Управдом (1927)

Глава 1

Травин Сергей Олегович, русский, 1899 г.р., из крестьян Выборгской губернии

Холост. Рост - 192 см, вес - 105 кг.

Агент уголовного розыска 2-го разряда.

Служба в РККА с 1918 по 1921 гг. Комвзвода. Комиссован из армии по ранению. Наградной знак «Честному воину Карельского фронта».

Увлечения - оружие, мотоциклы, женщины, кино, прогулки по опасным местам.

Беспощаден к преступникам.

СССР, 1927 год, конец эпохи НЭПа. Уездный город сотрясает череда разбойных нападений, бандиты не щадят ни женщин, ни детей. Сергею Травину, агенту МУУРа, предстоит выяснить, кто стоит за этими кровавыми событиями. Дело осложняется тем, что Сергей - совсем не тот, за кого он себя выдаёт.

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми случайны.

Глава 01.

Март 1927.

Рогожский уезд, Московская губерния.

– Пошла вон! – тощий невысокий мужчина, в расшитой косоворотке, с редкими жирными волосами и с изрытой оспой лицом вскочил, ударил по столу, так, что тарелки подскочили. – Приживалка! Ты что вздумала, бездельничать?!

Девочка восьми лет в поношенной одежде стояла возле лестницы на второй этаж, опустив голову и сложив руки на животе.

– Ты посмотри на неё, – брызгая слюной, орал хозяин дома, – пригрели змею на груди. Ты понимаешь, дура, что продуктов на семь рублей испортила? Соли она не пожалела! Сама будешь это жрать вместе с очистками. Вон, ступай к себе, и чтобы я тебя не видел, мерзавка!

Девочка покорно пошла наверх, в свою коморку на чердаке – рядом с печной трубой в огороженном закутке было тепло, хозяин дома любил уют и топил часто, не жалея дров. Она не плакала – к такому обращению за те два года, что жила в семье дальней родственницы, девочка привыкла.

Родственница проводила девочку равнодушным взглядом – сводного брата, от которого осталась сирота, она почти не знала. По мнению женщины, противная девчонка должна была быть благодарна ей по гроб жизни за то, что у неё была крыша над головой, ежедневные объедки со стола и кое-какая одёжка, другие дети вообще жили на улице и хорошо если раз в неделю ели досыта в коминтерновской столовой.

Еда была не то что сильно пересолена, просто у мужчины выдался сегодня непростой день. Зато следующий обещал быть куда лучше, полученные с последней продажи мануфактуры триста червонцев практически довели до нужной черты ту сумму, которую он держал в уме. Советская власть, отдавшая частным дельцам на прокорм собственные ресурсы, в последнее время закручивала гайки, дела вести было всё труднее и опаснее. С одной стороны к жирному куску подбирались урки и жиганы, с другой – фининспектор и прокурор, и неизвестно, кто больше откусит.

В дверь постучали.

– Это кто ещё? – недовольно проворчала женщина. – Опять твои дружки?

– Сейчас посмотрю, – мужчина встал, прошёл в сени, отворил тяжёлую, обитую с обратной стороны железом дверь. И пятясь назад, вернулся в комнату.

– Ну что, Ефим, я слышал, ты сегодня в банке был, – гость был не один, вместе с ним в столовую вошли ещё двое. – Всё забрал, подчистую, как метлой прошёлся. Сбежать решил, думал, мы не узнаем?

– Нет, что вы, даже в мыслях не было, вот те крест, – хозяин дома размашисто перекрестился, – долю вашу приберёг, и хотел ещё в новую мануфактуру вложиться, всё для дела, разве ж я могу чего замыслить.

Тем временем двое гостей подошли к женщине, та поднялась, недовольно глядя, и презрительно фыркнула. Один из пришельцев, недолго думая, заехал ей кулаком в живот, второй подхватил падающую хозяйку, заткнул ей рот грязной тряпкой, и бросил на стул. Первый достал из сумки ремни, споро привязал женщину к стулу, осклабился.

– Готово, барин.

– Баре все в Париже, – главный неодобрительно покачал головой. – Ну что, Ефим, с кого начнём, с тебя или с неё? Бабу тебе свою не жалко?

Первый бандит хрюкнул, рванул на женщине платье, обнажая слегка отвисшую грудь.

– Делайте что хотите, не виноват я, – Ефим грохнулся на колени, попытался пустить слезу, та никак не хотела появляться, сколько не моргал, а вот трясучка от страха тут как тут, аж судорогой тело свело. – Всё до копейки отдам, только не в доме деньги, идти надо. Захоронка в надёжном месте, чтоб от татей подальше.

Главный усмехнулся, посмотрел на подельников.

– Врёт, – уверенно заявил второй.

Он подскочил к стоящему на коленях хозяину, заломил тому руки назад, связал, заткнул рот. И, выхватив из кармана нож, полоснул по уху.

Ефим взвыл. Тёплая кровь тонким ручейком потекла к шее, оттуда под ворот рубахи, обильно её промачивая красным. Отрезанное ухо перед глазами подействовало куда лучше слов. Он раскололся за несколько минут, мало того, сам с сопровождающим сходил в подвал, подволакивая ногу с раздробленными пальцами, помог дрожащими руками отодвинуть камень, за которым лежала сумка с бумажными червонцами. И там же показал ещё два схрона, с царским золотом и камушками.

– Всё на месте, – доложил первый бандит, пересчитав деньги, – все тридцать тысяч.

– Кончай его, – распорядился главный. – Только без этих твоих шалостей.

– Девчонка тут ещё была, – напомнил второй. – Сиротку к себе взяли. Если здесь, может заложить.

Первый достал топор, проверил лезвие на пальце. Хозяин дома пытался что-то сказать, вымолить, но только мычал и дёргался, пока ему не раскроили череп.

– Я погляжу, – главный кивнул, направился к лестнице. – Сам разберусь.

– А с этой что? – первый подручный кивнул на женщину. – Вроде ничего ещё, а? Позволь развлечься.

– Делайте что хотите, – равнодушно сказал главарь, ставя ногу на ступеньку. – Только чтобы без шума, не хватало нам тут незваных гостей.

Он прошёлся по второму этажу, заглядывая в комнаты – там тоже было немало добра, потом его подельники пройдутся, осмотрят пристальнее, доберут. И подошёл к узкой лестнице на чердак.

Девочка с чердака слышала неясный шум. Сначала говорили тихо, потом тётя закричала, коротко и пронзительно, и тут же затихла. Через некоторое время завыл хозяин, так страшно, что аж пробирало до печёнок. Девочка забилась в свой закуток, закуталась в рваное, сшитое из лоскутов одеяло, зажмурила глаза. И услышала, как кто-то прошёлся по чердаку, скрипя половицами и заглядывая в каждый угол.

– Вот ты где, – услышала она голос. Глаза открывать не стала, съёжилась, крохотная слезинка покатилась по щеке.

И вдруг почувствовала на голове руку, та погладила её по волосам.

– Не бойся, я тебя не трону, – негромко сказал незваный гость. – Только сиди тихо, договорились? А вниз лучше не спускайся, тебе такое рано ещё видеть, дождись, когда милиция появится.

И ушёл.

Май 1927. Москва.

К десяти часам вечера солнце уже практически не освещало московские улицы, а тусклые фонари, висящие на столбах, не давали достаточно света, так что автомобиль с погашенными фарами, подкативший к дому номер три в Большом Гнездниковском переулке, в котором располагалось Московское управление уголовного розыска, на фоне тёмного здания был практически незаметен. Чадящий дым, вылетающий из чихающего глушителя, заставил часового чихнуть, но быстро рассеялся – ветреная погода с дождями стояла уже второй день. Редкие прохожие на машину внимания почти не обращали, через десять лет после революции автомобилем москвичей удивить было трудно – по Москве вовсю уже катались четырёхколёсные экипажи, закупленные городом у французской компании Рено, постепенно вытесняя извозчиков и распугивая их лошадей визгливыми звуками клаксонов.

Машина объехала здание и остановилась у неприметной двери, возле которой тоже стоял часовой. С водительского сидения вылез молодой человек, высокий – если считать по декрету 1918 года в сантиметрах, рост его был 192 сантиметра, ну а если в старорежимных единицах – два аршина и одиннадцать с небольшим вершков, светловолосый, с серыми глазами и тяжёлым подбородком. Крепкого телосложения, с широкими плечами, подтянутый, одетый в штатское, с охотничьим значком на лацкане кожаного пиджака, и в бриджи, заправленные в яловые сапоги. На шее висел шлем с большими очками, а на кожаном ремне – кобура с командирским наганом.

С заднего сидения выпрыгнули ещё двое, поменьше и без шикарных шлемов, тоже со значками, только уже комсомольскими, кое-как достали один деревянный ящик, поставили на землю, следом за ним появился второй, полегче.

Молодой человек отогнул лацкан, демонстрируя часовому треугольный значок с красной эмалевой окантовкой и личным номером, без натуги подхватил верхний ящик, двое его сопровождающих ухватили второй.

– Ты уж присмотри, товарищ, будь добрый, – водитель кивнул на авто. – Просто так не уволочь, но пригляд не помешает, машина казённая.

Часовой важно кивнул. Молодого человека он знал.

Троица зашла в дом, когда-то принадлежавший коллежскому советнику Еропкину, а следом за ним известному драматургу и инспектору Императорских театров Тарновскому, отметилась на посту, двое сопровождающих вместе с ящиками прошли в небольшую комнату и там заперлись, а молодой человек со шлемом легко взбежал по мраморной лестнице, хранившей дореволюционное великолепие, на третий этаж, и пройдя через пустую в это время суток приёмную, зашёл в небольшой кабинет, значительную часть которого занимал массивный стол. В кабинете тут же стало тесновато.

– Товарищ начальник Московского управления угро, агент второго разряда Травин по твоему приказанию прибыл.

За столом сидел лысеющий человек средних лет, с небольшими усиками, в гимнастёрке с тремя ромбами на петлицах, и двумя орденами – Красного знамени и Трудового красного знамени, двух высших наград РСФСР.

– Груз с собой? – устало спросил он.

Агент Травин кивнул.

– Ладно, что там у вас? – начальник МУУРа Василий Васильевич Емельянов вздохнул. – Из-за чего так Осипов переполошился?

– Банду Краплёного взяли наконец-то, – Сергей продолжал стоять, хотя рядом со столом стояли два стула для посетителей. – Ну ты помнишь, те самые налётчики, которые кассиров губернского банка расстреляли этой зимой, а на прошлой неделе магазин с мехами обнесли, который на Моховой. На малине их повязали, сволочей, всех шестерых, двоих, правда, утихомирить пришлось, зато четверо живы. У нас почти без потерь, одного из дружинников подстрелили, Кошевого, но выживет, ранение лёгкое.

– И что такого важного вы у Краплёного нашли, что Николай Филиппович вызвонил меня на ночь глядя?

– Так гляди, Василь Василич, – Травин покопался в наплечной сумке, выложил на стол револьвер с коротким стволом. – Американские, только в этом году начали производить. Называются – Кольт детектив спешиал, вроде как полицейские их носят незаметно. Откуда-то у этих мокрушников иностранное оружие появилось, причём новое, нестрелянное. Значит, есть канал контрабанды, туда наверняка золотишко утекало, обратно – кнуты 1. Кроме этого, там ещё апельсинов целый ящик, бельгийские. Тыльнер к ним на хазу поехал с бригадой, там у них главный схрон, а меня сразу к тебе отослали, Филиппыч сказал, что это дело политическое.

– Сколько таких револьверов нашли? – начальник взял один, повертел в руках. – Удобный, можно носить скрытно, и ствол не надо отпиливать. Нам бы такие.

– Почти четыре дюжины. И апельсинов, то есть гранат штук пятьдесят.

– Однако. Значит, точно на продажу завозили. Себе сколько взял?

– Обижаете, товарищ начальник.

– Травин! Давай без этих твоих фокусов.

– Один, – Сергей вздохнул, полез в карман, достал такой же кольт, как тот, что уже лежал на столе, но отдавать не спешил. – Красивая вещица, не удержался.

– Гранату тоже как сувенир взял?

– Нахрен она мне, пока размахнёшься, сто раз подстрелят. То ли дело пистолет. Для дела же, Василь Василич, не для себя.

– Ладно, оставь, только не свети им пока, оформим тебе как служебное. Где задержанные?

– В отделении, под охраной сидят, сюда везти не стали пока. Там казематы ещё царские, замки – рулеткой не открыть. А на малине засада, покупателя ждут, с минуты на минуту объявиться должен.

– Хорошо, – начальник снял телефонную трубку. – Науменко, соедини-ка меня с Артузовым, да поскорее. Артур Христианович, привет, Емельянов беспокоит из МУУР. Узнал? Чего так поздно? А есть повод. Ребята мои банду взяли, так там вещички интересные, аккурат по твоей части, ты уж будь добр, пришли кого-нибудь. Сам будешь? Да, только что вернулся, а тут такие события. Жду. Бандиты? В Сокольниках сидят, в райуправлении. Хорошо, сейчас распоряжусь.

Он кивнул Травину, не отрывая трубки от уха.

– Потапов? Охрану к грузу распорядись усиленную, который внизу, и чтобы смотрели в оба. А теперь обратно на коммутатор переведи. Дай-ка мне Осипова, он в Сокольниках сейчас. Николай Филиппыч, Краплёный не сбежал ещё? Ладно-ладно, Травин вот здесь, доложился уже. Значит, слушай, через двадцать минут, а то и раньше, у тебя будут ребята из ОГПУ, сразу им бандитов не отдавай, оформи всё как положено. Надоели уже? Ты уж потерпи, только смотри, не напортачь.

Емельянов положил трубку, посмотрел на Травина.

– Если и вправду канал контрабанды нащупали, начальник твой может дырку под знак крутить. Ну и тебе дадут какую-нибудь цацку.

Травин насупился и тяжело задышал. По его мнению, отдавать свежевыловленных бандитов другой службе было неправильно – Краплёного выслеживали почти три месяца, одного агента, который в банду внедрился, подвесили на дереве прямо в сквере напротив Курско-Нижегородского вокзала, и ещё живому выпустили кишки. Будь воля Сергея, бандиты бы сейчас не в Сокольниках прохлаждались, а лежали трупами там же, где их обнаружили.

– А ты что хотел? Раз живыми привезли, дальше всё по законам республики. И да, хорошо, что ты приехал, а не кто-то другой, я уже сам собирался тебя вызвать под каким-нибудь предлогом, – начальник полез в ящик стола, достал оттуда лист бумаги, положил рядом с собой текстом вниз. – Ты сколько в угро служишь, год почти?

– Одиннадцать месяцев.

– Как тебе Тыльнер?

– Отличный парень. Грамотный, цепкий, под пули лезть не боится. Ты к чему это, Василь Василич?

– То, Сергей, что вы с ним одногодки. А ума у Георгия Фёдоровича в сто раз больше, он в сомнительные дела не влипает и где надо осторожность проявляет. Давай, читай, ты же у нас грамотный.

Сергей развернул сложенный вчетверо лист, исписанный чётким ровным почерком.

– Начальнику МУУР Емельянову Василю Васильевичу, – начал он. – Это чего за писулька такая?

– Читай.

– Заявление. Довожу до твоего сведения, что агент угро Травин Сергей Олегович есть недобитая контра, обманом проникшая в органы. Сволочь эта беляцкая происхождение имеет самое что ни на есть эксплуататорское. Отец его, купец первой гильдии Олег Травин, держал в Выборге завод и рабочих угнетал, а как социалистическая революция победила, драпанул в Америку подальше от народного гнева. Что, правда целый завод?

– Завод, завод, – кивнул Емельянов. – Читай дальше.

– В 1919 году этот Травин воевал на стороне белофиннов в нашей Советской Карелии, и только из-за уничтожения документов смог избежать справедливого наказания. – Травин хлопнул по бумажке. – Василич, грамотный человек писал, смотри, как фразы строит. Косит под люмпена, но ведь прорывается же у него гниль интеллигентская!

– Ты читай, Серёжа.

– После войны эта контрреволюционная гнида обманным путём проникла в ряды доблестной рабоче-крестьянской милиции, и до сих пор скрывает свою гнилую сущность, маскируясь под честного агента московского угро. Прошу разобраться и вывести на чистую воду. Агент третьего разряда Иосиф Соломонович Беленький. Погоди, это же тот Йося Беленький, бывший делопроизводитель, который сейчас у нас сидит фотографом? Я-то чем ему навредил?

– Это я уж не знаю, с чего он на тебя взъелся. Может, жену ты у него увёл, или мотоцикл твой ему понравился, на котором ты везде раскатываешь. Но скорее всего, не сам он это придумал, подсказал кто-то. Потому что ты, Серёжа, пижон – на мотоциклетке по Москве рассекаешь, с сомнительными людьми дружбу водишь, по кино шастаешь, а в пивнушку не заглядываешь.

– Ты же знаешь, что всё это неправда, – Травин перестал дурачиться, серьёзно поглядел на начальника. – Василич, у меня к белофиннам свой счёт, как я мог им помогать? Ты-то этому не веришь, так?

– Ты ещё расскажи всем, друг мой, что и не купец вовсе. Если бы ты мальчонкой у нас в авиаотряде не околачивался всю империалистическую, стал бы я с тобой возиться, сам посуди. Я ж тебя с тринадцати лет как облупленного знаю. И остальное тоже помню, про происхождение твоё, и про то, как финны твою невесту в Выборге порешили, после чего ты на фронт мстить отправился. Так?

Травин насупился и не отвечал.

– Молчишь? Правильно, сказать-то нечего. Слушай, что умный человек тебе скажет, сложные времена наступают. Скоро реорганизация начнётся, наш угрозыск выводят из ЦАУ, и передадут в прямое подчинение в наркомат. Начнутся новые чистки, как в двадцать четвёртом, и всех бывших, кого тогда в органах оставили, в этот раз уже не пропустят. А там и меня сместят, некому будет тебя прикрывать по вот таким вот ложным доносам. Может и правда тебе лучше в ремонтных мастерских было оставаться, и не переходить в угро, там, среди работяг, поспокойнее.

– Так и сместят?

– Отправят на хозяйственную работу, – кивнул Емельянов. – На ответственную должность. Вопрос уже решённый, может до дня революции, но скорее всего зимой. Новое начальство придёт, будет все дела проверять, тогда и за тебя ухватятся, и Беленького этого вспомнят, и других – ты же выёживаешься, а таких у нас не любят. Вон как сейчас записку эту читал, гладенько, почти на бумагу не глядя, а не по складам, водя пальцем по строчкам. А в свободное время? Нет чтобы как все нормальные люди, выпить, погулять, морду кому набить по пьяни, ведёшь себя так, что прям белая кость торчит.

– Не берёт меня водка, организм такой, – Травин покачал головой. – Чего ценный продукт переводить.

– Ты бумажку-то мне верни, ей ещё ход давать. Сейчас недосуг, но через неделю будем разбираться, кто тут контра недобитая.

– Да чего уж там, – Сергей отдал донос. – А Беленького я прикончу. Эта падла на задержания иногда выезжает, хоть и трясётся, как заяц. Правильно делает, против судьбы не попрёшь, настигнет его случайная бандитская пуля.

– Не глупи, – строго сказал Емельянов. – Чтобы пальцем никого не трогал, а то дури в тебе полно, после ранения только прибавилось, если что случится – выгоню из органов в момент. И чтобы глаза здесь не мозолил, со следующей недели работаешь в Замоскворецком райотделе у Рудольфа Лациса, там тебя почти никто не знает – новых сотрудников понабрали понабрали из пролетарского резерва, он уже с неделю у меня какого-нибудь опытного агента требует.

– Как же так, Василич, мы с ребятами сдружились, и вообще, карманников ловить – не моё это.

– Ты мне поговори ещё. Куда скажет начальство, туда и пойдёшь, Тыльнер на тебя вон тоже жалуется, говорит, руки распускаешь при задержании, две недели назад человека чуть до смерти не забил.

– Так то насильник был, мразь такая, малолеток зажимал. Пристрелить его по-хорошему было надо, я только и ударил-то два раза.

– Ему хватило, до сих пор не узнаёт никого, кормят с ложечки, доктора говорят – чисто овощ. Так что посидишь в отделении в секретном столе, ума понаберёшься. Писульку эту я на контроль поставлю, но дело твоё чистое, как-никак классово близкий революции элемент, потомственный крестьянин Сальмисского уезда Выборгской губернии, бывший красноармеец, герой Карельского фронта, под пули ходивший за революцию, только немного заблудившийся по причине ранений и тяжёлой контузии, верно я говорю?

Травин кивнул

– А Беленький этот – из семьи торгашей, такие только выгоду чуют, на наше дело им плевать. Да и родственничек за ним иногда присматривает, который самого Ленина охранял. Так что не связывайся, и сам цел будешь, и другим хлопот меньше.

– Всё равно я его придушу.

– Травин, хоть одно замечание, и поганой метлой тебя из органов. Лично приказ подпишу. Всё понял?

– Служу трудовому народу, – Травин выпрямился, щёлкнул каблуками.

– А вот эти замашки отставь. Забудь, словно не было никогда. Прорвётся что-то такое, и никто тебя не вытащит, свои же по подвалам затаскают. Возвращайся к Осипову, а я с Артузовым разговаривать буду, чую, ночка весёлая предстоит.

Глава 2

Глава 02.

Июль 1922 года, Москва, Психиатрическая больница 1

- Проснулся, касатик? – медсестра в холщовом белом фартуке положила ладонь на лоб лежащему молодому мужчине. Нет, температуры не было, но градусник всё равно поставить придётся – таков порядок. – Буянить не будешь сегодня?

Мужчина кивнул головой, и сморщился.

- Вот и хорошо, доктор сейчас прибудут, обход только начался.

Больной закрыл глаза, профессор Зайцев лечил его три месяца, применяя новейшие, как самому профессору казалось, методики. Александр Минович считался подающим надежды будущим светилом нарождающейся советской психиатрии, почти наравне с одним из бывших начальников клиники, Гиляровским. На месте директора Первой психиатрической больницы Зайцев очутился после того, как его предшественник, Алексей Лукич Любушин, продемонстрировал своим студентам в качестве учебного пособия бывшего сотрудника ВЧК, и уехал в ссылку. Но от больных профессор отказываться не стал, и каждую среду в семь часов утра производил обход в сопровождении ординаторов.

До больного Александр Минович добрался только к восьми – на его взгляд, случай был сложный, но себя уже исчерпавший.

- Сергей Олегович Травин, - прочитал на табличке один из ординаторов. – Тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, диссоциативное расстройство идентичности.

Зайцев задумчиво кивнул, по его мнению, этот пациент уже две недели только место чужое занимал.

- Ну что, голубчик, больше странные идеи в голову не лезут? – грассируя, спросил он у мужчины. – Видения всякие, фантазии?

Тот замотал головой.

- Так кто вы у нас?

- Сергей Олегович Травин, родился в Сальмисском уезде в тысяча восемьсот девяносто девятом году, закончил ремесленное училище в Выборге, сирота. Воевал на Карельском фронте, сюда попал в результате контузии.

- Вот! – Зайцев поднял указательный палец вверх. – Обратите внимание, больной ничего этого не знал, когда здесь оказался, но благодаря правильно выбранной тактике лечения почти всё вспомнил – самостоятельно, заметьте, никто ему не подсказывал. Значит, первичная личность взяла верх, и полностью растворила дуальную. Несколько месяцев медицина пыталась ему помочь, случай, казалось бы, сложнейший, но наука, коллеги, не стоит на месте, а движется семимильными шагами, и теперь мы его готовим к выписке, возвращаем, так сказать, обществу полноценного гражданина. Запомните, а лучше - запишите, да-да, барышня, я к вам обращаюсь, доставайте карандаш и пишите. Раздвоение личности, или дуализм, или множественная личность, как ещё называют это диссоциативное нарушение, отлично лечится посредством воздействия электрического…

На пациента он уже не обращал внимания. Ещё вчера вечером профессор Зайцев подписал документы, теперь этого молодого человека подержат пару дней, и выпишут из лечебницы – полностью здорового.

Сам больной так не считал.

Наоборот, ещё полгода назад он был уверен, что его зовут Евгением Должанским, и что до того, как очутиться в психушке, он прожил совсем не ту жизнь, о которой сейчас рассказывал. И с автоматом пришлось побегать, и швейцаром в элитном доме для российских буржуев поработать, и даже в душном офисе посидеть, только потом удалось открыть собственную мастерскую, пусть маленькую, но для души. И это ему ещё повезло, руки из нужного места росли, а вот одной ноги не было. Как именно он её потерял и в какой жаркой стране, больной вспоминать не любил

Он вообще не любил вспоминать – любая попытка вызвать картинки прошлой жизни тут же приводила к сильнейшему приступу головной боли, с рвотой и потерей сознания. Даже не так, прошлых жизней, теперь у него их было две. И здесь считалась настоящей как раз вторая, приобретённая, что бы там профессор не говорил. Электрический ток, которым Зайцев его пытал, действительно помог, боль от разрядов помогала выныривать из беспамятства и крохами урывать то, что помнило это тело. Здоровое, с двумя ногами, мощными кулачищами и таким ростом, что он на кровати едва помещался.

Поначалу он ещё пытался спорить, выяснять, где находится, но потом смирился. С тем, что здесь нет интернета, телевидения и сотовой связи, а первый спутник полетит в космос только через тридцать четыре года. И что для того, чтобы выяснить, где он и что происходит вокруг, недостаточно провести пальцем по экрану, нужно спрашивать. Или вспоминать то, что осталось ему в наследство от прежнего владельца тела, через тошноту, спазмы и обмороки.

За себя Евгений, он же Сергей, не беспокоился. Двадцать лет скинул, здоровье, если не считать приступов, присутствует, руки-ноги на месте, больная голова – тоже. Из того времени, где он оказался, помнились только революция и Великая отечественная война, а вот что между ними происходило, больному было неведомо – в детском доме школьные занятия были не в чести. Но люди же жили как-то, значит, и он сможет, надо только найти занятие по душе.

Перед прежним Сергеем вины он не чувствовал – тот, даже со скудными познаниями нового Сергея в медицине, после взрыва гранаты и обрушения дома был не жилец. Хорошо хоть воспоминания остались, для адаптации полезные, хоть и не все, уж очень жизнь у этого Сергея Травина была пёстрая и сложная. Больной вздохнул, кое-как поднялся с кровати, вышел в коридор и вернулся через несколько минут с газетой «Правда» - хоть давности и недельной, но здешней.

Август 1927 года, город Рогожск Московской губернии

Конец августа десятого года от Октябрьской революции выдался жарким и сухим, дороги, даже самые никудышные и разбитые, подсохли после июльских ливней, и при малейшем нарушении их спокойствия выдавали солидные клубы пыли, сопровождающие путешественников. От Москвы в Рогожск вёл тракт, отсыпанный щебнем ещё при царском режиме, в границах города он переходил в брусчатку, местами поросшую травой. Сообщение между уездным Рогожском, где располагались крупные мануфактуры, и губернской столицей, было хоть и оживлённым, но происходило в основном по железной дороге и реке, а по тракту тянулись в основном конные обозы мелких частников с продовольствием, изредка разбавляемые грузовиками, обгонявшими неспешную вереницу телег.

Здание Совета местных депутатов, где в промежутках между бурными собраниями тихо вёл свою деятельность исполком, стояло на пересечении улиц Девятого января и Советской, аккурат наискось от бывшей женской гимназии, а теперь школы второй ступени имени видного советского писателя, а до этого почётного академика Императорской академии наук В.Г. Короленко.

Травин появился возле здания Советов за час до полудня, распугав кур и прочую живность. Точнее говоря, переполошил их не сам Сергей, а чадящее бензиновым дымом чудовище, выдающее посредством двигателя внутреннего сгорания страшные звуки и одиннадцать лошадиных сил. Мотоциклов в Рогожске отродясь никто вживую не видел, так что стоило Травину слезть с двухколёсного красного агрегата с золотой надписью «Indian» на бензобаке и выставить заднее колесо на трапеции, вокруг тотчас начали собираться редкие прохожие. Близко они не подходили, многие крестились по старой привычке. Проходящий мимо поп тоже перекрестился, плюнул и зашагал прочь от дьявольского изобретения, походя благословляя прихожан. Смелее всего вели себя дети, прибежавшие из сквера имени видного мыслителя революции Энгельса – они собрались кучкой возле мотоцикла, глядя на технику жадными глазами. Из разнородной, кое-как одетой детской толпы можно было выделить прогуливающих занятия учеников – по завязанным на шее красным галстукам.

Сергей, как смог, стряхнул дорожную пыль с одежды, подхватил под мышки ближайшего к нему мальчонку в рваной грязной рубахе, с чёрными босыми ногами, тот завизжал, но сразу перешёл на восторженный писк, как только его поместили на коричневое кожаное сиденье.

– Как зовут? – строго спросил его Травин.

Мальчик молчал, вытаращив глаза.

– Емеля это, – подсказал кто-то из его друзей, что побойчее.

– Так, Емеля, назначаю тебя главным часовым. Смотри, это руль, клади ладони сюда. Не бойся, не укусит тебя этот железный зверь. И следи, чтобы никто не покусился на социалистическую собственность. Сделаешь?

Емеля от избытка чувств пискнул, гордо глядя сверху на товарищей. По его виду было понятно, что он скорее умрёт, чем даст какому-нибудь злодею его оттуда стащить.

– Ну и молодец, – Травин ещё и шлем с круглыми очками нацепил на мальца, отчего Емеля стал похож на чудище из народных сказок, и поднялся на крыльцо исполкома.

В приёмной председателя исполкома совсем ещё молоденькая машинистка, белобрысая, с конопатым лицом и комсомольским значком на едва выпирающей груди, ожесточённо стучала по клавишам машинки «Ремингтон и сыновья». При виде высокого широкоплечего посетителя она смутилась и покраснела, но тут же взяла в себя в руки, напустила строгий вид и кивнула на стулья возле массивной дубовой двери, одной из двух, на которой было написано – «Заместитель председателя Карпенко И.И.». Вторая дверь – председательского кабинета, была широко распахнута, но внутри никого не было.

Травин ждать не любил. А когда приходилось, немного нервничал. Он постоял пару минут у окна, наблюдая, как Емеля с товарищами обороняют его железного коня от любопытных городских жителей, потом подошёл к столу машинистки, положил руки на столешницу и опёрся на них, нависнув над девушкой, которая всё это время незаметно, как ей казалось, постреливала в его сторону глазами.

– Как звать, красавица?

Машинистка покраснела ещё сильнее, потом выдавила из себя имя.

– Любовь Акимкина.

– Мне к председателю, Любушка, да побыстрей бы.

Машинистка срывающимся голосом сказала, что председателя Губкина нет и до завтрашнего дня не будет, а его заместитель занят, но потом кивнула.

Сергей улыбнулся ей, подмигнул, и легко распахнув тяжеленную дверь с доводчиком в виде гири на цепочке, проник в кабинет.

– Травин Сергей Олегович, – представился он, глядя сверху вниз на стоящего возле конторки толстого мужичка в потрёпанном френче.

Тот молча уставился на значок «Честному воину Карельского фронта», привинченный над левым карманом гимнастёрки аккурат напротив его глаз, сглотнул, откашлялся. Потом перевёл взгляд на запылённые сапоги гостя и таращился на них ещё несколько секунд.

– По какому делу, товарищ? – наконец разродился хозяин кабинета, вернув взгляд обратно, к значку. Выше он смотреть почему-то не решался.

– Прибыл по предписанию – на должность завхоза второй детской колонии имени Карла Маркса, – Травин протянул лист с печатью.

Зампред бережно взял бумагу, сел за стол – солидное изделие прошлого века, с завитушками, бронзовыми купидонами и ножками в форме львиных лап, прочитал её два раза, шевеля губами, и наконец поднял бесцветные глаза на посетителя. Посуровел кустистыми бровями.

– Так ведь нету, – сказал он.

– Чего нет?

– Колонии у нас нету.

– Куда же она девалась?

Толстяк ещё раз изучил бумагу, насупился. Зачем-то снял трубку с чёрного телефонного аппарата, подул в неё и повесил обратно.

– Что вы мне голову морочите, товарищ. Вот же сами смотрите, у вас в предписании указана колония имени Карла Маркса, с адресом в Нижегородской губернии, но направлены вы почему-то к нам. Ошибка в документах.

– И что же мне делать? Ехать обратно? – Травин мысленно выругался. Сам он полученное рано утром предписание прочитал вскользь, но чуял, что без подлянки чьей-то не обошлось.

Хозяин кабинета снова уставился на бумагу с печатью, в нём боролись два чувства. С одной стороны, ну его, этого Травина, если послали в колонию, пусть туда и едет. А с другой, вот здесь уже человек, и потребности в людях у местных организаций имеются.

– Дык вот здесь, – наконец решившись, сказал толстяк. – Написано, что если назначить на указанное место не удаётся, то мы вправе предложить вам а-на-ло-гич-но-е. Да, аналогичное, что значит – похожее. Вы, товарищ Травин, учились где-нибудь?

– Аккурат перед революцией реальное училище окончил. Хотел в университет поступать, но происхождением не вышел, буржуи не дали.

– Ну вот, образование имеется. А поскольку, товарищ, направлены вы всё же к нам в уезд, о чём и пометка имеется соответствующая, а назначить мы вас в колонию эту не можем за неимением таковой, то, значит, готов предложить вам другую хозяйственную работу.

– Это какую же?

– В комхозотделе у нас недокомплект, начальство ихнее назначенцев требует, а старые кадры кто разбежался, кто в Москву или Ростов подался. Вы, я вижу, воевали?

– Да уж, довелось. Обе войны с финнами. На Карельском фронте подстрелили, когда от белофиннов нашу землю освобождал.

– Значит, огонь и воду прошёл, – собеседник Травина хлопнул ладонью по столу. – А после фронта чем занимался, товарищ?

– Лечился после ранения долго, а как поправился – в гараже сначала механиком работал, а потом начсклада, – о своей недолгой сыскной карьере Сергей решил пока не распространяться, вот получат его дело, пусть сами тогда читают.

– Хорошо, стало быть, опыт хозяйственный имеется, и цифирей не боишься. Есть для тебя, товарищ Травин, должность инспектора, работа ответственная, и я бы даже сказал, опасная.

– Это который движение регулирует, или билеты продаёт в трамвае? – Сергей, проезжая через город, успел заметить, что прямо по Владимирскому тракту проходит одноколейная линия, по которой ходит новенький трамвайный вагон немецкой марки Сименс.

– В трамвае – это кондуктор, товарищ, – строго сказал зампредседателя. – А инспектор – он следит, чтобы нэпманы всякие и недобитки буржуйские, которым страна временно доверила своё имущество, его не разбазаривали абы как, а использовали по назначению. И вовремя за него плату вносили. Понятно?

– Нет, – честно сказал Травин. – Но я, если нужно, разберусь. А старый где инспектор? Ну тот, чьё место освободилось?

– Пристрелили зимой, – погрустнел толстяк. – Сам, дурак, виноват, сунулся в одиночку в артельный склад, а там цех подпольный, контрабанду шьют, вот и кончили его эксплуататоры. Нет чтобы милицию позвать, решил, что сам справится. Но ты, товарищ Травин, будь поумнее, на рожон не лезь, и если что, сразу в органы сообщай. Ну как, согласен?

– Даже не знаю, в колонии как-то спокойнее будет, – Сергей сжал кулаки, бухнул на стол.

Зампредседателя чуть побледнел.

– Трое вас там, инспекторов, – торопливо сказал он, – участок тебе дадут какой полегче, оклад седьмому разряду приподняли, сто рубликов по новой тарифной сетке, а мы и с жильём поможем, койку обеспечим в общежитии, и талоны на усиленное питание в городскую кооперативную столовую выдадим, как герою революционной войны. И дрова на зиму за счёт города.

– Десять червонцев, говоришь?

– Как есть десять, – закивал головой толстяк. – Соглашайся, товарищ. От Москвы близко, а ещё в нашем городе трамвай ходит, небось, видел уже, и театр есть, и даже синематограф. От профсоюза контрамарки будут, если ты это дело любишь. И люди тут знаменитые бывают, артисты там, писатели, город у нас хороший и быстро развивается, не то что при царизме дыра дырой был.

Травин для приличия подумал, потом кивнул.

– Эх, ладно, – сказал он. – Только из любви к синематографу и уважения к тебе, товарищ Карпенко, как по имени-отчеству тебя?

И вопросительно посмотрел на начальника кабинета.

– Исидор Иванович, – представился тот.

– Из уважения к тебе, Исидор Иванович, соглашусь. Ну и дрова тоже не лишними будут.

Тут дело завертелось. Прибежала машинистка Люба, выслушала указания начальства, споро напечатала приказ, на который зампредседателя поставил широкий росчерк, приложила к приказу синюю печать с гербом, и Травин почти стал полноправным членом местной бюрократии.

– Это совсем рядом, – Люба вызвалась проводить Сергея до нового места работы. – Наш исполком на Советской улице стоит, а ваш, товарищ Травин, коммунхоз – тридцать четвёртый по улице Третьего Интернационала. Так-то он к наркомату внутренних дел относится, но и к исполкому тоже, до сих пор не могут решить, кто за что отвечает. Там начальником товарищ Кац Лев Аверьянович, так он сейчас на месте, я уже узнала.

– Так не пойдёт, – Травин решительно махнул рукой, чуть было не пропустив девушку вперёд, по старой привычке, но вовремя спохватившись. – Что ты меня на «вы» называешь? Я что, старик какой? «Ты» и Сергей, запомнила?

Машинистка неуверенно кивнула. Они вышли на улицу.

– И чтоб мне без этих выканий буржуазных. На мотоцикле каталась?

– Это ваш, то есть твой? – пролепетала Люба, глядя на иноземное чудо широко раскрыв глаза.

– Да, – коротко ответил Травин. – Емеля, докладывай, были происшествия?

– Нет, товарищ командир, – пацан уже освоился, даже очки натянул на глаза.

– Тогда, Любань, постой здесь и никуда не уходи, я на секунду.

Сергей оседлал железного коня, завёл, выпустив в немногочисленных зрителей клуб сизого дыма, прокатил Емелю на багажнике до вокзала и обратно. Потом ссадил пацана на землю – тот сразу как будто выше ростом стал, и важно что-то начал объяснять приятелям. Травин улыбнулся, похлопал по сидению рукой.

– Люба, прошу.

– Ой, – сказала машинистка, – может, я лучше пешком, тут два шага всего?

– Нет, никаких пешком. Не бойся, держись за меня крепче.

Девушка так и поступила, обняла кавалера руками, прижалась всем телом, якобы от страха, а потом и вправду от страха, когда мотоцикл тронулся, и с рёвом промчался шестьсот с небольшим метров до коммунхоза.

Напротив двухэтажного здания красного кирпича дореволюционной постройки, в котором раньше жил купец третьей гильдии Весёлкин, сгинувший в годы пролетарской диктатуры вместе со всей своей семьёй, а теперь занятого коммунхозотделом, располагалась артельная чайная, открытая, как определялось декретом местного Совета, с раннего утра и до десяти вечера – чтобы пролетарий мог и перед работой поесть, и после неё культурно отдохнуть. Днём в чайной посетителей было раз-два, и обчёлся, работный люд собирался под вечер, выпить и закусить, а те, кто тунеядствовал, в основном ещё спали или похмелялись дома, без лишних завистливых глаз.

За пустым столиком, вытащенным прямо на улицу, сидели двое парней, оба в рубахах навыпуск, парусиновых штанах и сандалиях фабрики Скороход на босу ногу. Один – рыжий, худощавый, невысокого роста, с тонким неприятным лицом, курил папиросу, второй – рослый, полноватый, с короткими русыми волосами и носом картошкой, просто развалился на стуле, подставив лицо солнечным лучам.

– Что за фраерок залётный на лисапеде нарисовался? – спросил рыжий. – Пришлый какой?

– Не знаю, – русоволосый засопел. – Гляди-ка, с ним Любка Акимкина, сеструха Сеньки Рябого. Вот ведь стыда у шалавы нет, прижалась и держится. Никак новый хахаль ейный.

– Может и хахаль, только навряд ли, уж больно скорое знакомство у них получается. А ну, Весло, метнись-ка, дождись, если выйдет одна, и разузнай у неё, что и как.

Весло тяжело поднялся, незаметно, как ему показалось, кинул недобрый взгляд на рыжего, и потопал к коммунхозу.

В отличие от сонного исполкома, в отделе коммунального хозяйства кипела работа. Многочисленные сотрудники в пиджаках и без сновали из кабинета в кабинет с пачками бумаг. Один до такой степени был увлечён бюрократической ношей, что прямо головой врезался в Травина, удивился препятствию, кое-как обошёл, пританцовывая на цыпочках, и тут же помчался дальше.

Строгая секретарша в большом зале, откуда вели в отдельные комнаты пять дверей, рассортировывала посетителей по одной ей понятной схеме. Мельком взглянув на подписанную бумажку, она тут же выхватила её из рук Любы, и скрылась за второй дверью слева, с солидной бронзовой табличкой. Через секунду выскочила, строго кивнула, и тут же занялась другими делами.

В кабинете, где обитало руководство коммунхоза, было накурено. Сизые клубы дыма занимали практически весь объём помещения, плавая то сгущавшимися, то расходившимися облаками, они переливались в лучах солнца, бившего в окна, обволакивали посетителей и душили их в своих объятьях. Приятно душили, запах английского табака Травин вдохнул полной грудью, а вот исполкомовская машинистка расчихалась и попыталась руками отогнать от себя местную атмосферу.

Лев Аверьянович Кац, пожилой мужчина с грустным носом и курчавой седой шевелюрой, куривший трубку, нового сотрудника встретил равнодушно.

– По направлению товарищ пришёл? – спросил он отчего-то не у самого Травина, а у Любы.

Та кивнула, Сергею показалось, что Каца она недолюбливала.

– Карпенко мне позвонил уже. Телефонную линию ему провели прошлой осенью, таки он никак не наиграется. Вы, товарищ, присаживайтесь, – начкоммунхозотдела кивнул на стул, повертел в руках приказ и бумагу из Мосгубисполкома, – а вы, гражданочка машинистка третьего разряда, свободны, дальше мы с товарищем Травиным сами как-нибудь, без посторонних.

Люба фыркнула, и с гордо выпрямленной спиной вышла. Дверью хлопнула, распугав клубы дыма.

– Пропесочат меня на комсоставе, – грустно хмыкнул Кац. – Нарисуют опять бюрократом, на мещанское прошлое надавят, в партком нажалуются. Никак не дойдёт до них, что работать – это не только собрания устраивать и строем под песни маршировать. Так что, товарищ Травин, Москва таки вам не по душе пришлась?

– Так получилось, – Сергей развёл руками. – Послан в уезд укрепить хозяйственный актив.

– Ну да, ну да, дело мы ваше запросим в вышестоящей организации, но раз уж направление из губернского комитета есть, думаю, все будет в ажуре. Раньше с документами работали? Считать умеете?

Травин кивнул.

– Вот и превосходно. Инспекторов по имущественным объектам у нас временный недокомплект, у каждого свой фронт работы закреплён, и, если даже одного нет, у других нагрузка намного больше становится. Работа несложная, но требующая революционной внимательности и физической выносливости. Частник – он только и ждёт, когда социалистический надзор ослабнет, чтобы схитрить, понимаешь, или выгоду свою поиметь. Финансовыми делами ведает фининспекция, мы в её дела не лезем, если вдруг что серьёзное – это сразу в отдел по хищениям местного сыска, то есть уголовного розыска, ну а первостепенная задача вашего подотдела – следить, чтобы на вверенной вам территории городские здания содержались в порядке, работы по уборке прилегающих территорий производились дворниками своевременно, заборы были в надлежащем состоянии, деревянные части покрашены, а арендаторы народной городской собственности вовремя вносили обременительный платёж, на что должна быть квитанция уездного банка. И чтобы в торговых помещениях производство не держали, склады не устраивали и имущество городское не портили.

– Не так уж мало делать придётся, – осторожно сказал Сергей.

– Тут вам не столица, – веско ответил Кац. – Коммунальное хозяйство большое, но строения в большинстве или частные, или к другим ведомствам относятся. Так что клиенты наши в основном – парикмахерские, чайные, похоронные бюро да магазины. Ну и жилые строения, которые городом сдаются внаём. Я бы вам другую работу предложил, например, транспортный подотдел нуждается, или водоснабжения, но опыта у вас нет, тут образование специальное требуется. Так что начнёте вы с резервного фонда, который простаивает, и потихоньку, может недельки через две-три, будете уже и к нэпманам заглядывать.

– Это я справлюсь.

– Не сомневаюсь. Остальные инспекторы у нас давно работают, тонкости знают, и вы освоитесь. А пока начните с малого. Зайти во вверенное помещение, посмотреть, что и как, не обвалился ли потолок или не затопило ли подвал, не собираются ли элементы деклассированные, ордера не имеющие, тут любой сможет. В пинкертонов, молодой человек, играть не нужно, один вон таки поиграл, так теперь на погосте табличка с его именем нарисована. Так что вливайтесь в работу, товарищ, сегодня же дадим койку в фабричном общежитии, в исполком сходите – они вам талоны оформят на питание. В столовой, я вам по секрету доложу, готовят не очень, так что настоятельно советую продуктами взять. Сегодня отдыхаете, осмотритесь, что и как, и с завтрашнего дня в бой. Первую неделю с Афанасием Лазаревичем походите, а потом уже самостоятельно.

– Думаете, вникну за неделю? – Сергей улыбнулся.

– Молодой человек, – Кац вернул ему улыбку вместе с очередным клубом дыма. – Революция прикажет, и мы справимся с чем угодно. Табачок нравится? У Ковальского в кооперативной лавке, по червонцу фунт. Дерёт, зараза, в три шкуры, но товар того стоит.

– Да я больше папироски смолю, фабрики имени товарища Урицкого.

– Трубочный табак и папиросный – две большие разницы, но как будет угодно. Встретимся завтра в восемь утра, товарищ, я вас Афанасию нарисую, и тогда уже с почином, – Кац поднялся, подошёл к двери, приоткрыл её, – Зинаида Ильинична!

Неожиданно громкий возглас Каца заставил Травина вздрогнуть. Второй раз он содрогнулся, когда в кабинет неторопливо вплыла дама шикарных объёмов, казалось, ещё чуть-чуть, и войдёт она вместе с дверной коробкой. Мощная грудь и не менее мощный зад покоились на монументальных ногах, и талией по причине её отсутствия не разделялись.

– Зинаида Ильинична, – Кац разве что слюну от вожделения не пустил, – вот товарищ из Москвы, Травин Сергей Олегович, будет у нас работать. Надо организовать ему жильё, направить в профком за талонами на питание, и передать Афанасию Лазаревичу.

– Он завтра будет, – сквозь губу процедила женщина, снисходительно глядя на начальника. На Травина она взглянула мельком, но заинтересованно, отчего Сергей попытался вжаться в стул.

– Вот завтра и передадите, – Кац этот взгляд заметил, и он ему не понравился. Вытер платком лоб, протёр очки. – До свидания, товарищ.

– И вам не болеть, – отчего-то сказал Сергей, бочком пробираясь мимо женщины. Та, оценив его потуги сбежать, только снисходительно усмехнулась.

Глава 3

Глава 03.

1913 год, Офицерская воздухоплавательная школа, Гатчина.

На лётном поле стояли два биплана Вегенера. Сам авиаконструктор, капитан Вегенер, сидел на низенькой табуреточке возле кучи железяк, аккуратно разложенных на белой простыне. Рядом с ним высокий белобрысый парнишка, на вид лет четырнадцати, пытался засунуть шестерёнку в почти уже готовый узел.

– Ты поаккуратнее, – Вегенер сосредоточенно смотрел на запасные части, словно они силой его взгляда должны были сами собраться в какой-то очень нужный для биплана элемент. – Нежнее, это же техника, к ней как к барышне надо, с пониманием и лаской.

Парнишка покраснел, ему на самом деле было всего двенадцать, и о барышнях он имел довольно смутное представление.

– Ничего, подрастёшь ещё, узнаешь, что почём. Вон твой отец идёт, сегодня очередной вылет у него?

– Да, на Меллере.

– Что-то сдал штабс-капитан, врачи что говорят?

– Только руками разводят, – парнишка сплюнул на землю, – коновалы. Порошками пичкают, клизмы ставят, а всё без толку. Александр Николаевич, вот почему доктора сами не знают, что делают? Вот самолёт, в небо летает, мы его можем собрать и разобрать, из двух один сделать, ещё лучше, чем были, чудо ведь, а организм человеческий, он же проще гораздо, чего там, сердце да печень с почками?

– Потому что, Сергей, самолёт люди построили, а человек – дитя Божье, а значит, не постичь нам нашей собственной сути никогда. Уяснил?

– Нет, не пойму я. Мы же как птицы теперь летать можем, считай, то, что Бог дал, мы превзошли.

– Подрастёшь, поймёшь. Сие не для таких недорослей, тут опыт жизненный нужен. Нет на этом свете ничего боле сложного, чем человеческое существо. Ну а пока мы должны с этим регулятором закончить, так что не отвлекайся.

Вспышка, приступ головной боли накатил ожидаемо, но от этого не менее сильно.

1927 год, Рогожск, Московская губерния.

– Это что за здание? – заколоченный досками большой одноэтажный дом в конце Рабочей улицы, кирпичный, с большим чердаком и пристроенным флигелем проходил по документам как жилое строение. Сергей посмотрел покрытый печатными знаками лист, там ничего конкретного не содержалось. – Чего его не сдадут под квартиры? Место хорошее, от вокзала недалеко, почти центр города, считай.

Афанасий Лазаревич, невысокий, слегка полноватый немолодой уже человек, только усмехнулся.

– Чудак ты, Серёжа, – сказал он. – Такое в бумагах не напишут. Нэпман тут жил, Абрикосов фамилия, ничего особенного, мелкий торгаш, товар покупал на ткацкой мануфактуре и перепродавал, так его вместе с женой тут и порешили. Я сам не видел, говорят, топорами их на части разрубили, кровищи было столько, что все половицы пропитала, и полы теперь перестилать нужно.

– Кто сделал, неизвестно?

– Кто ж знает, следствие два месяца продолжалось, никого не нашли. Небось, кому-то дорогу перешёл, или деньги водились в доме, в городе у нас пока спокойно, а вот в остальном уезде шалят, за копейку убить могут. Пометь-ка у себя – забор покосился, в ненадлежащем состоянии. Видишь, штакетины оторваны, и столб один ушёл вбок. Сгнил, наверное.

– Чинить надо?

– Нет, просто пометь. Кто ж этим заниматься будет, деньги и так скудно выделяются. Вот найдутся жильцы когда-нибудь, назначат управдома, он и займётся.

– А чего не заселяется никто?

– Дурак, – Афанасий Лазаревич вздохнул. – Говорю ж тебе, убили тут семейку целую. С тех пор полгода прошло, никто и близко не подходит. Пробовали одного инженера заселить, так он в Баку сбежал через день, говорил – призраки тут живут, отрубленные головы по воздуху плавают.

– Так и плавают?

– Мне откуда знать, я туда даже заходить боюсь. Уж и попа звали, прости Господи, и что только не делали, нехорошее это место.

Афанасий перекрестился, опасливо оглянулся, не видел ли кто. Травин только головой покачал. Сам он ни в призраков, ни в другие потусторонние силы не верил, хотя имел для этого больше оснований, чем остальные.

– Погоди, а вон флигелёк – там вроде живёт кто-то, – сказал он.

– Фельдшерица, – инспектор десятого разряда аж облизнулся. – Та ещё штучка, из старорежимных. Красотка, доложу тебе, знатная. Она тут третий год обитает, значитца. Одинокая, без мужа живёт, вроде как вдова, за ней местное начальство как только не ухлёстывало, не сдаётся ни в какую. В больнице местной работает, так они как что заболело, к ней бегут, вроде как на осмотр, чтобы, значитца, пощупала. Тьху, стыдоба.

– Она-то чего не съехала? Не боится?

– Дык кто ж её знает. Говорят, колдунья она, к ней наши бабы гадать ходят, и бают, что как скажет – так непременно сбывается.

– Так уж непременно?

– Бабье дело дурацкое. Скажут такой, что во вторник её в кооперативном ларьке облапошат, так она сама всё сделает, чтобы точь так и произошло. Я подробностей-то не знаю, сам в такие дела не верю, – Афанасий три раза сплюнул через плечо, – а другие поступают пусть как хотят. Так, Сергей, ты чего вылупился на дом? Пошли, у нас ещё кооперативный магазин сегодня по плану. У Бергмана всегда продукты свежие, глядишь, сметанки накапает, или маслица отольёт, или даже ветчинки отрежет.

– Погоди, – Сергей решительно направился к дому, поднялся на крыльцо, осмотрел дверь – толстая, такую пинком не открыть. И замок висит солидный, отмычкой с нахрапа не взять. – Афоня, а дорого такой дом снять? Он же пустой стоит?

– Ох и хитёр бобёр, – Афанасий тоже подошёл поближе, но на крыльцо подниматься не решался. – Думаешь, один такой умный? Ладно, подскажу, если оно тебе надо. Есть один ход, с хорошими помещениями не сдюжится, а вот с такой ненужностью – может сработать. Только потом попомни мою доброту, как оказия случится. Доброго денёчка, товарищ следователь.

Новое действующее лицо появилось, словно выпрыгнуло из тени. Высокий худощавый мужчина лет тридцати, в гимнастёрке и брюках, заправленных в короткие сапоги, с цепкими карими глазами и коричневой кожаной папкой, стоял чуть поодаль и пристально смотрел на них.

– Дом осматриваем на случай незаконного вторжения, – торопливо объяснил Афанасий. – И с инспекцией технического состояния.

– Следователь уездного суда Мальцев Павел Евсеевич, – представился мужчина. – А вы у нас новичок?

– Да, – Сергей кивнул, – Травин Сергей Олегович, работаю инспектором в комхозотделе.

Мальцев оценивающе посмотрел на Травина. При довольно внушительном росте сам он всё равно был сантиметров на десять ниже, да ещё крыльцо придавало Сергею солидную фору.

– Прописку оформили?

– Оформляю, жду документы из Москвы, – Сергей как смог радушно улыбнулся. Следователь – не милиционер и не управдом, и не его дело, прописан тут Травин или нет, и коммунхозотдел к НКВД относится, а значит, с нахрапа его не взять, но ссориться с представителями органов без причины, себе дороже. Это он по личному опыту знал, и по одному, и по другому, и по совместному.

– Это у вас мотоциклет американский? Наслышан. Продолжайте работу, – Мальцев хмыкнул, развернулся и ушёл.

– Возле фельдшерицы вертится, – Афанасий дождался, пока следователь отойдёт достаточно далеко, и не выдержал, насплетничал. – Настойчивый, она ни в какую, а он прям как сокол вьётся. Ты с ним поосторожнее, говорят, человек злопамятный, год назад как сюда, в Рогожск, перевели.

Мальцев по дороге в суд зашёл в адмотдел исполкома – начальника милиции на месте не было, зато нужный ему субинспектор угро сидел за столом и листал папку с бумагами.

– Привет, – поздоровался он.

– И тебе не хворать, – субинспектор Карецкий оторвался от исписанных листов. – Дактилоскопист ещё работает, но, похоже, надо будет в Москву отправлять, нет тут таких пальчиков.

– Чую, те же самые сработали, – Мальцев пододвинул стул спинкой вперёд, сел, облокотившись локтями. – Третий налёт с зимы только в нашем уезде, а по губернии как бы не десятый, широко развернулись. И нигде никаких следов, чисто стелют.

– Ну не скажи, в этот раз пальчики на ноже-то оставили, промашку дали.

– Чует моё сердце, и здесь промашка будет.

В уезде и так было неспокойно, нет чтобы домушники резвились, или щипачи, так ещё банды налётчиков активизировались, были такие, что только по зажиточным работали, и то и за кусок хлеба могли убить. Два месяца назад Карецкий и сотрудники секретного стола угро задержали троих, мужчину, женщину и подростка – те с зимы ходили по уезду, выбирали дом, какой побогаче, просились на ночлег, а утром уходили, связав хозяев и унося всё ценное. Мальцев их колол почти месяц, потом передавал дело в суд, и вот только на прошлой неделе взрослым дали по пять лет, а мальчонку в колонию отправили. И то только потому по более суровой статье не пошли, что эта троица никого не убила, одна жертва, правда, задохнулась, но тут уж умысла не доказали.

Банда, о которой говорили следователь и субинспектор, свидетелей не оставляла, зато трупов – с избытком. Почерк налётчиков позволял считать, что действуют одни и те же люди, целью бандитов были семьи с достатком, убивали всех подряд, женщин, какие помоложе – насиловали перед смертью. Не оставляли в живых даже детей, тех, правда, без жестокости убивали, аккуратно перерезали горло ножом. Огнестрел банда не использовала, предпочитала топоры и ножи, работала чисто, без следов, и вот только на последнем налёте прокололась – нашли сыскари ножичек с пальцами, которые никому из домашних не принадлежали.

В уезде банда объявилась прошлой осенью, начав с нэпмана Каракаева, пятеро членов семьи трупами дождались приезда милиции, потом кооператор Берг вместе со стариками-родителями, руководитель артели Савицкий – в тот раз без детей и стариков обошлось, артельщик с женой жили одиноко, а аккурат как снег сошёл, их жертвой стала семейная пара Абрикосовых, живших в том доме, возле которого Мальцев встретил нового инспектора.

– Инспектора нового встретил, – сказал он Карецкому. – Прописки нет до сих пор, а уже почти неделя прошла. Непорядок.

– Управдомы не по моей части, это тебе к его начальству, в коммунхозотдел. Вот если он сворует что-нибудь, сразу займусь. А что за инспектор-то такой?

– Который из Москвы, на мотоцикле разъезжает американском.

– А, по направлению. Да, наслышан уже, – Карецкий устало потянулся, потёр глаза, – всех девок переполошил, только и разговоры о нём. А всего-то надо вот такую штуку себе между ног засунуть, и проехаться. Где ты его встретил?

– У дома Абрикосовых, ну этих нэпманов, которых весной порешили.

– Странно. И с чего он там ошивался?

– Да вроде как по работе, вместе с другим коммунхозовским.

– А, вот оно что. Думаешь, к зазнобе твоей подбирается? – Карецкий хотел хитро подмигнуть, но вместо этого широко зевнул, показав жёлтые от курева зубы. – Пал Евсеич, смотри, уведёт девушку. Ох, сейчас бы поспать. Вроде тихий городок, мирный, а сколько швали развелось. Из Москвы их выставляют, так они сюда, по сёлам хоронятся, а в Рогожск приезжают фраеров пощипать. В трамвае опять карманник объявился, сегодня уже второе заявление принесли. А как я его найду? Базарный день на носу, народу тьма. Как лёд на реке сошёл, склады опять начали потрошить, уж засады ставим на дорогах, а они как-то просачиваются, сволочи. За лето уже одиннадцать случаев, ни одно не раскрыли. Слушай, бросай-ка ты свою кабинетную работу, и ай-да к нам, а то совсем там у себя в суде зачахнешь.

– Нет уж, лучше вы к нам, – Мальцев поднялся. – Со складами дела открыты, если до октября подвижек не будет, нам тут не поздоровится. Сторожа всё одно твердят – появились четверо, лица замотаны, связали, товар увезли. Если недоработаем, песочить нас будут мама не горюй, считай, почти на триста тысяч добра пропало.

– Согласен, – субинспектор развёл руками. – Делаем, что можем. Штат маленький, народу не хватает. И так без выходных вон пашем. Раскрыли дело профсоюзного председателя Жамкина, который заявление писал, что сейф у них в комнате взломали, и похитили двести червонцев. Сейчас похититель у нас в каталажке сидит, уже признался.

– И кто он?

– Так сам Жамкин и есть. Потратил кассу на баб и водку, а потом испугался, что за растрату посадят, и решил взлом инсценировать. Нанял местного урку, тот ночью в комнату залез, стекло разбил, сейф сломал, только приятелям своим проговорился. Мы его, голубчика, повязали, а денег-то нет. Где, спрашиваем, профсоюзное добро? Он на Жамкина и показал, так тот сразу, дурак, признался. Так что забирай обоих хануриков, дело раскрыто. А с бандой пока не получается, нет зацепок, кроме этого ножика.

– Все мы в одном положении, – жёстко сказал следователь. – По шапке вместе и будем получать. Ладно, как с пальчиками определитесь, сообщи, а то вы любите сначала сами дров наломать, а потом в суд это принести.

– Обещаю, – приложил субинспектор руку к груди.

План, предложенный Афанасием, был прост, но только на первый взгляд. Никто Травину дом бы просто так не отдал, а за деньги – не было у Сергея таких денег, чтобы целый дом арендовать, чай, не нэпман.

– Значит, решил допнагрузку на себя взять? – Кац прочитал заявление, бросил на стол. – Сам додумался, или подсказал кто?

– Афанасий Лазаревич, – признался Травин.

– Вот жучила, все ходы знает. Ну да ладно, с обычным домом у тебя бы это не прошло, ты же понимаешь? – начкомхозотдела откинулся на спинку кресла, набил трубку табаком, не спеша раскурил. – А так соглашусь, и ты с жильём будешь, и нам польза, для общего дела. На то, чтобы в порядок здание привести, тебе даю шесть месяцев.

– И надбавку.

– И надбавку, – согласился Кац. – Ставка управдома низшей категории – восемьдесят рублей, значит, доплата тебе на два разряда вверх. Тридцать целковых получишь, больше не дам, и на ремонт выделю строго по смете. Что вы там надумали с Афоней?

– Вот, – Травин развернул на столе план. – Смотрит, Лев Аверьяныч, в доме два этажа. Нэпман постарался, и к водопроводу подключился, и к электричеству, и даже яму выгребную снаружи сделал, а трубу из дома туда пустил. На первом этаже печь, от неё идёт паровое отопление. Кое-что, конечно, растащили, но восстановить сможем. Внизу большое помещение, комната для прислуги, подсобка и прочее, это мы оставляем на потом, всегда разгородить можно. А наверху почти двести сорок квадратных аршин, или сто двадцать квадратных метров, их поделим на комнаты по пятнадцать метров, плюс коридор, получится шесть комнат. Шесть семей можно заселить. Или придержать для коммунхоза, будет гостиница для командированных, по четыре человека в комнате. Да, кроме двух этажей, ещё чердак есть, и его можно на комнаты разделить, только утеплить надо будет, или только в летнее время использовать. И подвал большой, можно под мастерские какие пустить, или на склад.

– Надо обдумать, – начкомхоз выпустил большой клуб дыма. – Дом хорош, нечего ему без дела стоять. Приезжих и вправду расселяем кого куда, общежитие-то фабрике принадлежит, так что ты молодец, хорошо придумал. Осталось только привидения оттуда выселить, и привести всё в порядок. Кстати, дело твоё обещали со дня на день прислать, само оно ушло аж в Нижний, оттуда не допросишься, но архивная копия осталась. Есть там что-то такое, из-за чего старому еврею стоит хвататься за сердце?

Новый клуб при ткацкой мануфактуре открылся недавно, рядом с ремесленным училищем, а точнее говоря – в одном из его зданий, и по вечерам там собиралась местная молодежь. Читали стихи, пели песни, а когда самодеятельность надоедала, смотрели кино.

Следующий день после того, как Сергей воодушевил своего начальника предстоящим изгнанием злых духов из пустующего здания, выпал на еженедельный выходной, по этому случаю в клубе крутили новый фильм Барнета «Мисс Менд» с Наталией Глан в главной роли. Показывали вторую часть, первая попала в Рогожск ещё весной, и многие уже позабыли, что в ней происходило, но молодёжь это не смущало. Из зала звучали комментарии, а музыкальное сопровождение прерывалось громким хохотом.

Травина в клуб притащила Люба, Сергей попытался купить ей билет, но девушка только фыркнула и достала две бумажных купюры по рублю.

– В нашей стране все равны, – строго сказала она. – Как тебе не стыдно предлагать такое комсомолк, где твоя пролетарская сознательность?

Сергей возмущаться не собирался, за свою жизнь всякое повидал, среди его знакомых женского пола встречались как те, кто считал, что мужчина должен оплачивать всё, так и такие же современные девушки, не отягощённые предрассудками. И, если здраво рассудить, он предпочитал вторых, с ними и сложностей было гораздо меньше, и расставались они, когда приходило время, без особых эмоций.

Единственное, что его огорчало, так это то, что здесь членам профсоюза фабрики и комсомольцам те же самые билеты обходились по два рубля вместо трёх. Денег у Травина почти не осталось, зарплата, даже с надбавкой, обещанной Кацем, светила только через десять дней, а брать подношения нэпманов он как-то брезговал, несмотря на то, что в коммунхозотделе этим промышляли многие.

Фильм он уже успел посмотреть в Художественном, все три части, по контрамаркам от профсоюза. Картина ему и тогда не очень-то понравилась, во-первых, тем, что была чёрно-белой и немой, с картонными актёрами и детскими спецэффектами, а во-вторых, с точки зрения сотрудника секретного стола, все эти дёргания героев были пустым занятием. На месте Ленинградской милиции он бы перестрелял злодеев, не успей они сойти с корабля, и закрыл тему с империалистами, но авторам картины удалось растянуть эту бессмыслицу на три часовых сеанса.

А вот Люба смотрела, раскрыв рот, кричала, переживала, прижималась к Сергею невыдающейся грудью и хватала его за руку в самые острые моменты.

– Какая же она красавица, – заявила машинистка, когда картина закончилась, и они в числе последних посетителей вышли из клуба. – И молодец. Не побоялась пойти против проклятых буржуев, хоть и американка, но настоящая по сути советская женщина. Я бы тоже вот так поступила. Отличный фильм, правда?

– Сногсшибательный, – подтвердил Сергей. – Куда пойдём? К тебе или ко мне в общежитие?

– Сегодня не выйдет, у меня дела, надо готовиться к завтрашнему собранию. Будем голосовать за то, чтобы нашему городу дали имя настоящего революционного героя, вместо старорежимного названия. Пойдём с нами, заодно и поучаствуешь? – и она кивнула на компанию явно комсомольского вида. – Отличные ребята, из цеховой комсячейки.

Травину отличные ребята не понравились. В основном тем, что все они были в разной степени навеселе – водку в буфете клуба комсомольцам разливали за минусом трети цены, а пьяных Сергей не любил, и в этой жизни, и в прошлой. Сам он после контузии если и выпивал изредка, то никакого удовольствия от этого не получал, и опьянения тоже, словно вода проскакивала через пищевод, только голова иногда болела от тридцативосьмиградусной продукции Наркомпищепрома. На семерых ребят в этой компании было всего две девчонки, включая Любу, а это значило, что дело непременно дойдёт до драки. Начинать жизнь в городе с мордобоя Сергею не хотелось.

– Нет, сам дойду, – решил он.

– Ну как знаешь, – Люба разочарованно тряхнула головой. – Увидимся завтра.

И убежала.

Редко, очень редко его здесь вот так оставляли без женского внимания – свободные нравы Республики Советов совершенно уничтожили буржуазную скромность и мораль. Мотоцикла, чтобы добраться до общежития, тоже под рукой не было, его Сергей оставил в гараже коммунхозотдела, на всякий случай – украсть не украдут, а вот колёса отвернут и приделают к какой-нибудь телеге, и бензин сольют. Технику даже в гараже спасало только то, что в мототехнике в Республике Советов мало кто разбирался.

Молодёжь кучками пробиралась по улице Советской Конституции через мост, горланя песни, и исчезала на той стороне реки, мероприятие закончилось засветло, только-только начинало вечереть, ясная погода, уходящее за горизонт солнце и растущая луна, уже вылезшая на небо, отлично освещали дорогу, и Травин самонадеянно решил, что дойдёт до дома сам, в одиночку. Можно было отправиться вслед за остальными, а можно было вернуться чуть назад, на улицу, названную в честь эсэра Егора Сазонова, убившего царского министра фон Плеве, дойти до другого моста, и оказаться почти в центре города, возле Богоявленского собора, который в прошлом году, как выяснил Сергей, остался без колоколов, но всё равно с попами. А там уже и до фабричного общежития, куда поселили Травина, было рукой подать. И путь был вроде как покороче, чем тот, который выбрало большинство.

Дорога шла мимо складов, забитых чуть ли не до крыш. Водная артерия, соединявшая Рогожск и Москву, позволяла вывозить отсюда грузы по реке, и с окрестных волостей на склады свозили и зерно, и мануфактуру, и прочие товары, которых в уезде выпускалось множество.

Сергей быстро понял свою ошибку, равно как и то, почему никто из зрителей не отправился по тому же маршруту. По улице Советской Конституции можно было дойти до трамвая, ходившего с утра и до самого вечера, и на нём доехать через весь город до нужного места – если ноги устанут. И замощена она была камнем, не в пример той, по которой он теперь шёл, периодически спотыкаясь.

Когда Травин наступил первый раз во что-то липкое и дурно пахнущее, то просто выругался, и постарался дальше обходить конские каштаны, но это не всегда получалось – улицу Сазонова никто не убирал, так что уже через две сотни метров он только и делал, что матерился. Сергей всерьёз думал повернуть обратно, к цивилизации, и только врождённое упрямство тянуло его вперёд.

Распахнутые ворота склада он увидел, только когда подошёл практически вплотную. Длинное кирпичное здание стояло в сорока метрах от улицы, которая в этом месте поворачивала, и Сергей ошибся, принял отводок из утоптанного грунта за основной путь. Рядом с воротами стояла телега, заполненная едва ли на треть какими-то тюками, когда Травин подошёл, здоровый бородатый мужик в ватной кофте поправлял подпругу. Лошадь фыркала и пыталась его укусить.

– Эй, – Сергей приблизился почти вплотную, прежде чем мужик его заметил, – не пойму, свернул что-ли не туда? Это улица Сазонова?

– Улица дальше, – бородатый мотнул головой, – иди своей дорогой, мил человек, не мешай работать.

Он разогнулся, выгнув спину, рукава фуфайки были обрезаны, выставляя на обозрение мощные руки, заканчивающиеся толстыми пальцами. Грузчик был немного ниже Травина, зато в плечах как бы не раза в полтора шире. По тому, как он подхватил небрежно тяжеленный с виду тюк, и легко забросил его на телегу, можно было представить, насколько этот мужик был силён. К тому же бородатый был не один, ещё двое стаскивали тюки поближе к выходу, судя по тяжёлому дыханию, груз действительно весил немало. Травин бы так и ушёл, но увидал в неясном свете керосинового фонаря, освещавшего помещение, чьи-то ноги. В горизонтальном положении. То, что происходило на складе, его никаким образом не касалось, валяется человек на полу, может, устал и отдохнуть прилёг. Житейская логика говорила, что нехорошие дела обычно обделывают ночью, когда никто не видит и все спят, а не вот так вот – практически среди бела дня. Но без малого год, проведённый в угро, подсказывал, что что-то тут нечисто.

– Может, помочь? Я бы за пару рублей тут перекидал вам груз-то, – предложил он бородатому, – а то на фильму потратился, гол как сокол. Вон смотри, какая тяжесть, сами не сдюжите.

На вид те двое, что таскали тюки, были не такие уж хилые. Ростом, может, поменьше Сергея на голову, и пожиже того, что у телеги стоял, но телосложением крепкие. Бородатый обернулся, тихо свистнул. И из глубины склада показался ещё один, невысокий и худой, со шрамом на подбородке.

– Вот, – мужик кивнул худому на Травина, – заработать хочет. Говорит, пожрать не на что купить.

– А ты? – худой покосился на Сергея.

– Я ему баю, мол, иди своей дорогой, барин.

– Гражданин, – поправил его худой, чуть картавя. – Бар нету теперь, извели под корень породу поганую. А всё правильно вам мой друг объяснил, мы сами отлично справимся. Вы куда направляетесь, товарищ?

– К мосту.

– Так это вам в другую сторону, – худой радушно улыбался, держа руку в кармане. Двое его товарищей перестали таскать тюки и подошли поближе, обошли Травина стороной и встали чуть позади. – Направо надо, до фабрики, аккурат где новый клуб, а там по Конституции до трамвая. Здесь, сами видите, грязно и вечереет уже.

– Да уж сколько прошёл, – Сергей развёл руки в стороны, показывая – сколько. – Тут вроде недалеко, доберусь. Мне вот заработать бы чуток, билеты, зараза, дорогие, и за что только целковые дерут.

Худой внимательно, и как казалось Травину, с сочувствием его выслушал, чуть кивнул головой. Двое его подручных схватили Сергея за разведённые руки и потащили к воротам склада. А бородатый постарался ткнуть ему в челюсть своим громадным кулаком. Травин среагировал слишком поздно, постарался уйти вправо, и удар попал ему в левое плечо. Кулак ударил с такой силой, что Сергея развернуло вместе с подельниками бородатого. Те растерялись, но руки продолжали держать крепко.

Бородатый приготовился ударить ногой в живот, драться он не умел, но за счёт массы и большой физической силы наверняка пробил бы Сергею брюшину, поэтому Травин откинулся назад, и лягнул того, что был справа, сапогом в пах. Врезал ему с изо всех сил. Каблук впечатался в промежность грузчику, тот взвыл, отпустил руку и упал на колени.

Второй грузчик попытался ударить Сергея в ухо, но промахнулся, и кулак только скользнул по волосам. Сергей перехватил руку, заломил её и дёрнул вперёд, заставляя грузчика потерять равновесие. Тот сделал шаг, припадая на колено, и тут же сапог Травина врезался ему челюсть чуть пониже виска. Раздался хруст, вскрик, и вторая рука освободилась.

Бородатый заревел, словно медведь, и кинулся на Сергея, пытаясь сбить с ног. Травин пытался не упустить из виду худого, тот был неприятно спокоен, и передвигался так, чтобы всё время оказаться вне поля зрения, так что нападение это почти пропустил. Они с бородатым покатились по земле, собирая пыль, грязь и конский навоз, мужик попытался сжать его, переломать рёбра, но понял, что Травин тоже не дрищ какой, и вцепился ему в горло.

Сергей в этот момент лежал на боку, чуть придавливая бородатого, для размаха места не было, поэтому он локтём врезал ему в бок. Толстая ватная фуфайка немного смягчила удар, но с таким же успехом Травин мог колотить по каменной стене, бородатый словно ничего не почувствовал. Перед глазами поплыли тёмные пятна – кислород практически перестал поступать в мозг. Сергей забросил руки назад, к шее, нащупал ладони мужика и сломал ему мизинцы, а потом безымянные пальцы. И средние. Раздался громкий треск, как будто ломали доски. Бородатый от боли неожиданно тонко запищал, отодвинулся, и тут уж Сергей двинул ему локтем в горло. Раздавленный хрящ хрустнул, прервав писк, бородатый закашлялся, нехорошо так, с отдышкой, и обмяк.

Худой стоял, держа в руке револьвер.

– Переполошишь всех, – Травин вскочил на ноги, походя пнул одного из грузчиков – тот пытался подняться. Пелена от глаз быстро отступала. – Сбегутся на выстрел, не успеешь утечь.

– Согласен, – худой сунул револьвер обратно в карман, вытащил нож. – Сделаем это тихо. Прыткий ты, товарищ барин, где так драться научился?

Видимо, он ожидал, что Сергей ответит, и прыгнул вперёд. Но Травин таких штучек навидался, заговорить зубы, и зарезать, это у бандитов первое дело. Так что он чуть согнул ноги и качнулся в сторону. Нож пропорол рубаху, Сергей попытался перехватить руку, но худой был юрким и проворным. Он отпрыгнул, перекатился, и полоснул Травина по ноге.

Сергей зашипел – рана была неглубокой, только штанину ему худой разрезал и чуть по мышце попал, но кровь теперь заливала сапог. Противник тем временем переместился поближе, и постарался ударить Травина в горло. Но разница в росте была слишком большой, расчёт худого строился на том, что рука с ножом, распрямляясь, становится твёрдой, получая опору, и в то же время гибкой в кисти, от такого удара уйти трудно, лезвие входит снизу в подбородок с выкрутом, и пройдя через мягкие ткани, проникает в мозг.

Травин качнул головой в сторону, пропуская лезвие между шеей и подбородком, и попытался зажать ладонь, придавив голову вперёд. Но худой ловко вывернулся, отскочил назад, а потом снова резко сократил расстояние, почти вплотную, перекинув нож в левую руку. Сергей почувствовал, как лезвие входит ему в бок, рассекая ткани тела. По всему он должен был отпрянуть, давая человеку со шрамом возможность ударить ещё раз, но не сделал этого.

А наоборот, практически прижался к противнику, обхватил его голову, засунул средние пальцы в уши, а большими надавил на глаза. Нажал что было силы, выдавливая глазные яблоки, правый глаз худого почти вывалился из орбиты. Тот захрипел, попытался вырвать ладонь, и тогда Сергей резко развёл руки, и ударил по ушам. Чувствуя, как немеет бок, двинул худого по колену, ломая сустав, и рухнул на него сверху. Бандит дёрнулся, по телу пошли судороги.

– Эй, – прохрипел Сергей, – ты не умирай, мы ещё поговорить должны.

Но худой не отвечал. От закатил оставшийся глаз и не дышал.

– Чёрт, – выругался Травин, сознание плыло, видимо, нож задел в организме что-то важное.

Тот грузчик, которому достался удар по детородным органам, полз на четвереньках к Сергею. Медленно, но всё равно, шажочек за шажочком приближаясь. В руке у него был нож. Второй грузчик тоже всё пытался приподняться, но каждый раз падал на землю, мотая головой. Изо рта у него шла пена. И если он был не очень опасен, то вот первый – вполне мог до Травина дотянуться.

И ведь дотянулся, схватил рукой за ногу, потянул на себя. Сергей попытался отпихнуть его второй ногой, только по пальцам попал, грузчик застонал, но ногу не выпустил. Наоборот, теперь он вытягивал руку с ножом вперёд, пытаясь проткнуть Сергея. Один раз даже попал, но то ли сил у мужика было маловато, то ли нож туповат, только штанину и кожу проткнул слегка.

Травин нащупал в кармане худого револьвер, вытащил, выстрелил два раза в налегающего на нож грузчика, попал в голову – первая пуля вошла в лоб, чуть выше правого глаза, а вторая в щёку. Ещё две пули выпустил во второго, вроде попал, тот дёрнулся и уже не пытался подняться. И остаток – в воздух.

Глава 4

Глава 04.

Очнулся Сергей в небольшом помещении, в котором стояли три кровати – каждая по своей стене. Все, кроме той, на которой он лежал – пустые, с аккуратно сложенными серыми одеялами поверх сероватых же простыней. Травин повертел головой, разминая затёкшие мышцы шеи, в центре комнаты с деревянного потолка свисала лампочка накаливания на коротком проводе, стены были выкрашены светло-серой краской, под которой угадывались кирпичи, окна в комнате не было, зато была дверь, для разнообразия – тёмно-красная.

Вот только добраться до неё Травин не мог – кто-то его надёжно привязал к койке. Кисти и щиколотки были зафиксированы матерчатыми лентами, обёрнутыми несколько раз, порвать их Сергей даже не пытался. Пальцы рук и ног затекли, приподняв голову и скосив глаза, Травин поймал взглядом правую кисть, пошевелил пальцами, те вроде были розовыми, значит, или привязывали недавно, или не затянули слишком сильно. Одет Сергей был в длинный халат с завязочками на спине – он ощущал каждый узелок.

– Эй, – закричал он, – есть кто живой, ссать хочу!

На самом деле Сергей хотел и в туалет, и есть, и ещё много чего, кричать пришлось долго, он даже слегка охрип, зато подёргавшись, обнаружил, что почти ничего не болит. Нож, который ему всадил в бок худой бандит, должен был пропороть печень, а с пробитой печенью человек, считай, не жилец, внутреннее кровотечение сделает его покойником за несколько минут. Значит, обошлось, в который раз уже. Если бы Травин верил в бога, то решил, что ему помогает ангел-хранитель, а так – списал всё на везение.

Через пять минут криков дверь отворилась, и вошёл низенький толстенький человечек в белом халате в сопровождении военного без знаков различия, вооружённого наганом.

– Раз кричит, значит, поправляется, – полуобернувшись к военному, сказал доктор. – Смотри-ка, прыткий какой. Идите, милейший, и сообщите начальству, что наш подопечный проснулся.

Военный что-то забубнил, но врач решительно выставил его за дверь.

– Райх Генрих Францевич, – представился он. – Что же вы, голубчик, хулиганите? Переполошили всех, а лежали бы тихо, и глядишь, всё бы обошлось.

– Что обошлось? Где я? Какое число? – Травин заморгал. – Я хочу ссать. Что, прямо в койку напрудить?

– Нет уж, для таких нетерпеливых у нас есть утки, но не стоит зря беспокоить санитарок и Дарью Павловну, – врач протестующе замахал пухлыми руками, – потерпите, милейший, буквально пару минут. Товарищи из милиции проводят вас в отхожее место, прошу, дождитесь их.

– Я что, арестован?

– Именно так, хотя эти держиморды говорят, что только задержали до выяснения, – Генрих Францевич чуть было не прослезился от того, что его подопечный так сообразителен. – Вы, голубчик, только не волнуйтесь, раны едва зажили. Мы ведь, почитай, с того света вас вытащили, нож прямо по печёночной вене полоснул, надрезал слегка, чуть вправо, и сейчас бы апостолу Петру рассказывали о прошедшей жизни.

– Я атеист, – Травин осторожно попытался втянуть живот, напрягая мышцы, но боли не почувствовал. – Сколько уже так валяюсь?

– Восьмой день, – охотно ответил врач, сложив руки на животе и любуясь пациентом. – Вы уникальный случай, молодой человек. Первый раз вижу, чтобы на людях всё так быстро заживало. Другие, читай, с месяц будут валяться, если их также подрежут, а вы за неделю как огурчик, прямо загляденье. А вот и товарищи милиционеры пожаловали.

В комнату вошли двое мужчин в милицейской форме образца 1926 года, споро отвязали Травина от кровати, и довели до отдельного помещения, где стояла фаянсовая чаша с деревянной грушей на цепочке, свисающей с чугунного бачка. Дверь не закрывали, внимательно следили, чтобы задержанный сделал все свои дела тщательно и без эксцессов. Сергея присутствие посторонних не волновало, он и не такое в своих жизнях пережил.

– Ну что, братушки, пошли обратно? – он натянул штаны, сжал несколько раз кулаки – силы ушли, но обещали вскоре вернуться.

Братушки кулаки оценили, и весь обратный путь Травин шёл под прицелом наганов.

В кабинете начальника отделения рабоче-крестьянской милиции Гирина было накурено. Не так, чтобы топор висел, но наган вполне бултыхался бы в сизом от дыма воздухе, не падая на пол.

– Ну что скажешь, Иван Мироныч? – Мальцев листал бумаги, пока Карецкий сражался со старым окном, пытаясь его открыть.

Гирин, крупный мужчина сорока лет, со вчерашней щетиной и выбритой до блеска головой, сосредоточенно изучал отчёт дактилоскописта. Начальником отделения РКМ он был назначен всего год назад, а до этого занимался партийной работой, и, будучи человеком хоть и необразованным, но неглупым, прислушивался ко мнению более опытных коллег.

– Сомнения меня гложут, – поделился он. – Вот, Семченко пишет, что совпадают пальчики с тем ножом, что мы нашли. И сам ножик похож, прям брат-близнец. Только как-то это вышло неожиданно, легко стало быть.

– Так чего ты жалуешься? – Мальцев потёр глаза – дым уже до слёз довёл. – Это мне вон рыдать надо, три трупа и один единственный свидетель, он же потерпевший, который ничего не помнит и все события без сознания провёл. К этому суповому набору один обвиняемый, и тот в больнице валяется, доктор говорит, что если и очнётся, то может дней через пять, не раньше, а пока только в утку гадит.

– Не обвиняемый, а подозреваемый в совершении, – поправил его Карецкий. Он наконец-то справился с окном, и свежий воздух кое-как разогнал клубы папиросного дыма. – И свидетель твой его не опознал.

– Да он вообще путается, этот сторож, то четверо грабителей было, то трое, хорошо хоть Панченко опознал уверенно, ну который с ножиком этим. Тот у него что-то спросил, а потом Сивухин и не помнит ничего. На голове шишка, в мозгах физический вакуум. Кто его, кроме Травина, мог так треснуть? Панченко ростом не вышел, а остальные двое, хоть и крепкие, но с такой силой и с такого угла не могли ударить, так судмедэксперт считает. Остаётся один подозреваемый.

– Не сходится, – Карецкий уселся на стул, закинул ногу на ногу, затянулся с удовольствием. – Травина этого считай половина комсактива видела, он в кинематограф Любку Акимкину из исполкома водил. Судмедэксперт говорит, что скорее всего именно он бандитов замочил, судя по характеру смертельных травм. Ты чего так на парня взъелся?

– Да от безысходности, – пожаловался Мальцев. – Понимаю, что на него особо ничего нет, но вдруг ниточка протянется. Он приезжий, на должность хлебную устроился, по домам шастает, того и гляди, с нэпманов дань собирать начнёт. И пошёл-то ведь не со всеми, а через дорогу эту, где только подводы и ездят. Спрашивается – зачем? Что ему не шлось среди людей-то. Может, и связан как-то. Пришёл к подельникам подмочь, и не поделили они что-то, такое тоже бывает. Бумаги на него пришли?

– Пришли, – Гирин усмехнулся. – Ты удивишься, когда узнаешь, где он раньше служил.

– Да ну, подумаешь, – следователь махнул рукой, – легавым он был, из ваших, так ведь?

– Откуда знаешь? – взвился Карецкий.

– Связи есть, – Мальцев загадочно улыбнулся. Потом рассмеялся устало. – Кац намекнул, а потом уж я сам узнал. Знакомый работает следователем в Замоскворецком райсуде, так этот Травин у них в райугро служил, какая-то нехорошая история с ним вышла, после чего из органов правопорядка его попёрли. Так что подозрения, Иван Мироныч, остаются. Может, на руку нечист наш инспектор, или ещё чего похуже. А точно я узнаю, когда вы мне на подозреваемого все материалы передадите. Ты уж давай, дорогой товарищ Гирин, колись, что там на него.

Карецкий с Гириным переглянулись.

– За пьянку из органов отчислили, – начальник милиции положил кулаки на стол. – Но на самом деле, мне тут сорока на хвосте принесла – да-да, не только у тебя есть знакомые в столице, так вот. За драку его вышибли. Один из агентов на него донёс, что так мол и так, беляк этот Травин, сражался на стороне контры и работал на купцов при царе. Но не подтвердилось, ОГПУ проводило проверку вместе с адмотделом. Собирали показания свидетелей из армии, так те утверждают, что он белофиннов голыми руками давил, одного полковника ихнего просто кулаком до смерти забил, не успели оттащить. Да ещё сам председатель совнаркома Карелии товарищ Гюллинг за него поручился, мол, с лучшей стороны знает, как настоящего красного бойца. Так что не стали дело раздувать, хотя агента, что на него донос написал, этот Травин вроде как проучил. Тот теперь маму родную не узнаёт, разумом стал словно дитя, ходит под себя и кушает с ложечки.

– И за это выгнали? За дело ведь проучил, эдак если каждый начнёт доносить запросто так, мы вообще без личсостава останемся, – Мальцев сплюнул.

– Не то чтобы с треском выперли, дали выговор, естественно, настоящую-то причину писать не стали, а водку кто не пьёт. И потом потихоньку перевели на другую работу, в колонию детскую, вроде как и не особо виноват, но и в органах работать дальше не может, пока моральный облик свой не поправит. У стукача этого родственник дальний в управлении, с той же фамилией, он как раз и постарался. Почитаешь, поймёшь, он от ОГПУ подпись ставил в деле. Тут далеко не всё, но характер у парня прослеживается.

– Изучу, – следователь протянул руку, Гирин нехотя вложил в неё затёртую синюю папку. – Как придёт в себя, допрошу. Но подозрений с него снимать не собираюсь пока. Так что с бандой?

– Ты – следователь, тебе и решать, та ли это банда, что нэпманов резала, – Карецкий усмехнулся. – Но я надеюсь, что эта. И если окажется, что этот инспектор банду порешил, то мы ещё в ножки ему поклонимся.

– Ты эти старорежимные штучки брось, – Гирин вздохнул. В милиции приходилось работать со старыми кадрами, сохранившими кое-какие привычки с царского времени вместе со свободой поведения, и вольница эта ему порядком надоела. – Что там ещё?

В комнату заглянул пожилой милиционер.

– Так это, – сказал он, – очнулся болящий. В сознание как есть пришёл. Жрать, то есть кушать, требует. Дохтур сказал, чтоб пока не беспокоить, значит. А я сразу сюда, как приказали.

– Свободен, – Гирин махнул рукой. – Ну что, Пал Евсеич, очнулся твой Травин. Подождёшь, или сразу допросишь?

– А чего ждать, – Мальцев встал, – сейчас только в суд заеду, стенографистку возьму, и поговорим. Посмотрим, что за фрукт.

Когда следователь вышел, Гирин и Карецкий переглянулись.

– Ох и прыткий этот Мальцев, – Гирин раздражённо швырнул карандаш на стол. – Чего, спрашивается, к парню приклеился? Видно же, что этот Травин тут ни при чём, шёл мимо, увидел ограбление, попытался задержать бандитов по старой привычке. Силы не рассчитал. По всем статьям герой, а его на цепи держат.

– Дела сердечные, – Карецкий закашлялся, приложил платок ко рту. Когда отнял, на грязно-белой ткани проступило красное пятно. – Зазноба мальцевская тут боком вышла, Травин, по слухам, вокруг неё так и вьётся, а теперь ещё она и в больничке за ним утки выносит, наш следователь натура чуткая, деликатная, пережить этого не может. Вот и докапывается до каждой мелочи. Ты уж, Иван, проследи, чтобы парня в обиду не дать, если он и вправду чист, если надо, через партактив надави. А то каждого можно замазать так, что не отмоется.

– Понимаю, – Гирин согласно кивнул. – Эх, если бы не отметка в его деле, взял бы к себе, в рабоче-крестьянскую. Приглядеться надо. Считай, спас он нас, мы засаду устроили возле реки, как ты сказал, так двое пьяные пришли в зюзю, а ещё один мальца прислал сказать, что заболел. А сам на следующее утро лыка не вязал. Впятером сидели, если бы эти бандиты прорвались, не известно, кто бы кого. Хорошо, что ты со своими ребятами на месте оказался. Может, надо было дружинников привлечь? Или в ГПУ дело передать?

– Сами справимся, а то сколько гонялись за бандой, поймать не могли, – Карецкий затянулся папиросой. – А то как чуть что, так в ГПУ, у них, понятно, возможностей больше, но и мы не лыком шиты. Мироныч, может и взаправду Травина к себе возьмёшь, когда всё образуется? Парень он лихой, не то что твои олухи, только водку жрать да девок тискать на задержании могут.

– Ты всё шутишь, с таким делом его хорошо если в управдомы поставят, – Гирин вздохнул. – Да и не водилось на прошлой работе за ним особых подвигов, так, сбоку припёком в райотделе был. Видишь, с кем работать приходится, а где кадры взять? Лучших ты в угро переманиваешь, понимаю, иначе нельзя, но и ты пойми, Саша, это ж революционная милиция, мы образцом быть должны для советских граждан. А не буржуев щипать, да торговок гонять по рынку.

– Кто-то этим должен заниматься, – субинспектор легко засмеялся, затянулся в последний раз, выбросил гильзу в окно. – Мироныч, не унывай. Такое дело раскрыли, считай, молодцы мы. Эх, сейчас бы отдохнуть немного, и снова в бой. Как в гражданскую, помнишь? С шашкой на врага, чтобы пыль под копытами, и ветер в лицо, а за нами полусотня с гиканьем и тачанка с пулемётом. Вот жизнь была, ясно и понятно, там враг, тут – друг. А голова пусть у следователя болит, он жопу в кабинете отсиживает, пусть чуток тоже поработает, ну хоть иногда.

Мальцев жопу отсиживать не стал, выйдя из отделения РКМ, запрыгнул в подошедший с оказией трамвай, ткнул кондуктору красную книжечку в лицо, и, проехав несколько остановок, выскочил на улицу. От здания суда до больницы, где держали задержанного, идти было не больше десяти минут быстрым шагом, стенографистка оказалась на месте, так что он подхватил женщину под руку, и поволок за собой. Та только тяжело вздыхала, прижимая блокнот и карандаш к груди – Элле Прокловне было уже пятьдесят пять лет, и в суде она работала ещё при Николае Втором Кровавом.

– Пашенька, помедленнее, – только и просила она, увлекаемая железной рукой закона.

Мальцев посмеивался, обещал, что как дело закончат, так он её домой отпустит, несмотря на середину рабочего дня, и кое-как добрался до здания Рогожской больницы, там через хирургическое прошли к выходу в непременный для каждой больницы сад с гуляющими на свежем воздухе выздоравливающими, а уже оттуда в отдельно стоящий флигель, где и лежал подозреваемый.

– Не разрешу, – доктор Райх стукнул кулаком по столу. – Хочешь допрашивать – в тюрьме у вас есть отделение специальное, вот туда и переводи. Больной только в себя пришёл, давление высокое, кровь к голове и животу приливает. А если будет разрыв? Кто отвечать – опять я?!

– Опять ты, – Мальцев приблизился к доктору, перегнувшись через стол, Райх мог колотить кулаками сколько душе угодно, на следователя это впечатления не производило. – Душонка мелкобуржуазная, только о своём спокойствии и печёшься, можно подумать, тебя этот больной волнует. Чтобы через пятнадцать минут был готов, а то я в твоей богадельне такой шмон устрою, ты зэков лепить будешь в лагерях, и никакой Кац тебя не прикроет.

– Да хорошо, хорошо, – Райх поднял пухлые ладошки вверх, – будет тебе твой Травин через пятнадцать минут, Даша с ним закончит, и проводят его держиморды в кабинет. Было бы из-за чего ссориться.

– Ладно, – следователь сел обратно на стул, потёр ладонями лицо, – ты, Генрих, меня извини. День тяжёлый, вот и сорвался. Выдержит он допрос?

– Бить не будешь – выдержит, – доктор небрежно махнул рукой. – Здоровый, как бык. Другой бы ещё неделю валялся, и не выкарабкался бы, а этот в себя пришёл и сразу начал внимания требовать. Обед слопал так, что за ушами трещало, добавки потребовал, а где я продукты буду лишние брать? Медсестёр опять же за задницы щиплет, те смеются, вроде как нравится им, а дисциплина страдает. Милиционеры его побаиваются, из-за двери подглядывают, в палату – ни-ни, так что допрашивай, забирай к себе в кутузку, и чтобы духу его здесь не было. Гиппократу я больше ничего не должен.

– Гиппократу может и нет, а вот Российской советской федеративной социалистической республике – ещё как должен, – веско сказал Мальцев. – Ладно, жду его здесь, пока просто поговорим. Эй, Свешников!

В дверном проёме появился милиционер.

– Давай сюда задержанного, и Эллу Прокловну пригласи, а то она спешила очень.

Милиционер усмехнулся в густые усы, и ушёл. Мальцев пристально посмотрел на Райха. Тот только плечами пожал, и тоже вышел.

Травин в сопровождении двух милиционеров появился только через двадцать минут, Мальцев успел чаю выпить и съесть половину сдобной булочки из больничного рациона, Элла Прокловна от чая отказалась, а вот на сдобу смотрела жадно, пришлось поделиться.

– Хорошие тут булки пекут, – следователь аккуратно смахнул крошки со стола в ладонь, а потом – в рот. – Мягкие и душистые. Хоть ложись и лежи, как в санатории.

Стенографистка ничего не сказала, ей обещали короткий рабочий день, а подследственный не торопился, и она волновалась. Младший должен со школы прийти, опять со шпаной загуляет, одёжа новая, дырки штопать не в радость. А старший с фабрики только поздно вечером появится, она успеет и булок напечь, не хуже этой, и суп сварить из курицы, что вчера купила и ощипала. Раньше-то, когда оба малые были, тяжело приходилось одной, теперь их двое в семье, работников.

Все эти мысли читались у неё на лице, Мальцеву они были неинтересны. А вот подозреваемый – очень даже.

– Садитесь, – кивнул он головой на свободный стул, стоящий возле окна. – Вы, товарищи милиционеры, снимите с задержанного наручники и за дверью обождите. Да-да, не тронет он меня, и не сбежит, так ведь, Травин Сергей Олегович?

– Зависит от того, зачем привели, – Сергей уселся на стул, положил на столешницу кулаки, следы от стальных браслетов белели на кистях. – В чём же обвиняют меня?

– Записываете, Элла Прокловна? – дождавшись кивка стенографистки, Мальцев раскрыл папку. – Я – Мальцев Павел Евсеевич, следователь уездного суда, назначен для рассмотрения вашего дела. Вы – Травин Сергей Олегович, русский, из крестьян, одна тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, место работы – отдел коммунального хозяйства при исполкоме Советов, должность – инспектор седьмого разряда, всё правильно?

– Да.

– Вы подозреваетесь по статье сто тридцать шестой уголовного кодекса РСФСР3, а вот по какой именно части, тут мы и решим.

Травин усмехнулся.

– Наверное, пункт «в»?

– Да нет, Сергей Олегович, скорее пункт «г» – с целью облегчить или сокрыть другое тяжкое преступление. Не хотите чистосердечно признаться?

– Нет, не хочу.

– Так и отметим, подозреваемый помощь следствию оказывать решительно отказывается. Опишите мне весь день воскресенья, 21 августа 1927 года.

Пока Травин рассказывал, чуть ли не по минутам, прошлые выходные, Мальцев вполуха слушал, а стенографистка прилежно записывала. Сергей на мелких деталях утра и дня останавливаться не стал, а вот ближе к вечернему времени наоборот, описывал всё подробно, называл людей, которые могут это подтвердить, говорил чётко и по существу, без лишних рассуждений.

Следователь, казалось, уснул, и очнулся только когда Травин перешёл к событиям, случившимся сразу после киносеанса.

– Так почему вы с комсомольцами не пошли, или считаете для себя зазорным с рабочими людьми вечер провести? – лениво протянул Мальцев.

– Нет, – Сергей равнодушно посмотрел в окно, со следователями он сталкивался часто, и душу наизнанку выворачивать не собирался. К тому же, этот Мальцев не кричал, тюрьмой и расстрелом не угрожал, значит, для себя уже всё решил, и то, что Сергей скажет, собственно, значение имело только для прокурора, а потом для суда. А прокурору нужны доказательства, собранные следствием, помогать в этом Мальцеву Травин не собирался. И ещё, что тоже важно, кроме статьи, которую следователь упомянул, была статья, о которой ни слова сказано не было – сто шестьдесят вторая. Если совершалась кража, да ещё по сговору, Мальцев должен был это внести в протокол. – Голова болела, а если бы пошёл с ними, пришлось бы в собрании участвовать. Отказаться неудобно, как-никак, пролетарская молодёжь, энтузиасты, они ведь за общее дело радеют, ну а идти вместе – значит, вроде как согласен.

– Голова, значит, болела?

– Контузия у меня, – кивнул Травин. – После Карельского фронта, где я с беляками сражался. Не лечится ничем.

– И даже водка не помогает?

– Я же сказал, ничем. Только лечь и попытаться уснуть.

– Хорошо, – следователь чиркнул что-то карандашом на листе бумаги. – Вы пошли по улице Сазонова. Знали, что она не освещается и что в основном по ней транспорт гужевой ездит?

– Нет, я тут недавно. Думал, раз улица, значит, и фонари должны быть, и мостовая.

– Значит, считаете, что советская власть недостаточно заботится о горожанах?

– Считаю, что мы строим коммунизм. А при коммунизме все улицы будут рано или поздно замощены, и освещены фонарями. И если сейчас есть отдельные недостатки, то мы их обязательно исправим.

– Хорошо, – следователь сморщился, словно лимон съел. – А потом вы прошли мимо склада кооператива «Светлый путь», где хранятся товары государственной мануфактуры.

– Я шёл мимо складов, – терпеливо объяснил Травин, – и рядом с одним из них увидел людей. Подошёл спросить дорогу, а они напали. Какой там именно склад был, я не знаю, это не мой участок.

– Мне картина видится иной, – Мальцев чуть наклонился вперёд, – вы, Сергей Олегович, в сговоре с бандитом Панченко решили обокрасть склад с тканями. Подельник ваш ждал вас возле места назначения, вы, пользуясь служебным положением, подошли к сторожу, усыпили его подозрения, ударили по голове, а потом, пользуясь его бессознательным состоянием, вместе с Панченко совершили кражу текстильной продукции. Что-то не поделили, может, хотели всё себе захапать, и с Панченко расправились. С особой жестокостью, множественные переломы, выдавленные глаза, не церемонились вы с ним. Это увидели братья Матвеевы, работники мануфактурной фабрики. Их роль пока следствию недостаточно ясна, но, скорее всего, случайные прохожие. Матвеевы решили вас задержать, вы их тоже убили из огнестрельного оружия. И потом, чтобы скрыть своё участие в преступлении, изобразили произошедшее так, словно случайно наткнулись на них. Правильно я говорю? Сознавайтесь, Травин, вы не на службе, максимум, что вам светит – десять лет, да ещё судья скостит половину, а то и больше, отбудете срок в лагере, выйдете на волю с чистой совестью.

– Половину скостит? – Травин заинтересованно посмотрел на следователя.

– Только если сдадите других участников ограбления – не себе же вы столько материи решили взять.

– Заманчиво. Но нет, не делал я ничего такого, гражданин следователь. Шёл мимо, случайно наткнулся на людей, спросил дорогу. Они меня попытались убить, я сопротивлялся. Никаких преступных действий не совершал, о характере совершаемого деяния догадался только тогда, когда Панченко начал мне угрожать револьвером.

– А потом вдруг засунул его обратно, и с ножичком напал? Ты мне горбатого не лепи, сказки будешь прокурору рассказывать, он такое любит.

Травин пожал плечами, возражать не стал.

– Элла Павловна, пожалуйста, оставьте нас на минуту, – попросил Мальцев.

Стенографистка послушно вышла, оставив блокнот и карандаш на стуле.

– В общем, так, – следователь тяжело вздохнул, – или ты, Травин, сознаёшься во всём, и я тебе гарантирую три года, с Матвеевыми непонятно пока, может и вправду как подельники пойдут – родственников у них нет, а самим им уже всё равно. Пойдёшь по сто тридцать девятой4, получишь по полной, исправительными работами не отделаешься, тут уж извини. Но чтобы всех подельников мне сдал, и того, кто мануфактуру берёт, и кто подводу дал, и кто на плоту вас ждал. Или загремишь ты на десять лет, а то и отягчающие обстоятельства найдут, как-никак, ваш коммунхоз к НКВД приписан5, а значит, можно сказать, ты при исполнении был. Выбирать тебе.

И выразительно посмотрел на распахнутое окно, мол, вон она, свобода. Но Сергей остался сидеть, не делая попыток сбежать.

– Хорошо, – подумав, сказал он. – Зовите стенографистку.

– Элла Прокловна, – крикнул Мальцев, – идите сюда, запишем добровольное признание.

Стенографистка села обратно на стул, положила блокнот на колени.

– Ну же, Сергей Олегович, облегчите душу.

– Я атеист, в существование души не верю, – Травин улыбнулся. – Ещё раз настаиваю на том, что ничего противозаконного не совершал, напротив, пытался предотвратить совершение преступления. С Панченко и Матвеевыми, о которых упомянул следователь, знаком не был, видел их в первый раз, сам первым не нападал, физическое воздействие оказал только тогда, когда понял, что передо мной – грабители, и только в ответ на их действия. После того, как обезвредил одного из преступников, произвёл выстрел в воздух, чтобы привлечь внимание правоохранительных органов, и уже потом в двух остальных, пытавшихся напасть на меня с холодным оружием. Был тяжело ранен, потерял сознание, очнулся уже в больнице, где мне оказали медицинскую помощь. Так что, гражданин следователь, я задержан или арестован?

Мальцев недовольно нахмурился.

– Можете идти, – наконец сказал он. – Элла Прокловна, беседа с подозреваемым окончена. А вы, Сергей Олегович, из города не уезжайте, я вызову вас на допрос. Дело не закрыто.

– Конечно, – Травин поднялся. – Как только вы мне выпишете документ, и повестку пришлёте.

– Подпишешь бумажку в отделении милиции, – буркнул следователь. – И Травин, если я замечу, что ты хоть где-то оступился, вот даже в самых мелочах, снисхождения не будет. Это тебе не столичное угро, где на грешки глаза закрывают, ты государственный служащий, а значит, и спрос с тебя особый. Иди, глаза бы мои тебя не видели.

– А ведь ты меня боишься, Мальцев, – Сергей распрямил пальцы, и снова сжал кулаки. В проёме двери появилось встревоженное лицо милиционера, тот держал наган наизготовку. – И правильно делаешь.

– Угрожаете мне, Сергей Олегович?

– Нет, – Травин поднялся. – И в мыслях не было. А вот вы, товарищ следователь, поклёп на государственного служащего наводили. Нехорошо это, не по-советски.

В мыслях у Сергея было другое, и обдумывал он это, пока шёл в палату, забирал свои вещи, выслушивал доктора Райха, уверявшего, что Травин уже выздоровел и дальнейшая медицинская помощь ему нужна только амбулаторно, в виде мазей и хорошего питания. Сергей спрашивал себя, зачем следователь ломал комедию. Неужели надеялся, что он бросится на Мальцева, по роже даст, или того хуже, сбежать попытается? Ответа на этот вопрос Сергей пока не знал, но решил, что обязательно его получит. Второй вопрос, который тоже ждал ответа – почему следователь считал, что напавших на него бандитов было трое. Мужик с бородой и сломанным горлом уйти далеко не мог, если и отполз куда, должны были милиционеры на него наткнуться. Но не наткнулись, а значит, гуляет где-то, или, что более вероятно, лежит и тоже потихоньку выздоравливает. И когда-нибудь кривые дорожки их с Травиным сведут вместе.

Выйдя на крыльцо со свёртком пилюль и предписаний, Сергей столкнулся с фельдшером, которая целую неделю за ним ухаживала. Высокая, с тонкой талией и изящной шеей, светловолосая красавица курила папиросу.

– Благодарен за уход, Дарья Павловна, вы уж извините, если что не так, – Травин остановился. – Я не самый хороший больной, и веду себя не очень, но поверьте, не забуду того, что вы для меня сделали.

– Рано вы выписались, Серёжа, – Дарья Павловна строго посмотрела на него своими глубокими серыми глазами. – Доктор Райх постарался?

– Не только, – Сергей покачал головой. – Но я действительно практически здоров. И если могу чем-то вас отблагодарить…

– Нет, это мой долг, – просто сказала женщина. – Берегите себя. А то медсёстры мне ваш уход не простят.

– А вы? – вдруг неожиданно даже для себя спросил Травин.

Дарья Павловна только улыбнулась, погасила папиросу о железные перила, бросила гильзу на землю и скрылась в дверях.

Несколько семей из села Сморчково жили обособленно, на выселках. Само село, как полагается – с церковью и сельсоветом, окружило себя полями, а вот выселки стояли, почитай, в лесу, и занимались их жители бортничеством. Лесной мёд – он самый душистый и сладкий, пчёлы что попало собирать не будут, когда такой выбор цветоносов. Так что жили семьи зажиточно, батраков не нанимали, продналог отдавали сполна, и местная власть, что старая, что новая, в их дела особо не лезла. Так, зайдёт участковый раз в месяц, просто для порядка, да детишки в новую школу шастают туда-сюда, ну и раз в две-три недели телега за чем-нибудь необходимым в город съездит, заодно воск и мёд отвезёт, вот и всех связей с внешним миром.

– Глаз дёргается, – женщина с изрезанным морщинами лицом поправила одеяло на лежащем на кровати мужчине с окладистой бородой. – Третий день уже. Может, дохтура позвать?

– Дура ты, – её собеседник, кряжистый старик с узловатыми пальцами, только головой покачал, – знаешь ведь, что у Никифора за дела. Мигом в застенки утащат, не посмотрят, что еле живой. Бабка Фёкла что говорит?

– Сказала – лежать ему надо, сам очнётся. За отвар червонец взяла.

– Мёдом не захотела?

– Нет, сказала – деньги нужны на заговорённую воду.

– Толку никакого, как хрипел, так и хрипит, – дед недовольно сплюнул на пол. – Отойдёт не ровён час.

– Вы уж постарайтесь, чтобы выкарабкался, – в горницу зашёл мужчина в сапогах и военном френче. Положил на стол тонкую пачку денег. – Всё, дольше задержаться не могу, буду заезжать, проверять. И если узнаю, что уход за ним плохой был, рассержусь.

– Всё сделаем как надоть, барин, – перекрестился дед. – И не такого выхаживали, он ведь на медведя с кулаками ходил, и выдюжил.

– Значит, слаб тот медведь был поперёк городского, – военный кивнул, и вышел из избы. Зашагал к телеге с запряженной в неё каурой кобылой, бормоча себе под нос, – кто ж знал, что этот гнида схрон перепрячет. Если и Никифор подохнет, целый год коту под хвост. Надо же, из-за дурака столько хлопот.

Глава 5

Глава 05.

Город был заклеен афишами – в город приезжал сам Никандр Ханаев6, солист Большого театра. Артист некоторое время после революции жил в Рогожске, и после переезда в Москву город не забывал, появлялся здесь время от времени. В этот раз он грозился дать «Ромео и Джульетту» на сцене синематографа «Колизей».

Травин оперу не любил, равно как и балет – за, как ему казалось, нереалистичность представления. Он считал, что мысли надо выражать кратко и ясно, а не заунывным пением или тем более танцем, да и музыка классических произведений наводила на него тоску. То ли дело синтетический ансамбль Леонида Варпаховского, игравший экзотический по меркам страны Советов джаз в саду Эрмитаж, было что-то в этой рваной неровной музыке такое, что брало за душу. А вообще он предпочитал кино, пусть даже такое, немое и чёрно-белое, там и актёры кривлялись забавнее, и сюжеты были куда интереснее.

В коммунхозотделе Травина встретили сдержанно. Само происшествие в городе вызвало большой интерес, но имени Сергея по отношению к нему не упоминали, газетчики все лавры отдали местной милиции, разоблачившей и уничтожившей преступников на месте. Тем не менее Кац, как и многие жители города, был в курсе того, что произошло, сарафанное радио работало куда лучше обычного, так что начальник коммунхоза был в растерянности, он пока не знал, как относиться к Травину – как к будущему жильцу тюремной камеры, или как к герою.

– Что следователь? – спросил он только после того, как собственноручно закрыл тяжёлую дверь своего кабинета.

– Давил, – не стал скрывать Сергей, – только не вышло у него ничего, даже протокол подписать не дал, значит, просто на понт брал.

– Себе на уме этот Мальцев, – негромко сказал Лев Аверьянович, – как специалисту, говорят, цены ему нет, а как человек – не поймёшь, чего ждать от него. Скажу вам между нами, Сергей, как его вижу, тот ещё жук.

– Учту, – Травин кивнул. – Только, товарищ Кац, не хочу я посторонних за глаза обсуждать, вы уж простите. Не дело это.

– Я тебя предупредил, а ты уж сам думай, для этого голова у тебя на плечах собственная имеется. Доктор-то что сказал?

– На поправку иду.

– Ну и славно. Дам тебе три дня отдыха, а не десять, как этот Райх написал, больше не получишь, работы много. Афанасий вон жалуется, что десять часов каждый день приходится по магазинам да баням бегать. В общежитие пойдёшь?

– Сперва хочу домом заняться, оценить, что и как. Осень на носу, до зимы рукой подать, к морозам надо успеть основную работу сделать, раз уж взялся. Заодно привидений распугаю, нечего им в советском городе делать.

Кац рассмеялся, закашлялся, поднося платок к слезящимся глазам.

– Вот ты прыткий, товарищ Травин. В хорошем смысле. Давай, чего уж там, но и основную работу чтобы не забрасывал, эту нагрузку никто с тебя не снимет, и с арендаторами построже. Партия ведёт курс на строгую дисциплину, особенно хозяйственную, страна развивается, заводы строятся, фабрики, а нэпманы только о собственном кармане думают, нет в них сознательности.

– Так извести их под корень, всех дел.

– В том-то и поворот, что многие так там, – начальник поднял палец вверх, – рассуждают. Дали слишком много воли поначалу, озверел народец, достал накопления и принялся опять простых людишек грабить. Только сейчас прижимают их, чтобы не наглели. Ладно, иди, ключ от здания получишь у Зинаиды Ильиничны.

Травин нервно вздрогнул и затравленно посмотрел на Каца.

– Может, Афанасия попросить?

Кац довольно усмехнулся.

– Можно и его. Что, боишься? Правильно, такая женщина, она как прижмёт грудью, так даже от тебя мокрое место останется, ровно как от таракана.

Сергей так и сделал. Пообещал Афоне ещё раз, что подсобит, если что нужно будет, договорился, что ждать будет у дома Абрикосовых через час, и заглянул в коммунхозовский гараж, проведать свой транспорт. Вовремя– какой-то незнакомый мужичок в пиджаке отворачивал у мотоцикла колесо. Травин долго думать не стал, подошёл поближе и дал грабителю кулаком в ухо.

– Это я удачно зашёл, – пробормотал он себе под нос.

– Ты что делаешь, ирод! – из-под автомобиля, стоявшего неподалёку на кирпичах, выполз слесарь Матюшкин, временно назначенный начальником гаража, подбежал к валяющемуся без сознания мужичку, приподнял голову. – Это же товарищ Пустовайло, секретарь партячейки, ты дух из него вышиб. До смерти погубил, дылда проклятая.

– Жить будет, – Сергей осмотрел мотоцикл, сиденье явно пытался кто-то срезать, и некоторых хромированных нашлёпок не хватало. – Я ж тебе червонец дал, чтобы ты за моим другом двухколёсным присмотрел, а ты, значит, на части разобрать его решил?

Матюшкин искоса посмотрел на ворота, прикидывая, успеет ли убежать, осознал, что не получится, и сник.

– Телега сломалась у Николая Исаича, на время взять хотел, с тебя бы не убыло, – мрачно сказал он. – И вообще, мешается тут твоя тарантайка, работать не даёт. Эй, ты чего удумал?

Травин придвинулся к нему поближе, приобнял Матюшкина за шею.

– Дурак ты, Ваня, – просто сказал он.

– Чего это? – Матюшкин, поняв, что вот прям сразу его бить не будут, немного осмелел.

– Мы ж в советской стране живём, вместе должны её строить, а не воровать у своих, этот вот хмырь дотягивается своими ручонками до всего, что плохо лежит, хоть и партийный. Чем он тебе так приглянулся, что ты разрешаешь ему тут хозяйничать? Дай угадаю, словечко замолвил, чтобы тебя на место начальника назначили, хоть и временно?

Матюшкин неуверенно кивнул, он старался понять, куда Травин клонит.

– То-то и оно, сегодня товарищ Пустовайло колесо снимет, завтра у тебя масла машинного возьмёт бидон. Или брал уже? Брал, по глазам вижу. Железяк и просто вещичек у тебя тут полезных много, все в хозяйстве пригодятся. А потом, когда тащить уже опасно будет, пойдёт в уголовный розыск, и скажет, так мол и так, чувствует он, товарищ Пустовайло, что нечисто что-то у некоего Матюшкина на душе, а точнее, на складе, вещички пропадают подотчётные. Налицо расхищение народного добра. И поедет Ваня Матюшкин по этапу лет на пять, а если что важное пропадёт, то и на десять.

– Как же так? – Матюшкин затравленно оглянулся. – Я ж … Он же обещал, что отдаст.

– Отдавал?

– Нет.

– Вот я и говорю, дурак ты, Ваня, подумай своей головой, кому поверят – партийному секретарю или слесарю из мещан. Ладно, пойду, дела у меня ещё есть.

– А что с ним делать?

– Полежит немного, отдохнёт, потом очнётся. Если плохо будет помнить, что произошло, скажешь, что мотоцикл на него упал. Или сознание потерял внезапно, от непосильных трудов.

– Ну а если вспомнит неровён час?

– Отбрехаюсь, – Сергей усмехнулся. – Дальше Сибири не сошлют, и там люди живут кое-как и не тужат.

Он проверил свечу, уровень масла, вывел мотоцикл на площадку перед гаражом, уже там завёл, заполнив свободное пространство сизым дымом. И выехал на улицу, распугивая кур и прохожих. Время шло к вечеру, народа на улице было немного, так что выехал из города Сергей практически без происшествий. С косыми взглядами в спину и проклятиями владельцев телег, чьи лошади очень нервно относились к ревущей новомодной технике, он проехал несколько километров по тракту, убедился, что из свидетелей только одна гужевая повозка, спускающаяся с пригорка, и увёл мотоцикл в небольшую рощицу.

Травина всё больше беспокоил оставшийся на воле член банды. Останься Сергей в общежитии, куда разным бородатым мужикам со стороны просто так не проникнуть, риск был бы значительно меньше, но в пустом доме, в одиночестве, ждать незваного гостя, вооружившись молотком или того хуже с куском перил, он не собирался.

Уж больно хотелось ему в новое жильё вселиться, и дело было даже не в доплате, которую Кац обещал, и не в собственной, хоть и на время, ванной комнате – к коммунальным неудобствам начала двадцатого века Травин кое-как привык. И не в соседях в комнате общежития, с людьми он отлично ладил с самого, почитай, детства, а теперь, при такой комплекции, в случае необходимости мог других заставить поладить с собой. Он и сам не мог понять, что его толкнуло прямо в сердце, когда он этот дом увидел. Для себя Сергей, любивший во всём ясность, установил, что всё дело в тайне, которую жилище нэпманов Абрикосовых в себе скрывало – по слухам, следствие так и не смогло ничего выяснить.

Оставив мотоцикл в небольшом овражке, Сергей дошёл до раскидистого дуба, каких тут было много, поискал оставленную метку, довольно хмыкнул и пошарил рукой в дупле. Нащупал конец верёвки, потянул, и достал из сердца дерева свёрток. Под слоем ткани и промасленной бумаги нашлись два пистолета – Браунинг М1903, отобранный ещё прежним владельцем тела у одного финского офицера в войну, и так и не оформленный на него Кольт, и к ним две коробки патронов.

– Один или оба взять? – спросил себя Травин.

И решив, что заначка не помешает, а Кольт – пистолет уж слишком приметный, да и патроны для него достать сложно, в отличие от Браунинга, засунул похудевший свёрток обратно в дупло. Браунинг он спрятал в сиденье мотоцикла – оно хитрым способом откидывалось, обнажая небольшую полость, туда же положил коробку с патронами, вывез мотоцикл на дорогу, и проехал ещё несколько километров до разъезда Монино, где вот уже второй год строился аэродром для тяжёлых бомбардировщиков.

Здесь через год-два должны были взмыть в воздух винтокрылые красавцы, предмет мечтаний того, прежнего Сергея. И где-то здесь, через сотню с лишним лет, в его, нынешнего, старенький фольгсваген въехал грузовик. Травин иногда приезжал на это место – вдруг, как пишут в фантастических романах, откроется временное окно, и можно будет снова оказаться в привычном мире, но нет, ничего такого не происходило, ни искр, поднимающихся от земли, ни светящихся кругов и прямоугольников.

Так что он постоял немного, вздохнул, и поехал обратно. По пути заскочил в исполкомовский распределитель, забрал свой паёк продуктами. Кладовщик сначала отдавать положенное не захотел, заявил, что раз в больнице Травина кормили, то тут ему ничего не положено, тем более что талоны надо заранее отоваривать.

– Это где такое сказано? – Сергей внимательно посмотрел на худющего кладовщика, что-то не похож тот был на нечистого на руку.

– Правила такие, – упрямо гнул тот своё.

– Ты пойми, – когда Травину что-то было нужно, он становился очень настойчивым. – Я пока в больничке валялся, зарплату не получил. Теперь ещё три дня жрать нечего будет. Хочешь, к тебе в гости приду, поселюсь? Не выгонишь ведь?

– Вот чудак человек, – кладовщика было не пронять. – Говорю же, талоны только в прошлом месяце были действительны. Не могу я тебе отдать продукты, меня же потом взгреют. Если только завскладом наш, товарищ Хмырёв распорядится.

Товарищ Хмырёв был на месте и тут же распорядился. Вот его лощёная физиономия наводила на мысли о уходящих налево материальных ценностях, но Травин вдаваться в подробности не стал, молча протянул талоны.

– Конечно, – Хмырёв расцвёл улыбкой, – наслышаны, товарищ Травин, о ваших трудовых подвигах. Вы ведь с Афанасием Лазаревичем на инспекции ходите? Очень, очень принципиальный работник. Конечно, это непорядок, что талоны за август вы сейчас приносите, но у вас ведь обстоятельства уважительные, так?

– Именно. Лежал в больнице без сознания, – подтвердил Травин. – Пострадал при задержании особо опасных преступников.

– Ну вот. Только фонды прошлого месяца уже почти все распределены, отдадим то, что ещё осталось. Как говорится, мы вам навстречу, а вы – нам.

Через полчаса Сергей грузил небольшой мешок с маслом, мукой, сухим молоком, сахаром, солью, крупами, галетами и несколькими банками американских консервов на мотоцикл. Продуктов было раза в полтора меньше, чем положено, а талоны завскладом взял все. Травин рассудил, что что-то лучше, чем ничего, и есть очень хотелось, так что спорить не стал. Но пометку в памяти сделал.

Дом Абрикосовых был открыт – видимо, Афанасий Лазаревич дожидаться Сергея не стал, здраво рассудил, что в нехорошее место никто по своей воле не полезет, и ничего с городским имуществом не сделается за те два-три часа, что дверь будет прикрыта только на кусок деревяшки, просунутый сквозь запорные петли.

То ли ушлый рогожский обыватель не успел пронюхать, что склад халявных стройматериалов временно открыт, то ли действительно репутация у здания была соответствующая, но Травин нашёл дом совершенно пустым, более-менее целым, с замком и ключами на столе.

Внутри царили разруха и запустение, многочисленные следы ног с отлетевшими от обуви комочками глины перекрывали обширные пятна крови, которые никто даже не попытался замыть. По их расположению Травин представил, где именно расправлялись с супругами Абрикосовыми и что примерно с ними сделали. Мужчину сначала пытали, впитавшиеся в дерево лужицы крови ближе к входу вели затем к подвальной лестнице, а с женщиной расправились прямо на обеденном столе – одна его часть вся была в чёрно-бурых запёкшихся чешуйках.

Сергей только плечами пожал, в революционной чехарде проливалось крови куда больше, и вроде бы народ должен был привыкнуть к таким, по его мнению, мелочам. А вот то, что всю эту грязь сразу не убрали, или хотя бы не замыли, его раздражало, половицы теперь придётся если не менять, то скоблить, вытравливать бурый налёт хлорной известью – других доступных химикатов тут не было, и красить. Пол был хорош, широкие дубовые доски, плотно пригнанные, практически не скрипели, Травин попрыгал, проверяя, в каком состоянии лаги, но даже под его весом они не шелохнулись, чего нельзя было сказать о лестнице на второй этаж – та вся шаталась, того и гляди развалится.

Весь дом он обошёл за полчаса, по сравнению с теми планами, что были в коммунхозотделе, хозяева почти ничего не поменяли, разве что снесли перегородку на первом этаже между кухней и одной из кладовых, да переделали второй этаж, устроив там две просторные спальни. Огромная русская печь, разделявшая подсобные помещения и столовую, почти не облупилась, только нескольких изразцов не хватало. Равно как и мебели – всё, что можно было вынести, исчезло. В спальне на первом этаже осталась одна большая металлическая кровать, без матраца и шишечек на спинке, зато с разделённой вдоль панцирной сеткой, жалобно скрипнувшей под весом Сергея.

– На полу посплю, – решил он.

Описи вещей не было, значит, коммунхозовцы сами погрели руки на нэпмановском имуществе, что Сергея совершенно не удивило и не расстроило. Наоборот, теперь всё, что он тут каким-то чудом обнаружит, вот как эту кровать, можно было или себе оставить, или обменять на что-нибудь полезное. Например, на тот же матрас.

Судя по увиденному, нэпманы второй этаж практически не использовали, там стояли два разломанных шкафа и буфет с разбитыми стеклянными дверцами, в одной из комнат обнаружился шатающийся стул, и это определило выбор Сергея – в ней он решил оборудовать своё логово, здраво рассудив, что как бы не таились непрошенные гости, скрипящую лестницу им не миновать.

К первому этажу был пристроен небольшой склад, сейчас – такой же девственно пустой, как и остальной дом, только в одном углу сиротливо приткнулись чудом уцелевшие два куба берёзовых дров. Сюда Травин загнал свой мотоцикл, подвесил под потолок на ржавой цепи найденную в одном из шкафов рваную серую простыню, запихнул в середину валик сена. В полумраке простыня выглядела устрашающе.

– А нечего шастать куда не звали, – Сергей качнул муляж привидения, цепь жалобно заскрипела.

Под конец он спустился в подвал, проходивший под всем зданием, подивился тому, что чугунные трубы отопительной системы до сих пор на месте, а бак с водой, вмонтированный в топку, всё ещё полон воды. Труба, соединявшая накопительный бак с городским водопроводом, проржавела и текла, но на первый взгляд остальное находилось в рабочем состоянии.

Подвал явно обыскивали – на полу валялись куски кирпичей, стены, они же – фундамент дома, были разворочены, найденные полости зияли рваными краями с торчащими железными прутьями. Таких было четыре штуки, и только у двух разбитая кладка была относительно свежей, из чего Травин заключил, что схронов было тоже два. Он не поленился, обстучал стены и пол, но ничего нового не нашёл.

– Всё уже найдено до нас, – резюмировал он, открывая задвижку и прислушиваясь к тому, как вода начинает расходиться по внутренним трубам, пробивая себе дорогу через свищи и сорванную резьбу. – Зря я так сегодня с Матюшкиным, мне бы тоже кой-чего полезное из гаража понадобилось. Хотя что там, чугуний, он и есть чугуний, вещь капитальная.

На улице совсем уже завечерело, электричества в доме не было, равно как керосиновой лампы и горячей еды, так что Сергей решил просто лечь спать. Схватку с плитой и сковородками вполне можно было перенести на утреннее время, темноты Травин не боялся, потенциальных привидений – тоже. Все эти потусторонние существа, даже если взять приписываемые им злобные умения, оказывались куда как слабее по сравнению с людьми, вот уж от кого пощады не жди.

Подложив сложенный мешок из-под продуктов под голову, Сергей растянулся на полу, поёрзал на жёстких досках, и почти моментально уснул.

Проснулся он от слабого шума, судя по тому, что первые лучи солнца уже пробивались через запылённое окно, около четырёх часов утра. Лестница не скрипела, снизу никто не подбирался, а вот наверху, на чердаке, явно кто-то был. Не человек – для человека то, что перемещалось прямо над Травиным, было слишком лёгким, но и не кошка какая, та бы ходила не таясь, цокая когтями.

Призраки, не призраки, и всё равно, что-то холодное и липкое словно коснулось сердца.

– Да ну, – сплюнул он, встряхнул головой, чувствуя, как возвращается самообладание, тихо поднялся, не обуваясь, и мягко ступая по полу, добрался до лестницы на чердак. Поставил ногу на ступеньку, стараясь не шуметь, подтянулся руками к самому потолку, а потом вытолкнул себя наверх, прямо в темноту, краем глаза увидев что-то белое, метнувшееся от люка.

На Большой Московской улице, переименованной советской властью в улицу 3-го Интернационала, аккурат перед империалистической войной крестьянин Михеев построил кинематограф «Колизей». После революции здание сменило хозяина, но продолжало показывать фильмы, зато теперь по пятницам, субботам и воскресеньям на его сцене выступали живые артисты. А на первом этаже в доме, примыкавшем к кинотеатру углом, располагался ресторан «Ливадия» – место, в середине двадцатых годов очень популярное среди революционной буржуазии.

Гайки, закручиваемые властями, прижали постоянную публику ресторана, и теперь он был наполовину пуст, как говорили его владельцы. Или наполовину полон, как предпочитал считать фининспектор. Ближе к полуночи редкие посетители в подъеденных молью мехах и кожанках доедали остатки былой роскоши, на сцене за роялем толстый фраер изгонял из клавиш мучительно тоскливую мелодию.

– Шарабанку давай, – окончательно охренев от тоски, заорал один из посетителей, швыряя в пианиста стакан.

Тот тут же перестал мучить рояль, на сцену выпорхнула певичка в коротком платье с рюшами.

– Я гимназистка седьмого класса, пью самогонку заместо квасу, – задорно запела она, и жующие посетители начали подпевать, топать ногами и хлопать в ладоши.

За угловым столиком, с початой бутылкой водки и закусками, сидели трое, один – в пиджаке с отливом и рубахе-косоворотке, с прилизанными тёмными волосами, двое других – в кожанках и яловых сапогах, аккуратно подстриженные, и похожие друг на друга, словно братья. Они тихо беседовали, и на появление певицы почти не отреагировали.

– Точно знаешь? – первый наколол на вилку кусочек селёдки, поелозил по тарелке, собирая растительное масло, бросил в рот, капля упала на рубаху жирным пятнышком.

– Дело верное, – второй на первого смотрел с едва угадывающейся брезгливостью. – В среду после двух, аккурат перед днём зарплаты. Утром деньги увезут на фабрику с вооружённым конвоем, а до этого они будут в банке лежать.

– С чего поменяли? Слушок пошёл, что неспокойно тут, и осторожничают. Стукач где-то сидит, я чую.

– Да говорил ты уже.

– Зуб даю, Бритва не просто так на засаду мусорскую напоролся, пропал ни за что.

– Случаем твой Бритва попал, по нему давно уже кичман плакал, – третий повертел в руках хрустальный фужер с щербиной на ножке. – Какой-то фраер залётный его подрезал. Что мы имеем?

– Восемьдесят тысяч в ассигнациях, – второй зачерпнул ложечкой икру. – В самый раз для всей мануфактуры. Инкассаторы будут с усиленной охраной, на этот раз минимум шестеро, из ГПУ, двое в первой машине вместе с кассирами, четверо в другой. Кассу-то сняли на прошлой неделе, всё отправили в Москву, да поторопились, плата с местных буржуа собирается плохо, с оттягом.

– Загибается нэпман, – подтвердил первый. – Нет уж того коленкора.

– Ты, братец, нам двоих людей надёжных обеспечь, – с нажимом сказал третий, – делить будем, как договаривались, по-честному – три четверти нам, четверть вам. Когда только деньги привезут, нападать резона нет, уж больно охрана серьёзная, а вот как наличман в банке уляжется, а московские обратно уедут, тогда и возьмём.

– Никак стены взрывать придётся? – забеспокоился первый. – Атас будет на весь городишко, мусора тут же прискачут с легавыми.

– Тихо всё пройдёт, – успокоил его третий. – Задача людей твоих на стрёме постоять, как сигнал увидят – вынести мешок с мелочью, да подрезать его чуток, чтобы след ложный обеспечить. А мой человек деньги бумажные заберёт, а на следующий день твою долю тебе отдаст.

– Без палева? Как он тяжесть такую один вынесет?

– Слово даю. Или ты мне не веришь?

– Ты ж жиган авторитетный, как не поверить, – расплылся первый в улыбке, налил себе полный фужер водки, залпом выпил. – А копейки?

– Что копейки?

– Их куда?

– Себе забери, за труды, – махнул рукой второй, своим ответом окончательно успокоив первого. – Но смотри, если кто из твоих проболтается, или потом начнёт фраером тут петушить, ты нас знаешь, мы это так не спустим.

– Вестимо знаю, – кивнул первый. – А этот ваш деловой, он с нами пойдёт?

– Нет, – третий чуть заметно вздохнул. – Ты о нём не беспокойся, он своё дело знает. Если что случится, знак подаст, а если знака не будет, то делайте, как договоримся. Двери вам откроют, зайдёте, охрану повяжете, сейфовую дверь отомкнёте…

– Медвежатника брать с собой? На это не подписывался, есть один, да пьёт сильно. И долей малой это не обойдётся.

– Нет, там замок для вида будет прикрыт, фомкой в нём поковыряйтесь, чтобы казалось, будто взломали. А потом вытаскиваете мелочь, и уходите. Дел на десять минут. Главное условие – никого не убивать, среди охраны наш человек будет, должен целым остаться. Попинаете, можете руку или ногу порезать, но не до смерти.

Первый хоть и выглядел полным придурком, но тупым не был, и расклад себе примерно представлял. Эти залётные из Москвы были в авторитете, тут, в Рогожске, по наводке появились только весной, и у первого был большой соблазн их кинуть. Но в прошлый раз, когда не так гоп-стоп пошёл, виновника с кишками нашли вокруг собственной шеи.

– Значит, четверть? – ещё раз уточнил он.

– Двадцать тысяч ассигнациями, – подтвердил третий. – И ещё, что в хранилище найдёшь сверх того, тоже твоё. Ты, братец, не бойся, мы тебя обманывать не собираемся, не на последнее дело идём.

Эти двое и кинуть могли, и просто прирезать, первый в этом нисколько не сомневался, но две тысячи червонцев, из которых половина уйдёт в общак, а остальные достанутся ему, перевешивали любые разумные доводы. Он уже представлял, куда потратит эти деньги, точнее говоря – на кого. Биксы здесь были хоть и не столичные, но тоже любили меха и драгоценности.

– Лады, – хлопнул он по столу ладонью. – За такие деньги и под венец7 можно.

– Нет, этого нам как раз не надо, – усмехнулся второй. – Ты нам, братец, на свободе нужен, живым и здоровым. Пока советская власть всю эту буржуазную вольницу не прикрыла, мы ещё успеем рыбки наловить. Связь держим только через Валета, если кого другого пришлёшь – объяснять не будем, грохнем и уйдём. Где мы остановились, знаешь, встретимся утром в среду.

Он уже было чуть приподнялся, как в зале ресторана появились двое. Один – рыжий, худощавый, невысокого роста, второй – рослый, полноватый, с короткими русыми волосами и носом картошкой. У обоих в руках были револьверы, лица до носа закрыты красными пионерскими галстуками.

– Граждане товарищи буржуи, – рыжий залез на ближайший столик, скинув тарелку с нарезанной дичью прямо на платье какой-то расфуфыренной даме, – прошу всех оставаться на местах, за польтами не бежать и руками не шалить. Исключительно для голодающих пионэров Закавказья мы соберём пожертвования. Не скупитесь, отдавайте всё, а то мы осерчаем со всей пролетарской пылкостью. Товарищ, приступай.

Рослый с сумкой в руках начал обходить посетителей, а рыжий следовал чуть поодаль, играя револьвером. Налётчики не наглели, забирали исключительно деньги, да и то не все, только с одной из спутниц нэпмана, попытавшейся возмутиться, тут же сорвали серьги и золотое ожерелье.

– Что за клоуны? – спросил третий.

– Так это наши местные, – первый встретился взглядом с рыжим, едва заметно кивнул. – Кучер и Весло. С ними ещё Рябой, он на стрёме обычно стоит. Промышляют по бакланке, не борзеют, сейчас лаве чуток соберут и уйдут. Цаца, что завизжала, их подельница.

– С головой дружат, это хорошо, – третий смахнул крошки со стола. – К нам тоже пусть подойдут, а то выделяться нехорошо.

– Сделаем, – тут же сказал первый.

Грабители подошли к их столику в порядке очереди – как обходили зал, третий достал лопатник, вытащил оттуда тонкую пачку денег, бросил на стол.

– Пионэры будут вам целовать руки, товарищ, – рыжий сгрёб деньги, бросил в сумку, и увлёк напарника к следующим жертвам ограбления.

– Он всё отдаст, – тут же заверил третьего первый. – Будьте уверены, до копья.

– Пусть себе оставит, на молоко, – третий усмехнулся. – Прыткие ребята, пригодятся ещё. Но на это дело их не бери. И запомни, Павел, никто о деньгах узнать не должен. Твои что в хранилище найдут, то, значит, и забрали. Точка.

Третий расплылся в улыбке. Половина, уже в мыслях потерянная, снова вернулась к нему. Нет, со старшими он поделится, кинет что нашли, но обещанные двадцать тысяч оставит себе. И точка, как этот жиган сказал.

Глава 6

Глава 06.

– Давно вы тут ночуете?

Сергей сидел на чердаке напротив четвёрки детишек, самому старшему было лет тринадцать, а самой маленькой не больше восьми. Одним из жителей дома оказался Емеля, тот самый, что уже прокатился на мотоцикле, а привидением – одетая в светлую ночную рубашку девочка.

– Как нэпманов прирезали, – старший добавил солидности в голосе. – Вон, Лизка тут осталась, потом Емеля к ней перебрался, а за ним и мы. Вы не подумайте, мы тут ничего не трогали, только матрасы принесли и одёжку кой-какую, это всё другие утащили. И порядок мы тут соблюдали, только на первый этаж не спускались, страшно очень. Через крышу пристройки ходим.

– Абрикосовым это всё равно не нужно, – Сергей оглядел ребят – те и вправду выглядели опрятно, хоть и очень бедно. – А ты, Лиза, жила тут?

– Она у нэпманов приживалкой была, – ответил за неё Емеля. – Когда их резали, она на чердаке пряталась, с тех пор совсем немая стала, не разговаривает. Но всё понимает.

– Надо же, интересно. А кто тут был, видела?

Девочка помотала головой.

– Глаза она зажмурила от страха, – пояснил старший. – Не видела никого, только слышала, но узнать не сможет. Боится.

– И правильно делает, – Травин протянул руку, чтобы погладить девочку по голове, та от ужаса запищала и отодвинулась. – Чего это она?

– Так один из татей её тоже по голове погладил, вот как вы сейчас. Сказал, мол, не тронет, и чтобы не высовывалась, пока они там нэпманов на ремни кромсали. Мы уж пытали её, кто это, не отвечает. Баила только, что голос мужской был.

– Если она не говорит, откуда знаешь?

– Мы ж не безграмотные какие, я вот в школу давно хожу, и Митяй тоже. И Емеля в первый класс пошёл, как к нам прибился, – охотно объяснил старший подросток. – Вот и Лизку читать и писать обучаем, так она чего случилось, кое-как нашкрябала. Только в мусоровку она не пойдёт, вдруг этот тать тут ещё ходит. Дядь, а ты нас теперь сдашь?

– Если хотите, сдам, – Сергей пожал плечами, – нет, так живите сколько хотите. Только до весны я должен этот дом коммунхозу отдать, гостиница тут будет или обычный дом жилой, а до этого порядок нужно навести. Ну а с вами решим к тому времени, может, чердак утеплим, или ещё что сделаем.

– Ясное дело, – тринадцатилетка кивнул. – Мы ж понимаем, что казённое имущество, и долго тут бы не продержались. Только идти нам некуда.

Круглой сиротой среди четвёрки была только Лиза – по словам опять же подростка, отца она совсем не помнила, а мать умерла два года назад, после этого её приютила тётка, жена Абрикосова. У Петра и Митяя была мать, а у Емели – отец, только толку от них было мало, пили они так, что ни денег, ни тем более еды в семьях не водилось. И обратно домой дети совершенно не хотели возвращаться.

– Уж лучше в детдом, – заключил старший. – Там хоть кормят и бьют не так часто.

– Может и лучше, но об этом потом, разбудили вы меня своим шорохом, – Сергей приподнялся, у него детдом с хорошими воспоминаниями не ассоциировался. – Давайте-ка спать, а завтра на свежую голову решим, что с вами делать. Хотите здесь на чердаке оставайтесь, хотите – второй этаж почти весь свободен, мне одна комната нужна, остальное помещение можете занимать. На первый вам и вправду лучше не соваться пока, но время будет – отмоем, почистим, и будет лучше прежнего. Еду-то где берёте?

Дети переглянулись, промолчали.

– Ладно, не хотите рассказывать, не надо. Петро, пошли со мной, есть у меня кой-чего из снеди, а днём придумаем что-нибудь.

В полном соответствии с рекомендациями доктора Райха Сергей проснулся поздно, когда солнце уже подходило к полуденной отметке, рывком вскочил, размялся, осторожно отжался сотню раз на кулаках, стараясь не напрягать живот. Кровь слегка проступила через повязку, но рана практически зажила, и даже при наклонах почти не беспокоила.

Через пыльные окна били солнечные лучи, слышалось птичье пение, и настроение резко скакнуло вверх. В двадцать семь лет организм восстанавливается быстро, а дурные мысли в голове не задерживаются. Вот и бородатый мужик уже казался чем-то далёким и давним, но Травин удержал его образ в памяти, такая вот расслабленность в войну едва не стоила ему жизни.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, – напевал он, спустившись по лестнице и выйдя во двор – там стояла коновязь с поилкой, полной дождевой воды, а в углу сада – небольшое деревянное строение с круглым окошечком, – преодолеть пространство и простор.

Если Травин что и помнил из этой эпохи, то это песни. Не слова, те забылись, и поискать их было негде, а в основном мелодию.

– Всё выше, и выше, и выше, – Сергей зачерпнул прохладную воду рассохшейся бадейкой, окатил себя с головы до ног, – ух, хорошо.

День обещал быть жарким, единственное облачко на небе удирало от солнца в сторону Ленинграда, у Травина было ещё два отпущенных Кацем свободных дня. Дел за это время предстояло сделать много – начать перебирать систему отопления, запустить начерно водопровод, разметить, где будут новые стены на втором этаже, и прикинуть, что из материала нужно выбить у начальника коммунхозотдела. Вчерашняя краткая инспекция на первый взгляд каких-то совсем уж серьёзных поломок не выявила, по прикидкам Сергея, вполне можно было и за два-три месяца управиться, работая по вечерам и в законный выходной.

Он накинул единственную оставшуюся целой рубаху – вторую, порезанную, вполне можно было зашить и отстирать. Хуже дело обстояло со штанами, они у Сергея были единственными выходными, а в рабочих, заляпанных маслом и ржавчиной, ходить по городу не хотелось. Но пришлось.

Выйдя на крыльцо, Травин подставил лицо солнцу, и уже было решил отправиться на склад, договориться насчёт железа, но тут его окликнули.

– Серёжа, – на дорожке, ведущей от калитки, стояла вчерашняя фельдшерица. – Вы куда это собрались?

– Добрый день, Дарья Павловна, – вежливо поздоровался с ней Травин. По своему опыту он знал, что женщина с утра – это не к добру.

– Что это у вас на рубашке, дайте-ка посмотрю?

Фельдшер подошла поближе, если до этого Сергей считал, что они почти ровесники – в больнице он к ней особо не присматривался, то сейчас, на свету, стали заметны и появляющаяся сеточка морщин возле глаз, и чуть поплывший овал лица. И вообще, было что-то в её взгляде такое, что выдавало возраст. Сейчас Травин дал бы ей лет тридцать пять. Он посмотрел туда же, куда уставилась женщина, и выругался про себя – и на этой рубахе проступило пятно крови, небольшое, но на белой когда-то материи – очень даже заметное.

– А ну, идём ко мне, – скомандовала фельдшерица, и не оглядываясь, пошла к калитке.

Травин пожал плечами, и пошёл за ней. Врачам он, с тех пор, как они практически с того света его вытащили, иногда доверял. До калитки они не дошли, свернули на тропинку, ведущую вдоль забора, и оказались возле отдельно стоящего флигеля. Сергей ещё раз мысленно выругался и так же, про себя, долбанул кулаком по лбу – давно должен был догадаться, что та самая зазноба следователя, о которой Афоня говорил, эта Дарья Павловна и есть.

– Как видите, мы с вами соседи, – подтвердила женщина, открывая дверь одноэтажной постройки. – Не стесняйтесь, я живу одна.

Не обращая внимания на двусмысленность этой фразы, Сергей огляделся – в домике было уютно и чисто, пахло свежим хлебом, да так вкусно, что он слюну сглотнул. По плану, который он добыл в коммунхозотделе, тут должны были быть две комнаты, коридор и небольшая кухонька с печью. Одна комната, ближняя, была закрыта, и они прошли в дальнюю. Бежевая краска на стенах, матерчатый абажур, свисающий с деревянного потолка, буфет с посудой, стол с тремя стульями и кровать с никелированными шишечками, уменьшенная копия той, которая досталась ему вместе с домом – всё это не просто поместилось в невеликие квадратные аршины, а было расставлено так, что казалось, будто тут ещё много свободного места. Которое резко сократилось, как только в комнату зашёл Сергей.

– Садитесь-ка на стул, снимайте рубаху, – приказала фельдшер. – Я вас без одежды уже видела, так что не смущайтесь.

Уж чего-чего, а смущаться Травин не собирался. И то, что женщина выносила за ним утку, или видела без штанов, или то, что сейчас его штаны были не в лучшем виде, его совершенно не волновало. Он стянул рубаху, потянулся к повязке.

– Нет, я сама.

Фельдшер размотала бинт, намочила кусок ваты и смачивая присохшую нашлёпку, начала тихонечко её отдирать. Показался край раны, Сергей решил, что так они до обеда провозятся, схватился за повязку, и одним движением оторвал её.

– Я боли не боюсь, – не то похвастался, не то объяснил он. – Дарья Павловна, вы особо не нежничайте.

– Хорошо. Раз вы такой храбрый, – женщина улыбнулась, – то я сейчас её продезинфицирую вам и два стежка ещё наложу, тут края разошлись. И зовите меня уж Дарьей, или Дашей, мы с вами вроде как соседи.

Травин хотел кивнуть, но Дарья шлёпнула ему на рану ватку с йодом, и он только рот открыл, хватая воздух.

– Терпи, солдат, генералом будешь, – фельдшер хихикнула, и продела прозрачную нить в кривую иглу. – Может, обезболить? У меня только спирт.

– Справлюсь, – Сергей уже пришёл в себя, и пока его зашивали, даже не шипел и не охал. Тем более что женщина, пока накладывала стежки, касалась его грудью, и это было приятно. От фельдшерицы пахло чем-то терпко-цветочным, и запах этот слегка кружил голову.

– Ну вот, готово, – Дарья чуть отодвинулась, оценивающе поглядела на рану. – Теперь гораздо лучше. Как говорят, до свадьбы заживёт? А теперь объясните-ка мне, что вы в доме Абрикосовых делали.

Травин объяснил. Рассказал и про то, что Кац поручил ему дом отремонтировать, и про то, что дал на это полгода, и даже про печь с водопроводом, которым он собирался как раз заняться.

– Хорошо бы, – женщина улыбнулась. – Раньше-то здесь, во флигеле, вода была, а как с обысками нагрянули, да стены начали ломать, всё и перестало работать. Как хочется ванну принять, пусть даже холодную, вы себе не представляете, Серёжа.

Странно, но Сергея это постоянное выканье не раздражало, хотя он вообще не любил все эти церемонии.

– Починю, дел там на неделю, не больше, – пообещал он, и встал, собираясь уходить.

– А больше ничего вы в доме не обнаружили, – Дарья замялась, подбирая слова, – странного?

– Например?

– Ну, говорят, там призраки водятся.

– А, – Травин усмехнулся, – детишки там на чердаке живут.

– Так вы их нашли?

– Кого?

– Детей.

Сергей внимательно посмотрел на фельдшера.

– Вы знали, – утвердительно сказал он.

– Да, – та вздохнула. – Они там с ранней весны обитают, домой идти не хотят, семьи у них такие, что уж лучше здесь, чем там. И девочка ещё с ними, Лиза Артоболевская, она раньше вместе с Абрикосовыми жила, дальняя родственница Натальи, ей вообще идти некуда. Я их в интернат местный пристроила, они оттуда сбежали через день. Так и живут, я подкармливаю, когда могу, из больничной кухни остатки беру. Вы уж их не обижайте.

– Пусть живут, – Травин остановился возле двери, – красивая вещица.

В буфете на верхней полке стояла статуэтка – два крылатых фарфоровых ангелочка с пухлыми щеками, круглыми попками и толстыми ножками держали на поднятых руках щит с незатейливым гербом – на синем фоне перевёрнутая золотая подкова, с золотым же крестом. На взгляд Сергея, безделушка была аляповатая и пошлая, но раз уж хозяйка поставила её среди щербатых тарелок, чашек и трёх хрустальных бокалов, то, наверное, она была ей дорога. И вообще, Дарья Павловна Травину нравилась, так что он хотел сказать ей что-то приятное.

– По случаю купила, – фельдшерица чуть покраснела, и выпроводила Сергея наружу.

Травин прошёл мимо парикмахерской, клятвенно пообещав себе с получки обязательно туда зайти, немногочисленные магазины с одеждой тоже получили свою долю обещаний, а вот на обувные их уже не осталось – Сергей трезво оценивал свои финансы и то, что их, возможно, придётся разделить с незаконными жильцами.

Хотя вот этот вопрос он надеялся решить – новая должность давала ему право прописывать людей. В коммунхозотделе Травин получил от Зинаиды Ильиничны красную книжечку управдома с изображением серпа, молота и меча на обложке, копию домовой росписи и тонкую пачку бланков. На листе домовой книги были всего четыре строки – супругов Абрикосовых подчеркнули, и поставили дату убытия, видимо, совпадающую с днём смерти, прописанными оказались всего двое – Артоболевская Елизавета Ильинична, и Белова Дарья Павловна.

Помощница Каца попыталась снова прижать его мощной грудью, но увидев на рубашке кровь, смилостивилась и отпустила, одарив по такому случаю талонами на сентябрь. И даже указала, как пройти на склад стройматериалов коммунхоза – он располагался неподалёку, рядом с вокзалом.

Самого начальника на месте не было, и Сергей прождал его два часа, перемещаясь из отдела в отдел. Он получил формуляры для заказа материалов, бланки актов на списание, книги учёта, толстый гроссбух, прошитый верёвкой и опечатанный сургучом, для ежедневных записей о ходе работ и израсходованных матценностях, ведомость с фондами и даже квадратную печать для закупок у частников. Внушительный рост и кровавое пятно на рубахе сэкономили ему минимум несколько дней – работники коммунхоза старались побыстрее отвязаться от коллеги и если первый раз просто отсылали к другому бюрократу, то, когда Травин возвращался и сверху вниз, положив пудовые кулаки на стол, печально смотрел на советского чиновника, выдавали всё что положено, и даже больше.

– Вижу, ты уже управился, – Кац наконец появился в коммунхозотделе, довольный и благодушный. – Давай, показывай, что там эти гаврики понадавали.

Он окинул взглядом кипу бумаги, которую держал в руках Сергей, и поморщился.

– Нет, не пойдёт, – заявил он. – Что это за бюрократия такая, товарищ Травин? Ты у нас управдом на три восьмых ставки, а книг отчётных набрал, словно на две или три. Бросай мне на стол всё это недоразумение, и печать сюда давай, нечего ещё и частников к этому делу привлекать. Кассовые ордера будешь лично от меня получать, накладные на склад – тоже. Вот эти бланки оставь, будешь раз в неделю писать, что действительно нужно, и отдавать лично мне в руки, тогда и по фондам начнём искать. Товарищ Сталин как говорил, что такое советская власть? Это учёт и контроль, понимаешь, а не бюрократия и головотяпство. А то дай волю – выйдет дом по сметам почти как новый построить. Сейчас что действительно необходимо?

Травин молча протянул Кацу лист со списком деталей, который составил, пока ходил из кабинета в кабинет, тот так же молча заверил его своей подписью, поставил тот штемпель, который отобрал у Сергея.

– На склад пойдёшь, там тебе всё выдадут. Привидений видел?

– Нет. Тихо там.

– Боятся тебя, верно, – Лев Аверьянович хохотнул. – Вон какой здоровый, призрака схарчишь, тот и дёрнуться не успеет. К тому же призрак – лицо незарегистрированное, в доме проживать права не имеет. Домовую книгу получил? Вот, не забудь сам прописаться.

– А если ещё кто жить попросится? Думаю помощников найти, некоторые вещи сподручнее вдвоём-втроём делать.

– Ты же инспектор, порядок знаешь. Койко-место в неликвидном фонде пять рублей, комната целиком – пятнадцать, дети бесплатно. Оформишь, пусть пока живут. Зарплату за август получил? Нет? Отдашь, когда аванс получишь. Ты хоть и по нэпманам ходишь, а внешний вид надо иметь, не позорь советскую власть.

Кац открыл бумажник, достал три червонца. Из бумажника выпала фотография человека в форме НКВД.

– Сын?

– Племянник, в Белорусской ССР служит, – по виду начальника коммунхозотдела было видно, что он этим фактом недоволен. – Вот скажи, Сергей Олегович, как думаешь, когда коммунизм построят, нужны будут органы безопасности?

Травин кивнул.

– И я так думаю, мы же пока в кольце империалистических врагов, ненавидят они нас, смерти желают. Только внутренние враги, контрреволюционеры всякие, скоро пропадут, люди будут жить в мире и согласии, трудиться на благо страны, и в органах, значит, народу станет меньше работать. Куда податься-то при такой временной профессии? Вот у меня дочка, Фира, она врач, и замуж за доктора вышла, Григория Лейбмахера, сейчас в Москве в больнице имени профессора Боткина вместе работают, сын у них растёт, Шлёма. Вырастет – тоже станет врачом, и если сын у него родится или дочь, и они врачами будут. А почему, как думаешь? Так я тебе скажу – потому что люди и при советской власти, и при коммунизме болеть не перестанут, а значит, всегда на кусок хлеба можно заработать. Так-то! Я уже старый, на мой век беспорядка хватит, а вы, молодые ещё, другая жизнь у вас будет, настоящая профессия нужна, такая, чтобы всегда польза от неё была. Ладно, иди. И не забудь, послезавтра снова с Афанасием выходишь!

Мешок с нужными для трубопровода деталями и инструментом Травин поднял и закинул на плечо, весу там было пудов пять, а то и шесть, но он выдержал. Не выдержал мешок, ткань лопнула, и чугунные изделия вперемешку с медными рассыпались по полу. Кладовщик матерился, но больше гнилую материю ругал, а не посетителя – тот виноватым совершенно не выглядел, а наоборот, даже нахмурился.

– Етить твою дивизию, – подытожил работник склада, исчез в глубине помещения, и вернулся, катя одноколёсную тачку. – Вот, держи, от сердца, так сказать, отрываю, потому что, так сказать, хорошая штука.

– Хорошая, – подтвердил Сергей. – Только колесо что-то вихляет, никак подшипник рассыпается?

– А ты в этом соображаешь, поди?

– Угу.

Кладовщик выложил на прилавок два подшипника в промасленной бумаге, внёс их и тачку в общий список, и отпустил новичка-управдома с миром. Уж слишком тот отличался от слесарей, приходивших за нужными деталями – хлебной водкой от него не пахло, и даже несмотря на кровь на рубахе и пятна на штанах, выглядел он опрятным. Ногти не чёрные, волосы в разные стороны не торчат.

– Часто заходить буду, – предупредил Травин. – Доски будут нужны, и инструмент столярный. Ну и по мелочи всего, гвозди там, стёкла для окон.

– Ты это, тогда с подводой приезжай, так сказать, – обеспокоился кладовщик. – А то склад разнесёшь, так сказать, вестимо.

– Договорились, – Сергей мыслями уже был в подвале, прилаживая новый вентиль.

Когда он вёз тачку от вокзала к дому, показалось, будто следит за ним кто-то. В другое время Сергей свернул в переулок, дождался, когда преследователь появится, схватил бы его за шею и побеседовал серьёзно о том, кто он и откуда, но с тачкой, полной металла, особо не побегаешь. Он выехал на центральную улицу, туда, где и народа, и витрин было много, и не торопясь ловил колею хрустящим колесом.

Следивший за ним расслабился, на людной улице подобрался поближе, и Травин хорошо разглядел вихрастого парнишку лет пятнадцати, худого, с рябым лицом. Чтобы проверить, того ли он заприметил, Сергей остановился, и резко повернулся. Парнишка тут же юркнул в ближайший магазин, словно именно туда и шёл. Сергей помахал руками, словно разминаясь, ухватился за рукояти, и пошёл дальше. На зрительную память он не жаловался, рябого запомнил хорошо и при случае надеялся с ним поговорить – хоть Травин и привык решать проблемы кулаками, но от доброго слова тоже не отказывался.

Так что он завёз тачку в пристройку, и отправился в местный адмотдел, пока рябой не передумал и не сбежал куда-нибудь.

Без тачки за топтуном было следить гораздо сподручнее. Сергей и в кооперативный магазин зашёл, купил две новых рубахи и штаны за пятнадцать рублей, прямо там же, в подсобке, переоделся, и почувствовал себя гораздо лучше. В магазине, кроме одежды, продавали парусиновые туфли фабрики Скороход и почему-то детские соски. Рядом с прилавком, на котором красовались эти изделия, висел плакат Резинотреста «Лучших сосок не было и нет, готов сосать до старых лет». Травин готов не был, но соски купил – мягкая резина отлично подходила в качестве прокладок для тонких труб.

Убедившись, что рябой никуда не делся, Сергей не торопясь дошёл до адмотдела. Часовой милиционер удостоверение управдома внимательно изучил, и Травина внутрь пропустил, а рябой топтун отправился дальше, по своим делам. Наверное, докладывать, что фраер к мусорам заглянул хвостом побить.

По-хорошему, ту бумажку, которую Мальцев требовал, подписать надо было у начальника отделения РККМ. Но товарищ Гирин Иван Миронович на месте отсутствовал, и правильно делал – не дожидаться же ему некоего Травина день и ночь, заместителя у него временно не было, а от рядовых работников милиции толку Сергей не добился. И собрался было уходить – задачу потревожить топтуна он, считай, решил, как его перехватил мужчина в штатском.

– Вы Травин? – незнакомец был ниже его на голову, и худее раза в три. – Отлично, что зашли. Моя фамилия Карецкий, я субинспектор угро местного. Документы ваши у Гирина лежат, но и меня краем касаются, так что давайте пройдём, побеседуем.

Разговор у Травина с Карецким не получился. Таких субинспекторов Сергей навидался, без мыла в душу залезут, и потом не только виноватым окажешься, но ещё и сам себя расстреляешь. Так что на призывы к задушевной беседе он не откликался, по всем обстоятельствам дела, в котором оказался замешан, отсылал к следователю, и старательно косил под не слишком умного, но педантичного работника коммунального хозяйства.

– Мальцев вам случайно не угрожал? – сделал Карецкий последнюю попытку. – У нас он, знаете, такой репутацией пользуется, очень жёсткого специалиста. Палку иногда перегибает, что там скрывать. Но исключительно в интересах дела, если попадётся честный человек, вот как вы, так он всегда по справедливости. Ну а уж если бандит или вор, тут пощады не жди.

– Нет, – Травин покачал головой, – был исключительно вежлив и корректен. На совесть не давил, лишнего не спрашивал. Да я всё рассказал, что помнил, меня ведь подрезали, крови много потерял.

– Понимаю, понимаю, – участливо закивал субинспектор. – Ну вот ваша бумажка, вы уж, пожалуйста, из города никуда не уезжайте, пока следствие идёт, если вдруг будут вопросы, Мальцев вас повесткой вызовет. И если вдруг что увидите, мало ли, кто объявится, сразу сюда, геройствовать не надо.

Травин торжественно пообещал не геройствовать, и ушёл по своим делам.

– Вежлив и корректен, – пробормотал Карецкий, складывая бумаги в папку. – Слова-то какие проскальзывают, что ж ты под дурачка косишь, Травин Сергей Олегович, бывший сотрудник Московского управления угро? Наверняка скрываешь что-то. Проследить за тобой надо, а то ещё наломаешь дров, а нам потом их куда-то распихивать.

Глава 7

Глава 07.

Свободный от работы день проходит куда быстрей, если заполнить его другой работой. А лучше – двумя. Травин аккуратно разложил в подвале добытые на складе детали, и начал с главного, с основного вентиля, соединяющего внутренние коммуникации с городским водопроводом. Водонапорная башня возвышалась всего в нескольких кварталах от дома Абрикосовых, сама вода добывалась насосами из реки и особой чистотой похвастаться не могла, но всё равно, это было куда удобнее, чем покупать её у водовозов.

Старый вентиль повредили, когда в подвале проводили обыски, и заменить его оказалось делом непростым – процесс занял почти два часа. Сначала надо было разобрать старое соединение, сварное, нарезать резьбу, и потом только привернуть новую деталь.

За это время кашицей хлорной извести с аммиаком отбеливался пол на первом этаже, теперь серо-бурую массу предстояло аккуратно собрать, а позеленевшие дубовые доски – отмыть. Соседи с чердака вызвались помочь, но Травин отослал их в сад, и наказал в ближайшее время в дом не возвращаться. По крайней мере до тех пор, пока не выветрится запах хлора.

Утешало только то, что проделать это надо было только один раз, и действительно, когда сражение с вентилем подошло к концу, пятна на полу значительно побледнели. Полностью от них избавиться не получалось, но Сергей и не собирался этого делать, по его мнению, голая древесина, покрытой маслом, не шла ни в какое сравнение с той же древесиной, но хорошенько покрашенной.

– В буднях каких-то строек, – Травин осторожно открыл вентиль со стороны водопровода, поставив новую пломбу. Вода тонкой пока струёй хлынула в систему. Слова этой песни он тоже не помнил, но она точно была довоенная и ритмичная, так что если кто услышит, внимания не обратят.

– В весёлом грохоте, тарам-пара-рам, – новый вентиль дал течь, и Сергей затянул его посильнее огромным ключом.

– Здравствуй, страна героев, – он открыл вентиль, давая воде заполнить трубы. По течи потом можно определить, где в системе неполадки.

– Страна мечтателей, – прислушался, на втором этаже явно что-то протекало.

– Страна.. чья там она была? Крестьян и рабочих – это понятно, но не рифмуется. Нэпманов? Ну уж нет, кровопийцы те ещё. Ладно, нечего себе этим голову забивать, – Сергей перекрыл вентиль, предстояло ещё много работы, а световой день уже почти закончился.

Провода в вощёной бумаге, закреплённые на фарфоровых изоляторах, на вид были целыми, и Травин удивился, что их не срезали в первую очередь. Как он уже успел убедиться, в редких советских домах были паровое отопление, центральное водоснабжение, канализация и электричество, и это не когда всё такое изобилие вместе, а по-отдельности. Революция и последовавшая затем разруха приучили жителей пролетарского государства к аскетичности в быту и отсутствию удобств.

Электричество в городе Рогожске существовало с 1904 года, благодаря высоковольтной линии, начинавшейся от Рогожской электростанции номер 3 имени инженера Роберта Эдуардвича Классона, которая, в свою очередь, работала на богатейших запасах торфа. Линия уходила прямо в Москву, и благодаря этому часть домов была подключена к этому великому достижению цивилизации.

Дом Абрикосовых удачно находился неподалёку от тянувшихся на столбах проводов, оставалось только достать где-то нужные тридцать метров кабеля, который как раз убрали, как только дом стал ничейным. Подотдел электрификации располагался в коммунхозе, и Травин примерно знал, к кому надо обратиться – тщедушный немолодой человек уже один раз испытал на себе радость общения с Сергеем, а значит, в дальнейшем всё должно было пойти как по маслу.

– Чего тебе? – поскольку проводку проверить было нечем, Травин поднялся на первый этаж, и там обнаружил Митяя.

– Дядь, давай мы тебе поможем чем-нибудь.

Хлором почти не пахло, окна и двери были широко раскрыты, крики разносчиков еды и пьяные вопли за окном говорили о том, что рабочий день у пролетариев Рогожска закончился, а значит, и Сергею пора было передохнуть.

– Завтра поможешь, – решил он. – Надо будет пол отскоблить, дам вам скребки и совок с щеткой. С едой разобрались?

Митяй неуверенно кивнул.

– Ты мне это брось, – строго сказал Травин. – Сказал, что можете брать сколько хотите, значит так и надо делать. Я голодным не останусь. Готовить умеете?

– Лизка умеет, она Абрикосовым готовила.

– Ну вот и хорошо. Я прогуляюсь, а как вернусь, чтобы были сытые и довольные, ясно?

Митяй замялся.

– Что ещё?

– Стесняются ребята, – сказал мальчик. – Думают, что объедают вас.

Сергей подошёл к Митяю, полуприсел на одно колено. Даже так его голова была выше головы парня.

– Продукты эти, – сказал он, – мне контора выделяет поверх оклада, так что не кипишуй, без еды не останемся. А вот дрова надо будет где-то добыть, того, что в сарае, надолго не хватит. Не знаешь, может кто рубит и продаёт?

– Так в деревнях надо поискать, – сказал Митяй. – Там они, считай, задарма. И привезут сами за пару целковых.

– Точно. Эй, ты же тут в городе ребят знаешь?

– Ага.

Травин описал ему рябого парня, который за ним следил. Митяй задумался, потом помотал головой.

– Не, ну есть у нас рябые, может кто из них, взглянуть бы надо.

– Взглянуть! Я бы сам хотел. Лады, давай, брат-то твой где?

– По делам ушёл, – расплывчато ответил Митяй.

Сергей допытываться не стал, жили эти детишки как-то без него, и пока что в их жизни ничего не изменилось. Разве что определённость какая-то появилась, да и только. В чужие дела только залезь, любое доброе слово против тебя обернётся, это Травин ещё давно усвоил. Так что, пока что-то ребятам не угрожало, вмешиваться не собирался. Учатся, в школу ходят, заботятся друг о друге, кое-как накормлены, одёжку бы справить – сколько таких по стране беспризорничают, когда стране тяжело, первыми дети страдают.

Раз уж последним, что произошло с Травиным перед его схваткой с грабителями, была прогулка в киношку с Любой Акимкиной, он решил, что надо девушку навестить. А то получается, она с комсомольцами в одну сторону, он в другую, и никакой определённости. В отношении себя Сергей не беспокоился, но от женского пола ждал любых выходок, а значит, нужно было их упредить.

Люба жила в небольшом частном доме неподалёку от конечной остановки трамвая с матерью, ещё какими-то родственниками и мелкой злобной шавкой, до калитки он уже её провожал, так что дорогу знал. На этот раз хвоста за Сергеем не было, солнце уже зашло за горизонт, едва освещая Рогожск, включились городские фонари, давая тусклый, но всё же свет. Для себя Травин решил, что намечающееся свидание будет или нет, тут ещё непонятно, а пока он просто прогуляется – погода стояла отличная, сухая, тёплая, с небольшим ветерком, прохладным аккурат для начала сентября, и пройтись после того, как в положении зю провёл время рядом с трубами, было неплохо. Сергей закурил, и пошёл вдоль трамвайных путей.

Нужная калитка нашлась сразу, не доходя до неё, Травин аккуратно загасил восьмую за день папиросу, посмотрел, куда бы выбросить окурок, и шагнул за росшее около дороги дерево. Около калитки копошился человек, на взгляд – знакомый. Тот самый рябой пацанчик, что бегал за ним столько времени.

Сергей нащупал в кармане кастет, продел пальцы через отверстия – похоже, этот топтун ещё и воровством занимался, а то чего бы он лез в чужой дом.

Рябой возился с замком, а потом вдруг отошёл и заорал.

– Любка, ты дома?

Голос у рябого оказался совсем даже не детским. И к тому же, он был изрядно навеселе.

– Любка, – продолжал орать рябой, – открой калитку, паскуда.

Дверь дома открылась, и на крыльце показалась машинистка исполкома с керосиновой лампой в руках.

– Опять нажрался, гадёныш? – заорала она в ответ. – Где только деньги на водку берёшь, паразит. Мать волнуется, извелась вся, два дня дома не был, алкаш.

– Ик, – дёрнул головой рябой. – Молчать, шмара. Открывай калитку, а то сломаю нахрен.

На улицу выскочила собака, подбежала к забору и начала лаять в сторону Сергея.

– Вот же тварь мелкая, – прошептал он. – Учуяла. А чего на этого не кидается?

Тем временем Люба подошла к калитке, отомкнула замок, отбросила ногой собаку, чтобы та не выскочила на улицу. Если бы рябой девушку ударил, или даже просто толкнул, Травину пришлось бы вмешаться, но наоборот, сама Люба отвесила затрещину рябому.

– Ох догуляешься ты, Сенька, со своими дружками, – беззлобно и даже как-то грустно, без запала, сказала она. – Марш домой, проспись, потом поговорим.

Семёном, насколько Травин знал, звали брата машинистки, так что сложить всё, что он увидел и услышал, в общую кучку, было нетрудно. Брат и сестра скрылись в доме, Сергей подобрался поближе, но оставшаяся на улице собака подняла такой лай-перелай, что ему пришлось отступить.

Теперь с девушкой нужно было увидеться обязательно, только при дневном свете и подальше от дома. Пораспросить невзначай о брате, если с ним какие-то проблемы были, Люба обязательно расскажет, в женщинах секреты плохо держатся. К тому же, судя по её словам, она его друзей вроде как знала, а значит, и тут он мог что-то выяснить. С другой стороны, если этот Сенька как-то связан с бандитами, то и сама Люба тоже могла быть замешана.

«Держи друзей близко, а врагов – ещё ближе», вспомнил Сергей фразу своего бывшего командира Громова. Какой в этом смысл, он тогда не понимал, врагов они выцеливали издалека, но звучала чья-то цитата красиво и в то же время банально, как статус в соцсетях.

Последний день, отпущенный доктором Райхом и коммунхозотделом для самосовершенствования, разбудил Травина выстрелом солнечного луча прямо в глаз. Он вернулся домой затемно, посидел в чайной на три рубля с копейками, наевшись свежих булок с маком и корицей, погулял ещё по улице, поглазел на звёзды, еле отбился от пьяной проститутки, в общем, провёл время так, как и надо его проводить в двадцать с большим лет.

Сергей легко поднялся, он отлично выспался и чувствовал себя великолепно, даже бок почти не болел. Привычно отжался, попробовал поприседать, но рана на ноге, потревоженная вчера ползанием по подвалу, саднила.

– Нас утро встречает прохладой, – не торопясь спустился он с лестницы, – нас ветром встречает река, кудрявая, что ж ты не рада…

Чему не рада кудрявая, он петь вслух не стал, а приличный вариант на ум не приходил - на первом этаже четверо детей скоблили пол. Они отчистили уже большую часть посветлевшего от хлорки налёта, сдвинув стол и стулья к окну. На столе стоял котелок с чем-то горячим, дымящимся и судя по запаху, вкусным.

– Дядя Серёжа, Лиза кашу сварила, – Емеля подскочил к Травину, – перловая, даже на молоке.

– Да? А молоко-то где взяли?

– Так сухое было в мешке, его и развели. Нельзя было?

– Я же сказал – всё, что найдёте там, ваше. А каши я сейчас с удовольствием поем, только умоюсь. Вы чего не в школе?

– У меня занятия в десять начинаются, – ответил Пётр, – а у Митяя и Емели только в час дня. Они во вторую смену сегодня.

В одиннадцать привезли на подводе смесь песка с цементом – начсклада не обманул, прислал вовремя, и почти до вечера Травин провозился с подвалом, клал обратно кирпичи, оставляя в найденных милицией нишах небольшие отверстия, мало ли понадобится потом. Заодно ещё раз обстучал все стены и пол, и снова ничего нового почти не нашёл. В углу, среди строительного мусора, обнаружился кругляш сантиметра два диаметром, похожий на монету, с отломанным позади крючком.

– Пуговица, что ли? – Травин повертел кругляш так и эдак. – Или значок?

Попробовал на зуб, провёл кругляшом по кирпичу. Пуговица, судя по всему, была сделана из серебра.

– Граммов десять будет, – подбросил кругляш на ладони.

На пуговице был знакомый герб – перевёрнутая подкова с мальтийским крестом, и вензель с буквами О и Р.

– Интересная вещица, – пробормотал себе под нос Травин. Так, вслух, ему всегда думалось легче. – Соседка моя вроде Белова, Дарья Павловна, к ней эти буквы не пришить никак, даже если фамилия по мужу у неё. Если бы я, как все мои родственнички, в пажеском корпусе учился, а не в авиаотряде груши околачивал, может и знал бы, чей это герб. Совпадение занятное, можно было бы поспрашивать осторожно, но, скорее всего, простое совпадение, и Белова эта мне симпатична. Плюнуть и забыть.

Он положил кругляш в карман, и снова принялся за стены. За это время дети успели вернуться из школы, пообедать, убежать на улицу и вернуться обратно. Когда Сергей поднялся на первый этаж, снова, как и днём раньше, уже совсем, до темноты завечерело. На столе стояла керосиновая лампа, и Травин пообещал себе, что завтра, а уж на неделе – точно, восстановит в доме электропитание.

– В выходные время летит незаметно, – подмигнул он Лизе, налил из чугунка тарелку супа с крупой. – Ты сама ела, или только готовишь?

Девочка покраснела, потом кивнула.

– А остальные где?

Лиза показала рукой уровень своей головы, сложила ладони и прижала к щеке.

– Емеля спит.

Девочка кивнула, потом подняла руку повыше, и нарисовала в воздухе колечки.

– Митяй что-то пишет, – догадался Сергей.

Лиза снова кивнула, потом вытянула руку вверх, и пожала плечами.

– А Пётр неизвестно где. Так? Ага. Ну ладно, значит, скоро придёт.

Лиза замотала головой, подёргала Травина за рукав, прижала ладони к лицу. Потом провела пальцем по горлу.

– Не пойму. Но ты хочешь сказать, что он куда-то в нехорошее место пошёл?

Девочка опять кивнула.

– Ты знаешь, куда? Нет? А Митяй? Ну и хорошо, пойдём, поспрашиваем его.

Пётр стоял в полутёмном переулке, высматривая, не появится ли кто. То, что он делал, ему не нравилось, но деньги нужны были отчаянно. Мать пропивала то, что получала на фабрике, не оставляя детям ни копейки, всё в доме давно было или распродано, или отдано таким же пьяницам-ухажёрам. Из-за них, кстати, братья из дома и ушли, последний мамкин хахаль повадился колотить Митяя по любому поводу. Петра он не трогал, побаивался, а на младшем брате отыгрывался. Мать только пьяно хихикала, и за детей заступаться не собиралась.

С жильём кое-как удалось решить, и с едой тоже – Пётр подрабатывал на складе, перекладывая мешки с мукой и прочей бакалеей, но для того, чтобы работать, нужно было питаться не просто нормально, а с избытком, а чтобы покупать еду, надо было работать. Замкнутый круг. К тому же, тёплое время заканчивалось, и братьям нужны были зимние вещи. И хоть какая-то обувка. Да ещё Емеля с Лизой, их тоже не бросишь.

Когда один из грузчиков со склада предложил Петру постоять на стрёме за двадцать рублей, тот согласился. Деньги небольшие, но это четыре пары дешёвой обуви. Просто провести время на улице с тусклыми фонарями - только полдела, нужно было следить, чтобы никто не помешал этому грузчику и его приятелям.

Следил, следил, да проглядел. Прохожий появился словно из ниоткуда, Пётр поднёс пальцы к губам, чтобы свистнуть, но не смог – руку крепко сжали.

– Вот ты чем промышляешь, – тихо сказал знакомый голос. – А ну пойдём домой, поговорим.

– Не могу, – прошептал Пётр. – Я деньги взял.

– Дурак. Тихо, сюда идут, – Травин увлёк пацана за собой в тень.

Через несколько секунд мимо них пробежали несколько человек, в форме и с оружием. Одного и из них Травин узнал – он охранял его в больнице, возле палаты сидел. Значит, милиция решила налётчиков взять. Они тоже старались делать это тихо и незаметно, но подкованные сапоги слишком уж звучно цокали по мостовой, винтовки бряцали, да и сами милиционеры хоть и пытались молчать, но не всегда это получалось, приглушённые ругательства нет-нет, да и проскакивали. Отряд милиции пробежал мимо скрывшихся в темноте, не заметив, и не сбавляя скорости, свернул в переулок.

– Куда это они?

– Там банк.. – попытался объяснить Петя. – Грабят.

– Ясно. Без нас разберутся, уверен, это не единственный отряд. Уходим, только очень тихо. Тебя здесь не было, понял? Наверняка пост будет неподалёку, если вдруг остановят и спросят, что тут делали – ты меня из кабака вытаскивал, потому что завтра мне на работу рано вставать.

– Так вы же трезвый.

– С вами сопьёшься. Всё, пошли.

Поначалу ограбление уездного банка шло как по маслу. В два часа сорок минут, как и обещал авторитетный жиган из столицы, две машины привезли деньги – четыре запечатанных сургучом мешка. Инкассаторы вместе с двумя сопровождающими скрылись в здании, а ещё четверо остались у подьезда, достав оружие.

Пашка сидел неподалёку за столом, кушал борщ со сметаной и пироги с капустой. Кроме него, любопытных хватало, все обсуждали, что привезли зарплату, и завтра к вечеру толпы рабочих, изголодавшихся по водке, пройдутся Мамаем по окрестным кабакам, загадят улицы, будут задирать женщин, приличных и продажных, без разницы, скандалить, бить друг другу морды. В общем, культурно отдыхать.

Московские гости вышли через сорок минут – значит, деньги в мешках действительно были, кассир их пересчитал и положил в сейфовую комнату. Раньше в том здании, где находился советский банк, располагалась Рогожская сберегательная касса. Урки грабили её ещё перед империалистической войной, и правление сберкассы озаботилось установкой особой комнаты, где хранились ценности. Знакомый Пашке медвежатник как-то говорил, что там можно полдня провозиться, пока открыть – уж больно мудрёную бельгийскую систему устроили. И то, что эту систему можно открыть фомкой, Пашка ну никак не верил.

До самого ограбления оставалось ещё почти семь часов, заранее Пашка никого не подбирал, понадеявшись, что нужные люди найдутся в тот же день. Во-первых, это было надёжнее, будущие налётчики могли запить и не прийти в нужный момент, а во-вторых, болтовни меньше. К трём грузчикам на складе бакалеи урка присматривался давно, и даже брал на мелкие дела, оставалось только переговорить – и дело в шляпе. Так и оказалось, все трое тут же согласились

На стрёме поставили уличных мальчишек, аж четверых. Даже если попадутся, несовершеннолетним много не дают, а платить таким можно было немного, дать по двадцатке, так они счастливы будут. Что именно будет происходить, в эти детали детишек не посвящали, сказали – налёт, и те прям от гордости раздулись, вроде как на серьёзное дело пойдут. Будет что приятелям рассказать, похвастаться. Сам-то Пашка перед ними не светился, грузчики всё сделали самостоятельно. Но проконтролировал.

Один пацан ему не понравился, не светились его глаза от радости, когда дело предложили. Так, помялся, и согласился вроде как вынужденно. Его поставили в проулок, где уж точно никто появиться не должен был, хотя, по уверениям жиганов, и с других сторон тоже мусора с опозданием прибегут, когда уже они с кассой скроются.

В восемнадцать ноль-ноль банк закрылся, служащие бодро покинули место работы и рассосались по окрестным улочкам, в здании остались только дежурный кассир, который уходил в девять вечера, и охрана из двух гражданских и одного милиционера. Желающие открыть вклад или забрать его будут ждать до завтра. В двадцать один час погасли лампочки внутри помещения, кассир, женщина средних лет, вышла из подъезда, и пошла в сторону вокзала. В руке она несла небольшую сумку, Пашка уж было подумал, что ценности выносит, но нет, остановилась, достала помаду, повазюкала по губам. И покачивая обширными бёдрами, засеменила дальше.

Через полчаса к банку подошёл наряд милиции, тот милиционер, что был внутри, вышел, в дверь зашёл другой, вроде как сменил. Гражданские не появлялись, они дежурили сутками. Никто мешков из банка не выносил, так что непонятно было, как этим столичным удастся всё провернуть. Но Пашка не расстраивался, если деньги окажутся на месте, ему же больше достанется – они же сказали, что может брать всё, что найдёт.

К десяти вечера стемнело окончательно, городские фонари не то чтобы освещали, слабые лампы больше создавали игру теней, и Пашка с тремя подручными двинулись к банку. У самого Пашки был наган, а грузчики вооружились обрезами двустволок. Снаружи дверь не охранялась, у наряда была телефонная линия с отделом милиции, ещё и ветер поднялся, раскачивая деревья, луна скрылась за плотными облаками, и урка слегка нервничал.

Дверь распахнулась, стоило четверым налётчикам подойти поближе. Невысокий мужчина с прилизанными редкими волосами, в мешковатом костюме и косоворотке, махнул рукой, показывая, что надо поторопиться, и подождал, пока они зайдут в здание. Квадратное помещение с прилавком, за которым днём сидели три кассира, и коридором, ведущим в служебные комнаты, было пустым.

– А где мусор? – тихо спросил Пашка. – И напарник твой? И деньги?

Мужичок кивнул вглубь коридора, а потом на сейфовую дверь.

– Быстро, – скомандовал он. – Будете уходить, тех, кто в комнате, пристрелите, они меня видели. У вас десять минут. Планы поменялись, дверь будем взрывать.

– Мы так не.. – начал Пашка.

– Кончай разговоры, – прилизанный подтолкнул Пашку к двери, его подельникам это не понравилось, они заворчали. – Сегодня меняли внутренности, как знали, аспиды, еле успел открыть. Но показать, что дело сурьёзное, нужно. Усёк?

Пашка усёк, он зажёг фитиль от спички, налётчики и их пособник спрятались в коридоре, взрыв грянул через несколько секунд.

Дверь выдержала, замок – нет. Разлетелся вдребезги.

– При царском-то режиме такую гниль не ставили, – проворчал охранник, но бандиты его уже не слушали.

Они забежали в небольшую, четыре на четыре, комнату, уставленную стеллажами. Несколько пустых мешков с разломанным сургучом, да пачки рублей, навскидку – тысячи полторы, разметало взрывом. Все остальные полки были пусты, монеты сортировались и лежали в чугунках, прямо на полу, возле каждого на бумажке было написано, сколько там чего есть. Подельники тут же начали высыпать в пустой мешок мелочь без разбора и собирать бумажки.

– А ну стой, – прикрикнул на них Пашка, – только серебро сыпь.

Он хотел было добавить «и золото», но на полке сиротливо лежали восемь царских червонцев 1923-го года, Пашка сгрёб их и засунул в карман. За пазуху сунул ассигнации. Серебра набралось килограмм двадцать, на тысячу примерно, вместе с бумажками, теми, что удалось быстро собрать, набиралось две с четвертью. Пашка внутренне был спокоен, жиганы обещали, что всё пройдёт тихо, старшие говорили, что с мусорами у них завязки есть, точно знают, что и когда. Значит, не прибежит сюда доблестная рабоче-крестьянская милиция.

– Всё взяли?

Грузчики, а по совместительству налётчики, дружно кивнули.

– Валим охрану, и рвём когти.

Подельники переглянулись, и тот, кто постарше, покачал головой.

– Не договаривались так, тебе надо, ты и вали. И эта, Чуня, надо хрусты поделить, а то непорядок получается, тебе вон сколько, нам на троих меньше досталось.

Пашка хотел возразить, но увидел три наставленных на него обреза.

– А, забирайте, – он вышвырнул девять пачек на пол, один из грузчиков споро их подобрал и начал делить между своими. – Но охрана на вас.

– Без базара, Чуня, – тут же повеселел старший из подельников. – Приберёмся. Эй, давайте, разберитесь с цириками.

Двое его приятелей достали ножи, и двинулись было к коридору, но тут раздался заливистый свист.

– Мусора, – заорал старший грузчик, – тикай, братцы.

Подельники бросились к выходу, Пашка тоже, но вдруг почувствовал, как его кто-то тянет за рукав.

– Нам сюда, – прилизанный кивнул вглубь коридора, – быстро.

Налётчик задавать вопросов не стал, бросился за охранником, грузчики – за ними. Пятеро бандитов пробежали мимо нескольких закрытых дверей, нырнули в подсобку, оттуда – в какой-то затянутый паутиной проход, спустились вниз по лестнице, и оказались в скудно освещённом подвале, служившем складом всяких ненужных вещей.

– Отодвигаем, быстро, – скомандовал охранник, показывая на шкаф.

Пашка пригляделся – шкаф этот уже кто-то двигал до них. Но говорить об этом не стал, наверху уже слышался топот, счёт времени шёл на минуты, а может даже на секунды. Плюгавый выхватил револьвер, нацелил на другой конец коридора. Грузчики сначала тоже обрезы свои нацелили, но потом заткнули за пояса, чтобы руки освободить, подскочили к шкафу, поднатужились, видно было, как их мышцы напряглись, казалось, в этой штуке килограммов триста, не меньше. С трудом они пододвинули шкаф, под ним оказался лаз вниз.

– Тоннель под городом, – объяснил охранник. – Тикаем туда, а потом уходим к Клязьме. Это направо, понятно?

Грузчики кивнули.

– Хорошо, – осклабился прилизанный, и тремя выстрелами практически в упор уложил налётчиков. – Тихо, так надо.

Пашка было дёрнулся за наганом, но вовремя остановил руку.

– Сдадут, – объяснил охранник, вытащил засапожный нож и перерезал налётчикам глотки. – А теперь прыгаем, там нас не найдут.

Глава 8

Глава 08.

– Ну что скажете, товарищи? – особоуполномоченный ЦАУ НКВД Якушин, совсем ещё молодой человек с рваным шрамом на щеке, сидел прямо, положив кулаки на стол. Он занял кабинет начальника милиции, приехав рано утром.

За столом, кроме него, сидели следователь уездного суда Мальцев, начальник РККМ Гирин и субинспектор угрозыска Карецкий. И все они молчали.

– Давай сначала ты, Иван Мироныч.

Гирин встал, оправил форменный китель, потом снова сел.

– Значит, так, – начал он. – Сигнал поступил неожиданно, ближе к десяти вечера, и мы сразу отреагировали. К банку послали три отряда милиции, в составе...

– Это потом, – прервал его московский гость. – Ты мне вот что скажи, почему бандитов не поймали? Считай, весь подотдел милиции на ноги подняли, а толку никакого.

– Так утекли они, – Гирин вытер лоб платком, потом в него же и высморкался. – Через лаз в полу, он в старый тоннель идёт, который между сберкассой был и домом господина Свешникова. Любил этот Свешников…

– Товарищ Гирин, – снова прервали его. – Ты по существу доложи, а то мямлишь, как институтка.

Гирин со скрытой ненавистью посмотрел на особоуполномоченного, который был его раза в два моложе.

– Отряд прибыл на место, – угрюмо сказал он, – но налётчиков не было. Только один милиционер, и один охранник.

– Пьяные в стельку, – добавил Мальцев, и заслужил такой же взгляд.

– С этим мы ещё разберёмся, – пообещал Якушин. – Запрос о пьянстве личного состава я обязательно в ЦАУ отправлю. Дальше.

– А дальше спустились в подвал, и там уже никого не было, – Гирин снова высморкался. – Обнаружилось, что с бандитами исчез ещё один сотрудник банка, некто Липин Егор Кузьмич.

– Он же Сидоренко, Круглов и Вальцман, – Якушин выложил на стол фотографию, та пошла по рукам. – Харьковский налётчик Бондарь Яков Исаевич по кличке Яша Каторга. Бежал с пересылки в двадцать пятом, ориентировка на него уже два года как разослана. Ищут, понимаешь, по всей стране, а он у вас тут под носом народными деньгами балуется.

– Липин работал в банке две недели, – вставил слово Карецкий. – Документы у него были из Мелитополя, никаких претензий не возникло. И внешность он изменил, смотрите, на фото борода и кудри, а здесь ходил чисто выбритый и прилизанный. Никто бы не узнал, не возьмёшь же у каждого отпечатки пальцев.

– А что вы скажете, товарищ Мальцев?

– Что тут говорить, у следствия ещё впереди работы поле непаханое, – поморщился следователь. – Даже картина происшедшего только в общих чертах ясна. Бандиты зашли в банк в десять вечера, у них был сообщник, этот самый Липин, который отпёр им дверь, а сначала опоил другого охранника, Ямщикова, и милиционера Прокопенко. На столе обнаружили три стакана со следами водки, а в водке – сильнодействующее снотворное. В сочетании с алкоголем оно даёт двойной, а то и тройной эффект, Ямщиков и Прокопенко были живы, когда милиция ворвалась в банк, но скончались к утру, не приходя в сознание, их допросить не удалось. Кассу налётчики сняли, взорвав сейфовый замок. Был он вскрыт до этого, или нет, неясно – все улики тоже взорвались. Налётчиков предупредил мальчишка, стоявший на стрёме, его мы задержали, он знает только одного, но и остальных убитых мы опознали. Все они работали на складе бакалейной продукции коммерсанта Журавского. За эту ниточку мы тянем, надежд мало, ничем не примечательна была эта троица. Ночью милиция вместе с уголовным розыском искали сбежавших бандитов, одного из них, а именно Павла Афанасьевича Чухонина по кличке Чуня, недавно вышедшего из мест лишения свободы, милиционеры нашли на берегу Клязьмы мёртвым, за пазухой – несколько упаковок банковских. Значит, судя по всему, этот Липин с ним расправился, и забрал всё себе. По утру агенты угрозыска проверили директора банка товарища Лившица, который не вышел на работу. Товарищ Лившиц задушен в собственном доме вместе с супругой. Наш судмедэксперт доктор Райх утверждает, что, возможно, директора банка убили аккурат во время налёта, душивший обладал большой физической силой. Если считать, что доктор не ошибся, то это ещё как минимум один бандит. Но и это ещё не всё, пропала старший кассир, Феропонтова Ефросинья Ниловна, ушла из банка в девять вечера, и с тех пор о местонахождении неизвестно. Плюс ещё один подозреваемый. Одна.

– Вы, товарищи, надеюсь, понимаете, что дело может стать политическим, – строго посмотрел на всех Якушин. – Если сегодня рабочие не получат зарплату, а они её не получат, то могут начаться волнения, а там и до контрреволюционных лозунгов недалеко. Отделение ГПУ уезда может ввести войска, но только в самом крайнем случае, не та сейчас обстановка. Руководство считает, что волнений допустить нельзя, срочно изыскиваются резервы для хотя бы частичной выплаты зарплаты рабочим, и профсоюзы работают с неспокойными элементами.

– Рабочих тоже можно понять, – мрачно сказал Гирин. – У них семьи, дети малые, от получки до получки живут, и то если повезёт.

– Считайте, что я это не слышал, товарищ Гирин, вашей работе ещё будет дана оценка. Деньги надо найти, и Бондаря с сообщниками тоже. Докладывать будете лично мне, ну а у товарища Мальцева своё начальство, и от него получено добро, что ход следствия вы трое будете друг с другом координировать, не перекладывайте ответственность друг на друга. Возражений нет? Если нужна будет помощь Центрального управления, обращайтесь сразу же. Но по возможности обходитесь своими силами, сейчас, товарищи, по всей губернии бандиты активизировались. Молодое советское государство рабочих и крестьян поручило вам ответственную работу, и вы это доверие должны оправдать.

Якушев поднялся, и быстро вышел из кабинета. В окне было видно, как он залез в распахнутую сопровождающим дверь чёрного автомобиля.

– Вот такие дела, товарищи, – подытожил состоявшийся разговор Гирин. – И что теперь делать? Саша, что скажешь?

Карецкий поморщился. К болям в лёгких прибавились спазмы в голове, и он пытался кое-как держаться, но удавалось не очень.

– Деньги не найти, – прямо сказал он. – Если этот Бондарь сбежал с восьмьюдесятью тысячами, точно не будет здесь отсиживаться, или в столицу подастся, или заляжет на дно. А вот Чухонина, а точнее говоря, тех, с кем он мог сговориться, мы попробуем отследить, потому что не мог он сам на такое дело пойти, явно и наводка была, и с охранником его свели. Там пацанов двоих поймали, которые на стрёме стояли, так ты, Пал Евсеич, уж надави на них.

– На пацанов? – Мальцев скептически усмехнулся. – Чем я им пригрожу, из школы выгонят? Или мамка есть не даст? Так ведь не ходят, и с едой, сами знаете, у многих не очень. Бить я их не могу, несовершеннолетние, а тюрьма для них куда лучше, чем то, что они дома видят. Не пронять ничем, говорят, получили по двадцать рублей от грузчика склада Лопатина за то, что свистнут, если милицию увидят или кого подозрительного. Ни Чухонина, ни этого Бондаря они в глаза не видели, и знать не знают. Насчёт Чуни врут, его уличные знать должны, но вот насчёт того, что он на такое серьёзное дело шёл, вроде только от меня услышали. Оба надулись от гордости, это ж теперь среди сверстников они, считай, героями будут. Ты вот что подумай, Сан Саныч, отрядов милиции было два, второго то пацана они случайно схватили, когда он не по той улице побежал, так?

– Так, – подтвердил Карецкий.

– Значит, должен быть ещё один как минимум. У Лопатина не спросишь, может, на улицах знает кто, хвастаться этот третий наверняка начнёт, что, мол, на дело ходил, может, он больше расскажет. Найти бы его.

– Сделаем, – пообещал субинспектор, про себя подумав, что найти пацана в многотысячном городе задача не из лёгких. И осведомителей для этого использовать, как из пушки по воробьям стрелять.

Травин решил на Петра не давить, такие времена были, что дети росли на улице фактически, и легко попадали под влияние преступных элементов. Там и деньги, и разгульная жизнь, и девки доступные за пару червонцев. То, что предлагали пионерские организации и комсомол, конечно, могло переманить часть подростков, но уголовная романтика для остальных была куда привлекательнее.

Так что он просто отвесил парню подзатыльник, и отправил спать, да и сам улёгся, с четверга предстояло снова дёргать нэпманов насчёт ремонта полов и слишком ярких вывесок.

Наутро начальник коммунхозотдела огорошил Травина новостью.

– Один теперь по лавкам ходить будешь, – сказал Кац. Он был мрачен и глаз у него нервно дёргался.

– Что случилось? Афанасий где?

– Заболел. Когда выздоровеет, не знаю.

– Ты, Лев Аверьяныч, не крути, – Сергей прикрыл дверь в кабинет. – Говори как есть, что случилось?

Кац уселся за стол, обхватил голову руками, потёр лоб.

– Сын есть у Афоньки, то есть был. Пашка. Вчера его убили, паразита.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно. Только между нами, Сергей, раз уж ты в органах служил. У Пашки этого по малолетке две ходки было, говорят, и до сих пор воровал. Недавно с кичи откинулся, за кражу ходил, должен был сидеть тихо, но, видать, старые привычки никуда не деваются. Так его вчера прирезали, когда банк грабили. Только об этом молчок, слух пошёл уже, но как люди узнают, что денег на зарплату нет, взбунтуются.

– Погоди, товарищ Кац, что, и на нашу тоже?

– На нашу отдельно привозят, всё бы тебе шкурные интересы соблюсти.

– Прости. Так что там с Пашкой этим?

– Говорят, он одним из налётчиков был. Если подтвердится, то Афанасию тут может и не работать больше, сам понимаешь, наш отдел только формально при исполкоме, а так – при НКВД республиканском.

– Ну то сын, а то отец, – сказал Травин.

– Так-то оно так, только были у Афанасия грешки, с нэпманов брал иногда, по-маленькой, а то и не очень. Как чистка будет, прицепятся к этому, не оттащишь, поэтому я его от работы отстранил. Временно.

– Скажи лучше, порвут его рабочие, как узнают.

– И это тоже, – кивнул Кац. – Пусть схоронится, пока не успокоится всё. А ты часть его участка бери, остальное я по другим инспекторам разбросаю. Говорил начальствую, что четырёх инспекторов мало на такой город, нет, наоборот, грозились штаты урезать. Ты уж давай, Сергей, не подведи.

Слухи расползлись по городу, и уже к обеду все, кому надо и не надо, знали, что зарплаты у рабочих не будет. На четверг Травину досталась улица Ревсобрания, от центра города она находилась далеко, и торговых точек там почти не было, в основном мелкие артели. По плану у Сергея была одна из таких артелей, «Баранки и калачи», с собственной пекарней и небольшим магазином, где кроме собственно баранок и калачей продавали всякую бакалею.

Продавец в магазине ходил за Сергеем по пятам, охотно объясняя, что и как расположено. Особых нареканий у Травина к помещениям не было, то, что он нашёл, даже на штраф не тянуло, прямо при нём работники магазина перевесили пожарный щит поближе к выходу, и передвинули прилавок подальше от стены.

– Ещё два часа, и закроемся, – подошедший председатель артели Любомирский, низенький пузан в полосатых штанах и белой рубахе, то и дело вытирал потный лоб платком. – Вы уж, товарищ Травин, поторопитесь.

– Наше дело требует внимания, – Сергей на подобные просьбы уже привык не реагировать.

– А то мы не понимаем. Рабочие-то сегодня взбунтуются.

– С чего вы взяли? – инспектор померял рулеткой высоту дверного проёма, поставил отметку в бланке.

– Так зарплаты-то не будет, вот и пойдут опять громить магазины, весь город об этом знает. Деньги бандиты украли, а виноваты все, кто угодно, власть, коммерсанты, даже вот вы.

– Мы-то с чего?

– А то, что это Афанасия Ларазевича сынок денежки-то пролетарские утащил. Вот разрешение на перенос окна, в прошлом месяце, значит, и подписал товарищ Кац.

Травин внимательно изучил запрос в коммунхозотдел, кивнул.

– При чём тут Афанасий Лазаревич-то? Да и с сыном его пока не известно ничего.

– Уж как известно, – Любомирский опасливо оглянулся, убедился, что никто не слышит. – Город-то маленький, все про всех знают. Мы с супружницей давеча в ресторации ужинали, в «Ливадии», так там Пашка этот с какими-то двумя подозрительными личностями якшался, да так расстилался перед ними, что ясно, не простые это люди. Вот хоть режьте меня, наверняка это ограбление планировали.

– И вы что-то слышали?

– Ни боже мой, хотя мы недалеко совсем от них сидели. Но когда ресторацию обносили, урки с них тоже деньги взяли, и Пашка этот сказал, что, мол, возвернут. Значит, не простые люди.

– Интересно, – протянул Травин. – Так вам, Иосиф Львович, может в милицию обратиться?

– Да ни за что! – Любомирский всплеснул руками. – Вы, Сергей Олегович, человек хоть и официальный, но не при карательной власти, да и сплетничаем мы просто. А уж как в милицию попадёшь, не выберешься оттуда, сначала свидетелем, а потом обвиняемым. Но это строго между нами. Вот, возьмите, не побрезгуйте.

– Взятка? – Сергей подозрительно посмотрел на свёрток.

– Нет, что вы, – председатель артели аж закашлялся. – Закрываемся, товар не распродадим, а там калачи. И даже не вздумайте платить, испортятся всё равно, считай, так раздаём. Но товар свежий, не сомневайтесь.

Травин усмехнулся. Эти ходы нэпманов он успел изучить, сначала калач, потом фунт масла, потом купюру в карман. Инспекторские проверки проходили раз в месяц, и для нэпманов это не расходы были, а так, копейки, а вот для самих инспекторов – неплохая прибавка к зарплате. Не совсем законная.

– Так эти товарищи, что с Павлом сидели, как они выглядели?

– Да кто ж вспомнит, время было к полуночи, на них внимания-то никто не обращал, а потом этот налёт, и они быстро ушли. Вроде в кожанках, вот как товарищи из ГПУ ходят или комиссары, халдеи их видели точно, у них память на клиентов отменная. А вам зачем?

Травин подкинул на ладони свёрток.

– Чтобы если сам такое увижу, тут же в органы правопорядка сообщить, товарищ Любомирский. Много налётчики взяли-то с вас?

– Да мелочи, рублей сорок, кажется.

– Треть, а то и половина зарплаты рабочего, – усмехнулся Сергей. – Хорошо, в этот раз замечаний особых нет, через месяц проверю, как вы к зиме отопление готовите.

Любомирский кланялся и божился, что через месяц комар носа не подточит. Насчёт этого у Травина были большие сомнения, но он просто попрощался и ушёл. По дороге к следующему объекту, небольшой швейной мастерской, он обдумывал услышанное. Любомирский сказал, что те, кто подраздел нэпманов в ресторане, знали налётчика, а значит, и тех, других, в кожанках, могли знать тоже.

Город за день набрал в грудь воздух в ожидании пролетарского бунта, задержал, а на следующее утро облегчённо выдохнул. Профсоюзу удалось кое-как успокоить самых активных, нашлись деньги на частичные выплаты, остальное пообещали выдать в течение нескольких дней, самые прыткие погромили десятка два магазинов, и теперь сидели в кутузке. Лавки, чайные, парикмахерские и даже похоронные бюро снова засияли огнями и зазвучали зазывалами, да ещё ночной ливень окатил город, словно смыл то напряжение, которое копилось.

А заодно показал Сергею, где протекает крыша в доме.

Через неделю разговоры об ограблении утихли, с деньгами рабочим кое-как решили вопрос, и Афанасий вышел на свой участок. Был он каким-то потухшим, словно из человека стержень вытащили, людей сторонился и на вопросы отвечал односложно, Сергей таких видел в армии – жили они недолго, до первой серьёзной заварушки. Сам он мог бывшего напарника разве что морально поддержать, так что в душу не лез.

За каждым инспектором закрепили свой участок, но вот чётких границ он не имел, объекты были разбросаны по всему городу и пригороду, иногда два инспектора одновременно заходили в два соседних здания для проверки, порядка в этом не было никакого. Травина здорово выручал мотоцикл – на нём он успевал объездить обозначенные в расписании точки за четыре-пять часов, с нэпманами он не торговался, если было за что штрафовать, штрафовал, на незначительные нарушения, которые могли исправить на месте, глаза закрывал, так что ревущий мотоцикл стал среди коммерсантов символом неотвратимого, но справедливого наказания. Подношения продуктами и мануфактурой Сергей брал, но сразу предупреждал, что на результатах проверок это не скажется. Так Кацу и сказал, мол, если думают, что взятки берёт, пусть следом за ним другой проверяющий ходит, и если что найдёт, он, Сергей, тут же уволится.

– Ох, встанет тебе боком твоя вольница, – только головой покачал Лев Аверьянович, – это я уже старый и, считай, на заслуженном отдыхе, а придёт новая метла, быстро тебя выметет, не любит начальство вот таких свободных и независимых.

На что Травин ответил, что тоже не любит начальство, которое угодничество и подхалимство ставит вперёд трудолюбия и ответственности. Кац недоверчиво хмыкнул, переубеждать не стал, про молодость пробормотал, да и только.

Петра на следующий день после ограбления Сергей допросил с пристрастием. Но парень ничего не знал, договаривался на складе с грузчиком, которого, как говорят, убили в том самом банке, деньги получил заранее, и после определённого сигнала должен был уйти домой. На бакалейном складе к тому, что среди работников были налётчики, по словам мальчика, отнеслись равнодушно. Их зарплаты от похищенных денег не зависели, только у одного из складских жена работала на той фабрике, где выплаты задержали, и он единственный возмущался.

Зато оказалось, что Петя отлично знал брата Любы Акимкиной.

– Это ж Сенька Рябой, – сказал он. – Раньше обычной шпаной был, вроде нас, а сейчас с серьёзными людьми связался, говорят, они палаточников обносят.

– Что за серьёзные люди?

– Да я только кликухи знаю, Кучер там главный, и ещё Весло. А Сенька – это тот рябой пацан, которого вы искали?

– Ну да, выглядит он чуть тебя постарше.

– Сенька всегда дохлый был, – сказал паренёк, – наша мать с его родителями дружила, пока не спилась, он мне часто раньше уши драл. А как я подрос и окреп, так он и перестал, я, если что, пришибить его могу.

– Ты, герой, лучше о жизни своей поразмышляй. Был бы один, и ладно, а так брат у тебя на руках, надо головой думать.

– Да разве я не понимаю, деньги-то, считай, шальные были, – совсем по-взрослому ответил Петя. – Постоять, а потом убежать, делов-то, мало ли кто на улице свистит, всех в каталажку тащить, места там не хватит. А так Емеле с Митяем обувку справлю, не босиком же им в школу ходить.

Травин мог бы многое порассказать парню о том, как вот такие же шкеты в лихие годы сначала просто на улице стояли, потом просто тащили за ворами хабар, потом на подхвате врывались в ювелирку или магазин с модным барахлом, ну а потом с дыркой в голове отправлялись в могилу. Но не стал, помнил себя в его возрасте, когда взрослые кажутся скучными и занудными, а их наставления – дурацкими.

– С вещами решим вопрос, выбью в СПОНе8. В доме криминал не потерплю, узнаю, что подобным промышляешь, сначала прибью, а потом выгоню, – просто пообещал он. Угрозы, они куда действеннее всяких побуждающих речей.

Кроме СПОНа, делами несовершеннолетних занималась прокуратура. Травин это вспомнил, когда в законное воскресенье под вечер шёл на очередное свидание с Любой. Прошлое закончилось не очень хорошо, так что Сергей решил взять реванш и послать комсомольцев на хутор ловить бабочек – не могла, по его мнению, молодая и достаточно привлекательная девушка проводить столько времени на бесполезных собраниях вместо того, чтобы лежать в постели с молодым сильным парнем. Тем более что и место для таких встреч у него теперь было.

Выйдя из калитки, он столкнулся с соседкой, Дарьей Павловной. Фельдшер в шляпке, розовых туфельках и приталенном платье в горошек, облегавшем её соблазнительную фигурку, шла под ручку с местным следователем.

– Здравствуйте, Серёжа, – окликнула она его. – Куда торопитесь?

– В киношку фабричную, – не стал скрывать Травин, протянув руку Мальцеву.

Тот слегка скривился, но ладонь пожал. Рукопожатие у следователя было крепкое, не будь он таким засранцем, подумалось Сергею, они могли бы подружиться. Хотя нет, не могли бы, Даша смотрела на Травина с интересом и даже каким-то вызовом, и Мальцеву это, судя по его кислому лицу, не очень нравилось.

– А мы с Павлом Евсеевичем идём послушать Ханаева, он будет сегодня петь Тибальда из «Ромео и Джульетты». Вы представляете, Никандр Сергеевич сразу после революции тут жил и пел в «Колизее», и жена его из местных, из мещан. Вы любите оперу, Серёжа? Могли бы с нами пойти, у Павла Евсеевича пропуск в театр есть.

– Не нравится мне опера, я больше кино люблю, – честно сказал Травин. Следователю этот ответ понравился.

– А я без ума от классической музыки. Она заставляет душу петь и отзываться на красоту этого мира, не так ли? Вот и Павла Евсеевича приобщаю.

– Ну и как, нравится? – спросил Сергей у Мальцева.

– Очень, – ответил тот. – Каждый раз душой отдыхаю.

Даша отвернулась, чтобы что-то разглядеть на другой стороне улицы, и Мальцев покачал головой. Оперу он явно не переносил, и Травин его хорошо понимал. Но что не сделаешь, чтобы перейти с любимой женщиной от простых рукопожатий, прогулок под ручку и поцелуев в щёку к чему-нибудь более серьёзному. И следователям дурная кровь бьёт в голову, хотя казалось, посмотри кругом, сколько девушек, готовых к простым и необременительным отношениям.

Так что он попрощался, искренне пожелал следователю удачи, и быстрым шагом удалился от творческой парочки. А то ещё затащат с собой в этот театр, кроме как спать под заунывную музыку, да водку в буфете пить, делать там нечего, Сергей же спиртное не любил, и ночью отлично выспался.

– Странный молодой человек, – сказала Дарья Павловна, когда он отошёл достаточно далеко. – Идёмте, Павел Евсеевич. Вы говорили, он подозреваемым был?

– Да, но подозрения не подтвердились. Проходит у нас свидетелем по одному ограблению, я вам рассказывал.

– Из головы вылетело, – засмеялась женщина. – Но представляете, он ремонтирует наш дом, и даже водопровод починил, как он это делает, уму непостижимо. Там очень тонкая работа, а он такой огромный, как медведь, руки огромные. Если детальку сожмёт, раздавить может.

Следователь постарался не плюнуть на землю, появившийся сосед Дарьи Павловны и так его раздражал одним фактом своего наличия, а тут ещё женское внимание с её стороны. И ведь не пришьёшь к нему ничего, то, что он такой здоровый, ещё не преступление. Хотя, подумалось ему, директора банка задушил такой же силач.

– Дарья Павловна, а вы не помните, может видели случайно, вечером среды или в ночь на четверг этот Сергей куда-нибудь из дома выходил?