Упаси боже стать госпожой!

Правила Системы (спойлер)

Имя: Жанна (Гюльбахар) ?

Возраст: ?

Характеристики (до 11 лет)

Сила — 1/5

Ловкость — 1/5

Выносливость — 2/5

Интеллект — (7)5/5 (Ранг 0)

Навыки

Самообладание — 6/10

Актерское мастерство — 3,7/10 (Ранг 0)

Наблюдательность — 7/10

Хват пером — 1,5/10 (Ранг 0)

Основы османского письма — 0,1/10

Знания

Современный турецкий язык — 0,1/10 (Ранг 0)

Современный русский язык — 10/10 (Ранг 0 ≈ 1)

Современный английский язык — 10/10 (Ранг 0 ≈ 1)

Старо-турецкий язык — 0,3/10 (Ранг 0)

Основы паркура — 7/10

Магазин знаний

Пока что ничего нет

Очки

+ 0,9

ПРАВИЛА СИСТЕМЫ (ОБЯЗАТЕЛЬНО К ПРОЧТЕНИЮ). ХАРАКТЕРИСТИКИ ОГРАНИЧЕНЫ.

Система не позволяет превышать физические пределы тела, в котором находится Жанна.

У нее есть пределы роста всех характеристик, так как она ограничена рамками женской биологии и детской физиологии. Даже при улучшении параметров за счёт очков, она не сможет стать сильнее взрослого активно тренирующего мужчины, но это не значит, что она не сможет его победить. Так что вкладывайте очки максимально грамотно!

ПОВЫШЕНИЕ ХАРАКТЕРИСТИК МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ЛЕТАЛЬНОМУ ИСХОДУ

Использование очков на Силу, Выносливость, Ловкость, Интеллект приводит к мгновенной мобилизации внутренних ресурсов организма: сжигаются жиры, минералы, резервы тела.

Таким образом, повышение этих параметров приводит к похудению, ослаблению иммунитета, мигреням, судорогам, головокружению, кровоизлиянию, а при дефиците ресурсов — к аномальному истощению и даже смерти.

Помните, что Жанна в теле ребенка и, если вы сделаете необдуманный поступок, она может никогда не выздороветь от этого.

Это касается параметра «знания» тоже, но в меньшей степени.

МАГАЗИН ЗНАНИЙ

Магазин знаний — это внутриигровой механизм, позволяющий Жанне тратить очки на приобретение базовых знаний современного мира.

Пример: про приобретении знания «производство мыла» и использования одного очка в «знание» дает Жанне информацию в каком году сделали мыло, в каких условиях и кто.

Покупка не даёт мгновенного мастерства. При покупке в какого-то знания, оно появляется в разделе «Знания» с нулевым уровнем.

Магазин обновляется каждую неделю.

Магазин не берет информацию из воздуха — отчасти это информация, которую Жанна читала/смотрела/слышала, но забыла.

Информация по магазину все еще обновляется.

ОЧКИ — РЕДКИЙ И ЦЕННЫЙ РЕСУРС.

Очки — это внутриигровая валюта системы, которую невозможно заработать обычным трудом. Это плата за переломные решения, сверхусилия и влияние на мир.

СПОСОБЫ ПОЛУЧЕНИЯ

+ 1 — 1,5 ОЧКА ЗА УСПЕШНОЕ ПРОГРЕССОРСТВО МИРА (распространение знаний, изменения укладов, запуск процессов, которых раньше не было в мире)

+ 0,3 — 0,5 ОЧКА ЗА ПРЕОДОЛЕНИЕ КРИТИЧЕСКИХ СИТУАЦИИ (выживание вопреки обстоятельствам, гениальные решение, спасение себя и других, Экстремальная импровизация)

+ 0,1 — 0,2 очка ЗА ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОРЫВ ( преодоление боли, паники и ужаса в максимально рисковых ситуаций)

СПОСОБЫ ПРИМЕНЕНИЯ

1. Очки автоматически конвертируются только по достижении +1.0 — в целое очко.

2. Можно использовать в характеристиках, навыках, знаниях и в магазине.

ОТЛИЧИЕ ЗНАНИЙ ОТ НАВЫКОВ И ПЕРЕХОД

1. Знания — это пассивная база, а навыки — это активное применение.

2. Вложение 1 очка не дает мгновенного понимания и правильного применения. Даже если вложено очко в знаниетурецкого языка 1/10, это:

•не означает, что Жанна сразу начнет понимать, что говорят вокруг;

•означает, что она просто быстрее, чем обычно, начнет улавливать паттерны, связи, смысл при обучении;

3. Только, когда Знание достигает 10/10, оно может быть преобразовано в Навык. (Не касается всех случаев)

СИСТЕМА РАНГОВ

Без ранга — Во многих случаях невозможно повысить ранг

Ранг 0 — Базовый уровень.

⚠ Повышение уровня в пределах ранга 0 улучшает эффективность, но не даёт новых умений. Применение возможно только в стандартных, бытовых или критических условиях, где требуются базовые человеческие навыки.

Ранг 1 — Выход за рамки обыденного.

Навык достигает профессионального или уникального уровня развития.

Позволяет использовать дополнительные применения, гибкость, комбинации с другими навыками или знаниями.

Пример:

Актёрское мастерство Ранг 1 может позволить Жанне:

— Имитировать акценты (⚠ при условии «навыка» языка минимум на 6/10);

— Вызывать доверие у незнакомцев через интонацию, мимику, язык тела (⚠ при условии дополняющих «навыков»);

— Вводить в заблуждение даже опытных наблюдателей (по ситуации. Система не панацея. Жанна, как и обычный человек, может совершить ошибки и огрехи).

ПРАВИЛО ПОВЫШЕНИЯ РАНГА ОТ 0 ДО 1

1. Навык начинается с Ранга 0 и шкалы прогресса от 0 до 10 очков.

2. Когда навык достигает 10/10, дальнейшее улучшение останавливается — прогресс заблокирован до повышения ранга или долгого самостоятельного прогресса, который может занять годы, как в обычной жизни.

3. Чтобы перейти на Ранг 1, необходимо вложить дополнительно 15 очков в сам ранг — это очки не повышают сам навык, а используются как плата за «прорыв».

4. После успешной «оплаты» — навык переходит на Ранг 1, а его шкала снова обнуляется.

Глава 1

Жанна медленно приоткрыла глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна. Ее ресницы дрожали. Потолок над ней был расписан сложными узорами: золотые звёзды, полумесяцы, и какие-то вьющиеся орнаменты, незнакомые, словно из какого-то старинного восточного дома.

Недоуменно уставившись в потолок, она медленно оглянулась по сторонам, не понимая, где находится и как вообще сюда попала. Сердце ухнуло куда-то вниз, и знакомая тревога начала разрастаться, цепляясь за каждую мысль, за каждое «что, если…». Но Жанна не растерялась, и воинская дисциплина подняла свою голову. Сначала нужно было разведать обстановку, а после уже убраться к чёрту. И потом, уже дома, в безопасности, можно будет вдоволь поистерить. Но не здесь. Не сейчас.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Паника отступила, ведь натренированное за годы тело знало, как справляться.При следующем вдохе её кольнуло: воздух был странный. Как в храме… или, может быть, в музее? Тяжёлый, сладкий, с примесью ладана и чего-то ещё.

Она медленно приподнялась, стараясь не шуметь, боясь спугнуть женщину, возможную похитительницу, которая спала на низкой кушетке у стены. Женщина была укрыта бордовой накидкой. Ее голова была повязана шарфом, из-под которого выбивались несколько прядей седины. Даже во сне она выглядела строгой и напряженной: губы поджаты, лоб нахмурен, руки сложены на животе, словно она спала на часах.

Одежда на ней была строгая, восточная: длинная туника, широкие шаровары, поверх был лёгкий жилет, а на ногах носки, рядом стояли мягкие туфли. Всё чисто, продумано, как будто перед ней служительница дворцового этикета из прошлого. Не случайная тётка с улицы.

Жанна почувствовала, как по коже пробежал холодок. Закончив анализировать женщину и комнату, она перевела взгляд на себя, подсознательно понимая, что увидит, и ее сердце снова пропустило удар.

Тело. Не ее. Ни мышц, ни привычных форм. Плечи были узкие, руки тонкие, а живот мягкий и плоский. Кожа была светлой, гладкой, незнакомая. Детское тело на вид было худым и слабым. На ней была длинная ночная рубашка: тонкая, с мелкой вышивкой по подолу и у горловины и со свободными длинными рукавами, не стесняющий движения.

Жанна моргнула. Ткань была удивительно приятной на ощупь и гораздо нежнее и тоньше, чем её одежда из муслина.

Рука — крошечная, с тонкими детскими пальцами — лежала поверх тяжёлого покрывала, расшитого золотыми нитями. Похожее она видела разве что на картинках из музеев и исторических фильмов. Явно не из ИКЕА или «H&M Home». Жанна сжала ткань пальцами, почувствовав, что она была скользкой, прохладной, и податливо струилась между ними. Не синтетика. Комната была просторной, с дорогими предметами, резьбой, мозаикой и медью. Возможно, это действительно был настоящий шёлк.

Прочистив мысли, Жанна кратко резюмировала всё для себя:

По руке можно было судить, что телу от пяти до восьми лет. Волосы гладкие, тёмные. Дорогая и старинная на вид одежда. Комната выдержана в восточном стиле, с богатой мебелью и без единого современного предмета. Возможная похитительница была одета в традиционную мусульманскую одежду, если это, конечно, так можно назвать.

Из этого можно было сделать лишь один вывод: либо её накачали галлюциногенными препаратами, и мозг выдал сюрреалистичную реконструкцию по мотивам фильмов и музеев, либо она действительно попала в чужое тело и, вдобавок ко всему, в прошлое.

Из этих двух вариантов самым приемлемым был бы первый — если бы её просто накачали препаратами, — подумала с истеричной надеждой Жанна.

Но ей не могло бы так сильно повезти, поэтому оставалось надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. В конце концов, это было ее жизненным кредом, которое редко подводило.

Она не хотела будить женщину, не зная, чутко ли та спит, и что произойдёт, если проснётся. Координация в этом теле была бы ни к чёрту, ведь оно было чужим, слишком лёгким, непривычным. Вставать с кровати было рискованно, Жанна могла легко упасть, задеть что-нибудь, издать шум… а значит, выдать себя. Поэтому Жанна медленно легла обратно, стараясь не издать ни звука, и закрыла глаза, притворившись спящей. В голову полезли всякие нехорошие мысли, начиная от «убила ли она девочку случайно», заканчивая «как ей выбраться отсюда»

План действий сформировался быстро: подождать, пока женщина проснется или кто-то зайдет в комнату. Послушать, на каком языке говорят. Притвориться больной по необходимости — слабой, сонной, с лихорадкой, чем угодно — лишь бы не тащили куда-то сразу. И понять, в какой именно век она, чёрт побери, попала.

Ждать пришлось недолго, так как женщина проснулась и поднялась с кушетки. Жанна напрягла слух, пытаясь понять, что та делает, ведь взглядом следить не могла.

Она услышала тихие шаги и скрип двери. Женщина ушла. Жанна открыла глаза. Подождав минуту на всякий случай, она услышала шелест одежды, словно женщина переодевалась. Спустя несколько секунд в соседней комнате послышалось плескание воды. После этого наступила секунда тишины, но вскоре опять возобновился шелест ткани. Видимо, она переодевалась в повседневную одежду.

Всё это заняло не больше трех минут.

Скрип двери, шаги… видимо, женщина снова вернулась. Жанна сжалась под простынёй, как будто её могли разоблачить одним взглядом.

Три минуты. Чёртовы три минуты. Этого даже не хватило, чтобы перевести дыхание, не говоря уже о том, чтобы попытаться встать.

Она надеялась, что женщина будет купаться подольше. Намного дольше. Что омоется, причешется, нарядится, может, даже помолится, как в старых фильмах.

Что у неё будет хотя бы десять - пятнадцать минут, чтобы аккуратно сползти с кровати, походить, понять, насколько тело слушается, насколько ноги способны держать вес.

Почувствовать координацию тела, в конце-то концов!

Жанна попыталась скрыть разочарование, но сама почувствовала, как губы поджались, а лицо сморщилось. Благо, она была повернута лицом от женщины.

Всё, что ей оставалось — продолжать притворяться спящей. И ждать. Снова ждать.

Шаги приближались. Тихие и мягкие… женщина передвигалась бесшумно, как те самые медсестры, которых Жанна знала по полевым госпиталям. Ни лишнего движения, ни звука.

— Gülbahar… — раздалось шёпотом. Что-то прохладное коснулось лба. Пальцы были мокрые, с каким-то лёгким цветочным ароматом. Женщина, скорее всего няня или мать, очевидно, хотела разбудить её мягко, без резкости.

— Uyanınız, güzel kızcağızım — ещё один шёпот, почти напев.

Жанна едва удержалась, чтобы не вздрогнуть. Сердце грохотало так громко, что ей казалось, что его вот-вот услышат. Но она не пошевелилась. Дышала ровно. Лицо было безмятежное, будто по-прежнему спала.

Женщина медлила, возможно, наблюдая, не изменится ли дыхание. Потом, должно быть, решила, что она может поспать подольше и ненадолго отошла.

Ну что ж, теперь Жанна знала имя девочки, у которой вероломно — или нет? — украла тело. Гюльбахар. Звучало почти красиво. И всё же…

Она, чёрт возьми, не могла ни говорить, ни понимать на старо-древнем турецком!

Как ей прикажите, в таком случае, не выдать себя сразу? Да ее же на костер первым делом поведут!

Легче уж язык себе прикусить или отрезать, но и тогда что? Она даже не знала, какая тут медицина. И вообще… это же прошлое. Здесь у женщин почти нет прав. А женщина без голоса — это ещё хуже.

Боже мой. Боже мой. Боже мой, да она же умрет.

-------------------

Через некоторое время Жанна вновь заставила себя успокоиться. Паника накатывала волнами, — липкими, душными, не дающими вдохнуть, — но она гасила их упрямой волей. Нет. Не сейчас. Не в этом положении, когда одно неосторожное движение, один странный взгляд и здравствуй, местная психбольница. Или, что ещё хуже, костёр.

Да, ей хотелось закричать, зарыдать, ударить кулаком по стене, по полу, даже по голове Гюльбахар — выпустить хоть немного боли наружу. Но она не могла, поэтому спокойно лежала на кровати, всё ещё притворяясь спящей. Как будто не украла чью-то жизнь. Как будто девочка по имени Гюльбахар не исчезла, вытеснённая кем-то, кто появился ниоткуда. Как будто у этой девочки и у Жанны не отняли всё.

Как будто её не поведут на костёр только за то, что она не знала местного языка, тогда как Гюльбахар должна была его знать!

Опять почувствовав, как накатывает истерика, Жанна с усилием вытеснила эти мысли прочь. Как быть теперь? Времени было всего, дай бог, несколько минут, пока женщина снова не попытается её разбудить. Нужно было быстро придумать что-то. Уже был намечен план притвориться больной, но, судя по всему, Гюльбахар была важной персоной по местным меркам, и ей обязательно вызовут опытного врача, поэтому он через некоторое время поймет, что она симулирует.

Да и что потом? Долго симулировать ей не удастся — местные лекари, даже в XIV–XVII веках, были хоть и не совсем осведомлены, но даже они удивились бы заболеванию без явных симптомов. Ещё подумали бы, что в нее вселился бес или что это какая-то новая напасть — а это грозило серьёзными последствиями. Да и забыть турецкий язык из-за «болезни»? И знание нескольких словечек благодаря турецким сериалам в таком случае точно не поможет! Это полный абсурд.

Жанна осторожно повернулась в сторону женщины, которая что-то делала у стола, и сквозь ресницы снова окинула комнату отчаянным взглядом, надеясь, что решение само придёт к ней. Через секунду её взгляд упал на высокое окно с деревянной решёткой, сквозь которое пробивался утренний свет, и слышался лёгкий шум улицы. Рядом с окном она заметила приоткрытую дверь с металлической ручкой — и сразу поняла: за ней находится балкон.

В таком случае оставался лишь один путь, мрачно подумала Жанна — упасть с балкона и симулировать потерю памяти. Благо, она умеет правильно группироваться и сможет минимизировать ущерб телу, — этому она научилась ещё в бушующем подростковом возрасте — но опасность все равно оставалась огромная, так как это тело хрупкого ребенка, которое на раз-два могло бы сломаться.

А насчет того, какой высоты был балкон в комнате… что ж, стоит проверить. Тем более женщина вновь зашла в другую комнату — уборную, словно предоставляя Жанне шанс на спасение. Решившись, она полностью открыла глаза, тихо откинула одеяло и медленно встала на пол. Сделав шаг, Жанна тут же чуть не грохнулась вниз, что не было удивительным — не ее же тело, но неудача не могла её остановить, и, прислушиваясь к звукам вокруг, Жанна осторожно и тихо, иногда спотыкаясь, двинулась к балкону.

Подойдя ближе, она открыла дверь, стараясь не издать ни звука, и выглянула наружу. Балкон оказался узким, но достаточно просторным, чтобы сделать пару шагов и перегнуться через перила, глядя вниз на каменные ступени и сад. Ни клочка травы, ни рыхлого песка. К сожалению, также не было и тряпок, навесов или свисающих простыней, за которые можно было бы уцепиться при падении. Лишь беспощадно твёрдая поверхность, на которой она, возможно, и сломает себе что-нибудь. Но выбора не было.

Повезло лишь в одном: балкон был достаточно невысоким, и шанс выйти без серьезных травм был хорошим. Взрослый человек, скорее всего, отделался бы лишь синяками… но она больше не в своем теле. Жанна снова взглянула на дверь, ведущую в комнату, и затаила дыхание, прислушиваясь. Шорох воды, звон — женщина была ещё в уборной. Больше нельзя было медлить, так что она глубоко вздохнула, почувствовав, как сердце начало быстро стучать, и мысленно приготовилась к тому, что предстоит сделать. Ее руки слегка дрожали, а пальцы, стиснувшие перила, побелели от напряжения. Сделав еще один успокаивающий вдох, она взглянула вниз.

— Ну давай, — прошептала Жанна себе, пытаясь настроить. — Вперёд. Или сгоришь заживо.

Главное — не сломать шею. Надо сгруппироваться, упасть на левый бок, перекатиться, встать… и уже после — падать в обморок. Или хотя бы притвориться.

Жанна поставила одну ногу на нижнюю перекладину, подтянулась, ухватилась покрепче за выступ стены, не позволяя себе даже секунды на сомнение.

«Сейчас или никогда».

И она прыгнула.

Тело полетело вниз. За короткое мгновение Жанна успела поджать колени, прижать подбородок к груди и слегка развернуться, чтобы удар пришёлся на внешнюю сторону бедра. Удар о каменную плитку был оглушающе болючим, ее левый бок тут же вспыхнул болью, а в ушах зазвенело. Стиснув зубы от боли, она перекатилась, как могла, ударившись плечом, бедром и ребрами, сбив дыхание и расцарапав кожу об камень. Оставалось лишь одно — удариться головой. Едва подняв голову, она почувствовала тёплое пятно у виска, видимо, кожа была рассечена. Жанна зажмурилась и, пока тело не сдавалось, сделала последнее отчаянное усилие — наклонилась вперёд и со всей оставшейся силой ударилась лбом о плитку. Глухой звук удара раздался в черепе, и всё начало расплываться пятнами. Мир затих, словно уши заложило ватой.

Она ещё слышала — будто бы из-под воды — крик женщины, чей-то топот, и высокие голоса мужчин, срывающиеся на тревогу.

Глава 2

Жанна медленно приходила в себя, но не спешила открывать глаза. Вокруг звучали голоса, и отвечать на вопросы, которые, определённо, уже возникли у окружающих, она всё равно не смогла бы, даже если бы захотела.

Она едва дышала, чувствуя тугую повязку, стягивающую голову и грудь. Каждый вдох резал грудную клетку острой болью, будто под кожу вонзались раскалённые иглы, а головная боль словно разрывала череп на части.

Кажется, рёбра были треснуты.

Спина, особенно левая сторона в области плеча и лопатки, ныла и жгла, а мышцы при малейшем движении отзывались резким дискомфортом и пульсирующей болью. Жанна старалась лежать неподвижно, чтобы хоть немного уменьшить свои страдания.

Попытавшись хоть как-то отвлечься, она глубже вдохнула носом и уловила запах трав, пота и чего-то металлического — крови. По этому запаху Жанна сразу поняла, что она в больнице или, по тем временам, у местного врача-лекаря.

Подытожив этот момент, она решила прислушаться к голосам внимательнее, пытаясь понять, кто рядом с ней. Её слух уловил два тона: один женский, мягкий и взволнованный, а другой — мужской, спокойный и твердый.

Жанна сразу сообразила, кто есть кто, ведь в те времена женщины почти не имели права заниматься серьезными делами. Их обязанности ограничивались уходом за детьми, присмотром за домом и хозяйством. Настоящая медицина — ставить диагноз, лечить болезни, перевязывать раны — была делом мужчин. Женщины могли быть знахарями, смешивать травы, но по-настоящему учиться, понимать, как устроено тело человека им не позволялось.

И теперь это касалось и ее самой.

Жанна едва сдержала вспышку раздражения. Она, взрослая, современная женщина, привыкшая к самостоятельности, теперь была в теле ребёнка, чьё образование ограничивалось мелочами. Повезло хоть с тем, что она попала в тело девочки из богатой семьи, но даже таких девочек из знатных родов учили лишь чтению, письму и основам религии, воспитывали в строгости этикета, учили шить, вышивать, готовить, управлять домом.

И реже — поэзии или музыке, чтобы девочка могла блистать во дворце или гареме, — с отвращением подумала она.

Но настоящих знаний: биологии, медицины, математики, литературы, истории, философии и всего того, что формировало личность, им не позволяли постигать. Мужчины решали, кто и чему научится. Женщинам, даже принцессам, нельзя было мыслить самостоятельно, нельзя было чем-то управлять, нельзя было осваивать настоящую профессию, нельзя было занимать какие-либо важные и влиятельные должности.

Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя

И именно это ждёт теперь её: бесконечные запреты, указы, жизнь как инкубатор и игрушка в руках какого-то ублюдка, который думает, что раз он мужчина, то ему дозволено всё.

Сглотнув ком в горле, Жанна почувствовала горечь и острую боль по утрате своей прежней жизни. И не только из-за свободы выбора и возможностям современного мира, а из-за того, что больше не увидит свою семью: маму и брата, который был для нее почти как сын. Её сердце сжималось от мыслей, которые она всё пыталась вытеснить, о том, как мама, старая и больная, будет без неё, как тяжело ей придется одной с Мишей, который ещё слишком мал, чтобы быть опорой маме и понять, что происходит.

И чем больше она думала, тем сильнее её охватывала паника. Как они теперь без неё? На какие деньги мама будет покупать себе дорогие лекарства, как она справится с болезнью, с домом, с маленьким Мишей?

Они жили скромно, на одну её стипендию и мизерную пенсию мамы, пока Жанна не окончила университет и не пошла работать военным корреспондентом. Опасная работа, да, но она приносила деньги: на лекарства, на дом, на хоть какую-то стабильность.

А теперь… что станет с ними без неё? Как они переживут эти дни, когда всё держалось на ее плечах?

И внезапно до Жанны дошло: без неё они обречены. Мама не переживёт отсутствие лекарств, а Миша останется один и, скорее всего, попадёт в детский дом. Они просто не смогут выжить без неё.

Жанна сжала до боли кулаки, чувствуя, как в груди разливается ледяная пустота. Ей уже было наплевать, заметили ли её пробуждение — теперь не имело значения ничего. Она больше не могла думать о себе, о своём выживании — только о тех, кого оставила невольно позади. Каждое мгновение без неё для мамы и Миши было приговором. И этот ужас, эта безысходность давили сильнее, чем любая физическая боль, испытанная ею.

В груди всё переворачивалось от осознания, что в тот самый момент, когда она дышит в чужом теле, там, в её мире, мама, возможно, уже умирает, а Миша стоит в дверях кухни, не понимая, почему она не возвращается. От этой мысли хотелось выть. Беспомощность душила, превращая каждое дыхание в мучение.

Жанна почувствовала, как что-то внутри сорвалось: дыхание сбилось, сердце заколотилось в панике, а руки задрожали. Ей не стало хватать воздуха, казалось, что грудь стянуло тугой петлёй, а стены давят со всех сторон. Паническая атака захлестнула её, как волна: она не могла ни вдохнуть, ни закричать, только глотала воздух и хваталась за себя, будто пытаясь удержаться на поверхности.

Жанна уже не слышала ни криков врача, ни переполоха вокруг. Мир сузился до одного мучительного ощущения удушья и суматошного стука сердца.

Почему?! За что? Кто посмел так с ней поступить? Кто дал себе право вырвать её из мира, где без неё рушилось всё?

Она ведь даже не умерла! Это не было спасением души, переселением после смерти или каким-то там «вторым шансом». Не было никакой аварии, никакого взрыва, никакого последнего вдоха, когда сознание угасает, а тело сдаётся. Она просто проснулась: в другом теле, в другом времени, в чуждом мире.

Это хуже смерти. Смерть — это финал, точка невозврата. С ней можно смириться, потому что она ставит точку. Но это? Это издевательство. Это украденная жизнь!

«Верните меня обратно! Верните меня в моё тело!» — мысленно кричала она, чувствуя, как горло сводит от отчаяния.

Боже, с того случая я больше никогда тебе не молилась, но, пожалуйста, хоть раз жизни, умоляю тебя, как не умоляла прежде, верни меня обратно! Они не справятся без меня! ВЕРНИ МЕНЯ! ВЕРНИ!

Слёзы катились по лицу, а грудь всё сильнее сжимало. Воздух не входил в легкие, и перед глазами все начало темнеть.

Последнее, что она уловила - это чье-то расплывшееся лицо перед глазами.

————

Жанна пришла в сознание внезапно.

Молча уставившись в потолок, она какое-то время не могла понять, где находится. Всё будто происходило не с ней: это не ее касались чужие руки, это не её тело изнывало от боли, не её губы выдыхали тяжёлый, спертый воздух. Заморгав, она почувствовала на щеках влажные дорожки. Слезы.

Я плачу. Осознание ударило внезапно. Когда-то она обещала себе больше не плакать после того случая, но, видимо, даже это обещание она не смогла сдержать.

Она зажмурилась, чувствуя, как слезы продолжают катиться по щекам. Звуки доносились издалека: врач что-то говорил, спрашивал у нее, кто-то звал Гульбахар, но голоса теряли смысл, превращаясь в статичный шум.

Она больше не могла быть сильной, не могла думать о том, чтобы выжить в чужом теле, притворяться и притворяться, и притворяться этой девочкой.

Пусть, что будет. Если убьют — пусть убьют. Если сожгут заживо — пусть будет так. Ей было всё равно. Впервые в жизни ей было по-настоящему всё равно на свою жизнь.

Мысли о доме, о маме, о Мише больше не удавалось оттолкнуть. Они возвращались, разрывая ее сердце на кусочки. Она потеряла все.

Нет, не так, — с яростью подумала Жанна. — У неё отняли всё.

Кто бы ни стоял за этим — Бог, судьба или сам дьявол, — они ошиблись с выбором. Ошиблись в человеке, которого решили затолкнуть в это тело. Если им был нужен тот, кто с благодарностью примет этот «второй шанс», кто будет счастлив начать всё сначала, — они явно просчитались дважды.

А если это была просто-напросто игра, то они выбрали не ту жертву. Жанна сжала кулаки, ощущая, как злость горит в груди, как огонь, который хочется выпустить наружу. Она мысленно проклинала всех: Бога, судьбу, этот мир.

Я не буду плясать по дудку кого-либо! Не дождётесь. Кто бы это не сделал, он не заставит меня плясать по своим правилам!

В какой-то миг в голове вспыхнула холодная ясность.

Если уж всё решено за неё, если её жизнь больше не принадлежит ей, то она хотя бы выберет, как всё закончится. Ей было жалко Гюльбахар, и мысль о том, чтобы погубить жизнь другого человека, тем более ребёнка, вызывала у неё тошноту. Если бы ей стало известно, что в этом теле всё ещё живёт душа или сознание Гюльбахар, она ни за что не решилась бы на такой поступок — она не из тех, кто разрушает чужую жизнь.

Но по ощущениям прошло уже два дня, и если бы Гульбахар всё ещё находилась в этом теле, она хотя бы откликнулась бы мысленно, хотя бы слабым эхом, крошечной искрой присутствия. А раз тишина была полной, значит… Гюльбахар мертва и ее душа была на небесах.

Эта мысль пронзила Жанну странным, противоречивым чувством: болью и облегчением одновременно. Болью за девочку, чья жизнь оборвалась слишком рано, и облегчением от того, что Жанне не придется жить дальше ради Гюльбахар. Что всё скоро закончится, и не нужно будет бороться, притворяться и пытаться выжить, вопреки всему. Да и она не могла и не хотела жить, зная, что подвела тех, кого любила больше всего. Мама и Миша… если бы они умерли из‑за неё, если бы их страдания были следствием её исчезновения, тогда любая попытка жить казалась ей бессмысленной.

План начал складываться сам собой: когда Жанна останется одна, нужно будет найти что-то острое у врача… скальпель, или нож. Что угодно, лишь бы перерезать горло и закончить этот фарс.

Но едва стоило в голове этой мысли появиться, как внутри вспыхнуло сомнение.

А не будет ли это трусостью?

Неужели она и правда сдастся вот так, даже не попытавшись разобраться? Раз её душу действительно переместили, значит, кто-то сделал это не случайно. И если она умрёт сейчас, то не узнает зачем. Не поймёт, кто и ради чего вмешался в её жизнь.

Может, тот, кто всё это устроил, ждёт, чтобы она выполнила некую важную задачу, и только тогда её вернут обратно в своё тело, в свою прежнюю жизнь?

Неужели она не попытается хотя бы ради своей семьи это выяснить?

А потом в голову пришла ещё одна неожиданная мысль.

Что насчёт родителей Гюльбахар? Могла ли она просто умереть вот так, не объяснившись, не оставив даже нескольких слов, хотя бы письма? Уйти, оставив им лишь холодное тело их дочери.

Жанна представила их лица: растерянность, ужас и боль, которую им придётся пережить, такую же, какую, возможно, сейчас переживают мама и Миша.

В груди всё сжалось. Нет. Так нельзя.

Даже если эта жизнь ей не принадлежала, она не имела права причинять такую боль родным Гульбахар.

Тогда решено. Жанна прикрыла глаза и медленно выдохнула, ставя точку в собственных колебаниях. Она дала себе месяц. Ради своей семьи и ради семьи Гюльбахар, в чьё тело её швырнула чья-то чужая воля. Если понадобится — пять, максимум. Столько она готова терпеть, учиться и наблюдать. Столько ее родные могли бы прожить на ее ранее заработанные деньги и пенсию.

Вдох.

Этого времени должно хватить, чтобы понять, кто её сюда притащил и зачем. Если, конечно, тот, кто дёргал за ниточки, вообще собирался подать хоть какой-то знак.

Выдох.

И этого же времени должно хватить, чтобы выучить новый язык и наконец объясниться тет-а-тет с родными Гюльбахар. Они имели право знать, что произошло с их дочерью, и кто теперь смотрел на них её глазами.

Вдох.

Если она не найдет выхода, если поймет, что все-таки останется здесь навсегда, невольно бросив самых родных для нее людей — Жанна покончит с собой. И пусть, что будет.

Она решительно выдохнула и открыла глаза Гульбахар. План был сшит наспех, но другого у неё не было. Оставалось только начать действовать в соответствии с ним.

И она действовала.

Когда в комнату вошёл лекарь, Жанна уже изображала испуганную, растерянную девочку, которая после падения с высоты ударилась головой и перестала соображать. Она лежала неподвижно, моргала редко и расфокусированно, будто вокруг всё расплывалось и давило на слух. Ни одного лишнего жеста, ни одного осмысленного движения.

Лекарь заговорил, и старотурецкая речь пронеслась мимо ушей, не оставив ни намёка на смысл. Жанна и не пыталась уловить слова: лишь рассеянно смотрела на него, чуть пугливо, как ребёнок, который теперь даже не знал свойственного имени.

Она повернула к нему голову медленно, с небрежностью человека, у которого не проскакивает ни одной умной мысли. Ещё одно пустое моргание и ноль реакции на его вопрос. Только тихое мычание.

Врач обеспокоенно нахмурился и повторил вопрос уже тише, отчётливее, будто говорил с младенцем. Его голос стал взволнованным, будто он страшился своей назревающей догадке.

Жанна расфокусировано посмотрела на потолок… и снова лишь тупо моргнула.

Она дала ему именно ту картину, которую он начал подозревать: девочку, упавшую с высоты, ударившуюся головой и ставшую слабоумной.

Её цель была простой — убедить всех, что её будущие и нынешние странности объясняются травмой.

Не понимает языка? Она сбита с толку падением.

Больше не разговаривает? Тупица, что еще взять с нее.

Каждый раз спотыкается? Бедняжка, травма сделала ее неуклюжей.

И судя по тому, как врач тяжело вздохнул и наклонился ближе, изучая её зрачки, план начал работать. Жанна мысленно усмехнулась.

Она выигрывала себе время.

Был лишь один недостаток: она не знала точно, что делали со знатными девочками, ставшими слабоумными, но предполагала, что их отправляли либо в лечебницу, либо в монастырь.

С этим она могла работать. Главное, чтобы она не умерла раньше назначенного срока.

Глава 3

Прошло несколько недель с того момента, как она начала своё шоу «одного урода». За ней постоянно наблюдали придворные врачи, отмечая каждое её движение, каждый невольный звук и каждый вздох.

Они проверяли, как она держит ложку, как реагирует на простые команды, как шевелит пальцами и ногами, оценивая её физические и умственные способности после травмы. Иногда показывали деревянные кубики или просили повторить за ними слова — всё это предназначалось, чтобы определить степень её «умственной деградации».

Жанне приходилось играть в долгую: быть не слишком тупой, но и не слишком умной. Она с трудом мычала, кряхтела, повторяла слова врачей, держала ложку и вилку, шевелила руками и ногами по их просьбе. Ей часто приходилось ловко имитировать понимание команд, которых она не понимала: она следила за подсказками глазами, жестами, интонацией. Поэтому врачи быстро поняли, что без вербальных подсказок Жанна не может понимать их. И этого им было достаточно, чтобы считать, что её умственные способности ограничены: не слишком умна, но и не совсем лишена рассудка.

Они даже выпустили ей кровь с рук — для каких-то своих целей — и Жанна терпела это вероломное насмехательство над врачеванием, сжимая зубы и не показывая страха.

Когда стало ясно, что это не поможет, к ней начали приходить наставники. Они учили её словам, словно младенца: показывали предмет, указывали на него пальцем и чётко произносили слово, заставляя повторять снова и снова.

И для Жанны это был идеальный баланс: она могла учиться новым словам и постепенно расширять понимание, при этом не показывая слишком много сообразительности, чтобы не вызывать подозрений в излишней сметливости или «одержимости». К счастью, она не говорила с сильным акцентом, чего так боялась. Язык и горло были привычны к старотурецкому, проблема была лишь в её сознании. В том, что понимание слов не укладывалось в её голову сразу, и каждое слово приходилось постоянно повторять мысленно, чтобы не забыть.

Часто Жанна с этим не справлялась, забывая выученное уже через несколько часов. Ушиб головы только усугублял дело, делая каждую попытку запомнить что-то новым испытанием для её разума.

Она поморщилась, когда придворный врач снял с её головы грязные, пропитанные потом и мазями повязки, и тут же начал накладывать новые — холодные, чистые, пахнущие чем-то резким и травяным. Повязка была тугой, слегка натирала, но хотя бы не липла к коже, как старая. Головная боль постепенно утихала, но иногда остро простреливала в висок, напоминая о ударе.

Рёбра с каждым вдохом ныли, будто кто-то сжимал их тяжелыми руками. Дышать глубоко ещё было больно, но тугое обвязывание давало хоть какую-то опору, и Жанна понимала, что если две недели назад она не могла повернуться без сильных стонов, то теперь уже могла кое-как полулежать на подушке и немного менять положение.

Мелкие синяки на руках и ногах потихоньку бледнели, и даже ушибленные мышцы меньше ныли. Это был прогресс. Хоть какой-то.

Жанна слишком смело думала о возможностях медицины этого века, ведь местные лекари — она не хотела называть их врачами — не тянули даже на уровень сельской медсанчасти XXI века. То, что в ее времени считалось бы серьёзной, но вполне переживаемой травмой, здесь превращалось в полноценный «мы её теряем!» с паникой, молитвами и бледными лицами.

Тут даже обсуждать было нечего — в эту эпоху подобные повреждения уже шли в разряд угрожающих жизни. И куковать ей в больнице предстояло минимум месяц, без вариантов. И, разумеется, в свои расчёты она это не брала.

Она непроизвольно нахмурилась, и в тот же миг почувствовала, как кто-то мягко сжал её руку. Жанна повернула голову на звук лёгкого всхлипывания.

Рядом сидящая няня — Sütanne — смотрела на нее влажными глазами и слезливо улыбалась, всё так же крепко удерживая её ладонь в своих тёплых пальцах. У неё было необычное имя, хотя для Жанны все турецкие имена казались странными. Она быстро поняла, что это её имя, потому что Sütanne постоянно указывала на себя пальцем и снова, и снова просила Жанну называть её так, всхлипывая при этом.

Жанна крепко сжала ладонь няни, и несколько раз глупо моргнула, глядя на нее. Она и представить себе не могла, что будет так трудно продолжать играть свою игру, притворяясь умалишенной.

За эти недели к Жанне заглядывали самые разные люди — от придворных лекарей до слуг, которые приходили просто «проверить, жива ли». Но среди них не было никого из семьи Гюльбахар. И это уже начинало настораживать.

Если бы родные существовали в радиусе досягаемости, они бы не ограничились парой минут молчаливого присутствия у её постели. Они бы сидели дольше, пытались разговаривать с ней, тревожились, плакали бы, в конце-то концов! По крайней мере, так представляла себе это Жанна, ведь она знала по горькому опыту, каково это: сидеть рядом с дорогим человеком, лежащим в постели полумёртвым.

Sütanne, которую она увидела первой при пробуждении в этом времени, она давно перестала рассматривать как потенциального родственника, хотя именно та проводила рядом больше всех времени с ней: сидела часами, вытирала ей лоб, тихо плакала. Но никакого особенного отношения к ней не было — ей не кланялись, не обращались с почтением, как со знатной дамой. Всё это говорило само за себя. Поэтому Жанна была уверена на сто процентов, что она няня. Обычная, пусть и знатная, служанка при ребёнке.

И чем дальше шло время, тем отчётливее всплывала холодная мысль:

А что, если у Гюльбахар вообще нет семьи?

Как бы мерзко это ни звучало, для Жанны это было бы даже облегчением. Не пришлось бы дальше учить чуждый ей язык и пытаться объясняться и оправдываться перед родителями девочки. И самое главное — её личный, внутренний отсчёт времени сжался бы до смешных двух недель. Ведь за всё то время, что она лежала, тщетно пытаясь восстановиться, никто ни разу не дал ей даже намёка, зачем её сюда привели.

Ей только жаль было няню, которая относилась к Гюльбахар как к родной дочери. И только перед ней она чувствовала стыд от своего актерства и обязательство рассказать правду. И именно поэтому, даже в отсутствие родителей, Жанна не могла позволить себе сократить отсчёт времени — долг перед этой женщиной давил тяжелее любых приказов.

Она моргнула и только тогда поняла, что лекарь давно закончил осмотр и уже ушёл, оставив её наедине с няней. Это случалось с ней не впервые: Жанна всё чаще «проваливалась» в себя, полностью отрезая окружающий мир. Стоило тревожным мыслям повернуть в сторону её семьи, друзей или своего бездушного тела… и всё вокруг переставало существовать.

В этих обстоятельствах это даже играло ей на руку, придавая убедительный вес ее игре. Как бы больно и тревожно ей не было осознавать, что даже собственную боль она могла — и повернула — в свою пользу.

Жанна с трудом сглотнула слюну, ощущая сухость во рту, и остро почувствовала желание выпить воды. Она посмотрела на няню, которая тихо молилась у кровати, сложив руки и повторяя привычные ей уже слова, словно каждая её просьба могла облегчить страдания Жанны.

Она снова судорожно попыталась вспомнить, как будет «хочу пить воды» на древне-турецком. Хотя пришедшие наставники учили её этим словам, и она уже несколько раз произносила их раньше, видимо, лингвистические способности Жанны не перешли в это тело, так как вспоминалось всё с большим трудом.

Мысленно устало вздохнув, она снова посмотрела на няню, которая еще не закончила молиться. Жанна не решалась прерывать её раньше времени, ведь не знала, дозволено ли это. Если бы она заранее знала, что окажется в такой ситуации, то хотя бы прочитала бы Коран и историю Османской Империи, чтобы понимать, что можно, а что нельзя.

Жанна подозревала, что именно туда она и попала, ведь при ней шел разговор про какого-то там султана. В этом случае было удобно, что все считали ее тупицей. Никто не мог и подумать, что она способна понимать сказанное, внимать деталям и собирать в уме кусочки обрывочной информации, превращая в цельную картинку. Хотя, чего уж там, она слишком переоценивала себя, так как единственное, что позволяло ей узнать слово «султан» на этом языке, — это турецкие сериалы наподобие Великолепного Века или Империи Кёсем.

Самый известный из них — Великолепный Век — она когда-то часто смотрела с мамой. Правда, если мама досматривала все сезоны до конца, то сама Жанна едва осилила первый и видела лишь отдельные моменты из остальных сезонов в TikTok и Instagram.

Было бы чертовски смешно, если она действительно оказалась в таком сериале. Жанна в подростком возрасте читала такие фэнтези, где героиня попадала в гаремную девицу — выживала каким-то образом в змеином логове — и влюблялась за секунду в какого-то там Султана и хотела родить ему уйму детей, невзирая на опасность умереть при родах. А потом, как по канонам, Султан тоже в нее влюблялся из-за ее невесть откуда взявшего шарма, ведь она не такая как все, распускал гарем и хранил целибат только для нее.

Детский балаган!

Она мысленно усмехнулась и перекрестилась на всякий. Не дай бог попасть ей в такую ситуацию!

Жанна снова обратила внимание на няню и заметила, что та наконец-то закончила молитву и уже собиралась уходить.

— Sütanne! — позвала её Жанна, широко раскрывая глаза, поднимая руки к няне и по-глупому улыбаясь. Она слегка покачивалась на месте, иногда морщила лоб, как будто пыталась сосредоточиться, но тут же снова отпускала взгляд в никуда, открывая рот, будто собирается что-то сказать и тут же забывает. Каждое её движение было преувеличенно медленным и неуклюжим, создавая впечатление полной растерянности и наивной простоты.

Сютанне посмотрела на неё с вопросительным выражением лица, видимо пытаясь понять, чего хочет ее маленькая — глупенькая — госпожа.

Жанна до сих пор не помнила, как сказать «хочу выпить воды», но слово «вода» она уже знала. Оно быстро и прочно отложилось в памяти.

Наконец, она подняла одну руку к горлу, словно не могла справиться с жаждой, а другой неуклюже взмахнула в сторону няни.

— Su… — промычала Жанна на древне-турецком, а потом, хихикая, почти прокричала, словно читая вслух стишок, растягивая каждую букву. — Su! Su! Su!

Её глаза блестели, а руки продолжали делать неуклюжие, будто случайные движения, добавляя к её образу умалишённой, но очаровательной девочки.

Сютанне снова прослезилась — и Жанна почувствовала вину — едва сдерживая эмоции, и тихо произнесла на турецком:

— Elbette, Gülbaharım…

Жанна невольно улыбнулась няне. К сожалению, она ещё не знала точного значения «Elbette», но подозревала, что это «конечно». А «Gülbaharım», как она уже решила, было просто ласкательным прозвищем.

Сютанне подошла к столу и взяла небольшую керамическую чашу, и медленно налила в неё чистую воду из глиняного кувшина, внимательно следя за каждым движением, чтобы ни капли не пролилось. Затем подошла к Жанне и, слегка наклонившись, аккуратно поднесла кружку ко ее рту.

— İç, Gülbaharım… — тихо произнесла она.

Жанна чуть приподнялась, поморщившись от боли, наклонила голову, и начала пить. Сютанне поддерживала кружку обеими руками, осторожно прижимая её к маленьким пальцам Жанны, чтобы вода не пролилась.

Когда вода закончилась, Сютанне аккуратно убрала кружку, протёрла губы Жанны мягкой тканью и тихо произнесла:

— Güzel, içtin…

Жанна медленно опустилась на мягкую постель, ощущая, как тело Гульбахар касается одеял и подушки. В груши ощущалось привычное сочетание благодарности, стыда и вины за то, что заставила такого доброго человека так волноваться и заботиться о совсем чужом ей человеке.

Прикрыв глаза, Жанна пыталась унять стук сердца и тихо вздохнула. Ей хотелось снова погрузиться в сон, надеясь, что во сне она окажется среди своей настоящей семьи.

Тем временем няня тихо вышла из комнаты, видимо думая, что она сейчас заснёт и, стараясь не потревожить её покой, решила оставив одну в тишине, полной только лёгкого шороха тканей и приглушённого света свечей.

Оставив ее в собственных мыслях.

Жанна представила всю свою семью: маму и папу, брата и сестру. Всех живых и здоровых. Она мысленно видела их лица, слышала их голоса и смех, ощущала тепло, которое исходило от них, словно оно могло согреть её даже здесь, в чужом теле и чужом времени.

Как было бы хорошо… если бы.. если бы..

Слёзы вновь набежали на глаза, и Жанна тихо всхлипнула, быстро вытирая их, стараясь не нарушить хрупкую тишину комнаты.

Именно в такие моменты отчаяние накатывало на нее так стремительно и остро, что ей казалось — ещё чуть‑чуть, и она просто не выдержит, рухнет под этим грузом, сломается окончательно.

Но надо. Надо было терпеть. Она повторяла это про себя, как мантру, цепляясь за каждое слово, будто за спасательный круг.

Резко распахнулась дверь, и Жанна невольно открыла глаза, чтобы увидеть вошедших.

Перед ней стоял мужчина с властной, почти непререкаемой осанкой, разговаривавший с лекарем. Его фигура была крепкой и уверенной, плечи широкие, движения выверены и точны, словно каждый жест выстрадан годами дисциплины. На нём была длинная, лёгкая одежда из дорогой ткани тёмных оттенков с богатой вышивкой по краям.

Жанна начала подозревать, кто это.

Он пренебрежительно бросил пару слов её придворному врачу, затем подошёл к ней и остановился, впившись холодным взглядом в лицо Гюльбахар. У него были тёмные, болотного оттенка глаза, чёрные волосы и густая, аккуратно ухоженная борода.

Жанна заморгала, по‑глупому улыбнулась и тихонько замычала, ощущая, как сердце бьётся со скоростью света. Этот человек — этот мужчина — сейчас определял её дальнейшую судьбу.

Он смотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, словно пытаясь заглянуть прямо в душу, прежде чем наконец решил открыть рот и властно спросить:

— Beni tanır mısın, kızım?

Жанна сглотнула вязкую слюну. В вопросе мужчины она поняла только одно слово — «кызым», дочь. Пот на висках стал холоднее. Она нахмурилась, указала на себя и, пытаясь воспроизвести услышанное, выдала неуверенное, смазанное:

— ‘En?.. kızım?..

После этого она несколько раз поспешно заморгала и перевела палец на него, отчаянно пытаясь вспомнить, как по-турецки будет «отец». Память упорно молчала, и чтобы не выглядеть совсем глупо, она снова ткнула себя в грудь:

— Kizim, — а затем указала на него, дословно пытаясь сформулировать: «Я твоя дочь?»

Отец Гюльбахар ничего ей не ответил, лишь едва заметно, пренебрежительно усмехнулся, словно её жалкие попытки говорить были для него подтверждением худших опасений. Затем он перевёл взгляд на лекаря и холодно бросил ему пару коротких фраз.

Лекарь тут же начал торопливо, почти заикаясь, что-то объяснять, склонив голову и прижимая руки к груди.

Отец Гюльбахар покачал головой, что‑то холодно сказал и, едва уловимо взглянув на неё в последний раз, ушёл.

Жанна уставилась на закрытую дверь долгим ошарашенным взглядом. Вот это да, какая чудесная у Гюльбахар оказалась семья!

——————

Жанна всерьёз опасалась, что после встречи с отцом Гюльбахар её жизнь перевернётся на сто восемьдесят градусов — мало ли, что он решит после её «падения». Но, что удивительно, всё протекало в прежнем русле. Наставники приходили по расписанию, словно часы; лекари продолжали суетиться вокруг неё при каждом вдохе; а служанки и вовсе не отходили ни на шаг, окутывая её заботой… почти удушающей, если сказать честно. Это внимание быстро перестало казаться трогательным — оно стало раздражающе навязчивым и липким.

Её укладывали, поправляли подушки, подавали воду, держали под локоть при каждом шаге, словно она не человек, а хрупкая ваза, которую боятся уронить. Достаточно было ей только вздохнуть чуть глубже, как лекари уже суетились рядом, а няня вскидывалась так, будто видела, как она падает в обморок или умирает… и это она ещё не говорила про умывания тела Гюльбахар.

Каждое утро первых дней превращалось в маленькую церемонию. Сначала служанки приносили большие медные кувшины с тёплой водой, от которой в комнате поднимался лёгкий пар, пахнущий розовой эссенцией.

Сначала умывали лицо: лёгкие касания влажной ткани, более напоминающие мазки кисти художника, чем мытьё. Затем шею, за ушами, виски — будто боялись, что лишнее давление оставит на ней синяк. После этого приходил черёд рук: служанка осторожно брала ладони Гульбахар в свои, словно держала драгоценный камень, и тщательно протёрла каждый палец, каждый сустав. Жанне хотелось сказать, что она может сделать это сама, но её руку снова и снова перехватывали с таким почтением, будто она обладала царской кровью.

Туловище и плечи протирали ещё осторожнее — учитывая перебинтованные рёбра, вообще с почти комичной бережностью. Казалось, что они боятся даже прикоснуться, чтобы не причинить вреда. Каждое движение было выверено: смочить ткань, отжать, провести по коже в одну сторону, затем в другую. Служанки не спешили, словно совершали важный ритуал омовения статуи богини.

И только после двух недель ежедневного ухода начался полноценный душ, при котором Жанна еле сдерживала рвотный рефлекс от чужих прикосновений. Она даже не пыталась вырваться или самостоятельно мыть интимные места, так как сама мысль о том, что может осквернить тело ребёнка, вызывала у неё тошноту. Приходилось терпеть, сжимая зубы, переживая каждый прикосновение как личное вторжение и унижение.

Для них это было естественно: знатная девочка должна быть чистой, ухоженной, окружённой вниманием.

Для Жанны же это было сущим кошмаром — она чувствовала себя не человеком, а дорогой вещью. Ее отвращала и раздражала сама мысль, что чужие люди касаются её, особенно там, где ей было особенно стыдно и неловко. Она не могла смотреть на голое тело Гульбахар и прикрывала глаза, испытывая сильное внутреннее сопротивление: мысли о вторжении в личные границы ребёнка смешивались с отвращением к тому, что она, взрослый человек, пользуется ее телом.

Поэтому всякий раз, когда влажная ткань скользила по её коже, она только сильнее понимала, насколько сильно изменилась её жизнь. И насколько мало в ней теперь осталось личного пространства.

Жанна не была ребёнком. И потому вся эта забота, которую окружающие считали естественной, давила на неё куда сильнее, чем боль в рёбрах. Она всю жизнь привыкла справляться сама: подниматься, решать, тащить себя за шкирку вперёд, даже когда сил не было. Она даже от своих, от родных людей, не хотела принимать жалость и снисходительность — а от чужих тем более.

Мысли о том, что ее видят слабой и беспомощной, были почти невыносимы, но она сама подписалась на это, притворяясь умалишенной. Как говорится, «застелила коврик — там теперь и лежи»: раз взяла на себя эту роль, придётся терпеть и дальше, подчиняясь обстоятельствам.

Она устало вздохнула и пошевелила пальцами ног. Ей хотелось встать, пройтись, хоть как‑то разогнать накопившееся напряжение. Прошел почти месяц, а знака, кто и зачем ее сюда привел, все еще не было. Жанна начала уже думать, что это какая-то нелепая ошибка, что кто-то попутал души или… или…

Она ощущала безысходность.

За это время тело Гульбахар постепенно приходило в порядок. Царапины и ссадины почти зажили, остались лишь бледные следы на коже, едва заметные на свету. Синяки на руках, плечах и ногах пожелтели и побледнели, ушибленные мышцы меньше ныли, а рёбра всё ещё оставались самым болезненным участком этого тела. На ощупь область не была опухшей, синяков почти не осталось, но каждый вдох отдавался легкой, но заметной болью — особенно при глубоком дыхании или резком движении корпуса. Повороты, наклоны и попытки подняться с кровати сопровождались неприятным щемящим ощущением, будто внутренние кости ещё не до конца срослись.

Даже простая ходьба требовала осторожности. Она старалась передвигаться медленно, всегда при поддержке кого-либо, избегая резких движений. Любая попытка быстрее пойти, сильнее разогнуться или поднять руки тут же вызывала лёгкий спазм и напоминала о травме в рёбрах.

Жанна не была уверена точно, но предполагала, что у неё были всего лишь трещины в рёбрах, ведь если бы кости были сломаны, она бы не смогла сейчас ходить.

Она перевела задумчивый взгляд на новую служанку и нахмурилась.

Единственное, что изменилось после встречи с отцом Гульбахар, — то, что Сюзанне она больше не видела рядом с собой. Внутри Жанны даже закрался странный холодок тревоги: не убили ли её за то, что она недоглядела за ней, за Гульбахар? Не винят ли Сюзанне в падении Жанны?

Много раз она пыталась узнать у лекаря и у служанок, где теперь няня, специально устраивая глупые истерики, которые сразу же приносили ей чувство смущения и стыда за собственный позор. Всё это не помогло — Сюзанне не приводили к ней.

Жанна пыталась заглушить чувство вины, стараясь убедить себя, что не она выслала и не она убила няню, но все тщетно: в глубине души она знала, что вся ответственность лежит на ней. Она была виновна. И если няню действительно убили или изгнали из-за её действий, то это был её груз, её вина, её долг узнать правду и, если возможно, хоть как-то исправить ситуацию.

Ведь при встрече с родными она не смогла бы смотреть им в глаза, зная, что по её вине мог погибнуть человек, а она даже не шелохнулась. Её родители воспитали её иначе.

Осталось всего четыре месяца и 5 дней. За это время ей предстояло узнать, что случилось с няней и, если она жива, то попытаться исправить ситуацию; выучить язык, понять, зачем её послали сюда, и найти способ вернуться обратно.

Жанна скривилась и поджала пальцы ног, чувствуя позывы мочевого пузыря. Она ненавидела ходить в туалет. Не столько сама нужда раздражала её, сколько то, что всё происходило не в ее теле, не в ее гигиеническом современном мире и с полной зависимостью от чужих людей.

Туалеты в эти времена были несовременные: никаких сидений, никаких удобств, туалетная бумага отсутствовала вовсе. Вместо этого использовались простые уборные с дырой в полу, и Жанне приходилось, преодолевая боль, с помощью служанок нагибаться и выполнять свои естественные потребности. Вместо туалетной бумаги применяли кувшины с водой, за процессом тщательно следили служанки: одна держала сосуд с водой нужной температуры, другая заботилась о том, чтобы тело Гульбахар после мытья было полностью чистым.

Это просто было невозможно омерзительно. И это она ещё не брала в расчет неприятные запахи, которые дворцовые слуги пытались маскировать благовониями.

Когда Жанна, не выдержав, с отвращением и чувством тошноты, все-таки попыталась вычистить тело сама, служанки с ужасом что-то воскликнули и тут же отняли у неё инициативу, не дав ей ничего сделать. Видимо, она нарушила какой-то священный кодекс знатный дам.

Видимо, Жанна обязана была терпеть, пока чужие руки вторгались в ее пространство, подмывали тело Гульбахар, направляли движения, и проверяли, чтобы она была чистой.

Даже простое посещение уборной превращалось для нее в новое мучение и унижение.

Она вздохнула, пытаясь смыть со своих мыслей весь этот страдательский хаос, и громко промычала, зовя служанку. Новая служанка — имя которой Жанна ещё не знала — лежала на кровати в углу комнаты Гульбахар, на месте, где когда-то спала её предыдущая няня.

Когда служанка подошла, Жанна несколько раз указывала на живот, пытаясь дать понять, что хочет в туалет. Ее выработанный универсальный знак.

Она понимала, что ещё несколько месяцев придётся изображать глупенькую девицу, но иногда играть ежедневно становилось просто невыносимым, и в такие моменты она вольно и невольно давала понять, что кое-что всё-таки понимает.

Кто знает, может, это даже было к лучшему? Врачи и остальные порой смотрели на неё с такой тихой надеждой, будто ждали, что «умалишённость» вот-вот отступит. И каждый её более осмысленный жест они принимали как маленькое чудо выздоровления.

А она и правда собиралась «выздороветь» — медленно, капелькой за каплей, понемногу возвращая себе разум в их глазах. Так, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

Служанка, похоже, поняла её жесты, потому что почти сразу вскочила с места и стремглав выбежала за своей помощницей, которая находилась в соседней комнате. Через секунду они пришли, вдвоем привычно подхватили Жанну, осторожно сняли её с постели и повели через короткий коридор в соседнюю маленькую комнате, специально выделенную для таких нужд.

Комната была тесной, едва шире кладовой. Свет пробивался только через узкое окошко под потолком, отчего внутри царил блеклый, сероватый полумрак. Стены были гладкие, светло-штукатуренные, пустые — без украшений, без ковров, без всего, что могло бы намекать на роскошь.

В центре было вырезано аккуратное овальное отверстие, окружённое округлым «ободком». Рядом в нише стоял кувшин с водой и таз, на который выливали сначала воду с кувшина, а потом подмывали тело Гульбахар.

Жанна рефлекторно поморщилась, вспоминая этот ужас.

Служанки, привычно действуя вдвоём, подвели её к месту и сразу же принялись за своё обычное дело: ловко и без лишних разговоров начали снимать с Жанны домашнюю одежду, а затем аккуратно согнули её, чтобы она могла справить нужду. Делали они это так буднично, словно раздевание знатной девушки и подмывание было для них такой же рутиной, как расстелить постель или подать воду. Что, скорее всего, так и было.

Жанна покраснела и ощутила сильное смущение, когда… Она быстро закончила, и служанки тут же подмыли её, одели и вернули обратно в комнату Гульбахар.

Ей было искренне жаль этих женщин. Они днём и ночью, без единой передышки, заботились о ней и, наверняка, получали за это какие-то жалкие гроши. Жанна не помнила, когда именно в её времени приняли закон о труде, но точно знала одно: в этом веке о таких вещах даже не слышали и не хотели думать, с радостью эксплуатируя своих слуг.

Жанна легла в мягкую кровать, на которой Гульбахар умерла и никто этого не заметил, и прикрыла глаза, чувствуя что ее клонит в сон.

С облегчением она погрузилась в дремоту, ведь увидеть свою семью она могла только там, во снах. И даже кошмары, что ей снились, вовсе не казались настоящими кошмарами — во сне она хотя бы видела их лица, тогда как наяву происходил самый настоящий ужас.

И она не могла проснуться.

Глава 4

Прошло сорок семь дней с тех пор, как Жанну вырвали из её семьи, из ее времени. Прошло сорок семь дней, и она не видела лица своих родных, не слышала их голоса. Прошло сорок семь дней, как она очнулась в чужом маленьком теле — в теле Гюльбахар. Сорок семь дней, а она так и не узнала, где Сюзанне. Сорок семь дней, а она всё ещё не знает, зачем её сюда забросило и что от неё хотят.

Прошло сорок семь дней и она устала, устала просыпаться в этом теле. Устала откликаться на чужое имя. Устала терпеть чужую навязчивость и чужие руки, которые трогают её без разрешения. Устала учить чужой язык. Устала притворяться. Устала лежать целыми днями в постели, уставившись в потолок, и она устала, устала… она чертовский устала!

Ей хотелось домой. Жанна до дрожи в руках хотела домой. Она мечтала оказаться в своём времени. Обнять своих родных, прижаться щекой, поцеловать, вдохнуть знакомый запах. Сказать им, насколько она их любит. Сказать, что она здесь, что она жива. Что она по ним скучает так, что это больнее любых нанесенных ей ран.

Она бы сделала всё, чтобы вернуться. Всё. Без колебаний.

Слышишь?! Всё! — прокричала она мысленно тому, кто вероломно украл ее жизнь и швырнул сюда, в это поганое время, в это чужое тело. — Так что давай, ублюдок, говори свои условия! Или я…

— … har… Gülbahar Hanımefendi!

Мужской голос врезался в её мысли, дергая обратно в чужую реальность. Жанна вздрогнула и подняла глаза на мужчину — её учителя по языкам, сидящего перед ней. Его карие глаза буравили ее раздражающим взглядом, губы были поджаты, а густые, неухоженные брови хмурились, придавая всему лицу выражение непреклонной строгости. Сколько она его знала, — а знала она его уже почти месяц — он никогда не улыбался.

— Yine mi dalgınlaştın? Kaç kere söylemem gerekecek? Kendine çekidüzen ver, yoksa devam etmeyeceğim!Опять отвлеклась? — возмущенно затараторил он, словно всерьез ожидал, что Жанна поймёт хоть слово из того, что он говорил.

Она остекленевшим взглядом посмотрела на него и, вздохнув, удручающее опустила покрытую голову прямо на сложенные перед собой руки.

Она устала. И ей было скучно. Каждый день проходил одинаково, словно по расписанию. Жанна скучала по современному миру: по социальным сетям, в которые могла залипать часами, переписываясь с друзьями и просматривая видосики, по сериалам и фильмам, по музыке, которую можно было скачать и слушать бесконечно. Она скучала по Google, где по одному щелчку могла узнать любую информацию, любую новость. Да что там говорить, она скучала даже по своей работе! И, что особенно важнее сейчас, она скучала по переводчику, который мог бы переводить за неё слова.

И тогда ей не пришлось бы, через пот и кровь, продираться сквозь дебри старо-турецкого языка.

Жанна резко подорвалась с места, внезапно почувствовав тупую боль в плече. Она ошарашенным взглядом посмотрела на учителя, который держал в своей руке невесть откуда взявшуюся палку, предназначенную для ее наказания!

Жанна стиснула зубы. Вот козел!

Пока она смотрела на него со злобой, он вперил в неё суровый взгляд и заговорил о чем-то раздражённым тоном. Очевидно, снова упрекал её в непослушании.

Жанна мысленно закатила глаза и почти злобно усмехнулась ему, но в последний момент резко вспомнила о своей роли и мгновенно притворилась глупой дурой.

Она надулась, недоумённо моргнула несколько раз и обратила взгляд на молчаливую до сих пор служанку, которая никогда не упрекала его за свои насильственные действия. Словно одобряла.

Гульбахар была из знатного рода. Разве кто-либо имел право её ударить? До моменты встречи с учителем, Жанна была уверена, что нет. Но видимо она ошибалась.

А если она в этом ошиблась, то в чём ещё могла ошибиться? Жанна страшилась знать.

Она перевела взгляд обратно на недо-учителя и заметила, что он еле сдерживал себя от повторного удара, краснея, словно бык, готовый к атаке. Жанна замялась, переминаясь с ногу на ногу, понимая, что нужно хоть что-то сказать, пока он окончательно не озверел. Но, как назло, в ее лексикон входили лишь самые базовые слова в упрощенной форме: «здравствуйте», «вода», «еда», «кушать», «голова», «рука», «нога», «нет», «да», «я», «ты», «мы», «она», «он», «они», «стул», «пуфик», «стол», «урок» «сядь», «пойдем» «кровать», «врач», «этикет», «лечь», «спать», «служанка», «госпожа», «дочь», «папа», «мама», «брат», «сестра», «нож», «ложка», «имя».

Конечно, ее пытались учить и другим словам, более сложным, но ключевое слово — пытались, ведь она уже и забыла их, так как редко повторяла в своей речи. Да и интеллектуальные способности уже были не те… что уж тут говорить.

Про письменность она даже и не заикалась. Это было просто-напросто невозможно. Чёрт ногу сломит.

— …mefendi!

Жанна моргнула, поняв, что опять ушла в свои мысли, и окинула взглядом учителя. Он явно начинал ее уже ненавидеть. Решив хоть как-то спасти ситуацию, она неловко и неуклюже чуть поклонилась ему, стараясь показать почтение и послушание. Жанна никогда никому не кланялась и даже мысли об этом не допускала, но обстоятельства заставили её впервые склонить свою упрямую голову.

Мама всегда смеялась и говорила, что понравившийся ей мужчина научит ее смирению, на что она всегда фыркала на это, задирая нос и говоря: «не в этой жизни!»

И вправду, не в этой. Но мама… это был даже не понравившийся ей мужчина!

Она украдкой взглянула на одного из самых ненавистных ей здесь людей и заметила, что он уже успокоился и кивнул ей на стул.

— Сядь — сухо произнес он —Dersimize devam edeceğiz.

Она послушно села, и они продолжили изучать старо-турецкий — османский — язык. Он показывал на предмет, медленно произносил его название несколько раз, а Жанна бесчисленное количество раз повторяла, пока не доводила до идеала. Без акцента. Во всяком случае, так ей казалось, хотя учитель всегда выражал недовольство её произношением, морщась так, словно она причиняла ему боль. Только тогда, когда он, более-менее удовлетворённый, скупо кивал, они переходили к письму и учились правильно держать перо, чтобы наконец-то начать записывать выученное слова на бумаге… или на том, что здесь считалось бумагой.

Жанна мучилась с этим надоедливым пером уже целых две недели, пытаясь вывести хоть одно слово на бумаге, но всё было тщетно. Проблема была не только в том, что она привыкла к современным ручкам, но и в том, что привычные движения пальцев здесь не работали. Современные пишущие принадлежности не требовали точного угла наклона и контроля давления, а письмо пером требовало задействовать всю кисть: пальцы, запястье, предплечье, иногда плечо. Она рефлекторно пыталась использовать только пальцы, как с привычной ей ручкой и постоянно превращала буквы в кляксы или едва заметные линии, потому что держала его неправильно.

Ещё сложнее было из-за чужих рук, ведь Жанна привыкла к другому давлению. Пальцы Гульбахар были короче и слабее, а запястье менее подвижное, поэтому то, что в её взрослой руке было бы лёгким и точным нажатием на бумаге, в руке ребёнка превращалось в чрезмерное давление. Мышечная память не помогала ей никак. Тело Гульбахар, может, и помнило «как писать», но мозг Жанны упорно отказывался слушаться.

Жанна до боли скучала по современным ручкам и карандашам. Только теперь, лишённая их, она начала по-настоящему ценить удобство тех обыденных вещей, которые когда-то принимала за должное.

Урок шёл по привычной, почти ритуальной схеме: показ, полное отключение Жанны от мира, внезапный удар, произнесение слов учителем, его возмущение из-за того, что она проглатывала звуки слов или мычала, когда делала вид, что не понимает, или валяла дурака играя свою роль, повторение, повторение и ещё раз повторение, снова её отрешение, новый удар, едва не побег, и ещё один удар, нажатие пера и клякса, снова нажатие пера и двойная клякса, отрешение и снова удар.

Раздражало до бесконечности! Она посмотрела на песочные часы, которыми здесь измеряли время, что было двойным шоком: она не знала, сколько проходило времени в действительности и отсчитывала часы только по интуиции.

Легкая улыбка невольно скользнула по её лицу, когда она заметила, что песчинок осталось мало и урок скоро закончится, и тут же почувствовала легкую боль от удара указкой в плечо за очередное отвлечение.

Жанна специально громко застонала, пытаясь скрыть свою секундную оплошность, и медленно сползла по спинке самого неудобного стула, на котором ей когда-либо приходилось сидеть, хотя сама и попросила его у служанок, ведь сидя на коленях она не могла заниматься учебой.

Теперь она притворялась «умалишённой» уже не так усердно, как месяц назад, когда делала вид, что пускает слюни на подушку с пустым взглядом, но всё же продолжала следовать своей недавно выработанной привычке, понемногу позволяя себе показывать «улучшения» в рассудке. Все действительно были уверены, что видят в этом признаки прогресса и «возвращения рассудка». Что ж… пускай верят.

Жанна отрешенно посмотрела мужчине в глаза и нагло указала на него пальцем, спросив:

— ism?

Учитель покраснел пятнами, сжал зубы, а потом, словно успокоившись, спокойно выдохнул и перевёл взгляд на песочные часы, которые «сигнализировали» о конце урока. Он усмехнулся чему-то и еще раз взглянул на Жанну, медленно произнося по-османски:

— Doğru olan “Ismikum ne?” demektir, sadece “имя” değil, госпожа.

Жанна пустым взглядом посмотрела на него, опустила палец, глупо моргнула несколько раз, и недовольно надулась. Она очень сильно надеялась, что играла убедительно свою роль.

Учитель вздохнул и опять объяснил, но так, что бы она наконец поняла:

— Нет «имя?», да «Ismikum ne?», госпожа Гульбахар. Menim ismim Kemal Efendi. Я mudarris-i lugâtikum, госпожа.

Жанна благодарно посмотрела на Кемаля Эфенди и, не забывая своей роли тупицы, радостно хлопнула в ладоши. А затем, указывая на себя пальцем, произнесла имя Гульбахар так, словно он никогда до этого не обращался к ней по имени и вообще не знал его.

Она была почти уверена, что у него сейчас задергается бровь или глаз от нервного напряжения, но Кемаль выдержал это испытание и только сказал:

— Я bilirim, госпожа.

Затем Кемаль перевёл взгляд на служанку и что-то тихо сказал ей. Служанка кивнула и, соблюдая почтение, поклонилась. Только после этого наставник снова обратил внимание на Жанну и решил наконец известить ее, что

их урок закончился. Учитель взял свой свиток, — заменитель книги — медленно встал, затем слегка наклонил голову в её сторону, сделал небольшой поклон и произнес спокойным, ровным тоном:

— Allah’a ısmarladık, госпожа Гульбахар.

Жанна опять улыбнулась, промычала и хлопнула в ладоши. Когда Кемаль ушел, закрыв за собой дверь, она посмотрела на женщину, которая постоянно сопровождала ее везде. Видимо, она была заместителем Сюзанне. Стыдно признаться, но Жанна даже не знала её имени, всё время обращаясь к ней просто как к служанке. Поэтому она решила исправить эту оплошность, указав пальцем на женщину и спросив:

— Имя?

Женщина удивленно моргнула — лица Жанна не видела из-за паранджи — и, слегка наклонив голову, глубоко поклонилась, сказав, что ее зовут Сафие.

Жанна уставилась на нее, чувствуя комок в груди. Ее звали почти как…

Сжав руки в кулак, она резко оборвала свои мысли. Это было красивое имя. Лучше, чем имя Гульбахар.

Она кивнула ей и встала со стула подойдя, и указала на себя:

— Гульбахар,— а потом, подумав, Жанна добавила, касаясь чужой руки. — G’id’ilim?

Работница снова поклонилась, а затем осторожно взяла Жанну за руку, и они вместе направились в ее новую комнату, шаг за шагом, пока мягкий свет свечей освещал их путь.

Она не совсем понимала, почему это произошло и зачем это сделали аж через месяц, но была рада, что её переместили из комнаты Гульбахар, где каждая мелочь напоминала о ней, в совершенно другую спальню, которую Жанна могла бы назвать своей.

Ее спальня была буквально рядом — всего в пяти шагах от кабинета, где Жанна училась. В коридоре никого не было, как, впрочем, и всегда. Наконец, зайдя в свою спальню, она с помощью помощницы начать мыть с мылом свои грязные руки, запачканные чернилами. Она замечала не раз, что чернила будто бы въедались в кожу и оставались на ней днями, даже при тщательном мытье рук. Иногда даже вызывая зуд и почесывание.

Это приносило ей дискомфорт, и она начинала опасаться, что эти чернила не просто были водостойкими, но и ещё сильно вредоносны. Благо, пачкалась она теперь гораздо реже, чем раньше, и после занятий на руках оставались лишь несколько крошечных пятнышек.

Наконец, кое-как отскребя чернильные пятна, а затем тщательно, привычно-брезгливо омыв всё тело Гульбахар с помощью служанки, она уже хотела пройти в соседнюю маленькую комнату, отведённую для приёма пищи, и сесть за низкий стол с расставленными вкусными блюдами. Но служанка покачала головой и указала на дальний уголок — тот самый, где ей приходилось «молиться» пять раз в день вместе с ней.

Жанна, конечно, попыталась сделать вид, что ничего не поняла, и шагнула в сторону двери. Но женщина мягко, хотя и неожиданно крепко, сжала её руку и уверенно повела в её личный уголок пыток.

Она мысленно мучительно застонала. Жанна ненавидела притворяться, что молится кому-либо. Хотя… в тот самый первый раз, когда её заставили молиться, она действительно попробовала. Искренне. Надеясь, что какая-то высшая сила все-таки услышит её и вернёт домой. Но, видимо, то ли она молилась не тому Богу — не своему, ведь Жанна была христианкой, — то ли Ему было глубоко наплевать на неё.

Служанка остановилась рядом с ковриком, опустила голову и начала снимать с себя паранджу. Движения были почти бесшумные и отточенные, словно она делала это сотни раз.

Тяжелая ткань плавно сползла с её плеч. Под паранджой оказалась гораздо более лёгкая домашняя одежда: длинное свободное коричневое платье и тонкий платок, закрывающий волосы.

Переведя свой взгляд с одежды, Жанна посмотрела на ее морщинистое лицо. У женщины были грубые черты лица, почти мужские. Единственное женственное, что Жанна заметила в ней — это длинные завивающиеся ресницы и глубоко посаженные невероятно синие глаза. Они были как неспокойный океан: в их глубине играли тёмные и светлые оттенки, словно отражения бурного неба.

Жанна ощущала, что могла бы часами теряться в этом синем водовороте.

Сколько себя помнит, ей всегда нравился такой цвет глаз, и она постоянно жалела, что мамины гены оказались сильнее папиных. В её случае болотные глаза доминировали, а не нежно голубые, — как у отца — которые казались ей идеалом. В детстве она даже плакала из-за этого, глядя в зеркало и сравнивая своё отражение с образом папы, мечтая о глазах такого же ясного и светлого цвета. С годами жалость не исчезла полностью, но теперь она воспринимала свои глаза как часть себя, хотя в глубине души всё равно завидовала тем, кто обладал голубыми глазами.

Жанна заморгала, почувствовав руку на своем плече. Ей действительно пора было прекратить настолько сильно погружаться в свои мысли. До добра это не доведет.

Она посмотрела на работницу, которая, увидев, что приковала все внимание Жанны, показала ей на коврик и опустилась на колени, плавно встав в молитвенную позу, и тихо произносила имя Аллаха с короткими молитвенными фразами. Жанна, не понимала смысл слов, но ловя уже заученный ею общий ритм, повторяла за ней: сложила руки, наклонила голову и осторожно копировала движения и проговаривала заученную до корки молитву. После того как она полностью оправилась — теперь ребра лишь ныли изредка — её начали регулярно обучать молитвам.

В эти моменты она не пыталась играть в глупую дурочку, так как не хотела проявлять неуважение не только к верующим, но и к их Богу.

Жанна до попадания в это тело вообще не верила ни в какие сверхъестественные силы. Она была убеждённой атеисткой, той самой, что в обычные дни хмыкала на любое упоминание о Боге, а в моменты ужаса — как и большинство людей — всё-таки шептала в пустоту ему просьбы о спасении. Да, лицемерие, она это понимала, но жила с этим спокойно.

Однако реальность, похоже, решила переубедить её в собственных убеждениях самым жестоким способом, швырнув её сюда. Наконец, через долгие, казавшиеся Жанне часы ожиданий, служанка завершила молитву: она выпрямилась, подняв руки к плечам и тихо произнесла «Субхана-Ллах», затем сложила ладони на груди, склонила голову и произнесла «Ассаламу алейкум ва рахматуллах», поворачиваясь сначала направо, потом налево. После этого она осторожно отступила от коврика, слегка коснувшись его кончиками пальцев, словно прощаясь с местом священного действия, и посмотрела на Жанну, которая только начинала повторять последние движения служанки и ее слова.

Наконец, закончив молитву, она уже собралась идти к своему заждавшемуся обеду, но чуть не споткнулась, подвернув ногу, если бы не работница, которая вовремя подхватила её. В такие моменты Жанна всё реже вспоминала, что находится не в своём теле и что ей нужно контролировать каждый шаг, и начинала идти так, как привыкла в своём взрослом теле. Результат ее забывчивости никогда не заставлял себя ждать. Уже несколько раз она падала на ногу, когда служанки не успевали её подстраховать. К счастью, отделялась она тогда лишь синяками.

Взглядом поблагодарив женщину, она контролирующим медленным шагом снова направилась к двери, которую та любезно открыла. Перед ней стоял низкий столик — стульев, как и всегда, не было. Усевшись на мягкий пуфик, Жанна оглядела всю еду: перед ней расстилался разнос из ароматного хлеба и лепёшек, оливок, напитков, меда и варенья, плова с подливок и тушёного мяса, свежих фруктов и сладких десертов из орехов и молока. На столе отсутствовали привычные ей ножи и вилки — вместо этого использовались маленькие деревянные ложечки и тарелки, из которых брали еду руками. От одного вида этих изысков у неё рефлекторно заурчал живот. Конечно, это не сравнится с современными блюдами, насыщенными специями и вкусами, но тоже было весьма недурно.

Жанна глубоко вдохнула этот специфический запах и уже собралась положить еду в тарелку, но в последнюю минуту замешкалась, вспомнив, что делать это ей самой не разрешалось. Знаем, проходили. Наставница — суровая женщина — по этикету не раз шлепала ее по руке.

Она посмотрела на рядом стоящую женщину и та, словно поняв ее затруднения, начала аккуратно накладывать в тарелку лепёшку, тушёное баранье мясо и плов с подливой.

Жанна мысленно скривилась, так как баранину она терпеть не могла, и ее острый запах уже бил в нос, вызывая отвращение. Но приходилось изображать удовольствие: похоже, Гюльбахар баранину любила, раз почти на каждом приёме пищи ей ее подавали.

Она взяла лепёшку и голыми руками начала есть. Пальцы быстро стали тёплыми и жирными, но в этом времени это никого не смущало и считалось совершенно нормальным. Услышав, как урчит чужой желудок, Жанна бросила взгляд на женщину, которая провела с ней эти три часа без единой крошки еды, и почувствовала лёгкий стыд: пока она вдоволь наедалась, та могла только стоять рядом и смотреть. Она раньше пыталась изменить такое положение дел: просила их покушать вместе с ней, даже демонстративно не садилась за стол, пока работницы дома не сядут первыми и не начнут есть. Но всё было бестолку — они упорно отказывались, боясь нарушить порядок средневекового мира.

Со временем Жанна перестала настаивать, но иногда её посещала мысль: не слишком ли быстро она признала поражение? Не предала ли она себя, уступив? До каких пор она будет играть по правилам этого отсталого мира, пока однажды не проснётся и не поймёт, что больше не узнает себя?

И, страшась этих мыслей, она всё же изредка пыталась переубедить служанок, снова и снова прося их покушать. Она боялась, что, вернувшись к родным, уже не будет той, кто была раньше, если будет безукоризненно следовать чужим устоям.

Только одна мысль смягчала её внутреннюю тревогу: до возвращения оставалось всего сто четыре дня, и за это время она вряд ли успеет сильно измениться.

Жанна доела последнюю крошку на тарелке и не задумываясь облизала липкие пальцы, за чем последовал шокирующий вздох бедной женщиной, которая была в полном ужасе от её манер за едой и немедленно дала ей это понять, протягивая платок.

Она на секунду напряглась, осознав, что нарушила этикет, но быстро расслабилась, вспомнив, кого она должна изображать, и просто посмотрела на служанку своим фирменным — остекленевшим — взглядом и мысленно пожала плечами на ее выговор.

Эта дурная повадка появилась у Жанны после того, как она стала военной корреспонденткой: в постоянной спешке, между репортажами и опасными ситуациями, она часто ела на бегу, не обращая внимания на приличия. Она всеми силами пыталась вытравить это в себе, но эта привычка — как и другие приобретённые на этой работе — упрямо отказывалась умирать. Быстро устав слушать речь работницы, Жанна взяла у неё «платок» и, поморщившись, вытерла об него свой грязный рот и руки.

Платок носил лишь условное название — на самом деле это было целое произведение искусства. На нём были вышиты золотые замысловатые цветочные узоры, которые на свету красиво мерцали и блестели. Ткань была высокого качества: мягкая и приятная на ощупь, настолько, что струилась между пальцами. Забавно было думать, что в её времени такая ручная работа стоила бы десятки тысяч, а здесь её использовали как одноразовые салфетки и бездумно выбрасывали.

Мысленно сокрушившись этому факту, она быстро налила себе воды и залпом выпила, прежде чем служанка оправилась от своего прежнего шока. Затем Жанна неловко поднялась с пуфика, чувствуя, как затекли колени, так как сидеть на них было для неё непривычно. Всю жизнь она привыкла к стулу, и новое положение казалось ей неестественным.

Жанна направилась к специально приготовленной чаше с водой и аккуратно вымыла руки Гульбахар, стараясь не пролить ни капли и не намочить платье. Работница впопыхах подбежала к ней, на что Жанна только покачала головой. Немного поразмыслив над своей дилеммой, она указала властно пальцем на стол и приказала:

— Ешь!

Она боялась, что еду просто выбросят, и не могла допустить этого, не могла оставить человека голодным. До этого момента Жанна всегда говорила с ней — со всеми — спокойным тоном, когда просила что-либо сделать, так как не хотела злоупотреблять своим положением. И после отказа не сильно настаивала. Возможно, именно поэтому её просьбы «покушать» оставались без выполнения.

Женщина сложила руки на живот и покачала головой. Жанна сжала зубы, услышав еще одно урчание от голода, схватила ее за руку и повела к столу, насильно пытаясь заставить покушать. Служанка нежно посмотрела на неё и снова покачала головой, начиная говорить чепуху, которую Жанна даже не хотела слушать.

— Сафие! — Жанна прервала ее, глядя прямо в синие глаза и сжав ладони в кулак, чувствуя подкрадывающееся поражение и бессильную ярость. Она не знала, что сказать, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. И вдруг Жанна вспомнила, как во многих турецких сериалах произносили одну фразу, чтобы придать словам серьёзность. — Валлáх, Сафие! Валлáх, покушай!

Женщина расширила глаза, а после опустила их, и глубоко поклонилась.

— Госпожа… ваша служанка masaya oturamaz… — произнесла она и, слегка приподняв взгляд и осекшись, передумала говорить всё, что хотела. — fakat istisna olarak bugün oturacağım, üzülmemeniz için.

Увидев, что Сафие начала опускаться на колени и есть, Жанна расплылась в хрупкой улыбке, почувствовав неожиданное облегчение, словно камень, о котором она даже не подозревала, упал с ее плеч. Жанна почувствовала, как ее губы начали дрожать, вероятно от остаточной ярости. Она учащенно заморгала и прикрыла глаза, на которых вдруг попала невесть откуда-то взявшаяся пылинка.

Она была рада. Она была так рада. У нее действительно это получилось. У нее действительно получилось добиться своего. Пусть это ещё не настоящая совместная трапеза, а всего лишь робкий шаг в нужную сторону, но путь был проложен, и Жанна верила, что однажды они дойдут и до остального.

Она и не подозревала, что вскоре все ее надежды и мечты будут полностью разрушены.

Глава 6

Жанна, закинув руки за голову, уныло глядела в расписной потолок своих покоев, пытаясь не обращать внимания на шорохи за тонкой перегородкой. Где-то тихо переговаривались женщины-помощницы, скрипнула дверь, звякнула посуда — в ее комнате тишина редко была полной, и одиночество здесь было только условным.

Жанна удрученно вздохнула. У неё было всего тридцать минут передышки, и она собиралась потратить их на самое ценное занятие в этом доме — на ничегонеделание. Просто лежать, смотреть в потолок, и глубоко не думать, — просто позволить себе расплыться по подушкам, расслабить плечи и не контролировать каждое движение. Потому что только что у нее закончился урок по одному из самых ненавидимых ею предметов — этикету. Уже само это слово вызывало в ней не вспышку гнева, — уже нет, — а вязкую усталость. Глубочайшую усталость.

Она терпеть не могла глубоко уважаемую преподавательницу, которую хотелось назвать словами похлеще, чем позволяла даже внутренняя цензура Жанны…

Хотя дело было не только в ней, дело было и в самих уроках, которые требовали от неё постоянного контроля и напряжения. Постоянного осознания тела Гульбахар.

В первые дни она наивно надеялась, что всё это окажется формальностью. Ну научат её кланяться, ну покажут, как сидеть. Она даже мысленно приготовилась к этому, заранее смирилась, решила, что потерпит и как-нибудь переживёт… но оказалось, что этикет здесь не просто предмет, а целая система, и в этой системе не было место даже мельчайшим ошибкам. К сожалению для преподавательницы Айше, Жанна не совершала мельчайших ошибок, о нет.

Если уж она ошибалась, то по-крупному.

Иначе никак.

Жанна забывала остановиться у порога и входила в комнату так, словно она тут хозяйка. Она кивала и кланялась слишком быстро или, наоборот, задерживалась в наклоне дольше положенного, не понимая, когда именно нужно выпрямиться. Она садилась резко, забыв расправить платье, и ткань некрасиво сминалась под ней, а ее колени расходились на несколько лишних пальцев шире, чем позволялось, спина через пару минут начинала незаметно сутулиться, а руки то и дело норовили сцепиться в замок или теребить край рукава. Жанна забывала опустить взгляд вовремя. Забывала, что нельзя вздыхать слишком громко, если тебе скучно. Забывала, что благородная девушка не поправляет волосы посреди разговора, не меняет позу каждые несколько минут, не ёрзает, даже если у неё затекли ноги.

Айше не терпела этого и делала резкие замечания, которые, как казалось Жанне, звучали почти как культурные оскорбления, даже если в тех словах, которые она могла понять, не было ни единого грубого выражения. Жанна улавливала лишь отдельные слова, но тон-то понимала без перевода.

В её времени это были ничего не значащие мелочи, но здесь каждое движение что-то означало, и от этого Жанна чувствовала, как внутри неё поднимается раздражение, потому что ей казалось абсурдным, что по тому, как она держит чашу или складывает руки, кто-то мог сделать выводы о ней.

Но, к сожалению, для Айше это не было абсурдным, для нее это было совершенно нормальным явлением. И потому каждый урок превращался не просто в тренировку движений, а в медленную, кропотливую попытку привести Жанну к нужной ей форме. Форме, которую Жанна не принимала и даже не хотела принимать, от чего всячески препятствовала, не слушая наставницу и не пытаясь упорствовать в уроках этикета.

В глубине души ей казалось всё это бессмысленным. Какая ей разница, как кланяться и под каким углом держать подбородок, если вскоре её здесь даже не будет?

Жанна моргнула, откинув в сторонку свои мысли, и перевела взгляд на синеглазую няню, которая мягко, но настойчиво коснулась её плеча. Прикосновение было лёгким, почти осторожным, однако в нём чувствовалось напоминание, от которого было невозможно отмахнуться. Няня негромко сказала, что пора идти на следующий урок, и для Жанны эти слова прозвучали как приговор, поэтому она утомлённо закрыла глаза, задержав дыхание на секунду, отчаянно надеясь, что если не откроет их, время замрёт, и ей не придётся снова подниматься и надевать на себя чужую роль. Но, конечно, судьба не собиралась идти ей навстречу, поэтому она медленно открыла их и, подавив ещё один тяжёлый вздох, поднялась с кровати и замерла, позволяя няне приблизиться.

Работница привычным жестом поправила складки платья Жанны, аккуратно разгладила ткань на талии и провела ладонью по рукавам, словно стирая с них невидимую пыль. Затем осторожно пригладила волосы Жанны, проверяя, чтобы ни одна прядь не выбилась, и причёска оставалась безупречной.

Жанна стояла неподвижно, глядя куда-то в сторону, позволяя себя приводить в порядок, как куклу, которую готовят к очередному показу. И, когда всё было завершено, няня отступила на шаг, удовлетворённо кивнула и жестом указала к двери, на что Жанна молча последовала за ней, чувствуя, как вместе с каждым шагом возвращается знакомое напряжение.

Она терпеть не могла вышивку ещё со школьных лет. И вышивка, казалось, отвечала ей той же неприязнью, будто между ними с самого начала существовало негласное соглашение о взаимной вражде. Сколько Жанна себя помнила, уроки труда заканчивались для неё одинаково: как бы аккуратно она ни старалась, в какой-то момент игла неизменно находила её кожу и наносила колючий укол в подушечки пальцев или, что ещё хуже, в бок ладони. В итоге появлялась крошечная капля крови, которую она, чертыхаясь про себя, торопливо вытирала салфеткой, делая вид, что ничего не произошло, и сквозь зубы выдыхала раздражённое «ай», стараясь не привлекать лишнего внимания, чтобы никто не посмотрел в её сторону с этим понимающим, чуть насмешливым выражением лица, которое говорило громче любых слов.

Ведь все прекрасно знали, что вышивка и Жанна Левина — вещи несовместимые. Как будто кто-то нарочно поставил их рядом, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. И каждый раз, когда у неё путалась нитка или игла снова находила её палец, в классе появлялось едва заметное движение: кто-то переглядывался, кто-то прятал улыбку, а кто-то тихо фыркал.

Всем было очевидно, что Жанна и аккуратные, терпеливые стежки были двумя противоположностями. Она была энергичной, нетерпеливой и импульсивный, то бишь типичным экстравертом, а вышивка требовала терпеливости и сосредоточенности, поэтому сколько бы раз она ни старалась, между ними всегда оставалось это раздражающее несоответствие.

Только одно ее радовало; Ангелина Сергеевна, преподавательница по труду, храни господи эту женщину, всегда старалась помочь Жанне в этой, как тогда казалось, непосильной задаче. Она неслышно подходила и без раздражения поправляла её пальцы и показывала, как держать правильно иглу, как не перетягивать нить, как не спешить… И Жанна даже научилась кое-чему: простым аккуратным крестикам, и тому терпению, о котором Ангелина Сергеевна твердила ей снова и снова.

Правда, со временем всё наработанные навыки благополучно выветрились из памяти. Но тогда, в школьные годы, именно благодаря этой женщине, которую Жанна в шутку называла ангелом, посланным с небес, вышивка перестала казаться ей абсолютным врагом, а стала чем-то, с чем можно хотя бы временно заключить перемирие.

Жанна даже ловила себя на редких моментах странного удовлетворения, когда стежки ложились аккуратно, а ткань оставалась чистой и ровной. Для нее в те годы эти маленькие моменты казались чем-то великим.

Жаль только, что перемирие оказалось временным.

Наконец, остановившись у нужной двери, Жанна без каких-либо лишних мыслей просто постучала по дереву костяшками пальцев, даже не вспомнив о дверном молотке,Одной из особенностей были два дверных молотка разных размеров. Тяжелый звук молотка предназначался для мужчин (гостей), а легкий — для женщин. Это позволяло хозяевам понять, кто пришел, и соблюсти нормы приватности. и с усилием толкнула дверь, не дав няне сделать это первой. Только когда звук её поспешного стука глухо разнёсся по коридору, она краем сознания вспомнила, что здесь всё устроено иначе, и ей следовало воспользоваться лёгким дверным молотком, который предназначался для для нее.

Жанне не раз настойчиво показывали на этот дверной молоток: няня чуть касалась её запястья, а затем указывала на меньший молоток, объясняя без слов, что нужно обязательно стучать именно в этот молоток перед тем, как зайти. И Жанна послушно кивала, хотя и не понимала, зачем все эти маневры, если можно просто постучать и сказать: «это я». Однако она обещала себе не забывать. Ведь если уж оказалась здесь, то, как говорится, в Риме…

И каждый раз забывала. Рука тянулась к двери быстрее мысли и костяшки пальцев глухо стучали по дереву, словно напоминая о прежней жизни, где никто не различал гостей по звуку металла. А воспоминание о молотке приходило чаще позже, когда звук успевал прокатиться по коридору и раствориться в тишине.

И каждый раз, когда она ловила на себе взгляд няни, в котором смешивались укор и усталость, Жанна чувствовала, что это, возможно, не просто забывчивость, а её упрямство… и, возможно, её нежелание окончательно принять, что даже такой пустяк здесь имел значение.

Она извиняюще улыбнулась женщине, стараясь сгладить неловкость своего поспешного стука, и тихо прошла через дверь, переступив порог уже осторожнее, чем обычно.

Внутри её ждала хмурая преподавательница Фатьма, которая уже сидела прямо на низком диване с идеально ровной спиной и сложенными на коленях руками. Она даже не шелохнулась при её появлении, только подняла свой холодный, упрекающий взгляд. И этого оказалось достаточно, чтобы Жанна почувствовала легкую вину за то, что бесцеремонно переступила порог. Она неловко улыбнулась и чуть склонила голову, невербально извиняясь. Украдкой поглядывая на Фатьму, она поняла по едва заметному взмаху руки, что извинения приняты, и позволила себе поднять голову уже спокойнее, поздороваться и только тогда оглядеть всю комнату. Похоже, она уже была подготовлена к занятию: на низком столике лежали аккуратно разложенные золотистые нити, толстые пяльцы и средней толщины ткань с едва заметно-намеченным орнаментом. Жанна в который раз сравнила это с тем, к чему привыкла в своей прошлой жизни, и сравнение оказалось снова не в пользу этого века, что неудивительно.

Она осторожно опустилась на низкий диван, больше похожий на широкую подушку, чем на привычную ей мебель, и оглядела представленный материал, после чего снова страдательски вздохнула, чувствуя на себе взгляд Фатьмы, в котором читалось уже не столько холод, сколько ожидание… Ожидание, что сегодня она справится с самой простейшей вышивкой этого века, в чем Жанна очень сильно сомневалась.

Мысленно перекрестившись, Жанна с тяжёлым вздохом взяла пяльцы из тёмного дерева и устроила их на коленях, заранее ощущая, как их вес снова начнёт давить на колени Гульбахар. Это было уже седьмое занятие по вышивке в этом времени, но Жанне легче не становилось, и иногда ей казалось, что она снова на первом уроке, потому что ощутимого прогресса она так и не видела, а каждая попытка аккуратно прошить линию заканчивалась тем же разочарованием.

После этого она взяла иглу, самую неудобную в её жизни, и даже теперь, на седьмом занятии, это определение не казалось преувеличением. Игла была не идеально полированной, длинной, на много толще привычных современных швейных игл, с едва заметными неровностями вдоль стержня. Жанна провела подушечкой пальца по кончику иглы и снова удручённо отметила, что он острый, но не филигранно выточенный, из-за чего ей приходилось прокалывать ткань с усилием, и от этого рука сильно напрягалась, а стежки в итоге получались либо слишком тугими, либо неровными. Об ушке иглы она предпочитала не говорить даже самой себе, потому что это было отдельное испытание, маленькое, шероховатое и чуть асимметричное отверстие, за которое нить постоянно цеплялась и распушевывалась, словно издеваясь над её терпением.

Снова удрученно вздохнув, Жанна аккуратно скрутила конец нити пальцами, выравнивала его, пробуя продеть через ушко, но попытка за попыткой заканчивались неудачей. Прошла, наверное, целая вечность, пока она наконец не смогла провести нить через узкое ушко. Жанна осторожно потянула её на себя, убедившись, что она не выскочит обратно, и лишь после этого позволила себе короткую победоносную улыбку, глядя на Фатьму так, будто только что выиграла маленькую битву, хотя прекрасно понимала, что настоящая борьба только начинается.

Жанна поёрзала, ощущая тяжёлое томление в коленях, которое с каждой минутой становилось всё более навязчивым, словно пяльцы нарочно давили сильнее, напоминая о своём весе, и, сделав неглубокий вдох, осторожно направила иглу к ткани, стараясь удержать руку ровно, хотя уже заранее чувствовала, что прокол дастся ей с усилием, и металл снова войдёт не так легко, как ей хотелось бы, заставляя её сильнее нажать и невольно напрячь пальцы.

Жанна сделала первый стежок, затем второй, стараясь держать иглу под тем же углом, не отклоняясь от чётко нанесённой линии орнамента, и поначалу ей даже показалось, что на этот раз всё выйдет ровнее, чем прежде, но уже через несколько проколов она заметила, что длина стежков снова едва заметно отличается, что один получился чуть длиннее, другой короче, и от этого поверхность перестала выглядеть цельной.

Она остановилась, аккуратно подтянула нить, стараясь не перетянуть её, затем продолжила, двигаясь медленнее, почти считая расстояние между проколами, однако линия постепенно начала уходить от разметки, едва заметно, но достаточно, чтобы это бросилось ей в глаза, поэтому Жанна распустила несколько стежков и начала заново, внимательно прислушиваясь к спокойным комментариям наставницы, которая негромко напоминала держать стежки короче и не менять угол наклона иглы.

Минуты тянулись медленно, руки начинали уставать и чем больше она старалась контролировать каждое движение, тем напряжённее становилась кисть, а вместе с ней и вся линия, которая вместо плавного изгиба получалась чуть ломаной. Она снова распустила работу, снова вывела первый стежок, затем второй, затем третий, и каждый раз казалось, что теперь-то она уловила нужный ритм, но через несколько движений всё повторялось. И каждый раз, когда игла входила в ткань под неправильным углом, она нажимала чуть сильнее, чем нужно, и толстый металлический кончик срывался, проходя сквозь полотно и задевая кожу пальца, оставляя более ощутимый, чем хотелось бы, укол.

Так прошел весь урок, в течение которого она угрюмо пыталась вывести один небольшой элемент орнамента, небольшой изгиб, который в руках наставницы выглядел простым и аккуратным, а в её исполнении оставался неровным посмешищем.

И Жанна снова подумала о том, что скучает по школьному кабинету труда с его кривыми табуретками и запахом клея ПВА.

Глава 7

Жанна вместе с синеглазой работницей вышла за дверь, и когда та шумно закрылась за их спинами, Она вновь невольно обратила внимание на то, что коридор тихий, без единой души. С тех пор, как ее переместили сюда, в эту комнату, она очень редко кого-либо встречала, кроме знакомых ей служанок.

Жанна машинально хрустнула пальцами, почувствовав, как напряжение после долгой вышивки постепенно отпускает. Она бросила быстрый взгляд на няню, затем снова вперёд, в пустой коридор, и в кои-то веки решила перестать быть узницей собственных стен и хотя бы попробовать исследовать этот дом. Прошло уже достаточно времени с того момента, как она оказалась здесь, и почти половину этого времени она провела в своей комнате.

Непорядок. Пятьдесят три дня — срок достаточный, чтобы хотя бы начать понимать, где она находится и какой сейчас год, не говоря уже о прочих, куда более важных вопросах. А что она вместо этого делала? Пыталась спрятаться от жизни Гульбахар, сидя за закрытой дверью и делала вид, что весь мир ограничивается уроками, молитвами и сном.

Когда они подошли к её двери, Жанна остановилась и, заметив, что няня уже собирается её открыть, поспешно дотронулась до женщины и покачала головой, лихорадочно перебирая в памяти всё, что успела выучить на османском языке. Она не знала или вовсе не помнила, как будет: «хочу прогуляться» на османском языке, поэтому ей пришлось подобрать похожие по значению слова.

— Yok… oda — наконец, выговорила она, запнувшись и с усилием вытолкнув из памяти знакомое слово. Нет… комната.

Помощница с замешательством посмотрела на нее, поэтому Жанна показала рукой в сторону коридора и шагнула вперёд, произнеся:

— Gitmek. Идти

Она надеялась, что служанка согласится, но та, к её разочарованию, лишь покачала головой и тихо ответила:

— Госпожа, on dakika sonra намаз vakti. Через десять минут время молитвы

Жанна нахмурилась, уловив из сказанного лишь то, что няня говорила о молитве. Слово «vakti» показалось ей знакомым, но она никак не могла вспомнить его значение, поэтому Жанна небрежно отбросила эту мысль и уже было собиралась возразить служанке, как та едва заметно шагнула в сторону, ненароком перекрывая ей проход. Поколебавшись, Жанна все-таки понимающе кивнула ей, мысленно пожав плечами и решив, что дело не срочное и она сможет отпроситься позже.

Они зашли в комнату, служанка помыла тело Гюльбахар, переодела, и они вместе совершили молитву. И после молитвы Жанна, уже с более спокойной душой, снова попросилась прогуляться. Однако ей вновь отказали, указав на дверь трапезной и тем самым дав понять, что сейчас время еды. Вздохнув, Жанна села за стол, быстро поела и, как уже вошло у неё в привычку, в конце почти слезливо принялась уговаривать няню сесть рядом и тоже поесть. Через несколько минут она, как и в прошлые разы, смягчилась и все-таки присоединилась к трапезе.

Жанна украдкой улыбнулась, когда всё произошло именно так, как она и ожидала. После своего первого «трапезного выигрыша», как она мысленно это называла, она поняла, каким образом может заставить служанку присоединиться к ней за столом. Секрет был не только в ее слезливых то ли просьбах, то ли приказах, но и в точном моменте… Она приглашала няню поесть лишь после того, как сама заканчивала трапезу. Ведь если Жанна уже отодвинула тарелку, помыла руки и сложила их на коленях, это формально была уже не совместная трапеза, не так ли? А значит, няня не нарушала ни порядка, ни негласных правил.

Жанна мысленно торжественно похлопала себя по спине за столь изящный манёвр и удовлетворённо кивнула, заметив, что няня уже доела свою порцию. Поднявшись из-за стола, она вновь обратилась к синеглазой женщине с тем же вопросом: могут ли они теперь пойти прогуляться, но ответ оказался прежним, только с другой формулировкой: ей пора было выполнять домашние задания по языку и письму, которые задали к следующему уроку.

Жанна уныло сгорбила плечи и протяжно застонала, всем своим видом выражая несогласие с услышанным. Однако это, разумеется, ничуть не помогло, и ей пришлось просидеть за заданиями почти несколько часов подряд.

***

Каждый новый день Жанна просилась прогуляться и каждый раз слышала новое оправдание: то у нее молитва, то трапеза, то урок, то домашние задания, то еще что-то. И теперь она не сомневалась, что это были всего лишь предлоги, чтобы не выпускать её за пределы комнаты и кабинета, где проходили все ее уроки.

Жанна только недоумевала про себя, как она этого раньше не замечала? Неужели она настолько погрузилась в свой мирок страданий и тоски по своей семье и миру, что попросту не хотела видеть очевидного? Ведь если задуматься, что она вообще сделала за всё это время?

Ровным счётом — НИ-ЧЕ-ГО. О чем вообще говорить, если за всё эти месяцы она даже не удосужилась узнать, сколько лет было телу Гульбахар?! Да, поначалу она притворялась непонимающей душевнобольной, играя свою роль и скрываясь за ней, как за ширмой, но когда перестала так усердно косить под неё — что мешало? Что останавливало? Страх? Лень? Или удобство собственной беспомощности?

Неужели всё это время она просто-напросто бахвалилась перед самой собой? Раз за разом твердя, что обязательно найдёт способ выбраться отсюда, что узнает, что случилось с Сютанне, что, если потребуется, разыщет её — и прочее, прочее, прочее…

И что в итоге?

Одни громкие слова. Одни внутренние клятвы, которые в итоге не стоили и гроша.

Она обещала себе действовать и не сделала ни шага. Обещала узнать правду и не задала ни одного вопроса. Обещала бороться, а вместо этого пряталась за дверью и за собственным молчанием.

Браво, Жанна! Просто блестяще. Родители, наверное, были бы так горды тобой!

Спасибо хотя бы за то, что османский язык учишь. Хоть в чём-то держишь слово. Какая самоотверженность. Какая поразительная решимость.

Она мрачно покачала головой, мысленно ставя точку в собственных оправданиях. Хватит. С сегодняшнего дня всё изменится. Жанна больше не будет пассивно реагировать на происходящее — она начнёт действовать. И первым её шагом станет не просто праздный интерес, а сбор сведений: сколько лет было Гульбахар, из какого она была рода, каков был её социальный статус и какие слухи сейчас ходили дома о Жанне в ее теле. Она поставила это на первое место, потому что внезапно осознала простую и пугающую вещь — она совершенно не знала, что вокруг неё сейчас происходит.

А вдруг в этом доме уже всё было решено? Вдруг Жанну в теле Гюльбахар уже собирались выдать замуж, а она ни духом ни сном об этом? Вдруг за её спиной уже велись разговоры, заключались договорённости, назначались даты, а она продолжала сидеть и строить какие-то туманные планы, не замечая, как почва уходит у неё из-под ног?

Нет. Так дело не пойдёт, пообещала себе Жанна и принялась продумывать дальнейшие шаги.

Возможность подвернулась неожиданно — на уроке языка. В тот день они как раз изучали цифры, и учитель медленно выводил числа на листе, заставляя её повторять их вслух. Жанна сделала вид, что полностью поглощена упражнением и повторила несколько раз новые слова, а затем, словно продолжая тему, невзначай подняла голову, указав пальцем на него.

— Rakam? — невинно спросила она, моргнув глазами. Цифра?

Учитель несколько секунд смотрел на неё холодным, внимательным взглядом, но ничего не ответил, и Жанна поняла, что одного слова явно недостаточно, чтобы он уловил смысл её вопроса. Тогда она подняла руку и указала пальцем на служанку, стоявшую у дальней стены, повторив:

— Rakam.

Кемаль ещё несколько секунд молчал в явном замешательстве, переводя взгляд то на неё, то на Жанну, а затем недовольно покачал головой, наконец догадавшись, что именно она пыталась выяснить.

— Edepsiz kız… — пробормотал он себе под нос так тихо, что Жанна ничего не расслышала. Невоспитанная девчонка.

Затем Кемаль выпрямился и уже громче и отчётливее произнёс:

— Doğru sual şöyle sorulur: «Kaç yaşındadır?», моя госпожа. Правильный вопрос задаётся так: “Сколько ей лет?” моя госпожа.

Жанна в замешательстве попыталась перевести его фразу, но он произнёс её слишком быстро, и смысл ускользнул. Она уловила лишь знакомые обрывки слов, но связать их во что-то цельное не смогла, поэтому она просто небрежно кивнула, словно всё поняла. Выждав несколько секунд, Жанна осторожно указала опять на нее, чуть вопросительно склонив голову.

Учитель на мгновение закрыл глаза, словно раздумывая, за какие грехи ему вновь досталось это испытание, затем тихо выразил своё недовольство и, уже заметно упрощая речь специально для неё, повторил фразу медленнее и понятнее.

— Нет. Не цифра. Да. Kaç yaşındadır — почти процедил он сквозь зубы, разделяя слова так медленно и отчётливо, будто разговаривал с несмышленой идиоткой. Жанна, не обращая внимания на его раздражение, лишь радостно кивнула, поспешно повторив про себя новую фразу несколько раз подряд, стараясь закрепить в памяти, что слово «kaç yaşındadır» — это «сколько ей лет». Что означало, что если говорить о себе, нужно было лишь изменить окончание…

Она медленно прокрутила это в голове ещё раз и удовлетворённо отметила, что хотя бы здесь сумела разобраться без посторонней помощи. Подняв взгляд, Жанна посмотрела Кемалю прямо в глаза и, стараясь сохранить серьёзность, указала пальцем на тело Гульбахар, произнеся:

— Kaç yaşındayım?

Кемаль несколько мгновений внимательно смотрел на неё, будто проверяя, случайно ли это вышло или она действительно сказала все правильно. Затем он медленно, сдержанно кивнул ей, что в его исполнении было почти равносильно похвале, пусть и весьма неохотной. После чего, не произнося ни слова, он опустил взгляд на лежащий перед ним лист, аккуратно обмакнул перо в чернила и чётко, без лишних движений вывел цифру, а рядом приписал её словесное обозначение и повернул лист в её сторону, указав на написанное кончиком пера, ясно давая понять: вот ответ.

Жанна в предвкушении подалась вперёд и, широко раскрыв глаза, уставилась на лист. Цифра не сразу сложилась в смысл, и она несколько раз моргнула, пересчитав про себя.

Восемь.

Гульбахар… Гульбахар было восемь лет, когда она умерла. Конечно, в первое мгновение после перемещения Жанна и сама предположила, что ей могло быть примерно столько же. Но позже, немного освоившись в этом теле — как бы неприятно это ни звучало даже для неё самой, — она начала сомневаться, ловя себя на мысли, что девочка скорее всего была младше: четыре, пять, максимум шесть лет.

Хотя Жанна и не смотрелась в зеркало — если оно вообще существовало в этом веке, — одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что Гульбахар выглядела слишком худенькой, низкой и крохотной даже для предполагаемых шести лет, не говоря уже о восьми.

И поэтому эта цифра казалась ей по-настоящему тревожной: если Гульбахар действительно было восемь, значит, она заметно отставала по многим параметрам физического развития…

Жанна резко вздрогнула, почувствовав внезапную боль от удара. Лишь через секунду до неё дошло, что произошло.

Она возмущённо подняла взгляд на Кемаля, на что тот только насмешливо приподнял бровь, молча давая понять, чтобы она не отвлекалась, и чуть заметно, с немым упреком, покачал головой, напоминая о дисциплине.

Она сухо улыбнулась ему через край платка, закрывающее лицо Гульбахар, и решительно отбросила свои мысли, заставив себя снова сосредоточиться на уроке.

Не то чтобы ей действительно было важно выяснить причину такого отставания. Какая разница, в чём дело, если через несколько месяцев её здесь всё равно не будет?

***

Жанна напряжённо повела плечами, стараясь расправить их, и осталась полусидеть на тёплом каменном полу, который назвать «ванной» язык не поворачивался: не было ни крана, который можно было бы повернуть по собственной воле, ни гладких бортиков, в которые можно уткнуться лбом и закрыть глаза, ни глубины, способной скрыть ее под водой и отгородить от мира. Вода лилась сверху из медных кувшинов и тут же утекала прочь… Она угрюмо вздохнула, вспомнив свою современную ванную с горячей водой, которую можно было держать столько, сколько захочется. Там она могла лежать часами, расслабленно утонув в густой пене, разглядывая потолок и ни о чём не думая, позволяя себе раствориться в собственной уединённости, где никто не наблюдал и не решал за неё, когда пора выходить.

А здесь… здесь ей приходилось лишь терпеть этот акт насилия над собственной душой. Терпеть то, что даже это мытьё происходило по чужой воле, в присутствии служанок, чьи руки аккуратно, но настойчиво выполняли свою работу, оставляя её в постоянном напряжении, поскольку привыкнуть к такому виду собственной беспомощности она никогда не сможет.

Жанна опять вздохнула и закрыла глаза, чувствуя, как тоска по дому снова медленно поднимается внутри, но спустя минуту решительно отогнала это чувство, не позволив ему окончательно завладеть её мыслями.

Спустя мгновение — по крайней мере, ей так показалось — она поняла, что женщины закончили с телом Гульбахар и теперь занялись её волосами, которые за это время почти подсохли. Волосы Гульбахар, вопреки всему её хрупкому телосложению, оказались на удивление густыми и блестящими, с мягкой, почти кудрявой волной. Они казались слишком тяжёлыми для этих узких плеч и, когда работница осторожно прошлась по ним гребнем, распутывая влажные пряди, Жанна невольно иронично усмехнулась про себя, отметив, что если уж природа и решила где-то проявить щедрость, то сделала это именно здесь.

Даже в собственном теле у неё не было таких густых волос, они всегда были тонкими и ломкими, вечно путались и секлись, сколько бы масок и кондиционеров она ни покупала. О таких тяжёлых, блестящих прядях, как у Гульбахар, она когда-то и мечтала, рассматривая рекламу и завидуя чужим фотографиям.

И всё же… она без колебаний вернула бы именно свои слабые, непослушные волосы. Потому что дело было не в густоте и не в блеске, а в том, что те волосы принадлежали ей самой. А эти, какими бы красивыми ни казались, были лишь частью чужой жизни, в которую её бросили без спроса, даже не потрудившись дать ей ни объяснения, ни намёка на то, зачем.

Жанна сжала челюсть так сильно, что заныли зубы, чувствуя, как беспомощная злость тяжёлой волной поднимается из глубины груди и распирает изнутри. Она закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание, отчаянно пообещав себе, что скоро… очень скоро она поймёт, зачем всё это произошло.

Первый шаг сегодня был сделан. Пусть и и маленький, но самое главное, что удаленький. Жанна чувствовала некоторую гордость за себя, поскольку позже, на уроке, ей удалось вытянуть из Кемаля не только возраст Гульбахар, но и сведения о её происхождении. Конечно, пришлось изрядно попотеть, прежде чем он понял, что именно она пытается спросить, ведь Жанна не знала, как на османском языке задать столь деликатный вопрос. Она путалась в словах, переставляла их местами, добавляла жесты, и лишь с десятой попытки Кемаль наконец уловил смысл.

Но главное было сделано, она узнала, Гульбахар происходила из рода Канук.

Поначалу она решила, что фамилией Гульбахар было «Кануксоюндан», потому что Кемаль упорно повторял это слово, словно подчёркивая его значимость, и лишь позже, когда она несколько раз переспросила его, до неё начало доходить, что «союндан» — это, вероятнее всего, было какое-то окончание, а не часть самого названия рода.

К слову, она даже узнала, как зовут отца Гульбахар, её мать, и, к своему удивлению, выяснила, что у Гульбахар были братья и сестры. Конечно, эта информация пока ничего ей не дала, хотя она изрядно надеялась, что хотя бы одно имя покажется знакомым и по какой-то нелепой случайности всё вдруг встанет на свои места.

Она тихо фыркнула, сама над собой, и с неожиданной лёгкостью покачала головой, удивляясь этой наивной надежде. Когда ей вообще так везло?

Следующим шагом должно было стать нечто более серьёзное: ей необходимо было в срочном порядке понять, в каком именно веке она оказалась и в каком городе находилась.

Мысль об этом не давала покоя, ведь вдруг здесь уже назревало что-то ужасное, о чем она обязана была предупредить окружающих? Например, землетрясение, чума, война или иное бедствие, о опасности которого она и не подозревала, бродя по этим коридорам, словно слепая курица.

Конечно, не факт, что, узнав год и город, она сразу поймёт, должно ли было произойти что-то страшное, но когда-то она всерьёз увлекалась историей, зачитывалась до поздней ночи описаниями важных событий, дат, катастроф, смен правителей. Смешно вспоминать, но Жанна даже мечтала стать учительницей истории — настолько её захватывал этот предмет. И именно поэтому ей казалось, что где-то в глубине памяти может внезапно всплыть нужная деталь, какое-нибудь число или имя, которое всё расставит по местам... так что она не могла позволить себе оставаться в полном неведении, даже если где-то внутри нее шептал неприятный, почти постыдный голос о том, что она стремится узнать эту информацию вовсе не из благородства и не из желания предупредить других. А потому что втайне надеется, что впереди действительно ждет какая-то катастрофа, которая подтвердила бы, что её послали сюда вовсе не случайно, что у этого безумия была цель, что она должна была что-то предотвратить, кого-то спасти, изменить ход событий!…

И, возможно, тогда всё это — её страх, её потеря, её вынужденное существование в чужом теле — получит хоть какое-то оправдание.

Иначе зачем всё это?