Упокойная служба. Четвертый отдел

ПРОЛОГ

— Пустошева! — Голос мэтра Темнецкого прозвучал так резко, что я вздрогнула и отшатнулась, но за спиной уже с грохотом захлопнулась дверь. — Объясните мне, маэстрина, почему после каждого вашего «допроса» мне приходится подписывать акты о нарушении покоя? — Темнецкий встал, и его лицо исказила гримаса ярости. — Вы не можете допросить призрака, не перебудив при этом половину кладбища! Ваша магия — это хаос в чистом виде!

Я молчала, сжимая кулаки.

Он был прав. Мой дар был проклятием. Крошечное волнение. Крошечное сомнение. И мертвые восстают… чтобы поделиться со мной своими переживаниями. Причем посмертными.

Вы когда-нибудь пытались допрашивать жертву убийства, когда рядом толпится нежить, активно дающая советы, выражающая возмущение вашим поведением и рассказывающая про «нелюдимого» соседа — «вон тот участок, слева, с покосившимся камнем»? Меня даже на свидание пару раз приглашали особенно свежие и ретивые усопшие!

Все было бы и не так страшно, окажись у меня слабый дар пятой ступени, с которым можно поднять только кошку, но первая, максимальная, если не считать уровня архимагов… Без контроля дар первой степени способен поднять если не половину городского кладбища, то уж точно с десяток мертвецов. И ладно бы просто поднять!

— Хочу заметить, мэтр, что в ответ на мои действия в этот раз поднялись только двое, — уточнила я, делая каменное лицо, но в душе желая забиться в угол и там сидеть мышкой всю оставшуюся жизнь. — Я держала себя в руках… но меня кто-то толкнул в плечо.

— «Всего двое», — передразнил Темнецкий, стукнув по столу кулаком. — Какое счастье, что не все! Вот только одним из этих двоих оказалась сварливая соседка мэтра Чудесова. Да, да — он член Совета магов. Так вот его почившая соседка вместо того, чтобы высказать вам в лицо посмертное «фи», сбежала с кладбища, — Темнецкий шлепнул передо мной письмо на нескольких листах, чуть ли не каждое предложение в котором заканчивалось восклицательным знаком. Порой даже не одним. — Боги ведают, куда она шла. Мы этого никогда не узнаем, потому что вы закончили допрос и оборвали возникшие нити-связки. А теперь угадайте с трех раз, чей труп Чудесов обнаружил утром на коврике у двери? — Темнецкий бессильно покачал головой и ткнул в мою сторону пальцем. — Вы — проблема, Пустошева. Огромная проблема всего нашего отдела. Вас нельзя подпускать к кладбищам даже на тысячу шагов, — шеф вытащил из стола папку и отдал ее мне. — Я подготовил для вас задание. Последнее. На сей раз оно связано с живыми. Почти. Если вы провалите и его, то клянусь, что уволю вас с позором за вопиющую халатность. Делайте что хотите, но выведите этого мерзавца на чистую воду, арестуйте и привезите сюда.

— Этого мерзавца? — Я открыла папку. В самом начале лежал листок, написанный корявым почерком и с кучей грамматических ошибок, от которых даже в глазах зарябило:

***

«Доважу до вашиго сведения, што наш главный некромансер маэстро Вранов изводит старушек, чтобы оборачиваться барсуком! Я видела, как он заходил к бабке Иванке, а она опосля и померла. Мало того, он вапще у нас убийствами промышляет. Черный человек говорит, кучу народу Вранов порешил: Сомова утопил, Корбута повесил, Домбровского со скалы сбросил, Туровскую отравил и бабку тож извел.

А еще мэтр почти не разговаривает с людями. Придешь к нему — а на месте его и нет. Токмо Кошмаров, заместитель его, сталбыть, или Пеплов, студент, вроде, али еще как, уважения к старшим не ведающий. Кроме оных живет там вонючий барсук, с виду на дохлага похожий.

Намедни Кошмаров и проговорился: «Дражайшая пани, вы лучше с барсуком свою проблему обсудите. Мэтр нынче превратился в форменное животное. Озверел совсем!»

Так я попробовала барсуку-то и пожаловаться, мол, на кладбище непорядок. На окраине, у ворот, что ведут к озеру, появилась подозрительная куча камней, и об нее все спотыкаются. И что же? Барсук как зашипит. Как замашет лапьями своими. Я сразу мэтра Вранова и опознала. Сталбыть для того он баб и убивает, штоб стать барсуком!

Прошу принять меры и защитить беззащитных баб от озверевшего некромансера!

Шушуля Езичка»

***

— Вы серьезно? — прошептала я, с ужасом глядя на начальство. — Это же бред…

— Это и было бредом, пока вчера не появилось кое-что новое.

Темнецкий протянул мне еще один лист бумаги.

Ошибок здесь уже не было. Почерк был, пожалуй, даже красивый.

***

«Доводим до вашего сведения, что мэтр Лихослав Вранов, начальник Зеленцовского участка упокойной службы, в течение последних трех лет убил шестерых человек:

Сомов Радко — убит три года назад неподалеку от места жительства Вранова.

Корбут Петро — убит два года назад. Инсценировано самоубийство.

Домбровский Казик — убит полтора года назад. Инсценировано падение с обрыва во время преследования.

Туровская Дана — убита год назад. Инсценировано самоубийство. Вранов был ее любовником, но незадолго до смерти Туровской они расстались со скандалом.

Малушкина Иванка — убита полгода назад. Инсценирована смерть от старости. Вранов был у нее в гостях накануне вечером.

Нам, простым жителям Зеленца, хотелось бы знать, каким образом лунный тигр избежал своевременной казни, а затем, несмотря на свой статус, был назначен участковым магом в нашем городе, где продолжил убивать.

Просим принять срочные меры и во всем разобраться.

Жители Зеленца».

***

— Подписи нет, — заметила я. — Но список жертв совпадает.

— Возможно, он запугал жителей, — предположил Темнецкий. — Итого, маэстрина, имеется официальный сигнал: маэстро Вранов, возможно, убивает людей. Ваша работа — проверить. И заодно оказаться подальше от столицы. Назад не торопитесь. — Он медленно пододвинул ко мне чистый лист и письменный прибор. — Но, если хотите, можете написать рапорт об увольнении. Сюда вас взяли исключительно благодаря вашим связям. Но если вы желаете уйти… — он развел руками.

Соблазн был велик. Вот только что делать потом? Чем заниматься? Опять идти к Мирону с повинной головой? Уехать в глушь? Остаться наедине с дурными мыслями, воспоминаниями и страхами? В юности я мечтала быть следователем. Искать преступников. Мечта сбылась благодаря семейным связям, но теперь стало еще хуже.

Я рассеянно взглянула на первые строчки личного дела подозреваемого:

***

«Вранов Лихослав Ольгердович.

Семьсот шестьдесят первый год рождения.

Занимаемая должность: начальник Зеленцовского участка упокойной службы в статусе действующего сотрудника под особым контролем.

Ветеран Третьей войны магов. Четыре боевых награды, в том числе Орден феникса второй степени. Участник Битвы мертвецов при Саремской долине.

Текущий статус: лунный тигр…»

***

Лунный тигр. Живой?

Превращение в лунного тигра — последний шаг отчаяния для некроманта. Чтобы выжить или победить, маг поглощает свежую смерть, убивая людей, а не пользуется тем, что уже свершилось. Это дает невероятную силу, но превращает в вечно голодное чудовище, которое не может остановиться — магический резерв расширяется до невероятности… и обычным путем его уже не наполнить.

Таких магов казнят. Без суда и без разбирательств, а на войне — вручают ордена… посмертно. Лунный тигр — убийца, которого нельзя остановить, поэтому его сразу уничтожают. Даже если убийца — герой.

В самом низу мелким шрифтом значилось:

«Особые отметки: добровольно принял проклятие кротости».

Далее стояла дата, когда его прокляли. Десять лет назад. Слишком давно для правды.

***

Проклятие кротости — древнее проклятие, запрещающее лунному магу убивать. Когда-то, когда все лунные были «тиграми», а жизни обычных людей ничего не стоили, «кротость» была разновидностью смертной казни. Проклятый маг умирал через пару лет от выгорания ауры и истощения. Мучительная и долгая смерть.

Это сейчас лунные маги — защитники государства и стражи правосудия. Нам вполне хватает некротической энергии от уже свершившихся когда-то смертей, но тогда… тогда нас всех назвали бы падальщиками — лунными воронами. Лунный тигр в разы сильней любого ворона, но его резерв не восполнить старой смертью. Это как пытаться посадить человека на диету из травы — он продержится немного дольше, но все равно скончается от голода..

Вранов должен был умереть за один или два года, но не умер и за десять лет. Живет себе и живет.

Я еще раз посмотрела на шефа. Неужели он решил дать мне шанс доказать, что я чего-то стою? Или все же хочет избавиться, отправив на верную смерть? Если лунный тигр нашел способ обойти свое проклятие…

— Когда мне выезжать? — уточнила я.

— Завтра. С утра. Портал оплачен, бессрочная командировка оформлена. Можете вести это дело хоть до самой старости. Мы будем очень вам признательны, — ответил Темнецкий. — И учтите, Пустошева, что Вранов славится своим эксцентричным поведением и нестандартным подходом к решению проблем. Говорят, он большой специалист наводить тень на плетень и путать людей. Во время учебы в Академии он довел нескольких преподавателей до белого каления своими вопросами и комментариями, а недавно прислал годовой отчет, написанный стихами и с цитатами из трактатов, больше похожих на бред сумасшедшего. Есть мнение, что Вранова давно следует уволить, но у него есть друзья наверху. Идите. — Я повернулась и шагнула к двери, но вдруг услышала: — Совсем забыл! С вами поедет еще один наш… ценный специалист. Я имею в виду мэтра Совинкова.

— Совинков? — удивилась я. — Мэтр, он же боится людей и почти никогда не выходит из архива. Вы надеетесь, что, попав в Зеленец, бедняга сбежит в горы и там окончательно одичает?

— Вы станете идеальными напарниками, Пустошева! — заверил меня мэтр Темнецкий с самым довольным видом сложив руки на животе. — Знания Совинкова уникальны. Ваша настойчивость и везучесть легендарны. Он будет копаться в местных архивах и легендах, возможно, даже устроит ночные раскопки напротив мэрии, а вам придется следить, чтобы его не съели или не упрятали в дом скорби… Впрочем, если вас обоих упрячут — плакать не стану.

ГЛАВА 1 — Провинциальные заметки

Лихослав Вранов

— Пани Борзова идет! — стажер отшатнулся от окна и посмотрел на меня огромными глазами, в которых плескался ужас… во всяком случае, я предпочитал считать, что это ужас, а не попытка сдержать хохот.

Собственное желание выпрыгнуть из дальнего окна я, разумеется, задавил в зародыше — несолидно. Вместо этого встал и степенно удалился в закуток с документами, проинструктировав стажера:

— Пеплов, мне понравилось превращаться в барсука. Продолжим эту практику.

Стажер в притворном ужасе воздел руки к бревенчатому потолку:

— Мэтр, это же пани Борзова! Она не поверит в такую чушь! — попытался он воззвать к моей совести. Но совести у меня нет, поэтому я усадил за свой стол дохлого барсука по кличке Довжик и спешно скрылся с глаз долой.

– Добрый-день-пан-некромансер-а-где-твой-начальник? Станушка-сказала-туточки-он, ваш-мэтр-Вранов, — вскоре донеслась до меня скороговорка пани Борзовой.

С удобством расположившись на стуле, я закрыл глаза, переключился со своего зрения на зрение дохлого Довжика и приготовился наблюдать.

— Здесь он! — бодро отрапортовал Пеплов, указывая на Довжика. Полюбовавшись на сконфуженное лицо посетительницы, он уточнил: — Мэтр всю ночь выкапывал покойников. Из забытых могил. Через это сильно устал. Результат на лице… на морде, то есть. Может, потом зайдете? Когда он придет в себя?

Пани Борзова поежилась и принялась сверлить моего барсука внимательным взглядом, словно пыталась высмотреть, нет ли на нем блох.

— Да что же это… — пробормотала она наконец. — Да как же это?

Я отдал мысленный приказ. Довжик открыл носом лежащий на столе журнал дежурств и принялся водить по нему лапой будто читает.

— Вы же знаете, что мэтр Вранов герой войны! — сообщил Пеплов с видом заправского сплетника. — А знаете, за что ему орден вручили? Отряд попал в окружение, но мэтр Вранов всех спас, хотя при этом его здорово побили враги. И не просто побили, а прямо-таки жестоко настучали по голове! Вот последствия-то и настигли беднягу. Целители говорят, у мэтра редкая некромантская падучая. Вы бы видели его во время припадка — страшное дело. В конвульсиях бьется, пена изо рта…

Ну, Пеплов, припомню я тебе и удары по голове, и пену, и конвульсии, и падучую! Нельзя так с начальством! Ох уж этот необузданный полет фантазии молодых стажеров. Даже завидую его размаху.

— И все-то вы сочиняете, пан некромансер! — вдруг обиделась Борзова, сверля сердитым взглядом стажера. — Меня не проведете! Мэтр Вранов уже с десяток лет с энтим барсуком вместе ходит и Довжиком его называет. Не иначе как в честь своего заместителя. А раз так, то барсук Врановым быть не может! Бабка Езичка вам поверила, да я не так глупа! Свахами дуры-то не работают! И падучей у него нет. Никто ж не видел!

— Так это… мэтр потому с дохлым барсуком и ходит, что порой свой разум в него переселяет, чтоб избежать приступа падучей, — не растерялся Пеплов.

— И для того бабку Иванку уморил? В жертву ее принес?

Упоминание о бабушке Иванке меня разозлило. Барсук оскалился и зашипел, заставив Борзову отшатнуться.

— Так пани Малушкиной девяносто восемь лет было. Сама преставилась, — Пеплов взмахнул руками. — Это Езичка ума небольшого, — стажер выразительно постучал себя по лбу. — А вы-то городская сваха! Негоже вам верить в глупости. Вот так народу и передайте — никого мэтр Вранов не убивает. Просто чтобы не биться в конвульсиях он на время становится барсуком.

— Не морил, значит, никого? — Пани Борзова наклонилась к Довжику. Теперь перед глазами барсука маячило ее круглое, полное любопытства, лицо. — Ну, если не морил, так это ж прекрасно! Ох, эта Езичка! А падучая — не так страшно, ведь мэтр герой войны и начальник какой-никакой. Все одно хорошая партия! Главное — не душегуб.

Эх, а я уже обрадовался, что отстанут. Но нет. Борзова — как банный лист. Если уж пристала, так не вдруг отклеится.

— Мгх! — Довжик издал тяжелый вздох, выразив мои эмоции на этот счет.

— Ах, мэтр! — Борзова обратила внимание на многострадального барсука. — Приходите на закате к оврагу. Там, где скамейка под липой. Хватит бобылем-то ходить. Негоже хорошему мужику пропадать, хоть вы и маг. Погоревали уж и будет. Нашла я вам очень даже достойную партию. Она без способностей, зато ладная. Красивая, усердная и душа большая, — сваха показала размеры «души», явно их приукрасив. — Она вдова и притом не из бедных — дом большой, скотина имеется и никаких лишних нахлебников, — я не понял, это она детей лишними нахлебниками, что ли, назвала? Дохлый Довжик возмущенно фыркнул. — Познакомитесь, помилуетесь, а там и дело сладится. Вместе жить будете. Ей обряд-то без надобности. Она с пониманием, как и… сами знаете кто. Токмо не пугайте ее излишне, и мертвяков с собой не берите, как со Звоней и Маруськой делали, — она с укором воззрилась на Довжика.

Я мысленно возмутился. Как это — не брать с собой нежить? А костер развести, а шашлык сделать? Я старался, романтику устраивал. Моя ли вина, что нервные местные девки от обычных зомби шарахаются? Всяк защищается как может…

Однако дурех в Зеленце водилось куда больше, чем хотелось. Желающие заполучить в дом лунного тигра еще не перевелись, но мы над этим работаем. Потому что лунному тигру хватило и одной попытки быть как все. Ничем хорошим она не закончилась.

— Мгх. Виу. Ву! — мудро произнес дохлый Довжик, скрипнув когтем по столу и добавив на него очередную царапину.

— Вот еще, мэтр! — спохватилась Борзова. — Вы книги свои черные с описаниями смертоубийств лучше девкам не читайте. С выражением — тем более. Снежка и Олушка до сих пор как вспомнят, так плакать начинают. Очень уж у вас зловеще получается. Вы лучше стихи прочтите. И с улыбочкой обязательно. А ежели никаких не знаете, то вот несколько подходящих, — перед барсуком появилась старая потрепанная тетрадь в насмерть затертой кожаной обложке.

— Ы! — это было все, что смогли издать мы вместе с дохлым Довжиком.

— Стихи перепишите. А тетрадочку, уж будьте так любезны, после верните в целости, — тут же распорядилась Борзова. — Она многим еще понадобится. В вас, в мужчинах, ведь никакой романтики. А женщинам ласковый подход нужен. Стихи — навроде приворота для нежной девичьей души. Выучил одно иль два — любая от тебя замлеет. Пользуйтесь мудростью. А ежели баба не понравится, то, смотрите, еще кого другого подыщу. Чтобы выбор был.

— Кто же захочет выйти замуж за барсука? — влез Пеплов в ее почти монолог. — И некогда ему к тому же — отчеты пишет. Важные!

— Да как барсук может писать? — ахнула Борзова.

— У мэтра почерк — что курица лапой, — без тени сомнения заверил ее Пеплов. — Все одно никто не понимает. Разницу никто не заметит.

Довжик по моей команде зашипел и оскалился. Между прочим, мне почти обидно. Нормальный у меня почерк! Просто стараться не для чего.

— А еще, мэтр некромансер, — продолжила прорабатывать барсука пани Борзова, — вы б над обликом своим поработали. А то совсем вылиняли. Вся шкура в проплешинах. Моль, что ли, побила? Так я бы трав вам принесла… Вотрете в шкуру и никаких больше насекомых!

— Травы не помогут! — сокрушенно вздохнул Пеплов и доверительно сообщил: — Наш мэтр лысеет. Скоро вообще на всем теле ни волоска не останется.

Ну… стажер! Ну… паскуда! Я ведь даже никак не мог решить — то ли восхититься, то ли возмутиться, то ли наслать на него парочку подходящих проклятий, чтобы потом еще с полгода лысиной своей светил всему честному люду в Зеленце.

— Разве? — удивилась Борзова. — А так, вроде, и не скажешь.

— Он иллюзию на себя навел и ходит. А на самом деле… — Пеплов коварно хихикнул. — Но Вранову вы на это даже не намекайте, а то проклянет! — прокляну, прокляну непременно! — Чем травы к нам таскать, лучше в другой раз пирог с мясом принесите. Бедный мэтр ночами не спит. Кладбище патрулирует, — вступился за меня Пеплов. — Ему нужно хорошо питаться. Там, глядишь, волосы обратно и отрастут. У магов такое сплошь и рядом случается.

— Вот оно как… — пробормотала Борзова и, попрощавшись, засобиралась.

Когда дверь за ней закрылась, я согнал барсука со своего места и вернулся за стол.

— Молодец, — похвалил я стажера. — За находчивость угощайся, — кивнул на пирог. — А вот за удары по голове, лысину, падучую, конвульсии и почерк назначаю тебя главным писарем. Будешь под диктовку отчеты строчить. Заодно научишься уважать начальство.

— Можно я лучше в барсука превращусь? — хохотнул Пеплов, ничуть не смутившись.

— Нельзя, — я двумя пальцами приподнял тетрадь со стихами и принялся качать ее из стороны в сторону, размышляя между делом, открывать ее или не рисковать собственным рассудком. Вообще для этого у меня стажер имеется. Ему рисковать все равно почти нечем. — Тебя по голове еще не били. Но могу исправить. Тогда превращайся сколько хочешь. Но не в барсука. В барсука только мне можно! А тебе я какую-нибудь выхухоль найду. В самый раз будет.

— Мэтр, — слегка посерьезнел Пеплов, не иначе как в выхухоль не захотел превращаться. — А почему вы просто не разгоните этих помешанных? — спросил он.

— Почему? — пожал я плечами и все-таки решил взять все самое опасное на себя. Даже если после стихов Борзовой я буду кричать от кошмаров во время утреннего сна, а потом горько плакать в подушку до самой ночи.

— Чтоб от работы не отвлекали и с девками своими не лезли.

— Ты, Пеплов, когда стажировку закончишь, что дальше делать будешь? — спросил я, кивком приказывая ему поставить чайник.

— Наверное, в Рифт вернусь, — ответил Пеплов, поднимаясь. — В четвертый отдел попробую попасть. Мне там местечко обещали после стажировки. У следователей работа интересная.

— Именно — интересная, — развивать мысль я не стал. Просто изобразил на лице тоску и уныние.

Пеплов отвел взгляд и слегка покраснел. Эх… следователь. Учить его еще и учить — стажер Лихослава Вранова не имеет права ударить носом в грязь! Не за тем я их здесь натаскиваю, чтобы их потом можно было на простую жалость взять.

— Простите, мэтр, — извинился он, закопав себя еще глубже.

— Попался! — ухмыльнулся я, разжимая пальцы и глядя, как смачно плюхнулась на стол тетрадь Бозровой. — Хотя отчасти ты прав — если не уметь себя развлекать, то в Зеленце легко либо спиться, либо убиться. Но неправ ты во всем остальном. Во-первых, говорить следовало не «простите», а «поздравляю» и сменить тон на куда более радостный. Да, я на всю жизнь прикован к Зеленцу, но ключевое слово не «прикован», а «жизнь». Ты неправильно ставишь акценты. Зеленец — не самое плохое место в мире и, уж поверь, жить здесь намного лучше, чем лежать в какой-нибудь братской могиле. Здесь Борзова, девки и их ухажеры скучать не дают, а на кладбище сплошная скука и несвежие кости. Во-вторых, — от меня не укрылось покаянное выражение его лица, — демонстрировать жалость к собственному начальству — шаг к полному профессиональному краху. Ни один нормальный начальник такого не потерпит!.. — я сделал паузу, позволяя Пеплову совершить очередную ошибку.

— Но вы же терпите! — не разочаровал он меня.

— Кто тебе сказал, что терплю? — я душевно ему улыбнулся, и Пеплов нервно сглотнул. — Мертвецкая настоятельно требует твоего внимания. Не ровен час — выловлю в реке труп какого-нибудь стажера, а у нас не прибрано и пахнет не ромашками. Это следует исправить как можно быстрее, поэтому нальешь мне чай, бери метлу и тряпку и сделай так, чтобы все блестело. Я проверю. Что до остального…

Пеплов печально вздохнул.

— А есть и остальное? — спросил он.

— Разумеется, — охотно кивнул я и продолжил загибать пальцы. — Мы вообще-то обсуждали не мою жизнь, а почему я не призвал местных к порядку. А не трогаю я их потому что сплетники есть всегда. И лучше пусть они несут бред, который подкидываю им я, чем сознательно искажают факты, выдумывая нечто такое, во что поверить проще. Кроме того, если они будут меня бояться и избегать, то в случае чего вытянуть из них нужную информацию окажется делом непростым, а так они сами явятся, желая выслужиться перед «хорошей партией», пусть даже и больной на всю голову, — я показал на себя, а потом цапнул с тарелки еще кусок пирога. — И наконец — местные любители сплетен знают толк в выпечке! С ними нужно дружить. Кстати, Пеплов, еще задача — на закате наведайся к оврагу. Есть мнение, что на свидание пани Ковальская явится с мясным пирогом.

— Вы думаете, речь шла о ней? — недоверчиво взглянул на меня Пеплов.

— А то о ком же? Она и до своего вдовства постоянно попадалась мне на дороге. А недавно одна прикормленная птичка напела, что Ковальская зачастила к Борзовой. Раз зачастила, то Борзова передаст ей твое пожелание насчет пирога с мясом. Значит, наша вдовушка явится к оврагу с гостинцем. От таких предложений не отказываются, если под рукой имеется свободный и во всем виноватый стажер. Поэтому сегодня я болен и превратился в Довжика, а дохлые барсуки «миловаться» не умеют. Но завтра утром наверняка приду в себя и мясной пирог поднимет мне настроение, заставив воспылать благодарностью к искуснице. Кстати, цветы, что ли, для нее раздобудь. Нехорошо брать пироги и не отдаривать в ответ. И поставь уже этот чайник!

Пока стажер хлопотал на нашей маленькой кухоньке, я все-таки заставил себя прочитать «стихи» и тут же об этом пожалел.

Пришла весна, сошла вода,

И труп лежит на берегу.

Тропинка вьется не спеша,

Когда я к любушке иду…

Глаз дернулся. За такие вирши надо топить автора в помойном ведре! С особой жестокостью. Странная она, эта Борзова, вроде просила при общении с женщинами не рассказывать про мертвецов и нежить, а сама дает стихи с трупами. Это ж для какой женской души предназначен подобный приворот?

Взяв тетрадь двумя пальцами, я бросил ее в самый нижний ящик своего стола, собираясь возвернуть хозяйке при первой же возможности. По-хорошему, спалить бы гнусь, но слуга закона должен испытывать почтение к чужой собственности. Тем более, что зеленцовским мужикам-то она как-то помогает…

— Мэтр Вранов! Мэтр Вранов! — заливисто крича, в участок забежал один из местных сорванцов. Я вопросительно на него посмотрел. Интересно, они там коровы не досчитались или мужики пьяную драку устроили? Бросил взгляд на часы. Полдень. Рановато и для того, и для другого. — Там утопленник! — пояснил мальчишка.

— Какой утопленник? — из кухни показался Пеплов с двумя кружками чая.

— Страшный! Его мужики багром на берег вытянули, и меня за вами послали. Это перед кладбищем аккурат. В заводи после порогов! — радостно доложил малолетний посланник.

— К Кошмарову сбегай. Пусть в участок идет, — распорядился я, обращаясь к Пеплову. — А сам потом ко мне. Попрактикуешься. И, кстати, где мои сапоги?

— Какие сапоги? — не понял Пеплов.

— Старые. Я их в угол поставил, — показал в сторону двери.

— Так вы же велели их выбросить, — недоуменно ответил стажер.

— И ты выбросил? — расстроился я, потому что сейчас к реке предпочел бы идти в старой обуви. Наверняка же испачкаю.

— Конечно. Еще неделю назад.

— Точно, — пробормотал я, не желая признаваться, что велел выбросить сапоги, потому что не слушал, о чем спрашивает стажер во время уборки участка. Ну что он такого интересного может спросить? С другой стороны, сапоги и впрямь были старые, с трещиной на одном каблуке, из-за чего при ходьбе раздавался жуткий скрип. Демоны бы с ними. Выбросил и пусть себе. — Ладно, ступай, — велел я.

Поставив чашки, Пеплов бросился выполнять приказ, а я, отхлебнув глоток горячего чаю, отправился выяснять, что это за утопленник у нас тут такой образовался. Да еще и так вовремя — Борзовой теперь доложат, что я не барсук и не валяюсь в корчах у себя дома.

Дохлый Довжик шел впереди, припадая на заднюю левую лапу. Шуба у него и впрямь нуждалась в починке. Нехорошо. Он, конечно, нежить, но я к нему прикипел. Барсук Довжик — прекрасный слушатель, а главное — умеет хранить секреты.

Мы с ним на пару проломились через орешник прямо к заводи, где уже собралась немаленькая толпа.

— Как хорошо, что нас сегодня так много, — осклабился я, обведя собравшихся мутным взглядом — пришлось поддержать легенду Пеплова, — будет кому отнести труп в мертвецкую.

Берег в считанные мгновения обезлюдел. Остались только мы втроем: я, Довжик и утопленник. Чтобы не скучать в ожидании стажера, отправил барсука за удочкой, благо дом мой находился на кладбище, а кладбище — всего в сотне шагов.

Когда явился Пеплов, я уже сидел на берегу и сосредоточенно смотрел на поплавок. Красивый такой. Из гусиного пера сделанный, с ярко-алым верхом.

— Шеф… — подал голос стажер, остановившись за моей спиной.

— Не кричи. Всю рыбу распугаешь, — шикнул на него я. — Иди, делом займись.

— Каким? — уточнил Пеплов.

— Минус один балл за глупые вопросы!

— Вы поручаете допрос мне? Днем? — теперь в его голосе звучало сомнение. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы его услышать.

— Он уже пару недель как мертв, — ответил я. — Думаю, не обидится, если ты подождешь до темноты. Только, уж не взыщи, «заморозку» сниму — будешь до полуночи вникать во все нюансы ароматической композиции.

Поплавок дернулся. Они там что, с ума в своей реке посходили?! Рыбы, кто вас надоумил клевать на крючок без наживки?

Пообещал себе, если кого-то поймаю — попрошу супружницу Кошмарова убить «это» и зажарить для меня. Дураков нужно учить, чтоб неповадно было. Даже если это окунь или плотва.

Пеплов самозабвенно рисовал рунные узоры вокруг нашего утопленника. Я наблюдал за ним в полглаза, наслаждаясь хорошей погодой и рыбалкой, но когда он закончил рисовать руну ясности в прямом ее значении, посоветовал:

— Лучше ракию выпей. Литра два примерно.

— Зачем? — удивился стажер.

— Похмелье, даже после двух литров, за день пройдет… если выживешь, а после твоего допроса мне придется еще с неделю самостоятельно заваривать чай и самому отчеты сочинять, потому что ты погрузишься в грезы. Не факт, что приятные. А питаться будешь из миски на полу, — пояснил я.

— Почему из миски?

— Образ красивый. Разумеется, есть не сможешь, — «успокоил» я его. — Всю неделю. Мы тебя в мертвецкую складируем, чтоб место не занимал. Там столы твердые. Отлежишься на пару лет вперед.

Пеплов поспешно принялся разглядывать свой шедевр, пытаясь найти допущенную ошибку. Я не вмешивался, одновременно наблюдая и за поплавком, и за стажером, хотя больше внимания уделялось поплавку. Все ошибки Пеплова мне были известны заранее.

Сообразил он быстро. Пошел на рекорд. Всего около десяти минут мучительных раздумий, ошибка нашлась, удочка осталась под присмотром барсука, а мне пришлось встать и подойти поближе, чтобы окинуть взглядом картину.

— Молодец, — похвалил я. — Ты все сделал правильно… но не так.

— Не так? — растерялся Пеплов.

— Руну ясности исправил с прямого на теневое значение. Молодец. Только вот этот хвостик у тебя куда смотрит? Направо или налево?

— Налево.

— А что это, кстати, за хвостик?

— Указатель Лифлера. Время задает.

— И?

— Ааа! — додумался Пеплов и перебросил указатель слева направо, потому что время даже в тенях идет лишь в одну сторону.

Ткнув его еще в пяток мелких ошибок, я разрешил начинать допрос и, как только Пеплов приступил к ритуалу, снял заморозку. Воздух перестал пахнуть весной и ледниковой водой…

— Мэтр! — стажер замер с занесенным над левой рукой ритуальным кинжалом — крисом. — Что вы делаете?!

— Отдаю тебе все лавры за раскрытие страшного преступления! — я даже не соизволил обернуться. — Но заморозку ставь и держи сам, если ароматы отвлекают. Я к тебе в помощники не нанимался.

Мне кажется, он пробурчал что-то вроде «жлоб» или «злобный», или и то, и другое вместе. Но я «не услышал». Ясное дело — парень нервничает и любое отвлекающее действие для него — почти катастрофа. Ничего, пусть привыкает полагаться только на себя. Хотя за жлоба я еще спрошу. Но позже.

Задачка была как раз для моего стажера. Случай элементарный — мне хватило и одного взгляда на тело с остатками одежды. Однако отчет по результатам писать было лень, а у Пеплова в резюме теперь появится первое самостоятельное расследование обстоятельств смерти… раз уж он в следователи хочет податься.

Пока стажер общался с призраком, на мою удочку опять начала покушаться глупая рыба. Но сейчас я уловил нечто странное. Словно то, что клевало, не было… живым. Утопленник сильно сбивал картину, но там, у поплавка, суетилась какая-то нежить. Любопытно. Суетящаяся нежить — такого в моей практике еще не было.

Я подсек и вытащил удочку. На крючке трепыхался окунь… правда, дохлый.

Еще интересней. Но есть я это точно не буду. Во-первых, оно, хоть и более свежее, чем наш утопленник, но не настолько. Во-вторых, пани Кошмарова, пусть и лунный маг, но такую добычу не оценит, даже если ей поклясться, что помою потом сковороду.

Я потянулся к окуню, чтобы снять его с крючка и рассмотреть получше, но тут Пеплов со сдавленным криком шарахнулся в сторону от своего трупа… то есть, не совсем своего, конечно…

Это еще что?

Покойник медленно поднялся, засучил обрывки рукавов и, оставляя за собой мокрые зловонные следы, заколыхался в мою сторону с явно враждебными намерениями.

— Пеплов! Это что за импровизация?! — возмутился я, с любопытством наблюдая за медленным и очень драматичным наступлением нежити.

— Это не я! — пробулькал позеленевший от такого зрелища стажер.

Полюбовавшись пару секунд на его оливковый цвет лица, я все-таки присмотрелся к мертвецу. И сразу понял, что мой подопечный и впрямь не имеет ни малейшего отношения к происходящему.

Заставив нежить замереть, посмотрел на взгорок, откуда исходили еле заметные нити чужой лунной магии. Со стороны кладбища, которое находилось намного выше зарослей орешника, за нами наблюдала девушка, одетая в новехонькую темно-зеленую форму четвертого упокойного отдела. Что еще за птица к нам залетела и почему буянит?

Заметив мой интерес, незнакомка сделал шаг, споткнулась и, неловко взмахнув руками, чуть не покатилась кубарем по крутой тропинке. Чудом удержавшись на ногах, она отключила подпитку невовремя воскресших мертвецов. Дохлый окунь перестал трепыхаться, усеивая траву мутной чешуей, а утопленник шлепнулся с таким звуком, что Пеплов трусцой побежал к кустам. Мда… Над нервами придется поработать!

Меж тем, горделиво постояв на обрыве, неопознанная коллега засунула какие-то бумаги в карман форменных штанов и двинулась к нам. Я бы решил, что Велька приехала, но она немного выше, фигуристей, служит в пятом отделе, и я никогда не видел ее в форме. Кроме того, прежде за ней таких шуток не водилось. И волосы у Вели длинные, до пояса, а не чуть ниже плечей, как у незнакомки. Но если не Веля, то кто?

Мелькнуло опасение, что это очередной родительский сюрприз, о котором я не просил. Но, опять же, почему в форме? И вроде мы уже договорились, что они не лезут в мои дела.

Ответ я получил уже через несколько минут, когда из-за зарослей орешника на берег вышла ладная барышня лет тридцати. Униформа нового образца весьма откровенно облегала ее фигуру. В идеально начищенные высокие сапоги можно было, при желании, смотреться как в зеркало, а маленькие черепочки на пуговицах выглядели почти мило.

И лицо… Такое надменно-суровое, что хоть сейчас рисуй с нее картину «Маэстрина N. принимает парад войск». Дышит спокойно, как по учебнику. Спина ровная, как на армейском построении. А вот взгляд и магия выдают. В лазоревых глазах незнакомки был заметен тот самый перепуганный, стеклянный блеск, который бывает у молодых лошадей во время грозы, а ее аура мелко дрожала, словно вода в плошке, которую несут быстрым шагом.

Милая, кто ж тебя сюда отправил-то такую и за какие грехи? Или, может, кто-то из боевых друзей решил прислать мне новое развлечение?

Судя по цвету глаз — минимум вторая ступень. Или уже первая. Красивый, яркий и ровный цвет радужки — первый признак высокого магического потенциала. Но барышня выглядела слишком взрослой для нового стажера, а у взрослого и сильного мага не могло быть такой дрожащей ауры…

Последствия ранения? Вряд ли. В ауре я не нашел ни разрывов, ни потемнений. Дефект? Если да, то вот и ответ. Возможно, кто-то решил, что я смогу это исправить. Сомнительно, конечно, если до такого возраста само не прошло. Хотя попробовать можно. Шанса достойны все.

— Пеплов, ты закончил? — окликнул я стажера. — Морду умой и иди сюда, трепетная ты наша лань.

Пока Пеплов наводил красоту, я молчал, с любопытством разглядывая незнакомку.

— Инспектор Пустошева, четвертый отдел, Рифт, — звонко представилась она и полезла в сумку за документами… которых там не оказалось, потому что они опасно торчали из ее кармана.

Я спокойно наблюдал за стараниями Пустошевой, не делая попыток помочь. Если кто-то любит попадать в неловкие ситуации, то как можно ему мешать?

Она искала свои документы очень долго и увлеченно, пока наконец не задела их сумкой. Бумаги упали на траву и рассыпались. Несколько листков подхватил ветер и швырнул в воду. Маэстрина бросилась за ними.

Наблюдение за ее стараниями оказалось делом увлекательным, поэтому я даже не пытался вмешаться.

— Не хотите помочь? — не выдержала она, и в голосе я услышал почти детскую досаду и обиду.

— А надо? — осведомился я. — Вдруг это секретные бумаги.

Пустошева издала что-то вроде досадливого рыка и продолжила спасательную операцию. Ситуацию испортил Пеплов, который бросился на помощь прекрасной пани.

Ох, стажер, учить тебя еще и учить. Галантность хороша, когда речь идет об обычных девушках, а коллег надо сначала проверять — на прочность, на знания, на интеллект, — и лишь потом решать, что с ними делать и делать ли вообще.

Пеплов, конечно, этого не понимал. Во время войны он был еще ребенком. И для него девушка — это девушка, а уже потом лунный маг. Но мне довелось на практике узнать цену подобным нежностям. За неуверенность, страх и слабость на войне платят жизнями. Так что…

— Это ваше, — я бросил в воду рядом с Пустошевой дохлого окушка. Она вздрогнула и отшатнулась. — Закончите развлекаться, поможете моему стажеру правильно завершить обряд допроса, а то эта туша сегодня же ночью встанет и начнет колобродить.

— Возражаю! Я не туша! — подал голос Пеплов, к которому уже вернулось самообладание.

— Скажу — станешь тушей, — одернул я его. — Тебе задача ясна?

— Да, — вовремя остановился стажер.

— Выполнять.

Я отвернулся от них и принялся сматывать удочку, спиной чувствуя взгляд Пустошевой. Никуда она, разумеется, не пошла. Просто стояла у воды и думала, что делать дальше.

Облегчать ей задачу я не собирался, поэтому позвал дохлого Довжика и заставил его бегать за палкой на манер пса.

— Маэстро Вранов, мы с вами еще не закончили! — донесся наконец до меня ее дрожащий от негодования голос.

— Мы с вами, маэстрина, еще даже не начинали, — хмыкнул я, но, выждав некоторое время, обернулся.

— Извольте прочитать! — мне протянули смятые и подмокшие листы с официальными предписаниями.

Взял, прочитал. Еще раз прочитал. Потом посмотрел на Пустошеву. Потом — еще раз на написанное.

— Дайте угадаю — это все шуточки Гордея Моренского? — спросил я. — Очень в его стиле.

— Я не знаю никакого Моренского. А вас подозревают в убийствах! И это более чем серьезно, — Пустошева говорила с нажимом, твердо, но бедовые глаза выдавали ее с головой. — И вообще, что это у вас тут за труп?

Услышав про убийства, мой стажер изменился в лице, а потом устроил за спиной Пустошевой какую-то нелепую пантомиму, из которой следовало, что от нашей проверяющей нужно избавиться и срочно поговорить.

— Мужики баграми выловили. Вы уже заходили в участок, маэстрина? — взглянув на озабоченное лицо Пеплова, я решил подыграть ему.

— Нет. Сразу пришла сюда. Мне в архиве сказали, что вы на берегу, и показали дорогу.

— Тогда сходите в участок к моему заместителю, мэтру Кошмарову. Он вас заселит и объяснит, что и как здесь устроено. А мы пока поработаем с последствиями ваших не слишком умных шуток. Что это вообще было, маэстрина? Что за странная демонстрация силы?

— Хотела посмотреть, на что вы способны, — ответ опять прозвучал без сучка и задоринки, но на щеках появился легкий румянец.

Ну да, ну да. Я уже поверил. С такой-то аурой.

— Идите! — скомандовал я, понимая, что она сбежит, не желая отвечать на неудобные вопросы.

Все так и случилось. Сказав напоследок:

— Жду вас через час в участке, — Пустошева ретировалась.

— Ну и что ты там приплясывал? — спросил я, когда инспектор скрылась за кладбищенской оградой.

— Нас никто не слышит? — Пеплов огляделся по сторонам, явно пытаясь разглядеть подозрительные магические возмущения.

— А ты что, хочешь рассказать страшный государственный секрет? — спросил я.

— Почти. Мэтр, кажется, вас пытаются подставить, — выпалил Пеплов.

ГЛАВА 2 — Провал за провалом

Согласно плану, мы должны были прибыть рано утром. Но «план», «командировка» и Совинков никак не сочетались друг с другом.

Проблемы начались еще до появления моего спутника. Обычно по Совинкову можно было сверять часы. Он ни разу в жизни не опоздал на работу… потому что на ней и жил. Но теперь явился на полчаса позже. Увидев его, я с трудом удержалась, чтобы не протереть себе глаза. Мало ли — вдруг померещилось. Нет. Не мерещилось.

В дорогу Совинков выбрал фееричный «боевой наряд» — серый, устаревший на пару веков камзол, который затянул его долговязую и нескладную фигуру в некое подобие футляра. Из-под него виднелась рубаха из небеленого полотна, застегнутая под самое горло на серебряные пуговицы-горошины. Приталенный камзол книзу расширялся и казалось, что у Совинкова сзади небольшой птичий хвост.

Черные узкие штаны, ботинки на небольшом каблуке и торжественно-странная походка в сочетании с торчащими в разные стороны темными волосами, довершали образ, делая нашего владыку архивов похожим на южную экзотическую птицу-секретаря.

Я не знала, сколько лет было Совинкову, но, судя по внешнему виду, больше сорока. Насколько больше — не бралась предположить. Лунные маги, повзрослев, стареть начинают лишь на второй сотне лет, и то не все — от силы зависит. А у маэстро была вторая ступень, что немало. За собой он тащил огромный чемодан.

Когда нам настроили портал, Совинков посмотрел на арку и заявил, что ему не нравится, как в ней вибрирует магия, и разразился многосложной и крайне возмущенной речью о злонамеренности портальных магов. Чтобы доказать эту самую злонамеренность, он исчертил несколько листов формулами, похожими на каракули и… все-таки добился перенастройки, которая заняла около часа, зато потом портальщики попросили оставить расчеты.

Совинков возражать не стал. Еще раз все проверив, он шагнул в арку с видом идейного смертника. Я поспешила следом, и мы наконец-то оказались в Зеленце.

Портал выбросил нас на многолюдную городскую площадь у старой ратуши, и я сразу поняла, что заниматься расследованием придется в гордом одиночестве, но при отягчающих обстоятельствах. Достаточно было просто посмотреть на Совинкова. Он выглядел так, будто его только что выдернули из улья и тут же воткнули в эпицентр извержения вулкана.

Обычно бледное лицо моего коллеги приобрело синеватый оттенок, и я даже начала опасаться, не планирует ли он упасть в обморок. Наверное, многочисленные прохожие, шум и солнечный свет до смерти его напугали.

Совинков статуей застыл на том месте, куда перенес его портал, да так и стоял, прижимая к себе тяжелый дорожный чемодан. Его взгляд был прикован к трещине в стене ратуши, словно он готовился заделать ее одной силой мысли.

Вот, спасибо, послали боги напарничка.

Хорошо хоть в этот момент нигде поблизости не было мертвецов. Иначе из-за моих нервов поднялась бы половина городского кладбища.

— Кажется, вон то здание, — я ткнула почти наугад в большой двухэтажный дом неподалеку от ратуши, — это архив. Нам нужно туда.

Услышав кодовое слово, Совинков оживился, нервно сглотнул, перевел взгляд на указанное здание, а потом сорвался с места, словно за ним гнались демоны. За считанные мгновения он добежал до цели и, чуть не выбив тяжелую дубовую дверь, скрылся за ней. Ему вслед смотрели люди. Еще бы — бесплатное представление.

Пришлось идти следом. Оставлять его одного было бесчеловечно. И непонятно, зачем Темнецкий вообще услал сюда Совинкова. В отличие от меня, странный коллега приносил куда больше пользы — ему не было равных при поиске сведений в книгах и архивах. А еще Совинков никогда и ничего не забывал.

Нам повезло — в здании, куда я его отправила, и впрямь размещались городская библиотека и архив, которыми заправлял милейший человек — пан Благов. Коренастый мужчина лет под пятьдесят, простоватый с виду, но с очень обаятельной улыбкой. Он мгновенно вник в нашу проблему, проверил документы, выделил для моего чокнутого коллеги целый чулан и даже обещал за ним присматривать и вовремя кормить — деньги на это, разумеется, я ему выдала из командировочных расходов.

— Вот! — Совинков впихнул мне в руки несколько листов, исписанных его аккуратным почерком, и лишь потом сбежал в свое новое убежище.

Извинившись перед Благовым, быстро просмотрела документ. Это были запрошенные мною сведения о допусках и ограничениях проклятия мэтра Вранова. Согласно выписке, сознательное убийство чего-то крупнее мыши, но мельче кота должно причинить Вранову сильную боль. Убийство животного размерами с собаку, вызовет боль, сопоставимую с переломом ноги. А убийство человека ничем не отличалось от самоубийства. Вранов просто не перенесет отдачи. Более того, ему станет больно от одной осознанной мысли об этом или от побуждения убить в порыве гнева.

Утверждалось, что проклятие снять невозможно. Даже с помощью современных магических разработок. Так, простите, как же он тогда убивал?

— Что вы можете мне рассказать про пани Езичку? — спросила я Благова.

— Городская сумасшедшая, — ответил архивариус. — Бабка Шушуля лет двадцать как спятила. Она и меня колдуном называет. К мэру приходила, предлагала сжечь это здание вместе с нами. Уж не понимаю, почему Шушуля написала только про мэтра Вранова. А как же Кошмаров и Пеплов, как же мы и еще половина города? Тоже исчадия зла в ее представлении. Ума не приложу, как вашему начальству взбрело в голову проверять подобные доносы.

— Есть и другой, — я протянула ему последнее из писем. — Знаком ли вам этот почерк?

— Нет, — покачал головой Благов. — В первый раз вижу.

— А как прокомментируете написанное?

Архивариус вчитался в список жертв мэтра Вранова. Хмыкнул один раз, потом второй. Вернул список и подытожил:

— Чушь.

— Почему вы так считаете?

— После гибели Туровской Вранов несколько дней просидел взаперти у себя дома. Вышел такой, что краше в гроб кладут. Потом напился до зеленых демонят в компании мэра. А после смерти бабки Иванки у него посменно коллеги и друзья дежурили. Думаю, боялись, что в петлю полезет. Малушкина с ним дружна была, как никто. Он ее бабушкой называл, в гости ходил. Двоих дорогих людей схоронил за неполный год. Шутка ли?

— Но с Туровской они расстались. Был скандал, — заметила я.

— Был, — кивнул Благов. — И это ничего не значит. Вранова все знают в этом городе. Он может убить лишь в одном случае — если придется кого-то защищать. Но такого за последние десять лет не случалось.

— То есть, вы считаете, что мэтр Вранов никого не убивал? — уточнила я, доставая записную книжку.

— Я считаю бредом саму мысль о такой возможности.

— А что вы можете сказать о самом Вранове? Какой он человек?

— Я не очень близко с ним знаком, но впечатление он оставляет приятное… с поправкой на своеобразное чувство юмора. Его стараниями Зеленец стал спокойным местом. Надеюсь, вы не приняли Езичкину историю про барсука за чистую монету? Эту животину все здесь знают. Обычная мертвая зверушка лунного мага. Выглядит не очень, но я уже говорил о чувстве юмора нашего мэтра. Назвать дохлого барсука в честь своего заместителя… — Благов развел руками.

Если все так и есть, то мне нужно лишь допросить призраков усопших, собрать показания нескольких свидетелей и закрыть дело за неимением состава преступления…

— А, вот и ты, — пан Благов посмотрел куда-то за мое плечо. — Что так долго?

Я обернулась. К нам присоединился мужчина лет сорока с виду. Невысокий, щуплый, в слегка потертом темно-сером камзоле, из-под которого виднелась чистая, но уже не новая сорочка. В руках он держал огромную стопку ветхих папок, некоторые из них с краев казались слегка обгоревшими.

— Мэр Лужко любит поболтать, — устало улыбнулся незнакомец. — Поставить на учет или вы сами?

— Сам, — кивнул ему Благов, а потом, спохватившись, представил нас друг другу: — Это мой помощник, пан Стоянов. А это маэстрина Пустошева из отдела упокойных расследований. Приехала к нам с коллегой расследовать убийства, которые, по мнению ее начальства, совершает мэтр Вранов.

Стоянов сначала удивленно приподнял брови. Потом хмыкнул.

— И кого же он убил, позвольте поинтересоваться? — спросил он.

— Там большой список, включая бабку Иванку и Дану Туровскую, — ответил за меня Благов.

Стоянов скорчил такое лицо, что мне захотелось сразу сбежать обратно в Рифт, не забыв накатать заявление об увольнении.

— Дайте угадаю, пани Езичка завалила ваше управление своими жалобами? — кивнул он, сокрушительно вздохнув.

— Ты что-то знаешь? — спросил Благов.

— Да не далее как позавчера она обозвала меня проклятым колдуном и сказала, что скоро по нашу с вами душу явятся следователи. Хоть бы не вздумала опять здание поджечь, — вздохнул Стоянов.

— Этого нам только не хватало, — согласился с ним Благов. — Вы, маэстрина, если возможно, не спешите закрывать дело. Дайте нам хоть немного пожить в спокойствии. И с Езичкой поговорите. Пусть думает, что нас всех арестуют, не только Вранова. Тогда она хоть ненадолго угомонится. Ее уже штрафовали за попытку поджогов. Один раз к нам прямо в открытую дверь бросила горящую паклю, а после — пыталась проделать все то же с участком упокойной службы. Но штраф был только один, потому что мэтр Вранов просил не наказывать Езичку, мол, это была случайность и никто не пострадал. А она на него доносы строчит!

— Я поговорю с пани Езичкой, — пообещала я, прикинув, что задействую Совинкова для написания отчетов. Должна же от него быть какая-нибудь польза.

— К слову о Вранове! — напомнил о себе Стоянов. — Весь город бурлит новостью — из Гремячки выловили утопленника. Вранов вместе с Пепловым отправились проводить допрос.

— А что особенного в этой новости? — заинтересовалась я.

— Для Зеленца утопленник — целое событие, — пояснил Благов. — У нас довольно… размеренная жизнь. Народ спокойный. Притом все знают — если что серьезное совершишь, мэтр Вранов до тебя доберется и пеняй на себя.

— В каком смысле?

— Если что совсем серьезное, так арестует и в Рифт отправит. А если мордобой какой или воровство, он сам с виновными разбирается… У него на то разрешение от мэра, — добавил он поспешно.

— И как же он разбирается?

— Так, что потом дебоширы ходят как шелковые. Вот, например, были у нас такие братья пропойцы — Левко и Правко. Год назад устроили очередную потасовку в трактире. Мебель разломали, пару челюстей своротили и остальное по мелочи. Мэтр Вранов тут как тут. Да не один, а с упокойниками. Мертвяки взяли братьев за шкирки и потащили на кладбище. А после Левко и Правко до рассвета упражнялись в мордобое.

— С Врановым? — не поняла я.

— Нет. Он на своей лавочке пил вино и читал книгу по философии Яматая. Увлечение у него такое, — широко улыбнулся Благов. — А мордобой был с покойниками. Братья думали, что вреда им никто не причинит и по первой стояли смирно. Так мертвяки бить их и не стали. Полезли обниматься да целоваться, как с дорогими гостями, еще и какую-то жуткую ракию пытались в них влить. И вот тут-то братьям пришлось защищаться в полную силу. Я почему знаю — они потом всему городу ходили жаловались. Теперь на выпивку смотреть не могут и от людей шарахаются, если кто пытается их по плечу похлопать или не приведите боги — обнять. Этих дурней никто у нас потом не жалел. Разве что Езичка, которая приходится им двоюродной теткой. Может, оттого и Вранова она теперь не любит. Хоть и дальняя родня, а все ж.

Я записала факты в свою записную книжку — вот и мотив пани Езички. Личная месть.

— Вы, маэстрина, сходите сейчас на берег, — посоветовал пан Стоянов. — Как раз и посмотрите, как мэтр Вранов работает, и познакомитесь получше с ним и его стажером — Мортием Пепловым. Хороший он парень. Веселый и приветливый.

Идея была светлая, вот только попутно выяснилось, что путь к месту происшествия проходит через городское кладбище. А нервничала я сейчас изрядно.

— Что случилось, маэстрина? — поинтересовался пан Благов, с тревогой взглянув на меня. — Вам плохо?

— Не бойтесь, кладбище у нас тихое! — попытался успокоить меня Стоянов.

Ну да. Было тихое, станет громкое. Я с трудом взяла себя в руки. Еще не хватало, чтобы они решили, будто я боюсь мертвецов. Курам на смех! Лунный маг первой ступени…

Изобразив ироничную улыбку, я попрощалась и уверенным шагом удалилась. Правда, уверенности хватило лишь до кладбищенской ограды. А там мне еще долго пришлось стоять, выравнивая дыхание и успокаиваясь.

В конце концов, ну что такого, если я случайно подниму пару мертвецов и сразу их упокою? Это во время допроса я не могу переключаться на окружающее, а во время прогулки — почему нет? Оборвать стихийно возникший магический поток — проще простого. Возможно, Вранов заметит лунные возмущения на своей земле, но можно соврать, будто хотела проверить качество его работы.

Утешив себя такими мыслями, решила рискнуть.

Первые же шаги по кладбищу показали, что подозреваемый выполняет работу слишком хорошо. Здесь было спокойно. Так спокойно, словно и не кладбище вовсе, а какой-нибудь парк. Назначение места выдавал только запах тлена, хорошо знакомый любому лунному магу. Крапива, полынь, земля, каменная пыль и смерть. Старая. Спящая.

Ничего удивительного — лунный тигр вынужден питаться как ворон. Но огромному хищнику не хватит крошечного кусочка, которым насытится птица. И он, разумеется, подбирает все кусочки до единого. Оттого и кладбище абсолютно безопасно. Я даже как-то и сама успокоилась.

Несмотря на мое взвинченное состояние, надгробия стояли на своих местах, из земли не показывались чьи-то руки. Может, обойдется? Сделала несколько глубоких вдохов. Убедилась, что по-прежнему все тихо. А потом совершила марш-бросок к реке.

Остановилась у небольших кованых ворот, от которых к озеру вела ровная и хорошо протоптанная тропинка. Слева от меня обнаружился странный то ли парк, то ли сквер — могил там не было, зато в окружении деревьев находилась большая поляна, заваленная крупными камнями всех форм и размеров. Видимо, на них и жаловалась пани Езичка.

С высокого холма, на котором находилось кладбище, просматривалось не только озеро, но и место впадения в него горной реки с небольшой заводью у самого устья, где с удочкой в руке сидел какой-то человек, а второй — проводил допрос утопленника. Я бы предположила, что второй и есть Вранов, но даже издалека было понятно — этот лунный слишком молод, даже моложе меня.

Выходит, хваленый мэтр развлекает себя рыбалкой, а стажер занимается делом? Хорошо устроились. Возмущение перекрыло опасения. Тем более, что кладбище выглядело абсолютно безопасным. Я хотела спуститься вниз, но тут случились сразу две вещи. Первая — «рыбак» встал на ноги, дернул удочкой и вытащил из воды пойманную рыбу. Вторая — Пеплов подскочил, как кузнечик, и тут же отпрыгнул от восстающего покойника.

На берегу все смешалось. Стажер замер. Нежить медленно пошла на Вранова, который стоял и смотрел на нее, не делая ровном счетом ничего.

Вот тебе и лунный тигр. А что будет, когда покойник до него доберется? Он так и не попытается защититься? Впрочем, вскоре мертвец замер, а Вранов поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Заметил. Что ж, пора спускаться и представляться коллегам.

Но и это дело я чуть не провалила, наступив на круглый камень, который выскочил у меня из-под ноги. Еле избежала позорного падения, зато наконец сообразила, что утопленник встал не из-за Пеплова, а из-за меня, и Вранов понял это куда раньше. Нервничая, я не отследила собственные магические потоки.

Боги, как же стыдно! Спешно оборвала все нити, идущие к восставшему мертвецу. Так спешно, что допустила очередную ошибку — покойник и так был в плохом состоянии, а тут еще и упал с высоты своего немаленького роста.

Новый провал!

Темнецкий был прав. Я безнадежна.

Хотелось совсем по-детски расплакаться и убежать. Да какой из меня следователь?! Безответственная, рассеянная тугодумка, которая даже с собственным волнением справиться не в состоянии. Прав был Темнецкий, прав был Демир. Я ни на что не гожусь! Вообще ни на что!

В попытке потянуть время, вытащила из сумки бумаги и спрятала в карман, чтобы потом не искать. Нечеловеческим усилием взяла себя в руки, спустилась вниз и наконец смогла разглядеть подозреваемого.

Вранов стоял, отставив в сторону удочку. Его иссиня-черная густая шевелюра имела вид всклокоченный и даже буйный. Волосы мэтра пребывали в том состоянии, когда короткими их уже не назовешь, но и в хвост собрать сложно. Самые длинные пряди уже пытались завиваться в крупные локоны. Живописное, но очень сомнительное решение для начальника городской упокойной службы. Плохой пример подчиненным. Хотя не мне его судить.

Но куда интересней было другое — на конце длинной лески висела рыба. Она не билась в попытке сорваться с крючка. Просто висела, словно уже умерла и при этом выглядела как-то пожухло, не как свежепойманная. Выходит, Вранов умертвил ее лунным заклинанием? А как же сильная боль при попытке отнять жизнь у кого-то крупнее мыши, но мельче кота? Как раз тот самый случай. Вот только по легкой усмешке Вранова было совсем непохоже, чтобы его мучила боль.

Подозреваемый разглядывал меня с любопытством. Вся его поза дышала спокойствием и расслабленностью. Но когда взгляд холодных светло-голубых глаз мэтра Вранова встретился с моим, я уловила в нем нечто еще… словно кот-крысолов, который прикидывает, в какую игру поиграть с уже пойманной мышью. Его улыбка стала шире, в уголках глаз собрались лучики морщинок, а мне вдруг захотелось сбежать и, наверное потому я опозорилась еще больше и окончательно выставила себя идиоткой: предписание мэтра Темнецкого улетело в воду. Чернила расплылись так, что написанное едва можно было разобрать. Хоть смейся, хоть плачь.

В общем, пришлось трусливо бежать, едва мне дали такую возможность. И я охотно воспользовалась ею, потому что не хотела закопать себя еще глубже.

Если бы у меня в тот момент был под рукой письменный прибор, непременно бы отправила вестника Темнецкому с рапортом об увольнении и, может, наконец-то вздохнула спокойно. Ну не выйдет из меня следователя. Не дано это. Просто не дано и все с моим-то изувеченным даром…

Участок упокойного отдела искать не пришлось — первый же прохожий показал дорогу. Большой и сравнительно новый бревенчатый дом находился в двух улицах от центральной площади. Его свежие, не успевшие потемнеть от времени стены казались золотистыми в свете весеннего солнца.

Если бы не вывеска с вырезанным на ней черепом, можно было бы подумать, что это дом какого-нибудь крепкого купца. В нем было что-то непроницаемо-спокойное и основательное, будто здание специально построили так, чтобы ни тревожные мысли, ни злые духи не могли проникнуть в него сквозь теплый сосновый сруб.

Под окнами стояла добротная деревянная скамья в окружении пышных кустов сирени.

Я поднялась на крыльцо и толкнула дверь. Миновав сени, шагнула… как будто на казнь.

Помещение упокойного отдела напоминало скромную, но обжитую канцелярию. В просторной комнате стояли три потертых письменных стола. Каждый у своей стены.

На первом, напротив двери, царил творческий беспорядок: открытая книга в толстом кожаном переплете живописно соседствовала со старинным письменным прибором, несколькими аккуратными стопками бумаг, которые лежали под странными углами друг к другу, будто их хозяину была ненавистна симметрия. Второй стол, слева от входа, чем-то напоминал первый с той только разницей, что письменные принадлежности и книги на нем выглядели дешевыми, зато новыми. А вот на третьем был полный порядок: ровная стопка папок, простой, но очень хороший письменный прибор — уж я-то в них прекрасно разбиралась. Судя по всему, именно этот стол и должен был принадлежать мэтру Кошмарову, но сейчас за ним сидел какой-то карапуз не старше пяти лет и, высунув язык, что-то рисовал карандашом на листе бумаги.

— Мэтр Кошмаров? — неуверенно позвала я, оглядываясь по сторонам — заместитель Вранова представлялся мне кем-то… постарше.

— Я вас внимательно слусаю, пани, — медленно, но очень четко произнес карапуз, посмотрев на меня серьезными глазами. — Чем могу?.. — и какая-то удивительно взрослая пауза. В смысле? Хотите сказать, что это — Кошмаров?

— А где… взрослые? — только и смогла сказать я.

— Вьянов и Мойти усли на й-й-йибалку, — прокартавил мальчик.

Я начала подозревать, что меня разыгрывают или, что вернее, издеваются надо мной.

— А мэтр Кошмаров?

— Я — Космайов! Меня зовут Космайик! — покивал головой карапуз.

Теперь мне уже не увольняться хотелось, а сбежать в архив к Совинкову, там запереться и никуда больше не выходить хотя бы неделю. Было ощущение, что схожу с ума. Или, может, вижу кошмары про Кошмарика Кошмарова?

— А родители твои где? — спросила я.

— Мама к соседке усла, а папа посёл за клыкнулкой! — охотно сообщил мне Космайик.

— Клыкнулка? — растерялась я. — А что это такое?

— Клыкнулка! — повторил мальчик, посмотрев на меня с сочувствием, как на слабоумную. — В нее молоко наливают и лягусек!

Желание разбираться с «клыкнулкой» и тем, как туда наливают «лягусек» у меня тотчас пропало.

— И когда твой папа придет?

— Сейцяс! — мальчик стукнул рукой по столу.

Он не ошибся. Буквально спустя пару секунд хлопнула входная дверь, и в участок зашел черноволосый и сероглазый мужчина моложе Вранова, но при этом раз в десять солидней. В руках он держал… крынку с молоком. Вот она какая — клыкнулка!

Я посторонилась, пропуская Кошмарова в помещение. В отличие от начальника участка, его заместитель был опрятно одет, аккуратно подстрижен и причесан.

— У нас гости? — произнес он. — Проходите, пани, — он показал на стул для посетителей и прогнал сына из-за стола. Не особенно переживая, мальчик тут же запрыгнул за стол Вранова — тот, что со старинным письменным прибором. Кошмаров-старший даже бровью не повел.

Похоже, мэтр Вранов был мягким начальником. Вот тебе и страшный лунный тигр.

— Я вас внимательно слушаю. Чем могу?.. — обратился ко мне Кошмаров-старший, и сразу стало ясно, кого изображал Кошмарик.

Мы познакомились, я рассказала о том, зачем приехала.

— Обвинение против мэтра Вранова — абсурд, — спокойно произнес Кошмаров, когда я показала бумаги и предписания. — Надеюсь, вы это понимаете?

— Да. Но моему начальству так не кажется, увы. Иначе не прислали бы меня, — я предпочла умолчать о том, что наиболее вероятной причиной командировки в Зеленец был не Вранов, а желание избавиться от меня и Совинкова.

— Мы окажем вам содействие. По мере возможностей, — пообещал Кошмаров. — На постой вы можете остановиться там, — он подошел к окну и показал небольшой дом на соседней улице, разделенный на две половины, потом вытащил из ящика стола связку с двумя ключами и протянул мне. — Ваше крыльцо — то, что справа, — он показал пальцем в нужную сторону. — Слева живет Пеплов, поэтому, если возникнут затруднения, можете им располагать.

Поблагодарив его, я пошла заселяться и составлять план дальнейших действий.

ГЛАВА 3 — Страшный лунный тигр

Лихослав Вранов

Услышав заявление Пеплова, я с интересом подошел к бренным останкам Бурдыкина — сомнений в его личности у меня не было с самого начала: рост примерно совпадал, одежда была похожа на ту, в какой я его видел в последний раз. Кроме того, за последние три недели из Заглушья пропало только три человека. Двое нашлись в целости, хотя и нетрезвые. Ненайденным числился только Бурдыкин. Учитывая появление здесь следователя четвертого отдела, слова про попытку подставить звучали угрожающе.

Сделав Пеплову знак ждать, я подправил рунический рисунок, велел Бурдыкину пробулькать обратно на место и пригласил его дух на дальнейшее разбирательство. Очень интересно было узнать, как он умер…

Смотреть на себя глазами покойника оказалось делом забавным. Даже интересно стало, точно ли у меня было настолько зверское лицо, или Бурдыкин нафантазировал? Сижу весь из себя загадочный, пью пиво, зловеще ем куриные крылышки, а уж как устрашающе макаю их в соус… Высший пилотаж!

Полюбовавшись моей персоной, Бурдыкин решился подойти — поджилки дрожат, но хмель вперед тянет. Подошел он к моему столу, размахнулся кулаком и ка-а-ак… опустит. Аж стол подпрыгнул, пиво разлилось, я крылышко уронил… правда, потом как зыркну. Глаза загорелись, как два призванных светляка.

Серьезно? Дражайший пан Бурдыкин, нельзя столько пить, а то потом мерещится всякое. Еще не хватало мне ронять крылышки из-за того, что на стол облокотился очередной «уставший». Но как же любопытно…

— Отпусти мою Веску, нечисть! Это моя баба, понял, жрец погребальный?! — голос Бурдыкина разнесся на весь трактир.

Вот это уже интересно. Признаться, я в тот день, как ни старался, не смог понять, что он бормочет себе под нос. А зря! «Жрец погребальный» — красиво, оригинально, творческий подход, опять же. Даже жаль, что помер.

Я встал, чуть не задев головой потолочную балку… всегда думал, что у меня рост средний, а тут непонятно, как в трактир поместился.

Глаза опять сверкнули, и я улыбнулся, оскалив острые зубы, похожие на две пилы. Нет, ну посмотрите какая фантазия была у нашего усопшего! Точно помню, что в тот момент даже не злился, так с какого перепуга у меня вдруг вымахали такие зубищи?

Сражение с погребальным жрецом в моем лице разгоралось. Бурдыкин высказал все, что он обо мне думал. А думал он много чего интересного. Теперь-то я это понимал. К сожалению, в тот день я был глух и туп, и, увы, не понял, что «…ты… это… не моги! Баба… моя! Кш-ш-ш… Вот…» означало: «Не для тебя, могильный шептун, цветок полевой распустился! Ее смех — не для твоих ушей, оскверненных черными заклятиями! Отойди, черный упырь, и не смей омрачать своим тленным духом живую душу моей бабы!»

Да ежели б он в тот день оказался таким красноречивым, я б ему опохмелиться налил за свой счет! И чорбу заказал, чтоб побыстрее пришел в себя. Самое верное дело, когда просыпаешься наутро после попойки — съесть жирный да наваристый суп.

Эх, Бурдыкин, Бурдыкин… Какой талант пропал! А виной, как обычно — нет, не женщины, — а неумеренность в возлияниях.

Поговорил бы он со мной нормально — узнал бы, что Борзова в то время в очередной раз закусила удила, и я предпринял попытку избавиться от навязчивых любительниц некромантской романтики. Пригласил Веску, как самую настойчивую, полюбоваться луной на кладбище. Думал, не придет. Пришла. Правда, не совсем трезвая, если не сказать больше. Вот уж два сапога…

Я ее потом между могилами обнаружил. К утру. Лежала, посапывала. Доставил дуреху домой вот и вся любовь. Забирай — не жалко. Но нет — все бы буянить, да в драку лезть.

Дальше в воспоминаниях Бурдыкина все было так, как мне и помнилось: я вытянул его из трактира, чтобы посуду не побил и не задел никого невзначай. Мы прошли пару улиц к его дому. Остановились. Он схватил меня за грудки, пытаясь не упасть, и разразился очередной обличительной речью «не… смей… она… а ты…».

Дальше шли рыдания и «я никогда… а она… а я». Потом у Бурдыкина опять разыгралось воображение — «погребальный жрец» оскалился своими «пилами», вырос еще где-то на пару голов, разразился громким карканьем. Вокруг нас заклубился дым, я читал грозным голосом «черные заклинания», после которых нетрезвый воздыхатель Вески мужественно потерял сознание. И это было его последним воспоминанием.

Что до меня, то я дотащил Бурдыкина домой и оставил его сладко спать на кровати, слегка поскуливая и подергивая ногой.

Понятно, что ничего не понятно. Как он тогда в воду-то попал?

Я попытался заглянуть в его более старые воспоминания, но ничего полезного не обнаружил. Все яркое было связано либо со мной, либо с Веской — Бурдыкин часто смотрел в мою сторону, когда я не вижу, и в красках представлял, как пострашнее меня убить. Некоторые фантазии показались мне очень даже интересными. Вот только все это никак не помогало понять, как же Бурдыкин умер на самом деле. Увы, призраки могут поделиться только тем, что для них было значимо.

Быстро проверил состояние тела. Утонул. При этом ничего не помнит. Как будто напрашивается лишь один ответ — его утопил я, а потом стер память призраку.

— Мэтр? — засуетился Пеплов, когда я закончил допрос. — Что будем делать? Эта маэстрина из четвертого очень «вовремя» явилась.

— В смысле — что будем делать? Хочешь сказать, что не собираешься рассказывать ей о Бурдыкине? — уточнил я.

— А вы виноваты в его смерти? — спросил Пеплов, слегка смутившись.

— На вопрос ответь!

— Не собираюсь я ничего рассказывать этой… маэстрине, — буркнул стажер.

— За верность ставлю отлично. За сообразительность — неудовлетворительно, — поспешил расстроить его я. — Во-первых, если я каким-то образом обошел «кротость» и начал убивать, то меня нужно остановить и как можно быстрее, а не становиться моим сообщником. Лунных тигров не просто так убивают, какие бы подвиги они ни совершали. Ты когда-нибудь думал на эту тему?

— Да. И это…

— Несправедливо, так? — перебил я его.

— Да.

— Зато правильно. Лунному тигру сложно остановиться. Аппетит меньше не становится. В какой-то момент делается все равно, кого убивать, и цена человеческой жизни падает до нуля. Ты переполнен силой, чувствуешь себя богом и забываешь о том, что это не так. Лет десять назад мне довелось посмотреть на таких «богов» в Гривице. Тебе лучше не знать, что они творили и сколько людей из-за них сложили головы в безымянных могилах. Поэтому, если бы я действительно начал убивать, — не важно кого и за что, — ты был бы обязан об этом доложить. И в такой ситуации, как сейчас, — я показал руками вокруг, — после допроса Бурдыкина тебе следовало как можно быстрее доложиться Кошмарову и Пустошевой. Они не справятся с тигром в моем лице, но уж точно успеют подать весточку в Рифт, а оттуда пришлют отряд фениксов на зачистку.

— Ну и зачем вы мне это говорите? — не впечатлился Пеплов.

— Учу дурака уму-разуму на безопасных жизненных примерах. Верность — это хорошо. Но верность должна дружить с головой! А твоя — слепа и может когда-нибудь подвести.

— Но ваши друзья вас не выдали. И вы сейчас здесь. Живой, — зашел с козырей стажер. Нет, все-таки из парня выйдет толк.

— Они сделали глупость, но нам повезло. Однако не думай, что так бывает всегда. Напротив — подобные вещи чаще всего заканчиваются трупами. Большим количеством трупов. И, опережая твои возражения, сообщить Кошмарову — это не донос. Это требование безопасности, которое не имеет ничего общего с личными мотивами. Понял?

— Да… но нет! — упрямо возразил Пеплов. — Если бы вы убили Бурдыкина, то не отправили бы меня его допрашивать. Разве нет? Да и вообще вы не стали бы никого убивать! Это я точно знаю!

— Уговорил. «Неуд» заменим на «хорошо».

— Почему «хорошо»?

— Потому что ты не оценил прочие последствия молчания. Во-первых, Пустошева все равно узнает о Бурдыкине. Она уже видела его труп и наверняка проведет допрос. Во-вторых, если ты промолчишь, а потом докажут мою вину хоть в одном убийстве, то ты пойдешь как соучастник. И не важно, виновен я на самом деле или нет. Твою карьеру это зарубит на корню. В-третьих, у нас здесь есть следователь из четвертого отдела. Она неопытная, не уверена в своих силах, но пусть лучше работает вместе с нами, чем мешается под ногами.

— А если она прикажет вас арестовать?

— Значит, прикажет меня арестовать и вызовет подкрепление.

— И не важно, что вас могут признать виновным в том, что вы не совершали? — возмутился Пеплов.

— Такое возможно. Но это не твоего ума дело, стажер. Я уже достаточно пожил, чтобы научиться выкручиваться из непростых ситуаций. А твоя задача пока заключается в том, чтобы не попасться самому. На этом урок закончен.

Дохлый Довжик унес мою удочку домой, а мы занялись нашим покойничком. Стараниями Пустошевой тело Бурдыкина сейчас было не в лучшем состоянии. Пришлось поставить усиленную заморозку, чтобы по дороге ничего не потерять.

Добрались огородами до участка. Через заднюю дверь запустили труп, чтоб народ не пугать, и оставили беднягу отдыхать на столе, заботливо прикрыв простыней.

В общем помещении нас встретили двое Кошмаровых, а вот Пустошевой поблизости не наблюдалось.

— Сеф! — Кошмарик-младший, который по-хозяйски расположился за моим столом, спрыгнул со стула и промаршировал к нам с Пепловым. Остановившись, приложил ладошку к груди и поклонился ровно так, как полагалось по военному уставу.

Я ответил ему таким же жестом, но с коротким кивком. Кошмарик просиял и тут же, с разбега, запрыгнул ко мне на руки. Вот и все церемонии.

Пришлось кружить и подбрасывать, радуясь, что не забыл в мертвецкой воспользоваться умывальником, а то за грязную одежду сына маэстрина Кошмарова будет сурово смотреть на меня не меньше двух дней… если Кошмаров-старший не примет ее гнев на себя. А он не будет, потому что его жена, как никто другой, умеет укоризненно смотреть!

Звонкий детский смех разнесся по участку. Кошмарик раскинул руки и верещал от удовольствия, доверяя мне без малейших сомнений. От него пахло солнцем, беззаботностью и жизнью — всем тем, чего на нашей службе днем с огнем не сыскать. Наверное, потому-то мы, лунные маги, так любим детей.

Визг, писк, незамутненная радость — самое лучшее, что есть в жизни. Сразу понимаешь, ради чего все… в общем, все это. Надо к Лишечке съездить, что ли. Иначе совсем дядьку забудет.

— Хватит, Кошмарик, — я поставил сорванца на пол и потрепал по макушке. — А то голова закружится. И у меня, и у тебя. Нам с твоим папой нужно поговорить. Пеплов, займись кадетом! — велел я стажеру.

— Будет сделано, мэтр! — лихо подхватил Пеплов игру. — Идем, кадет, сейчас научу тебя вести наблюдение за подозреваемыми, — заявил Пеплов с важным видом. — Объекты — Папа и Шеф. Задача — определить по внешним признакам, насколько они спокойны или уже готовы послать весь мир в сад.

— А зачем в сад? — Кошмарик опять исполнился важности.

— Чтобы гуляли и дышали свежим воздухом, — пояснил Пеплов.

Усадив Кошмарика за стол, он положил перед ним чистый лист и принялся что-то вполголоса объяснять, а мы с мэтром Кошмаровым… живым Довжиком, то есть, смогли спокойно поговорить.

— Пустошева заходила? — спросил я.

— Заходила, — кивнул Кошмаров. — До сих пор смутное ощущение, что меня пытаются разыграть.

— Все может оказаться не так просто, — и я выложил ему историю с Бурдыкиным.

По мере моего рассказа Кошмаров мрачнел. Когда дослушал до конца, произнес:

— Надеюсь, вам не придет в голову делиться этим с Пустошевой? Мы сами во всем разберемся.

— Разберемся. Но скрывать ничего не будем. Не повторяй ошибки Пеплова. Он меньше года назад Академию закончил, а с тобой я вожусь больше десяти лет. Не расстраивай меня!

— Вы же понимаете, что эта девица не даст нам нормально вести расследование! — не пожелал сдаться Кошмаров. — Почти наверняка захочет выслужиться за ваш счет. Не просто же так ее к нам прислали.

— Довжик… — Моя правая рука взметнулась в жесте «тише». Пальцы, на мгновение распахнутые, резко сошлись, как челюсти хищника, захлопывая невидимую пасть и отсекая лишние слова. Жест был резок — не просьба, а приказ. Вот уж чего я не собирался, так это тратить силы на споры и доказывать очевидное.

Впрочем, даже если Кошмаров и хотел сказать что-то еще, ему все равно пришлось замолчать — в участок явилась Пустошева.

ГЛАВА 4 — Черный человек

Заселение прошло быстро — кинула вещи на кровать, а потом уточнила дорогу у Кошмарова и отправилась опрашивать пани Езичку. Дом городской сумасшедшей находился на окраине Зеленца и выглядел довольно живописно. Так обычно рисуют жилища страшных ведьм в детских сказках. Пани Езичке, как главному борцу со зловещими колдунами и некромантами, карьеру следовало начинать с собственного сожжения на костре.

Глазам моим предстал покосившийся забор из тонких, высохших от времени хворостин, которые по всем законам логики должны были давным-давно рассыпаться, но не рассыпались. Кое-где на них были надеты поколотые крынки, между которыми, привязанные на пеньковые шнуры, зловеще колыхались побитые молью шкурки каких-то зверей и тушки птиц.

Задев ногу, мимо меня шмыгнула серая кошка, сжимающая в зубах белку. Толком не подумав, я бросила в хищницу простенькое заклинание «спи-усни» — и та, уронив добычу, повалилась в траву. Увы, моя помощь опоздала. Белка была уже мертва. Наверное, следовало отдать ее обратно охотнице, но подумалось, что мне не помешает собственный мелкий подручный… раз уж так получилось.

Подняв с земли бездыханное тельце белки, я сняла заклятие с кошки. Сладко зевнув, она покрутила головой, пытаясь найти добычу, а потом, сверкнув обиженными зелеными глазищами, обдала меня презрением и скрылась под покосившимся крыльцом избы.

Обычному магу для подъема мелкой нежити требуется начертить рунную схему, правильно направить силы и даже использовать каплю собственной крови. В моем случае удавалось обойтись без лишних движений. Я просто стукнула дохлого зверька пальцем по голове, направив немножечко магии и…

— Нет… нет… ну пожалуйста. Только не это, — простонала я, когда помимо зверька зашевелились висящие на заборе шкурки и захлопали крыльями дохлые птицы. Белка, ожив, тут же вскарабкалась ко мне на плечо и зацокола, как живая.

— Ведьма! — хозяйка дома, вылетев на порог дома, обличающе ткнула в меня морщинистым тощим пальцем. Схватив в руку белку, я мгновенно упокоила всех остальных, но было уже слишком поздно. — Ведьминское отродье! — завывала Езичка, в руках которой появилась крынка со сколотым краем. — Смерть ведьме!

Я не успела и слова сказать, как меня с ног до головы окатили водой. Не иначе как заговоренной против нежити. По мнению хозяйки.

— Инспектор Пустошева, четвертый отдел, Рифт! — разозлилась я. — И вы только что совершили покушение на государственного служащего! Прекратите истерику, иначе мне придется применить магию.

— Спохватились! — злорадно пробурчала Езичка. — Тут такое творится, а вы и в ус не дуете, дармоеды!

— Значит так, пани Езичка, я приехала в эту глушь по вашей же просьбе и вовсе не для того, чтобы выслушивать оскорбления. Жители этого города считают вас сумасшедшей. Своим поведением вы подтверждаете их мнение. Если это действительно так, то я немедленно закрываю дело против мэтра Вранова, а также сотрудников городской библиотеки и архива, и порталом возвращаюсь в Рифт, прихватив и вас. Клевета — преступление, если вы не знали! Так что предпочитаете? Отправляемся в Рифт или сделаете над собой усилие и начнете со всем возможным уважением отвечать на мои вопросы?

Старая ведьма притихла, о чем-то размышляя. Потом неохотно кивнула.

— Задавай свои вопросы, — ворчливо произнесла она.

— Вы обвиняете маэстро Вранова в убийствах людей. У вас есть доказательства? На основание чего вы считаете, что он их убил?

— Я все уже написала! — буркнула Езичка. — В письме!

Я вытащила из папки ее письмо и зачитала:

— «…он заходил к бабке Иванке, а она опосля и померла», «черный человек говорит» — это не доказательства. С чего вы взяли, что имели место именно убийства?

— Ты на кладбище-то сходила бы, да у них бы и спросила, — мерзко захихикала Езичка. — Ты же некромантка. Вот и проведи допрос убиенных.

— Проведу. А вы пока расскажите мне про вашего «черного человека». Какой он? Как сообщает про убийства?

Езичка замерла. Ее пальцы, сухие, как прутики, вцепились в грязный передник. Она отвела взгляд, уставившись куда-то за мое плечо.

— Черный человек приходит ночью, — прошипела она так тихо, что я едва расслышала. — В окно стучится. И говорит. — Она обхватила себя руками, поежилась. В ее глазах мелькнул неподдельный, животный страх. — И не человек это вовсе, а самый настоящий демон! — в голосе ее снова зазвенела истерика. — Лицо черное, как сажа, а глаза… глаза сверкают, как две звезды! Жуть!

Белка возбужденно зацокотала, прижавшись своим пока еще теплым боком к моей шее.

— И этот черный человек приходит к вам и сообщает, когда мэтр Вранов убивает очередную жертву?.

— Да! Приходит ночью. После того, как кто-то умрет. Стукнется в окно, смотрит своими горящими глазищами и шепчет: «Вранов, мол, убил. Еще одного безвинного прикончил». А потом — хвать! — и нет его. Как сквозь землю. И только тишина шепчет, кого убили. После уже тело находят, — она тяжело вздохнула и сокрушенно покачала головой.

— Когда вы в последний раз видели этого черного человека? — спросила я.

Езичка прикрыла глаза.

— Полгода назад. Когда некромансер Иванку уморил, — она посмотрела на меня уже без злобы, почти умоляюще. — Она жеж неподалеку тут жила. А ну если бы меня вместо нее бы прибрал? Я-то ему поперек горла, как кость!

— То есть, вместо того, чтобы убить вас, мэтр Вранов убил пани Малушкину, с которой был дружен, — заметила я. — Вам не показалось это странным?

— А как бы он ко мне попал? У меня защита хорошая, — она кивнула в сторону забора с дохлыми птицами и крынками.

— И в чем заключается защита?

— В том, что никто злой мимо нее не пройдет! — заявила Езичка убежденно.

— Но я прошла.

— Вас я пропустила! — вывернулась Езичка.

— Допустим. А какой он, этот черный человек? Высокий он или низкий?

— Огромный.

— Когда в окно заглядывает, где появляется его голова? — переформулировала я вопрос.

— Туточки, — она показала в верхнюю треть окна.

— То он высокий?

— Точно так! — закивала Езичка.

— Волосы длинные или короткие?

— А кто ж знает? Это же тень.

— Голос какой?

— Шепот. Зловещий.

В общем, за что ни возьмись — все непонятно. Если бы не последнее письмо, написанное не Езичкой, то и разбираться было бы не с чем.

— Вы хотите еще что-нибудь добавить? — спросила я.

— Конечно! Как с Врановым закончите, так обратите внимание на его помощника и стажера. Они тоже некромансеры! Помощник вечно на всех зыркает, а стажер рыскает по всему городу. Даже ночью. Помощник тоже подчас шастает не там, где нужно. И библиотекарей проверьте! Они явно недоброе затеяли! — Езичка аж подпрыгнула от возбуждения. — Пан Благов — он у себя на огороде колдовские травы выращивает. Думаю, людей травить задумал. А пан Стоянов и того хуже — глаз у него недобрый. Вот, вроде, приветливый, да вежливый, но чую я его недобрую силу. Наверняка он тоже колдун. И еще они вместе с мэром раскопки на пустыре затеяли, а нынче папки какие-то в архив перетаскивают! Я так думаю — заклинания князя Варга нашли. Вот-вот уничтожат весь Зеленец, — Езичка начала махать руками и подпрыгивать от возбуждения. — И только я это понимаю! Пыталась избавить город от них, но не вышло — сильные они чародеи! И Вранов с его бандой! И жена Кошмарова.

Где-то примерно на четвертом имени и перестала записывать их в блокнот, потому что если верить Езичке, то половина Зеленца промышляет лунной магией, да еще и в особо извращенной форме.

Покидала избу с чувством выполненного долга и пониманием, что в случае с Езичкой правду от выдумки не вдруг отличишь. Теперь призраков бы допросить. А как это сделать, чтобы не перебудить все кладбище? Раскапывать могилы мне никто не позволит. По-хорошему, надо Вранова просить или Кошмарова, но первый — подозреваемый, а второй может оказаться его подельником. Такую вероятность исключать не следовало.

Совинкова о помощи попросить? Он все-таки лунный. Должен же хоть что-то уметь. Если провести его ночью безлюдными закоулками, то можно доверить допрос. Но как его за собой выманить, а потом уговорить помочь? Сложно.

Придется самой справляться. Выждать, когда Вранова на кладбище не будет, и провести допросы, каждый раз обнуляя всю свою магию, потому что отдельные линии я не чувствую. Вот только белке нужно ошейник сделать с якорем, чтобы она каждый раз не упокаивалась вместе с остальной нежитью.

Ошейник… На руке у меня был кожаный шнурок с обсидиановой бусиной. Подарок брата. Как раз и пригодился. Но времени до визита в участок почти не осталось, пришлось отложить ошейник на потом.

К моему появлению у участке сидели только Вранов и Пеплов. Закинув ноги на свой стол, мой подследственный выдавал указания Пеплову:

— Обойди соседей, узнай, не видел ли кто-нибудь что-нибудь интересное в ту ночь. Пройдись по улице. Опроси не только соседние дома, но и дальше, по улице в сторону кладбища. Интересует все. Любое, даже самое крохотное отклонение от обыденного. Закончишь опрос — зайди в огород к Саввишне и набери букет. Рви все, что понравится. Саввишна обещала помочь в этом деле, а цветы у нее дивные. С букетом отправляйся к месту встречи. Думаю, пока обернешься, как раз закат и начнется. Вручишь цветы. Скажешь, что сегодня у меня важные дела, поэтому я отправил тебя. Заберешь пирог, принесешь сюда. — Когда я шагнула в общую комнату. Вранов невозмутимо кивнул, словно уже знал о том, что я стою в сенях и слышу их беседу. — Все, иди, — распорядился он, отпуская Пеплова. — А вы, маэстрина, присаживайтесь. Поговорить нужно.

— Это точно, — я придвинула стул для посетителей к его столу. — Нужно.

— Для начала скажите, маэстрина, с какой целью вы явились в Зеленец? — спросил Вранов, не дав мне и слова вставить.

— Вы предписание не читали? — я удивленно приподняла бровь.

— Читал. Но меня интересуют настоящие мотивы, а не повод, — уточнил Вранов, убирая ноги со стола.

— Я служу в четвертом отделе. Мне велели взять это дело, — ответила я, недоумевая, о чем он вообще говорит.

— Хорошо, — кивнул он. — Облегчу вашу задачу. У вас проблемы по магической части. Сильный дар, который вы не контролируете. Раз служите в четвертом отделе, значит, Академию закончили. Не научиться контролировать дар после окончания Академии можно лишь в одном случае — у вас врожденный дефект, который простой дисциплиной не исправить, — он взглянул мне в глаза, и сердце ухнуло куда-то глубоко в пятки. Сильный. Какой же он сильный. Захочет — раздавит меня одним щелчком. И я должна расследовать дело этого чудовища? — Приехали вы сюда по совершенно бредовому поводу, — невозмутимо продолжал Вранов. — Значит, от вас либо избавились, либо прислали ко мне, чтобы я подумал над вашей проблемой. Что из этого верно?

Меня словно прилюдно раздели и высекли. Вранов извлек на поверхность мою беду так легко, словно прочел личное дело. Хорошо хоть в этом личном деле не было моей настоящей фамилии…

— Первое, — с трудом заставила я себя признаться.

— Пусть так. Но я все равно посмотрю, что можно для вас сделать. К слову, маэстрина, ваше прибытие совпало с необходимостью в реальном расследовании и уже не бредового дела. Так что добро пожаловать в команду!

— В команду? — пусть и с трудом, но я смогла выбраться из омута его слов, в которых почти утонула. — Вы слишком торопитесь! Я здесь, чтобы проверить доносы, обвиняющие вас в убийствах!

— Вот и проверите. Как раз этим и займемся. Уверен, сегодняшнее тело — часть той же цепи, — ничуть не смутился Вранов. — Вы сами видели, как мой стажер допрашивал дух утопленника. И то, что он узнал, означает две вещи. Первая — кто-то очень сильно хочет меня подставить. Вторая — убийства его не смущают.

— И что же он узнал? — спросила я.

— Сами посмотрите, — Вранов встал. — Идемте. — Мертвецкая находилась в том же здании. На столе лежал утопленник. Я нервно огляделась, прикидывая, как действовать, чтобы не опозориться в очередной раз. — Начинайте, — распорядился Вранов. — Я прикрою.

Что ж. Его готовность содействовать оказалась очень кстати. Допрос прошел легко и просто, без малейших проблем. Пришлось признать: маэстро был прав — воспоминания погибшего Бурдыкина настолько явно свидетельствовали против него, что только полный идиот стал бы сам себя настолько подставлять. Или на то и был расчет?

Конфликт имелся. Вранов был последним, кто видел убитого. И к тому же являлся одним из немногих, кто мог стереть память призраку или утопить человека так, чтобы он этого не запомнил.

— В вашем личном деле значится проклятие кротости, — проговорила я, когда мы вернулись из мертвецкой. — Но сегодня вы поймали рыбу. Я сама видела, как она болталась у вас на удочке. Но больно вам не было.

На губах Вранова появилась веселая и почти озорная улыбка.

— За наблюдательность ставлю вам «отлично», маэстрина. За логику — «неудовлетворительно». А заодно делаю вывод, что вы не только не контролируете свой дар, но и не можете понять, как именно и на какие задачи он расходуется. Я ловлю на крючок без наживки, поэтому никто живой на него не клюнет. Вероятней всего, вы перенервничали, когда шли на берег, в итоге подняли не только нашего утопленника, но и дохлую рыбу в реке, одна из которых в итоге и попалась на мою удочку. Как только перекрыли потоки, так все наши трупы и упокоились с миром. Странно, конечно, что раба вздумала бросаться на пустой крючок. Но, возможно, этот вопрос вы сможете прояснить.

— Вы правы, — отпираться было бессмысленно. Я до крови прикусила губу и сжала кулаки. — Я не контролирую свой дар. Каждое заклинание идет огромным потоком, который зацепляет не только мою цель, но и все вокруг…

— Но это не все? — тотчас спросил Вранов, едва взглянув на мое лицо.

— Не все, — кивнула я, окончательно сникнув. — Покойники, которых я непроизвольно поднимаю… сохраняют частичку своей личности. Не память — нет. Но они словно продолжают историю с той точки, на которой остановились. Не помнят ничего о себе самих, поэтому для дела бесполезны, зато имеют собственное мнение, характер. И даже знания частично остаются.

— Любопытно. Нежить с характером, — проговорил Вранов, рассматривая белку, сидящую на моем плече. — Это может оказаться полезным.

— Для чего?

— Обычные скелеты и зомби делают только то, что им велят. Они тупы и способны выполнять лишь простые команды, да и то не всегда хорошо. У вас же они получаются более интеллектуальными.

— И какой в этом толк?

— Какой толк в помощниках с интеллектом? — хмыкнул Вранов, одарив меня скептическим взглядом. — От интеллекта один вред. Все верно, маэстрина.

— Дело не в этом, — мне стало обидно. — Дело в том, что они своенравны и каждый себе на уме. С мелкими, — я кивнула на белку, — еще можно поладить за счет заклинаний подчинения, а с поднятыми людьми ничего не получается. По сути это самостоятельные личности. Их можно сломать за счет высокоуровневых заклинаний, но тогда они станут обычными безмозглыми скелетами и зомби. В общем, все это довольно бессмысленная вещь.

— Как знать, — Вранов ненадолго прикрыл глаза, словно прикидывая, куда именно можно пристроить покойников нового образца. Лицо у него стало безмятежно-довольное. — Ладно. С этим мы потом разберемся. Сейчас важно другое — сегодняшнего утопленника убили, и кто-то очень хочет, чтобы обвинили в этом меня!

ГЛАВА 5 — Домашний арест

Лихослав Вранов

Как я и предполагал, с маэстриной Пустошевой удалось поладить легко и просто. Сразу было понятно, что она не карьеристка, а скорее жертва собственных… врожденных особенностей. Простая история — начальство с такими возиться не желает, но и кадрами перебирать не приходится.

Последствия войны за тринадцать лет не исправить. Магов погибло слишком много, особенно лунных, ведь мы и есть главная ударная мощь армии. Из тех, кто выжил, сильные пошли в чистильщики и пополнили элитный отряд фениксов. Опытные — отправились преподавать в Академию. За тринадцать лет молодняк подрос. Вот как мой Кошмаров-старший. Но молодняка не так много, чтобы залатать все бреши. Потому Пустошеву приняли в отдел и терпели, а когда терпение закончилось…

Жалко дуреху. Надо помочь. К тому же это дело — ее шанс оправдать свое существование в глазах начальства.

— Я поговорила с пани Езичкой. Она обвиняет вас во всех убийствах, перечисленных в моем предписании, и говорит, что сказал ей о них некий черный человек, который приходит ночью, — сообщила мне Пустошева.

— Интересно, — я запомнил список убитых из официального документа, так что взял со стола лист бумаги и по памяти записал имена с датами смертей. Шесть убийств за три года… точнее — шесть смертей, которые теперь приписывали мне. Среди жертв — Дана Туровская и бабушка Иванка.

— Вы наизусть помните, кто и когда умер? — удивилась Пустошева, взглянув в мой список.

— Разумеется. Я большую часть своей жизни провожу на кладбище, разглядывая чужие могильные плиты, — взяв белку за пушистый хвост, я выдворил ее со стола, отметив, что наглая нежить вела себя так, словно была вполне себе живым грызуном. — К тому же у меня очень хорошая память. И не хотел бы, а все равно запоминаю. Даже то, что было бы неплохо забыть, — последняя фраза оказалась явно лишней. Дал себе мысленный подзатыльник и осклабился, всем видом демонстрируя, что просто пошутил. — Но и без визита на кладбище могу сказать, что результат окажется таким же, как и у Бурдыкина. За исключением Малушкиной и Туровской. Впрочем, с Туровской все тоже непросто, — подытожил я.

Маэстрина нахмурилась, задумчиво постукивая карандашом по записной книжке с серебряным черепом на обложке. Дохлая белка с ее плеча перепрыгнула ко мне стол, принялась на нем хозяйничать и застряла в одном из запечатанных свитков, который из-за нее пришлось срочно вскрывать. Вот уж две горе-шпионки. Что хозяйка, что грызун.

— Расскажите о каждом из них, — потребовала Пустошева.

— Сомов бил жену, — начал я свой рассказ, приметив что-то вроде смутной тени, пробежавшей по лицу маэстрины. — Мои замечания пропускал мимо ушей. В первый раз отделался ночью в запертой мертвецкой. Второй раз я отправил его на кладбище и устроил очную ставку с усопшей тещей, которую Сомов боялся до нервной трясучки. Но даже это не надолго помогло. Через пару месяцев после того он напился и сломал жене руку, наставил синяков. В общем, пока меня позвали — бедная женщина чуть сама на кладбище не попала. Я разозлился. Настолько, что не стал откладывать расправу — врезал ему пару раз, связал и оставил отдыхать на кладбище в компании все той же тещи. Она, понятное дело, молчала, но очень выразительно и все нючь. Утром Сомов был тихий, шелковый. Я развязал его и велел убираться, а потом предупредил, что если он хоть пальцем еще раз тронет жену, то я отправлю его в Рифт с обвинением в шпионаже в пользу Остериха. А с остерихскими шпионами у нас разговор простой — вздернут и все дела.

Пустошева молчала. Слушала, но смотрела не на меня, а куда-то на стол. Я бы не придал этому значения, но она перестала записывать, а записную книжку сжала до белых пальцев, словно пыталась раздавить ее. Дышать стала как будто глубже, чем раньше. И медленнее. А ее глаза сейчас были застывшими и злыми, хотя я готов был поклясться, что за злостью то и дело мелькал страх.

— По сути это было бы убийством, — сказала она наконец. Ровно. Без эмоций. Как будто читала по бумажке.

— Я не собирался выполнять угрозу. Но откуда ему знать? Главное — сделать очень злое лицо. В общем, Сомов отправился домой. Во всяком случае — в сторону города. И это был последний раз, когда я его видел. Через три недели его труп всплыл в озере.

— Очень похоже на убийство Бурдыкина. Вы допрашивали призрака?

— Да. Но ничего полезного он мне не поведал. Вспоминал только нашу ссору и момент, когда передумал идти в город и спустился к берегу озера, а потом темнота и все.

— Что с остальными? — маэстрина чуть расслабилась и вспомнила про записную книжку. Глаза оживились, стали умными и сосредоточенными, словно она усилием воли взяла себя в руки.

— Остальные… — повторил я за ней, продолжая наблюдать. — Корбут. Это был наш местный торговец и ростовщик. Пренеприятный тип. Конфликт с ним показался мне довольно мелким, хотя и возмутительным по сути. Корбут взял в залог у одного старика кольцо его покойной жены и красивую резную шкатулку — память о погибшем сыне. Сын был великолепным мастером-краснодеревщиком. Но тут беда случилась с внуком. Мальчик заболел и нуждался в лечении. Вот старик и решил отдать в залог все свое ценное имущество, чтобы получить деньги и отправить мальчика в Рифт к солнечным целителям. Корбут порадовался — за эти ценности он заплатил в четыре раза меньше реальной цены и был уверен, что старик никогда их не выкупит. Но тот вернулся буквально вечером уже с деньгами. Какая досада!

— И где он нашел деньги? — тут же спросила въедливая маэстрина.

— Да какая разница? — отмахнулся я, не желая вдаваться в подробности. — Главное — нашел. Но Корбут отказался возвращать вещи. Пришлось вмешаться.

— И часто главный участковый занимается подобными мелочами? — Пустошева упрямо лезла даже в то, что к делу отношения не имело никакого, и ее подход начал меня слегка раздражать.

— Это не мелочи, а несправедливость и мошенничество, — жестко ответил я. — Пока я здесь главный участковый — подобные истории безнаказанными оставаться не будут.

Дохлая белка заскучала сидеть на плече у хозяйки, прыжком вернулась на мой стол и попыталась забраться в чернильницу. Что там Пустошева говорила о разумной нежити и о том, что мелкими можно управлять? Как-то она, похоже, не очень управляла. Еле успел выхватить пушистую дурищу до того, как она перекрасилась в черный цвет.

— Простите, — маэстрина, покраснев, схватила верещащего зверька в руку и так сурово на нее зыркнула, что даже мне захотелось извиниться. Белка тоже устыдилась и вернулась на свое место. — Так как вы заставили Корбута вернуть вещи? — спросила Пустошева чуть более дружелюбно.

— Подобрал двух покойников пострашнее и поставил рядом с его лавкой, разумеется без заморозки. Поскольку лавка торгует мясом, то количество покупателей снизилось до нуля. У Корбута случилась истерика. Он топал, угрожал, визжал как свинья. Но вещи в итоге вернул… а потом повесился. Нашли утром в петле. Записки не было. Призрак запомнил нашу ссору, но потом у него был еще разговор с мэром. В тот день выяснилось, что Корбут лет десять недоплачивал налоги в казну. И недоплаченного оказалось слишком много. Корбут понял, что стал банкротом. Потом пил ракию, желая мне и мэру сдохнуть в муках. Кстати, если хотите знать, то фантазия у него была убогая. Потом у него начало мутиться в голове и… все.

— Какое странное совпадение, не находите? — спросила маэстрина.

— Не нахожу. Налоги Корбут действительно недоплачивал. С ним не случилось ничего, что можно было бы посчитать незаконным или несправедливым.

— Но, по сути, вы его убили! — маэстрина словно поставила себе цель хоть как-нибудь, хоть где-нибудь доказать мое участие в убийстве.

— Ни по сути ни без сути, — возразил я. — Проклятие кротости это убийством не посчитало. Значит, вы ошибаетесь. У меня не было цели довести его до самоубийства. И я никак не мог предвидеть возможность его банкротства. Налоги и финансы — то, что меня никогда не интересовало и интересовать не будет.

— То есть, мэра на него натравили не вы? — Пустошева что-то написала в блокноте.

— Не я.

— Допустим. Что у нас с остальными?

— Домбровский… — у этого была лавка в Гривице, там он скупал краденое и сбывал его в Зеленце. Раскрывали его схему совместно с коллегами из Гривицы, но от них он улизнул и потом скрывался в ущелье недалеко от Зеленца. Мы с Кошмаровым отправили на его поиски пернатую нежить и несколько поднятых лис. Искали три дня — хорошо спрятался, шельмец. Когда нашли, я отправился по его душу, но он каким-то образом пронюхал о моем приближении, попытался сбежать и рухнул с обрыва. Разбился насмерть.

— Посмертный допрос проводили?

— Да, конечно, когда тело нашли. Его сначала рекой унесло. Было интересно, как он пронюхал о моем появлении.

— И как?

— А никак. Страшно ему стало, вот и побежал. Может, звук моих шагов услышал, может, сам себя накрутил, да и случается такое в нашей местности, когда человек ни с того, ни с сего начинает паниковать. Маги ветра это объясняют звуками, которые ухо не слышит — они внушают безотчетный страх.

В свете последних событий гибель Домбровского выглядела подозрительной, но в тот момент я посчитал ее классическим несчастным случаем. Испугался, побежал, оступился, разбился. Все произошло практически при мне. Какие могли быть сомнения? Но червячок внутри теперь грыз, упрекая меня в недостаточном усердии. Надо же было прошляпить столько странных смертей! А ведь мы еще не перешли к главному…

— А что пани Туровская? — Пустошева словно перехватила мои мысли.

— Туровская… — история была неприятная и болезненная. — Дана… У нас были отношения.

— Насколько тесные? — деловито уточнила Пустошева.

— Без особых обязательств.

Нет, это была не боль. Это были скорее угрызения совести, хотя что я мог сделать? В конце концов, я мужчина, а не отшельник. И сразу расставил все акценты. И нас обоих все устраивало… до поры.

— Что же случилось? — Пустошева была в своем праве, и я изо всех сил пытался сохранять спокойствие. В конце концов, она не из любопытства лезла в эту историю. Я и сам бы на ее месте задавал эти вопросы.

— В какой-то момент ей перестало хватать того, что было… Она привязалась ко мне сильнее, чем следовало, и я решил поставить точку в наших отношениях. Дана восприняла это слишком… остро, — говорить было неприятно, вспоминать — тем более. Лишнее напоминание, чем заканчиваются мои попытки играть в нормальность. — Я ушел. Она не приняла моего решения. Пыталась отыграть все обратно. Когда не вышло — решила наказать меня самым дурацким способом на свете… и умерла. Ночью после очередного скандала.

— Вы допрашивали ее призрака?

— Допрашивал, — ответил я, заставляя себя вспомнить все в подробностях. — Наша ссора. Злость, отчаяние, ярость, одиночество. Зелье против крыс на полке в чулане. Страх, агония. Даже теперь не могу предположить убийство. Ни малейших подозрений. Она до последнего была в сознании, и понимала, что и зачем делает… Думала, что понимает. Если бы действительно понимала… — даже теперь я почувствовал злость.

Какая глупость! Какая неоправданная глупость — перечеркивать собственную жизнь назло кому-то, кто, вероятней всего, не стоит даже переживаний. «Он пожалеет». Да тебе-то что с того, если вдруг и пожалеет? А если нет? Он будет жить дальше, а ты?

— Вы ее любили?

С удивлением посмотрел на Пустышеву. Странный вопрос. Типично женский.

— Я был к ней привязан. И чувствую ответственность за произошедшее. Достаточно такого ответа? — этот разговор следовало заканчивать. Мне не нравилось копаться в собственной душе. И уж тем более не нравилось, когда в ней копается кто-то посторонний.

Пустошева хотела что-то добавить. Нахмурилась. Сжала в руке карандаш. Даже рот открыла, но… передумала. Только отвела взгляд.

— Я поняла, — сжала губы. — Мне жаль, — произнесла она, нервно сглатывая, словно чего-то боялась. — Маэстро Вранов, мне придется поместить вас под домашний арест. Вы можете дать слово, что не покинете свой дом без моего разрешения?

— Вам достаточно моего слова? — усмехнулся я, сообразив, чего именно, а вернее — кого, она опасается и почему.

— Достаточно, — Пустошева нашла в себе силы посмотреть мне в глаза. — Я не верю в вашу виновность, но это мое личное мнение. По протоколу я обязана отправить вас под арест. Но это довольно бессмысленно. Я приехала из Рифта. Действую одна. А вы здесь свой. Захотите уйти — уйдете. Проще договориться.

Очень интересно. А эта городская фиалка мне нравилась все больше. Возможно, из нее еще мог выйти толк… если охоту к расследованиям не отобьют.

— Даю слово, — произнес я.

— Спасибо, — в голосе Пустошевой послышалось еле скрытое облегчение. Неужели она думала, что я попытаюсь на нее напасть? Ах, мэтр Вранов, как нехорошо с вашей стороны внушать столько ужаса окружающим!

Я встал из-за стола.

— Мне нужно сходить за Кошмаровым. Участок не может стоять пустым, — это была не просьба, а констатация факта. — Оставлю ему распоряжения и пойду домой.

— Да, конечно, — не стала возражать Пустошева. — Мэтр Вранов! — поспешно окликнула она меня, когда я подошел к двери. — Вы ничего не сказали про пани Малушкину.

— Нечего говорить. У нас не было с ней конфликтов. Напротив. Я навещал ее. Приносил продукты, по хозяйству помогал или стажеров отправлял на трудовые подвиги. Хорошая она была… добрая, мудрая. Только одинокая. А какие вкусные пекла пирожки с картошкой… Мне ее не хватает. И это уж точно было не убийство. Однажды она просто заснула и не проснулась. Старость, к сожалению, — я широко улыбнулся, не желая выдавать печаль. Мне до сих пор не хватало бабушки Иванки. Таких пирожков, как у нее, никто больше испечь не сможет…

— И все же ее имя назвали в числе прочих ваших жертв, — заметила Пустошева.

— Кто назвал, с того и спрашивайте, — продолжать эту комедию мне не хотелось. — А я под арестом. У меня дома три новых книги и появилось немного личного времени. Спасибо, маэстрина! Кстати, мой дом находится на кладбище. Вы там были, наверняка его видели. Слева от ворот. Заходите в гости на чай.

— Я думала, это сторожка, — удивилась маэстрина.

— В каком-то смысле так и есть, хотя не уверен, кого и от кого охраняю — живые никогда не обидят доверенных мне мертвых, потому что я ну очень страшный, а мертвые спокойно спят под землей, ведь я пою им самые лучшие колыбельные, — душевно улыбнулся я, решив, что на сегодня с меня хватит печальных и кислых морд.

— Любопытно было бы послушать, — вернула мне улыбку Пустошева.

— Едва ли. Нет, вы не подумайте чего лишнего. Я вполне уверен в своем музыкальном таланте — с моих концертов еще ни один мертвец не сбежал. Но лично вам такое пение слушать рановато. Никто не проверял, как оно действует на живых. К слову, не могли бы вы расширить границы моего домашнего ареста до кладбищенской ограды и озера? Я, знаете ли, привык к ночному моциону. Обещаю не ходить в город и больше часа в воде не плескаться!

— Хорошо. Мэтр Вранов… — маэстрина посмотрела на меня с такой потешной серьезностью, что я чуть было не рассмеялся. — Не подведите меня!

— Как я могу подвести такого душевного следователя? — отвесил я ей комплимент и был таков. Прежде чем отправляться на заслуженный отдых, мне следовало заставить работать всех остальных, иначе какой я начальник?

ГЛАВА 6 — Стихия

Пока Вранов ходил к Кошмарову, я решила рискнуть и допросить Туровскую. Идея была такая: пока мэтр даст распоряжения, пока поделится новостями — времени пройдет достаточно. Успею провести допрос самого… любопытного свидетеля.

Мэтр Вранов о своей бывшей любовнице рассказывал крайне неохотно. Даже если и не любил эту женщину, то ответственность и вину за ее смерть точно чувствует. Шутить не пытался, опять же. Что само по себе говорило о многом даже мне, едва с ним знакомой. И наверняка ему не понравится моя попытка ее допросить. Да кому бы такое понравилось? А допросить надо.

На кладбище я отправилась почти бегом. Страшновато, но была надежда, что в этот раз все обойдется — уж очень место спокойное. Слишком спокойное.

Зайдя на территорию, тщательно замерила магический фон. Некротические линии были до неприличия слабые. Раза в три или четыре слабее, чем должны в подобных местах. Даже линии, которые исходили от сравнительно новых захоронений, выглядели иссушенными. Почему? Да потому что лунный тигр уже тринадцать лет питается энергией этого кладбища. И за десять лет он истощил ее почти до дна, а новых захоронений здесь не так много — население Зеленца небольшое, и, похоже, сравнительно молодое и здоровое. А что отсюда следует?

А следует очевидный вывод: если уже сейчас фон так слаб, что большое кладбище слабо отличается от парка, то что случится еще лет через пять? Эта мысль заставила меня забыть о страхе перед очередным провалом. Провал — ерунда. Мне не привыкать, но что, если Лихослав Вранов медленно умирает от магического голода у всех на глазах или… не умирает, потому что нашел альтернативные источники? К слову, умирающим он отнюдь не выглядел.

В этом свете его «прогулки к озеру» и «ночной моцион» — возможно, не причуды, а поиски новой, свежей «пищи». Значит, ответы на вопрос «кто убивал» могли быть напрямую связаны с вопросом «как выжить тигру, когда ему нечем питаться». Каким бы он ни был любимцем публики и защитником обиженных, но жить хотят все.

_____________

Продолжение следует