считал себя одной. Только луч был не световым, а… познающим. Любопытствующим. Анализирующим.

И в этом луче, в этом мгновенном касании, промелькнул не образ, не слово, а чистый вопрос, окрашенный изумлением и холодной острой логикой: «Что?.. Активный сканирующий фокус? Здесь?»

А я, застигнутая врасплох, в ответ выбросила в эфир собственную паническую мысль, даже не успев ее облечь в слова – просто сгусток страха и узнавания: «КТО?»

Мы оба вздрогнули, как от удара током. Наши взгляды встретились – уже не случайно, а с полным, леденящим пониманием. Его глаза, серые и очень внимательные, расширились. В них не было ни злобы, ни угрозы. Было то же самое шокированное узнавание, что и у меня, но приправленное железной выдержкой и мгновенно заработавшим анализом.

Он такой же.

Мысль пронеслась в моей голове, ясная и неопровержимая.

Он чувствует. Он знает. Он понимает, что я только что сделала. И я понимаю, что сделал он.

Мы сидели, как оглохшие, в грохоте вагона. Две или три секунды, которые растянулись в вечность. В эти секунды я чувствовала, как его внимание, теперь уже осознанное, целенаправленное скользит по мне, как сканер. Он не «читал» мои мысли в привычном смысле, слишком силен был шок и защитный барьер паники. Но он ощупывал само поле моего сознания, его границы, его «шум». Я делала то же самое, невольно, не умея остановиться. Его мысленное присутствие было… другим. Не таким хаотичным, как у большинства. Оно было структурированным, собранным, словно аккуратно разложенным по полочкам. В нем чувствовалась дисциплина. И огромная сила, прикрытая вежливой сдержанностью.

Он первым опомнился. Его взгляд стал пронзительно-оценивающим. Он быстро, почти неуловимо, окинул меня с головы до ног: школьница, сумка с книгами, испуганное лицо. В его мысленном поле мелькнула быстрая, как молния, цепочка выводов: «Юная. Не обучена. Случайная встреча. Риск. Большой риск...»

И тут динамик хрипло прокричал: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Белорусская».

Звук голоса ворвался в наш мысленный ступор, как удар грома. Мне нужно было выходить. Инстинкт самосохранения, заглушивший все остальное, кричал одно: Беги! Я вскочила так резко, что моя сумка соскользнула с коленей и с глухим стуком упала на пол. Я даже не посмотрела на него. Не думала о конспектах, о деньгах, о чем бы то ни было. Все мое существо было сфокусировано на одной цели, оказаться по ту сторону этих закрывающихся дверей, подальше от этого человека, от его понимающего, страшного взгляда.

Я бросилась к створкам, уже сходившимся друг с другом. Протиснулась боком, почувствовав, как холодный упругий резиновый уплотнитель давит мне на спину. И вывалилась на платформу, почти теряя равновесие.

Сердце бешено колотилось, в висках стучало, дыхание перехватило. Я обернулась.

Двери с шипящим звуком закрылись. Поезд дернулся и медленно пополз вперед.

В окне того самого вагона, в желтом свете ламп, я увидела его лицо. Он не пытался встать, не делал резких движений. Он сидел на своем месте и смотрел. Прямо на меня. Его взгляд был прикован к моей фигурке на платформе. Он не улыбался, не хмурился. Его лицо было маской спокойного, сосредоточенного наблюдения. Он смотрел так, как геолог смотрит на неожиданный, многообещающий выход породы. Как охотник на вспугнутую и ускользающую, но невероятно интересную дичь.

Окно проплыло мимо. За ним – следующее. Пока весь состав не скрылся в черной пасти туннеля, унося с собой это молчаливое, разумное доказательство того, что я не одинока в своем безумии.

Я стояла, прислонившись спиной к холодной кафельной стене колонны, и меня била мелкая дрожь. Не от холода. От шока. Внутри бушевал ураган чувств, каждое из которых рвалось наружу, сталкивалось с другими, не находя выхода.

Страх.

Первый и самый животный. Страх перед себе подобным. До сих пор мой дар делал меня сильнее обычных людей. Я была невидимкой, которая всех видит. Теперь я столкнулась с кем-то, для кого я тоже была… видима. Прозрачна. Он мог знать о моем страхе, читать мою панику, ощупывать границы моей личности. Это было как вторжение, нарушение в самой его основе, страшнее любой физической угрозы.

Ошеломляющее изумление.

Я не одна. Эта мысль, которая иногда теплилась где-то на задворках сознания как абстрактная возможность, вдруг обрела плоть и кровь. Нет, не кровь ,холодный, аналитический взгляд и пальто из хорошего драпа. Существовали другие. Не в сказках, не в будущем. Здесь, в московском метро, в 1988 году. Эта реальность переворачивала все. Мой дар ,не уникальная аномалия, не личная трагедия или благословение. Это было… что-то большее. Феномен. А раз есть феномен, значит, могут быть закономерности, причины, может быть, даже… сообщество. Это изумление было оглушительным.

Жгучее любопытство.

Сквозь панику пробивался голос Елены Викторовны, ученого. Как это работает у него?Его мысленное касание было таким… профессиональным. Контролируемым. В нем не было того эмоционального хаоса, который часто сопровождал мои контакты. Он не «слышал» хаос ,он, казалось, целенаправленно «зондировал». Умел ли он фильтровать шум так, как я только учусь? Мог ли он не только принимать, но и… передавать что-то более сложное, чем всплеск паники? Он выглядел взрослым, умудренным. Он, наверное, жил с этим много лет. Знает ли он ответы? Знает ли он, откуда это? Это любопытство было опасным, почти предательским по отношению к собственному страху, но заглушить его было невозможно.

Одиночество, сменившееся новой, более глубокой изоляцией.

Парадокс. Узнав, что ты не одинок, можно почувствовать себя еще более одиноким. Потому что этот «другой» – не друг. Он – незнакомец с неясными намерениями и силой, равной твоей, если не большей. Я поделилась своей самой страшной тайной с Игорем, и это сблизило нас. Но этот мужчина… с ним я не могла бы поделиться ничем. У нас был общий секрет, который делал нас потенциальными врагами или соперниками. Теперь моя тайна была не только моей – она была *нашей*. И он теперь знал мое лицо. Он видел, где я вышла. Он мог меня искать. От этой мысли становилось физически дурно.

Чувство уязвимости и слежки.

Весь мир внезапно накренился. До этого я боялась Зигзага, опасалась внимания органов. Но это были опасности извне. Теперь угроза проникла внутрь самой сердцевины моего существа. Если есть он, то сколько их? Может, они наблюдают? Партия, КГБ , они бы ведь не упустили такой инструмент. Мысли путались, нагнетая паранойю. Каждый мужчина в возрасте, с портфелем, теперь будет вызывать панику. Каждый пристальный взгляд в метро, будет казаться тем самым, оценивающим.

Я медленно, как во сне, нагнулась и подняла свой портфель. Постояла еще минуту, приходя в себя. Ноги были ватными. Нужно было двигаться, переходить на кольцевую, ехать домой. Но как ехать? Что, если он вышел на следующей станции и ждет меня на переходе? Что, если он уже звонит кому-то, описывая «юную, необученную особь, замеченную на «Белорусской»»?

Я заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Я шла по платформе, озираясь, чувствуя себя абсолютно беззащитной. Мой дар, моя главная сила, внезапно обернулась против меня. Он сделал меня видимой для тех, кого я боялась увидеть больше всего.

Уже дома, запершись в комнате, я долго сидела на кровати, не включая свет. Перед глазами стояло его лицо. Невозмутимое. Анализирующее.

Я думала рассказать Игорю. Но язык не поворачивался. Как объяснить этот вид ужаса? Он защитил бы меня от бандитов, от вымогателей. Но как защитить от того, кто может услышать его собственные защитные мысли? Как защитить от тени в собственной голове?

Эта встреча перечеркнула все. Теперь было «до» и «после». «До» – я была уникальным чудовищем, пытающимся приручить себя. «После» – я стала частичкой неизвестной экосистемы, правил которой не знала, а обитатели которой могли быть кем угодно. Учителями? Надзирателями? Охотниками?

В ящике письменного стола лежало поляроидное фото, где мы с Игорем смеемся. Там был простой, понятный мир: мы, музыка, молодость. Теперь тот мир казался хрупким мыльным пузырем, за которым уже сгущались совсем другие, куда более сложные и страшные сумерки. И где-то в этих сумерках, в лабиринте московских улиц и институтов, был человек в сером пальто, который теперь знал о моем существовании. И это знание висело между нами невидимой, грозной нитью, от которой зависело все, что будет дальше.

Глава 22. Встреча в подземке

Зима 1988-го вцепилась в Москву ледяными клыками и не отпускала. Сначала было слякотно и противно, а потом пришли настоящие морозы. Воздух на улице стал таким, что им больно было дышать, каждый вдох обжигал легкие, а выдох превращался в густое молочное облако, которое тут же застывало на шарфе. Сугробы у подъездов, раньше рыхлые и черные от грязи, теперь покрылись твердой, серой коркой, и дворники каждое утро с ломами и матом долбили этот панцирь, чтобы жильцы могли протиснуться к помойке.

В квартире было не лучше. Батареи в нашей хрущевке едва справлялись, отдавая какую-то насмешливую, слабую теплоту. Мы спали под двумя одеялами, а утром на стеклах расцветали густые, пушистые сады изморози. Еще осенью, мы с мамой проложили щели ватой и заклеили оконные стыки длинными бумажными полосками. Но, несмотря на эти меры, сквозняки все равно гуляли по комнатам, леденя ноги. В школе на уроках все сидели в теплых кофтах и свитерах, на переменах надевали варежки, учителя кутались в платки, и от дыхания тридцати человек в классе стоял плотный, влажный воздух. Мир съежился, огрубел, замкнулся в коконе постоянного холода и борьбы с ним.

И на фоне этого всеобщего ожесточения все те же нескончаемые очереди. Они стали теперь не просто бытовой неприятностью, а испытанием на прочность. Стоять в такую погоду, притоптывая замерзшими ногами по утоптанному снегу, и знать, что впереди тебя ждут, в лучшем случае, три вида подмороженных овощей и бледная докторская колбаса… Это выбивало из колеи. Люди в очередях стали злее, разговор короче, взгляды колючее. Дым от «Беломора» и «Примы» висел над головами едким, липким саваном. Дефицит ощущался физически, на вкус, на запах. В доме теперь постоянно пахло мороженной картошкой, дешевым маргарином и тушеной капустой, тем, что удавалось «достать».

Но странное дело, именно в этой борьбе за тепло и еду проступала какая-то первобытная, простая правда жизни. В переполненном троллейбусе, где все друг на друге, а окна полностью залеплены ледяными узорами, люди молча терпели. Кто-то шепотом делился слухом, услышанным по «вражеским голосам»: «Говорят, в Польше опять забастовки…». Дети, несмотря ни на что, визжали от восторга, катаясь с ледяных гор на старых портфелях и картонках. А вечером, собравшись у телевизора «Рекорд», мы все вместе смеялись над старыми выпусками передачи «Кабачок 13 стульев» и на полчаса забывали, что за стенами — мороз и пустые прилавки.

Я жила в этом ритме. Учеба, занятия у Анны Викторовны, подготовка с Игорем. Но внутри, под грудой учебников и бытовых забот, тлело иное, воспоминание о встрече в метро. Оно было четким, как тот лед на окне. Каждый раз, спускаясь в подземку, я невольно вглядывалась в лица, искала серое пальто, прямой, аналитический взгляд. И ничего. Только обычная усталая толпа.

Мне нужно было решить. Рассказать Игорю или нет? Неделю я носила эту тайну в себе, и она начинала отравлять все вокруг. Я боялась не его реакции ,я знала, что он будет на моей стороне. Я боялась навалить на него еще один, неподъемный груз. У него и так хватало: отец, давящий вопросами о будущем и, кажется, что-то подозревающий; подготовка к поступлению в МАИ, которая давалась ему нелегко, постоянная тревога за меня. Но молчать дальше было невозможно. Я чувствовала себя предательницей. А еще, мне отчаянно нужен был его трезвый, прагматичный взгляд. Чтобы он остановил меня, если мой план выглядел на деле, как чистое безумие. Или сказал: «Да, попробуй», если в этом есть хоть крупица смысла.

Я решилась вечером у него дома. Родители ушли в гости. В квартире было тихо, только скрипели старые батареи и гудел холодильник. Мы пили чай с вареньем, разбирая сложную тригонометрическую задачу.

— Игорь, — сказала я тихо, откладывая карандаш. — Со мной кое-что случилось. Неделю назад.

Он тут же отложил тетрадь. Весь его вид изменился: расслабленность исчезла, сменившись мгновенной, звериной собранностью. Взгляд стал острым, как лезвие.

— Что? Зигзаг?

— Нет. Хуже. Или… не знаю.

И я выложила все. Без прикрас. Про ощущение «стеклянной стены» в вагоне, про столкновение двух чужих вниманий, про мужчину, про его оценивающую паузу, про леденящее узнавание в его глазах. Говорила я сжато, почти сухо, стараясь, чтобы голос не дрожал. Но пальцы сами собой теребили угол тетради.

Игорь слушал, не перебивая. Его лицо стало каменной маской. Когда я закончила, он долго молчал, уставившись куда-то за мое плечо, в заиндевевшее окно.

— Такой же, — наконец произнес он. В его голосе не было удивления. Было холодное, тяжелое принятие факта. — Значит, ты не одна. И они… они взрослые. Умеют контролировать это.

— Кажется, да, — кивнула я. — Он был… как сканер. Целенаправленный. Не такой хаотичный поток, как у меня.

— И он тебя видел. Запомнил. — Игорь встал, прошелся по комнате. Его движения были резкими, сдержанно-яростными. — Черт. Это… Это меняет все. Если есть он, могут быть и другие. Может, они уже… наблюдают.

— Возможно. Но я раньше ничего подобного не чувствовала. Только его. И еще… — Я сделала глубокий вдох, собираясь с духом. — Я хочу с ним поговорить.

Игорь обернулся так резко, будто я его ударила.

— Ты с ума сошла?! — Его голос сорвался на хриплый, приглушенный крик. — Ты хочешь подойти к незнакомому мужику, который, черт его знает, кто? Может, он из КГБ! Из какой-нибудь лаборатории, где таких, как ты, на стол кладут или опыты ставят! Или просто псих!

— Он не псих, — возразила я, но голос предательски дрогнул. — Он был… собранным. Рациональным. И я должна знать. Должна понять, что это за явление. Не могу я так жить — ходить по минному полю и не знать, где мины.

— Тогда я иду с тобой, — твердо заявил он, делая шаг ко мне. — Я буду рядом. Если что…

— Нет, — перебила я, качая головой и беря его за руку. — Это абсурд. Во-первых, он не подойдет, если увидит, что я не одна. Он насторожится. Он уже видел меня одну, испуганную школьницу. Такой образ безопасен. Со взрослым парнем рядом, это уже угроза, переговоры с позиции силы. Он просто растворится в толпе.

— Лена…

— Во-вторых, — не дала ему договорить, — что он может сделать со мной в метро? В час пик? Там тысячи людей. У меня всегда есть шанс убежать, затеряться, закричать.

— Людей хватают и посреди толпы, — мрачно возразил он. Лицо его было искажено внутренней борьбой. Я не стала специально слушать его мысли, но обрывки все равно пробивались все, что обычно передают на уровне фольклора, даже не зная правда это или досужий вымысел: темный подъезд, черный «воронок», наручники… — Тихо. Профессионально. И никто не успеет моргнуть.

— Это относится к тем, кто ведет себя тихо и позволяет себя вести, — парировала я. Мой собственный страх начал отступать перед странной, ледяной решимостью. — Я не буду. Я буду кричать. Орать во все горло: «Помогите! Незнакомый мужчина пристает!». Буду отбиваться, царапаться, кусаться. Привлеку столько внимания, что даже если он из органов, ему будет не до меня, придется объясняться со всей станцией. А самое главное, у меня на него никакого компромата нет. Я просто девочка, которая испугалась незнакомца в метро. Самая обычная история.

Я смотрела ему прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю силу убеждения, на которую была способна. Видела, как в его голове страх борется с логикой. Логика, подкрепленная моими железными аргументами, понемногу брала верх. Но страх никуда не девался. Он висел между нами тяжелым, липким облаком.

— Ты… ты уверена, что сможешь? — спросил он наконец, голос был сдавленным.

— Нет, — честно призналась я. — Но я должна попробовать. Не могу я прятаться вечно. От Зигзага, от этого человека, от самой себя. Если я хочу поступить на психфак и когда-нибудь понять, что со мной, я должна начать с этого.

Игорь зажмурился, провел ладонью по лицу, будто стирая усталость и страх. Потом кивнул. Коротко, без энтузиазма.

— Ладно. Но условия. Ты будешь очень осторожны. Общайся с ним только на станциях с большим потоком. У тебя всегда наготове свисток будет , я тебе его достану. И ты звонишь мне сразу, как только выйдешь на связь. В этот же день. Я буду ждать у телефона каждый вечер. Каждый день в одно и то же время.

— Договорились, — согласилась я, чувствуя, как с души сваливается камень. Не оттого что страх ушел, а оттого что я перестала нести эту ношу одна.

***

Следующий месяц стал для меня временем напряженного ожидания и рутины слежки за самой собой. По средам и субботам, аккурат после Анны Викторовны, я приходила на «Белорусскую» кольцевой линии ровно в 19:30. Я старалась быть точным повторением самой себя в тот день: та же куртка, тот же вишневый шарф, та же сумка, набитая учебниками. Я садилась в один и тот же вагон, всегда у двери, и ехала до «Белорусской». Там я выходила, делая вид, что это моя цель, шла по платформе, а потом, по лестнице, переходила на другую сторону и садилась в поезд обратно. Иногда я проделывала этот маршрут по два, по три раза.

Я стала заложником собственного графика. Эти поездки выматывали. Не физически, аморально. Каждый раз, когда двери вагона закрывались, я ловила себя на том, что задерживаю дыхание, сканирую лица. Каждый мужчина в возрасте 30 лет с портфелем заставлял сердце биться чаще. А потом, опять разочарование. Не он. Опять не он.

Надежда таяла с каждым днем, как снег на грязном асфальте. Я уже начала думать, что все это было галлюцинацией, игрой перегруженного мозга. Что я придумала себе «собрата», чтобы не чувствовать себя такой уродливой и одинокой в своей аномальности. Может, он был обычным человеком, а наше «столкновение» ,просто странным совпадением, истерикой моей обостренной восприимчивости?

И вот, в одну из сред, когда я уже почти машинально делала свой привычный круг, глядя в темное окно на мелькающие во тьме туннеля огни, я подняла глаза.

И увидела его.

Человек стоял у противоположной двери, прислонившись к противоположно двери. Все тот же. Серое драповое пальто. Темно-синий шарф. Кожаный портфель в руке. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлен вниз, будто он размышлял о чем-то своем. Но я знала,это он.

И в тот же миг, будто почувствовав тяжесть моего взгляда, он медленно поднял голову.

Наши глаза встретились через половину вагона, через толпу людей в зимней одежде, через грохот колес.

В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Было спокойное, почти усталое подтверждение. А, это ты. Наконец-то.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Он просто смотрел. И я смотрела в ответ, чувствуя, как все внутри замирает, а потом срывается в бешеную, лихорадочную гонку. Страх, любопытство, решимость , все смешалось в один клубок, застрявший в горле.

Игра начиналась. Моя игра. И теперь ход был за мной. Пока за мной...

Глава 23. Разговор

Вагон был полупустым. Мы стояли друг напротив друга, разделенные пространством и грохотом, и этот взгляд длился вечность, пока не прервался голосом динамика: «Станция «Белорусская». Осторожно, двери открываются».

Это было не совпадение. Это было решение, принятое одновременно, без слов. Мы оба сделали шаг к выходу, ни на секунду не отрывая взгляда друг от друга. Я вышла первой, он следом, держась на почтительном расстоянии. Я не оглядывалась, но кожей чувствовала его присутствие у себя за спиной. Мои ноги, казалось, двигались сами, ведомые инстинктом, который был сильнее страха. Я прошла по платформе мимо старушки с авоськой, мимо пары целующихся студентов, мимо бородача, читавшего «Известия». В конце платформы стояла длинная, отполированная временем и тысячами тел деревянная скамья. Я села на самый ее край.

Он сел рядом. Не вплотную, но и не далеко на расстоянии полу метра. Достаточно, чтобы видеть лицо, но не касаться локтями. Положил портфель между нами, как символическую границу, я поставила рядом с его портфелем и свою сумку.

Мы сидели молча. Шум поезда, уходящего в туннель, стих, сменившись общим гулом станции, объявлениями диктора, шагами. Я смотрела на свои руки в шерстяных перчатках, потом на его руки ,крупные, с коротко подстриженными ногтями, лежащие спокойно на коленях.

— Лена, — сказала я наконец, первой нарушив тишину. Мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но четко.

— Андрей, — ответил он. Голос у него был низкий, ровный, без особых интонаций. Как у человека, привыкшего взвешивать каждое слово. — Ты… давно?

Вопрос был понятен без уточнений.

— Несколько месяцев. После обморока, — выдохнула я, решаясь на частичную правду. Полная была невозможна.

— А ты? С рождения?

Он покачал головой, и в уголке его глаза дрогнула тень чего-то горького.

— Нет. В тринадцать. На даче. По дурости.Тянул провод в сарае. Рука была мокрая. Ударило током. Думали, не откачают. Очнулся, а в голове каша. Гул. Как будто все радиостанции мира включили на полную громкость. Потом… стал различать. Сначала в метро. Потом в школе. Потом везде.

— У меня тоже сначала был гул, — тихо сказала я, и впервые за все это время почувствовала не страх, а… облегчение. Я не сумасшедшая. Не монстр. Я — как он. — Я научилась его немного отодвигать. Фильтровать.

— Умно, — кивнул он. — Мне потребовалось лет пять, чтобы понять, что это вообще можно как-то контролировать. А ты за несколько месяцев. Быстро.

В его словах не было лести. Была констатация факта и легкое, профессиональное удивление.

— Мне… мне нужна помощь, — выпалила я, не в силах больше держать это в себе.

— Я хочу научиться тому, что умеешь ты. Ты был… другим. Не просто слышал. Ты сканировал. Целенаправленно. Я хочу так же. Хочу понимать, что со мной, как это работает.

Я смотрела на него, вкладывая в взгляд всю свою отчаянную надежду. Вот он , мой учитель. Тот, кто прошел этот путь. Тот, кто может объяснить.

Андрей отвернулся. Он смотрел куда-то вдаль, вывеску у противоположно стены, где буквы складывались в название станции «Белорусская», и его лицо стало закрытым, непроницаемым.

— Этому не научишь, Лена. Тут не школа. И… нам лучше не видеться больше.

От его слов внутри все оборвалось и похолодело.

— Почему? — прошептала я.

— Потому что я не уверен, что смогу долго скрывать эту встречу, — ответил он, все так же глядя в сторону. Голос его стал еще тише, почти шепотом, но каждое слово било, как молоток.

— От них.

— От кого? — спросила я, хотя в глубине души уже догадывалась.

Он медленно повернул ко мне голову. В его глазах читалась усталая, выгоревшая осторожность.

— Как от кого? От Особого отдела.

Слова повисли в воздухе между нами, тяжелые и неоспоримые. «Особый отдел». Не КГБ в целом, а какая-то его специализированная часть. То самое, о чем были только смутные слухи, больше похожие на страшилки в компании. И все эе это место существовало в реальности. Это была не абстрактная сплетня. Это была контора с адресом, начальниками и методами работы.

— Там… таких много? — с трудом выдавила я.

— Достаточно,но все разные, есть и не такое как мы, другие, тоже со способностями, — коротко бросил он. Потом вздохнул, будто решившись на что-то.

— У меня жена. Наташенька. Тоже… такая же.... как мы, в общем. Познакомились как раз там. И дочь у нас есть. Лизонька. Ей три года.

Он говорил о них, и сквозь его сдержанность, сквозь стену осторожности, пробивалось что-то теплое, человеческое, хрупкое. В моей голове, без всякого моего желания, вспыхнули обрывки его воспоминаний , не слова, а чувства, образы. Женщина с печальными глазами и тихой улыбкой, должно быть,Наташенька. Девочка с пушистыми светлыми волосами, смеющаяся на руках у отца,Лизонька. И все это было пронизано такой острой, такой жертвенной любовью и такой же острой, леденящей ответственностью. За них. Он был привязан к ним невидимой, но прочнейшей стальной цепью, а конец этой цепи уходил далеко-далеко.

"Крепко его подцепили" , — холодно констатировала во мне Елена Викторовна, бросив опытный взгляд педагога, видевшего, как система ломает людей. Старо, как мир. Семья. Самая надежная гарантия лояльности.

— Отдел с большим интересом следит, что может вырасти у двух… таких, как мы, — продолжал Андрей, и в его голосе прозвучала горькая ирония.

— Наблюдение. Тесты. Время от времени. Поэтому мы живем… по-особенному. Работу нам хорошую нашли. Не особо вмешиваются. Но, знаешь… везде чувствуется пригляд.

«Работу хорошую». Я тут же вспомнила его портфель, его вид инженера или ученого.

— Где ты работаешь? — спросила я.

Он на секунду замялся, потом пожал плечами, как бы говоря: «Какая разница сейчас?».

— В ящике. НИИ закрытого типа. «Почтовый ящик» такой-то.

«Ящик». Это слово было ключом. В советской реальности «ящиком» называли секретные научно-исследовательские институты и конструкторские бюро, работавшие на оборонку, космос, на самые передовые и засекреченные направления. У них не было публичных названий, только номера почтовых ящиков. Туда набирали самых талантливых, самых проверенных. И там люди годами разрабатывали что-то, о чем не имели права говорить даже с семьями. Жили в закрытых городках или спецрайонах, либо подписывали бумаги о неразглашении. Это была элитная тюрьма для умов. Андрей, с его даром структурированного мышления, с его способностью к визуализации сложных систем… Да, он был бы бесценным сотрудником в таком месте. Мог бы «чувствовать» нестыковки в чертежах, угадывать слабые места в расчетах коллег, просто «сканируя» их на предмет неуверенности или ошибок. Его дар там был не проклятием, а инструментом. Дорогим, секретным, поставленным на службу государству. Естественно, порой для него находилась и другая работа, на благо государству, как ему об этом говорили при очередном задании.

— Они тебя… часто используют? — тихо спросила я.

— И Используют и обеспечивают, — поправил он с той же горькой прямотой.

— Квартиру дали. Хорошую. В кооперативном доме для сотрудников. Наташе — лечение и тоже работу хорошую и , главное , спокойную, после того как… — он запнулся. — Она попала в их поле зрения иначе. Ее вытащили из психушки. Из лечебницы Кащенко. Там она сидела с диагнозом «шизофрения, острый бред». Ей повезло меньше, чем мне. Ее дар… он более хаотичный, болезненный. Ее сломали бы там, если бы не они. Так что да. Используют. Но и защищают. В своем роде.

Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые появилось что-то похожее на жалость. Не к себе. Ко мне.

— Послушай меня, Лена. И запомни. Живи простой жизнью. Не светись. Никогда, ни перед кем. Я попался по глупости. Студентом был. Хвастался. Фокусы показывал, угадывал задуманные числа, карты. Хотел прославиться, наивный.Думал, я гений, что ли. На меня быстро вышли. А Наташа… ее просто сдали соседи, сказали, что она «ведет себя неадекватно, всех насквозь видит». Еле вытащили. Так что самое лучшее для тебя, это тишина. Абсолютная. Может, тебя это все и не коснется.

— А если коснется? — выдохнула я. — Если они уже знают? Если… я уже влипла во что-то?

Его взгляд стал пристальным, сканирующим. Не таким, как в метро, но очень внимательным.

— Во что?

Я не могла рассказать про Зигзага. Не могла. Это была бы смертельная опасность и для него, и для меня.

— Я просто… боюсь, — уклонилась я.

Он кивнул, приняв мой ответ за обычный подростковый страх.

— Бойся. Это здоровая реакция. И держись подальше от любых авантюр, от любых людей, которые кажутся слишком интересными или опасными. Учись. Поступай куда-нибудь. Заведи парня. Живи. И забудь, что видела меня. Ради всего святого, забудь.

Он встал, взял портфель. Наша беседа длилась от силы десять минут, но за это время мир в моей голове перевернулся с ног на голову.

— Андрей, — позвала я его, уже почти отчаянно. — А можно… хоть один совет? Как… как сделать так, чтобы не слышать, когда не хочешь?

Он остановился, обернулся. Подумал.

— Представь, что твое сознание, это комната. А мысли других, это свет из окон. Ты не можешь погасить свет на улице. Но ты можешь закрыть шторы. Плотные. И сосредоточиться на чем-то внутри комнаты. На своем дыхании. На счете. На ощущении в кончиках пальцев. Это не идеально, но помогает.

«Шторы». Простая, гениальная метафора. Обязательно надо будет попробовать!

— Спасибо, — прошептала я.

— Не ищи меня, Лена, — сказал он в последний раз, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

— Если увижу тебя снова… мне придется отчитаться. А я не хочу этого. Ни для тебя, ни для своей семьи. Будь умницей. И… удачи.

Он развернулся и зашагал прочь, к выходу со станции. Его фигура в сером пальто растворилась в потоке вечерних пассажиров.

Я сидела на скамье, ощущая полную опустошенность и странное, ледяное спокойствие. Страх был. Но теперь у него было имя и структура. «Особый отдел». «Ящик». Семья как заложники. Лечебница Кащенко как альтернатива.

Информация, которую он дал, была ужасающей, но она снимала туман неизвестности. Я не была одинокой мутанткой в вакууме. Я была потенциальным ресурсом в системе, которая уже давно знала о таких, как мы, и имела механизмы для их изоляции и использования. Зигзаг со своими деньгами и связями был подростком по сравнению с этой государственной машиной.

И главный совет Андрея — «живи простой жизнью» — теперь казался не трусостью, а единственно возможной стратегией выживания. Нужно было закончить школу, поступить в институт, стать максимально серой, незаметной, обычной. Строить свою «легенду» дальше.

Но внутри, в самой глубине, где жила не Лена-школьница, а Елена Викторовна с ее аналитическим умом, уже работала мысль. Если есть «Особый отдел», значит, есть архивы, исследования, может быть, даже какая-то теория этого явления. Если есть «ящики», куда их берут на работу, значит, дар можно применять системно. Андрей говорил о шторах… а что, если можно не только закрывать шторы, но и… управлять освещением? Направлять этот «свет»? Его сканирование в метро было не пассивным слушанием, а активным действием.

Я встала со скамьи. Ноги немного дрожали, но в целом я держалась. У меня теперь была карта минного поля. Очень схематичная, но карта. Я знала, что есть другие мины, помимо тех, о которых я догадывалась.

«Не ищи меня», — сказал он.

Я и не буду. У меня теперь были другие задачи. Выжить. Поступить. И тихо-тихо, в глубине своей «комнаты с плотными шторами», начать изучать саму себя, уже не как проклятие, а как самый сложный и важный объект исследования в моей новой, двойной жизни. Потому что если «они» уже охотятся за такими, как я, то мое единственное оружие,это понимание. Понимание того, кто я и на что способна. Чтобы, когда и если «они» придут, я была к этому готова. Или смогла сделать вид, что я никто. Просто Лена. Просто студентка. Просто обычный человек.

Я вышла на морозный воздух, завернулась в шарф и пошла к таксофону, чтобы позвонить Игорю. Ему я не расскажу всего. Не сейчас. Но я скажу, что все в порядке. Что я поговорила. И что нам нужно быть еще осторожнее. Потому что игра, в которую мы ввязались с Зигзагом, оказалась детскими шалостями на фоне другой, взрослой и безжалостной игры, которая шла в стране уже много лет. И мы, сами того не ведая, могли в любой момент стать ее пешками.

Глава 24. Теплый ветерок в голове. ч.1

Совет Андрея про «шторы» стал моим новым открытием. Я тренировалась везде. Сидя на кухне, пока мама ругалась на вечно ржавую воду из крана и составляла список, что надо срочно достать на следующей неделе, а что еще потерпит до лучших времен. В автобусе, который вечно ломался на полпути от метро до дома, и водитель, красный от злости, кричал в форточку, что «запчастей, гады, не дают!». В школе, на уроках, когда нарастал гул мыслей одноклассников о контрольных, о вчерашнем фильме, о первой любви. Этот фоновый шум накатывал плотной, липкой волной.

Поначалу ничего не получалось. Я зажмуривалась, представляла себе эти самые плотные шторы, серые, как все вокруг, пыталась их мысленно задвинуть. Но шум не стихал. Он был не снаружи. Он был внутри мой головы. Как можно изолироваться полностью? я боролась с этой задачей, но не находила ответа. Это было все равно что пытаться остановить собственное сердцебиение силой мысли.

Разочарование было горьким. Я думала, что получив ключ, я сразу отопру дверь. Но я очень сильно ошибалась. Ключ был другой системы. Системы Андрея, инженера из «ящика», чей разум, видимо, был устроен иначе , скорее всего более дисциплинированно, более… инженерно. Мой же ум был другим: хоть и по математически структурированным, но более эмоциональным,более образным и хаотичным, как сама жизнь вокруг.

После долгих и бесплотных попыток , я поменяла тактику. Вместо «штор» я представила, что нахожусь в центре шумного, переполненного вокзала. А вокруг меня прозрачный, но невероятно прочный купол из толстого стекла. Звуки снаружи есть, но они приглушены, искажены, доносятся как далекий гул. Мое внимание , это луч прожектора. Пока он блуждает по толпе за стеклом, я слышу обрывки. Но если я направлю его строго на одну точку внутри купола, например на кончик своего пальца, на ритм дыхания, на строку в учебнике, то внешний шум отступает, становится просто фоновым гулом, неразборчивым и неважным.

Это сработало! Не сразу и не всегда идеально. Иногда, особенно если кто-то рядом испытывал сильный страх, ярость, радость, в общем сильное эмоциональное потрясение выбивающиеся из общего эмоционального настроя, то «купол» трескался, и волна мыслей пробивалась внутрь. Но это уже был прогресс. Я научилась создавать хоть какую-то буферную зону. Это давало передышку. Я могла теперь ехать в метро и не сходить с ума. Сидеть на уроке и сосредотачиваться на задаче, а не на том, что Витя за второй партой в сотый раз в уме пересчитывает бабочек в своей коллекции, а Лариска думает, заметил ли ее сегодня на перемене тот парень из 10 «А».

***

Саша Зигзаг нашел меня снова, как всегда, неожиданно. Не у школы, а возле гастронома, где я после занятий у Анны Викторовны покупала маме пару буханок «кирпича», чтобы отвлечь ее от вопросов, на что я трачу деньги (сказала, что подрабатываю проверкой тетрадей у той же профессорши).

Он вышел из-за угла, в том же кашемировом пальто, но сегодня выглядел озабоченным. Не нервным, а сконцентрированным, как шахматист перед решающим ходом.

— Лена. Есть минутка?

Я кивнула, предчувствуя, что его эта минутка обернется новым витком в нашей опасной игре.

— Помнишь, ты как-то обмолвилась, что можешь не только слышать, но и… снимать головную боль? Успокаивать?

Внутри у меня все сжалось. Я действительно рассказала ему это когда-то давно, в самом начале, пытаясь объяснить свой дар. Тогда это казалось безопасной деталью.

— Вроде того, — осторожно подтвердила я. — Но это не точно работает. И очень сложно.

— А попробовать воздействовать? Не просто успокоить, а… скажем, внушить чувство уверенности? Или, наоборот, осторожности?

Я молчала, глядя на него. Он не шутил.

— Через неделю встреча. В «Гавани», ты же знаешь это место. Со старым партнером. Человек проверенный, но… перепуганный нашей системой правосудия. Один раз вляпавшись по глупости, он теперь тревожный. Боится даже теней в туалете. Последние разы отказывался даже разговаривать. А последствия там, - он махнул рукой, - смешные. Никакого риска. Все легально. Но его не переубедить логикой. Он как загнанный зверь. Нужно его… расслабить. Дать почувствовать, что все в порядке. Что ему ничего не угрожает. Ты сможешь?

«Никакого риска». Да-да-да. Я уже знала, что в устах Зигзага это могло означать что угодно.

— Я не знаю, — честно сказала я. — Я никогда не пробовала так… целенаправленно влиять на эмоции.

— Попробуй. Очень хорошо заплачу, — его голос стал убедительным, деловым. — Постараюсь, что это будет последнее задание перед твоими экзаменами. Обещаю. Даст бог, ты поступишь, и все будет проще. Но сейчас, мне это очень-очень нужно.

Я понимала, что , несмотря на свои слова и просящий тон, он не просил. Он ставил задачу. И предлагал выход , «последнее задание». Соблазн был огромным. Сделать, как он просит, получить деньги и вынырнуть из этой трясины перед поступлением. Но цена… цена могла быть любой.

Я сказала, что подумаю, и мы расстались.

Вечером я рассказала все Игорю. Мы сидели после уроков у него дома, в его комнате, включив радио, чтобы не привлекать внимания родителей.

— Деньги тут не главное, — мрачно констатировал Игорь, куря у открытой форточки. Морозный воздух врывался в комнату, смешиваясь с табачным дымом. — Главное, что он будет знать, что ты можешь не только читать, но и влиять. Это уже другой уровень. Понимаешь, Ты из разведчика превращаешься в диверсанта. И если это сработает… он не отпустит тебя так просто. «Последнее задание» — это сказки дядюшки Саши.

— Я знаю, конечно я ему не верю, — вздохнула я. — Но если откажусь… Он найдет другой рычаг давления. На родителей. На тебя. Или просто решит, что я стала ненадежной. А с ненадежными, как ты сам говорил, у них не церемонятся.

Мы помолчали. Гулко тикали старые настенные часы, доставшиеся Игорю от деда.

— Значит, надо сделать так, чтобы это выглядело, как будто не сработало, — сказал Игорь. — Или сработало еле-еле. Чтобы он разочаровался.

— А если не разочаруется, а захочет, чтобы я «тренировалась»? — возразила я. — Нет. Если уж делать, то надо попробовать по-настоящему. Но сначала, конечно, необходимо потренироваться. Надо понять, могу ли я вообще это делать.

***

Так начались наши странные, тайные тренировки. На ком? На посторонних людях было страшно и неэтично,да, у меня еще оставались какие-то призраки морали. Оставались одноклассники.

Первой подопытной стала Светка, та самая «крольчиха». На уроке химии ее вызвали к доске решать простейшую задачу на молярную концентрацию. Светка была умной, но патологически зажатой, особенно после издевательств Машки. Она стояла у доски, мел дрожал в ее пальцах, лицо пылало пятнами. Мысли ее метались в панике: «Не смогу… Все смотрят… Опозорюсь…»

Я сидела за своей партой, сделала вид, что читаю что-то в учебнике, и сфокусировалась. Не на том, чтобы услышать ее страх, а на том, чтобы… послать что-то обратно. Не слова. Чувство. Я представила себе теплое, уверенное ощущение, как будто тебя обнимает кто-то большой и надежный и шепчет: «Все просто. Ты же знаешь. У тебя получится». Я мысленно «обернула» этим ощущением ее дрожащую фигурку у доски и с силой, как бы выталкивая из себя, послала этот импульс.

Светка расправила плечи. Подняла голову. Взяла мел покрепче. И начала писать. Ровно, четко, хотя рука все еще дрожала. Она решила задачу. Учительница, вечно недовольная Лидия Павловна, даже кивнула: «Наконец-то собралась, давно пора». Светка вернулась на место, и я поймала в ее мыслях смутное, но отчетливое: «Странно… будто узел раскрутился внутри…»

У меня отлегло от сердца. Получилось. Не идеально, но получилось.

Следующей была Машка. Рискованно, но нужно было испытать обратное негативное воздействие. На том же уроке, через пятнадцать минут, Машку вызвали отвечать теорию. Она встала с привычной, наглой небрежностью, хотя в мыслях у нее сквозило легкое раздражение: «Ой, достали… я эту дурацкую таблицу сто раз смотрела…»*

Я набралась духу. На этот раз я представила не тепло, а холодный, липкий туман неуверенности. Ощущение, что все смотрят и видят твою пустоту. Ощущение, что вот-вот поймают на лжи. Я сконцентрировалась и «выпустила» этот туман в ее сторону.

Эффект был почти мгновенным. Машка, начавшая было бойко тараторить заученные фразы, вдруг запнулась. Ее голос потерял уверенность. Она стала мямлить, путаться в простых определениях. На ее обычно наглом лице появилось растерянное, почти испуганное выражение. «Что со мной? Я же знала…» — пронеслось в ее мыслях. Она провалилась с треском. Учительница, с презрением глядя на нее, поставила жирную двойку в журнал. Машка, красная от злости и стыда, плюхнулась на место, и весь остаток урока от нее веяло смущенной яростью. А я сидела, чувствуя странную смесь триумфа и стыда. Это было мощно. И страшно.

Я рассказала о результатах Игорю. Он слушал, хмурясь.

— Значит, можешь. Теперь вопрос — стоит ли показывать всю силу Зигзагу. Может, на встрече сделать вид, что почти не вышло? Чуть-чуть его успокоить, но не более?

— Думаю, да, — согласилась я. — Пусть считает, что это сложно, энергозатратно и ненадежно. И главное, постараться сделать так, что пусть эта встреча будет действительно последней.

***

Неделя пролетела в напряженном ожидании и тренировках. Я тренировалась в свободное время, пытаясь понять границы: как долго я могу удерживать воздействие, на каком расстоянии оно работает (оказалось, не очень далеко, метров десять-пятнадцать максимум), как быстро восстанавливаюсь после такой «передачи». Это было изматывающе, похоже на интенсивную умственную гимнастику.

В пятницу, как и было условлено, к нам у школы подошел не Саша, а тот самый молчаливый парень, который обычно был с ним в машине, его помощник или телохранитель.

— Восемь вечера. «Гавань». На втором этаже на вас столик забронирован на имя Игоря, — коротко бросил он. — Изображайте богатеньких детишек на свидании. По работе, разберетесь на месте.

Вот и все инструкции.

Вечером мы с Игорем, одевшись в наши «богатенькие наряды (я в том самом изумрудном костюме, он в вельветовом пиджаке и джинсах), вышли в ночную Москву. Город был серым, холодным, но на улице, на Ленинградке, у «Гавани», уже толпился народ. Мы прошли мимо все той же грозной МарьВанны в гардеробе, поднялись на второй этаж, где царила знакомая атмосфера тихого, дорогого клуба.

Итак, наша игра опять началась

Глава 25. Теплый ветерок в голове. ч.2

Нас действительно ждал столик в хорошем месте, не на самом виду, но с обзором на вход и на часть зала. Официант, узнав фамилию, провел нас туда с вежливой улыбкой. Мы заказали кофе, делая вид, что поглощены друг другом. Игорь играл свою роль брутального, но внимательного парня, я — слегка загадочной, стильной девушки. Изображать влюбленных было не сложно.Для начала мы заказали себе по чашечке кофе. Официант на редкость быстро принес нам наш заказ. И сы попросили еще меню. Кофе был горьким, пахнущим дорогой химией, но я пила его маленькими глотками, чтобы занять руки и скрыть внутреннюю дрожь и некое нетерпение. Пока Игорь с невозмутимым видом изучал меню, я позволила своему вниманию, отточенному неделями тренировок, мягко растечься по залу. Не вторгаясь, не «сканируя», как Андрей, а просто слушая поверхностный слой мыслей, как кто-то слушает обрывки разговоров в кафе.

У стойки бара сидели две девушки, лет двадцати пяти. Одна в ярко-розовом свитере с огромными плечами, другая — в черной кожаной юбке. Их мысли были легкими, блестящими и пустыми, как новогодний дождик: «…Кать, смотри, какие часы у того вон… наверняка из -за «Бугра»…», «…а мне вот тот, у бильярда, нравится… только , наверняка, окажется женатым алкашом…», «…Оксан, давай еще по коктейлю, я сегодня зарплату получила… хоть почувствую себя человеком…» Им было весело, они чувствовали себя королевами вечера в этом «эксклюзивном» месте, и вся их жизнь казалась им погоней за красивой оберткой, будь то мужчина, часы или очередной вкусный коктейль.

У бильярдного стола двое мужчин лет сорока вели неспешную партию. Оба в добротных свитерах, один с бородкой, другой с усами. Их мыслительный фон был спокойным, интеллигентным, но уставшим. «…Так, кий чуть левее… Интересно, как там на работе проект, сдадут к сроку…», «…Хорошо тут, тихо. Жена опять с тещей ссорится… хоть часок покоя, хорошее место…», «…Может, после партии по пятьдесят коньячку заказать?» Они пришли культурно отдохнуть, сменить один вид умственной нагрузки на другой, и «Гавань» была для них идеальным убежищем от бытового шума.

За соседним столиком сидели мужчина и женщина, оба где-то за сорок. Он в строгом, но не новом пиджаке, она в элегантном платье с кружевным воротничком. Оба были напряжены, но по-хорошему. Их мысли были полны надежды и осторожности. «…Интересная женщина… сказала, что работает экономистом в проектном институте…», «…Он, кажется, порядочный… вдовец, дочь уже студентка… Не похож на тех, кто в выпивает или налево ходит…», «…Что за место странное, однако… наверное, очень дорого… надо бы мне предложить заплатить…», «…Нет, я настаиваю, я пригласил…» Это было свидание двух одиноких, уставших от одиночества людей, для которых сам поход в такой бар был маленьким, рискованным приключением в их размеренной жизни.

Этот мысленный срез зала успокаивал. Здесь не было места криминальным разборкам или слежке особых отделов. Была обычная, сложная, немного грустная, немного смешная человеческая жизнь. И я была ее маленькой частью, девушкой на свидании со своим парнем. Эта роль казалась сейчас самой безопасной и желанной из всех, что мне приходилось играть.

Игорь отложил меню. — Нервы? — тихо спросил он, прикуривая и поднося зажигалку к моей сигарете. — Немного, — призналась я. — Но вроде держусь. Он еще не пришел. — Не думай о задании. Думай, что мы просто… тусим. Как те подружки у бара. Или как эта парочка на свидании. Мы везучие мажоры. У нас все хорошо, денег куры не клюют, и мы обожаем друг друга. Он сказал это с такой серьезной, почти суровой миной, что я едва не рассмеялась. Его способ поддерживать всегда был особенным. — А что мы будем делать, когда придет тот, на кого надо воздействовать? — спросила я уже шепотом. — Будешь смотреть на меня влюбленными глазами, — без тени улыбки сказал Игорь. — А периферическим зрением — следить за ним. Я буду тебе говорить всякую чепуху, а ты кивай и улыбайся. А в это время делай свое дело. Как только почувствуешь, что он расслабился,то дай мне знак. Я случайно уроню вилку или что-то в этом роде. Поняла? Я кивнула. Его план был прост и гениален в своей простоте. Пока мы изображали влюбленность, мы могли незаметно наблюдать за всем залом. Так прошло еще пол часа.

Я осматривала зал, когда вошел еще один мужчина. Саши еще не было. Но в дальнем углу, у окна, за отдельным столиком, ему уже было отведено место. Это был мужчина лет пятидесяти, в недорогом, но аккуратном костюме. Он также как и мы заказал себе кофе. Минуты текли, а человек у окна просто сидел с чашкой кофе перед собой. Он не пил. Он сидел скованно, пальцы барабанили по столу, взгляд бегал по залу, но ни на чем не останавливался. Мужчина был похож на человека, который вот-вот сорвется и побежит прочь. Это был он. Тот самый «тревожный партнер».

Я тихо вздохнула, почувствовав волну его панических мыслей: «Опять… Зачем согласился? Все равно откажусь… Опасно… Чувствую, опасно… Лучше уйти сейчас…»

Игорь под столом сжал мою руку, как бы спрашивая: «Ты готова?»

Я кивнула, почти незаметно. Пора начинать. Я отпила глоток холодного кофе, закрыла глаза на секунду, отсекая фоновый шум джаза и приглушенных разговоров. Вошла в то состояние сосредоточенности, которое тренировала всю неделю.

Я представила не тепло, как для Светки, и не холод, как для Машки. Я представила тяжелое, теплое, шерстяное одеяло. То, в которое закутываешься зимним вечером, когда за окном вьюга, а ты на нее смотришь из окна своей теплой квартиры, тебе никуда не надо, и ты в безопасности. Ощущение покоя, защищенности, небольшой, приятной лени. Ощущение, что спешить некуда, бояться нечего, все под контролем.

Я сфокусировалась только на мужчине у окна. Мысленно накинула на него это одеяло. Сначала легко, едва касаясь. Потом плотнее, увереннее, вкладывая в этот образ всю силу своего убеждения: «Ты в безопасности. Здесь тихо. Все хорошо. Решение, которое ты примешь, будет правильным и легким, все будет хорошо».

Я чувствовала, как энергия уходит из меня, как после долгого, сложного решения математической задачи. В висках застучало.

А он… он вдохнул полной грудью. Перестал барабанить пальцами. Взгляд его остановился на своей чашке, стал более осмысленным. Мыслительный вихрь в его голове замедлился, панические обрывки сменились более вялыми, обтекаемыми: «Вроде… ничего страшного. Место тихое. Можно поговорить. Послушать, что скажет…А само дело... скорее всего и выгорит... главное делать все по схеме... Деньги нужны, Лидочка в дом отдыха хочет... свожу...»

А еще через несколько минут в зале появился Саша Зигзаг. Он был один. Увидев своего партнера, он, не глядя в нашу сторону, направился к его столику, приветливо улыбаясь.

Моя работа была сделана. Я ослабила фокус, чувствуя легкую тошноту и пустоту в голове. Я откинулась на спинку кресла, сделала вид, что смеюсь на шутку Игоря, а сама украдкой наблюдала.

Чуть позже мы сидели, притворяясь, что поглощены беседой. Игорь рассказывал мне что-то про новый двигатель, который они разбирали на факультативе, а я кивала, ловя краем глаза ту сцену у окна. Я чувствовала, как напряжение спадает не только с того мужчины, но и с меня самой. Работа была сделана.

В тот момент, когда партнер Зигзага, уже гораздо более спокойный, пожал ему руку и направился к выходу, Саша поднял взгляд. Его глаза на секунду встретились с моими через ползала. Он не улыбнулся. Не подмигнул. Он просто очень медленно, почти незаметно, кивнул. Один раз. Это был не благодарственный кивок. Это был кивок профессионала, подтверждающий: «Задание принято. Результат замечен. Работа качественная». Затем он снова сосредоточился на своих бумагах, оставшихся на столе.

Игорь, заметивший этот молчаливый обмен, под столом снова сжал мою руку. — Все? — тихо выдохнул он. — Все, — прошептала я в ответ. — Кажется, получилось.

Напряжение, копившееся весь вечер, стало резко спадать, смениваясь странной опустошенностью и легкой эйфорией. Задание было выполнено. Мы выдержали еще пару минут для видимости, потом Игорь поймал взгляд официанта и сделал знак.

— Принесите нам бутылку того белого вина, что в середине списка, — сказал он уверенным тоном человека, привыкшего распоряжаться. — И два бокала.

Вино принесли быстро. Оно было сухим, кисловатым, с непонятным названием, вероятно, болгарским или венгерским. Мы чокнулись бокалами — негромко, по-свойски. — За выполнение плана, — сказал Игорь, и в его глазах, наконец, появилась та самая, редкая, теплая искорка. — За то, чтобы это было в последний раз, — добавила я, отпивая.

Вино согревало, разливаясь по телу мягкой теплотой. Адреналин отступал, и на его место приходила усталость и потребность выплеснуть оставшееся напряжение.

— Пошли вниз, — неожиданно предложил Игорь, допивая свой бокал. — На дискотеку. Сбросим пар.

Идея показалась мне блестящей. После тишины и напряженной умственной работы второго этажа грохот дискотеки был как лекарство. Мы спустились вниз, в адский гул, мигающие стробоскопы и плотную, танцующую массу тел. Музыка была оглушительной, ритмичной, примитивной и потому — прекрасной. Здесь не нужно было думать, сканировать, контролировать. Нужно было просто двигаться.

Мы влились в толпу на танцполе. Игорь, обычно такой скованный, здесь отдавался ритму с какой-то почти отчаянной энергией. Я кружилась рядом, закрыв глаза, чувствуя, как музыка выбивает из головы остатки тревоги. И тут зазвучали первые, узнаваемые синтезаторные пассажи — это был «Мираж». «Музыка нас связала».

Это была наша песня. С того самого первого похода в «Метлу». Мы переглянулись и улыбнулись друг другу — уже по-настоящему, без притворства. И закружились в танце, который был теперь нашим, выстраданным, общим.

Игорь притянул меня ближе, его руки обняли мою талию. Мы танцевали, почти не двигаясь с места, просто покачиваясь в такт, прижавшись друг к другу. Музыка, толпа, мигающий свет — все это создавало иллюзию полной изоляции, нашего маленького, невидимого островка посреди бушующего моря.

И тогда он наклонился. Его губы коснулись моих. Сначала легко, почти нежно. Потом увереннее. В этом поцелуе не было ни страха задания, ни тревоги за будущее. В нем была только мы — Лена и Игорь, два подростка на дискотеке, целующиеся под любимую песню. В нем была жизнь, простая и сложная одновременно, с ее опасностями и радостями. И в этот момент, под оглушительный грохот «Миража», я позволила себе в это поверить. Позволила себе быть просто счастливой. Хотя бы на эти три минуты песни.

Мы вывалились из духоты «Гавани» на холодную, почти стерильную тишину ночной Москвы. Воздух, морозный и резкий, ударил в разгоряченные лица, заставив вздрогнуть, но это было прекрасное, очищающее ощущение. Адреналин от задания, напряжение слежки, а потом и безумная, освобождающая энергия танца — все это еще клокотало в крови, но уже начинало оседать, сменяясь усталой, спокойной эйфорией.

Мы держались за руки, и пальцы Игоря, большие и шершавые, крепко сжимали мои. Мы шли, не разговаривая, просто дышали паром, который вырывался белыми клубами, и время от времени переглядывались и начинали смеяться. Смеялись просто так. От того, что живы. От того, что задание позади. От абсурдности всей этой ситуации: мы, школьники, только что манипулировали сознанием взрослого мужчины в элитном баре, а потом отрывались на дискотеке под «Мираж». Этот смех был нервным, счастливым, очищающим. В нем было наше «мы против всего мира», наше юное, глупое и оттого бесстрашное братство.

— Черт, я проголодался, — вдруг сказал Игорь, и от этой простой, человеческой фразы стало еще светлее. — Пойдем, что ли в кино сходим на последний сеанс.

— Давай, — согласилась яэ

И тут из темноты, из-под скелета голого дерева, тихо тронулась и плавно подкатила к тротуару знакомая темно-красная «девятка». Окно со стороны водителя опустилось беззвучно. Внутри, в свете приборной панели, угадывалось лицо Саши Зигзага. Он курил.

— Лена, Игорь. Я вас ждал.Садитесь.

Вся эйфория, все тепло момента разом вытекли, словно вода в пробоину. Мы замерли. Игорь непроизвольно прикрыл меня собой, его рука выпустила мою, готовясь к действию.

Мы медленно подошли, открыли двери машины и сели внутрь. Саша был один. Он протянул в нам два тонких, но плотных конверта.

— Пятьсот. По двести пятьдесят. Мелочью, — сказал он коротко. В его голосе не было ни похвалы, ни угрозы. Был деловой тон.

Я взяла конверты, сунула один Игорю, другой — в карман. Бумага была прохладной.

— Спасибо, — буркнул Игорь, не глядя на него. — Ожидайте следующего задания, — так же деловито продолжил Зигзаг, затягиваясь. — Через пару недель, не раньше.

Это было как удар под дых. Воздух с шумом вырвался из моих легких. — Вы… обещали, что это в последний раз, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло. — Перед экзаменами. Чтобы наши пути разошлись.

Саша повернул голову, и его глаза в полумраке были нечитаемыми, как черные стекла. — Обещания, Лена, — произнес он с легкой, усталой усмешкой, — это такая валюта, которая сильно обесценивается, когда находишь… уникальный актив. Я не могу просто отпустить такие ценные кадры. Это неразумно. В следующий раз оплата будет выше. В разы. Я могу вас принять, так сказать, в штат. На постоянной, но гибкой основе. А это, — он сделал паузу, выпуская дым колечками в морозный воздух открытого окна, — открывает перед вами большие возможности. Кооперативная квартира. Машина. Поступление в любой вуз без проблем. Жизнь, о которой ваши родители даже мечтать не смеют.

Он говорил спокойно, убедительно, как менеджер по персоналу, предлагающий золотые горы перспективному сотруднику. Но за этими словами стояла одна простая истина: мы стали слишком полезны. Слишком опасны, чтобы отпускать. Мы видели его схемы, знали его людей, а теперь я еще и доказала, что могу влиять на них. Мы были не наемниками. Мы были соучастниками. И соучастников не увольняют. Их либо берегут, либо ликвидируют.

В тот момент во мне что-то щелкнуло. Не страх. Не паника Лены-школьницы. Это было холодное, ясное понимание Елены Викторовны Голиковой, проработавшей тридцать лет в системе, где тоже были свои правила, свои начальники и свои методы давления. Она видела этого мальчишку в дорогой машине, играющего во взрослого дядю, и ее это бесило.

Я выпрямилась. Отстранила руку Игоря, который уже готовился что-то резко сказать. Я посмотрела на Зигзага не испуганной девочкой, а так, как смотрела когда-то на зарвавшихся десятиклассников, — свысока, спокойно, с ледяной уверенностью профессионала.

— В таком случае, Александр, — голос мой зазвучал ровно, тихо, но с такой стальной интонацией, от которой даже Игорь на мгновение замер, — нам нужно обсудить дальнейшие условия нашего, как ты говоришь, партнерства.

Я сделала ударение на последнем слове. Не «работы». Не «заданий». А именно Партнерства. Саша медленно приподнял бровь. В его взгляде промелькнуло искреннее удивление, смешанное с любопытством. Он явно не ожидал такого тона.

— Условия? — переспросил он, и в его голосе впервые зазвучала легкая, игривая опасность. — Какие, например?

— Во-первых, гарантии безопасности. Не только для нас, но и для наших семей, — начала я, перечисляя пункты на пальцах. — Во-вторых, четкий график и объем работ. Мы не на побегушках. Мы ценные специалисты. Вы же сами это признали. В-третьих, процент. Не фиксированная сумма за задание, а процент от успешно завершенной благодаря нам сделки. И наконец, — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — право на отказ. Без последствий. Если задание представляет неоправданный риск.

Я говорила, и сама слышала, как это звучит нелепо из уст семнадцатилетней девчонки в модной курточке. Но я не была сейчас семнадцатилетней. Я была Еленой Викторовной, ведя переговоры с равным, а точнее с тем, кто считает себя выше. И нужно было дать ему понять, что он ошибается.

Саша слушал, не перебивая. На его губе играла та самая, едва уловимая усмешка. Когда я закончила, он хмыкнул. — Амбициозно. Очень. Но, деточка, партнерство предполагает равенство сторон. А равенства тут нет. У меня ресурсы, связи, власть. У вас , всего лишь интересный навык. Это не партнерство. Это найм на очень выгодных условиях.

— Вы ошибаетесь, — сказала я тихо. — Вы недооцениваете «навык».

И, прежде чем он успел что-то ответить, я сфокусировалась. Не на успокоении, как с тем партнером. Не на страхе, как с Машкой. Я вспомнила ту острую, сверлящую боль в виске, которая иногда накатывала на меня после долгого напряжения дара. Я сконцентрировала это ощущение, сжала его в тугой, раскаленный шар и мысленно, со всей силой, послала ему прямо в висок.

Эффект был мгновенным. Саша Зигзаг, всегда такой невозмутимый, резко дернулся. Его рука с сигаретой дрогнула, пепел осыпался на дорогое пальто. Он схватился за висок, и на его лице, впервые за все время нашего знакомства, отразилось чистое изумление и боль. Его глаза широко раскрылись, уставившись на меня. Это длилось всего две секунды. Я тут же, не давая ему опомниться, сменила посыл. Представила тот самый «теплый ветерок», легкое, успокаивающее дуновение, и направила его ему вслед.

Боль отступила так же быстро, как накатила. Он опустил руку, медленно выдохнул. На лице его не было ни злости, ни мести. Было то самое уважительное недоумение, которое я видела у Андрея в метро. Как у ученого, столкнувшегося с неизученным, но мощным явлением.

— Вот черт… — тихо выдохнул он, все еще немного ошеломленный. — Полна же ты неожиданностей, девочка… Ты играешь с огнем.

— Я знаю, с каким огнем, — ответила я, все так же ледяным тоном Елены Викторовны. — И я знаю, что могу и обжечься, и спалить все вокруг. Так что давайте договоримся на разумных условиях. Или мы уходим сейчас. И вы больше никогда нас не найдете. Попробуйте.

Я блефовала. Отчаянно блефовала. Мы не могли просто взять и исчезнуть. У нас были родители, школа, жизнь. Но я видела в его мыслях (они теперь были яркими, незащищенными от шока) быстро пробегающие расчеты. Ценность актива. Риск его повреждения или утраты. Возможная опасность с его стороны. Он смотрел на меня, и в его взгляде была уже не снисходительность, а оценка.

— Дай подумать, — наконец сказал он, и это уже не был отказ. Это была отсрочка. — Я свяжусь. А пока… живите своей жизнью. Готовьтесь к экзаменам. Конверты, это вам за сегодня.

Он опустил стекло, завел двигатель. — Не надо подвозить, — резко сказал Игорь, который все это время молчал, но его тело было напряжено, как пружина. — Дойдем сами.

Саша лишь кивнул, уже не глядя на нас, и «девятка» бесшумно тронулась с места, растворившись в ночи.

Мы стояли посреди пустынной улицы. Эйфория окончательно испарилась. Руки дрожали. В горле встал ком. Я повернулась к Игорю, и все, что копилось внутри, страх, напряжение, гнев, отчаяние, все вырвалось наружу. Я зарыдала. Не тихо, не сдерживаясь, а громко, надрывно, как ревет ребенок, который только что избежал смертельной опасности и теперь осознал ее полностью.

Игорь не говорил ничего. Он просто подошел, обхватил меня крепко-крепко, прижал к своей груди, к холодной куртке, и держал. Я плакала в его плечо, трясясь от рыданий, а он гладил меня по спине, по голове, прижимал к себе и шептал одно и то же, снова и снова, хриплым, сдавленным голосом: — Все. Все, Ленка… Все. Я тут. Я с тобой. Все… Мы простояли так, наверное, минут десять. Пока рыдания не сменились тихими всхлипами, а потом и они не утихли. Я отстранилась, вытерла лицо рукавом. Было стыдно, холодно и пусто. — Прости, — прошептала я. — Не надо, — он взял меня за руку. — Пошли домой.

Мы пошли, уже не смеясь, не держась за руки. Мы просто шли рядом, плечом к плечу, в темноте ночной Москвы, неся на себе тяжесть нового знания. Мы не выиграли сегодня. Мы не вырвались. Мы лишь ненадолго отвоевали право на паузу и заставили хищника задуматься. Но цена за эту передышку была слишком высока. Теперь он знал, что я могу не только слышать и успокаивать. Я могу причинять боль. И это делало меня в его глазах уже не просто «интересным инструментом». Это делало меня оружием. А оружие, как известно, либо используют, либо, если оно становится слишком опасным для хозяина, ломают и выбрасывают.

Дорога домой была долгой и молчаливой. Мы оба думали об одном и том же. О том, что игра только началась по-настоящему. И ставки в ней стали нашими жизнями.

Глава 26. Тяжесть выбора

Ночь, наступившая после встречи с Сашей Зигзагом, была не похожа на все предыдущие. Она не была наполнена страхом перед невидимой слежкой или тревогой из-за школьных проблем. Она была тяжелой, густой, как расплавленный свинец, заливающий каждую клеточку сознания. Я лежала на узкой кровати в комнате Лены, уставившись в потолок, по которому от уличного фонаря ползли дрожащие тени веток за окном. Тело было уставшим, но мозг, мой старый, отточенный годами мозг Елены Викторовны, работал на пределе, безжалостно анализируя, взвешивая, прогнозируя.

Предложение Зигзага висело в воздухе моих мыслей, как отравленный клинок. С одной стороны ,чистая, почти математическая логика. Он был прав. В этом мире, в этом времени, я была аномалией. «Уникальный ресурс», как он выразился. И аномалии либо уничтожают, либо используют. Криминальный мир в лице Саши Зигзага, увидевший во мне идеальный инструмент, мог бы стать подспорьем в жизни, ведь я знала, что скоро наступят глобальные перемены, и весь многолетний устой полетит, как отходы в мусорный бак. Зигзаг предлагал стать его стратегическим активом. На условиях. Под защитой. За хорошие деньги.

Елена Викторовна, педагог с тридцатилетним стажем, женщина, прожившая целую жизнь в рамках закона и морали, в ужасе отшатывалась от этой мысли. Сотрудничество с теневым дельцом, пусть и умным, пусть и предлагающим «безопасный вариант». Это было падение. Предательство всех тех принципов, которые я исповедовала, которым учила детей: честность, порядочность, уважение к закону. Даже в самые трудные времена, в лихие 90-е, которые я помнила, я сохраняла внутренний стержень, хоть , порой и жалела о своем выборе. А здесь, в 1987-м, я должна была сделать этот выбор сознательно?

Но другой голос, холодный и прагматичный, настаивал. Голос выживания. Я уже вмешалась с криминальную жизнь. Я спасла жизнь бандиту и сорвала планы профессионального киллера, я участвовала и в других делах. Я в игре, хоть и не по своей воле. Игнорирование Зигзага не заставит угрозу исчезнуть. Она лишь отдалит её, сделав непредсказуемой. Он знает о моём даре. Он единственный, Кроме Игоря, кто пока знает. Его предложение — это структурированная сделка. Чёткие границы: «иногда, очень редко». Взамен — деньги,уже лежащие, вернее, уже частично превращённые в вещи в моём тайнике и, что важнее, «полная защита». Зигзаг, со всей его изворотливостью, возможно, действительно мог стать щитом. Не по доброте душевной, конечно. Инвестиция. Вложение в уникальный актив.

А что будет с Леной? С этой хрупкой семнадцатилетней девочкой, чьё тело я занимаю? Её жизнь, её будущее — институт, любовь, простая человеческая судьба, всё это трещало по швам. Втянув её в свои тёмные дела, я отнимаю у неё шанс на нормальность. Но разве у неё был этот шанс до меня? «Странненькая», серая мышка с двойками, предмет травли. Я уже поменяла её жизнь к лучшему в школьном масштабе. Но мир за стенами школы был куда беспощаднее.

Я ворочалась, простыня стала мятой и неприятной на ощупь. Мысли кружили, как осенние листья в вихре, не находя места для приземления. Чёрное. Белое. Все оттенки серого, в которых и жил Зигзаг. Я пыталась применить к этой дилемме математическую логику. Взвесить риски и выгоды. Но переменных было слишком много, а многие коэффициенты неизвестны. Вероятность предательства с его стороны. Вероятность разоблачения. Вероятность того, что мой дар сломается или выйдет из-под контроля. И главная неизвестная, что случится, если я откажусь? Он прямо дал понять: «Выбирай, с кем ты». А если я выберу ни с кем? Если попытаюсь снова спрятаться, залечь на дно?

Тут мой внутренний аналитик, Елена Викторовна, саркастически хмыкала. «На дно? Милая, тебя уже нашли и в школе и у дома. Скорее всего он уже знает где я живу. Этот человек не из тех, кто отступает. Он мыслит на десять шагов вперёд. Твой уход из игры он воспримет либо как слабость. И тогда ты станешь ненужным, потенциально опасным свидетелем. Либо как вызов, и тогда он применит другие методы убеждения. Прятаться теперь бессмысленно. Остаётся только выбирать степень вовлечённости и пытаться диктовать свои условия».

Но какие условия может диктовать семнадцатилетняя школьница, даже с умом шестидесятивосьмилетней женщины, криминальному авторитету? Только те, что он сам позволит. И здесь в игру вступало моё единственное реальное оружие — дар. Его ценность для него. Если я соглашусь, я должна буду сразу обозначить границы. Никаких убийств, никаких откровенно насильственных действий. Только «чтение» намерений в деловых переговорах. Разведка. Не больше. Небольшое влияние. И… полная анонимность. Никто, кроме него не должен знать источник информации. Я остаюсь Леной Соколовой, ученицей 10 «Б», его родственницей.

Это была наивная надежда? Возможно. Но это был хоть какой-то план. Каркас, на который можно было опереться в этом водовороте.

Под утро, когда за окном посветлело и защебетали первые, озябшие воробьи, я наконец провалилась в короткий, тревожный сон. Мне снилось, что я стою у школьной доски и решаю гигантское уравнение. Вместо цифр лица: Машка, Игорь, Саша Зигзаг, киллер в синем свитере, Михась, Галина Петровна. Я выводила мелом сложные формулы, но ответ всё время ускользал, превращаясь в клубящийся дым. А с задней парты на меня смотрела я сама, старая, седая Елена Викторовна, и в её глазах стояла бесконечная усталость и… понимание.

Я проснулась от резкого голоса мамы: «Ленка, вставай! Опоздаешь!» Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом, веки слипались. В зеркале над умывальником на меня смотрело бледное, почти прозрачное лицо с синевой под огромными, теперь ещё больше от усталости, голубыми глазами. Я умылась ледяной водой, но ощущение разбитости не прошло. Оно было не физическим, а глубинным, экзистенциальным.

Одеваясь в школу, я двигалась на автопилоте. Модный теплый свитер вдруг показался невыносимо колючим. Я едва прикоснулась к завтраку, чаю с бутербродом с докторской колбасой. Галина Петровна, помешивая кашу на плите, бросила на меня встревоженный взгляд.

— Ты чего такая зелёная? Не заболела?

— Голова немного болит, — буркнула я, и это была чистая правда. Мысленный шум, который я обычно держала вне купола, сегодня прорывался болезненными всплесками. От мамы волнами шла привычная озабоченность: «Надо бы мандаринов достать, бледная какая… Может, давление? В её годы… Хотя какое у неё давление…может простудилась? носом хлюпает»

— Может, остаться дома? — нерешительно предложила она.

Я покачала головой. Остаться одной в квартире с этими мыслями было бы ещё хуже. Школа, несмотря ни на что, была структурированной реальностью. Уроки, задачи, расписание — это был островок знакомой логики в бушующем море абсурда.

— Пройдёт, — сказала я, надевая пальто.

Дорога до школы слилась в серую, смазанную полосу. Я шла, почти не видя окружающего, погружённая в себя. Даже мысленный гул города казался приглушённым, как будто я надела наушники из ваты. Я не пыталась его фильтровать ,на это не было сил.

В школе всё было ещё страннее. Я вошла в вестибюль, и на меня обрушилась стена звуков и мыслей, от которой я едва не отшатнулась. Смех, крики, звонок, гул десятков юных, необузданных умов. Я сжала виски, делая усилие, чтобы снова отодвинуть этот шум на приемлемый уровень. Получилось лишь отчасти.

На уроках я сидела, как истукан. Физически присутствуя, мысленно находясь где-то далеко, на распутье перед той самой тёмно-красной «девяткой». На алгебре Лидия Петровна вызвала меня к доске решать задачу, логарифмическое неравенство средней сложности. Я подошла, взяла мел. Рука дрожала. Я видела условие, знала алгоритм решения ,он отскакивал от зубов, как в былые времена, но мысли путались. Я делала паузы, смотрела на доску, будто впервые видя эти символы. В классе зашумели. Кто-то хихикнул. Мысль Машки, острая и ядовитая, пробилась сквозь общий гул: «Что, поэтесса, вдохновение кончилось? Или все мозги выкурила?»

Я заставила себя сконцентрироваться. Мел скрипел, выводя шаги решения. Я сделала всё верно, но медленно, неуверенно. Лидия Петровна смотрела на меня с нахмуренным лбом. В её мыслях замелькало: «Странно. Обычно щёлкает, как орехи. Не похожа на себя. Может, правда нездорова?»

— Правильно, Соколова, — сказала она наконец, но без обычного одобрения. — Садись. Ты сегодня какая-то… рассеянная.

Я молча кивнула и побрела на место. На литературе Анна Семёновна, разбирая «Вишневый сад», задала мне вопрос о мотивах героини. Я начала отвечать, снова запинаясь, путаясь в словах. Голос звучал тихо и безжизненно. Я говорила не как Елена Викторовна, видящая всю глубину текста, и не как ожившая, набравшаяся смелости Лена, а как загнанное, испуганное существо.

— Лена, ты уверена, что тебе хорошо? — прервала меня Анна Семёновна, её добрые глаза выражали искреннее беспокойство. — Ты выглядишь нездоровой.

— Голова болит, — повторила я своё оправдание, чувствуя, как краснею. — И насморк, кажется.

Она вздохнула.

— Может, в медпункт?

— Нет-нет, пройдёт, — поспешно ответила я. Уйти в медпункт означало остаться наедине с врачом и её мыслями о разводе с изменщиком мужем, что было бы ещё невыносимее.

Я видела, как на меня смотрят. Алексей и Виолетта перешёптывались, их взгляды были полны недоумения, а не прежнего уважения или опаски. Виктор с бабочками смотрел с беспокойством. Света — с сочувствием. Машка наблюдала с плохо скрываемым злорадством: её трон, хоть и пошатнувшийся, ещё не рухнул, и мой сегодняшний вид был для неё бальзамом на душу.

Только Игорь не смотрел. Он сидел, уткнувшись в учебник, но я чувствовала его внимание, тяжёлое, как свинцовая плита. Его мысли не были хаотичными. Они были сфокусированными, как луч. Он ждал. Ждал перемены, чтобы поговорить.

Когда наконец прозвенел звонок на большую перемену, я не пошла в столовую. Я просто сидела за партой, положив голову на сложенные руки, закрыв глаза. Шум вокруг был оглушительным, но я пыталась создать внутри себя тишину. Не получалось.

Рядом скрипнула парта. Я открыла глаза. Игорь сел на место впереди, повернувшись ко мне. Его лицо было серьёзным, как всегда, но в глазах не было ни осуждения, ни давления. Было просто ожидание.

— Ну? — тихо спросил он.

Я подняла голову, огляделась. Вокруг нас уже почти никого не было, народ ринулся за котлетами и компотом. Мы остались почти одни.

— Я не знаю, Игорь, — выдохнула я, и в голосе прозвучала вся моя усталость и растерянность. — Я всю ночь думала. Перебирала всё. И чем больше думаю, тем страшнее.

— И что ты надумала? — голос Игоря стал низким, опасным.

— О Зигзаге, понимаешь, он не угрожал. Он… предлагал. Очень логично. Очень разумно. И от этого ещё страшнее. Потому что он прав. Я, могу быть мишенью. И его крыша, в дальнейшем, возможно, действительно самый безопасный вариант.

Игорь молчал, его челюсти напряглись. Он достал пачку «Мальборо», потом, взглянув по сторонам, с раздражением сунул её обратно в карман.

— Давай подытожим вчерашний разговор, что он хочет ? Конкретно.

— «Иногда, очень редко» помогать. Слушать людей на его переговорах. Говорить, кто что замышляет. Как живой детектор лжи. Влиять на состояние людей.

— И ты этому веришь? Что это будет «иногда»? Что он не втянет тебя глубже? Это же Зигзаг, Лена. У него на всех одна узда, выгода. Сегодня ты ему нужна для переговоров, завтра, для чего-то ещё. А послезавтра… — он не договорил, но смысл был ясен.

— Я знаю, — прошептала я. — Я всё это прогоняла в голове. Цикл за циклом. И прихожу к одному: отказ ,это не выход. Это отсрочка. Он не отстанет. Если не я, то найдёт кого-то другого с похожими способностями? Вряд ли. Значит, я для него уникальна и решение многих его проблем легальным способом, не опускаясь до черного криминала, как с тем парнем, который украл товар, ну ты же помнишь? И он постарается меня заполучить. Деньгами, угрозами, шантажом… Пока что он играет в джентльмена. Но долго это не продлится.

Я посмотрела на Игоря, пытаясь донести до него весь ужас этой дилеммы, всю тяжесть выбора, который лег на мои, вернее, на наши с Леной, плечи.

— А что, если… — начал он, потом запнулся, переформулируя мысль. — Что, если уехать? Сваливать отсюда. В другой город. К родственникам.

Я горько усмехнулась.

— Куда? С документами семнадцатилетней Лены Соколовой, не окончившей школу? Хорошо, до окончания школы осталось несколько месяцев. А дальше куда? в Питер поступать? Хоть и с деньгами, но без связей? И главное — зачем? Чтобы всю жизнь бежать и прятаться? Я уже попробовала прятаться. Он нашёл за неделю. Нет, Игорь. Бегство, это не решение. Это капитуляция. И она тоже имеет свою цену.

Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь отдалённым гомоном из столовой и скрипом двери в дальнем конце коридора.

— Значит, соглашаешься? — наконец спросил он, и в его голосе не было упрёка. Было лишь желание понять.

— Я… не знаю. Мне нужно установить свои правила. Границы. Если соглашусь, то только на моих условиях. Никакого насилия. Только информация. Полная анонимность. И… право отказаться, если дело покажется мне слишком грязным.

— И ты думаешь, он на это пойдёт?

— Не знаю. Но это единственное, что я могу предложить. Моя единственная монета в этой торговле, это мой дар. Его ценность для него. Если я сломаюсь или начну саботировать, ценность упадёт. Он умный. Он это понимает.

Игорь долго смотрел на меня, его глаза изучали моё лицо, будто ища в нём ответы на вопросы, которых он даже не задавал вслух. Потом он медленно, очень чётко произнёс:

— Слушай, Лена. Я не знаю, кто ты на самом деле. Откуда у тебя этот… дар. И этот взрослый взгляд. Иногда я смотрю на тебя и вижу не одноклассницу, а кого-то другого. Как будто в тебе живёт старый, уставший человек. Он сделал паузу, давая словам осесть. Но это неважно. Важно то, что происходит сейчас. Ты здесь. И ты в беде. Настоящей беде, не школьной.

Он наклонился чуть ближе, понизив голос до шёпота, который, однако, звучал твёрже крика.

— Я не брошу тебя. Какое бы решение ты ни приняла. Если скажешь «нет» — будем придумывать, как от него отбиться. Вместе. Если скажешь «да»… — он сглотнул, — я буду рядом. Насколько смогу. Буду защищать и оберегать, но… я буду знать. Я буду твоей связью с нормальным миром. Чтобы ты не забыла, кто ты. Не забыла, что есть ещё школа, уроки, дурацкие контрольные и… мороженое в кафе.

В его словах не было пафоса. Не было романтических деклараций. Была простая, суровая мужская верность, выкованная, казалось, из той же стали, что и его пистолет. Это была не клятва, а констатация факта. Как закон тяготения. Как дважды два.

У меня в глазах вдруг запершило. Я резко опустила голову, чтобы он не увидел навернувшихся слёз. За всю свою долгую жизнь, за всю одинокую старость Елены Викторовны, я не слышала ничего подобного. Были коллеги, были ученики, была вежливость и уважение. Но такой простой, безоговорочной готовности разделить чужую, страшную судьбу не было. Никогда.

— Спасибо, — прошептала я, глядя на потёртый лакированный край парты. — Ты не представляешь, как это… важно.

— Не за что, — отрезал он, откидываясь на спинку стула, снова становясь немного отстранённым, каменным. — Просто не делай глупостей в одиночку. Договорились?

— Договорились.

Звонок с перемены прозвенел, как похоронный колокол, возвещая о возвращении в реальность уроков. Но что-то внутри уже сдвинулось. Гнетущая тяжесть не исчезла, но она перестала давить в одиночку. Теперь её делили на двоих.

Весь оставшийся день я провела в том же состоянии внутренней раздвоенности, но уже с каким-то слабым, едва теплящимся огоньком внутри. Я слушала учителей, пыталась делать записи, но мысли постоянно возвращались к предстоящему разговору с Зигзагом. Я должна была позвонить. Или ждать, пока он найдёт меня снова. Ждать было хуже, это означало снова быть пассивной.

После последнего урока, собирая вещи, я поймала на себе взгляд Анны Семёновны. Она подошла ко мне, когда класс уже почти опустел.

— Лена, — сказала она мягко. — Ты уверена, что всё в порядке? Ты сегодня… не в себе. Если что-то случилось, может дома, с друзьями… Ты можешь поговорить. Я не только учительница.

Её мысли были чисты: искренняя тревога, желание помочь, память о том странном облегчении мигрени и о смелых стихах. Она видела во мне талантливую, но странную девочку, которая вдруг споткнулась.

— Всё нормально, Анна Семёновна, — сказала я, стараясь улыбнуться. Получилось криво. — Просто не выспалась. И голова. Спасибо вам.

Она покачала головой, не веря до конца, но не стала настаивать.

— Береги себя. Не перегружай. Ты у нас теперь хорошистка, — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то материнское.

«Хорошистка», — подумала я с горькой иронией, выходя в коридор. и отличница в подпольном мире бандитских разборок. Какая ирония.

Игорь ждал меня у раздевалки. Мы молча оделись и вышли. На улице уже смеркалось, пахло зимней сыростью и дымом из труб.

— Звонить будешь? — спросил он, когда мы отошли от школы.

— Да, — ответила я, и в моём голосе прозвучала решимость, которой я сама в себе не чувствовала. — Сегодня. Из телефона-автомата. Надо обозначить свои условия. Если он не согласится… тогда будем думать дальше.

— Где будешь звонить?

— Не у дома. И не у школы. Поедем куда-нибудь. На другой конец района.

Игорь кивнул.

— Я знаю один аппарат у завода. Там вечно очередь, но к вечеру пусто.

Мы поехали на трамвае, молча, каждый погружённый в свои мысли. Мои были заняты репетицией предстоящего разговора. Я должна была говорить спокойно, уверенно, как равная. Не как запуганная школьница, а как сторона, предлагающая взаимовыгодное сотрудничество. «У меня есть условия, Александр…» Нет, слишком официально. «Саша, я готова обсудить твоё предложение, но есть несколько пунктов…» Так лучше.

Телефон-автомат действительно стоял в глухом углу, у забора какого-то закрытого на ремонт цеха. Около него никого не было. Я вытащила из самого потайного кармана сумки ту самую смятую бумажку с номером. Руки снова дрожали. Игорь стоял в паре метров, прислонившись к стене, наблюдая за улицей. Его спина, прямая и широкая, была самым надёжным щитом, который у меня был в этом мире.

Я опустила монету, набрала номер. Долгие гудки. Раз. Два. Три. Сердце колотилось где-то в горле. Четыре…

— Алло? — чей-то мужской голос, незнакомый, нейтральный.

— Мне… Сашу, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Кто спрашивает?

— Лена, передайте ему, он ждет моего звонка.

Пауза. Потом: «Минуту».

Я слышала, как на том конце кладут трубку, отдалённые шаги. Минута растянулась в вечность. Я смотрела на потрескавшуюся чёрную трубку, на ржавый корпус аппарата, на мигающую цифру «15» — сколько копеек осталось.

— Лена? — в трубке наконец раздался его голос, узнаваемый, ровный, без эмоций.

— Да. Это я.

— Ждал твоего звонка. Ну что, решила?

Я сделала глубокий вдох, задерживая его на секунду, чтобы стабилизировать голос.

— Я готова обсудить сотрудничество. Но есть и мои условия...

С другой стороны линии повисла короткая пауза. Мне показалось, я услышала лёгкий выдох — то ли удивления, то ли удовлетворения.

Глава 27. Нейтральная полоса

— Лена. Ждал звонка.

— Мне нужно встретиться, — сказала я быстро, не давая себе раскиснуть. — Обсудить… наше предложение.

— «Наше» уже? — в его тоне мелькнула лёгкая ирония. — Ладно. Где и когда? Завтра я могу подъехать к твоему дому, договоримся в машине. Удобно и конфиденциально.

В машину. Снова этот металлический ящик, его территория, его контроль.

— Нет, — ответила я твёрже. — Не в машине. Я не хочу… не буду вести переговоры в машине.

На той стороне помолчали.

— Понимаю. Боишься. Разумно. Тогда мой офис. У меня есть легальный кабинет, кооператив «Прогресс». Всё прилично, устав на стене висит. В четыре, адрес скажу.

Офис. Его крепость. Его люди вокруг. Это было даже хуже машины.

— Нет, — повторила я, уже чувствуя, как паника начинает подбираться к краю голоса. — Я не могу… не хочу приходить к вам. Я не хочу светиться там.

Теперь пауза затянулась. Я слышала, как он неторопливо затягивается сигаретой.

— Тогда что ты предлагаешь, Лена? Парк? Кафе? Везде люди, уши, глаза. Для конфиденциального разговора не годится.

В этот момент Игорь резко кашлянул, привлекая внимание. Он сделал несколько быстрых знаков рукой: указал на часы, изобразил открывающуюся дверь, затем поднял палец — мол, один час. И я вдруг поняла.

— «Гавань», — сказала я в трубку. — Но не когда она работает. За час до открытия. В четыре. Персонал уже будет, готовиться, но публики — ноль. И… это нейтральная территория. Это реально устроить?

В трубке воцарилась такая тишина, что я услышала шипение помех на линии. Потом короткий, хриплый выдох, который можно было принять за смех.

— «Гавань»… — протянул он. — Остроумно. Место, где ты впервые себя проявила. Почти символично. Ладно. Договорились. Завтра, в четыре. Подходи к служебному входу со стороны двора. Там будет Михаил. Тот самый. Скажешь, что от меня. Он проведёт.

Он сделал паузу, и когда заговорил снова, в его голосе появилась странная, почти шутливая нотка.

— Но имей в виду, в это время бар не работает, кухня только разогревается. Так что на обслуживание, — он слегка растянул слово, — не рассчитывай.

Я фыркнула, непроизвольный, нервный смешок вырвался наружу от неожиданности этого почти дружеского подкола в такой ситуации.

— Не рассчитываем, — ответила я, и мне даже удалось вложить в голос каплю ответной иронии. Рядом Игорь едва заметно усмехнулся.

— До завтра, — сказал Зигзаг, и линия оборвалась.

Я опустила трубку, облокотилась о холодный корпус автомата. Ноги были ватными. Игорь подошёл, похлопал меня по плечу.

— Нормально. Держалась. «Гавань» — это сильный ход.

— Это единственное нейтральное место, которое мы оба знаем, и где он не полный хозяин в это время, — сказала я, больше убеждая себя. — Там будут другие люди, сотрудники. Это… как буфер.

— И он это оценил, — заключил Игорь. — Чувствуется. Ну что, идём готовить тезисы?

Весь вечер и следующее утро в школе я провела в состоянии нервной сосредоточенности. Я не просто думала о встрече — я репетировала её. Что я скажу? Какие выдвину условия? Главным камнем преткновения была цена. Пятьсот рублей аванса он дал легко, не моргнув глазом. Значит, его потолок гораздо выше. Мне нужно было назвать сумму, которая, с одной стороны, была бы адекватна риску и «уникальности ресурса», а с другой… возможно, охладила бы его пыл. Слишком высокая цена могла заставить его искать обходные пути или отказаться от идеи вовсе. Но что «слишком высокая» для человека, который, судя по слухам, крутил дела с валютой и дефицитом?

На уроке физики, глядя на доску с формулами, я мысленно прикидывала. Средняя зарплата —120 - 180 рублей. Хорошая импортная куртка — 150-200. Кооперативная двушка — тысяч десять. Машина… И тут в голове родилась цифра. Дикая. Невероятная. Полторы тысячи рублей. За один раз. За несколько часов работы.

Я стала перебирать в уме, что это за деньги в 1988 году. На полторы тысячи рублей можно было:

1. Купить автомобиль. Не новый, конечно, и не престижный. Но подержанный «Москвич» или даже «Жигули» первой модели, это запросто. Для большинства семей машина была несбыточной мечтой, копили годами, пробивали по блату.

2.Совершить путешествие по СССР . Пуститься в увлекательное путешествие, то есть в очень длительную и комфортную поездку на поездах и самолётах с проживанием в лучших гостиницах класса «Интурист»по всей стране, от Прибалтики до Камчатки.

3.Совершить кругосветное путешествие по миру на борту комфортабельного теплохода .

4. Полностью обставить трёхкомнатную квартиру самой дорогой, дефицитной мебелью: югославской стенкой, чешским гарнитуром, ковром во всю стену.

5. Снять на годы вперёд роскошную по тем меркам дачу в подмосковье.

6. оплатить взнос в кооперативной квартире

7. Жить, не работая, около двух лет, позволяя себе продукты из спецраспределителей, хорошую одежду, книги, посещение ресторанов и театров. Но эта идея пока была не осуществимо в виду действующего закона о тунеядстве.

Это были деньги, которые ломали судьбы. Меняли жизнь. Если он согласится на такую цену… Значит, ставки в его играх баснословны. И моя роль в них может быть роковой.

После уроков мы с Игорем, не сговариваясь, направились к «Гавани». День был серым, с колючей изморосью. Мы молчали, каждый погружённый в свои мысли. Я прокручивала в голове диалог, искала нужные слова, интонацию. Я должна была говорить не как школьница, а как сторона, вступающая в деловые отношения.

Во дворе кирпичного здания у чёрной двери уже стоял Михаил. Он молча кивнул, отворил дверь перед нами. Мы вошли в полутьму служебного коридора, пахнущего хлоркой, старым пивом и жареной картошкой. Где-то в глубине гремела посудой кухня. Поднялись по лестнице на второй этаж.

«Гавань» при дневном свете была непривычно пустой и негостеприимной. Люминесцентные лампы холодно освещали кожаные диваны, пустой бар, немой бильярдный стол. У столика в центре зала сидел Саша Зигзаг. Перед ним стоял термос и лежала папка. Он был один.

Увидев нас, он жестом пригласил подойти. Мы пересекли зал. Шаги гулко отдавались в тишине.

— Присаживайтесь, — сказал он. — Как видите, условия спартанские. Кофе из термоса, но делиться не буду, сегодня он особенно невкусный.

Мы сели. Игорь — чуть сзади, приняв свою обычную стойку наблюдателя.

— Ну, Лена, — начал Зигзаг, откидываясь на спинку кресла. — Мы здесь, как и договаривались. Ты хотела обсудить. Обсуждай.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Я готова рассмотреть возможность… сотрудничества. Но на определённых условиях.

— Слушаю.

— Первое: я не участвую в делах, связанных с насилием. Никаких «проверок» перед расправами, вымогательством, угрозами. Только деловые переговоры. Информация о намерениях партнёров или конкурентов.

— Принимается. Дальше.

— Второе: полная анонимность. Никто, кроме вас и, возможно, одного вашего самого доверенного человека, не должен знать о моём существовании и о моих… способностях.

— Логично. Продолжай.

— Третье: я имею право отказаться от конкретного задания. Без объяснения причин.

Он поморщился, но кивнул.

— Допустим. Цена?

Вот он, главный вопрос. Я выдохнула.

— Полторы тысячи рублей. За одно задание.

Я внимательно смотрела на его лицо, ожидая реакции. Он не засмеялся. Не нахмурился. Его лицо оставалось каменным, лишь в уголках глаз дрогнули едва заметные морщинки. Он медленно достал сигарету, прикурил, затянулся.

— Полторы тысячи, — повторил он без выражения. — Интересная цифра. Ты вообще понимаешь, что это за деньги?

— Понимаю, — твёрдо сказала я. — Это цена за уникальность и за риск. Мой риск оказаться в психушке или хуже.

— И если я скажу, что это граничит с вымогательством?

— Тогда, возможно, вам стоит поискать другой… ресурс, — выпалила я, хотя внутри всё сжалось от страха.

Он выпустил дым колечком, наблюдая, как оно тает в холодном воздухе пустого зала.

— Ладно. Полторы тысячи. Но с условием: оплата только за результат. Аванс — пятьсот. Остальное — если информация подтвердится или принесёт конкретную пользу. Не просто «он нервничает», а «он сольёт контракт такому-то», поняла, теперь от тебя нужна только конкретика.

— Согласна, — кивнула я. Это было честно. — Но если его планы поменяются уже после моей проверки по независящим от меня причинам — это не в счёт.

— Договорились, — коротко сказал он. — Что ещё?

— Да,ь сказала я - по поводу воздействия и влияния, я отказываюсь наносить вред другому живому существу, исключение- только если будет реальная опасность для жизни?

— Принято, — снова сказал он. — Это все?

Тут я решилась на последний, самый отчаянный шаг.

— Мне нужен договор. Письменный. Где всё это будет прописано.

На его лице впервые появилось выражение, близкое к искреннему удивлению. Он даже приподнял бровь.

— Договор? Бумажку? Деточка, мы не в загсе и не в райисполкоме. Здесь слова держат. Или не держат.

— Для моего спокойствия нужна бумага, — настаивала я. — Это правила. Для нас обоих. Чтобы не было разночтений. Чтобы мы оба знали, на что идём.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом неожиданно усмехнулся, недобро, но с оттенком уважения.

— Хитро. Бумага — это свидетельство. И потенциальная проблема для нас обоих. Ты думаешь, это меня остановит?

— Нет, — честно призналась я. — Но это усложнит. И даст мне формальное право… действовать соответственно, если условия будут нарушены. И вы не захотите, чтобы эта бумага всплыла. Как и я. Значит, мы оба заинтересованы её соблюдать.

Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Юрист из тебя так себе, конечно, но напористость… Ладно. Будет тебе твоя бумага. Я продиктую, ты напишешь. В двух экземплярах.

Он достал из папки два листа и ручку. Я взяла её. Рука дрожала, но я заставила себя выводить буквы под его диктовку. Сухим, казённым языком он изложил суть сотрудничества, сумму, порядок оплаты, условие о неразглашении. Я добавила пункт о праве на отказ. Он, скрипя зубами, согласился.

Когда документы были готовы, он протянул мне один для подписи. Я вывела: «Елена Соколова». Подпись вышла корявой, детской. Он на своём экземпляре поставил размашистое «А. Кривин» и дату.

Он протянул мой экземпляр. Я сложила его и спрятала во внутренний карман. Бумага жгла кожу через ткань.

— Поздравляю с заключением сделки, — сказал он безэмоционально. — Теперь к делу. Аванс.

Он достал конверт, положил на стол.

— Пятьсот. Остальное — после первого задания.

— Оно когда? — спросила я, не прикасаясь к деньгам.

— Послезавтра. Здесь же. Время то же. Будут переговоры. Твоя задача — быть там, — он кивнул на небольшой почти скрытый от большинства глаз столик, Будете , как обычно изображать парочку, а Ты Лена , не забывай слушать и смотреть. Всё, что покажется важным в контексте их разговора, мне. После. Если тебе покажутся , что это срочно, то дай знак, и передай все игорю, мы с ним встретимся в туалете. Сама не сети наше знакомство.

— А кто это? О чём будет разговор? - поинтересовалась я.

— Тебе знать не обязательно. Чем меньше знаешь, тем чище взгляд. Просто будь приёмником. Впитывай всё, что идёт от него.

Мне стало не по себе. Сидеть в полумраке, подслушивая чужие сокровенные мысли, как вор.

— Хорошо, — кивнула я, наконец взяв конверт. Он был увесистым, полным мелких купюр, что очень меня устраивало.

— На сегодня всё. — Зигзаг собрал свои вещи. — И, Лена… Настраивайся. Это не школьный урок. Всё будет по-серьёзному. Не подведи.

В этих словах не было угрозы. Была констатация факта. Напоминание о сумме в полторы тысячи. За такие деньги разговоры не ведут.

Мы молча вышли. Михаил, как тень, проводил нас до двери. Холодный воздух снаружи был свежим и чистым, но внутри оставался тяжёлый, липкий осадок.

По пути обратно, Игорь нарушил наше молчание:

— Полторы тысячи… Он даже не поперхнулся. Согласился, как на базаре цену на картошку сбросил. Это о многом говорит.

— Говорит о том, что в его мире информация стоит гораздо, гораздо дороже, — тихо сказала я. — И что дела, ради которых он её покупает, очень серьезные. А я теперь часть этой системы.

Я сунула руку в карман, нащупала шуршащий листок. Это была не лазейка назад. Это был пропуск вперёд. В самое сердце перестройки 1988 года. И первое испытание ждало меня уже послезавтра.

Этой ночью я долго не смогла заснуть. Я стояла у окна своей комнаты в хрущёвке, глядя на тёмные очертания панельных домов, и думала о том, что стала заложником времени. Я обладала знанием, которое могло бы изменить ход истории, но была бессильна. Как семнадцатилетняя девочка, я ничего не могла сказать. Да и что говорить? Кому?Предупредить о путче? О развале? Мне бы не поверили. Сочли бы сумасшедшей. На самом деле, мой дар был микроскопическим инструментом в масштабах страны. Он мог спасти одного человека от киллера, мог помочь бандиту заключить сделку, но не мог остановить лавину, которая уже сдвинулась и потихоньку сползала вниз, круша на своем пути хоть какую то стабильность, уверенность в завтрашнем дне, планы на спокойную старость.

По телевизору начали показывать репортажи из Нагорного Карабаха, из Прибалтики, из Тбилиси. Слова «межнациональный конфликт» вошли в обиход. В школе, в их в целом интернациональной, но преимущественно русской школе, эти темы обсуждали смутно, с опаской. Но я однажды поймала в школьном коридоре обрывок яростной мысли одного из учеников, приехавшего из республики: « всегда у них так…». И поняла, что трещины пошли не только по экономике и политике, но и по самой ткани многонациональной страны. Это знание из будущего было самым тяжёлым: я знала, во что выльются эти тлеющие конфликты.

За громкими политическими лозунгами скрывалась всё ухудшающаяся экономическая ситуация. В магазинах стало не легче, а тяжелее. Ввели талоны на сахар, до этого на водку, что вызвало истеричные очереди и бунты у винно-водочных отделов. Исчезло с прилавков мыло, стиральный порошок, иногда хлеб приходилось ждать часами. Появились «карточки покупателя» в некоторых районах. Деньги, даже большие, как те, что получала я от Зигзага, всё чаще не помогали купить самое необходимое, теперь нужно было «доставать» практически все, а лучше, иметь блат, иначе оставалось только одно, стоять часами в огромных очередях. Инфляция, невидимая официально, ползла вверх. Зарплаты оставались прежними. У Галины Петровны и ее мужа на работе начались задержки выплат. В мыслях родителей, которые Лена теперь старалась не слушать слишком часто, поселилась новая, острая тревога: «Как дожить до получки? Хлеб по талонам.... макароны только до среды… Ленке к выпускному хоть платье нормальное…где взять? что делать??? » Это был разрыв между громкими словами о «новом мышлении» и суровой бытовой реальностью, который ощущали все.

1988 год летел вперёд, набирая скорость. Это был год, когда стало можно говорить всё, но стало нечего есть. Год, когда зазвучала правда, но она оказалась страшной и неприглядной. Год, когда рухнули старые идолы, но новые ещё не были построены. Для меня, десятиклассницы Лены это был год хрупкого баланса между двумя жизнями, между знанием и бессилием, между страхом перед грядущим хаосом и странной, неуместной надеждой, что в этой новой, непредсказуемой жизни, возможно, и для неё найдётся место. Ветер перестройки дул всё сильнее, обещая для кого то свежесть, для кого то бурю. И нужно было мне заново учиться держаться на ногах, пока земля уходила из-под них.

Слова Саши Зигзага эхом звучали в голове: «Всё будет по-серьёзному». Я сжала конверт. Пятьсот рублей. Аванс. Цена, которую я уже получила. И это было только начало игры по крупному.

Глава 28. Легальный заработок

Зима 1988-го ударила по Москве с неожиданной, злой силой. После оттепелей ударил мороз, а следом навалил мокрый, тяжёлый снег, который к утру превращался в гладкую, коварную корку льда. Город, и без того не баловавший жителей уютом, стал напоминать каток с островками неубранного снега и чёрными, скользкими тропинками, протоптанными миллионом ног.

Именно на такой тропинке, на обратном пути из гастронома, и поскользнулась бабушка Зоя, прямо с полными сумками всего нужного, за которым она выстояла много часовую очередь.Это была мамина мама. Она жила буквально в двух улицах от нас, в такой же хрущёвке, в одиночку, дедушка давно умер три года назад, как я узнала по обрывкам воспоминаний домашних. Я и мама , по очереди навещали ее. Это была тихую, всегда немного усталая женщина с добрыми глазами и неизменным платочком на голове, как дома, так и на улице. Только на улицу она надевала платочек поновее и покрасивше. Приходя к нам в гости, Бабуля приносила иногда баночки с солёными огурцами собственного приготовления и вязанные носки или варежки, связанные веселеньким и причудливыми узорами.

Весть о том, что бабушка упала и не может встать, принесла ее соседка, бешено звонившая и стучавшая нам в дверь, когда мы ужинали. У мамы лицо стало белым, как скатерть. Отец, обычно невозмутимый, выругался сквозь зубы и бросился к выходу, на ходу натягивая зимнее пальто. Мы ,я и мама, выбежали следом за ним.

В маленькой квартирке бабушки пахло лекарствами, вареньем и страхом. Она лежала на кровати, прямо в своем стареньком драповом пальто, в трюмо отражалось ее бледное лицо и искусанные губы, которые сейчас сжались от боли. Лицо её было испуганным, покрытым испариной. «Ногу… не чувствую, доченька…» — простонала она, увидев маму. Скорую ждали вечность. В голове у меня стоял гул: мысли мамы были спутанные и панические, обрывочные; отца, наоборот, сконцентрированные на действии, но с подспудной тревогой; самой бабушки, туманные, перебиваемые острыми вспышками боли. А ещё я слышала мысли соседей за стеной: «у Соколовых… старушка, наверное… хорошо, что дети смотрят…»

В больнице, в самой обычной, переполненной районной, началась рутина советской медицины для незнатных пациентов. Очередь в приёмное отделение, холодные коридоры, запах хлорки, лекарств, бинтов и безысходности. Бабушку увезли на рентген. Мы сидели на скрипучей деревянной скамье, мама безуспешно пыталась сдержать слёзы, отец молча курил у открытой настежь форточки, впуская ледяной воздух. Он очень уважал тещу, сам, рано осиротев, он видел в ней почти вторую мать.

Наконец появился врач. Хирург лет пятидесяти, в потрёпанном халате, с усталым, но умным лицом. Взгляд его был острым, оценивающим. Он держал в руках снимок.

— Перелом шейки бедра, — сказал он без предисловий, тыча пальцем в тёмное пятно на плёнке. — У женщин в возрасте, это частое дело. Особенно в гололёд.

— Что же делать, доктор? — спросила мама, в голосе её звучала мольба.

— Лежать. Вытяжение. Гипс. Через три-четыре месяца, может, с костылями… — он говорил монотонно, словно зачитывал инструкцию. Он уже давно привык давать такие отчеты перепуганным родственникам.

Но я слушала не его слова. Я слушала его мысли. Они текли параллельно, куда более сложным и откровенным потоком.

«Шейка. Классика. В её возрасте консервативно, это приговор к постели. Сгниёт за год, при хорошем уходе, это, конечно продлиться дольше. А операция есть… . Штифт. У нас старина Петрович делал бы, да он на пенсию через неделю, и ему уже всё равно. А новый, который его сменит, это я. Как раз курс в ЦИТО прошел. Но здесь, в этой конюшне… нет инструмента, нет условий. И желания у начальства нет. А если бы перевести её… ну, в 67-ю, туда я как раз перехожу… Там оборудование, там палаты человеческие. Но это ж надо квоты, места, блат… И деньги. Не официально, конечно, но… подмазать всех, от завотделением до сестёр. Чтобы взяли, прооперировали хорошо, уход был. Минимум… двести. А то и все триста. А глянь-ка на них… Рабочая семья. Отец, работяга, мать, конторщица, может учительница... Зарплаты какие? Смех. Да и на дочку свою, видать, не жалеют денег , ищь, вон как разодели ее...и… фирменные, что ли? И курточка… на пуху, импортная? И свитер хороший. Деньги на тряпки есть, а на бабку, скорее всего нет. Эх…»

Мысли его были циничными, но не злыми. Констатация факта. Такова система. Такова жизнь.

Сердце у меня упало куда-то в пол. Двести рублей. Для нашей семьи, это же сумма астрономическая. Вся папина зарплата. Но и шанс…ЕСТЬ шанс! Шанс поставить бабушку на ноги.

Доктор, закончив свой официальный монолог, уже поворачивался уходить. Мама схватила его за рукав.

— Доктор, нет ли другого способа? Может, операцию?

Врач взглянул на неё поверх очков. В его мыслях мелькнуло раздражение, смешанное с жалостью.

— Операция возможна в принципе. Но не здесь. У нас нет условий для таких вмешательств на пожилых. Риск высокий. Да и… — он сделал многозначительную паузу, — это очень дорогое удовольствие. Другой клиники, другие расходы. Вам это не по карману, поверьте.

Он ушёл, оставив нас в ледяном оцепенении. Мама тихо плакала, уткнувшись в отцовское плечо. Отец сжал кулаки, его мысли были тёмными и безнадёжными: «Двести… Триста… Где ж их взять-то? В долг? Да кто даст такие деньги? Продать что? Да чего у нас есть-то такого, что можно продать и выручить столько деньжищь?»

И тут во мне что-то щёлкнуло. Не только сострадание. Хоть мне до слез было жалко бабушку. Стратегический расчёт Елены Викторовны, холодный и чёткий. Это был шанс. Несчастье, которое открывало дверь. Дверь для легализации хотя бы части моих доходов.

Я сделала шаг вперёд.

— Мам, пап… — начала я тихо. — А что, если… спросить у этого врача подробнее? Куда можно перевести? И сколько точно?

— Что спрашивать-то, Ленка? — всхлипнула мама. — Слышала же , нам точно не по карману. Где мы такие деньги возьмём? Нас и зарплату стали задерживать, на хлеб еле хватает к концу месяца…

— Но вдруг… не так страшно? — настаивала я, стараясь выглядеть просто наивной, обеспокоенной внучкой. — Давайте хоть узнаем. А то бабушка ведь… — я кивнула в сторону палаты, куда увезли Зою.

Родители переглянулись. В глазах отца читалось отчаяние, в глазах мамы, та же безнадёга, но и слабый огонёк надежды: а вдруг?

Мы дождались, когда тот же хирург снова появился в коридоре. Я, сделав вид, что случайно оказалась на его пути, с наигранной робостью спросила:

— Доктор, а скажите, пожалуйста… вот если бы бабушку куда-то перевести… где делают такие операции… Это очень сложно? И… примерную сумму можно узнать? Чтобы мы хоть понимали…

Он остановился, снова окинул меня оценивающим взглядом. Его мысли пронеслись: «Настойчивая. И глаза не глупые. не наивные.. Интересно…»

Вслух он сказал, понизив голос:

— Есть 67-я городская. Там нейрохирургическое отделение, новое оборудование. Я туда скоро перехожу. Теоретически… можно попробовать оформить перевод по квоте. Но квоты эти… они не для всех, вроде бы уже большая и многое должна понимать. Нужны основания. И… поддержка на месте. Чтобы взяли именно вашу бабушку, а не кого-то ещё. Это всё… сопутствующие расходы. Плюс сама операция, материалы импортные… Послеоперационный уход. — Он посмотрел прямо на меня, будто проверяя, понимаю ли я намёк. — Минимум двести рублей. А то и больше. И это только чтобы всё прошло гладко и качественно. Без гарантий, конечно, но шансы, приметно 70 на 30, что на костыли встанет.

— Двести рублей… — как эхо, повторила мама, и её голос оборвался. Она ахнула, будто её ударили, и снова по её лицу потекли слёзы. — Господи… Да где ж… Мы же не кооператоры какие! Мы простые люди! Зарплату задерживают, в долг никто не даст…

Врач пожал плечами, всем видом показывая: «Я же говорил». И пошёл дальше по своим делам.

Мы молча поехали домой. В автобусе царила гнетущая тишина. Мысли родителей бились, как птицы в стекло: «продать телевизор…», «взять ссуду в кассе взаимопомощи…», «просить на работе аванс…». Все пути заводили в тупик. Телевизор ,старенький «Рекорд», за него дай бог пятьдесят. Ссуду больше полтинника в это время точно не дадут. Аванс? Смешно.

Дома, на кухне, за столом с неуместно весёлыми букетиками разноцветных цветочков на клеенке, состоялся семейный совет. Вернее, его попытка. Мама рыдала, отец мрачно молчал, курил одну папиросу за другой.

И тогда я совершила то, что обдумывала весь путь.

— Мам, — тихо сказала я. — Пап. Соглашайтесь на перевод. Деньги будут.

Они оба уставились на меня, как на привидение.

— Какие деньги? Откуда? — хрипло спросил отец.

— Я… я их заработаю. У меня уже есть немного.

— Что?! — мама перестала плакать, её глаза стали круглыми. — Лена, что ты такое говоришь? Где ты могла заработать? Ты же в школе! Это что же за работа-то такая!!!

Я сделала глубокий вдох, заранее продумывая легенду. Она должна была быть правдоподобной, с деталями, и давать объяснение не только деньгам на операцию, но и моей постепенно меняющейся одежде.

— Помнишь, мам, я в прошлом месяце несколько раз задерживалась, говорила, что у подруг? — начала я, опустив глаза, будто смущаясь. — Это… я не совсем правду сказала. Мы с Таней Семёновой, ну помнишь, одноклассница моя, мы с ней дружили еще в восьмом классе, веселая такая? так вот, мы с ней услышали, что аж в самой «Метле» набирают официанток на подработку. Ну, ты же знаешь, это такое мажорное место, где кооператоры и всякая… золотая молодёжь тусуется. Мы решили сходить, просто из любопытства, прикола ради. Таню не взяли, она почему то растерялась, замешкалась. А меня… взяли. я и на уже работающих девочек похожа и на лицо и по фигуре. Поднос удержать смогла, счет правильно выдала, заказ запомнила...

Я рискнула поднять глаза. Мама смотрела на меня с смесью недоверия, страха и зарождающейся надежды.

— Официанткой? Ты? Леночка, да как же…

— Меня взяли на испытательный срок, — продолжала я, на ходу сочиняя. — Платят там, конечно, не бог весть что, 5 рублей за смену. Но вот чаевые… — я сделала многозначительную паузу. — Там народ при деньгах бывает. И если быстро, вежливо, улыбаться… Они оставляют на чай. И не по копейкам. За вечер можно 20, а то и 25 рублей собрать.

— Двадцать пять?! — ахнул отец. — Да это же… — он не договорил, но было ясно: это было больше его дневного заработка.

— Ну, не каждый день, конечно, — поспешила я добавить. — Но в пятницу, субботу, это реально, да. Я уже две недели как хожу. И… я уже немного скопила. И на эту куртку, — я потрогала свою хорошую, тёплую куртку на синтепоне, купленную в на квартире у Жорика, — я сама накопила. И джинсы эти подшивала… Ну, чтобы вид был… соответствующий.

Я замолчала, давая им переварить. В голове у мамы мысли неслись вихрем: «Официантка… в «Метле»… слышала, место дорогое… А вдруг там что… разврат какой… Но деньги… Деньги-то! Бабушке… А Ленка-то какая самостоятельная, серьезная… И учится хорошо… И вид у неё… правда, повзрослела как-то…»

— И сколько же у тебя уже есть? — спросила мама, уже более деловым тоном.

— Почти восемьдесят рублей, — солгала я, назвав реалистичную, но внушительную сумму. На самом деле, у меня в тайнике лежало уже больше пятисот рублей, не считая золота, серебра и украшений.

— Восемьдесят… — прошептала она. — Полтинник в кассе взаимопомощи, остальное займем! А потом отдадим, постепенно… Значит, если каждый уик-энд…

— Я могу куго-то подменять и в будни после школы, — быстро сказала я. — Они как раз меня спрашивали, могу ли я выходить на подмены и в дневные смены в выходные. Я всё успею. Учёбу не запущу, честно. — Я посмотрела на маму умоляюще. — Мам, давай попробуем. Для бабушки же. Я обещаю, если увидишь, что учёба страдает, или что-то не так… всё брошу сразу.

Мама смотрела на меня долго. Потом перевела взгляд на отца. Тот тяжело вздохнул, потушил окурок в пепельнице.

— Девочка взрослая, — хрипло сказал он. — Сама решила. И для мамы Зои… дело хорошее. Только, слышишь, Ленка, чтобы учиться не бросала. И… там, в этом кабаке, смотри у меня. Чуть что,ноги там не будет, дома запру!

Это было почти благословение. Сквозь грубоватые слова пробивалась забота и та же самая надежда.

— Не будет, пап, честно, — сказала я.

Мама кивнула, вытерла слёзы уже другим, более твёрдым движением.

— Ладно. Завтра пойдём к тому врачу, скажем, что согласны на перевод. Будем оформлять. А ты… — она снова посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое ,не просто материнская опека, а уважение к человеку, который взял на себя взрослую ношу. — Ты только береги себя. И уроки — чтоб не забрасывала учебу. И деньги… приноси сюда. Всё на бабушку пойдёт.

— Конечно, мам, — кивнула я, чувствуя странное облегчение. Груз лжи был тяжёл, но эта ложь открывала возможности. Теперь я могла «приносить» домой по 30-40 рублей в неделю. Это была огромная помощь для семьи. И главное , я могла объяснить, откуда у меня хорошие вещи, почему я иногда прихожу поздно. Легенда работала.

На следующий день мама, собрав всю свою волю, отправилась в больницу договариваться о переводе. Я дала ей эти восемьдесят рублей , свой «первый заработок». Она взяла их дрожащими руками, добавила свои двадцать, спрятала всю сотню в самый глубокий карман сумочки.

Процесс запустился. Деньги, которые я теперь «зарабатывала» в «Метле», творили чудеса. Они смазывали скрипящие колёсики бюрократической машины. Бабушку Зою перевели в 67-ю больницу. Тот самый хирург, увидев, что семья «нашла возможности», стал действовать активно. Операцию сделали через неделю. Всё прошло успешно.

Бабушка лежала в чистой палате, за ней ухаживали внимательные,за дополнительную «благодарность», конечно, медсёстры. Мама отправила отца купить самую дорогую колбасу и шоколад «для врачей». В семье воцарилась нервная, но светлая надежда.

А я стала официальным кормильцем. Каждую пятницу и субботу я «уходила на работу». а на самом деле я просто шла к Игорю, иногда мы с ним гуляли или ходили в гости к одноклассникам, иногда к кино в другом районе. Но всегда, возвращаясь, я приносила домой деньги. 25, 30, иногда 40 рублей. Мама принимала их со слезами на глазах и тут же откладывала в жестяную коробку из-под монпансье — «на лекарства, на реабилитацию».

Учёба моя не страдала — наоборот, я стала ещё собраннее, ценила каждую минуту. Теперь у меня был железный аргумент: «Мне надо работать, поэтому я сделаю уроки быстро и хорошо». И я делала.

Однажды вечером, когда мы с мамой мыли посуду, она вдруг сказала, не глядя на меня:

— Знаешь, Ленка… Я сначала так испугалась. Кафе, официантка… думала, Бог знает что. А теперь смотрю… Ты у нас совсем взрослая стала. Ответственная. Бабушке жизнь, можно сказать, вернула. — Она замолчала, прополаскивая тарелку. — Просто… не забывай, что ты ещё девочка. Не зарывайся в этой своей работе. И если там кто-то будет к тебе приставать, хамить… ты сразу домой. Достоинство дороже дене. Мы как-нибудь уж справимся. Поняла?

— Поняла, мам, — тихо ответила я, и комок подступил к горлу. Её забота, её доверие, купленное такой сложной ложью, были и благословением, и самым страшным упрёком.

Но выбора не было. Такова была цена моего дара, цена моего выживания и теперь, цена спасения бабушки. Я вписалась в эту роль. Стала для семьи не обузой, не странной девочкой, а опорой. И в этом была своя, горькая и сложная, правда.

Метель за окном утихла, сменившись морозным, ясным сиянием. Бабушке становилось лучше. Семейный бюджет, подпитываемый моими «чаевыми», перестал трещать по швам. А у меня появилась легальная маска, под которой можно было прятать свою двойную жизнь. Иногда, глядя на дремлющую перед телевизором, умиротворённую маму, я думала: «Если бы ты знала…» Но тут же гнала эти мысли прочь. Иногда ложь, это единственный способ защитить тех, кого любишь. Даже если эта ложь становится фундаментом твоего нового, призрачного существования.

Глава 29. Облава

Субботнее утро выдалось хмурым, но я чувствовала странное, почти лихорадочное спокойствие. В прихожей, глядя в зеркало, я поправила ремень новой кожаной сумки — добротной, купленной в «ГУМе» на мои «легальные» чаевые из «Метлы». Мама, проходя мимо, одобрительно кивнула:

— Красиво, Ленка. По-взрослому. Только не задерживайся сегодня, а? Бабушке передашь привет, — она имела в виду, что я якобы иду на подработку в кафе, а оттуда — навестить бабушку Зою в больнице.

— Конечно, мам, — ответила я, и чувство лжи, острое и знакомое, кольнуло под ложечкой.

У подъезда, прислонившись к холодной стене подъезда, ждал Игорь. Он был в своём обычном чёрном свитере и пальто, но сегодня под свитером белел воротник рубашки, я расценила это попытку вписаться в какой-никакой «офисный» стиль. Его взгляд скользнул по моему облику: тёмно-синие джинсы, белый свитер с высоким воротом, волосы я забрала в высокий хвост.

— Не узнаю, — хрипло бросил он и затушил сигарету.

— Работа обязывает, — парировала я, пытаясь улыбнуться.

В этот момент к тротуару бесшумно подкатила знакомая тёмно-красная «девятка». За рулём сидел сам Саша Зигзаг. Он был в кашемировом пальто поверх костюма, и его острый взгляд, оценив меня, отметил что-то про себя. Кивок был красноречивее слов.

— Молодец, — сказал он просто. — Видно, что не только слушать умеешь, но и выглядеть. Привет, верный пёс, — это уже было уже с иронией, Игорю, который молча, и уже привычно, устроился на заднем сиденье.

Машина тронулась, и наш район с его серыми пятиэтажками поплыл за окном. Я откинулась на кресле и сцепила руки, пытаясь унять лёгкую дрожь в руках. Не страх, нет. Скорее, напряжение перед неизвестностью. Зигзаг вёл машину уверенно, почти не глядя на дорогу, словно мысленно уже был там, куда ехали.

— Далеко? — спросила я, чтобы разрядить тишину. Мы С Ленинградки въехали в центр и сейчас пытались обогнуть Красную площадь. Саша ничего не говорил о том, где будет очередная встреча, я заволновалась, что мы вообще можем выехать за пределы Москвы.

— На Варшавку, — коротко отозвался он. — Там теперь одна из моих контор.

— И там будет мое задание? — не удержалась я, привыкая к роли не просто пассивного инструмента, но стороны, которая имеет право что-то знать.

— Всё на месте узнаешь , — ответил он, но в его тоне не было прежней отчуждённости. За месяцы нашего странного сотрудничества между нами установилось что-то вроде перемирия. Он ценил моё хладнокровие, меня, точнее Елену Викторовну, восхищали его ум и его чудовищная, уродливую честность в рамках его же законов. Мы стали… почти приятелями. Опасными приятелями.

Он свернул на широкую магистраль, и разговор, как это часто бывало, завязался сам собой, на отвлечённые, но злободневные темы.

— Видела, на площади Дзержинского идол железный стоит? — неожиданно спросил он, сверкнув глазами в зеркало заднего вида.

— Феликс Эдмундович? Конечно.

— Шепчут, что скоро ему крышка, — бросил Зигзаг, и в его голосе прозвучало злорадное предвкушение. — Ветер меняется, Леночка. Одних кумиров валят, других лепят. Главное, это под падающую статую не попасть.

— Или не быть тем, кто её лепит, — тихо добавил сзади Игорь.

Зигзаг усмехнулся, одними уголками губ.

— Мудро, Игорь. Очень мудро. Но чтобы выжить, лучше быть тем, кто продаёт и тросик, и динамит, и цемент для нового постамента. И иметь с этого свой процент. такоева жизнь, таковы наши реалии.

Я слушала, ловя в его словах отголоски той самой «теневой инженерии», которую я когда-то в нём разглядела. Он был не бандитом, а дельцом, цинично эксплуатирующим саморазрушение системы.

Мы миновали Третье кольцо, и вскоре справа от шоссе открылась невероятная, сюрреалистичная картина. Рядом с дорогой не стояло, а буквально лежало на боку гигантское, серое, бетонное здание. Оно тянулось на сотни метров, напоминая сломанную спину какого-то бетонного динозавра. Однообразные секции, стеклянные глазницы окон, новая отделка. Мощь и величие чувствовалась каждой клеткой, но от махины веяло не унынием, а грозной, спящей силой.

— Что это? — вырвалось у меня, и я прильнула к стеклу.

— А, заметила? — в голосе Зигзага прозвучала странная, почти отеческая гордость. — Это наш местный лежачий небоскрёб. а на самом деле научно исследовательский центр электронно- вычислительной техники.

— Вы здесь работаете? — не скрыл удивления Игорь, первый раз за всю поездку оживившись.

— Арендую одну из контор, — кивнул Зигзаг, сворачивая с шоссе на второстепенную дорогу, ведущую к гиганту. — Помещение, почти за за бесценок, все такие профессура так себе дельцы, но свою лишнюю копеечку тоже хотят иметь. Тут и тепло, вода нормальная, не ржавая, и площадь, хоть заводи хор. Главное, что никаких лишних глаз. А вид… — он широко махнул рукой в сторону бетонного колосса, постоянно напоминает, что любые планы, даже грандиозные, могут вот так вот лечь. Надо быть гибким, как змея.

Мы подъехали к одному из многочисленных въездов в и направились у одному из подъездов . Ворота были новыми, неприметными. Рядом, в синей железной будке, сидел сторож. Увидев нас, он вышел, молча кивнул хозяину и откатил тяжёлую створку. «Девятка» нырнула в полумрак огромного пространства, отбрасывающего темную тень. Воздух пах пылью, сыростью и маслом.

Оставив машину рядом с парой других, чёрной «Волгой» и серебристым «Москвичом» новой модели, Зигзаг повёл нас к грузовому лифту. К удивлению, лифт работал, и поднимался без привычного грохота и скрежета, что казалось, что ты парим в воздухе.

Мы вышли на пятом, как мне показалось, этаже. И то, что открылось передо мной, было разительным контрастом с внешним скромным и индустриальным видом. Это был настоящий офис. В гигантском проёме окна были видны чистые, будто отполированные до блеска стекла. Потолок — с чистыми квадратными панелями, со светильниками, горящими мягким, комфортным светом. Под ногами лежал плотный серый ковёр. Вдоль стены расположились металлические стеллажи, заваленные коробками с непонятными надписями, понятными только хозяину офиса. В центре был массивный письменный стол из тёмного дерева, несколько кожаных кресел, диван. В углу сейф и небольшой холодильник. У противоположной стены, выбиваясь из общего стиля, стояла большая школьная доска, испещрённая схемами, стрелками, цифрами и пометками.

— Ну, вот он, командный пункт, — с неподдельной гордостью произнёс Зигзаг, снимая пальто. — Тут всё. Поставки, каналы, расчёты, точки напряжения. — Он подошёл к доске и похлопал по ней ладонью. — Это стратегии. А товар и деньги текут по другим путям.

Я перевела взгляд на Игоря. Он стоял, медленно осматриваясь, и в его обычно непроницаемом лице читалось то же, что и у меня: масштаб операции был куда серьёзнее, чем мы думали. Это была не точка пошива джинсов, а штаб теневого импортёра или экспортёра.

— А наша роль? — спросила я, возвращаясь к сути.

— Сейчас приедут гости. Очень солидные, — сказал Зигзаг, садясь за стол и включая настольную лампу. — Будем вести переговоры. Я продаю им одну схему. Отработанную, почти легальную. Запуск потока определённого товара через Прибалтику. Они платят за информацию, контакты и гарантии. Сумма… не детская.

Он посмотрел на нас по очереди.

— От тебя, Леночка, требуется одно: быть милой, немножко ветреной секретаршей. Сварить кофе, посмеяться, постоять у меня за спиной с блокнотом. Делать вид, что записываешь. Ты, Игорь, будешь охраной. Стой у двери, смотри сурово. Сейчас молодёжь такая, не поймёшь, ты школьник или уже от армии отбился. Главное, чтобы рот на замке. Так, а ты, Лена, слушай. Всё, что услышишь, потом расскажешь мне. Если что-то пойдет не так, не важно что, подай знак.

Я кивнула. Мой внутренний аналитик, Елена Викторовна, уже включился. Я осмотрела помещение, нашла в углу небольшой столик с электроплиткой и эмалированным чайником. В шкафчике над ним ,банка импортного «Нескафе», сахар, чашки. В холодильнике , бутылки «Боржоми» и «Пепси».

— Поняла, — сказала я, снимая куртку и вешая её на вешалку и двери. Я распустила волосы из хвоста пусть падают на плечи, выгляжу мягче и наивней. — Всё сделаю.

Игорь без слов занял позицию у двери, скрестив руки на груди. Получилось убедительно, прямой, неподвижный, с каменным лицом.

Примерно через полчаса снаружи донёсся рокот мужских голосов, затем тяжёлые шаги по бетонному полу коридора. В офис без стука вошли трое.

Они были в дорогих, но не кричащих костюмах. Их выдавало всё остальное. Лица, как будто обветренные, с замшелой кожей, глаза холодные, пустые, как у акул. Массивные золотые перстни на пальцах, скрывающие такие же только навечно вытатуированные. Спокойная, почти ленивая уверенность в движениях, граничащая с полным пренебрежением к обстановке. По тому, как они мгновенно, одним взглядом, оценили комнату, отметив Игоря у двери и меня у плитки, стало ясно, до этого я видела только пешек. Это были «авторитеты». Люди из мира, где вес имеют только сила и деньги.

Я, делая вид, что вся в процессе приготовления кофе, тут же направила на них своё внимание. Их мысли текли, как медленная, тяжёлая лава: сфокусированные на цели, лишённые лишних эмоций. «Зигзаг… Говорят, голова. Посмотрим… Сумма большая… Если кинет — найдём. Девчонка… ничего, зачетная со всех сторон. Парнишка… солдафон, смешная у Зигзага охрана. Не помеха.»

Старший из них, мужчина лет пятидесяти с седой щетиной и шрамом через левую бровь, кивнул Зигзагу.

— Саш. Мы тут. Показывай товар.

— Виктор Петрович, добро пожаловать, — спокойно ответил Зигзаг, не вставая. — Присаживайтесь. Леночка, кофе гостям.

Я, улыбаясь своей самой наивной улыбкой, уже разливала кипяток по чашкам. Но в этот момент я уловила чёткую мысль Виктора Петровича, который мельком глянул на меня, у плиты: «Кофе… не стану. Воду пить будем. Открытую при нас..... не верь никому, кроме себя...»

Я, ничуть не смутившись, тут же сменила тактику. Кивнула, будто так и надо, достала из холодильника три бутылки «Боржоми», принесла на стол вместе с бокалами. Ловко открыла каждую при них, налила. Движения мои были быстрыми, аккуратными, без суеты.

Виктор Петрович наблюдал за мной, и в его каменном лице что-то дрогнуло. Он глянул на Зигзага.

— Девка у тебя, Саш, что надо. И видная, и смышлёная. Сразу видит, как людей уважить. Зачётная.

Зигзаг лишь усмехнулся в ответ, но я заметила, как он удовлетворённо прищурился. Моя роль игралась безупречно.

Переговоры начались. Зигзаг, разложив на столе карты и документы с печатями, начал раскручивать схему. Речь шла о поставках через Таллин каких-то дефицитных электронных компонентов под видом «списанного оборудования». Обход таможни, поддельные накладные, свои люди в порту. Сумма сделки, которую он озвучил, заставила даже этих, видавших виды, людей на секунду замереть. Я, стоя за его креслом с блокнотом в котором выводила закорючки, слушала их мысли. Интерес у них был острый, но скептический. Виктор Петрович думал о надёжности каналов, о «крыше» в Эстонии, о том, не подставит ли их этот слишком умный аферист.

Разговор затягивался. Прошло больше часа. Я, чтобы не вызывать подозрений, периодически подходила к плите, делая вид, что подогреваю воду, или поправляла что-то на столе. Игорь стоял недвижимо, как истукан.

И вот, в самый разгар спора о процентах, когда атмосфера в комнате сгустилась до предела, я уловила вдруг совершенно постороннюю мысленную волну. Она шла не из комнаты. Она была смутной, отдалённой, но чёткой и ясной по намерению. Мысли нескольких человек, находившихся где-то в здании, возможно, на лестничной клетке или в соседнем блоке.

«…Говорю, пятый. Лифт работает… Группа «А» на позициях… Ждут команды… Все четыре цели на месте, плюс хозяин и двое молодых девка секретарша и парень… Брать по сигналу, всех, с поличным… Документы на столе деньги дипломате, все фиксируем — главное…»

Ледяная волна прокатилась по спине, сжимая горло. Органы. КГБ или МВД, это уже было неважно. Облава. Их всех взяли в разработку. И эти «серьёзные люди» и Саша были целью. А мы все тут, как мухи в паутине.

Сердце заколотилось, в ушах зазвенело. Я посмотрела на Зигзага, уверенно что-то доказывающего, постукивающего пальцем по карте. На Виктора Петровича, мрачно слушавшего. На его людей. Они ничего не подозревали.

Надо было действовать. Сейчас. Любая задержка, хоть минутная и мы все окажемся в камерах или еще что то похуже, о чем я даже боялась думать. А я, со своей уже так полюбившейся мне жизнью Лены Соколовой… Моя история, мой дар, моя двойная жизнь, всё всплывёт. Это был бы конец всему.

Собрав всю волю, я откашлялась, привлекая внимание. Все взгляды устремились на меня.

— Саша! — сказала я тихо, и голос мой, дрогнув на середине, зазвучал с неподдельным, животным страхом. Я посмотрела не на Зигзага, а прямо на Виктора Петровича и его людей. — Там, за дверью… Люди. Много. Они… они пришли за вами. Они идут, человек сесь, может восемь, я не пойму. Они готовы вас всех взять с поличным!!!!

В комнате повисла гробовая тишина. Игорь у двери напрягся, разжав скрещенные руки.

Виктор Петрович медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его глаза, холодные и пустые секунду назад, вспыхнули хищным, жёлтым огнём. Он смотрел на меня, пытаясь понять: бред, истерика или…

— Что ты несёшь, девочка? — тихо спросил он, и его шёпот был страшнее крика.

— Я слышала… шаги. Много шагов. На лестнице. И… — я сделала вид, что прислушиваюсь, закрыв глаза, на самом деле, выхватывая новые обрывки мыслей извне: «…Готовы. трехминутная готовность, рассредоточиться, трое к двери…» прикрыв глаза я начала цитировать их разговор — Они готовы ворваться! Сейчас!- яростно прошептала я уже людям, находящимся в комнате.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Виктор Петрович одним движением скинул с себя пиджак, под которым на ремне в кобуре лежал плоский, матовый пистолет. Его люди вскочили, их руки потянулись под мышки. Игорь инстинктивно отскочил от двери, приняв боевую стойку и тоже .

— Чёрт! — выдохнул Виктор Петрович, и его взгляд, полный ярости и подозрения, впился в Зигзага. — Подстава?!

— Нет! — шепотом воскликнул Саша, и в его голосе звучала такая искренняя, звериная ярость, что в ней невозможно было усомниться. — Это не я! Поверьте сейчас или сгниёте в Лефортово, не успев моргнуть!

Это сработало. Виктор Петрович кивнул одному из своих, который бросился не к выходу, а к окну. Тот выглянул в узкую щель между рамами и резко отпрянул.

— Двор чист, но на подходе… два чёрных «Волга» без номеров. Зигзаг, побледнев, но не потерявший самообладания, резко встал, сгрёб со стола все бумаги и карты в свой портфель. Он быстро забрался на стол, потянулся к потолку, отодвинул квадратную панель, и сунул бумаги туда. — Дипломат, сюда! - сказал он резким шепотом, - быстрее, погорим все!

— Чёрный ход! — все так же шепотом отдавал команды Зигзаг, указывая на противоположный конец офиса, где за стеллажами угадывался контур неприметной металлической двери. — Вверх, по служебной лестнице, на технический этаж! Оттуда перебежим в соседний корпус! я специально такие офисы искал! - надо действовать немедленно! - Быстро! Игорь, запри дверь, подставь кресло под ручку двери, это их хоть на минуту задержит. Мужики, двигаем быстро стеллаж, Лена, быстрее!

И в этот самый момент снаружи, в коридоре, раздался шорох, и мы увидели, как поворачивается ручка двери.

Глава 30. Бег по крыше

Время замерло, зависнув на острие ломающейся ручки двери. В мозгу пронеслось: сейчас войдут. Стреляют. Хватают.

Но Зигзаг не дал нам смотреть. Его шипение было похоже на удар хлыста: «Ребята, сюда! Быстрее, сгорим все!» Игорь, не раздумывая, спиной прислонился к двери, упёрся ногами в пол. Его лицо исказилось от напряжения. Обычное кресло он отшвырнул ногой, схватил тяжёлое, кожаное кресло для посетителей и с глухим стуком вкатил его под ручку, превратив в клин. Мужики Виктора Петровича, движимые единым инстинктом выживания, молча и резко рванули к стеллажам у дальней стены. Не к двери за ними, а к самим стеллажам. Металлические конструкции, доверху забитые коробками, заскрежетали по полу. «Лена, шевелись!» — яростно зашептал мне Саша, и я, оторвав взгляд от медленно поворачивающейся туда и обратно ручки, бросилась к ним.

Стеллаж отъехал, открыв не дверь, а узкий, не более полуметра шириной, проём в бетонной стене.

Мы ввалились в помещение. Оно было зеркальной копией нашей конторы: те же размеры, те же окна, но абсолютно пустое. Ни мебели, ни стеллажей, только бетонный пол в пыли и паутина в углах. И в противоположной стене тоже коридор с дверью, Мы все ринулись в этот коридор и Зигзаг закрыл дверь.

Мы замерли. С той стороны доносился приглушённый грохот, это оперативники били в дверь. Потом резкий звук выстрела , наверное по замку и грохот падающей двери. Голоса: «Стоять! Руки вверх!» Тишина. Потом: «Чисто! Никого!» Стук, шаги. Они в нашем опустевшем офисе. Я сжала глаза, пытаясь уловить мысли, но в голове был только белый шум паники и гулкое эхо шагов за стеной.

— Ищем потайные ходы! — донёсся чей-то командный голос. Сердце упало. Они начнут искать и очень скоро обнаружат наше убежище..

В это время Саша протиснулся по коридору, где была обычная, но очень крепкая на вид металлическая дверь.

Зигзаг, не скрывая облегчённой усмешки, достал из внутреннего кармана пиджака связку из двух ключей на тонком колечке.

— Специально снимаю всегда два смежных помещения, — прошептал он, вставляя ключ в скважину. — И делаю между ними небольшой проем. Как раз на такие… визиты. Схема давняя, но вот пригодилась в первый раз.

Дверь открылась беззвучно. Мы выскочили в бетонный, слабо освещённый коридор какого-то служебного блока. Было видно, что тут во всю идет ремонт.Саша захлопнул дверь за нами и повернул ключ. Звук щелчка замка прозвучал в тишине громко, но за этой дверью нас уже не было слышно.

Только тут он шумно выдохнул, вытер ладонью лоб.

— Близко, чёрт возьми… — пробормотал он.

Я огляделась. Коридор был длинным, с редкими тусклыми лампочками. В дальнем его конце виднелся просвет и угадывалась лестница, ведущая вниз. Её уже разглядели и «серьёзные люди». Один из них, Серый, как его называл Виктор Петрович, коренастый мужчина , с бычьей шеей, уже сделал шаг в ту сторону.

— Не туда, — резко остановил его Зигзаг. — Наверняка нас уже поджидают. Нам вот сюда.

Он ткнул пальцем в неприметную, покрашенную в тот же грязно-серый цвет, что и стены, дверь рядом с нами. На ней даже ручки нормальной не было, только врезной замок. Он наподдал плечом и дверь открылась внутрь, открыв нашему взору узкий, тёмный балкончик технического назначения к стене была приварена вертикальная железная лестница, ведущая наверх, в чёрный квадрат люка в потолке. Мы все столпились на это балкончике и Зигзаг запер и эту дверь вторым ключом.

— Вверх? — недоверчиво спросил Виктор Петрович, глядя на шаткую конструкцию.

— На крышу. Там чисто. И оттуда есть проходы в соседние корпуса. Пока они обыскивают эти этажи, мы будем уже там и сумеем их долго опередить. Я надеюсь, что нам хватит этой форы, что бы свалить от сюда..

— Надеюсь, чёткая твоя девочка высоты не боится? — бросил Виктор Петрович, его взгляд скользнул по мне.

— Не боится, — отрезал Игорь, прежде чем я успела открыть рот. Его голос был спокойным, но в нём звучала сталь.

Мы полезли. Первым заврался один из людей Виктора, Миша, быстрый и ловкий, как обезьяна. За ним сам Виктор Петрович, дыша тяжело, но без колебаний. Потом я, за мной Игорь, страхуя меня. Лестница дрожала под ногами, ржавые перекладины скрипели. Я не смотрела вниз, в тёмную пропасть под балконом, сосредоточившись на спине впереди . Пальцы цеплялись за холодный металл. Игорь лез прямо за мной, его дыхание было слышно, ровное, спокойное, и это странным образом успокаивало. Последним забрался Саша Зигзаг,

Люк наверху был открыт. Мы вынырнули под низкий, темный потолок. Технический этах. Бесконечный бездушный лабиринт «лежачего небоскрёба». Он тянулась во все стороны, усеянный вентиляционными коробами, остатками строительного мусора и одинокими, ржавыми ящиками. Ветер тут гулял свободно, холодный и пронизывающий, завывая в ржавых железках.

Как только последний выбрался наверх, двое из людей Виктора Петровича, без лишних слов, подкатили из темноты огромную деревянную катушку, на которую, видимо, когда-то наматывали кабель. Она была в метр диаметром и весила, судя по их напряжённым лицам, немало. С глухим, гулким грохотом, который наверняка был слышен на несколько этажей вниз, они навалили её на люк, закрыв его полностью.

— Теперь потихоньку, перебежками, к дальнему концу, — скомандовал Саша, уже двигаясь вперёд, пригнувшись. — Держитесь проводов от коробов.

Мы побежали. Вернее, попытались бежать, но это было больше похоже на быстрый, сгорбленный шаг по неровному бетону, усыпанному гравием. Странный теплый и сырой воздух бил в лицо, сбивая дыхание. Я бежала за Игорём, стараясь не отставать, чувствуя, как колотится сердце и ноют уже все мышцы. Крыша казалась бесконечной. Мы бежали мимо призрачных очертаний других проемов и стен, мимо зияющих проломов, заглядывать в которые было страшно. Постепенно я перестала слышать что-либо, кроме биения своего сердца, отдающего в ушах, собственного дыхания и гулкого топота наших ног по бетону. Это был побег из самой сердцевины кошмара, вверх, к холодному, равнодушному небу.

— Ну ты и мозг, Саша, — наконец проговорил, запыхавшись, Виктор Петрович, когда мы сделали очередную остановку у какого-то вентиляционного люка. — Такой отход замутил… Я такое только в иностранном кино про шпиёнов видал.

— Перестань хвалить, ещё не выбрались, — буркнул Зигзаг, всматриваясь в даль, где уже вырисовывался конец корпуса и начало следующего.

— Выберемся, — уверенно сказал Виктор Петрович. — У меня чуйка. А девка твоя… ведьма, самая настоящая, что ли? Я такое только у одной молдавской цыганочки видел, лет двадцать назад. Теперь понятно, почему она у тебя под крылом. А парень, что? Подковы разгибает? Пули зубами ловит?

— Нет, — коротко и сухо ответил Игорь. — Я её просто… прикрываю. Она ценный кадр.

Виктор Петрович присвистнул, многозначительно глянув на меня, потом на Игоря. Больше вопросов не было.

Мы побежали дальше. Казалось, мы пробежали уже целую вечность. Ноги стали ватными, в боку закололо. Наконец, впереди показался край здания и ещё один, такой же люк, прикрытый куском ржавого железа. Мы подбежали к нему. Саша осторожно сдвинул железный лист в сторону. Под ним была такая же чёрная дыра и скоба лестницы.

— Осторожно, вниз, — скомандовал он. — Тишина.

Спускались ещё медленнее, чем поднимались. Каждое движение, каждый скрип железа отдавался в пустоте шахты гулким эхом. Мы вышли на в коридор, который ничем не отличался от тгго, их которого мы ушли. и направились к лестнице, ведущей вниз.

Мы спустились на несколько этажей, и вдруг снизу начал доноситься шум. Сначала смутный, потом всё отчётливей. Музыка. Электронная, ритмичная, знакомая. Что-то вроде той, что играла в «Гавани». И голоса. Много молодых голосов.

Мы вышли не в технический коридор, а прямо на просторную, освещённую площадку какого-то этажа. Но это был не ремонтируемый этаж. Здесь горел свет, стены были покрашены, на полу — следы недавней уборки. А прямо перед нами, в конце короткого коридора, виднелось большое двойное окно, за которым копошилась толпа человек в пятьдесят — подростки и молодые люди. На двери рядом с окном была наклеена самодельная, но яркая афиша: «Набор в танцевальный коллектив «Огни Москвы». Репетиционный зал».

Мы замерли как вкопанные, ошеломлённые этим резким переходом из мира сырого бетона, страха и погони в мир обычной, шумной, советской культурной жизни. Из-за двери доносились команды хореографа: «И раз, и два, и поворот!»

Саша Зигзаг первым пришёл в себя. Он обернулся к нам, его лицо в тусклом свете коридора было усталым, но снова собранным.

— Всё. Отсюда, уже должно все пойти, как по маслу. Вы, — он кивнул Виктору Петровичу и его людям, — сворачивайте налево, там пожарный выход прямо на задворки. Я знаю, вы дорогу найдёте. Мы, — он глянул на меня и Игоря, — пойдём своим путём сольемся с молодежью, раздобудем одежу и тоже следом за вами, только через главный вход. Мне, главное добраться до телефона, есть у меня здесь свой человечек, он раздобудет дипломат и я залягу на дно. ВЫ тоже, Виктор Петрович, забирайте все, что в портфеле. там не только то оч ем мы говорили, но и маленький бонус я вам приготовил , хотел отдать в честь успешных переговоров, но ладно уж, забирайте все так. Главное- у меня все здесь, он легонько постучал двумя пальцами по лбу.

Виктор Петрович кивнул, коротко, по-деловому. Он шагнул к Зигзагу, крепко сжал его руку.

— В расчете, считай, раз Ты мне схему ещё отдашь. И… спасибо. И ей, — он кивнул на меня. — Без неё сейчас в камере сидели бы.

— Ну что, девочка чёткая, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Выходит, ты мне жизнь спасла. Второй раз, если считать ту цыганку из Молдавии… но та в это время и гадала на картах, а ты… ты по-другому.

Он достал из кармана самую настоящую визитку на котором было написано всего семь цифр, московский номер телефона. — Держи. Это не моя прямая линия. Это… безопасный номер. Он будет работать всегда. Даже если меня не станет, там будут знать, что делать.

Я взяла листок. Бумага была шершавой. — Если вдруг, когда угодно, днём или ночью тебе будет нужна помощь. Настоящая помощь. Не от милиции, не от этих… кэгэбэшников. А помощь наша, понятная. Он повернулся ко мне, и его глаза, холодные и умные, смотрели прямо в душу. Тогда ты и позвонишь. Скажешь, что ты Лена. Чёткая девочка, с которой мы вместе гуляли пятого февраля восемьдесят восьмого года. Этого будет достаточно. Тебя выслушают. И помогут.

Он и его люди быстро, бесшумно растворились в тени левого коридора. Мы остались втроём у этого островка нормальности.

— Что делаем? — тихо спросил Игорь.

— Мы, — сказала я, прежде чем Саша успел ответить, глядя на оживлённую толпу у двери в зал, — остаёмся здесь. Сейчас смешаемся с ними, а потом спокойно выйдем, как все. Два подростка, пришедших на просмотр. Ты, — я посмотрела на Зигзага, — тебе здесь быть не с руки, слишком взрослый. Уходи своим путём. Мы справимся.

Саша посмотрел на меня, потом на Игоря, и впервые за весь этот безумный день на его лице появилось что-то похожее на уважение без тени цинизма.

— Умница. Так и сделайте. — Он вытащил из кармана смятую пачку «Мальборо», сунул одну сигарету в рот, но не закурил. — Через три дня, на старом месте, в гавани Вас найдет Мишка, мой человек, отдаст вам ваши деньги. Если всё чисто. Если нет… я найду, потом, когда нибудь...

— Там будет твоя доля, Лена, и твоя, Игорь. За последнее дело и… за всё. Считай, отступные. Или премия за спасение жизни. В его голосе не было привычной иронии. Была усталая серьёзность. Как только этот чемоданчик будет у меня, я залягу. На самое дно.

Он посмотрел куда-то поверх моей головы, в тёмный пролёт тоннеля. — Там доллары. Не много, но достаточно, чтобы начать хорошую жизнь заново. Думаю… махнуть за бугор. В Штаты. Там сейчас всё бурлит, возможности… Начну с чистого листа. Без этого совка, без этих вечных игр в кошки-мышки с системой и такими же, как я.

Его слова повисли в сыром воздухе коридора. Идея побега. Полный разрыв. Я смотрела на него, и мне стало по-настоящему грустно. Не из-за того, что теряю источник дохода или защиты. А из-за него самого.

— Саша, — тихо сказала я. — Не езди так далеко. На чужбине… плохо. Ты же сам говорил в машине про падающие идолы. Помнишь?

Он кивнул, нахмурившись. — Так вот, ветер перемен будет дуть такой, что не все устоят под его напором. Но это не значит, что нужно бежать на край света. Скоро… очень скоро всё изменится так, что всем будет не до тебя. Не до старых схем, не до прошлых разборок.

Он пристально посмотрел на меня, и в его глазах загорелся тот самый аналитический, пронизывающий огонёк. — Откуда ты это знаешь, Лена? Такие вещи не в газетах пишут. Даже в самых смелых.

Я вздохнула. Как объяснить? Не объяснить. Можно только попросить поверить. — Просто поверь. Не спрашивай откуда. Просто знай, что я говорю правду. Заляг на дно. Не в Америке. Здесь. В Ростове или Краснодаре или в каком-нибудь провинциальном городке. На пару лет. Найди какую-нибудь тихую, неприметную работу. А потом… Потом настанут времена, когда твоя голова и твои связи будут нужны другим людям. Легальным людям. Или полулегальным. Но уже по-новому. И доллары твои… они скоро станут не криминалом, а просто валютой. Легальной.

Я видела, как в его голове идёт борьба. Скептицизм боролся с доверием, которое он, против своей воли, стал испытывать ко мне. Ведь я уже трижды была права, когда это казалось невозможным. — Легальными? — переспросил он с горькой усмешкой. — В этой стране? — В этой, но уже в другой, — твёрдо сказала я. — Она скоро будет совсем другой. Ты же чувствуешь, как всё трещит по швам. Дождись. Спрячься. А не беги.

Он долго молчал, глядя на разгоряченную молодежь за стеклом. Потом вздохнул, глубоко, с каким-то странным облегчением, будто сбросил тяжёлый, но неудобный груз.

— Чёрт с тобой… Ладно. Не в Штаты. Один мой… везучий дядя в Сочи давно зовёт в долю. Тихий бизнес, гостиничка маленькая у моря, маленькое казино в подвальчике. Паспорт у меня есть… на чужое имя. Думаю, прорвусь. Он глянул на меня. Буду звонить, если что. На старый номер. Может и скатаетесь ко мне в гости, на море, так сказать. Ты только… — он запнулся, ты только держись тут. И береги эту свою голову. Она слишком ценная, чтобы её терять.

Живи своей жизнью, Ленка. Настоящей. И ты, Игорь, бывай, хороший ты парень, стоящий, - сказал Саша и протянул ему руку. — Спасибо, Саша. — Не за что. Мы в расчёте.... Счастливо оставаться.

Он развернулся и быстрым шагом пошёл в противоположную от зала сторону, к какому-то другому выходу. Через мгновение его силуэт растворился в полумраке.

Мы с Игорем остались одни. Шум музыки и молодых голосов казался теперь не просто фоном, а спасительным щитом, укрытием. Мы переглянулись. На его лице была усталость, пот, но глаза горели твёрдым, знакомым огнём. Он кивнул.

Я вытерла ладонью лицо, поправила растрёпанные волосы, сделала глубокий вдох, пытаясь сбросить с себя весь ужас погони, запах ржавчины и страха. Игорь снял свитер расстегнул несколько пуговиц на рубашке, стараясь выглядеть более по свойски.

— Готов? — спросила я.

— Да.

И мы, два беглеца с крыши мира, сделали шаг навстречу шуму, свету и притворной нормальности, растворяясь в толпе таких же, как мы, подростков, для которых самым страшным в этот вечер был, наверное, провал на отборочном туре в танцевальный коллектив «Огни Москвы».

Глава 31. Среди огней Москвы

Тот островок нормальности, в который мы вынырнули, казался сюрреалистичным после бетонного ада «лежачего небоскрёба». Шум музыки, молодые голоса, яркий свет из-за матового стекла двери, всё это било по нашим перегруженным нервам. Мы с Игорем застыли в тени коридора, как два призрака. Наши джинсы были грязные и потёртыми от бетонной. Мы смотрели друг на друга диким взглядом. Нужно было слиться с толпой. Немедленно.

Мой взгляд упал на пол. Кто-то обронил платок, пёстрый, с ярким цветочным принтом, из дешёвого синтетического шёлка. В голову пришла мысль, пронзительная и холодная: меня могли запомнить. Мои рыжеватые волосы, они были слишком заметны. Оперативники в штатском могли уже рыскать по окрестностям, составлять описания рыжеволосой девушки и парня.

Я нагнулась, подняла платок. Руки дрожали. Не думая, на автомате, я собрала волосы и повязала платок на голову,не как повязывают деревенские бабки, закрыв лоб и часть щёк. А так, как носили во времена Елены Викторовны, отведя концы платка назад, завязав узел на затылке. В отражении, в стекле двери мелькнуло бледное лицо и яркое пятно ткани, я стала похожа на одну из тех чудаковатых, увлекающихся фольклором девочек, которых иногда можно было встретить в подобных творческих кружках.

Игорь, не говоря ни слова, схватил меня за локоть и оттащил в самый дальний, тёмный угол фойе, за большой фикус в кадке. Там, в полумраке, его руки обхватили меня. Не порывисто, не страстно, а с какой-то отчаянной, сокрушающей силой, как хватаются за якорь в шторм. Я вжалась в него, уткнулась лицом в грудь, в мягкую ткань его рубашки. Мои руки обвили его спину, впились пальцами в спину юноши. Я чувствовала каждую мышцу его тела, напряжённую, как трос. Он был твёрдым, непоколебимым утёсом, и в этот момент мне больше всего на свете нужна была именно эта непоколебимость.

А потом я почувствовала, как он наклонил голову. Его щека прижалась к платку на моих волосах. Он не целовал меня, не говорил ничего. Он просто уткнулся мне в голову, в это пёстрое укрытие, и его дыхание, тёплое и неровное, проникало сквозь ткань. Это было не объятие влюблённого. Это был жест глубочайшего, животного облегчения и защиты. Мы оба были живы. Мы вместе. И пока он держит меня, кажется, ничего худшего уже не случится.

Мы стояли так, может, минуту, может, пять. Время потеряло смысл. Но сознание, проклятый аналитический ум Елены Викторовны, уже начинал работу. Мы не можем стоять здесь вечно.

Я нехотя, будто отрывая от себя часть плоти, высвободилась из его объятий. Его руки разжались не сразу.

— Надо уходить, — прошептала я, и голос мой звучал хрипло, чужим.

— Да, — просто сказал он. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на меня с тем же пониманием.

Проблема была в верхней одежде. Наши куртки, моя сумка — всё осталось наверху, в той проклятой конторе. Выйти на улицу в конце февраля в свитере и тонких джинсах было не только самоубийством, но это привлекло бы к нам дополнительное внимание. И нас бы сразу заметили многие.

Мы осмотрели фойе. Вдоль стен на вешалках и просто на спинках стульев висела куча верхней одежды. Хозяева были в зале, поглощённые просмотром. Куртки, пальто, дублёнки, вязаные шапки и шарфы, темное, неопрятное месиво советской зимней моды.

— Берём самое простое, самое неприметное, — так же тихо сказал Игорь. — И быстро.

Мы разделились, стараясь не привлекать внимания. Я подошла к вешалке. Мозг работал на пределе, сканируя. Ярко-синяя куртка-«болонья» с нашивкой , нет. Стильное пальто из искусственной овчины, нет. Модный пуховик с кожаными вставками, явно импортный, нет, нет и нет. Нужно было что-то черное или серое, бурое, унылое. Взгляд упал на висящее на гвозде черное зимнее полупальто. Рядом на полу валялась дешёвая вязаная шапка из грубой шерсти, серо-коричневая. И длинный, бесформенный шарф из такого же материала. Идеально. Такое носили многие московские школьники или небогатые студенты. Я усмехнулась, как быстро куда то испарилась моя совесть и высокая мораль.

Игорь, следуя той же логике, снял с другого гвозда поношенную куртку на ватине и простую тёмную шапку-ушанку из искусственного меха.

Мы быстро, почти не глядя, натянули на себя чужую одежду. Пальто было на меня немного велико, пахло старым табаком и чужим парфюмом, но оно был тёплым и неприметным. Шапка спрятала платок и все волосы. Игорь в своей куртке и ушанке выглядел как обычный парень с рабочей окраины. Мы переглянулись, два серых, ничем не примечательных силуэта.

В этот момент дверь в зал распахнулась, и оттуда вышла небольшая группа. Три девочки и два парня. Лица у всех были расстроенные, один парень даже вытирал рукавом глаза.

— Да ну их, этих зануд! — громко, с вызовом сказала одна из девочек. — Что, не по системе Мариинки танцуем что ли? Так мы же не в балет поступаем!

— Просто старые пердуны, — мрачно поддержал парень. — Ничего нового не понимают.

Мгновенно оценив ситуацию, я сделала шаг вперёд, изобразив на лице понимающее сочувствие.

— Не взяли? — спросила я, вкладывая в голос всю возможную искренность. Мой дар уловил их мысли: разочарование, злость на судей, лёгкое смущение.

— Да что там брать! — фыркнула вторая девочка. — Сказали, «нестандартная пластика». Ага, то есть не как у всех этих роботов!

— У нас перед вами тоже так было на смотре, — быстро соврала я, кивая. — Только классику хотят, но с изюминкой. И в тоже время никакой самодеятельности, выкручивайтесь, как хотите.

Игорь молча встал рядом, приняв вид немногословного приятеля, который просто поддерживает компанию. Его молчание было красноречивее любых слов.

Мы естественно, как будто так и было, присоединились к этой расстроенной группе, дождались, когда и они оденутся и пошли вместе с ними к выходу из здания. Они были слишком поглощены своим провалом, чтобы задавать вопросы двум незнакомцам. Мы просто шли в потоке их негодования.

Именно так мы и прошли мимо них. Двух мужчин в штатском, которые стояли у главного входа в здание, внимательно, но без особого интереса оглядывая выходящую молодёжь. Их взгляды скользнули по нашей серой, неприметной кучке. По мне в черном пальто и дурацкой шапке, по Игорю в ушанке. Мы были частью фона. Частью неудачников, не прошедших отбор. Их мысли были заняты поиском кого-то другого, настороженных, взрослых мужчин, возможно, с дипломатами. Парня и девушки без верхней одежды. Они на нас даже не задержали взгляд.

Мы вышли на холодную улицу. Группа «неудачников» тут же распалась, разбредаясь по разным сторонам. Мы с Игорем, не сговариваясь, свернули в первую же подворотню и замерли, прислонившись к холодной кирпичной стене, слушая, как бьются сердца.

— В Чертаново, — выдохнул я, глядя в сторону, где над крышами угадывалось марево огней спального района через Варшавское шоссе. — Потом в метро.

Дорога до станции была долгой и нервной. Мы шли быстро, взявшись за руки, не не разговаривая, удерживая себя от того, чтобы всё время не оглядываться. Каждая темная машина заставляла сжиматься внутри. Но постепенно, по мере удаления от страшного «лежачего небоскрёба», напряжение начало понемногу отпускать. Оно не ушло, нет. Оно превратилось в глухую, ноющую усталость во всём теле, в лёгкую дрожь в коленях.

В метро, в ярко освещённом вагоне, заполненном обычными людьми с обычными заботами, это ощущение усилилось. Мы сидели рядом, плечом к плечу. Я смотрела в тёмное окно, в котором отражались наши бледные, измученные лица в чужой, уродливой одежде. И вдруг слёзы сами потекли из глаз. Тихие, без рыданий. Просто текли и текли, смывая пыль, страх и остатки адреналина.

Игорь ничего не сказал. Он просто положил свою руку поверх моей на коленях, а потом осторожно, почти неуверенно, обнял меня за плечи и притянул к себе. Я не сопротивлялась. Уткнулась мокрым лицом в грубую ткань его куртки и плакала, пока вагон качался на стыках рельсов, увозя нас от кошмара, от смерти, обратно к жизни, которая уже никогда не будет прежней.

ВЫйдя из метро , мы присели на ближайшую лавочку в сквере. Сначала мы просто сидели молча, глядя на серый лёд. Смотрели на наше дыхание, что вырывалось белыми клубами. Напряжение прошедшего дня висело между нами плотной, невидимой завесой. Его нужно было прорвать. — Ты как? — наконец спросил Игорь, не глядя на меня. — Живая, — ответила я. —А Ты? — Тоже.

Ещё пауза. Но теперь она была не тягостной, а обычной. Мы оба понимали, что нужно говорить о деле. — Эти вещи… — начала я, кивнув в сторону — Их нельзя носить. Вообще нельзя на себе светить.

Игорь повернул ко мне голову, его тёмные глаза стали внимательными. — Почему? Они же… обычные. Таких тысячи. — Именно потому что обычные. И они не наши. Эти пальто и куртка, они не наши. А их хозяева, может, студенты, может, школьники, может даже из соседнего дома. Они придут после просмотра, а вещей нет. Что они сделают? Игорь пожал плечами.

- Возможно у них это единственные тёплые вещи? Они могут заявить в милицию. Кража. Даже такая мелочь. И начнут опрашивать, смотреть. А в том здании как раз была облава. Свяжут одно с другим. Начнут искать, кто мог в суматохе стащить. А нас… нас могли заметить. Даже мельком. И описание: девушка, парень. Девушка рыжая. Хоть я и была в пёстром платке… платок этот и то не мой. А вот если кто-то опишет воров в пальто и куртке… — я позволила мысли повиснуть в воздухе.

Я видела, как в его голове идёт обработка информации. Он не был таким дотошным аналитиком, как я, но обладал здоровой солдатской логикой и осторожностью. — Ты права, — медленно сказал он. — Лишний шум нам не нужен. Особенно теперь. После того, что произошло сегодня… — он не договорил, но мы оба понимали: после срыва операции органов мы были на особом счету. Любое, даже мелкое происшествие, могло привлечь к нам ненужное внимание, как магнит железные опилки. — Значит, от них надо избавиться. Насовсем, — заключил он. — Именно. Но проблема в том, что нам нужна замена. Моя куртка и сумка остались там. У тебя тоже куртка.

На улице минус. Ходить в том, в чём сейчас невозможно по многим причинам. — Купить новые, — просто сказал он. — В магазине? — я усмехнулась без веселья. — Чтобы встать в очередь у всех на виду, потратить полдня там, где тебя точно запомнят? А если эти вещи потом будут искать по описанию? Нет. Нужно что-то… неотслеживаемое.

Игорь задумался, привычно хлопнул по карману, чтобы достать пачку «Мальборо», но, как бы очнувшись посмотрел на меня. — Барахолка? Комиссионка? — предложил он. — Тоже риск. Там могут запомнить. Особенно если мы придём вместе, на следующий день после происшествия. Нет. Нужен человек, который не задаёт вопросов. Который не продаёт вещи «с чужого плеча», и делает это тихо. И который… не побежит в милицию, если что.

Мы смотрели друг на друга, и в воздухе повисло одно имя. Мы оба его знали. Не произнося вслух.

— Жорик, — наконец сказал Игорь. Я кивнула. Жорик. Фарцовщик, к которому когда то нас привела наша одноклассница Виолетта.

— Главное, что он не будет болтать. И вещи у него хорошие бывают.

План начал обретать форму. — Значит, так, — сказала я, собираясь с мыслями. — Мы идём к Жорику. Завтра. Покупаем самое необходимое: мне , куртку, тёплую, но неброскую. И какую-нибудь сумку, как моя была. Тебе куртку или пальто, чтобы заменить ту. Деньги…хорошо, что деньги не проблема.. — Потом, — продолжила я, — мы избавляемся от старых. Не просто выбросить в мусорку, там могут найти. Нужно утопить. Или сжечь. Или разобрать на тряпки и выкидывать по частям в разных местах. Игорь кивнул.

— Я займусь. У нас в гараже старая печка. Все шмотки сгорят за пять минут. От шапок и шарфа и следа не останется.

В его голосе звучала та же деловая, безэмоциональная решимость, с которой он делал всё. Это успокаивало. Пока он действовал, казалось, всё было под контролем. Мы встали и опять молча пошли домой.

У моего подъезда он остановился.

— Завтра? — спросил он. Вопрос был не о свидании. О выживании. и о преодолении еще одних трудностей.

— Завтра, — кивнула я. — подходи к моему подъезду. Всё будет нормально.

Он кивнул, его рука на мгновение сжала мою, и он ушёл, растворившись в темноте между домами. я вздохнула, и тоже поднялась к себе.

Дома мама, конечно, заметила моё состояние и чужую одежду.

— Ленка, что с тобой? И это что на тебе? Где твоя куртка? Новая сумка где?!

Мозг, уже привыкший к моментальному сочинению легенд, выдал сразу:

— Мам, всё хорошо. Просто… на работе сегодня один парень, мажор один, напился, начал приставать, он ко всем пристает, вот и до меня очередь дошла. Я… испугалась,но старшая по смене быстро позвала охранника и его успокоили. А куртку… я её одолжила Насте, она собиралась на свидание, хотела произвести впечатление. Но! — я сделала вид, что пытаюсь успокоить её и себя. Я эту сумку… продала. Там же, в «Метле». Одной девочке, которая давно такую искала, она по выделке в точь- точь , как ее сапоги. Дорого дала. Вот, я сунула ей в руку несколько рублей, предварительно вытащив их из той пачки, что раньше дал Зигзаг. Это на лекарства бабушке. Не волнуйся, маам, все будет хорошо!

Ложь была грубой, с дырами. Но мама посмотрела на моё перекошенное от усталости лицо, на деньги, и в её глазах победила материнскую тревогу та самая надежда на мою «взрослость» и находчивость. Она вздохнула, обняла меня.

— Господи, Леночка… Работа эта… Может, бросишь? Опасная ведь.

— Нет, мам, всё нормально. Просто день такой неудачный. Всё хорошо,— бормотала я, чувствуя, как по спине ползёт холодный и запоздалый стыд.

Ночью я не спала. Лёжа в темноте, я заново переживала каждый момент того дня. Рычаг двери, поворачивающийся снаружи. Грохот катушки на люк. Бесконечный бег по крыше под воющим ветром. Объятия Игоря в темноте , такие прочные, такие настоящие. Взгляды людей в штатском. Виктор Петрович и его визитка-обещание. Саша Зигзаг, уходящий в темноту коридора, полный надежд, и моими словами о будущем, которое я знала, а он мог только надеяться.

Я была семнадцатилетней девочкой с телом, полным молодой силы, и головой шестидесятивосьмилетней женщины, полной знаний о грядущих катастрофах. Я была информатором бандита и теперь объектом интереса органов. Я солгала матери и использовала деньги, полученные от преступника, чтобы спасти бабушку. Я только что избежала ареста и, возможно, смерти. У меня был дар, который был и проклятием, и оружием, и пропуском в мир, из которого не было выхода.

Но был и Игорь. Его молчаливая верность, его крепкие руки, которые держали меня, когда мир разлетался на куски. Были деньги в тайнике, которые давали призрачную надежду на будущее. Было знание, что я пережила ещё один день. Что я сильнее, чем думала.

Я смотрела в потолок, слушая храп отца за стеной и тиканье будильника. Завтра будет школа. Уроки. Контрольная по алгебре. Нужно будет придумать, что сказать Игорю. Нужно будет жить дальше в этой двойной, тройной, бесконечно сложной жизни. Но сейчас, в тишине ночи, я просто позволяла себе быть. Быть Леной Соколовой, которая устала, которая боится, которая спасла бандитов и себя, и которая, несмотря ни на что, завтра снова пойдёт в школу. Потому что другой жизни у неё не было. И потому что в этой жизни, среди всего этого хаоса, были ещё и светлые, тёплые моменты. Как его объятия в тёмном углу фойе, когда мир сузился до точки , точки, где мы двое были живы и вместе.

Глава 32. Новая кожа

Лёгкий ветерок гнал по асфальту белую поземку, когда мы с Игорем снова оказались у знакомой сталинки на Соколе. День был пасмурным, небо затянуто плотной пеленой, и эта серая вата давила на прохожих, нависая над городом. Я чувствовала под ногами скользкий асфальт, припорошенный снегом и холодный бетон ступеней. Мы молча поднялись по лестнице, и запах подъезда:старый, густой коктейль из пыли, варёной капусты и лака для паркета, ударил мне в нос, вызвав странное, тошнотворное чувство дежавю. У квартиры Жорика мы остановились. Игорь кивнул мне, его лицо было каменным, непроницаемым. Я нажала кнопку звонка, и где-то в глубине квартиры прозвучал резкий, визгливый звук.

Изнутри донеслось недовольное бормотание, потом шлёпанье босых ног по полу. Сердце у меня почему-то ёкнуло, а вдруг он не откроет? Дверь открылась не сразу: сначала щёлкнул замок, потом загремела цепочка. И вот перед нами возникла заспанная физиономия со всклокоченными тёмно-рыжими кудрями, похожими на ржавую проволоку. Жорик, в мягком махровом халате поверх полосатой пижамы, щурился от тусклого света в подъезде, будто летучая мышь, выгнанная на солнце.

— Блин, народ… — прохрипел он, протёр кулаками глаза, оставив на веках красные пятна. — Вы кто?.. А, чёрт, — он всмотрелся, и в его зелёных, как недозрелый крыжовник, глазах мелькнуло не столько узнавание, сколько понимание потенциальной проблемы. — Вы… из той истории с Виолеткой? Одноклассники ее, кажется? Но мы же не договаривались. Сейчас, вообще-то, не время.

Он уже начал движение, чтобы закрыть дверь, его плечо напряглось. Но я была быстрее. Где-то в глубине, под слоем усталости и напряжённого ожидания, сработала чёткая, холодная пружина и весь жизненный опыт Елены Викторовны. Я ловким, почти фокусническим движением, которое отрепетировала в уме десяток раз по дороге, вытащила из внутреннего кармана старого, поношенного пальто новенькую, хрустящую красную десятку. Она была ярким, почти кричащим пятном в полумраке прихожей, бумажным языком пламени. Я протянула её Жорику, глядя прямо на него, вкладывая во взгляд всю стальную решимость, годами отточенную в прошлой жизни. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

— Теперь договоримся?

Жорик замер. Его взгляд метнулся от купюры к моему лицу, потом скользнул к Игорю, который стоял чуть сзади, молчаливый и плотный, как скала, как живое воплощение невысказанного вопроса. Фарцовщик вздохнул, и этот вздох был нарочито тяжёлым, театральным, мол, ну какие вы все настырные, нарушаете покой честного трудящегося человека. Но его пальцы, длинные и цепкие, как у пианиста, уже обхватили десять рублей, быстрым движением сделав её невидимой в складках халата.

— Ладно, входите, раз уж так, — он отступил, пропуская нас внутрь, и сразу, суетясь, закрыл дверь на все замки с привычной, параноидальной быстротой. — Только быстро, а? У меня тут… гости могут быть через пару часов.

Квартира была такой же, как и в прошлый раз: полумрак, тяжёлые бордовые портьеры, наглухо закрывающие окна, смешанный запах лаванды, нафталина и свежей кожи, лежащий поверх какого-то старого, сладковатого запаха пыли. Но сегодня в воздухе висела ещё и лёгкая, едва уловимая нотка дорогого одеколона и чего-то кислого, забытой на кухне еды, может быть. В гостиной, как и прежде, не было видно ни одного стула, на котором можно было бы сесть, только горы коробок, вешалки с одеждой в целлофане, разномастные сумки.

Жорик обернулся к нам, уже немного придя в себя, явно поглаживая купюру в кармане. Его взгляд стал оценивающим, деловым.

— Ну? Чего надо-то? Шмот или пластинки какие-нибудь? — спросил он, но в его голосе была надежда, что нет.

Игорь выступил вперёд на полшага. Его плечо почти коснулось моего, и от этого нечаянного касания по спине пробежала тёплая волна.

— Верхняя одежда. Нам нужны куртки. Новые, — сказал он твердо, без предисловий.

И вот тут Жорик преобразился мгновенно. Сонливость, недовольство и осторожность как рукой сняло. Его лицо расплылось в широкой, понимающей улыбке, глаза загорелись азартом добытчика, показывающего свои лучшие трофеи.

— О-о-о! Это вам точно Виолетка сказала про новое поступление! — воскликнул он, понизив голос до конспиративного шёпота, хотя кроме нас в квартире, казалось, никого не было. — Как раз есть такое, пару дней как привезли! Чистый улёт! А ещё свитера, футболки, рубашки, что будете смотреть? Всё первой свежести!

Он уже двигался к одной из груд, отодвинув ширму, за которой, как выяснилось, скрывался целый гардеробный рай.

— Будем, — отрезал Игорь, и его голос прозвучал почти властно. — Смотреть будем всё.

Я почувствовала, как внутри что-то ёкает, наверное от волнения и от адреналина этого нелегального шопинга. Я добавила, глядя на разномастные сумки, сваленные в углу:

— И сумки. Посмотрим сумки.

Жорик только счастливо закивал, потирая руки:

— Сумки — это ко мне! Пойдёмте, красавица, покажу тебе куртки и сумки, такие, что любо-дорого!

Выбор куртки для меня стал для Жорика настоящим представлением. Он вытащил из целлофана три модели. Первая коротенькая, по пояс из плотного чёрного нейлона с оранжевой подкладкой и молниями-молниями. Слишком кричаще, слишком ярко и запоминающиеся. Я сразу покачала головой. Вторая, элегантное пальто-макси песочного цвета, из какой-то умопомрачительной мягкой шерсти. Оно было прекрасно, но делало меня чужой в этой обстановке, какой-то не в меру деловой и мажорной, как из иностранного кино. Я примерила его на минутку, покрутилась перед запылённым зеркалом в резной раме, и сняла с явным сожалением. Оно было не моё. Не сейчас.

А потом он показал третью. И я поняла — вот она.

Это была фасоном похожа на куртку-авиатор, но не грубая, кожаная, а из плотной, матовой ткани цвета ночи. Это был не черный цвет, а глубокий темно-синий с серым и фиолетовым подтоном. Подкладка была не ярко-оранжевой, а тёмно-бордовой, из мягкой, приятной на ощупь ткани. Молнии,крупные, матово-чёрные. Воротник можно было поднять, и он закрывал половину лица. Внутри,куча карманов, умных и незаметных. Я надела её. Она сидела идеально, чуть свободно, давая возможность надеть под неё свитер, но не болталась. Вес её был удивительно лёгким, по сравнению с куртками отечественного пошива,но материал казался прочным, непродуваемым. Я застегнула молнию, подняла воротник, посмотрела в зеркало. В отражении смотрела на меня другая девушка. Не Лена Соколова, загнанная и попавшая в жуткую историю. А кто-то собранный, готовый к действию, к движению. Игорь, молча наблюдавший со стороны, одобрительно кивнул. Вопрос был решён.

Для Игоря выбор был быстрым, почти молниеносным. Он отбросил несколько вариантов, покрутив их в руках. Ему нужна была не красота, а функциональность и незаметность. Его выбор пал на длинную, до середины бедра, куртку из плотной чёрной ткани, с капюшоном и глубоким внутренним отделением. Она была похожа на куртки, которые носили альпинисты или те, кто работает в сложных условиях. Надел он её поверх своего старого свитера, и она сразу изменила его силуэт, сделала более массивным, более «непроницаемым». Он потрогал ткань, проверил швы, молнии, и кивнул Жорику. Без слов.

Потом мы перешли к остальному. Жорик, вошедший во вкус, тащил вещи одну за другой. Игорь взял штаны, теперь не джинсы, а сшитые на военный лад, из прочной ткани цвета мокрого асфальта, с бесчисленными накладными карманами на бёдрах и голенях. «Всё, что нужно, будет под рукой, не надо по сумке шарить», — только и сказал он, проверяя прочность шлёвки для ремня.

Я, поколебавшись, выбрала себе ещё одни джинсы, простые, прямого кроя, тёмные, без лишних украшений, но из отличной, жёсткой джинсы, которая должна была долго носиться.

Потом взгляд мой упал на свитер. Он лежал отдельно, свёрнутый, и Жорик, заметив мой взгляд, ловко его развернул. Это был кашемировый свитер сложного, пепельно-розового оттенка, с тонкими подплечниками, которые лишь намекали на силуэт, не крича о себе. Он был невероятно мягким, и, прижав его к щеке, я почувствовала, как всё внутри сжимается от какой-то ностальгической нежности. Таким мог быть подарок от кого-то очень любящего, в другой жизни. Я взяла его, не раздумывая. Это была моя маленькая, тихая уступка той девушке, которой я, возможно, уже никогда не буду.

Игорь же выбрал свитер, но совсем другой. Тёмно-серый, почти графитовый, крупной, почти грубой вязки. Он был тяжёлым, тёплым, пахнущим шерстью и свободой. Когда он примерил его поверх своей футболки, я задержала на нём взгляд. Свитер удивительно подходил к его глазам , к тем самым стальным, с серебристыми искорками глазам. Он делал его проще и человечнее, сглаживая ту суровость, которую придавала новая куртка. Но в этом сочетании, мягкий свитер и жёсткая куртка, была какая-то завершённость, делая Игоря невероятно привлекательным.

Футболки мы выбирали уже на бегу, почти не глядя. Я взяла простую чёрную, с небольшим, едва заметным ребристым узором на груди. Игорь, такую же, только серую, из плотного хлопка. Это были вещи-невидимки, которые не должны были запоминаться.

И последним аккордом стала сумка. Жорик, видя, что мы «на коне» и не скупимся, вытащил несколько моделей. Но меня зацепила одна: простая, прямоугольная, не слишком большая и не маленькая, из мягкой, податливой чёрной кожи. Кроме молнии ,застёжка была одна-единственная,плоская, серебряная, в виде строгого прямоугольника. Никаких логотипов, лишних деталей. Она была как раз такой, чтобы влезло всё необходимое, и при этом она не привлекала внимания. Я перекинула её через плечо, отрегулировала длину ремня,идеально. Она как будто всегда тут и была.

Когда мы вышли от Жорика, неся свёртки перетянутые бечевкой, мир снаружи не изменился. Но мы-то изменились. У нас была новая кожа, в прямом смысле. И следующий шаг был самым опасным: избавиться от старой.

Мы сели в метро и поехали в сторону Речного вокзала. Гаражный кооператив «Волна» находился в глубине промзоны, за высоким ржавым забором. Воздух здесь пах уже не капустой, а мазутом, угольной пылью и речной сыростью. Гараж отца Игоря был почти в самом конце ряда, под стрелой старого подъёмного крана, давно застывшего в неестественной позе.

Игорь молча достал связку ключей, нашёл один, сильно затертый, и вставил его в массивный висячий замок, покрытый седым инеем ржавчины. Замок щёлкнул с неохотным скрипом. Он потянул на себя ржавую, покоробленную секционную дверь, и она поддалась с оглушительным грохотом, заставив меня вздрогнуть.

Внутри пахло сыростью, бензином, старой картошкой и мышами. Машины, как и предполагалось, не было ,отец Игоря, кажется, ее и не имел. Зато было полно барахла: старые покрышки, ящики с непонятным железом, банки с краской, свёрнутый ковёр, стоящий в углу рулон рубероида. И самое главное множество мешков с картошкой, сложенных штабелями у дальней стены и заботливо укутанных. Рядом, на самодельных полках, тоже укутанные, теснились трёхлитровые банки с помидорами, огурцами, компотами ,тот самый набор «купорок», заготовленный на зиму. И в углу, к нашей удаче, стояла старая, ржавая, но вполне себе целая «буржуйка» — печка-бочка с трубой, выведенной в отверстие в стене.

— Вот и хорошо, — только и сказал Игорь, осмотревшись.

Мы быстро разобрали нашу поклажу. Она легла грустной кучкой на грязный бетонный пол. Они были частью нашей вчерашней жизни, жизни «после». И от них нужно было избавиться. Бесповоротно.

Игорь нашёл в углу немного старых газет, щепок от какого-то разобранного ящика. Он ловко, со знанием дела, растопил печку. Сначала тонкий дымок, потом треск, и наконец ровное, жаркое пламя загудело в железном чреве. Он открыл дверцу. Жар ударил в лицо.

Мы начали сжигать всё по частям. Это был странный, почти ритуальный процесс. Я бросила в огонь шапку, а потом шарф, и пламя жадно лизало пряжу, превращая её в чёрный, сморщенный комок, а потом в пепел. Игорь швырнул пальто, а затем и куртку — они горели долго, с едким запахом синтетики. Мы молча наблюдали, как исчезают улики, как стирается материальная часть происшествия. Жар от печки казался невыносимым, на лбу выступил пот. Мы сняли новые куртки, продолжая своё мрачное дело.

И вот, когда горела уже почти половина вещей, снаружи послышались шаги, а потом резкий стук костяшками пальцев по металлической двери.

Мы замерли. Игорь мгновенно закрыл заслонку печки, приглушив пламя, и шагнул к двери. Он приоткрыл её, впуская внутрь полоску серого света и фигуру человека.

Это был сосед — сухой, жилистый мужчина лет пятидесяти, с лицом, выжженным солнцем и ветром, и пронзительными, слишком внимательными глазами. Я узнала в нём того самого «афганца», у которого Игорь как-то починил пистолет. На нём была замасленная телогрейка.

— Чего тут у вас? — спросил он хрипло, без предисловий, заглядывая за спину Игоря внутрь. Его взгляд скользнул по мне, по дыму, ещё клубившемуся у трубы, по кучке нашей новой одежды.

Игорь не дрогнул. Он даже слегка расслабил плечи, сделав вид, что устал.

— Да мама послала, — сказал он ровным, слегка раздражённым тоном сына, выполняющего поручение. — Картошку взять, кончилась. И печку протопить, чтоб купорки не полопались, мороз обещают. А то отец приболел.

Сосед помолчал, кивая, его взгляд изучал Игоря. Казалось, он что-то вычислял. Потом он махнул рукой.

— Понимаю, понимаю… Сам вот тоже за делами. Уезжаю, браток. В деревню. Там у меня… добрая женщина одна нашлась. С ней и буду жить. Хозяйство там, всё такое.

Он помолчал снова, словно собираясь с мыслями, а потом, глядя куда-то поверх нашей головы, произнёс то, что, видимо, и было истинной причиной его визита:

— Вот только свой «Урал» пристроить надо. Не с собой же тащить. Агрегат хороший, на ходу. Жалко конечно, но куда мне инвалиду-то.

В глазах Игоря что-то мгновенно вспыхнуло и так же мгновенно погасло, спрятавшись под привычной сдержанностью. Он сделал шаг поближе, его поза стала более заинтересованной.

— «Урал» говоришь?

— А как же. родной,И движок не стучащий.

Игорь кивнул, как будто раздумывая. Он выглядел теперь не сыном, заботящимся о картошке, а потенциальным покупателем.

— Сколько хочешь?

— Тыщу триста, — сразу выпалил сосед, но в его голосе была не твёрдая уверенность, а скорее пробный шар.

Игорь медленно, с показным сомнением, покачал головой. Он посмотрел на меня, потом снова на соседа.

— Тыща триста… Дороговато для агрегата, который года три не выезжал, наверное. Ржавеет ведь всё.

Сосед нахмурился, но не стал спорить. Он ждал.

— Но… — Игорь сделал паузу для веса. — Мне мотоцикл, в принципе, для дела нужен. По хозяйству. Возьму за тыщу четыреста.

Сосед удивлённо поднял брови. Игорь продолжил, не давая ему опомниться:

— Но с одним уговором. С инструментом. Всё, что к нему есть. И отцу с мамой ты скажешь, что просто так отдал, мол, не нужен, рухлядь, пусть вот Игорь, если починить сумеет, то и катается. А я им скажу, что за сотню взял. Разница, это наше с тобой дело. Тишина.

В гараже повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печке. Сосед смотрел на Игоря, и в его глазах медленно вспыхивало понимание, а потом, уважение, смешанное с солдатской хитрецой. Он ценил понятные, мужские схемы.

— По рукам, — наконец сказал он коротко и твёрдо, протягивая руку, чёрную от машинного масла.

Игорь пожал её. Его ладонь, хоть и поменьше, сжала руку соседа с такой же стальной силой.

— По рукам. Завтра деньги будут. К вечеру. Ключи и бумаги тогда же.

— Договорились, — кивнул сосед, и в его глазах мелькнуло облегчение. Он бросил последний взгляд на печку, на нас, и, не прощаясь, вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы стояли молча, слушая, как его шаги затихают вдали. Потом Игорь повернулся ко мне. В свете, пробивавшемся из открытой дверцы печки, его лицо было жёстким, но в уголках губ играла едва заметная тень улыбки, улыбки человека, который только что сделал очень важный и очень рискованный ход.

— Ну вот, — тихо сказал он. — И транспорт появился.

Я посмотрела на него, потом на тлеющие в печке остатки нашей субботней истории. Пахло гарью, картошкой и свободой. У нас была новая одежда. Скоро будет мотоцикл. Потом Игорь затушил печь, мы взяли по сумке картошки для правдоподобия и вышли, заперев гараж на тот самый старый висячий замок.

Холодный ветер с реки ударил в лицо, но новая куртка держала его уверенно. Я взглянула на низкое, свинцовое небо, на ржавый кран, на уходящие вдаль ряды гаражей. Впереди была неизвестность. Но теперь мы были к ней готовы. По крайней мере, так казалось в тот момент.

Глава 33. Возвращение в нормальную жизнь отменяется

Проснулась я от злого, нудного звона будильника. Казалось, только что закрыла глаза, а уже шесть тридцать утра. Понедельник. Всё тело ныло, как будто меня всю ночь молотили чем-то тяжёлым, не болью, а глубокой, костной усталостью, смешанной с липким страхом. Он был тут, в этой утренней тишине комнаты, под одеялом. Он заполнял пространство между «вчера» и «сегодня».

Не хочу. Боюсь

Мысль простая, детская, ясная. Не хочу вставать. Не хочу идти в школу. Не хочу видеть эти стены, парты, лица. Не хочу притворяться, что всё в порядке. Страшила не конкретика, милиция, крики в коридоре. Страшила сама неизвестность. Тишина перед выстрелом. Что, если именно сегодня? Что, если они придут и всё кончится? А что, если нет? И этот «если нет» был почти так же страшен, потому что означал жизнь в этом подвешенном состоянии ещё день, неделю, месяц.

Я лежала, уставившись в потолок, где трещина у окна расходилась лучиками, словно паутина. Потом заскрипела дверь, и мама просунула голову: «Лена, вставай, проспишь». Голос был обычный, сонно-озабоченный. Мир всё ещё вращался по своим старым, скучным законам. Мне пришлось подчиниться.

Одевалась на автомате. Вся таже ушитая синяя школьная юбка и старый свитер, чтобы не светить новинками. Кашемировый оставила в шкафу, спрятав под стопку белья. Он был слишком хорош, слишком «не наш» для школы, даже по сравнению с нарядами Машки, Витки и Лариски. Но куртку надела. Она была моим панцирем. Когда я застегнула молнию и подняла воротник, в зеркале отразилось более собранное, более взрослое лицо. Лицо человека, у которого есть секрет и который готов его защищать. Это придало какую-то каплю сил.

Вышла на улицу, и морозец ударил по щекам ,не злой, февральский,а утренний, бодрящий. Воздух был свеж и колок, пахнул снегом, песком и далёким, неуловимым запахом весны, которая ещё только маячила где-то за горизонтом. И тут же, как по расписанию, из-за угла пятиэтажки вышел Игорь. В своей новой чёрной куртке, с сумкой через плечо. Он был моей точкой опоры в этом качающемся мире. Мы не поздоровались, просто кивнули друг другу, и он встроился в шаг рядом. Его молчаливое присутствие было лучше любых слов.

И вот тут, по дороге к школе, город преподнёс нам подарок. Контраст был таким резким, что на секунду перехватило дыхание. Наш родной район с его суровыми кирпичными однотипных домов,комбината дымящими трубами, покоробленными гаражами и вечно серым небом, вдруг… проснулся в розовом золоте.

Ночь отступила, унося с собой чёрно-синие сумерки. На востоке, над крышами «хрущёвок», небо стало жидким, перламутровым. Потом его пронзили первые лучи, холодные, острые, как лезвия. Они ударили в пелену высоких перистых облаков и подожгли их изнутри. Нежно-розовый перетекал в персиковый, потом в сиренево-лиловый, а у самого горизонта горел полосой чистого, почти апельсинового пламени. Этот свет, невероятно нежный и торжественный, лился на серые стены домов, превращая их в акварельные размывы, ложился на снег в скверике, заставляя его искриться миллионами крошечных розовых бриллиантов. Даже дым из труб, обычно грязно-серый, стелился в этом свете прозрачной сиреневой вуалью.

Мы шли молча, замедлив шаг. Я смотрела на это преображение, и в груди что-то сжималось от неожиданной красоты, и от её кратковременности. Через полчаса всё выцветет, станет обычным февральским утром. Но этот миг был. Он существовал. И он был нашим. На фоне унылой, знакомой до боли архитектуры района, панельных коробок, заборов с отваливающейся краской, покосившихся киосков «Союзпечати» и металлоремонта эта небесная феерия казалась чудом, обманом зрения, обещанием из какого-то другого, лучшего мира.

«Красиво», — хрипло проговорил наконец Игорь, не глядя на меня, а уставившись куда-то вдаль, где розовела крыша старой сталинки.

«Да», — только и смогла выдавить я. В этом слове было всё: и облегчение, и грусть, и смутная надежда. Если такое возможно розовое небо над нами, то, может, и в нашей истории возможен какой-то иной, не катастрофический поворот?

Мы не сговариваясь взялись за руки,и так , уже не таясь дошли до школы.

В школе нас тоже ждала… обыденность. Никаких милиционеров в холле, никаких странных взглядов учителей, никаких шёпотов за спиной. Всё было так, как всегда. Предбанник пах старым деревом и хлоркой. В раздевалке галдела знакомая толпа. Анна Семёновна на первом уроке литературы с тем же энтузиазмом разбирала образы в «Преступлении и наказании», а Витя с задней парты по-прежнему читал журнал "Наука и жизнь".

Сначала я сидела, вжавшись в стул, ожидая, что вот-вот дверь распахнётся. Каждый скрип в коридоре заставлял сердце уходить в пятки. Но шли уроки: первый, второй, третий. Ничего не происходило. Постепенно, очень медленно, клубок страха в животе начал разматываться. Появилось странное, почти головокружительное чувство облегчения. Мы переглянулись с Игорём на большой перемене в коридоре, у окна. Солнце уже было обычным, жёлтым, но светило ярко, слепило глаза.

«Тихо», — сказал он, прислонившись плечом к стене. В его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: осторожное, не верящее самому себе освобождение.

«Слишком тихо», — пробормотала я, но уже с тенью улыбки.

«Может, пронесло?» — он задал вопрос, на который мы оба боялись ответить.

«Не знаю. Но… сегодня — да. Сегодня пронесло».

Мы выпили по стакану тёплого, сладкого чая в столовой, и он обжёг мне губы, но этот бытовой, знакомый дискомфорт был почти приятен. Он означал нормальность. Я даже смогла послушать, о чём болтали одноклассницы про какую-то новую запись «Мираж», и модное платье в журнале "Бурда"и кивнуть в нужном месте. Мир будто предлагал вернуться в старую колею. И я, обманутая этой передышкой, почти согласилась.

Это состояние, слишком хрупкое, иллюзорное спокойствие длилось ровно до последнего звонка. До того момента, как мы вышли за тяжелые двери школы.

И увидели её.

Темно-красную «девятку». Знакомую до мурашек, до спазма в желудке. Она стояла через дорогу, в тени голых лип, будто только и ждала нас. Было уже пасмурно и легкие снег, легкой крупой сыпался с неба сгущались, и от этого цвет машины казался почти чёрным, зловещим.

Мы застыли на месте, будто вкопанные. У меня в ушах зазвенела тишина, заглушив смех выбегающих из школы ребят, гудки машин. Весь воздух вокруг словно выкачали.

Саша. Зигзаг. Но как? Почему? Мысль билась, как птица о стекло. Он же должен был исчезнуть! Уехать! Залечь на дно в тот же день! Неужели он такой беспечный, такой самоуверенный, что решил остаться?

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Игорь стоял рядом, я чувствовала, как напряглись все его мышцы. Мы оба смотрели на машину, ожидая, что из неё выйдет знакомый высокий силуэт в модном пальто.

Машина тронулась с места. Плавно, без спешки, пересекла улицу и подкатила прямо к нам. Шофёр был в тени, но уже было видно, это не Саша. И когда окно со стороны пассажира опустилось, мы увидели лицо. Не Зигзага. В машине сидел Михаил, его бессменный помощник. Его лицо, обычно спокойное и немного усталое, сейчас было серьезным и сосредоточенным.

— Садитесь, — сказал он коротко, без предисловий, и кивнул на заднее сиденье. — Вы тут очень уж привлекаете внимание. Быстро.

Его тон не допускал возражений. Мы переглянулись. Бежать? Куда? В школе за спиной только свидетели. Игорь первым подошёл к машине, открыл дверь. Я скользнула внутрь следом. Запах сигареты, кожи, чего-то металлического, может, оружия. Знакомый и пугающий. Михаил, не оглядываясь, тронулся с места. Школа, её здание проплыли за окном и скрылись за поворотом. Мы ехали в сторону сквера, куда обычно мало кто заглядывал в такую погоду.

Никто не говорил. Только мотор ровно гудел. Потом Михаил одной рукой нащупал на переднем пассажирском сиденье среднего размера спортивную сумку, чёрную, потрёпанную. Не глядя, передал её через подголовник назад, Игорю.

— Держите. Всё внутри.

Игорь взял сумку. Она была неожиданно тяжёлой. Он расстегнул молнию, заглянул внутрь. Я видела, как его лицо оставалось неподвижным, только глаза сузились. Он вытащил два плотных, туго перетянутых почтовой веревкой свёртка. Один потолще, другой поменьше.

Михаил, следя за дорогой, начал говорить ровным, деловым голосом, будто отчитывался:

— В большом шесть тысяч наших и две тысячи долларов. Полторы тысячи каждому, как договаривались за работу. Остальное… это благодарность. За чудесное спасение. Так сказал передать.

Он сделал паузу, дав нам это осознать. Шесть тысяч. Две тысячи долларов. Суммы, о которых я даже не могла мечтать. Целые состояния. Они лежали у Игоря на коленях, холодные, безликие, страшные.

Я собралась с духом. Голос прозвучал хрипло:

— Михаил… а дипломат? Вы его забрали?

Он медленно кивнул, глядя в зеркало заднего вида. Наши взгляды встретились на секунду.

— Сегодня ночью. Всё было чисто. Но папки с документами… их там уже не было. А деньги лежали. Значит, люди Виктора Петровича побывали там раньше. Забрали то, что им было нужно.

Мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Значит, они нашли тайник. Но документы… их забрали свои же? Или кто-то третий? В голове стоял гул.

— А… а Саша? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Зигзаг уехал, — Михаил ответил быстро. — В тот же день. На моей машине. В неизвестном направлении. Так безопаснее. Просил передать вам «спасибо» и «ни пуха». Больше вы его, скорее всего, не увидите.

От этой новости стало и легче, и тревожнее. Он спасся. Но он исчез. Остались мы, с деньгами и с последствиями.

И тут Михаил сделал то, ради чего, видимо, и рискнул встретиться. Его голос стал тише, но каждое слово в нём было отчеканено из свинца.

— И ещё. Один из людей Виктора Петровича… попался. Не нашему брату. Он начал рассказывать. Удивительные вещи. Про девушку. Вундеркинда. Которая обладает удивительным слухом. Слышала, что говорили оперативники, через несколько стен, смогла предупредить.

Лёд прошёл по спине.

— В милиции? — резко спросил Игорь. Его рука сжала свёрток так, что костяшки побелели.

— Если бы, — горько, почти сокрушённо сказал Михаил. — В другой… интересной конторе. Которая всем этим теперь очень заинтересовалась. Так что, Лена, он снова поймал мой взгляд в зеркале, и в его глазах было нечто похожее на жалость. Держись. И имей в виду. Тебя могут искать. За такие… специфические признаки.

Он сказал это, и в салоне стало тихо. Только стук двигателя и свист ветра за окном. Они могли искать меня. Не просто «сообщников», а конкретно девушку с уникальным слухом. Хорошо еще, что тот человек, которого поймали, до конца не понял, что я умею. Но всё, что было моим преимуществом, моим оружием, теперь стало клеймом, мишенью на спине.

Машина остановилась на пустынной площадке у сквера, где летом были клумбы. Сейчас здесь было пусто и темно.

— Всё, — сказал Михаил. — Больше мы не встречаемся. Деньги эти ваши. Действуйте по обстановке. И… берегите себя. Особенно ты, девочка.

Мы вылезли из машины. Она развернулась и уехала, не прощаясь, скрывшись в вечерних сумерках. Мы остались стоять посреди пустыря, с сумкой, полной денег, и с новой, страшной информацией, которая весила в разы больше.

Молча побрели в сторону дома. Не в наш дом, а в безлюдный сквер, что был в стороне от метро. Сесть было некуда, все скамейки занесло снегом. Мы остановились под огромной голой елью. Игорь поставил сумку на землю. Вытащил сигареты и мы закурили. Тишина между нами была густой, тягучей.

— Вот блин, — наконец выдохнул он. Это было не ругательство, а констатация полного, абсолютного краха всех наших наивных надежд.

— Ищут, — прошептала я. Слово было лёгким, как дым, что я выдыхала, но смысл его вонзался, как нож. — Меня ищут.

— Не только тебя, — поправил Игорь мрачно. — Но тебя — особенно. Потому что ты… уникальная деталь в этой истории.

Он сказал это без упрёка, просто как факт. Но мне от этого стало только хуже.

— Что будем делать? — спросила я, и в голосе прозвучала детская беспомощность, которая тут же меня разозлила.

Игорь задумался, смотря куда-то в темноту между деревьями.

— Деньги нужно спрятать. Не дома. Гараж… может, подойдёт на первое время, потом нужно что то будет придумать.

— А что… а что делать со мной? — не удержалась я.

Он резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул огонь.

— Тебя? Ничего. Ты — Лена Соколова. Хорошистка. Выпускница. Ты готовишься к экзаменам и поступаешь в институт. Ты ничего не знаешь, ни о каком слухе , и ух тем более не умеешь читать мысли. Ты просто случайно решила подзаработать секретаршей у Александра Кривина, и всё. Твоя история и наша с тобой история заканчивается в тот момент, когда мы вышли из квартиры Жорика. Понятно?

— Но Михаил сказал…

— Михаил сказал, что могут искать, — перебил он жёстко. — Не то что уже едут с ордером. Пока это слухи. Пока этот тип в «интересной конторе» треплется, может пройти время. А за это время… — он замолчал, подбирая слова.

— Что?

— За это время можно закончить школу. Сдать экзамены. Поступить. Уехать. В другой город. В Питер, например. Или куда угодно. С этими деньгами… — он пнул ногой сумку, — это более чем реально.

В его словах была логика. Жестокая, бесчувственная, но логика. Жить, как ни в чём не бывало. Затаиться. Использовать передышку.

— А если не получится? Если придут завтра?

— Тогда… — Игорь вздохнул, и его плечи опустились. — Тогда будем разбираться. Но пока не пришли, мы не можем сидеть и трястись. Мы должны делать вид, что всё нормально. Более того, мы должны жить. Иначе они уже победили, даже не появившись.

Он был прав. Абсолютно, безупречно прав, я это понимала не только как Лена, но и как Елена Викторовна. Но от этого не становилось легче. Страх никуда не делся, он просто отступил на шаг, уступив место холодной, рациональной решимости.

— И мотоцикл? — спросила я, пытаясь вернуться к чему-то конкретному.

— Мотоцикл берём. Это наша возможность быстро уехать, если что. И инструмент. Деньги… я завтра после уроков схожу в гараж, что-нибудь придумаю.

Мы снова замолчали. Ветер качал верхушки деревьев, с которых сыпался иней, блестя в свете далёкого фонаря, как пепел.

— Мне страшно, Игорь, — призналась я наконец, очень тихо.

Он шагнул ко мне, взял за плечи. Его руки были твёрдыми и тёплыми даже через куртку.

— Мне тоже, — сказал он просто. И в этой простоте была какая-то сила. — Но мы вместе. И у нас теперь есть ресурсы. И есть план, как ни странно. Держаться до выпускных. До поступления. А там… видно будет. Главное, не падать духом сейчас. Сегодня они нас не взяли. Завтра, может, тоже. А через месяц… через месяц всё может измениться.

Я кивнула, глотая комок в горле. Надеяться на лучшее. Казалось, такой наивный, детский выход. Но другого у нас не было. Впереди были выпускные экзамены, бессонные ночи над учебниками, нервное ожидание результатов. Обычная жизнь обычных школьников. И нам нужно было в неё погрузиться с головой, как в спасительный кокон, делая вид, что страшный мир со своими «интересными конторами» остался где-то там, за пределами учебника по алгебре и контурных карт.

— Хорошо, — сказала я, выпрямляя спину. — Держаться. Учиться. Ждать.

— И жить, — добавил он, отпуская мои плечи. — Хоть это сейчас самая сложная часть.

Мы подняли сумку и пошли домой. Деньги несли по очереди. Они тянули руки к земле, но мы их несли. Так же, как и наш груз страха и надежды. Вечер был тихим, звёздным. Наш район снова стал просто обычным,серым, сонным, привычным. Розовое небо осталось далеко позади, как прекрасный, несбыточный сон. Но мы шли вперёд. Потому что отступать было уже некуда. А впереди, как ни странно, всё ещё маячило будущее. Игра продолжалась...

Глава 34. Чертята из тихого омута

Неделю я носила эту мысль внутри, как занозу. С каждым днём она врастала глубже, пуская корни страха и сомнений. Она будила меня среди ночи и тихо шипела на задворках сознания, пока я решала тригонометрические уравнения или слушала объяснения учительницы по литературе. Мысль была проста и ужасна своей логичностью: если за мной придут, Игорь попадёт в лапы автоматически.

Как он сможет доказать, что не был в курсе? Мы же всегда вместе. После школы и то вместе. Вечерами, условно «вместе», хоть и по разным адресам. Везде, где мы были вместе. А самое главное, мы были в той самой конторе Зигзага. Там нас видели. Вместе. Нас, наверное, уже описали. Если начнут копать, разматывать этот клубок с любого конца, нить неизбежно приведёт ко мне, а от меня прямо к Игорю. «Молодой человек той рыжей девушки». Этого было бы достаточно. В той системе, которую я с ужасом начинала себе представлять, «вина по ассоциации» была самой распространённой и беспощадной. Особенно после такого громкого дела с побегом, уходом от погони и большими деньгами.

Он будет пытаться меня защитить. Он начнёт что-то выдумывать, брать вину на себя. И его сомнут. Из-за меня. Мысль о том, что он может пострадать, сесть, исчезнуть в жерновах «интересной конторы» из-за моей опрометчивости, из-за моего проклятого дара, была невыносимой. Она перевешивала даже мой собственный страх.

Тревожность копилась, как вода за плотиной. К четвергу я уже не могла нормально есть, вздрагивала от любого резкого звука в школе. Мне нужно было говорить с ним. Обсудить это. Найти решение. А единственное решение, которое приходило в голову моей рациональной, испуганной части, было отдалиться. Создать дистанцию. Показать, что мы не пара, не сообщники, а просто одноклассники, которые иногда вместе идут домой. Чтобы, когда придут за мной, а я уже почти не сомневалась, что это «когда», а не «если», он мог сказать: «Мы мало общались. Я ничего не знал. Она была странной, замкнутой девчонкой».

Но сказать это ему… Сама мысль вызывала физическую боль где-то под рёбрами.

Пятница стала спасительным предлогом. По старой, теперь уже почти мифической договорённости с мамой, я «работала» официанткой в «Метелице». Идеальное алиби, чтобы куда-то пойти вечером. Я надела свои обычные, ничем не примечательные вещи, сказала маме, что, возможно, задержусь, будет большой банкет. Вышла на улицу, где уже сгущались синие мартовские сумерки, пахло талым снегом и бесконечной сыростью.

Я шла к его дому не как к другу, а как на эшафот. Сердце колотилось не от предвкушения, а от ужаса перед тем, что сейчас придётся сделать.

Он открыл почти сразу, как будто ждал у двери. В своей обычной домашней одежде — тренировочные штаны и тёмная футболка. Его лицо в приглушенном свете прихожей было спокойным.

— Заходи, — сказал он просто, отступая.

Я переступила порог, и меня окутал полумрак. В квартире пахло пирогами, его мама, видимо, перед уходом что-то напекла, и каким-то мужским запахом: кожи, железа, чего-то простого и надёжного. Полоска жёлтого света падала из открытой двери его комнаты, выхватывая из темноты вешалку, тумбочку с телефоном, край коврика.

— Родители ушли, — пояснил Игорь, закрывая дверь. — На день рождения к сослуживцу отца. До поздна.

Он не спросил, зачем я пришла. Он, кажется, уже всё понял по моему лицу, по тому, как я стояла, не снимая куртку, скрестив руки на груди, будто защищаясь.

Я сняла верхнюю одежду и прошла за ним в комнату. Здесь было по-спартански чисто и аккуратно: стол с книгами и чертёжными инструментами, стул, узкая кровать, застеленная серым одеялом, полки с моделями самолётов и мотоциклов. На стене , карта звёздного неба и несколько вырезок про космические программы. Его мир. В который я сейчас пришла со своей разрушительной идеей.

Я села на край стула, он прислонился к столу, скрестив руки. Тишина повисла между нами, плотная и звонкая.

— Игорь, нам нужно поговорить, — начала я, и голос прозвучал чужим, слишком официальным.

— Говори, — он не шелохнулся, его глаза, цвета мокрого асфальта, смотрели на меня безо всякого выражения, просто ждали.

Я вдохнула, собирая всю свою решимость, всю ту ложную жертвенность, которая, как мне казалось, двигала мной.

— Я думала… много думала всю неделю. О том, что сказал Михаил. О том, что меня могут искать.

— Я тоже думал, — отозвался он ровно.

— И я пришла к выводу, — я сглотнула, — что нам теперь нужно… держаться порознь. Не видеться. Не общаться в школе открыто. Создать видимость, что мы… что мы просто одноклассники. Не больше.

Он не перебивал, просто слушал, и это было хуже любых возражений.

— Потому что, — голос мой задрожал, но я заставила себя продолжать, — если придут за мной, они сразу возьмут и тебя. А так… так у тебя есть шанс. Ты сможешь сказать, что мы мало общались, что ты ничего не знал о моих… способностях, о моих делах. Ты сможешь остаться в стороне. Вне этого кошмара.

Я выдохнула, как будто сбросила со спины мешок цемента. Теперь смотрела на него, ожидая любой реакции, от гнева, возмущения и спора до облегченного принятия ситуации

Но Игорь не вспылил. Не стал убеждать меня, что я не права. Он просто… помолчал. Долго. Потом медленно отвернулся к окну. За стеклом был тёмный квадрат двора, где тускло горел одинокий фонарь, отражаясь в огромной луже. Его спина была прямая и напряжённая. Я сидела и чувствовала, как в этой тишине бушует ураган его мыслей. Я слышала и чувствовала, как отчаянно рвутся наружу его мысли. Это был не поток слов, а сгусток эмоций, обжигающих и яростных: «Как она может так думать? После всего, что было? Остаться в стороне? Когда она в беде? Это предательство. Не я. Никогда. Она хочет взять всё на себя, дурочка, эта самоотверженная.... Думает, что защищает меня. А на самом деле ломает всё. Разрушает то единственное, что у нас сейчас есть по-настоящему. Разве она не понимает, что её одиночество это худшее, что может случиться? Что я буду делать, зная, что она где-то одна, а я притворяюсь, что мы незнакомы? Это невозможно. Я бы никогда....».

Мне стало невыносимо стыдно и больно. Потому что в его молчаливом протесте была правда, гораздо более глубокая, чем в моих рациональных, трусливых доводах.

Он обернулся. Его лицо было бледным в полумраке, глаза горели каким-то внутренним, холодным огнём.

— Ты закончила? — спросил он тихо.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Тогда слушай меня, Лена, и запомни раз и навсегда, — его голос был низким, металлическим, каждое слово отчеканено, как пуля. — После того, как я узнал тебя лучше, после всего, что мы прошли вместе… я уже никогда не смогу быть «в стороне». Не смогу и не захочу. Ты думаешь, это только твоя история? Нет. Это наша история. С самого момента в школе. И если тебя возьмут, они возьмут нас обоих. И я иду на это добровольно, потому что оставить тебя одну, это хуже, чем любая тюрьма.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он резко махнул рукой, пресекая любые возражения.

— И даже если… — он сделал паузу, и в его голосе впервые зазвучала неподдельная, почти детская уязвимость, — даже если ты решишь скрыться. Уедешь куда-то одна. Я буду искать тебя. Даже если на это потребуется вся жизнь. Потому что без тебя… без тебя эта жизнь для меня кончилась. Понимаешь?

Я понимала. Каждым нервом, каждой клеткой своего запуганного, уставшего, но отчаянно жаждущего надежды тела. Он не просто говорил. Он клялся. И в этой клятве не было пафоса, была лишь простая, неоспоримая истина, как закон тяготения.

Мы стояли и смотрели друг на друга, тяжело дыша, как после долгого бега. Всё, что было между нами, страх, недоверие, попытки отгородиться, все это рухнуло под тяжестью этих слов. Осталась только эта странная, выстраданная близость и невыносимое желание сократить последние сантиметры, которые нас разделяли.

И он сделал первый шаг. Не рывком, а медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Я не отступила. Когда он оказался совсем близко, я почувствовала тепло его тела, запах мыла и чего-то неуловимого, только его. Он наклонился, и наши губы встретились.

- Зря, — пронеслось в глубине моего сознания голосом Елены Викторовны, сухой и печальной. Теперь всё только сложнее станет.

Но я уже не слушала этот голос. Потому что сам поцелуй был не нежным и вопросительным, а страстным, почти отчаянным, как глоток воздуха для утопающего. В нём была вся накопленная за эти недели тревога, вся злость на несправедливость мира, вся невысказанная нежность и та самая клятва, что прозвучала минуту назад. Мы целовались, пока не перестало хватать дыхания, пока мир за стенами комнаты не перестал существовать.

А потом… потом было естественно и неизбежно. Полоска света от настольной лампы легла на стену, очертив наши сплетённые тени. Мир сузился до размеров этой комнаты, до запаха его кожи и стирального порошка от его одежды, до тихого стука нашего сердечного ритма, который постепенно сливался в один.

Это не было красивой картинкой из кино. Было немного неловко, очень тревожно,а вдруг родители вернутся?, и до боли откровенно. Но в этой неловкости и откровенности была какая-то первозданная, животная правда. Мы искали в друг друге не просто удовольствие, а подтверждение, что мы живы, что мы вместе, что мы можем быть ближе, чем когда-либо, что эта связь теперь, не просто слова и взгляды, а что-то неразрывное.

- Наконец-то, — билось в его голове, в каждом его приглушённом вздохе у моего уха. Как будто он ждал этого момента всю жизнь и только сейчас обрёл то, что искал, даже не зная, что искал.

Позже, уже дома, в холодной тишине своей комнаты, я лежала без сна и разбирала всё по косточкам. Телом я ещё чувствовала его прикосновения, и по телу разливалось странное, сонное тепло, смешанное со стыдом и восторгом. А умом уже хозяйничала Елена Викторовна.

«Конечно, с моим опытом, всё прошло… гладко, — размышляла она с горькой иронией. — Никакой паники, всё под контролем. Но что же ты наделала, девочка? Этим ты ещё больше привязала его к себе. Сделала узы не просто эмоциональными, а физическими. Теперь он ни за что не отступит. Эх, гормоны юного тела… неужели обязательно было? Неужели нельзя было просто поговорить? Эх…»

Я была права. Я всё усложнила. Сделала нашу связь ещё более опасной для него. Но в тот момент, в его комнате, другого выхода просто не было. Это был единственный возможный ответ на его слова, на его верность. Ответ моего тела, которое устало бояться и захотело хоть на мгновение почувствовать себя живым и любимым.

И наутро, выходя из подъезда, я сразу увидела Игоря. Он ждал, прислонившись к стене, в своей новой чёрной куртке. Увидев меня, он оттолкнулся, подошёл. Никакой неловкости, или чувства победы в его глазах не было. Только та же твёрдая уверенность, что и вчера.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Он взял мою руку в свою, тёплую и сильную. Его пальцы сплелись с моими.

— Пошли.

И мы пошли. Не таясь. Не оглядываясь по сторонам в поисках слежки. Просто парень и девушка, идущие в школу рука об руку. С этого утра мы официально стали парой. Для всего мира. И для тех, кто, возможно, наблюдал.

Прошёл еще месяц. Сумасшедший, стремительный, наполненный противоречивыми чувствами март сменился на ещё более капризный, слякотный, но уже по-настоящему весенний апрель. До конца десятого класса уже и рукой подать, уже вовсю говорили об экзаменах и выпускном.

Игорь выкупил «Урал» у соседа-афганца. Деньги за него, как и основную сумму, он спрятал в гараже, в старом, проржавевшем бензобаке от какой-то техники, который валялся в самом дальнем углу гаража и был завален хламом. Деньги мы решили тратить с величайшей осторожностью. Мотоцикл, это уже огромный риск, но необходимый, как возможность для быстрого манёвра. Больше ничего. Никаких новых вещей, никаких всплесков благосостояния в семье. Жили, как жили.

Бабушка, к нашей общей радости, пошла на поправку. Она уже делала первые, осторожные шажочки по комнате, держась за стул или за наши руки. Её выздоровление было как луч света в этом тёмном туннеле.

И мы, поддавшись весеннему настроению, отдались во власть своих чувств. Это было странное, двойственное существование. С одной стороны постоянный, фоновый страх, привычка оглядываться, прислушиваться к разговорам в толпе. С другой пьянящее, новое чувство близости с Игорем.. Это была наша маленькая, украденная у судьбы нормальность.

Но мы не забывали и о будущем, о котором так пафосно говорили. Я продолжала ездить к старушке-профессорше на Белорусскую. Эти занятия стали для меня не просто подготовкой, а своеобразной медитацией, возможностью погрузиться в мир, где всё было предсказуемо и логично. Я даже, на удивление самой себе, сделала некоторые успехи в контроле над своим «даром». Научилась не просто слышать мысли, а выстраивать в голове некий барьер — представлять толстую, звуконепроницаемую стеклянную стену между собой и окружающими. Или, наоборот, концентрироваться и пытаться… не столько внушать, сколько направлять разговор в нужное русле, вбрасывая в поток чужих мыслей нужные ассоциации. Профессорша, сама того не ведая, помогала мне эти «мышцы» тренировать, своей невероятной концентрацией на предмете создавая вокруг себя чистое, незамутнённое мысленное поле.

Игорь занимался в ДК с репетитором по физике. К математике мы готовились сообща, у меня дома или у него, когда родителей не было. Эти вечера за учебниками, с чаем и печеньем, были, пожалуй, самыми мирными и счастливыми моментами того времени. Мы строили планы: я на психфак МГУ, он в МАИ. Говорили о том, чем будем заниматься летом. Это была красивая, светлая сказка, в которую мы оба отчаянно верили, потому что без неё было не выжить.

И вот однажды, в конце апреля, это случилось. Я ехала с занятий от профессорши. Вагон метро был битком, пахло влажной одеждой и усталостью. Я стояла, уцепившись за поручень, и мысленно повторяла предыдущую тему. И вдруг увидела его. Андрея. Того самого парня с «открытым каналом», что помог мне когда-то в самом начале этого пути.

Сначала я обрадовалась. Искренне, по-человечески. Хотелось подойти, рассказать, как много всего произошло, поделиться,конечно, опуская опасные детали, тем, что я научилась хоть как-то управлять этим хаосом в голове. Может, он даст ещё совет. Он был таким спокойным, таким… понимающим.

Я начала пробираться к нему сквозь толпу, ловя его взгляд. Но он смотрел куда-то поверх голов, в окно, в темноту тоннеля. На меня,нет. Совсем. Как будто не замечал. Странное чувство тревоги кольнуло меня под ложечкой.

И тогда, уже почти поравнявшись с ним, я услышала. Не ушами. Услышала у себя в голове. Его голос. Чёткий, ясный, полный нечеловеческого напряжения:

«Лена, не подходи. Лена, отвернись. Смотри в окно. Дыши ровно. Не смотри на меня.»

Я застыла на месте, вжавшись в спину какого-то дядьки в ватнике. Голос в голове звучал снова, отчаянно:

«Лена, тебя ищут. Активно. По всему городу. Я… я не смог спрятать мысли о тебе слишком глубоко. Они были у меня на поверхности, потому что я волновался за Наташеньку. И ОН их услышал. Прости! Они знают про нашу встречу. Знают, что ты можешь слышать. Не подходи ко мне. »

Последние слова прозвучали как отчаянный крик, а потом резкое, болезненное усилие, и у меня перед глазами возник кабинет с серыми стенами и человек в жестким худым лицом. В моей голове воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Я стояла, онемев, глядя на спину Андрея. Он так и не обернулся. На следующей же станции он резко вышел из вагона и растворился в толпе на платформе, не оглядываясь.

Я осталась одна. Стояла, держась за холодный поручень, и чувствовала, как леденеет всё внутри. Не просто «могут искать». Ищут. Активно. По всему городу. Андрей предупреждал, что это когда- то может произойти. Значит, они действительно из той самой «интересной конторы». Значит, они умеют работать с такими, как мы. И они уже близко.

Весеннее настроение, иллюзия нормальности, планы на институт всё это разом рассыпалось в прах. Оставался только холодный, липкий ужас и одна мысль, бившаяся в такт стуку колёс: Они знают. Они уже рядом. они подходят ко всех сторон...

Глава 35. Обратный отсчет

Я кое-как доехала до Белорусской. Ноги стали ватными, голова гудела, а перед глазами всё ещё стояла спина Андрея, растворяющаяся в толпе на платформе. Его голос в моей голове : «Тебя ищут, Лена!» — пульсировал где-то в затылке, как набат. Мне нужно было срочно, немедленно поговорить с Игорем.

Я выскочила на улицу и лихорадочно заметалась в поисках телефона-автомата. Вот один, в нескольких шагах от входа в метро. Но трубка безжалостно болталась на рваном металлическом тросике , чьи-то злые руки оторвали её вместе с проводом. Чёрная дыра аппарата зияла немым укором. Я побежала дальше, к следующей будке. Там стояла очередь, человек двадцать, не меньше. Какая-то женщина в цветастом платке самозабвенно кричала в трубку, обсуждая рецепт солёных груздей, сзади нетерпеливо переминался с ноги на ногу мужчина в кепке, рядом скучала девчонка с авоськой, полной молочных бутылок. Минут сорок минимум. У меня не было этих минут.

Я развернулась и почти побежала к дому Анны Викторовны. Старушка должна была меня ждать на урок. Я поднялась к ней на четвертый этаж, перепрыгивая через ступеньки.Она открыла быстро, будто ждала.

— Леночка? Что-то случилось? — её доброе, морщинистое лицо выражало тревогу.

— Анна Викторовна, можно мне позвонить? Очень срочно, — выпалила я, чувствуя, как дрожит голос.

— Конечно, проходи, — она отступила, пропуская меня в прихожую. — Телефон ты знаешь где.

Я прошла, и сразу набрала знакомый номер. Длинные гудки тянулись бесконечно, каждый отдавался глухим ударом где-то в груди. Семь, восемь, девять… Трубку никто не брал. Я положила её и посмотрела на Анну Викторовну, которая стояла в дверях, сложив руки на фартуке.

— Не берут, — сказала я глухо.

— Ты раздевайся, проходи, позвонишь после урока, — мягко предложила она.

Урок биологии тянулся бесконечно. Я сидела за за столом, как на иголках, смотрела на раскрытый учебник и видела перед собой только спину Андрея, только чёрный зев оборванной трубки автомата. Инна Викторовна, заслуженный биолог с неизменной седой химической завивкой, что-то говорила про фотосинтез, её карандаш монотонно тыкала в схему в учебнике. Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого, не задерживаясь.

— Лена! — громыхнуло над ухом. Я вздрогнула. — Я к тебе обращаюсь! О чём я сейчас говорила?

Я подняла глаза, и молчала, потому что в голове не было ни одного слова, кроме «беги» и «прости».

— Прекрасно, — профессор и поджала тонкие губы. — Витаешь в облаках. А ведь скоро уже вступительные! О чём ты думаешь? О мальчиках?

Я опустила голову, чувствуя, как краснеют щёки. Она продолжала ещё несколько минут про безответственность, про то, что в её время учились, а не ворон считали. Я кивала в нужных местах, но её голос звучал где-то далеко-далеко, за толстым стеклом моей собственной паники.

Как только прозвенел звонок будильника, отсчитывающий конец урока, я вылетела в коридор, К телефону. Я набрала номер, молясь всем богам, которых не знала. На этот раз трубку сняли после второго гудка.

— Алло? — его голос. Усталый, удивлённый. Я чуть не закричала от облегчения.

— Игорь, это я. Надо поговорить. Срочно.

Пауза. Я слышала его дыхание.

— Что случилось?

— Случилось! — выдохнула я так, что он, кажется, всё понял без слов. Потому что не стал задавать больше вопросов.

— Выезжай. Я встречу у метро.

Я повесила трубку и прижалась лбом к холодному зеркалу. Несколько секунд стояла так, пытаясь унять дрожь в коленях. Потом собрала сумку попрощалась с Анной Викторовной и побежала к метро.

В метро было душно. Вагон мерно покачивался, за окнами мелькала чернота тоннелей, перемежаемая редкими огоньками станций. Я стояла, прижавшись спиной к двери, и смотрела на своё отражение в тёмном стекле. На меня смотрела испуганная девчонка в новой куртке, с белыми пальцами, вцепившимися в сумку.

Бежать. Надо бежать.

Мысль пришла не как решение, а как констатация факта. Я больше не могла делать вид, что всё нормально. Что мы успеем закончить школу, сдать экзамены, поступить в институты. Они уже рядом. Андрей сказал, что меня «активно ищут». Не просто ищут, знают, что я могу, про мой дар. Значит, они представляют, с кем имеют дело. И они не отступятся.

Вагон качнуло на стыке рельсов. Я перехватила сумку поудобнее и начала думать.

За границу нельзя. Границы легально откроют не скоро. Не через год и не через два. А нелегально… у нас нет таких связей, нет денег на переправщиков, да и кто возьмётся перевозить двух подростков через кордон? Нет, это не вариант.Значит, надо исчезнуть здесь. На просторах нашей необъятной родины.

Я принялась перебирать в голове варианты. Прибалтика, там красиво, европейский дух, но… там уже неспокойно. Там все навиду. Чужие мы там будем, слишком заметные. И если там начнётся… Лучше не рисковать.

Грузия? Тёплое море, горы, виноград. Но я вспомнила, что папа читал газету и качал головой, в Тбилиси уже были какие-то столкновения, митинги. Там тоже зреет конфликт. И потом, мы же не знаем там никого. Тоже чужие.

Казахстан… Целина, простор. Скоро и там начнутся гонения на русских. Не лучшее место, чтобы прятаться.

Я закрыла глаза, и вдруг память услужливо подсунула картинку, старые чёрно-белые кадры в телевизоре, передача про аферы двадцатого века. Ведущий, знаменитый актер, несколько раз повторил фразу, которая почему-то врезалась мне в память: «Раствориться в те времена проще всего в городе-миллионнике. В мегаполисе легче затеряться, чем в маленьком посёлке,или городке где все друг друга знают».

Города-миллионники. Ленинград — слишком близко к Москве, слишком много знакомых, да и там тоже свои «интересные конторы». Куйбышев — большой, промышленный центр на Волге. Новосибирск — далеко, в самой глубине Сибири, город науки и заводов. Ростов-на-Дону — южный, тёплый, большой портовый город. Я вспомнила, что читала где-то — Ростов называют «воротами Кавказа». Там смешение народов, много приезжих, легче затеряться в толпе.

Ростов. Я мысленно произнесла это слово несколько раз, привыкая. Ростов-на-Дону.

Но как сказать родителям? Как объяснить, что я не закончу в десятый класс, не буду сдавать экзамены, не получу аттестат? Мысль об этом обожгла такой острой болью, что я даже зажмурилась. Десять лет учёбы, все мои успехи, обещанная похвальная грамота, мамина гордость, папино «умница», и всё псу под хвост? Осталось всего ничего, меньше двух месяцев до последнего звонка. Я так близко, я почти у финиша…

Нельзя. Внутренний голос, холодный и жёсткий, оборвал эту жалость к себе. Нельзя думать об экзаменах, когда за тобой охотятся серьезные люди. Твоя жизнь сейчас важнее аттестата.

Но как же… как же это несправедливо! Я ничего плохого не сделала. Я просто пыталась помочь, пыталась спасти бабушку, пыталась выжить. А теперь должна бежать, бросать всё, прятаться, как крыса, и даже не иметь возможности попрощаться с мамой и папой по-человечески. Сказать им правду я не могу, это подвергнет их ещё большей опасности. Значит, придётся врать. Придумывать какую-то легенду,что бы не исчезать по-английски, оставляя после себя только вопросы и боль.

Слава богу, что звонки по междугородней, то редкость. В нашей семье звонили папиной сестре в другой город только по большим праздникам, да и то на пять минут, «чтобы не разорять». Письма… с письмами всё проще. Можно договориться с кем-то чтобы они пересылала мои письма родителям из другого города. Сделать вид, что я учусь где-то в провинции, всё хорошо, не волнуйтесь. Они будут ждать моего возвращения. Будут надеяться. А я… я, может быть, никогда не вернусь.

Нет, не думай об этом сейчас. Я снова открыла глаза. Поезд замедлял ход, подъезжая к Войковской. Сейчас главное , Игорь. Мы вместе что-нибудь придумаем.

Я выбежала на платформу и почти бегом бросилась к выходу в город. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие жгло. И он был там. У входа в метро, под жёлтым пятном тусклого фонаря. Ходил туда-сюда, как маятник, засунув руки в карманы куртки, ссутулившись. Увидев меня, замер на мгновение, а потом рванул навстречу.

Я врезалась в него, как пуля в мишень, уткнулась лицом в его плечо, в жёсткую ткань куртки, и затряслась. Он обхватил меня руками, прижал к себе крепко, до хруста в рёбрах. Мы стояли посреди тротуара, а мимо шли люди, кто-то оглядывался, кто-то торопился по своим делам. Мне было всё равно. Пусть смотрят.

— Рассказывай, — сказал он тихо, прямо в мои волосы.

И я рассказала. Всё, слово в слово. Про Андрея, которого увидела в вагоне. Про его взгляд сквозь меня. Про голос в голове, отчаянный, виноватый. Про то, что меня ищут. Активно. Что они знают про мой дар. Что Андрей не смог спрятать мысли достаточно глубоко, и его «услышали». Что я, возможно, подвергла его опасности. И что у нас больше нет времени.

Игорь не перебивал. Молчал, пока я говорила. Но я чувствовала, как под моими пальцами, вцепившимися в его куртку, каменеют его мышцы. Как сильнее сжимается его челюсть. Я видела это краем глаза, этот знакомый жест. Как его объятия становятся крепче, почти до боли. Он ничего не говорил, но я слышала его молчание. Оно было тяжелее любых слов.

Когда я замолчала, выдохлась, он ещё несколько секунд держал меня, не отпуская. Потом медленно отстранился.Его глаза были тёмными, почти чёрными в скудном свете.

— Значит, так, — сказал он спокойно. Так спокойно, что у меня по спине пробежал холодок. — У нас два варианта. Ждать или бежать.

— Бежать, — выдохнула я, не раздумывая. — Мы не можем ждать. Андрей не стал бы предупреждать просто так.

— Значит, бежим, — кивнул он, и в его голосе не было ни тени сомнения. Только холодная, жёсткая решимость.

Мы отошли в сторону, к полусодраной афише кинотеатра, где стояла скамейка, наполовину засыпанная каким-то мусором. Сели. Игорь достал помятый блокнот и огрызок карандаша.

— Первое. Документы, — сказал он, глядя на чистый лист. — Нам нужны новые паспорта.

— Как? — я смотрела, как его рука выводит цифру «1». — Это же…

— Это решаемо, — перебил он. — Быстро и не дёшево. Но у нас есть деньги. Нужен кто-то, кто делает левые паспорта.

Он писал, я смотрела на его пальцы, сжимающие карандаш. Белые костяшки. Аккуратные, печатные буквы.

— Второе. Куда ехать. Что думаешь?

Я выдохнула и начала перечислять свои ночные, вагонные размышления. Прибалтика — нет. Грузия — тоже нет. Казахстан — опасно. Он слушал, кивал, не перебивая. Оживился, когда я стала перечислять города.

—Значит Ростов, — сказал он, когда я закончила. — Тёплый город, большой. Порт, много приезжих, легко затеряться. Я слышал, там институты хорошие. Мы можем… попробовать поступить. Сдать экзамены на месте. У нас же есть деньги, мы можем нанять репетиторов, подготовиться.

— Поступить? — я подняла на него глаза. — Но у нас же нет аттестатов!

— Значит, сделаем вид, что потеряли. Восстановим по справке. Или купим. В Ростове никто не знает, какие мы на самом деле ученики. Будем говорить, что перевелись из другой школы.

Он говорил об этом так спокойно, будто мы обсуждали меню на ужин. А у меня внутри всё клокотало от смеси ужаса и восхищения.

— Мы снимем комнату, — продолжал он, рисуя в блокноте какой-то схематичный план. — В частном секторе, на окраине. Там меньше проверяют документы. Будем жить тихо, не высовываться. Потеряемся в толпе других абитуриентов, их там тысячи. Главное первые месяцы переждать. А там посмотрим.

— Документы на двоих, — сказала я. — На одну фамилию. Так проще. Если нас будут спрашивать, мы…

— …брат и сестра, — закончил он. Я кивнула. Это было логично. Он старше, я младше. Никаких лишних вопросов.

— Нет, — вдруг сказал Игорь. Я подняла голову. Он смотрел на меня в упор, и в его глазах горел тот самый огонь, который я видела в его комнате месяц назад. — Не брат и сестра. Как муж и жена.

Я замерла. Слова повисли в холодном апрельском воздухе, не желая укладываться в голове.

— Что? — переспросила я глупо.

— Муж и жена, — повторил он твёрдо. — Это надёжнее. Молодая семья. Никто не будет задавать лишних вопросов, почему мы всё время вместе, почему спим в одной комнате и чем там заняты. Молодожёны, приехали поступать. Нормально.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. В его голосе не было ни тени сомнения, ни намёка на то, что он шутит или проверяет мою реакцию. Он действительно это предлагал.

— Но… — я запнулась. — Нам же не по восемнадцать… мне вообще только осенью будет.

— Значит, будет восемнадцать, — пожал плечами он. — В документах сделаем по двадцать и девятнадцать. Или мне двадцать один, тебе восемнадцать. Разницу можно придумать.

— Игорь… — я не знала, что сказать. Мысль была одновременно пугающей и… странно уютной. — Это же ненастоящее.

— А какая разница? — он смотрел на меня, и в его взгляде не было насмешки. — Для тех, кто будет проверять, — самое настоящее. А для нас… какая разница, как это называется? Мы уже всё равно вместе. Ты хочешь быть со мной?

— Да, — выдохнула я, потому что врать в этом было бессмысленно.

— Ну вот, — он почти улыбнулся. — Значит, будем мужем и женой. По документам. В Ростове.

Я молчала, переваривая. Он ждал, не торопил. Потом я кивнула.

— Хорошо. Муж и жена.

Он снова склонился над блокнотом, записал что-то ещё. А я смотрела на его макушку, на вихор, который вечно торчал в разные стороны, и думала: «Господи, в кого я превращаюсь? В беглянку? В жену по поддельным документам? В девушку без будущего?» Но другой дороги у меня не было. Только эта.

— Третье. Транспорт, — продолжал Игорь. — Едем на мотоцикле. Это быстро, это мобильно Будем ехать по ночам. Если что, мы можем свернуть в любой закоулок, уйти от погони. И не нужно билетов на поезд, документов, лишних вопросов.

— Тысяча или больше километров до Ростова, — подсчитала я. — На «Урале»… дня три, наверное.

— Два, может и меньше, если по трассе. Но мы поедем не по главной. Будем объезжать посты ГАИ. Может, четыре дня. Но доедем.

— Мотоцикл нужно перегнать поближе к дому, — сказал он. — Чтобы в любой момент можно было забрать и уехать. — Завтра с утра, ещё до школы, я всё сделаю. Перегоню его и поставлю на склад у нашего дома. Ключи там есть у знакомого мужика, он пустит, за денежку на водку. И деньги перепрячу туда же. Чтобы всё было под рукой.

Он продолжал писать, покрывая лист убористым почерком. Четвёртое, пятое, шестое. Родителям нужно придумать легенду, например скажем, что едем с классом на экскурсию в другой город. На неделю. А потом продлим. А потом… потом будем звонить и говорить, что остались поступать, что хорошие условия или еще что... Обманывать их, кормить обещаниями. Другого выхода нет.

— И нужно позвонить Виктору Петровичу, — вспомнила я. — Он обещал помочь, помнишь. Надо узнать, сможет ли он помочь нам с документами. Его телефон у меня дома, в учебнике по геометрии.

— Из дома звонить нельзя, — отрезал Игорь. — Мало ли... Завтра из автомата... Позвонишь и скажешь кодовую фразу. Как договорились?

Игорь посмотрел на свои записи, потом на часы. Вечер уже плотно опустился на район, фонари горели жёлтым, редкие прохожие торопились домой.

— Время пошло, — тихо сказал он. — Обратный отсчёт. Думаю, у нас максимум несколько дней. Надо успеть всё провернуть.

— До первого мая? — предположила я. — Праздники, милиция будет занята. Хорошее время для побега.

— Да. Значит, цель — тридцатое апреля. Или двадцать девятое. Чтобы уехать в ночь. Осталось четыре дня..

Он закрыл блокнот, спрятал в карман. Посмотрел на меня, и его лицо на секунду утратило эту ледяную сосредоточенность, став просто усталым, молодым, почти детским.

— Не бойся, — сказал он. — Мы справимся.

Я кивнула. Бояться было поздно.

— Завтра утром я всё сделаю, — повторил он. — А потом встречу тебя у подъезда. Как обычно.

Мы поднялись со скамейки. Он проводил меня до двери, но заходить не стал, мама могла увидеть. На прощание крепко сжал мои пальцы и ушёл в темноту, быстрый, целеустремлённый, чёрная куртка почти растворилась в сумерках.

Дома было тихо. Мама возилась на кухне, папа читал газету в кресле. Бабушка уже спала, её дыхание доносилось из-за приоткрытой двери ровное, спокойное. Я пробралась в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать.

Как же так вышло?

Я смотрела в потолок, на знакомую паутину трещин, и злость поднималась изнутри, горячая, горькая. Злость на себя. На свою глупость. На то, что согласилась. На тот день, когда мы с Игорем вошли игру Зигзага.

Зачем я это сделала? — думала я, сжимая кулаки. Ну зачем? Бабушке нужны были лекарства, да. Но разве нельзя было найти другой выход? Взять ссуду? Попросить у родственников? Продать что-нибудь? Нет, мне, видите ли, приспичило быть героиней, спасательницей в юбке. Умница Леночка, вундеркинд, такой шанс — заработать кучу денег за один вечер! Конечно, надо соглашаться!

Я перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Перед глазами стояло лицо мамы, когда она гладила мою школьную форму. Она так гордилась мной, своей дочкой, которая собралась поступать аж в МГУ, своей будущей студенткой. Она не знает, что её дочь, беглянка, что через несколько дней она исчезнет, оставив после себя только письмо-ложь.

И что я скажу бабушке? Она только начала ходить, она ждёт, что я буду поступать в университет, стану психологом, рожу правнуков… А я сбегу с мальчишкой на мотоцикле в неизвестность.

Злость сменилась отчаянием. Я не хотела уезжать. Я хотела доучиться, сдать экзамены, получить аттестат, поступить, сидеть в читальном зале Ленинки, грызть гранит науки. Нормальная, скучная, предсказуемая жизнь. Которую у меня отняли.

Нет, не отняли. Сама отдала. Взамен на бабки

Эта мысль была самой горькой. Никто не тащил меня силой в ту машину, никто не заставлял соглашаться на авантюру. Я сама, добровольно, из благих побуждений, шагнула в эту яму. И теперь я в ней сижу, и тащу за собой Игоря, который из-за меня рискует всем.

А он ещё и жениться на мне собрался. По поддельным документам.

Я не знала, плакать мне или смеяться. Глаза щипало, в горле стоял ком. Я ненавидела себя в эту минуту за слабость, за страх, за то, что не могу ничего изменить. И за то, что, несмотря на всю эту ненависть, я всё равно хочу быть с ним. Хочу, чтобы завтра он ждал меня у подъезда, брал за руку, и мы шли в школу, как будто ничего не случилось. Хочу, чтобы эти несколько дней до побега ещё были. Хотя бы несколько дней нормальной жизни.

Я не заметила, как уснула. Так и лежала уткнувшись лицом в подушку. И во сне мне снилось розовое небо над нашей улицей,то самое, утреннее, февральское. Мы с Игорем стояли посреди заснеженного двора, смотрели вверх, и небо переливалось перламутром, обещая что-то светлое и прекрасное. А потом небо почернело, и я проснулась от собственного всхлипа.

За окном уже серел рассвет. Начинался наш последний отсчёт.

Я медленно, нехотя встала, оделась, позавтракала не чувству я вкуса, и вышла на улицу.

Игоря на его привычном месте не было....

///уважаемым читателям: вот) что ВЫ скажете на это...?///

Глава 36. Падение

Я вышла из подъезда в серый, сырой апрельский день. Воздух пах талым снегом, мокрым асфальтом и неизбежностью. Наш двор ещё спал, старушки у соседнего подъезда еще не оккупировали лавочку, перебирая сумки с продуктами.

Я остановилась на крыльце, поправила лямку сумки и посмотрела налево, туда, где всегда — всегда! уже стоял он, прислонившись к стене или к дереву, в своей чёрной куртке, с неизменным серьезным выражением лица.

Никого.

Сердце ёкнуло, пропустило удар, потом забилось быстрее. Я заставила себя дышать ровно. Ничего страшного. Мог проспать. Мало ли. Заболел. Вчера же нормальный был, но мог подхватить за ночь. Я прижала ладонь ко лбу, проверяя свою температуру. Нормальная. Ну и что? Я же не он, у него иммунитет крепче.*

Я встала у подъезда, делая вид, что поправляю шнурки на ботинках. Прошла минута. Две. Пять. Выходящие из подъезда соседи уже косились на меня с подозрением, что это девушка с 8 этажа топчется на одном месте, словно кого-то ждёт? Я отошла к углу дома, откуда просматривалась дорога к дорожке по которой он уходил домой. Никого.

Может, он решил, что мы больше не встречаемся по утрам? — впустила я в себя трусливую мысль. — После того, как я предлагала держаться порознь. Может, он обиделся и просто… решил дать мне то, что я просила, получив свое?

Нет. Это было не похоже на него. Игорь не из тех, кто обижается молча и уходит в закат, хлопнув дверью. Он бы сказал. Или, по крайней мере, дал бы понять.

Тогда что?

Я достала из кармана две копейки, нашла ближайший телефон-автомат, на этот раз, к счастью, работающий, без очереди. Набрала его номер. Длинные гудки тянулись бесконечно, один за другим, как секунды перед казнью. Десять. Двенадцать. Пятнадцать.

Трубку никто не взял. Родители его тоже ушли на работу.

Я повесила её и прислонилась лбом к холодному металлу будки. Внутри разрасталась липкая, холодная пустота.

Может, он уехал. Может, он прямо сейчас перегоняет мотоцикл, как и планировал. Да, конечно. Именно так. Он всё делает по плану. А потом приедет и позвонит мне. Или встретит после уроков. Или завтра утром. Обязательно встретит.

Я уговаривала себя, как ребёнка, которому страшно в тёмной комнате. Но уговоры не помогали.

Я пошла в школу одна. Ноги несли меня по знакомому маршруту, мимо ларька с мороженым, мимо вечно забитой автобусной остановки, мимо хмурых прохожих, спешащих по своим делам. Я шла и смотрела под ноги, на мокрый асфальт, на свои новые сапоги, которые мы с Игорем выбирали у Жорика.

А что, если я сейчас войду в школу, а он там? Стоит в холле, смеётся с Михой и Сергеем, обсуждает вчерашний матч. И даже не посмотрит на меня. Будет делать вид, что я пустое место.

Эта мысль была глупой, обидной, но я вцепилась в неё, как утопающий за соломинку. Потому что лучше пусть он делает вид, что меня не существует, чем его не существует вообще. Пусть обижается, пусть игнорирует, пусть даже ненавидит, только бы с ним всё было в порядке. Только бы его не нашли те, другие. Из той самой «интересной конторы», о которой говорил Михаил. Только бы его не увели в черной машине, не посадили в комнаты без окон, не били, не допрашивали. Только бы он был жив и свободен.

Я согласна на всё, — думала я, поднимаясь по школьным ступеням. — Я согласна никогда больше не услышать его голос. Согласна, чтобы он женился на другой, уехал в другой город, забыл моё имя. Только пусть он будет в безопасности. Только пусть с ним ничего не случилось.

Раздевалка пахла сырыми куртками и хлоркой. Я механически сдала верхнюю одежду, получила номерок, поплелась в класс. В коридоре было шумно, как всегда: кто-то списывал домашку, кто-то сплетничал, кто-то жаловался на контрольную. Знакомый, привычный гул обычной школьной жизни. В которой для меня больше не было ничего обычного.

— Ленка, привет! — Света махнула мне рукой. — Ты чего такая кислая? Заболела?

— Нет, нормально, — ответила я, усаживаясь за парту. — Просто не выспалась.

— А, бывает, — она тут же переключилась на обсуждение новой прически у Машки, которая по мнению Светы абсолютно ей не шла.

Я оглядела класс. Игоря не было. Его парта, вторая от окна, пустовала. Все сидели на своих местах, о чём-то переговаривались, толкали друг друга локтями. На меня не смотрели.

Может, он всё-таки заболел. Позвонит днём, извинится. Скажет, что температурил всю ночь, не мог подойти к телефону.

Я вцепилась в эту мысль и держалась за неё весь первый урок. Потом второй. На третьем я поймала себя на том, что смотрю на доску и не вижу ни одной буквы. Учительница что-то говорила про производные, её голос звучал как сквозь вату.

— Соколова, ты с нами? — окликнула она.

— Да, — ответила я, не слыша своего голоса.

Четвёртый урок. Пятый. Время тянулось бесконечно, как жвачка, прилипшая к подошве. Я то и дело смотрела на часы, на дверь, в окно. Он не появлялся.

Где же ты?, — мысленно кричала я в пустоту. — Ну дай знак, что ты жив, и что с тобой все в порядке

Телефон в школьном холле молчал. Никто не вызывал меня к директору, не передавал записок. Тишина.

Когда прозвенел последний звонок, я собралась за три секунды. Сумка, куртка, выход. Я почти бежала по коридору, распихивая локтями замешкавшихся первоклашек.

— Лена, ты чего как угорелая? — крикнул кто-то вслед.

Я не ответила.

Я вылетела на крыльцо, вдохнула влажный, холодный воздух и рванула в сторону его дома. Я решила твёрдо: зайду, позвоню в дверь, поговорю с его мамой, узнаю, что случилось. Пусть даже это будет неловко, пусть его родители ничего не знают обо мне, пусть я нарушу все правила конспирации — мне было плевать. Я должна была убедиться, что он жив.

Я прошла метров сто, наверное, может, чуть больше. Всё ещё была видна школьная ограда, и некоторые одноклассники маячили на крыльце, когда я услышала шаги. Не быстрые, не крадущиеся. Ровные, уверенные, тяжёлые. Шаги человека, который знает, что делает, и не сомневается в своём праве.

— Елена Соколова?

Я остановилась. Обернулась.

Он стоял в двух метрах от меня. Мужчина лет сорока, среднего роста, плотный. Лицо как у тысяч других советских мужчин: не запоминающееся, без особых примет. Но это было первое, что бросалось в глаза, лица как такового не было. Была маска. Казённое, выверенное выражение, за которым ничего не прочитать. Серое пальто, расстёгнутое, несмотря на холод. Ни шапки, ни кепки ,короткая стрижка, седина на висках. Руки в карманах.

— Пройдёмте, — сказал он. Не спросил, не предложил. Констатировал факт.

У меня пересохло во рту. Я смотрела на него и чувствовала, как утекают силы из ног, как ватными становятся колени. Но я не могла отвести взгляд. И, может быть, впервые в жизни я не пыталась слышать. Я просто смотрела.

Но мысли пришли сами. Не чёткие, не оформленные, а как обрывки радиопередач, пойманных на слабую волну. «Объект на месте. Ведёт себя спокойно. Сопротивления не оказывает. Соответствует описанию…» И дальше, глубже: «Инструкция. Доставить. Без эксцессов. Предупредили про ментальное воздействие… Проверять на входе…»

— Без глупостей, — добавил он, и в его голосе не было угрозы. Только усталая констатация: глупости сейчас ни к чему, они только усложнят процесс, который и так уже запущен.

Я молчала. Он, видимо, принял моё молчание за согласие, потому что продолжил ровным, дежурным тоном:

— Ваш молодой человек, Игорь Коротков, был сегодня задержан. С крупной суммой в иностранной валюте. В ваших интересах, проследовать за мной без лишнего внимания.

Игорь. Задержан. Иностранная валюта.

Слова падали в меня, как камни в воду. Расходились кругами, тонули, оставляя на поверхности только рябь. Я кивнула. Кажется, кивнула. Я не чувствовала своего тела, только пустоту внутри, которая разрасталась, заполняя всё пространство от горла до живота.

Мы свернули во дворы. Старые пятиэтажки, чахлые деревья, лужи, в которых отражается серое небо. Детская площадка с ржавыми качелями. Пустая. Здесь, между домов, притулилась чёрная «Волга». Не новая, но ухоженная, с затемнёнными стёклами. Рядом стоял второй мужчина, в таком же пальто, с таким же невыразительным лицом. Он открыл заднюю дверцу.

— Садитесь.

Я села. Мужчина с казённым лицом устроился рядом, второй сел на переднее водительское сиденье. В машине пахло табаком, бензином и казённым мылом. Завелся мотор. «Волга» плавно тронулась с места, вырулила со двора и влилась в поток.

Я сидела, сцепив пальцы в замок, и пыталась дышать. Рядом со мной сидел человек, который читал инструкции про «ментальное воздействие». Он знал, кто я. Или, по крайней мере, был предупреждён, что я могу быть опасна. Но в его мыслях было пусто. Не вакуум, нет, мысли были, но они были как строчки устава, сухие и формальные. «Маршрут утверждён. Время прибытия, ориентировочно сорок минут. Объект ведёт себя стабильно. Доложить по прибытии…»

Ничего личного. Ни гнева, ни любопытства, ни даже обычной человеческой злости. Только исполнение. Я была для него не человеком, а объектом. Задание номер такое-то. Доставить. Сдать. Отчитаться.

И ещё, мелькнуло где-то на периферии его сознания: «Предупреждали. Может читать мысли. Проверить на входе. В комнате, экранирование. Пока в машине усиленный контроль. Не смотреть в глаза. Не думать о лишнем».

Он не смотрел на меня. Всю дорогу он смотрел в окно или на спинку переднего сиденья. Аккуратно, по инструкции. Профессионал.

Второй мужчина, на переднем сиденье, вообще не издавал ни звука. Я попыталась коснуться его мыслей, но наткнулась на такое же ровное, служебное поле. *«Объект на заднем сиденье. Визуальный контакт не устанавливать. Соблюдать дистанцию…»*

Мы ехали долго. Я потеряла счёт времени. Город за окном сначала был знакомым: Войковская, Белорусская, потом пошли районы, которые я знала хуже, потом и вовсе незнакомые. Мы петляли дворами, проезжали промзоны, длинные заборы, пустыри. Я пыталась запомнить путь, но быстро сбилась. Всё выглядело одинаково: серые дома, серые заборы, серое небо.

Москва, — думала я. — Мы всё ещё в Москве. Или уже выехали?

Но «Волга» всё петляла, не выезжая на трассу. Навигатора тогда не было, но водитель, кажется, знал эти лабиринты наизусть. Или выполнял инструкцию: маршрут должен быть запутанным, чтобы объект не запомнил дорогу.

Слишком поздно, — горько усмехнулась я про себя. — Я уже ничего не запоминаю. Я уже ничего не хочу запоминать.

Потому что главное я уже знала. Игоря взяли. С валютой. С нашими деньгами. Он делал то, что мы запланировали — перепрятывал, перегонял, готовил побег. И попался.

Это я виновата. Я втянула его во всё это. Я придумала план. Я согласилась на авантюру. Я не остановила его, когда он предложил жениться по поддельным документам. Я проклятый магнит для неприятностей.

Я сжимала пальцы так сильно, что ногти впивались в ладони. Боль отрезвляла, не давала провалиться в липкую, беспросветную тьму.

Игорь, Игорь, Игорь… Что они с тобой сделали?

Наконец машина замедлила ход и свернула в арку. Мы въехали во двор, совершенно неотличимый от десятков других московских дворов: старые деревья, детская песочница, лавочки. И посреди всего этого неприметное двухэтажное здание, прилепившееся к торцу девятиэтажки. Обычная серая коробка, какие строили в шестидесятые для контор, складов, ЖЭКов. Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков. Только скромная, слегка покосившаяся табличка у входа, покрытая патиной времени.

Я прочитала её, пока мы поднимались по ступенькам. Белые буквы на тёмном фоне, строгий шрифт:

«ДЕПАРТАМЕНТ ЖИЛИЩНО-КОММУНАЛЬНОГО ХОЗЯЙСТВА»

Если бы не обстоятельства, я бы, наверное, рассмеялась. Жилищно-коммунальное хозяйство. В этом здании пахло не трубами и сантехникой, а чем-то совсем другим: бумажной пылью, казённым мылом, и ещё чем-то неуловимым, что я сразу опознала, страхом. Этот запах, кажется, въелся в стены насквозь.

Внутри было тихо и чисто. Пол, серый кафель, стены выкрашены светло-зелёной краской, как в больнице. Слева ,гардеробная стойка, но вешалки пустовали. Прямо вела лестница наверх, отделанная гранитом. Красивая, парадная лестница для «департамента ЖКХ», слишком роскошная. Наверное, по ней ходило начальство. Или те, кто приходил сдаваться добровольно.

Но мы свернули не наверх. Мой сопровождающий, не сбавляя шага, повернул в боковой коридор на первом этаже. Здесь освещение было тусклее, стены проще. Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей без табличек, мимо пожарного щитка с красным ящиком. Шаги гулко отдавались в тишине.

Наконец мужчина остановился. Он сделал короткий жест рукой, мол, стой здесь и указал на дверь справа. Верхняя половина двери была остеклена, но стекло перечеркивала частая металлическая решётка. Как в комнате для допросов в старых фильмах про шпионов.

Я подошла. Заглянула внутрь.

Комната была небольшой, примерно метров пятнадцать. Стол, два стула. Шкаф с бумагами в углу. Окно с решеткой в виде солнечных лучей, но между ними сможет протиснуться, наверное младенец. Тусклый свет от лампы дневного освещения на потолке.

За столом никого не было. А на стуле, лицом к окну, боком ко мне, сидел Игорь.

У меня остановилось сердце. На мгновение, на секунду ,мир исчез, осталось только это: его спина, его плечи, его лицо.

Я прижалась лицом к холодному стеклу, вцепилась пальцами в решётку. И он, услышав звук, медленно, с трудом повернул голову.

Лицо у него было грязное. Не в земле, а в чём-то другом, сером, разводами. Волосы спутались, падали на лоб. Но хуже всего была губа. Верхняя губа, разбита, рассечена, запёкшаяся кровь чёрной коркой застыла в уголке рта. Под левым глазом наливался синяк, ещё свежий, тёмно-багровый.

На запястьях были наручники. Цепочка пристёгнута к металлической скобе, вделанной в стену.

Он смотрел на меня. Его глаза , те самые стальные, с серебристыми искорками были совершенно спокойны. В них не было страха, не было боли, не было отчаяния. Только усталость. И что-то ещё, что я не могла сразу распознать.

Он шевельнул разбитыми губами. Беззвучно. Но я прочитала по губам.

«Уходи».

Я мотнула головой. Нет. Нет, я никуда не уйду. Я не оставлю его здесь одного.

— Лена, — вдруг сказал он вслух. Голос был хриплый, севший, но отчётливый. — Не надо.

Я открыла рот, чтобы ответить, и в эту секунду дверь в комнату, где сидел Игорь, открылась. Оттуда вышел ещё один мужчина, не в форме , с погонами. А в добротном костюме, сшитом, возможно, на заказ. Он мельком глянул на меня, на моего сопровождающего, и коротко бросил:

— идите в комнату 18.

Мой конвоир взял меня за локоть. Не больно, но крепко. и провел по коридору, открыл дверь.

— Проходи.

Я вошла. Комната, которую я видела сквозь стекло, была чуть меньше, чем та, где Игорь сидел в нескольких комнатах от меня, но расстояние казалось непреодолимым. Я сделала шаг вперед.

— Стоять, — сказал человек . Голос был усталый, равнодушный. — Сядь на стул.

Я села.

— Допросим по очереди, — сказал человек снимая пальто и усаживаясь за стол. — С молодым человеком уже был разговор.

— Не трогайте его, — сказала я. Голос прозвучал тонко, по-детски.

— Не трогаем, — отозвался он. — Пока.

Дверь закрылась. Я осталась одна в комнате с человеком, чьи мысли я не могла прочитать, потому что в них не было ничего, кроме формальностей и инструкций.

Он открыл папку, положил перед собой чистый лист бумаги, достал ручку. Посмотрел на меня. Его лицо было таким же невыразительным, как у тех, кто вёз меня сюда.

— Ну что, Лена Соколова, — сказал он. — Поговорим?

Глава 37. Допрос

Я сидела одна в этой серой, безликой комнате с человеком, чьё лицо уже начинало расплываться перед глазами от напряжения. Он сидел напротив, за столом, отделённый от меня полированной столешницей, на которой лежала папка, чистый лист бумаги и ручка. Простая советская ручка с синим стержнем, такие продавались в любом киоске за четырнадцать копеек. Эта обыденная деталь здесь, в этом месте, казалась издевательством.

Он молчал несколько секунд, рассматривая меня. Я рассматривала его. Лет сорока пяти, может, больше. Волосы короткие, с обильной проседью, зачёсаны назад. Лицо как у многих мужчин его возраста и профессии: усталое, с мелкими морщинами у глаз и глубокими складками у рта. Глаза светлые, водянистые, без всякого выражения. Он смотрел на меня не как на человека, а как на задачу, которую нужно решить. Живое существо, которое нужно обработать по инструкции и получить нужный результат.

— Ну что, Елена Соколова, — начал он. Голос был лишён всяких эмоций — ни угрозы, ни сочувствия, ни даже любопытства. Ровный, как гудение трансформаторной будки. — Начнём?

Я молчала. Он, кажется, и не ждал ответа.

— Ситуация у вашего друга, Игоря, — он сделал ударение на слове «друга», как будто подразумевал что-то большее, — крайне серьёзная. Задержан с поличным. При нём обнаружена крупная сумма в иностранной валюте. Очень крупная. Доллары США. Вы понимаете, что это значит? Статья уголовного кодекса, валютные операции, хранение это не шутки.

Он говорил спокойно, размеренно, как будто диктовал протокол. Я смотрела на его губы, на то, как они двигаются, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком.

— Кроме того, — продолжал он, — при задержании у него обнаружен пистолет. Огнестрельное оружие. И он, по имеющимся данным, пытался им воспользоваться. Нападение на лиц при исполнении служебных обязанностей. Это, девочка, уже не просто статья. Это надолго.

Пистолет!!! Он пытался стрелять. У меня внутри всё оборвалось. Зачем? Зачем он взял с собой оружие? Мы же договаривались, никакой стрельбы, никакого риска. Только деньги, только мотоцикл, только тихий побег. Но, видимо, он взял его на всякий случай. И этот «всякий случай» наступил, но не так, как мы расчитывали.

— Вы везде ходили вместе, — продолжал допрашивающий. — В школе, после школы. Друзья, одноклассники. Я уверен, что на пачках денег обнаружатся твои отпечатки. Может, ты их пересчитывала? Может, держала в руках? Экспертиза покажет.

Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. Я осознала. Отпечатки. Конечно, я трогала эти деньги. Мы же делили их, перекладывали, прятали. Мои пальцы оставили там следы. Тысячи невидимых улик.

— Но ты, красавица, — в его голосе мелькнуло что-то похожее на намёк на участие, — ещё можешь выкрутиться.

Он подался вперёд, опёрся локтями о стол. Его глаза, эти водянистые глаза без выражения, смотрели на меня в упор.

— Ты несовершеннолетняя. Семнадцать лет. К уголовной ответственности не привлекалась. Характеристики из школы, наверное, хорошие? Хорошистка, исполнительная? Всё это учтут. Возможно, отсидишь пару лет. В воспитательной колонии. А то и вообще отделаешься условным сроком. Как карта ляжет, как следователь решит. А следователь, — он слегка постучал пальцем по папке, — я.

Я смотрела на него, что то не сходилось. Что это за контора тогда такая? Почему не отделение милиции или не отдел? почему у здания странная вывеска?

— Твой же дружок, — он кивнул в сторону двери, за которой увели Игоря, — сядет надолго. Очень надолго. Валютная статья плюс оружие плюс нападение. Лет десять минимум. А то и все пятнадцать. Выходить будет мужиком, а входить — пацаном. Если выйдет вообще.

Он говорил это так спокойно, так буднично, как будто обсуждал погоду на завтра. А у меня внутри всё кричало. Нет. Неправда. Он не сядет. Это все не реально.

— Поэтому, Лена, — он снова подался вперёд, и теперь его голос стал чуть тише, чуть доверительнее, — я предлагаю тебе сделку. Ты рассказываешь мне всё. Как дело было, откуда деньги, где его подельники, как сын советского офицера, уважаемого человека, вообще додумался до такого. Ты помогаешь следствию. И этим ты спасаешь себя. Мальчишке уже ничего не поможет, а у тебя есть шанс.

Он замолчал, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Ждал.

Я сидела, вцепившись пальцами в колени, и смотрела на него. В голове была пустота. Не от страха, а от непонимания. Они же искали меня. Андрей сказал, меня ищут. Люди Виктора Петровича, та самая «интересная контора». И помощник Зигзага, Михаил, все утверждали, что интерес есть ко мне.Так почему же они взяли Игоря? Почему говорят о валюте, о пистолете, но ни слова о том, что я, та самая девушка с особенным даром?

Что-то здесь было не так. Теперь я не верила ни одному слову. Всё это было неправдой. Фарсом. Театром одного актёра.

Я закрыла глаза на секунду, сделала глубокий вдох и попыталась сделать то, чему училась у долгое время, сосредоточиться, отгородиться от паники, от своих и посторонних мыслей, сто прорывались сквозь этажи и проникнуть в чужое сознание.

И тут же наткнулась на стену.

Это было странное, непривычное ощущение. Раньше, когда я пыталась читать мысли, они приходили ко мне сами — иногда чётко, иногда обрывками, но всегда ощутимо. А здесь было как будто… как будто кто-то включил глушилку. В голове у этого человека был не просто сумбур, а какой-то нарочитый, искусственный хаос.

Я попыталась пробиться сквозь него. Давай, Лена, давай. Ты можешь.

И сквозь этот хаос начали проступать обрывки. Отпуск в Карелии , мелькнуло озеро, сосны, палатка. Потом вдруг буква «ф», смешная, с двумя хвостиками, как он в детстве не мог её научиться писать. Потом, жена, кастрюля, борщ, что-то про тёщу. Ничего связного, ничего полезного.

Но он продолжал говорить. Его губы двигались, произнося слова о моих мрачных перспективах, о неизбежности наказания, о том, что лучше сознаться сейчас, пока не поздно. А я слышала только этот внутренний шум, эту какофонию чужих, бессвязных обрывков.

Мне было физически дискомфортно. Как будто кто-то копался у меня в голове, перебирал мои мысли, не спрашивая разрешения. Это было похоже на ощущение, когда стоишь в толпе, и все говорят одновременно, но здесь говорили не люди вокруг, а что-то внутри меня самой. Чужое, липкое, неприятное.

Сосредоточься, — приказала я себе. — Вычлени нужное.

Я закрыла глаза, отключилась от его слов, от его губ, от его лица. Оставила только ощущение. Только поток. И начала медленно, как в мутной воде, прощупывать дно.

Карелия. Буква «ф». Борщ. Тёща. Снова Карелия. Снова буква. Это была не его мысль, поняла я вдруг. Это была защита. Он специально думал о всякой ерунде, чтобы заглушить главное. Чтобы я не могла прочитать то, что действительно важно.

Но за этим мусором, глубоко, почти на самом дне, я уловила проблеск. Одна фраза, отчётливая, как удар колокола:

«Надо проверить девчонку. Начальство в соседнем кабинете ждёт. Если способности подтвердятся ,заберут. А если нет,то в камеру, к мальчишке».

Соседний кабинет. Начальство. Проверить способности.

Я открыла глаза и медленно повернула голову. Слева от меня, в стене, была дверь. Обычная, деревянная, окрашенная той же больничной зелёной краской, что и стены. Я не заметила её, когда входила, потому что всё внимание было приковано к Игорю. Но теперь я смотрела на неё и чувствовала.

Присутствие.

Оно было там. За дверью. Кто-то сидел и… слушал. Не ушами. Так же, как я. Он был у меня в голове. Именно от этого сканирования, от этого чужого вторжения и был тот дискомфорт, который я ощущала с самого начала. Не от допрашивающего, не от обстановки, а от него. От человека за дверью, который сидел и спокойно, методично читал мои мысли, как открытую книгу.

Меня захлестнула волна гнева. Горячей, обжигающей ярости. Как он смеет? Как они смеют рыться у меня в голове, в моём самом сокровенном, в том, что принадлежит только мне?

- Тебе можно, а другим нельзя? - какие , однако, двойные стандарты у тебя, девочка! - раздался голос у меня в голове.

Я не думала, не анализировала, не рассчитывала силы. Я просто собрала всю свою волю, всю свою ярость в один тугой, горячий ком и… вытолкнула. Резко, сильно, как выплёвывают косточку от вишни.

ВОН ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ!

На мгновение в комнате стало тихо. Даже допрашивающий замолчал на полуслове, глядя на меня с каким-то новым, настороженным выражением. А потом, через секунду, дверь слева распахнулась.

Он вошёл быстро, почти влетел. Высокий, худой, с резкими чертами лица, которые сразу запоминались. Лет пятидесяти, наверное. Волосы тёмные, с обильной сединой на висках, зачёсаны назад. Одет в строгий тёмно-серый костюм, белую рубашку, галстук. Неброско, но дорого. Лицо, некрасивое, но необычное: острый нос, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Глаза тёмные, почти чёрные, и они смотрели на меня с таким выражением, от которого у меня мурашки побежали по спине. Не зло, не угрожающе. С интересом. С восхищением. С чем-то, похожим на… радость.

Он подошёл к столу, остановился, глядя на меня сверху вниз. Его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.

— Браво! — сказал он. Голос был низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой. — Браво, девочка.

Допрашивающий вскочил со стула, вытянулся.

— Товарищ полковник…

— Выйдите, — коротко бросил вошедший, не глядя на него. — И этого, — он кивнул в сторону коридора, где должен быть Игорь, — пока не трогать. Ждите.

Допрашивающий исчез мгновенно, как будто его и не было. Дверь за ним плотно закрылась.

Мы остались вдвоём. Я сидела, вцепившись в колени, и смотрела на этого человека. Он смотрел на меня. В комнате повисла тяжёлая, напряжённая тишина.

— Ты даже не представляешь, как долго я тебя искал, — сказал он наконец. — Или, точнее, таких, как ты и Игорь!

Полковник ,а я уже поняла, что это полковник, хотя погон не видела, но в его облике читалась порода, власть, привычка командовать, присел на край стола, рядом со мной. Не напротив, а именно рядом. Близко. Почти по-дружески.

Я сжалась, но не отодвинулась. Смотрела на него во все глаза, пытаясь прочитать хоть что-то, но его мысли были… чисты. Не пусты, как у тех, кто вёз меня сюда, а именно чисты. Как будто он сам контролировал каждый импульс, каждую ассоциацию, каждую эмоцию, не позволяя им выплеснуться наружу.

— Ты, наверное, пытаешься меня прочитать, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Не трать силы. Я тренированный. Со мной этот номер не пройдёт. Пока, по крайней мере.

Он помолчал, разглядывая меня с тем же странным выражением, смесь интереса, восхищения и какой-то почти отеческой гордости.

— Значит, так, Лена. Я скажу тебе правду, потому что врать сейчас бессмысленно, а время дорого. Я действительно ищу одарённых людей. Таких, как ты. С нестандартными способностями. Экстрасенсов, телепатов, эмпатов, людей с феноменальной памятью или даром внушения. У нас есть специальная программа, и я ею занимаюсь уже много лет. Ты даже не представляешь, как редко встречаются настоящие самородки. Обычно это либо шарлатаны, либо люди с очень слабым, неразвитым даром, которые сами не понимают, что с этим делать.

Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. Я молчала, боясь пошевелиться.

— И тут мне докладывают, — продолжил он, и в его голосе появились нотки, похожие на предвкушение охотника, нашедшего редкую дичь, — что в Москве появилась девчонка-ведьма. Которая слышит мысли сквозь шум других. Которая помогла провернуть не одну… скажем так, деликатную операцию. ТО один, то другой информатор из криминального мира докладывал об интересной юной спутницы одного гениального пройдохи. Я, конечно, заинтересовался. Дал команду пасти объект. И знаешь, что мы обнаружили?

Я мотнула головой.

— Мы обнаружили, что девчонка-ведьма ходит не одна. С ней постоянно парень. Игорь. Сын офицера, отличник, спортсмен, комсомолец. На вид будто обычный мальчишка. Ничего особенного. Но когда мои люди попытались понаблюдать за ним, когда я сам попытался считать его мысли… — он покачал головой, и на его лице появилось выражение искреннего, почти детского удивления. — Ничего. Пустота. Не пустота, как у меня сейчас, когда ты пыталась меня прочитать, а именно защита. Природный, врождённый блок. Его мысли почти нечитаемы. Он не поддаётся ментальному воздействию. Его нельзя загипнотизировать, внушить что-то, заставить сделать то, чего он не хочет. Это, Лена, такой же дар, как и твой. Только другого свойства. Если ты приёмник, то он глушилка. Идеальный защитник. Понимаешь?

Я понимала. И от этого понимания у меня внутри всё переворачивалось.

— Так что ты не просто одарённая, — продолжал полковник. — Ты — часть пары. Двойной джекпот. Мне донесли про девочку-ведьму, а на поверку оказалась целая интересная пара. Одна читает мысли, другой умеет их мастерски прятать. И вы даже не осознавали этого, правда?

Я молча кивнула, чувствуя, как кружится голова.

— Скажи, — спросил он, чуть склонив голову, — ты замечала, что мысли Игоря тебе почти недоступны?

— Да, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, как у простуженной. — Я замечала. В первый раз, когда мы… когда я пыталась доказать ему, что у меня есть дар, это ещё получалось. Но с трудом. Я тогда списала на свою неопытность. Думала, что просто не умею толком. А потом…

Я замолчала, вспоминая. Потом я перестала пытаться. Потому что не хотела знать, о чём он думает. Потому что его мысли — это было его личное пространство, в которое мне не хотелось вторгаться. Иногда, в моменты его сильных эмоций, мне удавалось что-то услышать или скорее почувствовать. А потом я просто привыкла.

— Потом я просто думала, что это я сама не хочу знать, о чём он думает, — закончила я честно. — И привыкла. Даже не пыталась больше.

Полковник — Пётр Фёдорович, как он представится чуть позже — удовлетворённо кивнул.

— Именно так и работает природная защита у сильных эмпатов-блокираторов. Они не осознают своего дара, не тренируют его, но он работает на подсознательном уровне. Отталкивает любые попытки вторжения. Мы три недели пасли вас, Лена. Три недели! Я лично выходил на задания, сидел в машинах, наблюдал, пытался считать. Тебя я не трогал, ты могла заметить, почувствовать чужое присутствие. А вот твой друг… — он хмыкнул и потёр висок. — Это стоило головной боли и ему, и мне. Каждый раз, когда я пытался пробить его защиту, у меня начинала раскалываться голова. И он, кстати, тоже жаловался, правда?

Я вспомнила. Неделю назад, кажется, или чуть больше, Игорь несколько дней подряд ходил мрачный, тёр виски и говорил, что голова болит, как будто кто-то сверлит. Я списывала на усталость, на подготовку к экзаменам, на весенний авитаминоз. А это был он. Полковник. Пытался пробить защиту.

— Да, — сказала я тихо. — Жаловался. Головные боли были.

Пётр Фёдорович удовлетворённо кивнул.

— Ну вот. Теперь ты понимаешь картину целиком. Вы не просто двое влюблённых подростков, попавших в переплёт. Вы — уникальный феномен. Природный приёмник и природный блокиратор в одной связке. Такое сочетание у пар встречается раз в сто лет, если не реже. И вы, даже не осознавая этого, уже работаете как единая система. Он защищает тебя от ментальных атак, даже не зная об этом. Ты читаешь для него окружающих, хотя он об этом не просит. Идеальный тандем.

Он поднялся, прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Я следила за ним взглядом, чувствуя, как мысли путаются и наскакивают одна на другую.

— Итак, Лена, давай знакомиться официально. Меня зовут Пётр Фёдорович, я начальник отдела специальных психофизических исследований при КГБ. Звучит скучно, но на самом деле мы занимаемся именно такими, как вы. Людьми с нестандартными способностями. Изучаем, развиваем, применяем там, где обычные методы не работают. Моя структура подчиняется напрямую Совету Министров, и у нас есть право забирать особо ценные кадры из любых передряг. В том числе и уголовных.

Он остановился напротив меня, посмотрел в глаза.

— То, что случилось сегодня с Игорем, это, конечно, неприятность. Но неприятность поправимая. Пистолет, валюта, нападение, всё это можно замять. Сделать вид, что ничего не было. Списать на ошибку задержания. При условии, конечно, что вы согласитесь сотрудничать.

Он сделал паузу, давая мне осознать его слова. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри, сквозь пелену страха и усталости, начинает пробиваться слабый, робкий лучик надежды.

— Согласитесь сотрудничать — и через час вы оба будете на свободе. Игорь — с чистой биографией, без судимости, без пятна на репутации. И вы, ребята, получите возможность развивать свой дар под руководством профессионалов. Получите образование, интересную работу, защиту от тех, кто охотится за такими, как вы. А вы уже знаете, что охотятся, многие. И не все они такие вежливые, как я.

Он сел обратно на край стола, опёрся локтями о колени, приблизив своё лицо к моему.

— Пойми, девочка. Вы с Игорем уникальное явление. Таких, как вы, единицы на всю страну. И если мы не возьмём вас под крыло, вас возьмут другие. Те, кому плевать на ваши жизни, на ваши чувства, на ваше будущее. Для которых вы — просто инструмент, расходный материал. УНИКАЛЬНЫЙ РЕСУРС, как говорил твой бывший работодатель. У меня, может быть, не самый мягкий характер, и методы иногда жёсткие, но я, по крайней мере, честен с тобой. Выбор за вами. Но помни: Игорь сейчас в наручниках, с разбитой губой, и его судьба висит на волоске. От твоего решения зависит, пойдёт ли он по этапу или через час мы будем пить чай в нормальной обстановке и обсуждать ваше будущее.

Он замолчал, глядя на меня выжидающе. Я смотрела на него, и в голове билась одна мысль: У меня нет выбора. У нас нет выбора. Но если это даст шанс спасти Игоря, я согласна на всё.

— Что нужно делать? — спросила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Пётр Фёдорович улыбнулся. Впервые за весь разговор — открыто, почти по-человечески.

— Умница, — сказал он. — Я знал, что ты правильно решишь. А теперь пойдём. Надо вытаскивать твоего молодого человека из камеры и знакомиться по-настоящему.

Глава 38. Кнут и пряник

Кабинет Петра Фёдоровича оказался совсем не таким, как я представляла. Почему-то, думая о кабинете полковника КГБ, я рисовала в воображении мрачное помещение с голыми стенами, портретами вождей и столом, заваленными секретными папками. А здесь было… уютно. Даже по-домашнему.

Большая комната на втором этаже того самого неприметного здания с табличкой «Жилищно-коммунальное хозяйство». Высокие окна, выходящие во двор, затянуты лёгкой тюлевой занавеской. Стены обиты деревянными панелями тёплого вишнёвого оттенка. Вдоль одной стены расположился массивный книжный шкаф, доверху заполненный томами в одинаковых переплётах: энциклопедии, справочники, какие-то отчёты. На другой висело несколько картин в скромных рамках: пейзажи средней полосы России, берёзки, речка, домик на холме. На подоконнике неожиданно оказался большой фикус в керамическом горшке, какой обычно растят в старых квартирах заботливые бабушки.

Посредине комнаты был массивный письменный стол из красного дерева, старый, но ухоженный, с зелёным сукном на столешнице. На столе тяжёлый чёрный телефон, стакан с карандашами, несколько папок и небольшой, почти незаметный селектор,прибор с кнопками для внутренней связи. За спиной Петра Фёдоровича, на стене, висела большая карта Советского Союза, пёстрая от разноцветных флажков и пометок.

Сам хозяин кабинета сидел в кожаном кресле с высокой спинкой, положив руки на стол. Перед ним, ровно посередине, лежали две папки: одна потолще, другая потоньше. Обычные картонные скоросшиватели, серые, канцелярские. На каждой — наклейка с фамилией. На моей, я успела заметить, было напечатано: «Соколова Е.В.». На папке Игоря, скорее всего ла тоже его фамилия и инициалы.

Мы сидели напротив него, на стульях с высокими резными спинками, очень неудобных, парадных, явно предназначенных для посетителей, которые не должны засиживаться, или вызывать в них желание поскорее убраться от сюда. Игорь сидел слева от меня, я расположилась справа. Его рука, тёплая и чуть дрожащая, слегка задела мою ладонь, когда я проходила мимо. Полковник явно заметил его жест, мы держались друг за друга, как утопающие за спасательный круг.

Петра Фёдорович смотрел на нас спокойно, выжидающе. В его тёмных глазах не было ни злорадства, ни торжества, только усталая констатация факта: игра идёт по его правилам, и мы только что сели за его доску.

— Я всегда предпочитал работать по старинке, — начал он неторопливо, поглаживая пальцем обложку верхней папки. — По методу кнута и пряника. Надёжно, проверено веками. Никакой лишней жестокости, никаких пустых обещаний. Всё честно. Вы понимаете, о чём я?

Мы с Игорем переглянулись. Я кивнула. Игорь молча сжал свою руку в кулак.

— Вот ваш кнут, ребята, — Пётр Фёдорович пододвинул папки к нам. — Можете ознакомиться. Не стесняйтесь, это теперь, можно сказать, ваши документы. В некотором роде.

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и приготовился ждать. Я несмело протянула руку к папке с моей фамилией. Картон на ощупь был шершавый, холодный, совсем не страшный. Я открыла её.

И внутри у меня всё оборвалось.

Дело. Настоящее уголовное дело. С моим именем, с моей фотографией, школьной, наверное, из личного дела, где я ещё с косичками и в пионерском галстуке. Первая страница, это постановление о возбуждении уголовного дела. Статьи: «Хранение и сбыт иностранной валюты в особо крупных размерах», «Пособничество преступной группе», «Укрывательство особо тяжких преступлений». Я не юрист, но даже мне было понятно, это не на пару лет. Это надолго. Если не навсегда.

Дальше лежали протоколы допросов. Чьи-то показания. Я пробегала глазами строчки, и они склеивались в бессмысленную кашу, но отдельные фразы врезались в память, как нож в масло:

«…Соколова Елена, семнадцати лет, учащаяся 10 класса, на протяжении последних месяцев поддерживала близкие отношения с Кривенко Александром по кличке "Зигзаг"…»

«…неоднократно замечена в компании лиц криминальной направленности…»

«…принимала непосредственное участие в операции....»

«.... по факту изъятия крупной суммы валюты из тайника…»

«…обладает особыми способностями, позволяющими получать информацию закрытого характера…»

И в самом конце, на отдельном листе, машинописным текстом: «Показания свидетеля Сергея М.».

Я впилась взглядом в этот лист. Сергей. Тот самый Сергей, у которого мы были с Зигзагом? Или другой? Но содержание не оставляло сомнений, это тот самый. Он описывал меня в подробностях, которых я сама о себе не знала: «особа, приближённая к Александру Кривенко», «пользовалась особым доверием», «присутствовала при криминальных разборках». Он даже рассказывал, как я сидела шептала на ухо Саше Зигзагу информацию , пока они разговаривали. И далее описывались последствия моих и его действий.

Я закрыла папку. Руки дрожали. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. Я подняла глаза на Петра Фёдоровича. Он смотрел на меня с тем же спокойным, выжидающим выражением.

Рядом Игорь всё ещё читал своё дело. Я видела, как двигаются его глаза по строчкам, как каменеет челюсть, как на скулах вздуваются желваки. Он перевернул страницу, потом ещё одну. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Он дошёл до какого-то места и замер. Потом медленно, очень медленно, закрыл папку и положил её на стол. Его лицо было бледным, даже разбитая губа на этом фоне казалась ярче обычного.

Он не смотрел на меня. Смотрел на полковника.

Пётр Фёдорович выдержал паузу, давая нам осознать прочитанное. Потом наклонился вперёд, опёрся локтями о стол.

— А теперь, собственно, пряник, — сказал он негромко. — Эти ваши дела, со всеми показаниями, протоколами и вещдоками, я убираю в свой личный сейф. — Он похлопал ладонью по стопке папок. — Вот прямо сейчас, при вас, уберу. И дай Бог, если они никогда и нигде больше не всплывут. Ни на каких заседаниях суда, ни в каких запросах, ни в каких проверках. Исчезнут, как будто их никогда не существовало.

Он помолчал, давая нам прочувствовать эту мысль.

— А это будет, как вы понимаете, зависеть только от вас. От вашей добросовестной работы, от вашей дисциплины, от вашего желания сотрудничать. Никакой милиции, никаких судов, никаких тюрем. Вы продолжаете жить, почти обычной жизнью. Учитесь, где хотели, развиваетесь, работайте. Но под нашим крылом. И по нашим правилам.

Он открыл ящик стола, достал оттуда два скреплённых листа — одинаковых, судя по всему.

— Сейчас вы подпишете документы. В том числе и это, самое главное, о неразглашении. Всё, что увидите, услышите, узнаете за время сотрудничества, остаётся между нами. Ни родителям, ни друзьям, ни будущим детям, никому. Подписка о неразглашении государственной тайны. Нарушение договора будет автоматически рассматриваться, как возврат к этим, — он кивнул на папки, — материалам. И уже без вариантов. С этого момента, ребята, дороги обратно не будет. Вы в игре. Понимаете?

Игорь повернулся ко мне. Я смотрела на него и как будто видела впервые.

Он был высокий, широкоплечий, с плотной, ладной фигурой, в которой чувствовалась не накачанная в спортзале рельефность, а природная, унаследованная от отца-офицера крепость. Он всегда двигался экономно и точно, без лишних жестов, как человек, привыкший к физической дисциплине. У него русые, коротко стриженные волосы, чуть вьющиеся на затылке, и лицо, которое кажется старше его восемнадцати лет, не из-за морщин, а из-за постоянного внутреннего напряжения, спрятанного под маской внешнего спокойствия. Лоб высокий, с едва заметной складкой между бровей, которая появляется, когда он о чём-то сосредоточенно думает или тревожится. Скулы чётко очерченные, нос прямой, немного широковатый в переносице, след старой детской травмы, о которой он долго не хотел мне рассказывать.

Но главными в его лице были глаза. Большие, тёмно-серые, с редкими серебристыми искорками, они могут быть холодными и непроницаемыми, как лёд на зимней реке, а могут быть тёплыми, почти нежными. В них всегда есть глубина, которую трудно прочитать, природная защита, о которой он сам пока не подозревает. Когда он злится или напряжён, его глаза темнеют до антрацитового цвета, и в них появляется жёсткий, колючий блеск. Когда расслаблен или счастлив, они светлеют, становятся почти прозрачными, как вода в горном ручье.

Губы у него чётко очерченные, но не тонкие: верхняя чуть полнее нижней, и когда он волнуется, он привычно закусывает её, отчего на коже остаётся бледный след. Сейчас, после задержания, верхняя губа разбита и рассечена, запёкшаяся кровь чёрной коркой стягивает уголок рта, это придавало его лицу болезненное, но какое-то особенное, почти трагическое выражение.

У него крупные, сильные руки с длинными пальцами, руки человека, который умеет работать с инструментом, собирать модели самолётов, крутить гайки на мотоцикле. На правой руке, на указательном пальце, маленький шрам от ножа, в детстве пытался вырезать из дерева фигурку и порезался. На запястьях сейчас багровые следы от наручников свежие, опухшие, они выглядят особенно жутко на его чуть смуглой коже.

Именно эти следы меня и добили и подтолкнули к решению, которое я считала правильным.

В глазах Игоря был тот самый мучительный, тяжёлый взгляд, который я уже видела однажды, когда он понял, что не может меня защитить, когда его мир рушился, а он ничего не мог с этим поделать. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было всё: страх, надежда, любовь, отчаяние и вопрос: «Что нам делать? Ты согласна? Мы правда пойдём на это?»

Я смотрела на него. На его разбитую губу, на синяк под глазом, на следы от наручников на запястьях. Я вспомнила его лицо в той комнате, когда он смотрел на меня сквозь стекло с решёткой и шептал беззвучно: «Уходи». Я вспомнила, как он ждал меня у подъезда каждое утро, как молча брал за руку, как обнимал, когда мне было страшно. Я вспомнила его голос: «Я буду искать тебя, даже если на это потребуется вся жизнь».

Выбора не было. У нас не было выбора с самого начала, с того самого дня, когда я села в машину Зигзага и когда он пошёл за мной, когда мы оказались в этой истории.

Я слегка кивнула. Один раз. Только для него.

Он понял. Выдохнул, я почти услышала этот выдох, почти почувствовала, как напряжение чуть отпускает его плечи. И повернулся к Петру Фёдоровичу.

— Мы согласны, — сказал он твёрдо. За нас двоих. За меня, за себя, за наше общее будущее, которое только что перестало быть только нашим и стало частью чего-то большого, страшного и неизвестного.

Пётр Фёдорович довольно хмыкнул. В его глазах мелькнуло удовлетворение, не злорадное, а скорее усталое, деловое. Как у хирурга, который только что провёл сложную операцию и теперь может выдохнуть.

— Я не сомневался, — сказал он. — Умные ребята. Жаль было бы терять такой материал.

Он нажал кнопку на селекторе. Раздалось не громкое жужжание.

— Наташенька, — сказал он в невидимый микрофон, — принесите документы. Те, что я готовил. Из динамика донёсся женский голос, молодой, приятный:

— Сию минуту, Пётр Фёдорович.

Мы сидели и ждали. Я смотрела на свои руки, всё ещё сжимающие край папки с моим уголовным делом. Игорь смотрел прямо перед собой, на карту Советского Союза за спиной полковника. На флажки, которыми была утыкана огромная территория от Балтики до Тихого океана.

Через минуту дверь открылась. Вошла женщина, молодая, симпатичная, в строгом тёмно-синем костюме. Русые волосы убраны в аккуратный пучок, на носу очки в тонкой оправе. В руках она держала две стопки бумаг, каждая из которых была скреплена, на каждой уже стояли какие-то печати и подписи.

— оставьте здесь, Наташа, — Пётр Фёдорович указал на край стола. — И будьте добры, организуйте нам чай. Покрепче, с лимоном. День, я чувствую, будет долгий.

— Слушаюсь, — кивнула девушка, аккуратно поставила поднос, развернулась и вышла так же бесшумно, как появилась.

Пётр Фёдорович подвинул к нам документы.

— Читайте внимательно. Здесь несколько листов. Подписка о неразглашении, согласие на сотрудничество, добровольное волеизъявление ,для проформы, но надо. Если есть вопросы,то спрашивайте сразу. После подписи вопросов быть не должно.

Игорь взял верхний лист, пробежал глазами. Передал мне. Я читала, и строчки плыли перед глазами, но смысл улавливался: «обязуюсь не разглашать… предупреждёна об ответственности… ознакомлена с правами и обязанностями…» Казённый язык, сухие формулировки, за которыми стояла вся наша будущая жизнь.

Я взяла ручку. Тяжёлую, чёрную, с золотым пером. Настоящую, не канцелярскую. Поставила подпись в указанном месте. Это означало , что Соколова Елена, ученица 10 класса, семнадцати лет,только что продала душу государству.

Игорь подписал следом, размашисто, твёрдо. Положил ручку.

Пётр Фёдорович собрал листы, проверил подписи, удовлетворённо кивнул.

— Ну вот и всё, — сказал он. — Добро пожаловать в семью, ребята. Теперь вы наши. А мы ваши. Будем работать вместе.

Он убрал документы в ящик стола, запер его на ключ, ключ положил в карман пиджака.

В дверь снова постучали, Наташа внесла поднос с тремя чашками, заварным чайником, сахарницей и тарелкой нарезанного лимона. Молча расставила всё на приставном столике у окна, и вышла.

Пётр Фёдорович поднялся, подошёл к столику, разлил чай по чашкам.

— Пейте, — сказал он, протягивая нам. — Снимает стресс. Нам ещё о многом нужно поговорить. О ваших способностях, о ваших планах, о том, как мы будем жить дальше. Время есть, никуда не торопимся. Позже вас отвезут домой. А потом начнём знакомство с коллективом. И начнётся ваша новая жизнь.

Я взяла чашку. Фарфор был горячим, почти обжигающим пальцы. Чай пах бергамотом и чем-то ещё, неуловимым, чужим. Я сделала глоток, и тепло разлилось по телу, немного притупляя тот ледяной страх, который всё ещё жил где-то внутри.

Игорь сидел рядом, пил чай молча, глядя в одну точку. Его рука снова нашла мою под столом, сжала, не отпуская.

— Пётр Фёдорович, — сказала я тихо. — А что будет с нашими родителями? Они же будут задавать вопросы. Беспокоиться.

Он посмотрел на меня поверх чашки, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Об этом не волнуйтесь, Лена. Мы всё подготовим. Они еще будут гордиться Вами. Завтра вашим родителям позвонят из школы, скажут, что вы прошли специальные тесты и это большая честь и большие возможности. Родители будут гордиться вами. И ни о чём не догадаются. Такое уж наше ремесло.

Я кивнула. Это было лучшее, что я могла услышать в этой ситуации. Мама не будет плакать. Папа не будет подозревать. Бабушка будет верить, что я она из тех счастливчиков, попавших под специальную программу, и радоваться за меня.

— А… Игорю? — спросила я, кивнув на него. — Ему же нужен врач. Губа, синяк…

— Уже вызвали, — отозвался Пётр Фёдорович. — Наш штатный доктор сейчас подъедет. Осмотрит, обработает, если надо — перевяжет. Не волнуйтесь, всё в наших руках.

Он допил чай, поставил чашку на стол.

— А теперь, ребята, давайте поговорим по-настоящему. О ваших дарах. О том, что вы умеете, что не умеете, чему хотите научиться. Можете рассказывать всё, здесь безопасно. Эти стены, — он обвёл рукой кабинет, — слышали многое. И никому не расскажут. Кроме меня, конечно.

Игорь посмотрел на меня. Я посмотрела на него. И мы начали говорить. Впервые свободно, без страха, без оглядки на то, что нас могут услышать. Потому что те, кто мог нас услышать, теперь сидели напротив и сами задавали вопросы.

Наша новая жизнь началась.

Глава 40. Команда

Мы ехали в машине и не верили.

Та же чёрная «Волга», те же люди в серых пальто на передних сиденьях. Только теперь они не смотрели на нас как на объекты, а скорее отворачивались, делая вид, что мы просто пассажиры, которых нужно доставить по адресу. Никто не говорил ни слова. Только мотор ровно гудел, да за окнами проплывал вечерний город, подсвеченный редкими фонарями.

Я сидела на заднем сиденье, прижавшись к Игорю. Он обнимал меня за плечи, и я чувствовала тепло его тела сквозь куртку. Наши пальцы переплелись и сжимались так сильно, что, наверное, могли бы сломать друг другу кости, но мы не отпускали. Каждая секунда этой поездки была подарком. Каждый метр, приближающий нас к дому, казался чудом.

Я боялась, что сейчас машина остановится где-нибудь в безлюдном переулке, и нам скажут: «Выходите, прогуляйтесь». А потом, выстрел в затылок, и конец. Я боялась, что это сон, что я сейчас проснусь в той серой комнате, где Игорь сидит в наручниках, а человек с водянистыми глазами продолжает читать мораль о моих мрачных перспективах. Я боялась, что мы просто едем по кругу, чтобы усыпить бдительность, а потом снова окажемся в том здании с табличкой «Жилищно-коммунальное хозяйство».

Но «Волга» уверенно петляла по вечерним улицам, и постепенно пейзаж за окном становился знакомым. Третье кольцо, потом площадь 1905 года, потом поворот на Ленинградку. Войковский район встречал нас жёлтыми окнами пятиэтажек, редкими прохожими, спешащими по домам, и холодным ветром, который гонял по асфальту обрывки газет.

Машина остановилась в сквере возле метро, там, где мы часто гуляли с Игорем. Тот самый сквер с чахлыми липами и покосившейся скамейкой, на которой мы однажды просидели до полуночи, обсуждая, как будем сбегать в Ростов.

— Выходите, — сказал водитель, не оборачиваясь. — Дальше пешком.

Игорь открыл дверцу. Холодный воздух ворвался в салон, пахнущий бензином и табаком. Я вылезла следом, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мы стояли на тротуаре, смотрели, как «Волга» трогается с места, медленно отъезжает, сворачивает за угол и исчезает в вечерних сумерках.

Нас оставили. Просто оставили. Как будто ничего не случилось.

Секунду мы стояли неподвижно, боясь пошевелиться. А потом Игорь рванул ко мне, схватил в охапку и прижал так сильно, что я пискнула. Он обнимал меня, зарывшись лицом в мои волосы, и я чувствовала, как его плечи мелко вздрагивают. Он не плакал, Игорь вообще никогда не плакал, но его дыхание было неровным, прерывистым, и руки дрожали, сжимая меня.

— Лена… — шептал он куда-то в мою макушку. — Я думал… я думал, всё. Конец. Когда они взяли меня, когда повезли… я думал, больше никогда не увижу маму... Отца.. тебя...

Я обнимала его в ответ, вцепившись в его куртку, чувствуя под пальцами жёсткую ткань и тепло его тела. Слёзы текли по моим щекам, холодные на ветру, но я не могла их остановить. Да и не хотела.

— Я тоже боялась, — прошептала я в его плечо. — Когда утром не пришёл… когда в школе не было… я с ума сходила. Думала, что они тебя уже… что всё.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его лицо было бледным в свете фонаря, разбитая губа запеклась чёрной коркой, под глазом наливался синяк — завтра он будет ещё ярче. Но глаза… его глаза, тёмно-серые, с серебристыми искорками, смотрели на меня с такой болью, с такой благодарностью, что у меня сердце разрывалось.

— Я там, в камере, только о тебе и думал, — сказал он тихо. — Что ты там одна, что они тебя забрали, что с тобой делают. Я готов был стены прогрызть, лишь бы к тебе пробиться. А потом они привели тебя, и я увидел тебя через стекло… ты даже не представляешь, что со мной было в тот момент. Хотел разорвать эти наручники, выбить дверь, но ничего не мог. Впервые в жизни ничего не мог.

— Ты и так сделал всё, что мог, — сказала я, касаясь пальцами его разбитой губы, осторожно, чтобы не сделать больно. — Ты держался. Ты ничего им не сказал. Я знаю.

— Я бы никогда… никогда бы тебя не предал, — прошептал он. — Слышишь? Никогда.

— Я знаю, — ответила я. — Я тоже.

Мы стояли в сквере, обнявшись, и нам было всё равно, что кто-то может увидеть. Пусть смотрят. Пусть думают что хотят. Мы были живы, мы были вместе, и это было главным.

Потом мы пошли домой. Медленно, держась за руки, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы снова обняться, чтобы убедиться, что это реальность, что мы не спим. Игорь проводил меня до подъезда, поцеловал и сказал:

— Завтра встретимся, как обычно. Идти в школу?

— Наверное, да, — ответила я. — Петр Фёдорович сказал, что мы должны продолжать ходить. Хотя бы на первые уроки.

— Тогда до завтра, — он сжал мои пальцы и, не оборачиваясь, пошёл в сторону своего дома.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. Потом поднялась в квартиру, где мама уже накрывала ужин и ворчала, что я поздно. Я сказала, что была на факультативе, и она поверила. Всё было как всегда. И одновременно — совсем не как всегда.

***

Утром мы встретились у подъезда. Игорь стоял на обычном месте, прислонившись к стене. Синяк под глазом расцвёл во всю красоту, тёмно-фиолетовый, с желтоватыми разводами по краям. Губа опухла, но уже не кровоточила. На запястьях, там, где были наручники, краснели свежие ссадины.

— Красавец, — сказала я, подходя. — Прямо матёрый уголовник.

— Ага, — усмехнулся он, морщась от того, что губа болит. — Теперь все в школе будут бояться.

— А если спросят, что скажешь?

— Дрался с хулиганами, защищал девушку, — пожал он плечами. — Почти правда.

Мы пошли в школу. По дороге я то и дело ловила на себе его взгляды, он смотрел на меня, как будто проверял, что я всё ещё здесь, что не исчезла. Я тоже смотрела на него. Нам обоим до сих пор трудно было поверить, что этот кошмар позади.

В школе, как обычно, галдели первоклашки, пахло хлоркой и булочками из столовой. Мы сдали верхнюю одежду, поднялись на второй этаж, и тут нас остановила секретарша директора — тётя Зина, сухая пожилая женщина с вечно недовольным лицом.

— Елена, Игорь, к директору. Немедленно.

Мы переглянулись. Сердце ёкнуло, но я заставила себя успокоиться. "Всё в порядке. Просто легенда. Просто распоряжение свыше."

Кабинет директора находился в конце коридора, за массивной дубовой дверью с табличкой «Н.И. Петровская, директор школы». Мы постучали, вошли.

Надежда Ивановна сидела за своим столом — крупная женщина лет пятидесяти, с высокой причёской и строгим взглядом, перед которым трепетали все учителя и ученики. Но сегодня её вид был… странным. Она не смотрела на нас с привычным начальственным прищуром, а скорее растерянно переводила взгляд с меня на Игоря и обратно. Перед ней на столе лежал лист бумаги с официальным штампом.

— Садитесь, — сказала она, указав на стулья. Голос у неё был необычно тихий, даже робкий.

Мы сели.

— Я… э-э… получила распоряжение, — начала она, и я впервые видела, чтобы наша грозная директриса так запиналась. — Сверху. Из… из Министерства, собственно.

Она снова посмотрела на нас, как будто пыталась разгадать загадку.

— Вам, разрешается посещать уроки в оставшиеся до выпускных экзаменов дни по свободному графику. То есть вы можете приходить только на первые уроки, а потом… потом у вас какие-то спецкурсы. — Она произнесла это слово с таким выражением, будто сама не верила в его существование. — Мне предписано не задавать вопросов и обеспечить вам полное содействие.

Она помолчала, покусывая кончик авторучки.

— Я, честно говоря, ничего не понимаю. Вы что-то натворили? Или… или вам выпала большая честь проходить какие-то специальные курсы? Может, вы поступили в какие-то особые учебные заведения? Объясните мне, пожалуйста, чтобы я знала, как реагировать на запросы учителей.

Я посмотрела на Игоря. Он слегка пожал плечами.

— Мы и сами не очень понимаем, Надежда Ивановна, — сказала я максимально нейтральным тоном. — Нам сказали, что мы должны участвовать в какой-то программе для одарённых детей. Подробностей не сообщили.

— Для одарённых… — повторила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на облегчение. — Ну, вы у нас действительно одарённые. Особенно ты, Соколова, так за год подтянуть успеваемость... Может, и правда, взяли в какую-то специальную программу. Только почему нас не предупредили заранее? Почему такая секретность?

Мы снова пожали плечами.

— Ладно, — вздохнула она. — Идите. Я скажу учителям, чтобы не ставили прогулы. А вы… вы будьте осторожны там. И не подведите школу.

— Не подведём, — пообещал Игорь, и впервые за всё время я услышала в его голосе нотки иронии.

Мы вышли из кабинета, закрыли за собой дверь и переглянулись. В коридоре, убедившись, что никого нет, мы одновременно прыснули. Нервный смех вырвался наружу, и мы стояли, прижимаясь к стене, и хохотали тихо, чтобы никто не услышал.

— Спецкурсы для одарённых, — выдавил Игорь сквозь смех. — О господи, Лена, мы теперь официально одарённые.

— Ага, — всхлипнула я, вытирая слёзы. — Валютчики-рецидивисты.

— Ладно, пошли, — он взял себя в руки, выдохнул. — У нас геометрия через пять минут. А потом на Автозаводскую.

***

Мы отсидели еще один урок, физику. Игорь, несмотря на разбитое лицо, даже отвечал у доски, получил четвёрку. Потом, на перемене, мы незаметно выскользнули из школы. Никто не обратил внимания, все привыкли, что старшеклассники иногда убегают с последних уроков.

До метро дошли быстро. Спустились на эскалаторе, сели в вагон. Ехать нужно было далеко — от Войковской до Автозаводской, почти через пол-Москвы. Я сидела, прижавшись к Игорю, и смотрела, как за окном мелькают станции: Белорусская, Маяковская, Народу в вагоне было немного, была уже середина дня, рабочее время.

На Автозаводской мы вышли. Станция была огромной, с высокими потолками и колоннами из серого мрамора. Пахло сыростью и метрошной пылью. Мы поднялись на эскалаторе, вышли в город и оказались на площади перед заводом имени Лихачёва — ЗИЛом. Огромные корпуса, трубы, дым, грузовики, снующие туда-сюда. Рабочий район, суровый, неуютный.

Пётр Фёдорович дал нам чёткие инструкции: от метро идти пешком в противоположную сторону от завода, во дворы. Там, среди старых пятиэтажек, есть здание с неприметной вывеской. Никаких ориентиров, только адрес: название улицы и дом. Мы пошли, петляя дворами, минуя детские площадки, гаражи, помойки с бродячими кошками. Всё здесь выглядело обыденно, даже убого, обычный московский спальный район.

И вдруг, за очередным поворотом, мы увидели его. Здание, обычная двухэтажная серая коробка, прилепившаяся к торцу девятиэтажки. Никаких вывесок, только скромная табличка у входа. Я подошла ближе, прочитала:

«УПРАВЛЕНИЕ ЖИЛИЩНО-КОММУНАЛЬНОГО ХОЗЯЙСТВА »

— Оригинально, — хмыкнул Игорь. — Управления теперь на каждом углу.

— Рассадник одарённых, — усмехнулась я.

Мы поднялись по ступенькам, открыли дверь. Внутри было точно так же, как и вчера: серый кафель, зелёные стены, запах казённого помещения и бумажной пыли. Вместо гардеробной стойки тут был обычный стол, за которым сидел мужчина в штатском. Средних лет, скучающее лицо, перед ним на столе лежал журнал регистрации и телефон.

Он поднял на нас глаза, окинул быстрым, оценивающим взглядом. Особенно задержался на разбитом лице Игоря, но ничего не сказал.

— Вы к кому? — спросил он. Голос равнодушный, как у консьержа.

— К полковнику Котову, — сказал Игорь.

— Котов? — переспросил мужчина, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли уважение. — А, вы те самые… новенькие?

— Наверное, — ответила я.

— Поднимайтесь на второй этаж, вот по этой лестнице. Комната сорок пять. Вас там уже ждут.

Мы пошли к лестнице. На этот раз вверх, по той самой гранитной лестнице, которая в прошлый раз осталась в стороне. Ступени были широкими, парадными, с латунными поручнями. На втором этаже оказался длинный коридор, уходящий в обе стороны. На стенах таблички с номерами комнат. Мы пошли налево, считая: 37, 39, 41, 43… 45.

Игорь постучал.

— Войдите, — раздался знакомый голос Петра Фёдоровича.

Мы вошли.

Комната оказалась большой, светлой, с высокими окнами, выходящими во двор. Вдоль стен стояли стулья, много стульев, человек на двенадцать. Часть из них была занята. И первое лицо, которое я увидела, заставило меня замереть на пороге.

Андрей.

Тот самый Андрей из метро. Мой «учитель», который научил меня первым шагам в управлении даром, который предупредил меня об опасности, чтобы я успела сбежать. Он сидел на стуле у окна, в простой серой рубашке, без пиджака. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но он улыбался той самой мягкой, понимающей улыбкой, которую я запомнила ещё при первой встрече.

Увидев меня, он порывисто вздохнул, я даже услышала этот звук , и повернулся к женщине, сидящей рядом с ним.

Я узнала её сразу. Наташа. Та самая девушка, что приносила нам чай в кабинете Петра Фёдоровича, что вносила документы на подпись. Только сейчас она была не в костюме, а в простом платье, с распущенными волосами, и смотрела на Андрея с такой тревогой и нежностью, что сомнений не оставалось.

Это его жена, о которой он тогда рассказывал, Наташенька, — поняла я. Конечно. Они же вместе работают. И она тоже одарённая! А где-то еще должна быть их маленькая дочка, от которой тоже ждут, что она проявит дар, унаследованный сразу от двух таких необычных родителей.

Наташа поймала мой взгляд и улыбнулась, приветливо, но с лёгкой настороженностью.

Дальше я оглядела остальных. В кресле у стены сидела пожилая женщина лет шестидесяти пяти, наверное, с интеллигентным, чуть надменным лицом, в строгом костюме и с очками на цепочке. Она держалась очень прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на нас с Игорем с нескрываемым интересом, как естествоиспытатель на редких жуков.

У стола стояли двое мужчин, те самые, что везли меня вчера на допрос, что сидели в «Волге» с казёнными лицами. А потом один из них допрашивал меня в кабинете. Сегодня они были в гражданском, но я всё равно узнала их по этим невыразительным, ничего не выражающим физиономиям профессионалов. Они кивнули нам коротко, без улыбок.

И за столом, как хозяин положения, сидел Пётр Фёдорович. На нём был строгий костюм, при галстуке, и вид у него был довольный , как у человека, который только что собрал за столом всех, кого хотел видеть.

— Входите, входите, — сказал он, указывая на два свободных стула посередине комнаты. — Не стесняйтесь. Мы здесь все свои. Будем знакомиться с командой.

Мы с Игорем переглянулись, сделали несколько шагов вперёд и сели на указанные места. Я чувствовала на себе множество взглядов изучающих, оценивающих, любопытных. Комната гудела от напряжения, хотя все молчали.

Пётр Фёдорович обвёл присутствующих взглядом и начал:

— Итак, коллеги. Позвольте представить вам наших новых сотрудников. Вернее, пока стажёров. Елена и Игорь. О них я вам уже рассказывал. Лена, эмпат-телепат с феноменальной способностью проникать в мысли даже в условиях сильных помех. Игорь, природный блокиратор, практически не поддающийся ментальному воздействию. Вместе они представляют уникальный тандем, равного которому в нашей практике ещё не было. Я думаю, что они вскоре заменят наших уважаемых Эвелину Суреновну и Карла Фридриховича, земля им пухом... Знали бы они, как нам их не хватает...

Он сделал паузу, давая нам осознать торжественность момента.

— А теперь, Лена, Игорь, позвольте представить вам тех, с кем вам предстоит работать.

Глава 41. Первичное обучение

Он повернулся к Андрею и Наташе.

— Андрей Сергеевич , наш главный специалист по ментальной разведке. Его дар — дальнодействие. Он может считывать мысли на расстоянии до пятисот метров и передавать информацию напрямую в мозг оператора. Наталья, его жена и наш координатор. У ментальные навыки у нее слабоваты, но зато присутствует способность к систематизации любой информации. Вы с ней уже знакомы.

Андрей поднялся, подошёл ко мне, протянул руку. Я встала, пожала её. Его ладонь была тёплой, сухой, чуть дрожащей.

— Прости меня, Лена, — сказал он тихо, глядя мне в глаза. — За то предупреждение. За то, что не смог спрятать мысли. Я подставил тебя.

— Ты спас меня, — ответила я твёрдо. — Если бы не ты, я бы не знала, что они уже близко. Я бы не успела подготовиться.

Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло облегчение.

— Мы ещё поговорим, — сказал он. — У нас будет время.

Я кивнула и села обратно.

Пётр Фёдорович продолжил, повернувшись к пожилой женщине:

— Анна Борисовна Золотарёва, наш научный консультант. Доктор биологических наук, профессор, специалист по высшей нервной деятельности и парапсихологии. Именно она будет заниматься вашим обучением и развитием способностей.

Женщина приподняла бровь, окинула меня взглядом, задержалась на Игоре. Потом чуть заметно кивнула.

— Надеюсь, вы окажетесь способными учениками, — сказала она суховато, но без враждебности. — Материал сложный, а времени мало.

— Мы постараемся, — ответил за нас обоих Игорь.

Наконец, Пётр Фёдорович указал на двух мужчин у стола:

— Александр Петрович и Виктор Семёнович. Наши оперативники. Обеспечивают безопасность, сопровождение, силовую поддержку. С ними вы тоже уже встречались. К тому же Александр Петрович отличный гипнотизер. Его конек, заставить видеть то, чего нет. А Виктор Семёнович просто бывший судебный психиатр, уже давно перешедший на службу к нам.

Мужчины коротко кивнули. Тот, что постарше, Александр Петрович, кажется, даже позволил себе некое подобие улыбки.

— Извините за вчерашнее, — сказал он. — Работа такая.

— Мы понимаем, — ответила я, и, к своему удивлению, действительно понимала. Они просто делали свою работу. Не их вина, что мы оказались по другую сторону.

Пётр Фёдорович хлопнул ладонью по столу, привлекая всеобщее внимание.

— Итак, коллеги, — сказал он. — С формальностями покончено. Теперь к делу. Лена и Игорь, вы пока будете проходить базовый курс. Теория, тренировки, адаптация. Анна Борисовна разработает для вас индивидуальную программу. Андрей и Наташа будут курировать вас в полевых условиях. Оперативники обеспечивать безопасность, но это уже будет позже, в полевых условиях, так сказать. Моя задача общее руководство и связь с «большой землёй», как мы это называем.

Он обвёл всех взглядом.

— Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было. Только напряжение в комнате, казалось, стало чуть меньше, знакомство состоялось, лёд тронулся.

— Тогда, — Пётр Фёдорович поднялся, давая знак, что встреча окончена, — предлагаю продолжить в более неформальной обстановке. Наташа, у нас там чай с бутербродами?

— Конечно, Пётр Фёдорович, — улыбнулась Наташа. — Всё готово.

Она указала на небольшой столик в углу, где действительно стояли чашки, чайник и тарелка с аккуратно нарезанными бутербродами с сыром и колбасой.

— Прошу к столу, — пригласила она. — Знакомство за чаем всегда проходит легче.

Мы поднялись. Игорь взял меня за руку, и мы вместе подошли к столику. Андрей оказался рядом, протянул мне чашку.

— С сахаром? — спросил он.

— Ложку, — ответила я.

— А ты, Игорь? — повернулся он к нему.

— Две, — коротко ответил тот, и в его голосе не было враждебности, только настороженность.

Мы стояли, пили чай, говорили о пустяках, о погоде, о ценах на продукты, о том, что весна в этом году поздняя. Но я чувствовала, что это только начало. Настоящие разговоры, настоящая работа, настоящие опасности, всё это впереди.

Но сейчас, в этой комнате, с чашкой горячего чая в руках, рядом с Игорем, под взглядами новых коллег, я впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой. Мы были не одни. Мы были частью чего-то большого, странного, пугающего — но, кажется, не враждебного.

— За знакомство, — сказал Пётр Фёдорович, поднимая свою чашку.

— За знакомство, — отозвались мы хором.

И в этот момент я поймала взгляд Игоря. Он смотрел на меня, и в его глазах — тёмно-серых, с серебристыми искорками — я прочитала то, что не нужно было слов: «Мы справимся. Вместе».

Я улыбнулась ему в ответ. И сделала глоток. ***

Так началась наша новая жизнь. Три раза в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. В эти дни мы после первых уроков в школе садились в метро и ехали на Автозаводскую, в здание с табличкой «Управление жилищно-коммунального хозяйства». Мы быстро окрестили это место между собой просто «Контора». Слово было коротким, ёмким и, как нам казалось, вполне соответствовало духу происходящего.

Первые дни прошли в бесконечных тестах, опросах и обследованиях. Нас рассматривали под микроскопом, как редких насекомых, пытаясь понять, что мы за существа, как работают наши способности и что с ними можно делать.

Понедельник. Кабинет Виктора Семёновича.

Виктор Семёнович оказался тем самым мужчиной, который вёз меня на допрос. Но теперь, в спокойной обстановке, он выглядел совсем иначе. Не казённый исполнитель с пустыми глазами, а живой человек лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом, в очках, которые он то и дело поправлял на носу. В его кабинете как ни странно пахло мятой и старой бумагой, на стенах висели карандашные рисунки, а на столе стояла фотография женщины и двух девочек-подростков ,видимо, его семьи.

Он оказался психиатром и психологом в одном лице, и его задачей было понять, что мы за люди, не опасны ли для себя и окружающих, нет ли у нас скрытых «тараканов», которые могут вылезти в самый неподходящий момент.

Со мной он говорил особенно долго. Оказалось, Пётр Фёдорович, когда впервые «заглянул» в мою голову, увидел там не только меня, Лену-подростка, но и кого-то ещё. Кого-то взрослого, опытного, с холодным, расчётливым взглядом, склонностью к точным наукам, особенно к математике и странным именем, Елена Викторовна. Полковник принял это за раздвоение личности, за субличность, которая сформировалась у меня в результате стресса или потрясения.

Виктор Семёнович мягко, осторожно пытался нащупать контакт с этой «второй Леной». Он задавал вопросы, делал паузы, вслушивался в мои ответы, иногда просил расслабиться и «позволить ей говорить».Но я быстро поняла, что к чему. И однажды, когда мы остались наедине, я решила прояснить ситуацию.

— Виктор Семёнович, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я знаю, что вы ищете. Той субличности, о которой вы думаете, не существует. Елена Викторовна, это не раздвоение личности. Это… защита. Она появилась, когда у меня пробудился дар. Это как броня, как второй слой кожи. Она не живёт отдельно от меня, она — это я, только старше, опытнее, собраннее. Когда мне страшно или трудно, я могу… переключиться. Стать ею. И тогда всё становится проще. Я не схожу с ума, я просто защищаюсь.

Он слушал внимательно, не перебивая. Потом долго молчал, что-то записывая в блокнот.

— Ты можешь призвать её по желанию? — спросил он наконец.

— Могу, — ответила я. И, чуть подумав, добавила: — Хотите, покажу?

Он кивнул. Я закрыла глаза на секунду, сделала глубокий вдох и позволила себе старой, педагогу Елене Викторовне, 68 лет, выйти вперёд. Когда я открыла глаза, в них, наверное, было что-то другое, потому что Виктор Семёнович слегка отшатнулся. Но тут же взял себя в руки.

— Здравствуйте, — сказала я голосом, в котором появились новые, более низкие ноты умудренного жизненным опытом человека.

— Здравствуйте, Елена Викторовна, — ответил он осторожно.

— Не бойтесь, — усмехнулась я. — Я не кусаюсь. Я просто здесь, чтобы Лена не сломалась под грузом всего, что на неё свалилось. Мы — одно целое. Просто я та часть, которая умеет держать удар.

Мы поговорили ещё минут двадцать. О даре, о страхах, о будущем. Потом я "позволила" Лене вернуться, и мы попрощались. Последующие тесты показали, что никакой патологии у меня нет. «Субличность» оказалась не болезнью, а уникальным защитным механизмом, который, по мнению Виктора Семёновича, только помогал мне адаптироваться. Меня оставили в покое. Елена Викторовна осталась со мной, но теперь это было не тайной, а нашей общей силой.

С Игорем всё оказалось проще. У него не было никаких раздвоений, только природная, абсолютная нечитаемость. Виктор Семёнович долго бился, пытаясь понять природу этого феномена, но в конце концов развёл руками и записал в отчёте: «Объект демонстрирует врождённую ментальную защиту неясной этиологии. Рекомендовано дальнейшее наблюдение».

***

Среда. Кабинет Александра Петровича.

Александр Петрович, тот самый второй оперативник, что оказался ещё и гипнотизёром. Не с эстрады, не с телеэкрана, а самым настоящим, рабочим. Его задачей было проверить пределы нашего ментального воздействия и защиты.

Сначала взялись за меня.

— Лена, сядь удобно, расслабься, — сказал он, усаживая меня в мягкое кресло с высокой спинкой. В руках у него были часы на цепочке — старомодные, тяжёлые. — Смотри на маятник. Не отводи взгляд.

Я послушно смотрела. Часы раскачивались перед глазами — туда-сюда, туда-сюда. Александр Петрович говорил что-то монотонным, усыпляющим голосом про сон, про лёгкость в веках, про желание закрыть глаза. Я чувствовала, как меня начинает клонить в сон, как тяжелеют веки, как мир вокруг становится ватным.

А потом я услышала голос Елены Викторовны, свой же, но взрослый голос, у себя в голове: «Не смей. Не поддавайся. Ты сильнее».

Я встрепенулась, мотнула головой, прогоняя дурманящее оцепенение.

— Не выходит, — констатировал Александр Петрович без особого удивления. — Ладно, попробуем по-другому.

Он щёлкнул пальцами, и вдруг комната исчезла. Я стояла посреди какого-то помещения, которого не было еще мгновение назад, светлого, с высокими окнами, с пальмами в кадках. В углу сидела огромная рыжая кошка и смотрела на меня зелёными глазищами.

— Погладь кошку, Лена, — раздался голос откуда-то сверху.

Я протянула руку, провела ладонью по пушистой шерсти. Кошка замурлыкала, потёрлась о ногу. Всё было так реально, так осязаемо, что я почти поверила.

«Остановись», — снова пришла мысль от Елены Викторовны.

Я отдёрнула руку, зажмурилась, открыла глаза, и снова оказалась в кабинете. Никакой кошки. Никаких пальм. Только Александр Петрович, сидящий напротив с лёгкой усмешкой.

— Хорошо, — сказал он. — Но ты почти попалась. Сознание улавливало морок, потому что ты этого уже ожидала, но тело поддавалось . Будем тренировать.

Потом были бананы, которые я упорно чистила над воображаемой тарелкой , потому что Александр Петрович внушил мне, что это необходимо. И стена, в которую я чуть не врезалась, пытаясь пройти в дверь, которой не существовало. И ещё десяток мороков, иллюзий, внушений. Я боролась, я проигрывала, я побеждала, я снова проигрывала. Елена Викторовна помогала, подсказывала, но иногда и её пробивало, слишком сильным был гипнотизёр.

С Игорем было совсем по-другому.

Александр Петрович усадил его в то же кресло, начал раскачивать часы. Игорь смотрел на них спокойно, без всякого выражения. Прошло пять минут, десять. Часы раскачивались, голос гипнотизёра лился монотонным ручьём.

Игорь сидел с абсолютно ясными глазами и смотрел на Александра Петровича, как на занудного лектора, которого слушаешь из вежливости.

— Странно, — пробормотал тот. — Попробуем иначе.

Он щёлкнул пальцами, создавая морок. Игорь моргнул. И всё. Морок исчез, даже не успев оформиться. Александр Петрович попытался снова , и все та же история. Игорь сидел, невозмутимый как скала, и ни одна тень сомнения или замешательства не коснулась его лица.

— Не берёт, — констатировал гипнотизёр, вытирая пот со лба. — Совсем не берёт. Ты вообще что-нибудь чувствуешь, когда я пытаюсь на тебя воздействовать?

— Чувствую, — пожал плечами Игорь. — Какое-то шевеление на периферии. Как будто ветерок. Но внутри пусто. Я просто знаю, что это не по-настоящему. И всё.

Пётр Фёдорович, который наблюдал за тренировкой через стекло. Мы уже позже узнали, что стена в кабинете была зеркальной с одной стороны, довольно потирал руки.

— Золото, а не парень, — услышала я его голос из динамика. — Природный блокиратор. С ним никакой гипноз не сработает. Александр Петрович, продолжайте тренировки, но основную ставку делайте на Лену. Её надо учить защищаться, а его — использовать как живой щит. После гипноза мы переходили в другой кабинет, где нас ждал невысокий мужчина с добрым лицом и руками, которые постоянно что-то показывали. Он был сурдопереводчиком, и его задача была обучить нас языку жестов.

— Вы даже не представляете, сколько раз это нас выручало, — пояснил Пётр Фёдорович, когда мы впервые вошли в этот кабинет. — Ситуации бывают разные. Иногда нужно молчать, но передать информацию жизненно необходимо. Телепатия работает не всегда, техника и приборы могут подвести, а жесты всегда с тобой. Язык глухонемых, это не только для общения с теми, кто не слышит. Это универсальный инструмент разведчика. Мы начали изучать алфавит, потом простые слова, потом целые фразы. Пальцы путались, руки уставали, но учитель был терпелив и настойчив. Через месяц мы уже могли объясниться на базовом уровне. Через два поддерживать несложный диалог. Игорю это давалось легче, наверное потому что у него была природная координация и способность к точным движениям. Я же постоянно сбивалась, путала жесты, злилась на себя. ***

Пятница. Спортзал.

Пятница была днём физических нагрузок. В подвале здания оказался оборудованный спортзал, не очень большой, но с самым необходимым: маты, груши, тренажёры, зеркальная стена. Здесь нами занялись двое инструкторов, бывшие военные, сухие, подтянутые, с лицами, не выражающими лишних эмоций. С Игорем работали серьёзно. Его учили рукопашному бою, приёмам самообороны, работе с холодным оружием. Он схватывал на лету, тело слушалось его беспрекословно, и уже через несколько тренировок инструкторы начали довольно кивать.

— Хороший парень, — услышала я как-то их разговор. — Реакция отличная, координация врождённая. Из него выйдет толк.

Со мной было сложнее. Я никогда не была спортивной, физкультуру в школе терпела, но не любила. Моим оружием всегда была голова, а не мышцы. Но здесь мне объяснили: голова головой, а если на тебя нападут, думать будет некогда. Нужно уметь защитить себя хотя бы первые несколько секунд,пока подоспеет помощь, пока Игорь или кто- то из команды вмешается, пока сработает сигнал тревоги.

Меня учили простым, но эффективным вещам: как вырваться из захвата, как ударить так, чтобы противник отшатнулся, как упасть, не разбив голову, как использовать подручные средства защиты, которые всегда под рукой, такие как: ключи, ручку, сумку. Инструкторы были терпеливы, но требовательны. Я падала, вставала, снова падала, снова вставала. Тело болело, мышцы ныли, но Елена Викторовна внутри меня только усмехалась и уговаривала продолжать.

— Ты должна уметь продержаться минуту, — говорил инструктор. — Всего минуту. За минуту Игорь или кто-то из наших успеет подойти. Если не научишься, считай, что ты выбывший в первой же серьёзной переделке, и это может повести всю команду.

А я этого не хотела. Нужно было играть по их правилам. Ведь я знала, что скоро наступят времена, когда правила игры поменяются.

Глава 42. Жизнь и учеба

И я училась. Сквозь боль, слёзы, усталость. Потому что выбора не было.

А ещё нам вменили обязательные пробежки. Каждый день, кроме воскресенья. Утром или вечером, на наш на выбор. Мы с Игорем переглянулись и единогласно решили: вечером.

Во-первых, утром мы и так еле вставали в школу. Во-вторых, вечерние пробежки давали нам то, чего мы были лишены в остальное время,возможность побыть вдвоём, без присмотра, без чужих глаз.

Мы бегали в парке недалеко от дома. Там были старые липы, кривые дорожки, почти всегда пустынно. В семь вечера, когда начинались смеркаться, фонари зажигались неохотно, и мы могли бежать рядом, касаясь друг друга локтями, иногда перехватываясь за руки, когда никто не видел.

Сначала мы просто бегали. Потом начали разговаривать. О том, что было днём, о тренировках, о странных снах, которые снились мне после гипноза, о том, как сильно скучаем по нормальной жизни, которой у нас больше никогда не будет.

— Ты не жалеешь? — спросил как-то Игорь, когда мы остановились перевести дух у старого дуба.

— О чём?

— О том, что согласилась. Что мы теперь часть всего этого.

Я посмотрела на него. В полумраке его глаза блестели, как у волка, и я вспомнила, как он смотрел на меня тогда, в камере, сквозь стекло с решёткой.

— Нет, — ответила я честно. — Не жалею. У нас не было выбора. А если бы и был… я бы всё равно выбрала быть с тобой. Где угодно. Хоть здесь, хоть в тюрьме, хоть на Луне.

Он улыбнулся,той редкой, тёплой улыбкой, которая предназначалась только мне. Потом наклонился и поцеловал осторожно, стараясь не задеть разбитую губу, которая уже почти зажила.

— Я тоже, — прошептал он. — Я тоже.

Мы побежали дальше. Впереди была ещё полпути, тёмный парк, редкие прохожие и целая вечность, которую нам предстояло прожить вместе.

Так проходили наши дни. Понедельник — психолог и гипноз. Среда — профессор и развитие дара. Пятница — спорт и усталость. А между ними школа, уроки, домашние задания, которые мы делали наскоро, чтобы успеть на метро, и вечерние пробежки, которые стали для нас островком свободы среди океана секретности и дисциплины.

Мы менялись. Мы взрослели. Мы учились быть не просто Леной и Игорем, а командой, частью системы, винтиками в огромной машине, название которой мы до конца не понимали, но уже начинали чувствовать.

И впереди было ещё много всего. Тренировки, испытания, настоящие задания. Но пока мы просто бежали по вечернему парку, держась за руки, и верили, что справимся со всем, что нас ждёт.

День сменялся днем, и наша жизнь вошла в странную, но уже привычную колею. Школа — Контора — дом — вечерние пробежки. Этот ритм подчинил себе всё, вытеснив прежние заботы и страхи. Мы почти перестали бояться ,во всяком случае, того старого, липкого страха перед неизвестностью, который преследовал нас после истории с Зигзагом. Теперь страх стал другим: профессиональным, холодным, сконцентрированным на задачах и нормативах. Боишься не того, что тебя убьют, а того, что не сдашь зачёт по ментальной защите или провалишь норматив по физподготовке.

Наши успехи в Конторе были неровными — как американские горки. То взлёт, то падение, то снова взлёт.

Понедельники: битвы с гипнозом

Александр Петрович оказался не просто гипнотизёром, а настоящим виртуозом своего дела. Каждую неделю он придумывал для меня новые испытания, новые мороки, новые способы пробраться в моё сознание. Иногда у него получалось. Иногда — нет.

— Сегодня будем работать с эмоциональными якорями, — объявил он в один из понедельников. — Лена, я буду вызывать у тебя сильные чувства: страх, радость, гнев, любовь. Твоя задача, не провалиться в них, а наблюдать со стороны. Как будто ты смотришь кино про себя.

Он щёлкнул пальцами, и я вдруг оказалась в своей комнате, в детстве, не Лены Соколовой, а именно меня. Мне было лет пять, я сидела на ковре и играла в куклы. В комнату вошла мама, молодая, красивая, с улыбкой. Она протягивала мне что-то, кажется, шоколадку. Я почувствовала такой прилив счастья, такой знакомый, тёплый, забытый восторг, что слёзы навернулись на глаза.

«Это морок, — зазвучал в голове голос. — Не поддавайся. Это просто воспоминание. Оно не настоящее».

Я сглотнула, заставила себя отстраниться. Картинка поблекла, мама исчезла, комната растаяла. Я снова сидела в кресле, напротив Александра Петровича.

— Хорошо, — кивнул он. — Засёк время ,три минуты и вышла. В прошлый раз было пять. Прогресс.

Потом был страх. Меня заставили пережить тот момент в камере, когда я увидела Игоря в наручниках, с разбитым лицом. Сердце заколотилось, дыхание перехватило, я снова почувствовала ту ледяную волну отчаяния.

«Дыши. Считай про себя. Раз, два, три, четыре…»

Я считала, заставляя лёгкие работать ровно. Страх отступил, но не исчез совсем, он остался где-то на периферии, как напоминание.

— Четыре с половиной минуты, — констатировал гипнотизёр. — Отлично. Раньше ты на страхе ломалась за минуту.

— Я тренируюсь, — выдохнула я.

— Вижу. Продолжай в том же духе.

С Игорем в эти дни было проще. Он сидел в соседнем кресле и просто… ничего не чувствовал. Александр Петрович пробовал на нём все методы, классический гипноз, эриксоновский, НЛП, даже какие-то восточные техники, о которых я ничего не знала. Игорь оставался невозмутим, как скала. Максимум, на что реагировал, это попытки вызвать головокружение или ощущение, что «что-то не так» и то в легкой форме.

— Уникальный случай, — вздыхал Александр Петрович, вытирая пот со лба. — Я за тридцать лет практики такого не встречал. Он вообще не берёт гипноз. Ни в каком виде. Даже под наркозом, наверное, будет в сознании.

— Это хорошо? — спрашивал Игорь.

— Для нас — бесценно. Для тебя, иногда тяжело. Представь, что ты никогда не сможешь расслабиться по-настоящему, отключить голову. Даже во сне твой мозг работает на полную катушку.

Игорь пожимал плечами. Он не знал другой жизни. Он привык.

Среды: уроки Анны Борисовны

Анна Борисовна Золотарёва оказалась женщиной старой закалки, то есть из тех профессоров, что помнят ещё довоенные времена, цитируют наизусть Павлова и Сеченова и требуют от учеников железной дисциплины. Ей было под семьдесят, но держалась она прямо, говорила чётко, а взгляд её серых, чуть навыкате глаз пронизывал насквозь.

— Итак, молодые люди, — начала она на первом занятии, поправляя очки на цепочке. — Я ознакомилась с вашими личными делами и результатами первичных тестов. Должна сказать, вы, материал необычный. Лена, ваш дар редчайший случай спонтанной телепатии, обострённой до предела. Игорь, ваша ментальная защита, вообще феномен, не имеющий аналогов в известной мне литературе. Но, — она подняла длинный, узловатый палец, — дар без развития, это просто случайность, аномалия. Наша задача, превратить аномалию в инструмент.

Первые недели она просто тестировала нас, пытаясь понять пределы наших возможностей. Со мной было проще: мы выяснили, что я могу читать мысли на расстоянии до десяти метров в тихой обстановке, до трёх, в шумной. Что я могу различать «голоса» в толпе, вычленять нужный из десятков других. Что я могу, сосредоточившись, передать простую мысль другому человеку, но только если он открыт и готов принять.

С Игорем было сложнее. Как измерить то, чего нет? Как понять, где предел защиты, если её вообще невозможно пробить? Анна Борисовна мучила его неделями, подключая аппаратуру, снимая энцефалограммы, пытаясь вызвать хотя бы слабый отклик. Всё было бесполезно.

— Ваш мозг, молодой человек, — сказала она наконец, — работает как глушитель. Любой внешний сигнал, любой ментальный импульс просто гаснет, не доходя до коры. Это не защита, это… структура. Вы таким родились. Это ваш дар.

— А что я могу делать? — спросил Игорь. — Кроме как не поддаваться гипнозу?

— Защищать других, — ответила она. — Если вы находитесь рядом с человеком, вы создаёте вокруг него поле, в котором ментальное воздействие ослабевает. Чем ближе, тем сильнее. Лена, например, в вашем присутствии читает мысли хуже, но и её собственные мысли хуже читаются. Вы для неё, и помеха, и защита одновременно.

Мы переглянулись. Это объясняло многое, и то, почему я никогда не могла прочитать Игоря до конца, и то, почему рядом с ним мне всегда было спокойнее.

Дальше началась настоящая учёба. Анна Борисовна гоняла нас по теории: устройство мозга, физиология высшей нервной деятельности, психотипы, методы ментального воздействия, история изучения паранормальных явлений в СССР и за рубежом. Мы конспектировали, сдавали зачёты, писали рефераты. Я чувствовала себя как на мехмате, только вместо интегралов были синапсы и нейромедиаторы.

Практические занятия были интереснее. Я училась «нырять» в чужие мысли, не оставляя следов. Училась отличать правду от лжи по микровыражениям лица и едва уловимым изменениям в мысленном потоке. Училась передавать образы на расстояние, сначала Игорю , потом Наташе, потом Андрею,с ним был настоящий прорыв.

— Ты посылаешь мне картинку, — сказал он однажды, потирая виски. — Это как эхо. Слабое, но разборчивое. Если тренироваться, можно будет передавать информацию без слов.

Игорь в это время учился концентрировать свою защиту. Анна Борисовна поставила эксперимент: она попросила меня читать мысли Наташи, а Игоря встать между нами. Когда он был рядом, я с трудом улавливала отдельные слова. Когда он сосредотачивался, закрывал глаза и «посылал» защиту, мысли Наташи исчезали совсем, я слышала только тишину.

— Работает, — довольно кивнула профессорша. — Игорь, вы можете быть живым щитом. В прямом смысле.

Пятницы: спорт и выносливость

Спортивные тренировки становились всё интенсивнее. Игорь уже не просто учился приёмам, он спарринговал с инструкторами, и иногда они его хвалили. Он стал быстрее, резче, увереннее. Движения, раньше немного угловатые, обрели плавность и точность. Иногда, глядя на него во время тренировки, я ловила себя на мысли, что вижу совсем другого человека, не того мальчишку, с которым познакомилась в начале года, а мужчину, бойца, защитника.

Мои успехи были скромнее, но я тоже прогрессировала. Я научилась падать, не разбиваясь. Научилась вырываться из захватов. Научилась бить, коротко, резко, в уязвимые места. Один раз на тренировке я случайно попала инструктору в пах, он велел бить изо всех сил, я и била. Он согнулся пополам, а я стояла, испуганная, не зная, что делать. Потом он выпрямился, вытер пот со лба и сказал:

— Молодец. Так и надо. Только в реальном бою не останавливайся, добивай.

Я кивнула, чувствуя, как колотится сердце.

— Выносливость, — говорил другой инструктор, гоняя нас по кругу. — Выносливость, это главное. Если ты устал, ты мёртв. Если у тебя дрожат руки, ты не попадёшь. Если сбилось дыхание, ты не убежишь. Тренируйте выносливость.

Мы тренировали. Бегали, прыгали, отжимались, качали пресс. Я ненавидела эти моменты — когда лёгкие горят, мышцы ноют, а инструктор кричит: «Ещё! Быстрее! Не останавливаться!» — но я терпела. Потому что знала: это нужно. Потому что Елена Викторовна внутри меня не позволяла сдаться.

Вечерние пробежки

Наши пробежки в парке стали ритуалом. Мы бегали каждый вечер, кроме воскресенья, по одному и тому же маршруту, три километра вокруг старого пруда. Сначала быстро, потом медленнее, потом снова быстро. Мы научились дышать в такт, двигаться синхронно, почти не разговаривая.

Иногда мы останавливались у старого дуба, садились на траву ,если было сухо, или на лавочку ,если сыро, и просто молчали, глядя на воду. В эти моменты я чувствовала покой , редкий, драгоценный покой, которого нам так не хватало в остальное время.

— Знаешь, о чём я думаю, когда бегу? — спросил как-то Игорь.

— О чём?

— О том, что мы всё равно свободны. Несмотря ни на что. Вот здесь, сейчас, в эту минуту мы принадлежим только себе.

Я прижалась к его плечу. Он был прав. Контора, тренировки, задания, всё это было нашей жизнью, но не всей жизнью. Было ещё мы. Было ещё наше.

— Я люблю тебя, — сказала я просто.

— Я знаю, — ответил он. — Я тоже.

И мы побежали дальше, потому что завтра был новый день, новые испытания, новая жизнь. Но этот вечер остался с нами.

Странно, но наши родители, кажется, были счастливы. Мы боялись, что они заметят изменения: синяки, усталость, вечные отлучки, но Пётр Фёдорович оказался прав: легенда работала безотказно. — Леночка, ты у нас такая умница! — сияла мама, когда я в очередной раз «возвращалась с подготовкой к олимпиаде». — Спецкурсы для одарённых детей! Кто бы мог подумать! Наша девочка!

— Папа тобой гордится, — добавляла она. — Говорит, вся в него. Он тоже в школе отличником был, только курсов таких не было.

Я улыбалась, обнимала её и чувствовала укол вины. Она не знала правды. Она никогда не узнает. Для неё я навсегда останусь просто Леной. Не агентом, не телепатом, не частью секретной программы.

Родители Игоря тоже радовались. Его отец, суровый офицер, впервые за долгое время похлопал сына по плечу и сказал: «Молодец. Не подведи». Для него это было высшей похвалой. Мать Игоря пекла пироги, когда мы приходили, и смотрела на нас с умилением.

— Такие молодые, а уже такие серьёзные, — вздыхала она. — Всё учитесь, всё бегаете. Хоть бы погуляли когда.

— Мы гуляем, мам, — отвечал Игорь. — В парке, по вечерам.

— Ну-ну, — качала она головой, но в глазах её светилась гордость.

Иногда мне казалось, что мы живём двойной жизнью, как шпионы в старом кино. Одна жизнь для школы и родителей, с олимпиадами и спецкурсами. Другая, для Конторы, с гипнозом и ментальной защитой. И только вечерние пробежки были настоящими, нашими, без масок и легенд.

В середине мая, когда до выпускных экзаменов оставалось меньше месяца, Пётр Фёдорович вызвал нас к себе в кабинет. Мы сидели напротив, как тогда, в первый раз, но теперь уже не боялись. Привыкли.

— Ну что, ребята, — сказал он, откидываясь в кресле. — Экзамены на носу. Куда поступаете?

Я удивилась вопросу. Неужели он не знает? В его папках, наверное, была вся наша жизнь.

— Я в МГУ хотела на психфак, — ответила я осторожно. — Но после всего… я не знаю, получится ли. Поступление, экзамены, конкурс. Мы столько времени пропустили.

Пётр Фёдорович посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись.

— Лена, — сказал он твёрдо. — Я вижу тебя насквозь. Не мысли ,я их не читаю без разрешения, а твой потенциал. Ты прирождённый психолог. Твой дар, твоя способность понимать людей, твоя вторая сущность, всё это делает тебя идеальным кандидатом на психфак. Ты любишь людей. Признайся.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Он был прав. Я действительно любила понимать, что движет людьми, почему они поступают так, а не иначе. Мехмат я выбрала потому, что это было престижно, потому что так хотели родители, потому что я хорошо считала. Но душа… душа лежала к другому.

— Я… я никогда не думала об этом, — призналась я.

— Я тебе скажу прямо, — сказал он. — У тебя есть время до подачи документов. Если ты выберешь психфак, мы сможем тебе помочь. У нас там свои люди, свои программы. Ты сможешь учиться и работать одновременно. Совмещать теорию с практикой. Это идеальный вариант для таких, как ты.

— А если я провалю экзамены? — спросила я тихо. — Конкурс же огромный.

Пётр Фёдорович усмехнулся.

— Лена, ты не провалишь. Во-первых, ты умная девочка и готовилась. Во-вторых, у нас есть договорённости с приёмной комиссией. Не думай, что мы пустим такое дело на самотёк. Ты поступишь. И Игорь поступит, куда захочет. В Бауманку, в МАИ, куда угодно. Мы решим.

Я посмотрела на Игоря. Он пожал плечами, мол, решай сама, я поддержу.

— Я подумаю, — сказала я.

— Думай. Но недолго. Время поджимает.

Глава 43. Часть команды

Прошла третья неделя с того дня, как мы подписали документы и стали частью команды. Недели странной, двойной жизни: утром ,школа, первые уроки, где мы старательно изображали обычных учеников, готовящихся к экзаменам; после обеда ,поездки на Автозаводскую, в тот самый неприметный институт с табличкой ЖКХ, где нас ждали тренировки, лекции и бесконечные тесты.

Анна Борисовна оказалась суровой, но справедливой наставницей. Она гоняла нас без жалости, заставляя меня часами тренироваться на разных "объектах", сотрудниках, которые добровольно подставлялись под моё ментальное сканирование, а Игоря ,пытаться осознанно контролировать свою защиту. Получалось пока плохо, но прогресс был.

Я вспоминала наш первый день тренировок, и меня до сих пор бросало в дрожь от этих воспоминаний. Анна Борисовна усадила меня в кресло, напротив посадила незнакомого мужчину, оперативника, как потом оказалось, и сказала: «Читай». Я смотрела на него, пыталась сосредоточиться, но в голове был только шум обрывки мыслей о предстоящем ужине, о больной спине, о том, что «экспериментаторша какая-то молоденькая, не то что прошлая, та тётка лет пятидесяти была». Я мало что могла вычленить у специально обученных этому людей, и Анна Борисовна только вздыхала и качала головой. «Слабо, Лена, слабо. Ты можешь лучше». А я сидела и чувствовала себя полной бездарностью. Игорь потом утешал меня, говорил, что всему нужно время, но я всё равно переживала.

И вот в пятницу, ближе к вечеру, нас срочно вызвали к Петру Фёдоровичу.

— Заходите, — раздался его голос из-за двери в ответ на наш стук.

Мы вошли. Кабинет полковника выглядел обычно, те же панели на стенах, тот же массивный стол, та же карта с флажками. Но сам Пётр Фёдорович… таким мы его ещё не видели.

Он сидел в кресле, но не откинувшись на спинку, как обычно, а напряжённо подавшись вперёд, опираясь локтями о стол. На лице было едва сдерживаемое возбуждение, которое он тщетно пытался скрыть за маской спокойствия. Глаза блестели, пальцы нервно барабанили по столешнице. Перед ним лежала раскрытая папка с какими-то документами и несколько фотографий.

— Садитесь, — сказал он коротко, кивнув на стулья.

Мы сели. Я почувствовала, как Игорь рядом со мной напрягся, он всегда остро реагировал на изменения в обстановке. Я вспомнила, как в первые дни после того, как нас «завербовали», Игорь не мог спать по ночам. Сначала он мне ничего не рассказывал, но я чувствовала, что с ним что-то происходит. Я чувствовала его напряжение даже сквозь его ментальную стену. Только когда я брала его за руку, он немного расслаблялся. «Не могу привыкнуть, — сказал он однажды. — Что мы теперь часть этого всего». Я тоже не могла. Каждое утро просыпалась с мыслью: «Господи! Что мы делаем?» И только присутствие Игоря рядом успокаивало, давало силы вставать и идти дальше.

Я тоже внутренне подобралась. Что-то происходило. Что-то важное.

Пётр Фёдорович помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом поднял на нас глаза, и я увидела в них не просто возбуждение, а что-то похожее на азарт охотника, который наконец-то настиг добычу.

— Ребята, — начал он негромко, но очень весомо. — У вас сейчас есть уникальная возможность. Не только послужить родине ,это само собой, но и доказать, что вы вправе находиться в нашей команде. Что наш выбор был правильным.

Он сделал паузу, давая нам осознать важность момента. Мы с Игорем переглянулись. Я чувствовала, как участился пульс. В голове мелькнуло: а что, если мы не справимся?

— Слушайте задачу, — продолжил Пётр Фёдорович. — В ходе операции, которую мы разрабатывали больше года, был захвачен вражеский агент. Особо ценный экземпляр. Работал под глубоким прикрытием, имел доступ к информации высшего уровня, не гнушался устранять людей, которые мешали. Мы вышли на него случайно, но чисто. Взяли с поличным.

Он вытащил из папки фотографию и протянул нам. На снимке был мужчина лет сорока пяти, с невыразительным, обычным лицом. Таких тысячи на улицах любого города. Ничего особенного, короткая стрижка, карие глаза, никаких примет. Идеальный разведчик.

Я смотрела на эту фотографию и думала: у него, наверное, тоже есть семья. Может, жена, дети. Они не знают, кто он на самом деле. Для них он обычный муж и отец. А он убийца, как сказал Пётр Фёдорович. На его руках кровь наших людей. И всё равно внутри шевельнулось что-то похожее на жалость. Я отогнала это чувство. Сейчас не время для сантиментов.

— Его имя сейчас не важно, — сказал Пётр Фёдорович. — Важно другое. Когда он понял, что раскрыт, он попытался оказать сопротивление. Сопротивлялся до конца.

Он вытащил вторую фотографию. Та же клиника, те же стены, но теперь на снимке была палата, и в ней — тот же человек, только в больничной койке, опутанный трубками и проводами, в бинтах. Лицо бледное, без сознания.

— Сейчас он в больнице. В очень тяжёлом состоянии. Может и умереть в любую минуту. Врачи делают что могут, но гарантий никаких.

Пётр Фёдорович откинулся на спинку кресла и посмотрел на нас в упор.

— А теперь самое главное. Этот человек не просто агент. Он курьер. Перед тем, как его взяли, он успел спрятать микроплёнку. Где именно, знает только он. Информация на этой плёнке государственная тайна высшего уровня. Если она попадёт в руки его кураторов, мы потеряем не просто операцию мы потеряем годы работы, десятки жизней, возможно, изменится баланс сил в некоторых регионах.

Он снова подался вперёд.

— Почему его держат живым? Есть две причины. Первая, идут переговоры с ЦРУ об обмене. Они хотят его обратно, мы хотим кое-кого из наших. Но если он умрёт до обмена, мы останемся ни с чем. Вторая причина — плёнка. Мы должны найти её до того, как его заберут свои, которые уже на подходе, или он сам отдаст концы.

Игорь нахмурился.

— А почему мы? — спросил он прямо. — У вас же есть Андрей. Он может читать мысли на расстоянии.

— Не может, — жёстко ответил Пётр Фёдорович. — Во-первых, на такое расстояние Андрей не сможет прочесть мысли. А во-вторых ближе ему не проникнуть. Больницу пасут. И пасут не только наши, но и те, кто хочет его смерти. Подходы перекрыты, каждый шаг контролируется. Любой посторонний будет замечен и либо задержан, либо ликвидирован на месте. Андрей — ценный кадр, мы не можем им рисковать.

Я вспомнила, как Андрей предупредил меня в метро. Его голос в моей голове — отчаянный, виноватый: «Лена, тебя ищут. Прости!» Он рисковал собой тогда. Ради меня. Теперь я должна сделать что-то для них, для этой команды, которая приняла нас, несмотря ни на что.

Он перевёл взгляд на меня.

— А ты, Лена, другое дело. Ты никому не известна. Твоего лица нет в базах. Твои способности — уникальны и со временем ты можешь перерасти Андрея в навыках. Ты должна туда проникнуть и достать информацию.

У меня пересохло во рту. Проникнуть в мысли человека, который при смерти? Который балансирует на грани? Я никогда этого не делала. Я вообще не знала, возможно ли это.

В голове всплыл случай, который произошел со мной еще зимой: мы с бабушкой в больнице, она лежит после операции, ещё под наркозом. Я сижу рядом, держу её за руку, и вдруг слышу ,не слова, а образы. Бабушка видит себя молодой, на танцах, в красивом платье, с дедушкой, которого я никогда не знала. Она кружится в вальсе, смеётся, и этот смех звучит у меня в голове так отчётливо, будто я сама там стою. Я тогда испугалась, отдёрнула руку, и образы исчезли. А потом забыла, задвинула глубоко, потому что началась череда событий, вытеснившие из памяти этот эпизод. Только сейчас, сидя в кабинете Петра Фёдоровича, я поняла: это был тот раз, когда я прочитала мысли человека без сознания. Значит, я могу. Значит, во мне это есть.

— А я? — подал голос Игорь. В его тоне не было вопроса, скорее требование.

Пётр Фёдорович посмотрел на него с одобрением.

— А ты, Игорь, идёшь с ней. Во-первых, это может вызвать меньше подозрений, молодые люди, студенты, может, пришли к родственнику. Во-вторых, твоя защита. Если там окажется кто-то с ментальными способностями ,а они вполне могут быть, ты прикроешь Лену, запутаешь их. Сам того не зная, но прикроешь.

Он вытащил из папки ещё один лист. Схему.

— Вот план больницы. Палата на третьем этаже, в отдельном крыле. Охрана — двое у входа в крыло, двое в холле этажа, двое у двери палаты. Все свои, наши. Но мы не можем просто так привести вас и запустить. Во-первых, это вызовет вопросы у тех, кто наблюдает со стороны. Во-вторых, у нас есть информация, что среди охраны могут быть «кроты». Так что действовать нужно скрытно.

Он поднял трубку телефона, набрал короткий номер.

— Александр Петрович, зайдите.

Через минуту в он вошел в кабинет. Коротко кивнул нам, и присел на свободный стул.

— Александр Петрович, — обратился к нему Пётр Фёдорович, — введи ребят в курс дела по внедрению.

Тот кивнул, подошёл к столу, развернул схему.

— Значит так. Максимум, что мы можем сделать — это обеспечить отвод глаз на входе. Я в этом специалист, гипнотизёр высокого уровня. Работаю на расстоянии, создам помехи восприятию. Охрана на входе будет видеть не вас, а просто пустой коридор. Эффект продлится минут двадцать, не больше. За это время вы должны проникнуть в крыло и войти в палату.

— А охрана у палаты? — спросил Игорь.

— Для них вы медперсонал, который пришёл делать процедуры. У вас будут халаты поверх одежды и маски. Входите, закрываете дверь. Дальше работа Лены. Сколько тебе нужно времени? — повернулся он ко мне.

Я растерянно пожала плечами.

— Я не знаю. Я никогда не пробовала читать мысли человека в коме. Может, минута, может, полчаса. Я не могу гарантировать.

Я вспомнила тренировки с Анной Борисовной. Она один раз предложила попробовать работать с «объектом» в состоянии глубокого расслабления, почти сна. Мы садились напротив друг друга, она вводила человека в транс, и я должна была проникать в его сознание, выуживать оттуда образы, слова, воспоминания. Иногда получалось, иногда нет. Но сон и кома ,это разные вещи. В коме я вообще не знаю, как все происходит. Сможет ли мой дар пробить эту защиту? Я не знала. И это незнание было самым страшным.

Пётр Фёдорович и Александр Петрович переглянулись.

— Двадцать минут максимум, — сказал оперативник. — Потом отвод глаз начнёт рассеиваться, и охрана увидит реальную картину. Ещё через пять поднимется тревога. Вам нужно уложиться.

Я почувствовала, как Игорь под столом сжал мою руку. Поддержка. Тепло. Сила. Его пальцы переплелись с моими, и я ощутила, как от него идёт та самая защита, о которой говорил Пётр Фёдорович. Невидимая, но ощутимая. Как будто тёплое одеяло укутывает меня со всех сторон.

— Мы справимся, — сказал он твёрдо. За нас обоих.

В его голосе была та же уверенность, что и тогда, в его комнате, когда он сказал: «Я буду искать тебя, даже если на это потребуется вся жизнь». Тогда эта уверенность спасла меня, не дала провалиться в отчаяние. Я стояла посреди его комнаты, раздавленная собственным решением уйти, а он смотрел на меня и говорил эти слова. И я поверила. Поверила, что мы действительно сможем всё преодолеть, если будем вместе. Спасёт и сейчас.

Пётр Фёдорович посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Другого ответа я от вас и не ждал. — Он поднялся, обошёл стол, остановился напротив нас. — Ребята, я понимаю, что это ваше первое задание. Понимаю, что страшно. Но поймите главное: если вы сделаете это, если достанете информацию, вы станете своими. Навсегда. Вас примут, вас будут ценить, вас будут защищать. Это ваш шанс доказать, что мы не зря рисковали, забирая вас из того дерьма.

Он помолчал, потом добавил тише:

— И ещё. Тот агент, что лежит в палате… он не просто враг. Он убийца. На его счету наши люди. Если он умрёт, унося тайну с собой, их смерть будет напрасной. Вы можете сделать так, чтобы они погибли не зря. Понимаете?

Я кивнула. Понимала. И от этого понимания внутри что-то перевернулось. Мы шли не просто на задание. Мы шли возвращать долг тем, кого никогда не знали. Тем, кто отдал жизни за эту страну, за нас, за наше будущее. И если я смогу помочь им, пусть даже после смерти, — значит, всё это не зря.

— Когда выезжаем? — спросил Игорь, поднимаясь.

Александр Петрович посмотрел на часы.

— Через час. Машина будет ждать у входа. Сейчас подготовка. Игорь, раз изучи план этажа, особенное внимание уделяйте всем выходам. Лена, с тобой сейчас поработает Анна Борисовна, она даст последние инструкции по работе с критическими состояниями.

Мы вышли из кабинета. В коридоре я остановилась, прислонилась к стене. Ноги дрожали, в висках стучало, перед глазами всё плыло. Игорь обнял меня, прижал к себе. Я уткнулась лицом в его плечо, вдохнула знакомый запах его одеколона, кожи, чего-то родного и надёжного.

— Страшно? — спросил он тихо.

— Очень, — призналась я. Голос дрожал, и я не могла это контролировать.

— Я рядом, — сказал он. — Всё время рядом. Что бы ни случилось.

Я подняла на него глаза. Его лицо — с ещё не до конца зажившим синяком под глазом, с разбитой губой, которая уже почти затянулась — было сосредоточенным и спокойным. В его глазах, в этих тёмно-серых, с серебристыми искорками, была сила, которая передавалась мне. Я смотрела в них и чувствовала, как страх отступает, как внутри зажигается что-то твёрдое, несгибаемое.

— Я знаю, — ответила я. — Пойдём.

Мы пошли по коридору в новую жизнь, в новое испытание, в первую настоящую операцию.

Анна Борисовна ждала нас в своей лаборатории. Она была, как всегда, подтянута и строга, в белом халате поверх строгого костюма, с очками на цепочке. Увидев нас, она жестом указала на кресла.

— Садитесь. Времени мало, так что слушайте внимательно.

Я села, Игорь остался стоять у стены, скрестив руки на груди. Анна Борисовна начала:

— Коматозное состояние, это особый режим работы мозга. Сознание отключено, но подсознание активно. Человек видит сны, переживает воспоминания, иногда даже борется за жизнь. Твоя задача, Лена, не пытаться прочитать мысли в привычном смысле. Их там не будет. Тебе нужно найти образы. Картинки. Места, лица, предметы. Микроплёнка это предмет. Она где-то спрятана. Ты должна увидеть это место.

— Как? — спросила я. — Как мне это сделать?

— Ты должна найти свой способ. Но вот мой совет, представь, что ты ныряешь в воду, — сказала она. — Глубоко, на самое дно. Там темно, холодно, страшно. Но ты должна плыть. Искать свет, искать образы. Если он прятал плёнку, это было важным моментом. Эмоционально значимым. Такие моменты оставляют след в подсознании. Найди этот след.

Она протянула мне маленький металлический шарик на цепочке.

— Это фокусёр. Поможет сконцентрироваться. Смотри на него, дыши ровно, не отвлекайся. У тебя будет максимум двадцать минут. Потом всё. Поняла?

Я кивнула, взяла шарик в руку. Он был холодным и тяжёлым.

Анна Борисовна повернулась к Игорю.

— А ты, молодой человек, будешь стоять, как выражаются в среде наших оперативных коллег, на стрёме. Если почувствуешь что-то неладное, головную боль, давление, чужое присутствие, сразу дай знак Лене. Твоя защита сработает автоматически, но лучше, если ты будешь на чеку.

— Понял, — коротко ответил Игорь.

Мы вышли от Анны Борисовны, переоделись в обычную одежду — джинсы, свитера, куртки. Поверх белые медицинские халаты, которые нам выдали. В карманах маски и шапочки. В руках планшеты с бумагами, для правдоподобия.

Час спустя мы сидели в чёрной «Волге», которая везла нас к больнице. За окнами мелькал вечерний город, зажглись фонари, люди спешили по домам. Обычная жизнь обычных людей. А мы ехали на встречу с человеком, который висел между жизнью и смертью, чтобы вытащить из его умирающего сознания тайну, от которой зависело многое.

Глава 44. В Больнице

Я смотрела в окно и вспоминала, как впервые почувствовала свой дар. Я тогда только очнулась в этом теле, и вдруг я услышала голос мамы, что меня тормошила и пыталась пробудить от обморока ,но не вслух, а внутри головы. А позже она думала о том, что у неё болит голова, что скоро получка, что дочь опять принесла двойку. Я тогда испугалась, зажала уши, но голос не исчезал. Он звучал внутри, чёткий и ясный, как будто она говорила прямо мне в ухо. Потом я привыкла. Научилась отключаться, ставить блоки, не слышать чужое. А теперь этот дар, единственное, что может спасти нас. И я должна использовать его на полную.

— О чём думаешь? — спросил Игорь, сжимая мою руку.

— О том, как всё странно устроено, — ответила я. — Ещё месяц назад я боялась, что нас посадят. А теперь мы едем спасать государственную тайну.

— Жизнь вообще странная штука, — усмехнулся он. — Особенно с тобой.

Я улыбнулась в ответ. Даже в такой момент он умудрялся шутить.

Машина остановилась у больничного парка, не доезжая до главного входа. Водитель, Виктор Семёнович,обернулся к нам.

— Дальше пешком. Вон там, через парк, служебный вход. Идите не спеша, не оглядывайтесь. Как только войдёте в двери, Александр Петрович начнёт работать. У вас двадцать минут. Ни секундой больше. Если через двадцать минут не выйдете,мы вас не ждём. Поняли?

— Поняли, — ответил Игорь.

Мы вышли из машины. Холодный ветер ударил в лицо, заставил поёжиться. Апрельский вечер был сырым и неуютным. Мы взялись за руки и пошли через парк. Под ногами хрустел гравий, где-то вдалеке лаяла собака, из окон больницы лился тёплый жёлтый свет.

— Всё будет хорошо, — сказал Игорь. — Ты сможешь. Я верю в тебя.

Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, на его сильные руки, на его глаза, те самые, тёмно-серые, с серебристыми искорками. В них была сила, которая передавалась мне.

— Мы сможем, — поправила я. И мы вошли в служебный вход больницы.

Мы уверенно шли к служебному входу, стараясь держаться естественно. Игорь сжимал мою руку, и это придавало сил. Под ногами хрустел гравий больничного парка, в воздухе пахло весной и ещё чем-то неуловимо больничным, лекарствами, хлоркой, стерильностью. Где-то вдалеке слышались звуки города, но здесь, на территории клиники, было тихо, только редкие машины проезжали по внутренним дорожкам.

Больничный парк оказался больше, чем я думала. Старые липы тянулись к небу голыми ещё ветвями, кое-где виднелись почки, весна только начиналась, и деревья стояли в том состоянии напряжённого ожидания, когда вот-вот, ещё немного, и они взорвутся зеленью. Под ногами хрустел гравий, перемешанный с прошлогодней листвой. Где-то слева виднелась детская площадка, пустые качели, горка, песочница, лавочки. Справа было еще несколько скамеек, на одной из которых дремал старик в соломенной шляпе, явно не по погоде. Редкие прохожие, женщины в халатах поверх одежды, мужчина с загипсованной рукой, девушка с букетом цветов, наверное, к подруге или родственнице ,шли по своим делам, не обращая на нас внимания.

Я чувствовала, как колотится сердце. Каждый прохожий казался подозрительным, каждый взгляд направленным на нас. Я ловила обрывки мыслей: «…который час?..», «…опять этот укол больно сделали…», «…сын должен привезти передачу…», «…интересно, что у них сегодня в столовой?..» — обычные, бытовые мысли обычных людей, которые понятия не имели, что сейчас здесь происходит нечто совсем другое.

До служебного входа оставалось метров, как вдруг я остановилась как вкопанная.Мысли.Они пришли неожиданно, резко, как удар под дых. Я не искала их, не пыталась сканировать пространство, они сами ворвались в моё сознание, потому что были, обращены лично ко мне, точнее обо мне. Чужие, липкие, профессиональные. Таких мыслей у обычных людей не бывает.

«…эти двое? Молодые, в халатах… не из персонала. Я всех здешних знаю. Странные. Надо проверить…»

«…опасен, не опасен? Лица незнакомые. Может, студенты? Практиканты? Но почему идут к служебному входу? Там только свои ходят, Интерны заходят не здесь…»

«…За руки держатся. Может, просто влюблённые, ищут место уединиться? Тут за углом есть подсобка… Но халаты… не похожи на наши. У наших халаты длиннее, и шапочки другие…интерны все-таки?... зачем..»

Я замерла, вцепившись в руку Игоря. Он почувствовал моё напряжение, остановился, вопросительно посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тревога. Он всегда чувствовал, когда что-то шло не так.

— Что случилось? — тихо спросил он.

Я быстро прижалась к нему, обняла за шею, делая вид, что мы просто остановились пообниматься. Его руки привычно легли мне на талию, но я чувствовала, как напряглись его мышцы, как закаменело его тело, он понял, что дело не в нежности. Со стороны это выглядело естественно, молодые люди: вечер, парк.

— Там двое, — прошептала я ему в плечо, почти не разжимая губ. — У входа. Сидят, курят. Вроде медбратья, в форме. Но они сканируют каждого, кто проходит. Профессионально. Ощупывают взглядом. Опасен — не опасен. Они уже нас заметили.

Игорь чуть повернул голову, краем глаза пытаясь рассмотреть вход. Я чувствовала, как бьётся его сердце, ровно, спокойно, как у человека, который уже давно привык к опасности. Ритмичные удары отдавались в мою грудь, и это успокаивало.

— Что будем делать? — спросил он.

Я прислушалась к мыслям тех двоих. Они уже успокаивались, теряли к нам интерес.

«…обжимаются. Точно студенты. Нашли время и место… Хотя место удобное, никто не ходит…»

«…ладно, пусть. Не наши, но и не опасные. Просто дети. Пусть тискаются, нам-то что…»

«…интересно, она симпатичная? за пацаном не разглядеть…»

«…да брось, работай давай. Начальство узнает, что мы тут в игры играем, мало не покажется…»

Я выдохнула. Напряжение чуть отпустило.

— Всё, — сказала я. — Они подумали, что мы интерны, которые прибежали сюда пообжиматься. Потеряли интерес. Но если мы пойдём через служебный вход, они нас запомнят. А если потом начнут проверять, выяснится, что таких интернов тут не было. Риск. И потом, у них там явно не только игра, они на посту, хоть и расслабились. Могут доложить.

Игорь кивнул, не отпуская меня. Его руки всё ещё лежали на моей талии, и я чувствовала себя защищённой, даже несмотря на всю опасность ситуации.

— Значит, через главный. Быстро. Пока морок работает. Александр Петрович уже час внутри, завеса должна быть плотной.

Мы разомкнули объятия, но я на секунду задержалась, заглянув ему в глаза. В них была та самая уверенность, которая всегда передавалась мне. Все так же держась за руки, мы неспешно пошли по направлению к главному входу, но как только скрылись из видимости, то сразу перешли на быстрый шаг. Мы быстро скинули белые халаты, свернули их в компактные комки и сунули под куртки. Я поправила волосы, Игорь одёрнул свитер. И мы быстрым шагом, но не бегом, чтобы не привлекать внимания, опять направились к главному входу.

Вестибюль больницы встретил нас привычным запахом, смесью лекарств, стерильности и чего-то неуловимо больничного, что въедается в стены и одежду. Высокие потолки, тусклый свет люминесцентных ламп, кафельный пол, натёртый до блеска. Несколько человек сидели на скамейках у окна пожилая пара с встревоженными лицами, мужчина с перевязанной рукой, женщина с ребёнком, который капризничал и тянул её за рукав. Из динамика время от времени раздавались объявления: «Доктор Воропаев, вас просят подойти в приёмное отделение», «Дежурная сестра, зайдите в 312 палату».

Медсестра за стеклом что-то писала, изредка поднимая глаза на посетителей. Из коридора доносились звуки катящейся каталки, колёса противно скрипели по полу. Где-то плакал ребёнок, где-то разговаривали двое, голоса звучали приглушённо, как сквозь вату.

Мы прошли через вестибюль, стараясь держаться естественно. Я смотрела прямо перед собой, но краем глаза замечала лица, движения, взгляды. Женщина с ребёнком проводила нас взглядом ,в её мыслях было: «Молодые, красивые. Наверное, к бабушке пришли в терапию». Мужчина с перевязанной рукой вообще не обратил внимания, он был погружён в свои мысли о том, когда же его выпишут. Пожилая пара ждали результатов анализов и волновались, их мысли были заняты только этим.

Никто не обратил на нас особого внимания. Двое молодых людей, студенты, может, пришли к родственнику. Обычное дело.

Вспомнились слова Виктора Семёновича в машине: «Александр Петрович уже час как в больнице. Морок начал действовать в полную силу». Александр Петрович сейчас работал где-то здесь, создавая вокруг нас поле отвода глаз, заставляя охрану видеть не нас, а других людей. Я надеялась, что этого достаточно.

— Часы, — сказала я тихо Игорю. — Заведи будильник. Пятнадцать минут.

Он поднёс запястье к глазам, нажал несколько кнопок на своих электронных часах. Он носил их с девятого класса, говорил, что отец подарил. Часы были простые, советские, «Электроника», но для него они значили много. Раздался тихий писк, подтверждающий, что таймер запущен.

— Пятнадцать минут, — повторил он. — И ни секундой больше. Если через пятнадцать минут не выйдем... Хотя нет, мы обязательно выйдем. Поняла?

Я кивнула. Поняла.

Мы подошли к лифту. Нажали кнопку вызова. Секунды тянулись бесконечно. Наконец двери открылись, внутри никого не было. Мы вошли, и я нажала кнопку третьего этажа. Двери закрылись, лифт дёрнулся и пополз вверх, мерно покачиваясь и поскрипывая.

Я смотрела на своё отражение в металлической двери лифта было бледное, сосредоточенное лицо, глаза, в которых застыл страх. Под глазами залегли тени от переживаний, я всё прокручивала в голове предстоящее задание. Волосы растрепались, я машинально поправила их. Игорь стоял рядом, чуть позади. Я чувствовала его присутствие, его тепло, его силу. Вдруг он шагнул ко мне, резко развернул к себе и порывисто обнял. Так крепко, как будто мы прощались навсегда. Я уткнулась лицом в его плечо, вдохнула знакомый запах — его одеколона, кожи, и ещё чего-то родного, что невозможно описать словами. Его руки сжимали меня так сильно, что стало трудно дышать, но мне было всё равно.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

Мы стояли так несколько секунд, пока лифт полз наверх. Я слышала, как теперь бьётся его сердце быстро, сильно, нервно. Слышала его дыхание,прерывистое, как будто он тоже боялся, но держался ради меня.

— Мы справимся, — сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — Ты главное не бойся. Я рядом.

Я кивнула. Слова были не нужны.

Лифт дёрнулся и остановился. Двери открылись.

Третий этаж встретил нас тишиной и ярким светом люминесцентных ламп. Они гудели монотонно, противно, этот звук въедался в голову. Длинный коридор уходил в обе стороны, на стенах виднелись указатели, таблички с номерами палат, стенды с информацией для больных. Пахло здесь иначе, чем внизу, сильнее чувствовалась хлорка, и ещё какой-то тяжёлый, сладковатый запах, от которого немного подташнивало. Налево коридор вел в обычное отделение, направо, в то самое охраняемое крыло.

Из коридора налево доносились звуки: где-то разговаривали медсёстры, покашливал пациент, звякала посуда. Направо было тихо. Слишком тихо.

Мы повернули направо.

Коридор уходил вперёд, освещённый теми же мертвенными лампами. Пол был покрыт линолеумом, натёртым до блеска. Стены выкрашены в светло-зелёный,тот самый больничный цвет, который должен успокаивать, но на самом деле навевает тоску. Через равные промежутки палаты с табличками. Все закрыты. Ни души.

В конце коридора были стеклянные двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён». За ними то самое крыло, где лежал агент. Я замедлила шаг, прислушиваясь к своим ощущениям. Мы подошли к дверям.

Охрана.

Двое мужчин сидели на стульях у входа. Один читал газету «Правду», судя по заголовку, второй просто смотрел в стену отсутствующим взглядом. Рядом с ними на тумбочке стояли кружки с чаем, лежала раскрытая пачка сигарет. На нас ноль внимания. Они даже не подняли голов, когда мы подошли к дверям.

— Морок работает, — прошептал Игорь.

Я толкнула дверь. Стекло было матовое, с рисунком «морозко», такие часто ставили в больницах и учреждениях, чтобы скрыть происходящее за ними. Дверь открылась легко, без скрива. Мы вошли.

За дверями был ещё один коридор, короче первого. Слева и справа было несколько закрытых дверей с номерами. На стенах таблички: «Пост медсестры», «Процедурная», «Ординаторская». В конце коридора палата под номером 7, нам нужна была именно она. Возле неё тоже сидел охранник,один, не двое, как говорили на инструктаже.

Он был увлечён. В руках у него была электронная игра, те самые «Ну, погоди!», которые были страшным дефицитом. Я такую видела у сына маминой подруги, и он никому не давал играть. Маленькая серая коробочка с чёрно-белым экраном, две кнопки управления. Волк в черных штанах бегал по экрану, собирая яйца в корзинку, а из динамика доносился тот самый мелодичный звон «динь-динь-динь», когда яйцо падало в корзину, и грустный звук, если пролетал мимо. Игра была на батарейках, и в тишине коридора эти звуки разносились отчётливо.

«Динь-динь-динь» — пауза — грустный звук — снова «динь-динь-динь». Охранник был поглощён игрой полностью. Его пальцы быстро нажимали на кнопки, глаза бегали по экрану, на лице застыло выражение азарта. Он даже не взглянул в нашу сторону, когда мы приблизились. Наверное, для него мы были просто тенью, просто частью фона, который морок делал невидимым.

Я мельком уловила в его мысли — там было только: «…яйцо, яйцо, не пропусти… волк, левее, левее… чёрт, пролетел… ну давай, собери…» — ничего больше. Никаких мыслей о работе, о подозрительных людях, об агенте за дверью. Только игра. Идеальный морок.

Игорь подошёл к двери палаты, осторожно толкнул её. Она поддалась. Мы скользнули внутрь и тихо закрыли за собой дверь.

Палата оказалась совсем не такой, как я представляла. Скорее, это была палата для особых пациентов ,может, для иностранцев, или для высокопоставленных лиц, или просто для тех, за чью безопасность платили большие деньги. Примерно двадцать метров, высокий потолок. Отдельный санузел с белой дверью, умывальник с зеркалом, рядом — небольшой холодильник. На тумбочке стоял чёрно-белый телевизор «Электроника», маленький, с ручками настройки. Окно было зашторено плотными шторами, за которыми угадывались сумерки.

И кровать у дальней стены.

Она была вся опутана проводами и трубками. Капельница на металлической стойке. Прозрачная жидкость медленно капала в вену. Рядом монитор с кардиограммой, который выводил на экран зелёную линию пульса и пищал мерно, ритмично: писк-писк-писк, отсчитывая секунды угасающей жизни. Ещё какие-то приборы, назначения которых я не знала, мигали лампочками и издавали тихое гудение. Кислородная маска лежала рядом на тумбочке, видимо, иногда надевали.

Человек на кровати был едва узнаваем. Его лицо закрывали бинты, из-под которых виднелись синяки и порезы. Глаза закрыты, веки тёмные, опухшие. Губы тоже разбиты, запёкшаяся кровь в уголках рта. Руки забинтованы почти до локтей. Он дышал тяжело, с хрипом, грудная клетка поднималась и опускалась неравномерно, с усилием.

Я подошла ближе. Игорь остался у двери, чтобы предупредить, если кто-то пойдёт. Он прислонился к стене, замер, превратившись в статую. Только глаза, внимательные, настороженные,следили за дверью.

Я смотрела на этого человека и понимала, что не знаю его имени. Петр Фёдорович не назвал его. Может, для безопасности, может, потому что сам не знал его настоящего имени. Просто «объект». Просто вражеский агент. Просто человек, который убивал наших и теперь умирает сам.

Я наклонилась к самому его уху, едва коснулась губами бинтов на виске, чувствуя запах лекарств и раненной плоти. Было неприятно, но терпимо. Сделала глубокий вдох и сказала по английски шепотом, но отчётливо, вкладывая в голос всю ту нежность, на которую была способна:

— Здравствуй, дорогой. Я пришла за тобой.

Его веки дрогнули.

Глава 45.Последний рубеж

Для того, чтобы проникнуть в его сознание, мне нужно было имя. Нужна была связь. Нужно было обращение, которое пробило бы защиту его подсознания. Я вспомнила инструкции Анны Борисовны: «Ищи эмоционально значимые моменты. Обращайся к нему так, как обращались те, кому он доверял. Те, кого он ждал».

Я не знала, как к нему обращались свои. Но я знала, что он враг. Что он ждал, что за ним придут свои, чтобы либо спасти, либо добить. И те, свои, наверняка обращались к нему ласково, доверительно, чтобы усыпить бдительность. «Дорогой», «милый», «родной» ,такие слова говорят тем, кому доверяют.

Я стояла над умирающим агентом, чувствуя, как подкашиваются ноги от напряжения. В палате было тихо, только мерно пищали приборы, да где-то за стеной едва слышно доносились звуки электронной игры, охранник всё ещё гонял волка за яйцами. Игорь замер у двери, превратившись в каменное изваяние, готовое в любой момент рвануть ко мне или к выходу. Я видела его профиль, освещённый тусклым светом больничных ламп, сосредоточенный, напряжённый, с чётко очерченной линией челюсти. Он следил за дверью, но краем глаза постоянно контролировал меня.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Анна Борисовна учила меня именно такому состоянию, полного сосредоточения, когда внешний мир перестаёт существовать, остаётся только объект и его сознание.

Спасибо вам, Анна Борисовна, — подумала я, — за эти изнурительные тренировки, за то, что заставляли меня часами сидеть напротив незнакомых людей и выуживать из их голов образы и пытаться им передать свои, за то, что не давали расслабляться, за то, что верили в меня, даже когда у меня ничего не получалось. Сейчас это пригодится.

Я вспомнила наши занятия: душная комната в институте, Анна Борисовна с её неизменной седой химической завивкой и очками на цепочке, её резкий голос: «Не отвлекайся, Лена! Ты должна слышать не то, что тебе говорят, а то, о чём молчат. Мысли, это не слова. Мысли, это образы, чувства, воспоминания. Учись их читать».

И передо мной сажали очередного «объекта», чаще всего кого-то из оперативников, которые соглашались участвовать в экспериментах. Они сидели с каменными лицами, а в головах у них бурлила жизнь: кто-то вспоминал, как поругался с женой, кто-то мысленно перебирал детали предстоящей операции, кто-то просто хотел есть и мечтал о том, когда же закончится эта мука. А я должна была вычленить из этого хаоса то, что нужно. Сначала у меня получалось плохо, я путалась, сбивалась, начинала паниковать. Но Анна Борисовна была неумолима. «Ещё раз, — говорила она. — И ещё раз. Пока не получится». И постепенно, шаг за шагом, я начала понимать, как это работает. Как настраиваться на нужную волну, как отсекать лишнее, как проникать в самое глубокое, самое сокровенное.

Сейчас это должно было сработать.

Я положила ладонь на висок агента, туда, где бинты чуть расходились, открывая полоску бледной, восковой кожи. Он был горячим, температура, наверное, за сорок, организм боролся за жизнь. Под моими пальцами я чувствовала неровный пульс, биение жизни, которая вот-вот могла оборваться. И я нырнула в его сознание.

Это было странное, пугающее погружение. Не похожее ни на что, что я испытывала раньше. Обычно мысли людей, это поток, иногда хаотичный, иногда упорядоченный, но всегда живой, движущийся, как река. А здесь была тишина. Глубокая, тёмная, холодная тишина, как на дне океана. Я проваливалась в неё, и мне становилось страшно — а вдруг я не найду дорогу назад? Вдруг останусь здесь, в этом мёртвом пространстве между жизнью и смертью, где нет ни звуков, ни образов, ни времени? Вдруг моё собственное сознание растворится в этой пустоте, и меня больше никогда не будет?

Я почувствовала панику. Она поднималась изнутри, липкая, удушающая. Я уже хотела вынырнуть, открыть глаза, вернуться в реальность, к Игорю, к безопасности...

Но потом я почувствовала тепло. Слабое, далёкое, но оно было. Как свет в конце тоннеля, о котором пишут в книгах про клиническую смерть. Я устремилась а на это тепло, как пловец в ледяной воде, стремящийся к спасительному берегу.

И вдруг произошел прорыв. Я оказалась в его сознании, но оно было… странным. Не таким, как у здоровых людей. Здесь всё смешалось: прошлое и настоящее, реальность и галлюцинации, воспоминания и бред. Я видела обрывки каких-то сцен, лиц, событий, они мелькали вокруг меня, как кадры старой киноплёнки, перематываемой в разные стороны с бешеной скоростью. Я стояла посреди этого всего и только оглядывалась. Во время Елены Викторовны, это назвали бы интерактивностью.

Вот он, молодой, в военной форме, стоит в строю. Вот он обнимает красивую женщину с тёмными волосами. Вот он сидит в кафе, пьёт кофе, напротив него мужчина в сером костюме, они о чём-то говорят, но слов не слышно. Вот он бежит по ночному городу, оглядываясь, за спиной возникают вспышки,слышаться выстрелы. Вот он плачет ,я никогда не думала, что взрослые мужчины могут так плакать, размазывая слёзы по лицу, как дети. Вот он идет уже по улицам Москвы, испытывая неприязнь к этим хмурым и серым людям и одновременно не понимая, как можно шутить и смеяться над своим положением, как можно шутить на тему вот этого всего, что сейчас происходит. Всё это мелькало, наслаивалось друг на друга, создавая какофонию образов, от которой у меня закружилась голова.

И сквозь этот хаос я услышала голос. Не мысли, а именно голос. Он был тихий, надтреснутый, полный страдания, как будто доносившийся из очень глубокого колодца:

— Оливия… ты пришла… я знал, что ты придёшь за мной… я все время ждал именно тебя...

Я вздрогнула. Оливия? Кто такая Оливия? Может, мать? Может, бабушка? А может, возлюбленная? Но потом я поняла, он принял меня за кого-то другого. За ту, кого ждал. За ту, кто должна была забрать его в мир иной. В его умирающем сознании стёрлись грани между реальностью и загробным миром, и теперь он видел во мне проводника, ангела смерти, старуху с косой ,только в образе той, кого любил при жизни.

— Да, дорогой, — ответила я мысленно, стараясь, чтобы мой внутренний голос звучал мягко, успокаивающе, как может звучать голос бабушки, пришедшей за умирающим внуком. — Я здесь. Я пришла за тобой.

В его сознании вспыхнуло облегчение. Такое сильное, такое человеческое, такое ощутимое, что у меня защемило сердце. На секунду я забыла, кто он, что он сделал, сколько людей убил, сколько секретов унёс с собой. Передо мной был просто умирающий человек, который боялся и хотел, чтобы кто-то был рядом в последний момент. Это было так по-человечески, так понятно, что у мне стало его очень жаль. Я мысленно собралась,прогоняя это чувство, нельзя раскисать, у меня своя задача, и я только что сама видела, что представляет из себя этот человек. — Мне страшно, Оливия, — прошептал его внутренний голос. — Там темно…холодно... я не хочу туда один… там холодно… там никого нет… — Я с тобой, дорогой, — ответила я. — Я не оставлю тебя. Я здесь, рядом. Ты чувствуешь мою руку? Он, кажется, действительно почувствовал. Его дыхание стало чуть ровнее, пульс на мониторе забился спокойнее. Я продолжала держать ладонь на его лбу, передавая тепло, которое, как мне казалось, могло его успокоить. — Но я не могу забрать тебя с собой, — сказала я после паузы. — Не сейчас.

В сознании умирающего человека мелькнуло недоумение, тревога. Образы замелькали быстрее, хаотичнее, я увидела тёмную комнату, чьи-то руки, тянущиеся к нему, чёрную воду, в которую он падает... — Почему? — его мысль была полна детского, почти младенческого ужаса. — Ты всегда забирала своих близких. Ты забирала папу, ты забирала дядю Клауса, ты забирала маленькую Милли... Почему ты не забираешь меня? я готов идти в тобой... Я поняла: Оливия, это, видимо, его бабушка или другая пожилая родственница, которая умерла давно и теперь в его бреду стала символом смерти, проводником в иной мир. Она забирала всех, кого он любил. Теперь очередь и за ним. — Потому что у тебя есть незаконченное дело, — сказала я твёрдо, вкладывая в мысль всю убедительность, на которую была способна. — Ты должен был кое-что сделать. И не сделал. Пока ты не закончишь это, ты не сможешь пойти со мной. Ты будешь здесь, в этой темноте, один. Навсегда. Понимаешь? Навсегда.

Я, а точнее уже Елена Викторовна из 2025 года, иногда любила посмотреть мистические передачи или фильмы. Первые сезоны "Битвы экстрасенсов", я просматривала почти с детским интересом. Такие понятия, как задача рода, предназначение, последний долг, я помнила именно от туда.

Я рисковала. Если бы человек , лежащий на больничной кровати мне не поверил, если бы его сознание закрылось, если бы он испугался или разозлился, я бы ничего не узнала. Но страх одиночества, вечной тьмы, бесконечного холода и боли оказался сильнее. Он ухватился за мои слова, как утопающий за соломинку, как ребёнок за руку матери. — Что я должен сделать? — в его мыслях была мольба, отчаянная, последняя надежда. — Скажи мне, пожалуйста, Оливия! Я всё сделаю! Всё, что угодно! Только не оставляй меня здесь одного! — Ты должен был передать им плёнку, — сказала я. — Ту самую, которую спрятал. Они ждут её, дорогой. Очень ждут. Ты не успел, и теперь они не могут её найти, а это значит, что у тебя в этом мире остался долг. Они ищут, но не могут найти. Ты должен сказать мне, где она. Тогда я смогу забрать тебя туда, где свет, тепло и покой. Тогда ты будешь свободен.

Секунду в его сознании было пусто. Абсолютная, мёртвая пустота. Я даже испугалась, не ушёл ли он, не оборвалась ли последняя ниточка, связывающая его с жизнью. Но потом это пространство взорвалось образами.

Они были яркими, чёткими, как будто я смотрела цветной фильм на большом экране. Я увидела автобусную остановку. Старую, с ржавой металлической табличкой, на которой едва угадывались буквы названия, и облупившейся краской на скамейке. Рядом газетный киоск, закрытый на ночь, с табличкой на стеклянной квадратной дверце с надписью "закрыто". Через дорогу сквер с чахлыми деревьями, ещё не распустившимися, и покосившейся скамейкой, на которой кто-то забыл или оставил полупустую бутылку. Вечер, зажигаются фонари, люди спешат по домам, кто-то с сумками, кто-то с детьми, кто-то с собаками. Обычный вечер обычного города.

Картинка сменилась. Я шла, а точнее, это он шёл, через этот сквер. Под ногами хрустел гравий, в воздухе пахло пылью, бензином и приближающейся ночной прохладой. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка из открытого окна. Далее образы сменились. Он поднимался по массивным ступеням. Считал их, сама не знаю зачем: раз, два, три, четыре, пять... Входные двери ,высокие, стеклянные, с массивными латунными ручками, отполированными до блеска. Они открывались плавно, бесшумно, как будто их смазывали каждый день.

И вот я внутри. Вестибюль. Высоченные потолки. Огромные люстры под потолком, хрустальные, тяжёлые, сверкающие тысячами огней. Полы, натёртые до зеркального блеска, в которых отражаются огни и люди. Слева стойка администратора из тёмного дерева, массивная, резная, за ней симпатичная девушка со светлыми волосами и в сером пиджаке. Она что-то пишет в журнале, изредка поднимая голову на входящих. Справа мягкие кресла, обитые бордовым бархатом, на стенах таблички с указателями: «Ресторан», «Банкетный зал», «Парикмахерская», «Бюро обслуживания».

Гостиница. Это была гостиница. Явно московская. Я раньше видела такие только в кино и на картинках в старых журналах. Но сейчас я видела это своими глазами,точнее глазами умирающего агента, который когда-то ходил по этим мраморным полам.

Картинка поплыла дальше. Я шла по коридору. Пол устилала бордовая ковровая дорожка ,новая, без потертостей, с золотистой каймой по краям и геометрическим узором по бокам. Под ней угадывался паркет.

Я или агент остановились у двери. Дверь тёмная, полированная, с латунной ручкой и глазком. Ручка тяжёлая, холодная. Ключ старомодный, с большой латунной головкой и биркой поворачивается в замке с лёгким щелчком.

Комната. Небольшой номер, но дорогой, это видно по мебели. Тяжёлые портьеры на окнах, бордовые, с золотыми кистями. Шкаф, кровать с высокой спинкой, покрытая покрывалом, письменный стол из тёмного дерева, кресло у окна, мягкое, удобное, обитое той же тканью, что и стены. На столе настольная лампа с зелёным абажуром, телефон с диском, бумага для заметок, ручка. На тумбочке телевизор, маленький, чёрно-белый. Окно выходит на улицу видно кусок сквера, небо, тёмное, с редкими звёздами, фонари внизу, машины, люди...

Он подходит к креслу. Отодвигает его от окна. Кресло тяжёлое, колёсики скрипят по паркету. Наклоняется. Руки ощупывают что-то в стене, за плинтусом, под подоконником... Пальцы нащупывают неровность, щель. Они работают быстро, уверенно, как будто делали это тысячу раз. Что-то отковыривают, отгибают...

И в этот момент я почувствовала прикосновение.Чья-то рука сжала мою ладонь. Резко, сильно, выдёргивая из этого видения, как выдёргивают утопающего из воды. Я открыла глаза.

Игорь стоял рядом, вцепившись в мою руку. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, губы плотно сжаты. Он молча показал глазами на свои часы.Я перевела взгляд на маленькое табло. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самую пропасть.Шесть минут. У нас оставалось всего шесть минут.

Я с сожалением посмотрела на человека в бинтах. Он лежал неподвижно, приборы всё так же пищали, зелёная линия пульса бежала по экрану, иногда сбиваясь, но всё ещё живая. Я так и не узнала, есть ли там плёнка на самом деле, и что именно он мне показывал. Номер гостиницы я видела, но какой? « Но этого мало, слишком мало. Нужна гостиница. Нужно точное место.

Я попыталась снова нырнуть в его сознание, но Игорь не отпускал мою руку. Он тянул меня, заставляя подняться. Я сопротивлялась секунду, другую, но потом поняла: он прав. Если мы не уйдём сейчас, не уйдём немедленно, мы попадём в ловушку. И тогда всё, что я узнала, всё, чем мы рисковали, будет напрасно.

— Надо уходить, — одними губами сказал Игорь. — Срочно. Лена, пожалуйста.

Я кивнула. Встала. В последний раз посмотрела на человека на кровати, он дышал, тяжело, с хрипами, но дышал. Может, он ещё выживет. Может, его обменяют. Может, он ещё увидит свою Оливию , только не в том мире, а в этом. А может, умрёт через минуту, так и не узнав, что к нему приходила не смерть, а семнадцатилетняя девчонка, которая вытянула из него последнюю тайну. Мы бесшумно двинулись к выходу. Каждый шаг давался с трудом, ноги стали ватными, колени дрожали. Я боялась, что сейчас заскрипит половица, или я споткнусь, или что-то упадёт, и тогда... И в этот момент за дверью раздался звук.

Мелодичная трель , та самая, которую издаёт электронная игра, когда волк проигрывает. Динь-динь-динь-диииинь — грустная, протяжная, финальная нота.

А потом злая, грубая ругань. Охранник выругался так, что даже сквозь дверь было слышно каждое слово, каждую интонацию.

До этого он молчал. Всё время, пока мы были в палате, он молчал, только игра тихо попискивала, иногда прерываясь грустными звуками проигрыша. А теперь , охранник заговорил. Громко, зло, от души, не сдерживаясь. Голос у него был низкий, прокуренный, с хрипотцой.

Мы с Игорем переглянулись. Я увидела в его глазах то же, что чувствовала сама. Холодок побежал по спине, волосы на затылке зашевелились.

Морок начал спадать.

Глава 46. Отчет

Охранник почти уже вышел из транса, в который его погрузил гипнотизёр. Скоро он снова станет осознавать себя, своё место, свою задачу. Но пока еще он был просто человеком с игрушкой, а не охранником, который должен следить за палатой особо важного пациента. И если он сейчас вспомнит, что должен охранять, а не просто играть, если проверит дверь и увидит, что она еле прикрыта, если заглянет внутрь и увидит нас...

— Быстро, — прошептал Игорь. — За мной. Не бегом, но быстро. Не шуми.

Он взял меня за руку, и мы выскользнули за дверь.

Охранник сидел на том же месте, на стуле у стены. Но теперь он не играл. Он смотрел на игрушку с ненавистью, крутил её в руках, как будто хотел разбить об стену. Лицо у него было красное, злое, глаза бегали. Мы проскользнули мимо него буквально в метре, и он даже не поднял головы, слишком пока был занят своим проигрышем, своей злостью, своим разочарованием. Но это была мизерная отсрочка. Морок уже рвался на части, реальность заполняла пространство все быстрее и быстрее. Ещё минута, или даже меньше, и он оглянется по сторонам, и увидит, что из палаты, которую он должен охранять, выходят двое незнакомцев в штатском, которых здесь быть не должно.

Коридор. Длинный, освещённый теми же мертвенными лампами. Дверь со стеклом «морозко» в конце. Мы почти бежали, но старались ступать бесшумно. Я слышала только своё дыхание и биение сердца, которое, казалось, стучало на всю больницу.

Дверь. Игорь толкнул её, и мы осторожно вышли в общий коридор, где сидела охрана у входа в крыло.

Они были уже не те.

Они сидели на своих местах, но теперь один все еще читал газету , а вот второй уже не смотрел в стену. Он смотрел в окно, где на подоконнике сидел толстый голубь. Он расхаживал по подоконнику и пытался заглянуть одним глазом в помещение. Они тоже постепенно выходили из под действия морока. В любой момент они снова будут на посту.

И они нас пока не видели, либо видели , но придали значения, что мы чужие, что нас здесь не должно быть. Пока все играло нам на руку, но время критически поджимало.

Как только мы завернули в соседний коридор, скрывшись из поля видимости охранников, Игорь рванул меня за собой, и мы побежали.

Коридор третьего этажа, бесконечный, с дверями палат, с табличками, с каталками у стен. Лифт можно и слишком долго ждать, он может быть занят, двери могут не открыться сразу. Лестница. Еще выходя из лифта, Игорь убедился, что они не далеко от лифта и не заперта. Мы влетели в дверь лестничного пролёта и понеслись вниз, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила.

Ступени мелькали под ногами, я спотыкалась, но Игорь тащил меня, не давая упасть, поддерживая, подхватывая. Наши быстрые шаги звучали гулко, эхом разносились по лестничной клетке.

Второй этаж. Дверь. Мимо. Первый. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Мы вылетели в вестибюль главного входа, как пули, и только уту притормозили. Незачем привлекать к себе лишнее внимание. Мы быстрым шагом прошли мило медсестры у стойки, мимо пожилого мужчины в очках, прижимавшего к себе букет цветов. Мы торопились к выходу, и я молилась только об одном, чтобы успеть. Чтобы эти проклятые двери открылись быстрее. Чтобы на улице нас ждала машина.

И мы успели.

Мы вылетели на улицу, в темноту, в холодный апрельский вечер. Воздух ударил в лицо, свежий, сырой, пахнущий весной и свободой. Мы вот только тогда мы побежали через парк, по гравию, который противно хрустел под ногами, мимо старых лип с голыми ветвями, мимо детской площадки с пустыми качелями, мимо скамеек, где всё ещё сидел тот старик в соломенной шляпе , он удивлённо проводил нас взглядом и покачал головой, наверное, подумал, что молодёжь совсем с ума сошла.

Чёрная «Волга» стояла там же, где мы её оставили, на том же месте, у той же аллеи. Виктор Семёнович уже открывал заднюю дверцу, увидев нас в зеркало заднего вида. Его лицо было напряжённым, он смотрел не на нас, а за нас, туда, откуда мы бежали.

— Быстро! — сказал он. — Живо!

Мы влетели в машину, дверца захлопнулась, и «Волга» тронулась с места, прошелестев шинами по асфальту. И только тогда Игорь обхватил меня руками, прижимая к себе.

Но мы уже уезжали. Мы были в машине. Мы были в безопасности.

Я откинулась на сиденье, пытаясь отдышаться. В груди жгло, сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали крупной дрожью. Игорь все еще обнимал меня, прижимая к себе, и я чувствовала, как его сердце бьётся так же бешено, как моё. Мы оба дрожали, то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от всего сразу.

— Получилось? — спросил Виктор Семёнович, не оборачиваясь, вглядываясь в дорогу.

Я посмотрела на Игоря, потом в окно, на огни больницы, удаляющиеся в темноте, становящиеся всё меньше и меньше, пока совсем не исчезли за поворотом.

— Не знаю, — честно ответила я. Голос звучал хрипло, как будто я неделю не пила. — Кажется, я что-то узнала. Но хватит ли этого, я не знаю.

В машине было тихо. Только мотор гудел, унося нас прочь от опасности, да изредка шуршали шины по асфальту. За окнами проплывал ночной город: фонари, витрины магазинов, редкие прохожие, троллейбусы, идущие в парк. Обычная жизнь обычных людей, которые понятия не имели, что только что произошло в этой больнице.

Я закрыла глаза и снова увидела те образы: автобусная остановка, сквер с чахлыми деревьями, гостиница с колоннами, мраморный вестибюль, бордовая ковровая дорожка, дверь, занавески, кресло. И человек, который показал мне всё это ценой своей жизни, или того, что от неё осталось.

Виктор Семёнович молча кивнул, продолжая вести машину. Он ничего не сказал, не упрекнул, не спросил, почему я не узнала больше. Может, понимал, что и так было чудом, что мы вообще вышли оттуда.

Игорь обнял меня крепче. Его руки всё ещё дрожали, но постепенно успокаивались, возвращаясь к нормальному состоянию.

— Ты молодец, — сказал он тихо. — Ты справилась. Мы успели.

Я кивнула, прижимаясь к нему. Слёзы наворачивались на глаза, но я не плакала. Я смотрела в окно на огни ночной Москвы и думала о том человеке, которого оставила в палате. О его бабушке Оливии, которая так и не пришла за ним. О его страхе и одиночестве. О том, что он, наверное, уже умер. Или умирает прямо сейчас. И о том, что мы успели. Чудом, на грани, на последних минутах, но успели.

— Морок начал спадать, — сказала я тихо. — Мы поняли это, когда охранник у палаты заговорил. До этого он молчал, только игра пищала. А потом вдруг выругался. И мы поспешили.

Виктор Семёнович снова кивнул, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

— Морок всегда спадает постепенно, — сказал он. — Сначала возвращается способность говорить, потом осознавать себя, потом реагировать на окружающее. Вы ушли в последний момент. Ещё минута и вас бы заметили и наверняка бы взяли.

Я представила эту минуту. Представила, как мы не успеваем, как нас хватают, как везут обратно, в те подвалы, откуда не выбираются. Как разлучают с Игорем. Как допрашивают. Как пытают. Как...

— Не думай об этом, — сказал Игорь, словно прочитав мои мысли. — Всё позади. Мы едем домой.

— Домой, — повторила я. Странное слово. Где теперь наш дом? В школе? В институте с табличкой ЖКХ? В комнате Игоря, где пахнет его одеколоном и моделями самолётов? В моей комнате, где на столе всё ещё лежат учебники к экзаменам, которые мы, наверное, уже никогда не сдадим?

Я не знала. Но одно я знала точно: мы вместе. И это главное.

Машина петляла по вечерним улицам, увозя нас всё дальше от больницы, от опасности, от того умирающего человека, чью тайну я унесла в своей голове. Где-то позади остался охранник с электронной игрушкой, который, наверное, уже понял, что кто-то проник в палату, и теперь мечется в панике. Где-то позади остался Александр Петрович, наш гипнотизёр, который, надеюсь, тоже успел уйти. Где-то позади осталась та страшная палата с пищащими приборами и человеком в бинтах, который, возможно, уже встретил свою Оливию.

А мы ехали вперёд. В новую жизнь. С новым знанием, которое, возможно, спасёт чьи-то жизни. Или погубит наши. Мы не знали. Но мы были вместе, и это было единственное, что имело значение.

***

Утро встретило меня серым, хмурым небом и противным писком будильника. Я открыла глаза и несколько секунд лежала, пытаясь понять, где я и что со мной. Потом воспоминания вчерашнего вечера обрушились лавиной: больница, умирающий агент, его мысли, его бабушка Оливия, погоня, чёрная «Волга», уносящая нас в ночь.

Я села на кровати, обхватив голову руками. Голова гудела, как трансформаторная будка, перед глазами всё ещё мелькали образы,бордовая ковровая дорожка, дверь, мраморный пол вестибюля. Я попыталась сосредоточиться, но мысли разбегались, как тараканы от света.

Надо вставать. Надо в школу. Надо делать вид, что всё нормально.

Я оделась на автомате, школьная юбка, свитер, куртка. Посмотрела на себя в зеркало: бледная, под глазами тени, взгляд затравленный. " Леночка, выпускница из 10"Б", идёт на уроки, — усмехнулась я про себя. — "Если бы они знали"...

Выходя из подъезда, я уже привычно искала глазами Игоря. Он всегда ждал на том же месте, у дерева, прислонившись плечом к стволу. Но сегодня я увидела не только его.

Рядом с ним, у тротуара, стояла чёрная «Волга». Та самая. Знакомая до боли.

Я остановилась на секунду, потом усмехнулась. Раньше нас так встречал только Зигзаг на своей красной «девятке». А теперь, вот, новый уровень. Чёрная «Волга» вместо красной «девятки». КГБ вместо криминала. Прогресс, ничего не скажешь.

Игорь подошёл ко мне, взял за руку. Его лицо было таким же бледным, как моё, под глазами, такие же тени. Видно, он тоже плохо спал эту ночь. — Ты как? — спросил он тихо. — Нормально, — соврала я. — А ты? — Тоже нормально, — соврал он. Мы оба знали, что врём, но сейчас было не до откровенностей.

Из «Волги» вышел Виктор Семёнович. Сегодня он был без пальто, в простом тёмном пиджаке, но лицо всё то же невозмутимое, ничего не выражающее. Он окинул нас быстрым взглядом и коротко бросил: — Садитесь. В школу сегодня не пойдёте. Дело не терпит отлагательств. — А в школе? — спросила я. — Учителя могут задавать новые вопросы ... — Уже всё решено, — отрезал он. — Им позвонят, скажут, что вы на олимпиаде. Садитесь, не задерживаем.

Мы переглянулись с Игорем и послушно забрались на заднее сиденье. «Волга» тронулась с места, и я вздохнула, вспоминая свою школу, знакомые стены, одноклассников, которые как раз начинали подтягиваться к урокам. Обычную жизнь обычных школьников. Которая теперь была не для нас.

Дорога до Автозаводской заняла около часа. Мы ехали молча, каждый думал о своём. Игорь держал меня за руку, и это было единственное, что успокаивало. За окнами мелькал утренний город, люди спешили на работу, открывались магазины, дворники сметали с тротуаров вчерашний мусор. Жизнь шла своим чередом.

Здание с табличкой «Жилищно-коммунальное хозяйство» выглядело так же уныло, как и в прошлый раз. Мы поднялись на второй этаж, прошли по знакомому коридору и вошли в кабинет Петра Фёдоровича.

Он сидел за столом, как всегда, подтянутый, в строгом костюме, с аккуратно зачёсанными седыми волосами. Перед ним лежала раскрытая папка, на столе дымилась чашка кофе. Увидев нас, он кивнул на стулья:

— Садитесь. Сразу к делу.

Мы сели. Пётр Фёдорович несколько секунд смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое, не просто интерес, а почти жадное внимание.

— Всё прошло гладко, — начал он. — Наши люди в больнице доложили: охрана ничего не заподозрила. Утром сменился караул, никаких докладов о проникновении не поступало. Агент пока жив, состояние стабильно тяжёлое. Так что можете выдохнуть, вас не ищут.

Я выдохнула. Игорь рядом со мной тоже расслабил плечи.

— Но это только начало, — продолжил Пётр Фёдорович. — Теперь, Лена, мне нужны подробности. Все. До мельчайших деталей. Рассказывай всё, что видела, слышала, чувствовала. Ничего не упускай, нам нужно уже сегодня найти пленку.

Я кивнула, собираясь с мыслями. Пётр Фёдорович взял ручку и приготовился записывать.

— Я вошла в его сознание, — начала я. — Это было трудно, потому что он был в странном состоянии, между жизнью и смертью. Его мысли были хаотичны, перемешаны. Но потом я нашла... я нашла к нему подход. Он принял меня за свою бабушку, Оливию. Решил, что я пришла забрать его в мир иной.

Пётр Фёдорович кивнул, записывая что-то в блокнот.

— И что дальше?

— Я сказала ему, что не могу забрать его, пока у него есть незаконченное дело. Что он должен передать плёнку своим, иначе останется здесь навсегда. Он испугался и показал мне... показал образы.

— Какие образы? — Пётр Фёдорович подался вперёд. — Рассказывай подробно, не торопись.

Я закрыла глаза, пытаясь восстановить картинку.

— Сначала я увидела автобусную остановку . Старую, с ржавой табличкой. Вывеску не видела, он прошел с другой сторону от вывески. Рядом, газетный киоск, закрытый , голубого цвета. Через дорогу сквер. Деревья там были... кажется, липы или тополя, голые ещё, без листьев. Скамейка покосившаяся. Вечер, зажигаются фонари.

— Сквер, — повторил Пётр Фёдорович. — Есть там набережная? Река? Вода?

Я напряглась, пытаясь вспомнить. Вода... нет, воды не было. Только дома, дорога, деревья.

— Нет, воды не видела. Только город.

— Магазины? Вывески? Что-то приметное?

— Нет, — покачала я головой. — Обычный двор, обычный район. Ничего особенного.

— Ладно, дальше.

— Потом он показал, как идёт через этот сквер. Под ногами был асфальт. И потом здание...

Пётр Фёдорович записывал, не поднимая головы.

— Ступени. Сколько их? — спросил он.

Я снова закрыла глаза. Ступени... я поднималась по ним в его видении. Раз, два, три, четыре, пять...

— Много. Я не все сосчитала, но примерно... десять-двенадцать. Широкие, из серого камня, стёртые по краям.

— Точно не помнишь?

— Точно не помню, — призналась я. — Может, больше. Но не меньше десяти.

— Хорошо. Вход. Опиши вход.

— Стеклянные двери. Высокие, очень высокие, выше обычных, метра три, наверное. С латунными ручками, блестящими. Они открывались бесшумно.

Пётр Фёдорович делал пометки.

— Вестибюль. Что ты там видела?

— Пол натёртый до блеска. Слева стойка администратора из тёмного дерева, резная. За ней девушка Справа мягкие кресла, бордовые, зеркала в золочёных рамах. На стенах таблички: «Ресторан», «Банкетный зал», «Парикмахерская», «Бюро обслуживания».

— Где именно висели таблички? — спросил Пётр Фёдорович. — Слева, справа, над чем?

— Слева от входа, над стойкой администратора. И ещё одна справа, над аркой в коридор.

— Хорошо. Дальше.

— Потом он пошёл по коридору. На полу была ковровая дорожка, бордовая, с золотистой каймой по краям и геометрическим узором. Новая, без потертостей. Под ней паркет.

— Узор на ковре можешь описать? Ромбы, квадраты, цветы? Вот карандаш и бумага, постарайся изобразить рисунок на ковровой дорожке.

Я постаралась изобразить на бумаге то, что было у меня перед мысленным взором.

Пётр Фёдорович вздохнул, но продолжал записывать.

— Двери по сторонам. Что на них?

— Тёмное дерево, полированное. Таблички с номерами, но он прошел быстро, на них не смотрел, я не видела ин одной цифры.

— А дальше?

— Он остановился у двери . Такая же дверь, тёмная, с латунной ручкой и глазком. Открыл ключом, ключ старомодный, с большой головкой и биркой.

— Ключ запомнила? Форма бирки?

— Круглая, кажется. Или овальная. Не разглядела.

— Ладно, входим в номер.

— Номер небольшой, но дорогой. Портьеры на окнах бордовые, с золотыми кистями. Шкаф, кровать с высокой спинкой, покрытая покрывалом, письменный стол из тёмного дерева, кресло у окна, мягкое, обитое тканью. На столе лампа с зелёным абажуром, телефон, бумага, ручка. На тумбочке, телевизор, маленький, чёрно-белый.

— Окно. Что видно из окна?

— Здание напротив. Тоже старое, с колоннами. Небо, тёмное, с редкими звёздами. Внизу фонари, машины, люди... но это уже неважно.

— Что было дальше?

— Он подошёл к креслу, отодвинул его от окна. Наклонился и начал ощупывать что-то в стене, за плинтусом, под подоконником. Нащупал щель, что-то отковыривал...

— И тут Игорь меня дёрнул за руку, — я посмотрела на полковника. — Время вышло, контакт разорвался.

Пётр Фёдорович откинулся на спинку кресла, обвёл взглядом свои записи.

— Этого мало, — сказал он. —Но хватит для того, чтобы бригада смогла определить место, далее разошлем людей во все подходящие гостиницы и будем показывать им фотографию "объекта". Это должно сработать.

Он помолчал, потом добавил:

— Но ты молодец, Лена. То, что ты сделала, это прорыв. Никто из наших, кроме Эвелины Суреновны, не мог проникнуть в сознание умирающего. Ты теперь единственная.

Я почувствовала гордость, но тут же её придавило чувство вины, я не узнала главного.

Глава 47. Обычная жизнь

Пётр Фёдорович нажал кнопку селектора.

— Анна Борисовна, зайдите, пожалуйста.

Через минуту в кабинет вошла Анна Борисовна. Сегодня она была в строгом тёмно-синем костюме, с очками на цепочке, как всегда подтянутая и серьёзная. Она кивнула нам и села рядом с Петром Фёдоровичем.

— Лена, — начала она без предисловий, — расскажите нам подробно, как именно вы вошли в контакт. Каждую деталь. Это очень важно для нас — понимать механизм вашего дара.

Я снова начала рассказывать. О том, как нырнула в его сознание, о пустоте, о страхе, о том, как почувствовала тепло и поплыла на него. О том, как услышала голос, назвавший меня Оливией. О том, как сориентировалась и использовала эту ситуацию.

Анна Борисовна слушала внимательно, не перебивая, только изредка кивала. Пётр Фёдорович тоже молчал, но я чувствовала, как оба они буквально сканируют меня взглядом, копаются у меня в голове, оценивают, анализируют. Мне было не по себе, но я продолжала говорить.

— Я сказала ему, что не могу забрать его, пока у него есть незаконченное дело. Что он должен передать плёнку своим. Он испугался и показал образы. Они были очень яркими, чёткими, как фильм.

— А ты не пыталась управлять потоком? — спросила Анна Борисовна. — Направить его, задать вопросы?

— Нет, — покачала я головой. — Я боялась спугнуть. Он был на грани, любое резкое движение могло разрушить контакт.

— Правильно, — кивнула Анна Борисовна. — Инстинкт тебя не подвёл. В таких случаях главное —не форсировать.

— А что ты чувствовала, когда он показывал образы? — спросил Пётр Фёдорович. — Были ли у тебя какие-то собственные ощущения? Запахи, звуки, эмоции?

— Да, — вспомнила я. — Я чувствовала запах — пыли, бензина, вечерней прохлады. Слышала хруст веток под ногами. И ещё его страх. Он боялся смерти, боялся остаться один. Этот страх передавался мне.

— Хорошо, — сказала Анна Борисовна. — Это важный признак, ты не просто видишь, ты проживаешь его воспоминания. Значит, контакт был глубоким, на уровне эмпатии.

Они задавали ещё много вопросов : о моём состоянии, о мыслях, о том, как я вышла из контакта, что чувствовала после. Я отвечала честно, ничего не скрывая. Мне было странно, что они так подробно расспрашивают о моих ощущениях, а не о том, что я узнала. Но потом я поняла: для них я сама объект исследования. Мой дар, мои способности, вот что им интересно.

Наконец Пётр Фёдорович отложил ручку и посмотрел на Анну Борисовну. Та кивнула.

— Хорошо, Лена, — сказал он. — Ты свободна. Идите домой, отдыхайте. Завтра снова в школу по расписанию и сюда можете не приезжать до конца недели. Если будут вопросы, то мы вызовем сами.

Мы поднялись. У двери я обернулась.

— Пётр Фёдорович, — спросила я. — А тот человек... агент... он точно еще жив?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Пока да, — ответил он. — Но это ненадолго. Врачи дают ему максимум сутки.

Я кивнула и вышла. Игорь ждал меня в коридоре. Он взял меня за руку, и мы молча пошли к выходу.

На улице светило солнце, слабое, апрельское, но такое тёплое после больничной темноты. Я подставила лицо лучам и закрыла глаза. В голове всё ещё крутились образы, автобусная остановка, сквер, гостиница с колоннами, дверь, Ключ.

Где-то в этом мире был и для выхода их нашей, теперешней ситуации. И я верила, что мы его найдём.

***

Пять дней. Целых пять дней свободы.

Когда Пётр Фёдорович сказал, что до следующего понедельника мы можем жить как обычные школьники, я сначала не поверила. Думала, шутит или проверяет. Но нет,он просто откинулся в кресле, посмотрел на нас усталыми глазами и сказал: «Отдыхайте, ребята. Вы это заслужили. Родителям скажите, что олимпиада закончилась. Ходите на уроки, готовьтесь к экзаменам. И постарайтесь на эти пять дней забыть, кто вы теперь на самом деле».

Легко сказать — забыть. Но я попробовала. Утро среды началось как в старые добрые времена. Будильник, мама на кухне, запах оладий, бабушка, которая уже сидела в кресле с книгой и радовалась, что я наконец-то буду нормально учиться, а не пропадать на этих дурацких олимпиадах. Я оделась, вышла из подъезда и увидела Игоря. Он стоял на нашем обычном месте, у дерева, в своей чёрной куртке, с сумкой через плечо. Обычный парень, обычное утро.Никакой чёрной «Волги». Никаких оперативников. Только мы двое и начинающийся день.

— Привет, — сказал он, улыбнувшись. Глаза его были тёплыми, почти счастливыми.

— Привет, — ответила я, и мы пошли в школу.

Конец апреля, это особенное время для выпускников. Экзамены уже близко, но ещё не настолько, чтобы паниковать. Учителя гоняют по темам, но уже без прежней строгости, всё понимают, сами когда-то были молодыми. В воздухе висит смесь усталости, волнения и предвкушения скорой свободы. Классные комнаты пахнут мелом, цветами, которые кто-то приносит, и весной из открытых форточек.

— О, олимпиадники вернулись! — заорал Серёга из соседнего класса, едва мы вышли в коридор после четвертого урока. — Ну что, взяли золото?

— Типа того, — буркнул Игорь.

Серёга и Мишка до сих пор остались нашими хорошими приятелями. Серёга высокий, худой, вечно лохматый, с вечной улыбкой на лице и анекдотами. Мишка — плотный, коренастый, спокойный, как танк.

— А мы тут без вас чуть с ума не сошли, — чуть позже сказала Оля, подсаживаясь к нам. — Физичка зверствует, контрольную завалила полкласса. Витька вообще двойку схлопотал, теперь пересдавать будет.

Витька так и оставался скромным ботаником, при этих словах он густо покраснел и уткнулся в учебник. Он был тихим, застенчивым, в очках с толстыми линзами, и все его любили именно за эту безобидность. Даже хулиганы из параллельного класса его не трогали, как-то не поднималась рука.

— А ты, Ленка, — Оля переключилась на меня, — пропустила самое интересное! Машка с Виолетткой поцапались из-за Лешки.

Я посмотрела на Олю и Свету, стоящую рядом с ней. Света так и была тихая, скромная девочка с большими заячьими зубами, за которые её дразнили «зайчихой». Она всегда смущалась, краснела и старалась быть незаметной. Оля же полная её противоположность: яркая, шумная, с громким смехом и острым языком. Она давно положила глаз на Мишку из соседнего класса, но тот, кажется, не замечал её усилий.

— И кто победил? — спросила я, улыбаясь.

— Ничья, — махнула рукой Света. — Лешка, как обычно, ничего не понял и ушёл в играть в баскетбол.

Игорь хмыкнул. Я представила эту картину и тоже рассмеялась. Обычные школьные разборки, обычные глупости. Как же я по этому скучала.

Уроки тянулись медленно, но приятно. Литература,обсуждали «Войну и мир», учительница пыталась впихнуть в нас хоть каплю понимания философии Толстого. Алгебра ,решали интегралы, я механически выводила формулы, а сама думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё пару дней назад я стояла над умирающим агентом и вытаскивала из его сознания тайны. А сегодня сижу за партой и слушаю про Наташу Ростову.

На большой перемене мы вышли во двор. Солнце уже пригревало по-настоящему, снег давно сошёл, и на газонах пробивалась первая зелень. Девчонки щебетали о выпускном, мальчишки курили за углом, делая вид, что учителя не видят. Мы с Игорем стояли в сторонке, держась за руки, и молчали. Нам не нужно было слов.

— Слышь! — Серёга подскочил к нам, сияя, как начищенный самовар. — А давайте вечером на дискотеку сходим! В ДК «Заря» дискотека будет, музон нормальный, девчонки обещали прийти. Чего сидеть-то?

— Да ну, — поморщился Игорь. — Неохота.

— Игорёха, ты чё? — Серёга сделал обиженное лицо. — Мы ж с вами вообще не тусовались последнее время. Вы всё на олимпиадах, на сборах, а мы тут скучаем. Давай, расслабься! Ленка, скажи ему!

Я посмотрела на Игоря. В его глазах читалось сомнение, он тоже, как и я, ещё не отошёл от всего, что случилось. Но потом я подумала: а почему бы и нет? Пять дней свободы. Пять дней обычной жизни. Может, стоит попробовать побыть обычными подростками? Хотя бы на один вечер?

— А давай сходим, — сказала я. — Правда, отдохнём немного.

Игорь посмотрел на меня, помолчал, потом кивнул.

— Ладно, уговорили.

— Есть! — заорал Серёга и рванул обратно к пацанам — обсуждать детали.

Вечером я долго крутилась перед зеркалом, выбирая, что надеть. В конце концов остановилась на простых джинсах и свитере, не хотелось выделяться. Но волосы распустила и чуть подвела глаза,всё-таки дискотека, надо быть красивой. Игорь ждал внизу, и когда я вышла, в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ты красивая, — сказал он просто.

Я улыбнулась, взяла его за руку, и мы пошли.

ДК «Заря» находился на соседней со школой улице, в старом здании с колоннами, типичный советский дом культуры, каких много по всей Москве. Внутри пахло пылью, краской и чем-то сладковатым,то ли духами, то ли дешёвым лимонадом. Из актового зала уже доносилась музыка ,местный диджей ставил что-то модное. Гремели динамики, мелькали разноцветные огни, и в полумраке толпились фигуры танцующих.

Мы нашли своих у входа. Серёга уже вовсю отплясывал с какой-то незнакомой девчонкой, Мишка стоял у стены с каменным лицом и делал вид, что ему всё равно, а рядом с ним крутилась Оля, она во всю строила глазки и явно пыталась его расшевелить. Света сидела на скамейке в углу, смущённо улыбаясь и теребя рукав своей водолазки. Витька пристроился рядом с ней и что-то увлечённо рассказывал, кажется, про новую редкую книгу, которая появилась у кого-то из знакомых.

— О, пришли! — заорал Серёга, подлетая к нам. — А мы уже думали, вы не придете! Давайте, врубайтесь в движуху!

Мы врубились. Танцевали под под отечественный «Ласковый май» и какие-то зарубежные песни, названий которых я не знала. Игорь двигался неуклюже, но с таким удовольствием, что я не могла не смеяться. Мы дурачились, толкались, кружились, и на какое-то время я действительно забыла обо всём, о больнице, об агенте, о плёнке, о полковнике. Было просто хорошо.

Где-то через час я вышла в коридор попить воды.На удивление работающий автомат с газировкой стоял в холле, рядом с ним курили какие-то парни. Я подошла, налила стакан, сделала глоток.

— Э, красавица, — раздалось сзади.

Я обернулась. Ко мне подходили трое, молодые, лет по восемнадцать-двадцать, нетрезвые, с мутными глазами и кривыми ухмылками. Я их не знала. Наверное, из другого района, пришли погудеть.

— Чего одна скучаешь? — продолжил тот, что был в центре, высокий, в кожаной куртке. — Пойдём с нами, повеселимся.

— Я не одна, — ответила я спокойно, стараясь не показывать страх. — Я с друзьями.

— А мы что, не друзья? — осклабился второй, щуплый, с противным голосом. — Мы очень даже друзья. Правда, пацаны?

— Иди ты, — бросила я и попыталась пройти мимо.

Но меня схватили за руку. Высокий дёрнул к себе, я чуть не упала.

— Ты чё дерзкая такая? — прошипел он, дыша перегаром прямо в лицо. — Уважать старших надо.

Я вырвала руку, но он снова схватил, сильнее. И тут я услышала знакомый голос:

— Отпусти её.

Игорь стоял в трёх метрах, спокойный, как всегда. Но я знала это выражение лица, челюсть сжата, глаза потемнели, в них холодная ярость.

— О, ещё один, — хмыкнул высокий. — Пацан, иди отсюда, пока цел. Не твоё дело.

— Я сказал — отпусти.

Я почувствовала, как хватка ослабла. Высокий отпустил мою руку и повернулся к Игорю.

— А ты, я смотрю, смелый? — он шагнул вперёд, за ним двое других. — Щас мы тебя...

Игорь не двинулся с места. Только чуть расставил ноги для устойчивости. Я знала эту стойку поняла, что сейчас будет.

— За девушку ответить хочешь? — высокий был уже в метре от него. — Ну давай, попробуй.

Он размахнулся неуклюже, пьяно, предсказуемо. Игорь уклонился, и его кулак врезался высокому в челюсть. Тот отлетел к стене и сполз по ней, как тряпичная кукла.

Двое других замерли на секунду, переваривая увиденное. Потом бросились вдвоём.

Я смотрела, как Игорь двигается: быстро, точно, экономно. Удар, блок, ещё удар. Щуплый схватился за нос и заорал, третий получил в живот и согнулся пополам. Это заняло секунд двадцать, не больше. Наши инструкторы им бы гордились, наверное.

Но тут я заметила, что из зала выходят ещё двое, видимо, их друзья. И у одного в руке блеснуло стекло, разбитая бутылка.

— Игорь, сзади! — крикнула я.

Он обернулся, но было поздно — тот, с бутылкой, уже замахивался. И тут я вспомнила тренировки. Меня заставляли не только читать мысли, но и защищаться физически. «Мало ли что, — говорил полковник. — Вдруг придётся». И теже инструкторы учили меня простым приёмам.

Я рванула вперёд, схватила парня с бутылкой за запястье, рванула на себя и одновременно ударила коленом в пах. Он взвыл, выронил бутылку и согнулся. Я добавила локтем в спину, и он растянулся на полу.

Всё произошло за пару секунд. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на свою работу. Тело подо мной было каким-то странным ,не таким, как на тренировках. Там мы работали с инструктором, который поддавался, контролировал силу, падал мягко. А это пьяное, тяжёлое, неподатливое тело, оно сопротивлялось, как мешок с песком, и каждое движение давалось с трудом. Я вдруг поняла, как отличается реальная драка от учебной.

— Лена! — Игорь подскочил ко мне. — Ты как?

— Нормально, — выдохнула я. — Кажется.

Из зала уже выбегали наши. Серёга с Мишкой, за ними Витька, бледный, но сжавший кулаки. Оля и Света стояли в дверях с круглыми глазами.

— Вы чего тут устроили? — заорал Серёга, увидев распростёртые тела. — Охренеть! Игорь, ты их один?

— Не один, — мотнул головой Игорь. — Лена помогла.

Все уставились на меня. Я почувствовала, как краснею.

— Ленка? — не поверил Серёга. — Ты? Этого? — он ткнул пальцем в парня, который всё ещё корчился на полу.

— Ну, — пожала я плечами. — Ударила немного.

— Немного? — Мишка подошёл, посмотрел на мою «работу» и присвистнул. — Да он теперь детей делать не сможет.

— Поделом, — буркнул Игорь. — Пошли отсюда, пока милиция не нагрянула.

Мы быстро покинули ДК. На улице было темно и прохладно, фонари горели тускло, и наши тени прыгали по асфальту. Компания шла молча, только Серёга иногда выдавал что-то вроде: «Ну вы даёте, ребята». Оля прижималась к Мишке, который, кажется, наконец-то обратил на неё внимание, если не как на девушку, то хотя бы как на свидетельницу драмы. Света и Витька шли чуть позади, взволнованно перешёптываясь.

Я посмотрела на Игоря. На его лице осталась только лёгкая царапина на скуле, откуда немного сочилась кровь. Руки он держал в карманах, но я видела, что костяшки пальцев сбиты в кровь.

— Больно? — спросила я тихо.

— Ерунда, — ответил он. — Ты молодец.

— Я сама не ожидала, — призналась я. — Всё как-то само получилось.

— Инстинкты, — усмехнулся он. — Тренировки даром не прошли.

Серёга догнал нас и зашагал рядом.

— Слушайте, ну вы монстры, — сказал он с искренним восхищением. — Я думал, Игорь его папа научил, а Ленка-то, Ленка! Вы видели? Она этого амбала уделала в два счёта! А он вон какой здоровый!

— Он пьяный был, — попыталась я сгладить.

— Да плевать! — отмахнулся Серёга. — Всё равно круто! Теперь я буду знать, что с вами лучше не связываться.

Мишка подошёл, задумчивый.

— А ведь они могли ментам заявить, — сказал он. — Надо было валить оттуда быстрее. Хорошо, что вы успели.

— Успели, — согласился Игорь. — И слава богу.

— А ты, Лен, где так научилась? — спросила Оля, подходя ближе. — Я думала, ты только книжки читаешь.

— Папа научил, — соврала я на ходу. — Он у меня в армии служил, приёмы показывал.

— Круто, — протянула Оля. — Может, и меня научишь? А то мало ли...

— Научу, — пообещала я. — Как-нибудь.

Мы дошли до моего дома. Компания остановилась, все смотрели на нас с Игорем с каким-то новым выражением, это была смесь уважения и удивления.

— Ну вы даёте, — подвёл итог Серёга. — Прямо как в кино. Игорь — герой, Лена — героиня. А мы просто рядом стояли.

— Вы не стояли, вы прикрывали, — сказал Игорь. — Спасибо.

Он сказал это так серьёзно, что все засмущались.

— Ладно, бывайте, — махнул рукой Мишка. — Завтра в школу, не забыли?

— Не забыли, — ответила я.

Все разошлись. Мы с Игорем остались одни у подъезда.

— Ты точно в порядке? — спросила я, касаясь его разбитой скулы.

— А ты? — он перехватил мою руку.

— Немного адреналина, — улыбнулась я. — Пройдёт.

— Ты сегодня была... — он замолчал, подбирая слова. — Я даже не знаю. Удивительная.

— Я сама себе удивительная, — призналась я. — Не думала, что смогу.

— Ты многое можешь, Лена. Ты просто ещё не знаешь.

Он поцеловал меня, осторожно, березно. Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри разливается тепло. На секунду я забыла обо всём: о полковнике, о задании, об агенте. Был только он, только мы, только этот вечер.

— Завтра увидимся, — сказала я, отстраняясь.

— Завтра, — кивнул он.

Я поднялась в квартиру, разделась, легла в кровать. В голове крутились события вечера: музыка, танцы, драка, и снова Игорь, его глаза, его улыбка. Я улыбнулась в темноте и закрыла глаза.

Пять дней свободы. Сможем ли мы теперь быть обычными людьми? Хотя бы ненадолго.

Глава 48. Наши навыки

Понедельник наступил слишком быстро. Пять дней свободы пролетели как один миг. Все уже осталось в прошлом: школа, уроки, прогулки с друзьями, тот сумасшедший вечер на дискотеке, после которого нам ещё долго вспоминали драку и наши с Игорем "геройства". Серёга до сих пор при встрече восхищённо качал головой и говорил: "Ленка, ты монстр!" А я только отмахивалась, но в душе было приятно. Игорь же отмалчивался, но я видела, что и ему эта ситуация льстила, всё-таки не каждый день твоя девушка вырубает пьяного хулигана болевым приёмом.

Утром в понедельник мы с Игорем, как обычно, встретились у подъезда. Я вышла ровно в семь тридцать, как всегда, и он уже ждал прислонившись к дереву, в своей чёрной куртке.

Сегодня накрапывал легкий дождь, и , проходя мило остановки, мы удачно сели на автобус, который довез нас почти до школы.

Всю дорогу мы ехали молча. Я смотрела в окно на просыпающийся город, на людей, спешащих на работу, на троллейбусы, набитые битком, на очереди у газетных киосков. Обычная утренняя Москва конца восьмидесятых. За окном мелькали знакомые улицы, переулки, площади. Я ловила обрывки мыслей прохожих, но это было на автомате, дар уже работал сам, даже когда я не хотела. Кто-то думал о предстоящем совещании, кто-то о том, что опять нужно купить яйца, кто-то о несданной курсовой. Обычные мысли обычных людей.

Весна уже вовсю вступала в свои права. Снег давно сошёл, на деревьях набухали почки, кое-где даже зеленела первая трава — робкая, бледная, но всё же зелень. Воздух был свежий, но с примесью бензина и угольной пыли — вечный запах большого города. Москва дышала, жила, копошилась. Где-то открывались магазины, где-то уже выстраивались очереди за дефицитом, где-то дворники сметали с тротуаров вчерашний мусор. Обычный день обычного города.

Но для нас этот день не был обычным. Мы возвращались в нашу новую реальность.

После пары уроков мы уже привычным маршрутом добрались до неприметного серого здания на "Автозаводской". Здание с табличкой «Жилищно-коммунальное хозяйство» выглядело так же уныло, как всегда. Серая коробка, прилепившаяся к торцу девятиэтажки, неприметная, скучная. Никто бы не подумал, что внутри скрывается нечто особенное. Мы вошли, прошли мимо охранника, который уже знал нас в лицо и только кивнул, поднялись на второй этаж.

Дальше, мы опять спустились в зал, для тренировки.

Тренировочный зал находился на первом этаже, в торце здания. Это была большая комната, оборудованная под настоящий спортивный зал: маты на полу, шведская стенка, тренажёры, зеркала во всю стену, чтобы видеть себя со стороны и исправлять ошибки. В углу стояли манекены для отработки ударов, на стене висели плакаты с анатомией человека и схемами болевых точек. Пахло потом, резиной и чем-то ещё неуловимо спортивным.

В этот раз тренировка прошла тяжелее обычного, особенно для Игоря, сказывались последствия драки.

После того, как мы переоделись, с нам заглянула Анна Борисовна и сказала, что нас просит зайти к себе полковник. Он сидел не за столом, как обычно, а в кресле у окна, с чашкой кофе в руке. Перед ним на столике дымилась ещё одна чашка , видимо, он беседовал к нем-то до нас. Но настроение у него было явно не гостеприимное. Увидев нас, он поставил чашку, вытер губы платком и жестом указал на стулья.

— Садитесь. Разговор есть.

Мы сели. Я сразу поняла по его лицу, что разговор будет не из приятных. Он смотрел на Игоря с выражением, которое я уже научилась распознавать. Это была смесь недовольства, усталости и ещё чего-то, похожего на отеческое разочарование. Глаза его были холодны, губы плотно сжаты.

— Ну и что это было? — спросил он, не повышая голоса, но от этого его слова звучали ещё весомее, ещё тяжелее.

Игорь нахмурился, сжал челюсть, но промолчал. Я чувствовала, как напряглись его плечи, как он внутренне готовится к обороне.

— Я про дискотеку, — пояснил Пётр Фёдорович, глядя прямо на Игоря. — Про драку в ДК. Да, мне уже Ваш тренер передал ваш рассказ! Думаете, вам можно всё, только потому, что вы теперь умеете больше, чем многие Ваши сверстники?

— Мы защищались, — сказал Игорь твёрдо. — Они пристали к Лене. Я не мог просто стоять и смотреть.

— Я знаю, что они пристали, — перебил полковник, и в его голосе мелькнуло раздражение. — И знаешь, что думаю?

Игорь молчал, ожидая продолжения.

— Я уверен, что ты, Игорь, действовал грамотно, чётко, профессионально. Что уложил троих за двадцать секунд, использовав минимум движений. Что ты не дал им подняться и не покалечил сверх необходимости. И что потом ты быстро сориентировался и увёл всю компанию до приезда милиции. Всё правильно сделал.

Пётр Фёдорович сделал паузу, и я почувствовала, что сейчас будет "но". Это "но" висело в воздухе, как грозовая туча.

— Но! — он поднял палец, и этот жест был красноречивее любых слов. — Ты забыл, кто вы теперь. Вы не просто школьники, которые могут подраться с хулиганами в парке или на дискотеке. Вы сотрудники спецотдела, проходящие подготовку по особой программе. Каждый ваш шаг может стать известным кому не надо. Привлечь в вам ненужное внимание. А вы устроили показательные выступления в ДК, где полно народу!

Игорь молчал, сжав челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки. Я видела, как он сдерживается, как внутри него борется желание возразить и понимание, что полковник прав.

— Если бы те пьяные придурки заявили в милицию, — продолжал Пётр Фёдорович, — если бы началось разбирательство, если бы всплыли ваши личности, ваши связи, то всё, конец. Пришлось бы вас вытаскивать, привлекать ресурсы, светить нашу структуру перед МВД, а этого мы делать не любим. И из-за чего? Из-за каких-то пьяных идиотов, которые просто хотели пристать к девушке?

— Я понял, — сказал Игорь глухо. Голос его звучал ровно, но я знала его достаточно, чтобы услышать в этом спокойствии обиду. — Больше не повторится.

— Надеюсь, — отрезал Пётр Фёдорович. Он откинулся на спинку кресла и немного смягчился. — В следующий раз просто уводи Лену. Не лезь в драку, если можно избежать. Вы теперь слишком ценные кадры, чтобы рисковать по пустякам. Понял?

— Понял, — кивнул Игорь.

Пётр Фёдорович перевёл взгляд на меня, и его лицо чуть смягчилось. Даже что-то похожее на одобрение мелькнуло в глазах.

— А ты, Лена, молодец. Иван Дмитриевич доложил, что ты применила приёмы, которым он тебя учил. И применила успешно, грамотно, без лишней паники. Это похвально.

Я почувствовала, как краснею под его взглядом. Щёки защипало, и я опустила глаза.

— Правда, — добавил он, и в его голосе появились нотки иронии, — не стоило лезть в драку, когда Игорь уже справлялся. Но инстинкты у тебя правильные. Будем развивать. Природная реакция, умение быстро принимать решения, это то, чему научить нельзя. Это либо есть, либо нет. У тебя есть.

— Спасибо, — пробормотала я, не зная, что ещё сказать.

— Ладно, — Пётр Фёдорович поднялся из кресла, одёрнул пиджак. — Инцидент исчерпан. Идёмте, вас ждут. Сегодня у нас большой день, будем выяснять, на что вы ещё способны, кроме чтения мыслей и драк с хулиганами.

Мы вышли из кабинета и направились по коридору в сторону комнаты, где у нас проходили наши занятия. По пути встречались сотрудники. Кто-то кивал, кто-то просто проходил мимо, погружённый в свои мысли. Я ловила обрывки их размышлений: о документах, о заданиях, о семьях, о проблемах с жильём. Обычные люди с обычными заботами, которые работали в необычном месте.

Там уже ждали Анна Борисовна, Виктор Семёнович и Александр Петрович.

— Хочу сказать вам, ребята, что проверка ваших ментальных навыков окончена, и в течении пары недель мы сформируем для вас график новых занятий, — объявила Анна Борисовна, когда мы вошли. — А теперь мы должны знать, что вы умеете, чтобы понимать, чему вас учить дальше, а что можно оставить как есть. Рассказывайте по очереди. Игорь, начни ты.

Игорь вышел вперёд, встал посреди комнаты. Вид у него был сосредоточенный, но спокойный, он не боялся таких вопросов.

— Я умею обращаться с оружием, — сказал он ровно, без хвастовства, просто констатируя факт. — Отец учил с детства. Он у меня офицер, сам стрелок-спортсмен, так что с пелёнок приучал. Пистолеты: «макаров», «стечкин», иностранные тоже приходилось держать. Автомат Калашникова. Разбираю, собираю, чищу, стреляю. Не снайпер, конечно, но в мишень с двадцати пяти метров попадаю стабильно.

Виктор Семёнович одобрительно кивнул и что-то записал в блокнот.

— Это пригодится, — сказал он. — Проверим на полигоне позже, на практике. Ещё что?

— Мотоцикл, — продолжил Игорь. — Катался с тринадцати лет. Сначала на отцовском «Иже», потом на «Яве» у дяди, потом свой «Урал» купил. Могу ездить с коляской, без. Ремонтирую тоже, могу движок перебрать, электрику починить. Это всё от отца, он считает, что мужчина должен уметь всё делать своими руками.

— Отлично, — сказал Пётр Фёдорович, который зашёл следом и стоял в дверях, скрестив руки на груди. — Транспорт — наше всё. Мобильность, быстрота реакции, возможность уйти от слежки. Это будем развивать обязательно.

Анна Борисовна посмотрела на меня.

— Лена, твоя очередь.

Я вышла вперёд, чувствуя, как все взгляды обратились на меня. Под этими взглядами было неуютно, но я заставила себя стоять прямо и смотреть в глаза.

— Я... я умею водить машину, — сказала я, и голос мой прозвучал неуверенно. Я откашлялась и продолжила твёрже: — Сосед по даче научил, когда мне было тринадцать. У него была старая «копейка», мы на ней по просёлочным дорогам гоняли, по полям, по лесным тропинкам. Он говорил, что если научишься на плохой дороге, на хорошей вообще легко будет. Прав, конечно, нет, но водить умею.. Все это , конечно было далеко о правды, но не рассказывать же им, где и как и в каком году я получила свои права, и что водительский стаж у меня больше, чем есть сейчас Лене Соколовой.

— Интересно, — Пётр Фёдорович оживился, подошёл ближе. — Насколько уверенно? В городе сможешь?

— Ну... — я пожала плечами, как бы раздумывая. — По городу, наверное, смогу. На механике. Трогаться, переключаться, парковаться. Не гонщик, конечно, но доехать из точки А в точку Б могу. Сосед меня и в городе катал, по пустым улицам, учил правилам. Я и билеты ПДД когда-то читала, ради интереса.

— Запишем, — кивнул он, и Виктор Семёнович сделал пометку. — Это может пригодиться. Ещё что?

Я задумалась. Перебирала в уме всё, что умею. Читать мысли, это уже знают. Учиться, это не навык, это способность. Готовить, убирать, шить — вряд ли им интересно. И вдруг меня осенило.

— Я умею печатать, — сказала я. — Быстро печатать. На машинке.

— Это как? — удивилась Анна Борисовна, приподняв бровь. — Стенография? Машинопись?

— Нет, именно печатать, — пояснила я, лихорадочно соображая, как бы объяснить это так, чтобы не выдать себя. — Слепой метод. Вслепую. Десятью пальцами.

— Где ты этому научилась? — спросил Пётр Фёдорович, и в его глазах загорелся тот самый охотничий интерес, который я уже видела раньше.

Я мысленно поблагодарила Елену Викторовну за её навыки и начала импровизировать.

— В детстве у нас дома была старая печатная машинка, — сказала я. — «Москва», ещё довоенная, тяжёлая, чёрная. Я на ней баловалась, когда маленькая была. Просто нажимала на клавиши, смотрела, как буквы отпечатываются. А потом печатать я сама научилась. Дома у нас была маленькая методичка, где как раз давались пояснения и приемы к такой печати. Брала книги, перепечатывала страницы, тренировалась. Это как игра, очень увлекает.

Я врала, конечно. На самом деле я умела печатать благодаря Елене Викторовне, где клавиатуры были везде, где все печатали почти вслепую, где скорость набора была обычным делом. Но объяснять это я не могла.

— Покажи, — коротко сказал Пётр Фёдорович. Это был не вопрос, а приказ.

— Сейчас? — удивилась я.

— Сейчас. Идём. Остальные пока занимаются с Игорем.

Он развернулся и вышел из зала. Я посмотрела на Игоря, он ободряюще кивнул. Я выдохнула и пошла за полковником.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору мимо знакомых дверей, свернули в кабинет, который располагался рядом с кабинетом Петра Фёдоровича. Он подошёл к отдельному столику у окна, на котором стояла печатная машинка, и снял с неё чехол.

— Вот, — сказал он. — Садись. Пробуй.

Я подошла ближе и замерла от восхищения. Машинка была прекрасна. Бежевая, элегантная, с округлыми формами, с аккуратными клавишами, которые так и манили прикоснуться. На корпусе надпись латиницей: «Optima». Я таких раньше не видела. Мне попадались старые чёрные «Украины», тяжёлые, громоздкие, с тугими клавишами, на которых нужно было бить чуть ли не кулаком. А эта выглядела как произведение искусства.

— «Оптима», — сказал Пётр Фёдорович, заметив мой взгляд. — Электронная. Немецкая. ГДРовская, но качество отличное. Лучшая из того, что есть в Союзе. Наши машинистки на них молятся. Садись, не бойся.

Я села на стул перед машинкой. Провела пальцами по клавишам. Они были мягкими, с лёгким, приятным ходом, почти как на современном ноутбуке, только ход чуть глубже. Справа рычажок перевода строки, сверху ряд кнопок и переключателей, значения которых я не знала. Но главное нужно было вставить бумагу.

Я взяла лист из стопки, лежащей рядом. Белый, плотный, хорошего качества. Попыталась заправить его в валик. С первого раза не получилось, лист перекосило, один край завернулся, и я поняла, что сейчас всё испорчу. Я вытащила лист, расправила его, попробовала снова. Опять криво. Чёрт, в будущем всё было проще, принтеры, копиры, а тут нужно иметь навык.

Пётр Фёдорович стоял рядом и молча смотрел. Не вмешивался, не подсказывал. Просто ждал.

С третьего раза у меня получилось. Я нажала рычажок, валик провернулся, и лист встал ровно, плотно прилегая к валику. Я выдохнула.

Положила пальцы на клавиатуру. Они легли привычно, указательные на "а" и "о", как учили когда-то на курсах, остальные по рядам. Я закрыла глаза на секунду, вспоминая ощущение. Потом открыла и начала печатать.

"Я умею печатать быстро и вслепую. Это очень полезный навык. Надеюсь, он пригодится в работе. Я буду стараться и учиться дальше."

Клавиши откликались мягко, почти бесшумно, с лёгким шелестом. Но нажим был другой, не такой, как на компьютерной клавиатуре из будущего, где пальцы просто касаются кнопок, и сигнал уходит. Здесь нужно было нажимать сильнее, с усилием, чтобы литеры ударяли по бумаге. Каждое нажатие сопровождалось лёгким стуком, и буквы отпечатывались на листе чёткими, ровными рядами.

Сначала я сбивалась, пропускала буквы, пальцы путались, непривычные к такому усилию. Но потом я приноровилась. Пальцы сами запоминали нужное давление, нужную амплитуду. Я поймала ритм, и строчки побежали ровно, одна за другой.

"Мама мыла раму. Мама мыла раму. В Москве весна 1989 года. Скоро экзамены, но мы с Игорем теперь работаем на специальной службе. Это странно и страшно, но мы справимся."

Последнюю фразу я печатать не стала, мало ли, кто будет читать. Просто заполняла строчки первым, что приходило в голову. Отрывки из школьных сочинений, строки из стихов, которые помнила, просто бессмысленные наборы слов.

Я печатала, не глядя на клавиши, глядя только на бумагу. Пальцы летали над клавиатурой, и это было похоже на танец, на музыку, на что-то ритмичное и успокаивающее. Я не думала о том, что делаю, просто позволяла рукам работать.

Минут через пять я закончила, нажала рычажок перевода строки в последний раз и вытащила лист из машинки. На нём было около двадцати строчек, аккуратных, ровных, почти без ошибок.

Я протянула лист Петру Фёдоровичу. Он взял его, надел очки, я впервые видела его в очках, они делали его старше, профессорски-строже и внимательно прочитал. Потом перечитал ещё раз. Потом посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Где ты этому научилась? — спросил он тихо. В его голосе не было угрозы, только искреннее любопытство.

Глава 49. Личное задание полковника

— Я же сказала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Дома тренировалась. На старой машинке.

— Слепая печать, десятью пальцами, без ошибок, со скоростью... — он глянул на лист, прикинул, — Это не просто "дома тренировалась", Лена. Это месяцы, если не годы, ежедневной практики. Этому не научиться в одиночку, без системы, без учителя. В Союзе такие курсы есть только в специальных учебных заведениях.

Я пожала плечами, надеясь, что выгляжу достаточно естественно. Сердце колотилось где-то в горле.

— Может, у меня талант. Или память хорошая. Я вообще быстро учусь.

Он помолчал, глядя на меня поверх очков. Потом снял их, убрал в футляр, положил лист в ящик стола.

— Ладно, — сказал он. — Талант так талант. В конце концов, у нас тут все с талантами. Ты нам очень пригодишься, Лена. Таких людей, как ты, у нас нет. Машинистки у нас есть, опытные, с многолетним стажем. А слепая печать, это совсем другой уровень. Это скорость, это точность, это возможность работать, не отвлекаясь.

— Я могу идти, — спросила я.

— Можешь. Теперь у тебя будут еще одни тренировки. Печатать на машинке это одно. А печатать так, чтобы ни одна буква не отличалась от стандарта, чтобы нельзя было определить, кто печатал, где, на какой машинке, это другое. Этому мы тебя научим. У нас есть эксперты-почерковеды, они работают и с машинописью тоже. Будешь заниматься с ними.

Он подошёл к столу, открыл ящик и достал оттуда стопку бумаг.

— Вот, возьми. Это документы для тренировки. Тексты разные . Твоя задача перепечатывать их без ошибок, соблюдая все поля, все отступы. И главное одинаково. Чтобы каждая буква была на одном и том же месте. Поняла?

— Поняла, — кивнула я, принимая бумаги. Стопка была увесистой, листов пятьдесят, не меньше.

— Иди, — сказал он. — Занимайся с остальными. Через неделю покажешь, что получилось.

Я вышла из кабинета, прижимая к себе стопку бумаг. В коридоре остановилась, прислонилась к стене и выдохнула. Кажется, пронесло. Он поверил. Или сделал вид, что поверил. В любом случае, я получила новое задание.

В зале Игорь уже вовсю работал с инструктором. Они отрабатывали удары, блоки, захваты на манекенах. Игорь двигался быстро, чётко, экономно, каждое движение было точным, без лишней суеты. Иван Дмитриевич кивал, изредка поправлял, показывал что-то своё. Увидев меня, Игорь улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.

Я села на скамейку у стены, положила бумаги рядом и стала наблюдать. Анна Борисовна подошла ко мне.

— Ну как? — спросила она. — Удивила старика?

— Кажется, да, — ответила я. — Дал задание.

— Молодец, — кивнула она. — Такие навыки всегда в цене. А теперь давай-ка я тебя поспрашиваю о твоём даре. Мы не до конца выяснили механизмы...

Она села рядом, и начался очередной сеанс вопросов и ответов. Я рассказывала, как чувствую мысли, как отделяю свои от чужих, как вхожу в контакт. Она записывала, уточняла, задавала наводящие вопросы. Иногда я уставала от этого, но понимала, что это нужно для них, для меня, для нашего общего дела.

****

За окном светило апрельское солнце. По коридорам ходили люди в штатском, занимаясь своими таинственными делами. Москва жила своей обычной жизнью, шумной, суетливой, противоречивой. А мы становились частью чего-то другого, чего-то большего. И это пугало и завораживало одновременно. Но когда я смотрела на Игоря, который с увлечением отрабатывал удары, когда чувствовала его присутствие рядом, страх отступал. Мы были вместе. А значит, всё будет хорошо.

Неделя пролетела как один день. Школа, тренировки, снова школа, снова тренировки, жизнь вошла в привычную колею, насколько это слово вообще применимо к нашему существованию. К обычным занятиям по физподготовке добавились специальные: теперь я два часа в день проводила за печатной машинкой, доводя скорость и качество набора до совершенства, а Игорь пропадал в тире с Виктором Семёновичем, оттачивая стрельбу из разных видов оружия.

Я полюбила эти часы за машинкой. Странно, но в этом механическом ритме было что-то успокаивающее. Пальцы летали по клавишам, буквы ложились ровными рядами на бумагу, и на время я забывала о том, кто я и где нахожусь. Просто буквы, просто строчки, просто работа. Иногда я печатала учебные тексты, которые давала Анна Борисовна — какие-то отчёты, справки, инструкции. Иногда просто стихи, которые помнила наизусть. Пальцы запоминали расположение клавиш, и через пару дней я уже могла печатать, глядя в окно или на стену, не следя за процессом.

Анна Борисовна гоняла меня по ментальным упражнениям с утроенной силой. Мы работали над концентрацией, над способностью проникать в защищённое сознание, над умением вычленять нужную информацию из хаоса мыслей. Я уставала так, что к вечеру валилась с ног, но чувствовала, как растёт мой навык, как послушнее становится дар. Иногда мне казалось, что я слышу мысли даже тогда, когда не хочу, они просто вплывали в сознание, как волны на берег. Приходилось учиться ставить усиленные блоки, отгораживаться, защищаться. Анна Борисовна говорила, что это так же важно, как и умение читать.

Игорь тоже менялся. Не внешне ,внешне он оставался всё тем же спокойным, немногословным парнем с тёмно-серыми глазами и разбитой губой, которая уже почти зажила. Но внутри него словно закалялся стержень. Он всё реже спрашивал, всё чаще просто делал. И я видела, как Виктор Семёнович, глядя на него, довольно кивает, из Игоря получался отличный оперативник. На полигоне он выбивал почти все десятки, в спаррингах двигался быстро и жёстко, а на занятиях по тактике удивлял преподавателя нестандартными решениями.

Мы виделись реже, чем хотелось бы. Днём школа, вечером тренировки, потом короткие встречи у моего подъезда, быстрые поцелуи, редкие разговоры. Но каждое такое мгновение я ценила, как драгоценность. Когда мы вместе, мир становился чуть менее опасным.

В пятницу, после очередной тренировки, когда я уже собиралась домой, меня вызвал Пётр Фёдорович.

Я зашла в кабинет, ожидая обычного разноса или очередного теста. Но полковник сидел не за столом, а в кресле у окна, и вид у него был... задумчивый. Даже слегка виноватый. Это было настолько необычно, что я насторожилась. Он редко позволял эмоциям отражаться на лице, а тут явно что-то происходило.

— Садись, Лена, — сказал он, указывая на стул напротив.

Я села, положив руки на колени, стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри уже всё сжалось от предчувствия. Он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил:

— Есть для тебя задание. Именно для тебя, лично. И... это неофициально.

Я подняла брови.

— Как это — неофициально?

— А вот так, — вздохнул он. — В обход всех протоколов, в обход начальства, можно сказать, по дружбе. Никаких бумаг, никаких отчётов, никаких свидетелей. Только ты, я и ещё пара человек, которым я доверяю как себе.

Он встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Я следила за ним взглядом, пытаясь понять, что происходит. Полковник никогда не суетился, всегда был собран и уверен. А сейчас в его движениях чувствовалась нервозность.

— Есть у меня друг, служит в МВД, в высоком чине. Подполковник Смирнов, начальник убойного отдела в Главном управлении. Мы с ним ещё с Академии знакомы, вместе начинали, вместе водку пили, вместе невесту мою сватали. В общем, старый товарищ.

Он сделал паузу, и я терпеливо ждала продолжения. За окном догорал закат, окрашивая стены кабинета в тёплые оранжевые тона. Где-то вдалеке слышался гул машин, обычная вечерняя Москва жила своей жизнью.

— О том, чем мы здесь занимаемся, он имеет весьма смутное представление, — продолжил Пётр Фёдорович. — Больше, чем любой другой человек с улицы, но меньше, чем нужно, чтобы понимать всю глубину. Он знает, что у меня есть доступ к нестандартным методам и нестандартным специалистам. И вот уже некоторое время он просит меня о помощи.

— О помощи в чём? — спросила я, хотя уже начинала догадываться.

— Есть у них дело, — полковник остановился у окна, посмотрел куда-то вдаль. — Дело, которое они не могут распутать уже несколько месяцев. Тупик. Все нити оборваны, все свидетели молчат, все улики исчезли. А виновный, скорее всего, гуляет на свободе и чувствует себя прекрасно.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела что-то новое, не просто служебный интерес, а личную боль. Наверное, этот друг значил для него много.

Я молчала, слушая.

— Речь идёт о парне, Юрии... фамилию пока не скажу, из очень непростой семьи. Папа — генерал, в отставке, но связи остались колоссальные. Мама домохозяйка, но с такими амбициями, что любой генерал позавидует. Юрасик поздний ребёнок, любимый, всеми обласканный, избалованный до невозможности. Старшие братья, молодцы, отличники, спортсмены, комсомольцы, уже отучились, строят карьеру в ведомственных учреждениях. А этот...

Он покачал головой, и я увидела в этом жесте всю безнадёжность ситуации.

— В школе, говорят, учителя перекрестились, когда он выпустился. Гонял их, как хотел, одноклассников терроризировал, мелкое хулиганство, драки, вымогательство. Но всё спускали на тормозах — папа же. Пристроили в институт, в престижный, с блатом. И там та же история,преподавателей мучил, одногруппников тиранил, устраивал разборки, чуть ли не дедовщину ввёл на первом курсе. И всё сходило с рук.

— И что случилось? — спросила я, начиная догадываться, но желая услышать подтверждение.

— А случилось то, чего никто не ожидал, — усмехнулся Пётр Фёдорович, но усмешка вышла горькой. — Юрасик влюбился. Представляешь? Этот монстр, этот избалованный выродок, влюбился как мальчишка. Безответно, естественно.

— Безответно?

— Абсолютно. Девушку зовут Марина, его одногруппница. Худенькая, как тростинка, маленькая, тихая, скромная. Из простой семьи, из Коломны, жила в общежитии, подрабатывала уборщицей, чтобы родителям легче было. У неё был жених, который служил в армии, и она его ждала. Они собирались пожениться, когда он вернётся.

Он сел в кресло напротив меня, и я увидела, как устало он выглядит. Под глазами залегли тени, морщины стали глубже. Видимо, это дело не давало покоя не только его другу.

— Я представляю эту картину, — тихо сказала я, и перед глазами встала тоненькая девушка с косичками, скромно одетая, с испуганными глазами. — И что дальше?

— Юрасик, конечно, не принял отказа. Он же никогда ни в чём не знал отказа. Папа доставал всё, что он хотел, мама сдувала пылинки, братья решали проблемы. А тут какая-то нищенка из общаги посмела ему сказать «нет». Мягко, вежливо, но категорично. Это его зацепило.

— Что он делал?

— Всё, что обычно делают такие типы. Преследовал, подкарауливал, дарил подарки, которые она не брала, слал записки, приезжал в общежитие по ночам. Подруги говорили, что она боялась его, пряталась, просила проводить до общаги. А потом...

Он замолчал. Тишина в кабинете стала тяжёлой, почти осязаемой.

— Что потом? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Потом она пропала. Чуть больше месяца назад. В общежитии её не было, вещи остались. Домой, в Коломну, она не приезжала. Родители в панике, жених рвётся в самоволку, чтобы искать. Милиция подключилась, но...

— Юрасик?

— Последний, с кем её видели, был он. Студентка, которая шла с ней от метро, видела, как Марина шла по направлению к общежитию, а за ней медленно ехала белая «девятка». Юрасика машина, его номера. Он сам был за рулём. Больше её никто не видел.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Перед глазами встала картинка: тёмная улица, одинокая девушка, и белая машина, крадущаяся за ней, как хищник. Фонари горят тускло, прохожих нет, и никто не придёт на помощь.

— Всё указывает на него, — продолжал Пётр Фёдорович. — Свидетели, косвенные улики, мотив. Но он не колется. Молчит как рыба. А папа его не даёт на него нажать. У генерала такие связи, что наши следователи даже допросить его нормально не могут,адвокаты, жалобы, угрозы, давление сверху. Все нити обрываются.

— А тело? — спросила я тихо, почти шёпотом.

— Не нашли, — вздохнул он. — И это главная проблема. Опытные следователи почти уверены, что девушки уже нет в живых. Слишком долго, слишком тихо. Месяц — это срок. Живые так долго не прячутся, если только не хотят исчезнуть навсегда. Но у неё не было причин исчезать. Жених, родители, учёба, работа, всё было хорошо. Она ждала, готовилась к свадьбе.

Он помолчал, потом добавил:

— Но без тела, без доказательств, это только подозрения. А папаша Юрасика давит на всех, чтобы дело закрыли за отсутствием состава. Уже дважды пытались. Если мы не найдём что-то в ближайшее время, его закроют. И этот выродок выйдет сухим из воды.

— И что я могу сделать? — спросила я, хотя уже понимала. Понимала с самого начала, как только он заговорил про друга из МВД и про неофициальное задание.

— Ты можешь прочитать его, — Пётр Фёдорович посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде была надежда и одновременно вина за то, что втягивает меня в это.

— Завтра у них очередной допрос. Следователь будет давить, Юрасик будет молчать, адвокат — отмазывать. А ты будешь там под видом машинистки, которая протоколирует допрос. Просто сидеть в углу и печатать. А на самом деле нужно копаться в его голове. Выудить информацию. Узнать, что случилось с Мариной, где тело, есть ли соучастники. Всё, что сможешь.

У меня пересохло во рту. Сердце забилось быстрее. Я представила себя в комнате допроса, за машинкой, перед этим монстром. Смогу ли я? Справлюсь ли?

— Это... это же незаконно, — прошептала я. — Добытые так доказательства не примут. В суде они ничего не стоят.

— Примут, если мы подбросим их так, что они станут легальными, — усмехнулся полковник, и в этой усмешке была циничная мудрость старого оперативника. — Наведём следователя на нужные мысли, подскажем, где копать. Твоя информация станет оперативной, а потом обрастёт доказательствами. Мы найдём тело, найдём улики, которые можно предъявить. Главное, это узнать правду. А остальное дело техники.

Я молчала, переваривая. С одной стороны, нужно помочь найти убийцу, отдать под суд этого выродка, вернуть покой родителям, дать жениху возможность похоронить невесту по-человечески. С другой, снова лезть в чужую голову, снова вытаскивать чужую боль, чужую тайну, чужую тьму. А вдруг там такое, что я не смогу вынести? Вдруг я сломаюсь?

— Лена, — голос Петра Фёдоровича стал мягче, почти отеческим. — Я понимаю, что это не входит в твои обязанности. Что ты ещё учишься, что это может быть тяжело. Ты имеешь полное право отказаться. Я не буду на тебя давить. Других из нашей группы, я просто не могу привлечь, нет такого предлога. А ты с печатной машинкой, вся такая юная...

Он встал, подошёл к окну, повернулся ко мне спиной.

— Этот парень, если его не остановить, сделает это снова. И снова. И снова. Потому что ему всё сходит с рук. Потому что он уверен в своей безнаказанности. Такие люди не останавливаются. А Марина... она была хорошей девушкой, Лена. Простой, доброй, работящей. Ничего плохого никому не сделала. Просто хотела любить своего солдата и жить тихо.

Он помолчал, глядя на закат.

— Её мать, — продолжил он тихо, — до сих пор каждое утро ходит на вокзал встречать электрички из Москвы. Думает, дочка вернётся. Отец поседел за этот месяц. А жених... его уже неделю держат взаперти, чтобы не ушел в самоволку. Он обещал найти Юрасика и убить своими руками. И я его понимаю.

Я слушала, и внутри всё кипело. Злость, жалость, гнев, сострадание, всё смешалось в один тугой комок. Я понимала, что это нужно сделать, но решиться было сложно.

Глава 50. Юрасик

— Мой друг, подполковник Смирнов, просит помощи уже полмесяца, — продолжал Пётр Фёдорович, не оборачиваясь. — Он перепробовал всё. Всех своих людей, все методы, все подходы. Он даже хотел взять этого Юрасика в оборот нелегально, но его отговорили, папа столько шума поднимет, что мало не покажется. Генеральский сынок, как-никак. А тут я. И тут ты. Неофициально, тихо, без протоколов. Никто не узнает. А правда выйдет наружу.

Он повернулся ко мне. В его глазах блестело что-то, похожее на слезу, но он быстро сморгнул.— Я не могу ему отказать, Лена. Это мой друг. И я не могу допустить, чтобы убийца гулял на свободе. Но без тебя я бессилен.

Я поднялась со стула. Ноги дрожали, но голос прозвучал твёрдо:

— Игорь знает?

— Пока нет. Но если ты согласишься, я скажу ему. Он должен быть в курсе. Но в этот раз ты поедешь одна.

Мысль о том, что Игоря не будет рядом пугала меня. Я представила его лицо, его тёмно-серые глаза, его спокойную уверенность. С ним я справлялась с чем угодно.

— В понедельник, — сказал Пётр Фёдорович. — В десять утра машина будет ждать у подъезда. Отвезут тебя , куда нужно. Я буду рядом, а ты войдёшь в комнату и сядешь за машинку. И сделаешь то, что умеешь лучше всех.

Я кивнула. Внутри всё ещё боролись страх и решимость, но решимость побеждала.

— Я сделаю, — сказала я твёрдо. — Ради Марины. Ради её родителей. Ради того парня, который её ждал.

Пётр Фёдорович улыбнулся — впервые, кажется, за весь разговор. Улыбка вышла усталой, но искренней.

— Я знал, что ты согласишься, — сказал он. — Ты хорошая девочка, Лена. С правильными инстинктами. Иди отдыхай. Понедельник всегда трудный день.

Я вышла из кабинета и долго стояла в коридоре, прислонившись к стене. В голове крутились мысли о том дне, о Юрасике, о несчастной девушке, о её женихе, который ждёт и не знает. И о том, что скоро я, возможно, узнаю правду. Какую бы страшную она ни была.

В коридоре было тихо. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались шаги. Я посмотрела на часы ,почти семь вечера. Надо домой, мама будет волноваться.

Я спустилась на первый этаж, вышла на улицу. Вечерний воздух пах весной и свободой. Зажглись фонари, по дороге проехала машина, где-то лаяла собака. Обычный вечер обычного города. Игорь, как всегда ждал меня.

Но я знала, что этот город может стать чуточку справедливее. Если у меня получится.

***

Понедельник начался рано и хмуро. За окном моросил мелкий апрельский дождь, небо затянуло серой пеленой, и настроение было под стать погоде. Я проснулась в шесть утра, хотя можно было поспать подольше, но сон не шёл. Всю ночь в голове крутились мысли о сегодняшнем задании, о Юрасике, о той несчастной девушке. Я ворочалась, считала до ста и обратно, пыталась читать, но ничего не помогало. В конце концов я просто лежала и смотрела в потолок, слушая, как за стеной посапывает бабушка, а на кухне гремит посудой мама, собираясь на работу.

Я оделась тщательно, но без вызова: тёмные брюки, светло-голубая водолазка, минимум косметики. Никаких украшений, ничего яркого. Я должна была быть незаметной, просто машинисткой, просто частью интерьера, предметом мебели, на который никто не обратит внимания. Волосы я собрала в строгий пучок, как учила Анна Борисовна: «чем меньше деталей, тем легче тебя не заметить». В зеркале отражалась обычная девушка, каких тысячи, ничем не примечательная, серая мышка. Именно такой я и должна была быть сегодня.

Мама проводила меня взглядом, но ничего не спросила , она уже привыкла к моим ранним уходам и поздним возвращениям, привыкла не задавать вопросов. Наверное, думала, что у меня свидания с Игорем или дополнительные занятия. Если бы она только знала...

Чёрная «Волга» ждала у подъезда. Виктор Семёнович стоял, прислонившись к капоту, и курил, глядя на мокрый асфальт. Дождь моросил, покрывая его плечи мелкими каплями, но он, кажется, не замечал. Увидев меня, он молча кивнул и открыл заднюю дверцу. — А Петр Федорович? — спросила я, садясь.

— Он уже там, — коротко ответил Виктор Семёнович, занимая место водителя. — Выехали пораньше, готовят позицию. Не волнуйся, всё под контролем.

Машина тронулась, и я откинулась на сиденье, глядя в окно. Москва просыпалась медленно, нехотя, под моросящим дождём. Люди спешили на остановки, прячась под зонтами, троллейбусы плыли по лужам, дворники в бушлатах сметали с тротуаров вчерашний мусор. Обычное утро обычного города. Но для меня оно было совсем не обычным.

Мы ехали долго, около часа. Сначала по Ленинградскому шоссе, потом свернули куда-то в сторону, попетляли по дворам, выехали на набережную, потом снова нырнули в спальные районы. Я давно перестала пытаться запоминать дорогу — всё равно каждый раз путалась в этих лабиринтах. Виктор Семёнович вёл машину уверенно, но без спешки, соблюдая все правила, чтобы не привлекать внимания.

Наконец мы оказались в районе, которого я не знала. Судя по указателям, это было где-то около станции метро «Полежаевская». Унылые пятиэтажки, промзона, заводские трубы вдалеке, редкие прохожие, спешащие по делам. Машина остановилась у трёхэтажного здания из красного кирпича, старого, дореволюционной ещё постройки, с облупившейся краской на окнах и ржавой водосточной трубой. Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков. Просто красный кирпич и серое небо над ним.

— Приехали, — сказал Виктор Семёнович. — Выходи. Тебя встретят.

Я вышла под дождь, подняла воротник куртки и быстро побежала к подъезду. Дверь была тяжёлая, металлическая. Я нажала кнопку, как учили, и дверь щёлкнула, открываясь.

Внутри пахло сыростью, старой краской и ещё чем-то неуловимо казённым. Узкий коридор, лестница вверх, обшарпанные стены. Я поднялась на второй этаж и сразу увидела его.

Пётр Фёдорович стоял у окна в коридоре и курил, глядя на улицу. Но я узнала его не сразу. Вместо привычного строгого костюма на нём были мешковатые брюки неопределённо-серого цвета и унылый тёмно-зелёный свитер в белую крапинку, какой носят работяги на заводе или пенсионеры на даче. Свитер был великоват, висел мешком, и полковник в нём выглядел не как грозный начальник спецотдела, а как обычный мужик, каких тысячи, уставший, небритый, с потухшим взглядом. Я даже засомневалась на секунду — он ли это?

— А, Лена, — сказал он, заметив меня, и улыбнулся краешком губ. — Заходи. Вид у тебя подходящий. Молодец, что без пафосе.

— Спасибо, — ответила я, оглядывая его наряд. — А вы... вы тоже переоделись?

— А то, — усмехнулся он. — Не светить же мне тут свои погоны. Я сегодня не полковник Котов, а просто Петр Фёдорович, консультант из министерства, пришёл посмотреть, как идёт следствие. Так что извини за свитер, жена выбирала.

Я улыбнулась, представив, как грозный полковник дома советуется с женой, что надеть. Эта картина была такой неожиданной, что на миг отвлекла от тревоги.

Пётр Фёдорович затушил сигарету и выбросил в урну.

— Идём. У нас ещё есть время. Посиди пока в кабинете, осмотрись. Допрос через час.

Он провёл меня по коридору до небольшой комнаты, заставленной старой мебелью: стол, два стула, шкаф с папками. На окне пыльные гардины, сквозь которые едва пробивался серый свет.

— Располагайся, — сказал он. — Я зайду за тобой.

И ушёл.

Я осталась одна. Подошла к окну, отдёрнула штору и замерла.

Вид открывался удручающий. Окно выходило на задворки какого-то комбината. Ржавые рельсы, уходящие в никуда, покосившиеся вагонетки, груды металлолома, поросшие бурьяном. Дальше, за путями, виднелось несколько унылых пятиэтажек, серых, обшарпанных, с облупившейся штукатуркой. А ещё дальше начиналась промышленная зона, трубы, цеха, клубы дыма, которые тут же растворялись в низких облаках. Небо было низким, давящим, цвета мокрого асфальта. Дождь моросил, делая эту картину ещё более безнадёжной.

—Жуткое место, — подумала я. — Как будто специально созданное для того, чтобы здесь вершились тёмные дела.

От этого вида веяло такой безысходностью, что мне стало не по себе. Я представила, незнакомую мне Марину, и меня захлестнула волна гнева.

Час тянулся бесконечно. Я смотрела в окно, считала проходящие поезда, наблюдала, как дождь стекает по стеклу мутными ручьями. Иногда вставала, ходила по комнате, садилась на стул, снова вставала. Нервы были на пределе. Чтобы хоть чем-то занять руки, я разглядывала папки в шкафу: старые дела, пожелтевшие бумаги, никому не нужные отчёты. В голове крутились мысли о том, что сейчас будет.

Наконец дверь открылась, и вошёл Пётр Фёдорович. Он был уже не один,рядом с ним стоял мужчина лет сорока пяти, в милицейской форме, с усталым, измученным лицом.

— Лена, знакомься, — сказал полковник. — Это подполковник Смирнов, мой друг, о котором я тебе говорил. Он будет вести допрос.

Подполковник был невысоким, коренастым, с седыми висками и глубокими морщинами у рта. Глаза у него были светлые, выцветшие, как будто выгоревшие от постоянного недосыпа. Он смотрел на меня с надеждой и одновременно с сомнение, видно, не до конца верил, что какая-то девчонка может помочь там, где опытные следователи зашли в тупик.

— Здравствуйте, — сказала я тихо.

— Здравствуй, Лена, — ответил он, и голос у него оказался под стать внешности — усталый, сиплый, прокуренный. — Пётр мне о тебе рассказывал. Не всё, конечно, но достаточно. Очень надеюсь на твою помощь.

— Я постараюсь, — ответила я.

— Пошли, — сказал Смирнов. — Время.

Мы вышли в коридор и направились к комнате допроса. По дороге подполковник инструктировал:

— Ты сидишь в углу, за машинкой. Печатаешь всё, что говорится. Вопросы следователя — это я, ответы подследственного, реплики адвоката. Всё, до последнего слова. Это официальный протокол. Поняла?

— Поняла, — кивнула я.

— Если что-то пойдёт не так, если почувствуешь опасность, просто продолжай печатать. Никакой самодеятельности. Пётр сказал, ты знаешь, что делаешь. Вот и делай. Но внешне, ты просто машинистка. Никаких эмоций, никаких взглядов. Поняла?

— Поняла.

Он открыл дверь, и мы вошли.

Комната допроса оказалась небольшой, метров пятнадцать. Посередине стоял стол, за ним два стула для допрашиваемого и адвоката. Сбоку ещё один стол, поменьше, с пишущей машинкой и стулом перед ним. У стены несколько стульев для наблюдателей. Окно было зарешёчено, за ним виднелось всё то же серое небо. Под потолком горела люминесцентная лампа, давая холодный, мертвенный свет.

Я села за машинку. Положила руки на клавиши, приготовила стопку чистой бумаги. Слева от меня, у стены, сел Пётр Фёдорович ,теперь уже не полковник, а просто оперативник в унылом свитере. Смирнов занял место за большим столом, разложил бумаги, приготовил ручку.

— Вводите, — сказал он в сторону двери.

Дверь открылась, и вошли двое.

Первым шел адвокат. Лет пятидесяти, в дорогом костюме, с холёным лицом и надменным взглядом. Такие адвокаты стоят огромных денег и умеют вытаскивать клиентов из любых передряг. Он сел на стул справа, положил на стол пухлый портфель, достал блокнот и ручку.

А потом ввели его. Юрасика.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Лет двадцать, не больше. Светло-карие глаза, почти прозрачные, как у змеи, тёмно-русые волосы, зачёсанные назад и сбрызнутые лаком. Одет дорого, но безвкусно — импортные джинсы, модная куртка-косуха, на шее толстая золотая цепь. Типичный мажор конца восьмидесятых, которых тогда становилось всё больше . Это были дети партийной и хозяйственной номенклатуры, которым всё сходило с рук.

Он вошёл развязно, вразвалочку, как будто делал одолжение самим фактом своего присутствия. Уселся на стул, закинул ногу на ногу, ухмыльнулся. Адвокат что-то шепнул ему на ухо, но он только отмахнулся.

И тут наши взгляды встретились.

Он посмотрел на меня, на машинистку в углу и медленно, с явным удовольствием, подмигнул. Похабно, самоуверенно, как будто говорил: «Ничего, детка, и ты будешь моя». Как будто я была такой же вещью, как, например шарф или перчатки.

В этот момент во мне что-то щёлкнуло. Все сомнения, все угрызения совести, вся жалость, всё исчезло. Осталась только холодная, ясная решимость. Этот подонок не заслуживал ничего, кроме справедливого возмездия. И я была тем инструментом, который это возмездие осуществит.

Я опустила глаза к клавишам, делая вид, что смутилась, но краем глаза продолжала наблюдать. И начала слушать.

— Итак, начнем, — объявил Смирнов. — Фиксируем: 15 апреля 1988 года, город Москва. Допрашиваемый: Юрий Сергеевич... далее фамилия.

Адвокат тут же вскинулся:

— Моя фамилия, если можно, тоже в протоколе. И присутствие защитника обязательно.

Сазонов поморщился, но кивнул.

— Присутствует адвокат... записывай, — кивнул он мне.

Я начала печатать. Пальцы двигались автоматически, выстукивая слова, а сознание уже ныряло вглубь.

И тут я поняла: он не прячет мысли. Совсем. Они были на поверхности, яркие, чёткие, как будто он не считал нужным скрывать. За всей его наглостью, за этой показной уверенностью скрывался ограниченный, примитивный ум избалованного маменькиного сынка, который никогда не слышал слова «нет». Его мысли были заполнены тремя вещами: собой любимым, своими желаниями и своей полной безнаказанностью.

«...опять этот мусор меня допрашивает, сколько можно, папа сказал, что сегодня последний раз, что завтра дело закроют... а эта тёлка в углу ничего, симпатичная, жаль, что машинистка, но можно будет и её... после этой дуры Маринки...»

Я сжала зубы, продолжая печатать. Снаружи шёл допрос:

— Юрий, вы подтверждаете, что 12 марта сего года вы находились в районе станции метро «Университет» и общались с гражданкой Мариной К.? — спросил Сазонов.

— Не подтверждаю, — лениво ответил Юрасик. — Я вообще не помню, где я был 12 марта. Может, дома сидел, может, с друзьями тусил. Алиби у меня есть.

— Какое алиби?

— Свидетели будут, — вмешался адвокат. — Мои клиент предоставит список лиц, которые могут подтвердить его нахождение в другом месте.

Я продолжала слушать его мысли. Они текли ровно, как река:

«...Маринка, дура, зачем она вообще сопротивлялась, я же ей ничего плохого не хотел, просто быть со мной, это же счастье, а она... ну ничего, теперь она моя, навсегда моя, там, на даче, никто не найдёт...»

Дача. Мысль вспыхнула ярко, и я ухватилась за неё, как за ниточку. Картинка начала разворачиваться.Я увидела старый дом, деревянный, с заколоченными окнами. Глухой участок, около леса, высокий забор. Ни соседей, ни дороги, только лес вокруг. Далеко от города, на окраине старого дачного поселка. Туда даже на машине долго ехать.

«...папа купил эту дачу лет десять назад, но мы туда почти не ездим, маме не нравилось, слишком глухо, а мне нравится, там можно делать что хочешь, и никто не услышит...»

Он привёз её туда в тот вечер. Силой затолкал в машину, пригрозил, что убьёт, если будет кричать. Она боялась, плакала, но молчала. В доме он сказал ей: теперь ты моя, будешь моей женой, я так решил. «...она сначала плакала, просила отпустить, говорила про своего солдата, и что она ему уже стала женой до армии, а я разозлился, ударил её, она замолчала, а потом я уехал, запер дверь, ставни снаружи закрыл, чтобы не сбежала...»

Пять дней. Она сидела взаперти пять дней без еды, без воды, в темноте. Потом он приехал, привёз еду, воду, разрешил помыться. И сказал: я тебя прощаю, но больше ты никого не увидишь, только меня.

«...она уже не плакала, молчала только, смотрела в стену, я думал, смирилась, хорошо, значит, будет послушной...»

Глава 51. Бессилие

Он приезжал к ней регулярно, через каждые три-четыре дня. Вез еду, воду, иногда вино. Она ела, пила, молчала. Он пытался с ней разговаривать, но она отворачивалась к стене. Тогда он злился, но сдерживался, потому что боялся, что сломается совсем, а ему нужна была живая.

«...она нужна мне живая, я её люблю, она должна быть моей, пусть привыкает...привыкнет...»

А потом начались проблемы. Милиция стала слишком активно интересоваться, папа категорично приказал вести себя прилично, только в университет и обратно. Он перестал ездить на дачу так часто. Последний раз был...

Я напряглась, выуживая дату. Шесть дней назад. Ровно шесть.

«...в прошлый вторник я привёз ей продуктов, воды, сказал, что скоро всё закончится, что меня перестанут доставать и мы будем вместе... а она опять молчала, смотрела в стену, я разозлился и уехал...»

Шесть дней назад. А еды он привёз на три дня. Значит, если считать с запасом, то еда должна была кончиться... Я прикинула в уме. Если она экономила, могла растянуть на день-два. Но прошло уже шесть. Три дня без еды. А вода? Вода, наверное, тоже кончилась.

Внутри меня всё сжалось от ужаса и злости. Девушка сидит взаперти, в холоде, в темноте, без еды и воды, уже три дня. А этот подонок сидит здесь, на допросе, и думает только о том, как бы ему отмазаться и продолжить своё грязное дело.

Допрос тем временем продолжался. Сазонов задавал вопросы, Юрасик отвечал с ленцой, адвокат вставлял реплики. Я механически печатала, но сознание было там, в его голове, выуживая детали.

«...дача находится в Ступинском районе, это я увидела, из указателя, деревня , участок , дом в глубине, от дороги не видно... ключи у него в куртке, во внутреннем кармане...»

Я запомнила адрес. Запомнила всё до мельчайших деталей, как выглядит дом, где комната, где он держит Марину, как открываются ставни. В его памяти были даже картинки, я видела их как наяву.

И чем больше я видела, тем сильнее становилась моя ненависть. Она росла, заполняла меня всю, сворачивалась тугим горячим комком где-то в груди. Этот человек, этот выродок, считал себя вправе распоряжаться чужой жизнью, чужим счастьем, чужим телом. Он не видел в Марине человека, только вещь, которую можно присвоить. И он был уверен, что ему за это ничего не будет.

Я сидела, печатала, и думала: «Ты ответишь. За всё ответишь».

Комок в груди рос, становился горячим, пульсирующим. Я чувствовала, как от меня идёт волна, невидимая, но реальная. Анна Борисовна учила меня концентрировать энергию, направлять её. «Твой дар, — говорила она, — это не только чтение. Это ещё и воздействие, если научишься».

Когда то я уже училась воздействовать. Но сейчас, глядя на этого подонка, чувствуя его грязные мысли, я поняла, что могу и больше.

Я выдохнула. И направила комок в него.

В ту же секунду Юрасик дёрнулся. Его лицо, только что самодовольное и расслабленное, исказилось гримасой боли. Он схватился за голову обеими руками и застонал.

— А-а-а... — вырвалось у него. — Что это?

— В чём дело? — насторожился Смирнов.

Адвокат вскочил:

— Моему подзащитному плохо! Я требую прекратить допрос!

Но Юрасик уже не мог говорить. Он согнулся, уткнувшись лбом в стол, и скулил, как побитая собака. Из его рта вырывались нечленораздельные звуки, пальцы судорожно сжимали волосы.

— Голова... голова раскалывается... — простонал он. — Сделайте что-нибудь!

Я смотрела на него и чувствовала странное удовлетворение. Внутри клокотала злость, но я держала лицо, испуганная машинистка, которая не понимает, что происходит. Мои пальцы замерли над клавиатурой.

Смирнов поднялся, подошёл к Юрасику, заглянул в лицо. Тот был бледен, на лбу выступила испарина, глаза закатились.

— Вызовите врача! — крикнул адвокат. — Он болен! Я буду жаловаться!

Пётр Фёдорович, всё это время сидевший у стены, медленно поднялся и подошёл ко мне. В его глазах мелькнул вопрос, но он ничего не сказал.

— Прекращаем допрос, — принял решение Смирнов. — Уведите подследственного, пусть врач посмотрит.

Двое конвоиров, стоявших у двери, подхватили Юрасика под руки и выволокли из комнаты. Он продолжал стонать, голова моталась из стороны в сторону. Адвокат выбежал следом, размахивая руками и крича о нарушениях.

В комнате стало тихо. Только дождь барабанил по стеклу да машинка тихо гудела, включённая в розетку.

Я сидела, глядя на клавиши. Руки дрожали.

— Лена, — тихо сказал Пётр Фёдорович. — Ты узнала?

Я подняла на него глаза. В них, наверное, было что-то такое, отчего он слегка отшатнулся.

— Да, — ответила я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Я знаю, где она. И она жива!

Смирнов подошёл ближе, вглядываясь в моё лицо.

— Говори, — приказал он.

— Ступинский район, — отчеканила я. — Дом в глубине участка, от дороги не видно. Она в комнате на втором этаже, ставни закрыты снаружи. Еды у неё нет уже три дня, воды тоже. Он привозил последний раз шесть дней назад.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Я видела это в его мыслях. Он не прятал их.

Подполковник взял трубку телефона , набрал номер и стал ждать ответа.

— Надо выяснить , что это за дача. На их семье такая не числится. Надо расширить круг проверки, может она записана на каких- то родственников. Потом пошлём людей, но тихо, без шума. Если она там, надо брать аккуратно, чтобы не навредить.

Смирнов говорил это нам. Но недожавшись ответа на другом конце провода, вышел в коридор. Было слышно, как он отдаёт распоряжения, как отвечают люди, как хлопают двери.

Мы с Петром Фёдоровичем остались одни. Он смотрел на меня внимательно, изучающе.

— Лена, — сказал он. — А что с ним? С Юрасиком? Это ты?

Я не ответила. Не нужно об этом знать полковнику, ла и вообще кому-либо в комитете. Это может быть слишком опасно и разрушительно.

— нет, не я, — ответила я. — Это просто головная боль. Мало ли у кого бывает.

Пётр Фёдорович усмехнулся.

— Ты права. Мало ли. Пошли отсюда.

Я встала, поправила водолазку. Руки всё ещё дрожали, но внутри разливалось странное спокойствие. Мы сделали то, что должны были.

В коридоре было шумно, бегали то уходили, то приходили, гремели сапогами. Кто-то кричал в телефонную трубку: «Да, срочно, высылайте группу!» Кто-то спорил с адвокатом, который требовал объяснений.

Мы прошли мимо, никем не замеченные, вышли на улицу. Дождь кончился, из-за туч пробивалось слабое солнце. Воздух пах сыростью и свободой.

— Поехали, — сказал Пётр Фёдорович. — Я отвезу тебя домой. Ты заслужила отдых.

Я кивнула и села в машину.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно на проплывающие мимо улицы и думала о Марине. Жива ли она ещё? Успеют ли? И что она скажет, когда её спасут? И что будет с Юрасиком теперь, когда мы знаем правду?

Ответов не было. Но было чувство, что сегодня мы сделали что-то по-настоящему важное. Не по заданию, не по приказу, а по совести. И это стоило всех страхов и сомнений.

***

Весь остаток дня я не находила себе места.

После того как Пётр Фёдорович привёз меня домой, я поднялась в квартиру, механически разделась, механически ответила на мамин вопрос «как прошёл день?» и ушла в свою комнату. Закрыла дверь, села на кровать и уставилась в стену.

Мысли крутились вокруг одного: нашли ли её? Жива ли она? Успели ли?

Я представляла себе ту дачу, которую видела в мыслях Юрасика , старый деревянный дом, заколоченные ставни, тёмную комнату, где сидит девушка. Худая, измождённая, с пустыми глазами. Сколько дней она уже без еды? Три. Три дня без воды, без еды, без надежды. Она, наверное, уже не ждёт спасения, не верит, что кто-то придёт. Она, наверное, уже смирилась.

А если не успели? Если пока собирались, пока ехали, пока искали эту чёртову дачу в Ступинском районе, вдруг она умерла? Или Юрасик, пока мы его мучили допросом, успел кому-то позвонить, предупредить, приказать избавиться от неё?Я вскакивала, ходила по комнате, садилась, снова вскакивала. Мама стучала в дверь, звала ужинать, но я отмахнулась — не голодна. Какая еда, когда там, в глухой деревне, возможно, умирает девушка, которую мы могли спасти?

Я вспоминала его мысли, каждую деталь. Каждую мысль Юрасика.

«...она уже не плачет, молчит только, смотрит в стену, я думал, смирилась...»

Что она чувствовала эти шесть дней? Ждала, надеялась, молилась? А потом поняла, что он не придёт, что еда кончилась, что вода кончилась, что она одна в этом холодном доме, и никто не знает, где она? Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Злость на этого подонка переполняла меня. Я хотела, чтобы он страдал. Чтобы он мучился так же, как мучилась она. Чтобы он понял, что такое бессилие и отчаяние.

В семь вечера позвонил Игорь.

— Выходи, — коротко сказал он. — Я у подъезда.

Я оделась за минуту, выскочила на улицу. Вечер был прохладный, сырой, пахло весной и приближающимся дождем. Игорь стоял у дерева, в своей чёрной куртке, с серьёзным лицом.

— Пошли, — сказал он, беря меня за руку.

Мы пошли в сторону сквера, где обычно гуляли. Молчали, пока не отошли подальше от дома, под старые липы, где нас никто не мог услышать.

— Ну? — спросил он. — Рассказывай.

И я рассказала. Всё. Про Юрасика, про его наглую рожу, про то, как он мне подмигнул, про то, что я увидела в его мыслях. Про дачу, про Марину, про то, что она уже три дня без еды. И про то, что я сделала.

— Я наслала на него головную боль, — сказала я тихо. — Просто... взяла и направила. Он согнулся, застонал, чуть сознание не потерял. Допрос пришлось прекратить. Игорь слушал молча, и я видела, как на его лице сменяются эмоции. Удивление, понимание, и наконец, тёмная, глухая ярость.

— Этот подонок..., — процедил он сквозь зубы. — Он держал её взаперти. Без еды, без воды. Как собаку. И думал, что ему ничего не будет.

— Думает, — поправила я. — Он до сих пор так думает. Папа его отмажет, адвокат вытащит, и он выйдет сухим из воды.

— Не выйдет, — жёстко сказал Игорь. — Должны же быть методы, выходы.

Я посмотрела на него. В его тёмно-серых глазах горел холодный огонь, который я уже видела однажды перед дракой в ДК.

— Тут ничего не сделаешь, — сказала я. — Не лезь. Пусть пока все идет свои чередом. Но мы будем рядом.

— Ничего? — он резко повернулся ко мне. — Лена, ты уже все сделала. Ты вытащила информацию. Ты спасла её. Если успели, конечно.

— Если успели, — эхом отозвалась я. — Я весь день об этом думаю. Успели или нет?

Игорь обнял меня, прижал к себе. Я уткнулась лицом в его плечо и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Всё напряжение дня, вся злость, весь страх выплёскивались наружу.

— Тише, — шептал он. — Тише. Ты сделала всё, что могла. Всё, что было в твоих силах.

— А если не успели? — всхлипнула я. — Если она умерла там, одна, в темноте, без еды, без воды, думая, что её бросили?

— Тогда этот подонок ответит, — твёрдо сказал Игорь. — Обязательно.

Мы долго стояли так, обнявшись, под старыми липами. Дождь так и не пошёл, но воздух был тяжёлым, влажным, душным. Где-то вдалеке прогремел гром, приближалась гроза.

— Пойдём, — наконец сказал Игорь. — Провожу тебя.

Он довёл меня до подъезда, поцеловал на прощание и ушёл. Я поднялась в квартиру, легла в кровать и долго лежала, глядя в потолок. Сон не шёл. Я всё думала о Марине, о той даче, о тёмной комнате, о пустых тарелках на полу.

Под утро я провалилась в тяжёлый, тревожный сон, полный кошмаров.

Весь вторник я от беспокойства места себе не находила. Игорь был рядом, и как мог поддерживал меня. Отвлекал от беспокойных мыслей. Хуже было ночью. Меня мучили кошмары, один страшнее другого. И в каждом из них Марину не успевали спасти.

***

В среду я проснулась с одной мыслью: надо узнать. В школе я была как на иголках, не слышала учителей, не отвечала на вопросы друзей. Серёга что-то рассказывал про контрольную, Оля строила глазки Мишке, Света краснела от каждого слова Витьки, а я сидела и смотрела в одну точку, ожидая звонка.

После второго урока мы с Игорем ушли. Теперь это было легко, свободный график позволял. Мы привычным маршрутом добрались до Автозаводской. Всю дорогу я молчала, только сжимала его руку.

В здании ЖКХ нас встретила Наташа, жена Андрея. Я спросила у нее свободен ли полковник.

— Думаю, что пол часа у него есть, — сказала она. — Иди.

Я поднялась на второй этаж, вошла в кабинет. Пётр Фёдорович сидел за столом, перед ним дымилась чашка кофе. Вид у него был усталый, даже расстроенный. Увидев меня, он только махнул рукой, садись, мол.

Я села. Сердце колотилось где-то в горле.

— Нашли? — спросила я, боясь услышать ответ. — Пожалуйста, скажите. все как есть. Я уже не маленькая.

Он вздохнул, потёр переносицу.

— Нашли, Лена. Нашли.

Я выдохнула. Жива. Значит, жива.

— Всё оказалось так, как ты и говорила, — продолжил он. — Дача в Ступинском районе. Записана на сестру жены, у той фамилия другая, естественно. Потому никто и не копал в ту сторону. Кто ж знал? Адрес не светился нигде. да и не думали мы уже девушку в живых увидеть... Если бы не ты... Лена, твоя работа была...

— Как она? — перебила я.

Он помолчал, и мне стало нехорошо от этого молчания. — Жива, — сказал он наконец. — Истощена, обезвожена, но жива. Ещё бы день-два — и всё. А так успели. Сутки была в больнице, под присмотром. Я снова выдохнула. Жива. Слава богу, жива. — Но, — сказал Пётр Фёдорович, и это «но» прозвучало как выстрел, — самое интересное начинается дальше. Я насторожилась. — Отказалась она свидетельствовать против Юрасика, — сказал он, и в его голосе я услышала горькую усмешку. — Представляешь?Все, дело закрывают. — Что? — я не поверила своим ушам. — Как отказалась? — А вот так. Заявила, что сама туда поехала, сама по доброй воле с ним была, никто её не насиловал и не удерживал. Всё, говорит, по обоюдному согласию.

Я вскочила со стула. В глазах потемнело от ярости и одновременно от разочарования. Потом меня затрясло от понимания происходящего. — Это ложь! Вы же видели её! Вы же знаете, что он её держал взаперти! Как она может такое говорить? что случилось? Что с ней сделали? — Сядь, Лена, — устало сказал полковник. — Сядь и послушай. Я села, сжимая кулаки. — Когда её нашли, — продолжал он, — она кричала. Наши люди, которые дверь ломали, слышали и рассказывали потом. Кричала: «Миленькие, заберите меня отсюда, он чудовище, он меня мучил!» И плакала, и тряслась вся. Всё как полагается. — Так в чём же дело? — А в том, что теперь она этого не помнит, — развёл руками Пётр Фёдорович. — Адвокат Юрасика, та ещё бестия, уже приезжал к ней в больницу. И, видимо, хорошо поговорил. Потому что на следующий день она написала отказ от показаний. Говорит, сама поехала, сама хотела, а кричала от страха, потому что испугалась, когда дверь ломали. И вообще ничего плохого Юрасик ей не делал. А если и делал, то все ей нравилось. А почему не худая такая и истощенная, так это просто приступ панкреатита,с ней такое бывает , с детства. У меня перехватило дыхание. Этого не могло быть. Не могло. — Он её запугал, — прошептала я. — Или подкупил. Или родителям её пригрозил. Он же может, у него папа генерал. — Может, — кивнул Пётр Фёдорович. — Всё может. Или денег дали. Или пообещали, что то, от чего она не смогла отказаться. Знаешь, что она сделала? — Что? — Перевелась. В другой институт, в Куйбышев. Одним днём всё оформили, документы переслали, места в общежитии дали. Уезжает через неделю. — В Куйбышев? — я не верила своим ушам. — То есть она просто... сбегает? — Спасается, — поправил полковник. — Или её спасают. Не исключено, что ей ещё и денег дали. Чтобы молчала и исчезла. Я сидела, глядя в одну точку.

Глава 52. Самосуд

В голове было пусто. Вся моя злость, вся ненависть к Юрасику, всё это разбилось о стену реальности. Он снова выйдет сухим из воды. Его папа, его деньги, его связи, всё сработает. А Марина уедет в Куйбышев и будет делать вид, что ничего не случилось. Или не делать вид, а действительно поверит, что так лучше. Что так безопаснее. А между тем на свободе, как ни в чем не бывало будет разгуливать моральный недоумок. А потом он еще раз влюбится... А потом еще...

— А он? — спросила я глухо. — Ему что будет?

Пётр Фёдорович развёл руками.

— А что ему будет? Дело закрывают за отсутствием состава преступления. Потерпевшая отказалась от показаний, других доказательств нет. Свидетели? Ну, видели, как он ехал за ней и что? Может, подвозил. Мало ли. Адвокат уже подготовил бумаги. Завтра-послезавтра Юрасик будет полностью чист перед законом.

— Но это же... это же несправедливо! — вырвалось у меня. — Он же чудовище! Он держал её взаперти, морил голодом, издевался! А теперь выйдет и будет дальше жить, как ни в чём не бывало?

— Боюсь, что да, — сказал полковник. — Такая у нас реальность, Лена. Не всех чудовищ можно наказать по закону.

Я встала. Ноги дрожали, но я держалась. За свои прошлые шестьдесят восемь лет я успела понять, что мир не справедлив. Но вот с таким произволом я сталкивалась впервые...

— Спасибо, что сказали, — произнесла я казённым голосом. — Я пойду.

— Лена, — остановил он меня. — Ты не виновата. Ты сделала всё, что могла. Даже больше. Ты спасла ей жизнь. Без тебя кщк неизвестно, что бы стало с той девушкой.

— А толку? — горько усмехнулась я. — Она теперь будет жить с этим. А он будет жить с чувством безнаказанности. И сделает это снова. С какой-нибудь другой.

— Может, и сделает. А может, нет. Кто знает.

Я вышла из кабинета и долго стояла в коридоре, прислонившись к стене. В голове крутились мысли, одна горше другой. Всё, что я сделала, все мои усилия к чему они привели? К тому, что Марина жива, да, это хорошо. Но она сломана, запугана, уезжает в другой город, чтобы забыть. А Юрасик выйдет на свободу и будет дальше жить, как ни в чём не бывало.

Игорь ждал меня внизу. Увидев моё лицо, он сразу всё понял.

— Что случилось?

Я рассказала. Коротко, скупо, но всё.

— Этот подонок отмазался, — закончила я. — И ничего ему не будет. А Марина уезжает в Куйбышев, подальше от всего этого. она отказалась от всех своих слов, наверное ей заплатили или запугали.

Игорь молчал, и я видела, как на его лице проступает та же злость, которую я чувствовала внутри.

—Неужели ничего нельзя сделать, — сказал он наконец.

— Что?

— Ты сказала, отмазался, что он на свободе. Это же не справедливо. Надо с этим что-то делать!

Я посмотрела на него. В его глазах горел тот самый холодный огонь, который я видела перед дракой в ДК.

— Игорь, я не знаю , — сказала я. — Но чувствую, что просто так это оставить нельзя, и это уже мое дело, у меня с ним будут личные счеты.

— Твоё? — он усмехнулся. — Лена, мы теперь вместе. Во всём. Твоё дело, это моё дело.

— Я сама его накажу, — сказала я твёрдо. — Я уже начала. И продолжу.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Что ты задумала?

— Не знаю ещё, — честно призналась я. — Но этот подонок не будет жить спокойно. Я сделаю так, что каждая его ночь станет адом. Каждая мысль болью. Он будет жалеть, что родился на свет.

— Это опасно, — сказал Игорь. — Если ты перестараешься, могут возникнуть подозрения. Придёт кто-то из его папашиных людей, начнут разбираться...

— Не заметят, — перебила я. — Я буду осторожна. По чуть-чуть. Головные боли, кошмары, тревога. Мало ли что бывает у людей. Никто не свяжет это со мной.

Игорь помолчал, потом кивнул.

— Я с тобой, — сказал он. — Что бы ты ни делала. Если понадобится помощь, то я буду рядом.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Мы вышли на улицу. Светило солнце, воздух был свежий и чистый, пахло весной и асфальтом. Солнце пробивалось сквозь тучи, освещая лужи.

— Знаешь, — сказала я, глядя на небо, — иногда мне кажется, что этот мир несправедлив. Что хорошие страдают, а плохие торжествуют. И только мы можем сделать его чуточку лучше.

— Сделаем, — сказал Игорь. — Обязательно сделаем. Все, что в наших силах.

Мы взялись за руки и пошли к метро. Впереди была обычная жизнь, школа, экзамены, тренировки. Но внутри нас горел огонь, огонь справедливости, который мы не дадим погасить.

***

Решение пришло само собой, как будто всегда было внутри меня, просто ждало своего часа. После разговора с Петром Фёдоровичем мы с Игорем долго бродили по улицам, не замечая дороги, не обращая внимания на прохожих. Говорили мало, но каждый думал об одном и том же. Юрасик не должен выйти сухим из воды. Не должен.

— Пётр Фёдорович ясно дал понять, — сказала я, когда мы остановились у набережной, глядя на мутную воду Москвы-реки. — Официально ничего не сделать. Даже не пытайтесь.

— Значит, будем делать неофициально, — ответил Игорь, и в его голосе звучала та спокойная уверенность, которая всегда меня успокаивала.

— Ты понимаешь, на что идёшь? — спросила я. — Это опасно. Если узнают...

— Не узнают, — перебил он. — Ты можешь действовать так, что никто не поймёт. Головные боли, кошмары, мало ли что бывает с людьми. А я буду рядом.

Я посмотрела на него. В его тёмно-серых глазах не было ни тени сомнения. Он был готов на всё не только ради меня, а больше ради справедливости, ради возмездия за ту незнакомую девушку, которую мы даже не видели.

— Тогда завтра, — сказала я. — Начнём с общежития. Там будет проще отыскать людей, которые знали Марину, а главное Юрасика.

Всю ночь я не спала, обдумывала план, прокручивала в голове разные варианты. Как мы подойдём, что скажем, как будем действовать. Игорь сказал, что будет рядом, и это придавало сил, но ответственность лежала на мне. Мой дар, моё оружие. Я должна была использовать его правильно. А угрызений совести я не чувствовала.

Утром мы встретились у моего подъезда. Я надела тот самый кашемировый свитер с подплечниками, который купила у Жорика, мягкий, пепельно-розовый, дорогой. Он сидел идеально, делая меня старше и увереннее. Игорь надел тёмно-серый свитер крупной вязки, который так шёл к его глазам, и новые джинсы, тоже от Жорика. Мы должны были выглядеть как люди из их круга Юрасика, чтобы втереться в доверия, а главное, не вызывать подозрений. Студенты, свои, те, кто может задавать вопросы, не привлекая внимания.

— Готов? — спросила я.

— Готов, — ответил он, и мы пошли.

До Университета доехали на метро. В вагоне я рассматривала людей, ловила обрывки их мыслей, но старалась не углубляться, слишком много информации могло сбить с толку. Нужно было сохранять ясность.

На станции «Университет» мы вышли и пешком направились к общежитиям. Район был шумный, студенческий. На улицах и на дорожках сквера, везде толпилась молодёжь. Кто-то курил на лавочках, кто-то играл на гитаре, кто-то просто болтал, сидя на просохшей земле. Апрельское солнце уже пригревало, и все стремились на улицу, наслаждаясь первыми по-настоящему тёплыми днями. Воздух пах набухшими почками, пылью и приближающимся летом и надеждой на лучшее будущее. Мы подошли к главному входу, возле которого тусовалась компания: парни и девчонки, примерно нашего возраста. Человек шесть, кто-то сидел на скамейке, кто-то стоял, облокотившись на перила. Я мысленно настроилась, поймала обрывки их мыслей: о предстоящей сессии, о несданном реферате, и о том, что преподы стали жестить не по детски,о том, кто с кем встречается, о том, что в столовой сегодня дают котлеты, о вчерашней вечеринке в общаге. Обычные мысли обычных студентов.

— Привет, — сказал Игорь, подходя к ним. Голос у него был спокойный, уверенный, как будто он каждый день общался с незнакомыми людьми. — Не подскажете, где тут найти одного человека?

Компания обернулась. Парень с длинными волосами, в джинсовой куртке, лениво спросил:

— Кого?

— Марину, — сказала я, вступая в разговор. — Марину из Коломны. Она здесь жила. Ее еще искали недавно. Может знаете ее?

При упоминании Марины в их мыслях что-то изменилось. Настороженность, сочувствие, нежелание говорить. Длинноволосый переглянулся с девушкой рядом. Я чувствовала, как они оценивают нас, пытаются понять, кто мы, зачем нам Марина и откуда мы ее знаем.

— А вы кто? — спросила девушка, худая, с ярко накрашенными губами, в короткой юбке и модных лосинах. Её мысли метались: «может, из милиции? нет, не похожи, слишком молодые... может, друзья? но Марина о таких не рассказывала...»

— Друзья, — ответил Игорь легко. — Дальние. Слышали, что с ней случилось, хотим помочь. Но она уже уехала, говорят.

— Уехала, — подтвердил парень, и в его мыслях мелькнуло облегчение — кажется, он боялся, что мы будем задавать слишком много вопросов. — В Куйбышев перевелась. Быстро всё сделала, прямо за день. Собралась и уехала.

— А этот... — я сделала паузу, подбирая слова, стараясь, чтобы голос звучал естественно, — Юрасик? Он где сейчас?

При упоминании Юрасика мысли в их головах стали ярче, злее. Злость, страх, отвращение — всё смешалось в тугой комок эмоций. Девушка с накрашенными губами скривилась, как будто откусила лимон.

— Этот козёл? — сказала она с такой ненавистью, что я даже удивилась. — А чё вы его ищете? Он вам должен, что ли?

— Должен, — легко подтвердил Игорь. — Денег должен. Много. Мы ему дали в долг, а он не отдаёт. А теперь говорят, у него проблемы с милицией, так мы хотим свои деньги забрать, пока не поздно. Когда брал у меня, то говорил, что это для его девушки, Марины. Потом не отдавал, потому что говорил, что Маринка пропала с деньгами, в Коломне ее нет. А ищут ее даже с милицией. Потом Юрасик вообще стал шифроваться...

— О, ну тогда понятно, — хмыкнул длинноволосый, и его мысли закрутились вокруг денег — видимо, тема была близкая. — Так бы и сказали. Этот гад у многих поначалу стрелял деньжат, и не отдавал потом. Он же мажор, папа у него генерал, а сам мразь редкостная. Все знают, но молчат, потому что бояться.

— Адрес знаете? — спросила я, стараясь не показывать нетерпения.

— Да кто ж его не знает, — усмехнулась девушка, и в её мыслях мелькнул образ белой «девятки», элитный дом, набережная. Кутузовский, дом с аркой на набережной. Точно не помню, но там все знают. Элитный дом, там всякие шишки живут. Машина у него белая «девятка», приметная. Во дворе её обычно ставит. Если машина там — значит, и он там.

— Спасибо, — сказал Игорь и слегка кивнул.

Мы развернулись и пошли прочь, стараясь не спешить, не показывать, как нам важно то, что мы узнали. Я чувствовала на себе их взгляды, но не оборачивалась.

— Кутузовский, — повторила я, когда мы отошли подальше, завернули за угол и остановились. — Богатый район. Элитный дом. Конечно, где ж ещё жить генеральскому сынку.

— Поехали, — коротко сказал Игорь. — Чего тянуть.

До Кутузовского добирались долго, сначала на метро до «Киевской», потом пешком по набережной. Дома здесь были красивые, сталинской постройки, с колоннами и лепниной, с высокими окнами и парадными подъездами. Дорогие машины у подъездов — «Волги», «Жигули» последних моделей, даже пара иномарок, что было редкостью. Ухоженные дворы с клумбами и скамейками, консьержки в вестибюлях. Другой мир, не тот, в котором мы росли. Здесь пахло достатком, спокойствием, уверенностью в завтрашнем дне.

Нужный дом мы нашли быстро. Высокий, серый, с аркой во двор. На фасаде — мемориальная доска какому-то генералу. Мы вошли во двор и огляделись. Машин было много, но белая «девятка» выделялась сразу, новая, блестящая, явно ухоженная, с тонированными стёклами. Она стояла в углу двора, под деревьями, в тени.

— Его машина, — сказал Игорь, и я почувствовала, как напряглись его мышцы. — Значит, он здесь.

Мы отошли в сторону, сели на лавочку у соседнего подъезда. Отсюда был виден и подъезд, и машина. Лавочка была удобная, деревянная, с резными ножками — такие ставят в богатых дворах. Рядом играли дети — мальчик лет пяти гонял мяч, девочка в розовом плащике возилась в песочнице. Их мамы сидели на соседней скамейке, обсуждали какие-то свои взрослые дела.

Оставалось только ждать.

Время тянулось медленно, тягуче, как мёд. Я смотрела на подъезд, на прохожих, на играющих детей. Обычный двор, обычный день. Никто не обращал на нас внимания, молодые люди, сидят на лавочке, разговаривают, может, студенты, может, влюблённые. Мало ли.

Я поймала обрывки мыслей прохожих. Женщина с коляской думала о том, что ребёнок плохо спит ночью. Старик, выгуливающий собаку, вспоминал войну. Девушка, спешащая к подъезду, думала о предстоящем свидании. Обычные мысли обычных людей, которые понятия не имели, что здесь происходит.

Прошёл час. Игорь молчал, только иногда сжимал мою руку, давая понять, что он рядом. Я чувствовала, как внутри нарастает напряжение. Сейчас решится всё. Мы не могли ошибиться.

И вот дверь подъезда открылась.

Он вышел — в той же косухе, в тех же джинсах, с той же наглой самоуверенной рожей. Шёл вразвалочку, насвистывая какую-то мелодию — кажется, из модного тогда фильма. В руках у него были ключи от машины, и он подбрасывал их на ходу, как будто играл.

Я встала. Игорь хотел пойти со мной, но я жестом остановила его, я сама. Это моё дело, моя ответственность. Медленно, не спеша, я пошла в сторону Юрасика. Он меня пока не видел, возился с замком, пытаясь открыть дверцу, что-то насвистывая.

Я остановилась метрах в десяти. Достаточно, чтобы не привлекать внимания, но достаточно, чтобы видеть его лицо. Ровно столько, сколько нужно для точного удара.

И направила.

Это было не так, как в прошлый раз. Тогда я просто выплеснула злость, не контролируя силу. Сейчас я действовала осознанно. Собрала всю свою ненависть, всю боль за Марину, всё отвращение к этому человеку и послала ему. Концентрированным пучком. Не просто боль, а страх. Самый глубокий, детский страх, который прячется в каждом человеке. Никто меня этому не учил, понимание, как это лучше сделать пришло само, я даже удивилась той легкости, с которой мне это удалось. Наверное злость, это тоже двигатель прогресса.

Юрасик дёрнулся, как от удара током. Ключи выпали из его рук, звякнули об асфальт.Он схватился за голову, застонал. Потом согнулся, чуть не упал на колени. Мне показалось, что этого мало, и я усилила воздействие. Юрасик закричал. Не просто застонал, закричал дико, страшно, как зверь, попавший в капкан. Он упал на колени, бился головой об асфальт, царапал лицо ногтями. Из его рта вырывались нечленораздельные звуки, перемежающиеся с криками:

— Мама! Мама, где ты? Мамочка!

Я замерла. Это было не то, что я ожидала. Я ждала боли, страданий, но не этого. Не этого детского, беспомощного крика, от которого у меня самой сжалось сердце.

— Мамочка, мне страшно! Мама, помоги! — голос его срывался на визг, он катался по асфальту, обхватив голову руками, не замечая, что разбил колени и локти. — Там темно, мама! Я боюсь! Не оставляй меня!

Из подъезда уже выбегали люди. Сначала консьержка, полная женщина в форменном платье, потом какие-то жильцы. Кто-то кричал, кто-то пытался ему помочь, но он не узнавал никого, отбивался, продолжал кричать, звать маму, плакать навзрыд, как маленький ребёнок, потерявшийся в толпе.

— Скорую! Вызовите скорую! — кричала консьержка.

— Что с ним? — спрашивали люди.

— Не знаю, упал, головой биться начал...

Я отступила на шаг. Потом ещё на один. Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Глава 53. Последствия

Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Игорь догнал меня через минуту. Взял за руку, и мы быстро пошли к выходу из двора, смешались с прохожими, свернули за угол, потом ещё за один. Только тогда, в каком-то пустом переулке, я позволила себе остановиться и прислониться к стене.

Дрожь била всё тело. Не от страха, а от того, что я увидела, от того, что я сделала.

— Я хотел тебя остановить, — тихо сказал Игорь, обнимая меня. — Когда он начал кричать. Думал, хватит, остановись. Но мне всё казалось... что ему мало. Что он заслужил это. Каждую секунду своих мучений. Ты всё правильно сделала.

— Я не знаю, — прошептала я, уткнувшись лицом в его плечо. — Я не хотела... не хотела сломать его. Просто наказать. Чтоб запомнил. Чтоб больше никогда не посмел.

— Ты и наказала, — сказал он, гладя меня по голове. — Кто мы такие, чтобы отнимать жизнь? Это не наше право. Смерть — это слишком легко. А так он будет помнить. Всегда будет помнить этот страх. Игорь помолчал. — Так тому и быть, — сказал он наконец. — Может, это даже лучше. Может он не сможет больше никому причинить боль. Он был как ребёнок. Беспомощный, зависимый. Пусть его мамочка теперь с ним нянчится. Может, хоть так поймёт, что она вырастила.

Дома я долго сидела в своей комнате, глядя в стену. Мама стучала, звала ужинать, но я отмахнулась, сказала, что не голодна. Всё, что я видела и слышала сегодня, не лезло в душу. Я пыталась убедить себя, что поступила правильно, но голос совести не умолкал.

И только когда позвонил Игорь, мне стало легче.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Всё внутри переворачивается.

— Пройдёт, — сказал он. — Ты сильная. Мы сильные. И мы сделали то, что должны были. За Марину, за всех, кто пострадал от таких, как он.

— А если бы ты мог выбрать, что бы ты ему выбрал: смерть или такое?

— Такое, — не раздумывая ответил он. — Смерть, это слишком легко. Это конец, за которым ничего нет. А так он будет жить и... ну, возможно, что и не помнить, конечно, но его мама будет помнить. Все будут помнить. И бояться.

— Бояться чего?

— Бояться справедливости, — сказал Игорь. — Той, которая приходит, когда закон бессилен. Ты теперь справедливость, Лена. Для некоторых.

Я улыбнулась в темноте, хотя он не мог этого видеть.

— Ты прав, — сказала я. — Наверное.

— Ложись спать, — сказал он. — Завтра новый день. И экзамены скоро.

— И ты ложись.

— Спокойной ночи, Лена.

— Спокойной ночи.

Я положила трубку и долго ещё сидела у окна, глядя на звёзды. Где-то там, в элитном доме на Кутузовском, гто то огребал последствия своих поступков. А здесь, в обычной квартире в Войковском районе, сидела девушка, которая сделала это с ним. И не совсем не жалела.

Неделя прошла в обычных заботах. Школа, тренировки, подготовка к экзаменам. Я старалась не думать о Юрасике, но иногда воспоминания о том дне всплывали в памяти, и тогда я надолго застывала, глядя в одну точку. Игорь был рядом, молчаливый, надёжный, и это помогало.

В пятницу Пётр Фёдорович вызвал меня к себе. По обычным делам, проверить, как идёт подготовка, дать новые задания по машинописи, обсудить планы на следующую неделю. Но когда я уже собиралась уходить, он как бы невзначай обмолвился:

— Кстати, про того Юру, с допроса. Забавная история.

Я насторожилась, но постаралась не показать виду. Сердце забилось быстрее, но я заставила себя дышать ровно.

— Что за история? — спросила я как можно равнодушнее, поправляя стопку бумаг на столе.

— Психика не выдержала, говорят, — усмехнулся полковник, откидываясь в кресле, но продолжая наблюдать за мной. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — С ним что-то случилось. Может, потрясение, может, испуг. А может, совесть проснулась, кто знает. Теперь он... как бы это сказать... разум откатил его назад, в прошлое. В детство.

Я молчала, боясь дышать, боясь выдать себя. Руки, сжимающие бумаги, чуть дрожали.

— Представляешь? — продолжал Пётр Фёдорович, и в его голосе звучало неподдельное удивление. — Теперь ему опять три года. Он маму зовёт, в игрушки играет, капризничает, если что не по нему. Милый такой мамин сыночек, какого она всегда хотела. Генеральша теперь с ним нянчится, как с маленьким. Врачи говорят, что возможно, это необратимо. Так и останется он ребёнком на всю жизнь.

Полковник покачал головой.

— Ирония, конечно, но карающий, как говорится, перст судьбы его настиг. Такой был наглый, самоуверенный, мажор, которому всё сходило с рук, а теперь... впрочем, может, оно и к лучшему. Для всех. Для Марины, для её родителей, для того парня, который её ждал. И для самого Юры, может, тоже. Теперь он хотя бы никому зла не сделает.

Я кивнула, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным, чтобы ни одна эмоция не отразилась на нём. Мне казалось, что полковник внимательно наблюдает за мной.

— Спасибо, что сказали, — произнесла я. — Можно идти?

— Иди, — махнул он рукой, и я опять заметила в его взгляде что-то странное, может, понимание, может, догадку. Но он ничего не спросил. Просто отпустил.

Я вышла из кабинета и только в коридоре позволила себе выдохнуть. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Юрасик стал ребёнком. Навсегда. Взрослый мужчина играл в кубики и звал маму. Он не сможет больше никого мучить, никому причинять боль. Он будет жить в своём маленьком мире, где есть мама, игрушки и ничего страшного.

Я не знала, радоваться мне или ужасаться. Часть меня чувствовала удовлетворение, ведь справедливость восторжествовала. Другая часть чувствовала страх перед собственной силой. Я сделала это. Я сломала человека. Имела ли я право? Но потом я вспомнила Марину. Её крики, когда её нашли. Её лицо, которое я видела в мыслях Юрасика, бледное, заплаканное, испуганное, затравленное, сломленное. И поняла: да, имела. Потому что иногда только такая справедливость и работает.

Вечером, когда мы в сумерках шли от метро до дома, я спросила у Игоря.

— Ты слышал, что случилось с Юрасиком? — спросила я.

— Слышал, — ответил он. — Пётр Фёдорович сказал мне это тоже, зачем-то. Я заходил к нему после тебя.

— И что ты думаешь?

Повисла пауза. Некоторое время он просто шел, сосредоточенно что-то обдумывая.

— Я говорю тебе еще раз, ты сделала правильно, — сказал он наконец. Голос его был твёрдым, без тени сомнения. — Он заслужил. И теперь никто не пострадает от его рук. Никогда.

Смерть, это слишком легко. Это просто конец. А так он будет жить, и его мама будет за ним ухаживать, и каждый день вспоминать, каким он был и кем стал.Может, это страшнее смерти.

Я улыбнулась в темноте, сжимая его руку.

— Ты прав, — сказала я. — Наверное.

— не думай больше об этом, — сказал он. — Завтра новый день. И экзамены скоро. Нам ещё учиться и учиться.

— не буду, спасибо тебе.

— Спокойной ночи, Лена.

— Спокойной ночи, Игорь.

Мы разошлись. А дома я еще долго сидела у окна, глядя на ночной город.

За окном зажигались звёзды. Москва готовилась ко сну. А я думала о том, что в этом мире есть много способов восстановить справедливость. Главное найти свой.

***

Апрель подходил к концу, и Москва постепенно преображалась. Город готовился встречать Первомай, праздник, который в нашей стране всегда отмечали с размахом. Я всегда любила это время, когда весна уже окончательно вступала в свои права, когда деревья покрывались нежной зеленью, когда воздух становился тёплым и пахло чем-то новым, свежим, обещающим.

В те дни Москва была особенно красива. Улицы украшали красными флагами, транспарантами с лозунгами «Мир! Труд! Май!» и портретами вождей. На площадях устанавливали трибуны, готовились к демонстрациям. Из репродукторов лились бодрые советские песни — «Широка страна моя родная», «Москва майская», «Марш энтузиастов». Люди готовили праздничную одежду, покупали цветы и воздушные шары для детей.

В нашем районе тоже чувствовалось приближение праздника. На фасадах домов появились красные полотнища, на столбах и на досках объявлений плакаты с улыбающимися рабочими и колхозницами. в киосках продавщицы активно выставляли на первый план тематические поздравительные открытки. Дворники усердно мели тротуары, коммунальщики красили скамейки и бордюры. Даже наш унылый двор как-то преобразился, кто-то посадил цветы в клумбы и теперь от туда виднелись нарциссы, уже готовые распуститься, кто-то побелил деревья.

В школе подготовка к Первомаю тоже шла полным ходом. Учителя напоминали о том, что нужно прийти на демонстрацию с цветами и флагами, комсомольцы готовили транспаранты, старшеклассников записывали в колонну демонстрантов. На уроках истории и обществоведения нам рассказывали о значении праздника, о борьбе рабочих за свои права, о солидарности трудящихся всего мира. Мы слушали вполуха, а все потому что мысли были заняты другим.

Потому что вместе с весной приближалось самое главное в нашей жизни — выпускные экзамены.

Последние недели апреля пролетели как один миг. Школа, тренировки, подготовка, всё смешалось в один бесконечный день. Мы с Игорем почти не виделись вне школы и центра, времени катастрофически не хватало. Но каждую свободную минуту мы проводили вместе, готовясь к экзаменам, обсуждая планы, мечтая о будущем.

Экзамены пугали. Не тем, что мы чего-то не знаем, знания у нас были хорошие, особенно у меня по биологии, ведь я занималась с усердием и несмотря на все. что происходило в последнее время, старалась не пропускать занятия. Пугала неизвестность. Что будет после? Куда мы поступим? Сможем ли учиться, если наша «работа» будет отнимать столько времени?

— В МГУ я уже не пролезу, — вздыхала я, сидя вечером у Игоря в комнате, разложив вокруг себя учебники и конспекты. — У них конкурс бешеный, да и экзамены сложные, много блата будет, и тут я. Надо что-то попроще.

— А куда ты хочешь? — спросил он, отрываясь от задачника по физике.

— Не знаю. В педагогический, наверное, в некоторых тоже учат на психолога. Или в институт культуры. Там поспокойнее.

— Культуры? — удивился он. — Ты же хотела на экономический в крайнем случае.

— Хотела, — вздохнула я. — Но теперь... теперь не знаю. Экономика, это серьёзно, это каждый день учёба, а у нас ещё и это... — я повела рукой, подразумевая нашу секретную жизнь. — Не выдержу.

Игорь отложил задачник и подошёл ко мне, сел рядом на кровать, обнял за плечи.

— Выдержишь, — сказал он уверенно. — Ты сильная. Мы всё выдержим. А с поступлением... давай не загадывать. Сначала экзамены сдадим, аттестат получим, а там видно будет.

— А ты? — спросила я, прижимаясь к нему. — Ты куда?

— В МАИ, конечно, — усмехнулся он. — Только теперь, наверное, на вечернее пойду. Или на заочное. Чтобы время оставалось на... ну, ты понимаешь.

Я понимала. Наша новая жизнь требовала времени, и учёба теперь была не на первом месте.

— А если не поступим? — спросила я тихо.

— Поступим, — твёрдо сказал он. — Обязательно поступим. У нас есть возможности, есть связи. Пётр Фёдорович поможет, если что. Не драмкружок, конечно, но в случае чего замолвит словечко.

Я улыбнулась. Игорь умел вселять уверенность.

В школе тема экзаменов была главной. На переменах только и разговоров было что о билетах, о шпаргалках, о том, кто куда поступает.

— Я в медицинский буду пробовать, — говорила Оля, поправляя свою модную чёлку. — У меня дядя хирург, говорит, что поможет. А ты, Света?

Света, скромная «зайчиха», краснела и мямлила что-то про педагогический, на младшие классы. Витька, ботаник в очках, мечтал о биофаке МГУ, но боялся даже говорить об этом вслух, вдруг сглазит. Серёга и Мишка, как всегда, отмалчивались, они ещё не решили, куда податься, может и в армию пойти, если не поступят, а может, сразу на работу.

— А вы с Игорем? — спросила Оля, переводя взгляд на нас.

— Мы ещё думаем, — ответил за нас обоих Игорь. — Время есть.

— Какое время? — возмутился Серёга. — Через месяц экзамены! Решать надо!

— Решим, — спокойно сказал он, и все как-то сразу успокоились.

Но все-таки главной темой был не экзамены, а выпускной. Мы, десятиклассники, готовились к последнему звонку и выпускному вечеру, событию, которого ждали все одиннадцать лет.

— Гулять будем! — заявил Серёга на одной из перемен, размахивая руками. — По полной! Чтобы запомнилось на всю жизнь!

— А где? — спросила Мишка. — Обычно в школе, в столовой. Столы сдвинут, закуски, чай, танцы до утра.

— Скукота, — поморщилась проходящая мимо Машка. — Надо что-то оригинальное.

— А давайте в кафе? — предложила Виолетта. — Снимем какое-нибудь, с музыкой, с выпивкой...

— С выпивкой не прокатит, — покачал головой Серега. — Мы многие несовершеннолетние. Не продадут.

— А если договориться? — не унималась Виолетта.

Я слушала их и улыбалась. Такие обычные, такие простые разговоры. Никаких тайн, никаких опасностей, никаких мёртвых агентов и генеральских сынков. Просто школьники обсуждают выпускной.

— А давайте автобус снимем! — вдруг выпалил Серёга. — На всю ночь! Чтобы после школы кататься по Москве, смотреть на город, песни петь...

— Классно! — поддержал Алексей, который подошел к Виолетте и невольно стал свидетелем нашего разговоры. — Я видел в кино, американцы так делают. У них это называется встретить рассвет, кажется?

— А деньги где взять? — практичный Мишка сразу ударил в главную точку, Машка, Виолетта и Лешка только усмехнулись, уж для них деньги не были проблемой.

Все остальные задумались. Автобус на ночь, это дорого, даже если скидываться всем классом.

— Можно у родителей попросить, — неуверенно сказала Света.

— Мои не дадут, — отрезал Серёга. — Скажут, и так гуляйте в школе.

Я переглянулась с Игорем. У нас-то деньги были, и немало. Но светить их нельзя, сразу возникнут вопросы.

— Может, найдём мецената? — усмехнулся Игорь. — Какого-нибудь богатого дяденьку?

— Ага, размечтался, — фыркнул Серёга. — Придётся самим.

— Я могу немного добавить, — тихо сказала Виолетта. — Мне нравится эта идея.

— И я, — поддержал поддержал ее Алексей. У них в последнее время начались сдвиги в их отношениях.

— О, наши олигархи! — засмеялся Серёга. — Ну, если вы добавите, может, и наскребём.

— Давайте так, — предложила Оля, деловито хмуря брови. — Сначала решим, сколько нужно. Потом скинемся по-максимуму, кто сколько может. А если не хватит, будем думать.

Все закивали. Идея с автобусом явно зажгла огонь в глазах.

— А где кататься? — спросил Витька. — Просто по улицам?

— По набережной! — мечтательно сказала Оля. — Чтобы Москва-река была видна. И по ночной Москве, с огнями. Красиво же!

— И по Ленинским горам, — добавил Серёга. — Там смотровая площадка, вид на весь город.

— А давайте на Воробьёвы горы? — предложила Света, осмелев. — Там красиво.

— Воробьёвы — это и есть Ленинские, — поправил Витька.

— А, ну да...

Мы рассмеялись. Света смутилась, покраснела, но улыбалась, ей было приятно, что её идею приняли.

— А во сколько начало? — спросил Мишка.

— Последний звонок двадцать пятого мая, — напомнила я. — А выпускной, это уже в июне, после всех экзаменов. сначала нам вручат аттестат, Потом, наверное, концерт, потом официальная часть в школе, потом...

— А давайте после школы сразу поедем! — перебил Серёга. — Сядем в автобус — и в ночь!

— А переодеться? — удивилась Оля.

— Ну и что? — пожал плечами Серёга. — В нарядном даже кручу. Выпускники в е по ночной Москве. Красиво.

— А родители? Они же будут ждать...

— Родители подождут, — отмахнулся Серёга. — Один раз живём.

— Не один, конечно, но выпускной — один, — согласился Мишка. — Я думаю, родители поймут.

— А если нет?

— Тогда пойдём пешком, — усмехнулся Игорь.

Все засмеялись. Напряжение, связанное с экзаменами, отступило, уступив место радостному предвкушению праздника.

— Ладно, — подвёл итог Серёга. — Значит, так. Узнаём, сколько стоит автобус на ночь. Собираем деньги. И гуляем так, чтобы весь город запомнил!

— Чтобы нам было что внукам рассказывать, — добавила Оля.

— Ага, как мы в десятом классе... — начал было Витька, но его перебили.

— Не каркай! — закричали все хором.

— Всё, пошли на урок, — скомандовал Серёга. — А то опоздаем.

Мы разошлись по классам, но настроение осталось приподнятое. Первомай, весна, скорые экзамены, а потом выпускной. Настоящая взрослая жизнь маячила где-то совсем рядом.

Глава 54. Подарок для Игоря

Начало мая встречало Москву теплом и солнцем. После прохладного апреля природа словно решила наверстать упущенное, деревья за одну неделю покрылись яркой зеленью, в парках зацвели тюльпаны, и даже воздух стал другим, лёгким, прозрачным, пахнущим молодой листвой и приближающимся летом.

В школе подготовка к экзаменам шла полным ходом. Учителя гоняли нас по билетам, задавали горы домашних заданий, устраивали самостоятельные и проверочные чуть ли не каждый день. Мы с Игорем, несмотря на наши «особые обстоятельства», старались не запускать учёбу, потому что слишком дорого было то, чего мы добились за эти годы. Хорошие оценки никто не отменял, да и мне и Игорю аттестат нужен был хороший для поступления.

Но в начале мая мои мысли занимало совсем другое...

Седьмое мая, это был день рождения Игоря. Восемнадцать лет. Совершеннолетие. Взрослая жизнь официально начиналась для него именно в этот день. И я хотела сделать такой подарок, который он запомнит если не навсегда, то надолго.

Я думала об этом уже неделю. Перебирала варианты, отбрасывала, снова придумывала. Часы? Банально.Да и есть у него уже его любимые. Одежда? Он не особо падок на шмотки. И все, что нужно у него есть. Книги? Он читал только техническую литературу и научную фантастику в которой я совсем не разбираюсь. Инструменты? У него всё было, а если чего и не было, то он мне об этом ни разу не говорил.

Нужно было что-то особенное. Что-то, что отражало бы его характер, его увлечения, его… нас.

И тут я вспомнила про брелок. Тот самый серебряный мотоцикл «Харлей Дэвидсон», который я подарила ему на Новый год рождения. Он носил его постоянно, на ключах от квартиры и от мотоцикла, и я видела, как он иногда крутит его в пальцах, задумавшись о чём-то. Эта фигурка стала для него талисманом.

Но восемнадцать лет, это серьёзнее, чем просто безделушка, хоть и дорогая. Нужно было что-то по-настоящему крутое.

И тогда я решилась.

— Виолетта, привет, — сказала я в трубку, набрав номер, который достала с большим трудом. —Это Лена Соколова.

— Ленка? — удивилась она. — Ты откуда меня нашла?

— Трудно было, — честно призналась я. — Но мне очень нужен телефон Жорика.

— Жорика? — в её голосе мелькнуло понимание. — А, ты опять за обновками? Ну, смотри, он мужик хитрый, не продешеви.

— Я знаю. Дашь номер?

— Дам, конечно. Только не говори, что от меня. А то он потом ко мне пристанет с вопросами.

— Договорились.

Она продиктовала номер, и я записала его на клочке бумаги, который потом спрятала в свое привычное надёжное место, в учебник по геометрии, где у меня уже лежали другие важные бумаги и записи.

Вечером, когда мама ушла на кухню смотреть телевизор, а бабушка уснула, я набрала заветный номер. Сердце колотилось от предвкушения, всё-таки Жорик был фигурой экстравагантной, хоть и знакомой.

— Алло? — раздался в трубке знакомый голос с хрипотцой.

— Жорик, это Лена. Лена Соколова. Мы с Игорем были у тебя… ну, с Виолеттой когда-то.

Пауза. Потом он хмыкнул:

— А, парочка неразлучников? Помню, помню. Чего надо?

— Подарок нужно. На восемнадцать лет. Для Игоря. Что-то… особенное.

— Особенное, говоришь? — в его голосе появились деловые нотки. — Ну, приходи через два дня. Посмотрим, что есть. Только время скажи, я подготовлюсь.

— Вечером, после шести.

— Добро. Адрес помнишь?

— Помню, конечно, спасибо.

Я положила трубку и выдохнула. Полдела сделано.

Два дня тянулись бесконечно. Я места себе не находила, всё думала, что же он предложит. В школе была рассеянной, на тренировках невнимательной. Анна Борисовна даже сделала замечание, но я отмахнулась, сказав про личные дела, за что получила замечание, по ому что мешать личное и работу, это не профессионально.

Наконец наступил тот самый вечер.

Я оделась просто, но аккуратно:джинсы, свитер, куртка. Денег взяла с запасом, шестьсот рублей, хоть и рассчитывала потратить только половину. Это было рискованно —носить с собой такую сумму, но иначе никак.

До Сокола доехала на метро, потом пешком до знакомой сталинки. Подъезд, этаж, дверь. Нажала звонок.

Открыл Жорик, все такой же, как и в прошлый раз, только сейчас он был не заспанный, а бодрый, деловой. Рыжие кудри торчали в разные стороны, на лице застыло выражение деловой заинтересованности.

— Заходи, — кивнул он. — Ждал тебя.

Я вошла. В квартире пахло всё той же лавандой, нафталином и кожей. Жорик провёл меня в комнату, где на диване были разложены вещи.

— Смотри, — сказал он, обводя рукой свои богатства. — Что-нибудь да надыбаем.

Я огляделась. Чего тут только не было! Кожаная куртка-косуха, точь-в-точь как у западных рокеров. Наручные часы «Сейко» с множеством циферблатов. Зажигалка «Зиппо» в серебряном корпусе. Несколько кассет с записями популярных зарубежных исполнителей: «AC/DC», «Metallica», «Scorpions». Фляжка для виски, тоже серебряная, с гравировкой. Даже нож-бабочка, правда, Жорик сказал, что это опасно, лучше не брать.

— Смотри, часы хорошие, — нахваливал он, вертя в руках «Сейко». — Водонепроницаемые, с будильником, с секундомером. Мужики такие носят.

Я смотрела, но ничего не цепляло. Часы у Игоря были, куртка у него тоже была, кассеты он не слушал, не на чем, но музыку очень любил. Зажигалку я брать не очень хотела, хоть мы и курили. Фляжка — вино он не пил редко, исключение, это на новый год.

И вдруг я увидела его.

В углу дивана, отдельно от остальных вещей, лежал плеер. Не такой, как у Алексея, мажора из нашего класса, с его громоздким «Дуэтом» и вечно зажевывающим кассеты механизмом. Настоящий. Импортный. Чёрный, блестящий, с серебристыми кнопками и надписью «Sony Walkman».

У меня перехватило дыхание.

Я знала, что такое «Сони». Это была легенда. В этом времени В Москве такие были, наверное, только у дипломатов и очень крутых фарцовщиков. Обычные люди могли только мечтать. Алексей, наш школьный мажор, ходил с «Дуэтом» — портативным кассетным плеером Рижского радиозавода, который мог сам перематывать, но часто ломался, а кассеты приходилось крутить на ручке или карандаше, потому что механизм их жевал. И все завидовали, потому что у остальных вообще ничего не было.

А тут — «Сони». Настоящий. Маленький, изящный, с наушниками, которые надевались на голову. Я представляла, как Игорь слушает музыку, как едет на мотоцикле с наушниками, как крутит кассеты с любимыми группами...

— Это сколько? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Жорик оживился. В его глазах мелькнул знакомый блеск, охотничий, деловой.

— А, это? — он взял плеер в руки, покрутил. — Вещь! «Сони», настоящий, не подделка. Работает от батареек, с наушниками, с чехлом. Пять кассет можно прослушать без подзарядки. Звук, закачаешься...

— Сколько? — повторила я.

— Пятьсот, — выпалил он.

Я посмотрела на него. И нырнула в его мысли.

Они были чёткими, как всегда у Жорика у деловых людей, расчётливыми и прагматичными.

«Пятьсот, конечно, загнул. Но девка вроде при деньгах, может, и клюнет. На самом деле вещь хорошая, я за неё триста тридцать хотел взять. Но если она купит за пятьсот, вообще шикарно»,— с азартом думал Жорик.

Я усмехнулась про себя. Триста пятьдесят. Значит, будем торговаться.

— Дорого, — сказала я спокойно.

— Дорого? — возмутился Жорик. — Ты где такие видела дешевле? Это же «Сони»! В «Берёзке» таких нет, только у дипломатов. Если я его на толчку вынесу, за шестьсот уйдёт.

— Вынеси, — пожала я плечами. — Только на толчке тебя менты или бандюги быстро сцапают. А здесь я у тебя куплю тихо, мирно, без проблем.

Он задумался. Я снова заглянула в его мысли: «Блин, знает, что говорит. На толчке сейчас облавы, Ваську на прошлой неделе замели. Лучше уж здесь, по-тихому. Но триста пятьдесят жалко, хочется побольше».

— Четыреста пятьдесят, — сказал он. — И наушники в подарок.

— Наушники и так с ним идут, — напомнила я. — Триста пятьдесят.

Он аж поперхнулся.

— Откуда... откуда ты знаешь?

— Знаю, — улыбнулась я. — Триста пятьдесят. Это справедливая цена.

Он помолчал, переваривая. Потом вздохнул.

— Четыреста.

— Триста пятьдесят, — твёрдо сказала я. — И мы расходимся друзьями. И я ещё к тебе приду. И не раз, нам как раз к лету обновки нужны.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались досада, уважение и сожаление.

— Ладно, — махнул рукой. — Твоя взяла. Триста пятьдесят. Но если кому скажешь, почём брала, откажусь иметь с тобой дело.

— Договорились, — улыбнулась я.

Я отсчитала деньги, всего триста пятьдесят рублей, аккуратными купюрами. Жорик взял их, быстро пересчитал и спрятал во внутренний карман своей необъятной куртки. Потом протянул мне плеер.

— Держи. Наслаждайся. Только в метро не свети, сопрут.

— Спасибо, — сказала я, беря драгоценную коробку в руки.

Внутри всё пело от радости. Я сделала это. Я купила ему настоящий подарок. И ещё полтинник я потратила на кассеты с записями, которые были у Жорика.

Домой я летела на крыльях. В метро спрятала коробку поглубже в сумку, то и дело проверяя, на месте ли. Мысли были только об одном: как Игорь обрадуется.

Дома я долго рассматривала покупку. Достала из коробки сам плеер, маленький, чёрный, блестящий, с откидной крышкой. Наушники, большие, с мягкими амбушюрами, как у настоящих меломанов. Кассета: «Scorpions», «Love at First Sting», с той самой «Still Loving You», которую мы слушали у Игоря дома. Я поставила кассету, нажала «play» и замерла.

Звук был потрясающий. Чистый, глубокий, объёмный. Таким я ещё не слышала эту песню. Я закрыла глаза и представила, как Игорь слушает это на мотоцикле, как ветер дует в его лицо, как он улыбается...

День рождения неумолимо приближался. Мы готовились отмечать его на природе, на Лихоборских буграх, у пруда. Место было наше, любимое, где мы часто гуляли прошлым летом. Там было красиво, тихо, и никто не мешал.

— Значит, так, — командовал Серёга на перемене. — Мы с Мишкой берём магнитофон. У моего бати есть кассетник, «Романтика», хороший, на батарейках работает. Кассеты я свои принесу.

— Я одеяла возьму, — сказала Света. — У нас дома старые есть, пледы. На траву постелем.

— А я хлеб и картошку, — добавил Витька. — Картошку в углях запечём, вкусно будет.

— Игорь, ты что берёшь? — спросила Оля.

— Вино домашнее, — ответил он. — У отца есть, своё, из винограда. Немного, чисто символически. И мясо на шашлык. Пожарим на костре.

— О, шашлык! — загорелся Серёга. — Это тема! Я знаю, как уголь быстро сделать.

— И я, — поддержал Мишка.

— А я салат сделаю, — скромно предложила Света. — Простой, из огурцов и помидоров.

— Отлично! — подвёл итог Серёга. — Седьмого мая, после школы, переодеваемся и а два встречаемся у пруда. Кто опоздает, тот потом костёр разводит.

— А подарки? — спросила Оля. — Имениннику-то что дарить будем?

— Мы с Мишкой уже придумали, — загадочно сказал Серёга. — Но это секрет.

— А я ещё не придумала, — расстроилась Оля. — Лен, а ты что даришь?

Я улыбнулась и покачала головой.

— Тоже секрет.

— Вот всегда вы с Игорем такие таинственные, — фыркнула она. — Ладно, посмотрим.

Игорь стоял рядом и улыбался. Он не знал о моём подарке, и я старательно прятала плеер дома, в самой дальней полке шкафа, под стопкой старых вещей. Каждый раз, когда он приходил, я боялась, что он случайно найдёт, но всё обходилось.

Седьмое мая наступило быстро. Утром я позвонила Игорю и поздравила,просто так, потому что хотела быть первой. Он засмеялся в трубку и сказал, что восемнадцать лет, это почти старость. Я , которая уже прожила свои шестьдесят восемь лет, возразила, что молодость только начинается.

В школе все поздравляли именинника. Даже учителя, узнав, что у него день рождения, смягчились и ставили хорошие оценки, где можно было бы и поставить похуже. Игорь отнекивался, но было видно, что ему приятно.

После уроков мы собрались и поехали на Лихоборские Бугры. Это было недалеко, на окраине района, большой пустырь, поросший травой, с прудом посередине и деревьями по краям. Весной там было особенно красиво, всё зеленело, в пруду плавали утки.

Мы расположились на полянке у самой воды. Расстелили одеяла, достали припасы. Серёга с Мишкой быстро разожгли костёр, Витька нарезал хлеб, Оля и Света чистили картошку. Я помогала Игорю с шашлыком, мы нанизывали мясо на шампуры, солили, перчили.

— Красота, — сказал Серёга, оглядываясь. — Погода отличная, компания хорошая, шашлык скоро будет. Что ещё надо?

— Музыку, — напомнил Мишка, и Серёга полез в рюкзак за магнитофоном.

«Романтика» заиграла негромко, но приятно, какие-то зарубежные песни, записанные на кассету. Мы сидели, слушали, болтали.

Потом подоспел шашлык, сочный, ароматный, с дымком. Картошка, запечённая в углях, получилась рассыпчатая и вкусная. Салат из свежих овощей тоже пришелся к месту. Домашнее вино, которое Игорь разлил по кружкам, по чуть-чуть, чисто символически.

— За именинника! — провозгласил Серёга, поднимая стакан.

— За Игоря! — подхватили все.

— Спасибо, — улыбнулся он. — Рад, что вы есть.

Потом начались подарки. Серёга с Мишкой подарили набор инструментов, хороших, и наверное, очень нужных. Игорь обрадовался ,он любил всё делать своими руками. Оля подарила вязаный шарф, сама связала, синий, мягкий, с красивым узором. Света, книгу по физике, редкую, которую где-то достала. Витька книгу Дюма "Граф Монте-Кристо".

А потом настала моя очередь.

Я достала из рюкзака коробку, обёрнутую в обычную бумагу, чтобы не привлекать внимания, и протянула Игорю.

— С днём рождения, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня с любопытством, развернул бумагу. И замер.

— Это... — голос его дрогнул. — Лена, это же...

Он открыл коробку, достал плеер. В руках его он смотрелся ещё красивее, чем когда я его покупала. Солнце играло на чёрном пластике, кнопки блестели, наушники мягко поблёскивали.

— «Сони», — выдохнул он. — Настоящий «Сони»...

— Ого! — присвистнул Серёга. — Вот это да! Я такое только в кино видел!

— Где ты взяла? — спросил Мишка.

— Тайна, — улыбнулась я.

Игорь смотрел на меня с восхищением.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Это... это лучший подарок в моей жизни.

— Не последний, это я тебе обещаю, — пообещала я.

Он встал, подошёл ко мне и обнял при всех. Кто-то засвистел, кто-то захлопал, но мне было всё равно. В этот момент мы были только вдвоём.

Потом он вставил кассету, надел наушники, послушал пару минут и снял.

— Звук потрясающий, — сказал он. — Я никогда такого не слышал.

— Теперь твой, — улыбнулась я. — Слушай в удовольствие.

Потом все собравшиеся тоже послушали звук и восхитились.

День клонился к вечеру. Солнце садилось за деревья, озаряя пруд золотистым светом. Мы сидели у костра, пели песни под гитару,Серёга немного играл, и у него неплохо получалось. Пили чай из термоса, ели печенье, которое испекла моя мама, болтали о всякой всячине.

— Жалко, что школа кончается, — вздохнула Света. — Привыкли мы друг к другу.

— Не кончается, а переходит в новую стадию, в школу жизни, — философски заметил Витька. — А так мы всегда сможем встречаться.

— Да, но не так часто, — поддержала Оля. — Разъедемся кто куда.

— Ничего, — уверенно сказал Игорь. — Дружба расстояний не боится. А мы будем стараться.

— За это и выпьем, — предложил Серёга, поднимая стакан с остатками вина.

— За нас! За дружбу! — поддержали все.

Я смотрела на них, на Игоря, на этот вечер, и думала о том, что счастье, оно вот такое. Простое, тёплое, настоящее. И пусть впереди экзамены, неизвестность, опасности, но этот момент, этот спокойный и теплый майский вечер, останется с нами навсегда.

Глава 55. Весточка с юга

Девятое мая тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года выдалось на редкость тёплым и солнечным. Москва просыпалась в золотистой дымке, и с самого утра в воздухе чувствовалось что-то особенное торжественное и одновременно щемящее, то, что бывает только в этот день. Город готовился встречать праздник Победы , сорок третью годовщину со дня окончания Великой Отечественной войны. Для нас, школьников, это был день, наполненный особым смыслом ,торжественный, потому что многие помнили, какой ценой досталась победа, и грустный, потому что с каждым годом живых свидетелей той войны становилось всё меньше.

В те времена ветеранов было ещё много. Они жили в каждом дворе, в каждом доме , седые старики с орденами и медалями на пиджаках, которые доставали из шкафов только по самым большим праздникам. Их можно было увидеть утром девятого мая. Они медленно шли к памятникам, опираясь на тросточки, а иногда и друг на друга. Они собирались группами, встречались с однополчанами, которых не видели годами, и вспоминали молодость, которая пришлась на страшные военные годы. В их глазах стояли слёзы, когда они слушали фронтовые песни, и улыбки, когда видели молодёжь с цветами.

В нашей школе готовились к празднику заранее. На уроках истории мы говорили о войне, учителя рассказывали о своих родственниках, воевавших на фронте. Мы писали сочинения, учили стихи, репетировали песни для концерта в ДК. Особенно трогательным было поздравление ветеранов, мы ходили по домам, дарили открытки, сделанные своими руками, и живые цветы. Я помнила одну старушку, Анну Михайловну, которая жила в соседнем доме. Она встречала нас со слезами на глазах, угощала чаем с пирожками и показывала фотографии ,молодую себя в военной форме, своих погибших подруг. Мы слушали её рассказы и чувствовали, как внутри растёт что-то большое и важное ,понимание того, что мы обязаны им жизнью.

В этом году мы с Игорем тоже пошли поздравлять ветеранов вместе с классом. Нас отправили к нескольким адресам в нашем районе. Первым был Иван Петрович, высокий сутулый старик с густыми седыми бровями и медалью «За отвагу» на пиджаке. Он жил один в маленькой квартирке, заставленной старыми книгами и фотографиями. Когда мы вошли, он сидел у окна и смотрел на улицу.

— Здравствуйте, Иван Петрович, — сказала я, протягивая ему цветы и открытку. — Поздравляем вас с Днём Победы!

Он взял цветы, посмотрел на нас долгим взглядом и вдруг улыбнулся такой тёплой, детской улыбкой, от которой у меня защипало в глазах.

— Спасибо, ребята, — сказал он тихо. — Спасибо, что помните. Садитесь, рассказывайте, как живёте.

Мы сели на старый диван, сначала мы немного рассказали о школе, а потом он начал рассказывать. О том, как воевал под Сталинградом, как горел в танке, как терял друзей. О победе, которую встретил в Берлине. О том, как после войны вернулся в Москву и всю жизнь проработал на заводе. Мы слушали, затаив дыхание, и время летело незаметно.

— А вы, ребята, — спросил он под конец, — чем занимаетесь? Куда поступать думаете?

— На экзамены готовимся, — ответил Игорь. — В школе десятый класс заканчиваем.

— Хорошее дело, — кивнул ветеран. — Учитесь, ребята. Стране нужны образованные люди. И мир берегите. Мы его для вас отстояли.

— Обещаем, — сказала я, хотя сердце предательски сжалось.

Мы попрощались и пошли к следующему адресу. Таких встреч было несколько, и каждая оставляла в душе глубокий след.

После обеда мы с Игорем пошли гулять по городу. Москва была праздничной, нарядной, украшенной красными флагами, транспарантами с военными лозунгами и портретами героев. Люди гуляли семьями, пожилые пары, родители с детьми, компании молодёжи. Везде продавали мороженое, воздушные шары, сувениры с военной символикой. Из репродукторов, установленных на столбах, лились песни военных лет, такие как: «Священная война», «Тёмная ночь», «Катюша», «День Победы». Старики подпевали, молодые просто слушали, и в этом было что-то объединяющее всех нас.

В парках играли духовые оркестры, выступали самодеятельные коллективы: школьники, студенты, рабочие клубы. Мы остановились у одной сцены, где танцевали дети в военной форме , инсценировка фронтовых лет. Зрители аплодировали, многие вытирали слёзы.

— Смотри, — сказала я Игорю, показывая на группу ветеранов, которые сидели на скамейке в сквере. Они о чём-то оживлённо разговаривали, смеялись, хлопали друг друга по плечам. К ним то и дело подходили люди, дарили цветы, благодарили.

— Они как будто помолодели сегодня, — заметил Игорь.

— Наверное, потому что встретили тех, с кем воевали, — ответила я. — Понимаешь, только они друг друга могут понять до конца.

Вечером был салют. Мы с Игорем пошли в сквер, где уже собралась огромная толпа. Люди стояли плечом к плечу, смотрели в небо, и когда первые залпы раскрасили темноту разноцветными огнями, все зааплодировали и закричали «Ура!». Я смотрела на эти вспышки, на отражения в воде, на счастливые лица вокруг и думала о том, что, наверное, именно так и должна выглядеть настоящая победа, яркая, громкая, объединяющая всех.

— Хороший день, — сказала я, когда последние искры погасли в небе.

— Тяжёлый, но хороший, — согласился Игорь.

Мы стояли в толпе, обнявшись, и смотрели, как река уносит отражения огней. Где-то вдалеке ещё гремели залпы, но здесь, среди людей, было тихо и спокойно.

— Знаешь, — сказала я вдруг, — мне кажется, что те, кто не вернулся, сейчас смотрят на нас и радуются. Что мы помним. Что их подвиг не забыт.

— Конечно, смотрят, — ответил он. — Иначе быть не может.

***

После праздников началась обычная жизнь. Школа, подготовка к экзаменам, тренировки в центре, всё вошло в привычную колею. Мы с Игорем виделись почти каждый день, но времени катастрофически не хватало. Утром школа, после обеда подготовка, вечером тренировки. Иногда мы просто сидели в сквере на скамейке, держась за руки, и молчали, потому что слова были не нужны.

Экзамены приближались неумолимо. Первый русский язык, сочинение. Потом математика, письменная. Потом устные — литература, физика, биология. Мы зубрили билеты, писали пробные сочинения, решали задачи. Учителя гоняли нас без жалости, но мы понимали , что это нужно в первую очередь нам. От этого зависело наше будущее.

В школе царила особая атмосфера , предэкзаменационная лихорадка. На переменах только и разговоров было что о билетах, о шпаргалках, о том, кто куда поступает. Серёга метался между столовой и классом, пытаясь одновременно поесть и выучить формулы. Мишка сидел с учебником физики и что-то бормотал себе под нос. Оля и Света готовили шпаргалки — мелким почерком исписывали длинные полоски бумаги, которые потом сворачивали в гармошку и тренировались их прятать в рукава. Витька, как всегда, знал всё лучше всех и раздавал советы направо и налево.

— Ты это запомни, — говорил он Свете, тыкая пальцем в учебник. — Это обязательно спросят.

— Отстань, — отмахивалась она. — Я сама разберусь.

Мы с Игорем старались не отставать от остальных, хотя наши «особые обстоятельства» отнимали много времени и сил. Иногда, возвращаясь с тренировок, я чувствовала себя выжатой как лимон, но садилась за учебники и учила, учила, учила.

***

В редкие минуты затишья я вспоминала Сашу Зигзага. Того самого, с которого всё началось. Интересно, где он сейчас? Успел ли скрыться? Жив ли? Все ли с ним в порядке? Эти мысли приходили нечасто, но когда приходили, я надолго застывала, глядя в одну точку.

— Думаешь о нём? — спросил как-то Игорь.

— О ком?

— О Зигзаге.

Я вздохнула.

— Думаю. Интересно, как он там. Ведь если бы не он, мы бы сейчас не были здесь.

— Не были бы, — согласился Игорь. — И денег бы у нас не было.

— И работы, — добавила я.

— И работы, — кивнул он. — Так что, можно сказать, он изменил нашу жизнь.

— Хорошо или плохо , это ещё неизвестно, — усмехнулась я.

— Хорошо, — уверенно сказал он. — Я точно знаю.

Мы сидели в сквере, на нашей любимой скамейке, и смотрели на закат. Где-то там, далеко, может быть, в Ростове-на- Дону или в другом тёплом краю, жил человек, который перевернул наши судьбы.

***

Прошло ещё несколько дней. Неожиданно походило. Мы уже почти забыли о Зигзаге, поглощённые подготовкой к экзаменам. И вдруг случилось то, чего мы совсем не ожидали.

Это было после уроков. Мы с Игорем вышли из школы и собирались идти на остановку, как вдруг я замерла.

У ворот, на противоположной стороне улицы, стояла машина. Тёмно-красная «девятка». Та самая, на которой мы когда-то ездили с Зигзагом.

— Игорь, — прошептала я, хватая его за руку. — Посмотри.

Он посмотрел и тоже замер.

— Не может быть, — сказал он. — Это не он.

— А если он?

Машина стояла, но никто из неё не выходил. Мы ждали, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Но потом «девятка» тронулась с места, медленно проехала мимо школы и скрылась за поворотом.

— Просто похожая, — выдохнула я. — Мало ли красных «девяток» в Москве.

— Мало, — усмехнулся Игорь. — Но всякое бывает.

Я отогнала мысль об этом как абсурдную. Конечно, это не он. Он далеко, в безопасности. Зачем ему возвращаться? Но осадочек остался, и несколько дней я нет-нет да и посматривала на улицу, ожидая увидеть знакомый силуэт.

А потом случилось то, чего мы совсем не ожидали еще больше.

Это было тринадцатого мая, в пятницу. Мы с Игорем вышли из школы после последнего урока и направились к остановке. День был холодный,хоть и солнечный, и мы не спешили, шли пешком, разговаривали, смеялись. Обсуждали предстоящее сочинение, спорили о том, какие темы могут быть. И вдруг я увидела его.

Михаил. Помощник Саши Зигзага. Тот самый, что вёз нас на допрос в тот страшный день, что потом привёз обратно, что передавал нам деньги в свёртках. Он стоял у дерева, в тени, и курил, глядя на нас. На нём была серая куртка и кепка, но я узнала его сразу, по осанке, по манере держаться, по тому самому неуловимому, что бывает у людей, прошедших через многое.

Я замерла на месте. Игорь тоже.

— Спокойно, — сказал Михаил, подходя к нам. Голос у него был ровный, спокойный, как всегда. — Не дёргайтесь. Я один.

— Что вы здесь делаете? — спросил Игорь, инстинктивно загораживая меня. Я чувствовала, как напряглись его мышцы.

— Дело есть, — ответил он. — Не бойтесь, я не из тех, кто вас ищет. Я от Саши.

— От Саши? — удивилась я. — Но почему здесь? Почему в школьном дворе?

— А где проще всего к вам подойти? — усмехнулся он, оглядываясь по сторонам. — На улице? Там могут быть чужие газа. Ваши новые кураторы, например. Дома? Там родители, соседи, лишние вопросы. А здесь — школа, толпа учеников, никто не обратит внимания на ещё одного незнакомого мужика, возможно родителя, пришедшего за своим ребенком. Я знаю, где вы теперь проводите время, где учитесь. Это было несложно.

— Зачем вы пришли? — спросила я напрямую, чувствуя, как колотится сердце.

Он ещё раз огляделся, убедился, что рядом никого нет, и достал из внутреннего кармана куртки конверт. Обычный почтовый конверт, без марки, с надписью от руки, аккуратной, но явно торопливой.

— Передаю привет от Саши, — сказал он, протягивая конверт. — И вот это. Он просил передать лично в руки. Там всё написано.

Я взяла конверт. Он был тёплым от его тела, плотным, с каким-то содержимым внутри. Внутри что-то лежало.

— Как он? — спросила я, сжимая конверт в руках. — Где он? Что с ним?

— Жив, здоров, — ответил Михаил, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. — Всё хорошо. Устроился. Деньги есть, дело есть. Но подробности , наверное, в письме. Читайте, там всё.

— Спасибо, — сказал Игорь. В его голосе не было благодарности, только констатация факта.

— Бывайте, — кивнул Михаил. — И не ищите меня. Если надо будет — сам найду.

Он развернулся и быстро пошёл прочь, смешавшись с толпой школьников. Через минуту его уже не было видно ,словно растворился в воздухе.

Мы остались стоять с конвертом в руках. Я смотрела на него, и сердце колотилось где-то в горле.

— Пойдём, — сказал Игорь, беря меня за руку. — Найдём место, где прочитать. Не здесь.

Мы отошли в сквер, к той самой скамейке, где часто сидели. Сквер был почти пустой, только старушка с собакой вдалеке да молодые мамы с колясками. Я села, Игорь рядом. Конверт лежал у меня на коленях, и я боялась его открывать. Вдруг там что-то страшное? Вдруг Саша в беде и просит помощи?

— Давай, — сказал Игорь мягко. — Открывай. Чего бы там ни было, мы справимся.

Я разорвала конверт. Внутри был листок бумаги, сложенный вчетверо.

Я развернула письмо. Почерк был неровный, торопливый, но разборчивый , чувствовалось, что писал человек, не привыкший к долгим эпистолярным упражнениям.

«Здорово, ребята!» — начиналось письмо.

«Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии и хорошем расположении духа. Я знаю, что Михаил передаст его аккуратно и вовремя. Он у меня надёжный, проверенный годами.

*Хочу рассказать вам, как я устроился. Я теперь на юге, в Сочи. Город прекрасный, тёплый, море рядом, горы рядом — красота, каких мало! Живу здесь уже несколько месяцев, и, кажется, нашёл своё место в этой жизни.

У меня тут небольшой бизнес , гостиничный кооператив. Снял несколько номеров в частном секторе, сдаю отдыхающим. Дело идёт неплохо, народ едет, деньги платит. Конечно, не такие суммы, как в Москве во времена моей прошлой жизни, но на жизнь хватает, и даже остаётся. И главное тихо, спокойно, никто не дёргает.

Живу тихо, не высовываюсь, ни с кем не конфликтую. Здесь это легко , курортники свои, местные свои, все друг друга знают, но не лезут в чужие дела. Пока всё хорошо.

Часто вспоминаю вас, ребята. И как вы меня выручили. Без вас бы я пропал — это точно. Спасибо вам ещё раз. Огромное человеческое спасибо.

Я тут подумал: а не хотите ли вы приехать летом отдохнуть? Экзамены сдадите, аттестаты получите — и вперёд, на юга! Устрою вам незабываемую программу: море, горы, экскурсии по окрестностям, шашлыки с настоящим кавказским вином, ночные посиделки у костра. Познакомлю с интересными людьми. Всё за мой счёт, конечно. я вам отдых обеспечу. Считайте это моим скромным вкладом в ваше будущее.

Если надумаете , то черкните пару строк на адрес: Краснодарский край, посёлок Лазаревское, главпочтамт, Александру Кирееву, до востребования.

Жду ответа. Очень надеюсь увидеть вас. Обнимаю, ваш Саша

Я дочитала и подняла глаза на Игоря. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то странное , смесь удивления, радости, задумчивости и лёгкой тревоги.

— Вот это да, — сказал он. — Жив, здоров, бизнес у него... Киреев теперь.

— И приглашает, — добавила я. — В Сочи. Отдохнуть. Всё за его счёт.

— А ты как? — спросил он. — Хочешь?

Я задумалась. Сочи, море, солнце, горы , звучало как сказка после московской суеты, бесконечных тренировок и наших опасных приключений. Но с другой стороны , экзамены, поступление, работа в центре, которая не ждёт...

— Не знаю, — честно сказала я. — Хочется, конечно. Очень хочется. Но давай сначала экзамены сдадим, а там видно будет. Вон Пётр Фёдорович говорил, что летом, может, будут задания. Не отпустят они нас просто так.

— Согласен, — кивнул он. — Давай не загадывать. Но письмо уничтожим. Мало ли. Может, и выберемся.

Я спрятала письмо в конверт и отдала Игорю, он молча чиркнул зажигалкой и поджег письмо.

— Интересно, а как он там, в Сочи? — задумчиво сказала я, глядя на догорающий конверт. — Не скучает по Москве?

— По такой Москве, как у него была, это вряд ли, — усмехнулся Игорь. — А по нормальной , может, и скучает. Но у него теперь новая жизнь, новое имя. Надеюсь, у него всё хорошо.

— Я тоже надеюсь, — сказала я.

Мы сидели на скамейке, держась за руки, и смотрели на закат. Где-то там, далеко, на юге, жил человек, который изменил наши судьбы. И теперь он звал нас в гости. Может, когда-нибудь мы и поедем. А пока , экзамены, школа, наша новая жизнь в центре. Которая, как ни крути, началась именно с него.

— Пойдём, — сказал Игорь, поднимаясь. — Завтра опять в школу. Надо выспаться.

— Пойдём, — согласилась я.

Мы пошли домой, и я всю дорогу думала о Саше, о море, о том, что лето всё-таки будет. Каким бы оно ни было.

Глава 56. Ночная поездка и утренний звонок

Суббота выдалась на редкость тёплой и солнечной. После прохладных нескольких дней мая природа словно решила порадовать москвичей настоящим летним теплом. С утра градусник показывал уже под двадцать, и к обеду город прогрелся так, что хотелось снять куртки и бегать в одних футболках.

Мы с Игорем встретились у моего подъезда в час дня. Он был на своём «Урале» — мотоцикл блестел свежевымытыми боками, двигатель урчал ровно и мощно. Игорь сидел в седле, в тёмных очках, и выглядел так, как будто сошёл с обложки западного журнала.

— Ну что, готова к приключениям? — спросил он, улыбаясь.

— Готова, — ответила я, поправляя рюкзак за плечами. — Только шлема нет.

— За этим и едем, — кивнул он. — Садись.

Я устроилась сзади, обхватила его за талию, и мы тронулись. Ветер бил в лицо, волосы развевались, и я чувствовала себя такой свободной, какой не была уже давно. Все тревоги, все опасности, все задания, всё осталось где-то там, позади. Были только мы, мотоцикл и бесконечная дорога.

Спортивно-культурные товары, так назывались магазины, где можно было купить всё, от кроссовок до палаток. В нашем районе такой был один, но мы решили не рисковать и поехали сразу в центр, где выбор побольше и можно было даже урвать зарубежные товары.

Первый магазин на проспекте Мира разочаровал. Шлемы были, но какие-то странные, то ли для строителей, то ли для мотогонок по бездорожью. Игорь покрутил один, другой и поморщился.

— Не то, — сказал он. — Тяжёлые, неудобные. В таких только кирпичи таскать.

— Поехали дальше, — предложила я.

Второй магазин оказался на Садовом кольце, в подвальчике старого дома. Надпись «Спорткульттовары» была едва видна, но мы заметили вывеску и припарковались у входа. Внутри пахло резиной и кожей, на стенах висели лыжи и теннисные ракетки, в стеклянных витринах лежали кроссовки и спортивные костюмы.

И тут мы увидели их. Два мотоциклетных шлема, чёрные, блестящие, с тёмными забралами — настоящие, импортные. Они лежали на отдельной полке, и, кажется, ждали именно нас.

— Вот это да, — присвистнул Игорь, беря один в руки. — Японские. Лёгкие, прочные, с вентиляцией. Мечта, а не шлемы.

— Сколько стоят? — спросила я, хотя уже боялась ответа.

Игорь посмотрел на ценник и присвистнул ещё раз.

— Сто двадцать рублей. За каждый.

У меня упало сердце. Двести сорок за два, это были огромные деньги. Но потом я вспомнила, что у нас есть, и улыбнулась.

— Берём, — сказала я решительно. — Зато на всю жизнь.

— Точно? — спросил он. — Это же...

— Точно, — перебила я. — Мы это заслужили.

Мы купили шлемы. Я выбрала свой, он был чуть меньше, легче, и сидел на голове идеально. Игорь надел свой, и мы стояли перед зеркалом, разглядывая себя. Словно два байкера, два искателя приключений. В отражении мы выглядели круто.

— Ну что, поехали? — спросил он.

— Поехали.

Мы выехали на Ленинградку уже ближе к вечеру. Солнце клонилось к закату, но было ещё тепло, и ветер, который раньше казался холодным, теперь приятно обдувал лицо. Я сидела сзади, прижимаясь к Игорю, и смотрела, как мимо проплывают дома, деревья, машины. Москва была прекрасна в этот вечерний час, золотистая, спокойная, уютная.

Ленинградское шоссе, это была одна из главных магистралей города. Днём здесь всегда шумно, много машин, суета. Но вечером, особенно в выходной, машин становилось поменьше, и можно было нормально проехать. Мы ехали не быстро, но уверенно, обгоняя редкие автомобили, и я чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Как ты? — крикнул Игорь, повернув голову.

— Отлично! — крикнула я в ответ.

Мы проехали мимо Белорусского вокзала, мимо гостиницы «Минск», мимо знакомых с детства домов. Вот улица Горького, вот Пушкинская площадь, вот памятник Маяковскому, всё такое родное, знакомое, но сейчас, с высоты мотоцикла, виделось по-новому.

— А давай до ночи будем кататься? — предложил Игорь. — Покажу тебе ночную Москву.

— Давай!

Мы свернули на Садовое кольцо, потом на проспект Маркса. Город зажигал огни ,витрины магазинов, фонари, фары машин. Всё это сливалось в единую светящуюся реку, по которой мы плыли, как два смелых мореплавателя.

Красная площадь вечером была красива во все времена. Кремль тогда еще не подсвечивался прожекторами, Мавзолей и тогда стоял тёмный и строгий, зато ГУМ горел огнями. Мы остановились у Василия Блаженного, слезли с мотоцикла и просто стояли, глядя на это великолепие.

— Красиво, — сказала я тихо.

— Очень, — согласился он, обнимая меня.

Мы постояли немного, потом сели обратно и поехали дальше. Набережная, Воробьёвы горы, откуда открывался вид на весь город , огни, огни, огни, до самого горизонта. Я смотрела и не могла насмотреться.

— Спасибо, — сказала я, когда мы остановились на смотровой площадке.

— За что? — удивился он.

— За этот вечер. За шлемы. За всё.

Он улыбнулся и поцеловал меня.

— Это тебе спасибо, что согласилась.

Домой мы вернулись уже за полночь. Уставшие, счастливые, полные впечатлений. Я долго не могла уснуть, всё прокручивала в голове нашу поездку, ветер, огни, его руки на руле. Заснула только под утро. Мы заслужили этот маленький глоток свободы и счастья.

***

А в шесть утра раздался телефонный звонок.

Я подскочила как ужаленная. Телефон надрывался в прихожей, и я, спросонья ничего не соображая, побежала к нему, стараясь не разбудить маму, отца и бабушку.

— Алло? — прошептала я в трубку.

— Лена, — раздался голос Петра Фёдоровича. Резкий, собранный, не терпящий возражений. — Слушай меня внимательно. Одевайся быстро и выходи. Через десять минут за тобой заедет Виктор Семёнович. Игорю я только что позвонил, он уже выходит. Ждите у подъезда.

— А что случилось? — спросила я, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Дело срочное, — отрезал он. — Очень срочное. Виктор Семёнович введёт вас в курс дела, у него на это есть и разрешение и все инструкции, Поторапливайся. Всё, время пошло.

Он повесил трубку.

Я стояла в прихожей с трубкой в руке, слушала резкие гудки и пыталась проснуться. Шесть утра. Понедельник. Только что были выходные, в субботу мы катались на мотоцикле, вчера просто гуляли, было так хорошо... И вдруг — этот звонок.

Быстро, очень быстро я оделась: джинсы, свитер, куртка. Сунула ноги в кроссовки. Выбежала в коридор и нос к носу столкнулась с мамой.

— Ты куда в такую рань? — спросила она сонно. — До школы еще много времени же.

— Мам, я забыла, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Мы в школе мероприятие с ветеранами готовим. Встречаемся рано утром, чтобы успеть. Я потом позвоню.

— В шесть утра? — удивилась она.

— Ветераны рано встают, — отмахнулась я и выскочила за дверь.

Игорь уже стоял у подъезда. В той же одежде, что и вчера, только лицо было заспанное и встревоженное. Я подбежала к нему.

— Тоже позвонили? — спросила я.

— Ага, — кивнул он. — Прямо разбудили. Родителей переполошили. Сказали, срочно. Ты что-нибудь знаешь?

— Ничего. Сказали, Виктор Семёнович введёт в курс.

Мы стояли, прижимаясь друг к другу, так рано утром было прохладно, да и тревога согревала плохо. Гадали, что могло случиться такого срочного, чтобы поднимать нас в шесть утра в воскресенье.

— Может, опять какой-нибудь агент? — предположила я.

— Может, и агент, — согласился Игорь. — Но почему так рано? И почему нас?

— Не знаю.

Через десять минут, ровно как обещано, к подъезду подкатила чёрная «Волга». Виктор Семёнович был за рулём, лицо серьёзное, сосредоточенное. Мы запрыгнули на заднее сиденье, и машина тронулась.

— Куда мы? — спросил Игорь.

— К площади трёх вокзалов, а конкретно, к Ленинградскому, — коротко ответил Виктор Семёнович. — Слушайте задание.

Мы замерли, готовые внимать.

— Поступила информация из разведки, — начал он, не отрывая глаз от дороги. — Сегодня утром, с семи до восьми часов, на площади трёх вокзалов должен состояться контакт. Некий курьер передаст какие-то документы. Кому —неизвестно. Как — неизвестно. Приметы курьера и получателя, тоже неизвестны. Единственное, что мы знаем, это время и место. Но дело особой государственной значимости. Поэтому брошены все силы.

— И всё? — удивилась я.

— И всё, — подтвердил он. — Обычно на таких операциях задействуют много людей, рассредоточивают их по площади, пытаются вычислить подозрительных. Уже брошены все силы на перехват. Но сегодня случай особый. Во-первых, час пик. Семи до восьми утра, это самое людное время. Люди едут на работу, на вокзалы, в метро. Толпа, неразбериха, легко затеряться. Во-вторых, мы не знаем ни внешности, ни способа передачи. Это может быть что угодно, встреча в толпе, закладка в камеру хранения, передача через третье лицо.

— И что мы должны делать? — спросил Игорь.

— Вы будете работать в паре, — ответил Виктор Семёнович. — Под видом студентов, влюблённой парочки. Будете просто гулять по площади, делать вид, что никуда не спешите. А на самом деле, Лена, твоя задача, это слушать. Слушать всех, кто попадётся на пути. Может, удастся выцепить нужные мысли. Поймать обрывок, который укажет на курьера или на получателя.

— Но это же невозможно! — вырвалось у меня. — Там тысячи людей! Как я смогу среди тысяч выделить одного?

— А ты не пытайся выделить одного, — сказал он. — Ты просто слушай. Будь открыта. Если что-то покажется подозрительным, дай знак. Мы будем рядом.

— Кто это мы?

— Выходят все, — ответил Виктор Семёнович. — Весь наш отдел. Андрей, Наташа, Пётр Фёдорович, Анна Борисовна. И вы. Все будем на площади, под видом обычных граждан. Кто-то под видом рабочих, кто-то под видом пассажиров, кто-то под видом торговцев. У каждого своя задача.

— А если не получится? — спросила я.

— Если не получится, значит, не получится, — пожал он плечами. — Это не провал. Это разведка. Мы пробуем, мы ищем. Если сегодня не выйдет, значит, повезёт в другой раз. Руководство отлично понимает, что шансов очень мало, сверху на них давят и требуют результат. немедленно и любой ценой.

Машина петляла по утренним улицам. Москва просыпалась, зажигались окна, выходили люди, начинали работать ларьки. Утро понедельника стало для нас тяжелым испытанием, но для кого-то это был просто рабочий день.

Мы подъехали к площади трёх вокзалов. Это место всегда поражало меня своей мощью и суетой. Казанский, Ленинградский, Ярославский: три гиганта, три вокзала, которые каждый день принимали и отправляли тысячи поездов, сотни тысяч людей. Площадь перед ними была огромной, вечно заполненной народом ,пассажирами, встречающими, провожающими, носильщиками, таксистами, торговцами, и даже цыганами и бездомными.

Виктор Семёнович припарковался в переулке и повернулся к нам.

— Выходите, — сказал он. — Идите к фонтану. Там уже наши. Лена, включи слух на полную. Игорь, прикрывай. Мы на связи.

Мы вышли из машины. Утро было свежим, но уже чувствовалось, что день будет тёплым. Народу на площади было уже много, люди спешили на электрички, тащили чемоданы, сумки, детей. Метро работало на полную мощность, из его чрева выплёскивались всё новые и новые толпы.

Я взяла Игоря за руку, и мы пошли к фонтану. Со стороны мы действительно выглядели как влюблённая парочка — молодые, счастливые, никуда не спешащие. Игорь что-то говорил мне на ухо, я улыбалась, а сама слушала.

Слушала этот огромный, многоголосый хор.

Тысячи мыслей обрушились на меня, как цунами. Я физически ощутила этот удар, такой мощный, что на секунду пошатнулась. Игорь поддержал меня, сжал локоть.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Нормально, — прошептала я, хотя нормально не было.

Мысли были везде. Женщина с чемоданом думала о том, успеет ли на поезд. Мужчина в кепке переживал, что забыл выключить утюг, и теперь на полном серьезе думал сдать билет и ехать обратно домой, чтобы проверить. Девочка-подросток мечтала о парне из параллельного класса, который не обращает на нее внимание. Таксист ругался про себя на диспетчера. Милиционер скучал и хотел есть. Торговка семечками считала выручку и мысленно ругала милиционера, который портит своим присутствием ей всю торговлю.

Всё это смешивалось, переплеталось, создавало невыносимый шум. Я пыталась фильтровать, отсекать лишнее, но их было слишком много.

— Дыши, — сказал Игорь. — Просто дыши. Не пытайся всё сразу.

Я кивнула и замедлила шаг. Мы подошли к фонтану. Вокруг него тоже толпились люди, кто-то сидел на бортике, кто-то фотографировался, кто-то просто отдыхал. Мы перешли дорогу и вошли в огромное чрево Ленинградского вокзала. И тут стало совсем плохо.

Я увидела Андрея. Он стоял у газетного киоска, делая вид, что читает прессу. Наташа была рядом, с сумкой, похожей на авоську, обычная женщина, приехавшая за покупками. Анна Борисовна сидела на скамейке с книгой, в строгом платье, похожая на профессоршу на пенсии. Петра Фёдоровича я заметила не сразу, он был в рабочей одежде, с метлой, и делал вид, что подметает тротуар. Рабочий, обычный, незаметный.

— Вижу наших, — сказала я Игорю.

— Я тоже, — ответил он. — Давай пройдёмся.

Мы пошли по площади, не спеша, останавливаясь иногда, делая вид, что рассматриваем что-то. Я слушала, слушала, слушала.

Мысли были везде. Они лились сплошным потоком, накладывались друг на друга, создавая немыслимый гул. Я пыталась не утонуть в этом море.

«...билеты, билеты, где же мои билеты, в сумке вроде положил, нет, не здесь, господи, только не потерял...» — металась женщина средних лет, лихорадочно роясь в огромной сумке.

«...опоздаю, опоздаю, начальник убьёт, если опоздаю, ну почему вечно эти электрички...» — нервничал молодой парень в очках, то и дело поглядывая на часы.

«...колбасы купить, в Москве колбасы больше, чем у нас, говорят, и очередь меньше, надо запомнить, где магазин...» — планировал пожилой мужчина с авоськой, видимо, приехавший из области.

«...устала, господи, как я устала, эти командировки, эти поезда, скорей бы домой, в ванну, лечь и не вставать...» — женщина в строгом костюме, с дипломатом в руках, выглядела измождённой.

«...а если она не приедет? Если раздумала? Второй год переписываемся, а вдруг не понравлюсь?» — волновался долговязый парень с цветами, явно встречающий девушку.

— Ты как? — снова спросил Игорь.

— Держусь, — ответила я.

«...где же эти чёртовы таксисты, хожу тут уже полчаса , а их всё нет, опять придётся на перекладных...» — злился мужчина в дорогом пальто.

«...стою, тут, стою, хоть кто-нибудь подаст, Христа ради, третий день подряд...» — тихо шептала про себя старушка, сидящая у стены с протянутой рукой.

«...а хорошо тут, людно, весело, а у нас в деревне скука смертная...» — улыбалась девушка в скромном плаще, приехавшая, видимо, в гости.

«...документы, главное документы не забыть, удостоверение, пропуск, всё на месте...» — проверял себя военный в форме.

«...скорей бы выходной, сил нет, вкалываешь как лошадь, а толку...» — устало думал рабочий в спецовке, с сумкой через плечо.

«...похоже, что кто-то потерял кошелёк, вон там, у колонны, лежит, поднять или пройти мимо? А если хозяин вернётся?» — колебался мужчина средних лет.

«...мороженого хочу, мам, купи мороженого!» — канючил маленький мальчик, дёргая мать за руку.

«...и зачем я согласилась на эту работу, зарплата везде одинаковая, а ездить каждый день через весь город...» — вздыхала девушка в форме проводницы.

— Лена, — тихо сказал Игорь. — Ты бледная. Может, передохнёшь?

— Нельзя, — ответила я. — Надо слушать.

Мы прошли ещё круг. Потом ещё. Время тянулось медленно, но вместе с тем летело незаметно. Я то включала слух на полную, то давала себе передышку, чтобы не сойти с ума от перенапряжения.

♥Уважаемый читатель, поддержите работу добавлением в библиотеку и лайком. Это очень мотивирует писать дальше. ♥

Глава 57. На вокзале

Мы с Игорем прохаживались по вестибюлю Ленинградского вокзала, делая вид, что мы просто влюбленная парочка, которая решила провести утро понедельника в центре Москвы. Я держала его под руку, улыбалась, что-то шептала на ухо, а сама слушала. Слушала этот бесконечный, многоголосый хор человеческих мыслей, который обрушивался на меня со всех сторон.

Это было невыносимо.

Тысячи, десятки тысяч мыслей проносились через мою голову каждую секунду. Они накладывались друг на друга, переплетались, создавали такой гул, что я физически чувствовала, как начинает болеть голова. Я пыталась фильтровать, отсеивать лишнее, но их было слишком много. Слишком. Каждый человек, проходивший мимо, оставлял в моем сознании свой след, иногда мимолетный, иногда глубокий, иногда просто обрывок фразы, но все вместе они создавали какофонию, от которой хотелось закричать.

Вот женщина с двумя детьми, тащившая огромную сумку, думала о том, что опоздает на электричку и что муж опять будет ругаться. «...ну почему он вечно не может встретить, я же с детьми, с сумками, а ему лишь бы на диване валяться...» Рядом с ней вертелся мальчик лет пяти, и его мысли были просты и чисты: «хочу беляш, хочу конфету, мама, ну купи мороженого, ну ма-а-ам!» А девочка постарше, лет десяти, тащила за руку младшего брата и думала о том, что в школе задали много уроков, а она не успеет сделать, потому что опять едут от бабушки.

Мужчина в строгом костюме, с дипломатом в руке, нервно поглядывал на часы и прокручивал в голове предстоящее совещание: «только бы успеть, только бы не опоздать, этот поезд вечно задерживается, начальник будет недоволен, а если еще и автобус не придет , то вообще пиши пропало, может, такси взять? хотя денег жалко...»

Пожилая пара, сидевшая на скамейке, думала о внуках, которые должны приехать в гости. «Сашенька вырос, наверное, уже не узнать, фотографию бы посмотреть, да забыли дома, а Катенька, наверное, уже совсем барышня, вон в прошлом году такая была хорошенькая...»

Молодой парень в джинсовой куртке, с гитарой за спиной, мечтал о девушке, которую встретил в прошлом году на фестивале, и гадал, приедет ли она сегодня на вокзал. «...обещала же, что приедет, написала вот, что на электричке, а вдруг не узнаю? вдруг изменилась? или не приедет вообще? дурак, надо было точное время спросить...»

Я слушала всё это и чувствовала, как голова раскалывается. Мы прошли уже, наверное, пятый круг по вокзалу, но ничего подозрительного не попадалось. Обычные люди, обычные мысли, обычная жизнь. Слишком обычная.

— Ты как? — спросил Игорь, заметив мое состояние. Его рука крепче сжала мою ладонь, и это тепло немного приглушало боль.

— Тяжело, — призналась я. — Очень тяжело. Слишком много всего. Я не успеваю фильтровать. Они все говорят, все думают, все лезут в голову... Я как будто тону.

— Может, отдохнешь минутку? Присядем куда-нибудь?

— Нельзя. Время идет. Курьер может быть здесь в любую минуту. Если мы его упустим...

Я снова включила слух. И снова волна чужих мыслей накрыла меня с головой. Я уже начала жалеть, что у нас нет технологий будущего, тех самых камер слежения, которые в моем времени висели на каждом углу. С ними было бы проще. С ними можно было бы отслеживать каждого подозрительного, не напрягая мозг до такой степени.

Стоп. Камеры.

Я замерла на месте, уставившись в одну точку. Игорь встревоженно посмотрел на меня.

— Лена? Ты чего?

— Слежение, — сказала я. — Понимаешь, если бы у нас были бы такие возможности, чтобы мы видели всех, кто входит и выходит. Мы бы могли отслеживать подозрительных визуально.

— Но у нас нет такого, это из области фантастики, — резонно заметил он.

— Нет, но есть другой способ. Смотреть сверху. Если забраться повыше, например, на то окно, — я кивнула на большое окно на противоположной стене вокзала, откуда открывался бы отличный обзор на весь вестибюль, и можно видеть каждого. И когда я вижу лицо, мне легче читать мысли. Это парадокс, но это работает. Визуальный контакт помогает сконцентрироваться.

— Хочешь забраться туда? — усмехнулся он, проследив за моим взглядом. — На окно? Тебя же быстро снимут оттуда. Или милиция, или наши же. Привлечешь ненужное внимание.

— Знаю, — вздохнула я. — Не вариант.

Я снова оглядела площадь. И тут меня осенило.

— Слушай, а есть же камеры, — сказала я. — Не видеокамеры, но камеры хранения. Где люди оставляют вещи. И входы-выходы. Если встать у самого главного входа, где самый большой поток, я смогу видеть каждого, кто входит и выходит. И читать их мысли выборочно, а не всех подряд, иногда с полуфразы все понятно про человека.

— Разумно, — согласился он. — Поток большой, но ты сможешь сконцентрироваться на тех, кто покажется подозрительным.

— Именно. Пошли.

Мы переместились к главному входу Ленинградского вокзала. Здесь было настоящее столпотворение, люди входили, выходили, толкались, спешили, тащили чемоданы, сумки, детей. Огромные металлические двери беспрерывно хлопали, пропуская всё новые и новые толпы. Пахло потом, табаком, вокзальной едой и еще чем-то неуловимым, что бывает только на вокзалах, смесью тревоги, надежды и усталости.

Мы встали в сторонке, у массивной колонны из серого мрамора. Я обняла Игоря, прижалась к нему, делая вид, что мы просто милуемся, что нам некуда спешить, что мы счастливы и ничего вокруг не замечаем. На нас никто не обращал внимания , мало ли влюбленных на вокзале?

Я включила слух, но теперь работала иначе. Я смотрела на лица входящих и выходящих, выхватывала их из толпы, и мысли приходили четче, яснее, без того оглушающего шума, который был, когда я пыталась слушать всех сразу.

Вот мужчина с портфелем, в очках, явно командировочный — «...надо успеть на заседание, чёртов поезд опоздал на двадцать минут, теперь все планы летят к чертям, начальник будет орать, может, сказать, что увольняюсь...?»

Вот женщина с ребенком, уставшая, с мешками под глазами — «...скорей бы домой, ноги гудят, спина болит, ещё этот поезд тащиться три часа, а муж опять встретит пьяный, наверное...»

Вот парень с цветами, молодой, взволнованный, то и дело поправляющий галстук — «... стоп, надо успокоиться, всё будет хорошо, сказала же, что простила...».

Вот две подруги, хохочущие, с огромными сумками, явно с юга — «...нас в этом году так накормили, я пять килограмм набрала, мама не узнает, а у тебя даже загар появился, несмотря на апрельское солнце, все обзавидуются...»*

Вот пожилой мужчина с орденскими планками на пиджаке — «...как же здесь всё изменилось, не узнать, а раньше я здесь каждый день ходил, на фронт уезжал, с фронта возвращался, сколько же лет прошло...»

Вот молодая мама с коляской, пытающаяся протиснуться в дверь — «...никто не поможет, конечно, все мимо бегут, а я с коляской одна, хоть бы дверь кто придержал...»

Ничего. Ничего подозрительного.

Я уже начала отчаиваться. Прошло уже полчаса, ноги затекли стоять на одном месте, голова гудела от напряжения. Игорь чувствовал мое состояние и время от времени сжимал мою руку, поддерживая.

— Держись, — шепнул он. — Мы справимся.

Я кивнула и снова включила слух.

И вдруг среди общего шума я уловила одну мысль. Резкую, злую, не соответствующую внешнему виду человека, который ее думал.

«...старая клюшка, еле ноги тащит, хоть бы двигалась поживее, сколько можно копаться, бабка старая, а туда же, на вокзал поперлась, тащи её теперь, как мешок с картошкой...»

Я оглянулась и увидела их.

Мужчина лет тридцати, симпатичный, улыбчивый, с открытым лицом и ясными глазами, тащил на себе огромные баулы и чемодан. Он буквально сгибался под тяжестью поклажи, но на лице его была написана забота и участие. Рядом с ним ковыляла старушка, маленькая, сухонькая, в платочке, с добрым морщинистым лицом, в старомодном пальто. Она что-то говорила ему, благодарила, а он улыбался в ответ и кивал, подбадривая ее.

Но мысли его были совершенно другими.

«...чтоб ты провалилась, старая карга, со своими баулами, рук уже не чувствую, спина сейчас треснет, скорей бы дотащить и сбагрить эту обузу...»

«...старая, еле ползет, как черепаха, а если опоздаем? тогда я с ней ещё полчаса мучиться? нет, надо поторопить...»

Я смотрела на эту пару и не верила своим глазам. Внешность и мысли — два совершенно разных человека. Снаружи заботливый помощник, чуть ли не внук, провожающий бабушку. Внутри , злобный, уставший мужик, мечтающий только об одном: скорее избавиться от обузы.

Я присмотрелась внимательнее. Старушка не вызывала подозрений , обычная бабушка, каких тысячи, едет в Сергиев Посад, судя по обрывкам её мыслей. «...билеты, билеты, билет купить надо , в кассе, кажется, ох, старая стала, всё забываю, а электричка скоро, надо торопиться, хорошо, добрый человек помогает, а то бы не управилась...»

А вот мужчина... Что-то в нём было не так. Не только мысли, весь его облик казался каким-то неестественным. Слишком заботливая улыбка, слишком услужливые движения, слишком внимательный взгляд, который то и дело скользил по сторонам, оценивая обстановку. Он явно нервничал, хотя внешне старался этого не показывать.

— Игорь, — шепнула я, стараясь не привлекать внимания. — Смотри. Вон та пара. Мужчина с баулами и старушка.

Игорь посмотрел в ту сторону, куда я незаметно кивнула.

— Вижу. И что?

— Присмотрись к нему внимательно. Что скажешь?

Игорь окинул мужчину быстрым, но цепким взглядом. Нас усиленно натаскивали на то, чтобы замечать детали, которые обычный человек пропустил бы.

— Странный он, — сказал Игорь тихо. — Слишком напряжён для простого и доброго парня. Видишь, как он плечами поводит? Как будто лямки рюкзака жмут, хотя у него обычная куртка. И взгляд... бегает по сторонам, оценивает. Обычные люди так не смотрят.

— А старушка?

— Бабка обычная. Только...

— Что?

— Смотри, — он чуть кивнул в их сторону. — У бабки в руках сумка. Чёрная, мужская. Видишь, как она её держит? Не как свою. Она её прижимает к себе, как будто боится уронить, но при этом рука неестественно вывернута. Так не носят свои вещи. Свою сумку человек держит иначе, привычно. А это ,чужая, значит его, он несет ее поклажу, она тащит его, хорошее прикрытие.

Я присмотрелась. Действительно, старушка прижимала к себе чёрную сумку каким-то неестественным жестом. Так дети носят чужие вещи,так простые люди держат то, что им не принадлежит.

— Игорь, — сказала я, чувствуя, как внутри всё холодеет от догадки. — Им нельзя дать уйти. Понимаешь? Нельзя. Эта сумка... там может быть что угодно. Документы, чертежи, деньги...

— Понимаю, — ответил он, и я увидела, как напряглись его плечи.

Я лихорадочно закрутила головой, ища глазами Петра Фёдоровича. Где он? Где наши?

Вон Андрей ,стоит у киоска с газетами, делает вид, что читает. Но он слишком далеко, через толпу не пробиться. Наташа у скамейки, копается в сумке, похожей на авоську, но она тоже далеко. Анна Борисовна сидит на скамейке с книгой, но до неё метров пятьдесят.

А Пётр Фёдорович... Вот он! Стоит далеко, у окна, делая вид, что читает газету. До него тоже метров пятьдесят, через плотную толпу не пробиться.

А пара уже приближалась к выходу. Ещё минута, и они скроются в дверях, смешаются с толпой, уйдут навсегда. Старушка уже ковыляла к дверям, мужчина с баулами следовал за ней, и в его мыслях было только одно:

«...скорей, скорей, сейчас доведу до Ярославского , и я свободен, сумку заберу и свободен, чёртова бабка, ноги гудят, спина трещит, скорей бы...»

Я вспомнила уроки Анны Борисовны. Она учила меня не только читать мысли, но и передавать их, на расстоянии, концентрированным пучком, как радиосигнал. Получалось пока плохо, на тренировках я могла докричаться только до Игоря, и то если он был рядом, и далеко не всегда. Но попробовать стоило.

Я закрыла глаза, сосредоточилась, представила лицо Петра Фёдоровича и мысленно позвала: «Пётр Фёдорович!»

Ничего. Он продолжал читать газету, изредка поглядывая по сторонам.

Я позвала громче, вкладывая всю силу, всю концентрацию:

«ПЁТР ФЁДОРОВИЧ! СЛЫШИТЕ МЕНЯ?»

Он дёрнул головой, словно от мухи отмахнулся. Оглянулся по сторонам. Но, кажется, не понял, откуда зов. Посмотрел в нашу сторону, но не увидел, нас загораживала толпа людей.

А пара уже поравнялась со мной. Я видела их так близко, что могла бы коснуться рукой. Старушка семенила, тяжело дыша, мужчина тащил баулы, и в его мыслях было только одно желание, поскорее отделаться.

Я снова закричала мысленно, уже отчаянно, не контролируя силу:

«ПЁТР ФЁДОРОВИЧ! СЮДА! СМОТРИ СЮДА! ОНИ УХОДЯТ!»

Он наконец заметил меня. Наши взгляды встретились через толпу. Я отчаянно мотнула головой, показывая на удаляющуюся пару. Пётр Фёдорович всё понял. Я увидела, как изменилось его лицо , стало собранным, хищным. Он отбросил газету прямо на асфальт и начал пробираться к нам сквозь толпу, расталкивая людей локтями, не обращая внимания на возмущенные возгласы и оглядываясь, подавая кому-то знаки.

Но толпа была слишком плотной. Люди шли сплошным потоком, и он двигался медленно, а пара уже подходила к дверям. Старушка взялась за ручку, потянула тяжёлую дверь...

— Игорь, — зашептала я отчаянно, вцепившись в его руку. — Они сейчас уйдут! Понимаешь? УЙДУТ!

И тут в моей голове возник голос Петра Фёдоровича. Чёткий, резкий, как приказ, как выстрел:

«Не дайте уйти! Лена, Игорь, действуйте!»

Я посмотрела на Игоря. В его глазах было то же, что и у меня ,решимость, отчаяние и готовность сделать всё, что потребуется.

— Игорь, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — надо что- то сделать!

Он понял.

Я не успела даже моргнуть. В два прыжка Игорь достиг старушки, которая уже открывала дверь. Одним движением он выдернул у неё из рук чёрную сумку и, не оглядываясь, кинулся обратно в центр вокзала, в самую гущу толпы, расталкивая людей локтями, перепрыгивая через чемоданы.

— Грабят! — заверещала старушка на всю мощь. Голос у неё оказался на удивление звонким и пронзительным. — Ой, грабят, люди добрые! Сумку украли! Ироды! Держите вора! Милиция! Помогите!

Она замахала руками, чуть не уронив баулы, которые мужчина поставил на землю. Лицо её исказилось от ужаса.

Мужчина сначала опешил. Он стоял с открытым ртом, глядя вслед убегающему Игорю. Потом, сообразив, что произошло, бросил баулы прямо на асфальт и рванул за ним. В его мыслях, которые я слышала отчётливо, как будто он кричал, было только одно:

«...сумка, сумка, там же всё, мать твою, догоню, убью, сумку верни, скотина, это же не моё, это же...»

Но далеко он не убежал.

Из толпы, как по волшебству, вынырнули двое, оперативников из нашей группы, что были на вокзале под видом рабочих. Они ловко, профессионально подхватили мужчину под руки, и через секунду он уже лежал лицом в асфальт, а его руки заламывали за спину. Он дёргался, пытался вырваться, но куда там, профессионалы своё дело знали.

— Пустите! — заорал он. — Вы что, с ума сошли? Я ничего не делал! Меня ограбили! Сумку украли!

— Разберёмся, — спокойно сказал один из оперативников, защёлкивая на его запястьях наручники.

Подоспел Пётр Фёдорович. Тяжело дыша, с раскрасневшимся лицом, он подошёл к месту событий, бросил быстрый взгляд на задержанного, на перепуганную старушку, которая всё ещё причитала, на собравшуюся толпу зевак.

— Спокойно, граждане, — сказал он громко, предъявляя какое-то удостоверение. — Уголовный розыск. Проводим оперативные мероприятия. Просьба разойтись.

Толпа загудела, но расходиться не спешила, зрелище было слишком интересным. Кто-то ахал, кто-то возмущался, кто-то просто глазел.

Пётр Фёдорович повернулся к нам. Игорь уже возвращался, неся в руках чёрную сумку. Он протянул её полковнику.

— Вот. Я успел.

Пётр Фёдорович взял сумку, быстро, но аккуратно расстегнул молнию. Заглянул внутрь. Его лицо стало непроницаемым.

Сверху лежал журнал «Здоровье», обычный, советский, с советами для пенсионеров, с бабушкой на обложке, с рецептами народной медицины. Ничего особенного. Но под ним...

Под ним виднелись синие листы. Синька. Чертежи на синей бумаге с белыми линиями. Много чертежей, аккуратно сложенных. Я успела разглядеть какие-то линии, цифры, обозначения, но это все предназначалось явно не для простых смертных.

♥Уважаемый читатель, поддержите работу добавлением в библиотеку и лайком. Это очень мотивирует писать дальше. ♥

Глава 58. Тени чужого прошлого

Мы стояли у входа в Ленинградский вокзал, всё ещё тяжело дыша после только что завершившейся операции. Адреналин постепенно отпускал, и на смену ему приходила странная опустошённость, смешанная с гордостью, мы справились, мы сделали это.

Пётр Фёдорович все еще держал в руках чёрную сумку, из которой торчали синие листы кальки с чертежами. Он смотрел на них с таким выражением, с каким смотрят на драгоценность, бережно, почти благоговейно. Я понимала, что они явно стоили очень дорого. Для страны. Для безопасности. Для всего того, частью чего мы теперь были.

— Товарищ полковник, — раздался голос за спиной.

Мы обернулись. К нам подходил Андрей. И выглядел он... необычно. Обычно аккуратный, подтянутый, с интеллигентными манерами, сейчас он был слегка растрёпан, на лбу краснела ссадина, из которой сочилась кровь, рубашка выбилась из брюк, пиджак был перепачкан пылью, а правый кулак он машинально потирал, как будто только что кому-то врезал. Но глаза его сияли довольством, тем особым, охотничьим блеском, который бывает у людей, сделавших свою работу на отлично.

За ним семенила Наташа, его жена. Она тоже выглядела взволнованной, но довольной, и то и дело поправляла на плече лямку своей неизменной сумки-авоськи, из которой торчал край какого-то свёртка. На её лице сияла улыбка,гордая, счастливая, женская улыбка, какой женщины улыбаются, когда их мужчины совершают подвиги.

— Андрей? — удивился Пётр Фёдорович. — Ты где был? Мы тебя потеряли в этой суматохе.

— А я, — Андрей подошёл ближе и понизил голос, оглядываясь по сторонам, хотя вокруг царила суета не было, — пока вы тут с этой парочкой разбирались, заметил еще одного подозрительного типа. Был резкий всплеск панических мыслей, как только началась суматоха, когда Игорь сумку выхватил. Я его засек, когда он резко сменил направление и попытался уйти в сторону Ярославского вокзала. Понял, что облава, и решил ноги сделать.

— И ты?

— И я проследовал за ним, — Андрей усмехнулся и снова потер кулак, на костяшках которого я заметила свежие ссадины. — Пользуясь всеобщим замешательством, догнал его в подземном переходе. Там народу было поменьше. Пришлось немного... побеседовать. Упирался, гад. Но результат положительный.

— Где он сейчас? — быстро спросил полковник, и в его голосе зазвучали стальные нотки.

— Скрутил и в машину посадили, — доложил Андрей. — Ждёт своей участи в "Волге", под присмотром. И при нём, — он вытащил из внутреннего кармана пиджака плотный конверт, перетянутый резинкой, — вот это. Еще документы и микропленка. Спрятана была в подкладке куртки, в специальном кармашке, еле нащупал. Думал, упущу, но Наташа помогла ,отвлекла внимание прохожих, чтобы никто не заметил.

Наташа при этих словах зарделась и опустила глаза, но было видно, что ей приятна похвала мужа и она так работают не в первый раз.

Пётр Фёдорович взял конверт, повертел в руках, поднёс к свету, рассматривая на просвет, и довольно хмыкнул. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас светилось удовлетворением.

— Молодец, Андрей. Настоящий молодец. Сегодня у нас прямо день улова. И ты, Наташа, молодец. Без тебя бы он мог уйти.Наташа улыбнулась ещё шире.

Я смотрела на Андрея и поражалась. Обычно он производил впечатление типичного интеллигента : очки в тонкой оправе, мягкие манеры, спокойный голос, всегда аккуратен, всегда вежлив, всегда слегка застенчив. Таким я его запомнила с первой встречи в метро, когда он предупредил меня об опасности. Таким он был на тренировках, когда объяснял тонкости ментального воздействия. Таким он был всегда.

И вдруг, вот этот вид заправского оперативника, ссадина на щеке, сбитые костяшки, перепачканная одежда. В голове не укладывалось, что этот скромный, тихий человек мог кого-то догнать, скрутить, задержать. Не укладывалось, но факт оставался фактом.

Но потом я вспомнила наши тренировки. Виктор Семёнович, который гонял нас до седьмого пота, учил приёмам рукопашного боя, заставлял отрабатывать захваты и удары до автоматизма, до полного изнеможения. Анна Борисовна, которая объясняла, что в нашей работе интеллигентность и внешняя мягкость — только прикрытие, только маска, под которой скрывается боец. Я вспомнила, как сама удивилась, когда впервые применила эти приёмы в драке в ДК, как легко у меня получилось вырубить того пьяного хулигана. И я поняла, что нечему удивляться. Здесь каждый — боец. Просто не все носят это на лице. Просто не все ходят с накачанными мышцами и суровыми взглядами. Некоторые прячут свою силу за очками и мягкой улыбкой.

— Пойдёмте, — сказал Пётр Фёдорович, оглядываясь по сторонам. — Нам местное руководство выделило место, где можно спокойно всё осмотреть и перегруппироваться, не привлекая внимания сотрудников. А то тут слишком людно, слишком много глаз. Не хватало ещё, чтобы нас засняли или запомнили.

Мы прошли через боковую дверь в служебные помещения вокзала. Коридоры здесь были узкими, с обшарпанными стенами, выкрашенными зелёной краской, с тусклыми лампочками под потолком, некоторые из которых мигали или не горели вовсе. Пахло пылью, машинным маслом и ещё чем-то неуловимо вокзальным, то ли сырым бельем, то ли старой древесиной, то ли той особой атмосферой, которая бывает только в местах, где люди постоянно ждут, встречают, провожают. Где-то в глубине гудели вентиляторы, слышались голоса рабочих, лязг металла, стук колёс по рельсам. Где-то кричала женщина, зовя кого-то. Обычная вокзальная жизнь, которая шла своим чередом, не обращая внимания на наши секретные игры.

Мы зашли в небольшую комнату, видимо, какую-то подсобку или бытовку для персонала. Здесь стоял старый деревянный стол, покрытый царапинами и пятнами неизвестного происхождения, пара стульев с продавленными сиденьями, в углу громоздились какие-то ящики с инструментами и ветошью. На подоконнике притулился засохший цветок в горшке, давно уже не поливаемый. Стены были увешаны старыми и новыми графиками дежурств и объявлениями, в углу висел календарь за 1983 год, пожелтевший от времени. Пётр Фёдорович закрыл дверь на задвижку и жестом пригласил всех садиться.

— Ну что ж, — сказал он, обводя нас взглядом. — Докладывайте по порядку. Хочу слышать всё от начала до конца.

Я рассказала, как мы с Игорем встали у главного входа, как я сканировала мысли входящих и выходящих, как уставала от обилия чужих мыслей, как решила сменить тактику. Рассказала, как заметила несоответствие между внешностью мужчины и его мыслями, как он думал одно, а делал вид, что другое. Игорь дополнил, как заметил, что старушка неестественно держит чужую сумку, не как свою, а как чужую, доверенную ей вещь.

Потом Андрей рассказал о своей погоне и задержании. Как заметил подозрительного, как пошёл за ним, как тот попытался уйти, как пришлось применять силу.

— Он, гад, сопротивлялся, — рассказывал Андрей, потирая ушибленную руку. — Удар у него поставленный был, чувствовалось, что тренированный. Но я быстрее оказался. И Наташа помогла, ментально заслонила от прохожих, чтобы никто не обращал внимание. Думали, что просто муж с женой ругаются.

Наташа при этих словах снова улыбнулась, и я заметила, как любовно она смотрит на мужа. Видно было, что они не просто коллеги, не просто партнёры, они настоящая команда, настоящая семья, готовая прикрывать друг друга в любой ситуации.

Пётр Фёдорович слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. Когда мы закончили, он встал и подошёл к окну, за которым виднелись железнодорожные пути, составы, снующие люди. Он стоял там несколько долгих минут, спиной к нам, и мы молча ждали.

— Ребята, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Вы даже не представляете, что сегодня сделали. То, что вы нашли секретные материалы, которые планировали переправить за границу. Если бы они ушли... — он покачал головой и замолчал, подбирая слова. — Даже думать не хочу, что могло бы быть. Это не просто утечка информации. Это удар по безопасности страны. По всем нам. По нашим семьям. По будущему.

Он повернулся к нам. В его глазах блестело что-то, похожее на гордость, смешанную с благодарностью.

— Государство не забудет ваши заслуги, — сказал он твёрдо. — Обещаю вам. Я лично прослежу, чтобы ваш вклад был отмечен. Вы проявили себя настоящими профессионалами. Быстро, чётко, без лишней суеты. И главное — слаженно. Как одна команда. Как единый организм.

— Как настоящая команда, — добавил Андрей, улыбаясь и поглядывая на нас с Игорем. — Прямо как тогда, когда с нами были Эвелина Суреновна и Карл Фридрихович.

Наташа рядом с ним кивнула, и в её глазах мелькнула какая-то тень, то ли грусти, то ли светлой памяти, то ли сожаления о тех, кого уже нет. Она взяла мужа за руку и чуть сжала его пальцы.

Пётр Фёдорович тоже изменился в лице. На секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то важное, что-то, что приоткроет завесу над теми именами, которые я слышала уже не раз. Но он только вздохнул, тяжело, как то даже по-стариковски , и перевёл разговор на текущие дела, на то, как оформлять задержание, как писать отчёты о проделанной работе.

А я задумалась. Эвелина Суреновна и Карл Фридрихович. Кто эти люди, о которых говорят с таким почтением, с такой теплотой, с такой грустью в голосе? Я слышала эти имена уже не в первый раз. Андрей упоминал их в разговорах, Наташа иногда вздыхала при их упоминании, даже Пётр Фёдорович, обычно сдержанный и непроницаемый, при этих именах как-то теплел лицом, становился мягче, человечнее.

Но расспрашивать сейчас было не время. Мы вышли из подсобки, прошли через служебные коридоры обратно на площадь, где уже всё успокоилось. Толпа рассосалась, старушку, кажется, увезли на такси, задержанных погрузили в машины. Мы погрузили вещдоки в другую "Волгу", и Виктор Семёнович отвёз нас с Игорем домой. Всю дорогу я молчала, переваривая события этого сумасшедшего утра. Игорь тоже молчал, только держал меня за руку, и это молчание было красноречивее любых слов.

Во вторник мы были в школе, обычный день, обычные уроки, обычная подготовка к экзаменам. Учителя гоняли нас по билетам, мы писали пробные сочинения, решали задачи, нервничали, переживали. Но в среду, как обычно, мы с Игорем приехали в контору. Тренировки, занятия, новые задания, всё шло своим чередом, как будто и не было того сумасшедшего утра понедельника.

После обеда, когда занятия закончились, я случайно встретила Андрея в коридоре. Он шёл с какими-то бумагами, задумчивый, погружённый в свои мысли. Но, увидев меня, остановился и улыбнулся своей мягкой, интеллигентной улыбкой.

— Лена, привет, — сказал он. — Как дела? Как самочувствие после того дня?

— Нормально, — ответила я. И тут же, не удержавшись, спросила то, что мучило меня все эти дни: — Андрей, можно вопрос?

— Конечно, — он удивлённо поднял брови.

— Кто такие Эвелина Суреновна и Карл Фридрихович? Вы о них говорили на вокзале. И не только вы. Я уже не первый раз слышу эти имена. Все говорят о них с таким... таким уважением. И с такой грустью.

Андрей на секунду замер. Его лицо изменилось, стало серьёзным, даже торжественным. Он оглянулся по сторонам, коридор был пуст, только где-то вдалеке слышались шаги. ОН кивнул на ближайшую дверь.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Это пустой кабинет. Там и поговорим. Это не для чужих ушей.

Мы зашли в небольшую комнату, явно нежилую, явно используемую для хранения старых бумаг и ненужной мебели. Стол, несколько стульев, шкаф с папками, пыльное окно, выходящее во двор. Андрей закрыл дверь и жестом пригласил меня сесть на один из стульев. Сам устроился напротив, сцепил пальцы в замок и задумался, подбирая слова. Я терпеливо ждала, понимая, что сейчас услышу что-то важное.

— Это были особенные люди, Лена, — начал он тихо. Голос его звучал глухо, с непривычной хрипотцой. — Настоящие легенды нашего отдела. Я застал их только в конце их пути, только несколько последних лет, но то, что я видел, то, что я узнал о них... этого не забыть. Это навсегда в памяти.

— Расскажите, — попросила я, чувствуя, как внутри загорается нетерпение.

Он кивнул и начал рассказ.

— Эвелина Суреновна... она была коренной москвичкой, но с армянскими корнями. Такая красивая, статная, с чёрными волосами и огромными, как маслины, глазами. В молодости, говорят, была просто красавицей, любой театр бы за честь считал иметь её в труппе, любой кинорежиссёр снимал бы в главных ролях. Но она выбрала другой путь. Совсем другой. Она была телепатом. И не просто телепатом, она была уникальным телепатом. Могла читать мысли на большом расстоянии, могла проникать в сознание, даже когда объект сопротивлялся изо всех сил. Её дар был огромен, колоссален. Она могла чувствовать людей за километры, могла слышать их, даже не видя.

Он помолчал, и я не торопила его. В комнате было тихо, только пылинки танцевали в луче солнца, пробивавшемся сквозь грязное стекло.

— А Карл Фридрихович... это отдельная история. Особая. Немец, перешедший на нашу сторону во время войны. Он работал на спецслужбы ещё в Германии, ещё до войны, но когда понял, что нацизм, это зло, что это смерть и разрушение, что это против всего человеческого, он перешёл к нам. Рисковал жизнью, рисковал всем. У него был другой дар. Совершенно другой. Он умел работать с состояниями людей. Это даже не гипноз, это нечто большее. Нечто, что невозможно объяснить словами.

— Как это? — не поняла я. — Что значит с состояниями?

— Представь, — Андрей посмотрел на меня внимательно, в упор, и я почувствовала, как его взгляд проникает в самую душу. — Если Карлу Фридриховичу было грустно, весь вагон поезда мог плакать навзрыд. Люди рыдали, сами не понимая почему. Просто накатывало чувство безысходной тоски, и они начинали плакать. Если ему было весело, все вокруг смеялись, радовались, чувствовали прилив счастья, эйфории. Он мог передавать свои эмоции окружающим, и те принимали их за свои собственные, не подозревая, что их эмоциями кто-то управляет.

— Это же... невероятно, — выдохнула я. — Это же огромная сила.

— Да. Огромная. И он мастерски умел этим управлять. Мог сделать так, что толпа становилась послушной, как стадо овец. Мог усыпить бдительность охраны, заставив их чувствовать сонливость и расслабленность. Мог вызвать панику среди врагов или, наоборот, успокоить разъярённую толпу. Его дар был идеальным оружием для оперативной работы, для внедрения, для выполнения самых сложных заданий.

— Они вместе работали?

— Они встретились уже здесь, в конторе, — кивнул Андрей. — Когда ещё был предшественник Петра Фёдоровича, при котором всё начиналось. Карл Фридрихович пришёл к нам из другого ведомства и уже немолодым, с сединой в волосах, с грузом прошлого за плечами. Эвелина Суреновна была чуть младше, но тоже уже взрослая женщина. И они... они полюбили друг друга. Представляешь? Два человека с такими разными судьбами, с таким разным прошлым, встретились здесь и полюбили.

Андрей улыбнулся, вспоминая.

— Это была удивительная пара. Они поженились. И стали работать вместе, в паре. Это была идеальная команда, она читала мысли, он управлял эмоциями. Они дополняли друг друга, как две половинки одного целого. Вместе они были непобедимы. Ни одно задание, на которое они отправлялись, не проваливалось. Ни одно.

Андрей замолчал, и в комнате стало очень тихо. Только где-то далеко гудела вентиляция, да с улицы доносился приглушённый шум города. Я сидела, затаив дыхание, боясь спугнуть этот рассказ.

Глава 59. Тайна, которую я храню

— А потом было последнее задание, — продолжил он тихо, почти шёпотом. — Очень важное, очень сложное. Нужно было перехватить группу, которая готовила теракт. Серьёзный теракт, с большими жертвами. Мы пошли всей нашей командой. И что-то пошло не так.

— Что случилось?

— Их раскрыли. Предали кто-то из своих, как потом выяснилось. Напали на Карла Фридриховича, попытались увести с собой. Он был тяжело ранен, истекал кровью, но держался, не давал увести себя. Его взяли в кольцо, плотное кольцо вооружённых людей, не давали к нему подступиться. И тогда... тогда вперёд вышла Эвелина Суреновна.

Андрей снова замолчал, и я видела, как трудно ему говорить. Голос его дрожал, глаза увлажнились.

— Она просто шла, — сказал он. — Медленно, спокойно, как на прогулке в парке. Как будто вокруг неё не было вооружённых людей, готовых стрелять. Но они и не стреляли, все враги застыли в оцепенении, только стволы пистолетов некоторых покачивались, как будто от напряжения. А она шла и смотрела на тех, кто стоял у неё на пути. Всего несколько секунд взгляда — и они хватались за голову, падали замертво. Один за другим. А она шла. И ветер развевал её волосы, которые на глазах становились седыми. Прямо на глазах. За какие-то пару минут она поседела полностью. Лена, это было очень страшно и завораживающе одновременно...

У меня перехватило дыхание. Я представила эту картину — женщина, идущая сквозь строй врагов, и враги падают вокруг неё, а она не останавливается, потому что там, впереди, её любимый.

— Сколько их было? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Пятнадцать человек, — тихо ответил Андрей. — Пятнадцать вооружённых, тренированных боевиков, профессионалов. Когда она дошла до мужа, все пятнадцать лежали вокруг мёртвыми. Позже всем им поставили один диагноз — кровоизлияние в мозг. Никаких следов насилия, никаких ранений. Просто смерть от перенапряжения.

— А Карл Фридрихович?

— Он не выжил, — покачал головой Андрей. — Раны были слишком тяжёлыми. Он скончался от кровопотери на руках у жены. Она держала его, пока он уходил, и ничего не могла сделать.

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком, глаза щипало.

— А Эвелина Суреновна? — наконец спросила я.

— Она пережила его всего на неделю, — ответил Андрей. — Умерла в больнице. Врачи боролись за её жизнь, но она не хотела бороться. Понимаешь? Не хотела. Перед смертью она сказала нам с Петром Фёдоровичем одну вещь. Она позвала нас, взяла за руки и сказала. Сказала, что дар ушёл. Что после того, как она убила пятнадцать человек, её сила иссякла. Исчезла. Растворилась. Она чувствовала себя опустошённой, выжженной изнутри. И, наверное, просто не захотела жить без него.

Андрей замолчал и отвернулся к окну.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая, давящая, полная скорби. Я смотрела на Андрея и понимала, что для него эти люди были не просто коллегами. Они были семьёй. Учителями. Друзьями.

— Когда это было? — спросила я, почти шёпотом.

Андрей глубоко вздохнул, взял себя в руки, справился с эмоциями. Посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом и назвал дату:

— Четвертого октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Примерно в шестнадцать сорок пять. Я запомнил это на всю жизнь.

У меня перехватило дыхание.

Я знала эту дату. Знала это время. До минуты.

Четверного октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, примерно в шестнадцать сорок пять, я очнулась в теле Лены Соколовой. Я ,Елена Викторовна Голикова, математик из будущего, тогда вдруг оказалась здесь, в этом времени, в этом теле, с этим даром, с этой новой жизнью. Я помнила тот момент — я лежала на кровати, надо мной склонилась испуганная мама, и я смотрела на свои руки,молодые, чужие, не мои. И в голове был шум, тысячи мыслей, которые я не умела контролировать.

Неужели... Неужели это связано? Неужели дар Эвелины Суреновны не исчез, не растворился, а... перешёл? Переместился? Нашёл новое тело, нового носителя в тот самый момент, когда покинул её?

Я сидела, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. В голове крутились тысячи мыслей, и все они были об одном: это не случайно. То, что произошло со мной, то, что я обрела этот дар, то, что я оказалась здесь и сейчас, всё это имеет причину. И причина эта, это подвиг женщины, которая отдала всё, чтобы спасти любимого и выполнить задание. Которая сожгла себя дотла, уничтожила пятнадцать врагов и потеряла всё.

— Лена? — голос Андрея вывел меня из оцепенения. — Ты чего? Побледнела вся. Тебе плохо?

— Ничего, — соврала я, заставив себя улыбнуться. — Просто... история очень тяжёлая. Очень. Они были удивительными людьми.

— Были, — кивнул Андрей. — Но дело их живёт. Мы теперь — команда. Мы продолжаем то, что начали они. И ты, Лена, теперь часть этого дела. Часть этой команды.И знаешь, иногда ты мне напоминаешь чем то Эвелину.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Спасибо, что спросила, — сказал он. — О них надо помнить. Надо рассказывать. Чтобы не забывали.

— Спасибо, что рассказали, — ответила я.

Андрей вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. А я осталась сидеть в этой пыльной комнате, глядя в окно на серое небо, и думала. Думала о женщине с седыми волосами, которая шла сквозь строй врагов, чтобы спасти любимого. О мужчине, который умел управлять эмоциями тысяч людей. О их любви, их подвиге, их смерти.

И о том, что этот дар теперь, возможно, живёт во мне.

Я вышла из кабинета и долго стояла в коридоре, прислонившись к стене. Мимо проходили люди, кто-то здоровался, кто-то кивал, но я никого не замечала. В голове крутилась одна и та же мысль: это не случайно. Всё это не случайно.

Я получила этот дар в тот самый момент, когда его лишилась Эвелина Суреновна. Я стала телепатом в ту самую минуту, когда её сила иссякла, когда она сожгла себя, спасая мужа. И теперь я здесь, в этом времени, в этом теле, с этой ответственностью.

Что это? Совпадение? Или закономерность? И что мне теперь делать с этим знанием?

Ответов не было. Но одно я знала точно: я буду достойна этого дара. Я буду помнить о тех, кто был до меня. О той, чья сила теперь, возможно, течёт в моих жилах. И я сделаю всё, чтобы их жертва не была напрасной.

Я нашла Игоря в тренировочном зале. Он отрабатывал удары с Виктором Семёновичем, резкие, точные, отточенные движения. Но, увидев меня в дверях, остановился, вытер пот со лба и подошёл.

— Лена? — он внимательно посмотрел на меня. — Ты чего такая бледная? Что случилось?

— Игорь, — сказала я тихо. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Очень важное. Но не здесь. Не сейчас. Вечером, по дороге домой.

Он внимательно посмотрел на меня, и в его тёмно-серых глазах мелькнуло беспокойство. Но он только кивнул.

— Хорошо. Вечером.

Я кивнула и вышла из зала. Впереди был ещё целый день тренировок, но мысли мои были далеко, там, в пятом октября восемьдесят седьмого, там, где женщина с постепенно седеющими волосами шла сквозь строй врагов, чтобы спасти любимого. И там, где я впервые открыла глаза в этом мире.

Вечер опустился на Москву мягкой майской прохладой. Мы не пошли сразу в метро, а спустились к набережной, как уже много раз до этого, но сегодняшний вечер был особенным. Я чувствовала это каждой клеточкой тела, каждой частицей души. Шумел город, где-то вдалеке слышались голоса играющих детей, пахло сиренью из сквера рядом. Обычный весенний вечер обычного года ,тысяча девятьсот восемьдесят восьмого.

Мы стояли и смотрели на воду. Между нами было расстояние в метр, но я чувствовала его присутствие так остро, как будто он был внутри меня. Его тёмно-серые глаза с серебристыми искорками внимательно смотрели на меня, ожидая рассказа.

Я молчала, собираясь с мыслями. Как рассказать ему то, что узнала сегодня? Как объяснить связь между мной и той женщиной, которую я никогда не знала? И главное, как не выдать то, что я хранила в тайне все это время?

Я не рассказывала Игорю, что перенеслась в это тело из две тысячи двадцать пятого года. Это была единственная тайна, которую я не планировала открывать никогда. Ни за что. Это было только моё. Моё прошлое, моя жизнь, моя личность. И возможно, где-то в глубине души я боялась, что, узнав правду, он перестанет видеть во мне ту Лену, в которую влюбился. Что для него я стану не странненькой девочкой с необычным даром, так мастерски уделавшей Машку, а уже пожившей своё Еленой Викторовной, женщиной из другого времени, с другим опытом, другой душой.

Я не была готова к этому риску. Может быть, никогда не буду готова.

Но историю Эвелины Суреновны и Карла Фридриховича я могла рассказать. И связь с моим даром тоже.

— Ты знаешь, — начала я тихо, — я сегодня говорила с Андреем. Он рассказал мне об Эвелине Суреновне и Карле Фридриховиче. О тех, кого все вспоминают с таким уважением.

Игорь кивнул, не перебивая.

Я рассказала ему всё.

— Пятнадцать человек, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Она убила пятнадцать человек взглядом.

Игорь слушал молча, только желваки ходили на его скулах.

— Она умерла через неделю после него, — продолжала я. — Сказала, что дар ушёл. Что она опустошена. И Андрей назвал дату. Пятое октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Примерно шестнадцать сорок пять.

Я замолчала, глядя на него. Вечер был необыкновенно спокойным и тихим, только слышно было, как шумит ветер в листве.

— Игорь, — сказала я почти шёпотом. — В это же самое время я... я обрела свой дар. Именно тогда. Я помню тот момент. Я лежала в своей кровати... после того случая с обмороком. И вдруг я услышала мысли. Всех вокруг. Соседей, маму. Тысячи мыслей. Я чуть с ума не сошла.

Игорь смотрел на меня, и в его глазах я читала понимание.

— Ты думаешь, это связано? — спросил он.

— Я не знаю, что думать, — честно призналась я. — Но совпадение слишком точное. Слишком... идеальное. Её дар ушёл в тот самый момент, когда мой появился.

Игорь облокотился об ограждение и задумался. Я видела, как работает его голова, как он анализирует, сопоставляет, ищет логику в том, что логике не поддаётся. — Знаешь, — сказал он наконец, — в этом даже есть своя логика. Если подумать. — Какая? — Смотри. Энергия не берётся из ниоткуда и не исчезает в никуда. Это даже в физике так, это же закон сохранения энергии. Ты сама мне говорила о том, что не делай зла, все вернется, когда мы физику учили. Может, с даром то же самое? Она сожгла себя, использовала всю свою силу до капли, уничтожила пятнадцать человек. И эта сила... она не исчезла. Она нашла нового носителя.

Я смотрела на него, поражённая его рассуждениями. — Ты думаешь, это возможно? — А почему нет? — пожал он плечами. — Мы с тобой уже столько невероятного видели. Телепаты, ментальные блокираторы, гипнотизёры, которые могут отвести глаза целой толпе. После всего этого я уже готов поверить во что угодно. Даже в то, что сила может передаваться от человека к человеку.

— Но почему именно мне? Почему не кому-то другому? — Может, потому что ты была без сознания? — предположил он. — Или потому что твой организм был в критическом состоянии, открыт, восприимчив. Или просто случайность. Мы можем гадать до бесконечности, но правды не узнаем никогда.

Я кивнула, соглашаясь. Он был прав ,мы могли гадать сколько угодно, но ответов не было. И может быть, их и не нужно было искать. — Знаешь, что меня беспокоит? — спросила я после долгой паузы. — Что? — Эта история... она показывает, насколько опасна наша работа. Эвелина Суреновна и Карл Фридрихович были опытными, сильными, они прошли сотни заданий. А погибли на одном. На одном единственном задании, где что-то пошло не так.

Игорь подошёл ко мне и обнял за плечи. Я прижалась к нему, чувствуя его тепло, его силу, его защиту. — Мы только недавно пытались выйти из-под Саши Зигзага, — сказал он тихо. — Думали, что отделались, что теперь заживём спокойно. А вместо этого увязли ещё глубже. Ещё опаснее. — Это не детские игры, — ответила я. — Это не школьные шалости и не разборки с хулиганами на дискотеке. Это всерьёз. По-настоящему. — Знаю, — кивнул он. — Но выбора у нас нет. Ты же помнишь те папки, которые нам показывал Пётр Фёдорович? Если мы откажемся, если уйдём, эти папки всплывут. И тогда мы с тобой отправимся не на экзамены, а на нары.

Я помнила. Как забыть те серые картонные скоросшиватели с нашими фамилиями, с уголовными делами, с показаниями свидетелей, с неопровержимыми уликами? Наша свобода была куплена ценой сотрудничества. И обратной дороги не было. — Зато теперь мы не просто пешки, — сказала я и усмехнулась — Мы же команда. Нас ценят. Нас уважают. Сегодня Пётр Фёдорович сказал, что государство не забудет наши заслуги.

— Государство, — усмехнулся в ответ Игорь. — Это слово может значить всё что угодно. От медали на груди до пули в затылок. Я бы не слишком обольщался. — Ты прав, — вздохнула я. — Я бы сказала, что обольщаться вообще не стоит. Как в той поговорке, где мягко стелят, да жестко спать. Метод кнута и пряника, помнишь? Так вот Игорь, сейчас у нас время пряников, а о кнуте я думаю с содроганием.

Мы замолчали, глядя на воду. Догорал закат, окрашивая небо в розово-оранжевые тона. Москва готовилась к ночи, зажигались огни, где-то сигналили машины, слышались голоса возвращающихся домой людей. Обычная жизнь обычного города.

А я думала о том, что этот обычный город, эта обычная жизнь скоро изменятся. Навсегда. Необратимо.

Потому что май восемьдесят восьмого, это особенное время. Время, когда старый мир уже трещал по швам, а новый ещё не родился. Перестройка, гласность, ускорение , все эти слова, которые мы слышали по телевизору и читали в газетах, начинали обретать реальный смысл. Люди говорили о демократии, о свободе, о новых возможностях. Но вместе с этим росли очереди за продуктами, пустели полки в магазинах, множились слухи о грядущих переменах.

Я знала, что будет дальше. Я помнила из своего времени , из будущего, откуда я пришла. Девяносто первый год, развал Союза, шоковая терапия, девяностые , лихие, страшные, голодные. Годы, которые многих сломают, а многие поднимутся, чтобы потом опять упасть, потому что там, наверху, нет места порядочности и сентиментальности. Но здесь, сейчас, в восемьдесят восьмом, об этом ещё никто не знал. Люди жили своей обычной жизнью, строили планы на будущее, мечтали, надеялись.

А мы с Игорем... мы были частью этого времени и одновременно вне его. Я знала то, чего не знали другие. Мы видели то, чего не видели они. И наша работа, наша опасная, смертельно опасная работа, была частью того старого мира, который уходил. Или пытался удержаться.

— Игорь, — сказала я тихо. — А ты не боишься? — Чего? — спросил он. — Всего. Будущего. Того, что с нами будет. Он помолчал, обдумывая ответ. — Боюсь, — признался он наконец. — Конечно, боюсь. Глупо не бояться. Но когда ты рядом, страх отступает. Ты даёшь мне силы. — Ты тоже мне даёшь силы, — ответила я. — Ты даже не представляешь, как много. — Представляю, — улыбнулся он. — Потому что чувствую то же самое.

Мы сидели обнявшись, и мне казалось, что в этот момент мы одно целое. Два человека, связанные не только любовью, но и общей судьбой, общей тайной, общей опасностью.

На набережной совсем стемнело. Горели только редкие фонари, создавая уютный полумрак. Где-то в доносились приглушённые голоса и звон посуды. Обычный семейный вечер. — Лена, — сказал вдруг Игорь. — Что бы ни случилось, что бы ни ждало нас впереди — обещай мне одно.

Уважаемые читатели, просьба поддержать меня, как начинающего автора, добавлением данной книги в библиотеку ♥

Глава 60. ЧП школьного масштаба

Я посмотрела на Игоря вопросительно:

— Что?

— Обещай, что всегда будешь со мной честна. Что не будешь скрывать ничего важного. Что если тебе будет страшно или больно ты об этом скажешь мне. Потому что вместе мы справимся с чем угодно, а поодиночке — нет.

Я смотрела в его серьёзные глаза и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Он просил честности, а я уже скрывала от него самое главное. Самую большую тайну своей жизни.

— Обещаю, — сказала я, надеясь, что он не чувствует моей лжи. — Я всегда буду с тобой честна.

Он поцеловал меня, и я закрыла глаза, стараясь не думать о том, что только что нарушила своё обещание. Не думая о том, что этот поцелуй, эти объятия, эта близость, всё это основано на тайне, которую я никогда не смогу раскрыть.

Потому что если он узнает правду, узнает, что я не та Лена, которую он полюбил, что я Елена Викторовна из две тысячи двадцать пятого года, женщина, прожившая другую жизнь, имевшая другую семью — что тогда? Перестанет ли он видеть во мне ту девочку, с которой познакомился в школе, которую защищал от хулиганов, с которой прошёл через все эти испытания?

Я не знала ответа. И боялась узнать.

Нет, пусть уж лучше Елена Викторовна останется только для меня. Я так решила, и это решение окончательно.

Ночь опустилась на Москву, укрывая город мягкой темнотой. Мы стояли в обнимку, слушая дыхание друг друга, и мне казалось, что этот момент продлится вечно. Что мы всегда будем вместе, всегда будем рядом, что никакие опасности и тайны не смогут нас разлучить.

Но где-то в глубине души я знала, что это не так. Что будущее готовит нам много испытаний. Что история Эвелины Суреновны и Карла Фридриховича , это не просто страшная сказка, а предупреждение. Предупреждение о том, как дорого может стоить наша работа. И как легко потерять всё, даже обладая величайшей силой. А я никого терять не собиралась, тем более сейчас, когда ветер перемен уже кружился вокруг нас, подхватывая в свой вихрь все новые и новые вещи.

Проплывали редкие облака, подсвеченные огнями ночного города. Где-то далеко гудела электричка, уносящая пассажиров в другие города, в другие жизни. А мы оставались здесь вдвоём в в этом огромном городе, в этом сложном и опасном мире.

И я знала, что это только начало.

***

Утро следующего дня началось как обычно. Я вышла из подъезда, Игорь уже ждал меня на привычном месте, прислонившись к стене. Мы взялись за руки и пошли в школу, обсуждая предстоящие экзамены и вчерашний разговор. Я всё ещё прокручивала в голове историю Эвелины Суреновны и Карла Фридриховича, но старалась не подавать виду. Игорь тоже молчал, но его молчание было тёплым, понимающим.

В школе с самого порога чувствовалось что-то неладное. Обычно в это время в коридорах уже толпились ученики, слышались смех, гомон, звонки, хлопанье дверей. Но сегодня было тихо. Слишком тихо. Группки старшеклассников стояли у стен и о чём-то взволнованно перешёптывались. Учителя пробегали мимо с каменными лицами, не глядя на учеников. — Что случилось? — спросила я у пробегавшей мимо девчонки из параллельного класса. — Беда, — выдохнула она, округлив глаза. — Журналы пропали! — Какие журналы? — не поняла я. — Классные! Из учительской! Двух десятых и трёх девятых! Представляешь? Все четвертные оценки пропали, и за год тоже не смогут выставить!

Я почувствовала и любопытство и раздражение. Игорь рядом со мной, наоборот, напрягся. — Это кто-то из наших, — сказал он тихо. — Из тех классов, где произошла пропажа.

Мы поднялись на третий этаж, где уже собралась толпа. Учителя стояли отдельной группой, их лица выражали смесь ужаса, растерянности и гнева. Завуч, Светлана Ивановна, пожилая женщина с вечно озабоченным лицом, размахивала руками и что-то говорила директору. Директор, Надежда Николаевна, была бледна как полотно и прижимала руку к груди.

Даже не нужно было прислушиваться к мыслям учителей. Они, находясь в состоянии шока и возбуждения, не стесняясь детей обсуждали ситуацию, и их мысли были полны тревоги. «...милицию вызывать нельзя, сразу в ГОРОНО сообщат, что мы кабинет незапертым оставили, выговор влепят, а то и хуже...» «...кто же это сделал, ироды, теперь четвертные оценки не выставить, характеристики писать не о чем, выпускной на носу...аттестаты...» «...наверняка кто-то из двоечников, кому тройку не хотели ставить, вот и решил проблему радикально...» «...а может, просто хулиганство, дети сейчас совсем от рук отбились...»

Я переглянулась с Игорем. Ситуация была хуже некуда. Журналы пропали, а значит, все четвертные оценки за последние месяцы , все старания многих ребят, всё коту под хвост. Учителям придётся восстанавливать всё не по памяти, а по своим записям, по дневникам и тетрадям учеников. А это недели работы, если не больше. И всё это перед самыми экзаменами.

— А кто вчера вечером был в школе? — спросила я у стоящего рядом Серёги. Он был бледен и взволнован. — Да наши, — ответил он. — Девятые и десятые классы репетировали капустник на последний звонок. Мы, Витька, Светка, Оля, Мишка... ну и остальные. Человек двадцать всего. До девяти вечера здесь торчали. — А сторож что ? — спросил Игорь. — Дедок там сидит, пожилой, родственник директрисы, как поговаривали еще в начале года. Он вечно дрыхнет у себя в каморке или газету читает. Ничего не видит и не слышит, тут всю школу можно было вынести, а не только журналы. Только вот никто и не мог подумать о таком. Скелеты у биологички, и то ценнее будут. В этот момент к нам подошёл Витька. Лицо у него было встревоженное, очки съехали немного вбок, волосы торчали в разные стороны. — Вы слышали? — спросил он меня и Игоря. — Журналы пропали. Теперь учителя на нас косо смотрят. Особенно на тех, у кого оценки спорные или двоечники. — А у кого спорные? — спросила я. — У Светки, например, — вздохнул Витька. — У неё по алгебре между тройкой и четвёркой было. Учительница сказала, что четвёрку поставит, если она дополнительное задание сделает. Она сделала, но оценки ещё не выставили. И теперь, если журнал не найдут, ей автоматом тройку могут поставить, потому что неизвестно, что было в журнале, а что у нас в дневниках. — А у тебя? — спросил Игорь. — У меня всё хорошо, — отмахнулся Витька. — Я круглый отличник, мне бояться нечего. Но Светку жалко. Она плачет там, в коридоре. Мы пошли туда, где собралась небольшая толпа. Света сидела на подоконнике, закрыв лицо руками, и вздрагивала. Рядом с ней топталась Оля, пытаясь её утешить. Мишка стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и хмурился. — Света, — позвала я, подходя ближе. — Что случилось? Она подняла на меня заплаканное лицо. Глаза её распухли, нос покраснел, а по щекам всё ещё текли слёзы. — На меня думают, — всхлипнула она. — Завучиха и директриса думают, что это я журналы украла. Потому что мы с Витей вчера выходили. — Выходили? — переспросил Игорь. — Куда?

Витька подошёл ближе к Свете и неуклюже погладил ее по руке. Видно было, что он очень переживает за неё.

— Мы на сорок минут отлучились, — объяснил он. — У Светы в костюме для капустника манжеты болтались, надо было резинку вставить. А у неё дома запасная была. Мы сходили к ней, взяли резинку и вернулись. И всё!

— И мороженое! — вдруг вдруг сказала Света и всхлипнула. Витька смутился. — Ну, мы по пути ещё по мороженому съели. Жарко же было. я Свету угостил. Но это же не преступление! Мы никуда больше не заходили, ничего не брали! Я посмотрела на Свету. Она была такая искренняя в своём горе, что у меня сердце сжималось. Я хорошо знала этот тип девочек , скромных, застенчивых, не способных ни на какую пакость. Она бы никогда не украла журналы. Ни за что.

Тут явно действовал тот, кто эту аферу продумал от начала до конца. И нужен ему был только один журнал, а остальные он прихватил так, для отвода глаз. Что бы запутать следы. Хитро, по детски, но хитро! — А кто-нибудь видел, как вы уходили и возвращались? — спросил Игорь. — да все , кто участвует в этом капустнике и видели, вот кто- то уже Надежде Николаевне сказал, а она за это и уцепилась.? — опять заплакала Света — Ой, что же теперь будет... мне уже и не нужна эта четверка по алгебре. — Сторож тоже видел, когда мы уходили, — сказал вдруг Витька. — Он в своей каморке сидел, газету читал. Кивнул нам, когда мы мимо проходили. А когда вернулись , он тоже видел. Но он же старый, рассеянный. Может, не запомнил. В этот момент к нам подошла завуч, Светлана Ивановна. Её лицо было суровым, взгляд — подозрительным. — Света, Витя, — сказала она официальным тоном. — Пройдите в учительскую. Нужно поговорить. Света побледнела ещё больше, Витька сжал её руку. — Мы ни в чём не виноваты! — выкрикнул он. — Мы ничего не брали! — Это мы ещё выясним, — отрезала завуч. — Идите. Они пошли за ней, и я видела, как дрожат Светины плечи. Оля бросилась было за ними, но Мишка её удержал. — Не надо, — сказал он хмуро. — Только хуже сделаешь. — Но Света же не виновата! — воскликнула Оля. — Вы же знаете Свету! Она и мухи не обидит! И вообще, если уж на то пошло, то мы тут все по школе носились, то ватман искали, то цветные карандаши, то ластик... Это мог быть любой! — Это понятно, — ответил Игорь. — Но учителям этого недостаточно. Им нужен виноватый и желательно побыстрее. — А что делать? — спросил Серёга, который всё это время молча стоял рядом. — Они же её сейчас замучают вопросами. Она еще больше расплачется, запутается, и они решат, что это она. — Не решат, — сказала я. — Потому что это не она. — Откуда ты знаешь? — усомнился Мишка.

— Вы реально думаете, это Света и Виты сделали, — резонно ответила я. И добавила уже тише, для Игоря: — Надо им помочь, а еще лучше, чтобы эти журналы нашлись. Игорь кивнул, и я увидела в его глазах понимание. Мы больше не были просто учениками. У нас были возможности, которых не было у других. — Что вы знаете, или есть идеи? — спросил Серёга, заметив наш обмен взглядами. — Пока ничего, — ответил Игорь. — Но что-нибудь придумаем. Мы отошли в сторону, чтобы нас никто не слышал. — Ты можешь прочитать мысли учителей? — спросил он тихо. — Могу, — ответила я. — Но это не поможет найти настоящего вора. — А если прочитать мысли всех, кто был вчера в школе? Из учеников? — Двадцать человек, — прикинула я. — Это возможно, но нужно время. И потом, если вор среди них, он может думать об этом. Но если это кто-то, кто не участвовал в подготовке, а просто воспользовался моментом, тогда мне придется читать мысли вех учеников из этих пяти классов... — Тогда нужно искать другой подход. Я задумалась. В голове крутились обрывки мыслей, которые я слышала утром. Вспомнила рассказ Светы. Что- то мы упускали. Так: учителя, ученики, капустник, сторож... сторож! — Сторож, — сказала я. — Он видел всех, кто входил и выходил. Если он такой рассеянный, как о нём говорят, он мог что-то упустить. Но в его памяти это осталось. Просто надо помочь ему вспомнить. — Ты хочешь прочитать его мысли? — Попробовать можно. Но для этого надо к нему подойти. И сделать так, чтобы никто особо не придал этому значения.

Мы спустились на первый этаж. В коридоре никого не было, все или разбрелись по классам перед первым уроком, или столпились наверху, обсуждая пропажу. Мы прошли в сторону каморки сторожа. Она находилась рядом с входом. Дверь была приоткрыта, оттуда доносился запах табака и слышно было покашливание. — Пойдём, — решился Игорь, прямо сейчас. — Я прикрою.

— Дядя Ваня? — позвала я. Из каморки высунулась седая голова старика Он был в поношенном пиджаке, несмотря на тёплую погоду, и курил дешёвую папиросу прямо в школе. — Чего надо? — спросил он хрипло. — Дядя Миша, вы вчера вечером на посту были? — спросила я. — А чё? Был, — кивнул он. — Еще что- то случилось? — Журналы пропали из учительской, и больше ничего. Вы никого подозрительного не видели? Он задумался, почесал затылок. — Да кто ж его знает, — протянул он. — Дети туда-сюда бегали, весь вечер. Репетировали чего-то. Я в каморке сидел, газету читал. Может, кто и заходил, я не видел. — А посторонние? С улицы? — Могли, — пожал плечами сторож. — Дверь не заперта была. Кто хотел, тот и заходил.. Я ж не милиционер, всех проверять. — Спасибо, дядя Миша, — сказала я и закрыла дверь. — Бесполезно, — констатировал Игорь. — Он действительно ничего не помнит. — Или не хочет помнить, — задумчиво сказала я. — В его мыслях я видела обрывки. Кто-то входил, кто-то выходил. Он не обращал внимания. Но если я смогу сосредоточиться, может, вытащу больше. — Давай попробуем ещё раз, — предложил Игорь. — Только осторожно. Чтобы он не заметил. Я снова открыла дверь и осторожно заглянула внутрь. Дядя Миша уже уткнулся в свою газету, делая вид, что читает. Но я знала, что в его голове крутятся совсем другие мысли. Я сосредоточилась, нырнула в его сознание. Там было мутно, как в болоте. Стариковские мысли, перемешанные с воспоминаниями, с образами из газет, с заботами о здоровье. Но среди этого мусора я уловила обрывки вчерашнего вечера. «...вон те двое, мальчик и девочка, вышли, потом вернулись...» «...а вон тот, высокий, все туда-сюда бегал...»

*«...прошёл быстро, я и не заметил, когда ушёл... А потом вроде пришел, а может это уже другой пришел... все они одинаковые, как вырядятся в штаны эти свои....» Высокий в штанах! в джинсах!!!Я уцепилась за этот образ, попыталась разглядеть его подробнее. Но в памяти сторожа он был размытым, нечётким, мелькнул и исчез. Я вынырнула из его головы, чувствуя лёгкое головокружение. — Что там? — спросил Игорь. — Был кто-то, — сказала я. — Высокий, похоже, что в джинсах был. Дядя Ваня осуждает таких. Прошёл мимо, а когда ушёл , сторож не заметил. — Значит, это мог быть вор? — Мог. Но кто он ,непонятно. Сторож его не разглядел. Мы поднялись обратно на третий этаж. Там уже вовсю шло обсуждение. Учителя вышли из учительской, и их лица были ещё более встревоженными. Света и Витя стояли в стороне, Света плакала, Витя её успокаивал. — Что там? — подскочил Серёга. — Плохо, — ответила Оля. — На Свету давят. Она под подозрением. Говорят, что будут ее маме звонить на работу. А у нее мама передовик. Ты представляешь, что там будет? и чем это может кончится? — Но это же абсурд! — воскликнула Серега. — Света не могла! Неужели училки это не понимают? — У неё мотив, — тихо сказал Мишка. — Спорная оценка. И она выходила. —И что? У меня вот тоже есть спорная, по биологии, между четверкой и пятеркой, но меня же не допрашивают с пристрастием! — возмутился Серёга. — И вообще, мы все выходили!Кто в туалет, кто за водой, кто за канцелярией. Почему только на неё? — Потому что она самая тихая, — ответила я. — На неё легче всего повесить.

Я посмотрела на Свету. Она была такой несчастной, такой беззащитной в этот момент, что у меня внутри всё перевернулось. Я вспомнила себя, как я чувствовала себя такой же беззащитной, когда меня все в классе игнорировали осенью. Как мне нужна была помощь, поддержка. И как Игорь потом был рядом.

— Мы должны ей помочь, — сказала я твёрдо.

— Но как? — спросил Витя, подходя к нам. — Мы не знаем, кто это сделал. У нас нет никаких зацепок.

— Надо всех разговорить, — ответила я. — Вдруг кто-то вспомнит то, чему раньше не придавал значения.

Витя удивлённо посмотрел на меня, но промолчал. ОН в детали не вникал. Прозвенел звонок, и все , как будто с облегчением разошлись по классам на свои уроки. Мы с Игорем специально сели на последнюю парту. Шла Химия, учитель писал на доске формулы, дети, почти машинально списывали их с доски, но я была уверена, что сейчас мысли почти каждого были далеки от химии.

Глава 61. В поисках правды

Урок химии тянулся бесконечно. За окном светило майское солнце, из распахнутой форточки тянуло сиренью и молодой листвой, а мы сидели за последней партой и делали вид, что внимательно слушаем объяснения учительницы. На самом деле я уже давно перестала разбирать формулы, которые она писала на доске. Голова была занята другим.

— ты пропустила вон ту, — шепнул Игорь, кивая на доску. — Третью. Я послушно переписала формулу в тетрадь, одновременно наклоняясь к нему поближе. — Слушай, — тихо начала я, делая вид, что сверяю записи. — Во-первых, учителя зря не разобравшись стали буквально прессовать Светку, как будто больше других подозреваемых нет. Это их характеризует не с лучшей стороны. — Это точно, — согласился Игорь, тоже склоняясь над тетрадью. — Но знаешь что? Это даже нам на руку. — В каком смысле? — А в том, что те, кто реально это сделал, сейчас чувствуют себя свободнее. Думают, что все шито-крыто, что подозрение пало на Светку, и всё успокоилось. Значит, они расслабятся. И могут выдать себя. Я задумалась. В его словах была логика. Если вор думает, что его не ищут, он перестанет осторожничать. А значит, у нас появляется шанс его вычислить как можно быстрее, так сказать по горячим следам. — Во-вторых, — продолжил Игорь, — нужно походить на переменах по коридору. Позаглядывать в классы, послушать мысли. Может, кто-то что-то знает. Или даже не знает, а догадывается. Или видел что-то, но не придал значения. — Как Дядя Миша, — кивнула я. —Хотя бы.. — А в-третьих, — добавила я, — тип в джинсах. Надо его найти. Может, это и есть тот, кого мы ищем. А может, и нет. Но надо хотя бы попытаться. — Тип в джинсах, — задумчиво повторил Игорь. — Это мало что даёт. У нас в школе многие старшеклассники после школы ходят в джинсах. — Но не на уроках, конечно. У нас форма. Надо узнать вообще, кто это. — Если он вообще был, — напомнил Игорь. — Сторож такой рассеянный, что мог и перепутать дни. Ему можно доверять только себя сторожить, ну никак не школу.

Я невольно усмехнулась. Дядя Миша действительно был тем ещё «стражем порядка». Его каморка находилась прямо у входа, но он редко выходил из неё, предпочитая дремать в кресле или разгадывать кроссворды из газет у себя в каморке. Если бы в школу вломилась целая банда, он бы, наверное, и этого не заметил.

— Ладно, — подвела я итог.

Пока мы решили не говорить ребятам о наших маневрах. Всё равно они не смогут держать тайну. Как бы ни старались, слухи разлетятся по всей школе. А нам такая шумиха ни к чему.

— Точно, — кивнул Игорь. — Этого полковник точно бы не одобрил. Мы тут не официальное расследование ведём, а так, по дружбе. — По дружбе, — согласилась я.

Звонок прозвенел неожиданно громко. Учительница что-то ещё говорила про домашнее задание, но я уже собирала тетради и учебники и думала о том, как лучше все сделать. В коридоре было шумно, младшие классы носились сломя голову по всем этажам, включая и наш третий, старшие опять собрались кучками, обсуждали свои дела. Мы вышли и сразу увидели Витю и Свету. Они стояли у окна, Света всё ещё выглядела расстроенной, хотя и не плакала уже. — Ну как? — спросила Света, с надеждой глядя на нас. — Что-нибудь придумали? Мы с Игорем переглянулись. — Думаем, — сказал он. Света вздохнула, но кивнула. Она понимала, что за одну перемену чудес не бывает. — Мы на следующей перемене пойдём по классам, — добавила я. — По всему третьему этажу пройдемся. Понаблюдаем. — На третьем этаже десятые и девятые классы, — сказал Витя. — Там все, кто был вчера. — Вот и посмотрим, — ответил Игорь. — Может, кто-то что-то видел, но не понял, что видел. Любая информация может быть сейчас важной.

Света хотела ещё что-то спросить, но в этот момент в коридор вышла Марья Ивановна и строго посмотрела на нас.

— По классам! — прикрикнула она. — Перемена кончается, сейчас у нас будет практическая работа, нужно приготовится заранее! Мы разошлись. Следующим уроком была биология, но я почти ничего не слышала. В голове крутились планы на большую перемену. Наконец прозвенел звонок. Мы с Игорем вышли в коридор и направились к большому холлу на третьем этаже. Здесь было тише, чем на втором. Десятые и девятые классы народ уже взрослый, носиться не не интересно. Здесь царила своя атмосфера: кто-то сидел на подоконниках с книжками, кто-то обсуждал что-то в углу, кто-то просто стоял у окна, глядя на улицу.

Мы пошли мимо классов и компаний, делая вид, что просто прогуливаемся. Я настроилась улавливать мысли на полную мощность, стараясь не перегружаться, но ловить всё, что может быть полезным.

Первыми попались две девочки из девятого класса. Они стояли у окна и о чём-то оживлённо шептались. Я нырнула в их мысли.

«...представляешь, журналы пропали, а на Светку подумали, бедная, она такая тихая, за что ей это...»

«...говорят, кто-то все туда-сюда шастал, сторож видел, но он всегда всё путает...учителя думают...»

«...наша Светлана николаевна вне себя, говорила, что теперь все четвертные восстанавливать придётся, а как, если записи не точные... а я только двойку свою закрыла...» Ничего полезного. Просто сплетни, которые уже разлетелись по школе. Дальше стояла группа парней из десятого. Они курили на лестнице, ведущей на чердак, но мысли у них были заняты совсем другим.

«...а у тебя физика как? Я вообще ничего не понимаю, наверное, двойку получу... как некстати»

«...а мой отец вчера новый магнитофон принёс, японский, Надо позвать Катьку к себе, послушать...»

«...футбол вчера смотрели? «Спартак» выиграл, два-ноль...»

Журналы их не волновали. Для них это была просто новость, не более.

Мы прошли дальше. У дверей десятого «Б» стояли две девушки. Они тоже обсуждали пропажу, но с другой стороны.

«...а если журналы не найдут? Нам же оценки за четверть не поставят? Или будут теперь по всем темам спрашивать?»

«...не переживай, восстановят. Учителя же всё помнят, у них свои записи есть...»

«...а если нет? У нас же новая учительница по физике, она ещё не всех запомнила...»

«...ну, тогда нам всем тройки поставят, — хихикнула одна из них. — Мне лично не жалко...»

Я покачала головой. Нет, это не они.

Мы подошли к классу, где сидели наши — десятый «А». В коридоре было пусто, все разошлись по своим делам. Но через открытую дверь я слышала мысли тех, кто остался в классе.

«...надо бы сочинение дописать, а то завтра сдавать...»

«...интересно, в этом году выпускной где будет? В школе или в кафе?»

«...а Светка домой убежала что ли? Нет, вон она сидит, в уголке... довели, уверена, что это не она.... цепляются»

Ничего. Ничего подозрительного.

Мы пошли дальше. У дверей девятого «А» стоял высокий парень, которого я не знала. Он смотрел в окно и явно о чём-то думал. Я осторожно коснулась его мыслей.

«...журналы пропали, да. Ну и что? Меня это не касается. У меня всё хорошо, четвёрки и пятёрки. Пусть ищут... хоть какое-то разнообразие»

Ничего.

Дальше ещё одна группа девочек. Они сидели на подоконнике и ели бутерброды. Мысли о погоде, о предстоящих экзаменах, о том, что пора бы уже лето.

— Пусто, — прошептала я Игорю.

— Ничего?

— Ничего. Либо вор не среди учеников, либо он очень хорошо себя контролирует.

— Или он думает о чём-то другом, — заметил Игорь. — Если он не переживает, не боится, что его найдут, то и мыслей об этом у него может и не быть.

— Что тогда делать? — спросила я.

— Тогда надо искать того типа в джинсах. Если это был кто-то чужой, может его попросил кто-то из школы, чтобы он это сделал, да на спор хотя бы или на слабо, он мог зайти и выйти. Может, его кто-то видел на улице?

— Спросим у ребят после уроков, — решила я. — Только осторожно, чтобы не привлекать внимания.

Мы вернулись в класс, где уже началась большая перемена. Света и Витя сидели на своих местах, о чём-то тихо разговаривая. Серёга с Мишкой играли в «морской бой» на последней парте. Оля красила губы перед маленьким зеркальцем.

Я села на своё место и закрыла глаза. В голове всё ещё крутились обрывки чужих мыслей, но ничего полезного. Сплетни, страхи, надежды, планы на лето. Никто не думал о пропавших журналах так, как думал бы вор. Никто не испытывал вины, никто не боялся разоблачения.

— Может, это и правда был кто-то с улицы? — тихо спросил Игорь, садясь рядом.

— Может быть, — ответила я. — Но тогда почему? Кому нужны наши журналы? Это же не деньги, не документы. Просто бумага с оценками.

— Для кого-то эти оценки могут быть важны, — заметил он. — Кому-то, кто учится плохо. Или чьи родители очень строги.

— Но своих-то среди подозреваемых нет, — напомнила я. — а еще, мы не всех проверили.

— А может, это не ученик? Может, родитель? Или кто-то из учителей?

Я удивилась такой мысли.

— Учитель? Зачем учителю красть свои же журналы?

— Ну, не знаю. Чтобы скрыть ошибку. Или чтобы свалить вину на кого-то. Или чтобы подставить кого-то. Всякое бывает.

Я задумалась. Мысли Игоря были не такими уж и бредовыми.Я в своей прошлой жизни видела и не такое. Люди способны на многое, если у них есть мотив.

— Ладно, — сказала я. — После уроков пойдём на улицу. Посмотрим, может, кто-то из местных что-то видел.

— А сторожа ещё раз расспросим, — добавил Игорь. — Может, он всё-таки запомнил что-то ещё.

— Договорились.

Звонок на последний урок прозвенел неожиданно быстро. Я даже не заметила, как пролетело время. Мы собрали вещи и вышли из класса вместе со всеми.

Света и Витя догнали нас у выхода.

— Ну что? — спросила Света. — Есть что-нибудь?

— Пока нет, — честно ответила я. — Но мы не сдаёмся. Обязательно что-нибудь придумаем.

— Давайте пойдём на улицу, поговорим с местными, — добавил Игорь. — Может, кто-то видел подозрительного.

— Спасибо вам, — тихо сказала Света. — Вы даже не представляете, как мне это важно.

— Представляем, — ответила я. — Поэтому и делаем.

Мы вышли на школьное крыльцо. Солнце уже начинало припекать по летнему. Ветер приносил запах сирени и молодой листвы. Обычный весенний вечер в обычной московской школе.

— С чего начнём? — спросил Игорь.

— Давайте обойдём школу, — предложила я. — Посмотрим, кто из местных на лавочках сидит. Может, кто-то что-то видел вчера вечером.

— А потом опять к сторожу зайдём, — кивнул Витя.

Мы спустились с крыльца и пошли вдоль школьного забора. За ним уже начинались обычные дома, старые пятиэтажки, тополя, лавочки у подъездов. На одной из них сидели три старушки, оживлённо о чём-то беседуя. Я прислушалась к их мыслям.

«...Галочка пришла из школы вся возбужденная, говорит у старшаков все журналы украли, кула сморят учителя, вот в наше время...»

Я чуть не споткнулась. Все! Теперь новость уже разойдется постепенно по району. Нужно действовать срочно.

— так, давай думать, это точно не из нашего класса, — кивнул Игорь. — Кто-то чужой, то есть остается четыре класса. Может это просто месть кому- то? Чтобы подставить кого-то. Или чтобы скрыть что-то.

— Слишком сложно для школьных разборок, — покачал головой Игорь. — Но исключать нельзя.

— Тогда искать сложнее. Но не невозможно.

Мы пошли домой, уже в сумерках. Улица затихала, зажигались фонари, где-то вдалеке лаяла собака. Я думала о том, что мы сделали за сегодня, точнее, что все впустую.

— Завтра с утра надо будет что-то придумать, — сказал Игорь, словно прочитав мои мысли. — Может,получится.

— Хорошо, — кивнула я.

Мы остановились у моего подъезда. Игорь взял меня за руку.

— До завтра, — сказал он.

— пока, завтра нужно будет что- то придумать, — ответила я.

— Я подумаю, — улыбнулся он. — Мы же команда.

— Команда, — согласилась я.

Он поцеловал меня на прощание, и я поднялась в квартиру. Мама уже накрывала на стол, бабушка сидела в кресле с книгой. Всё было как обычно. Только я знала, что этот обычный день был совсем не обычным.

Я легла спать и долго не могла уснуть, прокручивая в голове всё, что узнала. мне все- таки казалось, что это сделал школьник. Зачем он это сделал? Кто он? И главное — как его найти?

Завтра будет новый день. И новое расследование.

***

За ночь мы так и не придумали, как можно найти виновного и снять со Светы все подозрения. По дороге в школу, мы решили, что нужно поговорить с теми, кто был тогда в школе.

Мы начали действовать прямо перед первым уроком. Оказалось, что учителя тоже решили расширить свои поиски, и думали примерно также, как и мы. Мы увидели перед кабинетом директора толпу ребят, которые были в школе в тот злополучный вечер. Это было и нам на руку, не пришлось всех искать по одному.

Игорь подошёл к Марье Ивановне, и завёл разговор о расписании консультаций перед экзаменами. Я же, пользуясь моментом, подошла к первому из той компании, к парню из девятого класса по имени Дима.

— Дима, привет, — сказала я как можно небрежнее. — Слушай, ты позавчера на репетиции был?

— Был, — кивнул он,— А что?

— Света моя подруга, а ее подозревают. Скажи, а ты ничего подозрительного не заметил? Кого-то чужого?

— Да вроде нет, — пожал он плечами. — Все свои были. Я, правда, всё время на сцене торчал, в зал не выходил.

Я заглянула в его мысли. Они были пустыми, чистыми , он действительно ничего не знал. Так один мимо.

— Ладно, спасибо тебе.

Следующей была девочка из десятого, Лена, моя тезка. Она рассказала, что всё время была в актовом зале, помогала с костюмами. Мысли те же, никакой тени вины.

Потом ещё один парень, потом ещё девушка. Никто ничего не видел, никто ничего не знал. Все были заняты своим делом, никто не обращал внимания на то, что происходит вокруг.

Я уже начала отчаиваться, когда подошла очередь Кости из девятого. Он был тихим, незаметным парнем, который всегда держался в стороне. Учился средне, не высовывался. Вчера он тоже был на репетиции, сказал, что помогал с освещением.

— Кость, привет, — сказала я, подходя к нему. — Ты позавчера где был?

— В световой будке, — ответил он. — Там сидел, софитами учился управлять.

— И ничего не видел, или может быть ты что- то слышал?

Он задумался. И в этот момент я нырнула в его мысли.

Там было... темно. Но не пусто. Я увидела обрывки того вечера. Сцену, софиты, ребят, бегающих по залу. И вдруг в проему двери, в глубине коридора, мелькнуло два силуэта. Кто-то быстро прошёл мимо будки. Девочки, нет, скорее девушки. Костя посмотрел на них мельком, подумал, что кто-то из своих пошел за костюмами или ватманом, и отвернулся.

Я отошла от него, чувствуя, как адреналин закипает в крови. Все-таки ребята что- то замечают. Значит есть вероятность, что я и найду в мыслях ребят еще что- то такое, что прольет свет на эту историю.

Но последующие расспросы не дали ровным счетом ничего. Никто ничего не видел, все были заняты исключительно своими делами.Опять мимо... с одной стороны я испытывала облегчения. что ребята тут ни при чем, но это ни на шиг не приближало нас с Игорем к разгадке.

Я нашла Игоря и рассказала ему. Он слушал внимательно, потом кивнул.

Мы пошли мимо учителей. Они всё ещё обсуждала с директором, что делать дальше. Увидев нас, директор нахмурилась.

— Вам чего?

— Мы просто ждем свои уроки, — сказала я.

— Идите в класс тогда! — подозрительно сказала она, — вообще надо на время запретить, что бы ученики ходили по коридорам, пусть все сидят в своих классах.

И тут меня осенило! Мы не можем вычислить вора именно потому, что, возможно он нам просто не попался не глаза на переменах. Именно поэтому я и не прочла его мысли. А когда я смогу это точно сделать? А тогда, когда все будут сидеть на своих местах. А это возможно только на уроках!

Я радостно повернулась к Игорю.

Глава 62. Засада

Игорь вопросительно посмотрел на меня. Но голове у меня уже крутился план, который созрел только что, когда я прокручивала все детали. Он стоял, прислонившись к стене, с серьезным лицом, и было видно, что он тоже думал о пропавших журналах.

— Есть идея, — сказала я.

— Какая? — он сразу подобрался.

Мы пошли в сторону класса, и я тихо начала объяснять.

— Слушай, чтобы найти того, кто украл журналы, нужно быть там, где все эти люди находятся. Вместе. И чтобы никто никуда не делся.

— В смысле? — не понял Игорь.

— Ну, понимаешь, если мы будем ходить по коридорам на переменах, мы можем кого-то пропустить. Кто-то может уйти в столовую, кто-то в туалет, кто-то просто выскочит на улицу. А если мы будем сидеть на уроках...

— И слушать мысли тех, кто рядом? — догадался он.

— Да. Но не просто рядом, а всех, кто в это время находится в школе. Я могу переходить от класса к классу, пока идут уроки. Тогда я услышу всех, кто там сидит. И никто никуда не денется, и мне так будет намного легче, меньше будет помех.

Игорь задумался, шагая рядом со мной. Я видела, как он просчитывает варианты, как взвешивает все за и против.

— А учителя? — спросил он наконец. — Они же заметят, что ты шастаешь по коридорам.

— Поэтому нужно отпрашиваться с урока. Скажу, что, например, плохо себя чувствую, или что мне нужно в туалет или в медпункт.Сейчас у нас литература, Анна Семеновна еще молодая учительница, меня она отпустит без проблем.

— А если спросят, почему ты так долго?

— Скажу, что искала медсестру. Или что была в туалете. В конце концов, это не так важно. Главное , чтобы меня не заловили в коридоре завучи или директор, тогда меня просто отправят в класс обратно, и придется начинать все заново.

Игорь остановился, повернулся ко мне.

— Ты уверена, что это сработает?

— Не знаю, — честно призналась я. — Но попробовать стоит. Точно сработает, если вор среди учеников, я его услышу. Если нет, то будем думать дальше.

— И потом, если мы найдём виновных, мы сможем передать их учителям уже с доказательствами. А как мы их получили, это уже наше дело, ну или придумаем что-нибудь правдоподобное.

— Хорошо, — сказал Игорь. — Давай попробуем. Но будь осторожна. Если что-то пойдёт не так, сразу возвращайся в класс.

— Договорились.

Мы вошли в кабинет русского языка и литературы. В коридорах все еще было шумно, ученики старались доделать все свои дела, договорить все свои разговоры. В классе я сразу увидела Свету и Витю, которые стояли у окна и о чём-то тихо разговаривали. Света выглядела уставшей, под глазами залегли тени, видно было, что она очень переживает. Машка и Лариска рассматривали какой-то журнал. Оля опять красила губы перед зеркальцем в углу. Обычное день обычной школы.

— А вот и мы, — сказала я, проходя мимо Светы. — Как ты?

— Нормально, — ответила она, но в голосе слышалась неуверенность. — Вы ничего не узнали?

— Пока нет, — соврала я. — Но сегодня, возможно, что-то будет.

Она кивнула, но, кажется, не очень поверила.

Прозвенел звонок. Мы разошлись по своим местам. Мы с игорем сели на последнюю парту и открыли пухлый учебник по литературе. Анна Семёновна, наша молодая учительница, только несколько лет как закончила педагогический, была доброй и понимающей. Она вошла в класс с улыбкой, поправила очки и начала объяснять новую тему. Я сидела за партой, делала вид, что слушаю, а сама смотрела на часы, что висели на дверью. Нужно было выждать минут пять, чтобы не вызывать подозрений.

Игорь сидел рядом и время от времени поглядывал на меня. Я чувствовала его поддержку, и это придавало сил.

— Анна Семёновна, — подняла я руку, когда стрелка часов показала, что прошло уже семь минут. — Можно мне выйти?

— Что случилось, Лена? — спросила она с тревогой.— Голова немного кружится, — сказала я, придав лицу страдальческое выражение. — Можно я в туалет схожу и воды попью?

— Конечно, иди, — разрешила она. — Только не задерживайся.

Я вышла из класса и притворила дверь. В коридоре было пусто, все сидели на своих уроках. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то вдалеке переговариваются учителя. Я глубоко вздохнула и пошла по коридору, прислушиваясь.

Первый класс, мимо которого я проходила, был девятый «А». Дверь была приоткрыта, и я замедлила шаг, делая вид, что поправляю волосы. Я нырнула в мысли тех, кто сидел внутри.

«...ну почему я не выучил эту теорему, сейчас спросят, и что делать...»

«...интересно, а на следующей перемене в столовой еще будут пирожки с повидлом или хотя бы с капустой...»

«...скорей бы уже лето, надоела эта школа...»

«...а девка та из 10 "а" вчера плакала, жалко её, но журналы-то кто-то все равно украл, наверное...»

Ничего. Ничего подозрительного. Обычные школьные мысли. Я пошла дальше.

Следующий класс. Здесь я задержалась подольше, потому что дверь была закрыта, и мне пришлось прислушиваться особенно внимательно.

«...математичка зверствует, контрольную завалила, теперь двойка в четверти выходит...»

«...а говорили, что журналы пропали, может, и не будут оценки ставить?..»

«...нет, учителя всё помнят, у них свои записи есть...»

«...вот бы и мою тройку по контрольной забыли, мечты...»

Опять ничего. Обычные переживания о плохих отметках. Я уже хотела идти дальше, как вдруг уловила другой голос. Он был ленивым, самодовольным, и в нём чувствовалось что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось.

«...вот как мы ловко всё сделали, запутали следы, и никто ничего не узнает. А все меня считают глупой двоечницей, а я умная, я очень умная, я всё придумала, и теперь никто ничего не докажет...»

Я замерла на месте. Сердце забилось быстрее. Это была она. Та, кто украла журналы. Или одна из них. Оказывается это девушка!

Я попыталась вычленить из потока мыслей что-то ещё, понять, кто это, но голос был смутным, не привязанным к конкретному человеку. Нужно было заглянуть внутрь.

Я осторожно приоткрыла дверь и заглянула в класс. На задних партах сидели две девушки. Одна высокая, яркая, с длинными светлыми волосами и вызывающе яркой помадой. На ней была юбка, которая была короче, чем позволяли школьные правила. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и лениво перелистывала учебник, делая вид, что читает. Но я знала, что в её голове крутятся совсем другие мысли.

Рядом с ней сидела другая девушка, пониже, с тёмными волосами, собранными в хвост. Она сидела очень прямо, вцепившись в парту побелевшими пальцами. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени. Она смотрела в учебник невидящим взглядом, и я чувствовала, как она напряжена до предела.

Я нырнула в мысли той, что была поменьше.

«...зачем я согласилась, зачем, зачем, зачем... Леська сказала, что будет весело, а теперь что? Если узнают, меня же не похвалят, меня же накажут, или вообще исключат из школы...а у меня и так оценки плохие, папа будет ругаться, он обещал репетиторов нанять, а если узнает про это, вообще из дома не выпустит...Леське всё равно, её за оценки не ругают, ей всё равно, а мне нет, мне страшно... я дура была, что пошла на такое....а если журналы найдут? Если кто-то видел? Если нас вычислят?»

Вторая мысль была полна паники, страха, растерянности. Девушка явно жалела о том, что ввязалась в эту авантюру, и боялась последствий.

Я отступила от двери и быстро пошла к стене, где висело расписание. Сердце колотилось где-то в горле. Нашла! Я нашла их!

На расписании я быстро нашла нужный кабинет и увидела класс. Девятый «Б». У них сейчас была алгебра. А девушки, которых я видела — это...

Я задумалась, вспоминая. Высокую светловолосую звали Олеся Дедушкина и темноволосую с хвостом Юля Коняева. Все в школе знали эту парочку. Они учились из рук вон плохо, постоянно прогуливали, срывали уроки, дерзили учителям. Олеся была заводилой, а её подружка Юля всегда ходила за ней, как тень. Их можно было часто видеть в компании таких же дурных ПТУшников, которые курили за на детских площадках и слушали какую-то громкую музыку, пугая этим гуляющих рядом малышей.

Олеся одевалась вызывающе , юбки ее были короче некуда, косметики на лице как у клоуна, волосы выкрашены в цвет, который в природе не встречается. Юля была поскромнее, но тоже старалась подражать подруге. Учителя давно махнули на них рукой. Ставили тройки из милости, лишь бы не связываться. А теперь, видимо, кто-то из них решил, что может решить свои проблемы с оценками радикальным способом.

Я вернулась в класс, стараясь идти тихо, чтобы не привлекать внимания. Игорь, увидев меня, вопросительно поднял бровь. Я села на своё место, взяла ручку и сделала вид, что записываю что-то в тетрадь. Потом, когда Анна Семёновна отвернулась к доске, я быстро нацарапала на клочке бумаги: «Нашла. 9 «Б». Олеся Дедушкина и Юля Коняева. Это они».

Я передала записку Игорю. Он прочитал, и я увидела, как его лицо изменилось, стало сосредоточенным, жёстким. Он кивнул и написал в ответ: «Точно?»

Я кивнула.Он написал: «Расскажешь после урока».

Я снова кивнула.

Остаток урока тянулся бесконечно. Я смотрела на часы каждую минуту, считая секунды до звонка. В голове крутились обрывки мыслей Олеси и Юли, их страхи и их наглое самодовольство. Я представляла, как они вчера вечером пробирались в учительскую, как забирали журналы, как прятали их. И зачем? Ради чего? Чтобы скрыть свои двойки? Чтобы навредить Светке? Или просто потому, что им было весело?

Наконец прозвенел звонок. Анна Семёновна что-то говорила про домашнее задание, но я уже не слушала. Мы с Игорем вышли в коридор и отошли к окну, где нас никто не мог услышать.

— Рассказывай, — сказал он.

Я рассказала всё. Как услышала мысли, как увидела их в классе, как поняла, кто это.

— Олеся думала, что они ловко всё сделали, говорила я, стараясь не повышать голос. — Она гордилась собой. А Юля боялась, что их найдут. Она жалела, что согласилась.

— И что будем делать? — спросил Игорь.

Я задумалась. Вспомнила историю с пропавшим кулоном, когда мы невольно помогли Виолетте. Тогда уговорили воровку подкинуть украшение в карман пальто Виолетты. Это было благородно, красиво, но сейчас...

— Не будем мы с ними благородничать, — сказала я твёрдо. — Они чуть не загубили репутацию Светки, которая ни в чём не виновата. Они украли журналы, из-за которых у всей школы проблемы. Их надо сдавать.

— Согласен, — кивнул Игорь. — Но как? Прямо сказать учителям, что мы знаем?

— Нужны доказательства, — вздохнула я. — Нам нужно найти журналы или хотя бы знать, куда игни их дели.

— Где они могли их спрятать, кк ты думаешь?

— Не знаю. Но они точно их куда-то дели. Может, где-то в школе? Может, дома? Может, на улице, в каком-нибудь тайном месте.

— Они могли с ними сделать все, что угодно, — покачала я головой. — Так нельзя. Нам нужно их поймать на месте. Или найти журналы и тогда уже сообщить учителям.

Мы замолчали, обдумывая варианты. В голову ничего не приходило.

— Давай подождём до конца уроков, — сказал Игорь наконец. — Последим за ними. Может, они сами нас приведут к журналам.

— А если нет?

— Тогда будем думать дальше. Главное — мы знаем, кто это. А остальное дело техники.

Я кивнула. План был не идеальным, но другого у нас не было.

— Ещё один момент, — сказала я. — Журналы! Если их не найдут, учителям придётся восстанавливать оценки по памяти. Это долго и сложно. Мы должны их найти.

— Найдём, — сказал Игорь. —Теперь уж обязательно найдём.

Мы вернулись в класс, где уже начинался следующий урок. Я села на своё место, достала учебник, но мысли были далеко. В голове крутился один и тот же вопрос: где они спрятали журналы? В школе? Дома? В подвале? В раздевалке?

Я перебирала варианты, но ни один не казался убедительным.

— Лена, к доске! — голос учительницы вырвал меня из размышлений.

Я встала, подошла к доске, чувствуя на себе взгляды одноклассников. Хорошо, что тему я знала, и ответила без запинки. Но как только села на место, снова ушла в свои мысли.

Остаток дня тянулся медленно. Я с нетерпением ждала конца уроков, чтобы начать следить за Олесей и Юлей. Но когда прозвенел последний звонок, я увидела, как они быстро собрали вещи и вышли из школы.

— Уходят, — сказала я Игорю.

— Не упустим, — ответил он.

Мы вышли на улицу и увидели, как Олеся и Юля быстро пошли в сторону парка. Мы двинулись за ними, держась на расстоянии. Они не оглядывались, о чём-то оживлённо разговаривая.

— Что они говорят? — спросил Игорь.

Я прислушалась.

— Олеся рассказывает, что вчера вечером видела Светку и Витю, которые возвращались от Светы домой, — перевела я. — Говорит, что они вышли из подъезда и ели мороженое. А теперь Олеська говорит, что хорошо, что подозревают эту ворону, она вряд ли теперь отвертится. Наверное из школы исключат, аттестат не дадут И всем будет весело.

— Какая же она дура, — покачал головой Игорь.

— И жестокая, — добавила я. — Юля ей говорит, что это нечестно, что Светка не виновата. А Олеся смеётся и говорит, что Светка вообще зазнайка, не здоровается, хоть они в одном доме живут. Парня завела . Вот теперь пусть знает, как выпендриваться.

— Куда они идут? — спросил Игорь.

Я посмотрела вперёд. Они направлялись к гаражам, которые стояли за школой. Старые, ржавые, с облупившейся краской. Там часто собирались местные хулиганы.

— Туда, — кивнула я.

Мы пошли за ними, стараясь не привлекать внимания. Олеся и Юля свернули в проход между гаражами и остановились у одного из них. Олеся достала ключ и открыла замок.

— Откуда у них ключ от гаража? — удивился Игорь.

— Не знаю. Может, чей-то из родителей.

Они зашли внутрь, и дверь закрылась. Я прислушалась к их мыслям.

«...надо спрятать их получше, чтобы никто не нашёл...» — думала Олеся. «...если их найдут, нам будет плохо... Сжечь их нужно было еще вчера, вот хотела же, только спички дома забыла, а теперь жечь опасно, заметить могут»

«...зачем мы это сделали, зачем, зачем...» — вторила ей Юля.

Я пересказала Игорю.

— Значит, журналы там, — сказал он. — В гараже.

— Похоже на то, — кивнула я. — Но нам нужно убедиться.

Мы ждали. Через несколько минут девушки вышли из гаража. Они были без сумок, значит, журналы остались внутри.

— Они вышли налегке, — сказала я.

— да!

— Значит они пока еще ничего не сделали.

Мы стояли в укрытии, пока Олеся и Юля не скрылись из виду. Потом подошли к гаражу. Дверь была, естественно, заперта.

— Что будем делать? — спросила я у Игоря.

Я посмотрела на него с надеждой.

— Сейчас нам все рано надо в контору, — сказал он. — Мы и так все узнали, осталось только сообщить учителям.

— А как объясним, где нашли?

— Скажем, что видели, как Олеся и Юля шли в гараж, и заподозрили неладное. Подошли и просто услышали их разговор.— А если спросят, почему мы за ними следили?

— Скажем, что заметили их странное поведение. Они же всё время на Светку косились, перешёптывались. Это правда.

Игорь подумал и кивнул.

— Хорошо. Давай так и сделаем.

Мы вышли из гаражей. На улице уже темнело, зажигались фонари. Я чувствовала странное спокойствие. Справедливость восторжествует. Света будет оправдана. А те, кто украл журналы, понесут наказание.

— Пойдём, — сказала я Игорю. — Я в конторе на печатной машинке отпечатаю все, что мы сегодня узнали , опять отпрошусь на первом уроке и подсуну под дверь директора, давай уж лучше опять останемся неизвестными.

— Нет, письмо подкину я! — сказал Игорь, — я смогу это это быстро сделать и убраться места так. что никто ничего и не заподозрит.

Мы пошли к метро, держась за руки. Впереди был ещё один день, день, когда всё закончится хорошо для школы и для Светы.

Глава 63. Справедливость

Вечером того дня, когда мы узнали, что журналы в гараже, я долго не могла уснуть. Лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове события последних двух дней. Света, которая плакала на подоконнике, её испуганные глаза, дрожащий голос. Учителя, которые сгоряча обвинили самую беззащитную. Олесино самодовольство и Юлин страх. Всё это смешивалось в один тяжёлый комок, который не давал дышать.

Я встала с кровати, подошла к окну. На улице было тихо, только редкие машины проезжали по ночной улице да фонари мерцали жёлтым светом. Майская ночь была тёплой, пахло сиренью и молодой листвой. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то еще играла музыка, наверное кто-то отмечал праздник. Обычная жизнь обычных людей. А я сидела и думала о том, что мы должны сделать все возможное, чтобы справедливость восторжествовала.

Мы с Игорем уже всё обсудили накануне. Нести журналы лично и рассказывать, как мы их нашли, это значит раскрывать свои способности или, как минимум, привлекать к себе ненужное внимание. Рассказывать про слежку, это опять значит впутывать себя в историю, которая может выйти боком. А если мы просто расскажем про журналы и скажем, что пошли за девчонками случайно? Тоже не вариант , сразу возникнет вопрос, почему мы вообще туда за ними пошли, что мы там делать собирались, и вообще , может мы тоже были с ними заодно, а теперь испугались.

Нужно было другое решение. Тихое, незаметное, но эффективное.

Еще вчера мы решили, что напишем письмо директору. Без подписи. Там будет всё: кто украл, где спрятали, какие журналы. Анонимное письмо, это не доказательство, конечно, но учителя могут проверить информацию. И если они найдут пропажу в указанном гараже, то всё встанет на свои места.

После всех занятий в конторе, я села за стол, взяла ручку и начала писать черновик. Строчки ложились на бумагу ровно, я старалась, чтобы текст был чётким, деловым, без лишних эмоций. Только факты.

«Уважаемые учителя и директор школы, сообщаем вам, что пропавшие журналы 10-х и 9-х классов были похищены ученицами 9 «Б» класса Олесей Дедушкиной и Юлией Коняевой. Журналы находятся в гараже номер 7 гаражного кооператива «Луч», расположенного рядом со школой. Возможно, что гараж принадлежит семье Дедушкиных, так как у нее имеется туда доступ. Просим принять во внимание данное сообщения и принять соответствующие меры. Доброжелатели».

Я перечитала несколько раз, исправила пару слов, добавила запятую. Вроде всё правильно. Но потом я посмотрела на почерк. Мой. Если кто-то захочет сравнить, легко догадаться, кто писал. Даже если я постараюсь изменить почерк, учителя — народ внимательный. Могут заметить.

Осталось только сесть за печатную машинку, за ту самую, бежевую «Оптиму», на которой я тренировалась в последнее время. Тогда никакой почерк не выдаст. Идеально.

Пальцы привычно легли на клавиши. «Оптима» мягко шелестела, буквы ложились ровными рядами на белый лист. Я печатала медленно, старательно, чтобы не было ошибок. Каждое слово, каждая запятая, всё должно быть идеально.

«учителя и директор школы...» — стучали клавиши. — «...сообщаем вам, что пропавшие журналы...»

Игорь сидел рядом, молча наблюдал. Я чувствовала его поддержку, и это придавало сил.

Когда я закончила, мы вместе перечитали письмо. Текст был чётким, официальным, без единой помарки.

— Класс, — сказал Игорь. — Теперь осталось только передать.

— Завтра утром все и сделаем, — кивнула я. — Придём пораньше и подложим под дверь директора.

— А если кто-то увидит?

— Надо постараться, что бы никто не увидел. Мы будем осторожны.

Я сложила письмо и спрятала в конверт, который взяла у Наташи. Наташа, конечно, спросила, зачем мне конверт, но я сказала, что хочу отправить письмо подруге. Она поверила.

***

Утро началось рано. Я встала и привычно обрадовалась солнечному утру, оделась, проверила, что письмо на месте. Конверт лежал в моей сумке, в отдельном кармашке, чтобы не помялся. Я вышла из дома, и Игорь уже ждал у подъезда.

— Всё готово? — спросил он.

— Всё, — кивнула я.

Мы пошли в школу. На улице только начинало припекать, воздух был свежим и прозрачным на свежей молодой траве блестели капельки росы. Город просыпался, то тут то там хлопали двери подъездов, выходили первые прохожие, где-то вдалеке слышался шум троллейбуса. Майское утро было особенно красивым, солнце только поднималось, окрашивая окна магазинов в нежные розовые и золотистые тона.

По дороге в школу мы молчали. Я думала о Свете. Она звонила мне вчера вечером. Я услышала её голос в трубке, тоненький, срывающийся от рыданий, и у меня сердце разрывалось на части.

— Лена, — всхлипывала она, — мою маму вызвали в школу. Позвонили прямо ей на работу, представляешь, какой позор! Учителя сказали, что я под подозрением. Мама говорила с ними, а потом дома устроила скандал.

— Света, ты же не виновата, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всё выяснится.

— А если не выяснится? — плакала она. — Мама сказала, что учителя зря ничего не говорят. Если они меня заподозрили, значит, я дала для этого повод. А я не давала! Я ничего не делала! Мы просто ходили за резинкой и ели мороженое!

— Я верю тебе, — твёрдо сказала я. — И не только я. Игорь верит, Витя верит. Все наши верят.

— А мама? — всхлипнула она. — А учителя?

Я не знала, что ответить. В словах Светиной мамы была своя логика, пусть и жестокая. В то время учителя действительно пользовались огромным авторитетом, и многие родители верили, что в школе не стали бы обвинять просто так. Но они обвинили. И теперь Света страдала.

— Света, — сказала я, — потерпи немного. Всё скоро разрешится. Обещаю.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Я надеюсь на это, — ответила я. — Просто справедливость рано или поздно должна восторжествовать, Света.

Она ещё немного поплакала, потом мы попрощались.

Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Елена Викторовна во мне возмущалась. Туннельное мышление школьных учителей, которые видят виновного в том, кто слабее и тише. Вместо того чтобы нормально расследовать, они выбрали самую лёгкую мишень. И теперь Света страдает, а настоящие виновницы торжествуют. Но это не надолго!

Я сжала руку Игоря. Нет, так не пойдёт. Сегодня всё изменится.

Мы всегда приходили в школу рано, так уж повелось. Я любила это время, когда коридоры ещё относительно пусты, когда можно спокойно пройти к своему классу, не расталкивая толпу, и выбрать наиболее удобное место.Но сегодня эта привычка пригодилась как никогда.

Учеников в школе было ещё совсем мало ,только самые ответственные, которые приходили заранее, чтобы подготовиться к урокам, или дежурные, которые проверяли чистоту в классах. Учителя тоже только начинали подтягиваться , в учительской дверь была приоткрыта и из за нее слышались голоса.

Мы поднялись на второй этаж, где находился кабинет директора. Коридор был пуст. Надежды Ивановны пока не было, её дверь была закрыта. Зато из открытой двери кабинета истории доносились детские голоса. Кто-то из учеников, наверное седьмого класса, обсуждал пропавшие журналы, кто-то жаловался на свою успеваемость, кто-то выражал сожаление, что журналы украли не у них. Нас они не видели.

Мы подошли к двери директорского кабинета. Игорь сделал вид, что наклонился завязать шнурок на кедах , движение было таким естественным, что никто бы не заподозрил ничего неладного. Одним ловким, быстрым движением он достал из кармана сложенный вдвое конверт и просунул его под дверь. Конверт исчез в щели между дверью и полом так тихо, что даже я едва расслышала шорох.

Игорь поднялся, сделал вид, что затянул шнурок, и мы спокойно пошли дальше по коридору.

— Готово, — тихо сказал он.

— Заметил кто-нибудь?

— Нет. В коридоре никого, в учительской не видно.

Мы поднялись на третий этаж и пошли в свой класс. В коридорах уже появилось больше учеников, кто-то бежал на урок, кто-то стоял у окна с книжкой, кто-то обсуждал вчерашние новости. Всё как обычно.

Но сегодняшний день не был обычным. Сегодня всё должно было решиться.

***

Уроки тянулись медленно. Первым была химия, потом геометрия. Я сидела за партой, смотрела на доску, записывала формулы, но мысли были далеко. Я представляла, как Надежда Ивановна заходит в свой кабинет, замечает конверт на полу, открывает его, читает. Что она думает? Поверит ли? Пошлёт ли кого-то проверять гараж?

Игорь сидел рядом и время от времени поглядывал на меня. Я знала, что он тоже думает об этом.

На переменах я вслушивалась в разговоры, в обрывки чужих мыслей, стараясь понять, что происходит. Но пока было тихо. Учителя вели себя как обычно,проверяли домашние задания, обсуждали уроки, пили чай в учительской. Никто не говорил о письме. Значит, Надежда Ивановна его ещё не нашла. Или нашла, но молчит.

На следующей перемене я увидела Свету. Она стояла у окна, бледная, с красными глазами. Витя был рядом, что-то тихо говорил ей, держал за руку. Она кивала, но было видно, что она на грани.

— Как она? — спросил Игорь.

— Плохо, — ответила я. — Но сегодня всё решится.

— Ты уверена?

— Должно.

Мы прошли мимо них, я кивнула Свете, она слабо улыбнулась в ответ. Эта улыбка разрывала мне сердце.

В середине третьего урока, на физике, случилось то, чего мы ждали.

Сначала я услышала шум в коридоре, топот ног, приглушённые голоса, какой-то гул. Потом дверь в наш класс приоткрылась, и в проёме показалась голова завуча. Она что-то прошептала нашей учительнице, и та побледнела.

— Ребята, — сказала она, — посидите тихо, доделайте это упражнение самостоятельно. Я сейчас вернусь.

Она вышла, и класс сразу загудел. Все зашептались, задвигались, пытаясь понять, что случилось. Я смотрела в окно и видела, как из школы вышли директор, Дедушкина и Коняева и наша учительница по физике, которая и была классным руководителем в 9 "Б". Все они направились к гаражам.

— Получилось, — прошептал Игорь.

— Кажется, да, — ответила я.

К конце урока наша учительница вернулась. Лицо у неё было растерянное, но она старалась держаться спокойно.

— Дети, посидите, пожалуйста, спокойно, — сказала она. — Мне нужно прийти в себя.

Класс снова загудел. Все хотели знать, что происходит. Неизвестность давила на всех еще два урока.

А на пятом уроке ожило школьное радио.

Сначала раздались скрипы и шипение, это включался динамик, который висел у нас в классе на стене. Такое бывало очень редко, и обычно только по праздникам, когда объявляли торжественную линейку или поздравляли учителей. Поэтому, когда из динамика послышался голос старшей пионервожатой Веры, все замерли.

Пожилая учительница биологии, которая как раз вела у нас урок, села на стул и схватилась за сердце. Её лицо побледнело, и я на секунду испугалась, что сейчас придётся вызывать «скорую». Но она быстро взяла себя в руки.

— Внимание, — сказала Вера, и её голос разнёсся по всем кабинетам школы. — Говорит школьное радио. Уважаемые учителя и ученики! Несколько дней назад у нас случилось чрезвычайное происшествие, пропали журналы двух десятых и трёх девятых классов. Сегодня утром в результате тщательного расследования, проведённого педагогическим коллективом при участии неравнодушных учеников, виновные были установлены.

В классе стало так тихо, что было слышно, как бьется в оконное стекло муха. Я затаила дыхание.

— Установлено, — продолжала Вера, — что журналы были похищены двумя ученицами девятого «Б» класса: Дедушкиной Олесей и Коняевой Юлией. Журналы находились в гараже номер семь гаражного кооператива «Луч», расположенного рядом со школой. Гараж принадлежит семье Дедушкиной.

Я посмотрела на Игоря. Он сидел не двигаясь, с каменным лицом, но я видела, как напряжены его плечи.

— В ходе выяснения обстоятельств, — голос Веры стал жёстче, — Коняева Юлия созналась в содеянном и активно способствовала поискам журналов. Учитывая её чистосердечное признание и содействие директору в поисках, Юлия Коняева получит дисциплинарное взыскание с занесением в личную карточку ученика.

Я перевела дыхание. Юлю наказали, но не слишком строго. Может, это и справедливо, она была всего-лишь ведомой, она боялась, она жалела.

— Что касается Олеси Дедушкиной, — голос Веры стал ещё жёстче, — то она не только организовала кражу, но и пыталась переложить вину на других учеников. Учитывая её систематическую неуспеваемость, неоднократные нарушения дисциплины и отсутствие раскаяния, срочный педагогический совет принял решение об исключении Дедушкиной Олеси из нашей школы.

В классе повисла мёртвая тишина. Исключение из школы, в то время это был приговор. Олесе придётся искать другое учебное заведение, а это в конце года, перед 10 классом, почти невозможно. По сути, её школьная жизнь закончилась. Теперь ее примут только в ПТУ или в вечернюю школу.

— Журналы возвращены учителям, — закончила Вера. — Всем спасибо за внимание. Администрация школы приносит извинения за доставленные неудобства.

Динамик щёлкнул и замолк.

Секунду в классе было тихо. А потом...

— Ура! — закричал Витя с первой парты.

— Нашли! — подхватил другой.

— А Светка-то ни при чём!

Класс взорвался радостным гулом. Все повскакивали с мест, заговорили, засмеялись. Учительница биологии, которая всё ещё сидела на стуле, выдохнула и прижала вторую руку к груди.

— Слава богу, — только и повторяла она. — Слава богу.

Я подняла голову и посмотрела вперед, туда, где Света сидела за своей партой. Теперь она повернулась и смотрела на меня широко открытыми глазами, полными слёз. Только теперь это были не слёзы страха и отчаяния, а слёзы облегчения и радости. Рядом с ней сидел Витя, держал её за руку и улыбался, а она всё смотрела и смотрела на меня, как будто не веря, что всё закончилось.

Я улыбнулась ей и кивнула. Она поняла.

На перемене к ней подбежали все. Серёга хлопал Витю по плечу, Мишка улыбался во весь рот, Оля обнимала Свету, которая наконец-то плакала, но теперь уже от счастья.

— А мы-то переживали! — говорил Серёга. — Думали, Светку совсем затуркают эти учителя. А тут вон как обернулось!

— Сама созналась, говоришь? — спросил Мишка. — Коняева эта?

— Ну ты же слышал сам, что, да, — ответил Игорь. — Испугалась, видно.

— А Дедушкину — исключили, — покачал головой Серёга. — Поделом. Нечего было воровать.

— И Светку замучили училки совсем, — добавила Оля. — Она же хорошая девочка, зачем её было трогать?

Света подошла ко мне и Игорю. Её глаза были красными, но она улыбалась.

— Спасибо, — сказала она тихо, глядя на нас обоих. — Я знаю, что это вы. Не знаю как, но знаю.

— Мы ничего не делали, ты же сама слушала, что это учителя провели расследование, — сказал Игорь, но я видела, как он смутился.

— Делали, делали, — покачала головой Света. — Я чувствую. Спасибо.

Она обняла меня, потом Игоря, и убежала к Вите.

Мы остались стоять у окна. За стеклом светило майское солнце, в небе плыли белые облака, и мир казался таким спокойным и правильным.

— Получилось, — сказал Игорь.

— Получилось, — кивнула я.

Мы смотрели на наших друзей, которые смеялись, радовались, обсуждали новости. Света больше не плакала, она радостно поворачивалась то к одному однокласснику, то к другому и что то им говорила. Витя стоял рядом со Светой и улыбался. Серёга не к месту рассказывал анекдоты, но его мало кто слушал. Оля опять красила губы, поглядывая на Мишку.

Всё было хорошо.

— Справедливость восторжествовала, — сказала я.

— Как в кино, — усмехнулся Игорь.

— Лучше, — ответила я. — В кино это просто история. А здесь, это наша жизнь.

Глава 64. Первый экзамен

Первого июня тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года Москва проснулась в легкой дымке, которая к середине утра обещала разойтись, подарив городу настоящий летний день. Я вскочила засветло, хотя будильник еще не звонил, и поняла, что уснуть уже не смогу. Сегодня был первый экзамен. Русский язык. Сочинение.

Я подошла к окну, раздвинула шторы. На улице было тихо, только редкие машины проезжали по мокрому после ночного дождя асфальту, да дворник сгребал в кучи мусор, которая почему-то не убрали днем. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Обычное утро обычного дня. Но для меня и для миллионов таких же десятиклассников по всей стране это утро было особенным.

Первого июня , это день начала экзаменов. Десятиклассники всего Советского Союза в этот день отправлялись сдавать первый и самый важный экзамен. Кто-то волновался, кто-то был уверен в себе, кто-то надеялся на шпаргалки, кто-то на свое везение. Но никто не оставался равнодушным.

Я оделась быстро, но тщательно. Накануне вечером я достала из шкафа белую блузку, которую мама купила мне еще в начале года «на выпускной», и теперь я впервые ее надела. Блузка была с кружевным воротничком и длинными рукавами, которые я застегнула на маленькие перламутровые пуговки. Синяя форменная юбка, которую я носила весь год, сегодня выглядела новой и не топорщилась, она была аккуратно отглажена и висела на спинке стула. Я надела ее, поправила складки, одернула. В зеркале отражалась серьезная девушка с гладко зачесанными волосами, собранными в строгий хвост. Ничего лишнего, никакой косметики. Только белая блузка, синяя юбка и черные туфли на низком каблуке, обычная школьная форма, которую носили все, но сегодня она казалась мне почти парадной.

— Лена, завтракать! — крикнула мама с кухни.

— Иду! — откликнулась я.

Завтрак не лез в горло. Я выпила чай с бутербродом, но есть почти не могла. Мама смотрела на меня с тревогой, но ничего не говорила , она все понимала.

— Все будет хорошо, не переживай! — сказала она на прощание, когда я уже стояла в дверях. — Ты у меня умница.

Я поцеловала ее в щеку, чмокнула бабушку, которая сидела в кресле с книгой, и выскочила на улицу.

Игорь ждал на привычном месте, прислонившись к дереву. Сегодня он тоже был в форме — темные брюки, белая рубашка, аккуратно заправленная, и даже галстук, который он обычно терпеть не мог. Я заметила, что он побрился — хотя щетина у него росла не быстро, но сегодня его лицо было гладким, и это все вместе делало его старше, серьезнее.

— Привет, — сказал он, и в его глазах мелькнула улыбка. — Боишься?

— Немного, — призналась я. — А ты?

— Тоже, — ответил он. — Но надеюсь, что мы все повторяли и готовились не зря.

— Сегодня нас в контору не вызывали? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Нет. Пётр Фёдорович вчера звонил, сказал, чтобы мы спокойно сдавали экзамен. Пока нет никакой спешки. Сказал, что пусть дял нас это будет важнее.

Я почувствовала, как напряжение чуть отпустило. Игорь рядом усмехнулся одними уголками губ, но я заметила.

— Ты чего? — спросила я.

— Да так, — ответил он. — Представил, как полковник говорит «это для вас важнее». Для него-то наши экзамены, наверное, не самое главное. Но спасибо, что отпустили.

— А ты хотел сегодня на тренировку? — удивилась я.

— Нет, — покачал он головой. — Просто... странно как-то. Все эти месяцы мы только и делали, что бегали по его заданиям, а тут обычный школьный экзамен. Как у всех. И никакой спешки.

Я поняла, что он имел в виду. Мы привыкли, что наша жизнь всегда была на пределе, что каждую минуту нужно было быть готовыми к чему-то новому, к очередному вызову. А сегодня ,только экзамен. Только школа. Только мы и наши знания.

— Хорошо, что отменили, — сказала я. — Может, хоть сегодня побудем обычными школьниками.

— Обычными школьниками, — повторил он, и в его голосе прозвучала легкая грусть. — Пошли скорее.

Мы уже привычно взялись за руки и пошли в школу.

У входа уже толпились ученики. Девушки в белых блузках и синих юбках, парни в белых рубашках и темных брюках. Все взволнованные, все перешептываются, кто-то лихорадочно перелистывает тетрадь, кто-то просто стоит и смотрит в одну точку, переживая про себя.

— Слышали? — подскочил к нам Серёга. — Во Владивостоке уже написали! Там на несколько часов раньше!

— Ну и что? — спросил Игорь. — Темы же не скажут.

— А если бы у кого-то знакомые были? — вмешалась Оля. — Можно было бы позвонить, узнать, какие темы достались. Я вчера весь вечер думала, может, у мамы есть кто-то во Владивостоке? Нет, никого.

— У моей тётки там дальняя родня, — сказал Мишка, — но мы не общаемся. Да и кто ж нам скажет? Там же тоже школьники, им не до звонков.

— А если бы и сказали, всё равно неизвестно, какие темы нам дадут, — заметил Витька. — Темы же по часовым поясам или регионам разные, наверное.

— Ну хоть примерно знать, в каком направлении думать, — вздохнула Оля.

Света стояла рядом с Витей, бледная, но спокойная. Она пережила уже столько за последние дни, что экзамен казался ей, наверное, не самым страшным испытанием.

— Как ты? — спросила я у нее.

— Нормально, — ответила она. — Больше всего боюсь, что тема попадется сложная. Я по русскому и литературе не очень.

— Не переживай, — сказала я. — Главное ,не волноваться. Пиши о том, что знаешь. Структура есть, вступление, основная часть, заключение. Ты же учила.

— Учила, — кивнула она, но было видно, что она всё равно боится.

Мы вошли в школу. В коридорах было непривычно тихо ,никто не бегал, не кричал, не смеялся. Все ходили на цыпочках, говорили шёпотом, как будто в больнице. Даже младшие классы, которые сегодня не сдавали, а пришли на свой первый день трудовой практики, вели себя тихо, словно чувствовали напряжение старших.

Наша класс десятый «А» должен был писать экзамен в кабинете русского языка и литературы на втором этаже. Мы поднялись по лестнице, и я сказала Игорю, что зайду в туалет перед экзаменом. Он кивнул и пошел к классу.

Я свернула в коридор, где был туалет, но по пути задержалась у кабинета завуча. Дверь была закрыта, и хоть из кабинета не раздавалось ни звука, но я все равно услышала голоса, как будто собеседники стоят рядом со мной. Две учительницы русского языка и литературы обсуждали темы сочинения.

— В прошлом году «Образ Евгения Онегина» давали, — говорила одна, пожилая, с характерным скрипучим голосом. — В этом, наверное, что-то другое.

— Ну вот смотри, какие тут три темы, — отвечала вторая, моложе. — Первая — «Тема любви в романе "Отцы и дети"». Вторая — «Образ Петербурга в романе "Преступление и наказание"». И третья — «Герой нашего времени» как психологический роман.

— А по лирике что? — спросила первая.

— По лирике отдельно, но в этом году, говорят, только по прозе. Итоговое сочинение же.

Я тихо прошла мило двери, стараясь запомнить все эти три темы.

Я знала все эти три произведения. Читала, разбирала на уроках, писала сочинения. «Отцы и дети», это о любви Базарова и Одинцовой, о том, как это чувство разрушило его теорию, как оно оказалось сильнее всех его убеждений. «Преступление и наказание» погружал читателя Петербург, душный, желтый, давящий, который стал не просто фоном, а главным героем, город, который толкает Раскольникова на преступление. «Герой нашего времени» — Печорин, его раздвоенность, его поиски смысла, его трагическое одиночество.

Я вздохнула с облегчением. Тяжелого ничего не было. Главное не перепутать цитаты, не наврать с именами, выдержать структуру. Я знала, что смогу.

Я быстро забежала в туалет, привела себя в порядок и пошла к классу. Игорь ждал у двери.

— Ну что? — спросил он. — Ты долго.

— Я узнала темы, — прошептала я, наклонившись к его уху.

— Как? — удивился он.

— Учительницы обсуждали в кабинете завуча. Я все считала, я не нарочно, просто повезло.

— И какие?

— Три темы, — быстро перечислила я. — «Тема любви в "Отцах и детях"». «Образ Петербурга в "Преступлении и наказании"». И «"Герой нашего времени" как психологический роман».

Игорь задумался на секунду.

— «Отцы и дети» я помню, — сказал он. — Там Базаров и Одинцова. Но лучше я напишу про Печорина. Его я больше понял, и конспекты у меня хорошие.

— Пиши, что знаешь, — посоветовала я. — Главное , не нужно не нервничать, хотя меня и саму потряхивает.

— А ты что будешь писать?

— Наверное, про Петербург. Я Достоевского люблю, и «Преступление и наказание» разбирали подробно.

— Договорились.

Мы зашли в класс. Там уже сидели наши одноклассники, все в форме, сосредоточенные, серьезные. нас рассадили за парты по одному, чтобы никто не мог списать. На каждой лежал двойной лист бумаги с синим штампом школы. Такие же листы лежали в конверте у учительницы для тех, кому не хватит.

Анна Семёновна, наша молодая учительница литературы, выглядела сегодня особенно торжественно. На ней был строгий костюм, волосы собраны в пучок, на груди , значок «Учитель года», которым она очень гордилась. Она стояла у стола, держа в руках конверт с темами.

— Здравствуйте, ребята, — сказала она, когда все уселись. — Сегодня у вас первый экзамен. Сочинение по литературе. На выполнение работы отводится четыре часа. Пользоваться можно только черновиками, которые я вам раздам. Шпаргалки, тетради, книги оставьте в сумках. Если замечу, что кто-то списывает, то я буду вынуждена удалить его с экзамена. Надеюсь, до этого не дойдет.

Она помолчала, обвела класс взглядом.

— Желаю вам удачи. Верю, что вы справитесь.

Она раздала черновики, потом достала листок из конверта и медленно, торжественно написала на доске три темы.

Я смотрела, как мелом выводятся знакомые слова: «Тема любви в романе И.С. Тургенева "Отцы и дети"», «Образ Петербурга в романе Ф.М. Достоевского "Преступление и наказание"», «Роман М.Ю. Лермонтова "Герой нашего времени" как психологический роман».

Класс зашелестел. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то, наоборот, застонал.

— Тихо! — сказала Анна Семёновна. — Выбирайте тему, начинайте писать. Время пошло.

Я взяла ручку, перечитала темы еще раз. Первая про любовь в «Отцах и детях». Хорошая тема, но я чувствовала, что сегодня хочу писать о другом. Вторая, Петербург Достоевского. Я любила этот роман, любила этот мрачный, душный, почти фантасмагорический город, который давит на героев, толкает их на преступление. Третья — Печорин. Тоже интересно, но слишком много нужно было помнить деталей, цитат.

Я еще в коридоре выбрала вторую. Петербург. Раскольников, его выбор.

Я закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Вспомнила, как мы разбирали роман на уроках, как говорили о символике, о цветах, о звуках. Желтый цвет , это цвет болезни, цвет сумасшествия. Душные улицы, вонючие каналы, тесные комнаты-шкафы. Город, который не отпускает, который становится частью души героя.

Я начала писать. Медленно, тщательно выводя каждую букву. Вступление: Петербург в романе Достоевского не просто фон, а полноправный герой. Основная часть: образ города, его влияние на Раскольникова, символика цвета и звука, сцены на улицах, в распивочных, на мостах. Заключение: Петербург как соучастник преступления, как наказание, как путь к искуплению.

Строчки ложились ровно, мысли текли свободно. Я почти не заглядывала в черновик , потому что план сложился в голове сразу, как только я прочитала тему. Цитаты всплывали из памяти сами собой , и про «гадкие и грустные ощущения» Раскольникова, и про желтые обои в его каморке, и про пыльные улицы, по которым он бродит, как призрак.

Время летело незаметно. Я писала и писала, пока не почувствовала, что рука начинает болеть. Тогда я отложила ручку, перечитала написанное, поправила пару слов и начала переписывать на чистовик.

Через три часа я закончила. Перечитала еще раз, убедилась, что нет ошибок, и сдала работу Анне Семёновне. Она улыбнулась мне и кивнула.

— Иди, Лена, отдыхай.

Я вышла из класса. В коридоре было лишь несколько человек, остальные все еще писали. Я спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. Солнце уже поднялось высоко, было тепло, пахло сиренью и свежестью. Я села на теплую бетонную ступеньку и закрыла глаза.

Примерно через час начали выходить и остальные ребята из моего класса. Сначала Оля , она сияла и рассказывала, что писала про Печорина и что, кажется, получилось хорошо. Потом Серёга, который хмурился и говорил, что запутался в цитатах, но вроде что-то написал. Потом Света и Витя вышли вместе , Света была бледная, но довольная, сказала, что писала про любовь в «Отцах и детях» и что у нее всё получилось.

Игорь вышел одним из последних. Он был спокоен, но я видела, как устали его глаза.

— Ну как? — спросила я.

— Нормально, — ответил он. — Писал про Печорина. Помогло, что ты сказала тему заранее. Я успел повторить основные тезисы.

— А цитаты?

— Цитаты на месте, — усмехнулся он. — Не волнуйся.

Мы пошли в сквер, где уже собралась наша компания. Все обсуждали экзамен, переживали, спорили. Кто-то жаловался, что не успел дописать или наоборот написал много лишнего, кто-то, что перепутал имена героев. Но в целом настроение было приподнятое. Первый экзамен позади.

— Главное, это четверку получить, — говорил Серёга. — Другим же хоть бы тройку, и ладно.

— А ты о чем писал? — спросил Мишка.

— О любви, — отмахнулся Серёга. — Там про Базарова и эту... как ее... Анну Сергеевну. Не помню, как назвал ее в сочинении, но надеюсь, учительница поймет.

Все засмеялись. Смех был нервным, но искренним. Мы сидели на скамейках, ели мороженое, которое купили в ларьке, и просто радовались, что всё закончилось.

— А вы заметили, — сказала Оля, — что темы были совсем не сложные? Я боялась, что дадут что-то про революцию или про современную литературу, а тут, просто классика, всё, что мы учили.

— Мне повезло, — сказала Света. — Я готовилась к «Отцам и детям», и тема попалась.

— А я вообще не готовился, — признался Серёга. — Но как-то выкрутился.

— Надеюсь, что выкрутился, — усмехнулся Витька. — А то завалить первый экзамен , совсем не лучший старт.

Мы ещё посидели, поболтали, разошлись.

Домой я шла медленно, наслаждаясь свободой. Первый экзамен сдан. Впереди еще математика, биология, история , но это будет потом. А сегодня можно было выдохнуть.

Дома бабушка встретила меня вопросом:

— Ну как?

— Нормально, — ответила я. — Тема была про Петербург в «Преступлении и наказании». Я написала.

— Молодец, — сказала бабушка и поцеловала меня в лоб.

Я переоделась, легла на кровать и закрыла глаза. Усталость навалилась сразу, но это была приятная усталость, усталость хорошо сделанного дела.

Вечером позвонил Игорь.

— Отдыхаешь? — спросил он.

— Ага, — ответила я. — А ты?

— Тоже. Слушай, полковник звонил.

Я напряглась.

— Что-то случилось?

— Нет, — быстро сказал он. — не беспокойся, он просто сказал, чтобы мы завтра с самого утра приехали в контору. Как обычно. Всё спокойно, просто работа.

Я облегченно выдохнула.

— Хорошо. Значит, завтра снова в бой.

— Выходит, что так, — усмехнулся он. — Но сегодня можешь отдыхать. Заслужила.

— И ты, — ответила я.

— До завтра, Лена.

— Пока, Игорь.

Я положила трубку и улыбнулась. Сегодня мы были обычными школьниками, которые сдали первый экзамен. Плохо или хорошо, это мы узнаем позже. В любом случае первый этап уже пройден. А завтра я и Игорь снова станем собой. Но это будет завтра. А сегодня заслуженный отдых.

Я прошла в свою комнату взяла с полки книгу, легла на кровать и стала читать. Сегодня все было хорошо, а завтра... это уже будет завтра.

Глава 65. Магдала

Утром после экзамена я проснулась с непривычным чувством лёгкости. Вчерашнее напряжение отпустило, и теперь казалось, что всё самое страшное позади. Я лежала в кровати, слушала, как за окном чирикают воробьи, как на кухне гремит посудой мама, собираясь на работу, как бабушка тихонько что-то бормочет в своей комнате. Обычное утро обычного дня. Но, открыв глаза и вспомнив вчерашний звонок Игоря, я поняла, что настоящая жизнь не ждёт. Сегодня мы снова едем в контору.

Я быстро оделась в обычные джинсы и свитер, надела удобные кроссовки, собрала волосы в хвост. В зеркале отражалась обычная девчонка, ничем не примечательная, такая, каких тысячи. Именно такой я и должна была быть сегодня. Игорь ждал у подъезда, как всегда, спокойный и собранный. На нём были тёмные джинсы и серая футболка, поверх лёгкая куртка.

— Привет, — сказала я, подходя.

— Привет, — ответил он, и в его глазах мелькнула улыбка. — Готова?

— Готова, — вздохнула я. — Насколько это вообще возможно.

Мы молча дошли до метро, спустились в вагон. Утренняя Москва только просыпалась в вагонах было ещё не слишком людно, ехали в основном те, кто начинал работу рано или кто далеко работал. Я смотрела на проплывающие за окном станции и думала о том, какое задание нас ждёт на этот раз. После истории с журналами, которая была нашей личной инициативой, возвращение к официальной работе казалось одновременно и привычным, и немного чужим. Как будто мы на время выпали из одной реальности, а теперь снова в неё возвращались.

В конторе мы встретили Наташу. Она уже собиралась куда-то уходить, но, увидев нас, приветливо махнула рукой и подошла ближе. Я заметила, что лицо молодой женщины было каким-то напряжённым, хотя она старалась улыбаться нам.

— Вы к полковнику? — спросила она тихо. — Он ждёт. Поднимайтесь сразу.

— Что-то случилось? — спросил Игорь, заметив её напряжённое лицо.

— Ничего особенного, — ответила она, но в её голосе мне почудилась какая-то тревога, и глаза у неё были беспокойные. — Сейчас все сами узнаете. Идите, он всё сам расскажет.

Мы поднялись на второй этаж и постучали в знакомую дверь.

— Войдите, — раздался из-за двери голос Петра Фёдоровича.

Мы вошли. Кабинет выглядел как обычно. Но сам полковник выглядел иначе. Он сидел не в кресле, а стоял у окна, повернувшись к нам спиной. В его позе чувствовалось что-то напряжённое, даже тревожное. Руки он держал за спиной, и я заметила, как он сжимает пальцы.

— Садитесь, — сказал он, не оборачиваясь.

Мы сели на стулья напротив стола, как делали уже много раз. Пётр Фёдорович постоял ещё несколько секунд, потом повернулся и медленно прошёл к своему креслу. Лицо у него было усталым, под глазами залегли тени, морщины стали глубже. Он выглядел так, будто не спал всю ночь или как будто заболел.

— Ребята, — начал он, опускаясь в кресло, — у меня для вас необычное задание. Может быть, даже сложнее, чем то, что было раньше. Но важное. И очень деликатное.

Он открыл папку, которая лежала перед ним на столе, и достал оттуда несколько фотографий. На них была женщина, молодая, лет тридцати, с тёмными волосами. Рядом с ней часто мелькал мальчик лет двенадцати, худой, большеглазый, глядя на них сразу можно было понять, что это мать и сын. На обоих была простая, неброская одежда. Они не позировали, и было понятно, что их сфотографировали на улице в тайне от них.

— Это Магдала, — сказал полковник, показывая на женщину. — И её сын Васико. Они приехали в Москву из Грузии несколько месяцев назад, накануне Нового года. Бежали, можно сказать.

Он сделал паузу, давая нам осознать услышанное, и я поняла, что сейчас будет что-то важное.

— Вы, наверное, слышали, что в Грузии сейчас неспокойно? — спросил он, глядя на нас поверх очков.

Я кивнула. В новостях по телевизору и в газетах уже несколько месяцев говорили о волнениях в Тбилиси, о требованиях независимости, о столкновениях с милицией. Это были тревожные времена. Перестройка, гласность, открытость, всё это, как тогда казалось, должно было привести к лучшей жизни. Горбачёв говорил о реформах, об ускорении, о новом мышлении. Но вместо этого в стране нарастало напряжение, которое никто не мог контролировать.

В Грузии всё началось ещё в прошлом году, кажется, с осени. Национальные движения набирали силу, звучали призывы к выходу из состава Союза. Люди выходили на митинги, требовали восстановления независимости, которую республика потеряла в 1921 году. В Тбилиси проходили многотысячные демонстрации, и власти не знали, как на них реагировать. Одни говорили, что надо жёстко подавлять, другие , что нужно договариваться, искать компромиссы. А между тем напряжение росло, и многие, особенно те, у кого были русские или осетинские корни или кто просто боялся новой волны насилия, старались уехать, пока не поздно.

Я вспоминала газетные статьи, которые папа приносил домой, обрывки передач по телевизору, разговоры взрослых на кухне. Все чувствовали, что что-то меняется, что старый мир трещит по швам, но никто не знал, что придёт ему на смену, а я знала, но по понятным причинам не говорила никому.

— Магдала , Родилась в Грузинской ССР, — продолжал Пётр Фёдорович, вынимая из папки ещё одну фотографию — на этот раз старую, пожелтевшую, на которой была запечатлена молодая женщина в свадебном платье и мужчина в военной форме. — Но она замужем была за русским парнем, офицером. Он погиб в Афганистане два года назад. Там, в Грузии, у нее остались могила мужа, родителей, дом, друзья, соседи. Всё, чем живёт человек. Родственники мужа, которые живут в России,давно предлагали ей переехать, но она не хотела. Говорила, что это её земля, её дом, что она никуда не поедет. А потом начались волнения.Он перевернул фотографию, показывая нам обратную сторону, где было что-то написано от руки, но я не успела разобрать.

— Она тоже не чистая грузинка по крови, — продолжил он. — Её мать была русской, а отец грузин. И в Грузии, когда начались беспорядки, это стало проблемой. Её сына в школе начали травить. Одноклассники обзывали его, били, говорили, что он чужой. Соседи стали коситься, перестали здороваться, шептались за спиной. А однажды вечером к её дому пришли какие-то люди и сказали, что если она не уедет, будет хуже.

Он замолчал, давая нам осознать услышанное. Я смотрела на фотографию женщины с печальными глазами и думала о том, что пришлось ей пережить. Потерять мужа, а потом и дом, который она считала своим.

— Она собрала вещи и уехала в Москву, — продолжил полковник, убирая фотографии обратно в папку. — Здесь у неё дальняя родня матери, которая помогла ей устроиться. Магдала умеет шить, она закончила курсы еще в Тбилиси, шила на заказ, потом работала в ателье. Её взяли на швейный комбинат. Дали комнату в общежитии. Вроде бы всё наладилось.

— Но? — спросил Игорь, чувствуя, что главное ещё впереди.

— Но потом начались чудеса, — полковник перевернул фотографию и пододвинул к нам уже другую, на которой была та же женщина, но в окружении людей . Человек двадцать, женщины в основном, они окружили молодую женщину плотным кольцом, и, казалось, что-то спрашивали, а она отвечала им.

— Чудеса? — переспросила я, вглядываясь в лица на фотографии.

— Да, чудеса, — усмехнулся он, но усмешка вышла невесёлой, даже горькой. — Сначала ей выделили комнату в боковом блоке, где условия лучше: отдельный санузел, больше площадь, окна выходят на солнечную сторону. Потом её сына взяли в школу не на той улице, где он должен был ходить по прописке, а в другую, где народу поменьше и кружков побольше. Потом вообще стали поступать сигналы, что от двери её комнаты по коридору и по лестнице с третьего до первого этажа постоянно толпится народ.

— Зачем? — не поняла я.

— А затем, — Пётр Фёдорович откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди, — что эта Магдала, по слухам, видит насквозь болезни, умеет снимать боль руками, и люди утверждают, что вылечиваются. Например, гражданка В., которая сидит на вахте в этом общежитии, излечилась от язвы желудка. Говорят, годами изнуряла себя лечением и лечебными диетами, мучилась, а после двух сеансов у Магдалы забыла, что такое боль. Комендант общежития перестал жаловаться на боль в спине и утверждает, что у него вышли камни из почек. Женщина из третьего блока говорит, что у неё прошёл радикулит. И таких историй набралось с десяток. И это только те, которые лежали на поверхности. Мы еще даже не углублялись.

Я перевела взгляд на фотографию.

— И что, это правда? — спросил Игорь.

— Не знаю, — ответил полковник. — Поэтому я и даю вам это задание. Вы должны пойти в это общежитие, познакомиться с Магдалой, понять, действительно ли у неё есть дар, или это просто ловкая аферистка, которая пользуется доверчивостью людей.

— А если есть дар? — спросила я, хотя уже догадывалась, каким будет ответ.

— Если есть дар, — он посмотрел на меня в упор, и в его глазах я прочитала то, что не было сказано словами, — то нужно забрать её к себе. В смежный отдел. Такие люди там нужны. Они могут принести много пользы.

— А если нет? — спросил Игорь.

— Если нет, — голос полковника стал жестким, — то будет другой разговор. Аферистов мы не жалуем. Но, — он поднял палец, предупреждая наши возражения, — сначала вы должны понять и отчитаться.Собираете ,без жалости, только факты.

Мы вышли из кабинета. В коридоре было тихо, только из-за закрытых дверей доносились приглушённые голоса, печатали, где-то разговаривали по телефону. Я шла рядом с Игорем, обдумывая услышанное. В голове крутились мысли о женщине и о её сыне, и о том, что они пережили, и о том, что теперь им, возможно, придётся пережить ещё больше.

— Как ты думаешь, она на самом деле так может? — спросила я, когда мы спустились на первый этаж и вышли на улицу.

— Не знаю, — ответил он. — Может, и правда. Мало ли чудес бывает на свете.

— Ты веришь в чудеса? — удивилась я.

— После всего, что с нами было? — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Да я теперь во что угодно поверю. Сам лично знаком с гипнотизёром, который может отвести глаза целой больнице. Почему бы не существовать кому-то, кто умеет лечить руками?

Мы вышли на улицу. День был тёплым, солнечным, небо было ярко-голубым, с редкими белыми облаками. В воздухе пахло молодой листвой и цветущей сиренью. Но мне почему-то стало холодно. Я думала о Магдале, о её сыне, о том, как они начинали новую жизнь в чужом городе, и о том, что эта жизнь может снова рухнуть.

— Знаешь, — сказала я, когда мы отошли от здания и свернули в переулок, где было поменьше народу, — я вот думаю: нас ведь когда-то так же пасли. Так же следили, проверяли, испытывали. Присматривались, на что мы способны. И я тогда не знала, что за мной следят.

— И что? — спросил Игорь.

— А то, что я бы не желала такой участи никому, — ответила я. — Оказаться под колпаком у спецслужб , это не подарок. Это значит, что твоя жизнь перестаёт быть твоей. Ты больше не принадлежишь себе.

— Но мы согласились, — напомнил он.

— Мы, — кивнула я. — У нас не было выбора. А у неё может быть.

— Ты хочешь её предупредить? — Игорь остановился и посмотрел на меня. В его глазах я увидела тревогу — он знал, что я на такое способна.

— Нет, — ответила я после долгой паузы. — Пётр Фёдорович сказал , что нужно просто проверить. Мы так и сделаем.

Мы пошли дальше, но я всё ещё думала о Магдале. Если у неё действительно есть дар, если она действительно помогает людям, то её уже не оставят в покое! Она не будет иметь права на свою жизнь, на своего сына, на ту маленькую комнату в общежитии, где они нашли пристанище. Её заберут в «смежный отдел» , и сделают из неё то, чем стали мы.

В этот момент из дверей конторы вышел Андрей. Он был в обычной одежде , светлая рубашка, тёмные брюки, лёгкая куртка нараспашку. Без пиджака он выглядел моложе, но таким же усталым. Увидев нас, он остановился.

— Вы уже всё знаете? — спросил он, подходя ближе.

— Да, — ответил Игорь. — Полковник рассказал.

Андрей посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не замечала. Настороженность? Предупреждение? Может быть, даже страх.

— Лена, — сказал он, — можно тебя на минуту?

Мы с Игорем переглянулись. Игорь хотел пойти со мной, но Андрей остановил его жестом.

— Одну минуту, — повторил он. — Я хочу сказать Лене кое-что. Это недолго.

Игорь кивнул и отошёл в сторону, делая вид, что рассматривает что-то на земле, но я знала, что он наблюдает за нами.

Андрей взял меня за локоть и повёл в сторону скамейки у входа. Мы сели, и он немного помолчал, глядя куда-то вдаль.

— Слушай, — сказал он наконец, поворачиваясь ко мне. — Я знаю, что вы завтра идёте к этой женщине. Магдале.

— Да, — кивнула я.

— Так вот, — он посмотрел на меня в упор, и в его глазах я увидела ту самую тревогу, которая показалась мне в голосе Наташи, — не придумывай ничего. Не делай самодеятельности. Не предупреждай её, не говори,что за ней наблюдают. Поняла?

— А почему я должна её предупреждать? — спросила я, хотя сама знала ответ.

— Потому что ты такая, — усмехнулся он, но усмешка вышла горькой, даже болезненной. — Ты добрая, Лена. Ты всегда хочешь помочь. Я это в тебе ещё в первую нашу встречу, в метро, почувствовал. Но иногда помощь бывает во вред. Иногда лучше промолчать.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, хотя уже догадывалась, к чему он клонит.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Я видела, как трудно ему говорить, как он подбирает слова.

— Помнишь, когда мы только познакомились? В метро? — спросил он.

— Помню, — ответила я. — Ты меня предупредил, что про меня могут узнать.

— Предупредил, — кивнул он. — И тогда это было правильно. Ты была в опасности, ты ничего не знала, и я должен был тебе сказать. Но потом... — он замолчал, и я увидела, как его лицо исказилось от воспоминаний.

— Что потом?

— Потом полковник узнал, что мы познакомились еще раньше, и что я успел предупредить тебя, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. В ушах зашумело, и на секунду мне показалось, что земля уходит из-под ног.

— Андрей... — начала я.

— Не надо, — перебил он, поднимая руку. — Я не виню тебя. Слышишь? Ты не виновата. Это я был недостаточно осторожен. Но теперь мы с Наташей увязли здесь еще глубже, чем вы. У нас нет выхода. Нет обратной дороги. А у нас Лизонька...

Он смотрел на меня, и я видела, как тяжело ему говорить эти слова. В его глазах стояла боль, которую он старался скрыть, но она прорывалась наружу.

— Я не хочу, чтобы ты повторила мою ошибку, — сказал он, взяв меня за руку. — Не предупреждай эту женщину. Не пытайся её спасти. Если у неё есть дар, она всё равно будет нужна им. Рано или поздно её найдут, и тогда узнают, что ты, Лена, к этому причастна. Ты здесь недавно и знаешь полковника только с лучшей стороны. И я надеюсь, что еще долго не узнаешь. Так вот , Лена, если она аферистка и заслуживает наказания, это одно. А если у нее дар,то твоё вмешательство ничего не изменит. Только навредит. Тебе. Игорю. И ей. Понимаешь?

— Ты так думаешь? — спросила я.

— Я знаю, — ответил он. — Я уже проходил это. Знаю, чем это кончается. Лена, это все серьезно!

Мы посидели ещё немного молча. Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и думала о том, что он сказал. О том, что его предупреждение в метро стоило ему и Наташе слишком дорого. О том, что я сама могла стать причиной этого. И о том, что теперь я должна молчать, когда, возможно, кому-то нужна помощь. Должна проходить мимо и делать вид, что ничего не вижу.

— Я поняла, — сказала я наконец. — Я не буду ничего делать. Обещаю.

Глава 66. Очередь

— Спасибо, — тихо ответил Андрей. — И будь осторожна. Эта женщина... если у неё действительно есть дар, она может чувствовать тебя. Как ты чувствуешь других. Не дай ей воздействовать на тебя. Будь всегда на шаг впереди.

— А если она попробует?

— Тогда ты поймёшь, — сказал он. — И тогда ты будешь знать, что она настоящая. И тогда... тогда ты должна будешь сказать об этом Петру Фёдоровичу. Не скрывать. Сказать правду.

Он встал, поправил ветровку и посмотрел на меня сверху вниз.

— Иди, — сказал он. — Игорь заждался.

Я встала и пошла к Игорю. Он ждал у входа, прислонившись к стене, и, когда я подошла, вопросительно поднял бровь.

— Что он сказал? — спросил он.

— Предупредил, чтобы мы не делали глупостей, — ответила я. — И чтобы не предупреждали Магдалу. Сказал, что это опасно. Для всех.

Игорь посмотрел в сторону Андрея, который уже уходил по улице, быстрым, нервным шагом, и кивнул.

—Я тоже думал об этом, и считаю, что Андрей прав, — сказал он. — Нам нельзя вмешиваться. Мы здесь для того, чтобы проверить, а не спасать. Каждый сам выбирает свою судьбу.

— Я знаю, — ответила я. — Но это не значит, что мне легко.

Мы пошли к метро. В голове всё ещё крутились слова Андрея.

Я смотрела на прохожих, на машины, на серое небо, которое начинало затягиваться тучами, и думала о том, что мир не чёрно-белый. Что между добром и злом есть много оттенков.

— Игорь, — сказала я, когда мы спустились в метро и сели в вагон.

— Что?

— А если у неё действительно есть дар? Что тогда?

— Тогда, наверное, её заберут, — ответил он, глядя в окно на мелькающие огни тоннеля. — Как нас.

— И ей тоже не оставят выбора?

Он промолчал, и я поняла, что он думает о том же, о чём и я. О той комнате, где его держали после задержания. О папках с нашими делами, которые лежат в сейфе Петра Фёдоровича. О том, что наша свобода, это только иллюзия.

Поезд вынырнул из тоннеля, и солнечный свет залил вагон. Я посмотрела в окно, на дома, на улицы, на людей, спешащих по своим делам, и подумала о том, что завтра мы встретимся с женщиной, которая, возможно, обладает даром, как и я. И от того, что мы увидим и узнаем, зависит её судьба.

Но мы знали, что завтра этот город станет для кого-то местом последнего пристанища или последней битвы. И мы были частью этого. Хотели мы того или нет.

***

Утро началось с того, что я проснулась задолго до будильника. Солнце только начинало подниматься, окрашивая потолок в бледно-золотой цвет, и в комнате было тихо-тихо. Я лежала, смотрела в потолок и думала. Думала о том, что сказал Андрей, о том, что сказал полковник, о Магдале, о её сыне, о тех людях, которые стоят в очереди к ней. И о том, что мы должны были сделать сегодня.

Вчера вечером я вернулась домой, закрылась в своей комнате и долго сидела на кровати, обхватив колени руками. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Андрей просил меня не предупреждать Магдалу. Игорь сказал, что мы не можем её спасти. Но что-то внутри меня сопротивлялось. Что-то подсказывало, что здесь не всё так просто.

Я встала, подошла к окну. За стеклом догорал закат, небо полыхало оранжевым и багровым. Я смотрела на этот закат и пыталась разобраться в себе. Если бы я была на месте Магдалы, если бы у меня был дар, который помогает людям, и если бы за мной пришли... Я бы хотела знать правду. Я бы хотела знать, кто эти люди и зачем они пришли. Но предупреждать меня никто не стал. И у меня не было выбора.

Но ведь у Магдалы ещё есть выбор. Или нет?

Я села за стол, взяла ручку и лист бумаги. Я хотела написать план, продумать все варианты, но вместо этого начала просто записывать мысли, которые приходили в голову.

«Во-первых, Магдалу уже нашли. Её адрес известен. К ней мог бы сходить Андрей или Наташа. Или кто-то из оперативников. Зачем посылать нас?»

Я перечитала написанное и продолжила.

«Во-вторых, если нужно было просто проверить, есть ли у неё дар, это могли сделать и люди более старшего возраста. Им проще было бы прикинуться больными. Взрослым людям верят больше, чем двум подросткам. Так зачем же нас? Это тоже очень странно» Я отложила ручку, задумалась. В голове начинала складываться картинка.

«В-третьих, если бы они хотели просто забрать Магдалу, они могли бы взять её и уже потом разбираться. Без всяких проверок. Так было бы проще. Так взяли и нас. А потом на допросе полковник уже сам произвел проверку моих способностей. Но они не берут мать и сына. Они посылают нас. Почему?»

Ответ был очевиден. Я записала его, хотя и так знала:

«Потому что это проверка. Проверка нас. Хотят посмотреть, как мы будем действовать, будем ли мы предупреждать Магдалу, будем ли пытаться ей помочь. Проверка на лояльность. На благоразумие. Два в одном , совмещаем приятное с полезным. И Магдалу проверят на наличие способностей , и нас заодно».

Я отложила ручку и долго сидела, глядя на исписанный лист. Мне было все ясно. Понятно, что нам не доверяют. Очевидно, что нас проверяют. Но в глубине души я понимала, что это правильно. После того, что случилось с Андреем, после того, как его предупреждение чуть не погубило его семью, Пётр Фёдорович имел право быть осторожным. И мы должны были доказать, что нас можно не проверять. От этого зависело наше с Игорем будущее.

Я взяла лист и порвала его на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро. Решение было принято. Никого я предупреждать не буду. Мы придём, посмотрим, оценим. И всё.

Утром, когда я вышла из дома, Игорь уже ждал. Сегодня мы должны были сначала заехать в школу на консультацию по математике , последние приготовления перед вторым экзаменом. Но я знала, что думаем мы об одном и том же.

— Лена, что то случилось? Ты вчера долго не спала? — спросил он, когда мы пошли к школе.

— Не очень, — призналась я. — Не беспокойся, я просто много думала.

— О чём?

— О сегодняшнем задании. Я тут прикинула, Игорь, — я повернулась к нему, — мне кажется, это проверка.

— Проверка? — он удивлённо поднял бровь.

— Да. Посмотри сам. Во-первых, Магдалу уже нашли. К ней мог сходить Андрей, Наташа, кто угодно из наших. Зачем посылать нас? Мы самые младшие и самые неопытные.

— Может, потому что у нас больше свободного времени? — предположил он.

— Во-вторых, — продолжила я, не обращая внимания на его слова, — если нужно было просто проверить, есть ли у неё дар, это могли сделать люди постарше. Им проще прикинуться больными. Двум подросткам поверят меньше, чем взрослым.

Игорь задумался, шагая рядом со мной.

— В-третьих, — добавила я, — если бы они хотели просто забрать Магдалу, они могли бы взять её и уже потом разбираться. Без всяких проверок. Но они не берут. Они посылают нас.

— Думаешь, хотят посмотреть, как мы себя поведём? — спросил он.

— А ты как думаешь? — ответила я вопросом на вопрос.

Он остановился, прислонился к дереву. Я видела, как он обдумывает мои слова, как прокручивает в голове все варианты.

— Знаешь, — сказал он наконец, — в этом что-то есть. Пётр Фёдорович не раз говорил, что доверяет нам, но при этом постоянно нас проверяет. Помнишь, когда мы только начинали, он подкидывал нам разные теоретические ситуации, которые были одновременно и работой, и экзаменом?

— Помню, — кивнула я.

— А ещё, — продолжал Игорь, — если подумать, то Магдала , это идеальный объект для проверки. У неё есть дар или нет, это мы должны сами понять. Нам нужно войти к ней в доверие, но при этом не выдать себя. Если мы начнём её жалеть, предупреждать , это будет наш провал. Если не справимся с её даром, то тоже провал.

— А если у неё действительно есть дар? — спросила я.

— Тогда мы должны будем это подтвердить, и её заберут. А если нет, то она аферистка, и её накажут. В любом случае, наше дело, только проверить. Не больше.

— Значит, ты теперь согласен со мной, что это проверка?

— Согласен, — кивнул он. — И поэтому ты права и мы не будем ничего предпринимать. Просто сделаем свою работу.

Я вздохнула с облегчением. Хорошо, что мы думаем одинаково.

Консультация по математике тянулась долго. Учительница объясняла сложные задачи, мы записывали формулы, решали примеры. Но я почти ничего не слышала. Все мои мысли были заняты предстоящим визитом. Я представляла, как мы подходим к общежитию, как стоим в очереди, как видим Магдалу в первый раз. Что она скажет? Что почувствует? И главное, что я почувствую, когда окажусь рядом с ней? Я постаралась продумать каждый свой шаг, продумать любую ситуацию.

После консультации мы вышли из школы. День был солнечным, по-настоящему летним. Воздух пах цветущей сиренью и свежестью. Мы пошли к мотоциклу, который Игорь держал в гараже отца.

— Как поедем? — спросил он.

— Сначала переоденемся, — ответила я. — Я думаю, что нам нужно одеться богаче, чтобы произвести нужное впечатление.

— Думаешь, это важно?

— Думаю, да. Если Магдала аферистка, то она будет оценивать клиентов по одежке. Если у неё есть дар... ну, тогда ей всё равно, но нам нужно выглядеть убедительно.

Мы заехали ко мне домой. Я быстро переоделась в джинсы и ту самую серную футболку , которую купила у Жорика. Она была мягкой, дорогой на вид, и делала мой вид модным, но не кричащим. Сверху я надела лёгкую куртку, так было еще солиднее. Игорь надел свой тёмно-серый свитер крупной вязки, который так шёл ему, кроссовки вместо кед и новые джинсы. Мы смотрелись как двое из обеспеченной семьи, может, студенты, может, молодые бездельники.

— Пойдет? — спросила я, оглядывая нас в зеркало заднего вида.

— Вполне, — кивнул он. — Поехали.

Мы сели на мотоцикл и поехали к метро «Сходненская». Общежитие, где жила Магдала, находилось в новом районе, среди таких же серых панельных домов. Но само здание было побольше и поновее , там селили рабочих с комбината. Мы припарковались неподалёку, сняли шлемы, поправили волосы.

— Готова? — спросил Игорь.

— Готова, — ответила я.

Мы без труда нашли вход в общежитие. Дверь была открыта, в холле пахло хлоркой и старой мебелью. На стене висело объявление о том до которого часа разрешено посещение посторонним лицам, а чуть выше красовалась противоречивая надпись,что вход посторонним воспрещён. Но мы прошли мимо, как будто так и надо.

— Вы куда? — раздался резкий голос, когда мы начали подниматься. Перед нами стояла полная женщина в цветастом халате, с веником в руках. Она смотрела на нас с подозрением, как будто мы собирались пролезть без очереди.

— Мы к Магдале, — сказал Игорь спокойно.

— Все к Магдале, — фыркнула женщина. — А очередь видите? Тут все по очереди. Мы с самого утра люди ждут! Так что становитесь в конец и не рыпайтесь.

Действительно, лестница на третий этаж, где жила целительница, была уже заполнена людьми. Женщины в основном, разных возрастов ,от молодых до глубоких старух. Кто-то сидел на ступеньках, кто-то стоял, прислонившись к стене. Все о чём-то переговаривались, и в воздухе висело напряжение ,то самое, которое бывает перед чем-то важным, почти священным.

Я огляделась. Очередь тянулась от двери Магдалы , что была в конце коридора и до самого первого этажа. Человек двадцать, не меньше. Мне уже шепотом поведали, что на каждого отводилось примерно минут двадцать. Значит, мы будем ждать больше трёх часов.

— Спасибо, — сказала я и пошла в конец очереди.

Мы встали на нижней ступеньке, прислонившись к стене. Ждать предстояло долго, и я решила использовать это время с пользой. Я закрыла глаза и настроилась.

Мысли людей в очереди были такими же, как они сами, разными, удивительными, иногда странными.

Впереди нас стояла молодая женщина с ребёнком на руках. Мальчик лет трёх, светловолосый, вертелся, пытался слезть, но мать держала крепко. Я услышала её мысли.

«...уже три месяца не сплю, ночами плачет, врачи говорят , что нервы, а я знаю, что это не нервы, от чего мне нервничать то? Значит это порча, бабка моя говорила, что на нас порча, вот она и передалась...»

Рядом с ней стояла пожилая женщина в платке. Она тихо перебирала вещи в своей большой сумке и шептала что-то про себя. В её мыслях была боль.

«...спина, проклятая спина, уже год еле хожу, не разогнуться, врачи только таблетки пихают, а она, говорят, руками лечит, вот бы помогла... надоели таблетки... дорогие..»

Дальше , мужчина лет сорока, в застиранной рубашке одежде, с усталым лицом. Он молчал, но мысли его были громкими.

«...жена ушла, сказала, что не выдержит больше, а я не могу, кашляю, кашляю, кровь уже, а врачи говорят — брось курить, да если бы я мог...»

Ещё одна женщина, молодая, красивая, но с каким-то затравленным взглядом.

«...ребёнка нет, три года уже, и не будет, врачи говорят — бесплодие, а она, говорят, помогает, может, и мне поможет...»

Две подруги, лет по двадцать пять, шептались между собой.

— А я слышала, она и приворожить может, — говорила одна.

— А моя тётка говорит, что язву вылечила, — отвечала вторая. — Прямо за два сеанса. И таблетки пить перестала.

— А дорого?

— А что для тебя дорого? Говорят берет столько, сколько дадут...

Мысли плыли, накладывались друг на друга, и я чувствовала, как голова начинает кружиться от этого водоворота чужих надежд и страхов.

«...муж пьёт, сил нет, пусть поможет, пусть заговорит воду, в чай ему подолью или в суп...»

«...у дочери экзема, мажем, мажем, ничего не помогает...»

«...квартиру хочу поменять, но не везёт, может, она отведёт...»

Каждый ждал чуда. Каждый надеялся, что эта женщина, про которую ходят слухи, сможет сделать то, что не смогли врачи. Каждый был готов отдать последнее, лишь бы боль ушла.

— Давно люди ждут? — спросила я у женщины в цветастом халате, которая нас окликнула.

— С шести утра, — ответила она, не оборачиваясь. — некоторый уже не в первый раз вижу. Я тоже к ней ходила. В первый раз спина болела, так она мне помогла. Во второй мужа привела, у него радикулит был, тоже полегчало. А теперь вот сама еще раз пойду после всех, давление мучит.

— И правда помогает? — спросил Игорь.

— А то! — женщина повернулась к нам, и в её глазах загорелся какой-то внутренний свет. — Вы не смотрите, что молодая. У неё рука лёгкая. Говорят, в Грузии её знахари учили. Или от Бога дар. Но помогает, это точно.

— А много к ней ходят? — спросила я.

— А вы не видите? — женщина обвела рукой очередь. — Каждый день очередь. И с утра до вечера. Она уже и не рада, наверное, а люди идут и идут. Говорят, даже из других городов приезжают. Адрес передают из рук в руки.

Я задумалась. Если к Магдале ходит столько народу, если о ней знают уже за пределами Москвы, то понятно почему ее заметили. Время тянулось медленно. Я считала минуты, вслушивалась в разговоры, в мысли. Женщина с ребёнком прошла через двадцать минут и вышла с улыбкой на лице. Следующая зашла пожилая, с больной спиной , а вышла через пятнадцать и, прихрамывая, побрела к выходу, но лицо у неё было просветлённое.

— Ну как? — с надеждой спросили её из очереди.

— Легче, — ответила она. — Говорит, надо ещё два раза прийти.

Мы продвигались медленно. Час, второй, третий. Я успела переслушать десятки чужих историй , о болезнях, о горе, о надежде. Кто-то шёл с верой, кто-то с сомнением, кто-то уже от отчаяния. И все ждали чуда.

Наконец, через три с лишним часа, мы оказались у двери. Маленькая табличка с номером комнаты, обшарпанная краска, тишина за дверью. В очереди за нами стояло всего пара человек .

Игорь постучал в дверь, как это делали и другие перед нами.

— Заходите, — сказал женский грудной голос из-за двери.

Я посмотрела на Игоря. Он кивнул. Я взялась за ручку, глубоко вздохнула и открыла дверь.

Глава 67. Васико

Комната, в которую мы вошли, была маленькой, но чистой. Спартанская обстановка, тут не было ничего лишнего, только самое необходимое. У дальней стены стояли две узкие кровати, застеленные аккуратными покрывалами в синюю клетку. Между ними две тумбочки, на одной из которых лежала стопка книг и стояла кружка с остатками чая, на другой — детские рисунки, аккуратно сложенные стопкой, и несколько карандашей. У окна маленький стол, покрытый белой с вишенками клеёнкой, за которым сидел мальчик, склонившись над тетрадью. В углу был умывальник с кафельным фартуком, над ним висело маленькое зеркальце в простой деревянной рамке. На стене несколько крючков, на которых висела одежда: школьная форма, куртка, чья-то рубашка. Вот и всё убранство. Никаких лишних вещей, никаких украшений. Только голые стены, выкрашенные бледно-зелёной краской, и одно окно, выходящее во двор.

Но я, помнившая свою прошлую жизнь, жизнь Елены Викторовны, знала, что это всё равно хорошая комната. Близость к туалету, душевым и кухне , все это считалось большим преимуществом. В таких общежитиях, где селили рабочих, комнаты в торце коридора ценились выше остальных. Здесь было тише, меньше народу ходило мимо, и свой санузел на блок , это уже роскошь. Для женщины, которая бежала из Грузии с одним чемоданом и двенадцатилетним сыном, это было настоящее богатство.

Мальчик ,Васико, как называла его полковник, сидел за столом и пытался делать уроки. Он был худым, большеглазым, с тёмными, чуть вьющимися волосами, которые торчали в разные стороны, как будто он только что встал с кровати и не успел причесаться. На нём была простая серая футболка и старые штаны, на ногах домашние тапки. Он сосредоточенно писал что-то в тетради, то и дело останавливаясь, чтобы потереть лоб или покусать ручку.

Я невольно заглянула в его мысли. Они были детскими, непосредственными, но в них чувствовалась какая-то грусть, глубокая,я бы даже сказала, что не по годам взрослая.

«...не понимаю, ну почему эти дроби такие сложные, три пятых плюс одна шестая, надо привести к общему знаменателю, а какой здесь общий знаменатель? Тридцать? Нет, тридцать не делится на пять? Делится, на пять, это шесть, на шесть пять, да, тридцать. Значит, три пятых ,это восемнадцать тридцатых, а одна шестая , это пять тридцатых, вместе , это двадцать три тридцатых. А если сократить? Двадцать три , это простое число, не сокращается. Так. А дальше что? Умножить? Или поделить?»

Он снова потёр лоб, хмуря брови, и я почувствовала его отчаяние. Примеры с дробями никак не давались ему, и он злился на себя, на учебник, на всю эту математику, которая отрывала его от чего-то более важного. «...ещё этот пример, и можно будет пойти к маме, спросить, как там люди, когда они уйдут...»

Я перевела взгляд на женщину, которая стояла посреди комнаты, сложив руки на груди. Магдала была невысокой, худенькой, с тёмными волосами, собранными в простой пучок на затылке и заколотым гребнем. На ней было скромное платье в мелкий цветочек, поверх вязаная кофта, несмотря на теплый день. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, но глаза... глаза у неё были удивительные. Большие, карие, с золотистыми искорками, они смотрели на нас спокойно и внимательно, как будто она уже всё про нас поняла, ещё до того, как мы открыли рот.

— Здравствуйте, — сказала она тихо. Голос у неё был мягкий, с лёгким акцентом, который делал её речь особенно певучей. — Проходите. Садитесь.

Она указала на стул, который стоял рядом с кроватью. Обычный деревянный стул, видавший виды, но чистый, с аккуратно подвязанной сидушкой. Я заметила, что это единственный стул в комнате, кроме того, на котором сидел Васико. Значит, сама Магдала, когда к ней приходили люди, стояла или садилась на край кровати.

Мы с Игорем переглянулись. Всё шло по плану.

— Спасибо, — сказал Игорь и сел на стул.

Я осталась стоять рядом, как бы поддерживая своего «больного друга». Магдала вопросительно посмотрела на нас, ожидая объяснений.

Ещё заранее мы договорились, что «больным» будет Игорь. Я буду наблюдать, слушать, читать мысли , и пытаться понять, что же на самом деле происходит с этой женщиной. Игорь должен был жаловаться на бессонницу, болезнь неочевидную, сложную, такую, которую трудно проверить, но легко подтвердить или опровергнуть, если у человека есть настоящий дар.

— У меня проблема, — начал Игорь, и голос его звучал ровно, спокойно, но с ноткой усталости. — Уже несколько месяцев плохо сплю. Засыпаю с трудом, просыпаюсь среди ночи и не могу уснуть до утра. Родители говорят, нервы, терапевт выписал таблетки, но они не помогают. Знакомая посоветовала обратиться к вам. Сказала, что вы можете помочь.

Магдала слушала внимательно, не перебивая. Когда Игорь закончил, она кивнула и жестом попросила его встать.

— Встань, пожалуйста, — сказала она. — Руки опусти.

Игорь поднялся. Магдала подошла к нему вплотную и начала медленно водить руками вокруг его тела на расстоянии нескольких сантиметров, аккуратно, но не касаясь. Я следила за каждым её движением. Она двигалась плавно, сосредоточенно, как будто сканировала его. Её руки описывали круги у его головы, потом опустились к плечам, задержались у груди, прошли вдоль позвоночника, опустились к пояснице, к ногам.

Я постаралась настроиться полную мощность, пытаясь проникнуть в её мысли. В голове у Магдалы было... необычно. Не так, как у простых людей, чьи мысли я ненароком читала. Обычно мысли текут сплошным потоком, например обрывки фраз, образы, воспоминания, всё перемешано. У неё же было пусто. Не пустота, а именно чистота. Как будто она умела отключать внутренний диалог, когда работала.

Но я была настойчива. Я ждала, пока она расслабится, пока её защита ослабнет. И дождалась.

Сначала пришли ощущения. Я почувствовала, что чувствует она, когда её руки движутся вокруг Игоря. Тепло. Она чувствовала тепло, исходящее от его тела. Не просто тепло, а разные оттенки тепла, где-то оно было ровным, где-то чуть горячее, где-то, наоборот, прохладнее. Её руки ловили эти оттенки, и мозг расшифровывал их, превращая в образы.

Потом пришли мысли. Отрывистые, быстрые, почти без слов.

«...голова... нормально, чисто... плечи... напряжение есть, но не болезнь... грудь... здесь что-то... нет, не болезнь, старое... ребро... срослось давно... палец... тоже старое... всё остальное... здоров...»

Она задержалась у груди Игоря дольше всего, и я почувствовала, как в её сознании складывается картинка: сломанное ребро, которое давно срослось, но оставило после себя небольшое неудобство иногда по утрам. Потом она перешла к рукам, и там тоже был старый перелом мизинца, такой же давний, такой же заживший.

«...молодой, здоровый, нет никакой болезни... Зачем пришли?»

В её мыслях появилось недоумение, смешанное с лёгкой тревогой. Она не понимала, зачем эти двое пришли к ней. Она видела, что Игорь здоров. Не просто не болен, а абсолютно здоров. Перед ней был молодой человек: крепкий, сильный, с хорошим сердцем, с чистыми лёгкими, несмотря на курение. Единственное, что она чувствовала , так это напряжение, тревогу, какую-то скрытую боль, но не физическую. Ментальную.

«...нервы... да, нервы, но это не болезнь, это жизнь... у него что-то случилось... что-то, что не даёт спать... но это не ко мне... я не психолог... я вижу тело, а душу не лечу...»

Она опустила руки и отошла на шаг. Лицо её было спокойным, но в глазах появилось выражение странное выражение, то ли разочарования, то ли усталости.

— Я не вижу никакой болезни, — сказала она, глядя на Игоря. — Ты здоров. Нервы, да, есть напряжение, тревога. Но это не ко мне. У тебя всё хорошо с телом. Непонятно мне одно, зачем пришли, зачем отняли и мое время, и время, которое я могла бы потратить на других больных?

— Совсем здоров? — спросил Игорь.

— Да, — кивнула Магдала. — у тебя было два перелома. Ребро срослось хорошо, давно. Палец тоже. Это не проблема. Проблема у тебя в голове, а не в теле.

Игорь кивнул и сел обратно на стул. Я стояла рядом, стараясь сохранять спокойное выражение лица, хотя внутри у меня всё кипело. Она видела. Она действительно видела. Не притворялась, не гадала, не выспрашивала , она просто знала. Как знаю я, когда читаю мысли. Только она читала не мысли, а тело, да, полковник не ошибся, у молодой женщины действительно был дар целителя.

Магдала перевела взгляд на меня. В её глазах было то же недоумение, которое я чувствовала в её мыслях.

— А вы? — спросила она. — Вы тоже хотите, чтобы я посмотрела?

— Нет, — быстро сказала я, вспомнив нашу договорённость. — Я с другом пришла. Просто сопровождаю.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я почувствовала, как что-то коснулось моего сознания , легко и осторожно, как будто кто-то приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Я напряглась, сначала хотела выстроить блок, как учила Анна Борисовна, чтобы мысленная дверь захлопнулась, но вовремя себя остановила. ВЫдавать себя я не хотела.

Магдала слегка поморщилась, но потом ее лицо разгладилось и она через минуту сказала мне, что я тоже здорова. Я поинтересовалась переломами, и оказалось, что их у Лены Соколовой не было.

— Зачем вы пришли? — спросила Магдала прямо. — Вы оба здоровы. Я не чувствую в вас болезни. Тогда зачем?

Я заученно похлопала глазами, делая вид, что смущена. Мы с Игорем готовились и к этому моменту.

— Понимаете, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал немного виновато, но искренне, нам просто было интересно. Мы столько слышали о вас от бабушки нашей одноклассницы, и вообще, столько людей говорят, что вы помогаете. А мы просто школьники, нам всё интересно. Мы просто хотели посмотреть, что это за чудесная женщина, о которой столько разговоров.

— Мы просто так забираем Ваше время, — добавил Игорь, поддержав мою версию. — Мы можем заплатить за приём. Если вы, конечно, не обижаетесь.

Магдала смотрела на нас, и я чувствовала, как в её мыслях борются недоверие и привычная усталость.

«...школьники... богатые родители... им просто интересно... может быть... но она... что-то в ней есть... что-то, что я чувствовала... когда заглянула... странно... ладно, может и показалось...»*

— Я не обижаюсь, — сказала она наконец. — Но я не цирк. И не аттракцион. Ко мне приходят люди, которым нужна помощь. Если вам просто интересно , то извините, но у меня нет времени на развлечения.

Она говорила спокойно, но в голосе чувствовалась усталость. Я вдруг остро осознала, сколько людей проходит через эту комнату каждый день. Сколько надежд, сколько боли, сколько слёз она впитывает в себя. И теперь пришли двое здоровых, сытых, одетых в дорогую одежду, которые просто хотят «посмотреть». Мне стало стыдно.

— Мы заплатим, — быстро сказала я, доставая из кармана несколько купюр. — Правда, мы не хотели вас обидеть.

Магдала грустно посмотрела на деньги, покачала головой.

— Уберите, — сказала она. — Я не только за деньги это делаю. Кто может , тот оставляет, сколько может. Кто не может, я и так помогу. Вы здоровы, вам помощь не нужна. Идите.

Она уже хотела проводить нас к двери, когда вдруг за нашими спинами раздался голос. Тонкий, детский, но с какой-то странной, недетской уверенностью.

— Врать не хорошо, — сказал Васико.

Я обернулась. Мальчик сидел за столом, отложив ручку, и смотрел на нас в упор. Его глаза, такие же карие, с золотистыми искорками, как у матери, были серьёзны и, как мне показалось, чуть уставшими. Он смотрел на меня, но в его взгляде не было детской наивности. Было что-то другое , наверное понимание, которое пугало своей глубиной.

— Что ты сказал, Васико? — спросила Магдала, поворачиваясь к сыну.

— Я говорю, врать не хорошо, — повторил он, не сводя с меня глаз. — Особенно таким стареньким тетенькам, которые украли жизнь и тело школьницы.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Я почувствовала, как Игорь рядом со мной напрягся, как его рука сжалась в кулак. Магдала замерла, переводя взгляд с сына на меня и обратно.

— Что ты такое говоришь, сынок? — спросила она тихо. — Какая старенькая тётенька? Какая школьница?

Васико не отвечал. Он всё смотрел на меня, и в его глазах не было злости или осуждения. Только тихая печаль, как у человека, который видит больше, чем должен.

— Я знаю, — сказал он просто. — Я чувствую. В ней кто-то живёт. Не она. Кто-то другой. Старый. Уставший. Который помнит то, чего не было.

Мир качнулся. Я почувствовала, что сейчас упаду, но Игорь успел подхватить меня за локоть.

— Лена, — прошептал он. — Что с тобой?

Я не могла ответить. Я смотрела на мальчика, на его огромные карие глаза, и понимала, что он видит. Он видит меня. Не Лену Соколову, не девушку в черной модной футболке, а ту, которая живёт внутри. Елену Викторовну. Женщину из другого времени. Ту, которая украла жизнь и тело молодой девочки, как он сказал.

— Кто вы? — спросила Магдала, и в её голосе теперь слышалась не усталость, а тревога. — Зачем вы пришли?

Я открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Слова застряли в горле, превратившись в сухой комок. Игорь стоял рядом, готовый поддержать, но и он молчал. Что мы могли сказать? Что мы агенты, посланные проверить её дар? Что я шестидесятивосьмилетняя женщина из будущего, застрявшая в теле семнадцатилетней девчонки? Что её сын только что увидел то, чего никто не должен был знать?

Васико встал из-за стола и подошёл к матери. Он был ей по плечо, худой, большеглазый, но в его облике было что-то неуловимо взрослое.

— Не бойся, мама, — сказал он, беря её за руку. — Они не плохие. Просто... они не знают, что делать с тем, что у них есть. Они сейчас запутались, но скоро все изменится.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на сочувствие.

— Вы не виноваты, — сказал он. — Вы не знали, что так будет. Но врать всё равно не хорошо.

Я стояла, вцепившись в руку Игоря, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё, что я так тщательно скрывала, все эти месяцы, все эти секреты, он увидел. Просто посмотрел и увидел.

— Нам нужно идти, — сказал Игорй, и голос его был твёрдым, хотя я чувствовала, как дрожит его рука. — Извините.

Он потянул меня к двери, и я пошла, не чувствуя ног. На пороге я обернулась. Магдала стояла посреди комнаты, обняв сына за плечи. Васико смотрел на меня, и в его глазах была тихая, недетская мудрость.

— Не бойтесь, — сказал он тихо. — Я никому не скажу. До свидания!

Я кивнула и вышла в коридор.

Дверь за нами закрылась. Мы стояли на лестничной площадке, тяжело дыша. Внизу, этажом ниже, кто-то разговаривал, смеялся, громыхал посудой. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не подозревая, что здесь, на третьем этаже, только что рухнула одна из моих главных тайн.

— Лена, — голос Игоря был напряжённым. — Что он сказал? Что он имел в виду?

Я подняла на него глаза. В его взгляде были тревога, непонимание и что-то ещё, что я боялась увидеть.

— Не здесь, — прошептала я. — Потом.

Мы спустились по лестнице, вышли на улицу. Солнце светило ярко, воздух был тёплым и свежим, пахло цветущей сиренью. Обычный летний день.

Я села на мотоцикл, обхватила Игоря за талию, и мы поехали. Всю дорогу я молчала, чувствуя, как внутри пульсирует одна мысль: он знает. Двенадцатилетний мальчик, маму которого мы пришли проверять, теперь знает мою самую страшную тайну. И я не знала, что теперь с этим делать.

Глава 68. Тайна, которую можно рассказать

Игорь отъехал от общежития, но недалеко. Он свернул в сторону небольшого лесочка, что рос вдоль канала имени Москвы, и остановился. Здесь было тихо и безлюдно, только деревья, трава, да вода в канале сверкала на солнце. Городской шум сюда почти не доносился, только где-то вдалеке гудели машины да изредка пролетали птицы, нарушая тишину своим щебетанием. Воздух здесь был чистым, пахло речной свежестью, молодой листвой и чем-то неуловимо сладким, может быть, цветущими где-то поблизости липами.

Мы спешились с мотоцикла. Я прислонилась к стволу старой берёзы, чувствуя шершавую кору под ладонями, и закрыла глаза. В голове всё ещё крутились слова Васико: «Особенно таким стареньким тётенькам, которые украли жизнь и тело молодой девочки». Как он увидел? Как понял? Двенадцатилетний мальчик — и вдруг такое. Откуда у него эта способность? И что ещё он увидел во мне?

Игорь прислонил мотоцикл к дереву, аккуратно поставив его так, чтобы он не упал на мягкую траву, и подошёл ко мне. Его лицо было спокойным, но я чувствовала, что он взволнован не меньше меня. В его тёмно-серых глазах я читала тревогу — он видел, как я побледнела, как задрожали мои руки, и не понимал причины.

— Лена, — сказал он, взяв меня за руку. Его пальцы были тёплыми и надёжными. — Что случилось? Что тебя так напугало в словах этого мальчика? Ну сказал он что-то странное, ну увидел что-то, так в этом же нет ничего страшного.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Как объяснить? Как сказать то, что я скрывала все эти месяцы, что прятала в самой глубине души, боясь даже думать об этом? Как признаться, что я не та, за кого себя выдаю?

— Ну и что такого? — продолжал Игорь, и в его голосе я услышала искреннее недоумение, даже лёгкую насмешку над моими страхами. — Один человек с даром разглядел этот дар в другом человеке. Даже если этот дар каким-то образом передался через смерть человека, который был старше тебя. Это же не преступление. Это не делает тебя плохой или чужой. Ты всё равно остаёшься собой.

Я смотрела на него и чувствовала, как напряжение начинает отпускать. Слава богу, он не понял. Слава богу, он не копнул глубже. Он интерпретировал слова Васико по своему. Так, как по его мнению это и должно было быть. Дар, переданный через смерть. Эвелина Суреновна, её подвиг, её сила, которая нашла новый сосуд. Эта версия была удобной. Она объясняла всё и не требовала от меня раскрывать правду, которая была только моей.

Я вздохнула с облегчением, стараясь, чтобы это не было слишком заметно. Выдох получился глубоким, долгим, как будто я несла тяжёлый груз и наконец-то поставила его на землю.

— Ты прав, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Я просто не ожидала такого от ребенка. Он сидел, делал уроки, мучился с дробями, я даже не пыталась читать его мысли после того, как увидела, что он увлечён примерами. И вдруг — такое. Это меня и напугало. Неожиданно это все случилось.

— Дети иногда видят больше, чем взрослые, — заметил Игорь, и в его словах была своя правда. — Они не зашорены, не забиты условностями. Если у него есть дар, он может проявляться в самые неожиданные моменты. Может, он даже не осознаёт, что умеет, просто иногда чувствует что-то.

Он сел на траву, прислонившись спиной к дереву. Я опустилась рядом. Трава была мягкой и тёплой, прогретой за день солнцем. Подо мной шелестели сухие прошлогодние листья, смешанные с молодой зеленью. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на земле узорчатые тени, которые медленно двигались, повторяя движение ветра.

Мы сидели молча несколько минут, глядя на канал. Вода была спокойной, почти неподвижной, и в ней отражалось небо ,высокое, голубое, с редкими белыми облаками. Где-то неподалеку играла музыка, слышались голоса детей. Обычный почти уже летний день, который мог бы быть совершенно обычным, если бы не тяжесть того, что мы узнали.

— Давай спокойно подумаем, — сказал Игорь, нарушая тишину. — Нам нужно решить несколько вопросов. И чем быстрее, тем лучше, потому что полковник ждёт от нас отчёта.

Я кивнула. Мы сели поудобнее, я поджала под себя ноги, оперлась спиной о соседнее дерево. Игорь начал перечислять, загибая пальцы.

— Первое. Мы должны сказать полковнику о даре Магдалы. Это без вариантов. Мы пришли, проверили, убедились, она действительно обладает способностью видеть болезни. Не аферистка, не шарлатанка, не ловкая проходимка, которая наживается на чужом горе. Настоящая. Это факт, который нужно доложить.

— Согласна, — кивнула я. — И о её сыне тоже надо сказать. Если у него есть дар, и такой сильный, что он видит то, что другие не видят, — это важно. Его тоже могут забрать. Или, по крайней мере, взять на заметку. Пётр Фёдорович должен знать.

— Но если мы скажем о нём, — продолжил Игорь, развивая мысль, — то история с передачей дара от Эвелины Суреновны всё равно всплывёт. Мальчик это подтвердил.

—Он сказал, что видит во мне что-то старое, что я не та, за кого себя выдаю, — я закончила его мысль, хотя внутри у меня всё сжалось.

— Ну и что? — сказал Игорь. — Ты же сама мне рассказывала об Эвелине Суреновне. О том, что её дар ушёл в тот самый момент, когда ты очнулась дома. Это не тайна. Это факт. Ты её преемница, можно сказать. И мальчик это просто подтвердил.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё замирает, а потом снова отпускает. Он сам подводил меня к тому, чтобы я сказала правду. Но не ту правду, которую я боялась открыть. Ту, которая была удобной. Ту, которая объясняла всё, не раскрывая главного. Ту, которую я могла рассказать, не предавая себя.

— Ты прав, — сказала я медленно, тщательно подбирая слова. — Мы должны рассказать полковнику. Сказать, что Васико подтвердил: дар Эвелины Суреновны действительно передался мне. Это будет правда. Частично.

— Частично? — переспросил Игорь, и в его голосе послышалось сомнение.

— Ну, мы же не знаем точно, передался ли он мне именно от неё, — быстро сказала я, стараясь, чтобы мои слова звучали убедительно. — Мы предполагаем. Это была гипотеза. А мальчик это предположение подтвердил. Этого достаточно для отчёта.

Игорь задумался, глядя куда-то вдаль, на канал, по которому медленно плыла какая-то баржа, оставляя за собой неширокую волну. Солнце отражалось от воды, создавая блики, которые танцевали на его лице, на траве, на листьях деревьев. Я следила за его лицом, пытаясь угадать, о чём он думает.

— Знаешь, — сказал он наконец, и я почувствовала, как внутри у меня всё обрывается, — я думаю, это будет правильно. Сказать правду о Магдале и её сыне. И сказать о тебе то, что мы знаем. Что дар пришёл к тебе от Эвелины Суреновны. Мальчик это подтвердил. Значит, так и есть.

Я выдохнула. Он не копал глубже. Он принял ту версию, которая была на поверхности. Версию, которая защищала меня. Версию, которая позволяла мне сохранить то единственное, что было только моим.

— Но, — добавил он, и я снова напряглась, — если мы скажем о Васико, его могут забрать. Как нас. Как Магдалу. Как Андрея с Наташей. Ты готова к этому?

— Могут, — кивнула я. — Но если мы не скажем, а кто-то другой узнает — будет хуже. Помнишь, что сказал Андрей? Его предупреждение в метро чуть не погубило его семью. Он тогда решил, что делает доброе дело, а получилось, что подставил и себя, и Наташу. Мы не можем рисковать. Не имеем права.

— Ты права, — согласился он. — Скажем. Всё, как есть. А потом пусть Пётр Фёдорович решает. Возможно, в их положении, это даже к лучшему.

Мы посидели ещё немного молча. Я думала о том, что сейчас происходит в той комнате, которую мы только что покинули. Магдала, наверное, успокаивает сына, расспрашивает его о том, что он увидел. Васико, возможно, рассказывает ей то, что почувствовал. Или молчит, чувствуя, что это не его тайна. Или они оба сидят молча, обнявшись, и думают о том, что будет дальше.

— А что, если они не захотят идти к нам? — спросила я. — Что, если Магдала откажется? Что, если она захочет остаться в своей комнате, продолжать помогать людям, жить своей жизнью?

— Тогда, наверное, у неё не будет выбора, — ответил Игорь. — Как у нас не было. Как у Андрея с Наташей не было. Как у Эвелины Суреновны, наверное,тоже не было.

Я закрыла глаза. Передо мной стояла женщина с печальными глазами, которая потеряла мужа, бежала из родного дома, нашла пристанище в чужом городе, начала новую жизнь. И теперь она может потерять всё, что у неё есть. Свободу, спокойствие, ту маленькую комнату в общежитии, где она живёт с сыном. Но если она откажется, если будет сопротивляться, её могут навешать какие-угодно обвинения. Посадить. Разлучить с сыном. Выбора действительно не было. Ни у неё, ни у нас. И от этого становилось особенно горько.

Игорь посмотрел на свои часы, те самые, электронные, которые он носил не снимая, которые были с ним во всех наших приключениях. Нажал на кнопку подсветки, хотя солнце ещё не село, просто по привычке.

— Шестнадцать пятнадцать, — сказал он. — Полковник сказал приехать, как освободимся, если будем успевать до девятнадцати ноль-ноль. Мы успеваем. Если поедем сейчас, думаю, что будем через минут сорок.

— Поехали, — сказала я, поднимаясь и отряхивая траву с джинсов.

Мы сели на мотоцикл. Я обхватила Игоря за талию, прижалась щекой к его спине, чувствуя тепло его тела через свитер. Мотор заурчал, и мы выехали на дорогу.

Ветер трепал волосы, солнце светило в лицо, и я чувствовала, как страх отпускает, как напряжение уходит, оставляя место спокойствию. Всё будет хорошо. Я нашла версию, которая объясняла всё, не раскрывая главного. Дар Эвелины Суреновны передался мне. Мальчик это подтвердил. Никто не узнает, что на самом деле я не та, за кого себя выдаю. Что я женщина из другого времени, которая прожила другую жизнь, имела другую семью, хоть и без детей. Эта тайна останется со мной. Навсегда.

Мы ехали по Москве, и город казался особенно красивым в этот предвечерний час. Светило солнце, окрашивая дома и улицы в золотистый, от которого на душе становилось тепло и спокойно. Где-то играла музыка, пахло цветущей сиренью и жасмином, люди спешили по своим делам, кто-то уже возвращался с работы, кто-то шёл на свидание, кто-то просто гулял с детьми. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не зная, что где-то рядом едут двое, которые только что решили судьбу женщины и её сына.

Я думала о Магдале. О её тёплых руках, которые чувствуют болезни, о её усталых глазах, которые видели столько горя. О её сыне, который видит больше, чем должен, который смотрит на мир не так, как другие дети. Что с ними будет? Заберут ли их? Дадут ли остаться вместе? Смогут ли они привыкнуть к новой жизни, как привыкли мы?

Я не знала ответов. Но знала одно: я очень надеюсь, чтобы им было легче. Чтобы у них был выбор, которого не было у нас. Чтобы они не потеряли себя в этом новом мире.

Мы подъезжали к знакомому зданию с табличкой «Жилищно-коммунальное хозяйство». Я посмотрела на него и вдруг подумала о том, как изменилась наша жизнь за эти месяцы. Мы стали частью этого мира, этой системы. Мы научились скрывать, притворяться, молчать. Но мы остались собой. И это было главное.

Игорь припарковал мотоцикл, мы сняли шлемы. Я поправила растрепавшиеся волосы, одёрнула куртку. На душе было спокойно. Нелегко, но спокойно. Я знала, что делаю. И знала, что это правильно.

— Готова? — спросил Игорь.

— Готова, — ответила я.

Мы вошли в здание. В коридоре было тихо, рабочий день уже заканчивался, сотрудники расходились по домам. Кто-то уже надевал пиджак, кто-то прощался у выхода. Наташа сидела на своём месте, но, увидев нас, улыбнулась и кивнула.

— Полковник недавно спрашивал о вас, — сказала она тихо. — Сказал, чтобы вы сразу поднимались.

— Спасибо, — ответил Игорь.

Мы поднялись на второй этаж, постучали в знакомую дверь.

— Войдите, — раздался голос Петра Фёдоровича.

Мы вошли. Он сидел за столом, перед ним лежала открытая папка с какими-то бумагами. Увидев нас, он отложил ручку, закрыл папку и откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди.

— Ну? — спросил он, глядя на нас поверх очков. — Что скажете? Как прошло?

Мы сели напротив. Я посмотрела на Игоря, он кивнул.

— У неё есть дар, — сказала я, стараясь говорить чётко и по делу. — Настоящий. Она видит болезни, чувствует, что происходит в теле человека. Игорь пришёл к ней с жалобой на бессонницу, она сразу сказала, что он здоров, что у него просто нервы, и что в детстве у него было сломано ребро и палец. Всё точно.

Пётр Фёдорович кивнул, что-то записывая в блокнот.

— Это всё? — спросил он, поднимая глаза.

— Сын тоже необычный, — ответил Игорь. — Он видит то, что другие не видят. Что-то вроде... эмпатии, наверное. Он понял, что у Лены есть дар. И сказал, что он перешёл к ней от кого-то старшего, кто умер. Сказал, что чувствует в ней что-то старое.

Петр Федорович удовлетворенно покачал головой. Я почувствовала, как полковник смотрит на меня внимательнее, изучающе. Я выдержала его взгляд, стараясь не показать волнения.

— Все, как мы и думали, — сказал он, — мы подозревали, что там мальчик тоже не простой, но не было подтверждения, с Магдалой уже работали, но пацан не открывал им свою суть. Ты его, Лена, наверное заинтересовала или он просто не увидел угрозы в двух подростках, которые ему ближе по возрасту.

Мы с Игорем сидели молча. Полковник тоже немного помолчал, а потом спросил:

— А есть ли у тебя предположения , Лена, от кого мог перейти тебе дар?

— Мы думаем, от Эвелины Суреновны, — сказала я спокойно. — Вы знаете, что я обрела свой дар в тот самый день и час , когда она его потеряла. Андрей рассказывал мне об этом. Мальчик это подтвердил. Он сказал, что чувствует во мне чужую, старую душу.

Пётр Фёдорович помолчал, глядя на меня. Я выдержала его взгляд. Я не врала. Всё, что я сказала, было правдой. Просто не всей. Просто той частью, которую можно было рассказать.

— Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно. Значит, дар Эвелины нашёл нового носителя. Она была бы рада. Она всегда говорила, что её сила не должна пропасть просто в никуда.

Он снова что-то записал в блокнот, потом отложил ручку.

— А что с мальчиком? — спросил он. — Он опасен? Может ли его дар навредить кому-то?

— Нет, — быстро сказала я. — Он просто ребёнок. Ему двенадцать лет. Он учится в обычной школе, делает уроки. Дар у него, видимо, только просыпается, он не умеет им управлять. Но он не опасен. Совсем.

— Если его не развивать, он может угаснуть, — заметил полковник. — Или проявиться в самый неожиданный момент. Как сегодня с вами. Это может быть опасно для него самого, за ним нужен просмотр и контроль.

— Мы думаем, их нужно забрать, — сказал Игорь. — Мать и сына. Вместе. Чтобы не разлучать. У них и так была тяжёлая жизнь, они потеряли мужа и отца, бежали из Грузии. Не нужно отнимать друг у друга.

Пётр Фёдорович посмотрел на него, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Это правильно, — сказал он. — Нечего детей от матерей отрывать. Тем более таких детей, с таким даром. Они могут быть полезны, но не ценой друг друга, иначе ребенок может вырасти злобным и жестоким. Вот например Лиза у Андрея и Наташи, прелестный ребенок, тоже, кстати проявляет задатки телепата.

Он встал, подошёл к окну, заложил руки за спину. Мы молча ждали. За окном темнело, зажигались первые фонари, где-то вдалеке слышался шум вечернего города.

— Вы хорошо поработали, ребята, — сказал он, не оборачиваясь. — Быстро, чётко, без самодеятельности. Я доволен.

Я перевела дух. Проверка пройдена. Мы сделали всё, как надо. Не предупредили, не вмешались, не пытались спасти. Просто выполнили задание.

— Что с ними будет? — спросила я.

— С ними будет всё хорошо, — ответил он, поворачиваясь к нам. — Я сам займусь. Они переедут в нормальное жильё, мальчика устроят в хорошую ведомственную школу, с нормальной программой или в суворовское, если захочет. Магдале дадут работу, где её дар пригодится. И её никто не разлучит с сыном. Это я обещаю.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Это моя работа. И ваша тоже. Идите домой, отдыхайте. Завтра у вас экзамен по математике, не забыли? Готовьтесь.

— Не забыли, — ответил Игорь.

Мы встали, попрощались и вышли из кабинета.

Глава 69. Предпоследний рубеж

В коридоре было тихо. За окнами уже совсем стемнело, зажглись фонари, отбрасывая на стены жёлтые круги света. Мы спустились на первый этаж, вышли на улицу.

— Ну что? — спросил Игорь. — Как ты?

— Нормально, — ответила я. — Даже хорошо. Лучше, чем я ожидала.

— Поехали домой? Математику повторять?

— Поехали.

На душе было спокойно. Впервые за долгое время, по-настоящему спокойно. Я знала, что рано или поздно правда может выйти наружу. Что кто-то ещё может увидеть то, что увидел Васико. Что когда-нибудь мне придётся отвечать на вопросы, которые я так старательно избегала. Но сегодня, сейчас, в этот момент, я могла дышать свободно.

— Игорь, — сказала я, когда мы остановились у моего подъезда.

— Что?

— Спасибо тебе.

— За что? — удивился он. — За то, что просто сделал свою работу?

— За то, что ты рядом. За то, что понимаешь. За то, что не задаёшь лишних вопросов. За то, что принимаешь меня такой, какая я есть.

Он улыбнулся и поцеловал меня .

— Всегда рядом, — сказал он. — Что бы ни случилось. И какие бы вопросы ни возникали.

Я поднялась в квартиру, разделась, легла на кровать. За окном шумел город, где-то играла музыка, лаяли собаки, слышались голоса прохожих. Обычный вечер обычного дня.

Но я знала, что этот день был необычным. Мы прошли проверку. Мы сохранили тайну, которая была только моей.

Я закрыла глаза и улыбнулась. Завтра будет новый день. Экзамен по математике. А потом новая жизнь. Для нас, для Магдалы, для Васико. Для всех, кто оказался в этом странном, сложном, но таком важном деле.

***

Экзамен по математике прошел на удивление спокойно. Я проснулась в то утро с легким волнением, но без той давящей тревоги, которая сопровождала меня перед сочинением. Наверное, потому, что мы готовились и в школе, и дома, и даже в редкие свободные минуты между тренировками в конторе. Игорь решал задачи, я проверяла, я решала, он проверял. Мы гоняли друг друга по формулам, спорили о способах решения, и к экзамену чувствовали себя уверенно.

В школе было на удивление шумно. Каникулы уже наступили и только десятиклассники толпились у дверей, кто-то лихорадочно перелистывал учебники или тетрадь кто-то просто стоял и смотрел в одну точку, переваривая страх. Учителя ходили серьезные, сосредоточенные. Математичка, строгая Марья Ивановна, стояла перед кабинетом, где должен быть экзамен у параллельного класса, и до нас доносились ее ответы вопросы и чьи-то робкие вопросы.

Наконец и нас завели в класс, рассадили по одному. На партах лежали чистые двойные листы к клеточку с синим штампом школы , все так же, как на сочинении. Учительница записала задания на доске, и мы приступили. На письменную работу отводилось четыре часа.

Мне достался вариант не очень сложный, с производными и интегралами, то есть с темами, которые я знала хорошо. Я перечитала условия, проверила себя, начала решать. Игорь сидел через две парты, я видела его сосредоточенное лицо, чуть нахмуренные брови. Он быстро писал, иногда останавливался, задумывался, потом снова писал.

Время пролетело незаметно. Я переписала решение на чистовик, проверила вычисления, нашла одну ошибку в знаке, исправила. Сдала работу, получила разрешение выйти и направилась к двери.

Выйдя в коридор, я сразу увидела Игоря, который ждал меня у окна.

— Ну как? — спросила я.

— Я все рашил, — ответил он, и глаза его улыбались. — Проверил потом по тетради, где были похожие задания, мне кажется. что я все сделал правильно. А у тебя как?

— Тоже. Производные и интегралы вообще легкие попались.

— Я знаю. Видел, как ты решала. У тебя всё чисто было.

Мы вышли на улицу. На крыльце уже собралась половина нашего класса. Кто-то сидел на ступеньках, кто-то просто стоял, прислонившись к стене, кто-то бродил взад-вперед, не в силах успокоиться. Серёга ходил кругами и что-то бормотал себе под нос. Мишка сидел на корточках и смотрел в одну точку. Оля даже в такой момент красила губы, но руки ее дрожали. Света и Витя стояли в стороне, тихо о чем-то переговариваясь.

— Ну как? — спросила я, подходя к компании.

— Завалил, — простонал Серёга, хватаясь за голову. — Всё завалил. Там такая задача была... Я её прочитал, перечитал, вроде понял, начал решать, а потом как понял, что делаю не то! Уже к концу. Переделать успел, но вот теперь думаю, а вдруг первый вариант был правильный.

— Может, ещё не всё потеряно, — попытался утешить его Мишка. — Может, комиссия за другие задания больше поставит.

— Потеряно! — заорал Серёга. — Я там в интегралах запутался, как в трех соснах. А вторые производные? Я их вообще не взял. Если бы мне кто-то объяснил условие, я бы, может, и решил, а так...

Он снова схватился за голову и заходил по кругу, повторяя: «Только бы тройка, только бы тройка».

— У меня тоже не очень, — призналась Оля, откладывая помаду. — Я решила, но когда вышла, вдруг поняла, что неправильно поняла условие в одной задаче. Там же надо было найти не просто корни, а промежутки возрастания и убывания функции. А я нашла только корни. Теперь уже не исправить. Горе то какое! Плакала теперь моя четверка в году. Все теперь, аттестат испорчен!

Она махнула рукой и отвернулась. Я заметила, что глаза у нее на мокром месте.

Рядом стояла девушка из параллельного класса ,невысокая, с косичками, в больших очках. Она плакала, закрыв лицо руками, и вздрагивала всем телом. Подруги обнимали ее, гладили по спине, что-то шептали.

— Она задачу не поняла, — тихо сказала мне Света. — Прочитала условие, начала решать, а потом поняла, что не то делает. Переписала, но времени не хватило. Говорит, теперь даже на тройку не надеется.

— Бедная, — вздохнула я.

— У меня тоже не всё гладко, — призналась Света. — Я решила, но когда вышла, поняла, что ошиблась в одном знаке в системе уравнений. Там же всё решение коту под хвост. Если комиссия заметит... А она обязательно заметит, на то они и комиссия.

— Может, не заметит, — сказал Витя, обнимая ее за плечи. — Или спишет на невнимательность, не на незнание.

— А если нет?

— Я думаю все будет хорошо. Не конец же света.

Света кивнула, но было видно, что она не успокоилась.

— Слышали, у Ленки и Игоря все решено, — сказала Оля, и в её голосе прозвучала зависть. — Им всегда везёт.

— Мы готовились, — ответил Игорь спокойно. — Весь год решали, формулы учили, друг друга проверяли. Если бы вы с нами позанимались, тоже бы сдали.

— Да куда уж нам, — махнула рукой Оля. — Вы с Ленкой теперь вундеркинды.

Я промолчала. Она не знала, сколько времени мы проводили над учебниками после тренировок, после заданий, после всего. Она не знала, что для нас это был не единственный экзамен в жизни.

— А я, наверное, тройку получу, — задумчиво сказал Мишка. — Задачу я решил, но в одном месте сомневаюсь. И производные вроде правильно нашел, но проверять уже некогда было.

— Тройка — тоже оценка, — заметил Витя. — Главное, не двойка.

— А если двойка? — спросил кто-то из ребят.

— Тогда пересдача в августе, — вздохнула Оля. — И всё лето готовиться.

Эта перспектива никого не радовала. Мы постояли еще немного, обсудили задания, кто что решал, кто что написал. Потом разошлись по домам.

Через несколько дней начались устные экзамены. У Игоря была физика, у меня биология. Мы готовились к ним так же упорно, как к первым. Я продолжала, хоть и не так часто, ездить к старушке-профессору на Белорусскую, и эти занятия стали для меня чем-то вроде якоря , среди всей нашей странной, опасной жизни они давали ощущение нормальности, предсказуемости, правильности. Я вспомнила, как каждый раз, когда я приходила к ней, она встречала меня на пороге, окидывала быстрым взглядом и говорила: «Ну, давай, рассказывай, что не поняла».

Она гоняла меня по всем темам , от ботаники до анатомии, от зоологии до генетики. Заставляла чертить схемы, пересказывать параграфы, доказывать законы. Я иногда уставала до такой степени, что едва добиралась до дома, но чувствовала, как знания укладываются в голове в стройную систему.

— У тебя хорошая голова, Лена, светлая — сказала она однажды, когда я закончила отвечать на её каверзные вопросы о строении клетки. — Жаль, что ты не идешь в медицину.

— Я хотела на психфак, — ответила я.

— Психология , конечно, это тоже хорошо, — кивнула она. — Но биология , это жизнь. Ты это поймёшь, когда вырастешь.

Я улыбнулась. Если бы она знала, сколько мне на самом деле лет.

В день экзамена я пришла в школу рано. Игорь ждал у крыльца , у него физика начиналась немного раньше, чем у меня биология .

— Не переживай, — сказал он, видя мое волнение. — Ты всё знаешь.

— Знаю, — кивнула я. — Но всё равно страшно.

— Это нормально. Я тоже боялся.

Он рассказал, как сдавал физику. Ему достался билет про электромагнетизм, тему, которую он знал хорошо, но учительница начала задавать дополнительные вопросы, потом ещё, потом ещё. Он отвечал, не запинаясь, и в конце получил пятёрку.

— А ты говорила, что я мало готовился, — усмехнулся он.

— Ты и готовился, а еще тебе повезло с темой, — ответила я. — Я же видела, как ты сидел над учебниками.

— Ну, немного, — согласился он.

Мой экзамен начался в двенадцать. Я зашла в класс, где уже сидели несколько человек. Билеты были разложены на столе, учительница ,та самая, которая преподавала у нас биологию самого начала ее изучения, — смотрела на нас поверх очков. Она была строгой, но справедливой, и я знала, что если отвечу хорошо, она не станет придираться.

Мой билет оказался о генетике. Закон Менделя.Тема, которую я разбирала с профессоршей всего неделю назад. Я вздохнула с облегчением, взяла листок и начала готовиться.

Через полчаса я стояла у доски и рассказывала о законах Менделя, о доминантных и рецессивных признаках, о наследственности и изменчивости. Учительница задала несколько вопросов, я ответила, и она кивнула, так и не найдя к чему придраться.

— Пятёрка, — сказала она. — Можете идти.

Я вышла из класса на подгибающихся ногах. Игорь ждал в коридоре.

— Ну? — спросил он.

— Пятёрка, — ответила я, и мы обнялись.

На улице уже собирались ребята. Настроение было приподнятым, основные экзамены уже почти все позади, у меня и Игоря оставался только английский, а до него ещё была целая неделя.

— Ура! — закричал Серёга, когда узнал, что и мы, и он сдали. — Теперь можно выдохнуть!

— Не расслабляйся, — сказал Мишка. — Английский ещё никто не отменял.

— Английский — это ерунда, — отмахнулся Серёга. — Там главное слова и времена выучить. А я их учу каждый день.

— Как в прошлом году, когда ты вместо «гуд монинг» сказал «гуд бай»? — усмехнулась Оля.

— Это было в прошлом году, — обиделся Серёга. — Сейчас я продвинутый.

Все засмеялись, и напряжение, которое копилось все эти дни, начало отпускать.

Последняя неделя перед английским была странной. В школу уже почти не приходили, только консультации да организационные моменты, которые касались выпускного. Мы приходили, слушали, повторяли. А после, всей компанией гуляли, потому что держать в голове всё равно уже ничего не получалось.

В один из таких дней мы с Игорем пошли гулять в парк. Было начало июня, но погода стояла прохладная, не по-летнему свежая. Небо было высоким, голубым, с редкими белыми облаками.Дул ветер, деревья шумели листвой, пахло травой и цветами.

Мы бродили по аллеям, держась за руки, и радовались тому, что не нужно никуда спешить. В парке было много народу: мамы с колясками, пенсионеры на скамейках, влюбленные парочки. Кто-то играл в бадминтон, кто-то читал книгу, кто-то просто сидел и смотрел на воду в пруду. Девочки играли в резиночки, совсем маленькие прыгали через скакалочку. Ребята гоняли мяч.

— Как ты думаешь, — спросил Игорь, когда мы сели на скамейку у воды, — мы справимся с английским?

— Должны, — ответила я. — Мы же готовились.

— Готовились, — согласился он. — Но всё равно мне как то не по себе.

— Я тоже боюсь, — призналась я.

— Ты? — удивился он. — Ты же так хорошо знаешь язык. А вот мне далеко до тебя.

— Знаю, — кивнула я. — Но на экзамене всегда есть элемент случайности. Можно выучить всё, а на вопрос не ответить, потому что растеряешься. А на письменном экзамене, как математика, всё проще, сидишь и решаешь. А устный экзамен это всегда стресс.

— Это да, — вздохнул он. — Хорошо, что у нас ещё есть время повторить. И отдохнуть. А еще хорошо, что нас на все это время освободили от посещения конторы.

Мы замолчали, глядя на воду. В пруду плавали утки, кто-то кормил их хлебом, и они громко крякали, толкаясь и хлопая крыльями.

— А ты думаешь, мы поступим? — спросил он.

— Куда хотим?

— Да.

Я задумалась. Вопрос, который мучил всех выпускников, но для нас он был особенно сложным.

— Не знаю, — честно сказала я. — Мы вроде бы неплохо сдали экзамены. Но ведь на поступление нужно ещё и собеседование. И конкурс. И ещё эта наша работа...

— Она не должна мешать, — сказал Игорь.

— Но она мешает. Мы не можем заниматься так, как другие. Мы не можем ходить на все пары и дополнительные семинары и курсы, потому что нас постоянно вызывают. Мы не можем сидеть в библиотеке допоздна, потому что у нас тренировки. Мы не такие, как все.

— Это не значит, что мы хуже, — возразил он.

— Не хуже, — согласилась я. — Но шансов у нас меньше.

Он замолчал, и я поняла, что он думает о том же, о чём и я. О том, что наша жизнь теперь никогда не будет нормальной. О том, что мы ввязались в дело, из которого нет выхода. О том, что каждый экзамен, каждое поступление, это не просто шаг к будущему, а битва с обстоятельствами.

— Слышала, как Оля переживает, — сказала я, чтобы сменить тему.

— А что Оля?

— Говорит, что если не поступит в педагогический, то родители её со свету сживут. Они хотят, чтобы она стала учительницей, как бабушка.

— А она сама хочет?

— Не знаю. Кажется, она вообще не знает, чего хочет, и делает так, как ецй говорят, чтобы от нее все отстали.

— Многие не знают, — сказал он. — Это не страшно.

— А Мишка знает? Мне кажется. что среди нас он самый спокойный, если это касаемо поступления.

— Мишка в армию пойдёт, если не поступит. Он сам так решил. Говорит, что институт, это не главное. Можно и после армии поступить. Ему повезло, на него родителя не давят.

— А Серёга?

— Серёга, наверное, если не поступит, то в ПТУ пойдёт. Он говорил, что тогда может на сварщика выучиться. Деньги хорошие, работа есть всегда. Да и не любит он сидеть за книжками. Может это и будет лучше для него.

— А Витя?

— Витя все также МГУ хочет. На биофак. Он с седьмого класса верен себе. Но боится, что не пройдёт по конкурсу. Слишком много желающих, а мест мало.

— А Света?

— Света хочет в библиотечный. Говорит, что это спокойная работа. И книги любит. И очень легко поступить.

— Хорошо, — сказал Игорь, и я поняла, что он говорит о нас.

— Хорошо, — согласилась я.

Мы сидели на скамейке, держась за руки, и смотрели на воду. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Где-то играла музыка, смеялись дети, разговаривали люди. Обычный вечер обычного дня.

Но для нас это был не совсем обычный вечер. Это был вечер перед последним рубежом. Английский устный экзамен, самый волнительный из всех. А потом, свобода от школы. Или новый этап.

— Знаешь, — сказала я, — что бы ни случилось, я рада, что мы вместе.

— Я тоже, — ответил он. — Очень рад.

Мы посидели ещё немного, а потом пошли домой. Впереди была последняя неделя подготовки. А потом экзамен и поступление. А потом — новая жизнь.

И что бы она нам ни принесла, мы были готовы. Вместе.

Глава 70. В ЦУМе

Я стояла на балконе, развешивая белье и думала, что экзамены как-то пролетели незаметно. Раз — и вот уже позади сочинение, математика, физика, биология. Остался только английский. Последний. Самый волнительный для многих, но только не для меня.

Я не боялась этого языка. Елена Викторовна, моя прошлая жизнь, знала его неплохо. А за долгую жизнь, почти семьдесят лет , я успела поездить по разным странам. Была в Англии, в Америке, в Канаде, в Австралии. Говорила с американцами, с британцами, с канадцами. Практиковала язык везде, где только можно. Конечно, сейчас, в теле семнадцатилетней девчонки, некоторые слова вылетали из головы, и акцент иногда давал о себе знать, но в целом я чувствовала себя уверенно. Я могла поддержать разговор на любую тему, понимала идиомы и сленг, читала английские книги в оригинале, всё это осталось со мной из прошлой жизни.

А вот Игорь переживал. Он был технарём до мозга костей, и языки ему давались хуже точных наук. Английская грамматика с её временами и исключениями казалась ему каким-то бессмысленным набором правил, которые невозможно запомнить. Мы вместе готовились, я диктовала слова, он писал, я проверяла, он переписывал. Читали тексты, переводили, разбирали грамматику. Иногда я злилась, когда он путал Present Perfect с Past Simple, но потом брала себя в руки и объясняла снова и снова.

— Всё будет хорошо, — сказала я ему за день до экзамена. — Ты всё знаешь. Главное, это не волноваться.

— Легко тебе говорить, — усмехнулся он. — Ты язык знаешь как родной. Я иногда думаю, что ты на нём даже думаешь.

— Не как родной, но знаю, — ответила я, не вдаваясь в подробности. — И ты знаешь. Просто не веришь в себя.

Он вздохнул, но кивнул. Я видела, как он старается, и это придавало мне уверенности.

Но кроме экзаменов, меня волновало ещё кое-что. Выпускной.

Я говорила себе, что всё это уже видела и проходила. В моей прошлой жизни у меня был выпускной, потом институт, потом работа, потом свадьба, потом пенсия. Всё это было. И всё равно я волновалась. Волнение одноклассниц, их шёпот, их споры о платьях, о причёсках, о том, кто с кем пойдёт, всё это передавалось и мне.

В школе перед и после консультаций только и разговоров было что о выпускном. Богатенькие Машка, Виолетта и Лариска собирались в кружок и взахлёб описывали свои наряды.

— Я по немецкому каталогу заказала, — хвасталась Машка, поправляя и без того идеальную причёску. — Там такое платье! Атласное, с открытой спиной. Оно пришло ко мне в конце мая, я уже оплатила и померила . Моя мама знакома с женщиной, которая работает с сделает прическу и накрасит.

— А я по чешскому, — подхватила Виолетта. — У них там сейчас мода на пышные юбки. Мне мама сказала, что хоть на выпускной я должна выглядеть как принцесса. Представляете, у меня будет целых три слоя фатина под юбкой!

— А у меня платье из «Берёзки» по чекам, папа достал , — скромно сказала Лариска, но в её голосе слышалась гордость. — Там такой фасон, что ни у кого больше не будет. Ткань французская, кружево ручной работы. Мама полгода копила, но оно того стоит.

— Ой, какая прелесть, — заахали девочки. — А покажешь? А какого оно цвета? А вдруг у вас двоих одинаковые будут?

— Нет, что вы, — засмеялась Машка. — У каждой своё. Я в голубом, Виолетта в розовом, а Лариска в белом. Все разные.

Я слушала их дома и смотрела на своё голубое платье, которое мама купила мне ещё в начале апреля года. Оно было красивым, скромным, но после рассказов о французских кружевах и чешских пышных юбках казалось каким-то... обычным. Дома я снова достала его из шкафа, разложила на кровати, отошла подальше, прищурилась. Голубое. Простое. С коротким рукавом и скромным воротничком. Хорошо, но не празднично.

В тот вечер я долго стояла перед зеркалом, критически разглядывая себя. Голубое платье висело на плечиках, и я вертелась перед ним, примеряя, представляя, как буду выглядеть в нём на выпускном. С кем я буду танцевать? С Игорем, конечно. Будет музыка, цветы, улыбки. А в этом платье я буду как все. Не хуже, но и не лучше.

— Нет, — сказала я самой себе, снимая платье с плечиков и убирая обратно в шкаф. — Я заслуживаю чего-то получше.

На следующий день я поделилась с Игорем.

— Понимаешь, — сказала я, когда мы сидели в сквере после школы, — я хочу красивое платье. Не такое, как у всех. Чтобы я в нём чувствовала себя... ну, особенной.

— А разве ты и так не особенная? — улыбнулся он. — Для меня ты всегда особенная.

— Ты меня не понял, — покачала я головой. — Я хочу, чтобы в этот день всё было особенным. И платье тоже. Чтобы я смотрела в зеркало и видела не просто Лену Соколову, а... не знаю... принцессу, что ли.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда поедем искать.

Мы решили действовать по плану. Сначала заехать в ГУМ, потом в ЦУМ, потом дойти до Детского мира вдруг и там что-тс будет приличное. Визит к Жорику оставляли на крайний случай , он мог предложить что-то дорогое и эксклюзивное, но лучше было сначала поискать легальные варианты. Тем более что у нас ещё оставались деньги от Саши, и мы могли позволить себе что-то получше, чем обычно.

ГУМ встретил нас прохладой и многоголосым гулом. Красная площадь сверкала на солнце, а внутри магазина было людно, как всегда. Мы вошли через главный вход и сразу попали в водоворот людей, запахов и звуков.

ГУМ в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году был не просто магазином. Это было место, куда приходили не только за покупками, но и просто посмотреть, погулять, встретиться с друзьями. Высоченные потолки, стеклянные крыши, через которые лился солнечный свет, мраморные полы, натёртые до блеска. Очереди у прилавков, продавщицы в белых халатах, покупатели с авоськами и кошёлками. Где-то играла музыка, где-то громко разговаривали, где-то плакал ребёнок.

Мы прошли в отдел одежды. Я смотрела на платья, висящие на плечиках, и пыталась представить себя в них. Но всё было не то. Либо фасон старомодный, со слишком широкими плечами, что совсем не шло к моей фигуре, либо ткань дешёвая, полиэстер, который в жару не продохнуть, либо цвет не мой, слишком яркий или слишком блёклый. Я вертелась у вешалок, перебирала вещи, но ничего не цепляло.

— Смотри, какое симпатичное, — с надеждой показал Игорь на платье нежно-розового цвета с кружевным воротничком.

— Слишком просто, — покачала я головой. — Не для выпускного. В таком можно пойти на семейный праздник.

— А это? — он указал на синее, с блёстками.

— Это для дискотеки, — отмахнулась я. — Не хочу быть как ёлка.

— А это?

— Это для моей бабушки, — фыркнула я.

Игорь вздохнул, но не спорил. Он терпеливо ждал, пока я пересматривала вешалку за вешалкой.

Я смотрела на женщин, которые стояли в очередях, и читала их мысли. Кто-то думал о том, что купила хорошую вещь и теперь не знает, как сказать мужу о потраченных деньгах. Кто-то переживал, что платье мало, но другого размера уже нет, и придётся брать то, что есть. Кто-то просто мечтал о том, чтобы всё это поскорее закончилось и можно было пойти домой, выпить чаю и лечь на диван.

«...опять эти очереди, как будто другого времени нет, уже два часа стою, а впереди ещё человек десять...»

«...платье красивое, но дорогое, может, взять? А вдруг больше не будет? А если муж узнает, сколько я потратила?»

«...скорей бы отпуск, надоела эта работа, надоели эти одинокие вечера, хочется больше солнца, тепла, чтобы в деревню...»

«...вот бы найти что-то нарядное, но недорого, а то зарплата маленькая, а хочется красиво выглядеть...»

«...эта девушка, которая ходит между рядами, наверное, ищет платье на выпускной. Молодость, как же это здорово...»*

Мы прошли весь ГУМ, заглянули во все отделы. Я пересмотрела десятки платьев, но ни одно не вызвало у меня того чувства, которое я искала. Чувства «вот оно».

— Ничего, — вздохнула я, выходя из последнего отдела. — Поехали в ЦУМ.

— Может, перекусим сначала? — спросил Игорь. — Ты уже два часа ходишь, устала, наверное.

— Давай сначала в ЦУМ, — попросила я. — А то я боюсь, что если сядем, то уже не встану.

ЦУМ был другим. Более современным, более европейским. Здесь было меньше народу, больше света, и товары выглядели дороже. Витрины были оформлены со вкусом, манекены одеты в модные наряды. Мы поднялись на второй этаж, где продавалась женская одежда, и я снова начала кружить между вешалками.

Выбор был лучше, чем в ГУМе. Я нашла несколько платьев, которые мне понравились, одно шёлковое, цвета слоновой кости, с завышенной талией, другое из тонкого кружева, с длинными рукавами, третье с открытой спиной, как у Машки. Я примеряла их перед зеркалом, вертелась, смотрела на себя со стороны. Но всё равно что-то было не так. То цвет не тот, то фасон не подходит, то ткань кажется дешёвой.

— Может, к Жорику заедем? — предложил Игорь, когда я сняла уже пятое платье и повесила его обратно.

— Давай ещё немного посмотрим, — ответила я. — Жорик, это крайний случай. Вдруг здесь что-то найдётся.

Мы бродили по ЦУМу, и я уже начала отчаиваться, когда вдруг заметила процессию.

Человек двенадцать-пятнадцать, все в одинаковых синих бейсболках и с фотоаппаратами на шеях. Иностранцы. Американцы, судя по тому, что они говорили. Я услышала обрывки английской речи, характерный акцент, громкие восклицания «Oh my God!» и «Look at this!». Они шли в сопровождении двух гидов , мужчины и женщины, которые что-то объясняли им, показывали, заводили то в один магазин, то в другой.

Игорь чуть сильнее сжал мою руку. Я вопросительно посмотрела на него.

— Скажи, — спросил он тихо, — а ты можешь понять, о чём они думают? Это же прямо очень интересно. Какие они, американцы? Что у них в головах?

Я посмотрела на группу. Они остановились у витрины с хрусталём, кто-то фотографировал, кто-то о чём-то спрашивал гида. Я заметила, что один из них, молодой парень, смотрит в нашу сторону, но тут же отводит взгляд.

— Попробую, — сказала я.

Мы подошли чуть ближе, встали у колонны, делая вид, что рассматриваем товары. Я закрыла глаза на секунду, сосредоточилась и настроилась.

Это было сложнее, чем с соотечественниками. Язык мыслей отличался от языка слов. Английский язык имеет другую структуру, другую логику, и мысли американцев текли иначе, чем мысли русских людей. Но постепенно, очень медленно, в моей голове начали появляться образы. Мыслеобразы. Яркие, цветные, живые.

Потом через них пошёл поток мыслей. Как будто у меня в голове включился переводчик.

Я услышала их.

«...этот магазин такой... такой... необычный. В Нью-Йорке ничего подобного нет. Такие высокие потолки, такие люстры... И продавщицы в халатах, как медсёстры...»

«...а я слышал, что в России всё плохо, что люди голодают, а тут нормальные магазины. Не то чтобы шикарно, но интересно. Люди хмурые, но вежливые. И не бросаются на нас, как нас предупреждали меня родные...»

«...попробовать бы местную водку, говорят, она крепкая. Почему нам ее до сих пор не дали. Обещали же...И икру. Чёрную... Джон говорил, что в России самая лучшая икра в мире. Надо купить баночку, друзьям показать...»

«...как же я скучаю по дому. По собаке, по лужайке. Надо будет подстричь газон, когда вернусь. И кондиционер, наверное, сломался, пока меня не было. Надо вызвать мастера. И проверить, не забыл ли выключить ...»

Я улыбнулась. Такие обычные мысли. О доме, о собаке, о газоне, о бытовых мелочах.

«...а здесь пища вкусная, да. Борщ, пельмени, блины с икрой. Но бургер средней прожарки на заднем дворе, это всё-таки лучше. С хрустящей булочкой, с сыром чеддер, с беконом. И с картошкой фри. Ммм... Как вспомню, так слюнки текут...дома..»

«...интересно, сколько стоят эти хрустальные вазы? Если перевезти в Штаты, можно хорошо заработать. Наши любят русский хрусталь. Говорят, он самый лучший в мире. Может, взять парочку? Жена обрадуется...»

«...а эта девушка, что стоит у колонны, очень милая. Жаль, что не могу подойти познакомиться. Не поймут, наверное. Да и гид сказал не отходить от группы, а то потеряемся...»

Я перевела взгляд на американца, который думал обо мне. Он был молод, лет тридцати, с добрым лицом и веснушками, в очках в тонкой элегантной оправе. Он смотрел в мою сторону, но делал вид, что рассматривает витрину.

«...хорошо бы с ней заговорить. Спросить, как дела, где здесь можно купить сувениры. Но боюсь, она не знает английского. Или знает? В России сейчас учат английский в школах, говорят. Может, рискнуть? Спросить что-нибудь простое, например «How are you?». Но если она не поймёт, будет неловко...»

«...а этот парень с ней, наверное, её молодой человек. Они мило смотрятся. Хорошая пара. У них в России вообще красивые девушки. И парни тоже ничего...»

Я тихо переводила всё Игорю. Он слушал, и его глаза становились всё больше. Сначала удивление, потом интерес, потом какое-то новое, незнакомое выражение.

— Они думают о газоне? — переспросил он. — О собаке? О кондиционере, это как вообще? Это у них в голове?

— Да, — кивнула я. — И о бургерах. И о том, что нужно вызвать мастера, чтобы починить кондиционер.

— Это так... обычно, — сказал он задумчиво. — Я думал, американцы о чём-то другом думают. О политике, о том, как нас победить, о том, как устроить мир по-своему.

— О чём же ещё? — улыбнулась я.

— Ну, не знаю. О деньгах больших, о небоскрёбах, о президенте.

— Они такие же люди, как мы, — ответила я. — У них дома, семьи, собаки. И газоны, которые нужно стричь каждую субботу. И кондиционеры, которые ломаются. И жёны, которые просят купить подарки.

Игорь покачал головой, удивляясь. Я видела, как ему трудно принять эту простую мысль.

— А о чём ещё они думают? — спросил он. — Расскажи подробнее.

Я снова прислушалась к мыслям американцев.

«...надо купить подарок жене. Я понравятся русские платки. Павловопосадские. Говорят, они очень тёплые и красивые. И дочке матрёшку. Она коллекционирует кукол. Говорит, что русские матрёшки, эти игрушки со смыслом...»*

«...у нас вечером будет ужин в ресторане «Метрополь». Потрясающе! Сервис, еда, интерьеры. Я такого никогда не видел. Даже в Нью-Йорке мне в таких ресторанах не побывать. дорого. Люстры хрустальные, скатерти белые, официанты во фраках. Как в старом кино...»*

«...интересно, а что они думают о нас? Наверное, считают шпионами. Или просто туристами. Наверное, туристами. У нас же бейсболки синие, мы похожи на группу школьников. Хотя я уже давно не школьник...»

«...пиво здесь интересно какое? Но водку надо обязательно купить. Надо взять несколько бутылок. Друзьям понравится. Они не верят, что русская водка лучше. А я им докажу...»

«...интересно, а что они думают о нашей стране? Наверное, что мы все богатые и толстые. А мы не все. Но многие. Хотя я, например, не толстый. Да и не богатый. Просто обычный...»

Я усмехнулась.

— Один из них боится, что мы считаем их шпионами, — сказала я Игорю. — Другой комплексует из-за бейсболок.

Игорь тоже усмехнулся.

— А ещё кто-то хочет купить жене платок. Павловопосадский. Говорит, они очень тёплые и красивые.

— Павловопосадские платки, — задумчиво повторил Игорь. — Наши бабушки такие носят. А для них это экзотика.

— Для них это экзотика, — подтвердила я. — Как для нас... не знаю, ковбойские шляпы, наверное.

Мы постояли ещё немного, слушая мысли американцев. Они были такими разными, смешными, трогательными, удивительными. Кто-то восхищался архитектурой, кто-то ругал погоду, кто-то мечтал о доме, кто-то боялся опоздать на автобус.

«...а я слышал, что в России можно купить настоящую матрёшку. Ручную работу. Хорошо бы привезти Гвен. Она коллекционирует кукол со всего мира. Говорит, что русские матрёшки очень красивые...»

Я снова переводила все Игорю, и он слушал с таким вниманием, как будто от этого зависела его жизнь. Его глаза были широко открыты, и я видела, как в них рождаются новые мысли.

— Они такие же, как мы, — сказал он наконец. — Те же заботы, те же мысли. Только дом у них далеко.

— Да, — кивнула я. — И язык другой. А так, такие же люди.

Мы стояли и смотрели на группу, которая уже собиралась уходить. Гид что-то сказал, и американцы двинулись к выходу. Я заметила, как тот молодой парень ещё раз оглянулся на меня, но потом отвернулся и пошёл за остальными.

— А знаешь, — сказал Игорь, когда группа скрылась за поворотом, — я никогда не думал, что о чем американцы могут думать. Это было очень познавательно.

— О чём же они, по-твоему, могли думать? — спросила я.

— О политике. О том, как победить нас в холодной войне. О том, как сделать мир лучше по-своему.

— Может, некоторые и думают, — согласилась я. — Но не эти.

Игорь помолчал, глядя вслед уходящей группе.

— А знаешь, — сказал он, — мне почему-то легче стало. Я думал, они другие. А они такие же.

— Такие же, — подтвердила я.

Мы уже собирались уходить, когда к нам подошёл неприметный дяденька в сером костюме.

Глава 71. Предупреждение

Мужчина, который стоял перед нами был невысоким, с усами, и смотрел на нас внимательно, как будто видел насквозь. Я сразу поняла, кто он. Сотрудник спецслужб, которых всегда было много в таких местах. Он следил за иностранцами, и наша близость к группе его насторожила.

— Молодые люди, — сказал он тихо, но строго. — Не стоит так сильно приближаться к иностранной делегации. Это может привлечь ненужное внимание. И не только к вам, но и к ним.

Мы переглянулись. Я почувствовала, как Игорь напрягся, но виду не подал.

— Извините, — сказал он спокойно. — Мы просто смотрели на товары. И случайно оказались рядом.

— Смотрите, — кивнул мужчина. — Но держитесь подальше. И не пяльтесь на них так пристально.

Он отошёл, и мы вышли из ЦУМа.

На улице было свежо. Солнце клонилось к закату, и тени от домов становились длиннее. Мы шли по улице Горького, и я всё думала об американцах. О том, какие они обычные. О том, что мы не так уж и разные. И о том, что, наверное, там, за океаном, тоже есть люди, которые мечтают увидеть Россию.

Игорь вдруг остановился и повернулся ко мне. Взял меня за руки, заглянул в глаза.

— Лена, — сказал он серьёзно. — А как ты думаешь, нам бы там понравилось? В Америке? Смогли бы мы там жить нормально?

Я задумалась. Вопрос, который он задал, был не простым. Я знала Америку не понаслышке, а по своим прошлым поездкам. Я несколько раз была там в гостях у своей подруги, которая еще в начале нулевых выиграла грин карту, и один раз на международной конференции. Знала, что там можно хорошо устроится, но и знала, что там трудно. Чужая страна, чужие люди, чужие порядки. Другой язык, другая еда, другие привычки.

— Не знаю, — честно сказала я. — Наверное, смогли бы. Мы с тобой ко многому приспособились. И к языку бы привыкли. И к еде. И к людям.

— Но хотели бы? — настаивал он.

Я посмотрела на него, на его серьёзные глаза, на его спокойное лицо. И поняла, что ответ уже есть.

— Я хочу быть там, где ты, — сказала я. — Хоть в Америке, хоть в России, хоть на Луне. Главное, чтобы мы были вместе. Потому что дом , это не страна. Дом, это человек.

Он улыбнулся и поцеловал меня. Прямо на улице, не стесняясь прохожих.

— Тогда пошли искать платье, — сказал он. — До выпускного осталось совсем немного. И мы должны выглядеть так, чтобы нас запомнили.

Мы пошли дальше, держась за руки. И я думала о том, что этот день был необычным. Мы видели американцев, читали их мысли, и они оказались такими же, как мы. Такими же людьми, со своими заботами, радостями, мечтами. И от этого на душе стало как-то теплее.

А впереди был выпускной. И платье, которое я обязательно найду. И новая жизнь, которая только начиналась.

*** Мы нашли его не в ГУМе, не в ЦУМе и не в Детском мире. Мы нашли его в маленьком магазинчике на Арбате, куда зашли уже от отчаяния, когда ноги у меня гудели и хотелось просто сесть и заплакать. Я уже готова была сдаться, сказать Игорю, что поеду к Жорику и возьму что-нибудь у него, лишь бы не мучиться больше. Но судьба, видимо, решила иначе.

Это был не платье. Это был костюм. Брюки и жакет из легкой, струящейся ткани, которая переливалась на свету, как вода в летний полдень. Цвет был благородный светло-серый, почти белый, с легким перламутровым отливом, который менялся в зависимости от освещения. При дневном свете он казался почти серебристым, при вечернем, тёплым, кремовым. Он выглядел дорого, элегантно, неброско, но так, что сразу было понятно, вещь не из простых. Такие костюмы обычно носили героини западных фильмов, уверенные в себе женщины, знающие себе цену.

Я увидела его и замерла. Игорь спросил что-то, но я не ответила. Смотрела на этот костюм и чувствовала, как внутри поднимается волна, то ли восторга, то ли узнавания. Это было оно. То самое. Я поняла это сразу, как только мой взгляд упал на эти плечики. Как будто кто-то невидимый шепнул мне: «Смотри сюда».

Продавщица, женщина лет сорока с усталыми глазами и накрашенными губами, в строгом чёрном платье, заметила мой взгляд и оживилась. Она явно поняла, что я «зацепилась», и теперь её задача была меня не упустить.

— Примерьте, девушка, — сказала она, снимая костюм с плечиков. — Ткань итальянская, сами видите. На вас будет сидеть как влитой. Я таких вещей много перевидала, но эта, особенная. Только вчера привезли, даже на витрину не выставили. Я сразу поняла, кто-то её ждёт, купят сразу. повезло еще , что размер маленький, иначе такие вещи и полу часа не висят на вешалке.

Она говорила быстро, но не суетливо, с каким-то особым, торговым шиком. Я взяла костюм в руки, ткань была прохладной, гладкой, почти невесомой. Итальянский шёлк, как я поняла. Или что-то очень похожее.

— Идите, идите, — подтолкнула меня продавщица, указывая на примерочную. — Я вас подожду.

Я пошла в примерочную. Это была маленькая кабинка с зеркалом во всю стену и крючком для одежды. Я повесила костюм, сняла свою куртку, джинсы. Руки слегка дрожали, то ли от предвкушения, то ли от усталости.

Когда я надела жакет и брюки и посмотрела на себя в зеркало, я поняла, это судьба. Костюм сидел идеально, как будто шили на меня по индивидуальному заказу. Жакет облегал плечи, подчёркивал талию, но не стеснял движений. Брюки мягко струились, создавая элегантный силуэт. Ткань переливалась при каждом движении, и цвет делал кожу светлее, а глаза — ярче. Я повернулась, посмотрела на себя сбоку, сзади, всё было идеально.

Я вышла к Игорю. Он сидел на стуле у примерочной и ждал. Когда я появилась, он поднял голову и замер. Молчал несколько секунд, просто глядя на меня. В его глазах я увидела то, что не нужно было читать мысли, восхищение, удивление, гордость.

— Ну? — спросила я, чувствуя, как краснею под его взглядом.

— Ты красивая, — сказал он. — Очень. Я... я даже не знаю, что сказать. Ты выглядишь как... не знаю... как актриса из зарубежного кино. Я улыбнулась и повернулась к продавщице. — Сколько?

Она назвала цену. Она была высокой, но терпимой. Я уже начала доставать деньги, когда продавщица заговорщически глянула на нас и сказала: — И туфельки к нему нужны. С таким костюмом обычные туфли не наденешь. Нужно что-то особенное. Она ушла в подсобку и вынесла туфли на небольшом каблуке, почти такого же цвета, светло-серые, с легким лаковым блеском, из мягкой кожи. Они смотрелись так, будто были частью костюма. Я примерила, они сидели идеально. — Сколько? — спросила я.

Она назвала цену. Я посмотрела на неё и поняла, это слишком много. Туфли не стоили таких денег. Она явно завысила цену, надеясь, что я, уставшая от поисков, не стану торговаться, а также она видела, что у меня есть деньги, и что разницу она просто положит себе в карман. Я видела это по её глазам, по лёгкому напряжению в голосе. Она боялась, что я скажу «дорого». Но я устала. Я хотела домой. Я хотела, чтобы эти поиски наконец закончились. Я посмотрела на Игоря, он слегка покачал головой, давая понять, что цена завышена. Но я уже приняла решение.

— Беру, — сказала я.

Продавщица просияла. Игорь хотел что-то сказать, но я остановила его взглядом.

Мы заплатили и вышли. На улице уже темнело, зажигались фонари. Я несла сверток с костюмом и туфлями и чувствовала странное спокойствие. Выпускной был решён. Я буду не просто Леной Соколовой в голубом платье. Я буду кем-то особенным. В этом костюме я чувствовала себя уверенной, сильной, готовой к любым поворотам судьбы.

— Дорого, — сказал Игорь, когда мы отошли подальше. — Она, скорее всего, тебя обманула.

— Знаю, — ответила я. — Но я устала. И эти туфли... они стоят того. Они же красивые.

— Красивые, — согласился он. — Но не настолько.

— Зато я теперь не буду мучиться, — вздохнула я. — И не надо будет ехать к Жорику. А это уже плюс.

Игорь хмыкнул, но спорить не стал.

До выпускного оставалась еще неделя. Мы были свободны от экзаменов, английский мы сдали на пять и четыре. Игорь, к моему удивлению, тоже справился, хоть и переживал. Он получил четвёрку, но для него это было победой. А это значило одно — надо ехать в контору.

В конторе всё было по-старому. Те же коридоры, те же двери, тот же запах казённого мыла и бумажной пыли, смешанный с запахом кофе из Наташиного угла. Мы с Игорем занимались, тренировались, выполняли мелкие поручения. Пётр Фёдорович мельком осведомился о наших экзаменах. Всё было спокойно, почти рутинно.

И вот в конце дня, когда мы уже собирались уходить, меня остановил Андрей. Он выглядел озабоченным, даже встревоженным, и я сразу поняла, что-то случилось. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах,та самая тревога, которую я уже видела однажды, когда он говорил о своём предупреждении в метро.

— Ребята, — сказал он, подходя к нам. — Зайдите на минутку.

Мы прошли в пустой кабинет. Андрей закрыл дверь и повернулся к нам. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, и это молчание было тяжелее любых слов.

— У меня для вас новости, — сказал он наконец. — Не самые приятные. Мне только что сказала Анна Борисовна, завтра будет супервизия.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Супервизия. Это слово уже было знакомо. Андрей рассказывал о ней в тот раз, когда мы говорили о прошлом. Я тогда не придала этому значения, думала, это просто какой-то формальный процесс. Но теперь, когда это касалось меня, я поняла, как это страшно.

— Что это значит? — спросил Игорь.

— В нашем случае, — продолжал Андрей, — это разговор с психиатром-психологом. А потом, проверка под гипнозом.

— Какой проверка? — спросил Игорь, и его голос стал напряжённым.

— Полковник под действием гипнотизёра, Александра Петровича, вы с ним уже успели поработать, сам пройдётся по твоим воспоминаниям, Лена. Это не очень приятно. Ты не всегда сможешь скрыть то, что хочешь. Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Мои тайны. Мои секреты. Всё то, что я так тщательно прятала. Всё то, что могло разрушить мою жизнь. — Помнишь, — продолжал Андрей, глядя на меня, мы с тобой только познакомились в метро? В ту супервизию нам повезло, среди воспоминаний полковник не заметил нашу встречу. Но на второй раз это случилось. — И что было? — спросила я. — Ничего страшного, — ответил он, но по нему было видно, что он что- то недоговаривает. — Полковник узнал, что я предупреждал тебя об опасности. Сделал выводы. И он знает теперь, что я могу действовать без приказа. Это не страшно, но... неприятно.

— А Игорь? — спросила я.

— Игорю вообще не стоит волноваться, — сказал Андрей. — Его мысли нечитаемы. Даже под гипнозом. Так что, Лена, тебя будут проверять за двоих.

Я посмотрела на Игоря. Его лицо было напряжённым, но он молчал. Я чувствовала, как он сжимает мою руку.

— Спасибо, Андрей, — сказала я. — Мы поняли.

Он кивнул и вышел. Мы остались одни.

Мы вышли на улицу. Нужно было поговорить, но не здесь, не в конторе, где нас могли подслушать. Мы дошли до жилых домов, сели на скамейку. Было тихо, только где-то вдалеке слышались голоса играющих детей, лаяла собака, проехала машина. Вечер вот вот должен был опустится на город, и воздух стал прохладным.

— Это плохо, — сказал Игорь. — То, что он сказал. Про воспоминания.

— Плохо, — согласилась я.

— Лена, — он повернулся ко мне. — Что ты не хочешь, чтобы он увидел?

Я молчала. Как объяснить? Как сказать то, что я скрывала все эти месяцы, что прятала в самой глубине души, боясь даже думать об этом? Как признаться, что я, не та, за кого себя выдаю?

— Всё, что связано с Зигзагом, — сказала я наконец. — Наша с ним связь. Письмо из Сочи. Всё.

— Это опасно?

— Если полковник узнает, что мы до сих пор общаемся с Зигзагом... Он может подумать, что мы до сих пор работаем на него. Или что мы его укрываем. Или что мы не лояльны. Ты же знаешь, как он относится к неподконтрольным связям. Мы и так на тонком льду.

— А это не так? — спросил Игорь.

— Нет, — твердо сказала я. — Мы не работаем на него. Мы просто... Он был частью нашей жизни. И он остался нашим знакомым. Но для полковника такой знакомый, это уже подозрительно. Особенно такой, как Саша.

Игорь задумался, глядя куда-то вдаль, на верхушки деревьев, которые уже начали темнеть на фоне закатного неба.

— А что еще? — спросил он. — Кроме Зигзага?

Я снова замолчала. Про то, что дар перешёл ко мне в тот самый момент, когда она его потеряла Эвелина Суреновна, это и так все знали. Но это было не страшно. Это даже хорошо. Это объясняло всё. Эту версию я могла рассказать.

— Еще... — я замялась, подбирая слова. — Еще я не хочу, чтобы он видел некоторые наши... моменты.

— Какие? — сначала не понял он. Я сделала большие глаза и покраснела. Он тоже покраснел. — А, — сказал он. — Понимаю. Мы замолчали. В воздухе повисло напряжение, какое бывает между людьми, когда они говорят о слишком личном. — Но это не страшно, — сказал он наконец. — Это личное. Это никого не касается, не думаю, что бы их интересовали именно такие подробности. — Касается, — возразила я. — Если полковник увидит, он будет знать всё. Каждую деталь. Каждый взгляд, каждое прикосновение. Это будет уже не наше, не только наше.

— Это... неприятно, — признал он. — Но не смертельно.

— Конечно не смертельно, — сказала я. — Но я не хочу, чтобы кто-то знал о нас такие вещи. Это слишком... слишком интимно.

Он взял меня за руку, сжал пальцы.

— Тогда будем думать, — сказал он. — Как спрятать то, что нельзя показывать.

— Андрей сказал, что это невозможно, — напомнила я.

— Андрей не умеет, — ответил он. — А ты умеешь многое, чего не умеют другие. Ты умеешь читать мысли. Ты умеешь влиять на сознание. Может быть, ты умеешь и прятать воспоминания?

Я задумалась. Он был прав. Я умела многое. Я научилась отгораживаться от чужих мыслей, ставить блоки, защищать своё сознание. Может быть, я могла научиться и прятать то, что хочу скрыть?

— У меня есть ночь, — сказала я. — Чтобы придумать, как это сделать.

— Я помогу, — сказал он. — Чем смогу.

— Спасибо.

Мы пошли домой. Всю дорогу я думала. Как спрятать воспоминания? Как сделать так, чтобы полковник, бродя по моей памяти, не наткнулся на то, что я хочу скрыть? И мне есть что скрывать.

Я вспомнила, что рассказывала Анна Борисовна на наших занятиях. Мысли, это не просто картинки. Это целые миры, связанные ассоциациями, эмоциями, ощущениями. Если я смогу изменить ассоциации, перенаправить эмоции, то, может быть, воспоминания спрячутся сами. Станут менее яркими, менее доступными.

Дома я закрылась в своей комнате. Достала лист бумаги и ручку, попыталась составить план. Но ничего не получалось, мысли путались, страх мешал сосредоточиться. Я отложила ручку и закрыла глаза.

Представила себе свою память как огромную библиотеку. Такую, как в фильмах про старые особняки, с высокими потолками, деревянными стеллажами, уходящими вверх, и запахом старой бумаги и пыли. Каждое воспоминание, книга на полке. Чтобы спрятать книгу, нужно либо убрать её на самую верхнюю полку, куда никто не дотянется, либо переплести так, чтобы она стала похожа на другую, либо спрятать её в подвал, в самый тёмный угол.

Но как это сделать? Как изменить воспоминание, не потеряв его? Как сделать его менее ярким, менее доступным?

Я вспомнила о Зигзаге. Наше знакомство. Наши разговоры. Письмо из Сочи. Всё это было. И я не хотела этого забывать. Но я могла сделать так, чтобы эти воспоминания стали менее доступными. Спрятать их в самый дальний угол, прикрыть другими, более важными.

Я попробовала. Представила себе нашу встречу с Зигзагом, ту самую, в машине, когда он впервые предложил нам работу. Потом, наложила на неё другое воспоминание. Школу. Урок литературы. Анна Семёновна рассказывает о «Войне и мире». Потом ещё одно. Прогулку с Игорем в парке, когда мы ели мороженое и смеялись. Потом ещё. Слой за слоем, как лепестки.

Получалось? Не знаю. Но я чувствовала, как что-то меняется. Воспоминания становились менее чёткими, как будто покрывались дымкой. Но пусть оно остается, Знакомство с Сашей это не тот секрет, который я прячу.

Глава 72. Перед погружением

Я попробовала снова. Теперь взяла воспоминание о письме из Сочи. Представила, как мы с Игорем читаем его, удивляемся, обсуждаем. Потом ,наложила поверх него воспоминание о другом письме. Обычном, из Воронежа, от маминой двоюродной сестры. О том, что она поздравляет нас с Первомайскими праздниками и сообщает, что все живы, здоровы, приглашает в гости летом. Обыденное, как и многие другие письма.

Потом, ещё слой. Воспоминание о том, как я писала сочинение на экзамене. Как выводила буквы, как перечитывала, как волновалась.

Слой за слоем. Я устала, голова шла кругом. Но я продолжала.

Игорь позвонил вечером.

— Как ты? — спросил он.

— Думаю, — ответила я.

— Есть идеи?

— Еще не знаю, но я пробую экспериментирую.

— Получится?

— Не знаю. Но попробую.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

Я положила трубку и снова села за стол. Ночь предстояла быть долгой. Я перебирала воспоминания, прятала, перекладывала, накладывала слой за слоем. Постепенно я разобралась и с воспоминаниями из свой прошлой жизни. Детство Едены Викторовны я решила оставить почти без доработок. Качельки , сад, зимний парк. Школьные годы почти тоже оставила неизменными. Вот моя рука, она моет окно. Вот я читаю книгу, вот я еду на электричке. Ничем не примечательное советское детство. Убрала только своих родных родителей и бабушку с дедушкой. А вот с учебой, работой, и прочими взрослыми делами я занялась вплотную. Но и это оказалось мне под силу. К полуночи я чувствовала себя опустошённой, как выжатый лимон, но готовой. Готовой к тому, что должно было случиться. Главное, чтобы Полковник не перебирал каждое воспоминание с особой тщательностью.

Я пробовала еще и еще до двух часов ночи, сожалея о том, что никто не может проверить мои результаты. О том , что бы просить об этом Андрея или даже Наташу, не было даже и речи. Это было рискованно и ненадежно.

Я смотрела в окно на серое предрассветное небо и думала о том, что эта ночь изменила меня. Я стала не просто Леной Соколовой, девушкой с даром. Я стала хранительницей своих тайн. И я была готова защищать их.

Утром Игорь как обычно встретил меня у подъезда. Я видела, что для него это тоже была не легкая ночь.

— Лена, — сказал он. — А что, если... если я попробую тебя защитить?

— Как? — не поняла я.

— Мой дар, это же блокировка. Если я буду рядом, может, я смогу помешать полковнику проникнуть глубоко?

— Не знаю, — ответила я. — Твоя защита работает автоматически. Но ты не умеешь управлять ею. И никогда не пробовал.

— А если я разобрался в этом? За одну ночь!

— Наверное это невозможно, — вздохнула я. — Нам не дадут быть рядом, а на остальное нужны более длительные тренировки.

— Тогда просто буду рядом, — сказал он. — Держать тебя за руку, пока будем ждать. Может, это и не поможет, то тебе будет спокойнее.

— Это поможет. Просто знание, что ты рядом.

Я улыбнулась ему и мы пошли к метро.

Мы молча дошли до метро, молча сели в вагон. Я смотрела на мелькающие за окном станции и думала о том, что сейчас будет. В голове крутились обрывки вчерашних разговоров, предупреждение Андрея. И ещё, образ Наташи, которая крутит обручальное кольцо на пальце, когда очень волнуется. Неужели она что-то скрывает? Что она знает? И что увидят во мне?

В конторе нас встретила Анна Викторовна. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени. Её голос, обычно такой ровный и спокойный, сегодня звучал как-то напряжённо. Увидев нас, она кивнула и сказала:

— Поднимайтесь на второй этаж. Вас ждут.

— Спасибо, — ответил Игорь, и мы пошли к лестнице.

На втором этаже было тихо. Коридор уходил влево и вправо, но нам нужно было прямо, в приёмную перед кабинетом полковника. Мы подошли и увидели, что на стуле у стены уже сидит Андрей. Он был в обычной одежде, светлая рубашка, тёмные брюки, но выглядел он уставшим и напряжённым. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, а губы были плотно сжаты. Увидев нас, он кивнул и жестом пригласил сесть рядом.

— Андрей, — спросила я тихо, когда мы сели. — Сколько это происходит по времени?

Он нервно пожал плечами, потирая пальцы. Я заметила, что его руки слегка дрожат.

— По-разному, — ответил он шёпотом, чтобы его не услышали из-за двери. — От двадцати минут до часа. Раньше ещё никто не выходил.

— А Наташа? — спросил Игорь. — Она уже там?

Андрей кивнул. Я заметила, как его пальцы сжались в кулаки, а на скулах заходили желваки.

— Да. Она зашла минут двадцать назад.

Мы замолчали. Я смотрела на дверь кабинета и пыталась представить, что происходит за ней. Там, внутри, сидели полковник и гипнотизёр, Александр Петрович, тот самый, который обеспечивал отвод глаз на вокзале, который помогал нам во время операции на площади трёх вокзалов. А теперь он помогал полковнику проникать в чужие воспоминания.

Я задумалась. Полковник ведь тоже телепат. Я помнила тот первый день в конторе, когда ощутила его присутствие у себя в голове. Но, скорее всего, его дар не такой сильный, как у меня. Может быть, даже слабее, чем у Андрея. Если ему нужен человек, находящийся под гипнозом, чтобы совершать действия над чужим разумом, значит, его способности ограничены. Ему нужен проводник, посредник, который откроет дверь в чужое сознание. В отличие от Андрея или меня. Мы можем воздействовать на большие расстояния, нам не нужен объект в метре от нас. Мы слышим мысли на расстоянии, проникаем в сознание, даже не прикасаясь.

И всё равно, несмотря на это, мы всего лишь его подчинённые. Мы подписали бумаги, согласились на сотрудничество. И теперь наша жизнь зависит от его решений. Эта мысль была не из приятных. Я смотрела на дверь кабинета и думала о том, что за этой дверью сейчас решается чья-то судьба. Моя судьба. Игоря. Наташи. Андрея. Всех нас.

Минуты тянулись медленно. Я смотрела на часы, которые висели на стене в приёмной, и считала секунды. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Игорь сидел рядом, молчаливый и напряжённый. Я чувствовала, как он время от времени сжимает мою руку, чтобы приободрить. Андрей сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене.

И вдруг из-за двери послышался звук. Тонкий, горький всхлип. Наташин голос. Я сразу узнала его, этот голос, который обычно был таким спокойным и ровным, сейчас дрожал и срывался. Он был полон боли, страха, отчаяния.

Андрей дёрнулся, сжал пальцы, заерзал на стуле. Его лицо побледнело ещё больше, почти до синевы. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но не издал ни звука.

— Наташа, — прошептал он одними губами, но не двинулся с места. Я поняла, он знал, что не должен вмешиваться. Он знал, что это часть процедуры, и что его вмешательство только навредит.

Всхлип повторился, потом стих. За дверью стало тихо. Только тикали часы на стене. Тикали громко, навязчиво, как будто отсчитывали время до казни.

Прошло ещё минут десять. А может, и больше. Я потеряла счёт времени. Игорь сжимал мою руку, и я чувствовала, как его ладонь становится влажной. Андрей сидел неподвижно, как статуя.

Наконец дверь открылась. Из кабинета вышла Наташа.

Я смотрела на неё и не верила своим глазам. Это была не та спокойная, уверенная женщина, которую мы знали. Не та Наташа, которая всегда улыбалась, встречая нас в коридоре, которая угощала нас чаем и печеньем, которая знала всё обо всех. Это была другая женщина, сломленная, раздавленная, опустошённая.

Её лицо было зареванным: красные пятна на щеках, распухшие веки, нос покраснел. Глаза были мокрыми, и слёзы всё ещё текли по щекам, хотя она уже не всхлипывала. Она опять крутила обручальное кольцо на пальце, нервное, автоматическое движение, как будто она пыталась успокоиться, но не могла. Кольцо вращалось вокруг пальца снова и снова, и я заметила, что кожа под ним покраснела.

Её обычно аккуратно уложенный пучок растрепался, несколько прядей выбились и падали на лицо. Я заметила, что они как будто вырваны, может быть, она тянула себя за волосы, пытаясь справиться с болью или страхом. Или, может быть, она так реагировала на то, что увидела в своих воспоминаниях. Её плечи опустились, она выглядела сломленной. На ней была та же одежда, что и всегда, строгий костюм, белая блузка, но теперь она сидела мешком, как будто потеряла форму вместе с хозяйкой.

Андрей подскочил мгновенно. Он обнял жену, прижал к себе, что-то зашептал на ухо. Его голос был тихим, нежным, успокаивающим.

— Ну, ну, всё, всё, — говорил он, гладя её по спине. — Всё прошло. Я рядом. Ты молодец. Ты справилась. Иди, выпей чаю, съешь шоколадку. Наташа, слышишь? Я скоро приду.

Наташа кивнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не могла понять. Жалость? Предупреждение? Или просто усталость? Может быть, она хотела сказать мне что-то, но не могла, не имела права.

— Твоя очередь, — сказала она тихо, и её голос звучал как-то отстранённо. — Держись. Это... это тяжело. Но ты справишься.

Она повернулась и пошла по коридору. Её шаги были нетвёрдыми, она слегка покачивалась, как будто ей было трудно идти. Андрей проводил её взглядом, потом посмотрел на нас.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Не бойтесь. Это просто процедура. Она не кусается. Наташа... она просто очень впечатлительная, вот и все.

Он зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь.

Мы с Игорем переглянулись. В его глазах я увидела ту же тревогу, что чувствовала сама. Страх, неуверенность, желание защитить, и понимание, что мы ничего не можем сделать.

— Это что же там такое происходит? — прошептала я. — Что довело Наташу до такого состояния? Она же всегда такая... спокойная. Такая уверенная.

— Может быть, она что-то скрывала, — предположил Игорь. — Что-то, что не хотела показывать. И это всплыло. Или... или она просто не была готова.

— Или она просто ничего толком о ней не знаем, — добавила я. — Мы знаем её только как сотрудника конторы, жену Андрея. А у неё могла быть другая жизнь. Другие тайны. Другая боль. Мы даже не спрашивали.

Мы замолчали. Тишина в приёмной казалась тяжёлой, почти осязаемой. Часы на стене тикали, отсчитывая секунды. Я смотрела на дверь, за которой скрылся Андрей, и пыталась представить, что он сейчас чувствует. Он знал, на что идёт. Он уже проходил это раньше. Но всё равно это было тяжело. Даже для него.

Я думала о том, что Андрей видел в своих воспоминаниях. О своей прошлой жизни, о своей семье, о том, что привело его в этот отдел. О той встрече в метро, когда он предупредил меня об опасности. Полковник знает об этой встрече, Андрей сам сказал, что на второй супервизии это всплыло. Но что ещё он знает? Что ещё скрывает Андрей?

Игорь обнял меня, и я положила голову ему на плечо. Так мы сидели, не говоря ни слова. Время тянулось медленно, но я не считала минуты, я просто ждала. Ждала, когда откроется дверь и выйдет Андрей. Или когда нас позовут.

Андрей был в кабинете чуть больше получаса. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. Тишина была абсолютной, ни шороха, ни голоса, ни всхлипа. Это напрягало ещё больше, чем если бы я что-то слышала. Я не знала, что происходит там, за дверью. Может быть, они просто разговаривают. Может быть, гипнотизёр уже погрузил Андрея в транс, и полковник бродит по его воспоминаниям, как по комнатам чужого дома. А может быть, Андрей, как и я прошлой ночью, спрятал то, что не хочет показывать.

Обстановка в приёмной была гнетущей. Я не знала, чего ожидать, и от этого мне было не по себе. Каждый шорох в коридоре заставлял меня вздрагивать. Каждый скрип половицы казался предвестником чего-то страшного. Я представляла, что сейчас откроется дверь и меня позовут. Или выйдет Андрей и скажет что-то, что меня испугает.

Игорь, заметив моё состояние, сжал мою руку.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Ты справишься.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что ты сильная, — ответил он. — Сильнее, чем ты думаешь. Я видел, как ты проходила через испытания. И каждый раз ты справлялась. Справишься и сейчас.

— А если нет? — спросила я. — Если я не смогу скрыть то, что нужно?

— Тогда мы будем решать проблемы по мере их поступления, — сказал он. — Вместе.

Я хотела ответить, но в этот момент дверь кабинета открылась. Вышел Андрей.

Он выглядел лучше, чем Наташа, по крайней мере, не плакал. Но он был бледен, как полотно. Под глазами залегли тени, на лбу выступила испарина. Он смотрел прямо перед собой, как будто всё ещё был где-то далеко, в своих воспоминаниях.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах была усталость и какое-то странное выражение, то ли сочувствие, то ли предупреждение. Может быть, он хотел сказать мне что-то, но не мог.

— Тебя ждут, — сказал он коротко и кивнул на дверь.

Я встала со стула. Игорь хотел пойти со мной, но Андрей остановил его жестом.

— Только она, — сказал он. — Правила. Так нужно.

Игорь посмотрел на меня. В его глазах была тревога, но он кивнул.

— Я буду здесь, — сказал он. — Ждать. Сколько понадобится.

— Я знаю, — ответила я.

Я подавила в себе желание перекреститься, привычка из прошлой жизни, которая иногда давала о себе знать. Вместо этого я глубоко вдохнула, выдохнула и вошла в кабинет.

Обстановка в кабинете немного изменилась. Массивный стол Петра Фёдоровича был сдвинут немного в сторону, ближе к окну. На образовавшемся месте, в центре комнаты, стояли три стула с высокими резными спинками,такие же, на которых мы сидели во время нашего первого разговора. Они были расставлены так, что получался прямоугольный треугольник.

На двух из стульев уже сидели люди. Пётр Фёдорович, в своём привычном строгом костюме, занимал место справа. Рядом с ним, на стуле, который стоял так, что его лицо было обращено ко мне, сидел Александр Петрович. Наш гипнотизёр. Тот самый, который помогал нам на вокзале, который обеспечивал отвод глаз, который, как я знала, умел проникать в чужое сознание.

Я села на пустой стул, тот, который должен был обозначать прямой угол треугольника. Получилось, что я сижу напротив Александра Петровича, лицом к лицу. Пётр Фёдорович был как бы сбоку, но рядом со мной, чуть позади. Я чувствовала его присутствие, его внимательный взгляд. Он смотрел на меня, и я знала, что он видит каждое моё движение, каждую эмоцию.

— Лена, — сказал Александр Петрович. Его голос был мягким, спокойным, почти убаюкивающим. — Расслабься. Ничего не бойся. Это стандартная процедура, и её должны пройти все. Ничего страшного не случится.

Я попыталась расслабиться. Откинулась на спинку стула, положила руки на колени. Сделала глубокий вдох.

— Посмотри мне в глаза, — сказал он.

Я подняла глаза и посмотрела на него.

Его глаза были серыми, спокойными, как гладь озера в безветренный день. В них не было ничего угрожающего, ничего пугающего. Просто глаза. Я смотрела в них, и постепенно мир вокруг начал терять чёткость. Края кабинета стали размытыми, как будто я смотрела на него через запотевшее стекло. Огоньки стали расплываться, звуки приглушаться.

А потом я услышала звук. Как будто кто-то с силой втянул воздух сквозь зубы. Шипящий, свистящий звук. Я поняла, что это Александр Петрович, так он настраивался, так он входил в нужное состояние.

Звук повторился. Я почувствовала, что не могу оторвать взгляда от его глаз. Они держали меня, как магнит держит железо. Я хотела моргнуть, но не могла. Хотела отвести глаза, но не могла.

И одновременно я почувствовала, что проваливаюсь. Как будто я на скоростном лифте опускаюсь вниз — в глубокую, тёмную шахту. Мимо меня проносились этажи, огни, тени. Я чувствовала, как моё тело становится тяжёлым, как будто его налили свинцом. Руки отяжелели, ноги отяжелели, голова отяжелела. Я перестала чувствовать стул под собой, перестала чувствовать одежду на теле. Осталось только это падение — бесконечное, бездонное.

Глаза Александра Петровича были последним, что я видела. Серые, спокойные, бездонные. А потом они исчезли, и осталась только темнота. И чувство падения. И страх, который я пыталась побороть.

— Расслабься, — услышала я его голос. Он звучал откуда-то издалека, как будто он говорил через толстую стену. — Не борись. Просто плыви.

Я перестала бороться. И провалилась в темноту.

Глава 73. В глубине себя

Сначала у меня возникло ощущение, что я падаю в бездонную пропасть. Это было страшно , не потому, что я боялась высоты или темноты, а потому, что я теряла контроль. А я не могла остаться без самоконтроля. Это было единственное, что держало меня на плаву в этом странном, чужом мире, куда меня затянули глаза Александра Петровича.

В моей прошлой жизни, в жизни Елены Викторовны, я редко не теряла контроль. Даже в самых сложных ситуациях, даже когда рушился мир вокруг, я держала себя в руках. Это было моим главным оружием. И сейчас, в этом падении, я не могла позволить себе слабость.

Я собрала всю свою волю, все свои силы, всё, чему учила меня Анна Борисовна на наших занятиях по ментальной концентрации. Я представила, что внутри меня есть стержень, прочный, металлический, уходящий глубоко в землю. И я вцепилась в него.

Состояние стабилизировалось. Относительно.

Теперь это было не падение. Теперь это ощущалось, как будто я еду вниз на скоростном лифте. Под ногами была твёрдая опора, я чувствовала её, и это давало мне уверенность. Я больше не плыла в пустоте, я стояла на чём-то реальном. Пол лифта под моими ногами был холодным, гладким, как металл, но он был. Я перевела дух. Где-то вдалеке, или внутри меня ,гудел мотор, поднимавший меня или опускавший. Я не знала.

Постепенно лифт замедлился. Сначала я почувствовала лёгкое торможение, потом едва уловимое покачивание. А через минуту, по моим ощущениям, он вообще остановился.

Я стояла в абсолютной темноте. Ничего не видела, ничего не слышала. Тишина была полной, не было даже того фонового гула, который обычно сопровождает любое помещение. Ни шороха, ни дыхания, ни биения собственного сердца. Я прислушалась к себе, там тоже была пустота. Даже мысли, казалось, замерли.

Темнота была почти осязаемая. Я могла бы протянуть руку и, наверное, почувствовать её, как густую чёрную воду. Это наверняка сильно испугало бы того, кто боится темноты или замкнутых пространств. Но я не имела такой фобии. В прошлой жизни я спала при выключенном свете, любила гулять по ночному городу, никогда не боялась темноты. Здесь, в этой пустоте, было даже как-то... спокойно.

Я задумалась: где я?

В голову пришла неожиданная мысль. Когда-то в прошлой жизни я читала много эзотерической литературы. Это было в нулевых, когда всё таинственное и непознанное вдруг стало доступным. Книги Кастанеды, Блаватской, Рерихов, всё это попадало в руки, и я читала, запоем, хотя многого не понимала. А потом, уже в более зрелом возрасте, я даже с подругой иногда посещала йогу для пожилых. Там нам давали техники для погружения вглубь себя, медитации, визуализации, дыхательные упражнения. Я усмехнулась про себя. А тут и техник никаких не нужно. Вот, стой или сиди тут, в глубине себя, жди, пока твой гость устанет копаться в твоей голове.

Так, стоп. Вот оно!

Я вдруг осознала всю абсурдность ситуации. Это он у меня в гостях. Не я у него. Я не в кабинете полковника. Я внутри себя. А он здесь чужак, который забрёл в мой дом и роется в моих вещах. И пока я здесь хозяйка!

Меня разозлила эта мысль. Настоящая, глубокая злость поднялась откуда-то изнутри, из самого центра моего существа. Как он смеет? Как они все смеют? Кто дал им право рыться в моей памяти, в моих самых сокровенных воспоминаниях? Я вспомнила, как Андрей предупреждал меня об этой процедуре, как говорил, что она неприятна. Теперь я понимала, что он имел в виду.

Я встала, или сделала движение, похожее на то, как встают. В этой пустоте трудно было понять, где верх, где низ, где пол, где потолок. Но я выпрямилась, расправила плечи и громко, отчётливо, вкладывая в слова всю свою силу, всю свою волю, произнесла:

— Я ЗДЕСЬ ХОЗЯЙКА!

Голос прозвучал странно, гулко, как в пустом зале, и в то же время мягко, как будто слова растворялись в темноте. Но я знала, что отклик пошел. Я почувствовала это по тому, как изменилось пространство вокруг. Оно сжалось на секунду, как будто удивилось, а потом начало расширяться, наполняясь светом.

Пространство стало светлеть.

Сначала появились едва заметные серые очертания, как будто кто-то постепенно добавлял света на фотографию в проявителе. Потом линии стали чётче, ярче. И наконец полностью проявилось помещение.

Это была комната. Просто комната, стены, пол, потолок. Всё серо-белого цвета, безликое, без окон и дверей. Я заметила, что потолок напоминает мой потолок в спальне, та же фактура, те же едва заметные трещинки. Это меня почему-то успокоило. Значит, это место было частью меня, даже если выглядело чужим.

Пол был гладким, как стекло, но не скользким. Стены, матовыми, без единой неровности. Воздух, прохладным и неподвижным.

Посреди этой комнаты стоял Пётр Фёдорович. Он был ко мне спиной, и я видела, как его рука медленно, плавно движется в воздухе перед ним. Он протягивал руку в пустоту и доставал оттуда какие-то сгустки, они пульсировали, переливались, как живые, сжимаясь и разжимаясь в такт каким-то неведомым ритмам.

Он не видел меня. Не чувствовал. Я просто стояла у него за спиной и смотрела.

Сгустки в его руках разворачивались, как голограммы. Из них возникали картины, сцены, лица. И даже звук, голоса доносились глухо и искажённо, как будто через толщу воды. Я слышала обрывки фраз, но не могла разобрать слов. Это было похоже на разговор в соседней комнате, ты слышишь, что кто-то говорит, но не понимаешь, о чём.

Пётр Фёдорович не видел меня. Не чувствовал. Я просто стояла у него за спиной и тоже смотрела то, что он доставал. Я была как призрак, как наблюдатель, который видит всё, но остаётся невидимым. Это давало мне странное чувство власти, я видела его, а он меня нет.

Он как раз просматривал одно из воспоминаний. Я узнала его, это был вечер у Игоря дома. Мы сидели в его комнате, и он говорил мне те самые слова, которые я запомню на всю жизнь.

«Я буду искать тебя, даже если на это потребуется вся жизнь».

Я смотрела на лицо Игоря на этой голограмме, серьёзное, сосредоточенное, с горящими глазами. Он говорил это так, как будто клялся. И я знала, что он сдержит клятву. В его голосе, даже искажённом водой, чувствовалась такая сила, такая уверенность, что у меня перехватило дыхание.

Дальше его лицо приблизилось. Я знала, что было дальше. И, слава богу, что полковник не стал это смотреть. Потому что там всё было понятно без лишних подробностей. Он, видимо, тоже понял это, потому что быстро переключился на следующее воспоминание, даже не досмотрев до конца.

Я стояла за его спиной и наблюдала. Я привыкла, и звуки стали отчетливыми. Это было странное чувство, видеть, как кто-то роется в твоей памяти, как листает страницы твоей жизни, как книгу в библиотеке. Я чувствовала себя голой, открытой, уязвимой. Но одновременно я чувствовала силу, потому что он не знал, что я здесь. Потому что я видела всё, что он делает, а он не видел меня.

Он просматривал воспоминания одно за другим. Вот я ищу пропавший журнал в школе, иду по коридору, заглядываю в классы, вслушиваюсь в мысли. Я выглядела сосредоточенной, даже суровой. Вот я вывожу бабушку во двор, она держится за мою руку, и делает первые осторожные шаги после болезни. Её лицо на голограмме было таким счастливым, таким живым. Вот мы с Игорем на его кухне пьём чай, и он смеётся над моей историей про учительницу. Вот я плачу в своей комнате после того, как поссорилась с мамой.

Он пропустил несколько сцен. Я заметила, что он быстро переключается, когда видит что-то слишком личное. Вот промелькнула наша с Игорем близость,он даже не остановился, отвёл руку и полез дальше, как будто ему стало неловко. Мне стало легче. Значит, есть границы, которые он не переступает. Значит, даже в этой процедуре есть что-то, что может быть личным.

Но вот он надолго завис, рассматривая один эпизод. Я узнала его, это был наш побег по крыше с Сашей Зигзагом. Я смотрела на голограмму и вспоминала себя, испуганную, бегущую. Игоря рядом нет, но я знаю, что он позади меня и это придавало мне сил. Погоня, и адреналин, и страх, и ветер в лицо.

Полковник изучал это воспоминание долго. Он перематывал его, смотрел с разных ракурсов, приближал лица, всматривался в детали. Что он искал? Доказательства того, что мы с Зигзагом были больше чем просто работодатель и наёмники? Или что-то другое? Может быть, он хотел понять, насколько далеко я готова зайти ради денег? Или проверял, не было ли у нас с Зигзагом более близких договоренностей?

Потом он переключился на другое воспоминание. Вот мы с мамой готовим обед на кухне. Я чищу картошку, она режет лук. Мы о чём-то спорим, мама сердится, и я отворачиваюсь, смотрю в окно, за которым идет снег. Потом сцена меняется, я лежу на диване с книгой, засыпаю, свет горит. Мама заходит, выключает свет, ругается, что электроэнергия расходуется зря. Я помню этот день. Мама тогда долго ворчала, что я не берегу электричество, что в стране кризис, что надо экономить. Я тогда обиделась, потому тогда я ей уже сказала, что хожу работать официанткой в Метлу, но сейчас, глядя на это воспоминание со стороны, я видела, что она просто устала и переживала.

Полковник посмотрел и это и пошёл дальше.

А потом он запустил руку глубже. Не просто по локоть, а почти по плечо. Я заметила это, чем глубже он запускал руку, тем старее были воспоминания. Свежие, на поверхности, как верхние слои земли. Более старые были глубже. Детство, в самом низу, почти недосягаемо.

Он вытащил моё личное, детское воспоминание. Я увидела себя, маленькую, лет восьми. На мне смешное платьице в горошек, на ногах, белые гольфы с помпонами на веревочках. Я сижу на лавочке во дворе, ем мороженое, белое, сливочное, которое так любила в детстве. И я знаю, сто дома стоит и ждет меня вазочка с клубникой. Солнце светит, лето, тепло. Во дворе играют другие дети, но я сижу одна и наслаждаюсь своим мороженым.

Я помню этот день. Мы с мамой ходили в парк, катались на каруселях, потом купили мороженое. Я сидела на лавочке и болтала ногами, и помпоны на гольфах подпрыгивали. Мне было хорошо, спокойно, безопасно. Мама сидела рядом и читала книгу. Всё было просто и ясно.

Полковник посмотрел на это воспоминание, потом перевёл взгляд на следующее. Я поняла, что в его действиях нет системы. Может он и искал что-то конкретное, но получалось так, что он просто наугад дергал какие-то отрывки и смотрел их. Как будто листал книгу, не читая, а просто рассматривая картинки. Это было похоже на то, как человек в библиотеке вытаскивает книги с полки, открывает наугад, смотрит пару страниц и ставит обратно.

Вот, значит, что имел в виду Андрей, когда говорил, что обо мне могут узнать в любую проверку. То, что компрометирующее воспоминание попалось позже, а не раньше, это всего лишь лотерея. Теория вероятности. Отношение какого-то шанса к общему числу. Повезло — не повезло.

Я смотрела, как полковник запускает руку в мою память. Я мои догадки подтверждались: если он запускал руку не глубоко, на уровень запястья или чуть выше, то вытаскивал свежие воспоминания, последних месяцев. Если по локоть, то более старые. Если почти по плечо, то детство, совсем маленькую. Подростковых воспоминаний ему не попалось ни разу. А это значило лишь то, что я не зря провела прошлую ночь, пряча их.

Это было интересно. Я не знала, что моя память так устроена. Как будто слои свежие сверху, старые в глубине. И полковник, как археолог, раскапывал их один за другим. Я смотрела на его руку, которая исчезала в пустоте, и думала о том, что там, внутри меня, есть целый мир. Мир моих воспоминаний, моих чувств, моей жизни.

Мне это показалось увлекательным. Даже несмотря на то, что он копался в моём самом сокровенном. Я вдруг поняла, что моя память, это не просто набор картинок. Это живой организм, который дышит, движется, меняется. И то, что я видела сейчас, было только маленькой частью этого мира.

Между тем полковник уже рассматривал наш недавний поход в магазин. Я увидела себя перед зеркалом в примерочной — в том самом светло-сером костюме. Я вертелась, смотрела на себя со всех сторон, улыбалась. Игорь стоял рядом и смотрел на меня. Его лицо на голограмме было таким, каким я его помнила, восхищённым, влюблённым. Он смотрел на меня так, как будто я была самым прекрасным существом на земле.

Полковник прокрутил эту сцену, потом переключился на следующую. А вот то, как мы смотрели на иностранцев в ЦУМе и обсуждали их уклад, их мысли, их жизнь, это осталось для него закрытым. Я не знала, почему. Может быть, он просто не добрался до этого слоя. А может быть, мои защиты сработали. Я надеялась на второе.

Я продолжала наблюдать. Полковник вытаскивал воспоминание за воспоминанием. Вот я на уроке литературы, отвечаю у доски. Вот я бегу по коридору, опаздывая на математику. Вот я спорю с Игорем о том, какой фильм лучше посмотреть. Вот я смеюсь над шуткой Серёги на перемене. Вот я помогаю бабушке дойти до кухни. Вот я читаю книгу в постели перед сном.

Обычная жизнь. Обычные воспоминания. Ничего особенного. И всё же, глядя на них со стороны, я чувствовала, как они складываются в одну картину, картину моей жизни. Моей настоящей жизни, которую я проживала здесь и сейчас.

И вдруг я заметила, что пустота вокруг начала как-то странно пульсировать. Сначала я подумала, что мне показалось. Но потом пульсация усилилась, стала отчётливее. По пространству начали пробегать искорки, похожие на разряды тока. Маленькие, едва заметные, но они были. Они вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, как звёзды на ночном небе.

Я не знала, что это значит. Может быть, моё подсознание пыталось вытолкнуть полковника? Может быть, моя защита срабатывала? Или это был просто какой-то побочный эффект гипноза? Я вспомнила, что Анна Борисовна говорила о ментальных блоках, что они могут активироваться, когда чужое сознание слишком глубоко проникает в личное пространство.

Пётр Фёдорович, казалось, не замечал этих изменений. Он продолжал копаться в моей памяти, вытаскивая воспоминание за воспоминанием. Он уже добрался до моего раннего детства, я увидела себя в песочнице, с лопаткой и ведёрком. Я строю куличики из песка и украшаю их камушками.

А потом он вытащил очередное воспоминание.

Я узнала его сразу. Это была наша с Игорем близость,та самая, которую он пропустил в прошлый раз. Но сейчас он, видимо, решил посмотреть. Или просто не заметил, что это то же самое, и он опять наугад ткнул в первое попавшееся.

Голограмма развернулась. Я увидела нас в комнате Игоря, при свете настольной лампы. Его лица, наши руки, его глаза. Всё было очень интимным, очень личным. Я почувствовала, как краснею, хотя знала, что полковник не видит меня. Мне стало неловко, хотя я понимала, что в этом нет ничего постыдного.

И в этот момент он дёрнулся.

Как будто его ударило током. Он согнулся, схватился за голову, пошатнулся. Голограмма исчезла, рассыпавшись на миллион осколков, которые разлетелись по комнате и растаяли в воздухе. Искорки в пространстве стали ярче, чаще, агрессивнее. Они вспыхивали с такой силой, что я зажмурилась на секунду.

Пётр Фёдорович еще немного согнулся, потом разогнулся, потер виски. Потом он протянул руку немного вправо, пошарил в воздухе и открыл невидимую до этого мною дверь.

Он вышел, пошатываясь, и дверь за ним закрылась.

Я осталась в этой комнате одна.

Тишина стала полной. Серая пустота застыла вокруг меня, неподвижная, безмолвная. Искорки исчезли, пульсация прекратилась. Всё снова стало спокойным. Я стояла и смотрела на то место, где только что была дверь. Никакого следа.

Я стояла и думала. О том, что только что произошло. О том, что полковник ушёл, не закончив. О том, что его ударило током, или чем-то, что я приняла за ток. Может быть, это была моя защита. Может быть, моё подсознание не позволило ему смотреть дальше. Может быть, та самая сила, о которой говорила Анна Борисовна, сработала в нужный момент.

Я подошла к тому месту, где была дверь. Провела рукой по стене, гладкая, холодная, без щелей. Дверь исчезла, как будто её и не было. Я постучала, глухой звук, как о бетон. Никакого намёка на проход.

Я осталась здесь. Одна.

Но я знала, что это ненадолго. Скоро кто-то придёт за мной. Александр Петрович выведет меня из транса. И я снова стану Леной Соколовой, девушкой, которая сидит в кабинете полковника и ждёт, пока закончится супервизия. Я вернусь в своё тело, открою глаза и увижу знакомые лица. И всё будет как прежде.

А пока я стояла в серой комнате, в глубине себя, и думала о том, что сегодня я узнала о себе что-то новое. О своей памяти, о своей защите, о своих силах. Я узнала, что могу быть невидимой. Могу наблюдать. Могу защищаться. Могу влиять на то, что происходит внутри меня.

Я здесь хозяйка!!!

И это знание давало мне силу. Силу, которую никто не мог у меня отнять. Силу, которая останется со мной навсегда, что бы ни случилось в моей жизни.

Я закрыла глаза и ждала. Ждала, когда кто-то придёт за мной. И улыбалась.

Глава 74. Возвращение

Комната пропала.

Это произошло не вдруг, не резко, скорее, как медленное растворение. Сначала исчезли стены, потом пол, потом потолок. Серая бесконечность вокруг меня начала бледнеть, таять, превращаясь в прозрачную дымку. Я чувствовала, как что-то тянет меня вверх, как будто я всплываю из глубокой воды после долгого ныряния. В ушах зашумело, и этот шум был похож на звук моря, такой же бесконечный, такой же успокаивающий.

Свет становился ярче, теплее, и я поняла, что это не свет из моей внутренней комнаты, это настоящий свет. Свет кабинета. Свет реального мира. Он просачивался сквозь веки, сквозь кожу, сквозь всё моё существо, возвращая меня к жизни.

Вокруг меня начало постепенно светлеть. Сначала появились размытые пятна, оранжевые, коричневые, белые. Они кружились, переливались, как масло на воде. Потом они начали складываться в формы, в предметы, в лица. Я с трудом различала их, но с каждым мгновением картинка становилась чётче.

Я услышала щелчки. Ритмичные, настойчивые, как тиканье часов в тихой комнате. Они звучали где-то рядом, потом отдалялись, потом снова приближались.

— Лена, возвращайся, — услышала я голос. Он звучал издалека, как будто через толстую стену, но с каждым разом становился ближе, отчётливее. Голос был мужским, знакомым, но я никак не могла вспомнить, кому он принадлежит.

Щелчок.

— Лена, возвращайся.

Щелчок.

— Возвращайся, Лена.

Ещё щелчок. Пальцы двигались перед моими глазами, приближаясь и отдаляясь, как маятник гипнотизёра. Я пыталась сфокусироваться на них, но они расплывались, оставляя за собой светящиеся следы.

Зрение окончательно прояснилось не сразу. Сначала я увидела только очертания, высокий человек надо мной, его руку, пальцы, которые всё ещё щёлкали. Потом изображение стало чётче, резче, и я увидела Александра Петровича. Он наклонился ко мне, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, настолько близко, что я чувствовала его дыхание. В его серых глазах, которые ещё недавно гипнотизировали меня, погружая в глубины моего собственного сознания, теперь была обычная человеческая усталость и лёгкое беспокойство. Он щёлкал пальцами правой руки перед моим лицом , указательный и большой палец соединялись и резко разжимались, издавая тот самый щелчок, который я слышала сквозь пелену.

— Лена, возвращайся, — повторил он. В его голосе слышалась настойчивость, но не давление. Он ждал.

Я моргнула. Веки были тяжёлыми, как свинцовые. Горло было сухим, язык прилипал к нёбу, во рту было горько от чего-то, то ли от гипноза, то ли от долгого сна. Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый, сиплый звук, похожий на карканье старой вороны.

— Всё, — сказал Александр Петрович, выпрямляясь во весь рост. — Возвращается. Медленно, но возвращается. Это хороший знак.

Он задал мне стандартные вопросы, те самые, что задают после любого глубокого погружения. Я слышала эти вопросы раньше, когда Андрей рассказывал о своей супервизии, когда Наташа выходила из кабинета с заплаканными глазами. Теперь они были обращены ко мне, и от этого становилось не по себе.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Лена, — ответила я. Голос звучал глухо, как из бочки, но слова были чёткими, я выговаривала их без запинки. — Лена Соколова.

— Какой сегодня день недели?

Я задумалась. В голове было пусто, как в только что выбеленной комнате, где ещё не расставили мебель. Воспоминания возвращались медленно, как будто пробивались сквозь ватную стену, слой за слоем. Сегодняшнее утро казалось таким далёким, как будто прошла не одна супервизия, а целая вечность. Я помнила, как вставала, как завтракала, как встретила Игоря у подъезда. А что было потом? Потом была дорога в контору, коридоры, запах кофе.

— Среда, — сказала я наконец, и сама удивилась своей уверенности. В голове вдруг прояснилось, и я вспомнила утреннюю газету, которую мама читала на кухне. На первой странице была дата, среда, пятнадцатое июня.

— Какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот восемьдесят восьмой, — ответила я, не задумываясь.

Александр Петрович кивнул, удовлетворённый моими ответами. Он встал со стула, и я услышала, как хрустнули его суставы, он сидел неподвижно слишком долгое время, затекли спина, шея, плечи. Он прошёлся позади своего стула, разминаясь — повёл плечами, вытянул шею, сделал несколько круговых движений руками. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. Я смотрела на него и думала о том, что его работа тяжелее, чем кажется. Он не просто сидел в кресле, он держал меня, направлял, защищал от нежелательных последствий погружения, отвечал за то, чтобы я вернулась целой и невредимой.

Я перевела взгляд на Петра Фёдоровича. Он сидел в своём кресле, бледный, как полотно. Его лицо, обычно невозмутимое и спокойное, сейчас было напряжённым и каким-то... больным. Губы побелели и сжались в тонкую линию. Лоб покрылся испариной. И вдруг я заметила это — из одной ноздри его тонкой струйкой текла кровь. Тёмно-красная, почти чёрная на фоне его бледной кожи, она стекала по его верхней губе, огибала уголок рта и капала на белую рубашку, оставляя на ней маленькие яркие кровавые пятна.

— Что с вами, Пётр Фёдорович? — обеспокоенно спросила я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. Внутри всё сжалось от страха, не за себя, за него. — Вам плохо? Может быть, кого-то позвать? Врача? Наташу?

Он поднял руку, останавливая меня. Жест был властным, не терпящим возражений. Другой рукой он достал из кармана носовой платок, белоснежный, аккуратно сложенный, накрахмаленный, и прижал к носу. Кровь быстро пропитала ткань, расплываясь ярким пятном, но он не обращал на это внимания. Его глаза, воспалённые и усталые, смотрели на меня спокойно, даже равнодушно.

— Не надо, — сказал он. — Всё в порядке. Скорее всего это напряжение, перегрузка.

— Но у вас кровь... — начала я.

— Переутомление, — отрезал он. — Лена, скажи мне лучше, как ты себя чувствуешь? Это сейчас важнее.

— Нормально, — ответила я. — Немного кружится голова. И очень хочется пить. Во рту всё пересохло, как в пустыне.

— А что ты видела? — спросил он, и в его голосе прозвучала знакомая сталь. Глаза его, даже сквозь усталость, стали острыми, как лезвия. — Под гипнозом. Что ты помнишь?

Я смотрела на него и решала. Быстро решала, потому что времени на раздумья не было. Что сказать? Правду? Что я видела его, стоящего ко мне спиной, достающего из моей памяти сгустки-воспоминания, рассматривающего их, как картинки в альбоме? Что я слышала его мысли, чувствовала его усталость и раздражение? Что он пропустил самое важное, а увидел только то, что я была готова показать? Что я стояла у него за спиной и наблюдала, невидимая, как призрак?

Я решила, что говорить ничего не буду. Не потому, что я боялась, хотя страх был, он сидел где-то глубоко в животе и сжимал внутренности холодной рукой. А потому, что это было моё. Только моё. То, что я увидела в глубине себя, принадлежало мне, и я не была обязана делиться этим с кем бы то ни было. Даже с начальником отдела спецслужб. Даже с тем, от кого зависела наша дальнейшая судьба.

Я посмотрела прямо в глаза полковнику. В его воспалённые, усталые глаза, под которыми залегли глубокие тени. Он ждал. Молчал и ждал.

— Я не помню ничего, — сказала я, и голос мой звучал ровно, без дрожи. — Такое ощущение, будто я была под наркозом. Глубоким наркозом. Картинки мелькали, но я не могу их описать, слишком размыто, слишком быстро. Как если бы смотреть на мир через матовое стекло. И сейчас мне плохо. Кружится голова. Можно мне выйти? Попить воды?

Пётр Фёдорович смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я выдержала его. Не отвела глаз, не покраснела, не выдала себя. Я просто смотрела на него и ждала. Внутри у меня всё клокотало, но лицо оставалось спокойным, таким, каким я его тренировала все эти месяцы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — На сегодня ты свободна. Иди.

Я уже встала со стула, когда он добавил:

— Мы хотим побеседовать с Игорем. Пришли его, когда будешь выходить.

— Хорошо, — ответила я и направилась к двери, стараясь не показывать, как дрожат мои ноги.

У выхода я замедлила шаг. Я слышала, как Пётр Фёдорович сказал Александру Петровичу:

— Что-то ты слишком сильно погрузил её в транс. Это было глубже, чем обычно. Я едва вышел оттуда, голова раскалывается.

Александр Петрович начал оправдываться. Его голос звучал напряжённо, даже обиженно:

— Я сделал всё, как обычно. Тот же голос, те же техники, та же глубина. Вы сами видели, я ничего не менял. До этого со мной такого не было. Может быть, у неё особенное сопротивление? Или она... я не знаю...

— Ладно, — перебил его Пётр Фёдорович. — Всё равно сеанс можно назвать успешным. Мы получили достаточно материала. Что-то нашли, что-то прояснили.

Дальше я не смогла расслышать, голоса стихли, слова растворились в тишине кабинета. Но то, что я услышала, заставило меня задуматься. Достаточно материала? Что он имел в виду? Что именно он успел рассмотреть, пока я стояла у него за спиной? И что значит «достаточно»?

За дверью меня уже ждал Игорь. Он сидел на том же стуле, что и в начале, когда мы ждали Наташу. Но теперь его поза была другой, он сидел на краю стула, подавшись вперёд, локти на коленях, пальцы сплетены в замок, голова опущена. Увидев меня, он нервно встал, чуть не опрокинув стул.

— Ну как? — спросил он.

Я посмотрела на него. Глаза у него были тревожные, напряжённые, в них читалась такая боль, что у меня сердце сжалось. Он смотрел на меня так, как будто пытался прочитать ответ по моему лицу, по моим глазам, по каждому движению. Я видела, как его руки дрожат.

Я шепнула одними губами: «Потом». А вслух, громко, сказала:

— Я ничего не помню. Сказали, что это нормально. Сколько меня не было?

Игорь понял. Кивнул, делая вид, что принимает мою версию, что верит каждому моему слову. Его лицо расслабилось, плечи опустились.

— Один час восемнадцать минут, — ответил он.

Я услышала, как в моей голове щёлкнул счётчик. Час восемнадцать минут. Это было меньше, чем мне казалось. Внутри, в той серой комнате, время текло иначе, по другим законам. Каждая минута была длинной, тягучей, как расплавленный мед. Я думала, что прошло около трех часов.

— Теперь ждут тебя, — сказала я. — Я буду ждать здесь. Не волнуйся.

Игорь посмотрел на дверь кабинета, потом на меня. В его глазах было сомнение.

— Ты уверена? Там же этот... гипнотизёр.

— Я не поддаюсь, — напомнил он. — Ты же знаешь.

— Знаю, — ответила я. — Но с тобой будут просто беседовать. Полковник сказал, что хочет поговорить. Без гипноза. Ты же слышал.

Игорь кивнул, глубоко вздохнул, расправил плечи и вошёл в кабинет.

Дверь за ним закрылась. Щёлкнул замок.

Я села на стул, который он освободил. На столике рядом лежала шоколадка — «Алёнка», в красочной обёртке, с той самой девочкой в платочке на обложке. Игорь оставил её для меня, я знала. Он всегда оставлял мне что-нибудь сладкое, когда знал, что меня ждёт что-то трудное. Это была наша маленькая традиция, знак заботы, который не требовал слов.

Я отломила кусочек, положила в рот. Шоколад таял на языке, сладкий, тягучий. Я закрыла глаза и просто сидела, ощущая вкус и ждала.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

Я думала о том, что сейчас происходит там, за дверью. Игоря трудно ввести в транс, его мысли нечитаемы даже для сильных телепатов, его ментальная защита работает на подсознательном уровне, отсекая любые попытки вторжения. Пётр Фёдорович, наверное, даже не пытался. Скорее всего, они просто разговаривали. О чём? О нашей работе? О наших способностях? О том, что мы делали за последние недели? Или о чём-то другом, более личном? Я терялась в догадках.

Двадцать минут. Двадцать пять.

Я вспомнила, как Игорь вчера вечером сказал мне: «Ты сильнее, чем ты думаешь». И сегодня, когда я стояла в той серой комнате, когда полковник копался в моих воспоминаниях, когда меня пытались раздеть догола перед чужим взглядом, я почувствовала эту силу. Она поднялась откуда-то изнутри, из самой глубины, и я смогла сказать: «Я здесь хозяйка». Он был рядом со мной, хотя физически находился в приёмной. Но его поддержка, его вера в меня, они были со мной.

Тридцать минут.

Я доела шоколадку. Обёртку аккуратно сложила и положила в карман. Встала, прошлась по приёмной, туда-сюда, туда-сюда, села снова. Часы на стене тикали, отсчитывая секунды. Наташа не появлялась,наверное, сидела в своей комнате, приходила в себя после супервизии. Я была одна.

Тридцать пять минут.

Дверь кабинета открылась. Вышел Игорь.

Выглядел он так же, как и до того, как вошёл, только чуть более уставшим, с едва заметными тенями под глазами. Никаких следов гипноза, никакой растерянности, никаких сбитых мыслей. Он всегда был самим собой, непроницаемым и сильным.

— Ну что? — спросила я, вставая навстречу.

— Беседовали, — ответил он. — Полковник задавал вопросы. Я отвечал. В основном о нашей работе, о заданиях. Спрашивал, как мы ладим, нет ли проблем.

— И как он? — спросила я. — Нездоровится? Он выглядел плохо, когда я выходила.

— Да, — кивнул Игорь. — Выглядит плохо. Бледный, уставший, вид уставший. Но держится, не жалуется. Сказал, что мы свободны, что можем идти домой.

— Пошли, — сказала я.

Мы вышли из конторы. На улице нас встретил летний день середины июня.

Солнце стояло высоко и светило так ярко, что глаза слезились от непривычки, после полумрака конторы и кабинета полковника, после серого света моей внутренней комнаты, этот свет казался почти нестерпимым, обжигающим. Я зажмурилась на секунду, потом открыла глаза, привыкая. Воздух был тёплым, почти горячим, и пах бензином, пылью и цветущими липами, где-то неподалёку, наверное, был сквер или бульвар, где эти липы росли. Ветер дул лёгкий, тёплый, но не освежающий.

Небо было высоким, ярко-голубым, без единого облачка. Такое бывает только в середине июня, когда весна уже окончательно сдала свои позиции, а лето вступило в полную силу. Где-то вдалеке играла музыка, доносилась из открытых окон. Люди шли по своим делам, кто-то гулял с ребенком, кто-то шел по рабочим делам, кто-то просто гулял, наслаждаясь погодой и отпуском. Обычная жизнь обычного города. И мы были частью этой жизни, хотя сейчас чувствовали себя чужими в ней.

Мы не сговариваясь пошли к набережной. Ноги сами несли нас к воде, к открытому пространству, где можно было дышать полной грудью, не чувствуя себя запертыми в тесных коридорах конторы, в душных кабинетах, в границах чужой воли. Мы шли молча, держась за руки, но не глядя друг на друга. Каждый думал о своём, но вместе.

Набережная была почти пустой. Только редкие прохожие прогуливались по ней, да чайки кричали над водой, кружась в поисках еды, пикируя вниз и снова взмывая вверх. Москва-река сверкала на солнце, переливаясь всеми оттенками синего и зелёного, от тёмно-изумрудного до ярко-бирюзового. По воде проплывали прогулочные катера, оставляя за собой белые буруны пены, и доносились обрывки смеха и музыки. Где-то на противоположном берегу виднелись сталинские высотки, величественные и строгие, устремлённые в небо.

Я оперлась о бетонные перила набережной. Металлические поручни были горячими от солнца, и я почувствовала, как тепло передаётся моим ладоням, поднимается по рукам выше. Вода внизу была спокойной, почти неподвижной, только у самой стенки плескались мелкие волны. Маленькие волны лениво набегали на бетонную стенку и откатывались назад, с тихим шелестом. Я смотрела на эту воду и думала о том, что она течёт куда-то, в другие города, в другие страны, в другие жизни. Как и мы.

Я повернулась к Игорю. Он стоял рядом, такой же бледный, как и я. Он смотрел на меня, и в его глазах была тревога и нежность одновременно. Ветер играл с его волосами.

— Ну? — спросил он. — Рассказывай.

Я посмотрела на него и поняла, что сейчас, здесь, на этой набережной, под этим летним солнцем, я могу рассказать всё. Или почти всё. Всё, кроме самого главного.

Глава 75. Выпускной.

Еще несколько дней пролетели незаметно. Я быстро отошла от супервизии, уже на следующий день голова перестала побаливать, кошмары, которыми так пугал меня Андрей, так и не пришли ко мне, и я могла спокойно смотреть в зеркало, не боясь увидеть там чужое лицо. Но полковник, судя по его виду, отходил намного дольше.

Мы видели его в конторе пару раз в те дни, что оставались до выпускного. Он был бледным, каким-то прозрачным, что ли, под глазами залегли глубокие синие тени, голос звучал хрипло и устало, как будто он только что поднялся с больничной койки. Он почти не разговаривал с нами,только отдавал короткие распоряжения и тут же уходил к себе, закрывая дверь . Он пил какие-то таблетки, запивая их водой, и отворачивался, чтобы мы не видели его лица.

Анна Борисовна, поймав мой встревоженный взгляд, отвела меня в сторону и сказала шепотом, который не предназначался для чужих ушей: «Он перенапрягся во время супервизии. Слишком энергозатратно у него все прошло, не рассчитал силы. С возрастом такие вещи даются тяжелее, чем молодым. Но это пройдет, не волнуйтесь, Лена. Просто ему нужно время».

Я кивнула, но волнение не отпускало. Где-то в глубине души я знала, что это я виновата в его состоянии. Моя защита. Та самая искра, которая ударила его, когда он смотрел слишком личное воспоминание. Та самая невидимая сила, которая поднялась откуда-то из самого центра моего существа и встала на защиту своего. Игорь был со мной согласен.

И вот настал день выпускного.

Утром мы с Игорем совершили нашу ежедневную пробежку. Солнце только поднималось из-за крыш, и воздух был свежим и прохладным, пахло утренней росой и цветущими липами, которые росли вдоль дороги в парке. Мы бежали по аллее, как делали это уже много раз,мимо кустов сирени, мимо скамеек, на которых сидели редкие прохожие с газетами и собаками, мимо причалов, у которых покачивались прогулочные катера. Я чувствовала, как напряжение уходит из мышц, как мысли становятся ясными и спокойными, как ритмичное дыхание успокаивает сердце.

Игорь бежал рядом, его дыхание было ровным, и я знала, что он тоже успокаивается. Это было наше общее утро, наш общий ритуал, который оставался неизменным, несмотря ни на что.

— Ты готова к завершению школы? — спросил он, когда мы остановились у детской площадки.

— Кажется, да, — ответила я, глядя на играющих детей. — А ты?

— Волнуюсь, — признался он, отводя взгляд. — Как-то странно. Вроде бы все уже позади, экзамены сданы, аттестаты готовы к вручению. Но все равно внутри сидит какой-то червячок. Толи привычка, толи недоверие, что всё позади.

— Это просто привычка, — сказала я. — Всю жизнь волновались перед чем-то важным, а теперь не можем остановиться. Штука в том, чтобы это не мешало нам.

Он улыбнулся и поцеловал меня . Его губы были сухими от утренней прохлады, но тёплыми.

— Бежим обратно.

Дома я помогла маме накрыть на стол. Мама суетилась на кухне, и я помогала ей: резала хлеб, расставляла тарелки, раскладывала приборы. Мы делали это молча, вместе, понимая друг друга с полуслова.

Бабушка сидела в кресле своей комнаты и оттуда наблюдала за нами. В её глазах было что-то такое, отчего мне становилось и радостно, и грустно одновременно, наверное гордость за то, что я выросла, и печаль от того, что это случилось так быстро. Потом я ушла в свою комнату и стала собираться.

Я открыла шкаф и достала тот самый костюм, светло-серый, почти белый, из легкой струящейся ткани. Он висел на плечиках, и я смотрела на него несколько секунд, вспоминая, как мы нашли его в маленьком магазинчике на окраине, как продавщица, женщина с накрашенными губами и цепкими глазами, уговаривала меня примерить, обещая, что «это вещь будет сидеть как влитое». Как Игорь смотрел на меня, когда я вышла из примерочной , его глаза расширились, он открыл рот и ничего не сказал, только смотрел и смотрел, как будто видел меня впервые. Как я стояла перед зеркалом и не верила, что это я. Это было уже давно, но казалось,вчера.

Я оделась. Костюм сидел идеально, как будто шили на меня. Жакет облегал плечи, подчеркивал талию, брюки мягко струились, создавая элегантный силуэт. Туфли на небольшом каблуке,почти такого же цвета, с легким перламутровым блеском и дополняли образ. Я подошла к зеркалу и замерла.

Из зеркала на меня смотрела взрослая, красивая девушка. Волосы я собрала в лёгкий пучок, оставив несколько прядей у лица, чтобы они не мешали, но придавали небрежную элегантность. Глаза блестели, щеки порозовели от волнения, на губах застыла чуть заметная улыбка. Я повернулась, посмотрела на себя сбоку, сзади. Всё было идеально.

Я была той самой девушкой, которую можно назвать взрослой.

Мама вошла в комнату и, увидев меня, она остановилась на пороге, поднесла руки к груди и часто заморгала. Её глаза наполнились слезами, но она сдержалась.

— Мам, ну что ты? — спросила я, чувствуя, как к горлу тоже подступает комок.

— Ничего, — ответила она, вытирая глаза тыльной стороной ладони, стараясь не размазать тушь. — Просто... ты такая красивая. Совсем взрослая стала. Я помню, как ты первый раз в школу пошла с бантами, с букетом... И вот уже выпускной. И время так быстро пролетело.

Бабушка, которая пришла следом, смотрела на меня из-за маминого плеча. Она не скрывала слёз, они текли по её морщинистым щекам, и она даже не вытирала их, как будто имела на это полное право.

— Леночка, — сказала она дрожащим голосом, и в её голосе дрожала душа. — Невеста. Вот как есть невеста. В белом, только фаты или шляпки не хватает. И жених уже заждался, наверное, места себе не находит.

— Бабушка, — смутилась я, чувствуя, как краснеют щёки.

— Что бабушка? — ворчливо сказала она, но ворчание было ласковым. — Я правду говорю. Посмотри на себя, королева. Настоящая королева. Вот погоди, через годик и свадьба.

— Ну, засмущали вы Лену, — раздался голос отца. Он заглянул в комнату, увидел меня, и его глаза засияли теплом и гордостью. В них было что-то такое, что я видела нечасто, отец был сдержанным человеком, но сейчас он не мог скрыть чувств. — Иди уж, а то жених, наверное, тебя заждался. И не красней, мы же видим, куда у вас это все ведёт. Нам не надо рассказывать, мы и сами молоды были.

Он подошел, поцеловал меня в щеку, и я почувствовала запах его одеколона, такой родной, такой знакомый, пахнущий деревом и чем-то мужским, надежным. Я закрыла глаза на секунду, запоминая этот момент.

— Ну всё, — сказал отец, отстраняясь. — Идите, не опаздывайте. И чтоб мы вами гордились.

Я вышла на улицу. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть жарким, безоблачным, таким, какие бывают только в середине лета, когда небо кажется бесконечным. Игорь ждал у подъезда, прислонившись к дереву, которое мы когда-то называли «нашим». На нем был тёмно-синий костюм, белая рубашка, тёмно-синий галстук, который я выбирала ему в магазине и долго мучилась с выбором оттенка. Он выглядел так, как будто сошёл с обложки журнала, элегантный, серьезный, красивый. Увидев меня, он замер на секунду и задержал дыхание.

— Ты здорово выглядишь, — сказал он, протягивая руку.

— Ты тоже, — ответила я, берясь за его тёплую ладонь.

Мы пошли к школе. День был солнечным, тёплым, и казалось, что даже погода радовалась этому дню. По дороге нам встречались выпускники, нарядные, взволнованные, с цветами и улыбками. Кто-то шёл с родителями, кто-то с друзьями, кто-то, как мы, вдвоем, держась за руки. Прохожие оглядывались на нас, улыбались, вспоминали свои школьные годы.

У школы уже собралась толпа. Площадь перед входом была заполнена людьми: выпускниками, учителями, родителями, младшими школьниками, пришедшими поздравить старших. Воздух звенел от смеха, разговоров, поздравлений. Я видела знакомые лица:Серегу, Мишку, Олю, Свету, Витю. Все были нарядные, красивые, немного не похожие на себя в платьях, костюмах, с прическами, с цветами. Каждый старался выглядеть лучше, чем обычно, и у всех это получалось.

Света была в нежно-розовом платье с кружевным воротником и длинными рукавами, волосы распущены и слегка завиты, на губах легкая улыбка. Рядом с ней стоял Витя в строгом сером костюме, с бабочкой вместо галстука синего цвета, он выглядел старше, солиднее, почти профессором. Оля надела короткое ярко-красное платье, которое подчеркивало её фигуру, и туфли на высоком каблуке, на которых она едва держалась, цепляясь за Мишку. Мишка был в тёмно-сером костюме, который очень шёл к его глазам. Серега выбрал черный костюм и черную рубашку, он был верен себе, и мы все улыбались, глядя на него.

— Смотрите, кто пришел! — закричал Серега, увидев нас, и замахал рукой, как будто мы могли его не заметить. — Ну прямо молодожены!

— Ой, какая ты красивая! — сказала Света, подходя ко мне и беря меня за руки. — Лена, это потрясающе! А где ты такой костюм взяла? Я такого нигде не видела!

— В одном маленьком магазинчике на окраине, — улыбнулась я, чувствуя, как приятно от её комплиментов. — Случайно нашли. Я уже отчаялась найти что-то подходящее, а тут он просто висел на плечиках и ждал меня.

— Тебе очень идет, — сказала Оля, разглядывая меня. — Ты как... не знаю... как актриса из какого-нибудь иностранного фильма. Вот бери и снимай тебя в кино сняться.

— Ой, хватит меня смущать — отмахнулась я. — Вы все сегодня прекрасны. Оля, у тебя платье, не прямо загляденье. Света, ты прямо как куколка. А костюмы у парней, вообще... все как на подбор, красавцы.

— А правда, Лен, — сказал Мишка, поправляя галстук. — Ты сегодня как с обложки журнала работница. Игорю повезло.

— Ребята, — вмешался Игорь с легкой улыбкой. — Давайте лучше фотографироваться, пока родители не пришли и солнце светит. Потом будет уже не до того.

Мы начали фотографироваться, по отдельности и парами и всей группой. Щелкали фотоаппараты, все смеялись и шутили. Кто-то кричал: «Смотрите сюда!», кто-то просто нажимал на кнопку, надеясь, что получится. Никто не хотел упустить ни одного мгновения этого дня.

Потом пришли родители. Светина мама, высокая, сухая женщина, с пучком на затылке и вечно озабоченным лицом. Олины родители, весёлые, громкоголосые, поздравляли всех подряд, даже незнакомых людей, раздавали комплименты и совали конфеты. Витькина мать, маленькая, быстрая, как птичка, с вечно взъерошенными волосами. Она поправляла сыну бабочку и что-то шептала на ухо, и Витя краснел, но не сопротивлялся. Мишкины родители стояли чуть в стороне, солидные и спокойные, но на их лицах читалась гордость. Пришли и родители Игоря. Его мама обняла меня и сказала, что я выгляжу просто прелестно, отец, просто сдержано поздоровался со мной.

Мои родители подошли одни из последних. Мама в строгом синем платье, с аккуратной прической, держалась достойно, но я видела, как дрожат её руки. Папа в темном костюме, с галстуком, который он так и не научился завязывать и поэтому выглядел немного смущенным, но счастливым. Бабушку мы оставили дома, ей до сих пор было трудно стоять и ходить , и она сказала, что посмотрит на на фотографиях, но я знала, что она сейчас сидит у окна и ждет, когда мы вернемся.

Наконец, нас позвали в актовый зал. Мы зашли и расселись на первые ряды, а за нами родители. Сцена была украшена цветами гвоздиками и воздушными шарами, над сценой висел плакат «До свидания, школа!» и портреты выпускников, нарисованные младшеклассниками.

Директор Надежда Ивановна вышла на сцену. Мы приготовились к получасовой речи. Она всегда говорила долго, со вкусом, с цитатами из классиков и с обязательными напоминаниями о правилах поведения. Но сегодня она была какой-то другой,порывистой, нервной, стремительной. Слова вылетали из её рта быстро, как будто она боялась не успеть, как будто кто-то подгонял её со стороны.

— Дорогие выпускники! — сказала она вместо обычных долгих приветствий, и голос её дрожал. — Поздравляю вас с окончанием школы. Желаю успехов в поступлении, счастья в личной жизни, удачи во всех начинаниях. Спасибо учителям за их труд. Спасибо родителям за поддержку. Всего вам доброго! И удачи во всех Ваших начинаниях!

Мы переглянулись. Это была самая короткая речь в её жизни,три минуты, не больше. Родители зааплодировали с удивлением, а мы с облегчением, хотя в душе у многих зародилось нехорошее предчувствие. Что-то было не так.

Потом стали торжественно вручать аттестаты. Я уже знала, как это бывает. Обычно выпускников вызывали по одному, зачитывали оценки, аплодировали. Кто-то выходил с улыбкой, кто-то смущенно, кто-то чуть не плача от волнения или от обиды на оценки. Я смотрела на счастливые лица одноклассников и думала о том, что мы больше никогда не будем такими, как сейчас. Никогда не будем собираться в этом зале, в этих стенах, в этой жизни.

И вдруг...

— Коротков Игорь, — объявила Надежда Ивановна в микрофон, и её голос прозвучал гулко, на весь зал.

Мы удивились. Обычно первыми вызывали медалистов, торжественно, с фанфарами, А Игорь, хоть и очень хорошо учился, но медалистом не был. Но Игорь спокойно поднялся, поправил пиджак, одёрнул его и пошёл к сцене, чеканя шаг. Ему вручили аттестат .

— Соколова Елена! — объявила Марья Ивановна, и в её голосе мне послышалось какое-то особое напряжение.

Я встала. Чувствуя, как все взгляды обратились на меня. Прошла к сцене, стараясь не споткнуться на ступеньках. Надежда Ивановна вручила и мне аттестат. Я повернулась к залу, улыбнулась родителям. Зал хлопал, но на лицах одноклассников я видела недоумение, почему нас вызвали первыми? Почему в алфавитном порядке? Что происходит?

Когда я спускалась с лестницы, держась за перила, то успела поймать крайне удивлённый взгляд Игоря. Его глаза были широко раскрыты, брови подняты ,он тоже не понимал, что происходит.

И тут меня под локоть взяла одна из завучей, Марья Ивановна, та самая, которую мы все боялись, чей голос заставлял замирать даже отъявленных хулиганов. Она крепко держала меня, почти больно, наклонилась к моему уху и, перекрикивая шум зала и аплодисменты, сказала быстро, шёпотом, заполошно:

— Лена, вас с Игорем ждут в холле школы, у большого зеркала. Это срочно. Идите немедленно. Не спрашивайте ничего, просто идите.

Я повернулась к ней, пытаясь понять, что происходит. В зале было шумно, громко, все разговаривали, дальше стали объявлять уже медалистов. Я сумела прочесть лишь отголоски её мыслей, она сильно волновалась, если не была напугана. В её голове мелькали обрывки: «...приказали срочно... такой важный человек приехал... не дай бог, что-то случится... только бы не была школа в этом замешана...»

— Идите, — повторила она и легонько подтолкнула меня к выходу. Я послушалась, пошла быстрым шагом.

Я вышла из зала. Игорь поравнялся со мной почти сразу, я даже не заметила, как он догнал меня. Его лицо было напряженным, бледным.

— Что случилось? — спросил он шёпотом.

— Не знаю, — ответила я так же тихо. — Но что-то очень важное. Марья Ивановна была напугана.

— что? — спросил он.

— Не знаю, — повторила я. — Увидим.

Мы спустились в холл. Он был почти пустым, все были в зале, только уборщица с ведром и шваброй замерла, увидев нас. И действительно, только один человек стоял у большого зеркала, в стенах нашей школы, глядя на нас спокойным, усталым, но цепким взглядом.

Пётр Фёдорович.

На нём был всё такой же строгий костюм, такой же галстук, такие же кожаные туфли. Но лицо было бледным, каким мы видели его в последние дни, ни кровинки, губы сухие, глаза воспалённые. Он прислонился плечом к косяку, опираясь на стену, и выглядел так, как будто с трудом держался на ногах.

Мы с Игорем переглянулись. Это означало лишь одно, сейчас мы поедем на ещё одно, крайне срочное задание.

В костюмах. С нашего выпускного.

Поедем туда, где мы нужны и будем делать то, что нам скажут.

Глава 76. Задание в ресторане

Чёрная «Волга» неслась по Ленинградскому шоссе, ловко лавируя среди потока машин. Водитель, тот самый Виктор Семёнович, которого мы знали уже несколько месяцев, вёл машину с той спокойной уверенностью, которая свойственна людям, привыкшим к опасности и экстремальным ситуациям. Он перестраивался из ряда в ряд, обгонял грузовики и «Жигули», и я чувствовала, как под колёсами шуршит разогретый асфальт, как мотор набирает обороты, как город за окном превращается в мелькающую полосу огней и теней.

Мы с Игорем сидели на заднем сиденье, наши нарядные костюмы слегка помялись от сидения в актовом зале, но мы не обращали на это внимания. Полковник занял место на переднем пассажирском сиденье. Он выглядел бледным, следы недавней супервизии всё ещё давали о себе знать, под глазами залегли глубокие тени, губы были сухи и плотно сжаты. Но голос его звучал твёрдо, когда он наконец заговорил.

Едва мы выехали на шоссе, Пётр Фёдорович повернулся к нам. В его руке были две фотографии, которые он протянул мне через спинку сиденья.

Я взяла их, и мы с Игорем склонились над ними.

Первая фотография была портретом мужчины. Лет тридцати пяти, с пшеничными волосами, аккуратно зачёсанными назад. Его лицо можно было бы назвать простоватым: широкие скулы, чуть крупноватый нос, волевой подбородок, — если бы не глаза. Это были глаза солдата, повидавшего многое. В них читалась какая-то древняя усталость, смешанная с настороженностью и холодным расчётом. Таким глазам не веришь на слово. Такие глаза привыкли смотреть смерти в лицо.

На второй фотографии была темноволосая женщина с раскосыми глазами, в которых угадывалась восточная кровь. Её лицо было красивым той особенной, неброской красотой, которая раскрывается не сразу, а постепенно, при долгом рассматривании. Тонкие скулы, чёткая линия бровей, полные губы, сложенные в лёгкую, едва заметную улыбку. В её глазах, в отличие от мужских, не было отрешенности и боевой готовности, а был огонь, была жизнь, была страсть.

Пётр Фёдорович выждал, пока мы рассмотрим фотографии, давая нам время запомнить эти лица. И только после этого заговорил:

— Мужчина на фотографии, это наш агент. Работает под прикрытием уже несколько лет. Женщина, как вы наверное уже догадались, агент вражеской разведки. Наш человек её завербовал, должен был получать сведения для нас через неё. Но теперь руководство подозревает его в двойной вербовке. Мы думаем, что женщина его перетянула на свою сторону, и теперь он ведёт двойную игру. Сливает им то, что мы передаём ему, а нам то, что выгодно им. Не все, конечно, но у него уже было несколько проколов, на которые обратили внимание.

Я слушала, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Игорь замер, не сводя глаз с фотографий.

— Они любовники, — продолжал полковник, и в его голосе прозвучала лёгкая брезгливость. — Это выгодно всем сторонам. Она получает доступ к информации через него, а он через неё. Эмоции притупляют бдительность. Но сейчас всё усложнилось. У нас есть основания полагать, что он работает на них в полную силу, забыв о том, кому он давал присягу. Сегодня у них запланированная встреча в ресторане. Замаскирована под свидание. Мы должны понять, кто на чьей стороне и кто кого предаёт.

Он замолчал, давая нам осознать услышанное.

— Твоя задача, Лена, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — покопаться у них в головах. Понять, кто кому верен. Чувства, мысли, намерения. Всё, что сможешь выудить.

— А как мы попадём в ресторан? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Для вас зарезервирован столик, — ответил он. — Я сказал, что расстояние не имеет значения, главное, чтобы они находились в поле твоего зрения. Сделаете вид, что вы просто влюблённая парочка, празднующая какую-нибудь важную дату, или просто пришли развеется. Это хорошо. Это естественно. Это не вызовет подозрений.

Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Лена, ты просто обворожительно выглядишь в этом костюме. Никто не заподозрит в тебе оперативницу. Ты просто дочка влиятельных родителей, которая пришла отметить праздник со своим молодым человеком.

Я почувствовала, как краснею под его взглядом. Игорь рядом со мной чуть сжал мою руку.

— Сейчас вы зайдёте, закажете что хотите и займётесь делом, — продолжал полковник. — Как только тебе, Лена, всё станет ясно, вы позовёте официанта и закажете коньяк. Это будет сигналом. Ответная фраза от официанта; «Коньяк, молодые люди, я вам принесу в присутствии ваших родителей». После этого ты, Лена, выходишь в туалет, где я буду ждать. Передашь мне всю информацию. Дальше вы просите счёт, расплачиваетесь и выходите. Садитесь в машину, и вас отвезут на речной вокзал. Вы там сядете на свой теплоход и продолжите свой праздник по случаю окончания школы.

— А если не успеем? — спросила я. — Если теплоход уйдёт?

Пётр Фёдорович резко повернулся ко мне. В его глазах вспыхнул холодный, стальной огонь.

— Не уйдёт, — отрезал он. — И вообще, Лена, в твоих же интересах справиться побыстрее. Чтобы не подводить одноклассников. Чтобы не объяснять родителям, где вы пропадали так долго и что вы там делали. Вопросы?

— Нет, — ответила я.

Игорь за всё это время не произнёс ни слова. Но я видела, как напряглось его лицо, как сжалась челюсть, как на скулах заходили желваки. Он переживал. Не за себя, а за меня. Также он знал, как тяжело мне будет настраиваться среди шума и толпы. Знал, как я устаю от чужих мыслей. Знал, как трудно бывает отделить нужное от ненужного.

Я взяла его за руку. Он ответил на пожатие.

Машина свернула в переулок и остановилась. Пётр Фёдорович протянул мне конверт.

— Здесь сто рублей, — сказал он. — На заказ. Не экономьте, но и не шикуйте. Ведите себя естественно.

Мы вышли.

Ресторан назывался «Сафьян», об этом гласила витиеватая вывеска над входом, выполненная в старомосковском стиле. Находился он на одной из центральных улиц, в старом особняке, который, видимо, когда-то принадлежал какой-то богатой купеческой семье. Фасад был украшен лепниной, а окна были с высокими арочными проёмами, Над входом горел фонарь, придавая зданию таинственный, почти сказочный вид.

Мы поднялись по широким ступеням, и остановились перед массивными дубовыми дверьми с латунными ручками. Высокий и седой швейцар во фраке открыл перед нами дверь.

Внутри ресторан поражал своей красотой и лоском. И было сразу видно, что это не простое место, куда может заглянуть каждый. Всё здесь дышало стариной и достатком. Высокие лепные потолки, тяжёлые люстры из хрусталя, стены, обитые тёмно-бордовым бархатом. Паркетный пол блестел, как зеркало. Вдоль стен стояли мягкие диваны, накрытые белыми скатертями столы, на каждом хрустальные вазы с живыми цветами.

Пахло здесь дорогими духами, табаком и чем-то свежим, может быть чистотой, а может, просто самой атмосферой этого места.

Мы сказали, что накануне заказали столик, и нас проводили к месту у окна. Отсюда был хорошо виден весь зал и та пара, которую нам нужно было наблюдать, сидела всего в нескольких метрах от нас. Мужчина с пшеничными волосами и женщина с восточными глазами. Они пили вино и тихо о чём-то разговаривали. Их руки почти соприкасались на скатерти.

— Что будете заказывать? — спросил официант, молодой человек в строгом костюме, с безупречной улыбкой.

Игорь взял меню, полистал его.

— Шампанского, — сказал он. — Два бокала сейчас, а остальное мы закажем чуть позже.

Я посмотрела на него с удивлением. Он встретил мой взгляд и чуть заметно пожал плечами.

— Я не очень верю, что мы попадём на выпускной, — сказал он тихо, когда официант отошёл. — Поэтому давай отметим его здесь. Хоть так.

Я улыбнулась. В его словах была своя правда. Мы сидели в дорогом ресторане, на нас были нарядные костюмы, за окном сиял огнями вечерний город, а мы не были уверены, что попадём на свой собственный праздник, потому что выполняем задание. Странная жизнь. Странная судьба.

Шампанское принесли быстро. Мы подняли бокалы, чокнулись, выпили. Игристое вино щипало язык, пузырьки лопались, поднимаясь к носу. Я почувствовала, как тепло разливается по телу, как уходит напряжение.

— Что ещё? — спросил официант, подходя снова.

— филе из судака, пожалуйста, — озвучил Игорь, то, что мы выбрали из меню. — И тарталетки с чёрной икрой.

Официант кивнул и удалился.

Пока он ходил за заказом, я смотрела на ту парочку. Мужчина что-то говорил, женщина слушала, наклонив голову. Её губы шевелились, она улыбалась, и в этой улыбке было что-то такое, что заставило меня задуматься, а не влюблена ли она?

Я закрыла глаза, сосредоточилась. Но вокруг было шумно. Играла музыка ,слышались разговоры разговоры, звон бокалов. Слишком много людей, слишком много мыслей. Все они мешали, накладывались друг на друга, создавая какофонию, от которой начинала болеть голова.

«...а за тем столиком мы сидели в прошлый раз, у окна, чтобы вид был...»

«...говядина сегодня отличная, шеф-повар сам превзошел самого себя...»

«...Светка, ты только посмотри, какой у неё наряд, а ты говорила, что такого еще в Москву не завозили...»

«...пора заканчивать, хоть бы официант подошёл...»

Я отключилась от них, как учила Анна Борисовна. Отгородилась стеной. Оставила только двух, мужчину и женщину, что сидели недалеко от меня. И начала слушать.

Сначала поддалась моему сканированию женщина.

Её мысли текли плавно, почти поэтично. В них не было той жёсткости, которую я ожидала найти у вражеского агента. Было много расчёта, была хитрость. Но все это затмевала ее любовь. Настоящая, глубокая, до самозабвения.

«...какой он красивый... эти волосы, золотятся при свете, ни у кого таких не видела...»

«...его руки такие большие, сильные... как же я люблю, когда он касается меня...»

«...готова на всё ради него, на всё, даже если меня поймают, даже если убьют... лишь бы с ним ничего не случилось...»

«...он мне сказал, что перейдёт на нашу сторону, что вместе уедем за границу... неужели это правда? неужели сбудется?..»

Я перевела взгляд на мужчину.

Его мысли были другими. Не такими горячими, не такими эмоциональными. В них было больше расчёта, больше логики. Но чувства всё равно прорывались сквозь броню.

«...она красивая, да. И умная. И дело своё знает. Но слишком эмоциональная. Это опасно...»

«...если её поймают, она выдаст всех. Но я не могу её бросить. Не могу. Не знаю почему...»

«...может, и правда уехать с ней? Там, за кордоном, новая жизнь, другая, яркая, настоящая, а здесь...»

«...а с другой стороны предавать своих не хочется. Свои есть свои. Но и она своя. Кто важнее?»

Я слушала, и картина складывалась. Женщина была влюблена, безоговорочно, до полной потери себя. Мужчина тоже испытывал чувства, но не такие сильные. Или он просто не умел их выражать? Или боялся их признавать, даже самому себе?

Но главное я поняла, что полковник был прав. Его перевербовали. Он сливал ей информацию. И в своих мыслях видел себя за кордоном, с ней, в новой жизни.

Я открыла глаза, повернулась к Игорю. Он смотрел на меня вопросительно.

— Всё, — сказала я тихо. — Я знаю, что нужно.

Игорь кивнул. Он поднял руку, привлекая внимание официанта. Тот подошёл, почтительно склонившись.

— Нам, пожалуйста, коньяку, — сказал Игорь. — Две стопки.

Официант кивнул и отошёл.

Через минуту он вернулся и посмотрел на нас с извиняющимся выражением лица.

— Коньяк, молодые люди, — сказал он, — я вам принесу в присутствии ваших родителей.

Мы с Игорем еще в машине договорились, как мы будем действовать в подобной ситуации. Я изобразила на лице капризную гримасу, точную копию той, которую я видела у наших одноклассниц, когда им что-то не давали.

— Но мы же совершеннолетние! — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал капризно и обиженно.

— Правила ресторана или покажите мне ваши паспорта, — развёл руками официант.

— А мы без родителей, — сказал Игорь, копируя надменный тон Алексея, нашего одноклассника, который любил изображать из себя важную персону. — Мы сами по себе.

— Извините, — повторил официант. — В таком случае я ничем не могу помочь.

Мы покапризничали ещё немного я надула губы, Игорь недовольно поморщился, но потом мы «сдались».

— Ладно, — сказал Игорь. — Несите счёт, но больше тут ноги нашей не будет.

— Я выйду, — сказала я, вставая. — Проветрюсь.

Я прошла в туалетную комнату. Она была такой же роскошной, как и весь ресторан: мраморные полы, зеркала в золочёных рамах, хрустальные мыльницы и полотенца, надушенные духами. В помещении было пусто. Никого. Только возле крайнего роскошного умывальника стоял полковник, Пётр Фёдорович. Он прислонился к стене, бледный, усталый, но собранный.

— Рассказывай, — коротко приказал он.

Я рассказала всё. О том, что женщина влюблена, что готова на всё ради него. О том, что мужчина испытывает чувства, но меньше, осторожнее. О том, что его перевербовали, что он сливает информацию, что в мыслях видит себя за границей.

Пётр Фёдорович слушал внимательно, не перебивая. Но когда я сказала о чувствах женщины, он слегка, едва заметно поморщился, но я успела это увидеть.

— Не люблю я работать с женщинами, — сказал он, покачивая головой. — Сколько у меня не было в подчинении женщин, почти половина повлюблялись в разрабатываемый ими объект. Эмоции мешают делу. Эмоции — это слабость.

— Что будет с ними? — спросила я, не особо надеясь на ответ.

— Это уже не твоя забота, — ответил он. — Ты свою работу сделала. И сделала хорошо, мы отметим твою хорошую работу. Теперь можете ехать на теплоход. Вы успеваете. Приятно тебе провести время , Лена. Просто повезло, что вы были одеты соответственно. Это существенно упростило выполнение поставленной нашему отделу задачи.

Я кивнула и вышла.

Игорь ждал у выхода из туалета, он стоял в своей излюбленной позе , прислонившись к стене, сложив руки на груди. Увидев меня, он выпрямился.

— Всё. мы можем ехать обратно?

— Всё, — ответила я. — Поехали.

На улице нам посигналила чёрная «Волга», которая стояла невдалеке, под кустом сирени. Мы сели в машину, и она рванула с места, увозя нас к речному вокзалу, к нашему выпускному, к нашей новой жизни.

Я смотрела в окно на мелькающий в окне вечерний город и думала о том, что сегодня остаток вечера должен пройти хорошо. Конечно, вышло не тот выпускной, который планировали, и нам теперь нужно будет что- то объяснять родителям и одноклассникам. Но я надеялась, что все будет хорошо. Машина петляла по улицам города, а потом на большой скорости встроилась в поток Ленинградского шоссе. На речном вокзале мы увидели своих одноклассников и их родителей, которые стояли возле теплохода. Мы вышли из машины и подошли к ним. Наши родители кинулись к нам, они моя мама обнимала меня и спрашивала, куда же я делать.

— Нам никто толком ничего и не говорил, только сказали, чтобы мы ждали вас здесь. У нас сложилось такое впечатление, что учителя и сами ничего об этом не знали, — взволнованно шептала мне мама в ухо.

Я оглянулась на Игоря, но он в это время что- то отвечал своему отцу.

Наш водитель подошел к человеку в белой фуражке и что- то тихо сказал ему, тот внимательно посмотрев на водителя, кивнул.

И через минуту молодой матрос с нашего теплохода побежал в сторону административного здания речного вокзала. А уже через десять минут, все мы заходили на борт.

В скором времени теплоход отчалил и выпускной продолжился. Я стояла на верхней палубе, и смотрела на проплывающие мимо пейзажи и закатное небо. Ко мне подошел Игорь и встал рядом. Он снял с себя пиджак и накинул мне на плечи.

— Как ты думаешь, — спросил он. — Теперь всегда так будет? Я поняла о чем он спрашивает и только молча кивнула. Игорь слегка поморщился и молча обнал меня. Я почувствовала, что мы думали об одном и том же.

Глава 77. Ворота в новую жизнь

Выпускной отгремел, оставив после себя ворох цветных фотографий, коробку с битыми бокалами, которые кто-то разбил на счастье, и странное чувство, будто ты стоишь на пороге чего-то огромного, неизведанного, но пока не решаешься переступить. Я смотрела на свой аттестат и понимала: школа кончилась. Начиналось что-то другое и более привычное для меня, взрослая жизнь.

Первые дни июля выдались жаркими, душными. Москва плавилась под солнцем, асфальт буквально дымился, из распахнутых окон доносились звуки телевизоров и звон посуды. Несмотря на жару велась обычная жизнь обычного города. А я в это время сидела над учебниками, перечитывала конспекты, решала задачи, повторяла формулы. Вступительные экзамены в МГУ были не шуткой. Конкурс был бешеный, задания, судя по прошедшей предэкзаменационной консультации, сложные. И каждый день, каждую минуту я чувствовала, как где-то там, в недрах приемной комиссии, будет решаться моя судьба.

Игорь готовился поступать куда и хотел все это время, в Московской Авиационный Институт, то есть в МАИ. В эти дни мы готовились вместе, но всё чаще расходились по разным темам: ему нужна была физика, мне биология. Мы сидели за одним столом, но каждый смотрел в свои книги. И в этой тишине, нарушаемой только шелестом страниц, было что-то уютное, почти домашнее.

Первое июля наступило неожиданно быстро.

Утром я оделась строго, но неброско: тёмная юбка, белая блузка, волосы собраны в пучок. Ничего лишнего, ничего яркого. Перед зеркалом задержалась на минуту, поправила воротничок и вышла.

В коридоре меня встретила мама. Она не сказала ни слова, только перекрестила меня, еще на кануне у нас состоялся разговор, где мама похвалила мои успехи за последний год, и сказала, что она верит в меня. Я поцеловала её в щеку и выскользнула за дверь. Игорь ждал у подъезда. Вчера мы долго спорили, но он сказал, что просто проводит меня до здания, и потом дождется конца экзаменов. Я уговаривала его не тратить понапрасну время и лучше уделить время подготовке.

— Боишься? — спросила он.

— Нет, — ответила я, спрятав свои предательски дрожащие руки за спину.

Мы сели в метро и поехали к филиалу университета, где будет проходить экзамен. По пути мне казалось, что вагон был полон взволнованных и серьёзных абитуриентов с папками и учебниками. Мой взгляд то и дело цеплялся за молодых людей. Кто-то лихорадочно повторял формулы, кто-то просто смотрел в одну точку, переживая про себя. Я чувствовала, как напряжение висит в воздухе, как оно давит на плечи, как сжимает горло.

По приезду нас встретила толпа абитуриентов. Здесь было ещё больше народу, чем я себе представляла. Абитуриенты, родители, преподаватели, все смешалось в единый гулкий поток.

— Встретимся после экзамена, — сказал Игорь.

— Пожелай мне удачи, — ответила я.

Он поцеловал меня в щеку и исчез в толпе.

Моя аудитория находилась на третьем этаже. Я поднялась, нашла свою фамилию в списках и зашла внутрь. Просторная комната, ряды парт, на доске было крупно написано сегодняшнее число. Мы все рассредоточились по местам. Я села у окна, и сложила руки перед собой. Взволнованные мысли поступающих вливались в один истерический гул, мешая мне сосредоточиться на главном.

Вошла комиссия. Трое преподавателей, двое мужчин, одна женщина. В аудитории сразу стало тихо. Только слышно было, как шуршат страницы, как кто-то кашляет, как скрипят стулья. Тишина стояла такая, что начинался звон в ушах .

Преподавателя раздали листы с заданиями и объяснили правила: выходить только в крайнем случае, никаких шпаргалок, никаких разговоров, только письменная работа.

Я взяла свой лист и прочитала задания. Сердце ухнуло в пятки. Задачи были сложными, намного сложнее, чем на школьных экзаменах. Интегралы, производные, уравнения, которые требовали нестандартного подхода. Я закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула и начала решать.

Время пролетело незаметно. Я писала, чертила, вычисляла. На лбу выступила испарина, рука устала, но я не останавливалась. Где-то на середине я застряла на одной задаче, ну никак не могла найти правильное решение. Я перечитала условие, проверила вычисления, попробовала другой подход. И вдруг я испытала чувство, которое потом смогла сравнить с озарением. Формула, которую я когда- то, еще в прошлой свой жизни, учила наизусть, всплыла в памяти, и решение пошло легко, как по маслу.

Я закончила за полчаса до конца. Переписала всё на чистовик, проверила ещё раз, нашла ошибку в знаке, исправила. Сдала работу и вышла.

В коридоре было душно, людно. Абитуриенты обсуждали задания, кто-то плакал, кто-то, наоборот, смеялся от облегчения. Я нашла Игоря у окна. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку.

— Ну как? — спросила он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Было очень сложно!

— Очень надеюсь, что все будет хорошо, — добавила я, и, хотя ещё не знала результата, но чувствовала, что справилась.

Через день я пришла в университет на консультацию по английскому языку. Списки с оценками вывесили на первом этаже. Толпа абитуриентов сгрудилась у стендов, я пробиралась сквозь плечи и локти, пока не увидела свою фамилию. Зелёная зона. Пятёрка.

Я выдохнула так, что стоящий рядом парень обернулся, посмотрел на мой палец, которым я провела по своей фамилии и с завистью оглядел меня с ног до головы.

На консультации я, несмотря на жару на улице, замерзла, в аудитории было прохладно или это от переживаний меня кидало то в жар, то в холод.

Экзамен по английскому был устным. Изрядно поредевшая после математики группа абитуриентов, сидела в большом зале. Нас вызывали по одному, давали билеты с текстом и вопросами, засекали время. Билет мне показался средним уровнем сложности, мне повезло, что я разглядела почти все подводные камни, которые приготовили для сдающих экзаменаторы. Я сидела и повторяла про себя фразы, настраивалась, ждала.

Меня вызвали в конце первой очереди.

Я подошла к одному из столов экзаменаторов. Передо мной сидели три человека: пожилой мужчина, по виду профессор, с седой бородой и строгим взглядом, молодая женщина в импортных очках и мужчина лет сорока, с живыми, внимательными глазами. Я протянула им билет, прочитала текст, перевела, ответила на вопросы. Всё шло хорошо, пока профессор не начал придираться к моему акценту.

— Нетипичное произношение, — сказал он, покачивая головой. — Не могу поставить пятёрку.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Но тут вмешался тот самый мужчина.

— Это вариант нормы, — спокойно сказал он. — Английский язык, это же международный, акценты бывают разные. Я ставлю пять.

Пожилой профессор что-то забормотал себе под нос, но спорить не стал, и я поняла, что главным тут был тот мужчина. Женщина в очках только кивнула, соглашаясь. Я вышла с заветной пятёркой в ведомости.

Русский язык был письменным. Я наивно полагала, что все страшное уже осталось позади и слишком расслабилась. Писала сочинение на тему «Образ родины в лирике Блока» и, кажется, перемудрила с цитатами. Когда через несколько дней я увидела свою фамилию в жёлтой зоне, у меня потемнело в глазах. Четыре. После двух пятерок я получила четверку.

Я стояла перед стендом, не веря своим глазам. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.

— Лена, — раздался голос Игоря. Он подошёл, взял меня за руку. — Не переживай. Главное, что сдала. Поступаешь.

— А если не пройду по конкурсу? — прошептала я.

— Пройдёшь, — твёрдо сказал он. — Посмотри сколько двоек поставили.

Биологию я сдавала последней. Экзамен был устным, вытягиваешь билет, готовишься двадцать минут, потом отвечаешь. Мне повезло, что вопрос попался про генетику. Законы Менделя, моя любимая тема. Я рассказывала с удовольствием, чертила схемы, приводила примеры. Комиссия слушала внимательно, задавала уточняющие вопросы, я отвечала. Когда я замолчала, преподавательница улыбнулась.

— Пятёрка, — сказала она. — Можете идти.

Я вышла из аудитории на подгибающихся ногах. Всё. Экзамены кончились. Теперь оставалось только ждать. С моими тремя пятерками и одной четверкой я вполне вписывалась в проходной балл на факультет психологии.

Дни потянулись в томительном ожидании. Я просыпалась, пила кофе, смотрела в окно на летний город и думала, пройду или не пройду? Игорь был спокойнее, но я видела, как он напряжён. Он переживал и за себя, и за меня.

На третий день после экзамена по биологии в моей квартире раздался звонок, нас с Игорем вызвали в контору.

Мы приехали утром. В коридорах было тихо, рабочий день только начинался. Наташа встретила нас у входа, улыбнулась.

— Поднимайтесь, — заговорчески подмигнув нам, сказала она. — Вас ждут.

Мы поднялись на второй этаж, постучали в знакомую дверь.

— Войдите, — раздался голос Петра Фёдоровича.

Он сидел за столом, как обычно, в строгом костюме, с аккуратно зачёсанными седыми волосами. Перед ним лежала папка. Увидев нас, он кивнул на стулья.

— Садитесь, — сказал он.

Мы сели. Пётр Фёдорович откинулся на спинку кресла и посмотрел на нас долгим, изучающим взглядом.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы приняты в штат.

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось, а потом снова встало на место.

— Приняты, теперь мы будем официально здесь работать? — переспросила я.

— Да, в штат, — повторил он. — Со свободным графиком посещения. И окладом в сто пятьдесят рублей в месяц.

Я посмотрела на полковника. Сто пятьдесят рублей, это было больше, чем получала моя мама в бухгалтерии, но намного меньше, чем мы зарабатывали с Сашей Зигзагом. Я посмотрела на Игоря. Его лицо оставалось спокойным, но я видела, как он опустил глаза.

— Кроме того, — продолжал Пётр Фёдорович не замечая нашего замешательства и открывая вторую папку, нашему отделу выделили несколько путёвок. Часть из них для ваших родителей, а это три недели в ведомственный санаторий в Кисловодске. Для бабушки Лены в Подмосковный санаторий по направлению лечения органов движения. За счёт государства, разумеется.

Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле.

— И последнее, — сказал полковник, закрывая папку. — Куда бы вы хотите поехать сами? С середины июля и по начало августа? Ты, Лена, уже поступила, — он взглянул на меня поверх очков. — А у тебя, Игорь, экзамены только с середины августа. У вас будет почти месяц. Так куда бы вы хотели поехать? За заслуги перед Родиной можете выбрать любое место в нашей стране.

Я не сомневалась ни минуты. Подняла взгляд на полковника и чётко произнесла:

— Мы бы хотели поехать в Сочи.

Игорь посмотрел на меня и кивнул.

— В Сочи, — подтвердил он.

Пётр Фёдорович улыбнулся, впервые, кажется, за последнее время.

— Хорошо, — сказал он. — Будет вам Сочи. Готовьтесь. Выезжаете через пару дней. Раньше никак.

Мы встали, поблагодарили и вышли.

В коридоре я обняла Игоря, не стесняясь проходящих мимо сотрудников. Он обнял меня в ответ, и мы стояли так несколько секунд, вдыхая запах друг друга, чувствуя тепло.

— Сочи, — сказала я, отстраняясь. — Мы едем в Сочи.

— Едем, — подтвердил он, прекрасно зная о чем я думаю.

Мы вышли на улицу. Солнце светило ярко, воздух был тёплым и свежим. Я смотрела на небо, на облака, на прохожих, и думала о том, что жизнь — удивительная штука. Год назад я была просто Леной Соколовой, школьницей, которая ничем не отличалась от других. А теперь я штатный сотрудник спецотдела, студентка МГУ ,если пройду по конкурсу, конечно, и у меня есть любимый человек, который всегда рядом.

— О чём задумалась? — спросил Игорь.

— О том, как быстро всё меняется, — ответила я. — И о том, что это хорошо.

Он взял меня за руку, и мы пошли к метро. Впереди было несколько дней сборов, потом дорога на юг, а потом — новые приключения. Но это будет потом. А сейчас вокруг нас был просто летний день, солнце, и мы вместе.

А в Сочи нас ждал Саша Зигзаг!!! *** КОНЕЦ 1 КНИГИ.

уважаемые читатели, я приступаю к написанию новой книги "Черноморский ЗигЗаг", о том, как Лена и Игорь проводят лето в Сочи, там будут аферы, море, солнце, казино, цыгане, и новые способности Игоря.