Университет

Пролог

Пролог/Введение

Хазарийский университет по праву считается одним из старейших на землях Москанийской республики. Разумеется, существует определённая группа учёных, утверждающих превосходство Москанийского университета по возрасту, а ряд исследователей считает, что Университет Края на Дальнем Восходе является самым древним. При этом обычно упускается из вида, что Университет Края изначально был основан коренным населением Дальнего Восхода до включения в состав Москании примерно в те же времена, что и Хазарийский, а Москанийский университет изначально был основан не как университет.

Изначально Хазарийский университет (далее – Университет) должен был размещён на берегах Рав, но через год было решено перенести его в самое сердце Дашт-и-Кипчак, где он мог бы принимать на обучение людей и магов самых разных народов. Согласно хроникам самого Университета, первый набор составлял «цвет племён москанийских и степных»; подлинных списков учеников и преподавателей не сохранилось, однако существуют косвенные свидетельства, что многие известные личности того времени обучались в Университете, что могло поспособствовать мирному присоединению многих земель к растущей Хоривской Москании, позднее распавшейся на Москанийское царство и Келанское княжество. Первыми факультетами были факультеты права, религии и медицины.

Согласно широко известному договору Хорпана, «ни град не приблизится к светочу знаний, ни светоч знаний не приблизится к граду», что объясняет отчуждение Университета от любых поселений. Ближайшим транспортным узлом является железнодорожная станция Огалан, от которой верхом до Университета добираются в течение дня.

В настоящее время Университет насчитывает пятнадцать факультетов…

Пролог I

Как любое древнее учебное заведение, наш университет имеет целую кучу собственных традиций. На разных факультетах они разные, и меня удивляет, как до сих пор никто ничего о них не написал. Может, кто-то для себя записывал, но я думаю сделать это своей курсовой работой. Не хочу далеко ездить.

Я ещё только второкурсница журфака, но мой руководитель уже одобрил мою идею по сбору традиций. Посоветовал только с кем-нибудь на филологическом связаться. Ну, у меня там двоюродный брат и ещё одна кузина учатся, так что мы договорились. Наши преподаватели пообещали, что всякие бюрократические тонкости возьмут на себя.

Пока я просто записываю. Выделяю день для определённого факультета и расспрашиваю. Хожу в библиотеку и спрашиваю, есть ли в архивах чьи-нибудь записи про такие вот традиции, легенды всякие, выдумки, связанные с самими факультетами.

Никогда не думала, что физаль – это уже давно два отдельных факультета, физический и алхимический. Их так по привычке называют, когда-то их объединяли. По-моему, где-то после Мора это было, у юридического нашлась в архивах копия указа об объединении некоторых факультетов: «…покуда не восполнится людом земля Москанийская», вот так. Но их здания стоят рядом, выглядят одинаково. Ну, почти. На физическом постоянно торчит громоотвод. Про него говорят, что его каждый год студенты ставят – и пока ещё ни один громоотвод не выдержал первой грозы. А ещё говорят, что зачёт не ставят тем, кто ставит этот громоотвод на крышу, пока не заработает.

Ну, про лабораторию у алхимического, где постоянно гонят спирт из всего, что под руку попадёт, знают практически все. Но почти никто не знает (кроме алхимиков, естественно), где именно она находится и почему её до сих пор не прикрыли. Думаю, её просто переносят на новое место со всем оборудованием. Нужно будет у Володи спросить потом, что он узнал, у него то ли знакомый из алхимиков, то ли у знакомых там есть знакомые.

У остальных факультетов, кажется, таких явных традиций нет. Поговаривают, что с каждой летней практики геологи и географы привозят целую гору бесполезной руды, которая к десятому месяцу сама собой рассасывается. Я никогда не хожу в ту сторону, так что не знаю, так ли это. Ну, когда лето закончится, схожу и посмотрю.

На биологическом все с унылыми лицами говорят, как их всё устраивает и как всё хорошо, если бы кто-нибудь ещё помог собирать урожай с экспериментального сада…

Выдержка из дневника студентки А. Рахимовой, 1904 г. Эры Сомнения

Пролог II

«…словно все известные боги покинули нас. Конечно, большинство богов, если таковые существовали, покинули наш мир ещё три тысячи лет назад, но Пресветлая никогда не карает. Её учение не о том. На улицу выходят только могильщики, и то они уже не покидают здания факультета последнее время. Мы заперты здесь, в обширных факультетских подземельях. Все, кто сумел, кто смог добраться: и преподаватели, и сотрудники, и студенты, и бывшая у нас как раз школьная экскурсия… Но даже так мы продолжаем заражаться и умирать. Несмотря на фильтры вентиляции. Несмотря на отсутствие контакта с внешним миром – практически полное. Больные сами уходят в дальние закутки, сами ограничивают своё общение. Домод отказывается от помощи медсестры. Говорит, не хочет, чтобы и она заразилась. Но Светку этим не пронять. Она исполнит свой долг до самого конца, как и фельдшер. Но это только те, кто болеет долго. Болезнь стремительна и безжалостна. Сегодня умер Вик. Почти сразу после того, как началось кровохаркание. Страшно. Дева и все святые, как же страшно… Когда этому наступит конец?..»

Обрывок дневника С. Тимук, 1922 г. Эры Сомнения

Глава 1, в которой старшая преподавательница факультета социологии ведёт подсчёт ресурсов

Пыли скопилось за долгое время ужасно много. На лестнице валялись чёрные мешки с трупами. Должно было вонять нещадно, поскольку они наверняка гнили, но артефактная вентиляция, похоже, по-прежнему работала: запаха не было. Местами облупилась уже краска, по кованым перилам кое-где расползалась ржавчина. По пути попадались вздувшиеся полы ― но там и окна были либо раскрыты, либо побиты, так что ничто не мешало ни дождю, ни снегу. Встречались просто мертвецы, серьёзно подгнившие, но это не удивляло и не пугало. Возможно, за время в окружении перепуганных людей самого разного возраста и умирающих страх просто исчез.

Зания Хашеми покачала головой и вернулась к массивным дверям, за которыми начинались спасительные подземелья. Из дверей уже высовывались самые осмелевшие из любопытных.

― Пошли, ― решительно сказала она. ― Посмотрим, что на улице.

Она взяла за руку одного из детей и во главе своей группы выживших поднялась наверх, в залитый светом холл. Какой-то ещё ребёнок крепко держался за неё и старался не отставать. За спиной негромко переговаривались, но Зания не вслушивалась: она пыталась прикинуть, как они будут теперь не жить – выживать. В окна виднелись тронутые желтизной деревья, значит, осень была близко, если ещё не наступила. За временем трудно было следить в подземельях.

― Зания-ханум, ― дёрнул её за рукав один из студентов. ― В комплексе никого нет?

― Не знаю. Можно сходить и проверить.

Зания окинула взглядом огромный холл, куда они пришли. Отметила, что нужно навести хоть какой-то порядок, пройтись по зданию, составить списки погибших, проверить все системы – поскольку Моргун выжил тоже, много времени проверка не займёт.

Нужно определить, чем они располагают. На что могут рассчитывать.

Комплекс, построенный не слишком давно, но вместивший в себя прекрасную столовую, часть бюрократического аппарата университета, театральные и танцевальные залы, показался пустым. Но потом из него вышел вечно дымящийся Халид и замахал руками.

― Это хорошо, ― говорил он, помогая Зании завести всех детей и студентов в столовую, ― что у вас столько выжило. Давайте, садитесь все, поедите нормально, мы тут уже тремя факультетами куховарим…

― Детям бульончик, ― распорядилась Зания. Единственное, что она запомнила, когда преподавателям объясняли основы медицинской помощи ― при длительном голодании человек не может питаться как обычно, начинать нужно с бульона.

― Конечно, ― кивнул Халид. ― Вон там, ― махнул он рукой куда-то в сторону раздачи, ― будущие детские врачи, они позаботятся, всех осмотрят. Там пару перепёлок уже распотрошили, так что бульончик есть, свеженький, никаких консервов. А, у вас списки есть? Живых, мёртвых?

― Да, ― следя за тем, как рассаживаются подопечные, сказала Зания.

― Иди тогда в сквер перед главным, там сейчас собираются все наши. Но сначала тоже поешь, а то о твоё лицо порезаться можно. Чем питались-то?

― Как всегда, ― кисло ответила Зания, садясь за длинный стол. Кто-то из незнакомых поставил перед ней пратаевое пюре и умчался дальше. Пусть в столовой людей было меньше, но кто-то взвалил на себя заботу о вновь прибывающих. ― Яблоки во всех видах, консервы… какие посвежее.

― Травились?

― Мы проверяли, что берём. Ну, и повезло ещё: Йехиам умел как-то магией определять, стоит есть или нет. Воды тоже хватило… А ты сам?

― Ну, ― Халид почесал в затылке, ― я, похоже, посадил печень. В физале с водой так себе, так что у нас перегорела половина дистилляторов, а солей извели ужас сколько. Так что спирт, спирт и ничего, кроме спирта. Но выжили словом Асхаба. Ну, и яблоки тоже. Этих яблок биологи, наверное, заготовили на тысячелетия. Сколько лет их садику?

― Не знаю.

― Жаль. Но мы находили в безвременных карманах мешки аж за семнадцатый век.

Представив, сколько ещё интересного могли спрятать в таких вот «кармашках» преподаватели прошлых веков, Зания покачала головой. Вполне возможно, что половина пропавших вещей в них окажется просто потому, что дело было так: некогда один талантливый физик задался вопросом, как же пространственная магия влияет на, собственно, пространство, и обнаружил, что в «кармашках» естественным путём собираются потерянные вещи в каком-то не слишком большом радиусе. Разумеется, это было опубликовано и даже, как говорил Зании брат, навестивший её по дороге домой из экспедиции, в уважаемом журнале. Только вот мало кто обратил на статью внимание… в то время.

― Ну, скоро мы узнаем, сколько нас пережило этот кошмар, ― бодро продолжал Халид. Как будто ему очень, очень хотелось поговорить с кем-нибудь за пределами своего факультета, но никто не обладал качествами профессора Хашеми. Какими, Зания не представляла, но молча слушала коллегу. ― Точно знаю, что ещё из экономистов и журналистов полно, с биологического… Остальные далеко. Сквер этот, который перед главным, вытопчут же ко всем порождениям ночи, а потом выть будут ― да что ты улыбаешься, оно так и будет, что я, сегодняшний, что ли? Вон, в четвёртом тоже собрания эти все были, декламации, демократии, за всё хорошее против властелинов Антонов… Ну, и вытоптали. А болтунов этих на пересдачу Лев Муратович отправил.

Да уж, думала Зания, подзывая свою студентку и веля принести копии их списков, Лев Муратович мог, железного дерева человек был, на точку бы хорезмийского письма не сдвинулся бы, хоть весь социологический умоляй на коленях, хоть ректора зови и всех деканов ― но от слов своих старик не отступался, так что пошли бы на пересдачу, безъязыкие, и чем только слушали лекции, хотелось бы знать. Старой был закалки Лев Муратович Конхин и умер быстро, покой тени его.

― Сейчас, списки принесут, ― сказала она Халиду, ― и схожу. В сквере они возле памятника?

― Ну да. Там же и помост рядом, для ваших. Всё как обычно. Там педсовет на четыре, говорят, хотят назначить…

― Педсовет? В наши времена?

― И всё же, ― твёрдо сказал Халид, ― мы остаёмся высшим учебным заведением, которому нужно решить множество вопросов.

В сквере, как и говорил Халид, собиралась толпа. Толпа, как всегда, гомонила, перешёптывалась, что-то выкрикивала и волновалась. Отдельные несознательные элементы отходили в сторонку и курили, переговариваясь негромко о своём. Они же первыми заметили преподавательницу, затушили свои самокрутки и вежливо поздоровались.

― Говорят, в часовне только два служителя выжило, ― высказался один из курильщиков, глазастый парфянин.

― Угу.

― А у геологов порода бродит, ― фыркнул его собеседник.

― Хоть чушь-то не порол!

― Чу-у-ушь?!

Зания покачала головой и нырнула в толпу, которая оказалась не такой уж и плотной. Даже не нужно было работать локтями, пробиваясь к потрёпанному помосту. Там обычно проводился отчётный концерт танцевального кружка, театралы ставили свои пьесы, ну и некоторые упражнялись в ораторском искусстве.

Сейчас на нём ходили двое преподавателей, изредка забегал кто-то с бумагами, которые оказывались на притащенных сюда столах. Ещё кто-то говорил негромкую, но стилистически выверенную речь. Ближняя часть толпы благоговейно внимала.

― А, социологи? ― устало спросил один из преподавателей, принимая списки. ― Как у вас дела в целом? Списки окончательные?

― Нет, ― покачала головой Зания. ― Тут только динамика сокращения нашей группы… Есть возможность перенести человека с переломом?

― Пожалуй. ― Он махнул рукой, подзывая кого-то из студентов, коротко что-то приказал и отпустил. ― Врачей мало, многие сами больны: у медицинского и ветеринарного сырые подземелья. Но постараемся сделать всё возможное. Кто-нибудь из старших преподавателей жив? Педсовет в главном, где совещательный у ректора…

Зании казалось, что этот человек просто выдаёт дежурный набор фраз, совершенно не задумываясь и не ожидая ответа ― или вычленяя то, что ему нужно, из ответа. Глаза у него были пусты, но потом он несколько раз моргнул, попытался сфокусироваться на чём-то далёком, беззвучно шевельнул губами и повернулся, ища взглядом коллегу. Тот складывал новую стопку бумаг на ближайший стол.

― Филологический подал? Аспирантка Амеретат Бехдин в списках живых?

― Бехдин, Бехдин… Нет, здесь нет.

― Твою мать… ― Он сложил руки рупором и крикнул во весь голос: ― Немедленно опечатать филологический!

― Зач…

― СЕЙЧАС ЖЕ! ЖИТЬ НАДОЕЛО?

Хашеми помотала головой. В ушах всё ещё звенел этот крик, эти перемены, которые казались совершенно бессмысленными для неё. Человек не может ведь так стремительно меняться? Или может? Значит ли это, что мёртвая аспирантка филологического несёт какую-то опасность? Или её смерть приводит к высвобождению каких-нибудь жутких сил? Одни вопросы без ответов.

― Молю Деву, чтобы обошлось, ― уже спокойно сказал человек. ― Вы так и будете тут стоять? Педсовет в пять вечера, к этому времени нужен отчёт о состоянии дел на факультете.

― Конечно.

Она спустилась вниз. Толпа слегка рассосалась, но оставалась на месте. Люди, как подумала Хашеми, не могли никак справиться с пережитым. Они искали хоть что-нибудь привычное, за что можно вцепиться обеими руками и не отпускать. И тогда мир вокруг снова станет реальным. Безопасным. Стабильным.

Что же, далеко не худший способ.

К пяти вечера Хашеми уже успела устроить своих детей и студентов в том крыле главного корпуса, где размещался факультет журналистики, повидалась с выжившими знакомыми и обзавелась новыми, наконец-то собрала воедино несколько разрозненных списков и, перехватив по пути грушу, поспешила на педсовет. Про себя она повторяла сухие и ничего не значащие фразы обо всём, что происходило во время Эпидемии, и подмечала множество мелочей.

Пустые и пыльные холлы на каждом этаже. Пыльная холодная лестница. Облупившиеся перила. Грязные окна ― целые и закрытые на всём её пути наверх. Более тёмные пятна местами, а значит, оттуда убирали мёртвые тела… однако запаха не было. Мёртвыми не пахло. Разве что сыростью, плесенью, но никак не разлагающимися трупами. Возможно, здесь артефакторная вытяжка куда как сильнее. А может, просто проветрили всё здание.

Хашеми постояла, вцепившись в перила. Бег по нескольким последним пролётам дался тяжело. Переведя дух, она протянула руку к высокой двери и мягко её толкнула.

― Это немного не так работает, ― прозвучало у неё над ухом.

Тяжело дышащий лохматый человек, поправив очки, повернул не замеченную Занией ручку и галантно придержал дверь, пропуская вперёд Хашеми.

― Всё, больше никого не будет! ― сказал он, закрывая за собой и усаживаясь на первый попавшийся стул. ― Заняты.

Зания села поближе к выходу, положила перед собой на стол бумаги и старалась не вертеть слишком сильно головой. Зал совещаний ректора! Овальный стол, за котором сидят ректор и пятнадцать деканов! Тяжёлые тёмные шторы и призрачный тюль, высокий потолок и стеллажи в углах… Их декан рассказывал в одну из зимних ночей тогда, когда все они были живы и счастливы, что во главе всегда сидел ректор, Аркадий Сергеевич, напротив него ― декан теологического, и между ними остальные четырнадцать, семь по левую руку, семь по правую; вроде как места считались равными и садиться можно было как угодно, но то ли заколдованными были стулья, то ли этот секрет передавался от декана к декану, так что садились всегда в одном порядке.

Сейчас же рядом со стулом ректора, опершись о стол и опустив голову, стоял тот усталый человек, который велел опечатать филологический. Лицо его посерело, а одежда была в каком-то беспорядке, как будто он спал, а потом спросонья немного переоделся.

― Рад, что хоть кто-то уделил немного внимания нашему маленькому собранию, ― глухо сказал он. ― Тогда принятые нами решения будут доведены до остальных. Мы успели опечатать здание до того, как… начались проблемы. Поэтому филологический поселится пока в другом месте.

― А что случилось-то? ― поинтересовался смуглый худощавый мужчина. Он постукивал ручкой по столешнице.

― Паша, объясни, ― устало сказал их председатель, садясь на обычный стул.

Мужчина, сидевший наискось от Зании, потёр переносицу.

― Бехдин из полукровных. Так понятно? ― Поскольку все покачали головами, он продолжил: ― В странах Ближнего и Среднего Восхода, если кто не знает, до сих пор люди смешиваются с… другими. Если я верно помню, откуда аспирантка Бехдин, то нам ещё повезло.

― Как на Айриэннах? ― уточнил смуглый.

― Джованни, на Айриэннах полукровный умирает либо наполовину, либо не умирает вовсе, а уходит в холмы, а не пытается дотянуться до всего вокруг и превратить в песок… например. Если бы была возможность связаться с шаманами её народа…

― Паш, вот забудь об этом. Просто забудь. Нас слишком мало выжило даже тут, в университете, где всегда было полным-полно людей. Каков вообще шанс, что мы найдём живого шамана? Так что вопрос закрыт. У нас нет возможности. Всё. Второй вопрос. Мы будем как-то искать других, кто уцелел?

Повисла нехорошая тишина.

― Хорошо, обсудим это позже. Третий вопрос. Хашеми, можете обработать списки? Нужно как можно быстрее понять, кто у нас есть, сколько, какие группы…

Зания кивнула, когда её накрыло осознание: никого почти нет больше из преподавателей на её факультете. Почти никто не выжил. И то работала сейчас вообще она одна. Студенты растерялись, пытались помочь тем, кто младше и старше, им не до того, да и не должны они.

Она закрыла лицо руками и тихо заплакала. Немного успокоившись, она дрожащей рукой вытащила платок, вытерла глаза и непонимающе уставилась на молчащих коллег. Они сочувственно смотрели на неё и явно ждали, когда она выплачется.

― Если вам так тяжело, то мы можем поручить это кому-нибудь ещё, ― виновато предложил председатель.

― Нет, всё в порядке. Всё в порядке. Разбить данные по факультетам, возрастным группам, полу и так далее?

― Как вам будет удобно.

― Имеющиеся ресурсы тоже оценить? ― спросила Хашеми быстрее, чем прикусила свой язык. Раз уж её попросили заняться демографией, то почему бы не учесть и остальное. Ей так и так одной не справиться, а чем больше своих студентов она займёт делом, тем меньше у них времени будет на глупости.

Можно будет не думать, что до Мора смертность женщин при первых родах составляла где-то четверть от общего числа. Не беспокоиться, что какая-нибудь мелочь останется неучтённой. Спокойно прогнозировать, куда покатится их маленький растерянный социум. Спокойно, потому что все данные у неё на руках, обработать только ― и хоть начинай писать монографию. Пригодится.

― Было бы неплохо.

― Здорово же.

― Ага.

Хашеми кивнула и замялась: она хотела начать уже набрасывать план работы, но чистой бумаги и карандаша с собой не взяла. Выручил её человек, открывший дверь ― достал блокнот, вырвал листок и отдал ей вместе с перьевой ручкой.

― Четвёртый… четвёртый, четвёртый… Как будем решать вопрос с продовольствием?

― Так это же…

― Лучше иметь план заранее. Не думаю, что оценка наших запасов как-то изменит тот простой факт, что продукты из ниоткуда не берутся.

― Да, ― тряхнул головой грузный мужчина с тюрбаном. ― Мы осмотрели печати, изучили схемы. Пока что они действуют. Но никто не может сказать, как долго. Не сломают ли заклятья с другой стороны. Не иссякнет ли их сила там. Будет ли кто-то пополнять там.

Всезаходный в его устах звучал грузно, тягуче. Он никуда не торопился и ронял слова с ленивым достоинством.

― Итак, коллега Раджив осмотрел систему снабжения, ― повторил усталый человек, ― и считает, что полагаться на неё не стоит. Надеюсь, все смогут преодолеть свою ненависть и питаться этими гнусными яблоками, если дела будут совсем плохи. Биологи, думаю, смогут решить часть проблемы ― у них ведь должны быть запасы семян? Ну, неважно. Всё равно выяснится, а вот что касается мяса…

― Виварии? Молчу-молчу, ― подняла руки большеглазая женщина, укутанная в полупрозрачные ткани поверх заходного костюма. ― Конечно же, надолго их не хватило бы, да и кто знает, что с ними делали…

― И выжил ли кто. Охота? Есть ли какое-нибудь оружие… если вы понимаете?

Большинство присутствующих закивали. Хашеми, подумав, неуверенно кивнула тоже.

― Может, ещё собирательство попробуем? Возвращение к истокам, так сказать.

― А пока будем собирать, найдём выживших?

― Вы пока тут будете делить неубитых медведей, я пол-округи объезжу. Под мою ответственность. Не думаю, что сейчас имеет смысл заниматься фольклором.

― А ещё нужно составить учебный план…

― Вот ты и займись, ― заявил председатель. ― Я поощряю такую инициативу… коллеги?.. ах, коллеги единогласно поддерживают моё решение. Так что, уважаемый Арпад, с тебя учебный план по всем факультетам для разных курсов, ещё для разных классов школ и для детского сада ― на всякий случай. Думаю, ты справишься даже без особой помощи.

На этом собрание как-то само собой завершилось.

Лестница вниз погрузилась в сумерки. Окна слабо пропускали свет, так что спускаться вниз приходилось с осторожностью. Зании иногда чудились в темноте тени умерших ― словно они взбегают свободно наверх, спускаются неторопливо вниз, идут по одиночке и компаниями, переговариваются о чём-то своём и живут, живут, живут, как раньше, до всего этого кошмара. Это я для них тень, с грустью отметила про себя Зания. Одинокая и утомлённая.

Этажи она не считала ― ориентировалась по своеобразным приметам, которые позволяли понять, далеко она от перехода в крылья корпуса или нет. Но спустившись до нужного этажа, где нужно было толкать дверь с щербатыми краями и облупленным узором, она увидела терпеливо ждущего кого-то Халида с шахтёрским фонарём. За стеклом тихо мерцало пламя.

― Ну как прошло? ― спросил он.

Хашеми махнула рукой.

― Святые пески, ты ещё жив?!

― Танит, краса очей моих! ― Халид обнимался с той укутанной в ткани женщиной. ― Всё держишься традиций? Зря, это зря.

― Для физаля зря, ― качнула она головой, ― а искусству плевать. К тому же, наши традиции всегда служат предметом невероятного интереса на Заходе.

― Заходоцентричность, ― поморщился Халид. ― Зания, это Танит аль-Тешуб, самая религиозная из неверных и самая неверная из религиозных. Танит, это Зания Хашеми…

― Я знаю, ― перебила его аль-Тешуб. ― Где можно найти тебя завтра утром?

― Здесь, ― сказала Хашеми. ― На этом этаже.

― Едва встанет солнце, мы скажем, что у нас осталось, ― кивнула аль-Тешуб и продолжила спускаться вниз.

Вопросов у Зании только прибавилось, но она и так представляла, что скажет ей Халид: и что теологический вместе с искусствоведческим всегда были вещи в себе, таким вот закрытым обществом, куда попасть можно только одним путём, и что в такой среде совершенно свои представления о многих привычных вещах, и что сам этот факультет ужасно молод, нечего так удивляться ― и именно поэтому она не задала ни один, а просто попрощалась тоже. Её наверняка ждали свои, встревоженные и жаждущие новостей.

― Тебя не нужно проводить? ― поинтересовался Халид, поднимая фонарь повыше. За дверью, взметнувшей сухую пыль, царил непроглядный мрак. ― Мало ли что там теперь таится!

― Дома у нас тьму приветствуют как старого друга, ― насмешливо ответила Хашеми, ― и шагают в неё без страха. Тихой тебе ночи, ― и закрыла за собой.

Её никогда не пугала тьма, потому что в Кемет в самом деле никто не испытывает страха перед темнотой. Там скрывается Страж Гробниц, взвешивающий деяния на весах перед тем, как тень окончательно уйдёт в Ультрамарин, а живые ему неинтересны, так что чего страшиться? Древние верования столь причудливо сплавились с новыми знаниями и учением Церкви, что Хашеми не смогла бы их разделить без потерь. Да и не моё это дело, раздражённо думала она, идя во тьме вперёд, я не историк и не фольклорист, важно только то, что мы не боимся оказаться без света…

― Зания-ханум! ― Темноту прорезал свет.

Она, прикрыв ладонью глаза, шагнула через порог большой аудитории. Дева знает, чем тут занимались когда-то журналисты, но все столы и стулья были сдвинуты, чтобы освободить место для спальных мешков.

― Мы решили дежурить, а то вдруг ночью случится что-нибудь… страшное, ― убирая смоляную прядь, негромко сказала одна из трёх студентов. ― Приходили рабочие и наладили отопление тут, так что не замёрзнем.

― У Франтишки нашли лёгочную болезнь, медики к себе забрали…

― Расскажете после, ― остановила их Хашеми. ― Сейчас я скажу вам, что мы будем делать. Если я не проснусь раньше рассвета, расскажете остальным.

Троица кивнула, и снова сердце Хашеми защемила боль. Это же её студенты, которым она наставница и руководитель, которых повела бы за руку (ну, или потащила бы за шкирку, всякое бывало) к выпускной работе, которых бы защищала и выгораживала. Всего трое из двух десятков.

Трое.

Хе Хюнэ из Когурё, тихая, скромная и самая обыкновенная. Во всяком случае, её родители клялись, что если в Когурё до четырнадцати не проявились магические способности, то после шансы крайне низки. Как поэтично выразилась Хе Юн, «это что найти каплю воды в пересохшей реке». Хашеми поверила им, но записку декану отправила. Мало ли что.

Даршан Рамачандран, большеглазый и утончённый. Как и Хюнэ, он не относился к «народам степи», но в последние годы мир стал чрезвычайно подвижным, потому Зания не удивлялась уже студентам. Каждый едет учиться туда, где хочет.

И Адаран. Просто… Адаран.

― Необходимо обработать все списки. Надеюсь, Адаран, ты отнесёшься к этой работе со всем вниманием. Хюнэ, будешь следить за этим. Даршан, если ты не собираешься пока спать, изучи, ― она протянула ему корявые заметки на листке, ― эти записи и подумай, как всё это организовать.

― Зания-джи, я сделаю.

Хашеми кивнула. Даршан ― человек ответственный, на него можно положиться. Он всегда сдавал работы вовремя, слушал внимательно и задавал ровно столько вопросов, сколько было необходимо.

― Остальное завтра.

Разбудил её не рассвет, не льющийся в окна солнечный свет, а невообразимый гам в коридоре. С трудом сев, Зания огляделась. Аудитория была пуста, а спальники свёрнуты и сложены в углу. Кто-то оставил рядом с ней плошку риса, в который была воткнута пара палочек, кувшин воды и кусок чистой ткани вместо полотенца.

Позавтракав и умывшись, Зания выглянула в коридор. Там стояли выволоченные наружу столы, за которыми сидели аспиранты и студенты, ведя какие-то записи и занимаясь бумагами, повсюду ходили люди, возле некоторых столов кипели жаркие споры, где-то сидели в ожидании неизвестно чего.

― Сонсэнним, ― сказала подошедшая со стопкой бумаг Хе Хюнэ, ― куда отнести новые списки? Вас ждут с рассвета несколько…

Зания не разобрала, кто там её ждал, но бумаги у студентки забрала. Хотелось выпить кахве, но его точно не было. Хотелось направить Хе Хюнэ дальше учить всезаходный и парфянский, но она была нужнее здесь.

― Я поднимусь на этаж выше, ― сказала Зания. ― Посмотрю кабинет для работы. Как только заканчивается оценка, что есть на любом факультете, относите ко мне.

Людей столпилось столько, что на лестницу Зания чуть ли не вывалилась, с жадностью глотая холодный воздух. За её спиной бурлили потоки сведений, которые нужно было обрабатывать и сводить воедино, туда постоянно ― она отошла от двери, чтобы не мешаться ― приходили и уходили. Дева знает, что происходило до пробуждения, но такое столпотворение слегка пугало. Зания полагала, что она с помощью нескольких человек спокойно сделает всё, однако реальность показывала ей неприличные жесты и предлагала принять этот дурдом как есть.

― Ты долго спала.

Она обернулась. Да, аль-Тешуб. Неужели ждала с самого рассвета?

― У нас мало чего полезного, ― продолжила она. ― Я хотела с тобой переговорить. Это возможно?

Зания пожала плечами и поднялась на этаж выше. Аль-Тешуб последовала за ней, даже немного опередила и открыла массивную дверь. Здесь до сих пор горели древние лампы и лежали мертвецы. Не обращая на них внимания, Зания толкнула первую попавшуюся дверь и вошла в чью-то то ли каморку, то ли лабораторию. Но здесь был письменный стол, окно выходило на восход, что вполне её устраивало.

― Ты так хочешь поговорить со мной, что ждёшь и идёшь следом. О чём?

― О том, что утром решили считать мир мёртвым. Вместо тебя приходил Рустам-кафир…

― Он очень религиозен, ― хмыкнула Зания. ― Как он вообще согласился на подобное перед лицом Асхаба? Или это исключительно светское решение?

― Из служителей никого свободных нет, ― пожала плечами аль-Тешуб. ― Все за пределами университета мертвы. Так проще, потому что не даёт надежд и не разрушает их. Если Павел-кафир найдёт в своих поисках живых, то радость наполнит нас. Вот всё, о чём я хотела поговорить.

― Я услышала, ты сказала. Могу я задавать тебе свои вопросы, которые касаются тебя одной?

Аль-Тешуб улыбнулась.

― Спрашивай, Зания-ханум, но и я хочу тогда спросить.

― Конечно. Ты из Парфии, так?

― Многие так думают, но я из Хатамти... которая, впрочем, часть Парфии. Мой род осел там поколений двенадцать назад и хранит свои традиции как может. При этом мы всегда открыты новому.

Смерив взглядом аль-Тешуб, Зания не стала интересоваться, входит ли смешение одежд в традиции. Она ведь искусствовед, а они всегда были сами по себе.

― Почему ты считаешь Рустама кафиром? Он принадлежит Белой Вере, потому не может быть кафиром.

― Но ей не принадлежу я, ― ответила аль-Тешуб, ― и потому для меня он кафир, как и я для него. Я придерживаюсь древних верований, хотя боги давно покинули нас. Зания-ханум, вправду ли ты была замужем?

― Конечно. Иначе не выйти… Я родилась в крайне религиозном номе Кемет. Женщине там не дозволено получать высшее образование, если она всё ещё под началом своего отца. Это был фиктивный брак, ещё и светский, мы развелись, едва я прошла вступительные испытания.

― Сложный путь, Зания-ханум, ― склонила голову аль-Тешуб, и сама склонилась, показывая своё уважение. ― У нас бывает хуже, но меня миновала такая участь.

Зания прикрыла глаза. Да, бывало и хуже. Ей рассказывали. Очень, очень давно.

― Если ты не загружена делами, ― вдруг сказала она, ― можешь мне помочь? Мои студенты что-то прекрасно организовали сами, но два глаза видят лучше одного.

― Будет непросто, но постараюсь помочь, ― согласилась аль-Тешуб. ― Твой рабочий кабинет будет теперь здесь?

― Да.

Хашеми изучала длинные свитки, которые ей приносила Хюнэ. К каждому крепился ярлычок с примечанием, к какому факультету он относится. Загадочная когурёйская логика ускользала от понимания преподавательницы, но заполнены они были по единому образцу, так что вскоре Зания, рассортировав поступившие материалы, попросту прикрепила пятнадцать свитков с демографическими данными в ряд и занялась делом. Исходя из записей, она строила уже собственные таблицы, куда скорописью вносила окончательные выводы: средняя смертность составила восемьдесят процентов, в среднем доля магов среди умерших значительно выше, половой состав относительно однороден в возрастных группах, меньше всего, больше всего, рекомендуется… следует… поэтому… таким образом… Она не знала, будут ли учитывать её рекомендации, но постаралась сформулировать и записать их тоже. В виде сухих цифр ситуация выглядела совсем нестрашно.

Почти как храм Мафт.

Затем вернулась аль-Тешуб и привела с собой Халида, а тот принёс обед и несколько забавных новостей: филологи размечают площадь клумб под посев неизвестно чего, а физаль чуть ли не в полном составе ходит строем вокруг своих корпусов восьмёрками. Предположительно, утаптывают заново дорожки, а может, магнитное поле закручивают, а может, магическое, а может, просто дурью маются. Журналисты вертят самокрутки из обрезков бумаги, чернил и пыли, сидят на лестнице главного, которая снаружи, и дымят. Кто-то из теологов вместе с кем-то из философов сидят на лавочке с наилучшим видом на это безобразие и то ли гадают по дымку, то ли делают ставки, чем это всё кончится.

― А ещё собрание в семь вечера, ― добавила аль-Тешуб.

― Опять? Утром ведь было!

Хашеми покачала головой и поставила тарелку из-под яблочной запеканки к прочей грязной посуде. Сняла, слушая спор, свитки с демографическими данными, повесила на их место другие, с приблизительными оценками запасов пищи.

― …тем не менее, это важно, Халид. Чем быстрее станет ясно, куда мы…

― …спорю? Нет, ты просто…

Разумеется, больше всего оказалось яблок во всех видах, потому что девать их было больше некуда. Вездесущие студенты пролазили в отдалённые закоулки пространственных складок, пересчитывали ящики и коробки, записывали их маркировки и кое-что выносили на свет. Многое оставалось под вопросом и требовало уже более специфичной проверки, но пока Зания сводила разрозненные данные и понимала, что умеренно жёсткие нормы выдачи позволят продержаться пару месяцев такой ораве народу. Если никто случайно не обзаведётся потомством или если не прибудут неизвестно откуда выжившие. Тогда придётся пересчитывать.

― Зания-ханум? ― обеспокоенно обратился к ней Халид.

Хашеми постучала карандашом по своему листку.

― Нужно, чтобы кто-нибудь серьёзно проверил запасы в катакомбах, ― сказала она. ― Если они съедобны, у нас есть пара месяцев, чтобы обустроиться. Или хоть сделать нормальное хранилище. Если нет…

― …будем давиться яблоками, ― закончил за неё Халид. ― Я не знаю, это надо на ветеринарном спросить. Спрошу ещё, что у нас с токсикологией, лабораторию-то у нас разместили, а потом просто оставили как историческую. Реагенты там в порядке должны быть, что попроще и из других принести можно будет. Синтез по мелочи уже думают где и как наладить.

― Кое-что моя аспирантка проверила, ― сказала аль-Тешуб. ― Оценка Раджива-кафира слишком неопределённая. Сейчас точно можно говорить, что два вспомогательных столпа заклинаний вышли из строя, поэтому вскоре иссякнет и один из основных. Кое-кто из моих коллег сейчас засел в библиотеке: ищет инструкции, чтобы понять, какие сопряжённые сферы могут заменять основу этих заклинаний.

― Вода и воздух?

― Мне сказали, что только вода. И специализация очень, очень узкая.

К ним заглянул Адаран, и Зания неодобрительно нахмурилась. Коллеги могли думать что угодно, но она хотела выгнать студента прочь, чтобы он привёл себя в порядок. Или хотя бы причесался! Вечно у него всё не как у людей ― рубашка криво застёгнута и навыпуск, брюки мешком, какие-то пятна мелкие… Не человек, а ходячее бедствие.

― Зания-ханум, я там магов по специальности сгруппировал, это ничего? ― спросил Адаран. ― И ребят ещё послал посмотреть, что протухло, чтобы не потравились. Ничего?

― Всё правильно, ― потирая переносицу, ответила Хашеми. ― Но с магами…

― А я к ужину как раз закончу! Зания-ханум, там это… Сказали, кто-то из служителей видеть хотел. Мне Дарян передал, он там крутится.

― Хорошо. Иди. ― Когда же студент ушёл, Зания воздела руки к потолку и схватилась за голову. ― Вот всегда так! Как он догадывается, что может пригодиться? Не Ясновидящий же он, в самом-то деле!

― Не похож, ― сочувственно согласился Халид, вставая. ― Я тоже пойду, дела. Тарелки давай, отнесу всё. Может, вечером забегу поболтать о доме и прошлом.

― Святые пески, ― покачала головой аль-Тешуб, когда Халид ушёл. ― Могу я помочь тебе? Или ты тоже скучаешь по тому, что ушло, отторгнув нас?

― Я привыкла к обычаям Москании. Они мне ближе всего, чем живёт мой народ. Можешь вот эти свитки ― да, вот эти ― отнести вниз и передать, что я велела выделить для них отдельный шкаф?

― Могу. Это легко. До собрания, Зания-ханум.

Оставшись одна, Хашеми откинулась на спинку стула и повторила про себя всё, что выжала из сухих цифр, за которыми скрывались выжившие и умершие. «Вот ― достоинство, вот ― ценность!» ― громко заявлял с трибуны покойный Конхин в её воспоминаниях. «Что стоит дороже золота? Люди! Что деньги в сравнении с рукой, которая их держит?»

Она посмотрела на свои выдержки ещё раз. Скомкала их, расправила, вновь скомкала и отодвинула прочь. Взяла чистые листы и по памяти принялась писать, насколько необъятен по-настоящему ценный ресурс, который у них есть.

Вот достоинство, думала она, макая кончик своей ручки в чернила, вот ценность. Не количество реагентов, не исправные инструменты, не уцелевшие продукты, хотя и они важны, ценны и прочее, без них будет трудно. Но без рук, которые ими владеют, без знаний, как починить сломанное и получить что-то из ничего, без разума ― это ничего не стоит. И люди, писала она, остались у нас такие, что не побоятся работы.

И тогда, говорила она уже вечером на собрании, говорила перед пришедшими преподавателями, наши скудные материальные ресурсы приумножатся.

Потому что у нас есть руки, знания и разум.

Глава 2, в которой студенты познают трудности сельского хозяйства

Вот как они познакомились: Ренат огляделся в самый первый день новой жизни в новом мире, заметил стоящую поодаль Зину и бесстрашно, как и следует, подошёл к ней, чтобы узнать, почему такая красивая москанийка стоит поодаль от событий. А поблизости маялся от смутных предчувствий деятельный Азис, к нему подтянулись скучавший Курху, печальная и серьёзная Халеда, Мусаб и Мара. Поболтав немного и обсудив со всех сторон, почему это филологам теперь придётся переселяться, они сошлись на том, что их взгляды на мир в чём-то совпадают, потому почему бы молодым людям не продолжить знакомство далее. Они дружно походили все вместе, сопровождая филологов, потом дружно сидели на лестнице в холле главного корпуса, ели ужасные сухие бутерброды и много смеялись. В сумерках Курху и Зина позвали своих новых товарищей к себе, то есть на второй этаж факультета журналистики, и в одной из аудиторий просидели чуть ли не до утра, рассуждая о вечном.

Вот так их союз скрепился, после чего Азис предложил, раз уж они решили окончательно сковать друг друга узами дружбы, пойти и посадить цветы. Перед главным достаточно клумб, за которыми никто не смотрел уже долгое время, так что место найдётся. Рассаду, как они решили, подумав вместе, можно попросить у биологов, у них оранжереи должны были пережить Эпидемию, остаётся только прихватить колышки и верёвочки ― и разметить.

Поэтому второй день новой жизни они провели на улице: Мусаб размечал клумбу, а остальные сидели и смотрели. Как сказал Курху, обычное дело ― кто-то один работает, а над ним куча регуляторов.

― Ты уверен? ― засомневалась Зина. Она обмахивалась старыми своими конспектами по истории языка и не сетовала на жару.

― Ага, ― кивнул Курху. ― У меня факультатив был у экономистов, там такие вещи рассказывали!..

Азис закатил глаза и погладил мокрую рогожу. В ней ждали своего часа чахленькие ростки, которые он вместе с Ренатом приволокли из оранжереи.

― Вот, ― наконец сказал Мусаб, ― разметил. Давайте рассаду. Халеда, принесёшь воды?

Халеда неохотно встала, взяла ведро и лейку и поплелась за водой. За ней увязалась Мара: то ли чтобы помочь, то ли скрасить путь беседой о чём-нибудь, то ли совместить первое и второе. Курху и Ренат принялись делать небольшие ямки, а Зина бережно подавала им ростки, которые немедленно поливали из ведра, полного притащенной девушками воды. Возможно, несчастные растения загнулись бы от избытка влаги, но Халеда предложила либо поймать кого-нибудь с биологического, кто сможет подсказать, как с такими проблемами бороться, либо самим засесть в библиотеке, благо, алфавитный указатель, как и картотеки, и каталоги, и даже полутехнический-полумагический поиск сохранились. Нужно только правильно сформулировать запрос, и тогда будет им счастье. И несчастным жертвам их дружеских чувств тоже.

Они обсудили всё это, закончили свои посадки, посмотрели на собственные грязные руки, Мара же подняла ведро и велела подставить ладони ― она аккуратно будет лить им воду, чтобы умылись. Закончив приводить себя в порядок, друзья решили не ходить такой толпой с одним вопросом в одну библиотеку, а разойтись по разным, после чего встретиться, допустим, дня через два у этой самой клумбы.

На том и сошлись.

― Да их этаж гудит, что улей, ― простонал Ренат, кладя голову на прохладную столешницу. ― Говорят всякое, правда, а Зухра аль-Форш отгоняет, чтобы не лезли, и посылает готовиться к хорезмийскому… Нет, тут точно дело нечисто.

― А от меня-то ты что услышать хочешь? ― раздражённо поинтересовалась Зина, глядя на друга поверх стопки книг. ― У меня нет знакомых из социологов, у меня нет там знакомых знакомых. Как я тебе что-то узнаю?!

― Можно Азиса попросить?

― Азис, конечно, дежурит в столовой, как мне сказали, но не думаю, что он узнает там что-нибудь важное. Ренат, мы знакомы все всего… три дня?

― Как будто это важно! А Азису скажут, что мы его тут ждём?

Зина пожала плечами и вернулась к штудированию книг по садоводству. Большинство из них, как она объяснила, не касались магии ни в каком аспекте ― если только ссылались на колдовские способы ― и считались самыми достоверными. Каждое слово в них несло вековую мудрость, а ещё стопроцентно описанное работало.

Посмотрев на свой завал из бессистемно набранных книг, кривых и косых выписок, Ренат вздохнул и пошёл за чаем. Библиотекари не выжили, насколько он знал, потому они с Зиной были в огромных залах Первой Библиотеки одни. Романтично, подумал бы он до этой неведомой болезни, но теперь ему было несколько неуютно. Уходящие ввысь тёмные стеллажи, рассыпающиеся ковры, которыми застилали проходы, затерянные небольшие читальные залы, один из которых они заняли, поблёкшие указатели… И слабые-слабые лампы где-то там, в невообразимой высоте. Говаривали, что под крышей библиотеки находится звёздное небо, а стеллажи уходят всё выше и выше, до самой границы Вселенной, и Ренат даже какое-то время верил в эти байки, пока не пришлось залазить на одну из верхних полок. Тогда он и узнал, что такая высота ― видимость, иллюзия, обман глаз. Но ни с кем этим маленьким секретом делиться не стал.

Возле конторки библиотекаря, где и стоял чайник, стоял и задумчиво тасовал карточки кто-то из преподавателей. Ренат вежливо поздоровался и проверил, есть ли вода, потому что тогда пришлось бы вместе с чайником плестись до ближайшего туалета. Однако вода была, так что студент подкрутил ручки на плитке, включил её в электросеть, поставил чайник и принялся ждать, когда вода закипит.

Плитка щёлкнула.

― Значит, не совсем накопители разрядились… ― заметил преподаватель. Он протянул руку, изобразил какой-то символ над чайником, и тот немедленно выплюнул струю пара. ― На вашем месте, молодой человек, я бы прекратил пользоваться местными приборами. Пока не отладим подачу электричества.

― Э… Спасибо…

Преподаватель благосклонно кивнул и вернулся к перетасовке карточек. Ренат попытался рассмотреть хоть что-нибудь на них, но не сумел. Пришлось оставить загадку до лучших времён и уйти в компании двух больших кружек чаю.

― Смотри, что я нашла, ― громко прошептала Зина. ― Да поставь ты этот чай, куда он делся бы? Вот сюда ставь, аккуратно, расплещешь ещё тут!..

Пристроив на краю стола кружки, Ренат взглянул на разворот какой-то из книг, который ему чуть ли не под нос тыкали.

― Э…

― Вот!.. а, демоны, перелистнула… вот, вот эта!

На странице был подробный рисунок какого-то магического круга. Выглядел он так, как и должны для немага выглядеть такие штуки: загадочно. Самую малость сложно. Ну и, разумеется, изящно. Кривые и косые круги магическим обществом не одобрялись, и на то были серьёзные причины.

― Это же магия, ― с недоумением сказал Ренат, поднимая взгляд от рисунка. ― Ты же взяла обычные книги, откуда в ней магия?

― Я взяла эту из твоей стопки, ― без тени смущения ответила Зина. ― Ты же чего попало набрал. Вот этот круг, если посмотреть на подпись, помогает выращивать урожай быстро.

Ренат забрал книгу, заложил страницу пальцем и посмотрел на обложку. «Проблемы земледелия в полуночных зонах», ещё и автор из Келаны. Что он-то забыл в таких холодных и неприветливых землях?

― Выращивать! Было бы что выращивать, ― пробормотал он, сделав нормальную закладку и отдав книгу подруге. ― Или хочешь на яблоках попрактиковаться?

― Если мы вырастим ещё пару яблоневых садов, биологи нас придут душить всем факультетом, а остальные им помогут. Нет, я думаю, у них же есть музей там, запасники? Может, и злаки какие-нибудь найдутся?

Ренат почесал в затылке и согласился, что очень даже может быть. Разве что они все дружно пойдут расспрашивать, чтобы увеличить шансы на положительный ответ. А ещё можно самим взять какой-нибудь определитель степных растений, выйти за древний вал вокруг Университета и поискать дикие злаки. А параллельно копаться в библиотеке, вдруг есть магия по стремительному окультуриванию…

― И свистом подзывать диких сайгаков, ― скептически сказала Зина. ― Давай ещё пока посмотрим, а там остальным расскажем.

Курху пролистал взятые в библиотеке книги, почесал нос и покачал головой. Ему не нравилась сама идея выращивать неизвестно что, однако питаться одними яблоками не хотелось ещё больше.

― Да хорошая же идея! ― возмутился Азис. Он за своё дежурство умудрился прихватить за пазухой несколько пирожков. С яблоками, но больше ничего не было. Так что они вместе сидели и ели их. ― Вон, говорят, запасов муки надолго не хватит, а в двойном корпусе выжила какая-то молочная скотина…

― Скотины тоже надолго не хватит, ― едко высказалась Халеда. ― Молоко не берётся из ниоткуда, так что скоро будут пирожки с мясом.

― Или консервы, ― пожал плечами Мусаб. ― Считаю, нужно хорошенько подумать над всем этим. Сделать план. Попробовать на чём-нибудь. Получится ― хорошо. Нет ― спросим у более сведущих.

Они погалдели каждый о своём, но это была лишь передышка перед серьёзной работой. Эксперименты строятся на практике совсем не так, как в теории. Они закапывались в книги, чтобы понять, вгрызались в методички и, набравшись храбрости, спрашивали у преподавателей, когда сталкивались с ними. Большинство направляло их копаться на книжных полках, некоторые уделяли немного времени, сетуя, что слишком сейчас много забот, некогда нормально объяснять. Как рассудил Курху, ничего удивительного ― раньше столько забот было на куда большем количестве живых, а теперь их стало совсем мало, вот и работают без отдыха и не покладая рук. Ренат предложил брать пример со старших и тоже усердно поработать. Слухи о серьёзной ограниченности запасов еды и грядущем голоде (если, конечно, ничего никто не придумает) ходили уже повсюду и делали всех нервными.

Друзья в итоге решили, что часть той клумбы, которую они не полностью засадили цветами во второй день своего знакомства, сойдёт за тренировочный полигон. Мара к тому времени успела то ли уболтать, то ли очаровать кого-то из биологов, а то и вовсе воспользовалась шпилькой для волос и некоторой магией для взлома музейных запасов, чтобы притащить мешочек зёрен. На посеревшем от пыли полотне расплывались чернильные буквы. К счастью, Мара обладала чудесной памятью, так что смогла показать, с какой полки она добыла это сокровище. На табличке скромно красовалась надпись, что это пшеница, сорт такой-то, по-ромаимски зовётся вот так, на хорезмийском так, а на демоны знают каком – вот так.

В любом случае, основной материал оказался в их руках. Азис с чернильным пером за ухом, карандашом и бумагой в одной руке, а руководством по выращиванию пшеницы ― в другой, рассчитывал, сколько воды у них уйдёт с момента сева до самого сбора, сколько зерна в теории у них получится снять и насколько это экономически целесообразно. Впрочем, последнее он считал для себя, чтобы было чем защищаться от вопросов своих преподавателей, когда они его потрясут насчёт прогулов и пропусков. Халеда расчерчивала землю для посадки, а Мусаб и Ренат с закатанными рукавами выдёргивали сорняки ― или то, что считали таковыми ― и осторожно пересаживали неопознанное, чтобы потом отнести в оранжерею, а там разберутся.

― А мы как растить будем, магически? ― поинтересовался Курху.

― Для начала тут стоило бы вырастить чего ещё, ― ответил Азис, не отрываясь от расчётов. ― Овёс, например.

― Магически, ― выпрямившись и смахнув со лба пот, сказал Ренат. ― Девочки пошли искать, есть ли кто с такой специальностью. Я-то не маг.

― А я тоже, ― добавил Азис.

― У меня специальность вообще не из этой области, ― добавил Мусаб. ― Да и дар у меня слабенький, всё равно что нет. Халеда?

― М? Не, я тоже не маг. У меня полродни так расстроилось, так расстроилось из-за этого…

― А другая половина? ― заинтересовался Азис. Даже от расчётов своих отвлёкся, прикусил кончик карандаша, повернулся в полбока.

― А другая так радовалась, так радовалась, ― беззаботно ответила Халеда, как будто не было никакой болезни без лечения и спасения. Только глаза у неё поблёскивали да катилась одинокая слезинка по щеке. ― Вот так у нас бывает: маг ― радость и горе, обычный ― горе и радость. Все мы дети под рукой Её и по слову Асхаба, Вестника Её. Ты посчитал что надо, бездельник?

― Выходит многовато, ― помахал записями Азис. ― И это ещё без удобрений!..

― У хороших земель маги Земли ещё зорко глядят, чтобы ничего не истощалось и болезни какой не было, как мне говорили, ― вставил Курху. ― А если совсем земля хороша, то там и маг Воды поблизости, чтобы ничего не посохло.

― Ага, а маги Огня поддерживают нужный температурный режим, ― фыркнул Ренат, ― пока маги Воздуха подгоняют облака. Плохая это земля, раз столько забот требует! У нас хоть почва на клумбе чёрная!

Хотели они уже поссориться и сцепиться в диспутах, как делалось всегда в студенческом кругу, если находилась хорошая причина, чтобы не драться, но Халеда пнула ведро, полное холодной воды, и окатила всем ноги.

― Сучьи ж вы тени! ― заявила она и топнула ногой по луже. ― Вы бы ещё за цвет неба подрались! Я вот ещё аль-Согдии расскажу!..

Ренат оскалился и хотел уже высказать всё, что думает о друзьях-стукачах, друзьях-умниках и прочем, но увидел, как Зина и Мара чуть ли не висят на идущем к ним долговязом растрёпанном парне, и проглотил свои слова. Виновато буркнул Курху, что не хотел его обидеть, а тот махнул рукой: не держу, мол, на тебя зла, с кем не бывает.

― Это Женя, ― сказала Зина, когда она, Мара и новый их друг подошли поближе. ― С четвёртого курса.

Женя неловко улыбнулся, обвёл их всех взглядом и сказал:

― Приятно познакомиться. Ну, показывайте, что вам тут колдовать нужно.

― А ты что, специалист? ― недоверчиво прищурился Ренат. ― Прямо-таки настоящий?

― Да, ― не смутился Женя. ― Я на кафедре ботаники учусь, а специальность у меня как раз по агрокультурам. Не будь этого безобразия, давно бы защитился. Показывайте.

Пока Мусаб, Азис и Халеда втроём и вразнобой объясняли, что им тут нужно, и показывали библиотечные книги с нужными рисунками, Ренат подошёл к Маре и спросил:

― И где вы его выцепили?

― В столовой, ― невозмутимо ответила Мара, собирая волосы в хвост; глаза у неё, однако, насмешничали. ― Спросили, у кого можно спросить про культурные растения, а там уже легко.

― А потом мы просто мило себя вели, ― раздражённо бросила Зина. Настроение у неё переменилось резко и практически без причины. ― И теперь наш эксперимент не провалится. А вы только поцапаться и успели.

― Парни, ― кивнула Мара. ― Ладно, всё это лебеда да пустозвон, зерно не потеряли?

― Вон, на табуретке с чернильницей стоит.

Мара подхватила мешочек и вклинилась в беседу, даже не вклинилась ― вонзилась, как нож в масло:

― А сажать по зёрнышку будем, что ли? Женя, ясное ты небо, как правильно сеять пшеницу?

Женя, потерев переносицу, разложил всё по полочкам: и как нужно будет сеять, и как правильно вспахать крохотный кусок земли. Потом разъяснил, что накладывать всяческие долговременные заклинания, связанные с урожайностью и скоростью вызревания, следует дважды, а то и трижды ― на само зерно, во время вспашки и сразу после посева. Так, говорил он, листая книгу, достигается долговременный эффект для конкретной культуры; есть, конечно, и более общие заклятья, эти-то очень и очень старые, зато надёжные, как смена времён года и движение звёзд, так что он лучше старые наложит, чтобы точно сработало.

― Но тут же написано, что пшеница… ― протянула Мара.

― Яровая, озимая? ― поинтересовался Женя. ― То-то же. Мне сорта ничего не говорят, да и вы вряд ли вспомните точное название. Так что я лучше по старинке. Давайте зерно, поколдую. Вы пока чем пахать найдите, чтобы сразу я всё тут сделал.

― А ты очень занят? ― немедленно спросила Зина.

― Ещё как!

Азис хлопнул себя по лбу и, потащив за рукав за собой Халеду и Курху, второпях объяснял, что-де видел он где-то вон там, с той вот стороны от какого-то из зданий что-то вроде того, что им вот как раз позарез прямо сейчас нужно. Мусаб с удовольствием уселся на землю передохнуть, а рядом пристроился Ренат. Зина, зачерпнув кружкой воды, с независимым видом пила её мелкими глоточками, Мара же обмахивала друзей методичкой. Те довольно жмурились, улыбались.

Женя уселся на стул Азиса, крепко сжал в руке мешочек и, закрыв глаза, что-то едва слышно бормотал. Длилось это недолго.

― А круги ты рисовать не будешь? ― полюбопытствовала Мара.

― Зачем? ― Вопрос Женю явно удивил. ― Я напрямую работаю, без всех этих закорючек.

― Как это? ― подал голос Мусаб.

― А вот так. Я… как бы так объяснить… приводилось таскать по паре вёдер воды за раз? Кому-то ничего не стоит донести и так, а кому-то коромысло нужно. С коромыслом-то легче, понятное дело, нагрузка распределяется равномерней вроде как, но с ним не поторопишься особо. Вот коромысло – это круги. Это ритуалы. А я так могу, ручками.

Все с умным видом покивали, как будто поняли, хоть это и было не совсем так.

― Но зернохранилища я бы тоже с кругами заклинал, ― добавил Женя. ― Так проще. Всё, не отвлекайте, мне ещё раза четыре заклинать этот мешочек.

Ростки, как и обещал Женя, пробились через день после посева. Это не мешало ходить кругами и беспокоиться: а вдруг не взойдут, а вдруг неправильно посеяли, а вдруг слишком жарко, слишком холодно, воды мало или много, длина дня неправильная и так далее. Книги были возвращены на места, как и методички, кто-то получил заслуженный выговор, кто-то благополучно ускользнул от наказания, а кого-то нагрузили общественно полезной работой, так что первое, что они сделали, едва клумба зазеленела, это составили график, кто когда приходит, поливает и следит за ростом пшеницы. Составляли так, чтобы пересекаться и переносить записи друг друга в свои журналы. Как выразилась Халеда, «хоть где-то будет порядок».

Параллельно Ренат изучал способы помола зерна, Курху бегал помогать ветеринарам, чтобы достать яйца для теста ― выращенный урожай твёрдо решили наполовину сохранить, а наполовину смолоть и испечь хлеб. Азис собирал, как всегда, клочки информации обо всём подряд и делился новостями и сплетнями, Зина закапывалась в древние рецепты. Халеда и Мусаб старались больше времени уделять посевам и брали на себя дополнительные смены, давая друзьям возможность подольше поискать что-нибудь новое (разумеется, на Азиса их доброта не распространялась). Мара набегала к Жене, который не дал им пустить в посев весь мешочек и забрал половину, сказав, что у себя на кафедре тоже кое-что проверит, и уточняла, нужны ли удобрения или обработка от вредителей. Тот загадочно хмыкал и рекомендовал ничего не трогать. Мол, он об этом подумал заранее и наложил нужные чары, так что беспокоиться не о чем. Поливайте вовремя, и достаточно.

Пшеница росла очень быстро. Где-то через неделю она достигала Ренату колена. Тот скрупулёзно зафиксировал этот факт и дождался Курху, который в тот день его сменял.

― Думаешь, через неделю заколосится? ― с сомнением спросил Курху, выслушав друга. ― Поливал?

Ренат кивнул на пустое ведро.

― Хорошо.

― Ты пока перепиши, ― Ренат сунул ему в руки свой журнал, ― а я тебе воды принесу.

― Обед пропустишь.

― Ну и демоны с ним. Уж яблоки-то всегда есть можно.

― Тебя от них ещё не тошнит?

― А я разные сорта пробую. Пока не тошнит, но уже надоедает.

Когда пшеница созрела, друзья никак не могли решить, как лучше собирать урожай. Мара предлагала достать где-нибудь серп, потому что у них тут всего ничего, и сжать, Мусаб хмыкал и предлагал рвать руками, потому что урожая всего ничего, а за серпом ещё бегать надо, Ренат ехидно настаивал, что лучше всего тут подойдёт коса, только пусть отбивает её кто-нибудь другой, он филолог, а не крестьянин; Азис щёлкал садовыми ножницами и ждал, когда все договорятся хоть до чего-нибудь, успевая вставить по паре слов чуть ли не через фразу, Зина обмахивалась веером и поджимала губы, а Халеда откровенно зевала, потому что дежурила в Главном всю ночь, а до того помогала у себя на факультете, так что спать ей хотелось куда больше, чем спорить.

Конец разговорам положил Курху, попросту отобрав у Азиса ножницы, велев Халеде держать фартук, а Зине ― собирать упавшее, и попросту снял все колосья. Когда же товарищи хотели возмутиться, напомнил, что они тут две недели валандались с несчастным полем, могли бы и заранее решить, а не закрывать глаза на неблагодарный ручной труд. И вообще, потрясая ножницами, вопрошал он, где наша студенческая солидарность, где единство перед лицом смертельной опасности? Вот при Тамзе Небом Венчанном такого не было, а ведь тогда Университету грозила не просто голодная смерть, но полное уничтожение. Вместе со стенами.

― Так что заткнулись и понесли молоть, ― закончил Курху. ― Со всем уважением.

Конечно же, никакой мельницы на территории Университета не было. Говорили, правда, что лет так триста назад ещё возили сюда зерно, потому что опытные модели самых разных мельниц строили физики, но с тех пор уже сколько лет прошло! Кое-какие чертежи вездесущий Азис, когда ему поставили задачу, раздобыть сумел. Мара, правда, высмеяла «эти колченогие травяные поделки» и предложила найти что-нибудь попроще.

Так и так придётся работать руками, пожала она тогда плечами в ответ на все вопросы. Если кто-то до сих пор надеется на исключительно высокоинтеллектуальный труд, Кхерев ему судья, потому что нельзя быть таким упёртым и узколобым! Ну и вообще, что-то никто из учёных древности не брезговал ручным трудом, особенно когда того требовали обстоятельства. На этом Мара остановилась, сочтя аргументы друзей достаточно посрамленными.

― Ну хорошо, ― примирительно сказал Азис. ― Как ты предлагаешь его обмолоть?

― Сначала зерно извлечь надо из колоса, а потом уже молоть. А то в мешочке бы хранились целые колосья!

― Предлагаешь лущить руками? ― поморщилась Зина. ― На это уйдёт целая вечность.

― Вообще-то, ― вмешался Ренат, ― можно просто сделать молотилку. Или сбегать к историкам, у них точно где-то должны быть книги по…

― С тем же успехом можно пойти в Первую Библиотеку.

― Вот ты туда и иди, а я у историков спрошу.

― Я забегу к физикам, ― тряхнула головой Халеда. ― У них много чего есть про механизмы. Вдруг найдётся что-нибудь подходящее, м?

― А устроимся в подсобке на первом этаже философского, ― предложил Курху. ― Там точно никого нет, и нас самих никто не побеспокоит.

На том и порешили. Собранное зерно взял на хранение Мусаб и, пока остальные искали сведения о молотилках во всём их многообразии, привёл в порядок светлое и достаточно большое помещение, которое почему-то называлось подсобкой. Он подмёл и протёр пол, нашёл несколько стульев, протёр окна и уже подумывал взяться за дело всерьёз, но друзья неожиданно быстро отыскали нужное. Посовещавшись, они решили не усложнять себе жизнь и не изобретать повторно колесо, а сделать всё самым простым способом. Благо, нужно для него было совсем немного: найти пару палок и связать их так, как на рисунке показано.

― Молотило ФЭФ, ― хмыкнула Зина, глядя на полученное орудие.

― Патент на него получать будем?

― А почему ФЭФ? Может, ФФЭ?

― А давайте часть колосков оставим! На всякий случай.

Отложив несколько колосьев и вооружившись до зубов самодельным цепом, худо-бедно зерно они обмолотили. Перебрали. Ссыпали в кувшин, за которым пришлось сбегать в столовую факультета. Собрали нечто вроде мельницы и отложили помол до утра.

― По-моему, это неправильная мука, ― глядя на продукт коллективного тяжкого труда, заметил Ренат.

Муку они уже несколько раз просеивали через самодельные сита. Всё равно она отличалась от той, которую целую вечность тому назад мама использовала, чтобы приготовить тесто для пирогов. Объяснить, в чём дело, Ренат не мог и только твердил, что что-то тут не так.

― Но мы же вырастили пшеницу, ― нахмурилась Мара.

― Всё равно какая-то она… не такая.

Мусаб бочком-бочком вышел из подсобки и добежал до преподавательской, откуда притащил буквально за рукав своего куратора. Представив ему своих друзей, а друзьям ― Яна Вячеславовича, он вкратце изложил суть дела, в недрах тени надеясь, что уж Ян Вячеславович разберётся, где тут зарыта собака.

Ян Вячеславович изучил внимательно муку, растёр щепотку между пальцами и улыбнулся своим мыслям. Студентам он сказал только никуда не уходить, сейчас он приведёт специалиста, пусть подтвердит ― ну, или опровергнет всё, что тут рассказали, равно как и догадки самого Яна Вячеславовича.

Ждать пришлось недолго. Ян Вячеславович вернулся в компании чем-то недовольного коллеги и то и дело хихикал.

― Вот, Сергей Георгиевич, посмотрите, что у нас тут три факультета сделали. Ради, так сказать, будущего человечества в целом и победы над голодом в частности.

― И стоило ради такого волочь меня прямо с пары, ― пробурчал Сергей Георгиевич, стряхнул с рукавов пыль и тоже посмотрел на злосчастную муку.

― Пшеничная, говорят, ― посмеиваясь, продолжил Ян Вячеславович. ― Из пшеницы.

― Из пшеницы, значит… Зерно осталось?

Зерно, которое не успели смолоть, отдали Сергею Георгиевичу. Тот его изучил, рассмотрел со всех сторон и поинтересовался:

― Так, значит, пшеница. Колосья уцелели?

Сохранённые колосья тотчас же были ему переданы. Лицо его из просто хмурого стало предгрозовым, хотя никаких причин для этого не было.

― Так-так-так. А стебли? Вы же только колосья собрали?

Голос его не предвещал ничего хорошего.

Вместе с посмеивающимся Яном Вячеславовичем ничего не понимающие, но морально готовящиеся получить взбучку студенты показали свою делянку на клумбе прямо перед Главным корпусом. Стебли, как ни странно, уцелели.

Сергей Георгиевич изучил и их. Потом, крякнув, выдернул одну соломину с корнем, отряхнул от земли, осмотрел, бросил, схватился за голову руками и заорал:

― Вас чему вообще учат, идиоты?! Рожь от пшеницы отличить не можете!

― Да ладно тебе, ― вступился за побелевших ребят Ян Вячеславович, ― они же философы, филологи, экономисты… Их ведь этому не учат.

В ответ Сергей Георгиевич разразился не подобающей профессионалу тирадой, в которой проехался как по целесообразности упомянутых факультетов вообще, так и по умственным способностям отдельно взятых студентов, у которых руки до инструментов дошли, а до определителей растений ― нет. Студенты переминались с ноги на ногу, смотрели в землю и боялись открыть рот. Впрочем, на ус используемые уважаемым преподавателем выражения мотали.

― Ну, что скажете в своё оправдание? ― закончил Сергей Георгиевич.

― Там было написано, что пшеница… ― жалобно протянула Мара.

― Где написано?

Они объяснили. Сергей Георгиевич повторно схватился за голову, но ничего говорить не стал, только потребовал подробностей. Они поведали подробности своего эксперимента.

― Женя, значит… ― Сергей Георгиевич развернулся в сторону биологического факультета. ― Ну как всегда, где недоразумение ― там Евгений. Аспирант третьего года, называется. Свободны. Записи свои завтра принесёте… добытчики. Хоть у кого-то голова на плечах есть!

― Это мы ещё легко отделались.

― Ага.

― И теперь пропалываем весь этот огород.

― Да ладно, могло быть и хуже.

― Ну…

― Нас же всё-таки отметили. Что мы молодцы и всё такое.

― И теперь все. Кому не лень, над нами подшучивают.

― Пф-ф, ерунда какая.

Глава 3, в которой преподаватель фольклористики размышляет о сути вещей и понимает, в чем заключается настоящая вера

В степи, раскинувшейся от горизонта до горизонта, скрывалась ни с чем не сравнимая прелесть огромных диких пространств; за спиной горизонт уже поглотил и здания факультетов, и остатки древнего крепостного вала, и почти весь главный корпус, и оставалась теперь только безграничная пустота, в центре которой были двое: Павел Григорьевич, согбённый добровольной своей ношей, с вожжами в руках, да Ёршик, крепкий, бодрый, вновь подкованный. Ясное небо, выгнувшееся сводом из позабытой кеметской богини, безумно яркое солнце, которое легко представить как кучерявого дорахейца верхом на коне ― или как москана в золотых одеяниях; Павел Григорьевич потянулся, запрокинул голову и закрыл глаза, вспоминая сотни сухих строчек на мёртвых многие сотни лет языках, сотни изображений давно ушедших божеств, и ни о чём не думал ― так, пропускал сквозь пальцы прошлое как пропускают воду, зачёрпнутую ладонью. Ему и так было хорошо.

Ёршик всё шёл и шёл дальше, телега подпрыгивала, день никак не кончался, а степь – не показывала следов человека. Иногда Павел Григорьевич замечал краем глаза кочующих сайгаков, совсем не пуганных, тянулся не глядя за двуствольным ружьём, нащупывал его и успокаивался. Хорош он был бы с полной телегой тухнущего мяса! Жарить, коптить – время надо, а ему бы хоть до захода солнца увидеть дымок от чьего-нибудь кочевья. Вокруг Университета сложилась почти двухдневная полоса отчуждения: ни угасшие государства, ни кочевники не посягали на эти земли. Таков был древний договор, но как же грустно было знать, что только дней через пять он вернётся хоть с какими новостями.

― Вот так оно и случается, Ёршик, ― заговорил Павел Григорьевич, обращаясь к коню, ― когда вокруг нет ни единой живой тени. Начинаешь искать хоть что-нибудь важное в этой жизни. Начинаешь разговаривать с небесами, обращаться к солнцу, дышать полной грудью и видеть человеческие лица в траве. А потом складываешь из камней алтарь, приносишь какую-нибудь жертву и обращаешься с просьбой неведомо к кому ― и если так повторят много раз, то немудрено и бога создать.

Ёршик ничего не сказал, да и не смог бы: говорящие кони ― удел сказаний, которые окружали Павла Григорьевича всю его жизнь; он припоминал, каких созданий можно встретить в степи, где нет ни одного человека, как с ними разойтись мирно и без последствий, потому что некоторые из них опасны даже для магов Башен, не то что для простого человека; солнце по-прежнему сияло на небосводе и начинало серьёзно припекать, так что ничего не оставалось человеку, как нахлобучить на голову шляпу. Конь, мудрое создание, пошёл быстрее без понукиваний, смешно прядя ушами и пофыркивая; всё же человек вскоре остановил его, дал напиться воды из зачарованной торбы, из другой дал овса, а сам походил кругом, залез в телегу и вновь перебрал небогатый свой багаж, лично отобранный для странствия в поисках хоть кого-нибудь: ружьё, конечно, с запасом патронов ― как самодельных от всякой фольклорной твари, так и обычных, с заводов Пояса, маленький мешок сушёных яблок и чёрный хлеб в тряпице, торба с водой для Ёршика и холодный кувшин с нею же ― для Павла, рогожа, солома, ещё одна торба ― с овсом, только-только положил обратно, писчий набор и достаточно бумаги, верёвки, пара одеял, огниво, чтобы развести костёр, пустой кувшинчик, если встретится ручей, компас обычный и настроенный на Университет, чтобы не заблудиться в бескрайнем просторе, несколько артефактов для разных дел и неуклюжий магометр с ножкой, примотанной липкой лентой. Будь телега меньше, казалось бы, что вещей много, а так ― разве магометр да мешок места занимают, остальное ― тьфу.

― Что, Ёршик, жарко уже? А идти придётся. Останавливаться у нас тут бывает опасно, тут же никого живого нет, никто обережных слов не говорит, заговоры не делает, чтобы уберечь стоянку, вот и стекаются иногда сюда самые разные твари. Баламутят, конечно, недолго наши пустые земли, но тоже неприятно. А, Ёршик? Понимаю, болтаю тут о чём попало, а солнце никуда деть не могу, ведь я же человек простой, магию не знающий… То есть знающий, конечно, да толку-то? Не магом я родился. Артефакты, алхимия да техника ― вот удел наш в этом мире, где столько чудесного… Ну да ладно, каждому свой удел.

Конь молчал. Он тронулся, повинуясь человеку, и наверняка рассуждал о своих лошадиных делах. И слушал возницу, который говорил негромко теперь:

― Говорят, конечно, всякое о тварях: и что сотворили их бездумно боги на пике своего могущества во времена, о которых мало осталось нам сведений чистых и недвусмысленных, и что родились они сами по себе, как всякое другое создание под лёгкими небесами, прячущими в себе Пепел, и что породила их магия сама по себе, когда мир был ею куда как богаче. Ханнауд, исчезнувшие давным-давно, на камне своих городов утверждают, что всё есть такое же творение Всеопаляющего, как и остальное. Конечно же, это верно и очевидно, поскольку сам создатель наш подтвердил это, но раньше люди думали иначе, вера их была иная. Так или иначе, твари существуют практически везде, где только бывали люди. Самые загадочные скрываются в чаще лесов Моравии, огромных, тёмных и неизведанных ― во всяком случае, такова ситуация для коренных жителей Заходного Света. Куда как причудливее твари, населяющие огромные территории Восхода, многообразнее и интереснее. Некоторые образуют собственные общины и редко связываются с внешним миром ― таковы, например, пьющие кровь существа, которые живут в горах… самых высоких горах, что нам известны. Или же многохвостые лисицы, известные в Когурё и Шеапаннахе: мудрые и коварные, способные исполнять желания и уважающие блюда из человечины, при этом сами принимающие вид человека. С ними, как известно, до сих пор случаются браки. Но то же говорят о Аэх-ши, давным-давно ушедших в холмы Айриэннах… Однако всё это лишь истории, которые записали и перевели на множество языков. Сейчас же нас больше беспокоят обитатели степи ― простые и жестокие в своей простоте. Они живут нравами времён, которые давно прошли, а то и вовсе стёрлись из памяти. И потому с ними иногда можно иметь дело, так как гостеприимство они чтят по-прежнему, и в этом с ними согласны все кочующие племена. Гость ― фигура, которую хозяин должен защищать, пока тот не покинет его кров. Значит ли это, что фигура гостя имеет сакральное значение в культурах подобного уровня?.. впрочем, к этому вопросу обращались десятилетиями, рассматривая его с самых разных сторон. Однозначного вывода не существует ― во всяком случае, в таком виде, который имело бы смысл преподавать. Тем не менее, запомните, дорогие мои слушатели: нет защиты в степи лучше от любой твари, как стать гостем ― желательно, конечно, людей, но и других могущественных и доброжелательных сущностей тоже можно. Разумеется, есть и другие методы, но об этом с вами будет говорить Кимихиро-сан в следующем семестре…

Сумерки, серые, тихие, опустились незаметно: только что ещё полыхало на небесах солнце, только что пестрел восхитительный закат ― накидка этруйской богини, платье дорахейской, сияние уходящей под землю солнечной ладьи кеметских богов ― и было жарко, а вот уже серо, потянуло прохладным ветерком, высыпали бесконечные звёзды ― дети самых разных божеств, вознесённые герои, героини, красавицы, чудовища и прочее. Поёжившись, Павел Григорьевич всмотрелся в узоры созвездий, нашёл Звезду Полуночи, перебрал в памяти кое-какие астрономические ориентиры, вздохнул и решил сделать привал. Может, на всю ночь, может, всего лишь на половину, так что он распряг Ёршика, напоил, привязал длинной верёвкой к колышку, а себе расстелил одно из одеял. Костёр, подумав, решил не разжигать ― мало ли что выйдет из темноты на живой огонь.

Он улёгся на спину и по привычке начал соединять рукой звёзды в созвездия, при этом бормоча под нос:

― Как мы видим, Звезда Полуночи входит в четыре различных созвездия. У народов степи она входит в Табун ― как око ближайшего скакуна, которого, согласно легенде, сотворили боги для одного из важнейших культурных героев… Почему Табун? Следите за рукой: вот один скакун, вот второй, вот третий ― а от остальных видно не так уж и много. Если мы рассмотрим народы моря, о которых мало что известно достоверно, то они считали Звезду Полуночи грузилом на весах своего божества, которое древние кеметы отождествляли со Стражем Гробниц в том аспекте, который взвешивает дела тени после смерти. Откуда, откуда… из древнекеметских источников, в основном. Но это лишь второе созвездие. Предположительно ― следите снова за рукой! ― оно выглядело вот так… Согласно звёздной карте Шанар, Звезда Полуночи ― прикрытое око шеду, ищущего свою добычу среди прочих созвездий. Конечно, некоторые места с трудом поддаются прочтению, но шеду и его добычу поместили на небеса в наказание. Осталось четвертое ― Покров Слёз, центр которого и составляет Звезда Полуночи. Это созвездие… ― по щеке Павла Григорьевича скатилась слеза. ― Это созвездие описано… в Кодексе Каппеля…

Он замолчал, закрыв глаза рукой. Легко было держаться среди людей, которых раньше не знал, легко было собираться в дорогу, сохраняя скучающее выражение лица и никуда не торопясь, легко было забыться на одуряющей жаре в полном одиночестве и чувствовать себя прекрасно, даже чудесно ― но ночь и безмолвие вытащили наружу всю боль от утрат. Больше не будет его второй группы третьего курса в том составе, который сложился перед этим ужасом. Не будет посиделок в преподавательской до полуночи за обсуждением научных трудов и новых источников. Никогда не вернутся люди, которых он знал и любил, не напишут неровными и шаткими буквами племянники, не передадут сообщений от сестёр, не придут письма от родителей, друзей, товарищей, бывшей супруги (обеих) и детей… Останутся только траурные рамки и пустые могилы, таблицы памяти, списки ― и ничего больше.

Даже воспоминания со временем исчезнут.

― И за что нам такая мука?.. ― бормотал он, а слёзы катились вниз, щекоча ему уши. ― Что мы сделали, чем провинились? Узнали нечто такое, чего не должны?.. Откуда эта напасть пришла, из-за морей, которые не пересечь ни одному живому, из-за туманов, которые опускаются тяжёлой осенью и от которых нечем дышать, потому что они обвивают тебя мокрыми руками и душат, душат, душат?.. Или это чья-то глупая и бездарная ворожба, творение тварей Восхода, у которых нет имён для заходных людей, нет описаний, одни только метафоры и поэмы? Или это Мор ― изменённый, а потому ещё более страшный?.. нет, нет, не похоже, Мор — это чёрные пятна… и долгие муки. Почему это всё случилось?..

На третью зарю поднялся туман, но быстро исчез: солнце стремительно поднялось и засияло во всю мочь. Вдали Павел Григорьевич приметил то ли домишки, то ли чьё-то стойбище ― сколько он ни щурился, так и не смог понять. Потому он тронул вожжи — мол, быстрее, Ёршик, надо успеть до жары добраться.

Через пару часов стало уже видно, что всё-таки это дома: основательно покосившиеся, потемневшие, сложенные из брёвен. Было в них что-то странное, но знакомое. Подъехав ближе, Павел Григорьевич отметил, что откуда-то тут, чуть ли не посреди степи, взялись домишки, которые чаще ему встречались в экспедициях на полночь, в москанийских лесах — там, где прятались подобные старые деревеньки. Удивился, а как низенький кривой заборчик вокруг всего заметил, так и вовсе оторопел. Откуда взялось? Поразмыслив, решил, что просто в эту сторону он никогда не ездил, вот и не знал. Не то что часто доводилось выезжать из Университета и навещать поселения поближе, потому так получилось.

Ёршик покорно встал у колодца и с удовольствием пил из корыта, куда Павел Григорьевич выливал воду вёдрами. Поставили, видимо, для проезжающих, чтобы и сами могли попить, и кони их.

— Подожди меня тут, Ёршик, — сказал человек, потрепав коня по шее, — а я пока осмотрюсь.

Во дворах бегали и квохтали куры с выводками цыплят, гоготали где-то гуси, даже слышно было мычание коров — двух, решил про себя Павел Григорьевич, деревушка-то маленькая, прямо хуторок какой-то заброшенный, только как же без хозяев тут вообще кто живой остался; и ладно, думал он, пытаясь докричаться до выживших, всякая птица, в степи птица прокормится любая, добежит до речек как-нибудь, не помрёт, в общем, а привязанная всякая скотина — её же отвязать нужно, да и разбрелась бы уже по округе, околела бы или одичала, так вроде бы и нет такого… К пыхам, подумал он, когда на зов не вышел ни один человек, прибью записки, если кто объявится, а скотину привяжу и заберу, может, даже птицу какую прихватить смогу, а то вернусь позже не один, а с помощниками, возьмём что сможем, поищем, кто тут жил, да помянем их тени, службу в своей часовне отслужить попросим. Да, кивнул он, так и сделаю, всё равно надо уже возвращаться.

— Эй, — окликнули его слабым голосом. — Живой человек, постой, не уходи!..

Он развернулся на каблуках и уставился на заморенную девушку в каких-то тёмных лохмотьях, которая вышла из наполовину ушедшего в землю дома; бледная она была ужасно, словно не видела солнечного света с рождения, и волосы у неё висели седыми сосульками. Она щурилась от яркого солнца, куталась в рванину и пересохшим голосом повторяла:

— Не уходи, живой, не уходи…

— Не уйду, — ответил он и подошёл к ней. Заулыбался, протягивая руку: — Выжила? Есть кто ещё? Я из Университета приехал, смотрю: нету никого…

— Прячемся, — мотнула головой девушка. — Слабые мы, на двор-от меня одной еле хватает выйти, а остальные и вовсе еле по комнате ползают. Заходи, добрый человек, гостем будешь нам. Расскажешь, кто ещё живой есть под этим солнцем… А за коня не бойся, добрый конь, ничего с ним не будет.

Шевельнулось в памяти что-то у Павла Григорьевича, что-то про осёдлых таких существ и гостей, но радость от встречи живых заглушила тревоги и подозрения, без страха вошёл он в мрачную комнату, где свет только от открытой двери и был.

— Здравы будьте, — поклонился он, — хозяева.

Ответом были шорохи: будто сухую листву ветер разметал. Из темноты к свету выбирались такие же бледные, кутающиеся в лохмотья, только старше на вид.

Павел Григорьевич сощурился и кратко сказал:

— Ньё?

— Да, — прошелестела девушка, проскользнув за его спиной. — Ньё мы, почти последние выжившие. Смотрим за этим хозяйством по мере сил, оберегаем. А ты — живой. Тёплый. Говоришь, из Университета, этой благой земли. Значит, и другие живые есть.

— Есть, — согласился он.

— Пойдём, мы покажем тебе кое-что, а ты нам поможешь.

Павел Григорьевич перебрал в памяти всё, что слышал о ньё, ничего дурного не припомнил и спокойно пошёл в темноту за девушкой-ньё. Та в углу бережно разворошила руками что-то вроде гнезда, свитого из соломы, веточек и тряпья, убрала кусок истлевшего ковра и сказала:

— Смотри. Последний он остался, никого у него нет. Мы уложили его спать, а разбудить…

Он посмотрел на свернувшегося калачиком ребёнка лет трёх. Говорилось в старых преданиях, что ньё ревностно оберегают детей в тех домах, где селятся, и не делают между ними никаких различий; говорилось ещё, что чем дольше ньё живут с семьёй, тем больше у них становится владение, по которому они могут перемещаться без проблем, и сильнее привязываются. Видно, очень долго тут жили люди, раз кто-то из ньё смогла покидать дом и ухаживать за животными. А может, им другие помогали.

— У меня в телеге диковина есть. Посмотреть смогу, что и как, а помочь… — Человек развёл руками. — Если только увезти получится в Университет. Там помочь смогут.

— Увези, увези, — зашептало вокруг. — Мы посмотрим за домом, посмотрим, сохраним, приумножим. Будет хозяйство, будут ездить живые и брать, что мы сможем дать, и много будет живых, много-много, как травинок отсюда и до горизонта…

Взяв спящего ребёнка на руки, Павел Григорьевич вышел на улицу и зажмурился от яркого света, когда же глаза привыкли, он обнаружил себя возле колодца, телегу — гружённой всяческой снедью, которая не портится, а Ёршика — сытым и нетерпеливо бьющем копытом о землю.

— Всякое я о вас слышал, — сказал Павел Григорьевич девушке-ньё, — но такого — никогда.

— Никому мы так не делаем, — теребя края своей рванины, сказала она, — только хорошим людям. А хороший человек — редкость во все времена. Слово только берём не говорить никому. Возвращайся потом, добрый человек. Вам там, наверное, трудно приходится.

— Трудно, — согласился он, устраивая ребёнка в телеге поудобнее. — Но мы ещё поборемся. Долгих дней, ньё!

Отчитавшись о первой поездке и отдав ребёнка на медицинский, Павел Григорьевич расстелил карту местности на огромном столе в зале совещаний и сделал первую пометку. Может, особого смысла она не имела, потому что людей там больше не было, однако там оставалось вполне себе хорошее и крепкое хозяйство, куда можно было посылать студентов за яйцами, птицей и молоком. Немного отдохнув, под вечер он вновь запряг Ёршика, оставил только ружьё с патронами, торбы, воды да еды немного в телеге, сунул за пазуху карандаш, перочинный ножик да тетрадь и тихо поехал вновь на просторы степи — искать живых.

Ночью ехать было не менее интересно, чем днём, да и жара не так допекала; бездонные чистые небеса, усыпанные звёздами, умирающая и воскресающая луна ― и огромные тёмные просторы, тихие и полные своей невообразимой жизни, в которой никто не обращал внимания на странника; к утру степь серела, прикрывалась стыдливо быстро тающим туманом, а потом оживала ― пёстрая, живая, ароматная, расстилалась перед глазами и становилась невыразимо прекрасной; незаметно таяло расстояние, незаметно проходило время, разбитое редкими остановками, незаметно ― находились живые, которые выбирали дальше сами: кто-то оставался у себя, но с радостью потом ездил в Университет по делам и возвращался, кто-то присоединялся и поселялся уже среди учёного люда ― обычно это были дети, подростки и молодые люди, хотя встречались и старики, и вполне себе зрелые люди, в самом расцвете сил; всё больше и больше становилось на карте пометок, где кто нашёлся, где люди всё-таки живут, а потому традиции обязывают помогать им, потому что они помогают Университету, где никого не осталось, так что туда выезжали по возможности утомлённые служители Церквей и Белой Веры, чтобы справить поминальные службы и успокоить тени, если потребуется; в пути изредка пересекался путь Павла Григорьевича с кочевниками ― и пусть то были сдержанные встречи, но обе стороны необычайно радовались друг другу, и разносилась по Дашт-и-Кипчак новость о выжившем Университете всё дальше и дальше… Когда после долгих поездок Павел Григорьевич возвращался, то поражался, куда успели девать поистине бесконечные яблочные запасы ― а ему рассказывали, что так обмениваются с прибывающими на древние торговые посты народами; он кивал и шёл отдыхать, сетуя, что всё равно слишком уж мало у них подобных ему странников, больше бы, да взять неоткуда.

Так текли долгие дни, так уже минул конец года, а лето всё никак не кончалось, и Павел Григорьевич смеялся в одиноком своём путешествии, потому что видел приметы Долгого Лета, знал, что обратились уже другие к древней и могущественной покровительнице степи, и та дала им столько времени, сколько нужно.

― Столько всего, ― говорил он Ёршику, когда они вновь поехали на встречу с поднимающимся по утрам солнцем, ― сокрыто в бескрайних просторах Дашт-и-Кипчак, что ни одному человеку за жизнь не увидеть; те же ньё, хранительницы очагов и семей, те же мрачные кылысы ― пожиратели неупокоенных теней, степенники, эти весёлые крохи, покровители трав… Ах, как же глубока степь и необъятна! Но если идти всё дальше и дальше в Полдень, Ёршик, то увидим мы печальные земли Хорезма и дикую Парфию. В Парфии живут удивительные люди, и сам строй её необычен для людей Захода. Но это, ― вздыхал человек, ― уже больше к другим ребятам, а не ко мне. Я и фольклор парфянский знаю далеко не весь, потому что не моя это специальность, да и невозможно это ― знать столько, не путаться в нём и не теряться.

— А в чём заключается суть вещей? — спросила Алина, когда закончила устраиваться поудобнее в телеге.

— В сути, — буркнул Павел Григорьевич. Увязавшаяся за ним в поездку маленькая ворожея уже второй день доставала его вопросами обо всём на свете, как будто он это всё знал. Она мешала спокойно думать об этой самой сути и требовала просто огромного внимания к её подростковым заботам, страхам и тревогам. Но не бросать же посреди степи!

— А суть-то в чём? — продолжила Алина. — Ну скажи-и-и-ите!

— Вот Дева свидетель, посажу вместо себя править, если продолжишь ныть! Это не развлечение, понятно? Маме своей ты тоже так ныла, пока не получала желаемое?

Глядя на дрожащие губы девчонки, Павел Григорьевич ощутил укол сожаления, но не более того. За годы преподавания он и не таких представлений повидал, когда студенты хотели получить зачёт в буквальном смысле за красивые глаза. А уж за что они хотели получать экзамен, просто уму не постижимо.

— Неправда! Вы… вы!.. вы жестокий!

— Тогда зачем ты со мной увязалась, раз я такой жестокий?

Алина демонстративно скрестила руки на груди и отвернулась. Павел Григорьевич чуть не вздохнул с облегчением. Ему нужно было хорошо обдумать, что сказала вестница одного из кочевых племён.

А сказала она мало хорошего. «Мудрый, — хмуро говорила она, — у тебя есть много сказаний нашего народа. Недавно увидели мы в холодной стороне что-то такое, чего шаман наш там никогда не видел. Но сказал объезжать как можно дальше и отправить к вам со словами — посмотрите и скажите, что там поселилось в степи такое. Или истребите».

— Я больше не буду, — пробурчали за спиной. — Я буду тихо сидеть и слушаться. Только расскажите что-нибудь интересное. Пожа-а-алуйста.

— Ну смотри, за старое возьмёшься — пойдёшь пешком обратно. — Сказав так, Павел Григорьевич задумался, что же такое рассказать. Не найдя ничего лучше, решил просто говорить как есть, что в голову взбредёт, как он делал с самой первой поездки.

— Говорят, в степи есть нечто могущественное и странное, людей сторонящееся. Но это неведомое, хоть и кочует повсюду, где стелется трава и земля ровна, чутко прислушивается ко всем живущим. И если случается почему-то так, что выжить тяжело, а жить и вовсе невозможно, но люди продолжают бороться, потому что не могут признать своё поражение, не могут смириться перед неумолимостью природы ― тогда это нечто впускает степь себе в плоть и кости, делает воды своей кровью, а ветер ― дыханием, размыкает уста и начинает Долгое Лето. В Долгое Лето нет ни засухи, ни огненных валов, ни сырости, ни слякоти, погода ласкова по меркам этого могучего создания, но не слишком приятна для людей. Однако пока оно, это Долгое Лето, длится, всё возвращается на круги своя… если может. А ещё говорят, что Долгое Лето ― это и есть суть самой степи, которая хочет быть не яркой красавицей после снежных одеяний, но взрослой и зрелой женщиной, которая идёт с гордо поднятой головой… Ну что? Что ты меня за руку дёргаешь?

― Так это Неназываемая, Хозяйка Диких Тварей! ― воскликнула Алина. ― Мне наш шаман рассказывал. Глаза у неё, говорил, тёмно-синие. И внешние уголки глаз у неё высоко подняты, а внутренние ― низко-низко! Ездит она на самых диких зверях верхом и никого в степи не боится. Встретиться с ней ― великая удача. Увидит она тебя, глаз прикроет да и спросит, хороша ли твоя тень. И если сказать ей как есть, как сам считаешь, одарит она тебя этим… артефактом! Кому, говорят, лук дала, и с тех пор его хозяин бил любую птицу без промаха, хоть какую стрелу брал! А кому ― лозу заколдованную, которая всегда-всегда путь домой показывала! А ещё… ой. Извините…

Место, о котором говорила вестница, в самом деле беспокоило. Покрытый копотью, заброшенный чёрный дом, сухое чёрное дерево рядом, жухлая трава рядом, грязные слепые оконца ― нет, не могло там быть ничего хорошего, не зря шаман сказал обходить подальше и сообщить в Университет. Не зря, заряжая ружьё особым патроном и обычным, подумал Павел Григорьевич, ой не зря. Умный человек, этот шаман.

― Сиди и не высовывайся, ― велел он. ― Накройся чем-нибудь, чтобы не видно тебя и не слышно было. Не нравится мне это место…

Без единого звука Алина спряталась под огромным куском рогожи ― со стороны и не скажешь, что там живой кто прячется. Так, накинули на багаж, чтоб пылью не порос.

Павел Григорьевич закрепил вожжи и сделал несколько шагов к дому.

Дверь скрипела, качаясь на одной петле.

А потом из неё вынырнула смутная фигура, настолько быстрая, что расплылась, и Павел Григорьевич вскинул ружьё и выстрелил.

Тварь, так похожая на ньё, пронзительно завизжала и упала замертво.

Из дверного проёма выскользнула ещё несколько фигур.

Они правда были похожи на ньё: одетые в рванину, тёмную, грязную, с белыми-белыми волосами, бледными лицами. Они правда часто принимались за, в общем-то, безобидных хранительниц очага и семьи, этих милых домовых для степняков.

Только вот руки вышедших из этого дома тварей были тонки, пальцы ― длинны, а когти, разумеется, остры до неприличия. И вышли-то на свет старые, матёрые кхурузи, а патрон уже потрачен. Ничего-то старый преподаватель им сделать не сможет, он всего лишь человек. Разве что придержит слегка, чтобы Алина успела удрать.

Он отступил на шаг.

Он собирался продать свою жизнь подороже.

Он…

Алина потом говорила, что кхурузи просто исчезли, и дом этот пропал, и дерево, а Павел Григорьевич уронил ружьё и упал на колени, скрючился, зажимая уши руками, и сидел так, раскачиваясь, пока она его не окликнула. Он медленно кивнул и решил, что такое объяснение будет не хуже любого другого.

А на самом деле случилось вот что.

Так, конечно, бывало редко, фиксировалось досконально, изучалось всеми, кто занимался историями и фольклором, потому-то Павел Григорьевич и не испугался, когда небо вдруг исчезло, вывернулось, засияло мёртвым Пеплом, под ногами потёк Ультрамарин ― бездонная синева под стеклом, которое пройдёт только тень, ― а между ними всё выгнулось, вытянулось, засияло красками: мокрыми, свежими ― и всё это отражалось друг в друге, перетекало в отблески от Пепла, в рефлексы Ультрамарина, блистало, как в зеркалах. Так бывало, и бывало редко.

А потом из Пепла спустилась она. Она поразительно напоминала свои изображения, где Её изображали сразу после смерти: пробитые насквозь ладони, рубище, спутанные грязные волосы, искалеченные ступни…

И она была очень зла.

Она поджала губы, сердито прищурилась и едва-едва шевельнула пальцами, как будто наигрывала на каком-нибудь клавишном инструменте. И кхурузи просто не стало. Они исчезли, как исчезает всё, чего касается Пепел. И дом стёрло, и дерево, и мёртвое тело ― как большим таким ластиком.

А потом она обратила взор на Павла Григорьевича и тепло улыбнулась. Она ничего не говорила, просто улыбалась и радовалась, что видит кого-то ещё.

― Всё будет хорошо, ― сказала она. ― Не сразу, но будет.

Он хотел спросить, почему она явилась. Он не призывал, не молился, да и, говоря откровенно, не очень-то и верил. Конечно, крестили всех детей, но в последние лет сто это начало нести совершенно иной смысл, чем раньше.

― Потому, ― лукаво ответила она на невысказанный вопрос, ― что настоящая вера берётся из совсем других мест. Не из ритуалов, не из обычаев и традиций. Я услышала. Как другие мои спутники и Отец слышат. Но я хотела сказать кое-что ещё.

Он склонил голову, пытаясь удержать в памяти лик девушки, что некогда пошла на смерть за свои убеждения ― и изменила ими мир. Но впоследствии он так и не вспомнил ничего определённого, как ни пытался.

― Круг жив. Они очень слабы, но живы.

― Мне нужно об этом сообщить?

― Как хочешь. Это уже твой, и только твой, выбор.

Обратно они с Алиной ехали молча. Даже о том, что больше ничего опасного нет, пришлось говорить Алине, и она честно рассказала, что злобные твари исчезли с лица земли.

Павел Григорьевич не перебивал. Не вмешивался. Просто сидел, обхватив себя руками, и думал, думал, думал…

Он думал, что видел своими глазами суть вещей, устройство родного мира, а потому обязательно должен записать всё в мельчайших подробностях, чтобы вместе с подтверждением его чистого ума, здравия тени и прочего, что в таких случаях делают. Потому что говорить всяк горазд, а доказательства уже сложнее фальсифицировать. Как подделать то, чего глазами увидеть можно только в исключительных случаях? Как ван дер Линден. Как любой скиамант, достигший высот в своём искусстве. Он думал, что эта суть вещей ― проста и очевидна, только кому она нужна? Никому. Все и так знают, это настолько общеизвестно, что никто не обращает на это внимание. Никто же не задумывается, как дышать. Это вещь, которую просто принимают.

Когда они въехали на территорию Университета, Павел Григорьевич, как всегда, остановил Ёршика напротив Главного, передал вожжи Алине ― пусть разбирается, и она всё сразу поняла, не пришлось ничего объяснять, потому что он бы не выдержал этого ― и поспешил в часовню.

Тихую, скромную часовню, в которой выжило всего трое служителей. Они дежурили по очереди с тех пор, как закончились отпевания усопших.

― Преподобная, ― сдавленно обратился к служительнице Церкви Девы Павел Григорьевич, ― могу я побыть тут один, со своими мыслями?

Служительница поставила метлу в уголок, кивнула и тихо вышла. Павел Григорьевич подошёл к алтарю и опустился на колени.

И до самого заката он сидел там в глубоком молчании.

Глава 4, в которой группа разыскивает миф, а одиночка встаёт перед моральной дилеммой

Ничто не вызывает такого деятельного любопытства, так не возбуждает интерес, как нечто запрещённое. Студенты взяли в оборот опечатанное здание филологического и ходили по самой границе защитных заклятий, то и дело получая взыскания за чрезмерный интерес. Поскольку времена не располагали к рукописным рефератам и переписыванию конспектов по нужной теме, попавшие под наказания безо всякой магии убирались в стойлах, пропалывали опытные делянки, мыли окна целыми этажами, вытирали пыль и вообще усиленно приводили всё вокруг в порядок. Разница между такими взысканиями и рутинными делами заключалась в том, что рутинные делались и при помощи магии тоже.

Тем не менее, якобы угасающий интерес к закрытому зданию не хотел исчезать окончательно. Не сильно помогло заключение нескольких не знакомых друг с другом студентов-магов: что-то в здании факультета не так. Объяснить они толком не могут, к сожалению, извините, но там определённо какая-то гадость. Правильно здание опечатали.

Оставалось только строить теории, что же там такое творится. Очевидцы приказа об опечатывании противоречили друг другу и рассказывали самые разные варианты того, какая же именно новость стала причиной. Предполагали, что исход выживших пробудил запечатанное древнее зло ― таких теоретиков беззлобно высмеяли все, не раз и не два указав на полное отсутствие каких-то злых и могучих существ на всей Дашт-и-Кипчак и записей об их существовании. Теоретиков это не остановило, они продолжали настаивать на своём, но убедить никого не стремились в правильности своих идей. Были версии, что там погиб нечеловек, а успокоить его и сопроводить в Ультрамарин банально некому ― вот и закрыли до лучших времён.

Версий было множество, а проверить ни одну из них было нельзя, и причины на то были веские. Передавали шёпотом из уст в уста, что одного такого энтузиаста преподаватели вытаскивали из закрытого здания на носилках, не поворачивались к пустым окнам спиной и держали на виду самые разные защитные знаки. И ещё, добавляли совсем уж таинственно, предварительно оглядевшись, был этот энтузиаст наполовину иссушен. Судьба этого «героя» расходилась: одни утверждали, что медицинская помощь не смогла спасти молодую жизнь, хоть и стояли над пострадавшим все маги, все люди и все священнослужители (зачем были нужны последние, каждый объяснял по-своему), а другие уверяли, что теперь несчастный прикован к инвалидному креслу и не покидает медицинского факультета ― во избежание. Ещё говорили, что это всё выдумки, а из здания выводили случайно там оказавшегося человека. Звучало это достаточно правдоподобно.

Тем не менее, тайна оставалась и будоражила умы.

Театральный кружок впервые собрался только спустя сорок дней после того, как Университет вообще ожил. Как раз за это время наиболее остро стоявшие вопросы нашли какие-то решения, установили какой-никакой порядок, даже составили предварительное расписание занятий, чтобы, так сказать, никто не отвлекался от получения образования. Если уж никому не грозит умереть от голода и жажды, то самое время вспомнить, зачем они все здесь.

― Будем планировать постановку? ― размешивая молоко в чае, спросил Ахмед, вечный исполнитель второстепенных злодеев. Он сидел на покосившемся столе и казался тем самым мальчиком, который в школьных спектаклях делает все плохие вещи: держит главного героя за грудки, кидается мелом и подкладывает ежей учителю на стул.

― А что ставить-то будем? ― возразила ему Ольга. Ольга была светловолоса, светлокожа и голубоглаза, как многие выходцы из полуночных областей Москании. Холодная красавица, которой вечно доставались роли неприступных девиц в высоких башнях. ― Классику? Так декорации некому сделать, а осовременнивать не хочется что-то.

Маленький круглоголовый Пьер, приехавший получать образование из столицы, грел руки о свою чашку и вздыхал. Ему, как драматургу и вечному второму режиссёру, очень хотелось нарушить каноны и перенести действие древних трагедий в современность. Консервативное большинство каждый раз отказывало. Прошедшая Эпидемия, как уже называли эту катастрофу между собой выжившие, явно не могла помочь в этой области.

― Да что та классика! ― воскликнул вихрастый Себек, бесконечно любопытный парень из Кемет, отвечавший за освещение и декорации сразу, так била из него кипучая энергия. ― Вон, пусть Пьер напишет новую пьесу! А мы и поставим. Это же…

― …обязательная дипломная работа, ― вздохнула Айлин, темнокосая девушка из народов степи. Она часто играла роли всяких загадочных лиц ― оракулов, пророчиц, предсказателей и даже наставников героев, если была возможность. И ей это нравилось. ― Пьер, ты сам что думаешь?

Пьер задумался. Сотворить нечто новое ему в любом случае пришлось бы, как заметила Айлин, к диплому, и кое-какие наметки у него уже лежали, надёжно спрятанные от любопытных глаз, но сам он находил их чересчур новаторскими. Не факт, что подобное вообще возможно будет поставить как пьесу, скорее придётся переделывать под оперу…

― А что плохого в классике? ― пожала плечами Бихана, неизменный вестник грядущих бурь. Её брат-близнец Сураяста согласно кивнул. Он был их вечным зрителем, который подмечал каждую мелочь, и ни одна репетиция без него не обходилась. ― Ну подумаешь, поставим в очередной раз «Колодец ньё» или «Скиа Дорахейскую»…

― Колодец сама рыть будешь, ― предупредил её Жихэй. ― Я сыт по горло этой классикой. И почему мы не ставим ничего из пьес хань, например? Или с Шеапаннаха? А?

― Потому что никто три седьмицы сидеть и смотреть до конца не будет, ― буркнул Желязко. Мрачный и неразговорчивый, он потрясающе смотрелся как силы зла. ― Ты бы ещё про Вёльда поставить предложил, так там вообще на полтора месяца!..

Театральный кружок искрил и перебрасывался мнениями, что всё-таки нужно ставить, где текст можно пускать под нож и почему некоторые произведения никогда не будут поставлены в любительском, по сути, театре. Где-то их серьёзно ограничивали требуемые эффекты, потому что просить загруженных до предела преподавателей было неприлично, где-то ― огромнейший список действующих лиц, а где-то просто кто-то упирался и не хотел, другие поддерживали, третьи взывали к разуму, и так споры растягивались и растягивались, пока погружённый в свои мысли маленький Пьер не попытался призвать всех к порядку и умолкнуть. Конечно же, услышать его было невозможно, но Ольга и Айлин заметили его жалкие попытки и постарались угомонить остальных. Когда все смолкли, слегка охрипший Пьер сказал:

― Я напишу пьесу. Это будет одноактная история. Материал я предлагаю взять из истории нашего Университета. Он очень древний, поэтому наверняка мы сумеем найти что-нибудь по-настоящему интересное. Устроит?

Все закивали. Идея была в самом деле хороша.

― Но мне понадобится ваша помощь. Мне одному будет сложно изучить такой огромный… архив. Поэтому я предлагаю каждому поискать что-нибудь интересное из древних времён, а потом мы соберёмся и обсудим. То, что понравится большинству, я возьму как основу для пьесы. Устроит?

Все закивали, так что на этом и порешили. Кинув жребий, кто в каком архиве будет искать, театральный кружок разделился на группы. Времени на поиск решили выделить дней десять, поскольку каждый имел немало дел. Сбор назначили на одиннадцатый день там же, где они всегда собирались.

― Ахмед, пойдёшь смотреть филологический? ― спросила Ольга, пока все собирались.

― Зачем? Туда всё равно попасть нельзя, да и разве это старая история?

― Ну, я слышала, что в сумерках там можно в окнах увидеть блуждающие огоньки. Тебе не интересно?

― Ну…

― О, собираетесь посмотреть? ― вклинился Ехтераам, настоящий парфянский кошмар, которому просто восхитительно удавалось как играть роли всяких лазутчиков, так и работать суфлёром. Одновременно. ― Я с вами! Или вы хотели побыть вдвоём? Тогда я удаляю-у-усь!..

― Нет, давайте втроём посмотрим.

Огоньки в тёмных окнах на самом деле блуждали и никак не походили на отражение фонарей, которые точно никуда не двигались, так что они втроём полюбовались на это загадочное явление, Ольга пожаловалась, что защита в ней гудит, как очень сильный ток, и посетовала, что поближе из-за этой блокировки не подойти, Ехтераам своей загадочной парфянской магией позвал остальную группу, и они вместе, не откладывая в долгий ящик, отправились исследовать пыльные записи юридического факультета. Раньше он был факультетом права, но многое со временем меняется, в том числе и имена.

― Рох, а нас точно пустят в закрытые секции?

Рох, высокий и худой согдианец, едва заметно кивнул. Он погремел решёткой и вежливо пропустил в пыльные и тёмные глубины юридических архивов всю группу из пяти человек, зажёг древние лампы и шёпотом попросил не шуметь. Потому что некоторые книги тут терпеть не могли шум и могли позвать кого угодно, только бы снова погрузиться в тишину. От такой новости не дрогнул только Ехтераам, и то потому, что уже закопался в инструменты.

― Смотрите, тут целый набор, чтобы со всяким старьём работать, ― говорил он, извлекая из ящика один артефакт за другим и раскладывая их вокруг себя. ― Арьянам, посмотри, в столе есть инструкции, как этим пользоваться? Ольга, солнцеокая роза, как думаешь, тут нет переписанных бумаг? Что-то не хочется в пыли копаться. Рох? Рох! В этой секции насколько всё старое?

― Чуть раньше основания Университета, ― последовал ответ. ― Переписанные бумаги лежат на стеллажах рядом с выходом. Дальше ходит только архивист или его помощник.

― Замечательно.

Театральный кружок, точнее, его треть, тихо шуршал бумагами, которые взяли с ближайшего стеллажа. Просматривали их методично. Закончив с одной полкой, переходили на следующую. Ольга вносила разными карандашами в блокнот записи моментов, которые кому-то показались интересными. Пока что они особенно не выделялись: пара чудес от служителей Белой Веры, переговоры с очередной ордой кочевников (четыре варианта) и необычные происшествия (всего пять). Ей самой ничего не нравилось, но она помалкивала. Возможно, найдётся что-нибудь интересное. Они ведь пока просмотрели только половину полок.

― Погоди, ― вдруг сказал Арьянам. ― Ахмед, смотри. Видишь?

― Ну-ка… ― Ахмед поставил рядом ещё один фонарь и всмотрелся в записи. ― И правда. Рисунок не очень точный, но… смотри, вот эти детали точно говорят, что рисовал хорезмиец. Они такие завитушки любят.

― А что там? Что? Покажи! ― заволновались остальные.

― Да подождите вы! Сита, глянь, тебе напоминает что-нибудь?

Сита, большеглазая хрупкая девушка, закутанная в многослойные одеяния и приехавшая из Харрапы, протиснулась к столу и изучила записи. Покачала головой и сказала, что не может припомнить ничего такого, если только в той области, где она жила, такого не встречалось.

― Не встречалось, скорее всего, ― кивнул Ахмед. ― Этот миф движется исключительно по степи… ну, и на Заходном Свете ещё встречается, говорят, даже встречали на самом деле. Но я сомневаюсь в её существовании. Вода там, Ветер, Судей ― это точно, это записей я немало видел, когда… э-э-э…

― Так что это? ― не выдержал Ехтераам.

― Ведьма Охоты, ― сказал Арьянам. ― Слышал?

― Доводилось. Рох, а ты слышал?

Рох кивнул и развёл руками, показывая, что слышать-то он слышал, но уверенности в правдивости у него нет. И стал убирать остальные бумаги на место.

― А какая связь между Ведьмой Охоты и Университетом? ― спросила Ольга, постукивая карандашом по блокноту. ― Мне нравится, что у нас есть такой миф, но какая с ним связана история?

― Тут сказано… ― Ахмед достал увеличительное стекло. ― Ах ты ж!.. кажется, это древнепарфянский. Ехтераам, прочти ты.

― А я откуда его знать должен?

― Так ты парфянин!

― Смелое утверждение. Ладно, давай. Так-так, что тут… тьфу ты, дворцовый диалект… терпеть его не могу… угу, ага, а, а нет, та-а-ак… В общем, это договор. Университет обещает не охотиться… разобрать не могу, вечно эти точечки… ну, короче, Университет что-то там со своей стороны, а Ведьма Охоты в это тяжёлое время, когда Хоривская Москания… ого, как они её называли… так, ну это неважно, а это вам неинтересно… в общем, она что-то там обеспечивает. Кажется, защиту и наблюдение. Глаза с этим шрифтом поломаешь.

― Ищем детали? ― спросил Рох.

― Ищем копии на других языках, не могли же только на парфянском писать. Москанийский точно должен быть… ну, хорезмийский ещё, думаю. И старый ещё какой-нибудь… очень старый язык.

― Вроде языка Книги Солнца? ― поинтересовалась Сита, смотря на какую-то полку.

― Ну… наверное. Это же очень старая книга. А что?

Девушка молча постучала по табличке, привинченной к полке. На ней было написано: «Язык Книги Солнца и Огня».

За десять дней они собрали кое-какие крупицы сведений об этом договоре, но определённого было крайне мало. Они вгрызались в древние языки и воевали с грудами словарей, однако ничего более точного, чем пестрящий дырами перевод договора, получить не удалось. Дополнительные акты, выдержки из воспоминаний современников ― всё это только напускало тумана.

Однако история понравилась всем, так что Пьер с удовольствием принялся за пьесу, ещё и Жихэя позвал помогать. Было решено, что драматург созовёт кружок, когда допишет и более того ― отредактирует вместе с Жихэем. Это всех устраивало.

Больше всего это устраивало Арьянама. Он поделился своим замыслом с Ехтераамом и Ахмедом, а уже эти двое позвали Ольгу и Бихану с Сураястой. Слишком много людей, по мнению Арьянамы, но что делать, не гнать же их теперь.

― Так что ты задумал? ― спросила Бихана, заваривая чай. Все остальные уже разбежались, так что им шестерым никто не мешал. ― Сураяста, ты масло принёс к чаю?

― Думаю, древний договор по-прежнему в силе, ― спокойно сказал Арьянам. ― Значит, мы отыщем этот миф и попросим выполнить свою часть договора.

― А если она напомнит о нашей? ― возразила Ольга. ― Вы так толком и не перевели эту часть!

― Значит, она скажет нам, что мы должны делать, ― пожал плечами Арьянам.

― Кстати, ты Вахишту давно видел? ― спросил Ехтераам. ― Она какая-то странная последнее время. Вы там не ссорились?

― Может, она думала о занятиях, ― предположила Ольга. ― Вахишта всегда серьёзно ко всему подходит.

Остальные согласились. Это же Вахишта, она всегда очень серьёзна и отлично учится. А у них были дела важнее, чем пытаться понять, что с ней могло случиться.

Вахишта замерла за искажённой вишней. Пока её никто не заметил. С этой стороны здание филологического факультета никто не наблюдал, потому что дураков лезть через сад и раньше было мало, а теперь-то и вовсе не нашлось. Защитные заклятья очень странно взаимодействовали с чарами сада, так что никто в здравом уме сюда бы не полез.

Если только он не был не совсем человеком.

Вахишта тихо выдохнула и встряхнула ладони. Кожу покалывало, но девушка была совершенно уверена: здесь можно пройти на факультет. Глазами это было сложно увидеть, пришлось смотреть другими способами. Будь она полукровной, было бы полегче, но в Вахиште текла лишь четверть крови Адар-зата, потому поиск пути давался с трудом.

Магия казалась светлыми завесями во мраке реальности. Осторожно двигаясь среди них, Вахишта приблизилась к неприметной двери. Отсюда раньше выходили служащие, рабочие… может, преподаватели. Теперь через неё внутрь проскользнула студентка. Она бы гордилась этим раньше, но не теперь.

Она нарушала один из запретов. Если бы её здесь нашли, отчислением она могла не отделаться. Может, её бы принесли в жертву, а может, стёрли бы её существование из истории, как и её саму. Вариантов Вахишта видела множество, ни один не пугал её достаточно, чтобы повернуть назад и никогда не делиться открытым тайным лазом в самое обсуждаемое место Университета.

А ещё отсюда она могла не вернуться. Никто бы не задумался, куда пропала Вахишта, даже куратор. Ну, может, Арьянам, но мало ли девушек вокруг? Утешился бы. Та же Ольга, например. И пусть она москанийка! Теперь-то древние законы не должны иметь такую власть. Наверное.

Внутри было темно, тихо и пыльно. Прикрыв глаза, Вахишта воззвала к могуществу Адар-зата. Сама она слишком устала, чтобы сосредоточиться вновь и рассмотреть, как тут движется магия. В лицо дыхнуло весной, как всегда, и пустые коридоры едва заметно осветили потоки магии, которые никто, кроме Вахишты, не мог здесь увидеть. Девушка кралась вдоль стенки, ожидая увидеть неведомое чудовище, разрыв реальности, Тёмного Властелина Антона… Но ничего не происходило. Иногда попадались мёртвые, но они никому не причинили бы зла. Если только тут не развлекалась какая-нибудь безумная сущность, поднимающая себе на службу трупы.

Магия куда-то двигалась.

Осталось только идти за ней.

Хотя это, как признавала Вахишта, было ужасно глупо. Откуда ей знать, из-за чего всё вокруг движется?

И когда она услышала чей-то слабый голос, она не закричала только по одной причине.

Она хотела жить.

― Она ведёт себя… странно, ― поделился наблюдениями Ахмед. ― На общей лекции по истории Парфии сидела на задних рядах и даже не записывала ничего за почтенным Сиррушем!

― Это не так важно, ― отмахнулся Арьяман. ― Сегодня-завтра должен вернуться Павел Григорьевич, и тогда мы его спросим…

Сваленные Биханой на столе клочки бумаги зашевелились и сложились в надпись. Парни переглянулись и побежали ко входу в Главный. Почтенный Павел Григорьевич, как человек занятой, не стал бы ждать, пока они соберутся и зададут ему свой больной вопрос: как связаться с мифом, живой легендой. Никаких записей о ритуалах для подобного они не нашли, никаких упоминаний или хотя бы заметок, потому оставалась только одна надежда.

Но Павел Григорьевич никуда не уходил, более того ― он вернулся чуть ли не с маленьким караваном груза. Больше всего Арьямана поразили недовольные гуси.

― Павел Григорьевич, ― вертелась вокруг Ольга, ― можно на пару слов? А то мы не знаем, как подступиться…

― Вас вся степь уважает, ― подхватывал Сураяста, ― и к кому мы ещё можем обратиться, как не к светочу знаний?..

― Ну хорошо, хорошо, ― добродушно сказал Павел Григорьевич. ― Что вам нужно?

― Как призвать миф? ― выпалил Арьяман, не отдышавшись толком.

Преподаватель склонил голову набок и оценивающе окинул их взглядом. То ли пытался понять подоплеку странного вопроса, то ли прикидывал, говорить или напустить тумана. А может, размышлял, здесь или в другом месте сказать.

― Миф нельзя призвать, ― наконец сказал он. ― Миф приходит к тебе сам. Но, ― добавил он, ― можно привлечь его внимание. В зависимости от того, кто вам нужен, следует поприветствовать миф на ветру и ждать, пока не остынет дым. Если вас сочтут достойными, то придут. Нет ― не нужно и пытаться. Назойливых ни одно известное мне создание не любит. Я удовлетворил ваше любопытство?

― Да! ― Ольга крепко обняла преподавателя, как будто он ей родной. Хотя кто знает, подумал Арьянам, у этих москанов всё не по-людски.

Вахишта осторожно промокнула влажным полотенцем лицо старика. Склоняющееся к горизонту солнце окрашивало грязную и захламлённую комнату в здании филологического факультета в красные тона.

― Может… ― начала было она, но немедленно замолчала. Сайто-сан едва заметно нахмурился.

Он умирал, и Вахишта не находила себе места из-за этого. Тут, внутри мёртвого здания, мир снаружи казался невероятно далёким. Она ломала голову, как достать лекарства, потому что Сайто-сан остро в них нуждался из-за своей хронической болезни, но вариантов было два: либо она честно просит их у Эуфратии-джи, а та очень быстро выяснит всё то, о чём Вахишта не хотела бы говорить вообще, либо как-то достанет через третьи руки. Но всегда, всегда её будут спрашивать, зачем здоровой и прекрасной девушке нужны лекарства, которыми пользуются люди с хроническими болезнями лёгких. И что ей сказать? Правду? Что она пролезла в опечатанное здание, где нашла живого человека, остро нуждающегося в помощи и лечении? А почему тогда она его не вывела наружу? А почему вообще нарушила запрет?

― Расскажите ещё, Сайто-сан, о чём-нибудь, ― попросила она, пряча глаза.

Она ничем не могла помочь. Не могла попросить своего близкого друга о помощи. И всё, что ей оставалось ― смотреть, как медленно умирает человек, переживший всю Эпидемию снаружи. Старый, больной человек, который вёл чудесные факультативы с изумительными иллюзиями…

― Хорошо, ― едва слышно сказал Сайто-сан и закашлялся. ― Слушай.

В вопросе, каким именно ритуалом следует попробовать привлечь к себе внимание Ведьмы Охоты, мнения разошлись крайне широко. Ехтераам предлагал старинный парфянский обряд, но сути его объяснить не успел: Ахмед поднял его на смех и предположил, что так у них только всю птицу в округе распугать выйдет, что уж говорить о привлечении внимания! Поди, ведьма таких охламонов племенами видела, так что точно внимания не обратит. Правда, ничего взамен Ахмед предложить не смог, объяснив, что он парень из горных районов, ему степные заморочки мало известны. Тут уже насмехаться стал Ехтераам, и продолжаться это могло целыми днями, но вмешалась Ольга и потребовала прекратить балаган, если ничего полезного ни один, ни другой говорить не собираются.

― Между прочим, ― уперев руки в бока, заявила она, ― мы так потеряли уже несколько дней! И кувшин молока!

Сураяста поперхнулся и постарался отставить свой чай с молоком как можно дальше. Бихана покачала головой и сказала:

― У нас иногда подзывают тех, кто властвует над ветром. Шаман тогда уходит в степь. Он берёт с собой только цуур, который делает сам из трёх вещей: тростника, трав и дерева, ― угольки и длинную палку. Он идёт и идёт туда, куда лежит его сердце, пока воздух не запахнет безлюдьем. Тогда шаман разводит маленький костёр, втыкает рядом шест и вешает на него свой пояс, чтобы его качал ветер. Когда огонь притихнет, шаман садится на землю рядом и играет на цууре. Он играет на рассвете, он играет в сумерках, они играет в ночи и на закате. И если ветру нравится его игра, он приходит и спрашивает, какая в нём нужда.

Арьяман кивал в такт словам Биханы, потому что они будили воспоминания: вечный огонь, вздымающийся до небес, в окружении светлых скал; одетые в белое служители, всегда в белом, в свободном, перепоясанные тонкими верёвками ― священные фитили, от которых отрезались кусочки, потому что просто так взять пламя святыни с собой нельзя; и бесконечная сухая равнина, которую мало кто рискует пересекать без нужды.

― А цуур обязательно? ― спросил Ахмед. ― На нём же играть надо уметь.

― Можно попробовать другое, ― сказал Ехтераам. ― Мне дед рассказывал, что в священных рощах посвящённые Ушедших садились в круг и объединяли свои тени, чтобы позвать созданий, найти пропавших… ну, и прочее. И они не различали, кто маг, а кто нет.

Близнецы склонили головы. Ольга фыркнула, но тоже кивнула. Ахмед пожал плечами.

Все они смотрели на Арьямана.

― Посмотрим, отпустят ли нас в выходной, ― сказал он. ― Попробуем.

Последним уходил Ехтераам. Он замер на пороге, словно обдумывая что-то, потом развернулся, закрыл дверь и уселся на пол, скрестив ноги. Арьяман опустился напротив, обхватив колени руками.

― Мы втроём, возможно, последние маги Парфии, ― спокойно сказал Ехтераам. ― Мой руководитель запретил проводить мне поисковые ритуалы. «Мёртвые мертвы», так он сказал. За стенами жизни практически не осталось, так решено.

― Ты не забывай, я не парфянин. Вахишта тоже. Но в широком смысле да. Может так случиться, что мы в самом деле последние. Если бы только узнать у…

― Ты ведь знаешь, что никто нам не скажет, кого и сколько у нас здесь. Арьянам, скажи: ведьма может ответить на вопросы? У нас не задают ей вопросов и не спрашивают советов.

― Не знаю. Ехтераам, я даже не знаю, существует ли она на самом деле!

― Конечно, ― удивлённо приподнял брови парфянин. ― А как иначе? Павел Григорьевич нас раскусил с первых слов. Он мне сам сказал. Поговори с Вахиштой, Арьянам. Она правда какая-то странная стала последнее время. Тебя она точно выслушает.

Но и тогда он не поговорил с ней. Занятия, присмотр за школьниками, составление ритуала, изучение документов ― дел находилось на каждый день с избытком, потому Арьянам никак не находил времени, чтобы поговорить с Вахиштой, которая была его девушкой. Она сама садилась подальше, убегала с лекций сразу после их окончания и пропадала. А у него забот хватало и без этих загадок.

В первый же выходной они вшестером ушли в степь. До руин древних стен идти было не так уж и далеко по дороге, а потом они свернули и шли до тех пор, пока солнце не стало клониться к закату. Тогда они вырвали траву, чтобы не устроить случайно пожар на всю степь, воткнули по кругу шесты, на которых колыхались лоскуты с колдовскими символами, разожгли небольшой костёр и стали ждать.

Ветер относил слабый дымок в сторону, колыхал лоскуты. Травы покачивались. Огонь догорал, а солнце сдвинулось на ладонь, когда на них одновременно снизошло понимание: никто не придёт. Никто их не услышал.

― Что же, мы пытались, ― пожала плечами Ольга. ― Идём обратно.

Арьянам ненадолго задержался, сказав, что нагонит их. Он поворошил угли, чтобы они быстрее остыли, обернулся и замер.

Далеко, там, где уже изгибались холмы, стояла, сложив руки на груди, невысокая девушка с тёмными глазами. Голова её была непокрыта, волосы прямы, а выражение лица непередаваемо. Арьянам невольно коснулся груди.

― Глупые дети, ― качнула она головой. Голос её давил, хотя уста девушка не отверзала. ― Не знаете ничего о мире, в котором живёте, и спросить не можете. Старшие возобновили договор. Я услышала их и пришла. Так зачем меня звали глупые дети?

Арьянам опустил взгляд, потому что и сам не знал, зачем на самом деле они решили её позвать. Договор, конечно, важен, но… причина была не в этом.

Возможно, причина вообще была своя у каждого из них.

― Не знаешь. А стоило бы с этого начать. Степь ― моё владение, и травинка тут не шелохнётся без моего ведома. Думаете, вы одни такие? Только вам нужна помощь? Как глупо. Как… по-человечески.

Её улыбка холодила даже на таком расстоянии. А под ладонью грудь жгло огнём.

― Что же, любой труд нуждается в вознаграждении. Среди вас, дари-Арьяман, появился обманщик. Поговори с обманщиком. Пойми обманщика. Как ты вообще собирался стать охотником, если слеп даже к повёрнутому к тебе сердцу?

Ведьма исчезла. Арьянам отвернул ворот рубашки, но ничего на левой стороне не увидел. Затоптал тлеющие угольки и поспешил вслед за друзьями.

Обманщик, так сказала ведьма. Обманщик… и повёрнутое сердце. Раньше так называли влюблённых. И он же должен знать обманщика, наверное.

Арьяман едва не подвернул ногу, но обошлось.

Вахишта.

Вдали уже виднелись руины стен и ― ждущие его ребята.

Глава 5, где что-то пошло так, а что-то не так, но что из этого что, понять затруднительно

Их всегда объединяла дружба с университетской скамьи. Кто-то дружил группами в пределах своей собственной, кто-то размахивался на свой год обучения или на несколько в пределах факультета, а они… а они просто познакомились в тот день, когда приехали сюда. В тот долгий золотой день, когда пришлось от станции идти пешком — слишком хорошей была погода, слишком не хотелось сидеть и ждать с остальной толпой первокурсников. По дороге они отказались ехать, как все, потому что уже решили дойти сами. И ничего, дошли. Убили на это день, но зато их и встречали иначе…

Звякнуло горлышко, коснувшись стакана. Резкий запах спирта.

Память тускнела и тонула в алкогольных парах. Многое ими уже было сказано как насчёт длительных запоев, когда человек уже на себя не походил, просто лежал пластом и тихо захлёбывался слезами, так и обо всех попытках уйти туда, куда отправляются все тени. Много говорили о том, что человек не должен уподобляться бессловесным тварям, что скорбеть так сильно — это ненормально, это уже болезнь, что для специалиста, доктора наук и исследователя попросту невозможно надираться ежедневно до непотребного состояния, потому что это ниже его достоинства. И вообще, нельзя так.

Он не слушал их. Отталкивал от себя ватными руками доброжелателей и проваливался в забытье, если разговор шёл в то время, когда он напивался пьян. Мир тогда блаженно покачивался в глазах, расплывался и куда-то исчезал. Потом он, разумеется, просыпался и хотел умереть дальше, но рядом часто оказывался кто-нибудь из старых друзей с очередной прочувствованной речью, что нужно абстрагироваться от этой боли, встать и идти дальше. Живым нужны его умения, его знания… да и сам он нужен, конечно же.

Если же ему всё это говорили после очередной неудачной попытки наложить на себя руки, то он кричал. Он кричал, что пусть катятся за Штормовой пояс, потому что они никогда никого не любили, что они его достали, что они должны оставить его в покое и позволить прекратить эти мучения, а не растягивать эту пытку жизнью, что он пойдёт и нахлебается какой-нибудь безотказной дряни у алхимиков — хвала апостолам, маркировки ему известны, алхимию учил и всё ещё не забыл из неё ничего. Ему отвечали, спокойно и серьёзно, что он неправ, что любить до самоотречения — безумство и безрассудство, что хватит жалеть себя за то, что выжил, и вообще, умылся бы, привёл себя в порядок… пугало.

Нет, думал человек, с трудом удерживая себя сидя, это так говорит только одна ехидна, которую он всегда не любил за язык: ядовитый, резкий, колючий. Эта ехидна жалости не знала никогда, измывалась и издевалась, колола в самую рану, а остальные почему-то потворствовали. Очаровательная ехидна, с прекрасным личиком и изумительными манерами, легко вытаскивавшая их весёлую компанию из настоящей задницы: ну кто бы поверил, что такое милое создание способно встревать в настоящие проблемы? Ещё и это всё пережила, чтобы продолжать измываться над несчастным человеком, у которого не осталось ничего.

Ведь мир теперь мёртв. Никого живого за древним крепостным валом не существует.

Опрокинутая бутылка покатилась по столу и упала на пол. Разбилась, судя по звуку. Стакан, задетый неловкой рукой, тоже упал, но никуда не укатился. Резко пахло спиртом, который растекался по столу и по полу.

Человек, закрыв лицо руками, локтями на столе, плакал.

В застеклённом шкафчике, напротив покрытой пылью рамки с ньепсотипией, плотно стояли накрытые уже окаменевшими кусочками хлеба рюмки.

Он слишком не хотел жить. Но то ли к концу, то ли к середине осени он настолько погрузился в отчаяние и скорбь, что привык к ним. Попыток избавиться от тяготящей его тени он не оставлял, уходить в запои не прекратил, но между ними, находясь в тяжелейшем состоянии, стал заставлять себя хотя бы иногда подметать свою комнату. Еду ему таскал сердобольный друг, обвешанный административными делами по самые уши, он же уносил грязные тарелки — полные, полупустые, с объедками, а то и вовсе чистые. Он же прихватывал с собой мусор. Может, он бы и грязную одежду таскал до прачечной и обратно, но такой просто не было. Наверное. В алкогольном забытьи всё становилось неопределённым, туманным и нереальным.

Ругаться с ним было совершенно невозможно: вроде бы мягкий и уступчивый, друг становился невероятно увёртливым, когда на ругань и драку его принимались разводить. У пьяного мало способов довести хорошего человека, особенно когда язык заплетается, а глаза уже настолько мутные, что едва окружающий мир различают.

Хотя нужен ли этот мир, если больше в нём нет никого из любимых?

Ехидна заглядывала редко. Каждый раз прохаживалась по страдающему, рассказывала пару-тройку новостей, комментировала их и убегала дальше. Хвала Деве, у этого ублюдка хватало своих дел… и его можно было совершенно не слушать. Смотреть на рамку, стирать пальцем пыль со стекла и смотреть на два изумительных и счастливых лица, которых больше нет. Был бы среди выживших хоть один некромант, хоть завалящий скиамант — тогда можно было бы… можно… А что? Получить уклончивый ответ, скорее всего. Его бы предупредили не говорить ничего травмирующего и без того старательно разрушающему себя человеку. Или он бы сам посмотрел бы внимательно на этого человека и поинтересовался, а зачем ему знать. Что это изменит? Связи нет. Никакой. Как он собирается сообщить живым, что маловероятно, родным, что сам пережил это сумасшествие, эту Эпидемию, которая забирала всех без разбору? Никак, конечно же.

Очень редко заходил ещё один товарищ. Он неловко молчал, вертел в руках вытащенную из-за шкафа верёвку, с которой потом и уходил, потому что мимоходом засовывал себе в карман, неловко говорил, что поездил бы несчастный человек с ним по степи, отдохнул бы тенью, посмотрел бы на такое чистое и высокое небо — и товарища не посылали только потому, что он был хорошим. Он пытался позаботиться о больном друге, не касаясь его раны. Не его вина, что все попытки оказывались тщетны.

Один наш друг, как говорил Сердобольный, заперся в лаборатории на вершине Главного и сидит там, занимается своими засекреченными делами. Выходит только вечером отчитаться. Вот, вздыхал Сердобольный, видишь, ему тоже плохо. Но он нашёл себя в работе, почему ты не можешь, дорогой мой друг, почему ты постоянно то пьян, то пытаешься руки на себя наложить? Да, добавлял он, ты ведь лю… любишь свою жену и свою дочь, хотя ты не виделся с ними уже сколько? Ах, с самого начала… Но ведь это не повод так скатываться! В конце концов, есть и другие женщины. Со временем, если бы кое-кто свои раны не растравливал, это бы прошло, ты бы мог влюбиться вновь, снова стать отцом — на этом моменте человек ударял кулаком по столу и начинал кричать, что Сердобольный — бессердечная мразь, вшивый ублюдок и подонок, который никогда не привязывался даже к домашним питомцам, тварь без тени, катился бы отсюда, потому что не его это дело, ему никогда не понять, как это — лишиться огромного куска собственной тени, оказаться с вырванным сердцем, остаться без самого дорогого, что только было в жизни!.. Конечно, успокаивающе поднимал руки Сердобольный, я не понимаю, куда уж мне… Обычно на этом заканчивалось, потому что человек быстро выдыхался, друг укладывал его в постель и оставлял. Хуже становилось, если Сердобольному попадала вожжа под хвост и он в резких выражениях бросал, что лучше уж никого не любить, чем превращаться в животное, от которого бы отвернулись почившие любимые, поскольку кому такой пьянчуга нужен-то будет, если только из жалости, а после пытался выбросить хлеб и рюмки, стоявшие перед ньепсотипией. Скандал разражался страшный, с матерщиной и попытками придушить друга: если уж телекинетически не одарён, ничем кинуть не можешь, а руки не слишком-то и слушаются, удушение никогда не будет успешным. Тогда откуда ни возьмись прибегала Ехидна и, хватая Сердобольного, волокла его прочь, а тот вырывался, шипел и орал, такой же обезумевший, как и медленно загибающийся человек.

Потом хлопала дверь. Повисала звенящая тишина. Человек устало опускался на стул, горбился и беззвучно плакал: то ли от жалости к себе, то ли от боли из-за очередной ссоры, то ли от облегчения, то ли просто так, потому что слёзы капали. Он вытирал рукавом сопли и пытался сгрести вместе осколки всего, что они успевали побить. Восстановить он бы их никогда не смог, потому что не умел. Заходил ехидный мерзавец, молча колдовал, восстанавливая битую посуду, кидал чистый носовой платок, ставил бутылку с холодной водой на стол и без единого слова уходил, аккуратно закрывая за собой.

На следующий день человек снова обнаруживал себя по дороге на крышу. Рано, поздно, в перерыв — в такое время, когда никого нигде нет, когда не заметят.

И всегда это заканчивалось одинаково: его ловили. И снова читали проповеди о бесценности любой человеческой жизни.

И снова он кричал.

— Пойдём, поможешь, — хмуро сказал Сердобольный.

Он поднял на него взгляд. Друг стоял, облокотившись о дверной косяк, и смотрел на него: по-прежнему аккуратный, однако под серыми глазами залегли глубокие тени. Замотался дорогой друг с делами и больным на всю голову пьяным другом…

— Зачем, — вымученно выдавил он. Закашлялся. — Зачем…

— Мне нужен хоть кто-нибудь, кто не будет лезть не в своё дело, будет держать язык за зубами, ну и, откровенно говоря, будет в спутанном сознании, так что ничего никому рассказать не сможет. Ты удовлетворяешь всем условиям, так что пошли.

Он с трудом поднялся, опираясь на стол, и пытался заставить мир не качаться перед глазами. Слишком неожиданное предложение, чтобы отказываться. Обычно друг приходил… когда же он приходил… в какое-то определённое время… да, он тогда ещё ворчал… про помойку… но пол же теперь всегда подметён, чего он…

— Обопрись на меня. Фу, ну от тебя и пахнет! Знал бы, закусывал. Ох, горе ты наше горькое… Ты не завтракал, поди? Поешь давай сначала, а то хлопнешься по дороге, я тебя не потащу никуда тогда.

— А… другие?..

— Что другие? Этот сиднем у себя сидит, выковыривать себе дороже. Раскричится ещё хуже тебя, так что пусть он там сидит и делами занимается. Полезными, между прочим. Не знаю, как они там добились подобного, не моя область, честно говоря… Остальные лекции читают, не то что ты, пропойца, тебе и студентов доверить нельзя, даже самых морально устойчивых. Рухнешь куда ещё с похмелья…

— А… этот… н-ну…

— Уехал он. Вчера, что ли? Или сегодня спозаранку? Да и чем он помог бы? Тебя бы волок? Нет, тут так нельзя.

Идти было чуть ли не тяжелее, чем пытаться осмыслить происходящее. Как-то обходилось без него всё раньше, хотя напоминали, что у него есть эти, как их там… обязанности. А тут вдруг просто сказал идти с ним, не напоминая ни о лекциях, которые нужно было бы, по-хорошему, читать как второму, так и третьему курсу, не говоря уже об этих… как их там… спецкурсах?.. неважно, тоже читать… и всякие практические… семинары, доклады, диспуты… что-то ещё, что-то важное… такое… не слишком частое…

— Ты в порядке? Может, давай я тебя обратно отведу?

Он отчаянно замотал головой. Его вели куда-то, и он мог это видеть и запоминать. И это так отличалось от его теперь уже обычных дней, что ему совершенно не хотелось прекращать куда-то идти и помогать Сердобольному. Он ведь, если быть честным, тоже хороший человек. Маг, то есть. Но говорят всё равно человек…

— Где мы, — выдохнул он на очередном отрезке коридора. Отчего-то друг вёл его какими-то короткими переползками — назвать это перебежками язык не поворачивался; при этом почему-то по пути не встретилась ни одна лестница, ни один другой живой человек не пересёкся с ними, да и в целом вокруг было подозрительно пусто.

— Допился, уже и родной факультет не узнаешь… — обречённо вздохнул друг. — На биофаке мы. Вниз идём.

— Вниз?..

— Надо вниз, — терпеливо сказал друг. Как маленькому и непонятливому ребёнку. Ну да, среди студентов и такие попадались: всё им разжёвывать, шаг за шагом… Хорошо, что очень редко, да и куда-то они пропадали задолго до выпуска. Естественный отбор, не иначе. — Там… там правильное место. Тяжёлый ты, ужас.

Он устало прикрыл глаза. Вниз так вниз, в опостылевшие катакомбы, где никого живого быть не должно, разве что по делу или по работе спустятся.

Правильное место.

Что-то в этом было не так, но осмыслить… осмыслить он не мог. Слишком сложная задача.

Насколько глубоки были катакомбы, никто не мог сказать. Единственное, что про них можно было утверждать с уверенностью — они появились после возникновения самого Хазарийского университета, который должен был вроде бы в этом столетии разменять первую тысячу лет, а может, уже и все полторы.

Человек сказал, что дальше может идти сам, и друг не стал с ним спорить. Просто закрыл за ними массивную дверь, которой когда-то они отсекли себя от внешнего мира, чтобы выжить…

И всё равно Эпидемия настигла их.

— Не отставай.

Человек плёлся медленно, опираясь о стену, и с безумной жадностью вдыхал сырой и холодный воздух подземелий, смотрел в бесконечную темноту, которую иногда прорезали горящие ровным жёлтым светом лампы, закреплённые на манер факелов, и старался не терять друга из виду. Тот же то и дело пытался пойти быстрее, он определённо торопился куда-то, но сдерживал себя и шёл очень неторопливо, чтобы человек не отставал.

Стёртые ступени, так приятно скользившие под ногами, спускались всё ниже и ниже, каменные стены вокруг всё больше и больше старели и покрывались неприятными каплями влаги, своды начинали опускаться, так что шаг за шагом человек сгибался и пытался касаться своей опоры рукавом — пока дрожащие ноги не подогнулись и он не упал на колени. Голова закружилась, и он схватился за неё холодными руками, закашлялся, захрипел.

Друг не обернулся. Он остановился и сказал вставать, потому что осталось недолго. Всего-то пролёт или два, говорить не о чем. Или же его могут бросить здесь на века, умирать в темноте и одиночестве от голода, ведь кое-кто к этому так стремится, так стремится…

Человек исторг из груди жуткий кашель. Прополз до площадки. Осторожно, потому что трясся как от лихорадки, поднялся на подгибающиеся ноги и пошёл следом за другом в темноту.

Его, хвала Проклятым Святым, оставили сидеть на ступеньках, против чего не было никаких совершенно возражений, так что человек просто сидел и хрипло пытался отдышаться, руки его пытались размять напряжённые ноги, потому что уже очень и очень давно он не ходил далеко и долго, тело совершенно отвыкло от этого и требовало лежать и не шевелиться, пусть даже на каменном холодном полу; а ещё ужасно хотелось выпить и забыть всё, чтобы глаза сами уже закрылись, а потом бы распахнулись, потому что Ехидна решила почему-то заглянуть и посветить в лицо лампой — хоть тушить о беззащитного друга ничего не пытается, и то хорошо. С него бы сталось, он всегда был таким жестоким и бессердечным… или не он… или не был…

Там, где ступеньки заканчивались, а их было до порога штук пять, начиналась тёмная-тёмная комната, в которую совершенно не хотелось всматриваться, но поневоле человек замечал всякие мелочи: и выложенный мелкими-мелкими кусочками пёстрой мозаики пол, и слишком уж крепкий и нестёртый порог, и душные отблески фиолетового цвета в воздухе, и очертания каких-то то ли огромных фонарей, то ли чего-то подобного… Человек закрыл глаза и перестал думать, перестал видеть и воспринимать, протянул руки к единственной своей спутнице — скорби, впустил её вновь, распахнул перед ней все двери и не заметил, как снова начал плакать, заливаться слезами, потому что не было никакого звука, никакого шума, даже вкуса от соли на губах не было; он утонул в своём отчаянии, он смотрел на тающие в воспоминаниях лица жены и дочери, такие далёкие и такие хрупкие, и пытался что-то им сказать, как-то оправдать свой неопрятный вид, но в голову лезли только колючие и вездесущие слова старых друзей, что человек запустил себя, превратил в ничтожество, скатился в грязь, паршивец, а ведь мог бы жить и жить, помогать людям, а теперь уже поздно, всё, поезда не ходят, коней не дадут, да и куда он поедет, никому не нужный пьянчуга, которого за шиворот волокут от края в множество рук, о котором заботятся и пытаются вернуть в нормальную жизнь; а я ведь им так неблагодарен, вдруг подумал человек. И так внезапна была эта мысль, что он даже поёжился и позволил внешнему миру пробиться сквозь его страдания.

Внешний мир был тих. Нигде не осыпались переходы, не катились мелкие камушки, не бродили искатели приключений и никого не звали. Только бормотал что-то в темноте там, внизу, Сердобольный, тихо так, упорно и монотонно.

…ну за что меня наградили таким талантом, шелестел его голос, усталый, недовольный, полный страдания, за что, за что, ведь только сплошная мука от него, от этого дара, ни туда и ни сюда, капля, жалкая капля, которая никогда не была мне нужна; но если больше некому, то придётся мне одному, потому что кому объяснить это всё, никого не осталось, никого-никого, а я поклялся, пообещал, что никому не скажу, и теперь сижу здесь, куда мне никогда бы не приходить и ничего бы тут не делать, сижу, а за спиной только прожжённый уже пьяница, которому ни надежды, ни спасения нет; неужели могут люди так быстро спиваться, отрекаться от всего себя, только бы заглушить эту пустоту внутри, заполнить хоть чем-нибудь, ведь есть и другие способы, не только этот, но разве был он слабый, не был, не был, никогда не был, я помню, какой он был человек, какой маг, и всё ещё остаётся, опустившийся, жалкий, бледная тень того, другого себя, прежнего; что же делать, что же теперь делать, старые договоры подняты, обещание дано, и это прекрасно, это замечательно, но кто в наши-то времена сладит с охотничьим луком, кто вообще сладит с таким оружием, я даже не знаю, кого спрашивать, потому что любой вопрос — горе и слёзы, бесконечные слёзы, хотя уже упокоены уже все умершие, тени сошедших находятся в мире, служители занимаются рутинными своими делами и никого не тревожат, да и их уже мало кто беспокоит; а теперь слушайте, и слушайте внимательно, ибо повторять я совершенно точно ничего не стану…

Человеку казалось, что слова превратились в шум моря и шелест листвы, потому что он знал только то, что эти все звуки должны были сложиться в какие-то осмысленные вещи, но он понимал только то, что где-то там, в темноте, в которую иногда приходится возвращаться, звучал негромкий голос старого друга, который находил в себе сил гораздо больше, чем ему требовалось. И за это одно стоило бы прислушаться ко всему, что он непрерывно твердил целую вечность.

Человек прикрыл глаза.

Не вслушиваться.

Не понимать.

Это так легко, когда тень горит в чёрном огне бесконечной скорби; и кто он такой, чтобы отказываться от подобного?

— Да проснись ты уже, придурок, — шипел кто-то рядом. — Давай, вставай.

Человек неохотно вернулся в сырость и темноту. Выше тлел какой-то огонёк, ниже по ступенькам стоял чем-то чрезвычайно недовольный друг, который тут не должно было быть. Он ведь уехал. Уехал ведь?

— Совсем потёк, что ли, — продолжал он цедить сквозь зубы, кивнул человеку, — полез, дурак, без защиты!.. Ну как я и вправду уехал, и лежал бы здесь, тух?.. Так, ты, — он ткнул человека в руку, — держи, — бросил ему на ноги беспамятного Сердобольного, совершенно ещё и бессознательного, — я за руки, ты за ноги, так и потащим. Чего вылупился, как сегодняшний? Давай помогай!

Человек послушно взял Сердобольного за ноги и, пятясь, потащил вверх, а молчаливый друг держал товарища за руки, следил, чтобы тот не ударился головой, велел положить на пол, чтобы они оба смогли перехватить поудобнее, и ругался, ругался, ругался — тихо цедил сквозь зубы невероятные какие-то фразы, злые и хлёсткие, вёл куда-то в темноте их маленькую безумную процессию, где один обычный и один постоянно пьяный волокли бессознательного третьего куда-то прочь из катакомб. Как старый друг ориентировался в темноте, человек никак не мог понять, но для этого нужен был и ясный ум, а не утонувший в тумане, где каждая мысль — проблеск, который то есть, то его нет; вокруг всё снова менялось, и в тяжёлой голове зародились конструкты из обрывков всего, чего только нашлось, и принялись шевелиться, выбрасывая на мутную поверхность обрывки чего попало: бесконечная древность этих ходов под Университетом, словно они существовали здесь всегда, а основатели только пробили ходы-колодцы, когда строили обитель знаний; взлетающий по пустынной лестнице наверх тоненький и большеглазый студент, изо рта у него капает кровь, капает, капает, рисует струйку, и все обречены, и всё обречено, выживших не будет; дурманящий запах проклятого яблоневого сада, золотые яблоки и десятки их сортов, грабли, смех, залитые солнцем дорожки; сухие камни, пахнущие сырой землёй, качающиеся волной ступени и забившийся в уголок подросток, умирающий и возрождающийся; танцы… Танцы?..

Он остановился, и в тяжёлую голову, полную чего-то неприятного, капля за каплей просочилось осознание: здесь пахло уже нагретым солнцем паркетом, здесь рядом лестница, рядом холл, а друг застыл на месте, и он вместе с ним, а третий по-прежнему без сознания, только тихо-тихо дышит.

— Замри.

Слово вползло в уши, сцеженное сквозь сжатые губы. И столько в нём было льда, столько жути, что дышать даже не хотелось.

— Забудь, что ты живой.

И он постарался забыть, потому что забывать легко, вот забыться — трудно, от этого столько бед, столько несчастий людям.

Уши ловили гудение, тёплое и надёжное, как генераторы электричества, клацанье кошачьих коготков о пол — только здесь не было ни одной кошки, да и откуда ей тут взяться, в самом деле; глаза ничего не видели, только лёгкое марево, слабое искажение, как от старой линзы в дедушкиной какой-нибудь лупе, пыльной и забытой на лета в ящике стола. Что-то происходило, что-то безобидное и жуткое одновременно, чему нельзя показываться живым, потому что оно голодное и ненасытное, оно любит вгрызаться в беззащитные тени и отрывать от них огромные куски, чтобы сшить нечто чудовищное…

Но они трое сейчас не помнят, что они — живые, и беда минует их. Мелкими шажочками друг двинулся в сторону так предусмотрительно открытой двери, одного из чёрных ходов, куда все бегают посмолить в перерыве или откуда проскальзывают из сада, если забудутся, опоздают к началу лекции: не оббегать же весь корпус! Человек следовал за ним, из последних сил удерживая такого тяжёлого и никак не приходящего в себя Сердобольного; мыслей так и не появилось, остался только всё тяжелеющий груз, бесконечное торопливое и беспокойное движение, мерцающая в воздухе пыль и давящий воздух, а потом — потом три ступеньки и как удар под дых: ветер, яблони, трава и обволакивающая защитная магия, так похожая на водяную завесу, текущая и податливая, пропускающая их туда, к деревьям, к обыденности и прочему; друг осторожно укладывает Сердобольного на траву, и наконец-то можно самому отпустить, опустить, потереть руки, затёкшие и усталые.

Друг уселся у корней яблони; он растирал запястья, морщился и щурился, поднимая взгляд от собственных рук к закрывающей дневное небо листве, к пробивающемуся золоту невероятно яркого солнца, и молчал, невероятно выразительно молчал, позволяя ощущать чистое неодобрение чужими действиями. Куда ты полез, говорило его молчание, куда ты позволил себя втянуть, придурок, безмозглый идиот, а ещё доцент, преподаватель на кафедре! Как тебя сюда занесло-то, демоны побери, говорило молчание и отворачивалось, чтобы продолжить зудеть в том же духе; а безмолвные руки прикрыли глаза козырьком от света, упёрлись в землю у корней старой яблони, с перекрученным тёплым стволом, и человек тоже садится рядом, тяжело дыша и не обращая уже никакого внимания на молчание. Уложенный на траве Сердобольный дышал тихо и размеренно, как будто с ним ничего не произошло, не его тащили из катакомб, отчего-то выйдя вовсе не на мирном и спокойном биологическом факультете, а вынырнув в страшном и зачарованном саду со стороны филологического, запечатанного с самого первого дня, и выглядел ещё Сердобольный так, будто сомлел в теплоте и уюте, прикорнул буквально на пару минуточек, а там уже и час, и два прошли на самом деле; друг посмотрел на него, покачал головой и резко, без объявления войны, без переходов и предупреждений, заехал спящему по лицу — раскрытой ладонью, конечно, потому что отвешивал пощёчину от всей своей тени, от сердца своего щедрого и открытого.

Сердобольный попытался перекатиться от второй, но человек ему мешал, так что пришлось просто заорать, как будто они до сих пор неоперившиеся птенцы, всего-то до второй сессии добрались:

— Ты сдурел?!

— На себя посмотри, — непривычно жёстко и холодно сказал друг, встряхивая ладонь. — Может, у тебя полно знаний и сил, чтобы эти знания применять, но разумения — ни капли. Я дурости большей не припомню, разве что ежегодные прошения на практику где-нибудь в Согдиане в самую жару.

— Или в Хорезме, — буркнул Сердобольный, усаживаясь поудобнее.

— В Хорезме тебя не пытаются убить, — отрезал друг, — когда ты на полшага заходишь не на отмеченную тебе территорию.

— Ты шутишь? Скажи, что ты шутишь!

— Не совсем. Зависит от области, на самом деле, некоторые кочевые племена там крайне не любят чужаков, а чужаки у них все, кто не свои и не парфянские чиновники. В Согдиане шляпу надел и довольно…

— То есть всё получилось, — вздохнул Сердобольный, достал из воздуха очки, а из кармана носовой платок и принялся протирать стёкла. Со зрением у него проблем не было, но для солидности или чтобы впечатлить кого бы то ни было, заказал себе.

— Всё? Допустим, этого пропойцу ты сумел привести в чувство, — и человек нахмурился, подобрался, но поперёк слова не сказал, поскольку ну как ещё назвать человека в алкогольном угаре и горе, которому сколько досок для поддержки ни кидай, не держится, не хочет держаться, — а с остальным бо-о-ольшие вопросы.

Войдя обратно в своё унылое убежище, в свою цитадель отчаяния и скорби, человек рухнул на стул и взял в руки стакан, покрутил, повертел и, вздохнув, отставил в сторону.

Ничего не хотелось, совершенно ничего, даже продолжать пьянствовать и оплакивать свою мёртвую семью, почивших друзей и упокоившихся учеников, а потому он просто сидел на стуле, откинувшись на худо-бедно держащуюся спинку и обмякнув от осознания, что делать нечего, ему же не доверят ни одного дипломника, пока не пройдёт принудительное лечение по линии скиатрии… перестанет пить… страдать… жить начнёт, в конце концов…

Но ведь это предательство, шепнул ему голос в голове. Предательство собственной памяти, собственного выбора и собственной тени; отторжение собственных чувств, которые все отвергли, запели под замок и выставили прочь, как будто ничего не произошло…

Нет, сказал он сам себе, взвешивая в руке рюмку, это не так, это игра слов, это дым и зеркала, обман без обмана — он никого не предаёт, он просто берёт себя в руки и старается жить дальше, идти босыми ногами по битому стеклу, по шипам, сквозь тернии и ножи, сквозь строй с палками и хлыстами, будет хотя бы учебный план делать…

Но он прекрасно знал, что на самом деле… на самом деле он просто будет держаться на плаву в океане отчаяния, не в силах всплыть на поверхность.

Глава 6, в которой поднимаются неприятные вопросы, слишком насущные, чтобы от них отмахиваться

Чернила на большом ватмане вновь растеклись. Причин этому сейчас вроде не было, но Эуфратия уже устала стирать эту грязь. Зачем она вообще решила выпендриться и написать график вакцинации пером? Ужасным кривым пером и отвратительно жидкими чернилами? Это же ужасно, столько времени уходит впустую, а могла бы провести осмотр… если бы кто-то пришёл. Но пока никто не болел, хвала Целительнице, с деревьев не падал, а похмелье и пищевые отравления успешно лечили самостоятельно, не беспокоя медиков. Обычно не беспокоя, разумеется.

Эуфратия убрала перо, завинтила чернильницу и, пробормотав заклятье, вновь провела рукой над ватманом, и он снова стал чистым. Никаких клякс, никаких таблиц, ничего не осталось. Эуфратия в сердцах притопнула ногой и потянулась за линейкой. Заново всё расчерчивать, замерять, делить. Скучно.

— Входите, — бросила она, не поднимая головы, в закрытую дверь. — А… это ты.

— Всего лишь я, — согласился посетитель, аккуратно закрывая за собой. — Там привезли новые травы, сейчас с ними алхимики разбираются. Сходишь, развеешься?

— У меня много работы, — буркнула Эуфратия.

— У тебя много работы.

— Да, я так и сказала. Очень много работы.

— Категорически много.

— Именно.

— Прямо редкая птица долетит до середины Рав.

— Именно.

Посетитель развёл руками. Мол, он всё понимает, много работы, много дел, нужно с ними разбираться, но не соблагоизволит ли дорогая Эуфратия всё же оторваться от, несомненно, крайне важного занятия и пройтись немного со старым приятелем. Потому что за дверью — все чудеса мира. Ну, и просто свежий воздух.

— Не надейся, — одним взмахом рисуя серую графитную линию по линейке, буркнула Эуфратия. — У меня правда много возни с вакцинацией, Рустам. И весь выпускной год загружен под завязку, проверяя детей.

— Ладно, тогда вот тебе настоящая причина, по которой я к тебе пришёл. И из-за которой категорически настаиваю, чтобы ты отложила дела и вышла пройтись.

— Ну?

— Незапланированная беременность.

Прикрыв глаза ладонью, Эуфратия процедила несколько проклятий. Как ни стараешься обойтись без таких вот внезапных обстоятельств, они всё равно будут. Чего ожидать ещё от оравы взрослых, половозрелых и гормонально нестабильных молодых людей? Точно не размышлений о будущем и о проблемах, якобы ушедших в прошлое.

— Целительница и все ей посвящённые!

— Я тоже так подумал. Пошли, ты вроде как старшая, а эти молодые родители сидят, ждут и переживают.

Эуфратия закрыла кабинет и поспешила за Рустамом. Тот несся вперёд, лихо отмеряя огромнейшие шаги, и торопливо вводил подругу в курс дела. Рутинный осмотр, как обычно, жалоба на небольшую задержку, углубленная проверка. Спешный вызов молодого человека, прямо с семинара — кое-кто будет очень зол. Дали этим глупцам возможность переговорить наедине. Ребёнка хотят оставить, ну вроде как. Да, да, говорить практически не о чем, там ещё просто ком клеток. Конечно, осталось два специалиста, но вот принимать роды…

Рустам провёл Эуфратию в кабинет «исключительно женских вопросов» через лаборантскую. На кушетке возле кресла всхлипывала девушка, будущая мать и источник кучи проблем на ближайший год. Её обнимал за плечи и пытался успокоить, по-видимому, будущий отец. Не самое худшее, что можно увидеть.

Сев на стул для посетителей, Эуфратия молча смотрела на парочку, пока они не обратили на неё внимание. Тогда она достала из кармана обычную деревянную палочку, сунула в рот, как курево, и, закончив маленький скромный ритуал самоуспокоения, безо всяких эмоций сказала:

— Ну что, молодой папаша, готовьтесь к двойным похоронам.

Она слышала, как в лаборантской поперхнулся Рустам и, звякнув, упала чашка. Будущие родители шокировано смотрели на неё. Эуфратия продолжила:

— Как я полагаю, вы всерьёз считаете, что в нынешних условиях беременность и роды не приведут ни к каким печальным последствиям. Благодарю, — кивнула она Рустаму, который всё же заварил чай и предложил по чашечке как студентам, там и ей, вынужденно исполняющей обязанности главного врача. — Или вы настолько глупы, или вы чрезвычайно наивны.

— Но ведь смертность при первых родах очень низка, — попытался возразить будущий отец.

— Очень низка. Рустам-бай, вы это слышали? Низкая смертность при первых родах! Наверное, это первые роды, когда роженицу ведут сразу несколько специалистов, необходимые препараты всегда доступны, а ещё есть возможность очень быстро переправить её в серьёзную клинику! Наверное, это про такие первые роды, а не про те, которые были типичны на протяжении веков.

— Это при которых четверть перворожениц гарантированно умирала? — уточнил Рустам, разглядывая какой-то плакат на стене. — И где были серьёзные проблемы со всяким…

— Да-да, я про такие.

— А, ну конечно же, не про такие. Про такие и наши студенты-то слушают вполуха, им же не сталкиваться…

— А стоило бы, — отрезала Эуфратия. Единственная эмоция, которую она вообще проявила. Следовало воспользоваться как следует выпавшим случаем, чтобы донести кое-какие жизненно важные сведения до всех. Может, хоть думать начнут перед тем, как вступать в интимные отношения, которые старый, мир его тени, циник Самарр называл «сношательной спайкой».

А ещё, подумала она, они вели себя ужасно. Попросту отвратительно. Эти двое явно не рассчитывали на такое врачебное наплевательство.

Что поделать, у врачей тоже бывают плохие дни. Иногда даже выходные.

— Представьте, что на дворе у нас век… допустим, шестнадцатый, — спокойно говорила она, покачиваясь на стуле. — Среди врачей широкого профиля магов, конечно, немало, но нельзя быть одинаково хорошим во всём. Кому-то легче с зубами, кому-то с защемлениями, например. И ваша зона ответственности — это три деревушки, которые, как правило, расположены крайне неудобно. Быстро даже верхом добраться не получится. И вот у вас там образуется после очередного деревенского праздника… ну, допустим, восемь беременных девушек. Или двенадцать. Две-три на деревню, значит.

Дрожащая будущая мать прижалась к будущему отцу. Но слушали оба крайне внимательно.

— И, разумеется, как маг, который тут не первый день, вы знаете этих девушек. Вы вот смотрите на них и думаете: ага, вот эти две — крепкие, роды должны пройти нормально, семья тоже спокойная. На крайний случай, есть кто-нибудь местный, кого вы обучили каким-нибудь мелочам. Маг-то всё время, считай, в седле, мотается от одной деревушки к другой. То топор у кого-то в ноге, то корова внезапно боднула. А эти нажрались в лесу ягод, тут корь, там животом маются, и это не говоря об осмотрах, отчётах и обязательных визитах владеющего этим всем дворянина. И тут у вас восемь… да, пусть восемь, беременных, из которых в двух маг точно уверен, ещё две нуждаются в небольшом пригляде, но это и их матери могут. Три, например, явно доставят серьёзных проблем. Ещё одна, допустим, не той кондиции, чтобы легко разродиться, но долгие первые роды — это нормально. За тремя проблемными смотреть маг будет гораздо внимательней, чем за остальными. И они, как ни странно, выживут с большой долей вероятности. Возможно, какая-то умрёт от обильного кровотечения, но маг будет бороться за её жизнь до конца, и никто его не осудит, если девушка всё-таки умрёт. Но вот остальные… — Эуфратия сделала паузу.

— Особенно прекрасен вызов к здоровой девушке, у которой начались проблемы во время родов, когда уже у тебя на руках проблемная роженица, которую ты оставить вообще не можешь, — хмуро вставил Рустам. Уж он точно знал, что говорил. — И хорошо, если к ней полоумных бабок не допускают, а то так и к мёртвой приехать недолго. Врач на порог — тень за дверь.

Услышав скребыхание в дверь, Эуфратия подняла руку и сделала жест, словно подзывая кого-то. Вставать и открывать ей не хотелось.

— Почтенная Эуфратия, а что при истерике помогает? — спросил заглянувший внутрь студент. — Традиционные методы не помогают… Здравствуйте, почтенный Рустам.

— Та-а-ак, — нахмурилась Эуфратия. Она обернулась и узнала дари-Арьянама. — Бери ключ от аптечки, вторая полка сверху, ближний ряд. В журнале чтобы отметил, что берёшь. Лекарства сейчас на вес золота.

Дари-Арьянам просиял, поймал брошенный ему ключ и быстро исчез. Видимо, чтобы Эуфратия не передумала.

— Ну так что, молодые родители? — обратилась она к парочке. — Готовы ли вы принять всю ответственность за жизни друг друга и своего потомства, выполнять все предписания врачей и смиренно относиться к смерти ближнего своего? Или вы хотите остаться всё же вдвоём, а не втроём?

— Мы останемся втроём, — переглянувшись, ответили они. Девушка добавила:

— А может, если на то воля Целительницы, и вчетвером.

— Хорошо. Рустам, тогда я перепоручаю их твоим заботам. И, — встав, вздохнула Эуфратия, — надеюсь, всё же обойдётся без смертей.

Закончив к ужину проклятый график, Эуфратия повесила его на доске объявлений в холле. Так или иначе, сейчас огромный новый корпус, в котором с удобством расположились медицинский и ветеринарный факультеты, постепенно превращался в гигантскую клинику. Не то что это было совсем плохо, даже наоборот, приятно и интересно, однако Эуфратия предельно ясно представляла, что может произойти в скором времени, если оставить будущих медиков на самообучении. Они ничему не научатся и будут причинять больше вреда, чем пользы, а прикрепить по огромной группе ко всем, кто только может преподавать, не было возможности. Люди, в конце концов, должны отдыхать! А рутинный осмотр занимал слишком много времени, хоть его и разбили на столько частей, сколько могли. Постоянно отслеживать здоровье выживших, чтобы суметь схватить неизвестную болезнь вновь и заставить уйти туда, откуда она пришла, оказалось слишком сложным… пусть даже этим занималась не она лично, загруженная административными делами до такой степени, что часы собственной врачебной работы пришлось буквально выгрызать, перекинув часть обязанностей на студентов старших курсов. В конце концов, вести карты больных они должны — и обязаны! — уметь, потому что распределить их могли в любую глушь, где одному придётся выполнять работу целой больницы.

— Эуфратия, ты сейчас занята?

Замечательный вопрос. Разумеется, она занята. Для каждого, кто здесь бегает, потому что Эуфратия теперь обязана одна выполнять работу всей административной части.

— Минуту могу выделить, — сказала она.

— Замечательно, — выдохнул Антон, — минуты мне хватит. Завтра изолятор будет готов?

— Изолятор?

— Да, для карантина. Мне кажется, стоит больных всякими там насморками туда отправлять, чтобы без вспышек обойтись. Нас и так мало, а если начнём выбывать по болезни…

Эуфратия закрыла глаза и, медленно вдыхая и выдыхая, досчитала до десяти. В логике Антону, практически единственному оставшемуся в живых дипломированному детскому врачу, отказать было невозможно: если кто-то, не приведи Целительница и святая Святослава, заболеет… причём заразным чем-нибудь таким, от чего нет прививки, то можно считать дни, когда большая часть медиков сама замуруется, чтобы пресечь вспышку. И хорошо, если хватит таких мер. А если нет? Гарантировать, что все будут держать дистанцию и находиться не более, чем по двое-трое в комнате, ещё и мыть руки и регулярно измерять температуру (о Дева, у них просто нет столько градусников), попросту невозможно. Панику тоже тяжело будет удержать.

— Завтра в двух помещениях вроде доделывают ремонт, а остальное… Ну, пыль протереть, обработать, проветрить, проверить, как там вентиляция, туалет и вода, и можно заселять. А, и проверить, как всё открывается и закрывается. И шлюз!..

— Я понял, — поднял руки Антон, прерывая поток слов. — Возьму вместо пары своих студентов, будем наводить порядок.

— …вместо?

— Поверь, мне удобнее о требованиях к чистоте рассказывать, пока они сами тряпками машут. Особенно в карантинном блоке. Теория теорией, но иногда надо и руками поработать. И, — он вздохнул, — тебе тоже стоило бы отдохнуть. Хотя бы час.

И ушёл, паршивец, быстрее, чем Эуфратия едко поинтересовалась, кто же тогда будет работать. Разумеется, она могла назначить себе заместителей — и сделала это, потому что тащить на себе абсолютно всё невозможно. Но заместители сами работали практически на износ: Дилияр перестал ориентироваться во времени, разбираясь со всеми техническими неполадками и перебирая артефакторные приборы, не говоря уже о бесконечной описи; Нариман и Хадия в четыре руки вели приём преподавательского состава, контролировали работу студентов, которых усаживали заполнять карточки, истории болезни и больничные листы, проверяли, отдыхают ли коллеги, чтобы вовремя пресечь переработки — и почти не отдыхали сами; Сохатай вообще в последнее время больше походила на понурившийся тростник, так исхудала, но продолжала упорно следить за всеми занятиями спортом вместе с постоянно меняющимися учениками, а её бумажные дела по сопровождению и срочной медицинской помощи взяла на себя ординатор Хадаан. И как тут найти время, чтобы хотя бы поспать? Им всем требовалось встречаться раз в три-четыре дня, чтобы обсудить насущные проблемы и…

Эуфратия медленно подняла взгляд на лестницу. Слишком задумавшись о работе, она не заметила, как подошла к одной из боковых лестниц, по которым когда-то стремительно бегали почти-уже врачи: кто-то спускался покурить или на нужный этаж, кто-то таскал бумаги туда-сюда, кто-то срезал путь до туалета или кабинета, кто-то торопился — а теперь от всей этой беготни остались только воспоминания. Поёжившись, она хотела уже начать подниматься, но под потолком что-то зазвенело. Тонкий ненавязчивый звон, утихший, едва она отошла на шаг.

Присмотреться было нетрудно. Найти лужу чего-то маслянистого — уже посложнее. И эта дрянь растеклась на несколько ступеней! А если кто-то невнимательный, незнающий оступится так, поскользнётся — и привет, перелом? Хорошо, если обойдётся рукой или ногой без смещения, а если нет? Черепно-мозговые с самыми страшными последствиями. Травмы позвоночника, без лишних проблем делающие человека инвалидом до конца дней. Выбитые ключицы, массовые травмы, синяки, ушибы, да что угодно.

Подойдя на ватных ногах к апангелиафону, Эуфратия сняла трубку и приложила к уху. Холодные щелчки её немного успокаивали, пока пальцы вращали диск, набирая нужный номер. Услышав же сонное «да, приёмная ректората, слушаю», она сказала:

— Это Эуфратия Галанис. На два дня я, как ответственная за медицину и ветеринарию, полностью закрываю здание для проведения внутреннего разбирательства и капитальной уборки.

— Что у вас случилось? — Голос с другой стороны трубки сразу как-то проснулся и посуровел.

— Вот я и буду выяснять. Но если кто-то из технического персонала найдёт возможность провести полноценную диагностику с целью определения состояния и посильное обслуживание, — Эуфратия выдохнула огромный для неё кусок канцелярита без особых усилий, — ряда коммуникаций, а именно…

— Посмотрим, что можно сделать. — В трубке вздохнули. — Вчера трубу на историческом прорвало, хвала всем святым, никто и ничто — ну, кроме пола и самих труб — не пострадали. У вас что-то подобное?

— Трудно сказать. Но проверить лучше заранее, да и закрытие поможет. Правильно же?

— Угу. Хорошо, Галанис, доведём до сведения остальных. Что-то ещё?

— Вы тоже поспите, — посоветовала Эуфратия и побыстрее повесила трубку обратно на рычажки.

Ей самой сон был практически заказан.

Разумеется, собрание студентов, ординаторов и преподавателей пришлось на шесть утра, под разгоревшийся рассвет. Первые ныли и тёрли глаза, вторые, как опытные уже люди, дремали вполглаза, третьи смотрели полупустыми глазами. Никто не выспался, и мысленно Эуфратия содрогнулась и посочувствовала всем своим подопечным, пока поднималась за кафедру.

Потом она положила папку с записями перед собой, и миролюбивый настрой исчез.

— Я понимаю, что общее собрание в подобную рань плохо сказывается на нашей работе, — глядя исподлобья на собравшихся, начала она. — Тем не менее, график всем известен. Почему некоторые предпочитают тратить время отдыха на развлечения, а потом зевают и пропускают жизненно важные сведения мимо ушей?

Ординаторов, конечно, таким не пробить, Антипенко, кажется, даже всхрапнул, но студенты вроде немного встрепенулись и даже попытались выпрямиться.

— Растолкайте Антипенко там, чтобы не мешал никому слушать. Итак, сегодня и завтра приёма пациентов не будет, но… — все коллективно вздохнули с облегчением, — …после инцидента с переломом у Лесницкой эти два дня мы посвятим проверке всего здания. Вчера на боковой лестнице кто-то пролил масло. Возможно, оно откуда-то натекло, но, ради всех святых, там что, совсем никто не ходит? Никто не видел, не заметил? Да, — она посмотрела на поднятую руку, — слушаю.

— Это… — На ноги поднялся студент старших курсов. — Ну, это, я хотел сказать, нам тряпки дадут? И, это… Я на днях заметил, что на втором этаже половина кранов гудит, когда, это, воду включаешь.

— Эуфратия-джи, — поднялась Бареза, — много есть свидетельств, что Дилияр-джи не успевает…

— Да всё я успеваю!..

— …не успевает и отказывается хоть часть переложить на другие руки.

Особенности культуры, хотела сказать Эуфратия, но лишь покачала головой. Если бы у неё было время, была бы у самой помощница, то велели бы Дилияру закатать в пол свою гордость и взять в помощь хоть кого-нибудь. Он бы тогда отдыхал хоть немногим больше, а подручные бы могли записывать, что где не в порядке. Впрочем, Эуфратия сама хороша и не ей кидать камни.

— Поскольку рабочих рук у нас нехватка, — ровно сказала она, — то я не вижу проблемы в том, что ответственные лица не желают давать ещё большую нагрузку вам всем. Вы, в конце концов, должны получить образование, а не только практические навыки. Если у вас есть предложения, то изложите их письменно и любым способом доведите до меня. Хорошо?

Собрание нестройно согласилось. Можно было переворачивать листы в папке, имитируя объёмную повестку.

— Итак, у нас есть два дня, чтобы, во-первых, выспаться — не все, посменно! — и хоть немного отдохнуть, во-вторых, привести корпус или хотя бы его часть в надлежащий вид, в-третьих, всем вместе поискать всевозможные утечки, протечки и возможные повреждения, в-четвёртых, отнести уже не нужные бумаги в архив. Всё понятно?

— Эуфратия-джи, — подняли руку в задних рядах, — а что насчёт стационарных?

— Что с ними?

— Хвала святой Святославе, их мало, да и постоянного надзора не требуют. Но…

— Думаю, отвечающие за стационар распределят между собой время. Если есть какие-то сложности или особые требования, подойдите после собрания.

Корпус был новым, а потому огромным, до сих пор местами блестящим и совершенно пустынным после Эпидемии. Со стационарным наблюдением вопрос решился на удивление просто: там больше долечивались, так что просто раз в час кто-то да заглядывал посмотреть, как они там, и приносили в палаты еду по расписанию. Со сменами вопрос тоже оказался простым и обошёлся без препираний, воплей и размахивания регалиями. И никто не спорил с распределением по этажам, с разбивкой на группы и с обязательными записями, что и где не так. Дилияр был торжественно уложен спать всем коллективом рядом с проявочной на шестом этаже, ещё несколько студентов устроились на том же этаже, но на кушетках, где обычно сидели и ожидали вызова к фровайнологу, чтобы сделать снимок. Самым замечательным было то, что все уснули практически немедленно, а значит, не нужно было тратить время и следить, чтобы они отдохнули. Сохатай устроили в кабинете декана: развернули два массивных кожаных мягких кресла, пододвинули один из обитых бархатом стульев, расстелили простынь с полинялым клеймом факультета и печатью прачечной, достали подушечку и, не слушая возражений, отправили самоотверженную женщину спать. Нариман, поглядев на это, покачал головой и укрыл Сохатай халатом вместо одеяла, после чего все на цыпочках вышли.

— Мы после них поспим, — шёпотом сказал он Эуфратии, — не беспокойся. Просто у нас с Хадией на руках все дела, которые тебе нужны в ближайшее время. Кстати, как сама-то? Когда отдыхать пойдёшь?

— Сначала наши холодные комнаты, — протерев мокрым платком глаза, твёрдо сказала Эуфратия. — Я знаю, что проверяли, не выдохлись ли заклятья, но мне нужно кое-что другое. Скоро вакцинация, я хочу быть уверена, что нам хватит на большую часть детей. Кто-то из них наверняка привит или переболел…

— А, ну с этим можно ещё на алхимический или биологический зайти, — закивал Нариман. — Говорят, они что-то такое придумывали вместе с… — Он резко остановился, запрокинул голову и часто-часто заморгал.

Тактично остановившись и глядя в сторону, Эуфратия перебирала в памяти последнее, что читала до Эпидемии о диагностике. Точно были статьи и справочники, связанные с определением разных элементов крови; если разделять цельную кровь простым отстаиванием умели уже несколько столетий, то в последние лет пятьдесят медицинская алхимия начала совершенствовать рутинные процедуры и внедрять в практику, если получалось сделать достаточно доступными. Например, лет десять назад довели до ума артефактную систему с реагентами, которая в самом деле определяла уровень витаминов, правда, требовала пять миллилитров цельной крови, зато сразу все известные буквально за пять часов находились. Иногда, правда, бывали ошибки и неточные значения, но для такого распространяли калибровочные образцы. Или — Эуфратия обвела взглядом окно, отмечая, что внутреннее стекло, кажется, треснуло — обсуждали лет двадцать или тридцать назад возможность отыскивать те крохотные составляющие, что отвечают за иммунитет, чисто алхимическими методами. И качественно, и количественно, а ещё, что звучало несколько безумно, разделять по тому, против какой болезни эти тогда считавшиеся почти наверняка гипотетическими составляющие работают.

— Точно знаю, — продолжил Нариман, — что делали какой-то эксперимент на мышах, прививали от чего-то, потом брали у них кровь и что-то такое делали, что потом проявляли. Работало неплохо, публикацию… — снова резкий вдох, со свистом, — обсуждали, но решили перепроверить на другой модели. И вот, теперь ни публикации, ни данных.

— С мышами, конечно, теперь трудно будет.

— Несомненно.

— Но мы же можем, не знаю, свою кровь сдать? У нас есть наши прививочные карты, у нас, хоть и не у всех, лежат копии историй болезней. Возможно, на биофаке остался хоть кто-нибудь, хоть один человек, который понимает в микробиологии. Пусть попробуют. Может, получится.

— Я спрошу, Эуфратия-ханум.

— Не сегодня и не завтра.

— Конечно, конечно.

И дальше разговор стал обычным рабочим разговором о тысяче вещей, которые невозможно ни отложить, ни делегировать; особое место заняли, разумеется, гинекология, акушерство и педиатрия, потому что рано или поздно — а точнее, где-то через полгода и далее по нарастающей, это уж как пить дать — они начнут требовать дополнительных рук, а практически некому готовить специалистов, чтобы точно не навредили; обсудили ближайшие перспективы — в конце концов, за полтора месяца, подумать только, всего за полтора месяца, проведено два профилактических осмотра практически всех выживших в университете и уже можно примерно набрасывать график диспансеризации на этот учебный год, можно попробовать хоть как-то нормировать нагрузку (две кривые зеркальные улыбки, слишком хорошо понимающие, что это невозможно) или, в самом деле, расписать посменно, сделать очередной график, но уже приёмов: в это время один специалист, в это время другой, этот день только для детей, а вот тогда-то будут процедуры. Идеи высказывались бесконечно здравые и фактически нереализуемые в нынешних условиях, но всё же обсуждать их было приятно. Позволяло отвлечься хоть ненадолго, пока они идут к холодным, пока Эуфратия ищет ключ на двух связках, пока они в шлюзовой накидывают тёплые халаты, суют ноги в особые тапочки, а руки — в перчатки тонкой замши, и заходят внутрь.

Дыхание сразу стало видимым, едва они вышли с другой стороны шлюза, всё же температура ниже нуля.

— Вакцины в пятом отсеке, — заметил Нариман, изучив выжженную у двери схему помещений и приклеенный рядом список, что где находится. — Берём столик?

— Думаешь, понадобится? — Эуфратия размяла пальцы. Вроде вошли недавно, а руки, как всегда, уже мёрзнут. И ведь только в перчатках такая проблема…

— Думаю, если там много, то выгружать нужно не на пол, чтобы пересчитать.

Они взяли по трёхэтажному столику с накладками на ручках и покатили их к пятому отсеку. По ногами хрупал намёрзший снег, который некому убирать. С ряда полок его пришлось смахивать, а потом обсудить, как бы тут навести немного чистоты и заодно проверить, точно ли заклинания равномерно держат холод.

— Вот же ж гадство! Нам какой шкаф нужен, Эуфратия-ханум?

— Давай все откроем, а там разберёмся.

Как и ожидалось, первые два оказались наполовину завалены ветеринарными вакцинами от всякой лютой дряни, вроде ящура или чумы. В третьем, почти пустом, ютились помятые коробки экспериментальных и профилактических, но ампулы были целы. Эуфратия похлопала себя по карманам в поисках записной книжки, но не нашла. Вздохнула:

— Демоны, придётся возвращаться… Я не взяла бумаг и карандаша.

Нариман на это обернулся и указал на чернильную палочку, висевшую рядом с небольшой металлической коробкой у входа:

— Посмотрите там. Должно было хоть что-то остаться.

В коробке вправду оказалось несколько листков, на которых Эуфратия и сделала первые пометки палочкой: восемь неполных коробок, стандартных коробок по пятьдесят ампул, профилактических.

Четвёртый полностью был занят вакцинами против оспы и энцефалитов, совершенно не тронутыми. Их пересчитали и, подумав, пару коробок каждой решили поднять наверх. Мало ли что.

В пятом и шестом шкафах царил беспорядок, так что пришлось разбираться. В итоге Эуфратия кое-как сумела подсчитать, сколько у них вакцин от кори и краснухи, сколько сыворотки от дифтерии и осталось ли хоть что-то против других болезней. Как оказалось, с коклюшем они могли ещё справиться, а вот профилактика чахотки…

— Холодно уже, Эуфратия-ханум. Завтра вернёмся?

— Да, давай уже завтра или позже. Клади вот эти коробки, сразу тогда отнесём в сестринскую, а там распределим.

У входа, то есть выхода, их подкарауливали Рустам, Валерия и Гуйфэй. Последние две обложили коробки с вакцинами кусками вечного льда, пока перекладывали на свой металлический столик, и покатили в кабинет вакцинации, не став слушать сипящие возражения Эуфратии. И что с ними делать, с двумя будущими педиатрами? А Рустам буквально за руки потащил в свой кабинет, где усадил на кушетку.

— Надо было ещё кого позвать, — качал головой Рустам, наливая им горячего чаю. — Там же мороз! С чем у нас там проблемы? А то ко мне уже пять раз Адолат забегала, спрашивала, не знаю ли я, у кого ключи от холодной, им животных прививать надо! И Донохон тоже заходила, но отчиталась, что парилки работают нормально, утечка найдена…

— Какая утечка?

— Какая, какая… Кипятка! Там же котельная недалеко, ну, они и облазили её сверху донизу. Нашли, что одна из труб прохудилась, временно залепили тряпкой. Что, кстати, принесли? — Он сделал большой глоток чая. — Что нужно будет поискать?

Нариман пустился в рассказ, что они искали, что нашли и как пересчитали три шкафа, а дальше уже мороз начал пробирать, мимоходом помянув, что следует провести уборку, а то заметает; Рустам кивал, обновлял чай, подсовывал яблочную запеканку и делал какие-то пометки то на рукаве своей рубашки, то на манжете рабочего халата, то поперёк обложки очередной папки с анализами — и никогда не было понятно, как он ориентируется в этом безобразии, то есть записках; Эуфратия же, согретая, убаюканная голосами, медленно начинала клевать носом, едва слышно бормоча, что нельзя, ещё столько не сделано.

— Ты спишь, что ли? Нариман, давай, вставай, будем класть…

Проснулась она из-за того, что солнце светило почти в глаза. Шторы, разумеется, никто тут не удосужился задёрнуть, да и говорили о чём-то.

— …если, значит, — негромко отмерял слова кто-то знакомый, — взять ветеринаров в помощь, то…

— Ну, посчитать пульс не так уж и сложно. Правильно я говорю?

— …с самого выхода не отдыхала, куда это годится. Так, коллеги, выношу на повестку дня следующий вопрос: сместить Галанис на неделю и не выпускать из комнаты, пока не отдохнёт. За неё будем рассматривать неотложные дела и откладывать решение.

Нет, сонно думала Эуфратия, вы не можете, ректорат не утвердит, да и кто будет таскать этому дураку еду в самую высокую башню…

— Мне через час полостную проводить, давайте быстрее!

— …что.

— Серьёзно, меня перед дверью мои студенты поймали, приволокли кого-то с болью в животе с физаля, они через чёрный ход пустили, быстро осмотрели, уверены, что аппендицит. Готовят сейчас операционную с Антоном, так что давайте быстрее.

— Ну тогда будим.

— Да не спит она, — проворчал кто-то. — Вон, щурится.

Эуфратия неохотно открыла глаза и села. В кабинете собрались почти все. И выглядели немногим лучше, чем до того.

— Итак, сударыня, — протирая платком дужку очков, начал Олег, их ужасный, но в хорошем смысле, невролог, — наш небольшой, — почти на всех, хмыкнула про себя Эуфратия, — консилиум счёл, что больше всех от переутомления страдаете вы. Это влияет на вашу работу. Мы не можем позволить, чтобы главврач вылетал на долгое лечение, так что…

— …будешь неделю в принудительном отпуске, — подхватил Рустам. — И так по кругу.

— У меня, — резко сказала Эуфратия, — есть обязанности.

— Перераспределим.

— Нет!

— Ох, святая Елена, — закатила глаза Хадаан, — ваше мнение несущественно. Вы пациент. Мы лечащие врачи. Передадите дела, а если какие-то не можете, то придётся им подождать.

Глава 7, в которой обучение идёт своим чередом

С точки зрения любого ребёнка, оказавшегося в Университете, самым восхитительным и интересным были лекции на историческом факультете, которые читал Фаррухи Ибрагимович. Читал он обычно не один, а в компании Платона Михайловича и Зои Мавланиевны, что превращало достаточно скучные полтора часа в незабываемое зрелище и оставляло впечатлений на всю жизнь. Многие годы спустя каждый зритель с удовольствием вспоминал эти упоительные часы, когда вроде бы как скучные вещи становились невероятно привлекательными.

Не в последнюю очередь потому, что взрослые забывались и дурачились, несли немало отсебятины и вели себя совсем не так, как должны.

С семинара перед этим, правда, одного из студентов срочно куда-то вызвали, и потому Фаррухи Ибрагимович был недоволен. Лекцию он начал с того, что указал на школьников пальцем и зловеще потребовал рассказать, как же так вышло, что Хоривская Москания однажды стала Москанийским царством и Келанским княжеством, то бишь государствами-предшественниками современных Келаны и Москании. Те принялись нестройно что-то говорить, мямлить и пытаться выехать на том, что отвечает их сразу много, а значит, где-то там должны быть верные предположения.

― Всё ясно, ничему вас в школе не научили, ― прервал их Фаррухи. Он покачал головой и переглянулся с коллегами. ― Это ведь проходят дважды, насколько я помню? А то и больше раз.

Зоя Мавланиевна пожала плечами и обошла стол кругом. Множество любопытных глаз следило за ней, затаив дыхание. Она не могла их разочаровать ни словом, ни жестом. Потому, перекинув свою косу цвета светлой меди, перевитой тонкими линиями седины, Зоя сказала:

― Если я верно помню, в школе нет подробностей. Просто вот после смерти Романа Львовича его сыновья разделили государство, чтобы смуты не вышло. А в источниках ты видел, что творится? Это же, ― Зоя театрально схватилась за голову, ― воистину шутка Раскаявшегося! Никакого порядка, все говорят разное… Разве что официальная версия косвенно совпадает с личными письмами царевны Екатерины к братьям и её же дневниками. Ни князь Николай Романович, ни царь Константин Романович нигде не упоминали даже вскользь причин.

― Ещё бы, ― сложил руки на груди Платон, ― они упомянули такие вещи! Хотя, Зоя, ты ошибаешься. Константин Романович упоминал, что решение было мудрым, но привела к нему сестра, а уж князь повелел служить каждый год службу по царевне Екатерине. В тот самый день, когда его… на княжество же не венчают? На него что?

― Зовут, нет? ― предположил Фаррухи. ― Но это неважно. Наш долг перед будущими поколениями и нынешней молодёжью ― рассказать всё так, как оно было. Давайте я буду царевичем Николаем, у меня и характер подходит, а уважаемый Платон Михайлович будет у нас вместо царевича Константина. Зоя Мавланиевна сыграет нам царевну Екатерину. Только не отвлекайте, ― обратился он к детям самых разных возрастов, студентам и неизвестно как тут оказавшимся взрослым и коллегам, ― мы всё-таки серьёзные люди.

Невероятно серьёзный человек Фаррухи, откашлявшись в кулак, походил туда-сюда, будто разминаясь, встал у окна, скрестив руки на груди и придав лицу выражение кого-то очень недовольного всем на свете. Зоя пересела на парту возле стены и сделала вид, что вышивает на невидимых пяльцах нечто очень красивое, но сложное, требующее всего её внимания, но то и дело кидала взгляды на обоих «царевичей», словно прикидывала, когда их придётся разнимать. Платон лёгким движением руки взлохматил волосы и поставил рядом со столом стул со сломанной спинкой, опёрся на него одним коленом, взял не глядя листок и притворился, что очень внимательно читает.

― Что же, отец почил, ― печально и серьёзно сказал Фаррухи. ― Да упокоится тень его в извечной Синеве. Завтра служители Девы проведут погребальные обряды.

― Коля, ближе к телу давай, ― оборвал его Платон. ― Батенька что-то завещания не оставил. Кто на царство сядет? Мишка? Он же сопляк совсем!

― Да кто его пустит, ― развернулся к нему Фаррухи. ― Вон, даже Лизавета не заикнулась, что младшего брата обижают. Сколько у нас вообще братьев и сестёр? А если тётка Ольга решит стариной тряхнуть, вернётся из Хазарийской волости и начнёт тут вертеть всем и сразу?

― Фаррухи, давай без понаехов, а? Эту теорию всерьёз уже никто вообще не рассматривает. ― попросил Платон. ― Не говоря уже о том, что Ольга Львовна очень серьёзно подошла к просьбе своего царствующего брата и не была даже на его похоронах.

― Хорошо, но это просто высказывание. Царевич Николай вполне мог опасаться своей тётушки с активной жизненной позицией! А их там было сколько, четыре? Пять? И только трёх замуж отдали. Итак, что там я говорил? Ах да, наши братья и сёстры. Зоя, а сколько детей было у Романа Львовича?

― Официально или не очень?

― И так, и так.

― Ну, официально десяток, если считать только доживших до совершеннолетия. А неофициально раза в два больше. До сих пор никто точно не знает.

― Коль, Коля, алло, Коля, Костя вызывает Николая, приём! Наследовать кто будет?

― Вообще-то я, ― приосанился Фаррухи. ― Я самый старший, значит, моё это наследство.

― Размечтался, ― поднялся Платон. ― Может, тебе ещё ковров везде согдианских постелить? Ты говори, говори, не стесняйся. Твоя мать не считается царицей, ты не можешь наследовать! Это я тут первый парень на деревне, то есть на всё наше царство!

― Дерзкий, я погляжу, ты стал, братишка. Умный самый?

― Уж не глупее некоторых соплежуев.

― Ты кого соплежуем назвал, бастард?

― От ублюдка слышу!

Они стояли друг перед другом, грудь к груди, почти как дворовые задиры, которые петушатся и пытаются показать, кто тут самый главный, а кто пусть убирается в другой двор, другой район и вообще пусть не оскверняет эту страну своим существованием. Заводилой может быть только один. Как и царь.

― Так, вы вот чему детей учите, негодяи?! ― возмутилась Зоя.

Они повернули к ней головы.

― Это вполне литературные слова, ― серьёзно сказал Фаррухи.

― Вот именно, ― пытаясь стать повыше, подтвердил Платон. ― Насколько я помню, отца Льва Четвёртого называли царь-ублюдок. Но мы опять отвлекаемся, а лекция не бесконечна. Так что, брат мой Николай, тебе тут ничего не светит, ясно?

― А ты и губу, Костик, уже раскатал? Моё это царство, по праву рождения! А ты иди и!.. и это… квашню мой, понял?

― Вы, два ублюдка, заткнулись мне тут сейчас, а то я вам наваляю! ― Зоя кинула в них пригоршню воздуха и встала, уперев руки в бока. ― Срам-то какой, батенька остыть не успел, а вы тут уже срётесь, как бабки базарные!

― Зоя, может, ты тоже за языком следить будешь?

― Да пошёл бы ты, братец дорогой, к девкам своим дурным! В слободу марковую!

― Насколько дурным? ― уточнил Фаррухи.

― А насколько дурными они могут быть? Они же нехорошие вещи делают, которые в то время общество не одобряло.

― Нет, это в квартале эдер-аардских было, ― вмешался Платон, ― у них же там… и не такое найти можно было. Если уж деньги водятся.

― А что такое деньги? ― последовал вопрос из зала.

― Про это вам объяснят позже, ― сказал Фаррухи. ― Сейчас это не столь важно, как показанный нами разлад в царской семье. Царь не оставил завещания, в которым бы чётко говорилось, кто ему наследует. Очевидными претендентами были Николай…

― …сын от первой жены из древнего келанского рода… ― вставил Платон.

― …да, спасибо. И Константин ― первенец уже от второй жены, из древнего москанийского рода. А из других жён что, в правящий дом не брали?

― Брали, но, как вы, Фаррухи Ибрагимович, должны понимать, ― Платон поправил воображаемый монокль, ― это были представительницы правящих династий других стран либо из присоединённых земель. Это всё же высокая политика, которую нам, простым смертным, понять не дано.

― Вот оно что, Платон Михайлович! Век не забуду вашей доброты и широты ваших познаний. Но вернёмся к разделению Хоривской Москании. Что наша царственная сестра Екатерина хочет нам сказать?

― Излупцует розгами по заднице, ― проворчал Платон. ― И сама царствовать будет. А мы у неё на посылках будем. Или с ошейниками на цепях, как ручные боевые коты.

― Мне нравится эта версия, брат мой Константин. Спокойно, сытно, никаких заговоров. Только кусать всяких аристократов приходится иногда. А это полный рот шерсти выходит. Обплюёшься весь.

― А мне не очень, брат мой Николай. Я, может, царствовать хочу и всем владети. Но сестра у нас умная, даже, не побоюсь этого слова, хитроумная. Что ты нам предложить хочешь?

― Дело, братья, обстоит так: Москанией всякие там келанцы править не могут. Ты уж извини, Николай, но батюшка по столу кулаком не грохнул, последней воли не высказал, так что, ― тут Зоя развела руками, ― твоё воцарение приведёт к смуте. А мы и так до конца не оправились от дедушкиных проектов. Однако Константина не поддержат келанцы, что тоже приведёт нас к войне.

― Класс. Отличная перспектива. Куда ни плюнь, везде срачи… то есть сражения. Катенька, так каково твоё хитромудрое предложение? Что делать стоит, по твоему мнению? Мы ведь так его ценим, твоё мнение!

― Ага, ― поддакнул Фаррухи. ― На вес, так сказать, золота.

― Я предлагаю разделить царство, ― сказала Зоя, обмахиваясь веером из конспектов.

В зале, то есть в лекционной, зашептались. Конечно же, мало кому была известна такая версия: за разделением Хоривской Москании стояла царевна Екатерина, которую после смерти в Церкви Девы сделали святой. Говорили, правда, что на самом деле царевна была дочерью не царицы Евдокии, но своей же тётушки Ольги, однако никаких подтверждений этой теории не было. Просто слухи, которые оставили свой след в самых глубоких архивах.

Выдержав паузу, Зоя продолжила:

― Определим границу между Келаной и Москанией. Пусть царство остаётся царством. И править им будет Константин. А Келана будет твоя, Николай. И как ты её назовёшь ― уже твоё дело.

― Это, конечно, всё замечательно, ― помолчав, сказал Платон. ― Но мне больше нравятся другие идеи. Где это предлагали на семейном собрании сразу после похорон.

― Тю, про это же трагедию написали. Я видела постановку в Государственном Царском театре. Вот это было по-настоящему захватывающе.

― А как же версия, что Николая прокляли злобные шаманы из Нурмана? ― полюбопытствовал Фаррухи. ― И поскольку только вода из ключей Хорива могла его исцелить…

― Это детская сказка.

― Я бы сказал, городская легенда. И кажется, лекция уже закончена.

― В самом деле? ― приподнял брови Фаррухи. ― Как время-то летит! Надеюсь, все уловили основную мысль нашего занятия и больше не будут показывать мне ужасающие Хоры Невежества, когда я спрошу, почему Хоривская Москания перестала существовать как единое целое. Можете идти.

Дети окружили преподавателей и задавали им множество вопросов, просили разыграть что-нибудь ещё, потому что это ведь так здорово, когда взрослые сами как дети. Но если Платон Михайлович, посмеиваясь, отвечал ― и кто такая царица Евдокия, при этом внутренне содрогаясь от наивного детского невежества, и что можно почитать по теме, и когда будет следующая лекция, и будет ли зачёт или экзамен, а для школьников будет ли ещё занятие по периоду, то вот Фаррухи Ибрагимович все вопросы от себя отмёл с небрежностью профессионала и наказал аудиторию освободить, домашнее задание записать ― вот для кого Зоя Мавланиевна на доске его пишет, для себя? ― и третьему курсу историков отправляться на второй этаж в левом крыле Главного корпуса, следующая лекция будет там, сами просили в счёт обеда её прочитать. Сама же Зоя Мавланиевна, расписав, кому и что нужно сделать до следующего занятия, отряхнула руки от мела, вытерла полотенцем и лёгким шагом вышла через боковую дверь: ей нужно было успеть дойти до факультета искусств и по пути повторить основные темы ― курс по палеографии никто другой провести не мог.

Истфак, конечно, набился в злосчастный двести семнадцатый кабинет далеко не только третьим курсом, но и аспиранты, свободные от занятий, там оказались, и у кого были «окна» в расписании, и даже несколько человек с других факультетов заявились. В общем, за каждый стол, куда обычно сажали по двое, утрамбовалось по трое, а то и по четверо, особо крепкие устроились на подоконниках, самые ловкие забрались бы на шкафы, но их оттуда Фаррухи Ибрагимович согнал, чем вызвал волнения среди устроившихся у стен и усевшихся в проходах. Но как-то все умудрились разместиться.

Закрыв на ключ дверь, чтобы, не приведи Кхерев, не занесло ещё кого-нибудь, Фаррухи Ибрагимович велел открыть форточки, чтобы спасти хоть кого-то от неизбежной духоты, разложил на своём столе под пристальными взглядами студентов бумаги и сказал:

― Итак, возвращаясь к теме раскола Хоривской Москании, отмечу, что стоило бы выгнать отсюда всех, кто не выбрал специальностью этот период либо это направление в исторической науке. Особенно, ― он выразительно посмотрел на несколько лиц, попытавшихся затеряться, ― с других факультетов. Но если уж пришли, то слушайте.

Вечером, конечно, он снова будет читать этот же материал, но с ещё большим количеством деталей, привлечением источников и изучением списков с летописей в архиве. Возможно, отведёт группу в Первую Библиотеку. А пока нужно проверить, вдруг кто недопонял заданное на прошлом занятии, поскольку тема была скользкой.

― Кто может вкратце рассказать итоги политических преобразований Романа Второго?

Лес рук в самом деле поднялся. Иначе было бы весьма печально, всё же тут готовились, учили, занимались ― чтобы в будущем стать историками, специалистами по периоду… ну, или хорошими учителями или преподавателями в самых разных местах. Фаррухи Ибрагимович благосклонно кивнул девушке из, судя по чертам лица, степных народов. Та, смущаясь и хватаясь за рукава, поднялась с пола и затараторила:

― Весь аппарат управления был очищен от пережитков наместной системы, изменена… ре-фор-миро-ва-на судебная система, э… провед-дена реформа войска, которая, э… присмирила амбиции служилых родов, э…

― В целом верно. Несмотря на то, что пока ещё на места часто назначали представителей царской семьи, Роман Второй старался учитывать возможные последствия и направлял управлять знающих людей. Например, княгиня Елена Романовна, про которую тут все читали, надеюсь? Так вот, она никогда не имела реальной власти в степных волостях, несмотря на все сообщения зарубежных авторов, которые сами чаще всего оперировали слухами и сплетнями, так как редко покидали пояс старейших городов Москании. Корпус Туратауских писем, куда также входят ярлыки и грамоты интересующего нас периода, делает письменные свидетельства иноземцев несостоятельными. Кто успел ознакомиться со списками корпуса?

― Я! ― выкрикнул кто-то из задних рядов, и он по голосу узнал Рената Гаврилова. ― В Третьей грамоте из Туратау княгиня благодарит царя, что позволил отправиться исследовать неописанные земли царства!

― Ренат, встань, пожалуйста.

Конечно же, Ренат встал. Беспокойный и вездесущий, он поглощал списки литературы как не в себя, и Фаррухи Ибрагимович был рад увидеть его среди живых. Но, конечно, манеры оставляли желать лучшего.

― Какие ещё прямые свидетельства есть в этом корпусе? ― мягко спросил Фаррухи Ибрагимович.

― Ну-у… ― Ренат замялся. ― Есть ярлык от Ата-хана, есть вроде как брачный договор, где упоминается отказ княгини от прав… как это… не воцарения, а что-то такое… ну вроде права наследования, не помню точно. Есть несколько писем от царя, где он недоволен браком, где грозится послать лихих людей за княгиней… Правда, ― тут он встрепенулся, ― нигде прямо не говорится, что княгиня Елена вообще имела какую-то власть. И она была третьей дочерью, что сразу делало её неперспективной как фигуру в борьбе за престол. Династический брак ей тоже едва ли светил… извините! Я неверно понял, да?

― Не знаю, что тут можно неверно истолковать. К следующему занятию ― запиши, это индивидуальное задание! ― составь перечень всех документов, которые свидетельствуют в пользу тезиса, что княгиня Елена Романовна не имела власти. Айнур здесь? Что можешь сказать о судебной реформе? Какие предпосылки, какие результаты?

Айнур, запинаясь и то и дело поворачивая голову, чтобы увидеть всех и сразу, начала рассказывать; начала она даже не с судебника Льва IV Ужасного, а с первого уложения законов, которое велел составить ещё Мудрослав Великий веке так в пятом, потом достаточно сжато поведала обо всех изменениях именно законов, связанных с уголовным правом, коснулась и «Правды Изяславичей», и так называемых «судных грамот», постаралась изложить несколько гипотез, объяснявших смягчение наказаний за различные обиды и лихие дела, потом перешла к первому сборнику судебной практики и уже от него перескочила к устоявшимся обычаям. Потом перевела дух, выпила воды из протянутой кем-то бутылки и наконец приступила к сути вопроса ― чётко изложила все предпосылки, опираясь на свою же долгую речь, и уже перешла к результатам, удивительно многообразным в своих проявлениях, когда намертво впаянные в преподавательский стол часы натужно заскрипели. Фаррухи Ибрагимович жестом остановил Айнур и принялся записывать темы семинара на доске, после чего отпер дверь и выпустил ошалевший поток студентов в гудящие прохладные коридоры.

― Катифа хорошо отвечала? ― подбежала к нему девушка. Она первой отвечала, и потому ответ услышала такой:

― Ты постаралась выделить суть. Молодец. Но всезаходный я бы посоветовал немного подтянуть. Почему, кстати, ответ не на москанийском?

― А,э… ― Катифа смутилась и затеребила вновь бахрому рукавов. ― Катифа волновалась. Мало говорить, больше практики. Слова Людмилы Степановны.

― Хорошо. Через пару заберёшь журнал группы из преподавательской на пятом этаже, хорошо?

Девушка поклонилась, как требовали обычаи степи, и упорхнула на следующее занятие. Сам же Фаррухи Ибрагимович проверил, что никто ничего не оставил случайно, провёл пальцем по оконному стеклу, собирая тонкий слой пыли, закрыл форточки и, прихватив дипломат с журналами посещаемости, сам покинул кабинет, закрыл на ключ и поторопился в преподавательскую ― неожиданное «окно» в своём плотнейшем графике нужно было использовать с умом.

Платон Михайлович, разумеется, сидел в преподавательской и разбирал многочисленные личные дела, пока у него было время. Осиротевшие аспирантки Татьяна и Аграфена изгибали свои тонкие станы, обходя беспорядочно расставленные столы, и носили по кипе папок на головах.

― Ну как там? ― без экивоков и вежливого обмена приветствиями спросил Платон. Глаза у него были немного безумные, а платок в руке промок от пота насквозь.

― Учат, ― коротко ответил Фаррухи, садясь на своё место и кладя перед собой дипломат. ― Спасибо, Татьяна, ― поблагодарил он аспирантку, которая поставила холодный кувшин и жестяную кружку перед ним. ― Никаких внезапных изменений пока нет?

― Нет, ― звонко сказала Татьяна. ― Приходили с медицинского, принесли график диспансеризации. Валентин Ярославович уже подписал и прикрепил на доску объявлений. Жан скоро принесёт обед, чтобы вы не бегали и не теряли время. Ядвига Казимировна забрала всех школьников на занятия, потом у неё будет второй курс…

― Хорошо.

Фаррухи налил себе восхитительно холодной воды, выпил и позволил немного расслабиться. Потом достал несколько журналов и проверил, не вписал ли кто незаметными чарами своё присутствие, сверил свои записи с планами ― и поставил на полки у двери. Потом придут старосты и заберут.

― Вечером ты же читаешь, так?

― Весь день делю Хоривскую Москанию, ― покачал головой Фаррухи. ― Вот разве перерыв был на реформы Романа Львовича, и то мне почти час рассказывали историю уголовного права и судебной системы… Катифа, кстати, подтянула всезаходный, стала куда чище говорить.

― Счастливый человек, ― вздохнул Платон. ― Мне такую чушь понаписали в простенькой проверочной по девятому веку, что я бы кого из окна выкинул. По старой такой моравской традиции. Слышал о такой?

― Нет, не слышал. А там что, отличившихся студентов кидали из окна?

― Выше бери. Если кто-то завирался при королеве, она могла вышвырнуть его из окна, будь это хоть королева-мать, хоть наследница, хоть посол. Представь, как бывало там весело в столице… во время заседаний правительства.

― Да уж, ― покачал головой Фаррухи, ― невероятное веселье. Не то что у нас, когда Лев Третий вешал проворовавшихся приказных во время обеда. Или когда, например, царица Василиса Владимировна спускала под воду целые слободы, когда не по её было…

― Да ладно, это было только по время чумы тысяча сто седьмого, а так никак больше она не лютовала. Аграфена, будь добра, забери вот эту стопку и отнеси Валентину Ярославовичу, пусть дальше он разбирается. Его же курировать пятый курс ставили, вот пусть и занимается. И сходи подреми сама хоть полчасика. Завтра опять пересдача у первого курса, у меня времени не будет заниматься с третьим, а на вольные хлеба отпускать их не слишком… предусмотрительно.

Аграфена послушно отнесла в два подхода внушительную стопку папок, после чего села на один из разномастных стульев, утёрла лоб платочком и спросила:

― А если вы на пару мне третий курс отдаёте, я могу их погонять по скорописям? Я сама…

― Да хоть две пары, ― буркнул Платон. ― Главное, чтобы не шатались без дела. Мне уже рассказывали, что недавно философы учинили, со второго курса, это просто ни в какие рамки!

― Обе-е-ед! ― радостно провозгласил Жан, хлопая дверью. ― Сегодня опять яблоки. Вот, ― он ловко составил несколько тарелок перед Фаррухи, ― тушёная капуста и мочёные яблоки, компот я вам не брал. А вот рагу, ― тарелка опустилась перед Платоном, ― из неведомо чего, но с яблоками в составе. В столовой журналисты дежурят, как я понял.

― Какая-то фрагальская кухня, ― поковыряв карандашом гору в своей тарелке, вздохнул Платон. ― Сам-то поел?

― Конечно, монсеньор! Сам попробовал, но без лимона всё трудно было бы съесть. Мне кажется, журналисты не слишком понимают, что специй тоже бывает много!

― Научатся, ― заключил Платон. Есть и работать одновременно для него никогда не было сложно. Правда, вскоре он закашлялся и налил воды.

― Если на сегодня всё, ― бодро продолжил Жан, ― можно, я сяду за свою монографию? Я внёс основные правки, которые…

― Подготовь семнадцатую аудиторию для семинара, ― сказал Фаррухи, изучая пожухлое мокрое яблоко янтарного цвета. ― Вечером Альбина будет слушать, что там пятый курс подготовил, а потом давать рекомендации, кого утверждать, а кого на второй круг послать, чтобы представили как положено.

Карта распласталась во всю свою ширь. Пусть местами рисунок посыпался, по краям торчали нитки, а многие надписи едва читались, функцию свою она выполняла. К ней ставились студенты, которым выдавалась телескопическая указка, и дальше они по вопросам преподавателя пытались ориентироваться и как-нибудь спасти свою семестровую успеваемость. Или демонстрировали глубину своих познаний, поскольку карта отражала не самый спокойный период в истории двух стран, но изначальные цвета поблёкли, а часть легенды вовсе посыпалась.

Но этим вечером она была лишь наглядным пособием.

― Итак, ― сказал Фаррухи Ибрагимович, проверив по журналу студентов и их оценки, ― Хоривская Москания относительно мирно разделилась на два государства. Вам уже задали жару, как я надеюсь, по правлению последних трёх царей, потому не будем останавливаться на этом. Венчание на царство, как и венчание на великое княжение состоялось в первом случае в Всеапостольном соборе Моски, во втором ― в Ольговском соборе Хорива-на-Днипре. Граница размечена. Тем не менее, что отражено на карте?

Студенты определённо призадумались. Кое-кто даже зашушукался, пытаясь коллективно нащупать правильный ответ. И только Лида Нейедлы пощурилась, пощурилась и неуверенно сказала:

― Кажется, какое-то массовое переселение людей. Правда, зачем там зубчатые отрезки, я не могу понять.

― Кордоны? ― предположил Ладомир Свобода. ― Я бы сказал, линии боёв, но я не читал ни об одной войне на граничных землях.

― Великое переселение знати, ― высказался Евгений. ― Вон, та широкая как раз указывает, как некогда насильно переселённые келанские знатные люди возвращаются домой. Думаю, карта отражает именно это.

― А обратно кто тогда едет? ― возразил ему Ладимир. ― Нет, не похоже.

Встряла Зоя со своим очередным ценным и совершенно ненормальным мнением, после чего группа забурлила, зашумела, начались споры и переходы на личности. Фаррухи Ибрагимович никак не вмешивался, а просто, положив голову на руки, смотрел на молодёжь и улыбался своим мыслям.

Тут поднялась Ирма и с замахом ударила толстенным справочником по столу. Все сразу замолчали и чинно и благородно расселись по местам, настороженно косясь на справочник ― а ну как им кого решат приложить? Ирма же, заправив вылезшие из причёски пряди за ухо, сказала:

― Поскольку карта называется «Передвижение народов в третьем веке», то она никоим образом не относится к теме занятия. Здесь показаны основные движения кочевых племён и боевые столкновения. Зубчатые отрезки ― это цепь крепостей, которые возводились для защиты не столько от людей, сколько от разбушевавшихся магических созданий. Вместе с тем указаны самые крупные города и, кажется, некоторые военные действия… ведь так?

― Браво. Итак, ― Фаррухи Ибрагимович окинул взглядом карту, ― здесь отражены события третьего, а разделение произошло в каком? Нечего бормотать, это проговаривалось буквально утром.

― В двенадцатом, ― ответил за всех Евгений.

― В двенадцатом? Очень интересно. Ещё кто утром больше был увлечён представлением, а не фактами?

― В тысяча четыреста семьдесят третьем, ― прошипела со своего места Зоя. ― Роман Второй умер как раз в начале года после долгой болезни.

― А ты не шипи мне тут! ― возмутился Евгений. ― Ну промахнулся на триста лет, ну и…

― Сдавать будете лично Зое Мавланиевне эту тему, ― заметил Фаррухи Ибрагимович. ― Что ж, раз мы определились с годом, то, ― он протянул указку Зое, ― к доске. Очертите границы Хоривской Москании на год смерти Романа Второго.

Зоя уверенно показала. Её не смущала ветхость карты, наоборот ― она будто бы подстёгивала быть предельно аккуратной в работе. Затем она не менее уверенно указала на обе столицы, на новые заложенные города, очень осторожно провела линию границы и даже назвала договор, по которому она устанавливалась. Дальше к доске встал Ладимир и поплыл на простейшем вопросе, где находится Хазария, но с помощью пары наводящих вопросов как-то справился с заданием ― впрочем, морав очень неуютно чувствовал себя у доски, так что долго гонять его не имело смысла.

И до самых сумерек, синих и прозрачных, Фаррухи Ибрагимович рассказывал, как до сих пор неизвестны настоящие причины…

Глава 8, почти этнографическая

Выбравшись из толпы, покидающей лекцию, Ирма перевела дух. Она, как и многие другие, обожала эти импровизированные представления, но сидеть в лёгкой духоте было выше её сил. К тому же, вечером именно эту лекцию Фаррухи Ибрагимович прочитает уже исключительно для студентов, без балагана. А сейчас был перерыв на обед.

— Жихэй! — крикнула она знакомому хань, увидев его в толпе. Тот повертел головой и, заметив Ирму, подошёл к ней. — Как твои дела? Давно не виделись!

— Да вот, — почесал в затылке хань, — иду с факультатива, который наставница Хашеми читает. Мы скоро с Пьером пьесу допишем, я говорил?

— Говорил, — кивнула Ирма. — Буду рада увидеть постановку.

— Я тебя не знакомил с моей однокурсницей? Цинь Хайян её зовут.

— Кажется, нет.

— Тогда сейчас познакомлю. Ты хотела про наших небожителей ведь узнать, а она о них знает очень много.

Ирма хотела было отказаться, сославшись на то, что вполне может обойтись без сакрального знания о небожителях хань, а ещё всегда может дойти до библиотеки и почитать, не говоря о том, что ей больше хотелось поболтать с Жихэем о всякой ерунде, вроде слухов о философах, которые перепутали пшеницу с рожью, а теперь вкалывают на полях в качестве наказания, однако шустрый хань уже куда-то ушёл. Девушка вздохнула, поправила слегка растрепавшиеся локоны и прислонилась к стене. Ждать пришлось недолго: вскоре Жихэй вернулся, ведя за руку миниатюрную и миловидную девушку в сложном национальном костюме. Двигалась она быстрее, чем ожидала Ирма.

— Сяо Цинь, это Ирма. Ирма, это Цинь Хайян. Увидимся после обеда.

Две девушки посмотрели вслед убегающему по своим делам парню. Две девушки посмотрели друг на друга и неловко улыбнулись друг другу же.

— Этикет вашей родины непривычен для меня, — нежным голосом сказала Хайян и покраснела, опустила взгляд. — Как правильно мне обращаться к лао Ирме?

— Э, просто Ирма. У нас так принято между ровесниками, — растеряно ответила Ирма. — А как мне обращаться к тебе?

— Хайян, — улыбнулась хань.

Они помолчали. Каждая старалась незаметно переступить с ноги на ногу. Пауза становилась всё более неловкой.

— Пойдём в сквер возле физаля? — предложила Ирма. И в порыве вдохновения добавила: — Я помогу тебе, если нужно.

Хайян просияла и, опершись о руку новой подруги, засеменила рядом. Она рассказывала, как сейчас, должно быть, красиво дома: цветущие сливы, цветущие яблони, цветущие вишни — как отметила про себя Ирма, цветущее всё. И обязательно возле берега прозрачной речки с карпами, через журчащий поток же перекинут изящный мост, над вид хрупкий, на деле крепкий. И куда же без небольшой пагоды, где приветствуют светлых небожителей, таких…

— Подожди, Хайян, — сказала Ирма, пытаясь поймать мелькнувшую мысль. — А небожителей сколько? Я слышала, что они… немного отличаются, но…

— Светлых небожителей всего шесть, — ответила Хайян. — Их первым назвал такими Сюань-юань, когда вернулся из своих странствий. Он же показал нашему народу, как они должны выглядеть, объяснил, как их почитать и…

— А. Знаешь, я хочу тебе кое-что показать. Или ты хотела бы прогуляться по скверу?

— Лучше узнать новое, чем бездумно проводить время у подножия Циньлин.

Ирма покачала головой, дивясь очередной туманной мудрости народа хань. Смутное подозрение, из-за которого она решила резко изменить планы, почти пропало. Но раз уж обещала показать кое-что, то слово необходимо сдержать. Сразу отбросив вариант с филологическим, Ирма вспомнила, что один из оригиналов нужного ей альбома хранился у искусствоведов. А может, уже не хранился, а лежал на чьей-то полке.

Они вместе подошли к подъёмнику. Ирма осторожно опустила массивную ручку, надеясь, что эта штука работает и идти пешком демоны знает сколько этажей не придётся. Грохот и небольшое дребезжание движущейся кабины её успокоили, а когда двери сами скользнули в пазы, Ирма была готова танцевать от счастья.

— Куда вам? — вымученно спросил их молодой человек в кабине. Остальные двое молча ждали. Двое магов, как догадывалась Ирма, и один человек.

— Нам, э… к преподавателям.

Подъёмник с грохотом двинулся по шахте под управлением трёх усталых человек. Когда он замер на нужном этаже, Ирма пошарила в сумке, достала закрытую бутылку воды, протянула её ребятам, сказав, что им тут жарко, а ей не надо. Они кивнули ей и вернулись к своей работе.

— Они все живут здесь? — спросила Хайян, оглядываясь кругом.

Этаж, на котором их выпустили, разительно отличался от прочих, которые Ирма изучила уже вдоль и поперёк. Тут весь пол был покрыт изрядно потоптанным ковром, его более везучие братья висели на стенах. В шкафах, которые они миновали, небрежно стояли книги, алхимическая посуда, чучела и лежали кипы пожелтевших бумаг.

— Наверное. — Ирма изучила приколотый к ковру длинный свиток, нашла нужную фамилию и повела Хайян дальше. Дойдя до кабинета, она подняла руку, чтобы постучаться, но дверь распахнулась сама.

— Как погода? — жизнерадостно спросил Адаран. — Заходите.

— Долгих дней, почтенная Танит, — поклонилась Ирма, переступив порог. Хайян вежливо склонила голову. — Я…

— Садитесь, — махнула рукой прекрасная Танит аль-Тешуб, залитая солнечным светом. Окна были распахнуты настежь. — Что-то нужно?

— Я хотела спросить, почтенная Танит, вы не знаете, где найти Альбом Множеств?

Аль-Тешуб протянула руку и открыла стеклянную дверцу. Вытащила огромный альбом в потрёпанном переплёте и положила себе на колени.

— Он не должен покидать этой комнаты, — сказала она. — Цинь, садитесь вот сюда. Адаран любезно помогал мне с бумагами, и мы как раз заварили чай из полуденных провинций Циданя. Как раз Исмаилова расскажет, зачем ей вдруг понадобился Альбом Множеств.

Ирма замялась, но сказала:

— Я хотела бы сначала услышать, как Сюань-юань узнал о небожителях и как сказал их изображать.

Хайян, взяв изящную фарфоровую чашечку, нежным своим голосом стала рассказывать, как более трёх тысяч лет назад возвращался великий Сюань-юань из своего путешествия и столкнулся с другим паломником; то, что это паломник, было ясно из следующих признаков — свободные светлые одеяния, шляпа с очень широкими полями, линялый пояс и дорожная сума на поясе. Обычные люди одеваются всё же практичнее. Сюань-юань разговорился с этим странником, потому что идти им было по одной дороге, и тот рассказывал ему удивительные вещи о людях, поднимающих глиняные армии мановением руки, об отвергнутых людях с прекрасной тенью, да и о людях, которые остаются более человеками, чем прочие. Паломник отдал Сюань-юаню некие реликвии и спросил, хочет ли он знать больше, хочет ли он быть лучше. Сюань-юань сказал, что хочет быть больше, чем человек — и паломник рассказал ему о светлых небожителях. Историй было по одной на каждого, каждую из них Сюань-юань записывал на постоялом дворе, пока паломник молчал и пил чай; спустя несколько дней — Хайян вздохнула и добавила, что здесь у разных авторов расходится количество дней, но обычно сходятся на трёх или шести — они расстались и пошли каждый своей дорогой: паломник — в утренний туман, Сюань-юань — в сторону Кунлу.

Ирма почтительно забрала альбом и принялась листать. Когда-то давно, чуть ли не в прошлой жизни, её бабушка показывала ей часть Альбома Множеств. Бабушка была прекрасной художницей и участвовала в его создании. Найдя нужную страницу, она заложила её и полистала дальше. Когда Хайян закончила свой рассказ, Ирма раскрыла альбом и показала девушке:

— Вот так они выглядят, верно?

— Да. Стиль только другой, но это они.

Ирма посмотрела на преподавательницу. Та кивнула, и Ирма сказала:

— Это Дева и её апостолы.

На следующий день Ирма с трудом выгнала из своей комнаты Зою и растянулась на постели. Конечно, нехорошо манкировать обязанностями, но под утро ей стало нехорошо. Их третья соседка, Диана со второго курса геолого-географического, в ночи, в одной ночной рубашке и босая, добежала до медицинского и привела кого-то из ординаторов. Тот, сонно жмурясь, рутинно измерил Ирме давление и температуру, осмотрел её горло, посветил специальной диковиной в глаза, после чего вынес вердикт: переутомление. И посоветовал один день либо пропустить полностью, либо частично. Разумеется, нормально уснуть после ухода ординатора Зоя не давала, пока Диана не пригрозила придушить её подушкой. После чего они всё же смогли немного поспать. Ну, а утром Диана, ранняя пташка, убежала и оставила Ирму на растерзание.

Но сейчас наконец воцарилась тишина. Будние дни преподаватели забили практически под завязку делами: если не лекции, то семинары, если не семинары, то практикумы, если не практикумы, то дежурства по зданиям и помощь руководителям, помощь на кафедре, помощь на факультете… И выходные почти целиком уходили на подготовку или домашние дела. В распахнутое окно дул ветер со степи, одуряюще свежий, словно где-то далеко ночью пролился дождь. В других комнатах на этаже тоже, думала Ирма, никого сейчас нет — или они заняты делами.

Ходики на стене едва отбили начало третьей пары, как без стука и предупреждения, с виснущей Зоей на руке, вошёл ночной ординатор. Пока соседка хлопотала кругом, бегала с тазами и стаканами холодной воды, мочила полотенце и шинковала салат, ординатор снова измерил температуру и давление, опросил насчёт самочувствия, изучил вновь горло и выписал справку, что студентка Ирма Исмаилова освобождается от занятий до конца недели, после чего диктовал Зое, что потребуется, отказался от чая и ушёл. Зоя провожала его влюблённым взглядом, потом тряхнула головой и спросила:

— Ты уже голодная? Или я могу добежать до столовой и попробовать выпросить тебе бульона какого?

— Налей мне чаю с сахаром, — попросила Ирма.

Чаю ей налили. Без сахара, правда, но плюхнули ложку мёда. Ирма, понаблюдав за стеканием золотой массы, полюбопытствовала:

— Откуда?

— Не спрашивай. Сама не знаю, — вздохнула Зоя. — Мара впихнула, когда я уходила с огорода, и убежала за лейкой. Я слышала, на алхимическом кто-то хочет сахар из патоки вычистить, но, когда их второй курс отправили на пратай, идея как-то завяла. Ты пей, тебе нужно, — тут Зоя запнулась, — много сил. Так я сбегаю за бульоном?

— Лучше суп. — Ирма ненадолго села, взбила подушку и легла обратно. — Буду понемногу есть, а пока посплю, наверное.

— Ну смотри. — Зоя встала и положила прохладную, ещё пахнущую соком, ладонь Ирме на лоб. — Вроде температуры нет… Я тебе рядом табуретку поставлю, с полотенцем и водой попить.

Ирма не ответила. Она притворялась спящей.

Выждав несколько минут после того, как Зоя ушла и закрыла на ключ дверь, Ирма потянулась и взяла с прикроватной тумбочки монографию аль-Шуруппака о миграции народов. Аль-Шуруппак оперировал огромным количеством данных и на страницу приводил чуть ли не полсотни ссылок, не говоря о многочисленных иллюстрациях и пространных сносках уже со своими ссылками. Конечно, книга не входила в список обязательных, да и вообще не относилась к специальности Ирмы, однако дёрнул же её кто-то за язык поспорить, что за месяц прочтёт половину! И вот, она ещё во второй главе завязла, где детально разбирались особенности захоронений второго века Эры Сомнения на территории Хорезма и дальше на полночь, описывались предметы угасших или угасающих на то время культов, которые обязательно клали вместе с покойным вне зависимости от происхождения, и обязательные атрибуты социального класса, к которому принадлежал почивший. А по диагонали казалось неправильно читать, нечестно. Итак, особенности погребальных курганов региона…

— Да, конечно, — говорила кому-то Диана, вваливаясь в комнату, как будто запертые замки были формальностью, — заходи. Ирма, к тебе гости!

— Я болею, — хмуро напомнила Ирма, кладя монографию на грудь.

— К больным ходят в гости, чтобы их проведать, — наставительно произнесла Диана и наконец посторонилась.

Гостем была хань в простом национальном платье. Ирма покопалась в памяти и вспомнила, что зовут неожиданную гостью Цинь Хайян, что познакомил их Жихэй, а ещё они вместе ходили смотреть Альбом Множеств. Как-то маловато, чтобы наносить визиты вежливости.

Тем не менее, Хайян — да, они так обращались друг к другу, вспомнила Ирма, по именам, как делают по всей Москании знакомые — церемонно поклонилась и села на предложенный Дианой стул. Стул, конечно же, поставили рядом с кроватью Ирмы, чтобы не улизнула.

— Тебе что-то нужно? — спросила Диана, перебирая книги и тетради на своей полке; сумку она уже безжалостно вытряхнула, освобождая место. — Я после пары иду в физаль помогать, могу сделать крюк…

— Тишины мне нужно, — буркнула Ирма.

— Без проблем, — легко согласилась соседка и, наскоро покидав в сумку нужное, унеслась прочь, а дверь клацнула замком за ней, запираясь на ключ.

Ирма неохотно села. Гостья чинно сидела, сложив руки на коленях, и с огромным интересом осматривалась — а посмотреть хань точно было на что. Во-первых, на свалку вещей на трёх стульях, потому что ни Зоя, ни Диана не признавали свои части гардероба достойными повседневной одежды, что каждую седьмицу приводило к авральной стирке и старательной глажке под заверения, что уж в этот раз точно-точно положат на полки и повесят, но время шло, ничего не менялось; во-вторых, на старательно прикреплённые самой Ирмой над её постелью репродукции как малоизвестных картин, так и ряда плакатов театральных постановок, которые ей присылала некогда тётя — например, собранный из ньепсотипий плакат «Ларидэ», острой и злоязыкой пьесы; в-третьих, просто на обычный, несмотря ни на что, быт москанийских девушек, каждая из которых имеет свои взгляды на жизнь, моду и грядущее.

— Визит этой Хайян неудобен?

— Ну… просто я болею… Нет, — торопливо добавила Ирма, увидев в глазах гостьи тревогу, — ничего такого. Сказали, что просто надо отдохнуть, расписали, что есть и пить. Так что я не заразная.

— Хвала светлым небожителям, — сдержанно сказала Хайян.

— А как ты меня нашла? — полюбопытствовала Ирма. — И зачем?

— Мне помог а-Хэй. Я растерялась немного, мой… москанийский иногда хромает из-за беспокойного сердца. Я хотела спросить больше, как собирали верования, — с каждым словом девушка будто оживала, расцветала, и речь у неё теряла всякий акцент, — и рассказать о наших, а-Хэй говорил, что тебе интересно… Меня познакомили с лао Дианой, она решила сразу помочь и звала сходить сначала в сад… оранжерею, правильно? Там, где недавно начали работу с деревьями. Но потом посмотрела на часы и сказала, что мало времени.

— Как это на неё похоже. Я не занималась никогда религией и этнографией, — честно сказала Ирма, — поэтому я могу просто предположить…

— Если это утомительный разговор, эта студентка может подождать, пока Ирма не выздоровеет.

Предложение было привлекательным. Но вместо того, чтобы согласиться, Ирма покачала головой и предложила свой вариант:

— Может, ты будешь спрашивать, а я отвечать, если смогу? Если я не буду знать, тогда отложим на потом, когда мне станет лучше. Сходим в библиотеку, сходим к искусствоведам, они точно знают больше, или поспрашиваем…

— Это очень интересно. Тогда я могу задавать вопросы сейчас?

Ирма кивнула и взяла с тумбочку стакан воды. Пока она пила, Хайян обдумывала вопрос.

— Я хотела изучать древние народы, — начала гостья. — Мне наставник говорил, что этнография не занимается ими, но согласился допустить эту тему, потому что для меня народы Заходы удивительны и странны, как для них — мой народ. И я хочу спросить, знает ли Ирма древние сказания?

— Ну… Честно, я помню только общий сюжет «Олиссеи», — развела руками Ирма, заодно ставя пустой стакан на место. — И немного о том, к каким событиям её привязывают.

— Мне было бы очень интересно!

— Тогда… — Ирма огляделась. — Наверное, мне понадобится помощь. Неудобно будет себе наливать воды, а говорить мне много.

— Я налью для тебя.

— Спасибо. Итак… Считается, что «Олиссея» описывает события где-то за тысячу триста лет до казни Девы, как и «Вилушады». Может, даже за полторы тысячи лет, точно ни один Ясновидящий не смог сказать. Саму поэму исполняли обязательно на пирах, как мне рассказывала знакомая дорахейка, и непременно стихами из неё сопровождали жертвы по возвращению домой. Основной сюжет, — Ирма выдохнула, — очень прост: после победы в Вилушской войне все эллские герои отправились домой, в Дорахею, которую тогда называли Эллас. Однако шторм отвёл корабли Олиссея от прочих — да и вообще там разметало весь флот, есть отдельная песнь, где про это рассказывается! — и он причалил к первому острову, что увидел. К его большому несчастью, оставаться на той земле было опасно, потому что росшие там магические травы усыпляли каждого, кто не пил воду из местного источника…

— А вода из источника тоже была непростая? — Хайян встала, взяла кувшин и налила воды.

— Да, кто её пил, забывал себя и оставался жить на острове. Так что его корабли достаточно быстро отчалили в море вновь, потеряв человек пять, кажется… Ветра в то время года им благоволили, насколько я помню, и вскоре они приблизились к самой Дорахее. Но потом ветер переменился, добраться до родного острова они не смогли, и их выбросило где-то на заходный полдень от него. Вот, там были леса и луга, где паслись овцы…

Через многое пришлось пройти несчастному эллскому герою, пока он добирался домой: и спускаться в чертоги Айде довелось, чтобы узнать будущее у тени Тирсея, знаменитого Ясновидящего, зрившего как будущее, так и прошлое, и встретить в тех чертогах тень своей матери, которая рассказала, как тоскует по мужу Элопейя и как ждут его каждый день дети, глядя на безбрежное море, и тени многих товарищей по оружию повидать, рассказывавших о своей судьбе и дававших советы, и тени великих героев прошлого; и побеждать хитростью и с помощью прадеда-бога, весёлого и хитрого Емаха, древнюю колдунью, в чьих жилах текла проклятая и солнечная кровь, после чего она подсказала, какие приносить жертвы и куда направиться, а ещё провела очистительные жертвы, стараясь снять с Олиссея скверну пролитой крови; и томиться в заточении у морской богини долгие годы пришлось, пока мудрая Атана не вымолила свободу своему любимцу у Дитанве за победу в священной игре; и обманывать близких, чтобы не погибнуть от рук многочисленных женихов, осаждавших его супругу. Ирма полкувшина воды выпила под это дело, так пересыхало горло, ведь ей ещё приходилось разъяснять обычаи и традиции, объяснять слова и делать отступления, чтобы поведать об одновременно несложной и запутанной системе отношений дорахейских богов.

— …и когда уже после того, как Айола провела корабль Олиссея до пролива, где он чудом миновал опасности, — продолжала Ирма, — его настиг гнев Поседао. Кажется, я сама уже путаться начинаю, что за чем следовало! Так или иначе, Левкодеа спасла его, дав чародейский покров, чтобы держал на воде и не дал пойти ко дну. Нагого Олиссея вынесло к городу, которым правила Наусика, его старшая дочь, и когда он пришёл в себя, то вернул покров морю, а из раковин собрал подношение Емаху. Насколько помню, ему после явилась Атана и придала облик старика в нищенском рубище, после чего посоветовала сохранить своё прибытие втайне, пока не удостоверится в любви своей дочери. Вот, и тут я снова сделаю отступление…

Щелкнул замок, и в комнату ввалилась Зоя: с супом, как обещала, с сумкой Дианы и тканевым мешком с загадочным грузом. Она окинула обеих девушек тяжёлым взглядом, поджала губы, но в первую очередь поставила суп больной, вещи соседки — на её постель, а таинственный мешок кинула в угол, куда он грузно шмякнулся.

— Тебе велели отдыхать, — холодно сказала Зоя.

— Я и отдыхаю, — возразила Ирма и потянулась к обеду. — Разве я нагружаю себя?

— Ирма-эр просто рассказывает древний эпос, — подтвердила Хайян, вставая, складывая ладони у груди и кланяясь. — Этой гостье трудно понимать обычай Москании навещать больных…

— Хорошо, — смягчилась Зоя. — Диана ключи, как всегда, забыла? Опять придёт посреди ночи же и спать не даст! А-а-а, когда уже она съедет?!

— Никогда, — тихо сказала Ирма. — Никогда, слышишь? Некуда ехать!

— Я знаю, — процедила Зоя, села на свою постель, зажгла свечу и достала пяльцы с вышивкой, показывая, что ей не до споров, истерик и прочего общения. И что на гневные риторические вопросы пора бы научиться не реагировать.

Хайян растерянно посмотрела на Ирму, та кивнула на край своей постели: садись и чувствуй себя гостьей дальше. И спросила:

— Отступление? Разве не должны дети быть почтительны и предупредительны к своим родителям?

— Бывают… варианты, — ответила Ирма, отставляя посуду на табурет. — Формально в те годы взрослая дочь, которая прошла определённые обряды и получила своё личное имущество, считалась свободной от власти родителей. Вроде бы такой был закон, но я не знаю, правда это или нет. Мне рассказывали, что на самом деле такое практически нигде не описано, потому что к такому возрасту уже устраивали давно браки. Разве… наверное, несколько героинь только не выходили замуж, потому что были одни у своих родителей. Но про Наусику вроде бы точно установили, что она правила портовым городом как наместница своего отца и не вступала в брак. Что-то я заговариваться начинаю, кажется…

— Про сирен расскажи, — сказала Зоя, рассматривая своё рукоделие.

— А что с ними? Олиссей и вся его команда залепили уши воском и проплыли мимо них.

— Есть другая версия, — перерезая нитку, заявила Зоя. — В пятнадцатом веке нашли умника, который поднял тень примерно тех времён. И тень рассказала, что история с сиренами в той «Олиссее», что мы знаем, серьёзно переделана. В конце концов, сиренами ещё называли женщин из Лилибей, которые песнями зачаровывали море и корабли.

— И что за версия? — скептично поинтересовалась Ирма.

— Что те сирены никогда не были чем-то… живым. Они были магическими конструктами, как… ну, как големы, которых ханнауд делали. И что их забили, растащили на части и утопили, чтобы больше никто от них не пострадал.

— Звучит как бред.

— У Терция Муррения целая книга про версии «Олиссеи». И куда интереснее, чем археологическая нудятина.

— Нудятину не трожь! — возмутилась Ирма. — Я её почти победила, между прочим!

Хайян приходила почти каждый день в разное время. С ней оказалось куда интереснее, чем можно было подумать: она внимательно слушала истории про быт Хоривской Москании в определённые века, пока сама Ирма повторяла его в деталях и беспокоилась, что выйдет как раз к контрольной или коллоквиуму по этой теме; рассказывала сама о небожителях своей родины — даже принесла несколько книг с иллюстрациями, объяснила, что это в её родном уделе Ань шесть светлых небожителей, так сложилось исторически, а вот в уделе Ин, например, это безликие небожители — вот, смотри, лао Ирма, как их шестерых изображают на этой ньепсотипии старой ксилографии, совершенно без лиц, даже символических; она даже рассказывала, как устроены культы в Цидане, как празднуют разные события, и вздыхала, что близится зимнее солнцестояние, вернуться домой и отпраздновать по обычаю не получится — и тогда Ирма предложила найти кого-нибудь из преподавателей на историческом или искусствоведческом, кто разбирается в культуре и истории Циданя, или просто попросить помочь. Предложение вежливо выслушали, но ничего не ответили.

Когда же Ирма наконец вернулась к учёбе, пришлось подтягивать хвосты в преддверии сессии, первой за всё время. Фаррухи Ибрагимович спокойно выслушал, посмотрел на справку и расписал, что нужно будет досдать лично ей, чтобы не иметь проблем. Её на бегу поймала староста курса и скороговоркой передала, что теперь её очередь дежурить в часовне, просили кого-нибудь до следующей седьмицы, они тянули бумажки из шляпы, так что теперь каждый вечер, будь добра, отправляйся помогать служителям.

И в тот же вечер Ирма, выбрав яблоко из яблок и яблок, пришла в часовню. В ней практически никогда никого не было, кроме служителей, и сейчас как раз служительница Церкви Девы подметала возле алтаря.

— Преподобная, — сглотнув, окликнула её Ирма. — Меня…

— Конечно, — ответили ей. — Садись, прошу.

Ирма огляделась. Поскольку тут проводили службы две разные Церкви, не говоря уже о Белой Вере, несколько скамей стояли ровными рядами и блестели свежим лаком. Такие ставили в соборах на землях, где главенствовала Церковь Отца, да и в часовнях, и церквях наверняка, потому что там службы были долгими, а долго стоять мало кто может, особенно из стариков. Ирма села на одну из них, чтобы, если потребуется, вскочить и по проходу добежать до нужного места — ну, или до дверей, если отпустят или выгонят.

Но от неё ничего не требовали. Служительница поставила метлу к стене, ушла за веником и совком — собирать мелкий мусор и выбрасывать; заходил священник Церкви Отца, вынес из подсобки лестницу и, поставив рядом с одной из статуй, поднялся и принялся смахивать кисточкой пыль. Казалось, им не нужна здесь никакая помощь, и Ирма успокоилась. От скуки она принялась рассматривать внутреннее убранство: сюда она приходила только раз, было как-то не до красот.

А посмотреть было на что. Зодчие, похоже, изначально предполагали проведение служб самых разных религий, иначе как объяснить совершенно необычное расположение витражей, гармоничное сосуществование статуй и расписанных растительными орнаментами колонн и пола? Прямо за алтарём было вытянутое ввысь окно бесцветного стекла, влево от него шли витражи с изображениями Целительницы, Големотворца и Отца — а статуя Отца выступала так, что ограничивала алтарную часть; вправо от пустого окна шли витражи с Рыцарем, Раскаявшимся и Девой, при этом статуя Девы рядом тоже выступала, чтобы разделить зал — и стояла ровно напротив Отца. Наверху тоже были статуи: скорее всего, предположила Ирма, доедая яблоко, ранние святые и Проклятые святые, покровительствующие наукам и искусству. У стен в нишах были статуи светского характера — скорее всего, знаменитые учёные, дипломаты, знатные покровители… Не удержавшись, девушка подошла к одной такой и с удивлением прочла на табличке: «Армайти ат-Тууттули, из народов Шанара».

Ближе к вечеру служительница вежливо проводила Ирму к двери. На следующий день вновь Ирма просто присутствовала, разве что не сидела, а тихо обходила часовню и изучала убранство, читала таблички и поражалась, сколько тут важных исторических личностей. Ещё через день она спросила, в чём заключается дежурство и можно ли задавать вопросы. Служительница мягко улыбнулась и ответила так, что вопросы задавать можно, а дежурство — это её выбор, поскольку сама служительница просто попросила направить кого-нибудь, кто может нуждаться в утешении. Насчёт того, что ей нужно утешение, Ирма могла бы спорить до хрипоты, однако покивала и спросила, может ли всё-таки помочь — хотя бы и вынести ведро пыли.

На следующий день, когда солнце садилось, Ирма сидела в часовне на самой ближней к алтарю скамье и говорила больше самой себе:

— Разве этнография не занимается… ну, живыми народами? Традициями, бытом…

— Большинство думает так, — отвечала ей служительница. — Но разве не важно восстанавливать быт и обычаи народов, что исчезли?

— Наверное… Возможно, вы правы, преподобная, — вздохнула Ирма. — Скоро зимнее солнцестояние. А для восходных народов это… важный день. И как вообще так точно узнали дату? В убежищах за временем было трудно следить…

— Есть способы. — Служительница отжала тряпку. — А что до солнцестояния, приходи. Долгое Лето делает невозможным короткий день, но звёзды движутся по-прежнему.

Глава 9, в которой преподаватель волновой физики приходит к успеху… но почему-то успех вызывает вопросы

Едва закончилось первое собрание, он хотел уже бежать прочь как можно быстрее, чтобы незамеченным подняться наверх и посмотреть, однако он взял себя в руки и остался. Как и Паша, вечный москанийский странник, собиратель историй, человек огромной тени, и Лёня, всезнающий кошмар из Келаны, многорукий умелец и председатель первого собрания. Остальные ушли.

Последний, Джованни Индженьосо, осторожно закрыл за собой дверь.

― А теперь уже серьёзно, ― сказал Лёня. ― Видел я мельком Сеню, и знаете что… Запьёт он по-чёрному, Днипр свидетель. И ладно, если только запьёт.

― Н-да, ― потёр переносицу Паша, ― это верно. У него же жена и дочка в столице… А мы даже не знаем, что происходит за нашими стенами.

― Ты-то с утра умотаешь окрестности смотреть, ― махнул рукой Лёня. ― Хоть что-то. А ты, Володь? Что ты делать будешь?

Он поджал губы и скрестил руки на груди. Старым друзьям он прощал многое и был счастлив увидеть живыми, но вопрос бил по больному.

― Наверх пойду, ― буркнул он. ― Если помнишь, моя группа занималась засекреченной разработкой кое-каких средств связи.

― Прямо на ночь глядя и пойдёшь? Может, немного потерпишь, хоть еды с собой прихватишь? Или ты за приборы боишься?

Он закрыл глаза и попытался абстрагироваться от воспоминаний. Здесь и сейчас беспокойный друг волновался и задавал вопросы, которые требовали ответа. Мёртвые мертвы, и ничего не изменится, если в лабораторию Володя поднимется на рассвете. Но приборы ― хороший предлог. А если подумать, то и не предлог вовсе.

― Боюсь. Но до утра потерпит.

Он никогда не признался бы вслух, что куда больше он боится своих воспоминаний.

― Володя?

― Ну что? Если я увижу, что всё очень плохо, то сяду за радио. Буду по всем частотам искать. Не могли же только мы остаться!

― Но завтра, ― тихо сказал Паша, ― всё равно решат, что мир мёртв. Так легче. Понимаешь?

Он опустил голову. Он понимал, прекрасно понимал, что от бесплодных надежд будут только проблемы, потому без них будет гораздо лучше. Люди, которые шли на штурм Башни Антона, обходились без глупостей вроде «я обязательно выживу» или «мы спасём мир от чудовища». Так и им следует расстаться с иллюзией «кто-нибудь обязательно выжил». Взять гипотезой утверждение, что Университет ― последний оплот живых. Сделать это теорией, которой не требуются доказательства.

А потом опровергнуть. Медленно, потому что быстро перемещаться невозможно. Никто не будет тратить время и силы на открытие портала в одну сторону. И телепортом тоже владеет далеко не каждый ― и это ещё неизвестно, выжил ли кто-то с таким талантом. Особо любопытные студенты могли бы поучиться по книгам, но дальше древнего вала у них не вышло бы уйти.

― Может, зайду как-нибудь, ― сказал Паша. ― Ездить много придётся, а времени всегда мало, хоть ты растяни сутки втрое.

― Паш, это запрещено.

Вниз они пошли вместе. Паша держал шахтёрский фонарь, Лёня закрыл на ключ дверь в совещательный зал и всю дорогу строил планы, как применить фундаментальную физику к объективной реальности. Володя слушал краем уха и старался не комментировать пассажи о волнах. Равно как и Паша, но он вообще никогда не был разговорчивым.

Ночь укрыла Университет своим плащом. Володя шёл в родные стены физаля кратчайшим способом, невзирая на встречные кусты, клумбы, деревья, скамейки и заборчики. Настоящему учёному, имеющему высшее магофизическое, такие мелочи по колено. Во всяком случае, метафорически.

Ощутив знакомый запах лекарств и лёгких духов, он остановился и неуверенно позвал:

― Эуфратия?

― Володя? ― Из темноты к крохотному огоньку, что он поспешно сотворил, вышла одна из самых поразительных женщин, которых он только видел.

― Кой тэв тебя понёс шататься в темноте? ― проворчал он, когда она крепко его обняла. ― Мало ли что могло случиться! Ты… жива? Здорова? Ты в порядке?

Она всхлипнула и обняла его ещё крепче. Как будто боялась, что когда отпустит его, то он растает. Как мираж. Дымка. Иллюзия. Он неловко погладил её по голове, пытаясь подобрать какие-нибудь слова утешения.

― Ты жив, ― наконец сказала она. ― Я так боялась, что тебя не стало… Со мной всё в порядке. Насколько всё может быть в порядке у единственного врача общей практики. Меня уже усадили на место главного врача, не знаю, как теперь жить.

Она пыталась шутить. Она улыбалась истерически и плакала, и что-то умирало в Володе, что-то важное. Он тряхнул головой.

― Я в тебя верю. Ты им всем покажешь, что такое ударный труд. Пройдёшься со мной? Надо обсудить кое-что…

― А что обсуждать, Володя? У нас теперь слишком далёкие пути. Может, так всё закончилось бы само. Может, мы делали бы друг друга несчастными годами, прежде чем поняли, что дело в нас. Сейчас слишком много вещей, перед которыми один человек кажется незначительным. Вроде повальных валяний по кустам со всеми вытекающими…

― Скорее, образующимися. Я понял, Эуфратия. ― Он покачал головой. Когда-то он бросал девушек, и девушки его бросали… Но никогда к вопросу о расставании не подходили с позиций «слишком много работы». Подумав, он продолжил: ― Знаешь, ты замечательная.

― Скажешь мне это, когда третий курс валом повалит ко мне рожать, ― буркнула она, отворачиваясь. ― Не хочу об этом думать. У нас только два студента, которые хоть что-то успели прослушать о приёме родов, и мне что-то подсказывает, что они правильный ракурс видели только в учебниках.

― Я как-то не сталкивался с тем, что надо, эм… смотреть в места, которые… кхм.

― Открывают ворота в мир? ― усмехнулась Эуфратия. ― Физики! Я пришлю кого-нибудь к тебе с лекарствами.

― Я здоров.

― Ничего страшного, это проходит.

Он не нашёл, что возразить. Да и не сильно хотел. Вместо этого он предложил прогуляться под звёздами, если уж прекрасная дама не желает идти спать, а жаждет бродить по тихим зарослям. Да и почему бы не провести эту чудную ночь на свежем воздухе, почему бы не помолчать вместе? Прекрасная дама покачала головой и напомнила, что у неё грядёт если не всеобщее вымирание из-за сложностей с аптекой, то бесконтрольное умножение населения, что не слишком хорошо скажется на всём медицинском факультете, а вот великодушному рыцарю не помешало бы прогуляться и развеяться. Рыцарь возразил, что он и так прогуливается, а вот даму неплохо бы проводить до её факультета. А то вдруг из страшных кустов выскочит какой-нибудь безумный студент и совершит какое-нибудь чудовищное непотребство.

Он не стал спать. Зачем? Сон не смог бы стереть воспоминания. Не смягчил бы боль. И в серых сумерках он поднялся по лестнице в Главный корпус, приоткрыл массивные двери, которые повидали всякое: панику, нашествия кочевников, степные пожары, демонстрации и культурные мероприятия ― и проскользнул внутрь, в огромный светлый холл. Поднялся вновь по лестнице, по ещё одной, ещё и ещё, вышел на галерею ― потому что нельзя не выйти на галерею, когда солнце только-только встаёт, а территория Университета, как всегда, окутана туманом, неизвестно откуда берущимся ― и вновь нырнул в глубь огромного корпуса, чтобы идти и идти вверх, всё выше и выше, на закрытые этажи, которые обрастали легендами на протяжении поколений… В пыли, которую никто не убирал, среди крови, которая давно засохла, мимо мёртвых, которых никто не убирал.

В гнетущей тишине, где единственные звуки ― это его шаги и его дыхание. Всё выше и выше, чуть ли не на чердак, к самой обычной двери.

Они бегут, скатываются вниз под мерные удары колокола, поддерживают старенького Семёна Алишеровича, а вокруг ― паника, нарастающая под набатом паника, которой невозможно управлять, из всех кабинетов по коридорам несётся людской поток, вниз, вниз, в катакомбы, в темноту и сырость, за защитные двери, в единственное убежище…

Он повернул ручку и открыл дверь подрагивающей рукой. В лабораторию, полную чудес.

― Почему, ― прошептал он, переступая порог. ― Почему я выжил?..

Пылинки танцевали в солнечных лучах. На медленно крутящемся стуле полусидел мертвец. Давным-давно запёкшаяся в уголке рта кровь, неестественно огромные зрачки, взлохмаченные волосы, поседевшие от побелки. Поблёкшие приборы с едва мигающими огоньками. Тумблеры. Кнопки. Стойка для сделанных по спецзаказу игл. Стойка для капельницы. Радио, куда теперь без радио… Старательно убранные провода, стулья ― разумеется, крутящиеся, один для оператора, остальные для их маленькой компании волновых физиков. Брошенные на столе чашки. Кровь.

Кровь.

Капли на полу. Тонкие дуги на стенах. Испачканная стопка бумаги для заметок, которую закрепили вместо календаря. Сухая. Старая.

Нога задела мягкую мёртвую руку на полу.

Он опустил взгляд, опустился рядом с лежавшим лицом вниз трупом и осторожно перевернул его. Совсем не страшный, не сгнивший, не разложившийся, как будто коллега просто лёг вздремнуть. Или застыл во времени.

― Веня… Так вот куда ты запропастился. Ты вернулся, чтобы остановить приборы? Или… Зачем, Веня? Зачем ты вернулся? ― Он плакал сухими слезами, держа мёртвое тело в объятьях. Как будто надеялся, что это сон, что это всё неправда и вот сейчас Веня задышит и хихикнет, мол, как разыграл, а ты и поверил. Но ничего не менялось. ― Почему, Веня? Почему ты умер?! Почему, почему, почему-у-у?..

Они смеются, воздух немного сизый от курительных смесей, окно распахнуто, солнце, Александр сидит и вертится на своём стуле, а Тоша в проводах, нашлёпках, приборы строчат и издают свои звуки, которые не с чем сравнивать, Семён Алишерович, трясясь от смеха, поднимает чашку чая с первым тостом: «За первые успехи!» ― и они, все весёлые и живые, поднимают чашки тоже. Они обсуждают, как теперь развивать исследования, в какую сторону двигаться, стоит ли пробовать то или это, обращаются к собственным многочисленным выкладкам ― доска исписана вдоль и поперёк, стены исчерканы, повсюду плакаты с формулами и графиками, бесконечная вереница мыслей и идей, кипучая деятельность, кипящий котёл, и мир лежит у них ног, выражаясь метафорически.

И гулкие удары колокола они слышат не совсем сразу.

Он плакал, держа своего мёртвого друга, плакал, потому что больше у него ничего не осталось, кроме боли утраты того, чем он жил.

Один.

Не самый знающий.

Не самый умелый.

Последний.

Последний выживший из всей исследовательской группы. Без помощи, без поддержки.

Один.

Он очнулся, вышел из цикла страданий, когда его плеча кто-то коснулся и участливо спросил:

― Помочь?

― Нечем мне помочь, ― глухо сказал он.

― Тогда выпейте.

Он принял фляжку и опустошил одним глотком, не отдавая себе отчёта в том, что именно ему подсунули. Яд, лекарство ― всё едино. Разница лишь в дозе.

Но фляга пахла успокоительным.

― Полегчало?

― Да, спасибо. Можете, ― он повернул голову, ― забрать… не знаю, сейчас кто-то занимается похоронами?

Кто-то, давший ему флягу, наполненную спокойствием и чувством собственного достоинства, задумчиво дёрнул свой перекошенный галстук и почесал веснушчатый нос. Выглядел визитёр чрезвычайно молодо и не совсем опрятно ― как, впрочем, любой студент определённого возраста, вырвавшийся из-под пристального взора любящей мамочки.

Или один конкретный аспирант.

― Ну я видел обоих выживших служителей, ― неопределённое движение плечом, ― и они уже проводили службу над телами. Туда всё несут и несут, сами понимаете… Хотя странно, что мёртвых снаружи меньше, чем должно было быть. Я отнесу тогда? Вам, наверное, отсюда уходить нельзя.

― Скорее, тебе сюда приходить не следовало, ― буркнул Володя. ― Куда тебя вечно несёт, Мазурек? Сидел бы, мерял вязкость дальше.

― Да меня к медикам помогать отправили, ― смотря в сторону, сказал Мазурек, ― а там пани Эуфратия всучила мне пакет, ― он кивнул на небольшой полотняный мешок у ног, ― и фляжку, а потом велела дуть в Главный и отыскать Льва Александровича, чтобы он мне сказал, где вас искать. Вот я и пришёл. Я не скажу никому, Владимир Олиссеевич.

Мазуреку он верил, потому что тот всегда молчал, а разговорился тут, видимо, от облегчения. Или побоялся, что его не так поймут. Всё же тут велись закрытые исследования… и ректора полгода уламывали разрешить обустроить лабораторию именно здесь, невпопад подумал Володя. Уламывали, упрашивали, умоляли, а потом просто пришло сообщение из Сарысу, даже целый пакет, и ректор со скрипом согласился. Конечно, заказ был военный, Москания не утратила ни один из государственных институтов (хотя они сильно утратили своё значение, как и повсюду) и оставалась достаточно закрытой в определённых областях. Одна такая область позволила заказывать по-настоящему уникальные приборы для работы.

― Я отнесу?

Он неохотно передал мёртвого Вениамина. Так или иначе, его следовало похоронить.

― В пакете еда для вас и лекарства, наверное. Мне заходить или передать что-нибудь?

― Скажи Льву Александровичу, я буду в зал совещаний спускаться вечером. Ко мне ходить не нужно. Сашу я сам отнесу попозже.

Мазурек кивнул и, стараясь не упасть под весом покойника, пошёл вниз. Володя закрыл за ним дверь, вытащил метлу, ведро, тряпку и швабру ― изрядно запылённые, разумеется ― и принялся наводить порядок. Работать в настолько запущенном помещении запрещала техника безопасности. Ну, и здравый смысл.

Приборы требовали чрезвычайно тонкой настройки, как они писали в отчёте. И пыль тут совершенно не приветствовалась.

Всё было уже готово для пробного запуска. Он поставил кресло так, чтобы чётко видеть показания приборов, он переложил все датчики поближе, повторил несколько раз порядок подключения ― ну, и Сашку переложил на сдвинутые вместе стулья, чтобы не мешал. Повесил перед глазами анатомическую картину руки, глубоко вздохнул и отложил начало ещё на чуть-чуть. Чтобы успокоиться, посмотреть в окно, ещё раз проверить ― на этот раз растворы. Пусть они были свежими и приготовленными буквально пять минут назад, но осторожность не помешает.

И не было ещё пары глаз, чтобы следить за ним.

За окном дышало степное лето, за окном было чистое небо, шелестела далёкая листва. А почти совсем под ногами уходило в сторону крыло, в котором располагался факультет журналистики. Среди каменных статуй там пробирался кто-то маленький и целеустремлённый, к самому краю крыши.

А потом шагнул с неё вниз.

В небо взвился ветер, пахнущий снегом и морошкой, и Володя выдохнул с облегчением. Он знал только одного человека, который систематически ловил падающих с крыш людей при помощи потоков воздуха. Спасаемый мог возмущаться сколько угодно, но Отабек не слушал, потому что следовал основному постулату Белой Веры: «Жизнь превыше всего». А мнение всяких кафиров веса не имеет.

― Всё это, конечно, замечательно, ― сказал он себе, ― однако стоит и поработать.

Он уселся в кресло. Протёр руки спиртовой ватой, наложил мазь на местах контакта. Ещё раз проверил ленту с датчиками и аккуратно закрепил на голове ― словно повязку боевых магов, которая бугрилась из-за скрытых прохладных металлических дисков и исходила проводами. Взял иглу и, прикусив губу, осторожно принялся вводить её под кожу чуть ниже локтя.

Тонкая, хрупкая, сверхчувствительная к магии, она с трудом погружалась внутрь. Володя шипел, осторожно надавливал и матерился несколько минут, прежде чем ощутил лёгкую дрожь металла. И таких игл нужно было ввести три на одной руке.

А рук две.

Закончив, он положил руки на подлокотники кресла. Сглотнул.

И очень осторожно запустил процесс.

Магия находилась повсюду. Магия была как воздух, но вместе с тем никто никогда не говорил что-нибудь вроде «тут воздух слишком густой, жить неудобно» или «местный воздух не позволяет дышать, такой он слабый», хотя высоко в горах дышать было затруднительно из-за разреженности. Магия же…

Магия существовала, как существовали электромагнитные волны. Как странное излучение, которое открыли в Тейхе в самом начале века. И она могла причинять боль.

Он ощущал привкус крови во рту и молил Её, чтобы это было с дёсен, поскольку лёгочное кровотечение означало смертный приговор. Он ощущал, наверное, каждый проклятый нерв от локтя до плеча, а руки ниже мест ввода игл не чувствовал вовсе. Как будто они исчезли. Или превратились в нечто постоянно вибрирующее. Он ощущал всю черепную коробку, каждую мелкую косточку и каждый шов, ощущал бесчувственным комом мозг ― и круглыми заплатами льда казались диски на повязке.

Линия на переделанном сейсмографе танцевала как сумасшедшая, вырисовывая скачущие пики. Некоторые лампы мигали, а какие-то едва не лопались от нагрузки.

Соберись, сказал он себе. Соберись, некому успокаивать твой разум. Магия ― капризная вещь, работать с ней следует аккуратно и с холодной головой.

Он пытался собраться, пытался расслабиться, а потом просто соскользнул куда-то вглубь самого себя, и боль исчезла.

Разве может болеть море?

Окружающая действительность низко гудела. Где-то, как Володя был уверен, ленивые волны магического фона сталкивались друг с другом и порождали брызги. Возможно, далеко отсюда во всём этом безмерном и неспешном океане магии двигались невероятные по мощи течения, создавались колодцы и водопады ― то есть магопады, это же не вода вокруг, а бесконечная магия. В отдалении он слышал мелкую дрожь, похожую на рябь от камушка на поверхности пруда.

Магия текла сквозь него, и возвращаться обратно, в ограниченный мир, казалось бесполезным. Отсюда он мог обозревать весь мир сразу.

Только как он найдёт живых? Как он отличит их от камней, например? От диких животных? От нечеловеческих существ?

Он ощутил боль от прикушенного языка и осторожно покачал потяжелевшей головой. Проморгался.

Надо вытащить контакты.

Он смотрел на поблёскивающий металл. Такой тонкий, такой хрупкий. Такой невосполнимый. Если бы здесь находился хотя бы Саша, живой и мечтательный, то извлечь иглы безо всякого вреда для инструментов ничего бы не стоило.

Но Саша лежал мёртвый на стульях, глядя пустыми глазами в потолок. И оставалось только ломать кончики, а потом выдавливать.

И с каждым новым контактом его основной инструмент будет становиться короче, пока не станет бесполезнее грязи. Несколько запасных игл лежали в ящике, завёрнутые в ткань, но надолго ли их хватит?

Нужно расходовать их аккуратней, решил он. Не по шесть, а по две. Рассчитать тогда нагрузку, переделать схемы, настроить под новые параметры приборы…

Он забыл, что время существует.

Оно превратилось в бесконечные погружения в мировой магический фон с краткими перерывами на еду, конспектирование или сон. Лёня, добрая душа, после первых новостей об удачном эксперименте, забрал тело Саши и распорядился не беспокоить Володю. И помогать, если вдруг он попросит. И еду лично приносил.

Так он сумел откалибровать приборы на живых. Сказал нарисовать круг в последнем кабинете на третьем этаже физического факультета в том углу, что ближе к Главному и с интервалами по пять минут заходить туда. Зайти, постоять пару минут и выйти. Через пять минут следующий. И так с полудня до часа.

Оказалось, что обычных людей он не видит, потому что они ничем не отличаются от деревьев, скал, животных и прочего. Маги ― да, маги различались прекрасно, и Володя отмечал в журнале, что позже постарается найти различия в силе и направленности. Это требовало дополнительной калибровки, а то и вовсе новые контуры из самых разных металлов. Это требовалось рассчитывать, чертить, согласовывать, а после где-то заказывать, везти сюда и устанавливать.

Разумеется, это было дело будущего, более чем далёкого. В настоящем, едва окончив настройку, он принялся без устали обшаривать весь известный Свет, пытаясь найти хоть кого-нибудь. Он искал паттерны, отличающие живых, и верил, что если выжили маги, то рядом обязательно будут обычные люди. Какая разница, сколько? Они будут. С ними можно будет попробовать связаться.

Пусто.

Он стал экспериментировать с собственным восприятием. Изменять своеобразные длины волн и искать в разных диапазонах.

Пусто.

Пусто.

Пусто.

Семён Алишерович, задыхаясь, выпадает у них из рук. Он заходится хриплым кашлем, и кровь с чернотой течёт по белому мрамору ступеней…

В стакане ― множество обломков, которые Володя выдавливает из рук после каждого погружения. Едва с ноготь размером, но вместе они производят гнетущее впечатление. Шаг за шагом иглы близятся к концу. А с ними канет в небытие и поиск.

Набат отдаётся в костях, слишком громкий, гулкий, мощный. Они все знают физику волн, они специалисты, но что даёт колоколу такую мощь? Говорят, что его освятили трое ― священник Церкви Отца, последователь Девы и служитель Белой Веры. И что они закляли колокол звонить только во время великой опасности.

Выдумки, слухи, легенды. Но отчего тогда звук сотрясает небеса и выбивает из головы почти всё, кроме: беги. Вниз. Беги, если хочешь жить. Стремись к единственному убежищу. Брось слабых или волочи на себе. Беги, беги, пока можешь.

По рукам пошли язвы, которые кто-то ему обрабатывал прозрачной мазью, от которой едва заметно тянуло разложением. Маг? Человек? Добрая тень, которой неймётся? Он не знал, да и не стремился узнать.

Просто стал запирать дверь.

И всё прекратилось. Разве что рядом с едой теперь стоял всегда маленький стеклянный сосуд с мазью. Он думал выкидывать её, но решил всё же использовать по назначению, и понемногу руки стали заживать.

Лето всё длилось и длилось, словно тоже потеряло собственные границы и вышло за пределы времени. Иногда он подходил к окну и щурился, глядя на пейзаж снаружи. А потом вновь возвращался в свой закуток, переписывал данные, отмечал мельчайшие нюансы ― и вновь погружался в мерный и безразличный ко всему фон магии.

Он смотрел, как нечто крайне могущественное билось о стоячие волны, и смутно подозревал, что это всё творилось на территории Университета, видел чей-то быстро исчезающий след и пытался поймать того, кто его оставлял.

Он слушал.

Слушал.

Слушал.

Но вокруг по-прежнему расстилалась пустота без конца и края.

В какой-то момент Володя просто принялся отдыхать тенью в бесконечных погружениях. Он забывался в одиночестве. Тонул в воспоминаниях и упивался отголосками притупившейся боли. Разговаривал беззвучно с умершими, не ожидая ответа.

Он привык, что никого нет.

Только отголоски на территории Университета, которой он едва касался ― исключительно во время настройки. Остальное время она парил в недосягаемых далях, куда дорога верхом растянулась бы на долгие седьмицы. Для магии всё было едино.

Только чем дальше от себя, тем становилось легче. Всё давалось так просто вдали от Университета…

…ём… …ейхиан… …жи…

Он едва заметно поморщился. Шум? Посторонний шум?

Тейхианский университет, приём. Кто живой, отзовитесь. Это Тейхианский университет, приём. Живые, откликнитесь. Повторяю…

Сообщение.

Какой же это диапазон? Как ответить?

Хазарийский, принялся он думать, университет, как слышно? Тейх, ответьте!

Это Моска?.. …ария… не слы…

Хазарийский университет, Москания, Тейху Фрагала! Живые!

Тейх Хазарийскому… …ём… жив… свя… …тесь рад…

Он выпал в реальность и, забывшись, попытался побежать вниз.

Кресло рухнуло.

Срывая с себя ленту, выдрав иглы, он побежал вниз ― безумный, счастливый, полный единственной новости.

Кровь текла по лицу, кровь текла по рукам, но это было неважно.

Приборы наверху затихли, он дёрнул рубильник, обесточивая их.

Живые.

Живые!

Он знал, что сегодня совещание.

Он чуть не снёс дверь.

У всех глаза были полны вопросов. Собравшиеся обсудить текущие дела. С бумагами. Сдержанные. Поражённые. Удивлённые. Маги и люди. Живые и здоровые.

И Лёня во главе стола. Ничего не понимающий.

― Тейх!.. ― выдохнул он, безумно улыбаясь. ― В Тейхе есть живые!

Тишина.

― А поближе что, никого так и не нашлось? ― поинтересовался Лёня. ― Ты бы ещё за Штормовым поясом пошарился!

Эпилог

Лето заканчивалось. Так гласили все календари, и не было причин им не верить. Не самый лёгкий год, полный самых разных вещей, должен был закончиться через месяц или два.

Университет жил. Изучал окрестности, и вокруг него расстилалась на две седьмицы пути уже не безжизненная степь. Разве что в сторону железнодорожной станции никто не ездил. Смысла не видели.

На смену календарного года Павел Григорьевич отправился к руинам вала в ту сторону. Что он там делал, осталось неизвестным, но часть стены и небольшая башня восстановились буквально за одну ночь. На все вопросы фольклорист только посмеивался.

С тех пор двое или трое сидели на вершине низенькой башни и смотрели на горизонт. Там ничего не могло появиться, но в мире бывает всякое. Никогда не знаешь, что случится завтра.

В тот день дежурили Адаран и насильно протрезвлённый Аркадий Семёнович. Последний щурился и явно ждал, когда вернётся обратно. Жизнь его не интересовала.

― Пыль на горизонте, ― заметил Адаран.

― Когда? ― мрачно уточнил Аркадий Семёнович. Краткосрочные предсказания его не удивляли.

― Уже.

Аркадий Семёнович достал подзорную трубу.

― А ты беги в Университет, доложишь там, ― кинул он Адарану.

На горизонте в самом деле клубилась пыль.

Как будто от станции во весь опор неслись всадники.

Новости разносились быстро, но первым всадников всё равно встречал Аркадий. Он спустился с башни и неторопливо шёл навстречу, сутулясь. Ему было плевать на этих всадников, плевать на всех, потому что в сердце у него была дыра, а тень наполовину исчезла. Его вытаскивали из глубоких омутов отчаяния, и это надоедало.

Он чувствовал, что самые быстрые и любопытные уже добрались до вала ― ему это говорила земля под ногами. Иногда быть магом-стихийником полезно.

― Папа!

Он моргнул и поднял взгляд. Нет, не может этого быть. Ему показалось. Мозг способен обманываться.

― Папа!

Но это было на самом деле.

― Алиса?.. Алиса!

Он смеялся и бежал навстречу своей маленькой девочке, которую он подхватил и закружил. Она тоже смеялась и обнимала его, такая уже большая девочка. Сколько же они не виделись, четыре года? Совсем уже выросла…

А потом был второй голос, тоже такой родной и живой, и к дочери присоединяется жена, а от вала уже добрались люди, все шумят, все хотят поговорить, и так шумно вокруг, так живо. И среди них есть величественный шаман, который склоняет голову в приветствии, а потом глядит куда-то вдаль, и сразу ясно, что он там видит.

Запечатанное чудовище, ищущее покоя.

― А мы в Моске, ― всем вокруг говорила жена, держась за Аркадия, счастливая, радостная, ― решили по железной дороге двигаться. Ну, на крупных развилках разделяемся, конечно. И движемся, проверяем пути заодно. Телеграф тоже ― а! Лёха, рви на станцию, пусть отобьют, что университет жив!

Один из всадников кивнул и устремился прочь.

― Столько всего!..

Казалось, степь звенит. Но тут сквозь толпу протолкался Павел Григорьевич и серьёзно сказал, что у него есть очень важное сообщение. Вокруг сразу образовался небольшой кружок тишины, а когда он спокойно сказал, что Круг жив, замолкли и вовсе все. И молчание разошлось волнами.

― Откуда ты знаешь? ― задали ему единственный вопрос.

Павел едва заметно улыбнулся.

― Она сказала мне.

― И ты молчал?! ― взвыл кто-то.

― Мой выбор. Если тебе это ничего не говорит, изучи ещё раз учение Девы.

И солнце вновь поднялось над Дашт-и-Кипчак.

Заработала железная дорога.

Университет был жив ― и дожил до встречи с другими выжившими.