Урановое небо (с иллюстрациями)

Родовые схватки Земли

Первую годовщину высадки на Патриде понтийский грек Василиу Милонас праздновал со своим другом Мамедом. Они сидели за широким столом, накрытым скатертью вышитой Верой Милонас. От края до края, упёршись боками, стояли глиняные миски, наполненные греческими разносолами из местных продуктов. Лепкой из глины его жена спасалась от стресса первый месяц колонизации. Со второго открыла лавку, бизнес пошёл, и Вера перестала плакать по утраченной жизни.

Где-то на другом конце вселенной, в белом городе на берегу Чёрного моря остался их богатый загородный дом, консервный завод мужа, яхта класса C и её любимый Mini Cooper Countryman. Где-то там же лежали в руинах отели Кицбюэля и Маврикия, где они любили отдыхать, валялись поваленные и оплавленные вышки сотовой связи, сползли в тектонические разломы датацентры мировой сети. Ничего этого на Патриде не было, но не было уже и на Земле. Зато здесь было длинное лето, короткая мягкая зима, бескрайние леса, тёплое море. Раньше у них был крошечный полуостров, за который бесконечно бились те, кому он был безразличен, а теперь — целая планета, почти рай, с мягким климатом и без серьёзных угроз для человека.

Вера сидела за столом, потягивала по чуть-чуть вино из ягод, похожих на земной паслён: тёрпкое, сладкое и коварное, и лениво следила за тем. как постепенно набираются её муж и его друг, охотник Мамед, их бывший сосед по коттеджному посёлку на погибшей чёрт её знает где Земле.

Тогда, год и провал полёта назад, перед эвакуацией, Василиу узнал, что багаж ограничен и попытался сунуть на лапу сотруднику эвакопункта, но тот посмотрел на него, как на сумасшедшего. Тогда он пошёл по соседям в надежде выкупить их квоты, и тоже безуспешно. Когда мир рушится, деньги обретают их истинный смысл цветных бумажек и ничего не значащих цифр на экране. Расстроенный, он вернулся домой, выпил залпом полный стакан виски. Вера бросилась к нему со вопросом:

«Ну что, Вась?»

Он молча отодвинул её в сторону и распотрошил собранные чемоданы. Вера взбесилась. Она кричала, била незапланированную к вывозу посуду и дорогие вазы, запустила бутылку сорокалетнего коллекционного коньяка в восьмидесятидвухдюймовую LED-панель. Вася молча набивал чемоданы патронами, рыболовными снастями и прочим ненужным хламом. Потом Вера вспомнила про то, что на втором этаже у второклассника Йорго идёт бесполезный теперь урок английского и сбавила обороты. Зря: «англичанка» заранее умчалась на эвакопункт, и в наушниках их сына вместо инфинитивов звучала сниженная лексика русского рэпа.

Пока Вася нагребал в подвале консервы, Вера, закусив упрямо губу, меняла пачки патронов на пачки денег, металлические блёсны на блестящие в жёлтом металле камни. Вернулся Василиу с авоськой, набитой консервами собственного производства и увидел, чем занята жена. Обречённо вздохнув, он обхватил своими огромными ручищами её тонкое любимое тело и унёс в постирочную: самую ближнюю к гостиной комнату, запирающуюся снаружи. Собрав чемоданы, он сгрёб украшения и деньги и застыл с ними посреди комнаты. Привычка копить, собирать, приумножать перевесила. Он вытащил из стенного сейфа металлический ящик и сложил туда ценности. Снизу послышался гул, пол качнулся, звякнули подвески на ардекошной лампе, которую они купили в Вене. Василиу сделал шаг к постирочной, где билась в дверь обезумевшая от ярости Вера, но всё затихло. Пригладив курчавые волосы, с железным ящиком под мышкой он вышел в сад и закопал клад в собачьем вольере.

Василиу долго перепаковывал чемоданы, взвешивая их рыбацким безменом. Убедившись, что багаж уложился в норму для трёх человек, он сунул сумки в багажник своего «Патруля» и спрятал ключи. Только после этого он повернул ключ в замке и, отступив за дверь, выпустил пленницу.

Через полчаса исцарапанный, с кровоточащими ссадинами и сильной болью в паху, он завалил извивающуюся жену на диван. Ещё через полчаса он прикурил сигарету, а она со словами «Ненавижу тебя», забрала её и жадно затянулась. Потом Вера сказала:

— Я сейчас!

Завернувшись в халат, она поднялась по лестнице на второй этаж и осторожно отворила дверь в комнату сына. Йорго в огромных для его головы наушниках крепко спал. Сброшенное одеяло валялось на полу. Вера укрыла сына, он даже не пошевелился. Потянулась к наушникам, но передумала.

Очень долго Вера жила хорошо, спокойно и обеспеченно, и вся её недавняя жизнь была комфортабельным путешествием в старость. А потом случился апокалипсис и стёр прожитые годы. Снова, как после школы: чемоданы, запах дальней дороги, голова кружится от гари пылающих за спиной мостов. Наушники с плотно облегающими уши амбушюрами остались на голове Йорго, а она тихо закрыла дверь и спустилась вниз.

Вера забрала у мужа стакан с виски, и он налил себе новый. Они пили и не пьянели, курили сигареты, кашляя, обнимаясь и смеясь пускали дым в рот друг другу. Несколько лет назад они бросили курить, но, когда Земля гибнет, какого чёрта? Потом пол качнулся вперёд, а, когда она открыла глаза на шезлонге возле бассейна, Василиу качал ногой насос матраса и нагло улыбался. Вера встала, не сразу, раза со второго, её повело, но с высокомерной ухмылкой и походкой путающейся в ногах топ-модели, она подошла к нему и толкнула в бассейн. Он вылез, снова качал, она мешала, как могла — процесс затянулся. Потом они спустили матрас на воду, как спускали когда-то свою яхту. Вера выгребла на середину. Василиу, хмельной и жадный, полез к ней, опрокинул раз, снова неудачно попытался вскарабкаться и оставил попытки. Мокрая голая Вера лежала на животе, положив подбородок на руки и смотрела, как муж акулой нарезает круги.

Загудело внизу. Вода в бассейне пошла рябью. Безумный диджей в глубине проверил оборудование. Скоро он врубит драм`н`басс и его последний концерт разорвёт планету в клочья. Гул усиливался: где-то поползли тектонические плиты, кроша раскалившиеся от трения края. Вера испуганно посмотрела на мужа.

— Ставь палатку! — спокойно сказал он и погрёб к бортику.

Через несколько минут он выскочил из дома с сыном на руках и его рюкзачком. Йорго поднял голову, осоловело посмотрел на тёмный сад и сияющий голубизной бассейн. Отец крепко держал его на руках, мама возилась с большой туристической палаткой. Поправив наушники, Йорго уткнулся лбом в пахнущую хлоркой шею Василиу и снова заснул. До утра они сидели в палатке у выхода. Гул не прекращался, то стихая, то усиливаясь. Низкочастотный звук на грани слышимости усиливал тревогу. Временами вибрация переходила в ощутимые толчки, и Вера закрывала руками лежащую у неё на коленях голову сына, а Василиу обхватывал её за плечи.

— Как думаешь, началось? — спросила она.

— Думаю, недолго осталось, — ответил Василиу. — Не бойся, завтра нас тут уже не будет.

Вера зябко передёрнула плечами.

— Не будет... — Она задумчиво провела рукой по волосам Йорго. — Знать бы, где мы будем, куда попадём? Вдруг там будет непригодная для жизни планета? А может, мы вообще не долетим? Ковчеги стартуют каждый день, но что с ними — никто не знает. Вась, ты такой спокойный, тебе не страшно?

Василиу притянул её голову к себе и поцеловал в макушку.

— Нет, — соврал он. — Мы улетим раньше конца света. Всё погибнет, провалится ко всем чертям, а мы начнём новую жизнь. Скажи ещё, что тебе не интересно.

Вера вспомнила, как только что, захлёбывалась от счастья, как сердце гнало кровь по венам, пока страх его не заморозил. Рука мужа прикрывала её голову. как она сама прикрывала голову спящего сына. Земля затряслась под ними, звякнули стёкла в доме. Йорго беспокойно заворочался и обнял Веру за талию. Пока они вместе, ничего не случится, подумала она.

Перед рассветом толчки усилились. После одного, особенно сильного, по фасаду их дома пробежала трещина, осыпалось остекление первого этажа.

— Халтурщики, — ухмыльнулся Василиу.

— Никто не планировал апокалипсис, - Вера попыталась пошутить, но это слабо помогало от накатывающей паники. Василиу крепче прижал её к себе и прошептал в макушку:

— Здесь сейчас самое безопасное место.

— Может, не будем ждать утра? Поехали на эвакопункт. Правда, Вась.

Она высвободилась из его рук и с мольбой заглянула в глаза.

— Прислушайся! — сказал он, подняв палец.

Сквозь привычный уже гул и грохот Вера услышала автомобильные гудки, мат, визгливые женские крики, мужской голос, сорвавшийся в истеричный фальцет.

— Дорога забита паникёрами. Через пару часов они рассосутся, поедем и мы.

Подтверждая его слова, что-то бахнуло, заскрежетал металл, под осыпавшиеся стёкла кто-то заорал рокочуще: "Дор-р-рогу!"

Вера вздохнула и уткнулась в шею мужа. Василиу прижал её к себе, крепко, но нежно рукой закрыл её от звуков с улицы. Вера зажмурилась и сидела так, обняв спящего сына, под успокаивающий шум в ушах, на трясущейся обезумевшей Земле. Серии толчков перемежались короткими паузами, и паузы казались всё короче, а толчки всё сильнее, будто родовые схватки, и Вере захотелось быть как можно дальше отсюда в момент родов. Затрещало дерево, Вера попыталась поднять голову, но Василиу ещё сильнее прижал её к себе.

— Т-ш-ш! Т-ш-ш! — шептал он ей в ухо и качался всем корпусом, укачивая, как укачивал Йорго семь лет назад, когда у Веры заканчивались силы.

Снизу тряхнуло особенно сильно, загрохотали камни, в спину Вере ударило тёплое облако пыли и песка. Она дёрнулась, но только подтянула проснувшегося сына, а Василиу обхватил их своими сильными руками.

— Что там, Вась? — спросила она.

— Ничего, Вер, ничего. Просто рухнул фасад. Сам дом пока стоит.

— Это не опасно?

— Нет, мы далеко от всего, что может нас достать.

— Как ты думаешь, куда мы попадём?

Василиу думал о том, как мало шансов, что новая родина будет так же хороша, как родной Крым, но такая правда была Вере не нужна. Он долго решал что сказать, а Вера ждала. Йорго проснулся и сидел тихо, прижавшись к отцу и матери. Целый год с того дня, как пошёл в школу, он вырывался из маминых рук, его голова выскользала из-под пальцев Веры каждый раз, когда та пылась его погладить. Но этой ночью случилось чудо: он снова стал ребёнком. Он вздрагивал всем телом от каждого толчка, и с испугом смотрел на родной дом: на обнажённую гостиную с засыпанными обломками белыми кожаными диванами, на свой письменный стол на втором этаже, который стоял под окном, а сейчас одной ножкой свисал над не к месту обрушившимся полом. Правее, сбивая трагизм, бесстыдно торчал унитаз. Нервно сглотнув, Йорго нашарил свой рюкзак и вытащил из кармашка телефон. Включил любимый трек и закрыл глаза.

— Я не знаю, что там будет, — осторожно сказал Василиу, — но точно знаю, что мы будем делать... Мы построим дом. Помнишь, как мы строили этот?

Вера всхлипнула.

— Да, — сказал Василиу, перебирая её волосы, — мы будем строить его долго, он будет другой... Он будет выглядеть по-другому, но по сути такой же. Новый дом Милонасов на новой Земле. Знаешь, Вер, мне иногда кажется, что этот конец света для меня.

— Ты же не серьёзно, — пробормотала Вера.

— Нет... Или да. Сегодня первая ночь, когда я чувствую себя живым. И ты тоже. Не спорь.

— Я и не собиралась.

— Уже несколько лет из меня кто-то высасывает жизнь, и только полгода назад, когда началась самая жесть, я понял кто это был. Земля! Старый дряхлый вампир, насквозь гнилой вечный полутруп, сосущий нашу кровь. Когда рванул Йеллоустоун, я подумал: "Вот оно, наконец-то!" Люди стояли у экранов, лепили траурные ленточки в соцсетях, устраивали алтари, а я думал: "Ну, давай, это же только начало! Только давай быстрее, я не вывожу уже!"

— Разве мы плохо жили? — спросила Вера.

— Мы хорошо не-жили, по крайней мере я. — Василиу зарылся носом в её волосы и втянул запах, а Вера подумала, что он давно этого не делал. В день их знакомства они сидели на самой тёмной скамейке Исторического бульвара. В кустах перед ними свистели цикады, сова-сплюшка стонала над головой, а за зеленью внизу тихо дробились полоски огней в заливе перед вокзалом. Она положила голову на его плечо, крепкое и твёрдое, и прикидывала, как будет тянуть время перед тем, как они окажутся в кровати, а он так же зарылся в её волосы носом.

— Ты что, меня нюхаешь? — спросила она с удивлённым грубым ехидством, а он ответил так же ровно и спокойно, как делал всё в своей жизни:

— Да, мне очень нравится, как ты пахнешь.

Кажется, именно в ту ночь они зачали Йорго: по сроку вполне подходит.

— Отпусти меня, пожалуйста, я хочу увидеть.

Он убрал руку. Вера посмотрела на дом, бесстыдно вывернувший своё нутро.

— Значит, и правда конец? — спросила она.

— Да.

— А есть лишний бензин?

Горят мосты

Василиу осторожно спустил ноги сына со своих колен. Йорго испуганно поднял голову и стянул наушники:

— Папа, ты куда?

— Сейчас вернусь, сынок. Хочу разжечь костёр.

— Правда?

Он вздрагивал и щурился от каждого удара снизу, но с восторгом смотрел на отца. Василиу потрепал его по голове и сказал:

— Правда. Большой костёр.

"Я роняю запад, у! Я роняю запад, а!" — пропел речитативом кто-то в наушниках. Василиу удивлённо посмотрел на сына, Йорго покраснел и поспешно выключил.

Небо посерело, потускнели звёзды. За стеной их участка стало тихо. Подземный гул то усиливался, то снова ослабевал, и тогда они слышали море с другой стороны. Волны с грохотом бились в скалы, перемешивая останки рапановой плантации их соседа. Понт Эуксейнос, гостеприимное море, вернуло себе изначальное название Аксейнос, стало грозным, чуждым. От того, что ветра не было, Вере казалось, что от шторма их отделяет стеклянная стена.

У Василиу были другие мысли. Он шёл к пустому гаражу — "Патруль" он заранее припарковал посреди газона, подальше от дома, столбов и деревьев. Его всегда раздражали позы и символические жесты, психологию он считал развлечением для тех, кто одурел от безделья, но сейчас так было нужно.

Он подошёл к гаражу. Бетонная дорожка вибрировала, как палуба старого катера, потом ударила ощутимо в ноги так, что колени подогнулись. За задней стеной с треском рухнул столб, заискрило, глухо бахнула огромная хлопушка, когда порвались высоковольтные провода. Погас свет в доме, потух бассейн, застряла на середине поднимающаяся рольставня гаража.

Подсвечивая фонариком, Василиу поднырнул под неё. Воткнул в старый рюкзак связку бамбуковых факелов, купленных для близкого дня рождения Йорго, подхватил две канистры с бензином для "купера" жены: он ей больше не понадобится, и вышел на порозовевшую дорожку. Вера, обняв сына за плечи, стояла на полпути. Василиу раздал факелы.

— Ухты! Как на день рождения! — воскликнул Йорго. Его факел Василиу поджёг первым.

Он открыл первую канистру и перелез через обломки рухнувшей стены. Облил огромный круговой диван, стоящий посреди гостиной, набросал на него остатки дров для камина, пятясь, протянул дорожку наружу, по бетонной дорожке, к Вере и Йорго. Они стояли с пылающими факелами, серьёзные и напряжённые.

— Ну что, готовы?

Вера кивнула, а Йорго сказал:

— Пап, ты что, хочешь поджечь наш дом?

— Да, сынок, — ответил Василиу, — этот дом умер, мы построим новый. Не жалей, Йоргос, жги!

— Пап, там мой ноутбук, мне нужно его забрать!

Василиу опустился перед ним на корточки.

— Сын! Наш дом вот-вот развалится. Тот, кто в нём будет в этот момент, погибнет. Отпустить тебя за ноутбуком я не могу. Значит, если тебе он очень важен, пойду я или мама.

Йорго заблестевшими глазами посмотрел на дом, похожий сейчас на девчоночьи домики Барби и кивнул.

— Я понял, пап. Не надо...

— Тогда давайте, — Василиу хлопнул в ладоши. — На счёт три. Раз! Два-а!

Как два хоккеиста с клюшками, Вера и Йорго застыли с факелами над мокрой неровной полосой, уходящей к дому.

— Три!

Два факела одновременно ткнулись в лужицу. Розовато-голубой полупрозрачный огонёк побежал, змеясь, к дому и исчез под обломками.

— Надо было обе канистры вылить, — расстроилась Вера.

— Вторая — для гаража, — ответил Василиу. — Не торопись.

— Моего пушистика? Даже не думай! — отрезала она.

— Перестань, Вер! Устроим ему торжественные похороны, как конунгу викингов!

— Не смей!

В гостиной затрещало, пошёл дым. Диван запылал. Яркие оранжевые сполохи перекрыли бледный пурпур начинающегося рассвета, и гостиная превратилась в гигантский камин.

— Ур-ра! — закричала Вера, запрыгала на месте, размахивая факелом.

— Ура-а! — закричал Йорго и поскакал вокруг. Он уже забыл и про свой ноутбук на втором этаже, и про коллекцию комиксов, и про крутейшие кросовки, которые мама купила ему на прошлой неделе.

Василиу грустно посмотрел на пылающие руины своего дома и, со второй канистрой в руке, пошёл к гаражу.

— Это всё? — спросила Вера, когда занялся её "Купер".

— Теперь всё, — кивнул Василиу, задумчиво глядя на пылающий полуразрушенный дом, — старая жизнь кончилась. Только я кое о чем забыл... Твою ж мать! Побежали! Факелы бросайте!

Он схватил сына и кинулся к машине.

Вера растеряно оглянулась на горящий дом, открытый гараж, в котором полыхал её Пушистик: "купер" с рулем, обтянутым белым мехом, ровесник Йорго. С треском лопнули стёкла, Вера вжала голову в плечи.

— Ворота открывай! — закричал Василиу.

— Да что случилось?

Василий застегнул ремень бустера и высунулся из-за машины.

— Вер, быстро!

Он больше не кричал, и Вера поняла, что дело серьёзное. Она бросила факел в траву и побежала к воротам. Едва она сдвинула створ на пару метров, "Патруль" вылетел на улицу. Вера по привычке потянула воротину обратно, но Василиу высунулся и крикнул:

— В машину! Бегом!

Вера запрыгнула в салон, и он, не дожидаясь, пока жена захлопнет дверь, вывернул вправо и сразу уткнулся в поваленное дерево.

— Чёрт! — Василиу сдал назад, они проехали мимо пылающего дома.

В этот момент послышался негромкий хлопок, за ним второй. Огромный язык пламени под давлением вырвался из гаража, почти достигнув ворот. Сразу рвануло ещё раз, напор ослаб. От пола по стенам гаража, по задней стене, остову сгоревшей машины вверх нёсся сплошной бурный поток огня, кроваво-красного с ярко-жёлтыми, до белизны прожилками. Он загибался вверх, облизывая неподдающийся бетон крыши, и уходил в снова потемневшее небо.

— Бак взорвался? — спросила Вера.

— Баки не взрываются, — авторитетно заявил Йоргос. — Я в "Разрушителях мифов" видел.

— А что тогда?

Василиу с укором посмотрел на сына в зеркало заднего вида и нехотя ответил:

— Баллоны.

— Какие баллоны?

— Для дайвинга.

Вера шумно выдохнула и стукнула кулаком ему в плечо.

— Милонас! — сказала она сквозь зубы. —Ты же обещал мне, ради сына, что никогда!.. Никогда!..

— Вер, да не мои они, успокойся!

— Милонас! — рявкнула Вера.

— Вылезай! — ответил Василиу.

— Что? Ты совсем охренел?!

Он притормозил и со вздохом повернулся к ней.

— Вперёд посмотри!

Дорога, по которой они ехали, шла по самой вершине скалы, защищающей Балаклавскую бухту с востока. Далеко внизу, под обрывом, когда-то были прекрасные дикие пляжи, сейчас заваленные огромными глыбами, перемешанными с глинистым песком и упавшими фиговыми деревьями и кустами можжевельника. Грунтовка впереди подходила к самому краю пропасти, а слева лежал поваленный столб с зарывшимися в пыль проводами.

— Думаешь, они под напряжением? — спросила Вера.

— Думаю, что не знаю, но лучше перестраховаться. Я объеду по самому краю, мне нужно, чтобы ты последила за правыми колёсами.

Вера кивнула и открыла дверь.

— И Йорго с собой возьми.

— Почему?..

— Потому что! — отрезал Василиу.

Опасливо косясь на оборванные провода, жена и сын ушли вперёд. Спёкшаяся земля под колёсами толчками раскачивала тяжёлую машину. Василиу опустил стёкла, в кабину ворвался рёв волн, бьющих в скалы. Йорго повернулся к морю и что-то закричал. Вера прижала его к себе и подала мужу знак: "Едь вперёд". Василиу медленно тронулся.

Он внимательно следил за жестами жены, ехал аккуратно и вспоминал, как много лет назад помогал ей такими же жестами отрабатывать параллельную парковку.

Вера выставила руку: "Стоп!", потом медленным движением ладони показала: "Осторожно прими левее". Василиу скорее почувствовал, чем услышал, как осыпался в пропасть кусок земли под задним правым колесом. Глаза Веры округлились от ужаса. Он спокойно кивнул ей: "Всё в порядке", чувствуя, как заледенела кожа на затылке.

Заблокировав дифференциал, он погасил желание резко втопить газ и по сантиметру пополз вперёд. Скала вздрогнула так сильно, что Вера с Йорго присели и упёрлись ладонями в дорожную пыль. Корма "патруля" вильнула, и машина поползла назад. Василиу поспешно перекрестился и нажал на газ. Мотор зарычал, сзади посыпались камни, их грохот пробился даже сквозь шум прибоя. Четвёртое колесо сцепилось с землёй, и он выскочил на дорогу.

Землю опять тряхнуло. Йорго торопливо забрался в свой бустер. Пока Вера садилась, Василиу выглянул из-за неё. Солнце поднялось над горизонтом. На удалении от берега, в море от невидимого центра расходились кругами волны. Василиу прикинул намётанным глазом их высоту, и ему стало не по себе.

— Все пристегнулись? — спросил он и рванул с места.

Они проскочили заброшку, вылетели на Историческую. Как только адреналин схлынул, Вера повернулась к нему.

— Вернёмся к нашим баллонам, — сказала она. — Если они не твои, то чьи, и что они делают в нашем гараже?

— Вер, давай потом, а?

— Нет, давай сейчас!

— Хорошо, — смирился Василиу. — Только строго между нами!

— Могила! — серьёзно сказала Вера.

— Один знакомый закрыл школу дайверов в Батилимане и распродавал оборудование по дешёвке.

— И? Мне из тебя клещами тянуть?

— Мамед купил. Только не смей рассказывать об этом Катьке, она ему мозг кофейной ложечкой выест.

— Было б что выедать! — фыркнула Вера.

— Вер, я серьёзно. Расскажешь, и я буду балаболом.

— Нет, что ты, — сказала она ядовито. — На самом деле ты верный друг, который помогает Мамеду тратить деньги на свои хотелки, когда они в долгах по уши!

— Откуда информация про долги?

— От Кати.

— Он мне не говорил.

Вера пожала плечами.

— Ну, в любом случае, эти проблемы останутся здесь.

— Уверен? С нами весь город летит почти.

Мамед и Катя

Василиу не ответил. Когда они вывернули на Крестовского, Вера сказала:

— Ладно, не переживай. Не скажу. Но не потому, что ты попросил. Не хочу Кэт расстраивать. Улика сгорела с гаражом, дело закрыто.

Василиу кивнул, молчаливо говоря спасибо. Они выехали на дорогу к Ялте и сразу упёрлись в длинную вереницу машин. Замотанные росгвардейцы бегло осматривали багаж. Между стоящими автомобилями сновали кинологи со спаниелями.

Подошла их очередь, Василиу вылез, распахнул задние двери, открыл чемоданы. Лейтенант ВНГ с серым от усталости лицом присвистнул:

— Серьёзный подход!

— На всё есть доки. Сейчас покажу.

— Мне они ни к чему. Наркотики, алкоголь, отравляющие вещества, аэрозоли, жидкости в стеклянной таре...

— Лейтенант, я внимательно изучил список разрешённого багажа, можете проверять.

Росгвардеец заглянул в ствол охотничьего карабина, открыл наугад пару пачек патронов. В багажник запрыгнул спаниель, крутанулся на месте и выпрыгнул.

— От кого такие меры безопасности?

— Думаете, не от кого? — невесело усмехнулся лейтенант. — С утра С

0 две цели над морем отработали и три заминированных машины пытались прорваться.

— Заминированные? Террористы? Откуда?

— Обиженки. Сидят теперь в автозаке. Как взяли за... мягкое, сразу требуют встречи с консулом. Где мы его возьмём? Все посольства давно эвакуировались.

Сбоку от съезда, за бетонным лабиринтом, между серыми ПАЗиками Росгвардии торчало несколько "Уралов" с зарешёченными оконцами в кузовах.

— А потом что с ними делать будете?

Лейтенант зло сплюнул в пыль. Она ритмично подпрыгивала и опадала вокруг его ботинок. На эти толчки уже никто не обращал внимания.

— А ничего! — ответил он. — В них и сдохнут, когда все улетят. Мы их сюда не звали!

— Жестоко, — покачал головой Василиу.

— Правда? Может, им свои места отдадите и квоту на багаж? А чего? Знаете, господин... — он заглянул в паспорт Василиу, — Милонас, у меня жена с двумя детьми, младшему полгода всего. Они уже неделю живут тут в палатке, пока мы гражданских эвакуируем. Гадят в общие биотуалеты, обтираются влажными салфетками, жрут тушёнку из моего пайка, потому что ни черта тут нет. Когда последние из вас улетят, тогда и нам разрешат, а доживём мы до тех пор или нет — дело десятое и начальство особо не колышащее. Так мне этих болезных пожалеть? Они на угнанных тачках, забитых тротилом, пытались в самое людное место пробраться для чего? Морским бризом подышать?

— Не кипятись, лейтенант, — Василиу непроизвольно перешёл на ты. — Может помочь чем? У меня денег немного есть. Ну что-то же тут работать должно? Хоть памперсов купишь.

Лейтенант посуровел лицом. Отдал документы Василиу и резко с отмашкой козырнул.

— Можете ехать. Первый поворот направо и до конца аллеи ищите место для парковки, потом пешком, с багажом, двигайтесь к ближайшему КПП. Ориентируйтесь по большому флагу.

— Извините, если обидел, — смутился Василиу.

— Счастливого пути! — сухо ответил лейтенант и перешёл к следующей машине.

Любопытство пересилило.

— Лейтенант, — крикнул Василиу, — а откуда эти непрошенные гости? Если не секрет.

— Ромэниа марэ, — непонятно ответил тот и повернулся спиной, показывая, что разговор окончен.

Василиу двинулся по узкому проезду между плотных рядов машин. За ними со стороны Сапун-горы торчала нескончаемая колонна автобусов, от замученных ГАЗелек до двухэтажных междугородних лайнеров. Они ехали бесконечно долго, до самого конца этого нескончаемого ряда.

Для каждой стоящей тут машины это была последняя парковка, последний поворот ключа. Отсюда никто не уезжал, поэтому, когда машины закончились, и дальше была только выжженная солнцем трава, Василиу сдал задом и сказал:

— Выгружаемся.

Они вылезли, Василиу вытащил огромный туристический рюкзак, чемоданы и подошёл к жене и сыну. Они стояли, не шевелясь, потрясённо глядя на расстилающуюся перед ними низину. В паре сотен метров за очередным бетонным лабиринтом торчала быстросборная будка с огромным триколором. По обе стороны от входа — закрытые мешками пулемётные точки. В обе стороны, до следующих пропускных пунктов уходили рамы с сеткой-рабицей, усиленной колючей проволокой. По периметру стояли "Кольчуги" и несколько тягачей с С-

0, а в середине, уходящими вдаль ровными рядами, стояли огромные чёрные бруски, похожие на морские контейнеры-переростки.

— Вась, — тихо позвала его Вера. — Это что?

— Видимо, ковчеги, — ответил он.

— Это не может летать.

— Мы этого не знаем. Пошли.

Он навьючил на себя рюкзак, передал один чемодан Вере. Прошёл несколько шагов и обернулся. Вера с Йорго не сдвинулись с места.

— Ну чего вы? — удивился он.

— Вася, давай останемся, — жалобно попросила Вера. — Это какой-то развод.

— Не говори глупости, — поморщился он.

— Откуда ты знаешь? А вдруг завтра всё успокоится, а мы сдохнем в этих жутких ящиках?

Василиу со вздохом вернулся, заглянул Вере в глаза.

— Нам некуда возвращаться, помнишь? А море помнишь?

Вера помнила. Когда она с Йорго стояла на краю обрыва у поваленного столба ЛЭП, он ткнул пальцем в море и закричал:

— Мама! Оттуда что-то лезет!

Она посмотрела, куда показывает сын и увидела далеко в море тёмное пятно, и круги волн расходящихся от него во все стороны. И тогда ей показалось, что это пятно — бок огромного яйца, едва скрытого водой, и чей-то тяжёлый и острый клюв пытается пробить скорлупу.

Василиу положил руки ей на плечи.

— Прости, дорогая, но демократия кончилась: рисковать вашими жизнями я не буду. Или ты идёшь со мной, или я тебя вырублю и понесу на руках.

— А это не риск? — Вера со слезами на глазах тукнула пальцем в сторону стройных рядов ковчегов.

— Это неизвестность, — сказал Василиу, — а она лучше верной смерти. Идём?

Жалобно всхлипнув, Вера кивнула и взялась за ручку чемодана. Йоргос поправил наушники и надел на плечи рюкзак. Василиу на ходу достал рацию.

— Салям! — сказал он.

— Кали мера, — отозвался Мамед. — Где вы?

— Идём к КПП. Вы внутри?

— Да, ждём очередь на дезинфекцию.

— На что?

Сквозь хрип канала, ослабленного множеством военных РЛС и передатчиков, Василиу услышал многоголосый плач и чей-то хриплый матерок.

— Мамед, что у вас там происходит?

— Всё нормально, друже, всё нормально. Извини, наша очередь. Встретимся в космосе.

Рация щёлкнула и затихла.

— Мне страшно, — тихо сказала Вера. Василиу посмотрел на сына. Он покачивал головой в такт музыке и смотрел только под ноги.

— Я знаю, — ответил Василиу так же тихо. — что когда-нибудь мы будем сидеть за столом в нашем новом доме и смеяться, вспоминая этот день.

Не всё сгорит с Землёй

Патрида, первая годовщина выхода на орбиту

В доме Милонасов за закрытыми ставнями звенели, стукаясь, стаканы, скрипели ножи по глиняным тарелкам. Живой, захлёбывающиийся, нетерпеливый разговор взрывался смехом. Старым мутным зеркалом вполдиска торчала из-за горизонта Айса, покрытая варикозной сеткой чёрных каналов. Больше старых солнца и луны, страшная своим звенящим серебристым светом, ярким, стирающим краски. От него щемит сердце и в голове поселяется беспокойство и тревога. Матери чаще заглядывают в спальни своих детей, отцы бросают быстрые взгляды на ружья.

Рвутся в столовой петарды смеха, пузырится хмельное веселье, звенит на орбите Айса, люди учатся не слышать её тревожный тихий звон. За окном комнаты восьмилетнего Йорго — мёртвая тишина, тихо поскрипывает от ветра неплотно закрытая створка окна.

Вера раскидала по тарелкам остатки жареного мяса и пошла на кухню за новой порцией. По пути заглянула в комнату сына. Айса всунула в щель между ставнями косое лезвие своего луча. За ним, почти невидимый в темноте, спал её сын, замотавшись с головой в одеяло. Беспокойное, материнское предчувствие похолодило ей виски. Вера шагнула в комнату, чтобы поправить одеяло, а, на самом деле, ощутить тепло сонного Йорго, убедиться, что все в порядке... В столовой Мамед с набитым ртом сказал:

— Знатные шашлычки!

— Тогда уж сувлачки́! — поправил его Василиу.

Грянул новый взрыв разогретого самогоном веселья, и Вера, поморщившись, притворила дверь. Глупые мысли. Айса почти полная, вот и лезет в голову всякая чушь.

Бывшая Земля, Крым, Балаклава, день эвакуации

Милонасы стояли в длинной очереди в лабиринте из железобетонных блоков. Мимо проталкивались сосредоточенные кинологи со спаниелями. Собаки суетливо обнюхивали чемоданы в поисках взрывчатки. Над головой бесшумно сновали дроны. Гул тысяч голосов сзади усилился, взволнованная толпа подхватила его, понесла мимо Милонасов к КПП.

— Мужчина! Не наваливайтесь на меня! — взвизгнул женский голос.

— Нужна ты мне! — ответил грубый мужской.

Толпа качнулась. Люди напирали все сильнее. Василиу прижал Веру и Йорго к бетонному блоку, сам встал перед ними, расталкивая испуганных земляков.

"Ребёнка задавили!" — закричали в толпе. Сквозь толпу от КПП на крик протиснулись парамедики с глазами обезвоженных ящеров. Ближний к ним "Панцирь" провернул турель.

"Тах-тах-тах" размеренно и спокойно отработала тридцатимиллиметровка. В облаке отработанных газов в небо обманчиво медленно улетели две ракеты. От неожиданности люди присели, кто-то попадал на землю. Василиу на корточках обнимал дрожащую Веру и Йорго. Ослепительно-белый шар вспух в небе над автостоянкой, посыпались осколки.

— Ну твою ж мать, там моя машина! — простонал крепкий мужик с седым бобриком. — Новый гелик, только купил!

Одновременно со взрывом беспокойно заворочалась земля под ногами. Держась за жухлую траву, люди расширенными от ужаса зрачками смотрели, как качаются бетонные блоки. Твердь земная перестала ей быть, на планете больше не было места, где можно твёрдо стоять на ногах, и мысль эта вгоняла в уныние.

— Что это было? — спросил Василиу у соседа, похожего на университетского профессора.

— Атака беспилотников, — ответил он, отряхивая выглаженные брючины. — А что? Они в своём праве.

Подземная тряска утихла, ушла вглубь, оставив уже привычную дрожь под подошвами. Эвакуанты вставали, недоверчиво глядя в выгоревшее небо. К "профессору" подскочил владелец пострадавшего гелика подскочил и схватил его за грудки.

— А ну-ка, ну-ка, кто там в чьём праве? Расскажи нам!

— Отпустите меня!

Седой сжал кулаки и притянул свою жертву к себе. "Профессор" понял, что сейчас его будут бить и стянул очки.

— Так что? Ты из этих?..

— Из этих, из этих! Я не боюсь вас! — не смотря на громкое заявление, голос его сорвался на фальцет. "Профессор" попытался вырваться, но седой был слишком сильным. Его переплетённые венами и забитые татуировками руки напряглись, затрещала ткань пиджака.

— Оставить бы тебя тут подыхать! — выплюнул ему в лицо седой.

— Не имеете права! Я такой же гражданин, как и вы! — крикнул он, с надеждой глядя на окружающих людей. Люди стояли молча.

— Отпусти его, чего ты прицепился к человеку? — сказал Василиу.

— Ты не слышал, что он сказал? — повернул к нему голову седой.

— Слышал, и что?

— Ты, может, тоже так думаешь?

— Я думаю, что сюда уже протискиваются росгвардейцы. Вас обоих могут выкинуть из очереди за драку, и ты встретишь конец света в своём разбитом гелике.

Седой закрутил головой. С двух сторон к ним пробирались бойцы в "сферах". Он отпустил пиджак и картинно вытер руки о футболку.

— Живи пока, долетим — поговорим.

Он нырнул в толпу, и его седой бобрик скрылся за спинами. Бойцы, держа укороченные автоматы наготове, добрались до места стычки.

— Что тут происходит? — спросил один из них. Пострадавший открыл рот, но заметил нахмуренные брови Василиу и осёкся.

— Н-ничего, господин офицер, — сказал он, опасливо поглядывая на своего спасителя. — Простое недоразумение, мы уже во всём разобрались.

Росгвардеец перехватил его взгляд и подошёл к Милонасам. Долго и пристально он смотрел в глаза Василиу, но тот спокойно выдержал взгляд.

— Вам есть что добавить по сути дела?

— Нет никакого дела, — спокойно ответил Василиу. — Люди просто напуганы, а очередь почти не двигается.

— Мы делаем всё, что можем, — сухо ответил росгвардеец. Он повернулся к галдящей толпе.

— За нарушение порядка я буду вычёркивать дебоширов из списка на эвакуацию! — сказал он, повысив голос. Толпа затихла.

— Все услышали? Виновные в драках, распитии спиртного, призывах к противоправным действиям, останутся на Земле.

— Вы не имеете права! — крикнул кто-то из толпы.

— Можете подать на меня официальную жалобу. Её рассмотрят в установленный законодательством срок.

— Он издевается над нами! — взвизгнул тот же голос.

Росгвардеец устало выдохнул.

— Хочу напомнить: над вами летают дроны, и на блоках вокруг вас установлены камеры. Картинка с них изучается нашими операторами в режиме реального времени Это не интернет, за анонимностью не спрячетесь. Всем ясно?

Приняв молчание за ответ, росгвардейцы ушли к КПП. Люди, неторопясь, заполнили свободные места, очередь медленно поползла вперёд. Плеча Василиу аккуратно коснулась чья-то рука.

— Я не успел вас поблагодарить, — услышал он знакомый голос.

— Так приятно встретить единомышленника... Я Пётр Ильич, но не Чайковский, а Елистратов. — Было заметно, что шутка была привычной. — Журналист-международник, преподаю в местном филиале МГУ. А вы?

— Василий, — сухо ответил Василиу, — и я не единомышленник. Просто не люблю неравные бои.

Василиу больше не оборачивался, но затылком чувствовал неровное дыхание своего нового знакомого. Отходить от Милонасов подальше Елистратов опасался.

Патрида, первая годовщина выхода на орбиту

Василиу обновил вино в бокале Веры и плеснул крепкой настойки себе и Мамеду.

— Как это у вас называется? Узо? — спросил тот.

— Да какое узо? — скривился Василиу. — Где я тебе тут анис найду? Так, жалкое подобие.

— А мне нравится! За спасение!

— Помянем Землю, — подняла бокал Вера, гася улыбки. Выпили молча. Только стало тихо, и задребезжала в ушах Айса. Мамед натянуто улыбнулся, вытаращил голубые глаза, как всегда, когда собирался рассказать очередную историю.

— Я ж, представь, стою в раздевалке с голым задом, с трусами в руках...

— А бабы вокруг на колени падают: "Ах Мамедушка, мы твои навеки!", — язвительно сказала Вера.

— Ага! — подхватывает он. — А Катька шашку достаёт... Хэк! И на ковчеге куча свободных мест. Ну, короче, стою, труселя в руках мну. Тут открывается дверь, заходит молоденькая вохрушка. "Кто Тазбаш?" — спрашивает. Я отзываюсь. Она, кося, бочком, не глядя тянет мне рацию: "Вас там вызывают". Вот странная штука человеческий мозг. В раздевалке толпа: мужики, бабы, все голые, и ничего. Зашла эта девчонка в форме, и так сразу стыдно стало. Пах трусами прикрываю, щёки горят...

— Хорошо ты больше стринги не носишь! — рассмеялась Вера.

— Да ладно тебе! Один раз на пляж надел, а ты забыть не можешь! Ошибка молодости. Я их в тот же день выкинул. Вообще-то мне их Катька купила! Сказала, что так модно.

— Сильно ты, видать накосячил!

— Не гони! Я святее Папы Римского! Короче, с тобой говорю, а в душегубку новую партию загоняют, и нам с Катькой идти. Она всё время стояла с таким видом: типа, я вообще сейчас не тут. Уставилась в одну точку и не шевелилась. Начали заводить следующих. Бабы рыдать начали, дети плачут, мужики кто молится, кто матерится. Гвалт такой поднялся! Катя на меня глаза поднимает и тихо так: "Я не хочу... Давай останемся".

— Вера мне тоже самое сказала, как только мы с тобой поговорили, — перебил его Василиу.

— Женщины... Вот, а я беру её за плечи и такой: "Фериштем, скоро мы будем смеяться, вспоминая этот день".

— Вы не близнецы с Васей? — саркастично спросила Вера.

Мамед: русый, с широкими скулами, усыпанными светлыми веснушками, — глянул на широкоплечего горбоносого Василиу с жёсткой кудрявой шевелюрой и согласно кивнул:

— Близнецы, а что, не видно?

— Разговариваете вы точно одинаково.

— Кто бы говорил... — фыркнул Мамед.

— Кстати, про тот день... — Василиу поднялся из-за стола и нетвёрдым шагом пошёл к выходу. — Пойдём, пошепчем.

Они вышли во двор дома, привычно не глядя на поднимающийся диск Айсы, завернули за угол, за распяленные на деревянных рамах шкуры речных козлов и яков Левитина, к навесу под стеной. Василиу запалил керосинку на грубо сколоченном столе и опустился на скамью. Мамед выжидательно посмотрел на друга.

— О чём разговор? — спросил он.

— О твоих долгах.

— Они остались на Земле.

— Ты так уверен? — Василиу похлопал по скамье. — Садись, давай поговорим.

Мамед не пошевелился.

— Скажи, как ты ко мне относишься? — неожиданно спросил Василиу.

— Как отношусь? — удивился Мамед. — Как к другу! Как?

— Почему ты мне, как другу, не рассказал о своих проблемах?

— А я должен?

Василиу выпустил воздух сквозь сжатые губы.

— Жалею, что бросил курить... — сказал он.

— Патридскую махорку ты б курить не смог, — улыбнулся Мамед. — Поверь, я пробовал.

— Мне сейчас больше всего знаешь из-за чего обидно? Если б знал, я мог бы тебе помочь, и мне бы это ничего не стоило. Мои деньги бесполезно сгорели на Земле. Вот чего ты молчал?

— Потому что я взрослый и сам решаю свои проблемы. Откуда ты узнал?

— Баллоны... Слишком громко рванули в гараже, когда я его сжёг. Я совсем про них забыл.

Мамед выпучил глаза:

— Ты сжёг гараж? Зачем?

Он подсел к Василиу и обнял его за плечи.

— Горят мосты? — пропел Мамед.

— Вроде того, — кивнул Василиу. — Вера на нервяке была, Йорго канючить начал, решил отвлечь их большим пожаром. Спалили "пушистика", а что баллоны в яме — вообще из головы вылетело.

— Рвануло наверное...

— Да. Ну, ты понял, ко мне сразу возникли вопросы. Так что за проблемы у тебя были?

— Да какая уже разница? И Вера на это пошла? Вера сама сожгла "пушистика"? Поверить не могу!

— Ну а что? Взять его с собой мы не могли... Ты мне зубы не заговаривай. С кем ты там рамсил рассказывай.

— Ладно. Рамсил не я, а отец. И не рамсил, а развели его, как лоха, по-моему. Батю бортанули с колхозного рынка, потом появился Линур Бурматаев и пообещал вопросы порешать и вернуть его точки. Запросил за это немало. До хрена, если честно. И процент от оборота в будущем. Думаю, за теми, кто рынок у бати отжал он и стоял. У отца не хватало, тогда впрягся я. Ну и...

— Бурматаев... сын бывшего лидера "Яшел Кырым"?

— Он самый.

— Ну, тогда твои проблемы прилетели за тобой. Лучше б ты мне всё рассказал там, до эвакуации.

— Не волнуйся за меня, я большой мальчик.

— Был бы большим, думал, куда влезаешь!

Мамед хлопнул руками по коленям и встал. Поднялся и Василиу

— Не надо, Вась, не надо! Не включай доброго папочку! Я сказал, что решу свои проблемы сам, значит, решу. Сейчас не девяностые.

— Сейчас хуже девяностых... Не кипятись! — Теперь Василиу обнимал друга за плечи. — Твои проблемы — это проблемы и Кати, и Рады с Аишей. Если б у меня случилась беда, ты пришёл бы на помощь?

— Даже не сомневайся.

— Дай и мне помочь.

— Пошли в дом, выпить хочется.

Мамед вывернулся и пошёл.

— Мамед! — окрикнул его Василиу.

Тот недовольно обернулся:

— Что?... Ну скажу я тебе, скажу, если что. Пока всё хорошо. Успокоился?

— Да я и так спокоен.

— Ну так пошли твоё недоузо пить, папочка!

Бывшая Земля, Крым, Балаклава, день эвакуации

За толстые полосы мутного полиэтилена загнали следующую партию. Мамед с мертвенно-бледной Катей и хнычущими дочками попал в длинную холодную камеру. Под ногами — сетчатый пол, в потолке и стенах раструбы.

— Господи, газенваген какой-то, — пробормотала Катя.

— Просто дезинфекция, — шепнул он ей на ухо.

— Выстроиться в шеренгу! — сказал хриплый женский голос из динамика. — Лицом к правой стене. Глаза, рты закрыть, руки поднять... Я жду!

Мамед зажмурился. С двух сторон тело обсыпал тёплый порошок.

— Налево! — скомандовал тот же голос. — Юноша с зелёными волосами, лево где? Вы какой рукой пишете? Глаза закрыть, рты закрыть, руки поднять.

Раструбы с хлопком исторгли новую порцию.

— Стоим не двигаемся!

Вместо порошка со всех сторон в тела ударили потоки холодной воды. В узком коридоре поднялся истошный визг. Когда воду перекрыли, голос скомандовал:

— На выход. От выхода направо — на распределение.

— Дайте хоть прикрыться чем-то! — крикнул Мамед.

— Не положено! — отрезал голос в динамике. — Свою одежду получите в запаянных герметичных пакетах. До прибытия в конечный пункт пакеты не вскрывать! Кто вскроет на новой родине голышом ходить будет! — Голос смягчился. — Товарищи эвакуанты, выходите, пожалуйста, там все такие же, как вы. Бахилы надевайте, надо следующую партию запускать. Чем дольше вы топчетесь, тем больше людей не успеют спастись! Будьте людьми!

Красные от стыда, покрытые пятнами несмывшегося оранжевого порошка, люди потянулись на выход. После полутёмного коридора солнце ослепило. Катя прижалась к Мамеду, Рада с Аишей обхватили его колени. Он гладил их макушки и приговаривал:

— Ну девочки, ну хорошие мои, ну перестаньте!

Катя подняла голову:

— Это не кажется смешным.

— Не понял тебя, фериштем.

— Ты сказал, что мы будем смеяться, вспоминая этот день. Он не смешной.

— Любимая, пожалуйста, возьми себя в руки. Вас троих я не дотащу.

Она вытерла глаза и кивнула:

— Прости, любимый, я рёва.

— Ты сильная и храбрая, идём.

Катя нехотя отодвинулась от Мамеда, взяла за руки девочек. Не глядя ни на кого, она пошла за мужем к ряду навесов с надписью "Распределение". Под ними на походных столиках, за ноутбуками сидели росгвардейцы.

— Тазбаш: Мамед Юнусович, Екатерина Владимировна, Аиша Мамедовна, Рада Мамедовна, — сказал Мамед одному из солдат.

Тот пощёлкал клавишами ноутбука и ответил:

— Чембало-два. Третий ряд, пятый транспорт. Следующий!

— Слышишь, друг, — Мамед придержал стоявшего за ним человека. — А можешь посмотреть, куда распределили семью Милонас?

— Не положено, — отрезал солдат.

— Да что вы все заладили: не положено, не положено! Будь человеком!

Солдат поднял красные от недосыпа глаза:

— Я — человек, такой же, как вы. И за вами тоже люди.

Он говорил, а пальцы бегали по кнопкам.

— Ты б уже узнал за это время, — сказал Мамед с упрёком.

Солдат скосил глаза на экран.

— Чембало-раз, — тихо сказал он. — Следующий!

Транспорты были огромными. Каждый восемьдесят метров в длину и сорок в ширину. От ребристых, глянцево-черных стен шёл нестерпимый жар. На крышах, на высоте семиэтажного дома, стояли шаттлы с непривычно короткими крыльями.

Тазбаши свернули в третий проход. Транспорты их ряда стояли с опущенными аппарелями. Солдаты выгружали контейнеры из армейских грузовиков и бегом заносили в багажные отсеки. На четвёртом по счёту краской было выведено: "Чембало-1". Мамед сказал:

— Подожди!

Он ощупал свой пакет

— Ты чего? — Катя смотрела, как муж крутит пакет в руках. — Сказали же не вскрывать!

— Да не буду я вскрывать, успокойся! Во!

Мамед нащупал тангенту и прижал пакет к губам:

— Вась, приём, вы где?

Сквозь Треск Помех от близких РЛС прорвался голос Василиу.

— КПП прошли... Очередь... Дезинфекцию... Вы?

— Вася, вы в "Чембало-один", мы в "Чембало-два". Слышишь?

— Мы один... Вы два... Принял... На поверхности...

— Да, до встречи!

Мамед опустил пакет и переменился в лице. Из-за угла ковчега появился тот, кого он меньше всего хотел встретить: его кредитор Линур Бурматаев.

— Иди, встань в очередь, я сейчас подойду.

Катя заметила перемену в муже. Она тихо спросила:

— Кто это?

— Всё в порядке, фериштем, это друг отца, — шепнул ей Мамед и поцеловал в макушку. — Иди!

Катя подхватила трёхлетнюю Аишу, взяла за руку Раду и пошла к длинной цепочке людей, медленно поднимающихся в транспорт. От взгляда этого невесть откуда взявшегося друга свёкра она похолодела, но прикрыться было не в чем. Он, сорокалетний холёный мужчина в аккуратно выстриженной бородке без усов, не торопясь шёл к Мамеду. С ним — двое крепких парней, тоже бородатые, безусые, как ходил пророк Магомет. В отличие от всех вокруг, друг свёкра был в бумажном больничном халате. Мамед махнул рукой, и Катя пристроилась в хвост очереди, не спуская глаз с мужа.

— Селям алейкум, Мамед, — сказал Линур, подходя. — Рад видеть тебя в добром здравии.

— Надо же, нам такого не выдавали...

— Это маленький, но знак уважения, — Линур подошёл ближе и понизил голос. Его телохранители стояли сзади, поигрывая грудными мышцами. — Кажется, мы летим с тобой на одном транспорте. "Чембало-два"?

Мамед кивнул. Вопрос и так не требовал ответа. Его жена с дочками стояла в длинной колонне поднимающихся по аппарели эвакуантов.

— Брат мой, мне очень больно от того, что ты до сих пор не с нами. По одиночке нам не выжить, понимаешь ли ты это?

— Я всё тебе отдам.

Линур скривился с беспечной улыбкой.

— Деньги тлен, Мамед. Разве они на самом деле важны? Оглянись: как прекрасна твоя жена, как беззащитны твои очаровательные дочери. Думай о них, а не о деньгах. Что деньги? Сгорят вместе с Землёй, останется самое важное: жизнь. Твоя, твоих любимых...

— Ты угрожаешь?

Мамед не выносил Линура физически. Когда тот оказывался рядом, у Мамеда перехватывало горло и сжимались кулаки. Сейчас Линур стоял перед ним, закутанный в дурацкий больничный халат, и никогда Мамед не чувствовал себя более уязвимым.

— Ты мне не веришь, но я хочу тебе добра. Мамед, когда мы прибудем на новую Родину, найди меня и держись поближе, ты не пожалеешь.

— А если нет?

Линур посмотрел на соседний транспорт, где на опущенном пандусе застыла Катя с девочками.

— Она прекрасна, как "Мадонна Ботичелли". Ты не был в Уффици?

— У Мадонны, кажется, один ребёнок, — сухо сказал Мамед.

— Это детали, брат, они не имеют значения. Ты умный парень и примешь правильное решение. Аллах направит, а я буду молиться за тебя... И твою семью. Передавай привет Юнус-бею. Он каким транспортом летит?

— "Ахтиар-восемь"

— Не представляю, как мы там будем без мобильных телефонов... — покачал головой Линур. — Ну, иди к семье, брат. Твоя жена беспокоится.

Вторжение

Патрида, первая годовщина выхода на орбиту

Утром Айса укатилась за горизонт доставать своим звоном живность на втором континенте. Поднялся Гелиос. Вера ходила по дому, открывая окна, убирая ставни, впуская солнечный свет и свежий лесной воздух. Когда она вошла в комнату сына, Йорго так и лежал, укрывшись одеялом с головой. Вера потянулась к шпингалету, но окно оказалось незаперто. С холодком в груди она отдёрнула одеяло: под ним лежали скомканные вещи.

Через пару минут Мамед, сидя на спальнике в столовой, тряс похмельной головой, Василиу заряжал карабин, а Вера изо всех сил старалась не разрыдаться.

— Я в лес, — сказал Василиу.

— Я с тобой!

— Нет! Ты поднимай соседей, надо прочесать окрестности. Вер, мчись в полицию, пусть включаются.

Вера всхлипнула, давя рыдания.

— Вась, а если это гиббон?

Василиу скривился:

— Глупости. Огромная тупая обезьяна бесшумно влезла в спальню, украла ребёнка, ещё и подложила вместо него тряпки?

— Не было ни одного случая нападения гиббона на человека, они вообще стараются держаться от нас подальше — подал голос Мамед.

— Мы всего год здесь! Мы не знаем насколько они разумны!

— Вер, успокойся. Йорго потянуло на романтику... Вера!

Он взял её за плечи и легко встряхнул:

— Не время для слёз! Беги в полицию. Не позже заката Йорго будет дома с поротой задницей! Обещаю!

Вера выскочила из дома. Мамед поймал взгляд друга.

— С ним все будет хорошо!

— Я знаю, — угрюмо кивнул Василий. — Не хватает Веркиной "Беретты". Пропали четыре банки тушёнки, мешок сухарей, спальник, фальшвейер. Он хорошо подготовился. Я к развалинам.

— Думаешь, он там?

— Он мне все уши прожужжал этими камнями и "исчезнувшей цивилизацией Патриды". Где ещё? Иди, друже, на связи!

Василиу экономной трусцой пересёк поляну и, поднырнув под лапы голубых елей, скрылся в лесу. Он размеренно бежал по толстому слою опавшей хвои. Дома он хорошо поработал, обесценивая Верины страхи, но себя обмануть было труднее. В лесу хватало опасностей для вооружённого взрослого, а не только для восьмилетнего мальчика с пистолетом. Хрустели под ногами опавшие веточки, свежий лесной воздух с запахом мокрых грибов и новогодних праздников наполнял грудь ощущением счастья и успокаивал нервы. Люди на Патриде за год так и не привыкли к жизни на планете с биполярным расстройством: днём Гелиос пропитывал маниакальной эйфорией, ночью Айса гасила депрессивным тревожным звоном.

Василиу бежал по летнему лесу: два шага на вдох, два шага на выдох, — тень, свет, птичьи трели, жужжание стрекоз, которые только похожи на стрекоз. Он перепрыгивал через невысокие, стеклисто-блестящие термитники, нырял под гирлянды плюща, стягивающие соседние ели. Воздух щедро восполнял потраченные силы. Можно было бы сойти с ума от счастья, забыть обо всем и отдаться наркотическому кайфу от этого бега, но в голове ворочалось предчувствие, что данное жене обещание выполнить он не сможет.

По краю Василиу обогнул поляну термитников. Здесь конусы были выше человеческого роста, по ним вниз струились ручейки местных насекомых, похожих на больших муравьёв в бензиновой плёнке. На траве они стекались в единый широкий поток, скрывающийся под деревьями. Такого Василиу ещё не видел. Термиты двигались к посёлку, а его путь лежал в противоположную сторону. Он достал рацию.

— Мамед, ответь!

— Нашёл?

— Ещё нет.

— В посёлке общий сбор объявили…

— Подожди! Термиты двигаются к нам, никогда такого не видел.

— Много?

— Не пересчитывал. Река. Предупреди всех. Не знаю, что делать. Может, траву подпалить? Думайте! Конец связи!

— Не было печали… — пробурчал Василиу, засовывая рацию в разгрузку. До развалин оставалось около пяти километров, и он прибавил шаг. Навстречу с гортанным клёкотом пролетела стая чешуекрылов, и сразу потемнело. Василиу поднял голову и запнулся, покатился по хвое вниз, в неглубокий распадок. Солнце закрыла не туча. Над ним, в ту же сторону, куда бежал Василиу, плыло огромное белесое брюхо. Под тонкой на вид кожей бугрились вены, спереди с короткого тельца свисали чёрные паучьи лапы, покрытые щетиной. Тень чудовища пахла озоном, электрическим скатом, линией ЛЭП в сильный ливень. Сверху доносился тихий гул. Монстр полз по небу, едва не задевая верхушки елей, обманчиво медленный.

Василиу оцепенел, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, а жуткая тварь над ним летела к развалинам, туда, где был Йорго, в этом он уже не сомневался. С трудом втянув через перехваченное ужасом горло воздух, Василиу заорал. Гигантский живой дирижабль его не услышал, но стало легче: паралич отпустил.

Вверх по пологому склону, по-крабьи, не в силах повернуться затылком к летающему кошмару, Василиу пополз по склону. Край тени с конусообразным отростком на конце пробежал по его лицу, яркий свет Гелиоса отсёк стылый тревожный запах. Чудовище потащило его под своим брюхом дальше, на запад, к развалинам, к Йорго.

Встав на колени, Василиу вскинул карабин и выстрелил в беззащитное пузо. Ничего не произошло. Больше не экономя силы, он бросился вслед. Он бежал так, как не бегал никогда в своей жизни, выжигая мышцы, разрывая лёгкие, с вольным привкусом отчаяния на языке, но расстояние до летающей твари неуклонно увеличивалось. Рация непрерывно вызывала его голосом Мамеда, но отвлечься на разговор Василиу не мог.

На главной площади их посёлка, на вытоптанном пятачке перед громадиной ковчега "Чембало-1" собирались добровольцы. Полицейские сбивали их в группки для инструктажа. На окраине посёлка фермеры копали траншею на пути термитного потока и поливали её склоны керосином и спиртом, всем, что может гореть. Люди не смотрели вверх, пока округлые тени, ещё небольшие, не легли на землю. А потом уставились в небо с ужасом и пониманием, что происходит что-то необратимое, после чего их жизнь изменится навсегда.

Колония на Патриде —крошечный осколок восьмимиллиардного человечества, маленькая спора лопнувшего гриба-дождевика, притянутая землеподобной планетой. Год они обустраивали свой новый дом в эйфории счастливого спасения, шестьсот тысяч счастливчиков, сорвавших джекпот. Захлёбывались чистым, опьяняющим воздухом днём, по ночам прятались за ставнями от звенящего света Айсы, беспечные и беззащитные, без орбитальных станций и зенитных пушек, без ракет "земля-воздух" и ядерных бомб и без мыслей о том, что они понадобятся...

На крыше транспорта "Чембало-1", у крыла шаттла с пустыми баками, стояли бывший капитан Российской Армии капитан Ситников и бывший полковник МВД Зацепин -- военно-гражданская администрация посёлка. Оба, придерживая фуражки, смотрели на плывущие по небу огромные пузыри.

— Господи, сколько их... — тихо сказал Зацепин.

— Тысячи, — так же тихо ответил Ситников.

— Что делать будешь, Алексан Василич?

— А что я сделаю?! — разозлился капитан. — У меня зенитки есть? Или из калашей по ним стрелять?

— А и были бы... Слону дробина. Понял, откуда они?

Капитан посмотрел на полковника, открыл рот, но промолчал и рукой махнул.

— Может, мимо пролетят... — без особой надежды сказал Зацепин.

В тот момент из открытой шлюзовой камеры вылез рядовой и подбежал к начальству.

— Тащ полковник, — козырнул он, опасливо косясь на небо, — Разрешите обратиться к тащ капитану!

— Разрешаю! — буркнул Зацепин. — Не тяни! Что там?

— Тащ капитан! Один из неопознанных объектов опустился на площадь "Новой Голландии-раз", ещё один — на поле агрокомплекса Куценко. В Новой Голландии по этой твари дали очередь из РПК. Пули её не пробивают, на стрельбу не реагирует, просто лежит. Штаб в Ахтиаре приказывает огонь не открывать, людей с места предполагаемой посадки эвакуировать, объекты оцепить, посторонних не пускать. Рекомендуют разбить временные лагеря в лесу между деревьями.

— Принято! Беги к Лаврентьеву. Два взвода пусть отправляет с добровольцами на поиски пропавшего пацана. Сам с остальными бойцами пусть берёт палатки и готовит лагерь в лесу. Выполняй!

С видимым облегчением солдат скрылся в люке шлюза.

— Снижаются, — махнул головой Зацепин. — Больше стали.

— Твою мать!

Ситников взял мегафон.

— Товарищи! Некоторые из этих объектов уже приземлились в восточных посёлках. Они не представляют опасности! Заблаговременно очистите место посадки и не приближайтесь к ним. Ситуация под контролем! Сохраняйте спокойствие!

Он выключил мегафон, и Зацепин ехидно сказал ему на ухо:

— Контролируем, как сучку в случку.

— Ну придумай что-нибудь получше! -— огрызнулся Ситников. — Чёрт, бинокль дома оставил!

— Не переживай, скоро рассмотришь во всех подробностях без всякого бинокля.

— Эй! — крикнули снизу. — Господа начальники!

Зацепин подошёл к краю транспорта и осторожно посмотрел вниз: никакой ограды на крыше не было. На площади вокруг ковчега народу прибавилось. Впереди всех, сдвинув турецкую феску на затылок, стоял Линур Бурматаев. Зацепин, не оборачиваясь, протянул назад руку, Ситников вложил в неё мегафон.

— Что-то не ясно, господин Бурматаев?

— Народ волнуется! Может, в ковчег впустите? — крикнул тот.

Люди за его спиной взволнованно загалдели. Округлые тени опускающихся существ, медленно увеличиваясь, ползли по забитой людьми площади.

— Да без проблем, Линур Ибрагимович! Сейчас дам команду опустить аппарель. Все желающие могут посидеть внутри без света, еды и воды, пока одна из этих тварей будет лежать перед входом в транспорт. Желающие есть?

Шум стих

— Для остальных наши бойцы разобьют лагерь в лесу в полукилометре от заготконторы Милонаса. По уточнённым данным этим существам нужна ровная свободная поверхность, так что лес сейчас — самое безопасное место.

Зацепин опустил мегафон и сказал капитану:

— Алексан Василич, дёрните рубильник, будьте любезны.

Недовольно качая головой, Ситников полез в шлюзовую камеру.

— Место освободите! -— крикнул в мегафон Зацепин. — Ковчег обесточен, аппарель будет открыта аварийно. Кто будет под ней — пришибёт.

Толпа раздалась, нехотя отошёл и Бурматаев. Хлопнули пиропатроны по периметру аппарели и огромное железное полотно врезалось в землю.

— Можете заходить. Остальных прошу организованно проследовать к временному лагерю.

Несколько человек, нерешительно вскарабкались на пандус, за которым тонула в темноте полость гигантского контейнера. Плотная толпа начала рассасываться, те, кто стоял с краю, потянулись по улицам к лесу. Возле Бурматаева остались только два его телохранителя. Он понял, что проиграл, но всё же крикнул:

— А закрывать как будете?

— А никак. Линур Ибрагимович, я же сказал: транспорт обесточен, аппарель будет откинута а-ва-рий-но.

Те, кто успел войти в ковчег, выскочили наружу и со всех ног кинулись к лесу. В ту же сторону двинулся и Бурматаев. Из люка высунулся Ситников.

— Константин Леонидович, идём, пока одна из этих тварей нам на голову не села.

Зацепин вытер лысину и надел фуражку.

— Что-то ты спокойный больно, — сказал он.

— А чего гомосить? Чувствую я, близится большой трындец, с которым мы ничего поделать не сможем. Ты, вроде, тоже не очень перепуган…

Зацепин неопределённо пожал плечами и зашагал к люку.

— Не думаю, Алексан Василич, не думаю. Есть у меня чуйка, что не просто так нас спасли.

— Нас?

— Нас. Не сами же…

В развалинах

Грудь саднило от выжженого кислорода, но Василиу упрямо карабкался вверх по склону. Там, над жерлом термитника-переростка повис пришелец. Он не шевелился. Порыв ветра принёс его тихое потрескивание и запах озона. Василиу видел только заднюю оконечность существа: синюшно-белую, перевитую узловатыми венами, с загнутым вверх роговым отростком. Пришелец качнулся, и рог пополз вверх: чудовище готовилось нырнуть внутрь развалин. Рука Василиу наткнулась на кусок промасленного пергамента, в такой Вера заворачивала колбаски питательной ореховой пасты. Василиу закричал, но воздух никак не хотел наполнять измученные лёгкие, и ветер отнёс его жалкое сипение за спину. Хватаясь за траву, Василиу пополз к бурой стене, за краем которой медленно скрывалось снижающееся чудовище. Туда, где его сын, сомнений больше не было.

* * *

Прошлой ночью Йорго не спал. Он чутко прислушивался к звукам из столовой. Когда разговоры стали громче, а смех чаще, он, уже одетый, осторожно открыл ставни. Тревожное дребезжание поднимающейся Айсы ворвалось в комнату. Йорго поспешно натянул выключенные наушники и выбрался наружу. Он скорчился под окном своей комнаты и выждал, когда невнятное бормотание в столовой вновь взорвалось хохотом. Пригибаясь к земле, Йорго скользнул за растянутые на рамах шкуры и припустил к лесу.

В тени деревьев звон приутих. Мальчик выбежал к неглубокому оврагу и скатился вниз. Из-под торчащей в склоне коряги он вытащил второй рюкзак со спальником и заранее припасёнными ореховыми колбасками. Йорго неделю, по одной, таскал их из кладовой. Под передним клапаном лежала мамина "Беретта" с полной обоймой. Йорго вставил обойму, передёрнул затвор, проверил предохранитель. Где-то за спиной, за древесными стволами, поднималась Айса. Верхушки синих елей окрасились призрачно-серым: это луна Патриды показалась краем над крышей дома Милонасов. Йорго прикинул: как только свет Айсы доберётся до подошв его ботинок, он плюнет на всё и пойдёт сам.

Они заранее подготовились к этому походу: он и его школьный друг Тихон, с соседней фермы. И что? Время идёт, ночь не бесконечна. Айса прёт вверх с упёртостью алабая, увидевшего пуделя. Она почти полная, впервые за год. Чем больше своего звенящего света она изливает по ночам на Патриду, тем сложнее его терпеть. Отец говорил, что так слышишь свет прожектора, если стоять рядом с ним, но Йорго никогда не стоял рядом с работающим прожектором, осталось поверить отцу на слово. Гудящий и плотный поток бил по ночам в головы беженцев с Земли, зудел под черепной коробкой, от него чесались кулаки и забивался в дальний угол инстинкт самосохранения.

Чем полнее становилось растресканное зеркало Айсы, тем больше работы было у полиции. От лунного света прятались за плотными ставнями, но, пока не дошли до такого простого решения, колония поредела ещё на сотню эвакуантов.

Время шло. Ели на другой стороне оврага выцвели полностью, жемчужный свет сползал по склону оврага, а Тихона всё не было. Йорго сплюнул, подражая отцу, когда тому пытаются всучить порченную шкуру. Друг струсил, затихарился Тихон, придётся идти одному. В спальник в рюкзаке завёрнута сапёрная лопатка, которую Тихон стащил из отцовского сарая. Ничего, покопает сам, раз друг струсил.

Йорго встал и натянул два рюкзака: один на спину, второй — спереди. Упрямством Георгиос Милонас был в отца, и пусть отец Феодосий называет это гордыней. Проскочив светлую полосу между оврагом и лесом, Йорго нырнул в тень. Пистолет с патроном в стволе он держал в руке. Айса не любит осторожных, и Йорго не боялся. Дети бессмертны, просто взрослые об этом не знают.

От дома Милонасов до развалин было чуть больше десяти километров. Пустячное расстояние для спортивного восьмилетнего пацана, если бы не два тяжёлых рюкзака. Когда Йорго добрался до оплавленных стен, силы кончились. Совершенно измотанный, он шагнул в тень обвалившегося гигантского термитника.

Шатаясь от усталости, Йорго опустил поклажу. Он стоял на краю просторной круглой площадки, похожей на арену между зарывшимся в песок трибунами.

Он опустился на колени на мгновение, просто унять дыхание и дать отдых горящим ногам. Посмотрел на большой рюкзак со спальником, потом закрыл глаза на секунду, а, когда открыл, увидел каменные круги, уходящие куда-то вверх, за его макушку, и ровный песок серебристо-жемчужного света. Боль в уставших мышцах была приятной, под кожей потекли нежные струйки, заполняющие каждую клетку, щекочущие нервы, дающие счастье и покой. Йорго улыбнулся, окутанный заморочным теплом, и заснул.

Он проспал всю ночь и не заметил, как наступил день. Стены из оплывшего камня не пустили к нему лучи восходящего Гелиоса. Птицы, несносно громкие по утрам, тоже молчали — их там не было. Патриду накрыла невидимая сеть. В центре каждой ячейки сбились в кучу перепуганные птицы, звери и насекомые, а в узлы её опускались стометровые пришельцы из космоса, похожие на клопов с раздувшимся бледным брюхом. В одном из таких узлов этим утром оказался Йорго.

Он не проснулся ни от запаха озона, ни от тихого, постепенно усиливающегося треска. Когда тень опускающегося чудовища накрыла его, мальчик недовольно поморщился и перевернулся на бок. За его спиной на песок тихо легло существо, несомненно живое, с одним фасеточным глазом размером больше LCD-панели в их старом земном доме. Ниже — огромная безгубая пасть. Из сегментированного тела, как у дождевого червя, торчали чёрные паучьи лапы, покрытые шерстью, а дальше вздулся бледный пузырь.

Йорго лежал, отвернувшись к полированной каменной ступени. Ему снился многоярусный подземный город внизу, под ним, под песком арены, населённый большими муравьями с добрыми человеческими лицами.

Чудовище приоткрыло пасть, выбросило тонкую полупрозрачную трубку. Извиваясь змеёй, она медленно поползла по песку к спящему ребёнку. Коснулась спины, затянутой в серое сукно, сжалась и продвинулась выше, карабкаясь по грубой ткани школьной куртки. Влезла на плечо и повисла над ухом Йорго.

* * *

Вход в развалины, полуобвалившуюся дыру с краями, сверкающими осколками стекла, Василиу преодолел. Почти впритык к нему торчал роговой отросток, выходящий из дряблого на вид тела пришельца. Стараясь не прикасаться к нему, Василиу прижался к стеклянно-гладкой стене. Инстинкт самосохранения вопил: беги отсюда как можно дальше, но страх за единственного сына был сильнее.

Пришелец жил: вены, которыми был оплетён его пузырь, медленно пульсировали. Тихий треск стоял в ушах, и в почти парализованном ужасом мозгу Василиу возникла мысль: "Какого чёрта на этой планете столько неприятных звуков?!" Он пробирался вдоль стены, непонятно кем и когда построенной, мимо существа, неясно откуда появившегося, и чувствовал, как сходит с ума.

Есть предел человеческого восприятия, за которым мозг великодушно отключает нервную систему. Страх за сына не давал Василиу потерять сознание от страха. Он полз спиной по стене, вдыхал запах трескучего озона, исходящего от этой твари. Его мозг был забит ватой, которая глушила панику, такой же, какой была набита их первая одежда на Патриде.

Он двигался вперёд, чуть быстрее, чем мог, и чуть дольше, чем должен был. Бледное брюхо чудовища перешло в тело с аккуратно сложенными хитиновыми ногами. Монстр лежал, не шевелясь, только медленно поднималось и опадало его анемичное пузо. Василиу добрался до головы, смешно похожей на тонкогубого старика с одним стрекозиным глазом. Из рта, похожего на шрам, выходил тонкий, почти прозрачный шланг. Василиу увидел сына, и осознание того, что он опоздал, крутануло Патриду под ногами. Падая, Василиу успел открыть нож. За миг до того, как песчаная арена врезалась в его лицо, он ударил бритвенно-острым лезвием по извивающемуся по песку полому щупальцу. Потом приподнял голову и увидел, что ничего не произошло.

Сквозь прозрачные стенки пришелец протолкнул белесый сгусток в ухо так и не проснувшегося ребёнка. Рот существа приоткрылся, трубка поползла обратно. Конец её так и оставался в ухе его сына. Василиу собрал остатки сил и пополз к Йорго.

Мальчик от рывка вонзившегося в его ухо щупальца, дёрнулся и перевернулся на спину. Глаза его оставались закрытыми, из уголка рта стекала слюна, скатывая песок арены в тёмные шарики. Тело мальчика потащило по песку к пасти пришельца.

Василиу набросился на сына. Он бил ножом в извивающуюся тонкую трубку, но лезвие отскакивало, не задевая его. Пасть чудовища приближалась. В отчаянии, Василиу схватил руками обманчиво-мягкую трубку, вошедшую в ухо Йорго, но она оказалась невероятно твёрдой и холодной. Поломанной куклой, выставив правой плечо вперёд, мальчик полз к открывающейся пасти. За ней была совершенная пустота. Ни зубов, ни адского пламени.

Когда голова сына пересекла границу света и тени, Василиу закричал. В этот миг он понял, что теряет смысл всего: жизни, спасения, гибели Земли. Ужасная смерть миллионов чужих детей была незначительной мелочью здесь, где пасть неизвестной науке твари пожирает у него на глазах сына. В последней, бездумной, отчаянной попытке, он обхватил тело Йорго руками. Василиу не понял, что произошло, просто через мгновение он лежал на песке, целый и невредимый, а над ним висела гротескная голова морщинистого старика с безразличным фасеточным глазом.

Василиу бил в этот глаз. Сильно бил. Таким ударом можно было проломить стену, но чудовище не обращало внимания. Василиу попытался разрезать его дряблое брюхо, но, как бы он ни налегал на рукоять, казалось, что лезвие даже не касается кожи. Когда Мамед с двумя солдатами нашли Василиу, тот сидел, прислонившись спиной к пасти чудовища, а у его ног валялся разряженный карабин. Чуть дальше — "Беретта" с пустой обоймой, а в песке тускло желтели сплющенные пули.

Там мой сын!

"Фосфор... Кислород, углерод, водород... Азот... Кальций... Сера, магний, хлор... Белок, белковая субстанция, тепло, упруго, отвечает... Белковое существо... Излучение, очень слабое. Движение нейронов... Очень медленно. Неразумно... Слабо разумно... Движение, удары, биение... Сосуды, насос, прокачка. Железо, кислород, углерод, азот... Белок, плазма, кровь. Усиление, ускорение, адреналин, кортизол, замедление — потом, умирание — потом. Кислород, азот — сейчас..."

Воздух хлынул в лёгкие. Йорго втянул, сколько мог, втянул бы ещё больше, только бы воздух не кончался. Пахло Патридой, хвойным лесом и раскалённым песком, ещё чем-то странным: сладковатым, разогретым, химическим. Но где это всё? Кругом темнота, под ним вместо твёрдой арены — что-то мягкое, тёплое, обшитое неровной пупырчатой кожей. Короткими импульсами с равными промежутками по поверхности пробегает дрожь. Йорго поднял руку. Пальцы коснулись такой же поверхности, и она сразу исчезла. Он сел, уткнулся на миг лбом в тёплую кожу, и она пропала.

Запахи путали и пугали. Если верить им, Йорго сидел в полуразрушенном термитнике посреди ельника, но вокруг ничего не было, кроме тёплой кожи, которая испуганно отодвигается, стоит её коснуться. Абсолютная темнота. Йорго закрыл глаза, открыл — ничего не изменилось. Правое ухо болело, из него сочилось горячее и липкое. Казалось, что кто-то в нём беспокойно ворочается и по-стариковски бурчит. Тихий бесцветный голос неразборчиво бормотал, моргали, сменяя друг друга, непонятные картины, значки и незнакомые символы с невозможной скоростью.

"...приёмник фотонов, слабый... Малочувствительный... Считывает отражённый свет, преломлённый свет в узком спектре... Адреналин, кортизол — нет информации, нет фотонов"

Темнота сменилась ослепительным светом. Он прикрыл глаза рукой, а, когда убрал ладонь, увидел отца. Василиу стоял прямо перед ним, набычившись и что-то кричал, но никакие звуки до мальчика не долетали. Побагровевшие щёки отца блестели от слёз. Василиу вскинул карабин, его дуло было направлено прямо в грудь сына. Тот выставил руки, будто детские ладони могут остановить пулю. Снова забормотал что-то скороговоркой голос, свет погас, и Йорго потерял сознание.

Пули не оставили и малейшей царапины на единственном глазу пришельца. Карабин выплюнул последнюю гильзу в песок и умолк. Раз, второй, третий жал на спусковой крючок Василиу, а, когда понял, что патронов больше нет, врезал прикладом. Он бил в бессильной ярости, в отчаянии, озверевший, потерявший человеческий облик, забывший человеческую речь. Его срывающийся хриплый рёв отскакивал от полированных стен. Тысяча крошечных человечков, искажённых чёрными зеркалами омматидий, молотили в огромный глаз пришельца карабином, кулаками, головой. В этом не было ни логики, ни смысла. Монстр не шевелился. Он лежал, вытянув вдоль туловища паучьи лапы, заросшие грубой щетиной. Ударов беснующегося перед ним существа пришелец не ощущал. Василиу попытался вогнать ствол винтовки в щель безгубого рта, где исчез его сын. Сталь уткнулась во что-то, похожее на плотную резину, и отпрыгнула. Обессиленный, Василиу опустился на корточки.

— Вась, приём! — проснулась рация. — Вася, ответь!

Негнущимися пальцами Василиу поднёс рацию ко рту.

— Я здесь, — сказал он сорванным голосом. — Йорго больше нет.

— Не понял тебя, Вась. Что с Йорго? Ты где? В развалинах?

— Йорго больше нет, — повторил Василиу и, всхлипнув, сипло выдохнул: — Тварь его сожрала.

— Не понял тебя, друже. Сиди там, мы сейчас будем.

Через несколько минут, один за другим, Мамед и трое солдат протиснулись между брюхом пришельца и стеной. Василиу сидел на песке, прислонившись к кошмарной одноглазой роже. Его лицо покрывала пыль, рассечённая бороздами от слёз. Мамед опустился перед другом на колени.

— Вась!

Он сжал плечо Василиу.

— Прости, я ничего не понял. Где Йорго?

— Там... — сказал тот тихо. Василиу нагнул голову и врезал затылком в нижнюю губу существа. Мамед, зажмурившись, опрокинул его на землю.

— Что ты творишь? — прошипел он, вжимая Василиу в песок.

— Ему по хрену! Я ничего не смог сделать! Резал, стрелял, бил... По хре-ну. Оно воткнуло своё щупальце в ухо Йорго и...

Василиу запнулся. Горе разрывало грудь, сводило мышцы судорогой. Глаз пришельца равнодушно смотрел на корчащегося на песке отца. Вокруг, на ступенях, стояли солдаты, сжимая бесполезные автоматы.

* * *

Ситников и Зацепин сидели на крыше транспорта "Чембало-1". Совсем рядом, рукой подать, лежала туша пришельца. Белесое пузо на несколько метров возвышалось над крышей.

— Клоп... — сказал Зацепин.

— Больше на вымя похоже, — возразил Ситников. — Мелким был, мама с базара вымя привезла. Точь-в-точь такое же: бледное и морщинистое. Б-р-р.

— Похоже.

Зацепин выглянул за край крыши. Огибая пришельца по большому радиусу, к транспорту бежал солдат.

— Вестовой к тебе, Лексан Василич. Что-то мне сегодня никаких новостей не хочется.

— Аналогично, Константин Леонидыч, — согласился Ситников.

— Ну, что там у тебя? — с тоской спросил он у показавшегося в люке солдата.

— Тащ полковник, разре...

— Да давай уже! — оборвал его Зацепин. — К сути!

— Пропавший мальчик...

— Нашли?

— Никак нет. Не совсем. Его один из пришельцев сожрал.

— Где? Как? Это точно?

Полковник оттеснил Ситникова на второй план.

— Точно, товарищ полковник! Его отец все видел. Василий Милонас, хозяин заготконторы. Пришелец воткнул мальчику в ухо щупальце и затянул в рот.

— Я знал, что этим кончится, — вздохнул за спиной у Зацепина Ситников.

— Все только начинается, капитан, — угрюмо возразил тот. — Ахтиар оповестили?

— Так точно, товарищ полковник!

— Добро... Командуйте, Александр Васильевич!

— Командуйте... — еле слышно пробурчал Ситников. — Дуй на узел связи. Скажи сержанту Сафину пусть берет пятерых солдат, рацию, РПК, РГО, пару "Шмелей" и идёт в развалины на усиление. Я скоро подойду. Связь по радио, никаких действий самостоятельно не предпринимать. Выполнять!

Вестовой скрылся в люке. Ситников растерянно посмотрел на Зацепина.

— Вот на кой чёрт мне такая планида, Константин Леонидыч? Служил — не тужил в армии мирного времени, месяцы до пенсии считал. И вот вам нате: хрен в томате! Отпустите меня, а? Пойду вон столетник выращивать, и едрись всё колом!

—Ну-ну, не раскисай, Александр Васильевич. Не я тебя ставил, не мне и снимать. Иди на рацию, а я с твоими бойцами схожу в развалины, жалом повожу. А ты сиди, скоро кто-то из Ахтиара подтянется, начальство должно быть на месте. И солдатам скомандуй "бояться!". Пусть дистанцию держат.

— Это из дурных киношек, — скривился Ситников, — но я тебя понял.

— И это... Постарайся по гражданским панику не разгонять... По возможности.

Зацепин скрылся в люке, а капитан посмотрел с тоской на брюхо пришельца, и впрямь похожее на коровье вымя гигантских размеров. Он прикинул: по всему выходило, что тварь значительно выше и длиннее их транспорта.

— Сержант Ерофеев! — рявкнул Ситников в мегафон. Один из солдат запрокинул голову.

— Я!

— Отвести взвод на десять метров назад! Держать дистанцию до объекта и ближе не подходить! Выполнять!

— Есть!

Солдаты с облегчением раздались в стороны от неподвижной туши. Капитан сокрушённо покачал головой. Случись что — не помогут ни автоматы, ни гранаты.

— Две рации на роту! Это нормально вообще? — бурчал он, стуча подошвами по металлическому трапу.

Зацепин в раздумьях

Краснощёкий каптёр, обливаясь потом, подволок к квадроциклу канистры с спиртом.

— Всё! — выдохнул он, промакивая пот форменной фуражкой.

Водитель, загорелый до черноты старшина, подозрительно принюхался к горловине:

— Не разбодяженная?

— Да ну как, тащ старшина?

— Как в прошлом месяце, когда мы посреди леса застряли и эту шайтан-машину на своём горбу тащили!

— В прошлом месяце, тащ старшина, разбодяживание произошло по естественным причинам, в результате попадания дождевой воды в ёмкости с топливом.

— И как же она туда попала, если ёмкости герметично закрыты?

— Путём просачивания в естественные по́ры материала.

— Слышь, по́ра! Если эта тарантайка заглохнет, я тебе в голове по́ру сделаю, естественную. Как в прошлый раз не отделаешься! Ещё раз спрашиваю: не разбодяженная?

— Никак нет, стопроцентный спирт!

— Девяносто шести, — буркнул старшина под нос.

— Что?

— Свободен!

Зацепин проводил взглядом ещё больше раскрасневшегося каптёра и подошёл к старшине.

— Что за история со спиртом?

— Экспериментируют, жулики, товарищ полковник, — ответил тот, заливая топливо в бак.

— Это как?

Старшина скривился и неохотно ответил:

— Я всё изложил в рапорте капитану Ситникову.

— И что произошло дальше?

— Ничего.

— Изложи теперь мне, своими словами.

Зацепин достал из кармана портсигар.

— Курить будешь?

— Земные? — с надеждой спросил старшина.

— Да откуда? — невесело усмехнулся Зацепин. — Местный самосад.

Он сунул в рот самокрутку и щёлкнул зажигалкой. Старшина, поколебавшись, взял тоже.

— Как наждачкой по лёгким, — пожаловался он.

— Курить бросай, зачем мучиться? Так что там с топливом? Только факты, без предположений и домыслов.

— Без предположений... Когда квадрик под спирт столетника переделали, он ездил потуже, чем на соляре, но гладко. Через пару выездов захлёбываться начал, потом совсем заглох. Я этого красномясого подержал за грудные мышцы — он в отказ, но после этого несколько выездов пошли без проблем, потом опять баловаться начал. Пару недель назад мы застряли на выезде посреди леса. Пёрли квадрик на себе несколько часов, как бурлаки на Волге. Когда допёрли, устроили мудаку "тёмную". И вот чудесное совпадение: две недели ездим без проблем.

— "Тёмную" только ему устраивали?

— Провокационный вопрос задаёте, товарищ полковник! Мы про субординацию не забываем.

— Хорошо, что помните. Про рапорт у капитана поинтересуюсь. Сейчас-то как, доедем на нём до развалин, или он на нас кататься будет?

— Должны доехать, с таким-то пассажиром...

— Добро, размещай бойцов!

Зацепин залез на заднее сиденье квадроцикла, с грустью вспоминая оставшийся на Земле "Круизёр". Под самодельным брезентовым навесом было жарче, чем под открытым солнцем. Старшина вывел из казармы восьмерых бойцов, проверил вооружение. Из-под навеса солдаты выкатили обычный легковой прицеп, разделённый вдоль деревянной стенкой с лавками по обе стороны и прицепили сзади к квадроциклу. Козырнув Зацепину, солдаты погрузились, старшина выжал газ и повёл машину к лесу.

От западной окраины Чембало-раз на пару километров севернее заготконторы Милонасов в ельник уходила грунтовка, больше похожая на тоннель. Деревья не рубили, только выкорчевали кусты и засыпали ямы. Кое-где прокинули деревянные мостки через овраги и ручьи. Лес, со всех сторон окружавший Чембало, называли ельником: деревья и прям напоминали земные голубые ели с мягкой хвоей синеватого цвета. Стволы их густо оплетал местный плющ, толщиной в кулак у корней. Он спиралью огибал ствол на два человеческих роста в высоту, потом змеился по ветвям, выстреливая побеги к соседним деревьям. Тонкие спиральный кончики, похожие на поросячьи хвосты, нащупывали друг друга, сплетались, подтягивали соседей. Где бы ты ни находился в патридском лесу, над головой качался плотный полог цвета штормящего моря. В нём кишела жизнь, сквозь листья в нижний ярус вылетали стайки стрекоз, размером с ладонь, с совершенно птичьими повадками — чешуекрылов — и, увидев человека, испуганно ввинчивались обратно. По плотно переплетённым лианам проносились гиббоны — человекообразные обезьяны с белым галстуком на чёрной блестящей шее. От земных собратьев они отличались более плоской мордой, пугающе схожей с человеческим лицом. Когда они проносились над головой, плющ раскачивался и прогинался. К людям гиббоны не выходили.

Что ночью, что днём в лесу было одинаково темно. Квадроцикл ехал с включёнными фарами, под колёсами шуршала высохшая хвоя. Рокот мотора отражался от стволов деревьев, и Зацепину слышался в этом ритмичном тарахтении шум пролетающих встречных машин — звук, который он не слышал уже год. Полковник думал. Можно сбежать с Земли, но Земля из тебя никуда не денется. Что на складе воруют ГСМ для него не стало открытием: конец света — не причина менять привычки. Его больше беспокоило другое: почему Ситников не дал рапорту ход?

В чём-то полковник и капитан были похожи: перед эвакуацией оба ждали выхода в отставку, и обязанности руководителей военно-гражданской администрации взвалили на себя неохотно. Ситников — с обречённым нежеланием. Зацепин — с усталым пониманием. Он был как-то раз дома у Ситникова: в казённом жилье без крошечного следа живущего в нём человека. Потом пригласил к себе: в маленький деревянный домик с ухоженным садиком и просыпанными гравием дорожками. Пока Зацепин жарил ячье мясо, а его жена резала овощи, Ситников гулял по участку с кислым лицом, и читалось в его глазах одно: "Зачем?". Полковник это подметил, запомнил и пришёл к неутешительному выводу: в кризисной ситуации Ситников скорей повесится, чем возьмёт на себя ответственность. Он — человек, который ничего не хочет, взрослый организм, мечтающий снова стать эмбрионом. В отличии от капитана, Зацепин жизнь любил, и любил красоту, а потому старался себя ей окружить, и не только в своём доме, но везде вокруг. А Ситников в этом был не помощник. Так всё же почему капитан не дал ход рапорту? Откат или халатность? Зацепин склонялся к последнему.

На полпути до развалин грунтовка свернула к Чембало-два, тут она кончилась, а вперёд в темноту уходили две заросшие травой колеи. Туда почти никто не ездил. Единственный известный артефакт искусственного происхождения на континенте оставался неисследованным. Ахтиарских археологов губернатор придал в помощь геологам, и они с поисковыми партиями рыскали по континенту в поисках полезных ископаемых. К гигантскому термитнику с идеально ровными внутренними стенами выбирались только небольшие группки искателей острых ощущений.

В шкафу Зацепина была тоненькая папочка из грубого картона с надписью "Муравьиное братство". Полковник повидал за свою службу немало деструктивных сект. Иллюзий о людском здравомыслии он давно не питал, они в полицейской среде быстро выгорают, но надеялся, что новых миссионеров хотя бы несколько лет он не увидит. Недооценил, не прислушался к воспоминаниям из не таких далёких девяностых. Стоило народ слегка потрусить, лишить почвы под ногами, понимания, что будет завтра, или хотя бы через час, как сразу изо всех щелей лезли оракулы, экстрасенсы, колдуны, проповедники. Так было на обломках СССР, не лучше было во времена Великой Депрессии в США, ещё ярче и кучерявее зацвело в Веймарской республике после проигранной мировой войны. Да с чего бы вдруг на Патриде было б иначе: чужая неисследованная планета, после гибели Земли с жильём, работой, банковскими счетами и кредитами, мобильной связью и интернетом?

Впереди показалась поляна с конусами термитников. Эти патридские муравьи не причиняли хлопот и поселения людей обходили стороной. Жилища, похожие на оплывшие конусы, строили только на открытых полянах в лесу. По ночам облепляли их со всех сторон и дрожали под светом Айсы. Обычно целыми днями они тащили домой всякую падаль из леса, но в этот раз Зацепин не увидел ни одного насекомого. Термитники, порытые слюной своих жителей, стеклисто сверкающей под светом Гелиоса, казались мёртвыми и пустыми. Квадроцикл выскочил на ярко освещённую поляну из-под сумрачного переплетения плюща и еловых веток. Солнечный свет ослепил полковника. Старшина сдвинул на нос солнечные очки и повёл машину плавным изгибом между термитниками. В траве блестели причудливо переплетённые тропки, проложенные патридскими насекомыми, но самих термитов не было нигде.

— Странно как-то, товарищ полковник! — крикнул он, перекрывая шум двигателя. — Тут обычно жизнь кипит.

— Наверное тоже из-за этих пришельцев, — ответил Зацепин.

Квадроцикл въехал в тень патридского леса, дорога снова сократилась до глубокой колеи со слабоосвещёнными стволами деревьев. Зацепин обернулся. Залитая светом поляна казалась пещерой без потолка в бесконечной паутине подземных ходов. Его охватил внезапный приступ клаустрофобии, будто на самом деле они едут сейчас по подземному лабиринту, рискуя никогда больше не увидеть солнце, но затрясся потолок, прогибаясь под тяжёлыми шагами, и Зацепина отпустило. Ему захотелось услышать голос старшины, спокойный и равнодушный, чтобы понять, что всё в порядке.

— Долго ещё? — спросил он, нагнувшись вперёд.

— Почти приехали. Сейчас начнётся склон плато, мы объедем его южнее и зайдём с запада, там дорога относительно пологая, квадрик взберётся.

— Хорошо!

Полковник откинулся на спинку, наваждение развеялось.

Патрида во многом была похожа на Землю. Период обращения вокруг солнца, скорость вращения вокруг своей оси, длина года, фаз Айсы настолько напоминали земные, что появилась версия о хроносдвиге. То, что флора и фауна Патриды не соответствовали знаниям земных биологов её сторонников не смущало — мало ли те ошибались? Труднее было со спутниками. Ни Клото, ни Лахеса, ни, тем более, Айса, и близко не напоминали земную луну. Особенно Айса. Зацепин помнил первую ночь, когда патридская луна только высунула край над кромкой леса. В ушах землян зазвенели невидимые комары, и чем выше поднималась Айса, тем сильнее становился этот звон, сам свет луны звенел в ушах, и сразу пропадал, стоило спрятаться в темноту. Звон был неистребим, от него не спасали ни ладони, ни затычки, он будил тревогу, пугал, морочил голову. Он проникал даже сквозь плотную ткань армейских палаток. Пусть ослабленный но беспокоящий.

Зацепин стоял на опущенном пандусе транспорта, который уже тогда иначе, как ковчегом, не называли. Жена вцепилась в его локоть и, как и он, не отрываясь, смотрела на то, как выкатывается из-за гребёнки еловых верхушек огромный звенящий диск. Кто-то в толпе рядом молодым девичьим голосом сказал:

— Господи, я не хочу тут жить!

Голос был на грани истерики, и эти слова, как стартовый пистолет, сорвали людей с места. Он сам с трудом подавил панику, старался изо всех сил не допустить давки, когда колонисты хлынули в ковчег. Его жена тоже отпрянула назад, но сдержалась и уткнулась лицом в затянутую сукном спину мужа. Зацепин чувствовал, как дрожат руки супруги на его груди. Он смог сохранить спокойствие и ровным шагом на почти не дрожащих ногах вошёл в ковчег последним.

Зацепин остановился в свете Айсы, пробирающем до костей, в шаге от границы плотной тени, за которой сбились в плотную толпу эвакуанты, как вампиры, прячущиеся от дневного света. Наверное это мгновение он не сможет забыть до конца своей жизни. А потом сделал шаг вперёд, к остальным. Айса скрылась из вида и звон пропал. Ушла тревога, растворённая запахом хвои, не остывшего металла и сока вытоптанной травы. Не веря своим ушам, Зацепин сделал шаг вперёд, и снова в ушах зазвенела опасность.

После той ночи беженцы с Земли к восходу Айсы прятались в густую тень. Окна первых домов, построенных на Патриде, закрывались плотными ставнями, к ночи жизнь замирала. Потом оказалось, что у Айсы своё расписание, и восход её постепенно смещается. Тогда земляне увидели Айсу и днём, и оказалось, что её звенящему свету и сияние Гелиоса не помеха. Это тоже учли, приспособились, сдвинули графики, чтобы прятаться до её появления. Затем появилось "Муравьиное братство". Люди б не были людьми. На каждые десять человек всегда найдётся один псих, и хотя бы один легковнушаемый. Откуда это движение пошло, Зацепин до сих пор не знал. Что смог выяснить — руководит этой сектой матка, а кто эта достойная дама, и дама ли, он не знал.

Почему матка? Все великие зоологические открытия у патридских учёных впереди, они отложены на потом ради главного — выживания колонии. Сектанты не имели никакого понятия об устройстве семей термитов, они просто натянули на местные реалии свои знания из школьного курса биологии и решили, что у муравьёв должна быть матка. К руинам искусственного происхождения на западе от Чембало-раз, похожего на разбомблённый термитник, подтянули еженощное дрожание термитов под светом Айсы, и возникло учение о разумной и высокоразвитой цивилизации Патриды, которая ушла под землю после их высадки. Сектанты по ночам выходили на открытые пространства и напитывались энергией луны. Особенно они любили руины гигантского термитника, к которому сейчас ехал Зацепин с бойцами. В психику землян через лунный свет вторгалось что-то странное, злое. Чем больше округлялась Айса, тем сильнее было её влияние. В первое полнолуние после высадки запылали дома. Люди выскакивали голые, но с ружьями, под тревожный звон, и тоже слетали с катушек: раздражение превращалось в гнев, неприятие — в ненависть. Зацепин по наитию приказал полицейским надеть на головы сирийки, армейские панамы, и ни в коем случае их не снимать. Полиция металась по городу, разнимая драки и загоняя людей в дома. Временами доставало и стражей порядка, и разнимать приходилось и их.

Сумасшедшая ночь была, и многому их научила. На следующий день швейное предприятие Ставера получило большой заказ на широкополые шляпы для силовиков. Благодаря внезапной идее Зацепина безвозвратные потери в Чембало-раз были самыми низкими по сравнению с другими поселениями. Зацепин и Ситников, благополучно проспавший всё веселье в своей холостяцкой квартире, получили личную благодарность губернатора, а в приватной беседе во время фуршета в Ахтиаре-раз первый после Бога доверительно рассказал им о своём плане по объединению одноимённых поселений в полисы.

— Мы привезли на Патриду все болезни общества, сгубившие Землю, — озвучил он давние мысли Зацепина. — У меня есть план, как от них избавиться.

В подробности не посвятил, но загадочно сказал, что на ВГА Чембало-раз у него большие планы. Всю обратную дорогу в прицепе квадроцикла Ситников, возбуждённый, как никогда, делился своими надеждами.

— Может, куда-нибудь в штаб, в Ахтиар меня заберёт? — мечтательно говорил он. — Начальником, или лучше замом...

Зацепин неопределённо пожимал плечами и был крайне задумчив. У него из головы не выходил задранный подбородок, влажно поблескивающие глазки на круглом лоснящемся лице. Несмотря на тёплую ночь, губернатор зябко кутался в просторный белый плед, как в королевскую мантию. Зацепину многое не понравилось: вялые повелительные жесты пухлой ладони, покровительственный тон. Он не раз встречался с губернатором до эвакуации, и сейчас удивлялся разительным переменам в его поведении. Неужели только давление федеральной власти сдерживало его порывы?

— Почему полисы, Саш? — спросил он тогда у Ситникова.

Капитан не сразу понял вопрос, а, как смог отвлечься от своих мечтаний о непыльной работёнке в Ахтиаре, рассеянно ответил:

— Севастополь тоже от "полис", чего тут такого?

— Может и ничего... — пробормотал полковник, совершенно в это не веря.

Квадроцикл выскочил из леса и поехал по узкой тропке мимо склона, усыпанного обломками скал. Над его краем торчал термитник. За спиной у Зацепина солдаты лениво делились своими похождениями. Солнце припекало, Айса мучила обитателей второго материка. Если не смотреть на плющ между елями, можно было представить себя на какой-нибудь южной крымской дороге. Не хватало только моря, но из-за слишком близкой и большой луны пляжный отдых патридцам в ближайшее время не светил. Айса тянула за собой невообразимые массы океанской воды и грозила однажды, через тысячи лет, разделить континент надвое. Все вопросы связанные с освоением океана отложили на потом.

Старшина остановил напротив пролома. Солдаты вылезли из прицепа и выстроились в не слишком ровную шеренгу. Зацепин встал перед ними, сложив руки за спиной.

— Бойцы! В развалинах сидит один из клопов, такой же, как на площади посёлка. Вы все его видели, моросить не из-за чего, он безобиднее мишки панды. Спокойно заходите внутрь и рассеивайтесь вдоль дальней стены. Не стрелять, гранаты не кидать... Без моей команды. Просто держите его на прицеле. Всё ясно? Вопросы есть?

— Товарищ полковник! — неуверенно поднял руку один из солдат. — Панды детей не едят.

— Ну, во-первых, ты, рядовой, ещё панд не видел, а во-вторых...

Зацепин подошёл к нему вплотную.

— А ты что у нас, "дети"? Ты — здоровый лоб с калашом, обвешанный гранатами, как москвичка влюблёнными курсантами. Ты — военнослужащий! В чём заключается твой воинский долг?

— Служить и охранять... Так некому уже служить, товарищ полковник.

Зацепин покачал головой:

— Ещё один киношек пересмотрел... Распустил вас Ситников. Старшина!

— Я!

— По возвращению — рядового... Как ваше фамилие?

— Шумилин!

— Рядового Шумилина засадить за изучение воинского устава. Экзамен принимать будет капитан Ситников. Если не сдаст — три наряда вне очереди, и весь взвод сдавать будет. Не сдадите... Продолжать?

— Виноват, товарищ полковник, но...

Зацепин развернулся на каблуках к старшине и дирижёрским жестом закрыл ему рот.

— Когда вернёмся, получите этот приказ от своего непосредственного начальства, а я потом ещё приду и проведу вам политинформацию о том, как Родину любить, и почему мы сейчас на Патриде — правопреемники Российской Федерации, и почему важно продолжать исполнение всех нормативно-правовых актов, в том числе воинского устава. Вопросы есть? Вопросов нет! Что делать, я сказал — исполнять.

Шумилин мигом получил два подзатыльника от соседей по строю.

— А рукоприкладством отдельно займусь, увидите, что я пострашней военной прокуратуры. Старшина, командуйте!

Солдаты, один за другим, втянулись в пролом, Зацепин залез следом.

— Эх, юность в сапогах, — улыбался он, проходя вдоль стенки мимо неподвижного брюха пришельца. — И не забыл же...

У Мамеда всё под контролем

Половину площади в кольце стен занимала грузная туша пришельца. Его задняя часть с торчащим кверху костяным наростом перекрыла пролом в стене, оставив узкую щель. Через неё внутрь развалин по одному втянулись солдаты с Зацепиным.

Он двигался по стенке приставным шагом, стараясь держаться как можно дальше от неопрятной туши космической твари. Очень странной твари. Пришелец порождал мысли о гибриде, кадавре сумасшедшего учёного. Передняя часть: вытянутая, суставчатая, с восемью хитиновыми лапами и раздувшейся головой, — напоминала муравья, напялившего шлем пилота-истребителя с опущенными светофильтрами. Ниже — узкий безгубый рот и огромные жвала, зарывшиеся в песок арены. За третьим сегментом муравьиного тела — раздутый кожаный мешок, оплетённый набухшими кровеносными сосудами. Верхушка его поднималась над скошенными внутрь стенами разрушенного термитника. У собрата этой твари, лежащего около транспорта "Чембало-1", задняя часть нависала над крышей ковчега, а это двадцать метров...

Зацепин потянулся пальцами к выпирающему из-под кожи сосуду — в такую трубу он мог бы залезть целиком, вместе с отросшим на сидячей работе пузом. С тихим потрескиванием поднялись волоски на тыльной стороне ладони, и он отдёрнул руку.

Зацепину казалось, что он спит и никак нее может проснуться. Он стоял в тени нависающей над ним туши самого кошмарного существа в его жизни, вдыхал воздух пропитанный озоном и чем-то незнакомым, сладковато-химическим, и не чувствовал ничего: ни страха, ни отвращения, будто не мент он пятидесяти пяти лет от роду из плоти, крови и чувствительных к боли нервов, а персонаж компьютерной игры с бесконечным количеством жизней.

Солдаты вышли из тени пришельца и рассредоточились по верхнему кольцу трибун. Там уже сидели, откинувшись на стену, трое бойцов с дальнего поста, квартировавшего на соседней с Милонасами ферме. Они сжимали в руках автоматы, лбы блестели от пота, но желающих перебраться в тень не нашлось. Зацепин слышал, как утром Ситников по радио дал добро Тазбашу подключить их к поискам пропавшего мальчика. Сам Мамед Тазбаш, промысловик из Чембало-два, сидел на песке под нижней ступенью и меланхолично смотрел, как Милонас-старший, хозяин заготконторы и консервного завода, кидает ветки в костёр под скошенным подбородком пришельца.

Зацепин спустился по ступеням и встал перед Мамедом.

— Шашлычок не подгорит? — спросил он.

Мамед неохотно встал и подал руку Зацепину.

— Здравствуйте, Константин Леонидович. Да что ему сделается? От его глаз пули отскакивают.

— А к чему тогда эта имитация бурной деятельности?

— А что делать? Всё лучше, чем просто сидеть и смотреть на это страшилище. Сейчас тоже пойду ему помогать, не могу больше.

— Тоже дело, — согласился Зацепин. — Общественно-бесполезный труд отвлекает от дурных мыслей. Ты сам-то как?

— Да как? Отбесился, оторался, толку? Хорошо я не видел, позже пришёл, а Васька... Эта тварь у него на глазах сына жрала. — Мамед с ненавистью посмотрел в равнодушный глаз пришельца над полковничьей фуражкой. — Глупо, конечно, но думаю: а вдруг Ваське голову напекло, а Йорго сейчас дрыхнет где-нибудь в лесу в палатке или в казаков-разбойников с корешами гоняет?

— Вот и я думаю: херабора какая-то, — согласился Зацепин. — Такой туше мальчишка — что мушка-дрозофила. Вот ты, Мамед, стал бы дрозофилу себе в рот пихать? Есть, правда, одно но: Всё гражданское население Чембало-раз эвакуировано в лес, в полевой лагерь, проверено и переписано. Ситников уже отчитался. Отсутствует только семейство Милонасов в полном составе. Так что все товарищи по играм сейчас под родительским и полицейским контролем. Не с кем ему в казаков-разбойников гонять Ты, кстати, не знаешь, где Вера Милонас?

— Вера побежала в город, в полицию. А вы что её не видели?

— Нет, когда я выезжал, её ещё не было.

Мамед нахмурился, он беспокойно посмотрел на Василиу, потом на тускло-синюю громаду леса в щели между красноватой стеной термитника и тушей пришельца. Зацепин понял, о чём он думает.

— Думаю, ты сейчас нужнее здесь, а Веру я найду, как только вернусь в посёлок. Значит, о том, что это существо съело мальчика мы знаем только со слов его отца?

— Это вы к чему? — насторожился Мамед. — Думаете, Йорго жив?

— Думают, когда есть о чем. Когда не о чем — фантазируют. Видал когда-нибудь мента-фантазёра? Просто что-то не стыкуется... Этих тварей на планету село огромное количество. Всё небо было ими усыпано. Опускались медленно, приземлялись всегда на открытые площадки. По свидетельству фермера Онацко, одно из существ зависло над его загоном с яками Левитина и висело до тех пор, пока животные не сбились по углам. Только после этого оно опустилось на землю, хотя могло всё стадо ему раздавить, даже не почувствовав. В заселённой части континента лежит сейчас сто восемнадцать особей и ни одной жертвы: ни человека, ни зверя. Никаких признаков активности вообще, кроме этого любителя древних руин. Тебе не кажется это странным?

Оба посмотрели на пришельца: Зацепин с сомнением, Мамед с надеждой.

— К чему вы ведёте? Йорго жив?

— Да ни к чему — с досадой поморщился Зацепин. — Скажи, Мамед, я знаю, что ты часто бываешь в доме Милонасов. Ты не замечал каких-то странностей? Может, какого-то напряжения в общении Йорго со своим отцом?

Непонимание в глазах Мамеда сменилось разгорающейся яростью.

— А, вот вы к чему клоните...

Зацепин покосился на сжавшиеся кулаки Мамеда, на окаменевшие мышцы под закатанными рукавами.

— Я не клоню, Мамед Юнусович, я задаю конкретный вопрос, — сказал полковник недрогнувшим голосом. — А вам советую ответить на него честно, если вы на самом деле хотите найти пропавшего Георгия Милонаса.

Мамед шумно выдохнул, глядя на Зацепина помутневшими глазами.

— Никакого напряжения между ними нет. Василиу любит своего сына больше жизни. Будете мазать его грязью, я не посмотрю ни на ваши погоны, ни на солдат за моей спиной!

— Ну-ну, угрожать мне не надо. Выдохни, подумай и ответь. Спокойно и честно.

Мамед закрыл глаза, унимая дыхание. Зацепин терпеливо ждал. Когда Мамед заговорил, губы его подрагивали, но голос был спокойным.

— Йорго доверял... Доверяет Василиу абсолютно. Любой выход с отцом в лес для него праздник, он ждёт его с нетерпением. Йорго хочет быть похожим на своего отца, он копирует его жесты, походку, манеру говорить. Иногда это выглядит смешно. Я завидую Ваське: был бы у меня сын, я хотел бы чтобы он так же любил и уважал меня, как любит и уважает своего отца Йорго. Я ответил на ваш вопрос, товарищ полковник?

— Исчерпывающе. Я верю тебе, и это меня не радует.

— Почему?

— Потому что тогда, скорее всего, мальчик мёртв.

— Да почему? — вспылил Мамед.

— У меня к тебе ещё один вопрос, и я жду такой же откровенности. Я помню ещё по Земле, что вы с Василием друзья — водомётом не разольёшь. Почему ты не перебрался к нам, в Чембало-раз? Жили бы поблизости, шашлычки жарили, водку пили.

— А вы с какой целью интересуетесь, гражданин начальник?

— Ты мне феню энтэвэшную не включай, тоже мне сиделец. Судимостей у тебя нет. Числится за вами, гражданин Тазбаш, административка с травкой и повреждения лёгкой тяжести с обоюдкой.

— Ого! С чего такое внимание к простому охотнику?

— Не внимание, Мамед Юнусович. У меня эйдетическая память, есть такой недостаток. Всё, что вижу — запоминаю навсегда: лица, номера, страницы дел. Считай все сводки райотдела тут. — Зацепин постучал пальцем по лбу. — Ко мне следаки чаще, чем в архив бегали. Была в этом архиве одна папочка, а герой этой папочки сейчас живёт в Чембало-два. И этот герой меня очень сильно беспокоит.

— В Чембало-два живёт пятнадцать тысяч человек.

— А ещё этот герой очень часто бывает в Чембало-один, и каждый раз, стоит ему появиться, у меня в хозяйстве начинаются нездоровые шевеления.

— Вы про Бурматаева, что ли? Так это не по адресу. Я с ним не общаюсь.

— Возможно... И все же ответь на вопрос. Вы такие друзья с Милонасом. Почему ты не поселился у нас?

Полковник внимательно следил за выражением лица Мамеда. Тазбаш прямо смотрел ему в глаза, и ничего, кроме не понимания сути вопросов в его взгляде не было.

— Может быть, потому, что в Чембало-два возникла ячейка запрещённой экстремистской организации "Яшел Кырым"? — вкрадчиво продолжил Зацепин. — Потому что открылось медресе, в котором твой единоверец Бурматаев проповедует отрицание государственной власти? Он, кстати, с каких пор муллой стал? Знаешь, Мамед, я ездил в Октябрьский недавно, разговаривал с муфтием Ибрагимом. Чтобы стать муллой, надо подтвердить знание священных текстов, а в духовном управлении Бурматаев не появлялся ни разу и никаких экзаменов не сдавал. И я теперь в тяжких раздумьях: а на каком основании ваша ВГА дала добро на открытие школы?

— Так у них и спросите! Я откуда знаю? Я с нашей властью не общаюсь. И с чего это я его единоверец?

— А кто?

— Йорго — мой крестник. Дальше объяснять надо?

— Ничего себе поворот.

— Что, нет такого в вашем архиве? Не верю я ни в Бога, ни в черта. На Земле не верил, а сейчас... — Мамед презрительно скривился. — Как Йорго родился, я понял: вот хочу быть его крёстным и всё. Крестили меня во Владимирском соборе на Херсонесе. Можете проверить. Уверен, отец Михаил меня помнит. Не так много правоверных становится гяурами. Должен помнить: я ему всю душу тогда вымотал. Когда батя узнал, несколько лет со мной не разговаривал, даже из завещания вычеркнул.

— Страсти какие в нашей епархии... — пробормотал Зацепин.

В щель между стеной и брюхом пришельца протиснулся Василиу с новой охапкой. Он сгрузил ветки в пылающий костёр, пнул ногой в скошенный подбородок твари.

— Ну что, помогает? — без иронии в голосе спросил Зацепин. Василиу недовольно зыркнул на полковника и снова зашагал к выходу.

Зацепин вздохнул.

— Представить не могу, каково ему сейчас, да и не хочу. Мамед, пойми, тут дело не в вере. Таких, как этот мулла самопровозглашённый интересует только власть. Земля взорвалась, а мы на новую планету притащили все наши старые проблемы, как особо ценный груз. Тебе не обидно?

— Я простой человек, Константин Леонидович. Дичь бью, водку пью, дочек ращу. Пока меня не трогают, я счастлив. Тронут — пожалеют. Отвечаю только ради вашего успокоения: я хотел переехать в ваш посёлок, но Васька отговорил. Я ему мясо таскаю, он со мной тушняком рассчитывается, Катька у нас в Чембало-два продаёт. Вот такая схема. А на Бурматаева вашего — мне срать с высокой колокольни. Полезет ко мне — получит пулю в голову, у меня к нему свой счёт есть, пока не оплаченный. Только он ко мне и не суётся.

— Ну не пори горячку. Убьёшь — сядешь, УК никто не отменял. Ты лучше бдительность не теряй и, если увидишь, что затевается недоброе, маякни...

— Не-не-не, Константин Леонидович, при всём уважении. Стукачом меня сделать хотите? Да хрен вам.

Зацепин страдальчески сдвинул брови:

— Мамед, взрослый человек, вроде бы, а туда же: пятачок-стукачок, ябеда-корябеда. Мы тут неясно выживем или нет вообще, а ты мне пафосное дерьмо в уши льёшь. Подумай дурной своей башкой: колония наша маленькая и очень разношёрстная, и каждая избушка ломится от погремушек. На шестьсот тысяч спасшихся — десяток разрешённых религиозных конфессий, пяток неразрешённых, несколько националистических формирований. Две секты уже разгромили, а сколько ещё вылезет? Братство это муравьиное... В Гагарине-раз бывший начальник РОНО объявила себя маткой и организовала гарем из мужиков. Не трогали, пока не начала между ними гладиаторские бои устраивать в лунные ночи. Пришлось изолировать, а сожители её на свободе воду мутят. Знаешь, Мамед, мы до хрена чего оставили на Земле, но дурь свою забрали всю, без остатка, она нам дороже всех сокровищ, и эта дурь нас погубит. Пора взрослеть, думать масштабно, а ты мне эту пафосную чушь в уши льёшь!

Мамед угрюмо молчал, глядя в сторону.

— Ну ладно, думай, — похлопал его по плечу Зацепин. — а я пока разберусь с попыткой изъятия табельного оружия у военнослужащего российской армии.

— Э, товарищ полковник, вы что творите?! — Мамед схватил Зацепина за локоть. — Я же вам, как своему...

— Своему кому?.. — угрожающе сощурился Зацепин. — Я — полицейский при исполнении, у меня своих нет, понял?

Он аккуратно отцепил руку Мамеда и пошёл по ступеням вверх.

— Нету у них претензий! — крикнул Мамед. — Нету, бойцы? Если есть, каждого встречу и табельное оружие в жопу запихаю, по самый рожок, чтобы точно не изъяли!

Зацепин подошёл вплотную к солдату с подбитым глазом.

— Докладывай, боец, что за неуставной синяк у тебя под глазом. На его угрозы не обращай внимания.

— А что тут докладывать, товарищ полковник? Ну, он... Гражданин Милонас попытался завладеть табельным оружием. Был вынужден применить силу.

— Ты был вынужден или он?

— Слышь, если б не я ты одним фингалом не отделался бы! — ехидно выкрикнул Мамед.

Солдат опасливо покосился на Мамеда, его сжатые кулаки с набитыми костяшками лежали на каменной трибуне, как дыни на прилавке. Зацепин склонился ещё ближе и вкрадчиво спросил:

— А как думаешь, с какой целью?

— Ну, с какой? В урода этого выстрелить.

— В пришельца, который у него на глазах сожрал его сына? — уточнил Зацепин.

Солдат отвел взгляд.

— Да что я не понимаю? — тихо сказал он. — Такое горе! В общем, произошло недоразумение, никто не пострадал.

— Претензии есть?

— Никак нет!

— Молодец, рядовой. Служи!

— Товарищ полковник, а нас сменят? Сил уже нет на эту жуткую рожу смотреть.

— Сменят. Тут закончу и отвезу в казарму.

Зацепин неспешно спустился на арену.

— Ну вот и всё, претензий нет, никто не виноват, — бросил он на ходу. — А то начнут полковые писари перьями скрипеть, командование рапортами нервировать. Чего ты дёрганный такой, Мамед Юнусович? Спокойне́е надо быть.

* * *

Влажная тьма многоярусного леса кончилась неожиданно: Вера вылетела под слепящий свет Гелиоса. Нога сразу увязла, голые колени больно врезались в раскалённый песок. Подкатила тошнота. Сплюнув кислую слюну, Вера подняла голову. В глазах плавали чёрные пятна, за ними, где-то далеко, плавились в знойном мареве деревянные домики Чембало-раз.

«Ещё ничего не случилось» — подумала она и повторила вслух:

— Ещё ничего не случилось. Он крепкий, у него пистолет, ему восемь лет.

"Ему всего восемь..."

Вера захлебнулась рыданиями, схватилась за горло. Космическая пустота в груди высасывала силы. На остатках упрямства Вера встала на ноги, сделала шаг, покачнулась. Патрида ласково тянула к себе: "Ляг, отдохни, дай отдых горящим мышцам!". Гелиос лупил солнечным молотом в макушку: "Падай, упрямая дура, пока сама не сдохла!". Вера ставила ногу, переносила на неё вес тела передвигала следующую и беззвучно бормотала:

— Вася приведёт. Он обещал. Он обещал, значит приведёт.

За спиной десять километров, для её тренированного тела невелика дистанция, если б не рвала она мышцы, как спринтер на стометровке. Открылось десятое, не второе уже, дыхание, и она побежала: неуклюже, не сгибая колени, как сломанная кукла с руками на ниточках. Пьянящий и питающий воздух Патриды потерял живительную силу и превратился в тоскливый жар топки крематория.

Впереди показался спиртовой склад, над ним торчала верхушка дозорной вышки. Под набатным колоколом стоял дежурный с автоматом на шее. На фоне выцветшего неба он казался силуэтом, вырезанным из чёрной бумаги: в какую сторону повёрнут — не поймёшь. Вера замахала руками, но дежурный не пошевелился. С обречённым стоном, она побрела в обход бесконечного лабаза.

Последнюю сотню метров Вера боролась с искушением опуститься на карачки и ползти. Из-за крыш, перекрыв ковчег, торчала неопрятная блеклая груда в синеватых прожилках, но Вера её не видела: в её глазах текла, раплывалась, плавилась узкая улочка с синей дверью полицейского участка в конце. Запылённые кроссовки убийственно медленно загребали песок, а всё, что вокруг, усталый мозг прятал в туман.

В участке было пусто и душно, а сил вернуться на крыльцо не было. Глаза Веры закатились и она упала на пол. Воды подать было некому: из двух десятков полицейских большая часть размещала беженцев в лесу, меньшая стояла в усилении с солдатами капитана Ситникова. Ещё один на дозорной вышке пялился на грузно оплывшее брюхо пришельца из космоса, лежащего на главной и единственной площади Чембало-раз. Когда хлопнула дверь полицейского участка он опустил глаза, но внизу было пусто.

* * *

Василиу никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным. Он бросил последнюю охапку веток в огонь и опустился на слежавшийся песок арены. Огонь аккуратно обтекал скошенный подбородок твари, не касаясь кожи. Зацепин присел на корточки рядом.

— Не берёт? — спросил он без тени насмешки.

Зацепин не ждал ответа, и Василиу промолчал.

— Василий Георгиевич, я попросил бы вас идти домой, но думаю, вы вряд ли меня послушаетесь. Я это понимаю. Сколько вы собираетесь тут сидеть?

Василиу молча смотрел в фасеточный глаз пришельца. Там, в тысячах шестиугольных чёрных зеркал горел на костре Василиу Милонас, бездетный отец Йорго... Стоило мысленно произнести его имя, как между глазами протянули раскалённую проволоку. Чёткие линии размыла кипящая горечь и потекла по щекам. Он отвернулся от Зацепина, а тот всё говорил и говорил о том, что нет смысла ждать, ведь никто не знает, когда эти твари улетят, а может быть они тут навсегда, и, значит, сидеть в этих развалинах глупо и бесполезно, но Василиу не нуждался ни в мудрости, ни в пользе. Потом полковник встал и отряхнул форменные брюки от налетевшей пыли.

— Василий Георгиевич! Я уезжаю. С вами оставлю двоих бойцов: всё, что могу. Если ничего не изменится, завтра пришлю смену и паёк. Но серьёзно прошу: возвращайтесь домой. Вас ждёт жена, работа. Вы нужны нам. Всем нам.

Василиу молчал. Не получив ответа, полковник отвернулся и пошёл к ступеням.

— Константин Леонидович, — впервые за сегодня услышал он голос Милонаса, тихий и хриплый. — Оставьте мне калаш, я все патроны расстрелял.

— Зачем? Пули его не берут.

Полковник повернулся к Василиу: он так и сидел, угрюмо глядя в огонь.

— Не от него, от людей.

Василиу говорил, будто острые камни сквозь глотку выталкивал.

— Это от сектантов, — пояснил Мамед.

— Всё интереснее и интереснее. Что за сектанты?

— Да хрен их знает. Придурки какие-то. Каждое полнолуние здесь, в развалинах оргии устраивают.

— Прямо оргии?

— Да не знаю я, чем они тут занимаются. Просто натыкался на них не раз во время ночной охоты. Агрессивные — жуть. А сегодня как раз полнолуние.

— А этот, — Зацепин дёрнул подбородком в сторону пришельца, — их не отпугнёт?

— Не знаю, но калаш вернее. Оставьте, пожалуйста. Верну в арсенал в целости и сохранности.

— Завтра же!

— Завтра, — заверил его Мамед.

— Ладно... Старшина! Выделите гражданину Милонасу во временное пользование автомат, оставьте троих бойцов в усиление. Остальные — по коням, возвращаемся домой. Мамед Юнусович...

Зацепин сжал пальцы на плече Тазбаша и сказал тихо и убедительно, глядя в глаза:

— Я лучше бы положился на рассудительность Василия, но сейчас он не в состоянии думать, поэтому говорю тебе. То, что я сейчас делаю, выходит далеко за рамки моих обязанностей и возможностей. По-правильному я должен был бы вас силком погрузить в транспорт и отвезти в лагерь, а не оставлять тут с солдатами и чужим табельным оружием. Клятв я от тебя не требую, прошу: помни, что любой поступок влечёт за собой последствия. Постарайся, чтобы этой ночью население колонии не уменьшилось ни на одну голову, пусть даже дурную и бесполезную.

— Да не бойтесь, всё будет тихо... — сказал Мамед и добавил серьёзно: — Обещаю, Константин Леонидович, сделаю всё возможное, и с Васьки глаз не спущу.

— Добро, — кивнул полковник и пошёл к выходу.

Туша пришельца не шевелилась, не видно было биения крови в раздувшихся венах, не двигалось раздутое брюхо.

"Может, сдох? Если они сюда умирать прилетают, вот вони-то скоро будет..." — подумал полковник и с облегчением выбрался из развалин на пустынное плато, окружённое густым синеватым лесом.

Под выбеленным Гелиосом небом старшина разогревал движок квадроцикла. Солдаты, радостно-возбуждённые, грузились в прицеп. За полуразрушенной стеной перед костром остались отец, потерявший сына, и его друг, не желающий в это верить. За их спинами, на неизвестно кем построенной трибуне, сидели солдаты, не отводя стволов от огромной морды пришельца, уже почти привычной. Все ждали ночи, зачем — никто не знал, но ждали.

Муравьиное братство

Стемнело. Костёр под мордой пришельца стал кучкой золы. Мамед стоял у проёма и безучастно смотрел в тёмный лес. Солдаты, составив под стену автоматы, тихо переговаривались. Один из них, сидя под стенкой, крутил кубик Рубика. Василиу привалился к жвалу пришельца, зарывшемуся в песок, и смотрел на звёзды. Белый шум гудел в ушах Василиу, в нём беззвучно текли жидкости, неслышно и медленно хлопали клапаны с однообразным безголосым: "пап, пап, пап".

Это было глупо, странно и невозможно. Василиу отстранённо и весело наблюдал за накатывающим на него безумием: он впервые в жизни обретал веру, но не в древнего иудея, замученного римлянами, а в своего сына Георгиу в утробе этой инопланетной твари, живого и здорового. Пройдёт положенный срок, пасть откроется, и Йорго выйдет, как ветхозаветный пророк, живой, здоровый, может, немного повзрослевший. Василиу увидел это в небе, когда Гелиос ушёл, но ни одна из лун ещё не появилась, когда звёзды горят ярче и яростнее всего и острыми лучами порождают в черноте тени: из тёмной утробы по серой морщинистой коже, невозможной в пасти насекомого, шагает его сын. Он приглаживает вихор, щурится, щека помята со сна. Йорго выйдет к нему, и Василиу подхватит его на руки, прижмёт к себе крепко-крепко, а сын будет вырываться и недовольно бурчать: «Ну пап, отпусти!»

Звёзды поплыли, смешались и, неуверенно мерцая, слились в сплошной тусклый водопад.

Мамед тихо шикнул.

Василиу зажмурился и с силой надавил на глазные яблоки.

— Что там? — спросил он, моргая. В носу горячо горчило, но он справился с собой.

— Шум там, на склоне, — шёпотом ответил Мамед. — Сюда идут, несколько человек.

— Ну и слух у тебя... Да, теперь и я слышу. Кажется, начинается.

Василиу глянул на Мамеда: он сиял знакомой злой улыбкой, как всегда перед дракой. Пальцы на шейке приклада нервно подрагивали. Василиу вернулся к солдатам.

— Бойцы, — негромко сказал он. — Оружие наготове, но первыми не стрелять! Не менжуйтесь, это обычные клоуны, сектанты вроде свидетелей Иеговы.

— Только этим клоунам раньше никто не мешал устраивать свои сборища, поэтому смотрим в оба, — добавил Мамед из-за его спины. — Василиу — сержант запаса. Все выполняем его команды.

Теперь шаги были слышны всем. По команде Милонаса солдаты заняли места и взяли на прицел единственный вход.

— Стрелять только по моей команде! — тихо сказал Василиу. Мамеду круговым движением над головой показал держаться позади и следить за неровными краями термитника. Шорох и хруст веток утихли, послышались сдавленные голоса, короткий спор оборвался на полуслове. Несколько минут стояла мёртвая тишина, потом в проём влетел увесистый булыжник и шлёпнулся под ноги Василиу, подняв облако пыли. Василиу выстрелил двойкой в проём, поверх предполагаемых голов.

— Зачем? — удивился Мамед.

— Пусть знают, что мы вооружены и решительно настроены.

Снаружи притихли. Несколько минут ничего не происходило, потом смутно знакомый голос с капризным московским говором крикнул:

— Господа военные, а что вы там, собственно, делаете?

Василиу жестом показал всем молчать.

— Охраняем инопланетный объект по приказу полковника Зацепина.

— Полковника... — с издёвкой в голосе протянул голос. — Ну, если полковника... А вы, господа военные, поохраняйте его этой ночью снаружи, пока мы отправляем религиозные обряды. Обещаю: вернём ваш объект в целости и сохранности.

За спиной Василиу сухо треснул выстрел.

— Рожа из-за края высунулась — шуганул, — пояснил Мамед.

— Разведчика послали срисовать, сколько нас, — нахмурился Василиу. — Боя не избежать.

— Нехорошо, господа военные, в гражданских стрелять, — выкрикнул тот же знакомый голос — Василиу никак не мог вспомнить, где его слышал. — Вас там всего четверо, нас — несколько десятков. Мы все вооружены и очень расстроены. Сегодня особенная ночь и особенный гость. Если вы не освободите капище, нам придётся освободить его самим, и считать потери мы не будем. Сделаем так. Даю вам пять минут, выходите по одному, руки на виду, оружие держите за дуло. Когда мы закончим ритуал, сможете вернуться на свои места. Гарантирую: никто не пострадает. Время пошло.

Мамед потянулся к часам запустить таймер, а Василиу пожал плечами: "А смысл?" Он оглядел будущее поле боя. Бойцы лежали на верхнем ярусе, укрывшись за тактическими рюкзаками. Мамед, вскинув винтовку, не спускал глаз с неровной кромки стены. Верхушка пузыря пришельца серебрилась в лучах Айсы — беспокойная луна Патриды карабкалась всё выше. Василиу вздохнул и, опустившись на колено, взял на прицел выход. Он затаил дыхание, пальцем выбрал свободный ход спускового крючка. В проёме мелькнула тень и исчезла, Василиу ждал.

Атака началась неожиданно. Снова мелькнула тень в проёме, что-то гулко стукнуло в хитин рядом с ним, отскочило, раздался хлопок, несильный, как от новогодней хлопушки. Полыхнуло, в кратковременной вспышке чётко, карандашным рисунком, застыли в воздухе осколки, вспышка угасла, оставив на сетчатке яркий белый отпечаток. Василиу заморгал, восстанавливая зрение, и услышал, как глухо застучали по слежавшемуся песку куски металла.

Одномоментно протопали чьи-то шаги, плюнул короткой очередью автомат, совсем близко к левому уху, с солидным жужжанием вспарывая студенистый воздух пролетели пули. Тело не успевало за железом, железо — за временем. Мысли тормозили, сигналы от мозга ползли по синапсам со скоростью слизняка на солнцепёке. Запах озона усилился, панцирь инопланетной твари гудел, как трансформаторная будка. Застучал, захлёбываясь после каждого выстрела, автомат. Тело Василиу покрылось гусиной кожей. Уже слабо понимая, что происходит, Василиу поднял дрожащую руку и провёл по волосам — они заискрили, затрещали статикой. Автомат заглох.

Василиу, выставив ствол, высунулся из-за головы пришельца — его тело окружало слабое голубоватое сияние, по пузырю тончайшей капиллярной сеткой пробегали молнии. За второй сложенной ногой пришельца на боку лежал человек и судорожно дёргал плечом, потом раздался щелчок вставляемого рожка, он перевернулся на спину и Василиу увидел дуло, направленное прямо ему в глаза. Василиу повёл ствол вниз, очень медленно — без труда, без сопротивления, но так, будто само время растянулось, потеряло конечную точку. "Ну вот и конец", — подумал Василиу. В миг, когда он приготовился принять пулю в лоб, преграда, за которой прятался стрелок, вздыбилась, взметнула тучу песка, и таким же мгновенным, неуловимым, совершенно неожиданным для этого медлительного существа движением опустилась, но на метр дальше. Хрустнуло, будто сломалась сухая ветка, и страшный крик заметался между стенами. Нога пришельца теперь лежала поперёк спины сектанта. Она вбила его тело в песок. Василиу с ужасом смотрел на ноги, торчащие из-за затылка, выкаченные белки бедняги, фосфорически сияющие в электрическом зареве, чёрный провал рта и вопль, похожий на пожарную сирену, если б у той могла трястись нижняя челюсть. Было ясно, что стрелку не выжить — ствол Василиу был направлен прямо в голову несчастного, палец лежал на курке, но был как чужой, Василиу не мог сдвинуть его ни на миллиметр. Из-за его спины вывернул Мамед, сплюнул в песок и выстрелил один раз. Сектант уткнулся лбом в песок, наступила тишина.

— Эй, там, это что сейчас было? — крикнули снаружи.

— Минус один у вас! — ответил Мамед. — Давайте следующего!

Забубнили приглушённые голоса за стеной, потом всё тот же голос, уже без прежней вальяжности, спросил:

— Что вы с ним сделали?

Василиу сжал локоть Мамеду, но он покачал головой и выкрикнул:

— Мы ничего, его инопланетянин лапой пополам перерубил, как дождевого червя. Слева пол Васи, и справа пол Васи.

— Какие-то вы неправильные военные... — сказал голос и теперь, когда в нём появилась тревога взамен ехидного высокомерия, Василиу его вспомнил.

— Пётр Ильич? — крикнул он, не сразу вспомнив, как зовут его случайного знакомого.

— Хех... А кто со мной говорит?

— Василиу Милонас. Встречались на эвакопункте.

— Неожиданно! А я-то думаю, голос знакомый... Знаете, господин Милонас, а я рад! Правда, рад. Вы человек вменяемый, с вами можно иметь дело.

— Не уверен, — буркнул Василиу, не сводя глаз с мёртвого сектанта.

— Нет-нет, это определенно знак. Давайте вместе искать выход из тупика. Может, встретимся у входа, обсудим ситуацию?

Мамед тронул Василиу за плечо и отрицательно покачал головой.

— Подходите к проёму, Пётр Ильич, я иду! — сказал Милонас и, не глядя на Мамеда зашагал к выходу.

У выхода он присел на корточки. Через несколько мгновений из-за стены высунулось благообразное лицо Елистратова. За прошедший год оно загорело, вытянулось. Елистратов обзавёлся чеховской бородкой, отрастил волосы, и стягивал их теперь в хвост. Он на миг встретился глазами с Милонасом, с искренним, кажется, облегчением и радостью, затем внимательно оглядел пространство за его плечом — искрящуюся тушу пришельца, залитую голубоватым светом арену. Он поцокал языком.

— Время уходит, — сказал он. — Айса скоро будет в зените. Милонас, прошу вас, давайте обойдёмся без кровопролития. Всё, что нам нужно — несколько часов в этих развалинах. Как только Айса уйдёт, уйдём и мы. Я это с самого начала предлагал. Один человек уже погиб. Сколько смертей ещё нужно, чтобы переломить ваше упрямство?

Милонас помедлил с ответом, и Елистратов отвернулся и крикнул в темноту:

— Братья, покажитесь! Поприветствуйте моего друга!

Из темноты, один за другим, начали выходить люди, и Милонас понял, что они недооценили численность противника. С полсотни мужчин в одинаковых тёмных плащах, с ружьями и автоматами в руках, стояли полукругом перед входом в термитник.

— Видите, Василий? У вас нет шансов. Но война нам не нужна. Мы просто хотим провести ритуал. Мы уйдем, вы вернетесь, будто ничего и не было. Иначе... — Он обвел взглядом своё воинство и серьёзно посмотрел на Милонаса. — Мне будет очень жаль.

Василиу молча встал и подошёл к Мамеду.

— Их слишком много, и все вооружены, — сказал он. — Главного я знаю. Крови он не хочет. Посидим под деревьями, пока они не закончат.

— Уверен?

Милонас пожал плечами и скомандовал бойцам следовать за Мамедом. Сам остался. Елистратов сунул голову в проем, убедился, что кроме Милонаса никого нет. Один за другим в термитник потянулись его люди. Василиу ужасно не хотелось упускать из вида пришельца, и он тянул время. Айса поднялась выше, её лучи залили пузырь полностью, электрический треск от пришельца усилился и стал тоньше комариного писка. Милонас спрятался в куцую тень под стеной, на верхней ступени. Вскоре туда вскарабкался Елистратов. Тут в проём внесли кресло. В нём, поставив ноги на подножку, сидел кто-то, плотно укутанный в плащ с капюшоном.

Когда кресло проносили мимо Василиу, человек откинул капюшон, показалось женское лицо. В электрических сполохах не разобрать, молодое или старое. Женщина потянулась к Милонасу, голова её не успевала за движением рук и плеч и болталась на безвольной шее. Глаза с расширенными зрачками ловили Василиу. Она нетерпеливо защёлкала костяшками и как-то по-детски захныкала, Вывернув голову назад, она смотрела на Милонаса, пока её кресло тащили к морде пришельца.

— Понравились вы матушке... — усмехнулся Елистратов. Не желаете причаститься? — он поиграл бровями и расхохотался. — Видели б вы своё лицо сейчас.

Он достал из-под плаща серебристую фляжку и сделал глоток. Запахло пряностями.

— Вам не предлагаю, извините. Это только для посвящённых.

Сектанты выстраивались за спинкой, многие в руках держали разнокалиберные барабаны. Айса добралась до головы пришельца, он светился уже полностью. Серебристо-голубой свет залил арену и людей на ней. Девица в кресле потянула балахон, скатывая его в ком между ног. Рот её раскрылся, язык медленно облизал потрескавшиеся губы. Она откинула голову и с утробным стоном закатила глаза.

— Эко матушку разобрало сегодня, никак сомы лишку хватила, — криво усмехнулся Елистратов, поймал взгляд Василиу и расплылся в полный рот: — Ой сколько презрения в глазах, Василий... Как вас, кстати, по батюшке? Ну да неважно. А ведь напрасно. Вы нас ничем не лучше. Ниче-ем! Вот это вот ваше... — Он пошевелил пальцем под носом у Милонаса. — Подёргивание губкой, эта показная брезгливость, высокомерие ваше, оно ж ничегошеньки не стоит. Умными людьми сказано: "Не создай себе кумира!", а вы создали, слепили его у себя в душонке, внутри — идолишку, такого честного-благородного Василия Батьковича Милонаса, рыцаря без страха и упрёка. Таскаете в себе, молитесь ему, жертвы приносите. Что хмуритесь? Я есмь Бог? Мы с нашим муравьиным богом намного честнее... Так что оставьте, оставьте. И ведь знаете, что я прав — вон как пальчики на прикладе побелели.

Милонас отвёл взгляд. Между ними и креслом матки выстроились девять сектантов. Барабаны затихли. Все девятеро одновременно скинули плащи с капюшонами и попадали в песок. Барабанщики опять замолотили свой ритм. Матка заёрзала на троне, суча ножками и что-то тихо подвывая, на песке перед ней извивались тела разной степени дряблости, остальные сектанты стояли полукругом, натянув капюшоны.

— Вам сейчас лучше уйти, — сказал Елистратов. — Зрелище это только для посвященных... И не для слабонервных.

— Господи, вы же образованный человек…

— Конечно! — воскликнул Елистратов. — Образованный! Вы прям в корень зрите! Вот прям суть за скользкий хвостик ухватили! Образованный, потому и знаю, что человечек испокон веку заточен на одно: удовлетворение базовых потребностей, а это жрать, трахаться и помыкать другими. Тот, кто научится аккуратно закрывать первые две потребности — только правильно, ювелирно, дозированно, продуманно, се-лек-тив-но — тот и будет этим человечком помыкать. Наш губернатор, к слову, занимается тем же самым, только не очень умело. Зато стартовый ресурс у него хороший. Ну ничего, птичка по зёрнышку клюёт.

Барабанщики сорвались в громогласное крещендо. Тела в песке медленно поползли к изгибающейся в кресле матке, она, раскинувшись поперек, елозила тканью балахона по напряжённому телу. Елистратов сглотнул и, увлекая Василиу к выходу, заговорил дробным, поспешным шепотком:

— Вы, кстати, новости не слышали из ставки Верховного? Губер-то наш изучает, так сказать, наследие ваших предков. Желает на патридской земле установить демократию по античному образу и подобию, а себя, значит, объявить архонтом. Так что вы, Василий Батькович, с выводами не спешите, мы вам скоро оплотом здравомыслия покажемся, попомните моё слово. Ну идите, идите. Тут сейчас такое будет... Не надо оно вам... Пока.

Он суетливо вцепился в локоть Милонаса и потащил его мимо туши инопланетянина к выходу.

— У меня сын там, — дернул локтём Василиу, но пальцы Елистратова оказались удивительно сильными.

— Да, сын, слышал. Мои соболезнования.

— Он жив.

— Жив? Ну славно! Если сей кит выпустит вашего Ийону из чрева, я отведу его к вам немедленно в целости и сохранности, не извольте сомневаться.

Елистратов споткнулся, глянул под ноги и зацокал языком:

— Ай-яй-яй! Это кто у нас?

Без капли брезгливости Елистратов приподнял голову за волосы, заглянул в лицо.

— А, Филимонов. А ведь обещал свой домик общине презентовать... Не успел, какая жалость. Ну, плыви спокойно по медовой реке, брат!

Он перешагнул откинутую руку раздавленного стрелка и увлёк Милонаса к выходу.

— Красиво? Я придумал. Заболтался я с вами. Это из-за сомы — она растормаживает, а излишняя болтливость — побочный эффект. Но что поделать? Надо. Правила есть правила. Ну вы там отдыхайте. Мы службу закончим и уйдем, ни о чем не беспокойтесь. Вернём вам термитник с тварью этой и сыном вашим в ней, как утка в яйце, яйцо в зайце или как там было...

Елистратов оглянулся. Василиу тоже посмотрел назад — перед мордой пришельца копошилось месиво из голых тел. Елистратов сглотнул, выпихнул Милонаса наружу и, подхватив полы плаща побежал туда, вскидывая тощие лодыжки. Василиу, передёрнув плечами, побрёл к ближайшим деревьям. Айса висела в зените, и от её звона закладывало уши.

Всю ночь из развалин доносились стоны, крики боли и наслаждения, рокот барабанов, нестройные песнопения на неуловимый мотив, и снова стоны, крики, рыдания, смех. К утру, когда Гелиос высунулся из-за горизонта, а Айса ещё не полностью скрылась, из термитника начали выбираться люди. Кто-то шёл, шатаясь, едва переставляя ноги, кто-то падал и полз, пока не получал пинок под зад от идущего за ним. Последним вытащили трон с девицей, она висела на спинке, свесив руки и голову. Только Милонас подумал, что она мертва, девица подняла пьяные глаза, икнула, шевельнула ему пальцами и снова уронила голову. Сектанты, которые тащили её, тоже едва держались на ногах. Трон безжалостно качало из стороны в сторону, и за спинкой болтались её полные руки. Следом вышел Елистратов. Его тоже слегка пошатывало, он то и дело вытирал лицо платком и, страдальчески щурясь, взглядывал в небо.

— Всё, Милонас, — махнул он Василиу платком. — Возвращаю вам вашу чудищу в целости и сохранности, ни один пришелец не пострадал. — Он густо рыгнул и конфузливо прикрыл рот платком. — Сома, — извиняясь, сказал он. — И никакие мальчики изо чрева не выходили. Мне жаль.

Он прошёл мимо, но задержался на тропинке к спуску с плато и с просительным лицом поманил Милонаса. Василиу нехотя подошёл.

— Василий, — тихо сказал Елистратов, обдав Милонаса перегаром. — Это всё, конечно, шоу для ущербных, тут вы правы, но без него вес не набрать, увы. Электорату боли надо закрывать. Посвящать вас в наши тайны сейчас я не в праве, скажу только, что они есть и, слово чести, очень весомые. Найдите время поговорить со мной. Найдите, Милонас, не пожалеете. Очень может быть, что в наступающем безумии для нашего общего спасения будет нужна сильная вторая сторона.

— Не говорите загадками.

— Не могу иначе, простите. Поговорите со мной, потом. Только сильно не затягивайте.

Елистратов протянул Милонасу руку, она повисла без ответного движения. Кисло усмехнувшись, он, не простившись, двинулся за остальными.